Виктория Дьякова.

Досье генерала Готтберга.

Роман

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз… стоящая за мной женщина с голубыми губами… очнулась от свойственного всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):

— А это вы можете описать?

И я сказала:

— Могу.

Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

А. Ахматова. Реквием

Часть 1.

ПОСЛЕДНЯЯ КНЯГИНЯ

Когда грянула война, Лиза Голицына была на даче под Ленинградом, где она готовилась к выпускному концерту в консерватории. Сестру она отправила на Юг, к старому сотоварищу отца по службе — пусть отдохнет перед вступительными экзаменами. Узнав о начале боевых действий, Лиза не сразу решилась уехать с дачи, все надеялась, что война быстро закончится и немцев погонят прочь, как бодро обещали в газетах и по радио главные советские лидеры. Когда же она наконец поняла, что надо срочно возвращаться в город, налеты немецкой авиации участились, и поезд, на котором ехала Лиза с гувернанткой Фру, разбомбили. В суматохе Фру потерялась. Разыскивая ее, Лиза вернулась на дачу, но там уже были немцы. В надежде отыскать гувернантку и добраться до ближайшего населенного пункта, где можно было бы сесть на другой эшелон, Лиза оказалась в Луге, наводненной беженцами и отступающими частями. Немцы подходили к городу, и на подступах шли ожесточенные бои.

С одной из разбитых частей Лиза очутилась в немецком тылу, позади прорвавшихся танков генерала Кюхлера, которые устремились к Ленинграду. О возвращении в город уже не могло быть и речи. Сначала еще теплилась надежда — перейти линию фронта, но вскоре и она угасла. Лиза поняла с устрашающей очевидностью: пришла беда, которая объединяет всех, обиженных и обласканных советской властью, рабочих и так называемую интеллигенцию. Теперь каждый должен, забыв о прежних планах, внести свою лепту в защиту Родины. А обижаться на советскую власть у Лизы Голицыной были причины. Отца ее арестовали в тридцать седьмом, с тех пор она не имела о нем никаких известий. Остались с младшей сестрой Натальей вдвоем — мать умерла за пять лет до того события от тяжелой болезни.

В лесах под Лугой началась для Лизы партизанская жизнь. Она очень беспокоилась за сестру — не знала, удалось ли Наталье вернуться в Ленинград, и очень надеялась, что немцев все-таки не пустят к Волге. Партизанский отряд быстро разрастался за счет жителей окрестных деревень и городков, бежавших от оккупантов. Кочуя по лесам осенью сорок первого года, отряд стал лагерем недалеко от Ивангорода, на самой границе с Эстонией. Лиза освоила несколько новых для себя профессий: работала связисткой, переводчицей, санитаркой. Приходилось ей принимать участие и в боевых операциях. Суровая партизанская действительность требовала немалых жертв: Лиза с отчаянием замечала, как черствеют и портятся ее руки, страшась, что они уже никогда не прикоснутся к инструменту. Она никому не рассказывала ни о своем дворянском происхождении, ни, тем более, о том, что она — дочь репрессированного комбрига. Даже фамилию сменила — назвалась Голиковой, благо документов у нее не было — остались в разбомбленном поезде. Девушка боялась вызвать подозрительность, от которой настрадалась перед войной. Но как оказалось, от советской власти не спрячешься — она вспомнила о Лизе, как о многих «бывших», когда стало очень нужно и страшно.

Однажды начальник разведки отряда вызвал ее к себе и, приказав ординарцу выйти из землянки, огорошил новостью:

— А я узнал, Елизавета Григорьевна, что ты, оказывается, к княжескому семейству отношение имеешь?

Лиза похолодела: «Все, конец», — мелькнула в голове отчаянная мысль.

Однако комиссар удивил ее еще больше, когда даже не спросил, почему она назвалась Голиковой. И в том Лизе очень повезло, поскольку особистам повсюду мерещились шпионы, и при малейшем подозрении человека легко обвиняли в предательстве и отправляли под расстрел. Но, как оказалось позже, у комиссара был другой интерес основания и даже особые полномочия.

Выяснилось, что благородные предки Лизы, о которых она и упоминать боялась, вдруг в лихую годину очень понадобились советской власти, которая безжалостно расправлялась с с «бывшими» до войны. Информация о Лизе поступила комиссару из Москвы, и притом — распоряжение: привлечь девушку для выполнения специального задания. Лизе предстояло отправиться сначала в Таллинн, а оттуда, — если гестапо позволит, — в Кенигсберг, где находился центр подготовки немецкой агентуры для засылки в тыл Советам. Выдавать себя она должна была за ярую противницу советского строя, пострадавшую от власти большевиков. На первом этапе главная задача — добиться у немцев доверия, поступить к ним на службу. Партизанам, но более того — Москве! — очень нужен был в Кенигсберге свой человек, и операцию контролировали из центра.

Выбора не было, предложение имело форму приказа. Конечно, Лизе никогда не приходилось выполнять подобную миссию, это в Москве учитывали и прислали подробные инструкции. Однако иного кандидата не было. Дочь репрессированного комбрига получила прекрасное воспитание и образование — она свободно говорила по-немецки, по-английски и по-французски. Имела заметную, благородную внешность — высокая, стройная фигура, длинные светло-русые волосы, изящный овал лица, большие глаза. Не рабоче-крестьянская косточка — сразу видно. Комар носа не подточит.

На подготовку операции ушло два месяца. Лиза получила связи, пароли и явки, научилась обращаться со всем этим незнакомым ей прежде «хозяйством» и в середине октября сорок первого года объявилась в Таллинне. Как ни странно, но ей повезло — немцы очень быстро приняли ее на службу и определили в секретариат, — вот удача! — местного отделения армейской разведки — абвера. Вероятно, что «легенда» на самом деле была безупречна. Все факты, подвергшиеся проверке, подтвердились. И знаменитые предки благородных кровей, и родство с дворянскими фамилиями Европы, и репрессированный отец, и ущемление в правах… Аристократическая внешность «фрейлян» тоже играла роль, это сразу привлекло к ней немало поклонников, которые далеко не всегда руководствовались только личным интересом. И понимая это, Лиза старалась с холодной вежливостью держать офицеров на расстоянии. Она с первых дней проявила себя как очень дисциплинированная и исполнительная особа — немцы это ценили высоко. И что уж окончательно покорило ее новых сослуживцев — она обладала несомненным талантом пианистки.

Постепенно Лизу стали привлекать к секретным операциям, а также к работе с русскими, которые соглашались сотрудничать с немецкими властями. Их готовили к засылке в советский тыл: в Таллинне располагался филиал кенигсбергского центра, и это для Лизы оказалось второй, очень крупной удачей. Вскоре появилась и первая информация, которую необходимо было переправить своим. Отправляясь на встречу с партизанским агентом, Лиза сильно волновалась, опасаясь слежки, но все обошлось благополучно. Во всяком случае, ей так казалось. Опасность подкарауливала ее совсем с другой стороны. Проработав в абвере совсем короткий срок, она не сразу поняла, что немецкие спецслужбы, — как и многие другие — представляют собой этакий змеиный клубок, где одна ветвь разведки старается «удушить» другую.

В Таллинне шла жесткая подковерная борьба между абвером и гестапо. Намереваясь перехватить у абвера инициативу в работе с агентурой, местное гестапо постоянно интриговало, тайно поддерживаемое Берлином, чтобы скомпрометировать руководителей армейской разведки. Неожиданно Лиза стала объектом его интереса — гестапо собиралось использовать ее в своей секретной деятельности, но для начала решило припугнуть.

Однажды ночью Лизу арестовали. Она испугалась: неужели гестапо стало известно о ее подпольной деятельности, которая только началась? В этом случае есть риск погубить всю разведывательную сеть в городе, замкнутую теперь на нее. Но во время допроса выяснилось, что гестапо интересует другое — сведения о работе обер-лейтенанта Замера, прибывшего накануне из Берлина со специальным заданием Канариса. Лиза переводила ему на нескольких допросах.

Допрашивали фрейлян Голицыну грубо — не церемонились. Светили ярким светом в глаза, выбивали из-под нее стул, бросали на холодный, грязный пол камеры. Понимая, что любая оплошность в гестапо может стоить ей доверия в абвере, а значит, ставит под угрозу цели, поставленные перед ней командованием, Лиза вытерпела все, не проронив ни слова. Она готовилась к худшему, но, обругав, ее отпустили. Вытолкнули на улицу под проливной дождь. Пройдя несколько шагов, она обессиленно прислонилась спиной к стене здания, в котором ее только что допрашивали. От перенапряжения звенело у шах — все плыло перед глазами. Последнее, что она различила — свет фар приближающегося автомобиля сквозь стену дождя. Машина подъехала, из нее вышел офицер в полевой, пехотной форме. Больше Лиза не видела ничего — сознание покинуло ее.

Очнулась она в чужой, незнакомой комнате. Лиза лежала на диване, укрытая теплым пледом. Приподняв голову, огляделась — комната напоминала гостиничную, со скудной, казенной обстановкой. Но как она очутилась здесь? Лиза почти ничего не помнила. Перед глазами снова всплыло злое лицо эсэсовского штурмбанфюрера, который допрашивал ее, резкий свет лампы в лицо… В комнате было тихо. Потом послышались шаги — кто-то вошел. Лиза поспешно поднялась и села на диване. Напротив нее, рядом с радиоприемником и торшером, мягко освещавшим комнату, стоял незнакомый офицер. Он невозмутимо разливал виски в два бокала, то, что Лиза очнулась и смотрит на него, казалось, не произвело на него никакого впечатления. Этого человека Лиза прежде не видела, хотя кое-кого она встречала в ресторанах и казино города. Ей почему-то казалось, что если бы он встретился ей — она бы его запомнила обязательно. Офицер повернулся. Взяв бокалы, подошел к ней. Протянул Лизе виски:

— Выпейте, — предложил он почти равнодушно.

— Я не хочу, — отказалась девушка.

— Выпейте, — спокойно повторил он, — а то простудитесь.

Лиза осторожно пригубила напиток, затем спросила:

— Кто вы?

Он придвинул кресло к дивану, представился сухо:

— Лейтенант Рудольф Крестен, дивизия «Дас Райх». Мы стоим здесь на переформировании.

Лиза улыбнулась:

— Меня зовут Лиза. Я так и поняла, что вы не местный.

— А вы здесь знаете всех? — поинтересовался он, усаживаясь напротив.

— Почти. Лица, которые часто встречаются, запоминаю, хотя по именам — лишь немногих. А вас я прежде не видела в Таллинне, в тех местах, которые посещают немецкие офицеры, — уточнила она быстро.

— Извините, я был на фронте, — сдержанно, одними губами улыбнулся офицер, — вы служите?

— Да.

— Надеюсь, не в том здании, около которого я вас обнаружил? — в его голосе просквозила явная ирония.

— Нет, я работаю в абвер-команде, — Лиза, смутившись, потупилась. — Переводчицей.

— А, — незнакомец усмехнулся, — а я думал, вас так после службы «проводили», что даже ноги не несли, — он тихо засмеялся. — Позвольте, я закурю, — спросил он, доставая из кармана портсигар.

— Пожалуйста, — девушка пожала плечами, слегка озадаченная.

Он щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. Огонек осветил его лицо. Молодое, с жесткими арийскими чертами: безукоризненный нос, без малейшей горбинки, ровный и прямой, большие, светлые глаза Лейтенант взглянул на нее, — Лиза вздрогнула: мертвенная неподвижность его глаз до несуразности контрастировала с молодостью его лица. Взгляд — жесткий, прямой, проницательный. Просто бестрепетный «белокурый бог», восхваляемый геббельсовской пропагандой. Лизу охватил озноб, мурашки побежали по телу, как-то неотвратимо, безысходно заныло сердце. Но «белокурый бог» смягчился. Взгляд его внезапно потеплел. Затянувшись сигаретой, он откинулся на спинку кресла и, положив ногу на ногу, курил, молча наблюдая за ней.

— Я сам служу в СС, — наконец, прервав молчание, произнес офицер. — Но не пугайтесь. Дивизия «Дас Райх» — это войсковая часть, мы не занимаемся слежкой, не ловим шпионов и всякого рода неблагонадежных, а также далеки от склок с командой адмирала Канариса. Нам некогда, у нас дела иного рода. Не знаю уж, чем вы досадили гестапо, но они явно перестарались с вами. Не буду спрашивать, в чем суть, меня это не касается, — теплый огонек в его глазах снова потух. — Если вы желаете, фрейлян, я могу отвезти вас домой, — холодно предложил он.

— Да, да, — заторопилась Лиза, — я покажу, куда. — Откинув плед, она быстрым движением оправила одежду. Лейтенант галантно предложил ей пальто — промокшее насквозь, оно даже успело немного просохнуть. — Благодарю, — Лиза заставила себя улыбнуться, чувствуя явную скованность.

С одной стороны, она была признательна ему, но с другой — почему-то он внушал ей страх. Как никто прежде, ни фашисты, ни чекисты. Она никак не могла объяснить себе этого обстоятельства — оно словно существовало отдельно от нее, грозное, непонятное, странное. Ей было трудно говорить с ним — не находились ни мысли, ни слова, хотя она никогда не испытывала трудностей в общении — помогало воспитание.

В полном молчании лейтенант Крестен довез ее до дома, где на жалованье, получаемое в абвере, Лиза снимала две комнаты у пожилой хозяйки-эстонки. Видимо, понимая ее настроение, Крестен всю дорогу сосредоточенно молчал. Только прощаясь у дверей, поцеловал руку и предложил:

— Возможно, фрейлян, вы не откажетесь поужинать со мной. Весь день я занят в части. Но вечером имею свободное время в городе. Я приглашаю вас, — и тут же иронично прибавил, — надеюсь, ваши сослуживцы и новые знакомцы из гестапо не станут вас сильно ревновать? Вы согласны? — он без доли смущения посмотрел ей прямо в лицо.

— Да, конечно, — ответила она тихо, не отводя взгляда.

Почему она так сказала? Ведь всего мгновение назад Лиза желала расстаться с ним как можно скорее. А теперь с удивлением понимает, что хочет снова увидеться с ним. Даже обрадовалась. Как странно… Оставшись одна, Лиза не сомкнула глаз до самого рассвета, усталость, мрачные воспоминания о пребывании в гестапо, предвкушение неприятного разговора с начальством грядущим днем — все куда-то ушло, а больше не беспокоило. Расхаживая по маленькой комнатке от окна до крытой вышитым покрывалом кровати, она ощущала незнакомое ей прежде смятение — словно случилось нечто важное, и одновременно пугающее, но она еще не понимала толком, что. Прислушиваясь к шуму дождя за окном, она вспоминала своего ночного знакомца: как он закуривает сигарету и в дрожащем пламени зажигалки — холодный взгляд темно-серых глаз. Что он подумал о ней? Наверняка понял, что она русская, но не подал вида, словно не заметил. Почему? Лиза испугалась и готова была отказаться от назначенной встречи. Но такой оборот не мог не вызвать у лейтенанта подозрения, чего она не могла допустить. «Из маленьких подозрений рождаются очень большие догадки, — говорил ей наставник — чекист Симаков. — Ни одной, даже самой незначительной, зацепки нельзя давать противнику по халатности, тем более такому зубастому, как абвер или гестапо. Все должно быть так, Елизавета Григорьевна, чтобы комар носа не подточил». Так что, коли согласилась — отступать нельзя, хотя было предчувствие, что Крестен осложнит ее положение, и без того непростое и весьма шаткое.

Весь следующий день она не думала о предстоящей встрече — ее переполняли волнение и тревога, связанные с иными обстоятельствами. К ее удивлению, о происшествии в гестапо никто не вспоминал, хотя, как предполагала Лиза по неопытности, такой случай должен бы стать центральным событием в абвер-команде. Она колебалась, докладывать начальству о том, что произошло, или нет. В конце концов решила доложить. На всякий случай. Пусть ее сочтут наивной, зато никто потом не обвинит, что она что-то утаила от своих шефов. Как и предполагала Лиза, ее рапорт восприняли с холодным участием, но по реакции высших офицеров Лиза поняла, что они даже удовлетворены столь откровенным рассказом о пережитом ею ночном кошмаре. Ей сдержанно посочувствовали, слегка возмутились, обещали разобраться. Но у Лизы создалось устойчивое впечатление, что начальство вовсе не было удивлено происшедшим. То ли подобный «обмен любезностями» входил в рядовую практику абвера и гестапо, то ли они вступили в сговор с целью проверки, не склонна ли она к вербовке — о подобных «штучках» майор Симаков предупреждал Лизу.

Она едва дождалась конца рабочего дня, когда начальник команды позволил ей уйти домой. Больше всего Лизе хотелось забраться под одеяло с головой и ни о чем не думать. Но она обещала Крестену отправиться с ним на ужин, к тому же это свидание она могла использовать и в личных целях: в ресторане наверняка встретятся знакомые лица, полезно проследить за их реакцией. Под подозрением она или нет? Мучаясь сомнениями, Лиза тщательно выбрала платье — длинное, из черного бархата, на тонких лямках. Оно очень шло к ее матовой коже и светлым волосам. Дополнением служили черные перчатки выше локтя и колье из сапфиров, которое Лиза взяла на прокат в ювелирном магазине на один вечер. Своих украшений у нее не было. Нарядившись, едва удерживалась от того, чтобы не стоять у окна. Устала гадать — приедет или не приедет Крестен. А стрелки на часах, которые иногда просто бежали по кругу, в тот раз двигались раздражающе медленно.

Присев в кресло, Лиза снова принялась размышлять о гестаповской провокации, но резкий гудок автомобиля под окном заставил ее встрепенуться. Она подошла к окну и отодвинула занавеску — на улице у подъезда стоял черный «мерседес», который накануне привез ее домой. Но за рулем сидел кто-то другой. Сердце Лизы сжалось — а вдруг она не разобралась в тонкой игре гестапо, и Руди Крестен вовсе не из дивизии «Дас Райх», а тоже из гестапо, как тот отвратительный штурмбанфюрер, воспоминание о котором до сих пор ужасало ее? С чего вдруг она поверила ему на слово? Да и как она может верить кому-то, при ее-то положении? Лиза вдруг ощутила себя на грани провала.

Но ужас скоро рассеялся: лейтенант Руди Крестен вышел из машины, — он сидел рядом с шофером, — и помахал Лизе рукой. Он был в парадной черной форме, на кителе виднелся новенький Железный крест. Как-то сразу успокоившись, Лиза жестом приветствовала его и показала, что сейчас спускается. Быстро подошла к дивану, на котором лежали меховая накидка и шляпа с вуалью, уже хотела надеть их — и снова опустилась на диван. Тревожное предчувствие обожгло ее, почти как свет лампы в глаза на допросе в гестапо. Медленно повернувшись к зеркалу, она взглянула на себя, разглядывая, точно видела в последний раз. И снова ощутила горячее желание бросить все и вернуться домой в Ленинград. Но куда? Немецкие информаторы сообщали, что город подвергался яростным бомбардировкам, а в начале сентября войска вермахта сомкнули вокруг него кольцо блокады. Ничего нет, никого больше нет. Она одна — одна за всех. И если струсит, не выдержит до конца — ее ждет смерть. В гестапо или в НКВД — никакой разницы. В гестапо расстреляют за то, что она выполняла задание, в НКВД — за то, что не выполнила. А заодно за отца, за деда — за все сразу. Но даже в случае успеха никто не даст гарантии, что ее не расстреляют, просто за что-нибудь. Так что назад пути нет, надо идти вперед. Как бы ни было противно и тяжело.

Лиза встала. Одев манто и шляпу, она спустилась вниз.

— Добрый вечер, фрейлян, — Руди предложил ей руку. — Я рад, что вы не забыли своего обещания. Предпочитаете поехать на машине или пройдемся пешком? — осведомился он заботливо. — Здесь недалеко, а Фриц поедет за нами, — он указал взглядом на молоденького солдата, сидящего за рулем. — Это мой денщик, — уточнил Крестен.

— Наверное, лучше пешком, — неуверенно согласилась Лиза. Ей не хотелось садиться в машину. На улице, среди людей, она чувствовала себя как-то спокойнее и раскованней.

— Как скажете, фрейлян, — Руди галантно склонил голову и неторопливо повел Лизу к ресторану. В отличие от нее, он чувствовал себя вполне вольготно. «Мерседес», шурша шинами по опавшей листве, медленно двинулся за ними. — Вы до войны жили в Таллинне? — спросил Руди после короткой паузы.

Лиза вздрогнула. Но, взяв себя в руки, ответила ровно:

— Нет, в Ленинграде.

— В Петербурге? — переспросил он, усмехнувшись. — Я изучаю Россию по военным картам, на наших картах нет такого города Ленинград, есть Петербург.

— Я тоже с большим трудом выговариваю его новое название, — призналась Лиза вполне искренне. — Никак не могу привыкнуть.

— А как же вы оказались здесь? — последовал следующий вопрос.

Лиза приготовилась повторить заученную еще в партизанском лагере легенду, выдержавшую проверку, но вдруг ощутила, что комок встал у нее в горле, и она не может вымолвить ни слова. С лейтенантом из дивизии «Дас Райх» у нее не получалось разговаривать столь же непринужденно, как с прочими.

— Знаете ли, так получилось, война все спутала, — быстро проговорила Лиза, и это было правдой. — Впрочем, мы пришли, — она вздохнула с облегчением, когда впереди показалась сверкающая огнями вывеска ресторана «Лана».

Едва войдя в холл, Лиза сразу заметила устремленные к ним взгляды. Большинство завсегдатаев, собравшихся к привычному часу, рассматривали с любопытством, но не девушку, а ее спутника. Появление в ресторане Лизы было событием вполне привычным — она бывала здесь довольно часто с сотрудниками абвер-команды. А вот Руди Крестена не знали, из чего Лиза сделала вывод, что он пришел сюда в первый раз — но почему? Ведь офицеры дивизий, которые располагались в окрестностях Таллинна не брезговали увеселениями в городе. Из дивизии «Дас Райх» здесь побывали многие.

— Так как же вы оказались в Таллинне? — спросил Крестен неожиданно и вполне настойчиво.

Он помог Лизе снять манто, предложив стул, усадил ее за столик, заказал шампанское.

«Почему он спрашивает меня все время об этом? — Лиза думала с настороженностью, близкой к панике, — из простого любопытства? — Она изо всех сил старалась, чтобы ее настроение никак не отразилось на лице. Или Крестен преследует какую-то иную цель? Вдруг он подослан? Но кем? Шефом гестапо, Замером? Этакий случайно заскочивший в Таллинн служака, отмеченный наградами, весьма симпатичный на вид, вроде бы не имеющий никаких связей со здешними бонзами разведки. Побыл, прогулялся — и уехал снова на фронт. А попутно расспросил некую особу о ее тайных помыслах и секретах и доложил, куда следует». Ведь человеку сугубо военному, не имеющему отношения к спецслужбам, полагают они, девушка раскроется быстрее или расслабится и проговорится.

Лизе казалось, что она разгадала замысел Крестена и его покровителей. Собравшись с духом, она как можно спокойнее, принялась пересказывать ему все, что уже не единожды докладывала сначала своему непосредственному шефу, потом его шефу, потом шефу шефа. К ее удивлению, Крестен слушал внимательно, ни разу не перебив.

Принесли шампанское — типичный способ сбить ее с мысли. Но Крестен не обратил на это обстоятельство ровным счетом никакого внимания, чем вызвал недоумение. То ли он вовсе не собирался устраивать Лизе очередную проверку, то ли действовал методами, которые были ей неизвестны. При этом лейтенант почти неотрывно смотрел ей в лицо, и Лиза чувствовала себя неуютно под его проницательным взглядом. Впервые с тех пор, как она оказалась в Таллинне, Лиза вдруг почувствовала, что ее версия — неубедительна. И суть заключалась не в том, что факты, изложенные в ней, сомнительны — они-то как раз были проработаны должным образом. Но сама легенда как-то не «шла» ей, как бывает не идет женщине прекрасно сшитое платье из дорогого материала. Словно с чужого плеча. Она, Лиза Голицына, она не могла так поступать. Не могла — и все. По чести говоря, если уж «кроить» но ней — так Лиза сейчас должна находиться где-нибудь иод Ленинградом или под Москвой, перевязывать раненых красноармейцев в санбате или переводить на допросах какому-нибудь советскому командиру. Вся ее разведывательная деятельность — сплошная фальшь. Никогда Лиза не ощущала этого столь явственно, как теперь, под взглядом малознакомого ей немецкого офицера, сидящего напротив. И он тоже все понимал — в том не было сомнений. Он ей не верил. Еще немного — и он разоблачит ее. Испугавшись, Лиза прервала рассказ.

— Поймите, лейтенант, — произнесла она, теребя руками салфетку, — все, что я пережила, живо во мне. И мне трудно вспоминать, тем более, вслух.

— Я понимаю, — кивнул он, — тогда предлагаю выпить за знакомство. — Его губы растянулись в улыбке, она очень не понравилась Лизе: показалась, какой-то неестественной, натянутой. Причину того Лиза пока не разгадала — не знала. Даже думать боялась. Но может быть, ему вообще было не свойственно улыбаться по душевному складу. Лиза слышала, что такое бывает.

— А вы откуда, из Берлина? — пригубив вино, чтобы скрыть смущение, Лиза поспешила перейти в наступление. Она старалась говорить весело, даже беспечно, но получалось плохо — сама слышала.

— Почему обязательно из Берлина, — он пожал плечами. — Если немец, то из Берлина? Вовсе нет. Я родом из Гамбурга, слышали о таком городе? Это очень большой порт. Я там родился, провел все детство. Мой отец офицер, он был тяжело ранен на Первой мировой войне, под Амьеном. Вскоре после войны умер. Мать заболела чахоткой и тоже умерла, — Крестен сделал паузу. Лизе показалось, что при упоминании о матери лицо его помрачнело. — Меня воспитывала ее сестра, баронесса фон Крайслер, и я очень признателен ей за доброту, — он снова слабо, как-то натянуто улыбнулся. — Закончил военную академию. Теперь — на фронте. Недавно был ранен, под Киевом. Из госпиталя выписался досрочно, вернулся в свою дивизию. Вот получил награду, — добавил он иронично и указал на Железный крест на кителе. — Холост, своей семьи не имею, — последнее замечание он произнес с усмешкой. — Вас что-то еще интересует, фрейлян?

— Нет, — смутившись, Лиза потупилась. — А ваш денщик? — вдруг вспомнила она, желая только одного, — поскорее задать вопрос, чтобы Рудольф отвлекся и не смотрел на нее, читая в сокровенной глубине сердца. — Он раньше служил у фон Крайслеров, а теперь с вами?

— Нет, — Руди качнул головой, — он всего лишь солдат. Но очень слабый солдат, в физическом смысле. Ему доставалось во взводе и от командира, и от сослуживцев. Я взял его к себе, чтобы было легче. Он весьма усерден, умеет быть благодарным.

Они просидели в ресторане допоздна. Посетители постепенно разошлись. Подошел официант, с угодливым поклоном напомнил:

— Господин лейтенант, мы закрываемся.

— Что? — Руди обернулся. И вдруг без слов положил на стол сначала пистолет, а потом… денежную купюру, сверху. Не перепутал, все сделал так, как и хотел, заранее зная, какое произведет впечатление.

— О, господин лейтенант, — пролепетал официант, побледнев, — вы можете оставаться, сколько пожелаете, — и поспешно ретировался, даже не взяв чаевых.

— Вы говорили, Лиза, что были пианисткой, — Крестен кивнул на стоявший на сцене рояль.

— Да, — подтвердила она, — я училась в консерватории. Закончить не успела.

— А вы знаете немецкую музыку?

— Конечно.

— Тогда сыграйте мне, — попросил он.

— Но я давно не репетировала, — попыталась возразить она. — Наверное, многое забыла…

— Вы не забыли, — уверенно сказал он. — Сыграйте, Лиза. Завтра утром мы уезжаем на фронт. Я буду вспоминать этот вечер.

— На фронт? — она вскинула глаза. — Как? Так быстро?

— Да, время стремительно, фрейлян. Не надо тратить его на то, чтобы ссориться с гестапо, — он понизил голос. — Ведь вы не предали своего шефа, как я понял. А как же вы предали Родину?

Лизу точно обухом ударило. Она сдернула руки со стола, даже не успев сообразить, что выдает этим себя. Да. Он догадался обо всем, не зря она его боялась. Первое впечатление, как часто бывает, оказалось правдиво. Он словно читал в ее душе, понимал ее такой, какой она была, а не той, какой желала казаться. И не на секунду не заблуждался с самого начала.

— Я не могу играть, — ответила она резко и встала из-за стола. Рудольф взял ее за руку и усадил снова. — Не волнуйтесь, фрейлян, — проговорил он так же тихо, — я не провокатор, просто я понимаю немного больше, чем ваши шефы. И не веду игры, которую ведут они. Меня уже завтра утром не будет здесь. Но будьте острожны, фрейлян Лиза, вас заманят в ловушку, вы даже не заметите как. Вы ввязались явно не в свое дело. Вы слишком тонки и чисты. Разве еще не поняли, когда вас сдали в гестапо? Дальше они будут действовать еще более жестко…

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — возмутилась Лиза и объявила: — я ухожу. Простите меня, лейтенант, но я очень устала, а меня завтра рано вызывает шеф. Прошу меня не провожать, я дойду сама, здесь близко.

— Воля ваша. Настаивать не смею. — Руди Крестен равнодушно пожал плечами. — На всякий случай: наш эшелон отправляется завтра в 14.00, — сообщил он, словно рассуждая сам с собой. На Москву.

Последняя фраза прозвучала как-то особенно жестко и хлестко. Услышав ее, Лиза остановилась и пошатнулась. Ей стоило огромных усилий, чтобы не обернуться и не выдать себя еще больше. Но совладав с волнением, она ушла. Крестен больше ничего не сказал и следом не вышел.

Всю ночь Лиза не сомкнула глаз, ожидая ареста. Но за ней не пришли. «Неужели он все-таки не донес? — мучилась она в догадках. — Но почему? Почему? Может быть, ему нравится, загнав мышь в ловушку, наблюдать, как она отчаянно пытается освободиться? Конечно, в нем есть странности. Но внешне — вполне нормальный человек. А нормальный человек, тем более немец, эсэсовский офицер, обнаружив врага, должен донести в гестапо. Он давал присягу — он обязан поступить таким образом. Почему же он донес?» Чем больше Лиза размышляла об этом, тем больше Руди Крестен казался ей чрезвычайно опасным человеком. Куда опаснее, чем все, кого она встречала прежде, даже в гестапо. Ведь он руководствовался не фактами, а какими-то только одному ему понятными принципами. Кто он? Коллекционер душ? «Хорошо, что он уезжает», — подумала Лиза с явным облегчением. Она бы не хотела, чтобы он задержался в Таллинне еще хотя бы на день. Даже на час.

Не хотела, но на вокзал поехала. Она прекрасно понимала, что Рудольф намеренно назвал ей час отбытия эшелона, уверенный, что она не утерпит, приедет. Лиза боролась с собой, клялась, что и ноги ее не будет на вокзале. Но к двум часам, — ничего не смогла с собой поделать, помчалась, схватив свой автомобиль.

Когда Лиза приехала па вокзал, погрузка войск уже заканчивалась. Вокзал был оцеплен охраной, но благодаря абверовскому удостоверению ее пропустили. Она вышла на перрон. Перед вагонами суетились солдаты и офицеры, слышались громкие слова команд, ревели, заползая на открытые платформы, танки. Солдаты закатывали орудия, укрывали их брезентом и маскировочной сеткой. Повсюду стояли ящики с боеприпасами, в ожидании погрузки, упакованные медикаменты и продовольствие, баки с бензином. Штатских на перроне не было видно: эшелон никто не провожал, он уходил секретно, под строгой охраной.

Ругая себя за проявленную слабость, Лиза прошла по перрону. Она то и дело останавливалась, поднималась на цыпочки, стараясь за головами снующих взад и вперед военных увидеть Руди. Но никак не находила его. Лиза даже рассердилась. «Как можно найти человека в такой сутолоке? Шутка ли сказать, целая дивизия на погрузке, да еще со всем своим снаряжением!» Ведь он знал, что она придет, был уверен наверняка. Вышел бы хоть на минуту в здание вокзала. Впрочем, насколько она теперь понимала Крестена, такие поступки были совсем не в его стиле. «И зачем я только приехала!». Лиза уже не просто сердилась — раздражение ее достигло предела.

Кто-то толкнул ее, небрежно извинившись, кто-то, наоборот, отдал честь. Танк перегородил перрон — он никак не мог въехать на мостик, и вокруг него нервно бегали члены экипажа, пехотинцы и кто-то из технической обслуги. Наконец танк подался вперед и медленно пополз на платформу. Когда он сдвинулся с места, подняв столб последождевой грязи, вырвавшейся из-под гусениц, Лиза наконец увидела Руди. Он стоял далеко от нее, на другом конце перрона, в серой полевой форме и беседовал с офицерами. Обернувшись, он посмотрел в ее сторону. Лиза обрадовалась и помахала ему рукой. «Сейчас подойдет», — подумала она. И опять не угадала. Она могла поклясться, что он заметил ее, однако не торопился. Ощутив обиду, Лиза повернулась, чтобы уйти. «Зачем только приехала сюда?! Принесла нелегкая» — досадовала она мысленно. Ведь факт ее пребывания на перроне во время отправления дивизии вскоре станет известен Замеру. Он наверняка спросит ее, что она делала здесь? Провожала знакомого офицера? Никто не провожал, а она провожала? Как это неосторожно, неосмотрительно — малознакомый лейтенант все время ставил ее в двусмысленные положения, более того — он ее провоцировал, а она поддавалась. Но думать надо было раньше. Сама напросилась, кого винить?

Досадуя на собственную глупость, Лиза шла по перрону, обходя машины и торопящихся закончить работу солдат, обратно к вокзалу. Она не оглядывалась — зачем? Внезапно толкотня и неразбериха, как показалось Лизе, прекратились. Послышались громкие слова команд. В несколько минут перрон опустел. Военные заняли свои места в вагонах и на открытых платформах. Осенний ветер гнал по пустому перрону обрывки бумаги и камуфляжа. Ударили в гонг. Эшелон отправляется, поняла Лиза. В этот момент с одного из вагонов спрыгнул офицер и подбежал к ней — она узнала Крестена.

— Простите, фрейлян, — сказал он, — у меня не было времени попрощаться с вами. — Потом насмешливо добавил: — Я не обещаю, что буду ждать, но если вы мне напишете, я отвечу, — вынув из нагрудного кармана листок бумаги и карандаш, чиркнул номер почты.

Поезд уже тронулся, вагоны медленно ползли вдоль перрона. Поцеловав Лизе руку, Руди догнал свой вагон, вскочил на подножку. Лиза стояла на перроне, перед ней мелькали лица солдат, офицеров, все быстрее проносились зачехленные жерла орудий — эшелон набирал ход.

Лиза вышла из здания вокзала и села в машину. Шоссе шло параллельно железной дороге. Она быстро нагнала эшелон. Снова замелькали покрытые камуфляжной сеткой пушки и бронемашины. Руди не видел ее, он стоял спиной. Но кто-то сказал ему, указывая на открытую машину, мчащуюся параллельно. Он обернулся. Снова спустился на подножку — в какое-то мгновение она отчетливо видела его лицо. Потом шоссе резко повернуло в сторону города, а поезд продолжил движение на восток. Последний раз мелькнуло лицо Крестена — он отдал честь. Все.

Эшелон прошел, затих перестук колес. Не в силах справиться с волнением, Лиза остановила машину и, съехав на обочину, некоторое время сидела неподвижно, опершись локтями о руль. Как он сказал ей накануне вечером? «Мы отправляемся на Москву». От этих слов ей стало не по себе, и она едва справилась, чтобы не выдать своего беспокойства. Сегодня она ощутила тревогу, даже страх от военной мощи, которую увидела на вокзале. Никогда прежде Лизе не приходилось видеть дивизию, полностью укомплектованную и готовую вступить в сражение. А уж дивизию СС — тем более. Если бы не война, она в этом августе поступала бы в аспирантуру, а вместо того ей предстоит вернуться в Таллинн и снова играть роль, которая настолько противна ее существу, что даже лейтенант Крестен, с которым она была знакома всего два дня, это заметил. Что же говорить о ее непосредственных хозяевах! Не глупее же они Крестена. Странно только, что она до сих пор жива, возможно, они придерживают ее для какого-то особого случая.

А Крестен? Очень странный человек. Он словно ставил над ней эксперимент — то заставлял по несколько раз рассказывать о себе и внимательно следил за каждой интонацией, теперь вот вынудил приехать на вокзал, зачем? Напугать? Какой смысл вступать с ней в психологическое противоборство, если он не провокатор, — теперь уже точно, — и не собирается доносить о ней гестапо? Тем более, он отправляется на фронт, и они больше никогда не увидятся. Немцы стоят уже в двух десятках километров от Красной площади и взяли в двойное кольцо блокады Ленинград — куда уж больше? Намеревался предупредить? Мол, не стоит бросать вызов столь мощной и беспощадной системе, все равно сотрет в порошок? Это ей и так ясно. Другая система, которая послала Лизу сюда, уже перемолола ее отца и многих его друзей в тридцать седьмом году. Она немногим отличается от немецкой, если не страшнее. Так что Лизу не напугаешь.

Она вспомнила, как отца уводили из дома наглые самоуверенные энкэвэдэшники, как один из них ткнул пистолетом в висок гувернантке Фру, — хорошо, что не выстрелил, — но несчастной женщине хватило и того, она надолго слегла с сердечным приступом.

Лиза помнила, как приехав на прослушивание в Москву, — для участия в конкурсе, — она вместе со своей сокурсницей Таней Ясневской, родственницей Зинаиды Райх, бывшей жены Есенина, отправилась навестить тетю Зину в известный в Москве, очень гостеприимный дом. Только войдя в подъезд, они услышали страшный крик — на лестничной площадке металась фигура растрепанной, избитой, ослепленной женщины. Она кричала пронзительно, точно умирающий зверь. Ее преследовали неизвестные люди в штатском. «Тетя Зина!» — воскликнула Таня, побледнев от ужаса, и хотела было броситься наверх. Но дверь из квартиры на нервом этаже распахнулась, и какая-то женщина, схватив их за руки, втянула обеих к себе. Захлопнула дверь. Обняв, прижала к груди и заплакала. И они тоже плакали. Девушки понимали, что больше никогда не увидят красивую, элегантную тетю Зину. А Таня… Таня тоже вскоре исчезла. Как-то незаметно, тихо. Однажды не пришла в консерваторию — и все. Словно испарилась. И Лиза больше никогда ничего не слышала о ней. «Так что, господин лейтенант, — мысленно обращалась Лиза к Крестену, — не очень-то испугали. Кое-что и я повидала».

Лиза взглянула на часы, — пора ехать. Встреча с Замером не предвещала для нее ничего хорошего. Однако ей повезло. Когда она вернулась, шефа не было на месте. Когда он вернулся, то даже не вспомнил, что Лиза отсутствовала почти половину дня. Посланцу адмирала Канариса было явно не до того — только что сообщили, что трое из четырех агентов, заброшенных в советский тыл, которых Замер считал абсолютно надежными, перехвачены чекистами сразу после приземления. Замера вызывали в Берлин, где, без сомнения, его ожидала неприятная встреча с руководством. Лиза же могла поздравить себя: сведения, переданные через связного партизан, достигли цели — Москва подготовилась к приему агентов, а миссия Замера провалилась.

Вскоре через того же связного, работавшего в Таллинне разносчиком газет, Лиза получила сообщение центра — ей предписывалось вернуться. Замер больше не появлялся в Таллинне, абвер-команду после его провала значительно сократили. Вся деятельность на северо-западе перешла в кенигсбергский центр, куда по планам советских руководителей засылался профессиональный агент. Он должен был работать под контролем абвера с целью разоблачения дезинформации стратегического назначения, которую, как стало известно, немцы предполагали вбросить перед весенним наступлением. Своим присутствием в Таллинне Лиза могла только помешать советскому разведчику. Более того, для подготовки агента и его разработки в Москве требовалась детальная информация о структуре абвера на северо-западе, о ключевых фигурах немецких спецслужб. Так же как и многие другие тайные помощники партизан в этом районе, Лиза была обязана доложить все, что ей известно.

Выход ее был инсценирован партизанской бригадой, работавшей теперь под непосредственным руководством из Москвы. Отправляясь с несколькими офицерами абвер-команды с инспекцией в одну из разведшкол, располагавшуюся на острове в заливе, Лиза знала, что больше уже не вернется в Таллинн. При переправе был организовал налет. Два офицера погибли, многие были ранены — Лизу не нашли, решив, что девушка утонула, поскольку всегда говорила, что плохо плавает. Нашлись и доказательства — пилотка бывшей секретарши Замера качалась на воде между прибрежными камнями, там же нашли и разбитые часики.

Вернувшись в отряд, Лиза сразу попала в руки двух чекистов, прибывших за ней из Москвы. Не дав ей и дня на отдых, они объявили ей, что самолет уже подготовлен, их ждут в Управлении, надо лететь как можно скорее. Едва рассвело, в самолет погрузили раненых, чтобы доставить их на Большую землю в госпиталь, села и Лиза. Как ни странно, она совсем не испытывала радости от встречи со своими. Она не знала, что ждет ее в Москве, но на всякий случай не ожидала ничего хорошего. Даже успешно выполненное задание не гарантировало ей безопасности. Одна только надежда согревала сердце Лизы — вдруг в Москве ей удастся узнать что-то о Наталье и Фру? Живы ли они? А вдруг…

В Москве Лизу сразу принял майор Симаков, который курировал ее деятельность с самого начала. Он подробно расспросил ее о работе в абвере, о ее шефе Замере, о руководстве гестапо в Таллинне. Не удовлетворившись устными ответами, он приказал составить доклад в письменной форме. Прекрасно понимая, что Лизе никогда прежде не приходилось делать ничего подобного, объяснил, что от нее требуется. Спустя несколько дней, когда доклад был готов, Лизе пришлось выступить с ним перед группой ответственных товарищей в большом кабинете. Ей задавали вопросы. И Лизе не понравилось, что все они были с подковыркой. Словно ее подозревали в неискренности. Вскоре все выяснилось. Прошло еще два дня. Лизу снова вызвали на Лубянку. Но на этот раз ее встретил не Симаков, а другой, незнакомый офицер. Беседа, начавшаяся довольно напряженно, переросла в грубый допрос, и соратник, — как наивно предполагала Лиза, — едва не ударил ее. С трудом сдержался. За что?! В чем она виновата, Лиза не понимала, но и не удивлялась, она вполне ожидала подобного оборота. Вернувшись в общежитие, где ей выделили угол, она не могла сомкнуть глаз. В Москве ей стало страшнее, чем в Таллинне, среди своих хуже, чем с немцами — именно этого она и опасалась. Много ли времени прошло? Всего-то два месяца.

Февральское утро после допроса было серым и безрадостным. К общежитию подъехала машина, дежурный вызвал товарища Голицыну. Приготовившись к самому худшему, — к аресту, — Лиза спустилась. Но только вышла на лестницу — сердце ее радостно забилось. Внизу она увидела Симакова. Он ждал ее. Взяв под руку, повел в ближайший садик.

— Понимаете ли, Елизавета Григорьевна, — начал, как-то неуверенно, скованно. Галки горланили над головой на унизанных изморосью ветвях деревьев. — Тут такая история вышла. Даже не знаю, как и сказать вам.

— Вы говорите прямо, Николай Петрович, — попросила она. — Не стоит ходить вокруг да около. Меня подозревают в измене? Арестуют? Когда? — она спрашивала порывисто, нервно. — Вы тоже подозреваете? — резко остановившись, Лиза взяла его за рукав, заставив взглянуть в глаза. — Вы же все знаете, Николай Петрович, лучше других.

— Я-то знаю, Елизавета Григорьевна, — вздохнул Симаков, на его лице отразилось сочувствие, — за работу в тылу врага Вас хотели представить к награде. Взяли личное дело, и оказалось, что вы — дочь… ну, как это выразиться помягче…

— Как есть, — резко ответила Лиза. — Я дочь врага народа, что дальше?

— Вопрос о награждении сразу отпал, — беспомощно развел руками Симаков, — не положено, мол. Зато у некоторых товарищей появился другой вопрос. А соответствуют ли действительности представленные вами сведения, Елизавета Григорьевна? Можно ли основываться на них при разработке столь важной операции, как засылка агента в самое сердце абвера — кенигсбергский центр? Не завербованы ли вы, не даете ли дезинформацию? Одним словом, Елизавета Григорьевна, подозревают измену. Даже скажу больше — попытались даже обвинить.

— Но это неправда! — воскликнула Лиза, и слезы от незаслуженной обиды выступили у нее на глазах. — Это ложь! Вы же знаете, Николай Петрович! И про отца — тоже ложь! Все — ложь, — сдернув рукавицы, она стиснула руки на груди.

— Тихо, тихо, не нужно кричать, — майор успокаивающе обнял ее за плечи. — Да, я знаю, хотя мне и не положено не только знать ничего подобного, но даже сомневаться и беседовать с вами на эту тему. Но я руководил вашей работой, Елизавета Григорьевна, и хотя никто не говорит впрямую, обвинения косвенно ложатся и на меня. Я знаю, что они несправедливы. И надо сказать по чести, все остальные это тоже знают, но нужен повод. Дочь за отца не отвечает — у нас это только на бумаге. Как все и всегда. Да что там говорить! — он огорченно махнул рукой.

— Так значит, если меня до сих пор не арестовали, это просто задержка? — спросила Лиза, стерев рукавицей слезы с лица. — За мной приедут или вы меня сейчас заберете?

— Никто за вами не приедет, — сообщил неожиданно майор, — за вас заступились. В очень высокой инстанции, — он показал пальцем вверх. — Кто, сказать не имею права. Но тот, кто сделал это, как мне известно, был знаком с вашим отцом очень давно. Приказано отправить вас из Москвы, чтобы не мозолила глаза злопыхателям. Они примолкли, но большие люди быстро забывают о своих протеже, а злопыхатели не дремлют, рано или поздно дождутся случая, возьмут свое…

— Кто за меня заступился? — Лиза не поверила в то, что услышала.

— Мне приказано оставить это в тайне, — Симаков отвел глаза. — Не спрашивайте, Елизавета Григорьевна, все равно не скажу. Немцы сейчас намереваются на юге ударить, у нас формируется спецчасть, пойдет в Воронеж. Вас, Елизавета Григорьевна, назначат переводчиком при штабе. Вы по-немецки хорошо говорите. Будет вам применение. Это единственное, что сейчас возможно предложить.

— А мне большего и не надо, спасибо вам, — Лиза с благодарностью сжала руку Симакова. — Я даже представить не могу, что останусь в Москве.

— Это верно, — Симаков понимающе покачал головой, — подальше от начальства — оно надежнее. Если говорить честно, я бы и сам махнул на фронт с радостью. Там хоть знаешь, где враг и кто враг. Но не могу.

— А что о Наталье, сестре моей, нет ли каких сведений? — спросила Лиза тревожно.

— Ничего нет, — вздохнул Симаков, — как в воду канула. Ничего не удалось выяснить, увы.

— Товарищ майор, — Лиза серьезно посмотрела на чекиста, — скажите откровенно, вы верите мне? Что ни одного дня я даже мысли не допускала, чтобы остаться у немцев. Несмотря на все, что случилось с моим отцом.

— Я же сказал, верю, — ответил он, понизив голос, — и даже больше. Я знаю, что вы, Елизавета Григорьевна, достойны награды. Я отстаивал вас до последнего. Самого чуть не арестовали. Но плетью обуха не перешибешь, — с грустью признался он. — Даст бог, время все расставит по местам. Надо надеяться. Надо жить. Надо дожить, Елизавета Григорьевна, обязательно. Немец нынче прет, почти как в сорок первом. Что ни загадывай, а он свою корректировочку внесет. В общем, Елизавета Григорьевна, зайдите сегодня по этому адресу, — он передал ей сложенную треугольником бумагу. — Там предупреждены, все документы оформят, как надо. А завтра — в путь. Счастливо, Елизавета Григорьевна, — он пожал Лизе руку. — Не горюйте. Еще легко отделались.

— Спасибо, товарищ майор, — только и смогла вымолвить она.

Последняя ночь в общежитии была такой же бессонной, как и все прежние. Ареста Лиза не ждала, но прокручивала в памяти свой разговор с майором Симаковым и не могла понять — кто за нее заступился? Кто из знакомых отца достиг столь высокого положения в советской иерархии, что имеет возможность влиять на решения НКВД? И почему этот человек не помог самому комбригу Голицыну? Сколько ни будоражила она свою память — никого припомнить не смогла. И это показалось Лизе очень странным. Она знала многих, с кем общался ее отец, возможно, кроме тех, с кем он дружил до революции, кто эмигрировал. Но это же и вовсе абсурд. Никто из эмигрантов не может повлиять на НКВД. А вот эта организация вполне способна любого из них выкрасть, арестовать и расстрелять. «Нет, здесь явно какая-то путаница, — размышляла Лиза. — Никак иначе». Но даже если путаница и имела место, она сохранила Лизе жизнь — а это уже немало. Надолго ли?

На следующий день она уже тряслась в теплушке по направлению к фронту. Сидела, закутавшись в шинель, среди офицеров, из которых не знала никого, да и не хотела. Слушала грубоватые мужские шутки, вздрагивая при каждом взрыве хохота в вагоне. Ее мысли то снова обращались к майору Симакову и ее неведомому спасителю, то наполнялись переживаниями о сестре. Говоря по совести, наблюдая за мелькающими серыми, безрадостными пейзажами, Лиза не представляла себе обратного пути — она предпочла бы никогда не возвращаться с войны. И это острое чувство холодного отчаяния захватывало ее все сильнее. Внезапно перед глазами у нее предстало, казалось бы, забытое воспоминание — железнодорожная станция в Таллинне, немецкий эшелон, уходящий на восток. Дивизия «Дас Райх» отправлялась на фронт, под Москву. Она приехала на станцию, чтобы проводить лейтенанта Крестена. Интересно, что сказали бы все важные московские начальники, узнав, что она провожала на фронт немецкого офицера — наверняка раздули бы этот факт настолько, что не помогло бы ничье заступничество, если только самого товарища Сталина. Провожать, выдавать государственные секреты, быть просто честным человеком, как ее отец — для Лубянки все одно, все наказуемо. Жив ли он, лейтенант Крестен? Нелюбезно встретила его Москва, может, и сложил голову где-нибудь под Волоколамском. А может, едет теперь на юг с эшелоном, как и она, только с другой стороны, с запада. Лизе почему-то казалось, что Крестен бы нисколько не удивился, узнав, как ее приняли в Москве. Но он об этом не узнает. Они уже никогда не встретятся. И Лизе, неожиданно для нее самой, вдруг стало грустно от этой мысли.

Солнце палило нещадно. Усевшись на складной стул посреди степи, обер-лейтенант Рудольф Крестен рассматривал в бинокль русские позиции, а над ним его денщик Фриц держал цветастый пляжный зонт и жалобно уговаривал:

— Господин обер-лейтенант, пойдемте лучше в укрытие, самолеты же налетят…

— Погоди, — отмахнулся от него Крестен, — не отвлекай меня. Смотри, — он указал вперед стеком, который держал в руке, — тут есть кое-что поинтересней твоего нытья. Русские фрейлян с батареи, которые вчера наши танки обстреливали, купаться собрались, нагишом. Без всякого тебе смущения. Вот что значит — передовые политические взгляды. Не то что наша протухшая буржуазность. А ты говоришь «самолеты». Самолеты тут, дружок, не страшны. Как думаешь, — он обернулся к покрасневшему денщику, — надо бы вылазку устроить. И батарею захватили бы, и девиц, прямо в чем мать родила. Вот это была бы операция! Не то что наши генералы придумали — брать в танковые клещи. Другим надо брать. Благо есть кого и за что. Само просится. Ты как, пойдешь на такое дельце? — иронично осведомился он у Фрица, подмигнув.

— Господин обер-лейтенант, вот вы все шутите, — денщик сделался пунцовым как отварной рак, — а я вам про самолеты серьезно говорю. И из пушки могут грохнуть. Или снайпера вызовут. Это ж надо — такой зонт выставить! Его не только с русских позиций, из Берлина видать, наверное. Нельзя же так рисковать, господин лейтенант.

— Снайпера здесь нет, не волнуйся. Снайперы у них на вес золота, — успокоил невозмутимо Крестен. — У них и автоматов, один — на пятерых. Из пушки слишком близко, из ружья слишком далеко. Так что не дрейфь, Фриц, ничего с нами не случится. А ты чего это покраснел? — поддел он денщика с издевкой. — Тоже мне солдат. На, посмотри, — он протянул бинокль, — чего отворачиваешься? Взгляни, какая широта взглядов. Не то что наши, наденут купальники от мадам Шанель — скукота да и только. А русские живут интересно. У них там целый батальон из фрейлян. И все такие упитанные, глаз радуется. А у нас на весь Восточный фронт одна приличная женщина, и та — полковник люфтваффе. Пистолет, на все пуговицы застегнута, она тебе и в стратегии, и в тактике лучше нашего разбирается и даже по-английски говорит без запинки. К такой не подойдешь, если ты хотя бы не обергруппенфюрер. Ну, ладно, что ты уставился? — Руди отобрал у денщика бинокль. — Понравилось? Зонт держи ровно, а то уже спину припекает. Кстати, а где эта наша, «по провианту»? — вспомнил он. — Которая тебе нравится.

— Фрейлян Хельга? — уточнил Фриц. — Так она не по провианту, а по связи.

— Все одно. По связи — это очень хорошо, в определенном смысле. Позови ее. Пусть шнапсу принесет.

— Хорошо, только ей вы нравитесь, господин обер-лейтенант, — робко заметил Фриц.

— Больше всех ей нравится мой приятель, майор фон Лауфенберг из люфтваффе, потому что он барон, — ответил Руди резонно. — Она для него и кудри накручивает. Но по большому счету, какое это имеет значение? Давай зови и зонт не забудь. Я его еще в Амьене раздобыл, чрезвычайно полезная вещица.

А в штаб генерала Родимцева на другой стороне фронта по короткому затишью привезли почту. Увидев, с какой радостью офицеры и солдаты разбирают письма, Лиза вышла из занятой штабистами избы и присела на лавке рядом — она избегала смотреть на чужую радость, чтобы не бередить собственных сердечных ран. Ведь ей никто не присылал писем, и сама она никому не писала. Она не завидовала тем, кого ждали, любили, помнили, просто очень остро чувствовала свое одиночество в такие моменты. Прижавшись спиной к дощатому забору, она закрыла глаза. «Конечно, когда кто-то ждет и любит, можно выдержать многое, есть ради чего терпеть, но как трудно одной, всегда одной, особенно — когда тебе не верят, подозревают. Когда все, кого любила, погибли…» Вдруг кто-то осторожно тронул ее за плечо, позвал:

— Лизавета Григорьевна, заснула, что ли? — по насмешливому голосу она сразу узнала Лешку Орлова. Вообще, Лиза даже немного побаивалась его, потому и вздрогнула. Про парня говорили, что он пьяница, буян. В сорок первом войну начал в офицерском звании. Но попал в плен, бежал, был разжалован. Под Москвой кровью вернул лейтенантские погоны. Но из-за любовной истории с девушкой-санинструктором, служившей у него во взводе, сцепился со штабистом, которому та приглянулась. Затеял драку, скандал замяли, но Орлов снова угодил в рядовые.

Лиза сторонилась его даже не из-за подобных пикантных приключений, хотя считала, что вести себя подобным образом, когда война и враг наступает — само по себе аморально. Ей не нравился его характер — вспыльчивый, несдержанный. Матерщинник, он разносил всех, правых и неправых, подчиненных и начальников. Мало того, Орлов казался Лизе злым по натуре. И хотя офицеры при Родимцеве с большим уважением рассказывали, как он бесстрашно поднимает в атаку залегших под огнем бойцов, и поощрялся за то неоднократно, но затем умудрялся «прогулять» свои подвиги и снова схватить выговор. Орлов привлекателен, Лиза знала, что он нравится всем девчонкам на батарее. Высокий, темноволосый, светлоглазый, загорелый до черноты, будь он потише, она, возможно, и разделила общее мнение. Но громогласность Орлова просто подавляла. Она старалась держаться от него подальше. Жизнелюбие, хлещущее через край, не находило отклика в ее душе. К тому же Лиза отчетливо понимала, что Орлов тоже недолюбливает ее. Он считал ее не к месту вежливой и излишне воспитанной. Его раздражали ее вечные «спасибо», «извините», «не могли бы вы». На «вы» Лиза обращалась даже к писарям и ординарцам Родимцева. А Орлову нравились разбитные бабенки, попроще, вроде его прежней зазнобы — санинструкторши, которую, как он уверял, не забудет никогда в жизни. Когда же Орлов случайно узнал, что Лиза к тому же — генеральская дочка, и вообще из «бывших», он окончательно потерял к ней интерес. «Сидела бы лучше дома, — с презрением комментировал он, наблюдая, как светловолосая переводчица, не реагируя на его задиристые высказывания, выполняет свою работу. — Куда лезет! Ее же ветром сдует. А если немец в наступление попрет, она же того…» — и переходя на шепот, хихикал, прикрывая рот ладонью. Лиза молча терпела его выходки. Вступать в перебранку ей не позволяло воспитание. Орлов, скорее всего, и понятия не имел, что пришлось пережить им с сестрой в день ареста отца-генерала, который не давал Орлову покоя, и что вообще с этим генералом стало…

— Письма привезли, Лизавета, — повторил Орлов. — Письма чего не получаете?

— Мне никто не пишет, — Лиза подняла голову. Слезы, так и не пролившиеся, покалывали глаза.

— Почему? — Орлов явно удивился. — Ваша семья вам не пишет? А генерал-то, отец ваш, где командует? Вы почему не при нем?

— Мой отец нигде не командует, — Лиза с трудом сдержала раздражение. — Мой отец умер еще до войны, — продолжила она сухо. Ей не хотелось вдаваться в подробности. Человек, стоявший перед ней, мог оказаться стукачом, среди них часто встречались такие вот «рубахи-парни», за пазухой у которых полеживал камушек, и немалый.

— Мать умерла, когда я была маленькой. Так что семьи у меня нет, — она говорила, не глядя на него, смотрела в степь, простирающуюся до самого горизонта. — Была сестра. Но она скорее всего погибла в сорок первом. Во всяком случае, я о ней ничего не знаю.

— А родом откуда? — спросил Орлов неожиданно тихо. — Из Москвы?

— Нет, из Ленинграда, — ответила она грустно.

— Ну, ничего, прогоним фашистов, сестричку найдете, — из потеплевших глаз Орлова проглянуло нечто похожее на заботу. И необычное это выражение огрубевшего в вечной окопной грязи солдата, бывшего офицера, чрезвычайно удивило Лизу.

— Если она жива, — Лиза слабо улыбнулась. Он взял ее за руку, пообещал:

— Все будет хорошо. Вот увидите. Покатятся фрицы как миленькие…

Всего час назад она видела Орлова, когда он кричал на кого-то из пехотинцев, сумрачного, с худым серым лицом. Сейчас его словно подменили, в его красноватых от бессонницы глазах с лукавым прищуром искрились радость, забота и нежность. Стена, стоявшая между ними, рухнула. С тех пор Орлов стал заботиться о девушке, опекать и защищать ее от навязчивых посягательств разного ранга командиров, особенно штабных, которые не отказались бы сделать ее своей любовницей. В этом ему, правда, открыто помогал сам комдив — Родимцев, сразу дав понять окружающим, что Лиза — не чета остальным и находится под его личной опекой. Родимцева подкупала ее беззащитность и уязвимость и необъяснимая своей обреченностью тихая покорность, готовность умереть, не проронив ни звука, не попросив о помощи.

Сталинград… Под напором немецких войск части Красной армии, неся чудовищные потери, неуклонно откатывались к Волге. Смерть, которая стала обыденностью, кровь, рукопашные схватки, беспрерывные атаки с воздуха — все это заставило Лизу забыть прежние обиды. В зареве пожаров, за черной стеной дыма день уже ничем не отличался от ночи. Бывали минуты, когда Лиза уже не чаяла остаться в живых. Дивизия генерала Родимцева находилась на самом напряженном участке фронта. Лизе снова пришлось вспомнить все свои партизанские профессии — она была и телефонисткой, и санитаркой, и вестовым, не говоря уже о непосредственных обязанностях переводчицы. Она и не подозревала, что может столько вынести. Лиза увидела множество простых русских людей, которые ежеминутно жертвовали собой, без бравурных речей и маршей, в шинелях, бушлатах, плащ-палатках поднимались навстречу смерти, словно это было самое обыкновенное, будничное дело. Из морячков, прибывших утром, к вечеру не осталось в живых никого. Прислали бригаду на подмогу — от нее уцелело с десяток бойцов, да и те все раненые.

В ноябре пришлось особенно туго. Немцы вошли в город. Бои шли за каждый дом. Пропахшая гарью, измазанная кровью, в одной гимнастерке, — куда-то делся ее полушубок, — Лиза лежала на покрытом пороховой копотью снегу рядом с трупами русских и немцев. Пулеметный огонь не давал даже поднять головы. Земля сотрясалась от гула танков и артиллерийской канонады. Сверху лился непрекращающийся свинцовый дождь. Казалось, города уже нет, а в нем нет живых — только руины. Но едва немцы поднимались на штурм, каждый подвал, каждый закоулок города огрызался огнем.

Прижимаясь к земле, Лиза чувствовала, как отчаянно колотится сердце. Вдруг треск пулеметов стих. Приподняв голову, она увидела, что прямо на нее движется цепь вражеских автоматчиков. Ветер с привкусом пороховой гари ударил ей в лицо. Понимая, что помощи ждать неоткуда, Лиза сдернула с погибшего рядом бойца автомат и начала стрелять.

— А ну, стой, стой! С ума спятила, что ли?! — бросившись на нее, Орлов прижал девушку к земле, — и ответный огненный шквал пронесся над их головами.

— Алексей, откуда вы? — только и смогла вымолвить Лиза, и … громко чихнула, снег набился в ноздри.

— Прямо из-под земли вылез, — не удержался, чтобы не сострить Орлов. — Вон из-под того сугроба. Девица, ты в своем уме? В голом поле, в полный рост, хоть бы пригнулась, кто ж так воюет! Так прямиком на тот свет транспорт можно заказывать.

— А где наши? — спросила она, едва шевеля губами.

— Наши — там, — он махнул рукой в сторону ближайших развалин.

— А здесь?

— Здесь, милочка, немцы. Вот схватят, узнаешь тогда. Пошли, быстро! — И Орлов, схватив ее за руку, ползком потащил за собой. — Не отставай.

Под перекрестным огнем чудом добрались до подвала. Потом нырнули в люк, через большую, пробитую снарядами трубу — в соседний дом. Силы оставляли Лизу, она бежала все медленнее, фактически Орлов уже волочил ее на себе. Вдруг — чу! Впереди послышались шаги и громкая гортанная речь, смех: немцы.

Орлов отпрянул назад и прижался к стене за выступом, закрывая Лизу собой.

— Кругом темно, авось не заметят, — шепнул он Лизе. — Ну, а если заметят, тогда, мадам, значит, не судьба.

— А сколько их? — спросила она.

Он только неопределенно пожал плечами.

Они оба напряженно вглядывались в темноту. Немцы приблизились. Впереди шел офицер, рядом с ним какой-то щуплый ефрейтор светил фонарем. За ними — унтер и солдаты, человек десять. Офицер что-то громко обсуждал с унтером, солдаты смеялись. Чувствовали они себя вполне спокойно, уверенные, что русских поблизости нет.

Орлов не понимал чужой речи. Он думал лишь об одном — прошли бы, не заметили бы! Сам он не боялся, ему и черт не страшен, а вот Лиза, она совсем измоталась, силенок нет, не убежит. Лиза, хотя и знала немецкий, сперва не прислушивалась к разговору. Приникнув к плечу Орлова, она дрожала от нервного озноба, ей было стыдно за свою слабость, но она ничего не могла с собой поделать. Вдруг она выпрямилась. То ли ей почудилось, то ли на самом деле она узнала голос. Кто это говорит? Офицер? Нет, этого не может быть!

Немцы подошли совсем близко. Лица офицера не было видно, беседуя с унтером, он отвернулся. О чем они говорят? Лиза напрягла слух: кажется, вспоминают о Франции. Она подалась вперед, и камень, кувыркнувшись, скрипнул у нее под ногой и упал на каменный пол. Орлов поднял автомат, с досадой дернув ее за руку. Лиза замерла. Слышали или нет? Конечно, слышали. Остановились. Лучик фонарика заскользил по стенам. Офицер сам взял фонарь, посветил по всем углам. Солдаты взвели автоматы и подняли их, приставив к животу.

Луч фонаря неуклонно приближался. Потом скользнул в сторону и осветил лицо офицера. Лиза чуть не вскрикнула: Руди! Она узнала его. В шинели, в офицерской фуражке. Конечно, это он. Он смотрел прямо на нее усталыми светлыми глазами. Она не сомневалась, что он видел ее и Орлова тоже. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Вдруг на его лице мелькнуло что-то вроде насмешки, он отвернулся и приказал солдатам идти дальше: «А помнишь, Ганс, последнюю ночь под Амьеном? — снова беззаботно заговорил он с унтером, — Мы хорошо там повеселились. Ты прав, здесь совсем не то…» Они ушли. Голоса и шаги их стихли. Сердце Лизы радостно забилось: он увел их, увел.

— Слышишь, Лиза, — тихо сказал Орлов, — а ты понравилась офицеру. Он ведь видел нас, стервец, да, похоже, пожалел тебя. И у них есть люди.

Лиза не могла вымолвить ни слова. Понравилась! Знал бы Орлов, где она прежде встречалась с Крестеном! И если сказать честно, она никогда не задумывалась над тем, какое впечатление произвела на немецкого лейтенанта в Таллинне. Нет, просто он пожалел ее, так же, как и тогда, в конце сорок первого, когда не донес в гестапо. Но странным, необъяснимо странным казалось то, что, увидев ее, сразу узнал — значит, не забыл. От этой мысли Лизе почему-то стало вдруг радостно и тепло на душе.

До своих они добрались. Прижав Лизу к груди, Орлов сказал с нежностью:

— А ты счастливая, Лизка. Из такой катавасии выпутались, а я уж думал — все, кранты, — и попросил смущенно: Ты уж не серчай, если я там чего прежде. — И, приподняв лицо, заглянул ей в глаза.

Она улыбнулась:

— Да что там, вам спасибо, Алексей Васильевич, — а сама все возвращалась в памяти к недавно пережитому, словно заново чувствуя на себе взгляд усталых светлых глаз обер-лейтенанта. Окажись кто другой на месте Крестена — не остаться бы им в живых.

Штурм Сталинградского вокзала шел уже пятые сутки. На каменное четырехэтажное здание, в котором оборонялись остатки русского батальона, обрушилось столько мин и снарядов, что казалось — его сотрут в пыль. Уже не должно было остаться ни единой живой души, но как только немецкая пехота поднималась в атаку, здание вновь оживало. Немцы откатывались. Вдруг у разбитых белых фигур, украшающих фонтан на привокзальной площади, поднялся офицер и, подав знак солдатам, не пригибаясь, в полный рост, повел их на новый штурм. Пули веером пронеслись над ним. Он вздрогнул, согнулся. Но выпрямился и сделал шаг вперед. Еще выстрел — упал на колено, но упрямо встал…

— Герр обер-лейтенант, — молоденький солдат подскочил к нему, отчаянно схватил за плечи, — вы ранены, герр обер-лейтенант…

— Вперед, веди их, Фриц! — в уголках губ офицера появилась кровь, лицо передергивало, он облизывал кровь с губ и, задыхаясь, повторил:

— Вперед! Веди их, мой мальчик.

— Нет, я не оставлю вас, герр обер-лейтенант!

— Фриц… — извивающиеся струйки крови поползли по подбородку офицера. Упавшая фуражка открыла жесткие светлые волосы. Он устало сомкнул веки, прерывисто дышал и жадно глотал воздух. Фриц приподнял его голову и положил себе на колени. Потом, напрягая силы, потащил по снегу назад, к своим. Глаза его застилали слезы.

— Волга! Волга! А, черт! Опять связь перебило, — генерал Родимцев бросил трубку телефона, раздраженно потирая руки, прошелся по блиндажу. — Лизавета, — взгляд его тусклых от многих бессонных ночей глаз обратился к Голицыной, — давай беги к Петровскому на батарею, огонька, огонька пусть подкинут. Давит фриц, продыху не дает!

— Слушаюсь, товарищ генерал, — отдав честь, она взбежала по обитым досками земляным ступеням наверх. Вокруг дым, гарь — день, ночь — не разберешь. Снег — бурый от крови и пепла. Почерневшие остовы зданий — точно гигантские пауки на фоне затянутого серой пеленой неба. Она спрыгнула в траншею — от грохота орудий заложило уши. Пригибаясь под обстрелом, побежала к артиллеристам. Добравшись, увидела, что на батарее непривычно многолюдно. Оказалось, приехал сам командующий Донским фронтом — Константин Константинович Рокоссовский, чтобы своими глазами оценить обстановку. Полковник Петровский находился при нем, в блиндаже проходило совещание.

— Тяжелые, кровопролитные бои, — Лиза услышала, как Рокоссовский говорит но телефону, — личный состав дивизий не доходит и до половины, товарищ Сталин, потери существенные. Нет, я считаю, что позиции удержим. Но надо усилить танками…

— От кого? От Родимцева? — перед Лизой возник порученец Петровского Зеленин, — Алексей Александрович занят.

— Генерал просит поддержать огнем, — быстро доложила Лиза, задыхаясь. — У него на командном пункте все штабисты, и те в бою, вот я одна осталась. Генерал так и сказал, очень нужно, чтобы бог войны подсобил.

— Сейчас доложу, — сообразив, кивнул Зеленин и нырнул за плащ-палатку, разделявшую блиндаж на две половины. — Сядь, сядь, девица, совсем запыхалась, — пожилой солдат в выцветшем ватнике, перетянутом ремнем, легонько тронул ее за плечо. — Вота чайку хлебни, — подставил он кружку.

— От Родимцева? — спросил Рокоссовский. — Мы сейчас едем к нему. Алексей Александрович, — обратился он к главному артиллеристу, — есть еще резервы?

— Найдем, Константин Константинович, — ответил тот.

Лиза не знала, что делать дальше: уйти, а вдруг у командующего фронтом найдутся к Родимцеву приказания? Сидела на перевернутом ящике из-под снарядов, мимо нее то и дело пробегали ординарцы, адъютанты командующего. Измученная бессонными ночами, она и сама не заметила, как задремала, прислонившись головой к стене. Вдруг прямо над собой она услышала женский голос:

— Зеленин, полковник еще не освободился?

Лиза вздрогнула и открыла глаза — голос показался ей знакомым, но она никак не могла сообразить, кому он принадлежит. Словно слышала его когда-то очень давно, и в памяти мгновенно возникли милые сердцу картины детства, дача под Ленинградом, походы гурьбой за грибами, качание на качелях над заросшим белыми лилиями прудом. Почему? Почему так? Она повернулась. В блиндаж спустилась высокая женщина в белом полушубке и форменной шапке с красной звездочкой. Адъютант Петровского Зеленин, который уже вышел от командующего, вскочил с самодельного стула и вытянулся.

— Никак нет, Алексей Александрович на совещании, — доложил он.

— Я тебе скажу, Катерина Алексеевна, что все твои затеи в сложившейся обстановке, это просто смешно, — вслед за женщиной в блиндаж спустился начальник политотдела фронта Хрущев. Он был явно раздражен и все время тыкал пальцем в какую-то бумагу, которую держал в руках. — Такое можно придумать, только если совершенно не разбираться во всем происходящем, — выговаривал он.

— А что тебе не нравится, Никита Сергеевич? — женщина довольно резко обернулась к нему. — Ты считаешь, что солдату нужно только про танки, про пулеметы, про партию рассказывать? Я не спорю, — надо, но и человеческим чувствам необходимо найти место. Ведь у каждого остались дома родные, любимые, ждут их. Ведь о них вспомнить — не то что у здорового, у искалеченного бойца силы найдутся, чтобы бить фашиста. Вот Костя Симонов написал стихотворение «Жди меня», в скольких сердцах оно нашло отзвук! Так побольше, побольше нам надо и песен таких, и стихов, я ж все тебе присылаю. Не только листовки, чтоб фрица пропагандировать, нашим тоже не грех переписать душевное стихотвореньице да распространить по окопам. Пусть вспомнит о доме солдат, пусть сердцем оттает.

— Лирика, значит, требуется! Так у нас главное политуправление считает, — Хрущев даже закашлялся от возмущения, — а ты погляди, Катерина Алексеевна, что вокруг творится. Какая лирика? Бой ни на минуту не стихает.

— А ты собрания не собирай, это уж точно не к месту, я тебе говорю, перепиши стихотвореньице да пусти по окопам, патефон заведи, как стихнет все, что трудно тебе? Человеку же моральную силу так же восстанавливать требуется, как и физическую. Для физической кормим мы его кашей с тушенкой, а для души что? Беседа об общем положении на фронтах не поможет. Мало этого.

— Ты, Катерина Алексеевна, все хорошо говоришь, теоретически, — возразил Хрущев. — Только я считаю все это ненужным совершенно расслаблением. Если бы ты побыла тут у нас подольше…

— А я и побуду, Никита, ты даже не сомневайся, я надолго приехала, и всем займусь лично. Чайком балуешься, Зеленин? — спросила она адъютанта и сдернула шапку. — Может, и меня угостишь?

— Обязательно, Катерина Алексеевна, — Зеленин пододвинул ей стул и, сняв с огня чайник, сунул его пожилому солдату:

— Макарыч, принеси воды. Скоренько, скоренько, давай.

— Садись, Никита, — Катерина Алексеевна придвинула Хрущеву толстый деревянный чурбак. — Сын-то твой здесь, в Сталинграде? — спросила она с участием.

— Да, у вокзала, — вздохнул тот, усаживаясь, — пятый день штурмуют.

Катерина Алексеевна качнула головой, наклонилась к огню. Лицо у нее было довольно молодое, с тонкими, словно выточенными чертами, но осунувшееся и серое от усталости. Светлые волосы заплетены в косу и собраны на затылке.

Забыв, что скорее всего эта незнакомая женщина из главного политуправления выше ее по званию, Лиза смотрела на нее во все глаза. Она даже упустила из виду, что рассматривать незнакомого человека столь пристально — просто неприлично. Но Лиза была уверена, что встречалась с ней прежде, однако где, при каких обстоятельствах — не могла вспомнить.

Зеленин прибежал с чайником, ополоснул кружки, плеснул в них кипятку, бросил заварку. Разложил на обрывке газеты несколько сухариков.

— Вот прошу, угощайтесь, Катерина Алексеевна, — предложил он. Вдруг, взглянув на Лизу, вспомнил о ней: — Это, у меня из головы вылетело, — проговорил он слегка виновато. — Константин Константинович как узнал, что Родимцев вас прислал, ну, женщину, в смысле, сказал назад не отпускать, он сам к вашему генералу едет, с ним и отправитесь. А то еще подобьют на обратном пути. А так надежнее.

— А что у Родимцева? — не отрывая взора от огня, спросила женщина.

— Прижали к Волге, сволочи, — с досадой ответил ей Зеленин и подал кружку. — Вы угощайтесь, а то остынет.

— Да, спасибо, — она повернулась. Взгляд ее светлых глаз упал на Лизу, и… остановился. — Это вы от Родимцева? — спросила она с заметным удивлением.

— Так точно, — Лиза встала, одернув полушубок, — лейтенант Голицына.

— Голицына? — переспросила Катерина Алексеевна, и на лице ее вдруг мелькнуло выражение ласковой нежности, которое, правда, довольно быстро сменилось привычной бесстрастностью. — А зовут как?

— Елизавета Григорьевна, — ответила Лиза в замешательстве. Женщина понимающе кивнула, точно она ждала того ответа, который услышала.

— Все, едем, — плащ-палатка откинулась, Рокоссовский стремительно прошел по блиндажу, за ним торопились военачальники и ординарцы. — Катя, — чуть помедлив, обратился он к женщине, — ты со мной?

— Нет, мы с Никитой вернемся в штаб фронта. Времени мало, надо кое-что обмозговать. Мы с ним не по пушкам или танкам, мы за боевой дух ответственные. Так что сначала надо подготовить материал, а потом уж в войска его давать. Мне Твардовский и Симонов по целой поэме сочинили. Вот оформим, как полагается, и комиссарам вниз спустим. Пусть читают, как обстрел стихнет. — «Жди меня и я вернусь, только очень жди…» — Рокоссовский покачал головой. — Стихи хорошие.

— Не только, — ответила Катерина Алексеевна, — хотя это тоже. Кашу маслом не испортишь, что хорошо, не грех и повторить. Но есть у нас и новенькое оружие. Вот например, как вам, товарищ командующий, такое, дай-ка Никита, — она взяла у Хрущева лист бумаги и прочла: «Пусть то безымянное поле, где нынче пришлось нам стоять, вдруг станет той самой твердыней, которую немцам не взять. Ведь только в Можайском уезде слыхали название села, которое позже Россия Бородином назвала». Костя мне перед самым отъездом сюда принес. По-моему, неплохо.

— Даже очень хорошо, — похвалил Рокоссовский, — обязательно надо напоминать солдатам о славной истории их предков, о том, что и прежде случались в России нашествия, трудные, роковые дни, но выстояли. И теперь выстоим. Ну, ладно, сочинители, поступайте как знаете, я бы тоже послушал. — Рокоссовский слабо улыбнулся. — Но времени нет, поторопимся, товарищи, — обернулся он к свите, — а то уже темнеет.

— Езжайте, езжайте с генералом, — шепнул Лизе Зеленин, — он разрешил. Я провожу, осторожно, Лизавета Григорьевна, ступеньки тут.

— До свидания, лейтенант Голицына, — вдруг сказала ей Катерина Алексеевна, — надеюсь, увидимся еще.

— Кто она? — спросила Лиза у Зеленина, когда они поднялись наверх.

— А вы не знаете? — удивился тот. — Это же Белозерцева, зам. начальника управления по идеологии. Она комиссарами командует, и чтоб дух в войсках держался боевой — писатели там всякие, поэты, песенники, бригады концертные — все через нее проходят. Говорят, наш командующий к ней неравнодушен, — сообщил Зеленин, понизив голос. — Но это между нами, — предупредил он сразу, — я ничего не говорил.

— Я понимаю, — ободрила его Лиза.

Усевшись на заднее сидение автомобиля рядом с начальником штаба Рокоссовского, она задавала себе один и тот же вопрос. Может ли быть такое, что Катерина Алексеевна Белозерцева, зам. начальника идеологического управления Красной армии и юная Катя Белозерская, вдова князя Григория Александровича, которая появлялась у них на даче еще при жизни отца — одно лицо? Она была очень мала тогда, а сестру Наташу Фру качала в колыбели на террасе, когда Катя приезжала к ним, и Лиза впервые увидела белокурую, красивую гостью из Москвы. Да, ее голос, певучий, слегка надломленный, с благородными тонами она запомнила хорошо. И тонкий профиль лица, и горделивую осанку и хрупкое изящество фигуры. Как ни старалась Лиза, к сожалению, ее детская память не запечатлела большего. Она только вспомнила, что мать очень волновалась перед приездом Белозерской, да и потом постоянно чувствовала себя явно неловко с ней. Возможно, в том скрывалась какая-то двусмысленность их внешне дружеского расположения друг к другу, возможно, мать ревновала отца, но Лиза тогда не способна была понять эти сложности. А теперь… Что теперь? Теперь °на даже не знает точно, сделала ли Катя карьеру в советских кругах, и как ей это удалось? Но совершенно неоспоримым был тот факт, что Катерина Алексеевна явно узнала ее, и загадочное сообщение майора Симакова о том, что за нее, Лизу, заступилось некое высокопоставленное лицо, обретало вполне определенный смысл. Она предполагала, кто это мог быть. Хотя и не знала наверняка, конечно.

Спустя несколько месяцев она встретилась с Белозерцевой снопа. 31 января 1943 года окруженная группировка Паулюса сложила оружие. Пленные немецкие военачальники были доставлены в штаб 64-й армии генерала Шумилова. Лизу вызвали среди других переводчиков участвовать в допросах. Но перед «беседой», как выразился генерал Шумилов, он предложил пообедать. Все понимали, немцы в окружении голодали, а на голодный желудок — какой разговор. Паулюс поблагодарил генерала, но отказался, сказав, что не может есть, пока русские не пообещают накормить его солдат и оказать медицинскую помощь.

— Мы все сделаем, я уже распорядилась, — ответила за Шумилова Белозерцева по-немецки, и столь бегло и чисто, что Лиза удивилась, да и немцы тоже. Катерина Алексеевна вошла в комнату, поприветствовав генерала и его подчиненных, холодно кивнула пленным.

— Какой сегодня чудесный, прямо-таки весенний день! — произнес Шумилов без особого энтузиазма, лишь бы заполнить паузу.

— Победный день, — добавила Белозерцева по-русски. — Переведите, — обратилась она к Лизе. Ее знакомые с детства фиалковые глаза взглянули на Лизу прямо, безбоязненно, с легкой грустью. — Переведите, что сказал генерал, а что я — необязательно. Раз все условия выполнены, — она обернулась к Шумилову, — пора за стол.

— Так вы и стол накрыли? — удивился он. — Быстро.

— Конечно, — она пожала плечами, — а чего тянуть. День чудесный. Вы, Елизавета Григорьевна, садитесь к нам поближе, — пригласила она Голицыну. — Мне переводчик не нужен, а генералу ваши услуги понадобятся.

За столом Белозерцева расположилась прямо напротив Паулюса. Подозвав Лизу к себе, она тихо сказала: — Майор Симаков, вы помните его? Мы прежде были с ним связаны по службе. Он мне рассказывал о вас. Я думаю, все скоро уладится, и вы получите награду, которую заслужили…

— Но, — Лиза растерялась, не зная, что ответить. В это время генерал Шумилов встал из-за стола и предложил тост:

— За победу Красной армии!

— Но это лишнее, — тихо проговорила Белозерцева, — для чего тогда было затевать обед!

— Нет, генерал, — Паулюс тоже поднялся, — я пью за победу немецкого оружия.

Получив отпор, Шумилов покраснел и поставил бокал.

— Я предлагаю выпить за здоровье, — в напряженной тишине произнесла Белозерцева. — За здоровье, Миша, — она многозначительно посмотрела на Шумилова, — оно нам всем пригодится, — и тут же повторила то же по-немецки, разрядив ситуацию.

После обеда Катерина Алексеевна повела Лизу с собой — осмотреть пленных. Кому оказать медицинскую помощь, как накормить всех, куда поместить офицеров, где пока содержать солдат. С ней шел Хрущев, мрачный, осунувшийся — он узнал накануне, что его сын, считавшийся пропавшим без вести, погиб при обороне Сталинградского вокзала. Кроме него Катерину сопровождал довольно большой штат подчиненных.

Едва начали проверку, подскочил сухощавый энкэвэдэшник из Москвы, с инструкцией устроить показательный расстрел, в целях устрашения. Да и своих приструнить, дабы не очень-то радовались, напомнить о неусыпном оке НКВД. Он уже объявил о своей затее в штабе Шумилова, там отнеслись к ней неодобрительно: и так пролито столько крови, куда еще? К тому же расстреливать безоружных, без суда и следствия?…

— Кто этим будет заниматься? — негодовал Шумилов.

— Найдем, — язвительно успокоил его особист. — Всегда находили, и сейчас найдем.

— Солдат не дам, ни одного человека, — грозно отрезал генерал.

— А мне и не надо, — с ехидной улыбочкой парировал тот. — Среди пленных найдем, и палачи, и жертвы сыщутся.

— Нет, я доложу Рокоссовскому, это просто вакханалия какая-то! — Шумилов взялся за телефон.

— Мне надо пленных, человек с тридцать, — объявил особист Белозерцевой. — Быстренько организуйте. Желательно офицеров.

— А как фамилия, простите? — Катерина Алексеевна насмешливо взглянула на него.

— Чья? — не понял он.

— Ваша, товарищ. Вы откуда, вообще, свалились?

— Майор Суэтин, — сухо ответил энкэвэдэшник. — Прибыл по особому указанию. Имею полномочия.

— Да вы что, опупели, что ли? — не выдержал Хрущев. — Больше заняться нечем?! Какие еще, к черту, полномочия? На бойню?

— Подожди, Никита, — остановила его Белозерцева, — не похоже, что товарищ Суэтин все сам придумал. Надо доложить командующему и уточнить в Москве.

— Но мне приказано, — попробовал возмутиться Суэтин, — мне приказано, не теряя времени…

— Придется потерять, — оборвала его Белозерцева. — Командующий фронтом разберется, а пока отдыхайте, товарищ Суэтин. Я уверена, что здесь вашим способностям найдется лучшее применение.

Вскоре выяснилось, что Суэтин действительно получил вполне определенные указания, и они исходили с самого верха.

— Да, крепкий орешек, — сокрушался Хрущев, — нашими щипцами его не расколоть. Звони на Лубянку, Катя, — подтолкнул он Белозерцеву по-свойски, под бок. — Если ты там не договоришься, — кто договорится? Лаврентий-то тебя послушает? — он как-то двусмысленно усмехнулся.

— Оставь эти пошлости, Никита, — поморщилась Катерина Алексеевна. — У Лаврентия и помоложе меня найдутся, за кем увиваться. Целый Большой театр под боком. Да еще консерватория.

— А я вовсе не то имел в виду, — запротестовал Хрущев. — Я говорю о твоих прошлых заслугах. НКВД должно о них помнить. Насколько я знаю, лично «хозяин»…

— Вот именно, — Белозерцева оборвала его жестом, — «хозяин» только и может воздействовать на них. А мои заслуги, Никита, все равно что салфетка в ресторане, вытерлись да выбросили — и весь сказ. Я еду к Рокоссовскому, — она встала. — У него прямая связь…

Ожидание было долгим и тяжелым. Допросы отменили. Как допрашивать, если вот-вот чуть не весь немецкий генералитет поставят к стенке? Шумилов напряженно мерил шагами пространство кабинета. Наконец ближе к вечеру из штаба фронта сообщили — расстрел отменяется.

Узнав об этом, Хрущев не выдержал:

— Как тебе это удалось, Катя? — кинулся он к Белозерцевой, едва она появилась. — Неужели все-таки через Лаврентия? Или… — он как-то нелепо, желая, чтобы никто не заметил, указал пальцем, — хотел вверх, а получилось — в окно. Но Катерина Алексеевна хорошо поняла его.

— Вот именно, «или», — усмехнулась она. — Что и каким образом — тебе, Никита, знать незачем. Ты должен знать ровно столько, сколько положено. И ничего больше. А Лаврентий, — она безнадежно махнула рукой, — это хитрый лис, умеет подладиться, словно ничего подобного и не приказывал.

Белозерцева вышла на крыльцо. Присев на ступени, закурила папиросу.

— Катерина Алексеевна, вы простудитесь, холодает уже, — заметила Лиза озабоченно. Выйдя следом, она набросила Белозерцевой на плечи полушубок.

— Ничего, я крепкая, — ответила та как-то сдавленно, обернувшись. Лиза с удивлением увидела, что в глазах у нее стояли слезы.

— У вас будут неприятности в Москве? — высказала она предположение.

— Чепуха, — Белозерцева пожала плечами и сбросила с папиросы пепел на снег. — Просто такое ощущение, что искупалась в дерьме. Но иначе никак нельзя. Особенно с такими, как Суэтин. Сами скоты, — проговорила она со столь неожиданной прямотой, что Лиза вздрогнула. — Они только по-скотски и понимают. Спасибо тебе, девочка, — она с благодарностью сжала руку Лизы. — Иди, отдыхай. Завтра будешь переводить Рокоссовскому, — подернутые красноватой сеточкой от усталости фиалковые глаза Белозерцевой взглянули прямо Лизе в лицо, — и словно снова зашелестели над головой старинные вязы у пруда под Лугой, послышался щебет птиц в листве, готовившихся ко сну.

— Простите, — дрогнувшим голосом произнесла Лиза, извиняясь, сама не зная за что, потом, повернувшись, чтобы скрыть нахлынувшее волнение, поспешно вошла в избу. Спрятавшись за большую русскую печь, где штабисты отвели ей самое уютное, теплое местечко, она долго не могла заснуть. Усталость, такую, что казалось, только преклони голову — и заснешь, как мертвая, точно рукой сняло, — воспоминания детства взбудоражили душу, и Лиза никак не могла успокоиться. Неожиданно появилась мысль — может быть, набраться смелости и попросить Катерину Алексеевну, когда она вернется в Москву, разузнать о судьбе сестры Наташи? Вдруг она тоже арестована или того хуже, — Лиза вздрогнула, — ее, как и отца, давно нет в живых? Ей почему-то казалось, что Белозерцева не откажет, согласится помочь, тем более у нее имеются все необходимые связи, вплоть до приемной Сталина. Но откуда у знакомой ее отца, бывшей аристократки, они появились, — столь трудного вопроса Лиза не задавала себе. Она понимала, что ответ, который, конечно, существует, ей не найти никогда.

Накинув полушубок, Лиза спустилась с печки, перешагнув через спящих прямо на полу связистов, сдавших смену, она тихонько вышла во двор и направилась в соседнюю избу, занятую высшими начальниками. Зеленин, дежуривший у Петровского, куда-то вышел. На удивление, в приемной, где вечно яблоку негде было упасть, на этот раз было пустынно. Дверь в кабинет была приоткрыта. Войдя в приемную, Лиза сразу увидела Белозерцеву. Она сидела за дощатым столом, заваленным картами, напротив Петровского. Длинные волосы, собранные прежде на затылке, распустились. Катерина Алексеевна наклонилась, и они, упав вперед, почти закрыли лицо. Лиза услышала, как она тихо сказала: «Признаюсь, когда мне приходится иметь дело с "суэтиными", я порой жалею, что меня не расстреляли в двадцатом, слишком хорошо помню, как убивали в тридцать седьмом».

Понимая, что она — лишняя и может помешать, возможно, важному разговору, Лиза повернулась, чтобы уйти. Но скрипнула половица, и это выдало ее присутствие.

Белозерцева обернулась.

— Не спится, Елизавета Григорьевна? — спросила она.

— Я, простите, — Лиза смутилась, не зная, что ответить.

— А что Зеленин? Уже убежал куда-то? На кухню лясы точить? — накинув полушубок, Катерина Алексеевна встала и подошла к девушке. — Если не спится, — она понизила голос, — приглашаю посмотреть со мной кино. Я всегда его смотрю, когда сон не идет или просто плохое настроение. Согласны, Елизавета Григорьевна? — она внимательно посмотрела на Лизу, и той показалось, что кино — лишь предлог, Белозерцева желала сообщить ей нечто гораздо более важное.

— Да, Катерина Алексеевна, я готова, — согласилась она без обиняков.

— Вот и славно, — комиссар явно обрадовалась, — тогда пойдем ко мне. — Алексей Александрович, — повернулась она к Петровскому, — думаю, я вам больше не нужна пока. Никита обещал, как только листовки будут готовы, их в первую очередь привезут сюда. Я сама выступлю перед солдатами.

— Да, вы вправе распоряжаться собой, Катерина Алексеевна, — полковник согласно кивнул, и во взгляде, устремленном на Белозерцеву, Лиза прочла нескрываемую печаль.

— Я расположилась в небольшой пристройке, вход со двора, — объяснила Белозерцева Лизе, выходя первой. В сенях какой-то политработник зачитывал свободным от своих обязанностей солдатам статью из газеты. Читал вяло, сонно, бойцы клевали носом.

— Волосюк, — проходя, окликнула его Белозерцева. Сон как корова языком слизнула, политработник вскочил, за ним — все слушатели. — Вот так, формально, Волосюк, ты проводишь политзанятия? — упрекнула Катерина Алексеевна подчиненного. — У меня такое ощущение, что ты сам не веришь тому, о чем читаешь. И сколько можно? Я шла к полковнику, — ты читал, иду обратно — снова читаешь, и все ту же статью. Ты что, неграмотный? По слогам складываешь слова? Или, — она прищурилась, — читаешь, лишь когда я мимо прохожу, а в остальном — анекдоты травите?

— Что вы, Катерина Алексеевна, — комиссар Петровского побледнел. — Просто устали бойцы, плохо воспринимают, да и у самого глаза слипаются.

— Так ты лучше отдохни, — посоветовала Белозерцева. — Чего самому мучиться и людей зря мучить? Иного времени не найдешь, что ли?

— Так только ночью и затишье, — продолжал Волосюк почти жалостливо. — Как рассветает, иных дел хватает. А передовица в «Правде» хлесткая, не в бровь, а в глаз…

— Но теперь полегче будет, откатился Манштейн, — ответила Катерина Алексеевна уже мягче, — так что погоди до утра, дай бойцам выспаться. А передовица действительно хороша, — согласилась она. — Погодин писал, у него талант, умеет зажечь оптимизмом и дух поднять. Вот завтра и прочти товарищам, чтобы настроение было соответствующее. А теперь все, заканчивай, заканчивай мучить бойцов. Спать, спать! — распорядилась она.

— Спасибо, Катерина Алексеевна, — протянул кто-то.

На улице сразу цепко схватил мороз, снег скрипел под ногами, в высоком черном небе голубовато переливались звезды, казалось даже, что они раскачиваются. Вокруг царила непривычная тишина. Плотно запахнув полушубок, Белозерцева быстро прошла через двор и взбежала по обледеневшим ступеням на крыльцо соседней избы. Толкнула дверь в сени, войдя вслед за ней, Лиза сразу почувствовала запах молотого кофе, такой знакомый и уже давно забытый.

— Антонов! — крикнула Белозерцева с порога, — что, готово у тебя?

— Так точно, Катерина Алексеевна, — выскочив из-под большого прямоугольного экрана, растянутого на стене, доложил киномеханик. — Прикажете начинать?

— Начинай, — согласно кивнула Белозерцева. — Садись, — указала она Лизе на стул в углу горницы. — Пальто, шапку снимай, а то жарко будет: у меня натоплено сильно, я люблю, когда так. Сейчас кофе принесу. — Катерина Алексеевна подошла с небольшому столу перед самым входом, взяла с плитки дышащий паром чайник, налила из него в две кружки густоватой, ароматной жидкости. — Не настоящий, конечно, с ячменем и цикорием перемешан, — пояснила она, передавая одну кружку Лизе, — но все равно неплох.

— Спасибо, — поблагодарила та, смущаясь, — я и такого-то не пила давно.

— Вот и побалуйся, — усмехнулась Белозерцева.

Киномеханик придвинул ей потертое бархатное кресло. Она села рядом с Лизой. Только теперь Лиза заметила, как она изменилась. Лиза поняла, что до сих пор память рисовала ей образ Катерины Алексеевны, каким она помнила его в детстве, несколько искажая реальность. Увы, Белозерцева — или княгиня Белозерская, что вернее — сильно изменилась. Прошедшие годы явно не прошли даром, принеся скорее всего горе и разочарование. Катя похудела, осунулась, черты лица заострились, у глаз проступили морщины.

Тем временем на экране замелькали полосы — начался фильм. Потом появились первые кадры — и …Лиза чуть не выронила кружку с кофе из рук. Она напрочь забыла о том, что намеревалась попросить Белозерцеву о Наташе. Она сразу узнала Ленинград. Скорее — его величество Санкт-Петербург. Погибший город. В черном зеркале невской воды отражались слегка расплывчатые очертания его зданий и крепостей, до боли знакомые, до слез милые Лизиному сердцу. По мрачному свинцовому небу плывут шпили и купола соборов в туманном сумраке белой ночи. Словно остовы погибших кораблей, над рекой вскинулись пролеты мостов. Скользят, роясь, по воде тусклые блики ночных фонарей. Кажется, вот-вот у набережной канала появится призрак Пиковой дамы, а из серого мрака подворотни выйдет девушка, закутанная в платок — Сонечка Мармеладова. На самом горизонте, где свинцовые тучи, как кажется, соприкасаются с темной гладью вод, протянулась узкая багровая полоска света — последний луч заходящего солнца ослепительно блеснул на шпиле Петропавловки, будто отчаянно пытался рассеять наступающий немилосердно мрак. Словно всколыхнувшись, черное зеркало заиграло сполохами. Взметнулась растревоженная чайка, ее пронзительный, гортанный крик пронесся над безлюдными, притихшими берегами. Распластав в воздухе крылья, птица на мгновение зависла в потоке яркого света, словно проткнутая насквозь штыком Петропавловского шпиля, а потом камнем рухнула вниз. Весь город, кажется, как покинутый, полусгнивший корабль качался на волнах, — и на этом фоне, в скорбном, гробовом безмолвии внезапно появилось небольшое судно. Оно двигалось вдоль гранитных набережных, медленно приближаясь, словно по мифической, а вовсе не реальной реке, по реке времени, сквозь сгущающийся туман. Судно рассекало черные волны, борясь с ними, и движется дальше — мимо застывших величаво растральных колонн, стрелки Васильевского острова. Затаив дыхание, Лиза вдруг поняла, что судно на экране — вовсе не мистический Летучий Голландец, как ей показалось с первых мгновений. Это старая, ржавая посудина, с разбитыми мачтами — как символ города. Только несчастье и печаль выбросили над ним флаги, ни искры жизни — все мертво вокруг. Лиза бы нисколько не удивилась, обнаружив на капитанском мостике призрак с безразличным, прозрачным взглядом остекленевших глаз. Корабль без команды, корабль мертвого капитана в покинутом, брошенном людьми городе — что может быть ужаснее? Кадр укрупнился и стала видна палуба корабля, она заняла собой весь экран. И вместо мистического капитана Лиза узнала… саму Катерину Алексеевну. Только немного моложе, чем теперь. Она стояла, прижавшись спиной к мачте, ее волосы трепал балтийский ветер. На плечи накинута шинель, но без знаков различия, простая солдатская шинель, старомодная, времен Первой мировой войны. Откинув голову, Белозерцева смотрела вдаль, но ее синие, как аквамарин, глаза, были неподвижны. Она вся казалась безжизненной — как статуи Летнего сада, мимо которого проплывал корабль. Потом неестественно медленно она перешла на корму, наклонилась над водой, и ее отражение понеслось вслед за судном, перемежаясь с отражением шпилей, куполов, зданий.

Вечерняя заря над городом постепенно гаснет. Корабль причалил к пристани недалеко от Исакия. Катерина Алексеевна сошла по трапу. Вокруг — ни шепота листвы, ни вскрика, ни смеха. Вот она вступила на главную площадь города, в центре которой — Александрийский столп, увенчанный ангелом. Ее обступают дворцы, арки, и снова — все безмолвно, настороженно, холодно. Гранитные набережные привели Катерину Алексеевну к дому, узкие окна которого смотрят на погруженный во мрак Петропавловский собор. Перед домом несколько черных машин — и все. Больше никого — ни человека, ни бездомной собаки, ни случайного автобуса или трамвая. Облокотившись на гранитный парапет, женщина склонилась к воде, и… по воде вдруг пробегает темная пена, словно поднявшаяся со дна.

Все действо проходит перед зрителем без звука — точно в немом кино, никакого сопровождения — ни музыкой, ни голосом. Безлунная печаль северного города, бывшего еще недавно блистательной столицей империи, скользит по экрану, тая во мраке. Она окутывает ажурные решетки оград, вздыбленных коней на мосту, которых едва удерживают на скаку атланты. По вытянувшемуся пустынной стрелой проспекту женщина подходит к скульптурам на Аничковом мосту и, на мгновение остановившись перед ними, направляется к особняку, фасад и стены которого украшены изваяниями из темного камня — они мрачно смотрятся в воды Фонтанки рядом. Лиза хорошо знала этот дом — дом князей Белозерских совсем недалеко от того места, где когда-то жила и их семья. Женщина вошла в дом, поднялась по парадной лестнице, — никто не встретил ее. Пусто. Как и весь город, дом безлюден. На экране мелькают давно покинутые хозяевами мрачные залы дворца, некогда блиставшие роскошью: в окнах — разбитые стекла, в комнатах — расколотые зеркала. На украшениях потолка сбита и содрана позолота. Женщина подошла к окну в большом, пустынном зале с давно разобранным камином в стене. Перед ней — легендарные кони на Аничковом мосту, уходящая вдаль темно-серая лента Фонтанки со скорбно толпящимися по берегам остовами некогда богатых дворцов — кораблей. И снова все тает в тумане и мгле.

— Антонов, останови, — приказала Катерина Алексеевна киномеханику, в ее голосе отчетливо послышались слезы. — Сколько раз смотрю, никак не могу привыкнуть.

— Что это было? — ошеломленно спросила Лиза. — Я родилась в Ленинграде, но никогда не видела его таким. Вы были в городе после прорыва? — она имела в виду прорыв блокады, случившийся полмесяца назад. — Теперь так выглядит город?

— Что ты, девочка, — усмехнулась Белозерцева. — Теперь там намного хуже. А так было в тридцать седьмом, когда не стало твоего отца. Я думаю, ты узнала меня, — она обернулась к Лизе. — А я сразу догадалась, что ты дочка Гриши. Когда твой начальник Симаков рассказал мне о тебе, я не верила, что мы когда-нибудь свидимся, а вот пришлось…

— Так это вы спасли меня в сорок первом? — Лиза решила наконец задать давно мучивший ее вопрос.

— Да, я. Спасла — уж больно громко сказано. Я и себя не спасла, не то что тебя, — добавила она с горечью. — Что смогла, то и сделала. Опять же через Лаврентия. И, конечно, не задаром. Отсрочила — скажем, так. Но пока идет война — тебе нечего бояться. А там, — она махнула рукой, — еще неизвестно, кто доживет. И здесь, на фронте, и там, в Москве, — заметила она многозначительно.

— Мне мама говорила, что вы полячка? — спросила Лиза смущенно. — Родом из Кракова.

— Да, верно, из Кракова, — Белозерцева опустила голову. — Только я не полячка, я — из русской семьи. Моя девичья фамилия — Опалева. Род наш древний, известен еще от времен Ивана Грозного, но не знатный и обедневший. При царице Екатерине мой прапрадед участвовал с Суворовым в войне на территории Польши, там и получил поместье недалеко от Кракова. Деды мои служили в основном по военной части, но большого состояния не выслужили, — Белозерцева вздохнула. — Только ордена да раны на память. В генералы тоже не выбились, оба полковниками вышли в отставку. Обычные армейские служаки, все при солдатах, в гарнизонах, а в миру — провинциальные тузы. В столицах бывали не часто. Жили своим хозяйством, но как крепостное право отменили, тут и вовсе в долги скатились. Отец к началу Первой мировой войны драгунским поручиком служил, оклад небольшой — всего 120 николаевских рублей. Только что — фамилия да семейные традиции, а ими сыт не будешь. Матушка моя — и вовсе поповская дочь, Евтухова урожденная, собой была пригожа, вот и приглянулась папеньке. Да недолго прожила с ним — родила меня да померла в горячке. Он и оплакать ее не успел — услали на Кавказ усмирять восставших горцев, а затем — грянула война четырнадцатого года. Война — такая штука, она всех равняет, — Катерина Алексеевна грустно улыбнулась. — Раньше мой отец, ставший к тому времени капитаном, и помыслить не мог, чтобы водить дружбу с самыми блестящими офицерами империи, представителями знатных петербургских семейств. Но на войне важны не происхождение, не наследство, доставшееся от родителей, а совсем другие качества — смелость, отвага, способность быстро решать боевые задачи. Отец оказался очень толковым офицером. Он провел несколько удачных операций по разведке со своими драгунами и был отмечен начальством. Более того, он подружился со своим непосредственным командиром — князем Григорием Белозерским, блестящим петербругским франтом, командовавшим его дивизией. Отец стал вхож в кружок Белозерского, тот даже позволил называть себя просто Грицем. В конце пятнадцатого года, мой отец был смертельно ранен подо Львовом. Я помню, как приехала к нему в госпиталь со своей старой няней Глафирой. В то время мы жили в подмосковной деревеньке Савинки, где у Глафиры были родственники, — наше имение в Польше было захвачено немцами и разграблено. У отца началась гангрена, ему отрезали ногу, но гангрена развивалась. Мне сказали, что жить ему осталось несколько дней. Попрощаться с отцом мне так и не довелось — он умер, не приходя в сознание. Я осталась одна, совершенно одна на свете, без родителей, без средств к существованию. Мне было тринадцать лет. Встав на колени перед кушеткой, на которой лежал покрытый простыней отец, я тихо плакала, когда кто-то тронул меня за плечо, и я услышала незнакомый голос:

— Екатерина Алексеевна, примите мое соболезнование. Не отчаивайтесь, мы не оставим вас.

Белозерцева немного помолчала, справляясь с волнением, затем продолжила рассказ:

— Я повернула заплаканное лицо и увидела его, князя Белозерского. Наверное, мои несчастные родители, размышляя о моем будущем, желали мне более легкой судьбы, чем выпала им самим. Но они и представить не могли, что их дочь, провинциальная девица Катя Опалева, однажды станет княгиней Екатериной Белозерской. Каким я впервые увидела Грица?… Это был промозглый ноябрьский день. И он стоял передо мной в заляпанной грязью после скачки шинели с погонами, сдернув шапку, — с пышной шевелюрой темно-русых волос — и смотрел на меня с сочувствием и даже удивлением. Наверное, не ожидал, что у капитана Опалева уже такая взрослая и вполне миловидная дочь, «капитанская дочка», почти по Пушкину, — улыбнулась Белозерцева. — Гриц Белозерский был одним из самых завидных женихов империи в то время. Он, единственный сын княгини Алины Николаевны Белосельской-Белозерской, грандамы императрицы, должен был унаследовать после смерти матери огромное состояние. Он был, конечно же, приближен к императорской семье. В столице Гриц прославился громкими любовными похождениями, всегда принимал участие в гвардейских кутежах. И его самыми закадычными дружками считались великий князь Дмитрий Павлович и князь Феликс Юсупов, женатый на Ирине, дочери великого князя Александра Михайловича. Говорили, что только этой троице удается рассмешить вечно мрачную царицу Александру Федоровну. Я хорошо помню их всех, — Катерина Алексеевна вздохнула, — мне довелось встречаться с ними в Париже уже после революции при куда менее приятных обстоятельствах. Дмитрий Павлович, по-романовски красивый и немного грустный, а Феликс… Феликс был так хорош, — она рассмеялась, — в него можно было влюбиться с одного взгляда и никогда уже не забыть, до самой смерти. С ними же подвизался и юный Гриша Голицын, твой отец, Лиза, — Белозерцева перевела на девушку блестящие от слез глаза. — С ним я познакомилась в тот же день, что и с князем Белозерским. Прапорщик Гриша Голицын, порученец командующего Алексеева. Я знала его таким, каким ты не видела никогда, разве что на фотографии.

— Нет, на фотографии я тоже не видела, — прошептала Лиза. — Папа уничтожил все фотографии и никогда не рассказывал мне о своем прошлом. Если я и знала что-то, то от моей няни Фру.

— Некоторое время после смерти отца, — продолжала Катерина Алексеевна, — я оставалась при госпитале. Невеста князя Белозерского, княжна Мария Шаховская, служила там сестрой милосердия, и князь попросил ее взять меня на попечение. Маша Шаховская поразила меня, — Катерина Алексеевна откинулась на спинку кресла, вспоминая. — Она никак не соответствовала тому образу Девицы благородного происхождения, который был принят в провинциальном обществе, где я воспитывалась. Тогда я поняла, что в столицах — совсем другая жизнь. Там время ушло далеко вперед, а у нас все еще девятнадцатый век. Огненно-рыжая красавица, весьма свободных взглядов, Маша курила сигары, носила юбки, открывавшие щиколотку и даже выше, показывая красивые ноги. Она не побоялась последовать за своим возлюбленным на фронт, более того — разделять с ним ложе, когда о свадьбе еще и речи не было. Надев косынку сестры милосердия, она холеными, изнеженными руками, на которых носила драгоценные украшения, переворачивала в госпитале солдат с гноящимися ранами, с вонючими пролежнями. И совсем не пугалась этого. Я многому научилась у нее. Но все же не выдержала долго — простудилась, да так сильно, что Маша посоветовала Грицу отправить меня в Петербург, к лучшим докторам. Сама же вызвалась и отвезти. Тогда она жалела меня, и последующей, лютой вражды ничего не предвещало — княжна не могла представить всерьез, что провинциальная девочка однажды отнимет у нее жениха. Да это и не могло прийти ей в голову! Княгиней Белозерской должна была стать она, а стала я. Спустя четыре года, в 1919 году. А Маша, узнав об этом, покончила жизнь самоубийством в Париже.

— Покончила самоубийством? — Лиза вздрогнула, словно не поверив тому, что услышала.

— Увы, — Белозерцева вздохнула. — Но если говорить начистоту, то брак их должен был быть заключен по расчету. Гриц и Маша были помолвлены, как только девочка родилась: она была младше Грица на шесть лет. Родители заключили соглашение, исходя из меркантильных соображений, никакие симпатии не учитывались. Да и о чем говорить, когда жениху седьмой год, а невеста еще в колыбели. Мать Григория, княгиня Алина Николаевна, сама в девичестве — Шаховская, потому и подобрала сыну невесту из своей многочисленной родни. Однако, в отличие от множества подобных случаев, когда будущие супруги подросли, они понравились друг другу и не противились своей судьбе. Пока не появилась я.

Князья Белозерские имели великолепный дворец в Санкт-Петербурге у Аничкова моста на Невском проспекте, тот самый, который тебе хорошо известен. Гриша Голицын с матушкой жили всего в двух домах от нас, и мадам Голицына часто наведывалась в гости. В Смоленской губернии у Белозерских было обширное поместье, приданое Алины Николаевны. Родовое же гнездо — на берегу живописного озера Белое в Вологодском крае, откуда князья Белозерские и повели свой род.

— Значит, в Петербург вы попали впервые с княжной Шаховской? — уточнила Лиза.

— Да, именно тогда, — подтвердила Катерина Алексеевна, — приехала в город, о котором столько рассказывали мои немногочисленные знакомые в Опалеве, но где никто из них не бывал, даже проездом. Стоял декабрь, время накануне Рождества. В Петербурге было сыро, ветрено. Мы въехали в город рано утром. Княгиня Алина Николаевна только поднялась. Нам повезло: накануне ей не здоровилось, и она отменила визиты, не то встала бы не раньше полудня. Встретила она нас с Машей весьма прохладно. Но прочитав письмо сына, переданное ей Машей, прониклась ко мне сочувствием. Позднее она всюду брала меня с собой и называла своей воспитанницей, рассказывая о подвигах моего отца. Мы посетили множество праздников, принимали гостей у себя. Княгиня справила мне очень приличный гардероб, обучила как правильно вести себя, хотя я вначале безнадежно терялась, не в силах справиться с волнением. Меня поразил театр, о котором я мечтала, не бедный, уездный или случайно заезжий, а настоящий императорский, с Матильдой Кшесинской.

Княгиню Алину я сперва побаивалась. Она была очень строгой женщиной. К тому же, на мой взгляд, она была фантастической красавицей. Все в ней вызывало у меня восторг и поклонение: и величавость манер, и утонченный профиль, и всегда убранные в высокую прическу волосы, и внимательные строгие серые глаза. Не говоря уже об украшениях, о нарядах, о множестве безделушек, о существовании которых я даже не подозревала у себя в Опалеве, а уж тем более в Савинской слободе. Она проводила у себя приемы по четвергам, и на какое-то время я стала главным событием для всех знакомых княгини, они съезжались со всей столицы, чтобы посмотреть на меня. Маша Шаховская, пожив с нами некоторое время, снова вернулась на фронт к Грицу. Вскоре после ее отъезда княгиня Алина повезла меня в Царское Село, чтобы представить своей патронессе, императрице Александре Федоровне.

— К императрице?… Вы видели ее?! — не удержалась Лиза. — Какой она была? Расскажите, пожалуйста!

— Теперь, когда прошло больше четверти века и я знаю трагическую судьбу этой женщины, я отношусь к ней с симпатией, понимаю ее гораздо лучше, чем тогда. Но в первый наш визит государыня Александра мне не понравилась. Она показалась мне излишне нервной, придирчивой, даже мелочной. Могла ли я тогда подумать, что спустя всего лишь три года, проводив семейство государя до Екатеринбурга под охраной красноармейцев, мы с Алиной Николаевной навсегда попрощаемся с ними, а сами отправимся в деревушку Сизовражье, в тридцати верстах на север. Там матушку Грица и других приближенных императрицы ждала такая же участь, как и их патронессу. Чудом уцелев в бойне, я осталась жива одна и, спрятавшись в звериной норе, без хлеба и воды, все-таки дождалась прихода войск адмирала Колчака.

А тогда, в первый мой приезд, Петербург был совсем не тот, что в фильме, который снял позже для меня один мой друг, а потом отправился из-за него по этапу. В Петербурге у Елисеева продавали свежую клубнику в январе, в самый разгар войны. Это был прекрасный город, пленительный, возбужденный новогодней суетой. Он исчез вместе с теми людьми, которые жили в нем прежде. И в последующем, когда мне пришлось начинать новую жизнь уже при советской власти, я избегала приезжать на свидания с ним. Я жила и живу в Москве, — Катерина Алексеевна надолго замолчала.

— А после революции? Как сложилась ваша судьба? — осмелилась нарушить затянувшуюся паузу Лиза.

Белозерцева тяжело подняла глаза:

— В конце тридцатых меня арестовали и, продержав в камере на Лубянке два месяца, отправили в ссылку. Правда, в отличие от многих, которым повезло меньше, позволили выбрать место где жить. Подальше от столицы, естественно. Я выбрала Белозерское. К тому времени усадьба уже почти двадцать лет не принадлежала княжескому семейству, из которого никого не осталось в живых. Не принадлежала она и мне, — Катерина Алексеевна печально склонила голову, постукивая пальцами по деревянному поручню кресла. — Сначала в усадьбе планировали разместить детский летний лагерь, но потом, как всегда, бросили затею, едва начав. Ведь дом требовал ремонта, а сад — заботливых рук, а значит, надо было потратить деньги, их, как всегда, не нашлось.

Грустная картина открылась мне, когда я вернулась в Белозерское. Старый Александровский парк, названный так в честь князя Александра Михайловича, который его устроил в начале девятнадцатого века, не просто одичал, он был варварски покалечен. Деревья поломаны, кусты и клумбы вытоптаны, беседки разрушены, каналы заполнены илом, смешанным с нечистотами. Ничего подобного не случилось бы, если бы усадьба по-прежнему принадлежала хозяевам. Сад был не просто заброшен — он умер, как княгиня Алина Николаевна, как ее сын. Словно почувствовал, что остался одинок и решил разделить трагическую участь с теми, кто его любил. Больно, страшно больно было смотреть на останки некогда пышно цветущих деревьев, которые торчали из земли словно кости мертвых из развороченных могил на кладбище.

Из всех прежних обитателей дома меня встретил лишь старый солдат, служивший денщиком еще у отца князя Григория, и его жена — ослепшая на один глаз старуха. Они старались но мере сил поддерживать в доме порядок в память о бывших господах. Помню, как не в силах сдержать отчаяния, я села на крыльцо и плакала, закрыв руками лицо. С тех пор только во сне мне виделось неистовое цветение вишен и яблонь вокруг белого дома с колоннами перед входом. Розовая россыпь махровых цветов жасмина. Я видела себя среди душистого буйства лета шестнадцатого, предреволюционного года, последнего, счастливого года в моей жизни. В длинном белом платье, с белокурой косой, закрепленной на затылке большим синим бантом, я бежала по жасминовой аллее к чайному китайскому домику, где обычно перед закатом собиралась вся семья. С семнадцатого года сад стоял покинутым и одиноким. Побитые морозами деревья были вырублены на дрова равнодушными гегемонами, из сформированных в Вологде отрядов местного реввоенсовета, сожжены спьяну, они погибли так же, как их прежние хозяева в страшном месиве Гражданской войны, были свалены в кучу и сброшены в овраг, без права переписки, — Катерина Алексеевна усмехнулась. — И только в памяти моей сохранились те прекрасные дни, когда поспевали в Белозерском смородина и крыжовник, когда на открытой к озеру веранде девицы варили из ягод варенье под внимательным присмотром княгини Алины Николаевны. Этим вареньем угощали потом всю зиму многочисленных гостей, приезжавших на четверги в дом к князьям Белозерским на Фонтанку, его, кстати, очень любил Феликс Юсупов.

Мысли Катерины Алексеевны снова вернулись к событиям Давно минувших дней. Конечно, мой отец постарался, чтобы я получила должное для девицы из дворянской семьи образование. Я говорила по-французски и по-немецки. Играла на фортепьяно, немного пела. Но для петербургских салонов всего этого было недостаточно, требовались еще кругозор, умение легко вести светскую беседу, куда большее изящество манер. Понимая, что ей предстоит устроить мне партию в столице, княгиня Алина Николаевна пригласила для меня репетиторов. Она не предполагала тогда, что отношение Грица к Маше переменится, и он предпочтет ей меня, но даже представляя мне тех, кто посещал ее дом и, возможно, мог составить мне счастье, подробно перечисляла все их регалии, как бы намекая: «Тебе придется вращаться в самых высоких кругах, девочка, так что готовься всерьез». Я была старательной ученицей, и сложись обстоятельства по-другому, не ударила бы в грязь лицом, обвенчавшись с Грицем. Но увы… Мои мечты, как мечты многих, составлявших близкий круг княгини Алины Николаевны, разбились, не осуществившись. Их образ жизни был разрушен, теперь он утерян безвозвратно, выкорчеван, как деревья в Александровском саду. И я думаю, что царство темной пролетарской «справедливости» теперь установилось надолго, увы, мы не увидим его конца.

При последних словах Белозерцевой Лиза вздрогнула и как-то инстинктивно обернулась к двери: не слышит ли кто. Но механик ушел, в комнате никого, кроме них двоих, не было.

— Не бойся, Антонов — не стукач, — перехватив ее взгляд, успокоила ее Белозерцева. — Хотя кому теперь можно верить? Себе самому и то — страшно. Но я не первый год держу его при себе, проверяла уж. Другой бы, показав мне фильм, который мы только что смотрели, — сразу бы донес Суэтину или кому-нибудь еще из чекистской братии, но Антонов — молчок. Боишься? — она наклонилась к Лизе, и поскольку та промолчала, потупив взор, сама ответила: — Боишься. И я боюсь, несмотря на все, что уже пережила. Все боятся. А надо пересилить это, только тогда хотя бы что-то переменится.

— Я даже не знаю, боюсь или нет, — ответила Лиза тихо. — Я ко всему готова, уже давно. Но как же вы, Екатерина Алексеевна, попали к красным? Почему вы не уехали в Париж?

— Хотела. Но Шаховские отомстили мне, а я была слишком наивна, доверилась им и не поняла их игры. Они меня наказали за смерть Маши. Наказали на всю оставшуюся жизнь. Я уже упоминала, что в семнадцатом году княгиня Алина Николаевна до конца оставалась рядом с государыней Александрой Федоровной. В самом начале года князь Григорий отличился — всерьез прогневал императрицу. Он был ранен на фронте и приехал домой в недолгий отпуск. За это время он успел вместе со своими дружками — Феликсом Юсуповым и великим князем Дмитрием Павловичем — совершить отчаянное деяние. Они убили старца Распутина, заманив его на ужин в юсуповский дом. Распутин оказывал на государыню просто магическое воздействие, и многие считали, что именно он — источник всех бед для России. О деянии стало известно. Юсупова и Дмитрия Павловича выслали из России вон — это их спасло от революции, а Грица матушка выгородила перед Александрой Федоровной, ему разрешили вернуться на фронт. Впрочем, заодно Алине Николаевне пришлось выгораживать сына и перед Шаховскими.

Помню, как рано утром хлопнула дверь с Невского, слуги засуетились. До меня донеслись их голоса: «Ваша светлость, Григорий Александрович! Молодой барин приехал!». Алина Николаевна с неубранными волосами выбежала из спальни навстречу сыну и осторожно, чтобы не задеть раненое плечо, обняла его. «Гришенька, сынок мой», — шептала она. Ей и в голову не приходило, что Грица в Петербург вызвал Юсупов, — он уже замышлял свое дело. Я колебалась, не зная, как поступить: самой выйти к молодому князю или подождать, пока меня позовут. Но все же не утерпела — вышла. Только взглянула на него — так смутилась, что хотела убежать в спальню. Но он увидел меня и, отстранив мать, приблизился, чтобы поздороваться. «Как вам живется у нас, Екатерина Алексеевна?», — спросил с нежностью, с участием. А я как-то неловко присела в реверансе, ответила, не поднимая глаз: «Хорошо, князь, благодарю вас». А вечером у Оболенских на глазах всего петербургского общества Гриц танцевал со мной, а его невеста так и простояла, забытая им, и вынуждена была принимать другие приглашения.

Маша рассердилась на князя — но не очень. Она тогда еще не понимала, в чем причина его охлаждения, списывала на усталость от войны. К тому же она не ожидала, что я такая способная ученица. Я научилась прекрасно танцевать, и Гриц не хотел менять партнершу, даже вопреки приличиям. «Ах, Маша, не волнуйся, Катя слишком юна, она просто забавляет Гришу», — убеждала ее Алина Николаевна.

Конечно, с первого взгляда я влюбилась в Грица — это был принц, настоящий принц, но даже не смела мечтать, что моя мечта когда-нибудь сбудется. Встречая взгляд его светлых глаз, я едва удерживалась от того, чтобы не отвернуться и тем выдать себя с головой. Он словно спрашивал: «Ты не забыла меня, Катя? Ты помнишь, Катя?». Я понимала, о чем он мне напоминал: об осенней охоте шестнадцатого года, вскоре после моего приезда в Петербург. Они с Феликсом решили развеселить меня и показать, как травят зайца их отличные английские собаки. Но посреди охоты случилась гроза. Охотники, промокнув, доскакали до сторожки. Там, сняв меня с лошади, Гриц впервые поцеловал меня, еще как девочку, без должного чувства. Но я запомнила этот поцелуй. И как выяснилось позже, он тоже запомнил.

«Мне думается, Алина Николаевна, надобно присмотреть Кате мужа, негоже ей постоянно жить у вас приживалкой», — замечала княгине Маша. «Да, камергер Горчаков интересовался ею, — подтверждала Алина Николаевна, — но Гришенька сказал, что слишком стар». Она уже не увидела, как Гриц сам повел меня под венец, и не узнала о самоубийстве Маши в 1919-м.

Алина Николаевна была преданна государыне всей душой. Пожалуй, она принадлежала к тем немногим бывшим приближенным, которые не отвернулись от династии, когда та пошатнулась. Я все время находилась с княгиней. Полупьяные матросы расположились в Царском Селе и выкрикивали похабные слова под окнами царских дочерей. Я почему-то тогда поймала себя на мысли, что если эти люди станут главными в России, то всякий культурный человек наверняка будет объявлен их врагом. Вообще, семнадцатый год стал для меня страшным откровением, — призналась Катерина Алексеевна. — В Опалеве у меня было много свободного времени, и чтобы не поддаваться скуке, я взяла за правило много читать. Я перечитала всего Тургенева, Достоевского, Толстого, многое из Бунина. Я судила о народе по литературе. Но в Царском Селе в октябре семнадцатого года, глядя на буянившую на площади перед дворцом матросню, я поняла отчетливо, что ничего не знала о русском люде. Самое ужасное, что писатели, уверенные в том, что знают, и убеждавшие в этом всех — ничего не понимали наравне с прочими. Просто туманили дворянству и интеллигенции мозги. Они узрели религиозность, которая всегда была напускной; набожность, которая лишь покрывала языческий разгул; сострадание, не знакомое диким и низким душам. Я со всей очевидностью ощутила, что наступает царство тьмы. И тем, кто не желает разделить с темными силами их торжество, остается только одно — умереть.

Княгиню Алину Николаевну застрелил конвоир из пистолета прямо в грудь ранним утром двадцать пятого июля 1918 года, спустя неделю после того, как в Екатеринбурге была расстреляна царская семья. Это произошло в деревушке Сизовражье, затерянной среди густых лесов. Накануне хозяин дома, в котором нас содержали, бывший казачий есаул, шепотом сообщил княгине Алине Николаевне, что государыни больше нет. Он узнал эту страшную новость из пьяных разговоров с приехавшим из Екатеринбурга комиссаром. А кроме того — что Колчак настолько приблизился к городу, что красные вот-вот побегут.

Алина Николаевна поняла, наша участь решится скоро. Конечно, княгиня Белозерская — не императрица всея Руси, ее бы можно и оставить в живых, но тащить с собой — морока, а бросить наверняка жалко. Легче — кончить. Княгиня гораздо лучше, чем я тогда, понимала людей, во власть которых мы попали по злому року. Она была уверена, нас не пожалеют. И потому надо готовиться к худшему. Вместе с нами находилась еще одна придворная дама императрицы, графиня Анна Александровна Бартенева, с дочерью Машей, которая была младше меня на десять лет. Хозяин дома предложил нам всем бежать. Но рассудив, обе женщины приняли мужественное решение — спасти детей, самим заплатить за это страшный выкуп. Они понимали, что вчетвером нам не спрятаться — найдут. А так, может статься, махнут рукой на девчонок, тем более что комиссары торопятся.

Перед самым рассветом мы простились с Алиной Николаевной навсегда. Она просила меня обязательно постараться выжить и добраться до Колчака, а затем найти Грица и княжну Шаховскую и рассказать им о случившемся. Она сняла с шеи крест, единственное украшение, которое у нее осталось, и дала мне его на память. То были страшные минуты и длились они очень коротко — есаул торопил нас.

Вместе с Машей мы через черный ход убежали в лес. Спрятавшись в кустах недалеко от дома, мы видели, как Алину Николаевну и Анну Александровну конвоиры вытащили в ярости на двор, а также и хозяина со всем семейством за то, что помог нам скрыться. Перестреляли играючи, с издевкой, без прощальной молитвы. Потом уже мертвые тела втащили в дом и подожгли его.

Не выдержав, Маша выбежала на поляну и с криками: «Мамочка!» — побежала к дому. Ее заметили и застрелили одним выстрелом. Потом бросились искать меня. Я бежала, не разбирая дороги и, видимо, мой ангел-хранитель распростер надо мной крылья: плюнув, они отстали.

Двое суток я блуждала по лесу, уже не надеясь выбраться, пока не вышла случайно к одинокому хутору, хозяин которого, тоже из казаков, позволил мне остаться и ухаживал вплоть до прихода белой армии. Как только я услышала, что передовые отряды Колчака выдвинулись к Екатеринбургу, я сразу попросила хозяина отвезти меня в расположение белых частей.

Григория я нашла без труда, он находился в авангарде с конницей. Князь знал, что его мать до конца останется со своей государыней, и потому рвался к Екатеринбургу, надеясь застать ее в живых. Но увы. Увидев меня, дрожащую, исхудавшую, бледную, он все понял. Только спросил: «Где?». И кликнув казаков, помчался к сожженному хутору. С содроганием сердца смотрела я, как князь руками разрывал угли и пепел на пепелище, желая найти хоть какие-то останки матери — но безуспешно, «товарищи» сложили костер на совесть, видимо, вложив в него всю злость, которую испытывали. Остался только крестик Алины Николаевны, который она дала мне на память перед смертью. Сдернув папаху, Григорий прижал меня к себе и едва слышно, глухо прошептал: «Мы отомстим, Катя. Мы отомстим. Теперь ты будешь со мной. Не бойся». — Голос Катерины Алексеевны дрогнул. Она опустила голову. Потом поставила чашку с остывшим кофе на пол. Сжала руками виски и как-то неестественно наклонилась вперед, закусив до крови губы.

Лиза забеспокоилась:

— Что с вами, Катерина Алексеевна? — спросила она и подошла к Белозерцевой. — Вам плохо? Позвать врача?

— Нет, нет, врач не поможет, — ответила Катерина сдавленно. — Ты иди, Лиза, я справлюсь, сейчас пройдет.

— Об этом не может быть и речи! — запротестовала Лиза. — Катерина Алексеевна, вам надо лечь. Давайте я помогу.

— Спасибо, — Белозерцева приподнялась, опираясь на руку Лизы, потом окинула взглядом горницу. — Брось мой полушубок вон на ту скамью, — указала она под окно, — там лягу.

Лиза быстро исполнила ее просьбу. Катерина едва дошла до постели — ее качало. Когда легла — ее трясло в ознобе, по лицу крупными каплями катился пот. Она скорчилась от боли и сдавленно застонала. Потом все тело ее напряглось и застыло в неподвижности, лицо побелело как снег.

— Катерина Алексеевна! — Лиза не знала, что делать.

Полежав несколько мгновений без движения, Белозерская схватилась руками за скамейку, выгнулась дугой, по всему телу ее прошла судорога. Потом, зажав рот рукой, вскочила с постели и выбежала из избы. Лиза слышала, как ее рвало. Когда вернулась, она села в кресло, уронив голову на руки.

— Вам лучше, Катерина Алексеевна? — спросила Лиза.

— Не волнуйся, — ответила ей Белозерцева, — это пройдет. Так всегда бывает, но пока проходит, слава богу.

— Но почему вы не лечитесь? — Лиза была встревожена не на шутку. — Неужели в Москве никто не может помочь?

— Мне нельзя помочь, — Катерина Алексеевна постаралась ответить беспечно, чтобы скрасить пугающий смысл того, что произнесла. — Сколько проживу, столько и проживу.

— Как это «нельзя»? — испуганно изумилась Лиза. — Я не понимаю. Это врачи сказали?

— Да, врачи, — так же наигранно весело продолжала Белозерцева, не глядя на нее. — У меня пуля в голове, — продолжила она, — достать ее оттуда очень рискованно. Она расположена таким образом, что я могу умереть прямо на операционном столе или, лишившись рассудка, окончить дни в сумасшедшем доме. По большей части она меня не тревожит, но иногда, при неловком движении или излишнем волнении дает о себе знать. Вот как сегодня — страшная боль в голове, мозг словно жжет огонь. Но потом все успокаивается. Пока успокаивается. Мне остается только надеяться, что наука продвинется вперед и подобные операции станут обыденными. Но это будет только после войны, а до этого еще надо дожить.

— Это случилось на войне? — спросила Лиза, затаив дыхание.

— Что? — Белозерцева подняла на нее глаза, — Пуля в затылок? На войне такое случается редко. Слишком уж меткое попадание. Нет, это было еще до войны, — объяснила она. — Таких пуль во мне было восемь штук. Все достали, одна осталась — на память.

— Но как? — все еще не понимала Лиза, точнее, боялась поверить тому, о чем догадалась.

— Обычно. Меня расстреливали. Ты знаешь, я не исключение, расстреливали многих, меня не дорасстреляли. Передумали. Но мне кажется, ты хочешь спросить, как после всего, что мне довелось пережить, я смогла служить Советам? Да и чем я смогла им послужить? Чем — нашлось быстро. Они сами нашли, а вот что касается моей воли — я не была ей хозяйкой. Не по воле, а поневоле вышло так, как вышло. Когда Гриц после убийства Распутина вернулся на фронт, я не писала ему писем, хотя он и просил. Только изредка делала приписки в письмах Алины Николаевны, когда она мне дозволяла. Я понимала, блистательный князь — не моего поля ягода, надо ждать жениха поскромнее. К тому же я была уверена, что Алина Николаевна никогда не согласится на наш брак — тогда обрушились бы все ее планы. Я не знала, что время, события развернутся так, что слово Алины Николаевны уже ничего не будет значить. Все перевернется настолько, что прошлые ценности напрочь утратят свое значение. Когда я увидела Грица в конце июля 1918 года, то почему-то подумала, что мы уже не расстанемся. Я не надеялась, — моя уверенность исходила не от рассудка, порождающего надежду, она была интуитивной. Как будто я все знала наперед, но сама себе не могла объяснить.

К тому времени Маша Шаховская окончательно поняла, что Гриц отдаляется от нее. Их свадьба откладывалась сначала из-за мировой войны, а после революции и гибели княгини Алины Николаевны она и вовсе потеряла смысл. Гриц не любил Машу. Единственное, что удерживало его от окончательного разрыва — это слово, данное матери. Он не смел отступиться от него, пока она была жива, тем более, когда умерла. Я думаю, он хотел все-таки жениться на Маше только из чувства долга. Но Маша требовала любви, желала вернуть прежнюю горячую, страстную нежность их отношений. А ее-то как раз и не было. В конце концов, не добившись того, что ей так хотелось, Маша в отчаянии бросилась зимой в прорубь. Но ее спасли. Она сильно простудилась. И не слушая ее возражений, Гриша повез ее сначала в Крым, а потом в Париж. Меня он тоже взял с собой. Только по той причине, что просто не мог бросить на произвол судьбы, особенно после смерти матери.

В Париже Машу поместили в клинику. Григорий почти все время проводил на военных совещаниях, а меня поручили заботам великой княгини Марии Павловны, родной сестры Дмитрия Павловича, у которой был популярный во французской столице светский салон.

Мария Павловна вышла замуж за принца Швеции, но не нашла с ним счастья, так как он оказался гомосексуалистом, потому жила отдельно. Говорили, что всю жизнь она питала излишне нежные чувства к своему брату Дмитрию, что и послужило причиной ее поспешного замужества. Но когда мы встретились с ней, она производила впечатление спокойной, уравновешенной, великодушной женщины. Поскольку она жила за границей, крах дома Романовых ее почти не коснулся, ее дети — дочь и трое сыновей — все были живы и здоровы, а это для Марии Павловны было важнее всего. Она покровительствовала многим деятелям искусства, в частности, Дягилеву.

В Париже в доме Марии Павловны я вновь окунулась в жизнь, которая, казалось бы, навсегда закончилась для меня в Петербурге. Мария Павловна выезжала с визитами, проводила много времени в беседах со знакомыми на званых обедах и ужинах, совершала бесчисленные покупки, а по вечерам посещала театр. Она всюду возила меня с собой. Но мне хотелось чаще видеть Григория, он же появлялся крайне редко. Только в последний день нашего пребывания он повез меня в авто по Елисейским Полям, и тогда виды Парижа, казавшиеся мне самыми обычными, почти как в Петербурге, вдруг обрели в моих глазах необыкновенную красоту и привлекательность.

В декабре 1918 года закончилась мировая война. Мы столько ждали этой победы, но ее праздновали в Париже без нас. Гриша сообщил мне, что возвращается в Россию — генерал Деникин собирал в Ростове Добровольческую армию, перед которой ставилась задача — нанести удар на Москву с юга и соединиться с наступающей с востока армией адмирала Колчака. С северо-запада их поддерживал Юденич. Согласно приказу Григорий Белозерский должен был принять под командование кавалерийскую дивизию и присоединиться к генералам Шкуро и Султан-Гирею, составлявшим ядро конницы.

Уезжая в Россию, Григорий хотел оставить меня в Париже, справедливо считая, что так безопаснее. Великая княгиня Мария Павловна вызвалась взять меня иод опеку до выздоровления княгини Шаховской. Поскольку здоровье Маши улучшалось медленно, то опека обещала быть долгой. Мария Павловна даже шутила: «Вы уже займете Москву и позовете нас к себе. Не волнуйтесь, Гриц, я не забуду Катю. Обязательно привезу ее с собой».

Никто не мог представить тогда, что Белое движение потерпит крах, что им не суждено въехать в Первопрестольную под колокольный звон соборов. Это казалось просто невероятным. Но так вышло.

Мария Павловна и князь Григорий уговаривали меня остаться в Париже. Согласись я тогда, моя жизнь сложилась бы по-другому… Но я протестовала отчаянно. Я обещала служить сестрой милосердия в госпиталях, не в состоянии сидеть сложа руки в Париже. После того как увидела смерть княгини Алины, мне хотелось принять участие в наступлении на тех, кто убил ее. Я обманывала себя. Глубоко в душе я осознавала, что на самом деле меня пугает мысль о долгой разлуке с Грицем, а он, как я поняла уже потом, не настаивал на своих доводах, потому что тоже желал как можно скорее остаться со мной вдвоем, подальше от Маши и от Марии Павловны, подальше от всех. Он легко позволил мне убедить себя. Он тоже думал, что все легко и быстро закончится, мятеж будет подавлен. Тогда мы все считали революцию всего лишь мятежом одиночек.

«Роман русского князя», как называли нашу историю в Париже, стал последним светским скандалом павшей Российской империи. После смерти матери Григорий очень изменился, я быстро почувствовала это. Он больше не был похож на беспечного светского льва, который едва не опоздал на убийство Распутина, проведя безвыходно двое суток в спальных апартаментах своей невесты, чем довел Феликса до ярости. Он ожесточился.

Деникин наступал с Дона, его усилия были направлены на тот самый город, в котором мы находимся и сейчас, на Сталинград, тогда он назывался Царицын. Предполагалось, что, захватив Донбасс, Грозный и Царицын, войска Деникина выйдут к Туле и Москве. В мохнатой казачьей шапке, в развевающейся бурке Григорий вел свои эскадроны по казачьим станицам, которые в основном все были на стороне Деникина. Если попадались комиссары, он не знал пощады — приказывал вешать и жечь без жалости. Его фамилию знали красные кавалеристы Ворошилов и Буденный. Поэтому позже, оказавшись среди бывших противников, я не докладывала им, что тот самый Гриц Белозерский, за которым они охотились в девятнадцатом, был моим мужем. Моя фамилия напоминала им о жесточайших схватках двух кавалерий, о беспощадности Грица.

Таким же жестким командиром князь стал и для своих подчиненных. Прошло то время, когда он легко приближал к себе способных офицеров вроде моего отца. Теперь, напротив, он отдалился от всех. И только для меня, белокурой девушки в темном платье с белым воротником-стойкой, напоминавшем гимназическое, он оставался прежним. Когда я приседала перед ним в реверансе, тихо произнося: «Ваша светлость…», — я ведь тоже пугалась перемен в нем, — он, пройдя мимо офицеров, брал меня за руку и, поднимая, упрекал: «Встань, Катя. Тебе не надо кланяться мне, что за глупость ты придумала, право». Когда же он оставался один, то подолгу молча лежал на походной кровати, глядя вверх. Я робко предлагала ему чай, и тогда, протянув руку, он звал меня: «Иди ко мне, Катя». Со мной он вел себя крайне сдержанно. Не так, как с Машей в пятнадцатом, когда я познакомилась с ним впервые. Я даже думала, что он относится ко мне, как к ребенку, не видит моих чувств к нему. Но он все видел. Только не хотел обижать, пока все не решил для себя.

Однажды он уже пренебрег Машей, уделив на балу у Оболенских слишком много внимания мне. Тогда княгиня Алина сгладила его проступок, написав Маше извинения за сына. Теперь он сам написал ей из Ростова. Он объяснил, что расторгает помолвку. И это было ужасно для Маши. Более того, письмо произвело самый скандальный эффект в салоне Марии Павловны. Кто мог подумать, что русский князь, вопреки всем правилам хорошего тона, вопреки воле матери, уже покойной, решится все-таки эту волю нарушить. Изменит своей клятве и откажется венчаться с невестой, с которой был обручен с детства! Но Гриц и Маша изначально были соединены интересами собственности, а не узами сердца. Собственности больше не было, как не было и государства, которое эту собственность гарантировало. А голос сердца увлек Грица совсем в другую сторону.

Через шесть лет после этого события я снова оказалась в Париже, но уже по заданию Дзержинского. Мне предстояло встретиться с тайным агентом ЧК — генералом Скоблиным и его женой — певицей Плевицкой. Когда я подъехала к ресторану, швейцар не хотел меня пускать — он не знал меня в лицо. Он спросил, как ему доложить генералу, кто его спрашивает. И тогда я впервые сказала вслух то, что много раз повторяла про себя: «Скажите, княгиня Екатерина Белозерская…» О, я представляла, как вытянутся лица у завсегдатаев ресторана, стоит мне войти в зал, но впечатление было еще более сильным.

Едва швейцар назвал меня, все разговоры стихли. Обернувшись ко входу, присутствующие смотрели на меня кто с любопытством, восхищением, иные с неодобрением и даже с ненавистью, а некоторые — со страхом. И, кстати, таких было большинство. Многие ведь считали меня погибшей, почти пять лет обо мне не было никаких вестей. И вот увидели — как прежде, красивую, тогда еще совсем молодую, без пули в затылке, — Катерина Алексеевна горько усмехнулась. — При Дзержинском меня не расстреливали, начали позже.

«У нее дивные глаза цвета кобальта», — слышала я чей-то шепот. «И колье, колье княгини Алины из сапфиров и брильянтов, тоже при ней». Мне горько было слышать эти слова. Знали бы они, что колье мне больше не принадлежит, его специально достали из Алмазного фонда для этого случая, как, впрочем, и вечерний наряд — казенный. И сама я себе не принадлежу, а являюсь полной собственностью чекистской организации, потому что мои бывшие родственники меня туда сдали, от греха подальше.

— Как, Гриц сдал вас в ЧК? — ахнула Лиза, едва веря тому, что услышала.

— Гриц?! — Белозерская покачала головой. — Нет, он здесь ни при чем. Постарались другие, уже после его смерти. И некоторые из них присутствовали тогда в зале ресторана, куда я пришла на встречу со Скоблиным. Они едва узнали меня, ведь помнили в гостиной княгини Алины Николаевны робкой, застенчивой девочкой, а увидели взрослую женщину, пережившую смерть любимого мужа да и много чего еще.

«Как он мог жениться на этой провинциалке?», — еще недавно возмущенно вопрошала своего супруга Плевицкая, имея в виду, конечно, Грица. А теперь она смотрела на меня и видела, как великий князь Дмитрий Павлович, верный друг моего погибшего супруга, встал из-за стола, чтобы пригласить меня. Он сделал это так же, как если бы титул княгини Белозерской носила Маша Шаховская или какая-нибудь иная из знатных петербургских дам. По его просьбе для меня музыканты сыграли любимый романс Грица «Гори, гори, моя звезда». Пожалуй, то был единственный раз в моей жизни, когда я почувствовала себя княгиней Белозерской, последней, оставшейся в живых, из старинного и блистательного рода, той его ветви, которой наследовал Григорий.

Это было оглушительное, горькое чувство. Слезы навернулись на глаза, когда раздались вступительные аккорды. Вспомнился Ростов. За день до венчания с Грицем я качалась на качелях в саду богатого ростовского помещика, гостеприимно впустившего нас в свой дом. Собиралась гроза, небо потемнело. Гриц появился неожиданно, с охапкой диких роз и васильков. Он остановил качели, поднял меня на руки, осыпав цветами. С неба упали первые теплые дождевые капли — как была я счастлива, когда он целовал меня в губы, наслаждаясь его близостью, когда мое дыхание сливалось с его… Казалось, самые лучшие годы в моей жизни только начинаются, и моему счастью не помеха война. На самом деле конец был так близко, что если бы я узнала о том в тот момент, то, наверное, лишилась бы рассудка.

«Вы затмили всех в этом зале, Катя, — восхищенно сказал мне великий князь Дмитрий, — но я уверен, сложись все по-другому, и в Петербурге вам не было бы равных. Гриц рассмотрел в вас то, о чем другие и не догадывались». Его большие светлые глаза смотрели на меня проникновенно, и каждая черточка его лица была знакома до острой сердечной боли. Мне кажется, я читала в его душе — он не скрывал от меня ничего. Конечно, в тот миг он вспомнил, как убивали Распутина. Вспомнил, как приехал к нему взбудораженный Феликс. Распутин увидел в театре его жену Ирину и возжелал ее. «Надо решаться, Митя, — уговаривал Юсупов приятеля, — скоро приедет Гриц. Втроем мы сделаем это. Какая бы кара нам ни грозила». — «Я согласен, Феликс»-, — отвечал великий князь.

Он вспомнил, как перед самым убийством они с Феликсом посещали сеансы у мага, дабы набраться силы и победить «змия». Распутин, предчувствуя расправу, предупреждал царя Николая в телеграмме: «Знай, что если кто-либо из твоей семьи примет участие в моей гибели, русский народ искоренит твой род». Молодые петербургские франты, они привыкли, что победы давались им легко, и убийство Распутина включили в светский график, как множество балов и раутов, которые посещали по расписанию. Дмитрий Павлович вообще едва не забыл о предстоящем мероприятии, поскольку двое приятелей, не касавшихся того, завлекли его в тот день в театр. А Гриц, как и предполагал великий князь, проводил время в спальне княжны Шаховской.

Оба прибыли в Юсуповский дворец с большим опозданием, к несказанному гневу Феликса, которому «операцию» пришлось начинать одному. Повесы, они относились к своей миссии с бездумным легкомыслием, не представляя, какой темной силе бросают вызов. Им в голову не приходило, что пророчество сибирского старца сможет сбыться. Полтора года спустя не только государь Николай Александрович с семейством были зверски убиты в Екатеринбурге, в Алексеевском равелине Петропавловской крепости казнили еще восемнадцать князей крови. Воспитавшую Дмитрия и его сестру Марию великую княгиню Эллу, сестру императрицы, сбросили живьем в шахту в Алапаевске, где она умерла в муках.

За участие в убийстве Распутина (хотя Дмитрий клялся своему отцу Павлу Александровичу на иконе и портрете умершей матери, что крови старца на нем нет) указом императора Николая II великий князь Дмитрий Павлович был выслан в Персию в распоряжение генерала Баратова. Это и спасло его от расправы большевиков.

Спустя почти десять лет после того события, находясь в изгнании, потеряв многих из тех, кого он любил, чувствовал ли Дмитрий Павлович свою ответственность? Конечно да. Эта мысль не покидала его никогда и накладывала мрачный отпечаток на его красивое, благородное лицо. Мог ли он вообразить себе, обсуждая с Феликсом план покушения, что всего лишь спустя год они оба, богатейшие люди России, останутся без копейки в кармане и еще будут благодарить Бога, что хотя бы живы.

К тому моменту, когда мы встретились с ним в Париже, великий князь Дмитрий Павлович пережил бурный роман с французской портнихой Габриэль Шанель, точнее, пожил за ее счет и ей наскучил. Работать таксистом или швейцаром в отеле, как многие эмигранты, ему не позволяло происхождение, жить за счет сестры — не разрешала гордость. Он не хотел впадать в зависимость от милостей Марии Павловны, тем более что отношения их с самого детства были весьма противоречивыми и сложными.

Митя был разорен, он менял богатых любовниц, которые были согласны содержать его ради княжеского титула и внешних достоинств. Одна из них, богатая американка, родом от сосланных в Новый Свет английских каторжников, посчитала, что ей совсем не повредит добавить к своей фамилии, унаследованной от предков, а заодно и к миллионам, нажитым скорее всего неправедным путем, еще и княжеский титул. Мите претило, что праправнучка детоубийцы станет носить фамилию Романофф, но куда деваться? Принц был нищим и вынужден был продавать себя, желательно подороже. Хотя и в колебаниях, он склонялся к тому, чтобы согласиться на брак.

Когда мы встретились с Митей, нам обоим показалось, что время повернуло вспять. Великий князь и прежде, еще в последний год существования империи, принадлежал к тому немногочисленному числу друзей Григория, которые вовсе не осуждали его за охлаждение к Маше. Он считал провинциальную девочку, вскружившую Грицу голову, вполне премиленькой. Конечно, и на него подействовала новость о том, что княжна Маша покончила с собой, застрелившись из пистолета своего покойного отца в отеле «Мажестик». Однако Митя не считал, что я сыграла роковую роль в судьбе княжны. Он знал, что отношения Грица с Машей разладились, как только стало ясно, что коммерческие расчеты княгини Алины Николаевны не найдут воплощения, так как воплощаться им негде.

Мое появление для Мити было как спасательный круг — он вдруг решил, что ему больше нет нужды заниматься светской проституцией, ублажать сомнительных красоток с надутыми кошельками, он может стать тем, кем был до революции. Он нуждался в моем присутствии, в моей поддержке. В моей любви, которая сделала бы его сильнее. Так же, как Гриц, он был готов разорвать помолвку с опутавшей его американской миллионершей, опозорить имя, лишь бы сохранить главное — душу. И помочь ему в этом, как он полагал, могла только я. Князь Дмитрий влюбился в меня. И возможно, сложись обстоятельства по-иному, он работал бы на парижском такси, а я вышивала бы кружева в мастерской Шанель, как многие благородные дамы из России. Мы снимали бы крохотную квартирку на окраине Парижа и были бы если не счастливы, то, по крайней мере, свободны. Но — увы! — Катерина Алексеевна горестно вздохнула. — Я сделала все, чтобы отдалить его от себя, насколько это было возможно. Ведь я приехала в Париж не в эмиграцию, а по заданию ЧК и прекрасно знала, что всякий, кто приблизится ко мне, рано или поздно будет уничтожен соглядатаями Дзержинского.

Мне было не жаль тех, кто обрек меня на этот путь, и в первую очередь — ненавистных мне родственников княжны Маши, желавших мне отомстить. Но я хотела спасти хотя бы тех, кто прежде был Дорог моему сердцу, кого любил и уважал князь Григорий. Великий князь Дмитрий Павлович был первым и главным из них. Потому заранее зная, что причиняю ему боль, я ответила на его признание отказом. «Ради всего святого, Митя, оставь меня. И уезжай, уезжай как можно дальше отсюда, навсегда, слышишь, навсегда», — я не просила его, я умоляла. Конечно, он ждал другого, и удар оказался чувствительным. Я слышала, что впоследствии великий князь Дмитрий Павлович сильно изменился — он быстро постарел, утратил интерес к жизни. Но для меня все эти годы было важно другое — даже если Митя охладеет ко многому, что его прежде увлекало, но он избежит пули в затылок, избежит унизительной доли агента ЧК и всего прочего, что могли предложить ему посланцы Дзержинского. Он сохранит свою совесть незапятнанной. «Я люблю тебя, Катя, — твердил он, уже обреченно понимая, что отвергнут, — я хочу разделить с тобой всю жизнь!» — «Митя, оставь меня!» — мне стоило больших усилий, чтобы сдержать рыдания, не подать виду, как мне больно.

Великий князь не понял меня. Обиженный отказом, к моей огромной радости, женился на миллионерше.

Я долго ничего не слышала ни о нем, ни о Феликсе. Но прошлое неожиданно подстерегло меня. В середине тридцатых годов я посетила Париж с группой советских писателей. Мне было поручено помочь Алексею Толстому и тем, кто ехал вместе с ним, в организации встреч с представителями эмигрантской интеллигенции, дабы убедить наиболее значимых из них вернуться в Москву. Речь шла о таких корифеях, как Бунин, Куприн. Они очень нужны стали «хозяину», ведь требовалось создать новый образ советской державы, не страны беспортошных гегемонов, в которой все — перекати поле, а новой культурной, вполне добропорядочной нации. Вот тогда в Париже, на одном из приемов я встретила, кого бы ты думала?… Ирину. Ирину Юсупову, жену Феликса. И хотя я постаралась обойти ее стороной, она увидела и узнала меня. Хотя правильно оценила ситуацию и не подошла.

Я думаю, она рассказала об этой встрече Феликсу и Дмитрию, и тогда он наконец понял, почему я отказала ему, и обида, мучившая его годами, утихла. Хотя наверняка догадался раньше, когда на эмиграцию обрушился красный террор, и многие, кто еще надеялся на свержение большевистской власти и активно работал ради этого, сгинули без следа.

Встреча с Ириной всколыхнула душу, снова нахлынули воспоминания: и первое знакомство с Грицем, и расставание с ним, и трепетные отношения с Митей в Париже. Со временем я успокоилась. Но прошлое опять напомнило о себе.

Лаврентий нежданно-негаданно переслал мне письмо, его получили два месяца назад в Москве, когда здесь под Сталинградом шли самые ожесточенные бои, решалась наша судьба, — Катерина Алексеевна расстегнула карман гимнастерки и вытащила сложенный вдвое конверт. Аккуратно раскрыла его, вытащила лист бумаги, испещренный крупным, красивым почерком по-французски. — Конечно, Лаврентий мог бы и не пересылать это письмо, — продолжила Белозерцева, — но почему-то прислал. Зачем? Лаврентий ничего не делает просто так. Видно, ему что-то от меня нужно. Но как бы то ни было, я даже испытываю к нему благодарность. Вот, послушай, что пишет мне княгиня Ирина: «Мой милый друг, Катенька, я знаю, что все, кто прежде был знаком с тобой, осуждают тебя больше, чем понимают. Признаюсь, я и сама испытывала гнев, когда узнала, что ты осталась с теми, кто вынудил нас покинуть отчий край. Но здесь, на чужбине, с годами я поняла, что лучше уж так, как ты, чем так, как мы. Я знаю, ты теперь, верно, под Царицыном, где пал Гриша. Я знаю, что на берегах Волги теперь решается для всех русских «быть или не быть», с большевиками ли, без них…» Последние слова правда, вычеркнуты, — добавила Белозерцева с иронией, — но разобрать можно. Лаврентий службу несет зорко, письмо прочел лично. «Я думаю, — пишет Ирина, — если Гриша теперь видит тебя с небес, он не осуждает тебя, а значит, и мы не вправе осуждать тебя и судить. Нас всех рассудит время. И я, и Феликс — мы любим тебя, как прежде, и Митя тоже с нами, он помнит тебя. Я полагаю, ты понимаешь под этим словом гораздо больше, чем я могу тебе написать. Не знаю, придет ли к тебе мое письмо, но посылаю с надежным гонцом, американским военным атташе, направляющимся в Москву. В тяжелую для нашей Родины годину мы все здесь стараемся сделать все от нас зависящее, чтобы помочь ей так же, как в первую войну. Я вступила в американское общество помощи русским союзникам, теперь вяжу носки и шарфы из шерсти для бойцов Красной армии, собираю в церкви вещи для детей, оставшихся без отцов. Феликс и Митя жертвуют на продовольствие. И если к тебе под Царицын привезут американские банки какао и галеты, знай, что к ним, вполне возможно, прикасались наши руки. Мы передаем тебе тепло наших сердец, потому что, увы, не можем сделать это никак иначе. Не смею надеяться на встречу, но всем сердцем желаю ее. Только одному Господу нашему ведомо, доведется ли нам когда-либо свидеться. Но если я умру раньше, чем такая возможность выпадет, знай, я каждый день молюсь за тебя, надеюсь, моя молитва сохранит тебя от несчастий. Феликс и Митя кланяются тебе. Я нежно целую тебя, твой друг Ирина».

Катерина Алексеевна замолчала, чуть наклонилась вперед. Бумага, исписанная крупным, красивым почерком, слегка колыхалась у нее в руке от исходящего от печки теплого воздуха. Казалось, она еще хранила аромат неувядающего очарования одной из самых пленительных женщин предреволюционного Петербурга, которая прикасалась к ней. На сгибах листок был потерт, — явно, его перечитывали не один раз.

Деревянная втулка, закрывавшая окно как раз напротив Белозерцевой, со скрипом отклонилась и, прежде чем Лиза успела поддержать ее, с грохотом упала на пол. На шум из-за двери высунулся сонный киномеханик.

— Катерина Алексеевна, что стряслось?

— Иди, иди, Антонов, — махнула Белозерцева рукой, — я сама справлюсь. — Она встала с кресла, аккуратно сложив, спрятала письмо княгини Юсуповой в нагрудный карман гимнастерки. Подняла втулку и, прежде чем водрузить ее на место, взглянула за окно — за потрескавшимся стеклом кружился мелкий снег.

Лиза в растерянности сжала в руках шапку-ушанку и почему-то теребила пальцами красную звездочку на ней. Ей казалось, что все ее прежние представления о реальности перевернулись. Прежде она была уверена, что напоминания о прошлой жизни, столь дорогой ее сердцу, о которой она знала только по рассказам, напоминания эти стерты, вытоптаны комиссарами. Но оказывается, ростки «той» жизни все же пробивались из-под большевистского катка, и где?! В прифронтовой землянке, в окопе, в штабной избе на берегах Волги под Сталинградом, бывшем Царицыне, где кипели кровавые бои с врагом. Словно на берегах великой русской реки ради будущего сошлись вместе прошлое и настоящее России с одной целью — выстоять.

— Григорий погиб летом 1919 года при наступлении Деникина на Царицын, совсем недалеко отсюда, — промолвила Белозерцева, прервав молчание. — У станицы Колочовская, рядом с Котельниково, теперь она называется Красноармейской, пять дней назад оттуда выбили Манштейна. Тогда, в девятнадцатом здесь было не менее жарко, чем теперь. Григорий наступал на Царицын с деникинской конницей. Он был сражен пулей в сердце, когда с саблей наголо летел в атаку. Я думаю, он не успел даже осознать, что жизнь его подошла к концу. Не знаю, стала ли ранняя гибель Гриши карой за его отступничество от прежних клятв и наказанием мне. Наверное, в таком рассуждении есть своя доля истины. Как бы то ни было, но счастливой молодой женой князя я побыла всего два месяца. Мы обвенчались с ним в мае в Ростове. Не знаю, видели ли меня с небес мои родители, но, если это так, я уверена, они радовались за меня. Их дочь, Катенька Опалева, провинциальная бесприданница, с благословения священника стала одной из знатных дам России.

Но не зря сказано издавна — на чужом несчастье счастью не бывать. Спустя две недели из Парижа принеслась весть, что княжна Маша покончила с собой в отеле «Мажестик» — она застрелилась. А еще через полтора месяца не стало Гриши, из молодой жены я превратилась во вдову.

Но теплым майским вечером, когда на веранде ростовского дома, я, по обыкновению, поджидала Грица к вечернему чаю, я даже не догадывалась, что все это случится с нами. Я радостно вскочила с места, когда он влетел на аллею, ведущую к дому — разгоряченный скакун несся во весь опор, и у меня перехватило дух, — вот теперь, вот теперь он скажет что-то необыкновенно важное, что так долго мы оба скрывали друг от друга, от самих себя. Князь соскочил с коня перед верандой — подбежавший денщик едва успел схватить лошадь под уздцы. Перевозбужденная от бега, она заржала и встала на дыбы.

— Катя! — Гриц взбежал по ступеням ко мне. И я вижу его блестящие светлые глаза, они сияют над охапкой сирени и яблоневых цветов, которую он прижимает к груди.

— Катя… — я подбежала к нему, и целый ворох цветов посыпался на меня, — ты ждала меня, Катя? Ты скучала? — он с жаром сжал мои руки и всмотрелся в лицо.

— Я всегда жду тебя. Всегда, — казалось, губы едва слушаются меня, так они напряжены от волнения.

— Катя… — Гриц целуя мои руки, вдруг поднял голову и спросил серьезно, глядя прямо в глаза: — Ты выйдешь за меня, Катя?

Он еще спрашивает! Я даже не могла и мечтать о подобном, но воспоминание о княжне Маше и уже погибшей княгине Алине остановили меня.

— Но ты же помолвлен с Шаховской, — напомнила я, едва выговаривая слова. — Неужели ты забыл?

— Я не забыл, — нахмурился Гриц. — Я ничего не забыл, Катя. Я уже послал Маше письмо, где объявил, что расторгаю помолвку, я просил ее простить меня…

— Но матушка, — воскликнула я в изумлении, — твоя матушка, Гриц, она же желала этого брака!

— Моей матушки больше нет, — он ответил, слегка помрачнев, тень пробежала по его красивому, молодому лицу. — Теперь многого нет, Катя. И может быть, больше уже никогда не будет. Все изменилось, Катя. Но возможно, это и к лучшему. Ты мне не ответила, ты согласна?

— Но ты же не любишь меня, — я и сама понимала, что говорю глупость, но почему-то боялась, вдруг не любит, вдруг просто жалеет? Ведь представить невозможно, чтобы князь Белозерский полюбил меня, вот такую, совсем обыкновенную.

— Ты говоришь глупости, Катя, — сказал Гриц с легким упреком, прижимая мою голову к своему плечу. — Неужели ты думаешь, что ради забавы я разбил сердце Маши? Я знаю, что мое решение принесет ей много горя. Но я не желаю обманывать ее — это было бы унизительно для нас обоих. Тем более что в том теперь нет никакой нужды. — Я люблю тебя, Катя, — добавил он, понизив голос, проникновенно. — Мне следовало бы попросить твоей руки у твоего отца — моего давнего товарища, капитана Опалева. Но увы, его давно уже нет в живых. И к его счастью, он не дожил до всего того, что теперь творится. Мне остается только спросить тебя, ты согласна стать моей женой, Катя? Не думая ни о моей покойной матушке, ни о княжне Маше? Предоставь мне беспокоиться о том. Просто ответь — и все.

— Конечно, я согласна, — не дослушав его, я вдруг заплакала, заплакала от радости, от переполнявших меня чувств. — Могла ли я надеяться, Гриша? Могла ли я надеяться…

— Тогда завтра венчаемся, Катя, — он с нежностью поцеловал меня в губы. — Ждать некогда. Мы скоро выступаем на Царицын.

— Уж много лет прошло с того дня, — Катерина Алексеевна вздохнула и снова опустилась в кресло напротив Лизы. — А кажется, закрой глаза — все было только вчера. Только во сне или в недолгие часы одиночества, каких выпадает мало, является ко мне тот памятный день в Ростове, когда Гриц предложил мне руку и сердце на всю оставшуюся жизнь. Которая, как оказалось, была очень коротка.

Невинной девой, невинной в прямом смысле — Григорий берег меня, понимая мою неопытность и чувствительность, — я стояла перед алтарем в белоснежном платье из тонких брюссельских кружев, и мне казалось, что счастье теперь навсегда сделается моим спутником. Что бы ни ожидало нас впереди, рядом с Грицем мне было ничего не страшно. Хоть в изгнание, хоть на каторгу, лишь бы не расставаться никогда. Я была готова разделить с ним все — как Маша Волконская, как Катя Трубецкая. Но я даже вообразить себе не могла, что ничего этого мне не придется делать. Гриц погибнет, а я, — Катерина Алексеевна стукнула пальцами по нашивкам на воротнике, — стану комиссаром сталинской пропаганды.

Я помню, генерал Деникин, который присутствовал на нашем венчании, поздравлял нас, потом в нашу честь в дворянском собрании Ростова были устроены банкет и бал. Следующим утром, проснувшись на заре в объятиях Григория, я видела, как за окном на фоне белоствольной березовой рощицы денщик Григория чистит, готовя к походу, его коня, а золотой шар солнца восходит из-за Дона. Кузьма Захарыч, тогда просто Кузьма, напевал под нос протяжную казачью песню — он тоже еще не знал, что ему предстоит хлебнуть немало горя в советской России. Что мы останемся с ним вдвоем — а Гриц уйдет от нас, — голос Белозерцевой дрогнул, она опустила голову.

— Катя, наконец-то мы вдвоем, Катя! Я так люблю тебя, — услышала я жаркий шепот Гриши, он увлек меня лаской и поцелуями.

Никакое предчувствие не подсказало мне, что все это — в последний раз. Спустя полтора месяца его привезли в Ростов — окровавленного и бездыханного, на конской попоне, залитой его кровью. Офицеры молча сдернули фуражки перед молодой вдовой. Я помню, что до самого погребения я не проронила ни слезинки. И даже не потому, что священник говорил мне, будто плакать — грех. Просто не могла выдавить из себя ни стона, ни крика. Я никак не могла поверить, не могла смириться с мыслью, что случилось самое страшное, случилось со мной, и изменить ничего уже невозможно. Я словно онемела, застыла в горе, обрушившемся на меня. Меня утешали, мне сочувствовали, но я была чужой для всех, у меня не было влиятельных родственников. Многие так и воспринимали мой брак с Григорием как удивительный компромисс, какую-то сделку, условия которой неизвестны. Так что сочувствие, по большей части, было наигранным, формальным. Лучшие друзья Гриши — Феликс и Митя находились очень далеко, в Париже. Мне некому было помочь. Я все должна была решать сама, впервые в жизни. Но я не думала о будущем. В черном одеянии я сидела у изголовья гроба в церкви, — стоять не могла, ноги не держали, и батюшка принес мне стул.

Мне не приходило в голову, что среди тех, кто пришел на панихиду, могут оказаться враги. Мои враги и Григория. Причем не внешние, вроде конников Ворошилова или Буденного, а внутренние, и они зорко наблюдали за мной, они все подмечали. Князь Борис Борисович Шаховской, высокопоставленный офицер деникинской разведки, прибыл к армии накануне из Одессы. Он приходился родным дядей погибшей княжне Маше и прекрасно знал все, что с ней произошло, и по какой причине. Находясь в Крыму, он добился перевода в Ростов, скорее всего для того, чтобы встретиться с самим князем Белозерским и предъявить ему счет за нарушение договора и смерть Маши, но он опоздал, князь погиб, а с меня — что возьмешь?

Ничего дельного скорее всего не приходило Борису Борисовичу в голову, и потому поначалу он вел себя смирно, не представлялся, старался не попадаться мне на глаза, следил издалека, прикидывая. Он присутствовал на похоронах, когда над могилой Грица прогремел прощальный салют и священник отчитал псалмы. Я стояла у могилы на кладбище Макарьевского монастыря, в которую только что опустили гроб, опиралась на руку Кузьмы, тайком смахивавшего рукавом слезы, а Борис Борисович, как говорили позднее, стоял прямо за моей спиной, но я не обратила на него внимания. Так и похоронила я Гришу, под скорбные речи генералов, под скупые слезы на глазах его офицеров, под клятвы вернуться и перенести его прах в Петербург. Но этого так никогда и не случилось. Оставшись в России, я сразу, как только стало возможным, приехала в Ростов и узнала страшную весть — Макарьевское подворье снесено, кладбище сравняли с землей, на его месте возведен новый Дворец культуры. А когда фундамент ставили, то много костей перерыли — наверное, среди них был и прах Григория. Так что могилы его не осталось, ничего не осталось от Грица в России. Он живет в моей памяти, а для всех остальных, в том числе и многих бывших друзей, не просто мертв — сгинул в небытии.

После гибели Гриши генерал Шкуро, некоторое время ухаживавший за мной, предлагал мне поддержку в возвращении в Париж, где меня, конечно, встретили бы великая княжна Мария Павловна и Ирина Юсупова. Я склонялась к тому, чтобы принять его предложение, понимая, что словесной благодарностью дело не обойдется. После смерти Григория со мной мало церемонились, знали, что я бесприданница, не имею никаких своих средств, а что отец мой был офицером — да мало ли их! На что я могла претендовать? Только — стать содержанкой — больше ничего, на какие деньги я бы жила в Париже? Шкуро предложил мне апартаменты сначала в Одессе, а после, если придется — в Париже и Лондоне, — полный гардероб и прочее. Но при этом я должна была стать его любовницей. Княгиня Белозерская, к тому же молодая и хорошенькая, — генерал знал, для чего намеревался тратить деньги. И мне не оставалось ничего, как согласиться, несмотря на весь ужас и отвращение, которое я испытывала к подобной ситуации.

До сих пор жизнь щадила меня, — но это закончилось навсегда. Быстрое наступление красных разрушило все планы: при отходе Деникина возникла сумятица, я отбилась от дивизии Шкуро и оказалась с разбитым подразделением ротмистра Каретникова, отставшего от армии намеренно. Этот Каретников происходил из донских казаков, но сам по себе был человеком скверным. В царское время его сдерживала дисциплина и общий господствующий порядок. Когда же все рухнуло, и каждый мог позволить себе, что душе угодно, совершенно безнаказанно, Каретников тоже решил не терять время зря. В Белое дело он не верил, на батюшку-царя плевать хотел, с красными ему тоже было не по пути, поскольку в руководстве было много евреев, которых Каретников на дух не переносил. Больше всего ему нравилось распоряжаться самому, никому не подчиняясь. Каретников сколотил вокруг себя группку таких же разнузданных негодяев. И поставил одну задачу — награбить как можно больше, и с тем спокойно отбыть в Европу. Кто был никем — тот станет всем, — девиз времени очень пришелся ему по вкусу, правда, в его собственном, весьма оригинальном понимании. Со мной он тоже не церемонился, — изнасиловал и сделал любовницей. Притом постоянно унижал, заставляя снимать и надевать ему сапоги, выносить его ночной горшок, стирать его белье — это была жестокая школа. Я думала, что сойду с ума, никакие мольбы не помогали. Несколько раз я пыталась бежать, но меня ловили, жестоко избивали, держали в холодном подвале, куда бандиты Каретникова мочились в щелочку. Чтобы я больше не «рыпалась», ко мне приставили двух бывших унтер-офицеров, которым Каретников разрешил «иметь бабу в очередку», пока ему самому не приспичило.

Не знаю, чем бы закончилось для меня это чудовищное испытание, наверное, я не выдержала бы и в конце концов наложила бы на себя руки. Но, верно, ангел-хранитель не покинул меня, потому что помощь пришла неожиданно. Один из унтеров, не утративший окончательно остатков совести, когда-то служил в охране Царского Села, где проживала монаршья фамилия. Княгиня Алина Николаевна частенько навещала его дочку, которая застудила ногу и не могла ходить несколько лет. Благодаря заботам княгини девочка поправилась. Узнав, что охранять ему придется Катьку Белозерскую, как выражался Каретников, этот человек спросил, кем прихожусь я княгине Алине. Когда же я сказала ему, что я — вдова ее единственного сына, мое положение резко переменилось. Василий Лопатин, так звали унтера, оградил меня от домогательств своего товарища и сделал так, чтобы и Каретников вспоминал обо мне пореже. А когда на банду Каретникова налетели конники Котовского, в сумятице боя помог мне бежать и сам отправился со мной, так как Каретников был ему противен.

Вместе мы добрались до Одессы. Продав несколько золотых вещиц, которые достались ему при дележе добычи у Каретникова, Лопатин снял для меня комнату на Молдаванке, в бедном районе. Сам же попробовал снова определиться на службу. Это оказалось не так просто. Василия Лопатина записали в погибшие, и ему пришлось назваться другим именем, представившись селянином из окрестностей, и даже выправить фальшивые документы. В те времена в Одессе, переполненной разного рода мошенниками, это было совсем несложно. Кое-как ему удалось устроиться в охрану продовольственного склада. Я же, случайно встретившись на Дерибасовской с генеральшей Аксаковой, посещавшей в былые времена дом княгини Алины, по ее рекомендации стала посещать госпиталь, где работала сестрой милосердия. Денег было мало, жить было трудно, к тому же Лопатин, разочарованный тем, что его надежды на возвращение в армию рухнули, озлобился, заливал горе водкой и ко мне стал относиться хуже. Часто домогался, считая, что я ему обязана своим спасением. В конце концов однажды ночью, когда он спал после очередной попойки, я тайком сбежала и поселилась в небольшой коморке при госпитале. Там я снова и столкнулась с князем Борисом Борисовичем Шаховским, который пришел в госпиталь проведать кого-то из своих сослуживцев. Встретившись со мной нос к носу, князь сделал вид, что вообще видит меня впервые. Однако впервые видела его я, и он прекрасно был осведомлен об этом. Прежде я не была знакома с родственниками княжны Маши, кроме княгини Алины. Быстро сообразив, что мне также ничего не известно и о его приезде в Ростов в дни похорон Григория, Борис Борисович понял, что руки у него развязаны, — можно играть со мной в кошки-мышки сколь угодно долго.

Совершенно одинокая, раздавленная унижениями, которые мне пришлось пережить у Каретникова, я не имела твердой опоры в жизни, за меня некому было заступиться. Я была полностью в его власти. Представившись для начала Ливановым, по фамилии своей матушки, он убедил меня, что был близким другом моего погибшего мужа и готов оказать мне всяческую поддержку.

Прежде всего он снял для меня весьма приличный номер в гостинице, что по тем временам было очень трудно. Когда я спросила, как я буду расплачиваться за него, то уверил, что мне вовсе не стоит беспокоиться, он все берет на себя. Жизнь жестоко учила меня в год после смерти Григория, но все же еще не избавила до конца от природной наивности. Конечно, мне стоило более пристально присмотреться к подозрительным хлопотам своего нового знакомого, но я так измучилась от перенесенных тягот, что даже такие простые радости, как ванна с горячей водой и мягкий, плюшевый плед на диване, могли напрочь лишить меня рассудочного подхода к действительности.

Шаховской именно на это и рассчитывал. Номер был действительно проплачен вперед, но не им самим, а его ведомством, службой разведки, и предназначался для специальных агентов, с которыми Шаховской здесь встречался. А чтобы номер не пустовал и не привлекал тем внимание, он решил временно поселить тут меня, с далеко идущими намерениями, естественно. И не только в плане личных плотских утех, хотя и ими он не побрезговал. Провести ночь в постели с женой князя Белозерского, который жестоко оскорбил его семью — разве не отмщение, хотя бы частичное? Если бы я знала, что он родственник княжны Маши, наверное, я бы насторожилась и вела себя по-другому. Но он назвался Ливановым и другом Грица, а я так нуждалась в то страшное время хоть в какой-то опоре! Потому и доверилась ему.

Доверилась и душой, и телом. Борис Борисович был хорош собой, прекрасно воспитан, к тому же он разыгрывал искреннее сочувствие, мучился скрытой страстью, представил мне целую сцену, как он не может позволить себе поцеловать даже след от моей ножки, потому что я вдова его друга. Кроме того он был холост и обещал на мне жениться. На самом деле он смеялся надо мной. Про себя, конечно. И «поимел бабенку» ничуть не с меньшим удовольствием, чем Каретников, хотя и не столь вульгарно. Как сейчас вижу, он сидит передо мной в номере гостиницы, на бархатном диванчике с круглой спинкой и неторопливо раскуривает длинную сигару. Его рыжие, кошачьи глаза, прищурены с хитрецой. Он уже придумал план, который намерен реализовать. А план весьма непритязателен: попользоваться женой Гриши, а затем избавиться от нее, но с пользой для себя. В конце концов, за смерть Маши рассчитался не с самим князем, но с его вдовой, этой глупой девочкой, которая почти готова в него влюбиться. О том, что господин Ливанов — не кто иной, как полковник Шаховской, один из руководителей белогвардейской разведки, я узнала от главного чекиста — Дзержинского, и весьма скоро.

Однажды, сказавшись больным, Борис Борисович попросил меня срочно передать письмо его товарищу, который оказался не более чем подсадной уткой. На явочной квартире, проваленной агентами Дзержинского, красные соколы поджидали посланца белогвардейской разведки, а дождались — меня. Конечно, Шаховской прекрасно был осведомлен обо всех обстоятельствах, связанных с этим местом. Он знал, что посылает меня в пасть к волку. Письмо, которое он мне дал, содержало массу важных сведений, но все они были чистой воды дезинформацией. Вот такая операция по вброске «дезы» противнику, а заодно и поквитаться с женщиной, разбившей все планы его семьи. Думаю, он не предполагал, что меня сразу поставят к стенке. Но все гениальное, как всегда, просто. Если хочешь, чтобы твоя «информашка» дошла до получателя, используй нестандартный ход — пошли женщину или ребенка. И желательно «на новенького». Рассуждая подобным образом, Шаховской вполне серьезно рассчитывал на то, что Дзержинский может клюнуть, тем более что его служба недавно организовалась, опыта у красных еще было мало — не сравнить с белогвардейской разведкой. Конечно, Борис Борисович был излишне самонадеян, считая противника куда глупее себя. Ему было все равно, что станет со мной, главное — чтобы «деза» сработала.

Так я взяла предложенный конверт, думая, что это лишь письмо к другу, и отправилась на Экиманку, не подозревая, что больше уже не вернусь назад. А дорогого месье Ливанова довелось узреть еще разок спустя три года, когда по моей наводке его захватят в Варшаве и поставят к стенке. Тогда Борис Борисович не был столь уверен в себе и крайне удивился, увидев меня перед собой: ведь отправляя меня к «приятелю», он попрощался со мной навсегда.

Увидев перед собой худенькую, хрупкую женщину, с посеревшим от страха лицом, Дзержинский, когда его агенты доставили меня к нему, сразу понял, с кем он имеет дело, — с дилетантом, которого просто подставили. Сообразив, кто разговаривает со мной, я набралась смелости и крикнула: «Я ненавижу советскую власть!» — и зажмурилась, думая, что меня пристрелят сразу, как крысу. Но Дзержинский на мое пылкое и дерзкое заявление среагировал вполне спокойно. Наверное, он уже наслушался подобного немало. Глава чекистов не сомневался, что меня прислал Шаховской — очень хитрый и умный противник, который долгое время оставался для Советов неуловимым.

Расспросив меня, почти по-дружески, без особого напора, кто передал мне письмо и для чего, Дзержинский открыл мне глаза на истинное лицо моего покровителя. Месье Ливанов — князь Борис Борисович Шаховской, опытный разведчик из службы Деникина, а теперь Врангеля. Я была ошеломлена, Дзержинский еще больше убедился в своей догадке, что меня использовали вслепую. А я с ужасом осознала, в какую чудовищную ловушку попала в Одессе.

Но если в отношении меня у железного Феликса не возникало особых сомнений, то что касается информации… она могла быть и правдивой, и ложной в равной степени. Главный чекист пребывал в сомнении, но словно нюхом чуял — торопиться нельзя. Приказав накормить меня и держать под охраной, Дзержинский взял время на размышление. И как оказалось — сделал правильно. Князь Борис Борисович рассчитывал, что красные среагируют мгновенно, но Дзержинский медлил, выжидая, что у Шаховского сдадут нервы. Так и случилось. Пренебрежение к противнику сыграло свою роль, князь Борис Борисович, посчитав, что красные и читать-то не умеют, послал вслед за мной второго агента, на сей раз настоящего. И люди Дзержинского взяли его, убедившись, что все сведения, которые им предлагалось «переварить», совершенная фальшивка.

— А что случилось с вами? — не вытерпела Лиза. — Вас отпустили?

— А я? Что я? — Катерина Алексеевна вздохнула. — Мне думалось, что мое сердце вообще не способно перенести столько предательств и разочарований. Но оно стучало — для чего, зачем? Я была совершенно оглушена всем, что произошло со мной, и ожидала смерти со спокойствием, близким к равнодушию. Меня держали не в подвале, как у Каретникова, Дзержинский велел отвести меня в одну из комнат дома, который он занимал, и натопить как следует. Меня охраняли двое. Один — пожилой рабочий с питерской окраины, другой — совсем еще молодой человек, бывший студент, как я поняла из их разговоров. Позднее я узнала, что молодого звали Алексей Петровский, да, да, — Белозерская вскинула глаза, — сейчас он командует артиллерией у Рокоссовского, а тогда ему исполнилось всего двадцать лет. Видя, что я веду себя смирно, пожилой чекист улегся вздремнуть на лавке перед дверью, а Алексей остался со мной. Я видела, что он смотрит на меня с сожалением, даже с состраданием, которого я давно не встречала. Потом сказал как-то смущенно, глядя на мое мертвецки бледное, неподвижное лицо:

— Мне кажется, Катерина Алексеевна, вам не надо бояться. Вас не убьют. Не за что.

Услышав его голос, я вздрогнула.

— Откуда вы знаете? — спросила я глухо, так, что и сама не узнала своего голоса.

— Я не знаю, — он пожал плечами. — Я так думаю.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Екатерина Алексеевна? — спросила я. — Мы встречались когда-то? Я не помню.

— А я помню, — ответил он все так же застенчиво. — На Рождество семнадцатого года. Я шел по Невскому и остановился в кофейне напротив моста с конями, как раз рядом с вашим домом. Я видел, как вы приехали с рождественского бала у Энгельгартов. Князь Белозерский вышел из саней, а потом вынес вас на руках. Было много снега, он не хотел, чтобы вы ступали по сугробам. На вас было манто из рыжей лисицы. А волосы собраны красивой розой на затылке, они сверкали украшениями, как снег вокруг под фонарями.

— Что вы, юноша, это наверняка была не я, — тогда я даже испугалась, услышав его рассказ. В самом деле, на Рождество семнадцатого года мы с княгиней Алиной, Григорием и Машей ездили к Энгельгартам на традиционный карнавал. Григорий уговорил меня уехать раньше, пока гости еще не разошлись, и в самом деле вынес на руках из саней… Но как? Откуда этот молодой человек мог это знать? Ведь он должен ненавидеть всех людей нашего круга как своих классовых врагов.

— Вы ошиблись, юноша, — повторила я уже более уверенно. — Да, я жила в доме князей Белозерских до революции, но определенно вы видели не меня. Скорее всего это была княжна Маша, невеста князя… — сказала, хорошо помня, что Маша в тот вечер, прогневавшись на Григория, вовсе не вернулась во дворец, а поехала к себе на Екатерининский канал.

— Это были вы, — ответил он с поразительной уверенностью. — Когда вы скрылись в подъезде, я перешел бульвар и спросил у вашего швейцара, кто та пленительная женщина, которая только что исчезла за этой дверью. Хозяйка дома?

— Пока не хозяйка, — ответил он, хитро прищурившись, — но скоро будет. Катерина Алексеевна живет у нас, а хозяйка приедут позже. Вам Алина Николаевна небось нужна? А вы сами-то кто будете?

— Нет, нет, — поспешил я ретироваться, — я только хотел узнать, что за нимфа. Так что, Катерина Алексеевна, это были вы. Я вас запомнил, а потом долго думал о вас. Бродил по городу, читал стихи, просто так — от настроения. Когда я увидел вас сегодня на допросе у товарища Дзержинского, я просто обомлел. Никогда бы не подумал, что так случится.

— И я бы тоже не подумала, юноша, — вздохнула я горестно. — А вы, простите, не знаю, как вас зовут, из пролетариев?

— Извините, я не представился, — он почти испуганно улыбнулся. — Алексей. Алексей Петровский. Родители мои из разночинцев, отец по судоходству до надворного советника дослужился, матушка — дочь врача, из Пензы. Сам я обучался праву в Петроградском университете.

— Как же вы в чекистах-то оказались, из разночинцев? — изумилась я.

— Так я за мировую революцию, Катерина Алексеевна, — неожиданно ответил он, — чтобы не было бедных и голодных, чтобы все равны, и везде в мире все делалось по справедливости.

— Свобода, равенство и братство, — я устало кивнула. — Где же вы видали, разночинец Петровский, чтоб все по справедливости?

— Извините, боец Петровский, если можно, — поправил он. — У нас, знаете ли, с этим строго.

— Ну, хорошо, боец Петровский, — согласилась я покорно. И замолчала. Он тоже молчал. Воцарилась тишина, только было слышно, как похрапывает за дверью его пожилой товарищ. Я видела, что Алексей смотрит на меня с искренним восхищением. Для него, пожалуй, для единственного на всем белом свете, я все еще оставалась княгиней Белозерской, он помнил меня, какой я была в Петербурге, и не хотел знать обо мне ничего дурного.

А тем временем Дзержинский, затеяв опасную, рискованную игру с Шаховским, которая должна была привести того к концу, решил перетянуть меня на свою сторону. Он открыл мне истинные намерения Бориса Борисовича, которые состояли, как оказалось, не только в том, чтобы наказать меня за разбитую жизнь княжны Маши, и не столько в том, чтобы вбросить дезинформацию. Князь Шаховской смотрел куда как дальше — и главной заботой его были, как водится, деньги. Через своих тайных эмиссаров на Западе Дзержинский получил любопытные сведения. Оказывается, у Белозерских хранились весьма обширные сбережения в швейцарском банке. Вклад был сделан в золоте принцессой Амалией Кобургской на имя ее дочери Алисы, выходившей замуж за родного дядю княгини Алины Николаевны и получившей в православии имя Анны. Так как княгиня Анна умерла при рождении первого ребенка, ее мать не захотела, чтобы деньги достались второй жене князя, и переписала вклад на княгиню Алину, с которой в то время подружилась. Поскольку княгиня Алина и ее сын Григорий погибли, на эти деньги могла претендовать я. Знай я об этом, мне не надо было бы терпеть унижения от Шкуро и Каретникова. Я могла бы уехать за границу и жить в Швейцарии безбедно. Но я не знала ничего, и все вышло — как вышло. Борис же Борисович был прекрасно осведомлен о вкладе. И он надеялся, избавившись от меня, завладеть сбережениями как родственник княгини Алины, в девичестве Шаховской.

Не знаю, на что рассчитывал Дзержинский, рассказав мне об истинных намерениях князя Бориса Борисовича. Вызвать у меня чувство мести? Но в тот момент я вряд ли была способна оказаться ему полезна. Потрясение, пережитое мной, оказалось столь сильно, что я серьезно заболела. Легкая простуда, которую я схватила, попав под дождь на Экиманке, развилась в двустороннее воспаление легких, и доктор, приглашенный чекистами, не мог поручиться, что я останусь жива.

Меня оставили в покое, разрабатывая способы, как заманить Шаховского в ловушку без моего участия. Я лежала в отдельной комнате в помещении Екатеринославского ЧК, которому было поручено курировать меня. От Москвы ко мне были приставлены следователь Кондратьев и Алексей Петровский — для охраны. Неотлучно у постели находилась сиделка. Когда же положение мое ухудшилось настолько, что екатеринославские доктора вынесли вердикт — больная безнадежна, об этом доложили в Кремль. Дзержинский приехал сам и привез с собой столичного светилу. Его терапия принесла пользу. Здоровье мое пошло на поправку.

В те дни Алексей Петровский постоянно находился при мне. Он позволял себя сменить, лишь когда уставал настолько, что просто засыпал на ходу. За время болезни мы сблизились, и я с удивлением, смешанным с забытым чувством женской радости, понимала, что несмотря на мое плачевное состояние он смотрит на меня с искренней симпатией. Алексей все еще видел во мне княгиню Белозерскую, великолепную петербургскую красавицу в пышном лисьем манто, с драгоценностями, вплетенными в прическу, о встрече с которой он и мечтать не смел до революции. Он и слышать не хотел, что на самом деле княгиней Белозерской я побыла всего-то два месяца. А до той поры считалась воспитанницей княгини Алины, что отец мой, разорившийся дворянин Опалев, капитан драгунского полка. Алексей не желал знать ничего подобного. Я была для него княгиней, и если бы было позволено, он так бы и называл меня — «ваша светлость».

Если говорить по чести, Дзержинский сыграл решающую роль в моей судьбе. Обойдись он со мной более жестко, мне бы уже не пришлось предаваться воспоминаниям — меня просто не было бы в живых. Никто бы не стал делать скидку на то, что я женщина и мне всего отроду девятнадцать лет. Тогда время было кровавое, беспощадное, никто никого не жалел. Решалось будущее страны, проигравший должен был умереть. Впрочем, когда у нас было по-другому? Рубили лес — щепки летели, никто и не считал, сколько их. Вот такой щепкой могла легко оказаться и я, и даже влияния Дзержинского оказалось бы недостаточно, чтобы принять положительное решение, даже при условии, что меня можно использовать в оперативной работе, в частности, для поимки Шаховского. Тогда все решалось коллегиально, и в решительный момент моей судьбы Дзержинского поддержал Иосиф Сталин. Тогда Сталин был членом реввоенсовета фронта, наступавшего на Врангеля, он считался одним из ближайших сподвижников Ленина, хотя и не из самого первого ряда. Троцкий имел огромное влияние, именно он настаивал, на том, что всякая «контра должна быть выкорчевана беспощадно». Сталин дважды присутствовал на допросах. Он молча смотрел на меня, курил трубку, но слушал очень внимательно. Признаться, тогда я плохо рассмотрела его — так, какой-то низкорослый худощавый мужчина с явно грузинской внешностью. Бросилось в глаза: старательно начищенные сапоги, почти как в царской армии, аккуратно подогнанный по фигуре френч и комиссарская кожаная фуражка со звездочкой. Было сразу заметно, что человек не терпит расхлябанности, относится строго и к себе, и к другим.

В то время Иосифу было сорок три года, почти как мне сейчас, ничто не предвещало его будущего возвышения. Но мне доподлинно известно, что поддержка Дзержинского сыграла в восхождении Сталина к власти решающую роль. Кто знает, не положило ли начало их союзу мое дело в Екатеринославе?

Сталин и Дзержинский тогда все-таки настояли на своем. Помню, как Феликс, придя ко мне в комнату, служившую больничной палатой, сказал:

«Подумайте сами, Катерина Алексеевна, какое будущее вас ждет, если я вопреки воле товарищей отпущу вас теперь и позволю, даже помогу, перебраться на Запад. Мы знаем оба, что в белогвардейской разведке вы оказались случайно. Вас использовали, надеясь таким образом устранить с игрового поля лишнюю фигуру. Но можете ли вы быть уверены, что тот, кто поступил с вами так один раз, не сделает того же вторично? Князь Борис Борисович — очень опытный и хитрый игрок, не вам соперничать с ним. Если он возжелал получить золото Алисы Кобургской, он его получит, даже если ему придется организовать для вас несчастный случай со смертельным исходом. Я понимаю, вы полагаетесь на друзей своего супруга. Но кто из них жив, вы знаете? Где вы будете их искать? Для всего необходимы деньги. Шаховской успеет расправиться с вами раньше, чем вы даже сделаете шаг. И потом, Катя, — Дзержинский присел на мою постель, — куда бы вы ни поехали, свою Родину, Россию, вы не заберете с собой. Она останется здесь. Там, в Париже, не то что вы, даже потомки Романовых никому не нужны. А здесь вам найдется применение. Вы поможете нам, а потом, когда все успокоится, станете учительствовать. В стране огромное количество беспризорных детей, а образованных воспитателей не хватает. Подумайте над моими словами, Катя».

Конечно, теперь я понимаю, что Дзержинский говорил мне далеко не все, на что делал ставку. Возможно, он и сам еще не представлял в деталях все мои возможности. Ему было важно получить мое согласие на сотрудничество в первом и очень важном деле — в поимке князя Бориса Борисовича. Пока я лежала с воспалением легких, чекистам так и не удалось поймать его.

Феликс не стал требовать ответа сразу, на размышление дал сутки, приказав Кондратьеву и Петровскому не беспокоить меня. Я думала. Вспомнила, как резко изменилось ко мне после смерти Григория отношение его сослуживцев. Я вспомнила горькое чувство унижения, которое испытала, когда генерал Шкуро открыто предлагал мне содержание. Издевательства Каретникова, коварство и обман Шаховского… Где-то там, очень далеко, были и другие люди, которые наверняка меня помнили и любили: великая княгиня Мария Павловна, ее брат Митя, княжна Ирина. Но встречусь ли я с ними? А если встречусь, как буду жить? На их попечении? Ведь Шаховской, останься он безнаказанным, отберет у меня белозерские деньги. И Дзержинский совершенно прав — князь постарается избавиться от меня, чтобы я никогда не оспорила его права. И у него все получится, без сомнения, если чекисты не поставит его к стенке. Ради этого, весьма отдаленного будущего, когда после поимки Шаховского я все-таки вернусь в Париж, я дала согласие на сотрудничество с ЧК. Конечно, я не понимала в полной мере, на что я соглашалась. Не знала, что с этой дороги мне уже не сойти никогда. Никто меня не отпустит. Не то что в Париж, даже и учительствовать, как обещали.

Конец настиг князя в Польше в 1921 году. Войсками Красной армии, наступавшей на Варшаву, командовал Михаил Тухачевский. Чекистам было известно, что Шаховской находится в одном отдаленном особняке на окраине города, он крайне осторожен, нигде не появляется, всю деятельность осуществляет через своих агентов. Предо мной стояла задача — тайно проникнуть в город и сделать так, чтобы Шаховской обязательно узнал о моем присутствии. Кондратьев и Петровский страховали меня.

Одевшись модно, как и положено молодой вдове богатого человека, я появилась на улицах Варшавы под своим именем — княгини Белозерской. Для того чтобы весть о моем появлении достигла ушей Бориса Борисовича, не потребовалось много времени: князь привык жить и действовать широко, агентов у него было много, вся Варшава была буквально наводнена ими. Конечно, они не пропустили появление нового лица, тем более с такой громкой фамилией.

Однако Варшава готовила мне встречу не только с Борисом Борисовичем, случайно разговорившись с кавалерийским прапорщиком, я узнала, что бывший унтер Василий Лопатин, который помог мне бежать от Каретникова, все-таки добился возвращения в строй и погиб при обороне Перекопа. Сам же Каретников все-таки был пойман кавалеристами Котовского и повешен. Так бесславно закончился путь бывшего ротмистра генерала Шкуро, уехавшего, к слову, в Париж.

Судя по всему, князь Борис Борисович был крайне удивлен, что молодая княгиня Белозерская жива. Конечно, он не мог оставить без внимания тот факт, что дезинформация, которую он отправил со мной красным, не достигла цели. Это могло означать: либо его посланница вообще не добралась до места назначения, либо Дзержинский оказался умнее, чем Борис Борисович думал. Однако угодила ли я в лапы чекистов, Шаховской доподлинно не знал. Как выяснилось позднее, его агент, которому было поручено проследить за мной, потерял меня из вида примерно за полквартала от дома, а ближе сунуться побоялся. Потому узнав о моем появлении в Варшаве, Шаховской первым делом подумал, что я попросту не доставила письмо его приятелю. Возможно, что-то спугнуло меня, что-то не срослось, как планировал князь — но почему тогда я не вернулась к нему в гостиницу? Ведь он, казалось, обаял меня настолько, что «куда она денется» — и только. Он полагал, что я бы обязательно прибежала назад, «куда еще ей бежать»? Оказалось, есть куда. Позднее, когда Шаховской уже был арестован, стало известно, что он допрашивал в Крыму Лопатина — известно ли тому что-то о моих связях, чего не знал князь Борис Борисович. Досталось даже генеральше Аксаковой, устроившей меня в госпиталь. Она упала в обморок, узнав, что с ней хотят «побеседовать» люди из разведки. Проявив но обыкновению настырность, Борис Борисович собрал все возможные справки, после чего пришел к заключению, что я попалась красным. Это его вполне устраивало: главное дело сделано — денежки в Швейцарии дожидаются его, и никто другой на них претендовать не может.

В благодушном убеждении, что избавился от меня навсегда, князь Шаховской пребывал чуть больше года. Мое появление в Варшаве явилось ему как гром среди ясного неба. Неужели испуганная, неуверенная в себе девица, поддавшаяся обольщению, попросту сбежала от него в Одессе? Он не мог поверить в это, — князь никогда не ошибался, особенно по части психологии. Он даже предположил, что я — самозванка, что-то вроде княжны Таракановой, выдававшей себя за царскую дочь. Вариант, что Дзержинский оставил меня в живых и теперь использует в борьбе с ним, князь Борис Борисович не допускал. Он был невысокого мнения о Феликсе и уж тем более — не в грош не ставил мои способности. К своему несчастью, Шаховской плохо знал не только меня, но и законы физики. Если пружину сжать слишком сильно — она распрямится, и весьма резко.

Меня загнали в угол, и я стала яростно бороться за жизнь, и потому князю Борису Борисовичу стоило поостеречься. Некоторое время Шаховской наблюдал за мной при помощи своих шпиков, дабы убедиться, что я — это я, а не подставное лицо. Алексей Петровский сразу же сообщил мне о слежке. Но это вполне входило в наши планы. Ведь Шаховской выползет из укрытия, если убедится, что перед ним — Екатерина Белозерская и его вожделенным денежкам снова возникла угроза. Потому я вела себя естественно, демонстрируя столь милую сердцу князя наивность — не замечая шпиков, шнырявших за мной. В конце концов он убедился и… забеспокоился. Однажды в кофейне на Маршалковской ко мне подсел человек с весьма непримечательной внешностью. Стараясь говорить вполголоса, он сообщил, что один «старый и добрый друг» желает со мной увидеться и настоятельно просит явиться вечерком по адресу… Адрес оказался в одном из предместий Варшавы, как Раз там, где, как мы знали, укрылся князь Шаховской и его помощники. Конечно, я сразу поняла, о ком идет речь, но виду не подала. Казаться умной не входило в мои намерения. Для Шаховского я должна была оставаться прежней — иначе вся игра была бы окончательно поломана, даже и не начавшись. Поэтому я разыграла удивление.

— Знакомый? Позвольте узнать имя?

Агент, поелозив на стуле, наклонился ко мне:

— Ли-ва-нов, — проговорил он тихо, по слогам. — Помните? Подполковник Ливанов.

— Ах, Ливанов! — я с трудом подавила усмешку: я не сомневалась, что настоящей фамилией Борис Борисович не назовется. Коли игра продолжается — надо следовать правилам, установленным им самим. Он — Ливанов? Прекрасно.

— О, я потрясена, — я прижала руки к груди и очень постаралась, чтобы глаза увлажнили слезы. — Как я скучала о нем, как волновалась! Я обязательно буду, так и передайте, так и передайте, — я долго трясла руку агента, выражая ему признательность, так что он даже начал озираться, мечтая поскорее отвязаться от меня. Наконец я его отпустила. Прижала платок к влажным глазам, а сама незаметно дала знак Петровскому.

Алексей вышел за агентом и проследил его путь: как мы и думали, он прямиком направился к Борису Борисовичу. Зная теперь о Шаховском гораздо больше, чем прежде, я предполагала, — и мои помощники согласились со мной, — что из Яблонской краины, где князь назначил мне встречу, мне уже не вернуться живой. По сведениям, собранным чекистами, в хорошо укрепленном на случай штурма города доме Шаховской собрал никак не меньше пятидесяти своих приспешников, все кадровые офицеры царской разведки. Идти туда — означало верную гибель. Но не пойти — сорвать всю операцию. Все усилия — зря. Более того, Шаховской поймет, что дело нечисто и сгинет, как с ним бывало не раз. Он очень чутко ощущает опасность, его спугнуть — и можно надолго позабыть о намерении свести счет с этим мерзавцем. В следующий раз он выплывет нескоро и неизвестно где. Вполне вероятно, в Южной Америке, у него обширные связи по всему миру. Потому, посовещавшись, мы решили, что я все-таки пойду в Яблонскую краину. Одна, так как наверняка меня будут вести от самой гостиницы. Тем временем Петровский и Кондратьев должны были организовать захват здания. Для этого предполагалось использовать силы польских подпольщиков, которых ЧК тайно снабжало оружием все последнее время. Два отряда активистов поступали под команду посланцев из Москвы. Последствий нападения никто не боялся — всем заинтересованным лицам сообщили, что Михаил Тухачевский уже получил приказ: сразу после захвата Шаховского начать наступление на Варшаву. Так что белым станет не до своего начальника, ноги надо будет уносить, и поскорее.

Однако придумать план легко — выполнить его куда как сложнее. Направляясь с первым своим в жизни поручением ВЧК, я очень волновалась. В отличие от «прогулки» по Экиманке, я знала, что здесь меня ожидает враг, серьезный, опытный хищник, одолеть которого без посторонней помощи мне едва ли по силам. А если помощь не придет? Если агенты Шаховского заметят перемещения подпольщиков и предупредят его? Он сбежит, но меня не возьмет с собой и красным не оставит, а значит — убьет. «Впрочем, он меня и так убьет, — с грустным сарказмом рассуждала я. — Иначе для чего он меня позвал в свое логово. Там все произойдет тихо и незаметно, и даже тела никто не обнаружит».

— Катя, знайте, мы всегда будем рядом, — Петровский крепко сжал мою руку, заглянул в глаза. — Что бы ни случилось, не теряйте хладнокровия. Думайте о том, что я прикрою вас. При любом раскладе.

— Даже если вас убьют? — спросила я печально.

— Не убьют, — ответил он с уверенностью, — пока я не спасу вас. А там — наплевать.

Самоотверженность этого юноши, испытавшего ко мне пылкие чувства, придала мне сил. И взяв извозчика, до Яблонской краины я доехала, чувствуя спокойствие, которое поразило меня саму. Извозчик довез меня до ажурной ограды парка, за воротами начиналась старинная липовая аллея. Расплатившись с возницей, я ступила под кроны деревьев, переплетавших ветви у меня над головой, и вдруг ощутила, как пронзительно заныло сердце — я вспомнила Белозерское. Вспомнила аллею, ведущую к барскому дому от озера, вспомнила, как скакал по ней на вороном скакуне Григорий, отправляясь рано поутру на охоту. Какая тихая, теплая была та жизнь — так мне казалось теперь. Она растаяла, что легкий туман в сентябре над озером, вместе с несбывшимися надеждами, мечтами, радостями. И даже огорчениями, казавшимися пустяшными по сравнению с тем, что мне уже пришлось пережить, и что ждало меня впереди. Я шла по аллее медленно, стараясь совладать со своими чувствами. Аллея была довольно короткой, и несмотря на то что я не торопилась, быстро привела меня к парадному крыльцу дома, который с фасада был темен — ни одного огонька в окне. Я скоро поняла, почему так — как выяснилось вскоре, в окнах были устроены пулеметные гнезда. Я думала, что Шаховской выйдет встретить меня, но он не появлялся. Не появлялся никто. Вдруг тишину разорвали выстрелы, вслед за тем послышался стрекот пулемета. Я растерялась, не зная что делать.

— Ложись, ложись немедленно! — Петровский буквально сшиб меня с ног и прижал к земле перед крыльцом, над нами засвистели пули.

— Что это? Что случилось? — кричала я, не слыша сама себя.

— Он догадался, попытался бежать, — также кричал мне Алексей. — Его схватили у черного хода.

— Князь пленен? — я не могла поверить в то, что услышала.

— Да, — Алексей прижал мою голову к груди, — теперь уж его не отпустят, не беспокойтесь, Екатерина Алексеевна.

Да, хитрый лис Шаховской не зря полагался на свой тончайший нюх. Он все-таки почуял подвох. Сам, без доноса и без подсказки, словно унюхал в воздухе приближение подпольщиков. Бросив своих товарищей, схватил важные документы и, никому ничего не говоря, спустился по черной лестнице во двор. К нашему счастью, первая группа подпольщиков подошла раньше, чем предполагалось. Им-то князь Борис Борисович и угодил в руки. Еще пытался разыгрывать из себя случайного прохожего, который заблудился, забрел, мол, не туда. Но с группой подошел следователь Кондратьев, он сразу понял, с кем имеет дело.

— Довольно болтать, — оборвал он сладкоречивого князя без излишних церемоний. — Ваша песенка спета. Портфельчик с документами, будьте любезны, отдайте мне.

Так ловкий и удачливый Борис Борисович на собственном опыте узнал, как неприятно порой бывает, когда отворачивается фортуна. Прежде князь Шаховской столько раз выигрывал, что абсолютно уверовал в свою счастливую звезду. Но на звезду наползло облачко. И это обернулось крахом для Шаховского. После долгих допросов, на которых Борис Борисович, отчаянно цепляясь за жизнь, сдал все и всех, он все-таки был расстрелян. И выглядел он перед расстрельной командой совсем не героем. Так и упал на каменный пол в подвале, залитый кровью, а на лице — все то же вопросительное удивление: неужели все это случилось со мной? Как это могло случиться со мной? Со мной?!! Ведь князь Борис Борисович привык, что обычно подобное происходит с другими, никак не с ним.

Радовалась ли я, что у сильного, властного моего врага ЧК вырвало его ядовитые зубы, а потом и ликвидировало самого? Недолго. Вскоре выяснилось, что Борис Борисович был для меня совершенно не страшен. Он ничем не мог мне угрожать, хотя бы потому… что ЧК совсем не собиралось отпускать меня на свободу. Оно намеревалось использовать меня дальше. Решил ли так Дзержинский сразу или подобная мысль пришла ему в голову уже после пленения Шаховского, но выманивать с моей помощью белогвардейских деятелей оказалось очень удобно. И грех было шефу новоявленной советской разведки этим не воспользоваться. Так в 1925 году я оказалась в Париже, где встретила князя Митю; а незадолго до того — в Китае, где меня использовали в охоте за Анненковым, довольно крупной фигурой Белогвардейского движения.

За свою работу я имела довольно многое из того, что было недоступно остальным гражданам Советской страны в то голодное время. Можно сказать, ко мне вернулись утраченные радости жизни — меня кормили, одевали, обували, лечили по спецзаказу и на самом высшем уровне. Пожелай я — я бы купалась в роскоши, я ни в чем не знала отказа. Но я не просила. И почти не пользовалась благами, которые мне предоставляли. Дзержинский не понимал — почему. А я — не могла. Я жила в клетке, пусть в золотой, но в клетке, и за свое благополучие я расплачивалась жизнями людей, которых знала в дореволюционной жизни, которые доверяли мне, с которыми меня связывало так много дорогих моему сердцу воспоминаний. Для себя самой я не находила оправдания даже в том, что меня заставляют. Я упрекала себя в малодушии — мне надо было умереть, это более достойно, чем покрыть себя позором предательства близких.

Такое положение нередко приводит к серьезным срывам и я пустилась в самый настоящий разгул, чего никогда не допустила бы прежде.

В Москве я пользовалась относительной свободой. Мне даже позволили жить в бывшем доме князей Белозерских на Ордынке. Дом довольно долго пустовал, его разграбили, потом там разместился пролеткульт и какие-то профсоюзные деятели. И тех, и других выселили в мгновение ока, едва Дзержинский повел бровью. Он сказал, что если я пожелаю, весь дом будет в моем распоряжении. Но я не смогла в нем жить. Как позднее, приехав в Ленинград, бывший Санкт-Петербург, не смогла перешагнуть порог великолепного княжеского особняка на Фонтанке. Все разбито, все затоптано, заплевано, ни следа прежней жизни, ни даже дуновения ее.

У меня не выдерживало сердце, я слегла в госпиталь с приступом, а потом переехала в квартиру на Тверскую. Из этой самой квартиры я частенько, ближе к вечеру, выходила на прогулку и, слоняясь по городу, под наблюдением, конечно, знакомилась с молодыми людьми разных профессий и возрастов. Намеренно флиртуя, увлекала их, соблазняла, прекрасно зная, что практически каждого, едва он расстанется со мной, ждет подвал на Лубянке и смерть. В мои сети попалось немало кавалеров, среди них были и рабочие, и писатели, и садовники, и ответственные работники партии. Всякий раз я называлась для них новым вымышленным именем и развлекалась с ними на широкой постели в богато обставленной квартире, где кроме меня бывали только высокопоставленные сотрудники ЧК. Когда поутру они выходили от меня, их подбирала машина, и… Как правило, влюбленных кавалеров больше никто не видел. И я знала, что так будет. Я их не жалела. Я разучилась жалеть, перестала сочувствовать, я словно мстила всем, что моя жизнь сложилась так, а не иначе. Я не могла остановиться.

«В конце концов всему этому необходимо положить конец!» — выговаривал мне уже серьезно больной Дзержинский.

Я отвечала без запинки:

— Пока я вам нужна, я буду делать все, что хочу, и никто не смеет воспрепятствовать мне. А там — хоть трава не расти, будь что будет!

Он смотрел на меня пристально, и я, невольно смутившись, добавляла горько и искренне:

— Хуже не будет.

Наверное, он понимал, какие душевные муки одолевают меня, потому при его жизни меня ни разу серьезно не подвергли наказанию. Вообще, никто пальцем не тронул. Только после смерти Дзержинского я поняла, почему он молчал, глядя на меня с явным сожалением. Я просто не знала, как бывает хуже. Позже восполнили пробелы в моем образовании… Но пока я делала — что делала. Меня прощали. Моих любовников — нет. Одного из них, совсем еще молоденького поэта, я попыталась спасти. Но тогда Дзержинский показал мне мое место.

С этим молодым человеком, кажется, его звали Сергей, мы познакомились в воскресенье на набережной Москвы-реки на пристани, у которой стоят прогулочные пароходики. Это был открытый, яркий человек, и, сложись его судьба по-другому, возможно, Россия получила бы еще одно дарование, которым бы гордилась. Но юноша встретил меня, влюбился. Он не подозревал, что я не московская студентка Таня Колпакова, как представилась, а тайный агент Лубянки, причем настолько тайный, что общаться со мной — опасно для жизни. В прямом смысле.

Мы долго гуляли с ним, Сергей пересказывал мне в лицах заседание писательской ячейки, на котором критиковали его стихи, а какая-то сухопарая мымра и вовсе заявила, что ему не следует заниматься литературой. Мымра явно погорячилась, более того, если бы она снисходительно отнеслась к его стихам, Сергей, возможно, отмечал бы успех в ресторане, а не слонялся, расстроенный, по городу. И не встретил бы меня. И остался бы жив. Но все вышло так, как вышло.

Вдвоем мы совершили романтическую прогулку по реке на теплоходе, Сергей читал мне свои стихи — вдохновенные, свежие, свободные, чем-то похожие на ранние царскосельские опыты Александра Сергеевича. Он даже сочинял их на ходу, посвящая мне, своей спутнице, прекрасной нимфе. А я слушала его с нежной улыбкой на устах, а про себя напряженно думала, что бы сделать, чтобы его не схватили. Этот мальчик слегка согрел мою душу, я словно заново училась чувствам, о которых забыла. Он же был так увлечен мной, что не обратил внимания на очевидный факт: на пароходике, на котором мы плыли с ним в воскресный день, было очень мало пассажиров, всего с десяток человек. И все они, — я знала, — все без исключения агенты госбезопасности, моя охрана. И почему пароходик все бороздит и бороздит реку туда-сюда, не приставая к пристани. Он-то не думал о такой мелочи, а я понимала — они ждут машину, как только причалим, — сразу его заберут.

И, пожалуй, впервые я решила воспротивиться. Как только теплоходик пришвартовался к маленькому, незаметному причалу, по трапу на кораблик спустились люди в кожанках. Мой поэт смотрел на них с недоумением, а я, сбросив личину, попыталась приказать им уйти, оставить нас в покое. Разумеется, никто меня и не думал слушать. Вместе с побледневшим юношей меня втолкнули в машину и привезли на Лубянку. Его — в подвал, меня — к Феликсу. Я умоляла пощадить молодого человека, убеждала главу чекистов, что тот талантлив, он еще принесет пользу. Но — нет. Порядок есть порядок. Агент должен быть кристально чист. Никаких «хвостов» — а вдруг на операции проклюнутся ненужные знакомства. В тот вечер Дзержинский разговаривал со мной жестко, как никогда прежде. Это был страшный урок. Я поклялась себе, что никогда больше, никогда я не посмею принести кого-либо в жертву этому режиму. Пусть буду страдать я, но знать, что по твоей милости прерываются жизни совершенно невинных людей, — невыносимо. Мне стало невыносимо уже тогда, но еще хуже — спустя десять лет, при Ежове.

Наверное, Дзержинский обошелся бы со мной куда круче, если бы не тщательно подготавливаемая в недрах ЧК операция, над которой он работал давно. Мне отводилась там весьма важная роль, и исполнить ее не смог бы никто другой. Операция «Трест» стала звездным часом Дзержинского и весьма важным этапом моей собственной агентурной деятельности. Она была с блеском разыграна многими талантливыми чекисткими самоучками, изображавшими заговорщиков, и завершилась арестом ведущих белоэмигрантских оппозиционеров, пленением самого их главаря Савинкова и убийством крупнейшего английского разведчика Сиднея Рейли, представлявшего страны Антанты.

Мне в этой блестящей задумке отводилась роль связника между «теми и этими», роль чрезвычайно важная, ведь от нее зависела степень первоначального доверия сторон друг к другу, что невозможно переоценить. И, конечно, Дзержинский не мог рисковать из-за скандала с молоденьким поэтом, которому не повезло в меня влюбиться. Эта выигрышная партия привела меня из разряда агентов в число штатных сотрудников органов, за нее я получила офицерское звание и постепенно стала подниматься по служебной лестнице, пока застрявшая в голове пуля в 1937 году не положила конец моей карьере в НКВД. Теперь моим уделом стала комиссарская работа: листовки, речевки, стихи и проза, политинформации и самое главное — постоянные обследования у кремлевского доктора. Проживу ли еще год? — Катерина Алексеевна замолчала.

За окном все так же вьюжило, в трубе завывал ветер.

— После того как было покончено с Савинковым и Рейли, приехавшими по доброй воле в Россию на встречу с так называемыми сопротивленцами, мне пришлось участвовать еще в нескольких секретных делах. О них пока рано говорить, срок давности не истек. В частности, одно из них касалось ликвидации Троцкого в Мексике. В последний год жизни Дзержинского и в первые годы правления его преемника я могла бы сказать, что обладала влиянием, которому позавидовали бы и старые работники ЧК. Очередной Первомай встречала за правительственным столом в Кремле, куда меня пригласили. Правда, — Катерина Алексеевна рассмеялась, — с перевязанным глазом. Меня здорово поколотил очередной любовник — носильщик с вокзала, здоровый парень. Прежде чем его забрали на Лубянку, он успел хорошенько поквитаться со мной. Хоть я и давала клятву, больше никогда, но страшно сидеть одной дома и все время думать, думать о том, что уже не вернешь, чего больше никогда не будет. О том, какие ошибки совершил, кто виноват во всем, и понимать безысходность. Самое ужасное — безвозвратность и безысходность. Невозможность принять то, что есть, и осознание, что это — навсегда, а другого уже никогда не будет.

Вся жизнь — доносы, предательство, их все больше, растут, как снежный ком. А советская власть, как была не мила, так и осталась. В пору и запить от такого. И наверное, лучше бы пить, чем совращать мужчин на улице, задирая юбку. Но пить я не могла — не переносила алкоголь, и мне запретили его употреблять. «Уж лучше пусть гуляет, — решил Феликс, — от этого, по крайней мере, не помрет раньше времени».

Вот так и праздновала — с подбитым глазом, а Сталин, сидя наискосок от меня, подшучивал надо мной. Вообще, шутил он всегда своеобразно, его жена Надежда с трудом выдерживала эти насмешки. Но она — барышня, может себе позволить обижаться на слова. Она же не сидела в подвале у Каретникова и ей не мочились на голову пьяные мужланы в восемнадцать лет. Так что меня шутки Сталина не коробили, я не обращала на них внимания. И на него тоже — глаз болел. И, видимо, это ему понравилось, он почувствовал во мне силу. Ведь будь иначе — мне не пережить тридцать седьмой год. Меня спасло только личное распоряжение хозяина.

— Мне тут сказали, что пол-Москвы тебя любит, Катя, — усмехался вождь в усы. — От носильщика до наркома сельского хозяйства. Просто роковая женщина, — он говорил с иронией, но не обидной. — Все тебе мало. Сколько ж надо?

Я не удивилась, что и до него дошел слух о носильщике. Такое происшествие с побоями среди бела дня на главном вокзале столицы скрыть трудно, без милиции и чекистов не обошлось. А от них — напрямую в Кремль, Сталину.

— Пока не жалуюсь, Иосиф Виссарионович, хватает, — ответила я и, взглянув на него единственным целым глазом, вдруг вспомнила, как он скромно сидел на стуле в здании Екатеринославского ЧК и слушал мой допрос Дзержинским. Могла ли я представить тогда, что спустя неполный десяток лет мы с ним встретимся вновь, и не где-нибудь — за первомайским столом в Кремле! Он — во главе, а я — совсем недалеко, по правую руку, как и положено НКВД.

С тех пор в Кремль меня приглашали чаще, чем моих высших начальников. Однажды, возвращаясь рано утром после очередного просмотра кинофильма с «хозяином», куда звали только избранных, я увидела на Тверской знакомое лицо — Алексей Петровский. После дела Шаховского, пока я работала в Китае и в Европе, он избрал для себя военную карьеру, и я потеряла его из вида. В 1929 году Алексей, артиллерист, приехал в Москву учиться в военной академии. Я приказала остановить автомобиль и окликнула его. Эта встреча значительно изменила мою жизнь. Если бы не она — все могло бы закончиться очень плохо — самоубийством.

Я видела, он сразу узнал меня. По счастью, в то раннее утро я была в обычной женской одежде, не в форме НКВД, и только ехала домой, чтобы переодеться к службе. Потому мне удалось еще некоторое время скрывать свою принадлежность к ведомству на Лубянке. Но трудно было не заметить, он не просто удивлен нашей встречей, она потрясла его.

— Вы… Вы… Екатерина Алексеевна, — подполковник артиллерии едва совладал со своими чувствами, когда, обойдя машину, я предстала перед ним. — Я думал, что вы давно уже в Париже!

— Нет, я не в Париже, — ответила я со значением. Прямее сказать не могла: водитель внимательно слушал нас, и я знала, что он — соглядатай моих начальников. — Я не в Париже, я — здесь, — добавила я с плохо скрываемой грустью. — Как видишь, разночинец, прости, боец Петровский, товарищ подполковник.

Его лицо, просиявшее радостью, померкло, он все понял. И больше не стал спрашивать ни о чем. К тому времени его собственные романтические представления о революции значительно переменились. Он гораздо трезвее воспринимал новую власть большевиков, отличавшуюся от старой, императорской, только в худшую сторону.

Часы на Спасской башне уже пробили семь утра. Мне надо было торопиться, и я спросила только, где смогу найти его, — оказалось, в академическом общежитии. Мы попрощались, думая, что ненадолго.

Все, что случилось со мной дальше, — из области чрезвычайного. Встреча с Алексеем, похоже, стала последней каплей моего терпения, моей способности выносить все то, что происходило со мной, происходило вокруг.

Когда вернулась к себе на Тверскую, я вдруг решила, что — все, конец, не поеду на Лубянку. Больше я не поеду туда никогда. И пусть делают со мной что хотят, хоть живьем на куски режут. Они не возьмут меня разговорами о долге перед Родиной, не достанут угрозами, я больше не боюсь их. Единственная побудительная сила, заставлявшая меня сотрудничать с чекистами — надежда однажды вернуться к прежней жизни, вернуться в свой круг, — иссякла. Чем дольше продолжалась моя деятельность, тем становилось яснее — они не отпустят меня никогда. Я все глубже погружалась в болото предательства, и казалось, что мутная, вонючая вода вот-вот накроет меня с головой. Мне никогда не отмыться от грязи, в которой я вымазалась.

Почему-то в ясное августовское утро, когда я встретила Алексея после почти десятилетней разлуки, все эти обстоятельства, очевидные и прежде, встали передо мной с неумолимой неизбежностью. И плотину прорвало. Прогнала домработницу Клаву, которую, как мне было известно, приставили ко мне чекисты, чтоб я постоянно находилась под присмотром. Даже ударила ее по голове дорогой фарфоровой статуэткой, украшавшей прежде дом председателя московского дворянского собрания. И прежде чем Клава сподобилась доложить обо всем на Лубянку и за мной оттуда прислали людей, успела так напиться, что почти перешагнула тонкую грань, отделяющую жизнь от смерти. До сих пор помню, как вливала в себя содержимое бутылок, прекрасно отдавая себе отчет, что даже половина выпитого может свести меня в могилу. Это была самая настоящая попытка самоубийства. Но мне помешали. Посланный с Лубянки наряд вскрыл дверь, меня схватили и срочно доставили в закрытую чекистскую клинику, где я пролежала почти два месяца. Когда мне позволили вернуться домой, все та же домработница Клава, как ни в чем не бывало сообщила мне, что несколько раз меня спрашивал офицер-артиллерист. И я поняла, что это был Петровский.

На следующий день, одевшись в гражданское платье, я отправилась в академию. Я не вызвала машину, хотя с тех пор как Сталин стал привечать меня, мне было строго-настрого запрещено передвигаться по городу пешком, а уж тем более — не дай бог! — общественным транспортом. Но именно так, в толкучке после рабочего дня, я и добралась до Военной академии.

Я не сомневалась, что как только я перешагнула порог, Клава набрала номер моего куратора на Лубянке, и потому не исключала наличие за собой «хвоста», но я легко оторвалась от него, воспользовавшись давкой в трамвае. Ведь именно этого и боялись чекисты, не разрешая мне пользоваться общественным транспортом. Я легко могла уйти из-под контроля. И ушла.

Занятия в академии только что окончились. Небольшими группками офицеры расходились. Увидев меня, сидящей на скамейке в сквере Алексей оставил своих товарищей и сразу подошел ко мне.

— Я вас искал, Екатерина Алексеевна, — сказал он с явным беспокойством. — Куда вы исчезли? Ваша домработница сказала, что вы заболели. Я хотел навестить вас, но так и не добился от нее, в какой вы больнице. Я обошел все московские больницы, но вас нигде не было. Как вы чувствуете себя, Катя? — он взял меня за руку, и я почувствовала всю нежность, всю заботу, которая переполняла его.

Что я могла ответить? Что пыталась убить себя? И даже совсем не желала, чтобы меня спасали? Нет, я не стала его расстраивать.

— Я сильно простудилась, — ответила я с непривычным для себя в последнее время смущением. — Подозревали воспаление легких. Но все обошлось, — добавила я, надеясь, что подробности уточнять он не станет. Алексей и не стал. Он понимал гораздо больше, чем говорил.

Помню, в тот вечер мы долго гуляли с ним по парку, пойти-то нам было некуда. На Тверскую привести его я не могла по причине присутствия там Клавы и многих не очень приятных для душевного провождения времени чекистских устройств, в наличии которых я не сомневалась. А мой подполковник жил в общежитии. Более того, почти сразу выяснилось, что он больше не был холост. Расставшись со мной в Варшаве, Алексей был уверен, что я уехала во Францию. Он так же, как и я, наивно полагал, что Дзержинский сдержит свое слово и отпустит меня. Он верил в благородство рыцарей щита и меча, в великие гуманистические идеалы революции, которыми увлекался тогда, в двадцать первом, и уже гораздо меньше теперь, в двадцать девятом. Но как бы то ни было, спустя два года он женился на Юле, работнице ткацкой фабрики, девушке с безупречным пролетарским происхождением, что для него, сына царского чиновника, было очень важно, так как давало возможность продвигаться по служебной лестнице. У них подрастал сын.

— Я не любил ее, Катя, — взяв за руки, он повернул меня к себе. — Вы верите мне? Как мог я полюбить ее после того, как полюбил вас! — Это признание последовало неожиданно, оглушительно. Над Москвой-рекой опускался красный шар солнца. Блики его лучей отражались на темной воде. — Если бы я знал, что вы не уехали! Лучше бы я остался рядовым, но не расстался с вами. Конечно, если бы вы позволили мне, — его голос дрогнул. — Если бы вы хотя бы раз взглянули на меня благосклонно. Не для того, чтобы занять место вашего супруга, — я вздрогнула, так как впервые за много лет кто-то заговорил со мной о Григории, — я даже не смею мечтать об этом. Но ради того, чтобы защитить вас, чтоб вам не было одиноко, чтоб вы чувствовали себя спокойнее. Но я был уверен, что вы давно уже в Париже. А мне предложили училище, а затем академию, для этого мне надо было подправить происхождение, так прямо и сказали, — женись на Юле, тогда возьмем. А с Юлей я познакомился на танцах в клубе, дружки затащили. Много выпил, сам почти ничего не помнил, как все случилось. А она — уже беременная. Вот так и вышло все, — он опустил голову.

— Что вы, Алексей, — я прикоснулась пальцами к его плечу, — вы вовсе не должны оправдываться передо мной. Вам не было никакой необходимости оглядываться на меня. У вас своя жизнь, от меня не зависящая. И ваш союз с вашей супругой — это только на пользу в создавшихся обстоятельствах. Передовая ткачиха, общественница, комсомолка, — я с трудом сдержала улыбку. — Вы станете генералом, если проявите терпение. Во всяком случае, большим начальником — это совершенно точно.

— Вы так думаете обо мне, Катя? — он посмотрел мне прямо в глаза. — Вы полагаете, что ради карьеры я могу предать свою юность?

— Но я же предала, — призналась я с неожиданной для него жесткостью. — И юность, и мужа, и всех его друзей, и даже вас, вашу веру в меня, боец Петровский.

— Вы служите в НКВД, — он произнес вслух то, о чем давно догадался. — Пожалуй, мне надо подумать о том, чтобы вернуться на Лубянку.

— Не надо, — остановила я его, — нам все равно не позволят быть вместе. А только используют нашу дружбу, чтобы обоих держать под колпаком. Оставайтесь тем, кто вы есть, Алексей. И забудьте меня. Живите спокойно…

— Спокойно? — он криво усмехнулся. — Что вы называете «спокойно», Катя? Каждый день видеть перед собой ненавистное женское лицо, слушать нескончаемую брань.

— А ребенок? — напомнила я.

— Ребенок? — он пожал плечами. — Конечно, Мишка мог бы примирить меня с Юлей. Но сколько я ни всматриваюсь в него, я не нахожу в нем ни единой черточки своей или моих покойных родителей. Зато круглой щекастой физиономией он очень похож на Юлю и на парторга фабрики, где она работает…

— Ах, вот в чем дело, тогда действительно невыносимо, — не могла не согласиться я с ним.

— Я разведусь с Юлей, вернусь в НКВД, меня возьмут, я уверен, — он горячо обнял меня, прижимая к себе. — У меня осталось много знакомых, которые сейчас при чинах на Лубянке. Я добьюсь того, чтобы стать твоим куратором, и тогда нам обоим будет легче, — он поднял мое лицо и прикоснулся к губам.

— Товарищи! — раздался громкий окрик, и мы обернулись, вздрогнув.

Перед нами стояли два народных дружинника в полосатых футболках, с красными повязками на рукавах.

— Вы что это безобразничаете, товарищи? В общественном месте, позор!

— Простите, — смутившись, Алексей отстранил меня.

Я же едва сдерживала себя, чтобы не расхохотаться. Я вдруг представила себе, как зимой семнадцатого года, когда Гриша выносил меня на руках из экипажа и целовал на ходу, к нему подскочил бы вот такой блюститель нравственности:

— А ну, товарищ князь, поставьте дамочку на место. Придумали тут!

Мне пришлось бы идти в бархатных туфельках по грязи, я бы промочила ноги и простудилась.

Однако гегемоны шутить были отнюдь не расположены. Записав фамилию нарушителя в блокнотик, они пообещали, что завтра же сообщат в парторганизацию академии, и Алексея обязательно разберут на собрании.

Меня это не напугало, но за Петровского я заволновалась. Ему и впрямь могли влепить выговор. Женатый человек целуется с посторонней женщиной! Для Советов подобный флирт — все равно что не выучить к политзачету апрельские тезисы Ленина. Падают по шапке как следует. Пристыдят публично и на вид поставят. И обязательно известят жену. Еще на собрание этажа в общаге вызовут.

— У тебя будут неприятности? — спросила я.

Но Алексей ответил с неожиданной беспечностью:

— Мне все равно! — и едва патруль скрылся за поворотом, снова стал меня целовать.

Теперь нам никто не мешал. Взяв меня за руку, он увлек меня в парк, а через него — ко флигелю академии. Окно одной из аудиторий на первом этаже оказалось закрыто неплотно. Алексей открыл его, забрался в аудиторию, а потом помог влезть и мне. Тихонько закрыл окно. Весь мир остался снаружи, мы были вдвоем, только вдвоем. Больше никого. С трудом оторвав взор от его лица, я оглянулась. На доске висела карта мира, усеянная приколотыми к ней красными флажками. Рядом на столе лежала стопка таких же карт, сложенная весьма аккуратно.

— Мы не расстанемся, Катя, — прошептал Алексей, притянув меня к себе. — Я не отдам тебя им, я никому тебя не отдам. Только если ты сама меня не прогонишь, — он поднял меня на руки. — Ваша светлость, увы, я не могу предложить вам ложе, застеленное бархатом. Пока, — он рассмеялся, — но вот Америку, Северную и Южную, это вполне возможно, — он сдернул с доски карту и, смахнув с нее флажки, постелил на два стола, сдвинув их вместе. Потом опустил меня и наклонился надо мной.

Признаюсь, когда я встретила Алексея на Тверской, у меня и в мыслях не было, что между нами могут вспыхнуть горячие чувства. Мне казалось, все кончилось для меня со смертью князя Григория. Я столько пережила после его гибели, что все эмоции мои притупились. Меня словно вывернули наизнанку и хорошенько отжали — никаких иллюзий, никакой надежды на сердечную привязанность. Находясь в больнице, я размышляла об Алеше как о друге тех прекрасных лет, которые были связаны с Григорием. Я старалась забыть, что он служил у Дзержинского. Я вспоминала его рассказ, как он наблюдал за мной из кондитерской на углу Невского, и мне даже казалось, будто я видела его тогда. Я не представляла, что с появлением Алеши в моей жизни начинается совсем другая история, не менее трагическая и жестокая, чем первая. Любовь, вспыхнувшая мгновенно, связала нас так тесно и оказалась так важна для обоих, что, не задумываясь, мы оба не пожалели за нее жизни. И не просили пощады, когда пришлось. А ведь пришлось. И очень скоро.

Конечно, мое отсутствие почти двенадцать часов вне досягаемости бдительного ока НКВД стало известно моим начальникам сразу. Они знали, что «хвост» меня потерял и болталась я неизвестно где. Еще слава богу, что пришла — почти в шесть утра следующего дня явилась к себе на Тверскую. Тихая, задумчивая, трезвая — в общем, странная. Без обычного раздражения выпила кофе, предложенный насупившейся, обиженной Клавой, переоделась в форму и вызвала машину. А пока ждала машину — сидела в кресле в гостиной, закрыв глаза, и улыбалась, как-то неожиданно, почти по-детски светло и радостно. Клава, разинув рот, смотрела на меня. Она никогда не видела меня такой. Да и никто из них не видел.

На Лубянке меня сразу вызвали на беседу. Я ответила, что отправилась на свое обычное «гуляние», но от «пастухов» оторвалась намеренно, чтобы «потренироваться». Вдруг придется еще отправиться за кордон, как бы не растерять навык? Не думаю, что мне поверили. Они никому не верили — не такая организация. Но до поры до времени оставили в покое — я была нужна.

Алексею же нагорело куда сильнее. Юля закатила скандал на всю академию, накатала заявление в партком, что ее муж не ночевал дома, а «шлялся по бабам», и просила его примерно наказать. Алексея вызывали, разбирали, кроме того, вдруг выяснилось, что какие-то злоумышленники проникли ночью в аудиторию академии и перемяли все карты. Тут про Петровского быстро забыли, в академию прикатило НКВД разбираться: вдруг шпионы хотели «срисовать» информашку? К счастью, отсутствие Петровского ночью дома и «вскрытие» аудитории, как выразился следователь, никак не связалось друг с другом. Правда, Юля откопала откуда-то дружинника, как оказалось, тот работал наладчиком на фабрике. Он показал, что в парке видел товарища Петровского, как тот целовался с девицей, и все. Но Юле хватило и этого. Алексей долго еще потом ходил с синяками, оставленными сковородкой, которой она его отколотила в коридоре общаги. Жена грозила, что он всю жизнь будет жалеть о том, как обошелся с ней. Но не пришлось. Очень скоро Петровский объявил жене, что уходит от нее.

Несмотря на все мои протесты Алексей договорился со своим старым товарищем Кондратьевым, возглавлявшим одно из управлений на Лубянке, и перешел к нему на службу. Спустя некоторое время, уладив формальности, они перевели меня в свое подчинение. Алексей даже поселился в том же доме, что и я, взяв квартиру этажом выше, и приказал устроить лестницу, чтобы не приходилось пользоваться общественной. Так мы стали жить вместе. Конечно, Клава сразу исчезла, как и иные соглядатаи. Для меня наступили годы спокойствия, наполненные давно забытым ощущением счастья. Мы почти не разлучались. Ездили в Крым и в Пицунду. Мой список обязанностей в НКВД стал необыкновенно короток, практически меня освободили от службы. Алексей и его помощники все делали за меня, я же только числилась — не больше. Я отдохнула, расслабилась, оттаяла. Я заново научилась улыбаться и радоваться жизни. Это было почти сказочное существование — особенно в сравнении с тем, что последовало за ним. Конечно, оно не могло продолжаться долго.

После смещения Ягоды, который, как считал Сталин, гораздо больше волочился за невесткой писателя Горького, чем занимался делом, к власти в НКВД пришел Ежов. Отвратительный маленький человечек, малообразованный, с большими амбициями и явными гомосексуальными наклонностями, истерик и психопат. Это случилось в сентябре 1936 года. Мы с Алексеем прожили уже шесть лет, и я думала — так будет всегда. Я очень хотела подарить Алексею сына, которого он так желал. Но оказалось, это невозможно, долгое пребывание в холодном подвале у Каретникова, страшные побои, которым я подвергалась там, лишили меня счастья материнства. Надо было долго лечиться, чтобы осуществить свое Желание, правда, без особых гарантий. Но на это мне не было отпущено времени.

Для чего-то, я сначала не поняла, Ежов сразу же, как только Уселся в кабинете, затребовал меня к себе. Сколько Алексей ни пытался избавить меня от необходимости являться перед очи начальника, ничего не помогло, — Ежов настаивал. Когда я пришла, он долго выхаживал вокруг, заложив руки за спину. Я не думаю, что он любовался моей красотой. Алексей говорил, что он куда с большим вниманием и удовольствием рассматривает обнаженных юношей, но какие-то мысли роились у него в голове. Он отпустил меня, так и не сказав ни слова.

Вскоре стали происходить очень подозрительные события. Однажды Алексей отсутствовал почти двое суток, а вернувшись, сообщил, что на операционном столе, при, казалось бы, совсем не опасной операции умер нарком Красной армии, второй человек в стране Михаил Васильевич Фрунзе. Умер, как предполагал Петровский, неслучайно. Думаю, Алексей знал наверняка, что смерть Фрунзе была предопределена, просто мне не стал говорить. Сам же был крайне обеспокоен. Всю ночь он не мог заснуть, ходил по кабинету, и я из спальни слышала его шаги и тоже не сомкнула глаз.

Признаюсь честно, я не сожалела о Фрунзе. Я знала, что не моргнув глазом, этот красный командир приказал в 1918 году затопить в реке Урал две баржи, переполненные плененными колчаковскими офицерами. Только чудом среди них не оказалось князя Белозерского, он избежал плена, уехав незадолго до того с Машей Шаховской в Париж. Сотни людей были утоплены заживо — такое мог совершить только совершенно безнравственный выродок. Но для Красной армии, а вскоре, увы, и для белой, такая практика стала обычным явлением. То же относилось и к Тухачевскому, солдаты которого безжалостно расстреливали мятежных крестьян. Но с Тухачевским был тесно связан Петровский. И это значительно меняло дело.

Тучи над Тухачевским и его сподвижниками сгустились спустя полгода, в 1937-м. Без всякого сомнения, все ответственные начальники в НКВД, связанные с внешней разведкой, и, конечно, сам Ежов знали, что дело Тухачевского инспирировано гитлеровской службой СД. Операция была умно, тонко проработана, как это водится у бригадефюрера Шелленберга, возглавляющего эсэсовскую разведку и по сей день, и безошибочно выстроена с точки зрения психологического воздействия. Мне пришлось принять участие в некоторых эпизодах противодействия ей.

Однажды поздно вечером мне позвонили и приказали явиться к Сталину. Я была ошарашена: для чего понадобилась? Ведь хозяин и его окружение не вспоминали обо мне уже несколько лет. Ни Алексей Петровский, ни его начальник Кондратьев тоже ничего не знали. За мной пришла машина, и я поехала в Кремль. Иосиф Виссарионович встретил меня, стоя у стола, с привычной для него трубкой в руке. Он был немного бледен, только что перенес простуду. Жестом оборвав доклад, подозвал к себе и показал письмо.

— Прочтите, — приказал он коротко, — про себя. Я уже читал. В переводе.

Письмо было написано по-немецки, его автор, президент Чехословацкой республики Бенеш, обращаясь к советскому лидеру, недвусмысленно намекал, что ему известно из надежных источников об измене некоторых видных деятелей советского генерального штаба и об их сговоре с германскими военными, цель которого состояла в свержении большевистского режима.

— Не кажется ли вам, Катерина Алексеевна, — Сталин повернулся и пристально посмотрел на меня, — что это чистой воды провокация? Мне кажется, здесь обязательно найдется немецкий след, если разобраться.

— Товарищ Сталин, — ответила я осторожно, — сходу ничего точно сказать невозможно. Источники, на которые ссылается президент Бенеш, требуют проверки.

— Вот и проверьте, — поручил он мне неожиданно. — Вы проверьте, я думаю, вам будет интересно.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — я смотрела на него с недоумением. Почему я? Почему не Наркомат иностранных дел? Почему не мой шеф Кондратьев?

Он отпустил меня без объяснений. А вскоре все выяснилось. Проверка показала, что все пути действительно вели в Берлин. Близкое фюреру крыло германской разведки, возглавляемое Гейдрихом, в противовес абверу адмирала Канариса, боролось за влияние и старалось, используя своих агентов в Праге, найти прямой выход на Сталина. Конечно, не ради того, чтобы удовлетворить любопытство и покопаться в грязном белье советских лидеров. Цели были куда масштабнее.

Сталин приказал подготовить Бенешу ответ и передать его через надежных лиц. Таким надежным лицом, как мы думали, мог оказаться мой старинный знакомый — бывший генерал-майор Царской армии Николай Владимирович Скоблин. Завербованный в двадцатых, он хорошо помог мне при осуществлении операции «Трест» и до сих пор жил за счет НКВД или ОГПУ, что на тот момент было вернее. Это был весьма доверенный агент, способный нарисовать объективную обстановку и разработать дерзкую операцию. Над его прикрытием трудился целый отдел НКВД. Множество агентов меньшего калибра обеспечивали его неприкосновенность. Осторожный, неторопливый, обстоятельный, Скоблин не менял кураторов, как перчатки и, начав однажды работать со мной и Кондратьевым, так и остался под нашим контролем. Даже появление Алексея Петровского он воспринял не очень дружелюбно.

Наверное, Скоблин бы и получил такое поручение, и по этой причине Сталин обратился именно ко мне, но вдруг на стол Кондратьева легло перехваченное нашими агентами в Праге сообщение. Из него стало очевидно — именно генерал Скоблин передал немцам информацию о том, что Маршал Советского Союза Тухачевский с приближенными лицами затевают заговор против Сталина. Это было очень странно. Никаких указаний на этот счет от своих непосредственных кураторов Скоблин не получал. Мы рассматривали два варианта: либо Скоблин стал двойным агентом, либо он получил указания из Москвы через наши головы, что уж полная несуразица — так нам тогда казалось.

Однако «несуразица» только начиналась. Круг замкнулся. Скоблин передает информацию Шелленбергу, Шелленберг через своих агентов — Бенешу или тому, кто пишет от его лица. Бенеш — Сталину, а Сталин — Бенешу, опять через того же Скоблина? Тому, кто хоть немного знаком с правилами игры в разведке, совершенно понятно — это подстава. Один и тот же агент никогда не используется в цепочке дважды. Тем более такого калибра, как Скоблин. Подобная небрежность может свести на нет всю его деятельность, а такими агентами не разбрасываются. Их выращивают долго и мучительно, и не всегда это получается.

Для того чтобы разрешить ребус, надо было выяснить, от кого Скоблин получил приказ передать явную дезинформацию в германские спецслужбы. Кому нужно, чтобы Тухачевский и его штаб были арестованы? То, что это было нужно немцам, споров не вызывало — крах Тухачевского означал бы такой удар по руководящим кадрам Красной армии, от которого она не скоро бы очухалась. Чтобы поправить положение, потребовалось бы много лет. А рейх, как мы теперь понимаем, уже тогда всерьез готовился к войне. К тому же эсэсовское руководство получало прекрасный шанс провести чистку и в рядах немецких военных с целью убрать неугодных и несогласных. Ведь не зря донесение Скоблина было представлено лично фюреру, — из этого можно понять, сколь важное значение оно имело. Это донесение снабдили также множеством компрометирующих фактов на германских генералов, особенно на тех, к кому фюрер давно уже питал неприязнь. Гитлер дал добро на то, чтобы информация была передана в Москву. Что и было сделано посредством Бенеша. Но кто в Москве был заинтересован в том, чтобы могущество Красной армии оказалось значительно подорвано? Или тот, кто сделал это, не понимал, что, собственно, происходит?

Ответа не находилось долго. Позднее обнаружилось, что он лежал на поверхности, просто был настолько чудовищен, что мы даже вообразить не могли, каков он. И поплатились за это. Вслед за письмом Бенеша из Праги поступили новые сведения. По приказанию Гитлера эсэсовские спецслужбы произвели обыски в кабинетах отстраненных от дел генералов вермахта. Кроме того, задействовав специалистов-взломщиков из уголовной полиции крипо, они проникли в помещения абвера и вскрыли несколько сейфов, в том числе и сейф самого адмирала Канариса. Оттуда извлекли все документы, которые могли скомпрометировать советского Маршала Тухачевского. Было собрано обширное досье, его в любое время готовы были передать в распоряжение Сталина. Однако тот факт, что этот обширный фолиант подготовлен… за четыре дня, привел нас к заключению, что он полностью сфабрикован.

Однако советское посольство в Праге, по указанию Сталина, вступило в переговоры с СД — заграница, которую представлял штандартенфюрер Науйокс. Он недвусмысленно намекал, что передаст досье, но только при определенных условиях, которые не раскрывал до поры до времени.

Сразу после того, как стало известно о предложении Науйокса, Сталин решил послать в Прагу своего представителя, и Кондратьев с Петровским, вызвав меня, сообщили — выбор генерального пал на меня. В частности, из-за того, что я хорошо знаю Скоблина, с которого и заварилась вся каша. Никто не знал, чем все закончится. Собственно, было понятно, что никакого заговора нет, есть военная оппозиция, которая выражала неудовольствие состоянием армии, ратовала за ее модернизацию и перевооружение, рвалась внедрить новую техническую базу. Но в Кремле очень плотно засели бывшие красные конники — Буденный и Ворошилов, привыкшие рубить шашками, и они упорно сопротивлялись новшествам. Им претили военачальники, получившие образование в царские времена. Эти красные кавалеристы из легенд «речистых былинников» времен Гражданской войны еще сыграют свою роковую роль, которая станет совершенно очевидной в июне сорок первого года. А тогда они не понимали, что играют с огнем. Никто не понимал. До конца.

Я поехала в Прагу и, прибыв туда, первым делом дала разнос Скоблину, вызвав его из Парижа. Кто поручил ему выйти на контакт с немецкой разведкой? Почему он не информировал своих кураторов? Оказалось, за всем стоял Ежов. Это он дал распоряжение Скоблину вбросить информашку Гейдриху для последующей передачи ее в Москву и строго-настрого запретил извещать об этом меня или Кондратьева. Он не зря терся вокруг меня, вынюхивая мои связи. Ведь используя Скоблина, он не только уничтожал моего самого надежного агента, он бросал подозрение и на меня, а заодно на тех, кто мне покровительствовал. Ведь Ежов прекрасно знал, что они вовсе не на его стороне. В пассивной, в глухой оппозиции, которая может стать явной, сложись к тому обстоятельства.

Ежову было известно, что Алексей испытывает ко мне самые горячие чувства, и они взаимны. Наш шеф бы изменил себе, если бы не попытался разбить наш брак. Он приставил к Алексею в секретари свою агентку, которая пыталась соблазнить начальника, причем так, чтоб и мне было известно об этом. Ловила его на компрометирующих моментах, помощники фотографировали их, а фотографии присылали мне. Любую другую женщину, чувствительную, как Надежда Аллилуева, это свело бы с ума. Признаюсь, что и у меня случались приступы ревности. Я даже опять принималась за алкоголь и пару раз угодила в клинику. Но я знала больше, чем обычная женщина, и столько пережила, что умела владеть своими эмоциями. В частности, в клинике, когда просто чудом медсестра, завербованная Ежовым, не успела мне сделать вместо обычной инъекции смертельный укол, — Алексей, как почувствовал, приехал и вырвал у нее шприц из рук, — я осознала, что не имею права поддаваться. Иначе меня подстерегает гибель. В конце концов Алексей избавился от секретарши: во время прогулки на девушку напали хулиганы. Покалечили слегка, но соблазнять больше она уже не могла.

Ежов предупреждение понял, тогда предпринял другой ход. Мой второй муж, теперь уже бывший, — Катерина Алексеевна вздохнула, — Алексей отказался от меня перед самым арестом, предчувствуя, что его ждет, надеясь, что меня не коснется кара, постигшая его. Но ошибся. Мой бывший муж хоть и был уже не юношей, — ему исполнилось тридцать шесть лет, — но все же привлек Ежова отменными, внешними данными. Как-то зазвав к себе, тот предложил Алексею «подурачиться», как он называл свои гомосексуальные утехи, и приказал раздеться донага. Алексей наотрез отказался. Возможно, тогда, возможно еще раньше, Ежов понял, что перед ним — враг или тот, кто сможет стать врагом, и от него надо избавляться. А заодно от его друга Кондратьева и женки аристократического происхождения. Как люди его психологического склада, Ежов запоминал даже самые мелкие обиды и мстил за них. Кроме того, он мечтал о неограниченной власти, о безграничном доверии вождя, а для этого ему нужен был громкий процесс, чтобы доказать свою верность и незаменимость. А под шумок избавиться от неугодных.

Известно, идею Ежову, не слишком умному от природы, подсказал Клим Ворошилов, тоже не семи пядей во лбу. Озабоченный тем, как бы избавиться от группы Тухачевского и жить спокойно, он шепнул Ежову: «Ты, Николаша, обрати внимание: Тухачевский-то в вожди метит, все одеяло на себя тянет». Ежов понял, что наверняка получит поддержку и начал действовать. Но он не учел многого, в частности того, что Сталин со вниманием относился к моей деятельности, поскольку справедливо полагал, что я знаю бывшую белогвардейскую среду куда лучше прочих. Именно Сталин решил послать меня эмиссаром в Прагу. Для Ежова такое решение вождя было, что удар грома посреди ясного неба. Задействовав Скоблина, он считал, что скомпрометировал меня бесповоротно, но Сталин не торопился довериться его заключениям, желая во всем разобраться сам.

Ежов понимал, что стоит на грани краха. Скоблин, которого я знала с юных лет, не станет кривить душой. Увидевшись со мной, он все выложит, как на духу. И тогда борьба из подковерной обратится в явную, и еще неизвестно, кто перетянет. Ежов не отличался отвагой и смелостью, предпочитая ловить рыбку в мутной воде. Так и случилось.

Бывший царский генерал не стал ничего скрывать от бывшей княгини Белозерской. Я обещала ему защиту перед руководством, но мы оба не подозревали, что судьба уже включила нам прощальный обратный отсчет времени. Спустя полгода после нашей встречи генерал Скоблин был убит при невыясненных обстоятельствах. Узнав об этом и желая разобраться с делом, я сама подверглась аресту, так как убийство Скоблина было использовано как предлог.

Тем временем переговоры о досье Тухачевского переместились из Праги в Берлин, к ним присоединились высшие бонзы нацисткой эсэсовской разведки — Гейдрих и Шелленберг. Простившись со Скоблиным и даже не догадываясь, что вижу его в последний раз, я отправилась туда. По легенде, я ехала, как супруга одного из дипломатов, однако немцы, конечно же, ни мгновения не имели сомнения на мой счет — кто я есть. За мной сразу же установили слежку. Более того, я вскоре поняла, что следили за мной не только они: Ежов прислал в Берлин своих представителей, чтобы держать ситуацию под контролем, и они предъявили свои права. Конечно, их допустили. Затевать свару на глазах иностранной спецслужбы было бы верхом легкомыслия. Единственное, в чем между мной и людьми Ежова не было противоречий, так это в цели нашей встречи с немцами. Досье на Тухачевского необходимо было получить в руки, а в Москве уже решать, что с ним дальше делать. Нельзя было допустить, чтобы Гейдрих и Шелленберг торговались своей подделкой с другими спецслужбами, с англичанами, например, весьма заинтересованными в приобретении компромата на советских военачальников. Наверное, они ожидали, что мы станем упирать на политические мотивы, но я спросила сразу, получив, конечно, предварительное согласие Центра — во сколько они оценивают данные, которые предлагают, в марках, в долларах, в рублях золотом? Мы купим. Полагая, что советская сторона не слишком искушена в искусстве торга, они были ошарашены. Немцы не ожидали, что мы сразу, как говорится, возьмем быка за рога. Но Гейдрих не растерялся, назвав сумму весьма приличную — три миллиона рублей золотом.

Они получили все, и сразу. Лишь бы не «сорили» по Европе, распространяя ненужные слухи. Теперь, заикнись СД, что имеют компромат на маршала Тухачевского, в ответ немедленно последовало бы опровержение, вполне оправданное — раз компромат куплен, значит, его больше нет. Мы переписали все номера купюр, что оказалось весьма не лишним в дальнейшим — по ним теперь очень часто выискивают немецких агентов в нашем тылу, которых снабжают деньгами из выплаченной тогда суммы. И насколько мне известно, они неплохо ловятся.

Гейдрих лично передал мне весьма увесистый фолиант, собранный ими на Михаила Николаевича. В тот же вечер специальным самолетом вся тайная делегация вернулась из Берлина в Москву. А спустя час после приземления досье уже лежало на столе у Сталина. Теперь от него зависело, дать делу ход или приберечь компромат до поры до времени.

Сталин ни мгновения ни сомневался, что перед ним подделка — тому существовало множество доказательств, и все они были представлены. Казалось бы, Ежов и его приспешники проиграли и скоро им придется распрощаться со своими постами. Но, к сожалению, и я, и Алексей, и наш шеф Кондратьев рано праздновали победу — мы недооценили Ежова. Борьба пошла не на жизнь, а на смерть. Ведь не свали Ежов Тухачевского, он сам лишился бы не только места — головы. Спустя две недели после того, как досье попало в Москву, Ежов все-таки арестовал Тухачевского, а также почти всех приближенных к нему штабистов, некоторые из которых, как выяснилось, в прежние годы служили вместе с Алексеем Петровским и учились с ним в академии. Чтобы чувствовать себя в безопасности, Ежову было необходимо скомпрометировать нашу группу, лишить ее доверия вождя, и он принялся выбивать показания на допросах. Против Кондратьева напрямую у него аргументов не было, против меня — тоже. Конечно, можно было обвинить меня в том, что я иностранная шпионка, но Сталин потребовал бы доказательств, потому что хорошо помнил, что я начинала работать с Дзержинским. Феликс лично занимался мной, а Дзержинскому Иосиф Виссарионович был обязан своим приходом к власти. Без доказательств никакие обвинения против меня не подействовали. А собирать их, даже если сфабриковать — нужно время: подобрать людей, которые станут свидетелями, надо еще заставить их действовать по указке. Все — непросто. А главное — долго, а Ежову надо быстро, иначе слетит с кресла, и грозит не просто ссылка, а скорее всего расстрел за провокационную деятельность.

Самым слабым звеном в нашей группе оказался Петровский. Ежов получил-таки свидетельства против него от его бывших сослуживцев и обвинил в шпионаже, как всех прочих, проходивших по делу Тухачевского. Косвенно такое обвинение, конечно, задевало и начальника Алексея, Кондратьева, который, как известно, поддерживал с Петровским связи со времени Гражданской войны, и меня, его жену.

Через десять дней после ареста группы Тухачевского к нам в квартиру на Тверскую прибыл наряд ГПУ, Алексею приказали собраться и следовать за ними. Хотели сразу забрать и меня, но Алексей предъявил им документ о разводе, полученный всего лишь за день до ареста. Я больше не была ему женой, только сожительницей. Поэтому Ежову пришлось еще «поработать», чтобы добиться цели. На следующий день арестовали и Кондратьева.

Наступило очень трудное, темное время. Только когда я осталась одна, поняла, что до сих пор еще по-настоящему не знала одиночества. Тем не менее собрав волю в кулак, я пыталась помочь тем, кого любила, тем, кто помогал мне. Я продолжала борьбу с Ежовым, отдавая себе отчет, что в этой схватке проигравший не может рассчитывать на пощаду, его ждет смерть.

Дело Тухачевского раскручивалось. Готовился громкий процесс. Я не сомневалась, что Ежов действует столь дерзко не только из страха, у него существуют покровители, предпочитающие оставаться за кулисами. Это борьба не только за влияние на вождя, это поворотный момент всей истории России. Чья точка зрения восторжествует: та, которая приведет страну в ряды второстепенных, отсталых государств, или иная, способная сделать государство Советов гегемоном на мировой арене?

За Ежовым стояли Ворошилов и Буденный, мне хорошо это было известно. Потому я пыталась создать им противовес, обратившись к трезвомыслящим военачальникам — Блюхеру и Жукову. Но оба отвернулись от меня. Они боялись открытого противостояния, боялись за свои посты да и за головы — в немалой степени. Осторожность не помогла Блюхеру — вскоре он последовал за Тухачевским, а Жукова спасла война, которая началась в тридцать девятом году. Она же положила конец господству Ежова в ГПУ.

Вскоре случилось то, о чем я уже упоминала, в Париже при загадочных обстоятельствах был убит мой агент Скоблин, а вслед за тем арестовали и меня. Ежов лично проводил допросы, и они были крайне унизительны.

И июня 1937 года бывший Маршал Советского Союза Михаил Тухачевский вместе с другими участниками «заговора» предстал перед судом, который проходил закрыто, в строжайшей тайне. В состав трибунала входили советские маршалы и высшие руководители Красной армии: Ворошилов, Буденный, Блюхер и другие. Ежов не преминул сообщить мне об этом на очередном допросе. Что я могла ответить? Я только криво улыбнулась. Улыбаться, как привычно, не позволяла разбитая, опухшая губа. Обвинительный акт против Тухачевского был подготовлен Военным Советом из означенных лиц и зачитан главным обвинителем Вышинским. Понимая, что его ожидает, Тухачевский пытался покончить с собой в камере, но ему помешали. Суд длился 11 часов и закончился в тот же день, в 9 часов вечера. В сообщении ТАСС говорилось, что все обвиняемые признали свою вину. Находясь в камере на Лубянке, я газет не читала и радио не слушала, функцию телеграфного агентства для меня исполнял сам начальник ГПУ. Он и сообщил мне о приговоре с плохо скрываемым удовольствием и торжеством. Для чтения обвинительного заключения потребовалось всего лишь двадцать минут. По приказанию Сталина, расстрельной командой руководил маршал Блюхер. Все кончилось в считанные часы, для всех.

После Тухачевского взялись за нашу группу. Обвинение то же — шпионаж в пользу Германии, а заодно Англии и Южной Америки. Петровский и Кондратьев были приговорены к расстрелу. Их вывели на двор тюрьмы и поставили к стене. Меня же Ежов привел в комнату, из окна которой было прекрасно видно все, что происходило внизу. Он сунул мне в руку прощальную записку Алексея, которую я не стала читать при нем. Думаю, Алексей не знал, что я присутствую при казни, но догадался. Поднял голову, посмотрел вверх, прощаясь со мной, улыбнулся. Я видела, что он страшно избит, просто живого места нет. Позднее узнала, от него добивались, чтобы он оговорил меня: будто Катя Белозерцева была еще при Дзержинском заслана белогвардейской разведкой к красным, а после сотрудничала с СД еще с кем-то, например с японцами. За такие показания обещали послабления. Но Алексей не сломался. Он предпочел смерть предательству. Когда подались команды, я не выдержала — потеряла сознание. Очнулась в палате тюремной больницы. Мне сказали, что все кончено, Алеши больше нет. Я молча глотала слезы, не позволяя себе разрыдаться в голос в присутствии своих мучителей. Когда меня ненадолго оставили одну, я прочитала его записку. Алексей вспоминал о том чудесном рождественском вечере семнадцатого года, когда впервые увидел меня и признавался, что полюбил с первого взгляда. До самого конца. До самого конца жизни, который теперь пришел.

Я до сих пор храню эту записку и благодарю судьбу, что она помиловала меня, не отняв любимого человека во второй раз. Как оказалось, перед самым расстрелом пришел приказ Сталина заменить казнь двадцатью годами лагерей обоим. Но я уже не слышала этого. И мне ничего не сказали — продолжали издеваться. Почти полных четыре года я ничего не знала о том, что Алексей жив. Та же участь постигла и его. Начальник лагеря сообщил ему в самом конце тридцать седьмого года, что, не выдержав заключения, я умерла в больнице. Так, будучи живыми, мы похоронили друг друга, не зная, что нам еще доведется встретиться-

Простившись с Алексеем и прекрасно понимая, что жизнь моя тоже вот-вот окончится, я многое вспомнила, находясь на больничной койке. Но случилось неожиданное событие. Однажды явился заместитель Ежова и объявил, что принято решение — меня увольняют из органов и предписывают немедленно покинуть Москву. Я поняла: отправляют в ссылку. Местом моего пребывания была выбрана старая усадьба князей Белозерских на берегу озера, где прошла моя юность. Я остолбенела: отчего такая милость? Как оказалось, так решил Сталин. Он услал меня подальше от Ежова, понимая, что тот не оставит меня в покое. Вождь ни на мгновение не верил в его вымысел о том, что я была заслана к красным деникинской разведкой. Ежов устраивал его как исполнитель, до поры до времени.

В усадьбе Белозерское, по приказанию Сталина, охранять меня должны были местные чекисты, без всякого участия Ежова и его приспешников — это было подчеркнуто особо. Начальник вологодского ГПУ получил на мой счет особые указания лично от вождя. И Ежову оставалось только лязгать зубами в бессильной злобе. Я прибыла на Белое озеро осенью, в октябре тридцать седьмого года. С того момента, как вместе с княгиней Алиной я проводила там лето в шестнадцатом году, прошло более двадцати лет. Дом был разрушен, разграблен, сад подожжен и выкорчеван. Когда я вступила на до боли в сердце знакомую аллею, ведущую к дому, передо мной предстал потрескавшийся фасад, зияющий дырами окон, отбитые колонны на парадном крыльце, вздыбленные, вывороченные наружу камни лестницы. Все поросло мхом, покрылось плесенью. О, Господи! Зачем?… Теперь я понимала утонченную издевку, скрытую в сталинском приказе. Меня отправили сюда, чтобы я каждый день видела, что сотворили с моим прошлым, а значит, то же самое может произойти и со мной. Я не могла идти, опустилась на колени и, согнувшись, содрогалась от рыданий.

— Матушка, Екатерина Алексеевна, вы ли это, никак живехонька? — вдруг надо мной послышался необыкновенно знакомый голос. Голос, от звучания которого у меня замерло сердце. Я подумала, слух сыграл со мной злую шутку. Я отняла руки от лица, открыла глаза. Да, так и есть, мне не почудилось. Передо мной стоял старый денщик Григория, которого я потеряла при отступлении деникинцев еще в 1919 году.

— А мы-то со старухой думали, что вы погибли тогда, вот уж жалились по вас, все глаза выплакали! — Он помог мне подняться. Я видела, что годы оставили неизгладимый след на его челе. Два кривых шрама от удара шашки искривили щеку, волосы поредели и сделались белыми как лунь, глаза выцвели и запали, все лицо испещрили морщины, спина сгорбилась.

— Вы вернулись сюда? — только и смогла выговорить я, язык едва слушался меня.

— А куды ж нам еще податься? — ответил он, улыбнувшись беззубым ртом, — тута и живем. Как Григорий Александрович померли, кому мы нужны? Особливо там, за границами-то. Вернулись. А вы, Екатерина Алексеевна, отчего не приезжали раньше, коли ж тоже тута были?

Отчего не приезжала? Я пожала плечами. Конечно, если бы я знала, что Кузьма и Анна живут в усадьбе, я бы летела сюда на крыльях. Но я не знала и боялась увидеть то, что увидела теперь. Но теперь — никуда не денешься.

Молча обняв старика, я вошла с ним в дом, который ждал меня двадцать лет. Постепенно мы начали обживать его, по моему требованию местные гэпэушники вставили во всем доме стекла, отремонтировали полы, побелили потолки и даже кое-что отыскали на своих складах из прежней княжеской обстановки и утвари. Подумав сперва, что меня желали таким образом наказать, я вскоре уже была благодарна Иосифу Виссарионовичу, что он избрал местом ссылки для меня Белозерское. Видимо, понимая, как мне будет одиноко во враждебной Москве да и в любом другом месте, куда Ежов легко мог дотянуться, чтобы сделать мое существование невыносимым, Сталин направил меня туда, где ждали люди, искренне меня любившие. В дом, с которым у меня были связаны только самые светлые, добрые воспоминания. Кто бы мог подумать, что именно в Белозерском, где, казалось бы, я была защищена как нигде, случится трагедия, одна из самых страшных в моей жизни, хотя их и прежде было немало.

Однажды в усадьбу нагрянула подвыпившая команда чекистов, проводивших расстрелы кулаков в соседних деревнях. Все они были изрядно навеселе, и так как уже опускался вечер, требовали постой. Я отказала им и тем самым вызвала гнев главного среди них, поскольку он привык, что все и вся в округе подчиняются ему беспрекословно. Не удосужившись спросить ни имени моего, ни рода занятий, он, видимо, по внешности определил во мне «контру» и, схватив за рукав, стащил с крыльца в сад. Крикнул помощника из сослуживцев, и как я ни сопротивлялась, вдвоем раздели меня донага и привязали к дереву. Старик Кузьма пытался защитить меня, но его свалили ударом приклада по голове, а жену его заперли в чулане. Больше в доме никого не было. На потеху всем сослуживцам старшой снял портки и принялся меня насиловать. Потом позволил сделать то же самое всем остальным. Когда я уже была едва жива, они собрались ехать дальше, но, не желая оставлять меня в живых, напоследок выпустили в меня восемь пуль и думали, конечно, что убили.

Всю ночь я пролежала на мокрой, холодной земле, не в силах пошевелиться. Конечно, я бы умерла, так как потеряла много крови, но рано утром в усадьбу приехал мой куратор из Вологды, с ним несколько гэпэушников. Они были потрясены тем, что увидели. Меня немедленно отвезли в город в больницу, туда же отправили и деда, по счастью, он тоже остался жив. Обо всем немедленно доложили в Москву. Поскольку «хозяин» лично распорядился направить меня в Белозерское, то время от времени он спрашивал обо мне через своего секретаря Поскребышева. Так получилось, что заместитель Ежова получил сообщение из Вологды как раз в тот момент, когда разговаривал со всесильным посланцем «хозяина» и не смог скрыть случившееся. Было приказано немедленно начать следствие и найти виновных во что бы то ни стало. Их нашли и расстреляли, всех, до единого. Но со мной дело было худо. Вологодские врачи сделали все, что могли, они удалили из моего тела семь пуль, но одна застряла в нижней задней части черепа и причиняла мне адскую боль. Извлечь ее не удалось, более того — в результате не очень квалифицированного хирургического вмешательства пуля как бы провалилась, войдя во внутренние ткани. Достать ее оттуда могли только московские светила. Но на то, чтобы доставить меня в столичную клинику, требовалось разрешение «хозяина». А это значит, ему надо было сообщить также о том, что операция была проведена неудачно и положение в результате ее только усугубилось. Это вполне могло означать конец карьеры для главного врача больницы и даже его арест. И не только для него одного. Неприятные последствия могли обрушиться и на местные власти. Потому вологодские чиновники от медицины долго тянули время. Они скрывали от Москвы мое состояние, отписываясь, что оно улучшается, а положение тем временем становилось критическим.

Неизвестно, чем бы закончилась для меня эта волокита, но осенью 1938 года Ежов был снят со всех постов и расстрелян. Его место занял Лаврентий Берия, который и вспомнил обо мне. Взяв информацию, накопившуюся у Поскребышева, он изучил ее и, узнав, что я до сих пор нахожусь в вологодской клинике, послал офицера, чтобы разобраться. Вот тут и выяснилось, что до смерти мне, не образно, а прямо говоря, осталось два дня. По приказанию Берии за мной выслали самолет и перевезли в Москву. Вокруг меня собрались лучшие доктора, но все они только разводили руками — поздно, ничего сделать нельзя. Наконец стало ясно, что больше медлить нельзя — надо обо всем доложить Сталину. Тот лично беседовал с врачами, но их вердикт не оставлял никакой надежды — спасти нельзя. Конец.

Опять конец. Который уже раз в моей жизни он наступал. Все его ожидали, в том числе и я, а он все медлил. Смерть совершенно неожиданно помиловала меня, отступив, не по приказу вождя, не по ходатайству Берии, не усилиями врачей, просто так, сама по себе. Омертвение тканей вдруг прекратилось, мозг словно переработал попавший в него инородный предмет, смирился с его существованием и продолжил привычную свою деятельность. Боль прошла, ко мне вернулось ясное сознание, я даже смогла вставать с постели. Вскоре меня выписали из клиники и привезли в нагну с Алексеем квартиру на улице Горького, которая сохранилась за мной и пока пустовала.

При мне постоянно находились дежурный доктор и медсестра, почти ежедневно меня навещали Берия и Поскребышев. О состоянии докладывалось лично Сталину. Раз в месяц собирался консилиум из самых значительных светил в области медицины, которые осматривали меня и решали, что делать дальше. Берия очень рассчитывал на то, что я вернусь в НКВД. От Ежова ему досталось печальное наследство, особенно в том, что касалось нашей агентуры за границей. Фактически вся сеть, созданная с таким трудом до и после проведения операции «Трест» при участии Дзержинского, была разгромлена. Сотни агентов, внедренных с колоссальным трудом, отозваны и казнены без суда и следствия. А ситуация в Европе в свете растущих амбиций Гитлера становилась все более угрожающей. Германия уже присоединила к себе Австрию, после мюнхенского конгресса пала Чехословакия, став протекторатом. Фюрер собирал войска для решительного броска через Ла-Манш на Англию. Политика сдерживания агрессора, проводимая правительством Чемберлена, полностью провалилась, премьером в Лондоне стал Уинстон Черчилль, активно желавший сколотить коалицию, которая смогла бы оказать сопротивление нацистскому режиму. И в такой напряженной обстановке мы фактически остались без агентуры. Всучив нам досье Тухачевского, германская разведка убила двух зайцев, она не только обезглавила Красную армию, потерявшую в результате чисток до половины своего командного состава, но и вырвала зубы у разведчиков, дав Ежову «карт бланш» в его совершенно безумных действиях.

— Катерина, — говорил мне на грузинский манер, чуть-чуть нараспев Лаврентий, присев рядом с моей постелью, — Скоблина, конечно, не вернешь, но кто-то же остался, кто работал с ним. Нам надо внедрить в Берлине верного человека, такого, который давно бы уже жил на Западе, мы не можем посылать отсюда, это верный провал. Не может быть, чтобы от Скоблина не осталось ни одной ниточки. Катерина, вспомни. Вот посмотри, я принес тебе материалы, — он пододвинул мне папку. Но мое выздоровление шло очень медленно. Любое напряжение вызывало немедленный приступ, я с трудом говорила, и, тяжело вздохнув, Лаврентий уходил, с грустью понимая, что все ему придется делать самому.

— Нам надо, — как-то сказала я ему, — не только снова влезать в Берлин и в Прагу, нам следует готовить тайные базы на своей территории, на случай, если они окажутся захвачены.

— Захвачены? — переспросил он в явном смущении, но без удивления. И я поняла, что он сам, а значит, и Сталин давно уже думают об этом.

Мы использовали множество верных людей, которые с началом войны ушли в подполье и возглавили партизанскую войну на оккупированных землях. Возглавил эту работу, — Катерина Алексеевна задумалась, вспоминая. Потом обратилась к Лизе, сидевшей, затаив дыхание, в уголке и со вниманием слушающей захватывающий монолог Белозерской. — Так вот, курировал эту работу с партизанским движением, — продолжила рассказ Белозерская, — знакомый тебе Николай Петрович Симаков, помощник Петровского, преданный мне и Алексею человек. Именно он в ноябре 1941 года рассказал мне, что тебя, Лиза, совершенно необоснованно обвиняют в малодушии и предательстве. Хотя к тому времени я вынуждена была покинуть службу в НКВД из-за здоровья, которое подводило меня часто, я использовала свое влияние на Лаврентия, чтобы делу не дали дальнейший ход. Ведь мне хорошо были известны все подробности операции, и я доверяла Симакову.

Гораздо хуже обстояло дело с агентурой, которую с большим трудом мы формировали, начиная еще с Дзержинского вокруг Скоблина и его группы. Вернувшись в начале сорокового года на Лубянку, я узнала, что, испугавшись ежовских репрессий, к англичанам и французам сбежали многие нелегалы, внедренные нами в западных странах. В частности, Вальтер Кривицкий, на которого я рассчитывала сделать ставку. Осенью тридцать седьмого года, после ареста Кондратьева и Петровского, Кривицкий, соратник, даже друг Феликса Дзержинского, его личный помощник и доверенное лицо, не стал дожидаться, когда расправятся с ним, и попросил политического убежища во Франции, а потом в США. Чтобы заслужить доверие англичан, он выдал им более ста имен советских разведчиков за рубежом, большинство из которых работали на Скоблина. Я не говорю о тех, кто был отозван, расстрелян или томился в лагерях. Их также считали не на десятки, хотя разведчики — продукт штучный и эксклюзивный. Надо ли говорить, что это была катастрофа.

Все приходилось начинать с чистого листа, но положение в Европе изменилось — и не в нашу пользу. Германские и английские спецслужбы опутали европейские страны паутиной своих осведомителей, они все держали под контролем. Постепенно, пока не явно, но ощутимо, разворачивалась ползучая война, которая на невидимом фронте ощущалась со всей трагической напряженностью. Мы терпели одно поражение за другим и теряли последних верных людей.

Пакт Молотова — Риббентропа на некоторое время положил конец этому губительному процессу и дал нам возможность перевести дух. Для воссоздания новой сети заходить пришлось издалека, аж из Австралии, где, по счастью, резидентура НКВД осталась нетронутой. До Южного полушария Ежов не успел дотянуться ручищами в «ежовых рукавицах», удушающими гидру предательства, как о нем шутил наш карикатурист Боря Ефимов.

Но все это происходило уже без меня. Полгода, которые я проработала на прежней должности в НКВД после того, как врачи сочли мое состояние достаточно стабильным, показали, что на самом деле я больше не гожусь для столь напряженной деятельности, требовавшей постоянных командировок за границу. Едва ли не каждые две недели я снова попадала на больничную койку без особых гарантий на выживание. Лаврентий молчал, с терпением относясь к моей болезни, и очень надеялся, что улучшение станет более продолжительным, но я понимала сама — надо уходить, так работать нельзя. И подала рапорт. Сначала его отвергли, но после очередного врачебного консилиума удовлетворили. Надежды таяли, даже самые лучшие доктора не могли прогнозировать, проживу ли я следующий год, так как процесс, проходивший в моем мозге, приводил их в замешательство. Они не находили объяснений. И, пока не поздно, советовали облегчить нагрузку — и физическую, и умственную.

Я отошла от дел и снова уехала в Белозерское. Как мне казалось, если не навсегда, то очень надолго. Мне пришлось вернуться 22 июня 1941 года. По личному указанию Сталина меня назначили в политуправление, на ППР — партполитработу.

В невероятно напряженные месяцы начала войны руководству страны пришлось во многом пересмотреть свои прежние убеждения. Стали очевидны трагические плоды деятельности «конной коалиции», надеявшейся на могущество Красной армии, сжимающей штык «мозолистой рукой» у самого горла мировой буржуазии. С неумолимой очевидностью проступила правота Тухачевского, предупреждавшего о плачевных последствиях подчинения интересов обороны страны политическим разногласиям и сварам. Теперь бы вернуть всех, кого расстреляли в тридцать седьмом, командных кадров катастрофически не хватало. Оставалось только освобождать заключенных из лагерей. Это и начали делать с похвальной оперативностью. Еще бы — враг катился по стране, практически не встречая достойного сопротивления. В считанные дни немцы оказались в самом сердце Советской державы — у Киева и Смоленска.

Многие утратили присутствие духа, сохранять дисциплину становилось все труднее, появились паника, страх, в плен сдавались не то что ротами или батальонами — дивизиями. Настроение надо было переломить, не жалея усилий, и в те полные трагического напряжения дни оказалось, что моя новая работа ничуть не менее важна, чем прежняя.

Во-первых, мы сразу же взялись за воплощение плана, созданного еще в тридцать девятом, и активировали базы на территории Белоруссии, Украины и Прибалтики, которые оказались под гитлеровцами. Всем партийцам, от высших чиновников до простых членов, было приказано оставаться на местах и, установив связь с центром, начинать подрывную деятельность. Так сформировался отряд, в котором ты, Лиза, оказалась в августе сорок первого под Таллинном. Симаков трудился неустанно, и вскоре у нас появились первые успехи, которые мы сразу же стали пропагандировать, чтобы поднять дух как можно большего числа людей.

Кроме того, мы мобилизовали всю творческую интеллигенцию, не давая ей задуматься о том, что будет, если немцы все-таки возьмут Москву. Подобные разговоры не допускались. Боря Ефимов рисовал издевательские картинки на Гитлера и его окружение, и прямо из-под его карандаша они, растиражированные, отсылались в окопы. С одним таким плакатом я сама приехала к Рокоссовскому под Волоколамск. Танки фон Бока утюжили панфиловскую дивизию, но так и не прорвались к Москве. Спустившись в блиндаж генерала, я услышала, как он кричит по телефону, перекрикивая обстрел: «Петровский, прикажи ставить пушки на прямую наводку. Я знаю, что трудно, что нет людей, но надо держаться, Алексей!»

Я выронила планшет, который держала в руке. Я не могла поверить в то, что услышала. Алексей жив… После того как битва стихла, я попросила Константина вызвать Петровского к себе. Он приехал из самой гущи сражения, покрытый гарью, дважды раненый. Он не знал, что увидится со мной. И остолбенел, когда, спустившись к генералу, увидел меня за столом. Константин вышел, оставив нас одних. Я не могла вымолвить ни слова. Молча смотрела на него, по моим щекам катились слезы. Он подошел, сдернул рукавицы с рук, я увидела, что пальцы на руках черные и едва слушаются его. Он прикоснулся к моим плечам, с тихим вскриком я прижалась лицом к его груди. Только тогда я узнала, что Кондратьева и Петровского не расстреляли, Сталин приказал сохранить им жизнь, и как оказалось — очень кстати.

Кондратьев вернулся на Лубянку и стал заместителем Берии, теперь он работал с новой агентурой, и я не сомневалась, что весьма успешно. Это проявилось совсем недавно, при подготовке операции по окружению Паулюса здесь. Я знаю, что именно благодаря деятельности наших разведчиков, внедренных уже после расстрела Ежова, мы все-таки переиграли абвер и, проведя успешную дезинформацию, заманили Паулюса в котел.

Алексея же направили по его второй специальности — командных кадров в артиллерии было мало, а у него за плечами училище и три курса академии. Узнав о том, что подписан приказ о досрочном освобождении, Кондратьев и Петровский, не дожидаясь транспорта, через тайгу добирались до железнодорожной станции, попали в буран, тогда Алексей и отморозил руки, а Кондратьев — одну ступню, которую пришлось ампутировать, но они торопились снова оказаться полезными своей стране, которая обошлась с ними крайне немилостиво.

Позднее Алексей рассказал мне, что, перед тем как в лагерь пришел приказ, он видел меня во сне, впервые за несколько лет, которые мы провели в разлуке. Ему сказали, что я умерла, и он думал, что я забочусь о нем с того света. Он стремился в Москву, куда уже подходил враг, и не знал, что торопится на встречу со мной. Но в те несколько мгновений, которые мы провели в землянке под Волоколамском наедине, мы почти ничего не успели сказать друг другу. В землянку спустился Константин, коротко сообщив, что танки фон Бока все же прорвались по флангу и движутся к столице. Вскоре появился Жуков. Они яростно спорили с Рокоссовским, стоит ли отходить на новый оборонительный рубеж за Истру или маневр отнимет время, не принеся результата. Я слышала, как Георгий Константинович твердо сказал: «Стоять насмерть, Костя! Стоять и умирать, третьего нам не дано! Стоять и умирать! Все — исполняйте, товарищ Рокоссовский!» И исполняли.

Бои разгорались повсюду с нешуточной ожесточенностью, они кипели и днем, и ночью, без перерыва. Поцеловав меня, Петровский уехал на батарею. Мы не знали, увидимся ли снова, или судьба отметила нас подарком перед концом. Вскоре я узнала, что их отрезали от основных сил, и им пришлось выходить из окружения. Алексей был тяжело ранен и попал в госпиталь.

В те дни судьба пощадила нас. Мы оба остались живы под Москвой. Я и вовсе отделалась лишь ударом бревна по голове, когда снаряд попал в блиндаж Рокоссовского и его завалило. Хотя при наличии пули в затылке мне могло это дорого стоить. Но по сравнению с тем, что творилось вокруг — это была такая малость.

Почти до самой весны сорок второго года Алексей пролежал в госпитале. Я приезжала всякий раз, когда у меня появлялось время, и теперь мы имели возможность наговориться вволю. Когда врачи разрешили ему ходить, я перевезла его домой, на улицу Горького. Ни он, ни я даже и не подумали о том, чтобы по-новому устроить жизнь. Да и до того ли было? Мы сохранили наши чувства. Летом сорок второго года Алексей вернулся под Ростов и принял под команду артиллерийскую часть. Снова у Рокоссовского. Вот такая моя история. Невеселая. Устала, — Катерина Алексеевна наклонилась вперед и сжала пальцами виски. — Голова трещит. А что Антонов? — она обернулась к двери: — Что-то притих. Заснул наверняка. Но сейчас я его разбужу, — она встала. — Он проводит тебя, девочка, до твоих. Чтоб никаких приключений по дороге не вышло.

— Катерина Алексеевна, — спросила вдруг Лиза тихо, — вы ведь знали моего папу с юности? Он… — она запнулась и закашлялась от волнения, — он убит? Нет никакой надежды, что он вернется, как Алексей Александрович? — не смея взглянуть на Белозерцеву, она смотрела в пол и напряженно сжимала пальцы, до боли в суставах.

Катерина подошла к ней, положила руку на плечо.

— Увы, девочка, — проговорила она грустно. — Гришу расстреляли в Ленинграде на полигоне в Левашово через три дня после ареста.

— Через три дня? — Лиза вскинула глаза, блестевшие слезами. — Но Фру почти два месяца носила ему передачи, у нее брали.

— Все, что приносила Фру, охранники оставляли себе. Так часто случалось, — ответила Белозерцева. — Они бы и дальше не брезговали, пока, наверняка, не нашелся среди них один честный — такие попадались, но редко, — который сказал, что больше приносить ничего не нужно. Кто же добровольно откажется от кормушки? Гришу расстреляли, — она вздохнула глубоко, горько, ее пальцы сжали Лизино плечо, — по доносу. Двух чрезвычайно заслуживающих доверие лиц. — Замечание прозвучало иронично. — Пролетарского происхождения, конечно. За время службы в ОГПУ, а потом НКВД мне пришлось читать немало подобных документов, как правило, анонимных. Отвратительные бумажки, которые даже взять в руки противно, того и гляди, запачкаешься. Слава богу, что мне не приходилось читать доносы по долгу службы, а так, изредка, по случаю, я пересылала их в соответствующие инстанции. Но под доносом на твоего отца стояли подписи. Добровольные помощники органов считали своим долгам выявить «отъявленную контру» и сообщить как можно скорее в самые верхи ОГПУ.

На Гришу донесла ваша дворничиха, наемница из Твери, а еще один из его сослуживцев, бывший активный деятель Коминтерна. Насколько мне известно, долго не тянули, арестовали, два-три допроса — и в расход. Так делалось тогда, делается и теперь. — Лиза вздрогнула, — по малейшему подозрению — формальное судебное разбирательство — и расстрел. Мне не хотелось бы пугать тебя, девочка, — Белозерцева повернула Лизу к себе и продолжила глядя ей в лицо, — но ты должна знать. Это вполне могло случиться и с тобой полгода назад. Хорошо, что Симаков, верный товарищ Алексея, доверял тебе всецело и решил бороться за тебя. Он обратился ко мне и — редкий, увы, редкий случай, мне удалось воздействовать на Лаврентия, а он уж знал, кому дать команду, чтобы отстали.

Признаюсь честно, мне далеко не всегда удается убедить Берию, он очень не любит, когда я сую свой нос в дела, которые, как он считает, меня не касаются. Вот как сегодня об организации показательного расстрела немецких генералов. Это вместо того, чтобы их допросить как следует и использовать с толком. Мне пришлось обратиться напрямую к «хозяину» через Поскребышева. А настроение «хозяина» весьма переменчиво, нельзя рассчитывать на то, что он будет относиться ко мне с доверием всегда. Ворошилов, Буденный, все они находятся при нем, и они помнят, кто едва не разрушил их интриги против Тухачевского. Так что не упустят момента вбить клин, к счастью, во время войны у них не так много возможностей для действия. Обстановка диктует свои условия. Но что будет, когда все закончится?

С тобой мне было проще, во всяком случае, я имела непосредственное отношение к организации вашего отряда и к твоей засылке в Таллинн. Поэтому имела полное право высказать свое мнение и даже на нем настаивать. Но ты сама видишь, здоровье у меня не «ах» и все время ухудшается. Пока я жива, — ты всегда можешь рассчитывать на меня, — обняв Лизу, она прижала ее голову к своему плечу. — Но когда меня не будет… — помолчав, она добавила, — пеняй на себя. В НКВД не существует срока давности для подозрений. Как только война закончится в нашу пользу, они снова перероют все шкафы и достанут, образно говоря, «скелеты» недоследованных дел, у них ничего не пропадает… Надо же чем-то заниматься и в мирное время. Огромный аппарат надо загружать работой. Кроме того, никто не отменял старой истины: господство зиждется на страхе. И страх надо создавать…

— Катерина Алексеевна, вы знаете, почему отец не уехал во Францию? — спросила Лиза подавленно. — Неужели он надеялся, что ему простят его происхождение? На что он вообще рассчитывал? Я никогда не слышала, чтобы он говорил об этом. Наверное, он считал, что я еще мала, чтобы понять.

— Я думаю, он заботился о тебе. Он не хотел, чтобы ты узнала страх раньше, чем тебе преподадут урок «синие фуражки», как называют нас. А они обязательно сделают это, твой папа был в том уверен, — у «фуражек» под контролем все и вся. Он хотел, чтобы хотя бы в детстве ты испытала счастливую легкость мыслей и чувств, которую обычно дарит неведение. Знание — тяжелый груз, порой невыносим. Хотя возможно, — она усмехнулась, — он надеялся, что тебя минует судьба ровесников непролетарского происхождения. Ведь ты хорошо играешь на рояле. Советской власти нужны одаренные люди, которые достойно представят ее на Западе как вполне цивилизованное государство. Что же касается эмиграции, — Белозерцева оставила Лизу, подошла к окну и долго смотрела на вихрящийся снег. — Твой отец попал на Первую мировую войну юнцом, и довольно поздно. Он был много моложе и Грица Белозерского, и Феликса Юсупова. Он поступил прапорщиком в конногвардейский полк в 1915-м, война шла уже полтора года. В семнадцатом году на железнодорожной станции Молодечное его свалила испанка. В госпитале врачи сразу сказали, что надежды мало, ведь незадолго до того Гриша был серьезно ранен в перестрелке и ослаб. При наступлении его оставили на попечение старой учительницы немецкого языка — Анны Полянской, да, да, родной тетки твоей будущей мамы. Сослуживцы верили, что Гриша переборет болезнь, вернется в полк и они еще встретятся. Но не пришлось.

Это было ранней весной и никто не знал, что случится в октябре. Все думали, что февральские события — венец всяческого беспорядка и с отречением государя жизнь войдет в прежнее русло. Никому даже в голову не приходило, что гегемон возьмет власть в свои руки, и наступят совсем уж темные времена.

Как мне рассказывал твой папа, когда я приезжала к вам на дачу в Лугу, в Молодечном он пробыл почти до лета. Но отступление русской армии и угроза прихода немцев вынудили Полянских вместе с ним двинуться на восток. Поскольку у Полянских не было другого жилья в пределах российской империи, они переехали под Лугу, в имение твоего отца. Папа никогда не говорил тебе, что дача под Лугой — это бывшее имение Голицыных? — Белозерцева обернулась к Лизе.

Та недоуменно пожала плечами:

— Не говорил.

— Понятно. Он был очень осторожный человек. Осенью семнадцатого, когда большевики взяли власть, Гриша все еще был болен. Окончательно он излечился и смог как-то решать свою судьбу только в восемнадцатом году. Конечно, он сразу решил пробиваться к Колчаку. Вместе с Надей, твоей матушкой, которая ухаживала за ним все время, пока он был болен. Они собрались в дорогу, но по пути ему встретился его бывший сослуживец Тележников. Он рассказал Грицу, что сразу после того как он остался в Молодечном, в полку случился пренеприятнейший казус — обнаружилась пропажа денег из полковой казны, и офицерский суд чести постановил, что это сделал он, Гриша. «Сам знаешь, кто отсутствует, тот всегда неправ, — убеждал он Гришу, — Кто-то из них украл деньги, а валит на тебя. Подумай сам, раз уж они приняли решение, станут ли они его пересматривать? Тебя ожидают большие неприятности, если ты отправишься к Колчаку».

На самом деле, как выяснилось позже, кассу разграбил Тележников и его подельники, и офицерский суд обвинил именно их, а не Гришу Голицына, который лежал больным и, конечно, был ни при чем. Именно поэтому Тележников бежал от Колчака и примкнул к красным. Я думаю, что, будь Гриша один, он, вопреки уговорам мерзавца, направился бы к белым, чтобы все выяснить самому. Но с ним была Надя, которая ждала первого ребенка, это был сын, к несчастью, родившийся мертвым.

— У меня был брат? — удивилась Лиза. — Я не знала об этом…

— Ты много не знала, как я вижу, — откликнулась Белозерцева. — Отец просто не успел тебе рассказать прежде, а когда увидел, что стало твориться в середине тридцатых, так и вовсе не счел нужным. Надя страшно испугалась, узнав о том, что может ожидать их у белых. Она поверила Тележникову и не хотела слушать доводы Гриши. Пожалев ее, он согласился принять предложение Тележникова и поступить на службу к большевикам. Его приняли, насколько мне известно, радушно. В кадровых офицерах у красных была большая нехватка. Я думаю, что Гриша понимал всю абсурдность своего поступка и рассчитывал впоследствии все-таки вернуться к белым. Он не верил, что его прежние товарищи способны усомниться в его честности, и хотя отдавал себе отчет, что служба красным скорее всего изрядно повредит его репутации, рассчитывал на понимание. Он вскоре понял, кем был на самом деле Тележников. Тот руководил отрядами так называемых реквизиторов, а попросту — бандитов, которые грабили несчастных жителей Ростова и Екатеринослава, не успевших уйти с белыми. Многих убивали без суда и следствия, на месте. Гришу Тележников тоже пытался привлечь к своим походам, но твой отец отказался наотрез. Тогда Тележников подбил одного из своих подчиненных написать на Гришу донос в тридцать седьмом.

Гришу красные привечали до поры до времени. Ему даже прощали идеологическую неподкованность, лишь бы грамотно воевал. Надя познакомилась в Царицыне с семьей Аллилуевых, там ее принимали радушно. К тому же, когда стало понятно, что Белое движение терпит крах, она и вовсе уверовала в то, что сделала в семнадцатом пророчески верный шаг. Надя даже представить не могла, как она покинет Россию, как будет жить в Париже и не иметь возможности вернуться на Родину.

Бесповоротность такого решения удерживала и Гришу. Он похоронил свою матушку, давнюю подругу княгини Алины Николаевны, на сельском кладбище, недалеко от своего лужского имения, куда она уехала от революции. И поставил памятник, поменяв ей имя с Елизаветы Голицыной на Прасковью Головкину, так звали кормилицу Гриши, ради того, чтобы пролетарии не осквернили прах. Он тоже плохо представлял себе, как покинет могилу матери навсегда. Ведь трудно было вообразить, что спустя двадцать лет бывшие покровители, которым они станут не нужны, расправятся с обоими, Надю отравят, а Гришу — расстреляют по обвинению в измене.

— Маму отравили? — Лиза едва выговорила эти слова, потому что в горле у нее встал комок. — Но она умерла от простуды, так сказал доктор.

— Но доктора прислали из ГПУ, — ответила Белозерцева жестко, — да, Надя простудилась. Но ничто не угрожало ее жизни, пока ей не ввели смертельную дозу лекарства, в четыре раза превышающую допустимую. Якобы по недосмотру. Медсестру, которая сделала это, арестовали, но быстро отпустили. Она же действовала по приказу. А приказы отдавались свыше.

— Но зачем? Зачем? — Лиза приподнялась, с трудом сдерживая слезы.

— Они хотели, чтобы комбриг Голицын стал более послушным. У него остались две маленькие дочери, вы с Наташей. Им необходима была мать. Они думали, он быстро женится, и даже приставили некую особу Таню Коровину, служившую агентом ОГПУ. Так комбриг все время находился бы под присмотром. А рано или поздно его склонили бы к сотрудничеству, доносительству то есть. Но они не могли допустить, что Гриша станет хранить верность своей умершей супруге. А то, что нельзя использовать, надо уничтожить — таковы большевистские правила. Осознав, что их трюк не удался, огэпэушники приговорили Гришу. Без Нади он прожил всего лишь пять лет. Потом — арест и расстрел. Благо, и повод нашелся, и верные люди.

— Господи, господи, как же это все? — Лиза с трудом преодолевала смятение, охватившее ее. — Сколько же я не знала! Вы поверите, Катерина Алексеевна, — она подняла к Белозерцевой залитое слезами лицо, — я часто спрашивала себя: зачем папа, как приезжает на дачу, обязательно идет на кладбище, к Параше Головкиной, кто она нам? Да еще берет и нас с Наташей с собой. Однажды он сказал мне, — вспомнила она, — за полгода до ареста, чтобы я не забывала эту могилку, когда его не станет. Как будто чувствовал. Я и подумать не могла, что в ней похоронена бабушка.

— В середине двадцатых годов, когда я встретилась с Гришей после долгой разлуки, — продолжала Белозерцева, — я пыталась помочь им с Надей уехать из Советского Союза. Побывав в Париже, я тайно договорилась с Дмитрием Павловичем, что они с сестрой примут Голицыных и не станут пенять Грише на прошлое. Хотя кто мог отвечать за всю эмиграцию? Конечно, избежать нелицеприятных разговоров не удалось бы, но во всяком случае, они сразу же получили бы моральную опору. В Советском Союзе я тогда еще могла, пользуясь расположением Дзержинского, добиться для них разрешения на выезд. Многие, кто прежде верил в рай справедливости на Земле и разочаровался, познав реальность, тогда уезжали. Я говорила Грише об этом. Он был согласен, но опять насмерть встала Надя.

Я просила Гришу не говорить супруге, что мы были знакомы до революции, что Екатерина Белозерцева и бывшая княгиня Катя Белозерская, урожденная Опалева, — одно лицо. Тут уж Надю как подменили. Ее обуяла совершенно неоправданная ревность. Я полагаю, она знала о том, что Гриц женился на мне, оставив свою прежнюю невесту Машу Шаховскую, и потому почитала меня этакой роковой женщиной, которая одним взглядом разбивает мужские сердца, и потому очень сильно забеспокоилась за свой брак. Она даже вбила себе в голову, что до знакомства с ней Гриша имел со мной роман в Петербурге. Конечно, этому способствовали и ее собственная нервозность, и совпадение, что ее муж носил такое же имя, как и мой погибший супруг. Она настояла, чтобы я не приезжала к вам на дачу вовсе. И уж конечно, слышать не желала, что я могу помочь твоим родителям покинуть Россию. «Для чего? — возмущалась она, — чтобы там, когда блюсти порядок станет некому, ты бы бросил меня?» — спрашивала она надрывно у Гриши. Я уверена, знай Надя наперед, что ждет их обоих в ближайшем будущем, она бы забыла глупую ревность и вперед супруга собралась бы в эмиграцию. Но человеку не дано знать, что случится. Он выбирает вслепую, выбирает сам, и Надежда Арсентьевна Полянская, в замужестве Голицына, сделала свой выбор. Когда же она умерла, Гриша оказался под таким непроницаемым колпаком органов, что и думать было нечего об эмиграции. Он стал пленником большевиков. Кроме того, умер Дзержинский, а новые начальники, еще до Ежова, относились ко мне с прохладцей. Мое заступничество могло сыграть крайне отрицательную роль, особенно, когда к власти на Лубянке пришел Ежов. И я отошла в сторону. А вскоре и вовсе лишилась всяческого доверия. Ты знаешь теперь сама, когда твоего отца арестовали, я находилась в ссылке в Белозерском и ничего не знала о его судьбе. Вернувшись же, сразу попросила Лаврентия узнать хоть что-нибудь. Он сообщил мне то, что я сказала тебе: Гриша расстрелян на Левашовском пустыре через три дня после ареста. Больше ничего.

— Выходит, это мама довела его до смерти? Мама во всем виновата? — спросила Лиза, опустив голову.

— Что за чушь! — одернула ее Белозерцева строго. — Как она может быть виновата? Ведь Надя пострадала первой. Просто она жила, как чувствовала, как ее научили жить, увы, в непригодное для нынешнего положения дореволюционное, царское время. Ведь даже государь Николай Александрович не мог поверить в то, что его лишат жизни в Екатеринбурге. Государыня Александра Федоровна постоянно повторяла княгине Алине, что беспокоиться об их судьбе не нужно. Да, с ними грубо обращаются, но скоро все равно дозволят выехать в Европу. А как же иначе? Ведь их никто не обвинял, суда не было. Они не знали, что в России настали такие времена, что убивают не по суду, а исходя из классовой принадлежности. Так что нельзя винить Надю. Как и всем смертным, ей не дано было предугадать страшные несчастья, которые поджидали ее и твоего отца. Так сложилась их жизнь, — Белозерцева вздохнула. — Конечно, будь на месте Гриши другой человек, он бы не стал слушать жену, сделал по-своему, но твой папа был любимчиком своей матушки, княгини Елизаветы Ксаверьевны, в честь которой тебя назвали. Ему внушили, что мнение матери и жены — это очень важно. И конечно, это было правильно. В дореволюционное время. Но только не тогда, когда власть принадлежит Советам. Пролетарские овцы сбросили кудрявые шкуры и превратились в хищных волков. Надя, конечно же, не ожидала такого поворота, да и кто ожидал? Я тоже не ожидала. Пережила, но не ожидала. А что же Наташа? — спросила Белозерцева, снова приблизившись к Лизе. — В эвакуации? Надеюсь, она не осталась в Ленинграде? — последний вопрос прозвучал напряженно.

— Нет, в конце мая она уехала на каникулы сюда, на Волгу, в станицу Красноармейская, — Лиза всхлипнула, не в силах сдержать своих чувств. — Давно хотела посмотреть на эти места: великая река, столько читано-перечитано у Горького, у Островского. А тут случай представился. В Ленинград к нам приехал бывший заместитель отца по бригаде. Он в академию поступил, наведался, не побоялся, хоть и знал, что папу арестовали. За столом упомянул, будто тесть и теща у него на Волге живут. Вот Наталья и загорелась, уж больно хотелось увидеть — простор, степь, курганы. Он пригласил, договорился со своими стариками, чтобы приняли ее. Кто же знал, что война на пороге.

— А как станица называется, где твоя сестра жила, ты говоришь? — переспросила Белозерцева.

— Красноармейская, — ответила Лиза, — здесь недалеко она. Только кто ж меня туда пустит!

— Красноармейская? — Катерина Алексеевна вздрогнула. — Вот так совпадение. Бывшая Колочовская. Там погиб мой Гриша в девятнадцатом году. Да, Красноармейская — это рядом с Котельниково, — Катерина Алексеевна сдвинула брови, вспоминая, — оттуда только что выбили Манштейна. Туда так просто не попадешь.

— Так, может, там и следа от нее не осталось? — продолжала Лиза с прежней горечью. — Когда отступали к Волге, из окрестных поселений кого эвакуировали, а кого не успели, тот сам бежал. Мы совсем рядом с Красноармейской прошли, я просилась, хоть глазком одним взглянуть, но не позволили: так били с воздуха, головы не поднимешь.

— Ну уж отбились они, — Белозерцева усмехнулась, — нашей каши кушают, без мяса даже, и тому рады. Вот что, Лиза, — решила она, — ты теперь отправляйся спать, я сейчас позову Антонова, чтоб проводил тебя в расположение, а завтра будь готова, я с Никитой Сергеевичем совещание проведу и разузнаю заодно, как нам в эту Красноармейскую проехать. Вместе поедем. Мне бы тоже хотелось на Красноармейскую хотя бы разочек посмотреть. Надеюсь, мне дадут пропуск. А не дадут — опять Лаврентию звонить стану. Он еще пожалеет, что отправил меня из Москвы сюда, я его на Лубянке куда как меньше беспокою, чем отсюда.

— Мы поедем в Красноармейскую? Искать Наташу? — Лиза встала, сжав руки на груди. — Вы думаете, это возможно?

— Конечно, возможно, — ответила та мягко и смахнула слезинку с Лизиной щеки. — Только надо постараться. Я тебе обещаю, что все устрою. Только не проспи, — пошутила она напоследок и, толкнув дверь в сени, крикнула: — Антонов, просыпайся, дружок! Надо Елизавету Григорьевну проводить. И подбрось еще дровишек в печку. А то что-то затухло все и прохладно стало.

— Слушаюсь, Катерина Алексеевна, — Антонов появился, одергивая полушубок. — Это, — он махнул Лизе рукой, — пошли, что ли, товарищ лейтенант?

— Иди, иди, — Белозерцева проводила Лизу до дверей, — скоро уж рассветет.

— Где ж ты все ходишь, Лизонька? — Орлов встретил ее упреками. За Котельниково он получил лейтенанта, уже в третий раз, как сам смеялся.

— Но теперь уж надолго, — уверял он сомневающихся, — мне от Лизаветы Григорьевны отставать не след. Одно дело — санинструктор, а уж переводчик при генерале — это другой коленкор. Ничего не попишешь — интеллигенция. Тут в рядовых ходить стыдно. Надо продвигаться по службе.

— Ладно, ладно, поглядим, — шутили над ним. — Как какая новая юбка подвернется, забудешь свою переводчицу.

— Ты там помалкивай, — шикал Орлов и оборачивался, не слышит ли Лиза. — Чтоб ни звука мне, удавлю!

— Да, да, так и поверили, — кивали давние товарищи. — Иль ты, Лешка, переродился?

Для большинства сослуживцев уже не было секретом, что Орлов неровно дышит к Лизе. Она сама, наверное, узнала о том последней. Как-то не расположено было ее сердечко к любовным переживаниям, когда вокруг она видела столько горя. С извинением и, пытаясь объяснить свою холодность, она отказала Алексею во взаимности, когда он признался, что запала ему в сердце переводчица генерала. Думала, вспылит, бросит. Но он не отступился. Вдруг неожиданно проявил терпение, какого никто бы и не заподозрил в нем прежде. И постепенно она привыкла к нему. Он любил ее по-своему, иногда грубовато, неловко, но зато искренне, от всего сердца и уже не вспоминал о бывшей санинструкторше.

Она была ему благодарна. Орлов спас ее не только от многих опасностей войны, но и от главных ее врагов — одиночества и отчаяния. Она нашла в нем опору, он был дорог ей. С гам было спокойно, и уткнувшись в широкое, крепкое плечо можно было найти защиту от всех невзгод. Казалось, судьба намеренно сберегла их обоих в кровавом месиве Сталинградской битвы, друг для друга.

— Где носит-то? — Орлов обхватил ее за плечи, привлекая к себе, — все от генералов не оторваться?

— Завтра в Красноармейскую поеду, — сообщила она, вынимая шпильки из волос, — Наташу искать.

— Это как так? — недоверчиво усмехнулся Лешка. — Кто тебя туда пропустит. Там оцепление, НКВД стоит.

— Мне обещали помочь, — ответила она уклончиво. — Даже отвезти туда.

— Не этот ли слизняк Суэтин? — в голосе Орлова прозвучали ревнивые нотки. — Ты гляди, Лиза, я ему ноги переломаю, если только он к тебе пальцем прикоснется.

— Да не кипятись ты, Алексей, — Лиза поморщилась, отстраняясь. — При чем здесь Суэтин? У него своих дел хватает. Я старую знакомую своего отца встретила, а она в Москве необходимые связи имеет.

— Так ты, что ж, Лизка, — Орлов толкнул ее в бок, — от меня в Москву собралась? — спросил он с явной обидой.

— Не в Москву, — ответила Лиза вяло, — мне туда торопиться нечего. Там меня ждут только неприятности из-за отца, да на мой собственный счет найдутся. Я пока только в Красноармейскую еду, — она прислонилась головой к обитой досками стене блиндажа и закончила совсем уж сонно, глаза слипались. — Не накручивай себя по пустому.

— Ладно, спи, спи, — Орлов накрыл ее своим полушубком. — Будет утро, будет ясность.

Адъютант Петровского Зеленин прибежал за Лизой около полудня.

— Елизавета Григорьевна, — выпалил он с порога, — машина готова, Катерина Алексеевна ждет. Сказала — мигом.

— Я сейчас, — обрадовалась Лиза и побежала за адъютантом.

— Куда? Я с тобой! — Орлов кинулся за ней, на ходу отпросившись: — Товарищ командир, можно?

Майор Кузнецов, командовавший батальоном, только руками развел: одно слово — Орлов! Головная боль каждому — и только.

— Скорее возвращайтесь! — крикнул он вслед.

— Лиза, садись, — Катерина Алексеевна уже сидела рядом с шофером, день выдался ветреный, пурга крутила, не переставая. Натянув шапку пониже на уши, Белозерцева прикрывала рукавицей лицо. Рядом стояла еще одна машина — с охраной. — Нам всего два часа дали, — объяснила она, когда Лиза расположилась сзади. — Думаю, управимся. Поехали, — приказала она шоферу.

— А ну подожди! — Орлов подлетел, подняв вихрь снега. — Я тебя одну не отпущу.

— Это еще кто? — обернулась Белозерцева и недоуменно взглянула на офицера. — Вам что нужно, товарищ? Отойдите, вы нас задерживаете.

— Лейтенант Орлов, — представился тот. — Я, товарищ комиссар, вот вместе с Лизой. Я тоже с вами поеду. Мало ли там что, лишний боец вам не помешает.

— С какой это стати вы с нами поедете? — возмутилась Белозерцева и обернулась к Лизе. — Твой поклонник? — та покраснела и проговорила сдавленно, обращаясь к Орлову.

— Немедленно уходи, на тебя пропуск не выписывали.

— Ладно, садитесь, лейтенант, — Белозерцева взглянула на часы и согласилась. — Дольше разговаривать с вами, скорее уж приедем. Сзади, сзади садитесь, — она махнула рукавицей за спину. — Провезу, так и быть, на свою ответственность, где трое, там и четверо. А лишних бойцов действительно не бывает. Это верно сказали. Теперь — поехали, — снова обратилась она к шоферу, когда Орлов уселся рядом с Лизой. — Надеюсь, больше никто под колеса не бросится? У тебя, Елизавета Григорьевна, сколько поклонников? — она вполоборота с иронией взглянула на Голицыну. — Небось тьма тьмущая. Всех брать будем?

— Вы его неправильно поняли, Катерина Алексеевна, — проговорила Лиза виновато. — Он себе позволяет много, — она ударила Орлова по руке.

— Все я понимаю, — ответила Белозерцева задумчиво. — Вдвоем всяко легче, чем одной. Это верно.

— Слышала? — спросил Орлов у Лизы, наклонившись к ней. — Так что не надо нервничать по пустякам.

— Я даже разговаривать с тобой не желаю, — Лиза отвернулась от него. Белозерцева улыбнувшись, покачала головой.

Станица Красноармейская представляла собой сплошное пепелище. Почти все дома были сожжены, от них остались только почерневшие печные трубы. Не был исключением и дом, в котором жили родственники сослуживца комбрига Голицына, дед и бабка Остаповы. Лиза вспомнила их фамилию, и дежурный энкэвэдэшник, встретивший Белозерцеву, отвел их к тому месту, где прежде стояла изба. Теперь вместо нее зияла подернувшаяся грязным ледком воронка.

— Снаряд попал прямиком, все провалилось, товарищ комиссар, — объяснял капитан, — глубоко ушло.

— Но этого не может быть, — Лиза, которую сразу, как только она увидела, что стало со станицей, охватил нервный озноб, не могла поверить в то, что видела. — Вы уверены, это тот дом? Может, другой? — спрашивала она, цепляясь за ускользающую надежду.

— Да, капитан, вы ничего не путаете? — повторила ее вопрос Белозерцева и строго посмотрела на энкэвэдэшника. — Дом тот?

— Так точно, товарищ комиссар, — ответил капитан с заметной обидой в голосе. — У меня план предвоенный весьма подробный имеется. Если товарищ лейтенант уверена, что Остаповых ищет, — он бросил взгляд на Лизу, — то здесь оно и есть. Одни они здесь жили. Рядом Красновы, Дымовы.

— А что жители? — продолжала спрашивать Белозерцева. — Уцелел кто?

— Да, почти никого, — капитан безнадежно махнул рукой. — По тем сведениям, что собрать удалось, здесь сначала танковая часть немецкая стояла, потом эсэсовцы нагрянули. Они еще народ постреляли. И дома запалили перед отступлением. Так что местный люд кто от пули погиб, кого заживо сожгли в собственной хате. Вот из соседнего дома бабка уцелела, Авдотья Краснова, прежде учетчицей работала в колхозе, а потом уж состарилась. У нее двух дочерей и трех внуков убили, дом сожгли, а она чудом каким-то в подпол провалилась. Сверху ее кадкой приперло, не вылезти. Тем и спаслась, под землей. Дом горел, все над ней было. Мы ж пришли, слышим, колотит кто-то, так вытянули наверх. Только она молчит все, видно, умом тронулась от горя.

— Что ж, коль приехали грех уехать, со старухой не поговорив, — Белозерцева обернулась к Лизе. — Надо спросить ее об Остаповых.

— Так она не откликается, товарищ комиссар, — удивился капитан. — Что с нее проку?

— А вдруг откликнется, — настаивала Белозерцева. — Веди, да нам ехать пора. Все уж ясно здесь.

— Тогда прошу за мной, — пригласил энкэвэдэшник послушно.

— Идем, Лиза, — Орлов поддерживал похолодевшую от горя девушку под руку. — Еще говорила, что мне ехать с тобой не нужно, — не удержался он от упрека. — А я как чувствовал.

Присыпанный серым пеплом снег скрипел под ногами. Капитан НКВД шел впереди, иногда оборачивался, предупреждая:

— Осторожно, товарищ комиссар, рытвина здесь, а здесь — скользко.

— Спасибо, спасибо, браток, как-нибудь не упаду, — откликалась Белозерцева.

— Где ж старуха Краснова твоя?

— Да, кажется, пришли уже, — капитан сверился с планом. — Здесь, на взгорке три дома и стояли. Между ними небольшая рощица березовая, всего-то пять или шесть деревьев. Вот только пни обожженные от них остались. А дома, — он прищурился, окидывая взглядом местность, — располагались кружком: печки, видите, с трубами? Вот что ближе к нам, это и будет Красновых бывший дом. Подальше — Дымовых, а вместо остаповского, сами взгляните, большая воронка, и все.

— Я не верю, не верю, — всхлипнула Лиза и уткнулась лицом Орлову в плечо.

— Да погоди ты, — он погладил ее по выбившимся из-под ушанки волосам, — может, и спасся кто. Сейчас старуху расспросим.

— Вы как прикажете, Катерина Алексеевна? — осведомился деловито капитан. — Авдотью ту к вам сюда привести?

— Зачем же? — Белозерцева отрицательно покачала головой. — Легко ли ей ходить, коли старая она, да еще горе такое спину гнет. Сами до нее дойдем. Где сидит-то она?

— Да вот за печкой своей, — капитан махнул рукой вперед. — Притулилась там на приступке и не шагу, все смотрит, смотрит перед собой, не мигая. Точно ждет кого. Уж ей говорили, вставай, мать, пошли, хоть поешь чего, погреешься у наших костров, а она — ни в какую, упрямая.

— Да какая уж еда на ум придет, — усмехнулась грустно Белозерцева. — Ты сам-то откуда, капитан? — спросила она энкэвэдэшника.

— Я из Свердловска.

— Значит, твои в сохранности?

— А я вообще детдомовский, ни отца ни матери не помню. Спасибо товарищу Дзержинскому, устроил колонии для таких, как я, оборванцев. Вот в такой колонии и вырос. Вы идите за мной, товарищ комиссар, — продолжал он, обходя пепелище. — Сейчас я старуху эту кликну. Авдотья! Авдотья Степановна! — послышалось через минуту из-за разрушенной, обгоревшей трубы. — Ты слышишь меня? Это я, капитан Сверчков, признала? С тобой комиссар из Москвы поговорить хочет. Так что с печки слезай, давай, помогу, — в ответ что-то пробубнили по-старчески неразборчиво. — Катерина Алексеевна, здесь она, — Сверчков высунулся из-за трубы, — жива-здорова. Ты бы хлебушка покушала, мать, — предложил он погорелице. — Я вот принес полкраюхи.

— Что ж, идем, лейтенант, — Белозерцева обернулась к Лизе. — Может, удастся разговорить эту Авдотью, узнаем что-нибудь о твоей сестрице. Так говоришь, Авдотья Степановна? — переспросила она Сверчкова, когда они приблизились.

— Так точно, товарищ комиссар, — подтвердил тот. — Авдотья Степановна Краснова, учетчица из колхоза «Заря коммунизма», местная жительница, из всех документов у нее только эта книжица колхозная и сохранилась, но в ней все верно, я проверял.

— Это хорошо, что проверяли, капитан, — ответила Катерина Алексеевна задумчиво, — Авдотья Степановна, поговоришь со мной? — она наклонилась к старухе.

Та сидела на деревянном чурбаке с обгорелыми боками, который подложил ей энкэвэдэшник, маленькая, сгорбленная, закутанная в черный, в темно коричневых заплатах, платок. Голова ее была опущена и время от времени вздрагивала. Словно и не услышав Белозерцеву, она что-то проговорила, глядя себе под ноги.

— Что говоришь-то? — Белозерцева тронула ее за плечо. Старуха вздрогнула. Подняла голову. Лицо ее было узенькое, сморщенное, под черным краем платка — выцветшие глаза навыкате, запавшие щеки дрожат.

— Убили, всех убили, — теперь уж более различимо проговорила она. — Всех убили, ироды. И Ванюшку, и Сашку, деточек моих, и Марфушку, ей всего пять годков исполнилось…

— Авдотья Степановна, вы Остаповых помните? — спросил ее нетерпеливо Сверчков, — Остаповых, соседей ваших? Что с ними стало? Вот товарищ комиссар интересуется, — он указал на Белозерцеву.

— Остаповых? — переспросила старуха едва слышно, Лиза затаила дыхание. — Остаповых, — слезящиеся, красноватые глаза Авдотьи заморгали, потрескавшиеся губы вздернулись. — И их убили, — проговорила она, снова опустив голову. — и Мишку Остапова, и Анну, жену его, и внучика Митьку.

— А девушка, девушка у них жила? Она на каникулы к Остаповыми приехала. Натальей звали. Не помните? — спросила Белозерцева и бросила взгляд на побледневшую Лизу. Старуха помолчала, потом сказала все так же вяло и бесцветно.

— Помню, из Ленинграда она приехала. Коса толстая у нее была, как у меня когда-то в молодости. Веселая девица, красивая. Тоже убили, — она всхлипнула громко, словно что-то надорвалось у нее внутри. — Всех убили. И девицу ту. Тоже.

— Неправда! Я не могу поверить! — Лиза стиснула руку Орлова, ее колотила дрожь, слезы, как она ни старалась сдержать их, катились по щекам, их сбивало ледяным ветром. — Я не верю, — еще раз повторила она и пошатнулась.

Сверчков бросился, чтоб поддержать ее, но Орлов успел скорее, обнял повернув к себе:

— Не плачь, не плачь, — приговаривал, сам понимая, что все утешения бесполезны.

— Отведите ее в машину, лейтенант, — проговорила мрачно Белозерцева. — Я сейчас приду. Вот только с капитаном еще потолкую.

— Я не верю, этого не может быть, — пока Орлов вел ее к дороге, Лиза говорила и говорила, все одно и то же, сама не слыша собственного голоса. — Не может быть, чтоб вот так, вот так одна, совсем одна.

— Теперь все может быть, — вздохнул Орлов и распахнул перед ней дверцу машины. — Садись, погрейся. Все может быть, Лизок. Столько вокруг горя, что уж ничему не удивляешься. Только ты не одна, я с тобой. Пока не убили.

— Господи, Алексей, что ты говоришь! — воскликнула Лиза, стирая рукавицей слезы с лица, и отвернулась от него. Мелкая пороша билась в стекло.

— Я бы на твоем месте, Елизавета Григорьевна, расстраиваться не торопилась, — дверца машины хлопнула, Лизу обдало холодным, морозным воздухом, Белозерцева села рядом с шофером. — Может статься, что от собственного горя у старухи все в памяти перепуталось, шутка ли сказать — две дочки и три внука погибли, да так, что и хоронить нечего — по кучке пепла только осталось. Мне капитан Сверчков доложил, что в сентябре сорок второго, когда немец на Сталинград шел, они в оцеплении у этой же самой Колочовской — Красноармейской стояли. Приказано было ни шагу назад, так они всех дезертиров, кто с фронта бежал, огоньком здесь встречали. Так вот, все, кто оружие держать мог, при отступлении с нашей армии ушли, это Сверчков точно знает. Кроме того, в Колочовской дивизионный госпиталь находился почти с неделю, так многие из здешних девчонок в добровольные помощники пошли, санитарками. С госпиталем и ушли из Колочовской дальше к Сталинграду. Так что когда немец пришел, тут разве что старики-инвалиды да старухи вроде этой Авдотьи, которая хозяйство свое бросить побоялась, несколько баб да детишки малые остались. Я к тому это говорю, — Белозерцева повернулась к притихшей Лизе, — что Наташа вполне могла в медсестры поступить или уйти с заградотрядами НКВД или с какой-нибудь частью отступающей. Ты не отчаиваяйся, — она протянула руку и прикоснулась к Лизиной щеке, — теперь Паулюса пленили, Манштейна отбросили, порядка больше будет. Может, и выяснится, где Наташа находится. Я тебе обещаю, как только вернусь в Москву, постараюсь навести справки поточнее, чем свидетельства этой старухи Красновой. А ты жди. Договорились? Веришь мне?

— Верю, Катерина Алексеевна, спасибо, — Лиза всхлипнула, но голос ее прозвучал спокойнее.

— Вот и славно, — заключила Белозерцева и, обратившись к шоферу, приказала: — На обратном пути поезжай вокруг.

— Но это опасно, Катерина Алексеевна, — запротестовал тот. — Еще снарядов неразорвавшихся, мин полно.

— Мне Сверчков доложил, что саперы уже поработали на славу, так что не бойся, — успокоила его Катерина Алексеевна. — К тому же там везде регулировщики, даже если захочешь, на непрочесанное место не пустят. Езжай по флажкам.

— Ну, как скажете, — сержант пожал плечами.

Выбивая снег колесами, машина тронулась. Сзади заурчала машина с охраной. Склонившись к окну, Лиза смотрела на тающие вдалеке обгорелые печные трубы Колочовской. Она столько времени стремилась сюда, столько раз думала и передумывала планы, как пробраться в станицу и узнать хоть какие-нибудь сведения о сестре. Сколько раз воображала себе самое невероятное — Наталья жива и она обязательно встретит ее, надо только попасть в Колочовку. Именно это казалось самым трудным. И вот — попала. А Колочовки-то и нет. И Натальи тоже нет. Жива ли она?

— Остановись, — донесся до нее голос Катерины Алексеевна.

— Где остановиться? — не понял шофер.

— Вот здесь и остановись, — приказала Белозерцева недовольно.

— Прямо на дороге, что ли?

— Прямо на дороге.

— Слушаюсь, — сержант нажал на тормоз, машина встала.

— Подождите меня минуточку, — повернувшись к Лизе, попросила Белозерцева. Распахнула дверцу, вышла из машины.

— Куда это она? — Орлов, не понимая, пожал плечами. Но Лиза, хотя и догадалась, ничего не ответила ему.

Вокруг расстилалось белое, снежное поле, кое-где виднелись красные флажки ограждений. Проваливаясь по колено в снег, Катерина Алексеевна ушла довольно далеко, ветер рвал полы ее белого полушубка, она придерживала рукой шапку на голове. Постояла недолго, всего-то несколько минут. Но когда вернулась, Лиза увидела слезы в темно-фиалковых, усталых глазах комиссара. Белозерцева села в машину, захлопнула дверцу.

— Поехали! — приказала она сержанту, но голос ее прозвучал как-то глухо, надрывно. Через несколько минут добавила, обращаясь к Лизе: — Здесь погиб мой Гриша. Я часто приезжала сюда до войны, так что в этой степи мне знакома каждая травинка. Здесь он погиб, — повторила она с грустью. — Но никто уже не помнит об этом, ничто не напоминает, только я помню, пока жива. И его самого, и станицу Колочовскую, и Александровский сад под Вологдой. — Она замолчала.

— А кто погиб-то? Я не понял, — тихо спросил Орлов, наклонившись к уху Лизы.

— Муж Катерины Алексеевны, — ответила та и тут же недовольно заметила: — Вообще, это тебя не касается.

Спустя две недели Лиза серьезно заболела. Известие о том, что Наташи больше нет в живых, ее убили каратели в Колочовке, как Лиза ни гнала его от себя, помня о надежде, которую внушила ей Белозерцева, все-таки оказалось слишком тяжелой ношей. Легкая простуда, которая в иных обстоятельствах исчезла бы бесследно за несколько дней, развилась в пневмонию. Лизу отвезли в госпиталь с высокой температурой. Она вернулась в часть только спустя три месяца. Орлов сразу показал ей письмо, которое пришло накануне. Только взяв его в руки, Лиза сразу поняла, из Москвы. От Белозерцевой. Вскрыв письмо, прочла первые строки, и сердце ее замерло. «Помня о своем обещании, Лиза, я навела все необходимые справки и могу порадовать тебя, девочка моя. Твоя сестра Наташа жива. Сейчас находится при генерале Ватутине, служит, как и ты, переводчицей. Номер полевой почты … Очень рада за тебя. Симаков шлет тебе привет. Он помнит и хлопочет. Скоро узнаешь». И подпись — Екатерина Белозерская. Не Белозерцева, а Белозерская. Екатерина Алексеевна Белозерская… Прижав письмо к груди, Лиза в растерянности опустилась на стул.

— Ну, что? Что там? — встревоженно спрашивал Орлов, заметив, как она побледнела.

— Это Катерина Алексеевна прислала, — произнесла Лиза, едва выговаривая слова. — Она нашла Наташу. Наташа жива. Наташа жива, я не могу, у меня нет сил, — закрыв лицо руками, Лиза разрыдалась.

— Ну, поплачь, поплачь, — Орлов обнял ее за плечи, прижимая к себе. — От радости можно и поплакать, не запрещается. Что же выходит, воевали рядом, а друг о дружке не ведали ничего?

— Выходит, так, — кивнула Лиза, — если бы не Катерина Алексеевна, я так и думала бы, что Наташу убили в Колочовке.

— Так чего ж медлить? — Орлов легонько подтолкнул ее в плечо. — Пиши скорее сестрице весточку о себе. Ты только представь, она же тоже наверняка думает, что тебя нет в живых. Вот обрадуется!

Часть 2.

ФРОНТ И ТЫЛ

Наталья с Лизой встретились только в самый разгар Курской битвы. До того времени они постоянно находились рядом, но получить разрешение на отлучку не удавалось ни той, ни другой.

Положение на фронте было сложное. Стремясь взять реванш за Сталинград, немецкое командование сосредоточило крупные силы, располагая их большими группировками на севере у Орла и на юге, близ Харькова и Белгорода. От Орла враг мог нанести сокрушительный удар в сторону Москвы, а его южная группировка под Харьковом стояла заслоном на пути советских частей, препятствуя наступлению на Донбасс и в строну левобережной Украины.

Немцы наступали. Планы ставки Сталина оказались под угрозой. Советский фронт от Орла до Харькова под давлением немцев прогнулся, образовав дугу, которую штабисты назвали Курской. На северной стороне оборону держали войска Центрального фронта под командованием Рокоссовского, там находилась Лиза. Наталья же пребывала на южной оконечности дуги, при штабе генерала Ватутина.

Напряжение нарастало, немцы давили всей мощью, намерения Ватутина и Рокоссовского осуществить крупные операции по разгрому гомельской и харьковской группировок врага пришлось до времени отложить и перейти к жесткой обороне. Срочно разрабатывалась новая стратегия, строились оборонительные сооружения, всем штабистам было приказано находиться на своих местах.

Все началось в ночь с 3 на 4 июля. Группировка Манштейна, расположенная против армий Ватутина, нанесла сокрушительный удар и прорвала фронт. В образовавшуюся брешь ринулись танки, они ускоренным маршем двигались к Курску. Для того чтобы облегчить положение Ватутина и отвлечь вражеские войска, 6 июля Центральный фронт Рокоссовского нанес контрудар. Но немцы отбились. Более того, они перешли в наступление и на северном направлении, прижимая советские войска к прежним оборонительным рубежам.

Под ударами танковых армад все смешалось. В фуражке, присыпанной землей, Орлов лежал в окопе, приникнув к противотанковому ружью и посылал патрон за патроном в казенник.

— А врешь, не возьмешь! — кричал он, глядя на подползающие «тигры». — Лизка, уходи! Уходи, пока не накрыли, — выстрелив по гусенице ближайшего танка, он сильно толкнул Голицыну в плечо. — Беги, сказал! Ты видишь, как прет, зараза!

— Я не уйду, — она чуть высунулась из-за бруствера, и тут же пуля, просвистев, сбила с головы пилотку.

— Каску, каску, одень, дура! — прокричал Орлов. — Не в Питере, на Невском, а, черт! Получайте! — он снова приник к ружью.

«Тигр» подполз совсем близко. Глядя в прицел, Орлов наткнулся взглядом на черный зрачок орудийного дула, наведенного на него. Он даже не успел пошевелиться, как грохнул выстрел. Его толкнуло в грудь, осыпало горячей пылью, ударило спиной о противоположную стену траншеи.

— Лешка! Лешка! — Лиза вцепилась ему в плечо: — Что?! Что?! Ты жив!

Преодолевая звон в голове, Орлов приоткрыл глаза и прошептал:

— Бега же, беги, сейчас зароет, обоих.

Но было поздно. Танк уже наполз на окоп. Лиза только успела наклониться, и гусеницы зловеще проскрежетали над ее головой. К счастью, «тигр» сразу прополз дальше, не став утюжить траншею, так что ее едва присыпало землей. Как только танк проехал, Лиза выглянула из окопа: недалеко от них стреляла советская пушка. Там еще держались. Лиза знала, что это одна из батарей, подчиненных генералу Петровскому. — Лешка, погоди, погоди, я сейчас, — напрягая силы, она вытянула Орлова из окопа и где ползком, где перебежками устремилась к батарее. Орлова она тащила за собой, уложив на плащ-палатку. Пули свистели вокруг, как рой пчел, снаряды падали, взрываясь, то впереди, то сзади.

Взобравшись на пригорок, совсем рядом с батареей, Лиза увидела поле боя, и у нее замерло сердце: на батарею Петровскому по нескошенной, колосящейся ржи двигалось никак не меньше ста «тигров», а за ними широкой цепью двигалась эсэсовская пехота.

— Девица, чего зазевалась? Пригнись! — какой-то сержант схватил ее за руку и повалил на землю, тут же рядом прозвучал взрыв. Осколки со свистом пронеслись над головой.

— Уж, почитай, атак двадцать отбили, — сплюнул сержант зло, распрямляясь. — Ты, девица, не санинструктор? — спросил он, внимательно оглядывая Лизу. — Какого полку? Гляжу, раненый у тебя.

— Я переводчик, — ответила Лиза, недоумевая, как сержант не понимает, но потом сообразила: она вся обсыпана землей, так что ни погон, ни нашивок не различить.

— Переводчик? — усмехнулся криво сержант. — А кому тута переводить? Все без перевода ясно, матушка. А ну, пошли к нам на батарею, у нас раненых много, приглядеть за ними некому, да и когда заберут — неизвестно. Давай, помогу, — он потянул плащ-палатку. — Скорей, скорей, — торопил он Лизу и, прикрывая ее, перебежками двинулся вперед первым, показывая путь.

— Целься! — только взойдя на батарею, Лиза услышала знакомый голос Петровского. — Не отвлекайся, не дрейфь! — в опаленном кителе, багровый от жары и усталости, генерал стоял около головного орудия и сам подавал снаряды заряжающему. Сбитая с головы стальная каска валялась у колеса пушки. Светлые волосы казались серыми от пепла. Тут же лежал офицер в звании майора. Привалившись боком к пустым зарядным ящикам, он сжимал обеими руками живот.

— Коля, погоди, — обернувшись после очередного выстрела, прокричал ему Петровский, — погоди, может, кто из докторов появится.

— Я вот привел санитарку, товарищ генерал, — втянув Орлова на холм, доложил сержант.

— Отлично, Курбатов! — Петровский, увидев Лизу, удивился: — Елизавета Григорьевна, вы? Откуда? Разве вы не с командующим?

— Меня послали в 54-ю дивизию с приказом, а тут немцы прорвались, мы оказались отрезаны, — сбивчиво доложила она и тут же добавила поспешно: — Я, конечно, не санитарка, но готова, что прикажете…

— Вот у меня помощника поранило, — Петровский указал на майора, — надо бы перевязать. Да не отойти. Санитарных препаратов у нас тут в избытке, рук не хватает.

— Я готова, Алексей Александрович, — быстро согласилась Лиза.

— Спасибо, Елизавета Григорьевна, — Петровский слабо улыбнулся и распорядился: — Курбатов, покажи все.

— Слушаюсь, товарищ генерал. А ну, пригнись, — снова дернул он Лизу за руку вниз. Невдалеке разорвался снаряд. Лизу и сержанта осыпало землей и градом мелких камней. Оглушенная взрывной полной, она на мгновение ослепла. Рядом послышался стон:

— Все там, за ящиками! — прокричал ей в ухо Курбатов, а сам бросился к орудию. Наводчик Петровского лежал мертвым.

— Курбатов, на прямую наводку ставь! — перекрикивал грохот стрельбы Петровский.

— Есть, товарищ генерал, сейчас вмажем! А, ну, поди, поди, милок, поближе!

Кроме Курбатова у орудия оставался еще заряжающий, высокий, рябоватый парень с крепкими, мускулистыми руками.

Схватив санитарную сумку, Лиза раскрыла ее, рванула пакет с бинтами.

— Товарищ майор, обратилась она к помощнику Петровского, — позвольте я посмотрю…

— Давай, давай, двигайся! — покрикивал на заряжающего Курбатов. Раздался залп, серо-черный «тигр» остановился перед самым холмом, пламя жадно охватило броню, затянув белые кресты клубами густо-серого дыма.

— Готов, готов, молодчик! — радостно закричал Курбатов. Вскоре и второй вражеский танк неуклюже развернулся и замер, из-под правой гусеницы у него вырвалось яркое пламя. Третий полз вверх но склону.

— Не торопись, — приказал Курбатову Петровский, взглянув в прицел. — Подпусти поближе, целься медленно. Не то промахнешься.

— Да уж куда торопиться, — усмехнулся сержант, — к теще на блины когда еще попадем. И то еще, если живы останемся.

Где-то рядом послышался выстрел.

— Эх, спугнули, — с досадой махнул рукой Курбатов, но вдруг сообразил: — А кто ж там, товарищ генерал, никак наши? Там же бомба попала, вроде погибли все.

— Значит, не все, — Петровский отстранив Курбатова, сам наводил орудие. — То, что выстрелили, даже к лучшему, он на них отвлекся, нам башню подставил. — Так, так, еще поближе, — продолжал он с удивительным хладнокровием. — А теперь — пали! — приказал коротко, жестко.

Орудие выстрелило. Танк вспыхнул, как спичка.

— Справа, Алексей справа, — раненый майор приподнялся с земли и со стоном опустился. — Справа смотри.

— Товарищ майор, не шевелитесь, — прикрикнула на него Лиза, вы мне повязку сбиваете.

— Прости, сестричка, — тот едва заметно улыбнулся поголубевшим от боли губами.

— Вижу, Коля, — откликнулся Петровский и приказал: — Поворачивай орудие!

— Налегли! — крякнул Курбатов довольно.

Еще один немецкий танк был подбит на подступах к высоте. Сзади суматошно забили зенитки, небо покрылось белыми, пушистыми шариками разрывов. Несколько десятков «юнкерсов» шли в пике от солнца.

— Ложись! — прокричал, что было мочи, Петровский и, схватив Лизу, бросился с нею на землю.

Через мгновение оглушающее-пронзительно завыли бомбы. Раздался взрыв, другой, третий. Туча черной пыли окутала батарею, точнее то, что от нее осталось. А снизу уже слышался многоголосый крик:

— Хох! Хох! — Он приближался, нарастал. Вот уже — совсем близко.

Спрятавшись за щиток орудия, Лиза взглянула под холм — новая волна автоматчиков бежала на советские позиции, прячась за танками. Они строчили из автоматов, подбадривая себя криками.

— Уже двадцать первая атака, мать твою! — сердито процедил рядом с ней Курбатов. — Товарищ генерал, обернулся он к Петровскому, — как думаете, не устали они? Сколько же накопил там фриц силищи?

— Я так полагаю, что запасы у него большие, — ответил Петровский, отряхивая с кителя землю, — готовились серьезно и давно. А у нас войска обескровлены, от сплошной линии артиллерии остались только отдельные орудия, по краю оврага и по центру.

— Гляди, ползут, как у себя дома, — с презрением заметил Курбатов.

Действительно, танки переползали через окопы, которые еще недавно занимали раненый Орлов и его товарищи. Но теперь там все было мертво.

— Если мы не остановим их, — проговорил Петровский сурово, — они выйдут на наш запасной рубеж, который еще не готов к обороне, и разнесут его в щепки. А там им прямая дорога на Курск. И немцы прекрасно это знают, недаром жмут. Курбатов, посмотри, сколько у нас снарядов.

Наводчик бросился к ящикам, через мгновение сообщил разочарованно:

— Всего с десяток, товарищ генерал. На всю свору не хватит.

— Что ж, будем бить по вожакам, — решил Петровский и наклонился к прицелу. — Тащи сюда что есть, — приказал он Курбатову.

— Слушаюсь, — тот выдернул из груды пустых ящиков один, в котором еще остались снаряды, подхватив его, принес к орудию.

— Заряжай, — приказал Петровский.

Но вдруг наступила тишина. Надвигающиеся на высоту немецкие танки остановились, пехота залегла, а вражеские минометы, спрятанные в посевах ржи и утюжившие передний край, перенесли свой огонь куда-то в глубь русских позиций.

— Это что такое? — скрывая радостное волнение, спросил Курбатов. — Никак, наши подкатили?

Действительно, сзади, из-за растерзанных «тиграми» траншей вдруг послышались первые громовые залпы. Забили станковые пулеметы, отсекая вражескую пехоту от танков, заухали минометы, застучали противотанковые пушки. Навстречу вражеским машинам из-за рощицы выдвинулись «тридцатьчетверки» и стремительным потоком спускались с холмов на поле брани. В небе появились десятки «лагов» и «илов». Снизившись до бреющего полета, «лаги» расстреливали с воздуха немецких пехотинцев. Забыв об атаке укреплений, основная масса войск противника начала отходить.

— Ввели резерв, — констатировал генерал Петровский, глядя на происходящее.

— Ох, держись, фашист! — веселился Курбатов, пританцовывая на месте. — Живем, девица, рано помирать-то нам, как оказалось. — Он обнял Лизу за плечи и, почти задыхаясь от горячей радости, обуявшей его, покрутил в воздухе. — Наша возьмет! Побегут гады! Наша возьмет! Верно, товарищ генерал?

— Верно, — присев на деревянный чурбак, Петровский вытащил из горлышка фляги резиновую пробку и пил теплую воду. Потом вытер рукавом кителя пот с лица. — Сестричка, помоги, и я взглянуть хочу, — раненый майор, приподнявшись, смотрел на советскую атаку, разворачивающуюся внизу, в десятке шагов от него, на скате холма, дымился развороченный немецкий танк. — Я думаю, корпус Кравченко ввели, — произнес майор, обращаясь к Петровскому.

— Скорее всего, — согласился тот.

— Генерал Петровский, генерал Петровский здесь, живой? — послышался вдруг звонкий девчоночий голос, от которого у Лизы мурашки пробежали по телу, — у меня приказ командующего!

— Я генерал Петровский, — Алексей Александрович встал, — слушаю.

— Лейтенант Наталья Голицына, — отрапортовала девушка, — я вообще с Воронежского фронта, но оказалась в штабе у Константина Константиновича. Немцы начали наступать, так он меня назад не отпустил, а теперь вот к вам послал, у него все порученцы в бою, полевых командиров убитых заменяют.

— Я слушаю, лейтенант Наталья Голицына, — ответил Петровский, рассматривая ее с улыбкой, — что поручил передать мне командующий?

— Константин Константинович сказал, что вы можете оставить позиции и отойти в тыл. Он благодарит за службу. Хотел сам приехать, лично, но обстановка не позволяет. Как только все наладится, он обязательно познакомится лично с каждым, кто сражался на батарее, и еще, — девица запнулась, проглотив слюну, — командующий просил передать, что всем, и живым и мертвым — ордена Красного Знамени, без исключения. А вас, товарищ генерал, он представляет к Герою Советского Союза. Он так и сказал мне, передай Алексею Александровичу — к Герою. И добавил, если жив, конечно. А нет — так посмертно, — голос Натальи дрогнул.

Лиза смотрела на нее, не отводя глаз. Она не могла поверить, что нашла сестру. Столько искала, а нашла — кто бы мог подумать! — на разбитой батарее Петровского у поселка Обояни, на самом переднем крае! Слезы катились у нее по щекам. Она не могла выговорить ни слова от волнения.

— Что ж, спасибо тебе, лейтенант Наталья Голицына, — Петровский тепло пожал девушке руку, — за добрую весть. Но и для тебя у нас тут на батарее припасен подарочек, — он лукаво улыбнулся.

— Подарочек? — Наталья насторожилась, — какой подарочек, товарищ генерал?

— А ты посмотри сама, — он взял девушку за плечи и повернул лицом к Лизе. — Наверняка не чаяла, не гадала.

— Лиза! — Наталья ахнула, всплеснув руками, — Ты была здесь?

— Да, мы вот шесть танков подбили, — проговорила та, шмыгнув носом. — Вот я, сержант Курбатов, — она обернулась и вдруг улыбнулась сквозь слезы: — Курбатов спал около орудийного колеса и совсем не слышал ничего из того, что сообщила Наталья.

— Лиза! Лиза, наконец-то! — Наталья бросилась в объятия сестры, — Лиза, как же я тосковала!

— И я, милая моя, я думала, мы никогда не встретимся вновь!

— Вот и нашли друг друга, — заключил удовлетворенно Петровский и подтолкнул спящего Курбатова: — Вставай, кавалер ордена. Кто орудие потащит, не оставлять же его тут. Оно вполне пригодно для дальнейших боевых действий.

— Сейчас, сейчас, товарищ генерал, простите уж, вздремнул слегка, — тот быстро вскочил, протирая глаза, и, увидев Лизу с сестрой, пошутил: — Вот так фокус. Засыпал — была одна девица, а проснулся — две.

— Я напишу Катерине Алексеевне, что вы встретились, — добавил Петровский, обращаясь к Лизе. — Она теперь на Брянском направлении, но будет очень рада за вас, я уверен.

— Спасибо, Алексей Александрович, напишите, что я кланяюсь ей низко, низко, до земли, — ответила Лиза, и слезы снова навернулись у нее на глазах.

— А Катерина Алексеевна, кто будет-то? — деловито осведомился Курбатов, снимая орудие с крепежа. — Я слыхал, будто царица такая у нас была давно когда-то, ну, еще лет двести назад.

— Катерина Алексеевна — моя жена, — ответил Петровский и пошутил: — Ты, я погляжу, Курбатов, образованный, много знаешь. Дай помогу, а то ноги отдавишь, — он взялся за орудие с другой стороны.

— Так четыре класса сельской школы, — ответил сержант не без гордости. — Больше всех моих братьев закончил, благо, что младшенький. А всего нас восемь было. Так троих на Первой мировой угрохало, троих в Гражданскую порубали, вдвоем остались мы — я да брат мой, на шесть годов меня старше. Так он — инвалид, на одной ноге прыгает, вторая — протез. На войну не взяли, в Свердловске на танковом заводе вкалывает.

— Да, щедра наша Россия-матушка, — заметил Петровский, оглядывая поле боя. — Вот помнится, я в академии читал, как писатель наш Лев Толстой рассуждал о том, что никогда не понять, черной кости — белую, и наоборот, что страшно далеки друг от друга, простой человек и тот, кто при власти находится. А вот поняли же мы друг друга на этой батарее, как скажешь, Курбатов? — он хлопнул сержанта по плечу. — Согласен со мной?

— Как не согласиться, товарищ генерал? Я, по правде сказать, писателей не шибко знаю, но когда припрет, кого хошь поймешь. Я уж, честно признаться, готовился на этой высотке с жизнью проститься. Но ведь выстояли же…

— Выстояли, Курбатов, спасибо тебе, — Петровский обнял смущенного сержанта. — И тебе, — он прижал к сердцу заряжающего. — Всем спасибо.

— Товарищ генерал, живы, вот радость! — к батарее подкатила видавшая виды запыленная полуторка, с нее спрыгнул хорошо знакомый Лизе адъютант Петровского, Зеленин, голова у него была забинтована, пятна крови проступали сквозь марлю. — Я уж все вокруг облазил, где вы, что? И вы, товарищ майор, — он бросил взгляд на помощника генерала, — тут со мной доктора, — он указал на санитаров, спустившихся из полуторки следом, — всех раненых сейчас заберут, и — в госпиталь. А вас, товарищ генерал, Константин Константинович к себе требует. Немец по нашему направлению отступил, заглох на время, так он лично желает ордена вручить.

— Что ж, собирайся, солдат, — обернулся Петровский к Курбатову, — прокатят нас на машине. Все лучше, чем пешком ходить.

— И вас, девица, разыскивают, — добавил Зеленин, обращаясь к Наталье, — генерал Ватутин о вас волнуется, как бы чего не случилось, и обратно в свое расположение затребовал.

Ближе к вечеру сражение стало затихать. Когда сумерки сгустились, из темноты ветер доносил далекий скрежет танковых гусениц, перестук пулеметов, едва различимую перекличку голосов. В небе под звездами проносились самолеты, то советские с красными звездами на бортах, то немецкие — с черными крестами. На горизонте навстречу друг другу полыхали лучи прожекторов. Несколько секунд они крест накрест пересекали небо, потом внезапно исчезли. Иногда на отдельных участках фронта вспыхивала ожесточенная перестрелка, точно перепалка, но быстро смолкала. Обе стороны были измотаны и готовились к следующему дню.

Орлова и майора Волосюка, помощника Петровского, доставили в госпиталь. Осмотрев Алексея, доктор и ломаного гроша не дал за его жизнь, так покалечило его у Обояни, к тому же сказывалась большая потеря крови. Но Лешка удивил всех — он боролся за жизнь и выстоял, точно в бою. Лиза рвалась навестить его в госпитале, но ее не пускали.

Едва рассвело, 8 июля Манштейн нанес новый удар по Воронежскому фронту, и войскам Рокоссовского пришлось вступить в дело, чтобы заставить немецкого военачальника распылить силы. Однако натиск Манштейна не ослабевал, в бой были введены все танковые соединения, имевшиеся у немцев в наличии, они стремились расширить и закрепить удачный для них прорыв к Курску.

Одиннадцатого июля 1943 года армады «тигров» подползли к селению Прохоровка — Манштейн решил железным кулаком пробить себе дорогу в западном и южном направлениях. Силы танковой армии генерала Рыбалко, противостоящей великолепно вооруженным дивизиям СС «Мертвая голова» и «Викинг», остававшимся до поры до времени в резерве, были уже исчерпаны. Рокоссовский и прибывший к месту сражения маршал Жуков запросили Сталина о возможности введения в бой танковых соединений резервного Степного фронта. Это не входило в планы ставки, но ничего иного не оставалось. «Тридцатьчетверки» Степного ускоренным маршем подошли к Прохоровке, захваченной эсэсовцами, 11 июля к вечеру. Танковое сражение длилось всю ночь и на другой день 12 июля достигло апогея.

Над полем боя, ни на мгновение не прекращаясь, кипели воздушные схватки — «миги» и «лаги» вели воздушные бои с «мессершмиттами» и «юнкерсами». Густой дым тяжелыми волнами заволок сияющую на солнце степь. Танки горели, черное чадное пламя поднималось высоко. Когда к вечеру немецкая армада откатилась, так и не сумев прорваться дальше Прохоровки, поле боя представляло собой ужасное зрелище — на склонах холмов и на равнинах между холмами догорали сотни танков, немецких и советских, нередко перевернутые после столкновений, вздыбившиеся друг над другом в последней смертельной схватке.

Протирая пилоткой новенький орден Красного Знамени сержант Курбатов присел у своего орудия, покореженного от столкновения с «пантерой». Он отказался уйти в тыл и попросил, чтобы его снова направили на передовую. Совсем не устал солдат. «Как устанешь, товарищ маршал, когда такая махина прет? Тута уж не до отдыха. Потом отдохнем, коли живы будем». Невдалеке в окопе — три бойца-пехотинца. Один — мертвый, до сих пор сжимает в руке так и не брошенную в противника противотанковую гранату. Двое других, наспех перевязанные, в замаранных кровью бинтах, сидят на месте, о том, чтоб отправиться в госпиталь, даже и не думают. Понимают, как и Курбатов — не все кончено еще.

Только к пятнадцатому июля, отчаявшись пробиться к Курску, Манштейн отошел по всему фронту, а введенные советской ставкой резервы развили успех, начав наступление. За три дня немецкий фронт был прорван на протяжении сорока километров. Части Красной армии двинулись вперед, освобождая оккупированные территории. Воспользовавшись передышкой, Лиза отпросилась навестить Орлова. Но в госпитале ее ждало разочарование — накануне его отправили в тыл, куда — врач только пожала плечами: может, в Свердловск или в Уфу.

Расстроенная, Лиза вернулась в штаб Рокоссовского.

— А вам тут письмо пришло, Елизавета Григорьевна, — подскочил Зеленин с конвертом. — Командующий уже в курсе. Просит к себе. Оказалось, с Лубянки неожиданно пришел запрос откомандировать Лизу в Москву.

Узнав об этом, Лиза испугалась. Она была уверена, что там снова начнут копаться в ее таллиннском деле, и не исключено — «накопают», чего и в помине не было. Но приказ — есть приказ. Простившись с сослуживцами и с сестрой Натальей, с которой, едва встретившись, снова приходилось расставаться. Лиза уехала.

Москва встретила ее приветливо. Ночью прошел дождь, но теперь солнце ласково согревало город, играя бликами в лужах. Молодая листва на деревьях сверкала, умытая. Воздух был свежим, легким. Теперь Москва разительно отличалась от того мрачного, окутанного пеленой мелкого сырого снега, города, каким Лиза запомнила его в феврале сорок второго года. Словно не год прошел, а лет с десять, не меньше. Но удивительное для Лизы лишь начиналось. Едва она вышла из здания вокзала, к ней подскочил сержант, по форме и нашивкам она сразу определила — НКВД, с Лубянки.

— Лейтенант Голицына? — спросил он как-то настораживающе дружелюбно.

— Да, я и есть, — ответила Лиза в растерянности.

— Я — Антонов, не помните меня? — он широко, по-доброму улыбнулся. — Я вам с Катериной Алексеевной в Сталинграде кино показывал…

— Антонов?! — Лиза ахнула. Она, и вправду, не признала его, забылось как-то лицо.

— Ладно, богатым буду, когда-нибудь после победы, — он рассмеялся, нисколько не обидевшись. — Давайте чемоданчик, — взял у Лизы багаж. — Катерина Алексеевна приказала вас встретить. Она сейчас у товарища Сталина, но скоро приедет. Прошу в машину, — он указал на черный «ЗиЛ», дожидавшийся у тротуара. — Пока Симаков вас примет.

— Николай Петрович? — только и смогла вымолвить Лиза, хотя понимала, что выглядит глупо.

— Он самый, — Антонов проводил ее до автомобиля, отдал водителю багаж, распахнув дверцу, предложил занять заднее сидение. Сам же сел рядом с шофером. — В контору, — приказал он коротко, а потом, повернувшись к Лизе, спросил: — Как вам Москва, Елизавета Григорьевна? Изменилась, верно? — она только кивнула в ответ. Действительно, не так уж много времени прошло с тех пор, как она в последний раз была в столице. А кажется — очень давно. Казалось, что город живет совершенно мирной жизнью. Ни регулировщиков, ни надолбов, ни противотанковых «ежей» на улицах, которые запомнились Лизе зимой сорок второго. Даже светомаскировки — и той нет. Как-то странно было видеть спокойно идущих по тротуарам прохожих, среди которых людей в военной форме было немного, светофор, вспыхнувший красным светом перед машиной. Лиза чувствовала какое-то непонятное несоответствие между размеренностью жизни в большом городе и своим собственным душевным состоянием, состоянием человека, только что приехавшим с фронта. Однако вскоре война напомнила о себе. Как оказалось, она вовсе не исчезла, просто притаилась и заявляла о себе сурово. Лишь только въехали на площадь Дзержинского, сразу в глаза бросился угловой дом, разрушенный прямым попаданием бомбы. В самом начале войны его в целях маскировки раскрасили под лужайку, и теперь желтые и зеленые полосы, смытые дождями, смотрелись жалко на обломках стен.

— Ночью бомбили, — проговорил Антонов, заметив, как изменилось лицо Лизы. — Прорвался стервец. Наши зенитчики взяли его в клещи, но он все равно весь запас сбросил и сам ушел, подлюга. На Театральном проезде и на Большой Ржевской тоже в два дома ударил. Даже погибшие есть, расслабился народ, как-то забываться стал сорок первый, когда здесь, на площади Дзержинского, перед самым зданием НКВД траншеи рыли. Немец тогда к Волоколамску рвался. Находились и такие, кто уж дни считал, сколько нам еще осталось. А Катерина Алексеевна как ни в чем не бывало садовников вызвала и спрашивает, а почему, мол, дорогие товарищи, вы не готовите клумбы перед зданием к весне. У них руки дрожат от страха, а она заставила их тюльпаны сажать, как и положено в октябре-ноябре. Казалось, кому нужна такая затея? Однако ж подействовало, успокоились многие, поверили, что город сдан не будет. Даже Лаврентий Павлович спустился посмотреть, что тут делается. Потом еще сомневался, уезжать ли ему в Куйбышев. Но все равно уехал. А тюльпаны весной цвели бурно, и в сорок втором, и нынче, в сорок третьем. Вот и приехали, — машина затормозила. Антонов, выскочив первым, распахнул перед Лизой дверцу:

— Прошу, товарищ лейтенант.

В здание НКВД на Лубянке, бывшее страховое общество, Лиза попала в первый раз. Оно сразу как-то напугало ее. Затаив дыхание, она шла за Антоновым, который вел ее к подъезду. Внизу у дежурного их встретил Симаков. Он заметно осунулся, лицо посерело от бессонных ночей, под глазами — черные круги усталости. Но был уже не майор — подполковник. Лизу встретил приветливо.

— Здравствуйте, здравствуйте, Елизавета Григорьевна, не чаяли уж свидеться, я думаю, — взяв Лизу под локоть, он проводил ее к лифту. Антонов с чемоданом Лизы шел сзади.

— Очень рада нашей встрече, Николай Петрович, — ответила Лиза настороженно и вдруг подумала: «Может быть, им стало известно, что в Таллинне я общалась с Крестеном более дозволенного? И теперь у них будут все основания снова обвинить меня в измене? Тогда — расстрел, — мелькнуло обреченно, — ничего другого».

— Я вижу, вы волнуетесь, — Симаков заметил ее состояние. — Должен вам заметить, совершенно зря. Прошу, входите, — он распахнул перед Лизой дверь своего кабинета. — Присаживайтесь, — он указал на стул перед рабочим столом. — Антонов, — обратился он к сержанту, — ты организуй нам чайку, а то человек с поезда, и посмотри, может, какие баранки найдутся, пряники. У Катерины Алексеевны всегда что-нибудь имеется про запас.

— Слушаюсь, товарищ подполковник, будет сделано, — Антонов поставил Лизин чемодан перед дверью и, щелкнув каблуками, вышел.

— Вы зря волнуетесь, — повторил Симаков, усаживаясь за стол, — у нас с Катериной Алексеевной для вас важное и приятное известие припасено. Ничуть не менее значимое, чем ваша встреча с сестрой. Знаю, что нашли Наташу. Поздравляю вас, очень рад, что обе живы. Знаете, Елизавета Григорьевна, — Симаков наклонился к Лизе и понизил голос, — это очень хорошо, что вы под Сталинградом с товарищем Белозерцевой лично встретились. Вы меня простите, когда мы с вами прощались в Москве в феврале сорок второго, я не мог вам назвать ее имени, не был уполномочен. Благодарил только, что вспомнила вас да и меня послушала, не дала совершиться несправедливости. А уж когда вы с ней познакомились, она к вам еще больше расположилась. По приезде в Москву сразу меня вызвала: «Прав ты был, Николай Петрович, — говорит. — Не зря на тебя положилась». А я сразу ей — про орденок, которого вас лишили незаслуженно. Катерина Алексеевна как узнала, — сразу взяла быка за рога, точнее, все наши органы, от которых зависит решение. Она это умеет. И вот — пожалуйста, — он открыл ящик стола, достал оттуда бархатную коробочку, потом встал, одернув гимнастерку, подошел к Лизе.

Она тоже встала, почти не дыша от охватившего ее волнения.

— Мне выпала честь, Елизавета Григорьевна, как вашему непосредственному начальнику, руководителю операции, во-первых, принести извинения от руководства нашей службы за незаслуженные обвинения, которым вы подверглись со стороны наших недобросовестных сотрудников. Победа под Сталинградом доказала, что ваша работа в тылу врага, которая подготовила базу для последующего внедрения наших агентов, сорвавших и спутавших все планы противника, была чрезвычайно важна. Она просто не имела цены. Тем более если учесть, что все происходило в тяжелом для нас сорок первом году, когда мало кто верил в наш успех. Такая работа должна быть вознаграждена. Я говорил это в сорок втором, подтверждаю и сейчас. Я вижу, — он взглянул на Лизу, — у вас уже есть один орден. За обаянскую высоту, насколько я знаю, вот возьмите второй, — он протянул Лизе коробочку, — вы заслужили его раньше, а получаете позже. Но лучше поздно, чем никогда, как говорится. Указом Президиума Верховного Совета СССР, — Симаков произнес торжественно — за самоотверженную работу в тылу врага в период с сентября 1941 по декабрь 1941 года и проявленные при этом мужество и стойкость вы, товарищ Голицына, награждаетесь орденом Красной Звезды, и мне доверено вручить вам эту награду. Вы заслужили ее в памятное, тяжелое для нас время, — повторил Симаков взволнованно, — когда мужество, стойкость, которые вам присущи, стоили в сто, в тысячу крат дороже, чем теперь. Поздравляю.

— Служу Советскому Союзу! — ответила Лиза, голос ее дрожал, и получилось как-то скомканно. На глаза навернулись слезы.

Симаков взял ее руку и долго сжимал ее. В дверь постучали.

— Войдите, — разрешил Симаков, отходя к столу.

— Разрешите, чай, — на пороге появился Антонов с широким, круглым подносом. Его появление, какое-то будничное, сразу разрушило торжественность момента.

— Чай — это очень хорошо, очень кстати, — за спиной Антонова послышался женский голос, и Симаков, а за ним и Лиза сразу вскочили с мест.

— Я вижу, официальная часть закончена, — Катерина Алексеевна вошла в кабинет.

Она была в форме НКВД, с эмблемой «Щит и меч» на рукаве, на плечах — полковничьи погоны. Светлые волосы собраны в тугой узел на затылке, на груди — два ордена Ленина. Увидев ее, Лиза опешила. Она почему-то не ожидала, что Катерина Алексеевна имеет столь высокое звание и что она может иметь высокие награды. Хотя из всего, что Лиза услышала о Белозерцевой из ее собственных уст однажды ночью после Сталинградской битвы, можно было сделать подобный вывод.

«Да, очень странный получается день», — мелькнуло у Лизы в голове. Действительно, неожиданности сыпались на нее безостановочно. Она сжимала в руке коробочку со злосчастным орденом, с которого начались ее испытания больше года назад.

— Что вы стоите? — усмехнулась Белозерцева, проходя к столу. — Садитесь, товарищи, садитесь. Чай остынет. Как добралась, Лиза? — спросила она Голицыну, усаживаясь напротив. Ее синие, проницательные глаза смотрели на Лизу ободряюще, — Антонов встретил, не опоздал? — она оглянулась на сержанта. — За ним водится в последнее время.

— Обижаете, Катерина Алексеевна, — протянул тот, разливая чай. — Может, как-то и задержался, но всего разок, не больше.

— Он приехал вовремя, — поддержала сержанта Лиза. — Я даже не ожидала, что меня будут встречать. А доехала хорошо. Только как-то непривычно тихо кругом…

— Да уж, после фронта тишина давит, — согласилась Белозерцева и, забрав у Антонова подстаканники с чаем, сама поставила их на стол. — Иди, свободен, — отпустила она сержанта. — Жди меня в машине.

— Есть! — тот отдал честь и удалился.

— Алексей Александрович написал мне, как вы встретились с Наташей у него на батарее у Обаяни, — проговорила Белозерцева, глядя на Лизу. — Помнишь, как ты убивалась в Колочовке, а тебе сказала тогда, погоди, на войне всякое бывает. Может, и жива твоя сестра. Так и вышло. Наташа с госпиталем ушла к Сталинграду, а потом к Ватутину примкнула, к его частям, сначала санитаркой, потом переводчицей. Вот с ним и дошла до Орла и Белгорода. Ты с ней хоть успела попрощаться перед отъездом?

— Нет, свидеться не довелось, но я ей письмо чиркнула. Надеюсь, что вернусь скоро, — она выжидательно посмотрела на Белозерцеву.

— Вернешься, даст Бог, — ответила та серьезно. — Но вот скоро — это я сомневаюсь, Елизавета Григорьевна.

— Почему? — сердце Лизы замерло, она сразу подумала о худшем. — Меня все-таки арестуют?

— Ну почему «арестуют»? — Белозерцева с осуждением покачала головой. — Какая ты напуганная. Нет, Лиза, я вызвала тебя, чтобы продолжить наше дело. Теперь наше общее дело, видишь, — она щелкнула пальцами по нашивкам. — Все-таки зазвал меня Лаврентий Павлович обратно, в органы. Некому, говорит, твое детище, партизанскую задумку, с толком двигать, зашивается Симаков один. А дела предстоят серьезные. Вот и пригласила я тебя, Елизавета Григорьевна в помощницы, и себе, и Николаю Петровичу, — она посмотрела на Симакова, тот кивнул.

— А что делать надо? — спросила Лиза, нервно проглотив слюну.

— Пока учиться, — улыбнулась Белозерцева. — Я тебе говорила, что еще до войны, перед самым ее началом мы создали на территории Белоруссии и Украины законспирированные базы, на которых впоследствии сформировались из верным нам людей подпольные группы. Некоторые превратились теперь в весьма разветвленные организации. Одна такая группа работает у нас в Минске. Очень хорошо работает, к слову. Руководит ею профессор Минского университета Никольский. Они ведут пропагандистскую работу, передают сведения о передвижении войск, контролируют железнодорожные узлы. На базе этой группы мы задумали провести крупную диверсию в тылу противника, которая деморализует немцев, посеет панику. Ну хотя бы среди частей, расположенных в Белоруссии, это уже немало.

Для выполнения этой задачи, к заброске в Белоруссию готовится отряд. Я сама отправлюсь с ними, так как считаю необходимым руководить операцией на месте. Но мне в помощницы нужна женщина европейского склада, с хорошими манерами, владеющая немецким языком. Я остановила свой выбор на тебе, Лиза. У тебя есть опыт, все необходимые данные. Скажу прямо, требуется женщина для осуществления связи между мной и Никольским. Сейчас на оккупированных территориях мужчин мало, только старики, бабы да дети малые. Потому каждого мужчину, только появись он, гестапо сразу берет на заметку, не партизан ли? А гестапо уж если схватит кого зубами — не отпустит, сама знаешь. К тому же ты уже привычна к конспирации, этому тебя учить не надо.

— А чему тогда? — спросила Лиза.

— Прыжкам с парашютом, — ответила Белозерцева серьезно. — Нас выбросят с самолета, ночью. Так что тренировка необходима, чтоб не бояться да и не сломать чего-нибудь сходу, это было бы очень некстати. Как, согласна, Лиза? — Катерина Алексеевна сделала паузу, ожидая ответа.

— Я так понимаю, это приказ, — произнесла Лиза не очень уверенно.

— Нет, не приказ, — ответила Белозерцева коротко и пояснила: — Если ты откажешься, я отпущу тебя к Рокоссовскому и буду искать другую кандидатуру. Хотя признаюсь, это будет непросто. В Минске стоят власовские части, среди них немало наших бывших белоэмигрантов или их сынков. Так что твое дворянское происхождение и фамилия, которую мы даже менять не станем, была бы очень кстати. Меня они легко могут расшифровать. Я под легендой буду действовать. Да и возраст для молодых офицеров у меня уже неподходящий, как ни жаль, — она усмехнулась. — С первого взгляда еще сойду за молодую, а со второго-то — вряд ли. Как считаешь, Николай Петрович? — она лукаво взглянула на Симакова.

— Ерунду ты говоришь, Катерина Алексеевна, — смутился тот, — таких, как ты, поискать.

— Это здесь в Москве я хороша, потому что начальник, — Белозерцева покачала головой. — А вот двадцатилетний лейтенант или обер-лейтенант в Минске вряд ли за мной увиваться будет. Только если много выпьет в казино. Одним словом, рисковать — нет нужды. Все должно быть жестко и наверняка. Без поблажек. К тому же мне необходима определенная свобода действий, я не могу тратить время на то, чтобы прогуливаться с офицерами по городу. На мне — слишком много связей и ответственности. Вот для того и хочу взять Лизу. Ты мне так и не ответила, — она снова взглянула девушке в лицо. — Если не по приказу, то как?

— Я согласна, Катерина Алексеевна, — ответила та. — Конечно, я согласна. Вы столько сделали для меня! Но как же вы с ранением? — спросила она осторожно.

— В смысле, с головой? Ты не волнуйся, здесь никакой тайны нет, во всяком случае для Николая Петровича.— Белозерцева кивнула на Симакова. — Кому ж еще знать, как не ему. С головой моей случится может все, что угодно, — продолжила она со скрытой иронией. — Правда, в последние полгода она меня не беспокоит, но это еще ни о чем не говорит. Рецидив может повториться в любое время. Врачи, конечно, категорически против того, чтобы я летела в тыл к немцам. Прыгать с парашютом, хоть я и не новичок, все равно опасно. Во всяком случае, с моей болезнью: пуля может сдвинуться от удара о землю. Если б не война, если б было время на подготовку, если б она, война эта, давала нам время неспешно все устроить, — Катерина Алексеевна вздохнула. — Конечно, я бы не стала рисковать жизнью, подобрала бы людей, ввела бы их в курс дела, передала бы связи. Но в том-то и дело, у нас не только времени, людей толковых нет, точнее, очень мало их, и каждый — на вес золота.

В сорок первом под Волоколамском у Рокоссовского в дивизии НКВД из моих бывших подчиненных каждый третий голову сложил. Не думали тогда, что придется еще хитроумные операции с большим количеством людей устраивать. Одна мысль была — лишь бы выстоять, любой ценой, только бы не пустить врага к Москве. Шутка ли, у нас на Лубянке высадился немецкий десант в конце сентября. Прямо по окнам палить стали. Так кто был в наличии в здании — все в бой. А скольких прямо из этих кабинетов в траншеи и окопы отправили? Не десятки, сотни, сотни. И мало кто вернулся назад. А чтоб новых сотрудников подготовить — надо время. А его тоже нет.

Скоро двинутся наши войсковые соединения на Украину и Белоруссию, а там, особенно на Украине, все сложно: много повстанцев, предателей, так что необходимо заранее подготовить почву для вступления наших армий, чтобы в спину не били, чтоб каждый, кто а немецкую сторону глядел, был взят на карандаш и наказан соответствующим образом. Для этого надо организовать работу среди подпольщиков, сориентировать их, дать данные. При этом никто не отменял их непосредственных задач — устройство диверсий.

Вот мы с тобой, Лиза, отправимся под Минск. Туда, по данным Никольского, в октябре намеревается с проверкой своих частей прибыть крупный нацистский деятель, возможно, сам рейхсфюрер СС Гиммлер. Надо бы его встретить «торжественно», — Белозерцева рассмеялась, — чтобы больше не захотелось рейхсфюреру в Белоруссию вообще приезжать. А для этого группе Никольского требуется подкрепление из опытных оперативников, нужны боеприпасы, новые, более эффективные разработки во взрывном деле, чтоб обучили их знающие люди. Не будем же мы рейхсфюрера взрывать на бочке пороха, как при царе Горохе. Не та фигура, требует «уважения». Чтоб быстро, не сильно, но насмерть. А не получится — так и кем-нибудь из приспешников его удовлетворимся.

Твоя задача, Лиза, — продолжила она, — будет состоять в том, чтобы кроме всего прочего поддерживать связь с нашим разведчиком Колей Кузнецовым. Он недавно прибыл в Минск из Ровно и действует под легендой обер-лейтенанта Пауля Зиберта. Он очень тщательно законспирирован, пользуется у немцев доверием, что, как ты понимаешь, далось нам нелегко. Работать с ним надо не просто аккуратно, а ювелирно точно. Малейшее подозрение, неряшливость — и провал неминуем, гестапо не дремлет. Наблюдает за всеми и днем, и ночью, и это не преувеличение.

Очень еще важно, — Белозерцева наклонилась к Лизе, — нащупать сомневающихся во власовских частях. Не все пошли служить гитлеровцам по доброй воле. Многих гложет совесть, когда они видят сожженные деревни, разрушенные города на своей бывшей Родине. Многих ужасает необходимость участвовать в расстрелах мирных граждан. Их надо выявить и привлечь на нашу сторону. Война рано или поздно закончится. Теперь, в союзе с американцами и англичанами, мы все-таки переломим немцам хребет, нам очень скоро потребуется новая агентура. Те люди, которые уйдут с гитлеровцам на Запад и обоснуются там. Те, которые и дальше станут работать на нас и поставлять необходимые данные. Нам нужны новые Скоблины, Блюмкины, Кривицкие. Прежних, ты сама знаешь, уничтожили бывшие безголовые наши руководители, новых выпестовать непросто. Уже сейчас надо подбирать кадры, которые обеспечат нашу устойчивость на невидимом фронте после того, как война кончится и бывшие союзники, да, да, — ответила она на удивленный взгляд Лизы, — наши бывшие союзники вполне могут сделаться новыми, весьма серьезными противниками. Так что работы — непочатый край. Людей нет, как я сказала, пока. Но опускать руки нельзя. Начнем сами, а там видно будет. Найдутся помощники, — она пристукнула ладонью по столу. — Что же до головы моей, если она меня все-таки подведет, заменишь меня, Елизавета Григорьевна.

— Я?! — Лиза вздрогнула.

— Ты, — подтвердила невозмутимо Белозерцева, — кто же еще? Там, за линией фронта Николая Петровича, — она кивнула на Симакова, — ни кого иного, кто будет посвящен во все детали, не будет. Их и здесь-то немного. Чекистская работа, Елизавета Григорьевна, не то что не сахар — деготь сущий. И одна из главных сложностей для нас — сохранение информации. Информация — это все. Не дай бог, узнает кто лишний, считай, сгорело дело. Даже если не разболтает, даже если свой человек, все равно — таковы правила, операцию — на помойку. Придумывай новую. Все держи в голове, никаких записей, никаких даже отрывочных пометок. Кроме Николая Петровича и нашего шефа, генерал-лейтенанта Кондратьева, никому не известны планы, в которые я собираюсь тебя посвятить, Лиза. Я не хочу, чтобы, оказавшись со мной за линией фронта, ты действовала вслепую. В первую очередь потому, что тебе придется работать с Кузнецовым. В Ровно ему помогала капитан госбезопасности Вера Тоболевич, очень толковая сотрудница. Но гестапо внедрило в подполье своих агентов, и начались провалы. Веру арестовали и расстреляли. Коле же пришлось срочно переехать в Минск, сменив легенду. Ты тоже должна понимать, что наша деятельность настолько опасна, что она может обернуться пострашнее, чем на фронте.

Тебе пришлось столкнуться с некоторыми неприятностями в Таллинне. Но тогда немцы наступали, и еще могли позволить себе некоторую невнимательность и даже равнодушие. Теперь они обозлены. К тому же в Берлине, по имеющимся у нас данным, над армейской разведкой Канариса все большее влияние приобретает эсэсовская разведка, а это совсем другое устройство деятельности, и по методам, и по формам. У них всегда под рукой и гестапо, и тюрьмы, и карательные батальоны, и множество всевозможных способов развязать захваченному партизану язык — от психотропных инъекций и провокационных подстав до откровенно садистских пыток с очень гнусными подробностями физиологического характера.

Готовиться надо к любому повороту событий. Но ничего не бояться, даже в голове не держать трусливой мысли, иначе — провал неизбежен. Постепенно я буду вводить тебя в курс дела, — заключила Белозерцева, вставая из-за стола. — На тот случай, если голова моя все-таки не выдержит за линией фронта, — она криво улыбнулась. — А сейчас меня ждут в агитпропе, надо ехать, — она взглянула на часы, — да, пора.

Ты, Елизавета Григорьевна, — обратилась она к Голицыной, — снова поступаешь в распоряжение подполковника Симакова. Он отвезет тебя в подготовительный лагерь, там все уже предупреждены и ждут. Будешь готовиться с группой. Главная задача для тебя — это прыжки с парашютом, как я говорила. Никаких осложнений при приземлении нам не нужно. С тобой будет заниматься очень опытный инструктор. Николай Петрович тебя с ним познакомит. Предварительно на подготовку — полтора месяца, потом — в путь. О Наташе не беспокойся, — добавила она, опережая вопрос Лизы. — Ей сообщат, что ты временно работаешь в Москве, у меня, в управлении по агитации и пропаганде в армии. Если захочешь, можешь написать ей письмо, но без обратного адреса. Адрес потом поставят, какой нужно, чтоб не светить твое положение. Перед отлетом в тыл напишешь несколько писем, с обязательным упоминанием моего имени. Графологи будут корректировать их в соответствии с ответами твоей сестры, если они придут, и отсылать ей вместо тебя. Так она будет думать, что ты в Москве, и волноваться не станет. К тому же для шпионов, которых у нас тоже немало, и поймать их не так-то просто, — не исключено, что они сидят и при штабах, это будет дезинформацией. Они будут считать, что ты работаешь у меня, мы обе находимся в Москве, а на самом деле — очень далеко.

Все поняла? — она посмотрела на Лизу. Та кивнула. — Тогда действуйте, Николай Петрович. Я сейчас в агитпроп, потом в «Известия» к Ефимову, а вечером — на совещание к Лаврентию. Это надолго. Так что жди меня не раньше полуночи, Николай Петрович, — она улыбнулась, направляясь к двери. — Доложишь, как устроилась Елизавета Григорьевна. Скоро увидимся, Лиза, — сказала на прощание Голицыной. И вышла.

Симаков и Лиза вскочили со своих мест, одернув гимнастерки. Дверь хлопнула. Мгновение царила тишина. Потом подполковник снова опустился на стул и, потирая покрасневшие от бессонных ночей глаза, сказал:

— Что ж, за дело, так за дело, Елизавета Григорьевна. Поехали, покажу, где жить будешь.

Спустившись во двор, они сели в подготовленную заранее машину. Быстро оглянувшись вокруг, Лиза вдруг вспомнила, как Катерина Алексеевна рассказывала, как в этом дворе по приказу Ежова расстреливали многих офицеров, служивших на Лубянке при Дзержинском, в том числе и самых близких соратников Феликса, как Алексея Петровского и нынешнего главу разведки, Кондратьева. Сердце сжалось, но Симаков отвлек ее от невеселых мыслей:

— Лиза, — он потянул ее за руку, — садись, садись, там ждут уже. Группа давно занимается. Тебе придется догонять.

Тренировочный лагерь НКВД, куда они приехали спустя час, находился недалеко от Одинцово, на берегу живописного озера. Симаков представил Лизу начальнику лагеря, который только слегка кивнул. Как говорила Белозерцева, он был предупрежден заранее. Затем подвел к Лизе инструктора по прыжкам, невысокого коренастого мужчину в летном комбинезоне.

— Подполковник Ермолов, — представил он коротко, — очень искусный парашютист, имеет огромный опыт. Вообще, он не занимается с агентами, только осуществляет общее руководство. Но Катерина Алексеевна просила, чтоб с тобой занялся лично.

— Егор Васильевич, — Ермолов протянул Лизе руку, — будем знакомы. — И сразу уточнил: — Ни разу не прыгали? — Лиза отрицательно покачала головой. — Это плохо, — вздохнул Ермолов, — ладно, научим. Не в первый раз. Только чур, слушаться меня. И без капризов. Что ни скажу — терпеть. Уговор?

— Уговор, — подтвердила Лиза.

— Она не из капризных, знаю ее давно, — отрекомендовал свою протеже Симаков. — Очень старательная сотрудница. Сам убедишься.

— Посмотрим, — Ермолов усмехнулся, — хорошо бы так.

— Имей в виду, все на контроле в самом верху, — предупредил его Симаков, поправляя фуражку. — Так что долго не раскачивайся. Чтоб за полтора месяца боец был готов к выброске.

— Все понятно, Николай Петрович, мог бы и не предупреждать, — Ермолов слегка нахмурился. — Разве когда подводил тебя? Сказано — сделаем, комар носа не подточит. Ты же знаешь, у меня и крокодил с парашютом прыгает, коли надо будет. Не то что ответственный сотрудник, — он покосился на Лизу, и в его словах она уловила легкую иронию.

— Ладно, шутки — шутками, — сердито одернул его Симаков, — а мне надо возвращаться в Москву. Оставляю Елизавету Григорьевну тебе, Егор Васильевич, — занимайтесь. — Завтра-послезавтра приеду, навещу. А уж когда Катерина Алексеевна пожалует, то мне пока неизвестно.

— Не волнуйся, Николай Петрович, все будет путем, — успокоил его Ермолов.

— До свидания, Елизавета Григорьевна, желаю успеха, — Симаков пожал Лизе руку и направился к машине.

Проводив его, Ермолов вернулся к новой подопечной:

— Сыты? — спросил он серьезно, отбросив всяческую иронию. — Обед уж пропустили, а ужин только в восемь. Могу попросить в столовой, чтоб организовали вам чайку.

— Спасибо, подожду до ужина, — отказалась Лиза, она от волнения совсем не чувствовала голода, хотя с раннего утра ничего не ела.

— Тогда — в класс, — решил Ермолов. — Сначала немного теории. Потом — на ужин и покажу, где будете жить. А завтра — прыгать.

— Как, прямо завтра? — Лиза не на шутку испугалась. — Так сразу?

— А как же, милочка? — усмехнулся Ермолов. — Сами слышали, времени у нас в обрез, начальство требует. Но не волнуйтесь, сначала прыгать будете не с самолета, конечно, только с вышки. Пошли.

День пролетел незаметно. Когда стемнело, Ермолов отвел Лизу в столовую, никому не представлял, усадил за стол напротив себя, спиной к большинству присутствующих. Официантка принесла две порции котлет с кашей и компот.

— Ешьте, ешьте, — успокаивающе произнес Ермолов, видимо, заметив, что Лиза нервничает. — На вас никто не смотрит. Здесь такие правила. С некоторыми из тех, кто сейчас присутствует в столовой, вы полетите на задание, с некоторыми не встретитесь уже никогда, но вы ничего не должны знать о них. Желательно даже не видеть лиц. Потому все сидят по одному и спиной друг к другу. Своих спутников узнаете в день вылета. Приказ доставят из Москвы секретной почтой, и только начальник будет знать, кто там указан. Он и вызовет к себе, кого нужно. Но накануне предупредят, мол, будьте готовы, завтра можете понадобиться.

— Я понимаю, все понимаю, Егор Васильевич, — ответила Лиза. — Только как-то не могу привыкнуть.

После ужина Ермолов отвел Лизу в здание бывшей школы, где жили будущие диверсанты. Классы были поделены на отдельные комнатушки, каждый обучающийся жил в одиночку. Как поняла Лиза, общение между «студентами» не поощрялось. Они даже не здоровались друг с другом. Каждое утро большинство отправлялось на кросс, потом проходили занятия по физической подготовке. После обеда все расходились по группам.

Лизу готовили по специальному плану, который не подразумевал ни усиленного физического развития, ни освоения подрывной работы, ни обучения прочим, привычным для диверсанта навыкам. Она полностью находилась в распоряжении Ермолова. Хотя избежать физической нагрузки не удалось. Быстро выяснилось, что пальцы пианистки, да и руки вообще, слишком слабы для постоянной работы с парашютом. Пришлось делать специальные упражнения. Узнав об этом, Симаков предупредил Ермолова: девушке придется в тылу противника изображать светскую даму, так что руки ее не должны выглядеть натружено. Нельзя допустить, чтобы какой-нибудь опытный немецкий офицер-контрразведчик с первого взгляда догадался, что утонченной фрейлян не впервой возиться с парашютом.

Вообще, техника прыжков давалась Лизе с трудом.

— Не дергай, не дергай ногами! — кричал ей снизу Ермолов. — Что ты раскорячиваешься, как баба на чайнике, смотреть тошно. Как только почувствовала, что парашют раскрылся, ноги вместе соедини, чуть подогни в коленях, чтоб не лететь истуканом. Падай на правый бок, так удобнее, удар смягчай полусогнутой рукой. Двадцать раз говорил, а она опять — плюхается на спину, и все. Хорошо тут страховка есть, а если в лесу на какую корягу занесет? От удара позвоночник сломаешь, милая, кто с тобой возиться станет. Сразу пристрелят. Не знаешь, что ли?

Она старалась. Хоть и обидно было, но пыталась скрывать свои чувства.

— Встала на ноги, гаси парашют, — продолжал учить ее наставник. — Немедленно отстегивайся, отрезай лямки ножом. Какие особенности приземления в лесу? — спрашивал он строго. — Вчера изучали. Помнишь?

— Так точно, товарищ подполковник, — отвечала Лиза, вспоминая. — Надо закрывать глаза и лицо, чтоб на пострадали, скрестить руки…

— Верно, верно, — подтверждал Ермолов, — так скрещивай, не зевай. Все должно быть отработано до автоматизма. Думаешь, тебя на ровную площадку сбросят? Прямо на блюдечко с каемочкой? Не надейся. Наверняка, в лес. Даже если на поляну бросят, не исключено, что ветер на деревья затянет. Думаешь, ты вспомнишь тогда, что надо руки скрещивать? Ни черта ты не вспомнишь! Не до того будет. Еще не ровен час, немцы палить начнут, карателей пошлют, если высадку засекут. А они тоже следят — не дураки, не моргают. На днях группу отправляли, только сели, а уже полицаи лес прочесывают. Всего-то один самолет, четыре человека. Троих на месте взяли, один ушел, да толку-то с него: рации у него нет, немцы как оголтелые рыщут. Может, повезет, с подпольщиками соединится, если явки не провалены. Но, как правило, — это уже не жилец. Схватят по пути, везде караулят, куда ни сунься. Так что в нашем деле все быстро делать надо, думать часто некогда. Кто чему научился, тем и пользуется. Так что не ленись, не ленись, Елизавета Григорьевна, сейчас попотеешь, дальше легче будет. Как Суворов говорил, в ученье трудно — легко в бою. Это к нам, милочка, самое прямое отношение имеет.

К концу месяца Лиза заметила, что Ермолов стал ее больше хвалить, чем ругать, да она и сама чувствовала, уверенности прибавилось.

Симаков приезжал часто, но Катерина Алексеевна не появлялась. Симаков только передавал от нее приветы, говорил, что она все время спрашивает, как проходят занятия.

Наконец Ермолов разрешил первый выброс с учебного самолета.

— Высадка, как правило, проходит ночью, — говорил наставник Лизе, — так что прыгать надо на конверт.

— На какой конверт? — Лизе показалось, что она ослышалась.

— Не на почтовый, конечно, — съязвил Ермолов. — На него не попадешь, как ни старайся. Мне сказал Симаков, что ты в партизанах была под Таллинном, — вспомнил он. — Неужто ни разу не приходилось конверт строить для парашютистов?

— Нет, — Лиза смущенно пожала плечами, — меня почти сразу в абвер-команду направили, так что я в лесу была недолго.

— Понятно, — Ермолов вздохнул. — Ладно, объясняю, товарищ лейтенант. Конверт — это пять костров. Четыре по углам прямоугольника, пятый — в центре. Как штемпель. Представляешь себе? — Лиза кивнула. — Вот и хорошо, — похвалил ее подполковник. — Сегодня вечером начнем тренироваться. А сейчас пойдем в лес.

— Зачем? — не поняла Лиза,

— Сушняк набирать для костров, — усмехнулся он. — Это у немцев при каждой разведшколе целый штат низших чинов при офицерах, подай да принеси. А у нас здесь слуг нет. Все своими ручками.

В начале сентября на базу в Одинцово наконец приехала Белозерцева. Вместе с Симаковым она наблюдала за контрольной тренировкой не только Лизы, но еще большей половины лагеря. Все прошло гладко, и Катерина Алексеевна осталась довольна. Как только Лиза освободилась, она подозвала ее к себе. Протянула письмо от сестры:

— С Натальей Григорьевной все в порядке, — сообщила она мягко. — Алексей Александрович добился, чтобы ее тоже перевели в штаб к Рокоссовскому, так что она теперь на твоем месте, под присмотром, так сказать. Жива-здорова. Прочти, я подожду.

Лиза раскрыла письмо, оно было не заклеено, и она сразу поняла, что его читали до нее.

— Да, Николай Петрович смотрел, — Белозерцева ответила на ее молчаливое недоумение. — Все письма с фронта прочитываются, тем более, когда они адресованы сотрудникам нашей службы или они сами пишут кому-то. Мы обязаны контролировать информацию.

— Да, я не возражаю, — тихо проговорила Лиза, хотя понимала, что, в сущности, ее никто и не спрашивает. Быстро пробежала глазами текст. Наташа писала, что чувствует себя хорошо, новое место службы ей нравится больше, чем старое. Она подружилась с Зелениным, и он шлет Лизе привет. Особо написала об Орлове. Тот прислал письмо из Свердловска, мол, поправляется, скоро вернется в строй. Наташа дала ему новый московский адрес Лизы.

— Зачем она это сделала? А что, если Орлов по пути на фронт решит поискать меня в Москве? — Лиза испугалась. — Меня же уже не будет…

— Ничего, — Белозерцева повернулась к ней. — Николай Петрович встретит твоего поклонника и объяснит ему, что можно. А чего нельзя — того нельзя. Переживет как-нибудь. Вот что, Лиза, — Белозерцева продолжила серьезно. — Хотя и не положено, но тебе скажу, летим через неделю. Ты должна быть готова, морально в первую очередь. Напиши письма, как договаривались. Штук шесть хватит. Николай Петрович послезавтра их заберет у тебя. Поняла?

— Так точно, — подтвердила Лиза.

— Ну и хорошо, — Белозерцева едва заметно улыбнулась. — Тогда увидимся перед полетом.

Спустя шесть дней Ермолов сообщил Лизе, что ей приказано явиться к начальнику тренировочной базы. Ей зачитали приказ, вылет был назначен на два часа ночи следующего числа. Как ни старалась Лиза не думать об испытании, которое ей предстояло, она не могла смирить волнение. Видя, как она бледна, Ермолов неодобрительно качал головой, но молчал, чтобы не подливать масла в огонь.

В полночь пригласили пройти в большой штабной автобус, в котором она обнаружила еще человек двадцать, в такой же летной экипировке, Это даже испугало Лизу. Почему-то она думала, что она полетит с Белозерцевой вдвоем, ну, в крайнем случае, еще человека два-три, но уж никак не двадцать. Многих она встречала в лагере, но знакома, конечно, не была. Нашлось и несколько совершенно незнакомых лиц, видимо, их готовили в другом месте и доставили в лагерь перед самым вылетом.

Автобус привез всех на аэродром. Ночь была уже по-осеннему темная, глаза с трудом различали очертания самолетов, выруливавших из закрытий на взлетную полосу. Их было три: «Дуглас» С-47 и два Р-5. Ермолов поджидал своих воспитанников на аэродроме. Он приехал на машине раньше и прохаживался, раздавая последние приказания. Все ожидали приезда Белозерцевой. Она приехала спустя минут двадцать. Вышла из машины в летном, как и все, костюме. За ней в таком же костюме, к удивлению Лизы, шел Антонов. Провожал их подполковник Симаков. Не подходя к общей группе, Белозерцева спросила его:

— Что, из центра нет никаких сведений? Савельев подтверждает прием?

— Так точно, Катерина Алексеевна, — ответил тот. — Савельев докладывает, что обстановка в районе высадки опасений не вызывает. Все спокойно. В положенный час сигнальные костры зажгут.

— Ты предупредил их, чтобы из-за того, что я лечу, особый парад не устраивали? Все, как обычно. Место выброски пусть расположат подальше от основного лагеря, чтоб не вызывать подозрений. Ничего страшного, дойду.

— Предупредил, товарищ полковник, — подтвердил Симаков. — Все, как приказали.

— Это хорошо.

— Что ж, тогда двинулись, товарищи, — решила Белозерцева и первой направилась к самолету.

— Товарищ полковник, — к ней подскочил Ермолов, — разрешите доложить. Самолеты готовы к вылету. Посадку можно производить…

— По сколько человек сажать будем?

— В «Дуглас» пятнадцать человек, — доложил Егор Васильевич, — в Р-5 — по трое.

— Хорошо, постройте людей, — попросила Белозерцева. Когда ее приказание выполнили, приблизилась к шеренге. — Товарищи, — произнесла громко, четко, — мы завершили подготовку к предстоящим действиям во вражеском тылу. Все усилия, которые били приложены в процессе подготовки, я уверена, окупятся с лихвой. Мне поручено передать вам, что Центральный комитет нашей партии и лично товарищ Сталин всецело уверены, что поставленные перед отрядом задачи будут успешно выполнены и мы внесем свою лепту в разгром фашистских полчищ. А теперь — по самолетам!

Как только Белозерцева закончила речь, взревели моторы. Разведчики быстро заполняли машины.

— Голицына и Антонов — со мной, — приказала Катерина Алексеевна, направляясь к Р-5.

— Счастливого пути! — крикнул Лизе на прощание Ермолов. — Помните, чему учил. Ни пуха, ни пера!

— К черту! — махнула ему рукой Лиза. — Не поминайте лихом! Если получится — еще встретимся.

— Симаков, ты остаешься за меня. Ты все помнишь? — Белозерцева наклонилась и обняла своего заместителя. — Я полагаюсь на тебя, Николай Петрович.

— Я не подведу, ты знаешь, Катерина Алексеевна, — Симаков смахнул с глаз выступившую слезу. — Ты только там, того, побереги себя. Я тебя прошу.

— Уж как получится. До скорой встречи! — Белозерцева скрылась в салоне, Лиза последовала за ней.

— Вы там за ней присмотрите, — попросил ее Симаков. — За Катериной-то Алексеевной, да и себя под пули да риск ненужный не подставляйте зря, Елизавета Григорьевна.

— Постараюсь, — ответила Лиза.

Третьим за ними в самолет поднялся Антонов. В иллюминатор Лиза видела, как, придерживая фуражку, Симаков стоит внизу, задрав голову, смотрит на них, машет рукой. Губы его шевелились, — он что-то говорил, но они не слышали.

Летчики убрали лестницу, закрыли двери, самолет двинулся по летному полю. Симаков исчез во тьме. Потом машины одна за другой оторвались от земли. Все осталось позади — Москва, письмо Наташи, которое не разрешили взять с собой, все родное, близкое, знакомое. Впереди их ждал фронт, а за ним — глубокий тыл противника. И неизвестность. Как ни пыталась Лиза взбодрить себя, отвлекаясь на посторонние мысли, она давила на душу. Чего скрывать, конечно, Лиза боялась. И даже сама не понимала, чего. Какая-то совершенно непонятная тревога охватывала ее сердце.

Над фронтом немного поболтало. Немецкие зенитчики засекли их в воздухе и открыли огонь, но не попали. Все самолеты прошли на ними без повреждений. Слава богу, обошлось без «мессеров». Перед рассветом летчик предупредил, что идет на снижение. Выглянув в иллюминатор, Лиза увидела то, что и должна была: большую поляну, а на ней пять костров, расположенных в форме конверта.

— Приготовиться к выброске, — приказала Белозерцева и уточнила: — Антонов первым, ты за ним, я замыкаю.

Самолет снизился еще. Дверь открыли.

— Давай, пошел! — Антонов исчез в сереющей мгле первым. Потом наступил черед Лизы. Тренировки не прошли даром, она приземлилась удачно, метрах в двухстах от пылающего костра. Освободилась от парашюта, как учил Егор Васильевич, аккуратно сложив его, направилась через мелкий ельник к сигнальным огням. Справа и слева от поляны, заросшей густой, пожелтевшей по осени травой, высокой стеной поднимался лес, мрачный, молчаливый.

— Ну, как Елизавета Григорьевна? — послышался сзади голос Катерины Алексеевны. — Руки и ноги целы? Не ушиблась?

— Да, все в порядке. — радостно откликнулась Лиза. — А вы как?

— Тихо, не кричи, — Белозерцева строго одернула ее. — Не забывай, что ты уже не дома. Тут и у деревьев случаются уши. Говори шепотом.

— Вы как приземлились? Нормально? — Лиза послушно понизила голос.

— Да, вполне, — кивнула Катерина Алексеевна. — Слава богу, головой не стукнулась. Остальное вообще ерунда, значения не имеет.

— А вы давно научились с парашютом прыгать? — спрашивала Лиза. — Я бы никогда не подумала, что вы умеете.

— Я много чего умею, матушка, — усмехнулась Белозерцева. — Жизнь научила. Врагу не пожелаешь. И с парашютом мне прыгать приходилось. Во время Гражданской войны в Испании. Там вообще высаживаться надо было на маленькое плато в горах, только чуть промахнешься, и все — пропасть. Вот тогда и научилась.

— Катерина Алексеевна, разрешите доложить, — раздался совсем рядом шепот Антонова. — Вступил на земную твердь без единой царапинки. Сел на чистое место, просто как на блюдце плюхнулся. Только оно мягкое, из мха.

— Ох, везет же тебе всегда, Антонов, — пошутила Белозерцева. — Ты просто у Господа Бога любимчик, что ли. Даже мох тебе подложили, чтоб не ушибся.

— Товарищ Белозерцева, кто? — к ним подошел высокий сухощавый человек в черном пальто, перепоясанный ремнями. — Вы?

— Да, я, — ответила Катерина Алексеевна.

— Командир отряда Савельев, — представился тот. — Второй секретарь горкома партии. Очень рад встрече. Все в порядке?

— Да, Иван Кузьмич, вроде все обошлось, — Белозерцева пожала ему руку. — Как обстановка. Тихо?

— Пока тихо. Мои люди в секретах наблюдают. Если какая опасность появится, дадут знак.

— Это хорошо, — одобрила Катерина Алексеевна.

Они вышли на поляну. Пламя костров, горевших еще недавно ослепительно, почти угасло. Двое партизан подносили к ним сушняк. Но Савельев приказал больше не жечь.

— Хватит, хватит, гаси уже. Поосторожнее надо. Если кто заплутал, фонариком обойдемся. Немец нынче зоркий, пошлет ночной самолет-разведчик, засечет место высадки, так вместо работы толковой, будем бегать от него по лесам, как зайцы, петлять. Сколько времени потеряем, и эффект неожиданности пропадет.

— Это верно, Иван Кузьмич, — поддержала его Белозерцева, — вполне разумно. Ну, пока ждем, расскажите, Иван Кузьмич, как воюете? — спросила она Савельева с улыбкой.

— Да, как, Катерина Алексеевна, с огоньком, — тот усмехнулся. — Лагерь хорошо замаскировали в лесу, народ, по большей части, местный, но много из бывших красноармейцев, что от своих частей при отступлении отбились, к нам примкнули, толковые ребята. Обучили здешний люд, как ружье держать, как стрелять. С городом связь налажена у нас. Там Никольский Петр Михайлович заправляет. Отчаянный, я вам доложу, старик, — Савельев прицокнул языком. — Не смотри, что интеллигент, с виду божий одуванчик. Он повыносливей любого молодого будет, и бесстрашия удивительного.

— Да, Петр Михайлович, очень образованный и опытный человек, — согласилась Белозерцева. — Прежде чем привлечь его к нашему делу, я долго приглядывалась. Даже устроилась в университет преподавать французский язык, чтоб за ним поближе наблюдать. Достойнейший человек, настоящий русский интеллигент, сын профессора, внук профессора. Старорусскую письменность знает, как никто. Когда открылась ему, что служу в НКВД, думала, прогонит с проклятиями. Но понял, что я от него хотела. Теперь целую сеть помощников вокруг себя создал, оказывает поддержку партизанам. А что, Иван Кузьмич, я слышала, в Минске у вас аресты случились? Как Пауль? Ему ничего не угрожает? Вы знаете, как это важно.

— Зиберт пока в безопасности, — доложил Савельев. — Я слежу за этим, но Никольский сообщил, что в Минске объявился какой-то большой друг партизан. Фамилия его Кулиш.

— Что за друг такой? — Белозерцева нахмурилась.

— Как выяснил Петр Михайлович, этот товарищ посещает лагеря военнопленных, не без ведома немцев, конечно. Выдает себя за коммуниста, обещает помочь с побегом к партизанам. По тому же поводу он посещал наших соседей, отряд «За Родину!», даже, не скрою, вызвал там доверие к себе. Но я как-то не верю в его искренность. Не исключено, что гестаповский наймит. Сами посудите, Катерина Алексеевна, по всему Минску молока не сыщешь, а у Кулиша свежее — бидонами, всех соседей снабжает. Откуда оно у него? Пауль Зиберт, к слову, сам отправился к нему, чтоб проверить. Продал. Два литра парного молока продал. А у самого и коровы нет. Откуда у него корова, в городе живет?

— Вы Зиберта к этому делу не притягивайте, — покачала головой Белозерцева. — Пусть подальше держится от всяческих провокаторов. Чтоб у них никакого сомнения не закралось. Сами разбирайтесь. А тех трех подпольщиков, что у вас в Минске арестовали, этот Кулиш сдал?

— Не уверен, — ответил Савельев, — но приказал выяснить. Жду теперь.

К угасавшим, потрескивающим кострам подходило все больше и больше людей. Разведчики собирались. По счастью, никто не пострадал. Все приземлились благополучно.

— Ермолову впору благодарность объявлять, — пошутила Белозерцева. — Подготовил личный состав отменно. Что, все в сборе? — она окинула взглядом небольшой отряд. — Тогда выступаем к лагерю. Антонов, ко мне, — подозвала она помощника. — Надо дать радиограмму Симакову. «Высадка прошла успешно. Приступаем к выполнению задания». И поскорее, поскорее, Саша, — попросила она, — Николай Петрович там ждет, в Москве, глаз не сомкнул, волнуется.

— Сейчас сделаем, Катерина Алексеевна, — бодро уверил ее Антонов и, кивнув радисту, отошел с ним в сторону. Тем временем к Савельеву подскочил невысокий партизан в ватнике и в шапке-ушанке набекрень, что-то прошептал. И снова убежал.

— Катерина Алексеевна, — в голосе секретаря горкома послышалась озабоченность. — Мне товарищи докладывают, что в Колодищах сосредотачиваются немецкие войска. Бронетранспортеры с пехотой. Опять по нашу душу. Надо торопиться, как бы не застукали нас на марше.

— Да, вы правы, Иван Кузьмич, — согласилась Белозерцева. — Антонов, — кликнула она в темноту, — готово у тебя?

— Так точно, Катерина Алексеевна. Все отправлено, — отрапортовал тот, спешно подойдя к ней.

— Отлично, — похвалила его Катерина Алексеевна. — Тем более скорее надо сниматься с места. Если они сосредоточились неподалеку, то наверняка запеленговали нашу передачу.

Костры загасили, в целях маскировки забросали еловыми лапами, — чтоб сверху не углядели. Построившись, небольшой партизанский отряд во главе с Савельевым и прибывшие из Москвы разведчики двинулись к лагерю. Спустя полчаса из секрета прибежал мальчишка и доложил Савельеву, что в лесу пойманы двое полицаев. Эта новость вызвала еще большую тревогу: немцы, даже не дожидаясь, пока окончательно рассветет, уже выслали разведчиков. Отряд остановился. Полицаев привели. Катерина Алексеевна приказала своим людям держаться в стороне, допрос наскоро провел Савельев.

— Кто такие? Откуда пожаловали? Почему по ночам по лесу бродите? — спрашивал командир партизан.

Поначалу полицаи держались уверенно.

— Корова с телком заблудились, — отвечал тот, что был постарше. — Вот и ищем с братом уж сутки почти, сами с дороги сбились.

— Сутки по лесу ходите, а сами чистенькие? — прищучил их Савельев. — Думаете, мне ничего про вас неизвестно, в каком селе вы немцам прислуживаете? Говорите-ка правду, от кого, какие задания получили, а то пущу в расход без суда и следствия.

— Ой, что ты, что ты, начальник, — тот, что помладше, явно струхнул. — Нас сюда комендант послал. Засекли советские самолеты, так поручили выяснить, зачем прилетали, не выбросили ли десант.

— И сколько же еще кроме вас таких ищеек по лесу бродит? — спросил Савельев.

— Да вот еще три соседа наших, — ответил первый, — они тоже в полиции служат. Кто под руку попался, всех и послали.

— Ладно, уведите их, — приказал Савельев подчиненным, — и зорко за ними глядите, в лагере решим, что с ними делать. Обратно уж не отпустим. Если только сотрудничать согласятся. Да и то прежде проверим.

Когда пленных увели, Белозерцева подошла к командиру партизан:

— Что, Иван Кузьмич, ты налегке пришел нас встречать? Или есть у твоих ребят при себе что серьезное?

— Обижаешь, Катерина Алексеевна, — усмехнулся тот. — Кто же в наших местах без оружия ходит? Тут под каждым кустом то полицай, то немецкий гад сидит. Ручные пулеметы у нас, двойной запас гранат, автоматы в полном комплекте. Если наткнемся на немцев, не думай даже — прикроем вашу группу. Вот что, — он подозвал одного из помощников, — бери человек сорок и всех — в охранение. Нельзя допустить, чтобы москвичи попали в плен.

— Слушаюсь, товарищ командир, — тот побежал исполнять приказание. Вскоре небольшой отряд отделился от общей массы военных и ушел в лес.

— Надеюсь, что обойдется, — покачала головой Белозерцева.

Но не обошлось. Еще через полчаса издалека послышались глухие взрывы, дробный перестук пулеметных и автоматных очередей. Все замолкли, напрягая до предела слух. Рассвет уже брезжил. И гитлеровцы вполне могли начать операцию. Звуки ожесточенной стрельбы становились все громче, все различимей.

— Они? — спросила Савельева Катерина Алексеевна: — Уже полезли?

— Я думаю, разведка, — предположил тот. — Перед тем как двинуться, прощупывают, где их поджидает опасность.

— Как бы то ни было, а надо идти быстрее, — сказала Белозерцева. — Сколько до лагеря?

— Недалеко, — Савельев раскрыл планшет с картой.

— Антонов, посвети! — приказала Катерина Алексеевна.

Саша подскочил с фонариком.

— Если напрямик, то примерно за час дойдем. Но придется идти через болото. Тропинка нам известна, только предупредите всех, поаккуратнее, след в след. Иначе шаг в сторону — и пиши пропало. Немцы туда не сунутся. Они знают, что болото непроходимое, двинутся в обход, а мы их и встретим уже, огоньком, для утренней разминки.

— Тогда — вперед и не будем терять времени, — скомандовала Белозерцева. — Антонов, передай всем, идем на болото, смотреть внимательно под ноги и держаться в затылок. Иначе закончим поход, даже на немцев не поглядев. Все ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

— Исполняй!

Дальше шли быстро, в полном молчании. Начал накрапывать дождь. Минут с двадцать ничто не нарушало тишины, потом снова прогремели взрывы.

— Что это? — спросила Белозерцева у Савельева. — Артиллерия, что ли? В лесу?

— Нет, это мины, Катерина Алексеевна, — ответил тот со сдержанной улыбкой, мои ребята заранее установили, чтоб прикрыть наш отход. — Вот немцы и нарвались на них. Теперь погодят маленько гнаться, раны будут зализывать.

Дождь становился все гуще, небо нависало низко, серо. Спустя два с половиной часа после высадки, преодолев болото без осложнений, группа разведчиков и сопровождавшие их партизаны, добрались до укрепленного лагеря.

С появлением Белозерцевой и ее помощников разведывательная и диверсионная деятельность партизанского отряда Савельева значительно усилилась. Опытные инструкторы, прибывшие с Катериной Алексеевной, проводили занятия с подпольщиками, сами выходили на задания. Вскоре в Минске и в Борисове, который также контролировали партизаны Савельева, последовали акции, которые заставили гитлеровцев, уверенных, что они плотно зажали «террористов» в лесу, встрепенуться и запаниковать.

Ночью вспыхнули громадные интендантские склады управления тыла вермахта около вокзала. Здесь немцы хранили боеприпасы, продовольствие, фураж, обмундирование, горючее Склады охранялись усиленными патрулями с собаками. Минские подпольщики, имевшие связи с военнопленными, работавшими на складах, разузнали, как незаметно подойти к пакгаузам. И передали информацию в отряд.

Поскольку после мощной операции эсэсовских частей против партизан активность подпольщиков в Минске поуменьшилась, и значительных акций давно не проводилось, немцы успокоились. Они отмечали день рождения своего начальника. Из помещения возле товарной станции доносились пьяные выкрики, песни. Партизаны тоже приготовили гауптштурмфюреру подарочек.

— Товарищи, идем тихо, — скомандовал Антонов, который несмотря на довольно низкое официальное звание руководил операцией на месте, представляя Белозерцеву — Аникин, Павлов, вперед!

Два диверсанта бесшумно перерезали проволоку и поползли к ближайшим бочкам с бензином. Невдалеке показался немецкий солдат, — он совершал обход. Антонов притаился за ящиками с артиллерийскими снарядами, и когда немец приблизился, прыгнул на него с ножом в руке. Тот упал замертво, даже не вскрикнув. Диверсанты пробили отверстие в одной из бочек с бензином и подожгли ее.

— Уходим, уходим, — приказал Антонов, — но как мыши, быстро и бесшумно!

Зарево заволокло полнеба над Минском. Пожар был организован не спонтанно, а с большим знанием дела, не зря главные «поджигатели» прошли солидную подготовку на базе НКВД в Одинцово. Огонь вспыхнул сразу с нескольких сторон, причем в первую очередь загорелись наиболее горючие материалы: бензин, сено, ящики с патронами. Поднятые по тревоге, солдаты оцепили район вокзала и складов, никого не пропуская туда. Но разведчикам удалось ускользнуть.

— Ох, и рвануло же, Катерина Алексеевна, — рассказывал в отряде Антонов, — просто фейерверк! Все летело вверх с грохотом, искры так и сверкали, целые фонтаны пламени били до неба. Дыма — не продохнуть. Одно слово — последний день Помпеи, и только. Эпическая картина.

Вскоре люди Никольского из Минска подтвердили, так все и было. Снарядов и ящиков с патронами взорвалось очень много. Сгорел почти весь заготовленный фураж. Бензин разлился огненным потоком по улицам, от него загорелось еще несколько зданий близ складов. Гитлеровцам ничего не удалось спасти. В ту же ночь были произведены многочисленные аресты подозрительных лиц, но никто из активных деятелей подполья не пострадал — вовремя ушли.

Дождавшись, пока шквал репрессий поутихнет, «москвичи» разработали новый план. Подпольщики из Минска докладывали, что на запасных путях стоит эшелон с топливом, предназначенным для танков.

— Вот бы его запалить! — мечтательно протянул Медведев.

— Попробуем, теперь опыт у нас есть, — согласилась Катерина Алексеевна.

Антонов и его помощники снова отправились на задание. При этом взяли с собой несколько «учеников» из числа партизан. Эшелон был взорван.

Узнав об этом, гауляйтер Белоруссии Кубе пришел в ярость. Ситуация неожиданно накалилась, а он ожидал к себе высоких гостей из Берлина. Снова начались аресты. Гестапо зверствовало. Однако несмотря на это Белозерцева приказала Лизе готовиться к появлению в Минске.

Зиберт через Никольского дал сигнал — важные лица, перед которыми стремится отличиться Кубе, действительно скоро пожалуют. Надо было срочно готовить покушение. А для этого Зиберту, оставшемуся после гибели Веры Тоболевич в одиночестве, нужен был помощник — свежий человек, за которым гестапо еще не успело установить слежку.

Для того чтобы Лиза могла спокойно «въехать в обстановку», Белозерцева приказала временно прекратить диверсии. Обстановка в Минске, обострившаяся до предела, постепенно стала входить в привычное русло.

Лиза появилась под легендой дальней родственницы профессора Никольского, приехавшей к нему из Борисова. Громкую фамилию Голицына на время решено было отставить, она сразу привлекла бы слишком большое внимание, в отличие от Таллинна, теперь этого не требовалось. Обошлись фамилией поскромнее, подчеркивающей, однако, дворянские корни, — она стала Лизой Арсеньевой. «Пятиюродная внучка бабушки Лермонтова, — подшучивал над Лизой Антонов. — Так и говори, если придется».

Документы выписали не на фальшивых, а на настоящих немецких бланках: при операции с эшелоном Антонов похитил их из близлежащей полицейской управы, охваченной пожаром. Однако не исключалось, что известные своей скрупулезностью немцы перепишут номера пропавших бланков и передадут информацию на охранные посты. Потому рекомендовалось, по возможности, обходить дежурных и патрули стороной. «Авось не успели еще все скопировать, так прокатит, — предполагал Антонов. — Немцы, они не мы, они не торопливые. Пока кофе не попьют, работа у них не клеится».

— Я бы не рассуждала так беспечно, а уж тем более не стала бы настраивать сотрудника в подобном ключе, — одернула Сашку Белозерцева. — Противника опасно недооценивать. Наверняка, они уже имеют информацию обо всех пропавших бланках и будут настороже. Разведчик всегда рискует, надо рассчитывать на удачу и собственную сообразительность.

Лиза молчала. Рассуждения Антонова не понравились и ей. Она вдруг вспомнила эсэсовскую атаку на батарею Петровского под Курском. Кто бы сказал тогда, что немцы медлительные и неповоротливые? Все те, кто оставался на высоте, просто чудом остались живы, в том числе и она сама, Лиза.

Появление Лизы в Минске прямиком из леса посчитали опасным. «Вхождение Лизы в дело», как настаивала Белозерцева, должно было стать максимально легальным. Иначе она не могла бы контактировать с Зибертом-Кузнецовым, противное угрожало бы ему провалом. Потому документы подготовили с особой тщательностью. Партизаны доставили фрейлян Арсеньеву до небольшого населенного пункта Галузко, между Борисовым и Минском, там останавливался курсирующий между двумя городами автобус. Она провела ночь в доме на окраине села, где проживал сочувствующий партизанам староста, а рано утром, простившись с провожавшим ее Антоновым, отправилась в Минск.

Перед въездом в город автобус остановили на КП для проверки документов. Сердце Лизы сжалось, когда она протягивала выписанные Антоновым бумаги молоденькому немецкому лейтенанту. Однако внешне старалась вести себя спокойно, даже кокетничала. Был ли Антонов на самом деле асом подделок, как про него говорила Белозерцева, или подействовало женское обаяние Лизы, но первая проверка прошла без осложнений. Она въехала в Минск на полном законном основании. Выйдя на кольце, сразу направилась на почту — существовала договоренность, что там она встретится с человеком, который должен позаботиться об ее устройстве в Минске.

Этим человеком была младшая сестра погибшей Веры Тоболевич, Инга, тоже офицер госбезопасности, законспирированная в тылу противника. Инга выступала под именем Лиды Майер, фольксдойч, и работала секретарем-переводчицей на торфяном заводе. Когда Лиза вошла на почту, она сразу узнала Ингу — Белозерцева заранее показала ей фотографию женщины, с которой предстояло встретиться, чтобы Лиза не озиралась по сторонам, привлекая к себе ненужное внимание.

Лида Майер сидела за столиком, в самом центре зала, и писала что-то на почтовой открытке. На голове у нее была маленькая шляпка-таблетка из серого фетра с черной вуалью — именно по ней Лиза должна была узнать Ингу. Прекрасно помня, что от нее требуется, Лиза подошла к стойке, взяла бланк телеграммы и села напротив Инги, та даже не подняла глаз.

— Простите, вы не знаете, — произнесла Лиза пароль, — здесь продаются музыкальные бланки?

— Нет, — ответила та с обескураживающе очаровательной улыбкой. Дописав последнюю фразу, вскинула лицо. Из-под густой в мушках вуали на Лизу взглянули серьезные серые глаза. — Здесь бывают только с запахом лаванды или ландыша. Привозят из Берлина. А музыкальные — в центре, на Главпочтампте.

— Благодарю вас, — Лиза улыбнулась, но не так естественно, как Инга, ей оставалось только поражаться самообладанию старшего лейтенанта НКВД, сама она все-таки волновалась. Но Инга делала то, что делала,"вероятно, не один, и даже не десять раз, потому чувствовала себя вполне спокойно. Лиза склонилась над бланком.

Промокнув текст на открытке, Инга помахала ею, как бы подсушивая.

— Я сейчас выйду, — шепнула она Лизе, — а вы не раньше, чем через пять-семь минут. Я буду ждать вас в доме за углом, — она назвала адрес. — Калитка открыта. Постучите и входите, как будто ищете квартиру. Ясно?

— Да, — Лиза кивнула.

Инга встала и подошла с открыткой к стойке. Расплатившись, вышла. Лиза быстро набросала телеграмму в Борисов, как бы подруге: «Добралась нормально. Надеюсь снять недорогое жилье и найти работу. Целую. Еще напишу. Лиза».

В тот же день эту телеграмму с почты в Борисове помощники партизан доставили в лагерь к Савельеву. Белозерцева прочтет: «Я в Минске. Проверка прошла без осложнений. Встретилась с И. Действую по плану «К». План «К», который они разработали совместно, предполагал вживание Лизы в столице оккупированной Белоруссии, встречу с Зибертом и поиски под его руководством подходов к нацисткой верхушке.

Не торопясь, чтоб не слоняться без дела, Лиза отправила телеграмму, сославшись на плохое зрение, долго перебирала деньги в кошельке, чтобы расплатиться, извинялась перед аккуратно одетым гражданином в сером пальто и шляпе, стоявшим за ней в очереди, прикидывая, не шпик ли. Но человек оказался главным инженером строящегося неподалеку завода. Во всяком случае так к нему обращалась служащая на почте, видимо, он частенько заходил сюда. Про себя Лиза отметила, что об этом заводе следует узнать поподробнее. Попозже. И хотя, оценив внешность Лизы, инженер был не прочь и познакомиться с ней ближе, Лиза ответила сдержанной улыбкой. Еще увяжется провожать. Бросив взгляд на часы, она с удовлетворением отметила, что прошло как раз шесть с половиной минут, как Лида Майер покинула почту. Пора.

Лиза вышла на улицу. Как и утром, снова заморосил дождь. Название улицы, указанной ей Ингой, Лиза увидела издалека. Оно было крупно написано по-немецки и по-белорусски на табличке, украшающей фасад крайнею дома. Стрелочка указывала, что улица поворачивает, и продолжение ее — за перекрестком. Лиза быстро пошла в указанном направлении. Свернула за угол, остановилась, дожидаясь, пока проедут три немецкие машины с солдатами. Оглянувшись, поняла, что не зря торопилась. Инженер выскочил из здания почты, и оглядываясь по сторонам, видимо, желая познакомиться, искал ее.

«Какой настойчивый! Не дай бог, еще увидит, — подумала Лиза и вдруг ее обожгло: — а может все-таки, шпик? Постоянный агент гестапо, действующий в этом районе?» — В волнении она сошла с тротуара на проезжую часть — и чуть не сломала каблук, попавший в рытвину. Последняя машина с солдатами медленно проползла мимо. Один из немцев погрозил ей пальцем, мол, поосторожнее, фрейлян. Она натянуто улыбнулась и, как только машина удалилась, почти бегом пересекла улицу, опасаясь, что инженер заметит ее.

Дом, в котором Инга Тоболевич назначила Лизе встречу, стоял третьим после перекрестка. Взяв себя в руки, Лиза подошла к нему ровным шагом, стараясь смирить дыхание. Дом был старый, одноэтажный, крыша латана-перелатана. Лиза постучала, вошла — как и обещала Инга, калитка оказалась открытой. По выложенной мелкими камушками тропинке Лиза прошла к дому. На крыльце появилась пожилая женщина в цветастой юбке до пят и полосатом салопе. Голову ее покрывал вдовий платок. Лицо морщинистое, худое, губы синие, почти черные.

— Не сдаете ли комнату, матушка? — спросила у нее Лиза громко. Вдруг глуховата?

— Комнату? — женщина внимательно посмотрела на пришелицу выцветшими желтоватыми глазами — цепкий взгляд, проницательный. Слышала она, похоже, хорошо да и соображала неплохо. Лизу ей, по всей видимости, описали, поскольку она нисколько не удивилась, что хорошо одетая, молодая женщина спрашивает о квартире именно у нее.

— Комнату сдаю, милая, — сказала хозяйка и кашлянула, видимо, была простужена. — Недавно вот жилец съехал. Коли надобно, взгляни, может, и подойдет, — она жестом пригласила Лизу пройти в дом.

— Спасибо, матушка, — Лиза поднялась по дряхлым, скрипучим ступеням на крыльцо, с одной стороны оно заметно осыпалось и требовало ремонта.

— Дом большой, — продолжала хозяйка, — да принадлежит мне нынче только половина. Полдома я ученому человеку из Москвы перед войной продала. Он сюда деятельностью своей заниматься приехал, вот и купил у меня по дешевке. Я ж тогда одна жила, по всему дому управляться трудно. Муж помер от лихорадки зимой в тридцать шестом году, застудился сильно на работе. Он мосты делал, так в ледяную воду окунулся, что-то там крепил. Вернулся да на второй день и слег. Больше не встал.

Теперь вот племянница со мной, но места всем хватает. Комнатка просторная, окно в сад. Племянница моя Вера — девушка тихая, вас не потревожит. Входите, входите, пани, — женщина распахнула перед Лизой дверь. Изнутри пахнуло свежесваренным борщом и кислой капустой в кадках. Как только дверь захлопнулась, хозяйка изменила тон, слезливость и жалобы сразу исчезли.

— Проходите во вторую комнату, — распорядилась она деловито, принимая у новой постоялицы пальто. — Вас там ждут.

Лиза вздрогнула: она никак не ожидала, что вдовица может так искусно играть роль. «Тоже наверняка из НКВД старуха, только в отставке», — подумала она с легкой иронией.

Толкнув чуть приоткрытую дверь, Лиза оказалась в квадратной комнате с печью. За ней виднелся проход, завешанный пестрым ситцем.

— Сюда, сюда, — хозяйка прошаркала следом стоптанными чеботами, отдернула занавеску: — Инга Станиславовна, к вам.

Ее случайная знакомая с почты сидела за круглым столом, покрытым кружевной скатертью. Рядом на комоде под зеркалом лежала шляпка с вуалью. Хозяйка тихо опустила занавеску и ушла, ее шаги затихли в сенях. Только увидев Лизу, Инга встала, протянула руку.

— Здравствуйте. Старший лейтенант госбезопасности Белоруссии Тоболевич. Вы Голицына? — она коротко и твердо сжала Лизины пальцы. — Я предупреждена о вас. Очень рада познакомиться. Присаживайтесь, — вернувшись к столу, она знаком указала на место против себя. — Чай будете? Авдотья Кирилловна принесет.

— Нет, спасибо, — отказалась Лиза. Пока не хочется.

— Это верно, — согласилась Тоболевич, — сначала дело. Да и времени у нас не много. Катерина Алексеевна сказала мне, что вы не новичок, так что элементарному обучены, в азбуке не нуждаетесь, так? — она вопросительно взглянула на Лизу, та согласно кивнула и уточнила:

— В сорок первом работала в Таллине в абвер-команде.

— Значит, — Тоболевич улыбнулась, — как с немцами вести себя знаете, как передавать информацию — тоже, в тонкости нашего дела посвящены. Отлично. Тогда — о главном. В Минске поселитесь здесь, у Авдотьи Кирилловны, Это надежная крыша; ее муж о котором она говорит, что он строил мосты, на самом деле служил в ОГПУ, был убит бандитами при попытке ограбления ими колхозной кассы. Так что положиться на женщину можно. У нее — племянница, Вера Соболева. Работает уборщицей в авиационном городке, у нас — связная. Через нее будете выходить на меня и на Никольского. Как вы поняли, наверное, Никольский живет тут же, во второй половине дома, живет давно, с тридцать восьмого года, так что ничего подозрительного в этом нет. Вход к нему отдельный, с соседней улицы. Но есть общий чулан, которым можно пользоваться, чтобы проникнуть из одной половины дома в другую, не привлекая внимания. Авдотья Кирилловна потом вам покажет. Но пока, Катерина Алексеевна просила меня вас особо предупредить, — к Никольскому не соваться. Даже если нос к носу столкнетесь с ним на улице, — не подавать виду, что знаете его. Пока вы не знакомы. Хотя он знает, как вы выглядите, вы, я уверена, видели его фото.

— Да, Катерина Алексеевна показывала.

— Катерина Алексеевна скоро сама появится в Минске, — продолжала Тоболевич. — Она найдет способ, как свести вас с Никольским, чтобы это не вызывало подозрений. Ваша задача сейчас — устроиться на работу Мы подобрали вам место, фрейлян Арсеньева, — она улыбнулась, — составителя букетов в салоне цветов пани Литвинской. Это очень богатый, популярный салон в самом центре города, его посещают очень многие высокопоставленные немецкие чины, с дамами и для дам. Устроиться туда непросто. Пани Литвинская приехала сюда из Варшавы, она очень придирчиво подбирает персонал, хочет, чтобы ее девушки блистали и умом, и красотой и образованностью. В основном там работают полячки, которых она привезла с собой. Но недавно одна из них получила наследство в Кракове и вернулась домой. Пани Литвинская желала бы выписать другую, но после разгрома немцев под Сталинградом и под Курском не так много находится желающих переезжать в восточные территории рейха. Тем более, что русские наступают, и сколько эти территории просуществуют — неизвестно. Так что скорее всего придется пани Литвинской брать девушку из местных или делать ее работу самой. Но пани Литвинская давно уже сама не составляет букеты, только дает указания, как и что делать. По большей части, она беседует с посетителями за чашкой кофе у себя в шелковой гостиной. Мне кажется, вы понравитесь ей. Должны понравиться. Другую такую особу она теперь в Минске не найдет, аристократок здесь не осталось. Если все удастся, Зиберт найдет вас там. Это очень подходящее место для знакомства. Симпатичная продавщица цветов, почему бы офицеру не прогуляться с ней. Моя сестра в Ровно, например, торговала игрушками для собак, знаете, всякие мячики, резиновые косточки. Нам бы в Советском Союзе и в голову не пришло, что они могут пользоваться спросом, а она отбоя не знала от клиентов. Немцы обожают собак, от самых маленьких, карманных, до овчарок, конечно. Даже гестаповским собакам в вольер она привозила резиновые мячики тренировать челюсти, чтобы захват был крепче. Эти собаки и порвали ее, когда Веру арестовали, — лицо Инги помрачнело, она опустила голову.

— Как это случилось? — тихо спросила Лиза.

— Не знаю толком. Никто не знает, пока. Вот погоним фашистов, добудем их архив, — мрачно ответила Инга. — Я уверена, что Веру предали. Она отправилась на очередную встречу с Паулем, с ней шел новенький, которого навязали из штаба партизанской бригады, чтобы он перенял связи подпольщиков, попавших под подозрение. После того как Веру арестовали, он как в воду канул. Скорее всего — провокатор. Вера могла спастись. Гестаповцы делали ставку не на нее — на Зиберта, его они хотели схватить. Поняв, что Паулю угрожает опасность, Вера отвлекла их на себя и тем самым дала возможность Зиберту скрыться. Ее пытали, расстреляли, но, обнаружив, что еще жива, отдали на растерзание собакам. Вот так. Вера была смелая. У нее был орден Ленина за Испанию, за тридцать шестой год. Она работала связной в нашей резидентуре там. Теперь посмертно ей дали Героя…

— Я вам сочувствую… — подавленно сказала Лиза.

— Спасибо, — Инга подняла голову, в глазах ее блеснули слезы. — Но это наша работа. И я, и вы, если придется, должны, обязаны сделать то же самое, что и Вера. Если мы смалодушничаем, струсим, погибнут многие люди, оборвутся связи, которые теперь дороже нашей жизни. Все — ради победы. Только так. И к этому надо быть готовым каждую минуту. С этим жить и бороться. Итак, Литвинская, — Тоболевич нахмурила брови, прогоняя слезы, — она любит блондинок. Вы светлая, как я вижу. Еще она любит, чтоб девушка была одета со вкусом, женственно, множество оборок, знаете ли, кружева, такой у нее стиль. Я знаю, что у вас при себе ничего подобного нет. Но мы приготовили для вас платье, — она подошла к шкафу и раскрыла его, — цвет фисташковый, множество воланов, кружевная отделка. Размер, надеюсь, ваш. Я думаю, Литвинской понравится. Но и поведение, — Тоболевич обернулась к Лизе, — продумайте его сами, опыт у вас есть. С такими дамами, как пани Жанель, надо вести себя тонко. Они легко ранимы, могут вспылить по всякой ерунде. Зато очень любят, когда им льстят. Так что — потрудитесь. Нет, вы, не бойтесь, — увидев, как вытянулось лицо Лизы, успокоила ее Инга. — Пани Литвинская вовсе не ведьма какая-то, она красивая, ухоженная женщина, но женщина даже чересчур. Очень капризная, хотя отходчивая. В общем, если она вас возьмет, я думаю, вы приладитесь к ней. Главное — это первое впечатление. Потом она не терпит, чтобы с мужчинами излишне любезничали в ее салоне. Там царит только она.

Назначайте Паулю свидания после закрытия. И желательно, не ему одному, чтобы не привлекать внимания. Вообще, флиртуйте, создайте образ немного легкомысленной особы. Продавщица цветов, что с нее взять? Не профессор, не доктор. Полегче, полегче, мой вам совет.

С прочими девушками поддерживайте ровные отношения, но особо в дружбу не вступайте. Во-первых, пани Литвинская ревнива, она любит, чтобы все восхищались только ею. Во-вторых, проку с этой дружбы все равно не будет, только зависть и сплетни. Всех девушек мы давно проверили. Провокаторов среди них нет, просто глупы для этого, сочувствующих партизанам — тем более. Пустые куклы, но языки у них — лучше не попадаться.

Платит, конечно, пани Литвинская мало, скупа очень, все тратит на себя. Бесспорно, она может спросить, почему вы соглашаетесь на такие маленькие деньги, не имея в Минске ни друзей, ни знакомых. Не стройте из себя бессребреницу, все равно не поверит, скорее заподозрит неладное. Дайте понять, что ищете легкий труд, работу, на которой можно познакомиться с интересными мужчинами, устроить личную жизнь. Это пани Литвинская поймет — сама такая. Что еще? — Инга снова села за стол. — Если Литвинская вас возьмет, сообщите через Веру Соболеву Никольскому. Он даст знать Зиберту. Тот сообщит пароль и когда его ждать.

Вашим первым делом, как сказала Катерина Алексеевна, будет Кулиш. Слышали о нем у Савельева? — Тоболевич посмотрела на Лизу.

— Да, — ответила та, — его подозревают, что он провокатор.

— Это так и есть, — подтвердила Тоболевич, — доказательств тому тысяча. Вначале как будто был вне подозрений. Но Вера Соболева как-то видела, как он вертится у явочной квартиры гестапо. Заходил туда или нет — неизвестно, девушка не решилась более наблюдать за ним, но само по себе — подозрительно.

Но есть улики поважнее. Недавно небольшая группа партизан из отряда Савельева шла по секретному маршруту в обход Борисова и натолкнулась на засаду. Откуда немцы узнали? Заранее организовали западню, поджидали. Был бой, перестрелка, наши отбились, и вдруг — Кулиш является. Как бы рядом проходил, случайно. Бывают такие совпадения? Сам по себе мужичок он несимпатичный. Но если бы физиономия считалась преступлением.

Как бы то ни было, но провалов у нас стало заметно больше, — продолжала Тоболевич. — Теряем лучших людей. А надежного обвинения, бесспорного, против Кулиша все нет. Нас всех, кто давно в Минске работает, он знает наперечет. Очень осторожный, подонок. Почти никогда не появляется на улице в одиночку. Но имеет слабость, как многие люди такого сорта, — очень любит женщин. Как вы понимаете, — Тоболевич выразительно посмотрела на Лизу, — в свете тех важных задач, которые нам предстоит осуществить, я имею в виду покушение на Гиммлера или Розенберга и Кубе, Кулиш и иже с ним нам совершенно не нужны. Их надо убрать как можно скорее.

Пауль Зиберт, который покупает у Кулиша реквизированные продукты, сведет вас к нему. Этот тип, уж простите, должен клюнуть на миловидную фройлян. Вас он не знает, потому не заподозрит ничего. И ваша первая задача состоит в том, чтобы Кулиш однажды ночью преспокойненько отправился к вам на свидание, а мы его встретим, не волнуйтесь. До вас он не дойдет. Потом возьмемся за высших немецких бонз и Кубе.

Так, — Инга взглянула на часы, — мне пора. Я пройду через чулан к Никольскому, я входила в дом там, от него и уйду. Вы же принарядитесь, приведите себя в порядок и отправляйтесь к пани Литвинской. О своих успехах сообщите Никольскому, Авдотья Кирилловна у него убирается. Она вас познакомит с племянницей вечером, когда та придет с работы. Никольский даст вам распоряжения о дальнейшем. Все, до встречи, — Инга встала и, снова пожав Лизе руку, надела перед зеркалом шляпку. Потом, коротко простившись с хозяйкой, ушла.

Авдотья Кирилловна принесла Лизе чай и домашний соленый сыр. Наскоро перекусив, Лиза переоделась — фисташковое платье пришлось ей впору, и, набросив легкий плащ из блестящей ткани, который также нашла в шкафу, отправилась в центр города, в цветочный салон. Она понимала, что терять времени нельзя. Пани Литвинская может подыскать и другую кандидатуру.

До войны Лиза в Минске никогда не бывала, потому города не знала. Но заблудиться было трудно. С обычной аккуратностью немцы повсюду наставили указателей, только читай. Вообще, то ли по причине мрачной, осенней погоды, то ли из-за большого количества военных в полевой армейской форме, город выглядел серо, скучно. Повсюду маячили часовые. Приказом гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе все лучшие здания в центре города были заняты немецкими учреждениями. Их тщательно охраняли. На сером фоне особенно ярко алели нацистские флаги с белым кругом и свастикой в центре. Гражданских на улице было мало, почти каждый второй встречный был немецким солдатом или офицером. Лиза помнила захваченный немцами Таллинн в сорок первом. Конечно, там тоже было невесело, особенно русскому человеку, но столь гнетущего впечатления он не производил. И посты не стояли на каждом углу. Документы надо было доставать ежесекундно. Лиза даже перестала бояться — пока они не вызывали подозрений. «Видно, Тоболевич права, — подумала Лиза, — многое изменилось после Сталинграда, и для немцев тоже».

Салон госпожи Литвинской находился рядом с особняком, в котором располагалась резиденция самого Кубе. Особняк был окружен военными, на возведенных точках даже виднелись пулеметы. Такого в Таллинне Лиза точно не видела, потому поняла со всей очевидностью, деятельность Савельева и его сподвижников имеет успех. Перейдя небольшую улицу с правой стороны особняка, Лиза подошла к двухэтажному зданию в стиле модерн, на первом этаже которого она увидела широкую зеркальную витрину, богато украшенную. «Цветы от Литвинской» было выведено золотом. Лиза толкнула зверь, переливчато звякнул колокольчик. Лиза вошла внутрь. В лицо ей сразу ударил стойкий запах цветов — каких, определить было трудно, все запахи перемешались. Но окинув взглядом салон, она поняла, что выбор у пани Литвинской, несмотря на войну, весьма разнообразен. Здесь были и розы цветов шести, не меньше, лилии белые, розовые, лиловые, тюльпаны, хотя наступил сентябрь, гортензии, орхидеи. Табличка информировала, что весь ассортимент доставлен из Голландии.

— Фрейлян что-то желает? — к Лизе подошла молодая блондинка в белой блузке и сарафане с пышной юбкой и характерной польской шнуровкой на груди. — Вам помочь выбрать? — спросила продавщица.

— Нет, благодарю, — ответила Лиза вежливо. — Не могла бы я повидаться с хозяйкой? Она здесь?

— Вам нужна пани Литвинская? Одну минуту, — девушка разочарованно дернула плечиком и поднялась по невысокой винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Постучав в отделанную зеркальным узором дверь, она громко произнесла:

— Пани, вас спрашивают внизу, — потом спустившись вниз, предупредила: — Подождите, пожалуйста, — и ушла в глубь салона перебирать гвоздики.

— Спрашивают, кто? — через минуту дверь на втором этаже распахнулась. Пани Литвинская спустилась на несколько ступеней и, приставив к глазам монокль, взглянула вниз: — Кто спрашивает? Вы? — осведомилась она у Лизы.

— Я, мадам, — ответила та скромно. — Если возможно, я бы желала поговорить с вами.

— О чем? — Литвинская сошла вниз. — Вы кто, милочка?

— Моя фамилия Арсеньева, — сказала Лиза. — Я приехала из Борисова и хочу работать у вас. У вас не найдется для меня места?

— Работать? — Литвинская прищелкнула пальцами. — У вас есть рекомендации?

— Нет, мадам, — честно призналась Лиза.

— А какого вы происхождения, позвольте спросить? — язвительно задала вопрос Литвинская, окидывая Лизу взглядом с ног до головы. — Рабоче-крестьянского? Вы знаете, у меня салон для состоятельных, видных людей, я не беру кого попало. Мне нужны девушки с манерами, с воспитанием, с шармом, если вы понимаете, что это такое.

— Я понимаю, мадам, — все так же скромно отвечала Лиза. — Я благородного происхождения. Мой отец был офицером в царской армии.

— В царской армии? — переспросила Литвинская и, явно смягчившись, покачала головой: — Вижу, вижу. Что ж, пройдемте ко мне, поднимайтесь, — она указала Лизе на лестницу, — поговорим.

Лиза покорно пошла первой. Она чувствовала, что Литвинская очень внимательно следит за каждым ее шагом, и весьма удивлена. Когда вошли в кабинет, обтянутый по стенам бирюзовым бархатом и обставленный белой мебелью в стиле рококо, Литвинская закрыла дверь и пригласила Лизу:

— Присаживайтесь, — указала она на диванчик с резной ажурной спинкой, рядом с которым в белоснежной вазе с широким горлом благоухали зеленые орхидеи. — Снимите пальто. Здесь натоплено, — продолжила она.

Лиза скинула плащ. Она сразу поняла, что Инга Тоболевич не прогадала с выбором. Облик Лизы и ее фисташковый наряд пришлись пани Литвинской по вкусу. Она обошла Лизу полукругом, разглядывая без стеснения, точно перед ней был не живой человек, а экспонат из музея. Свет в кабинете горел ярко, были зажжены все лампы в круглой люстре с хрустальными листьями по бокам, а также настольная лампа на рабочем столе Литвинской, сделанная в форме ракушки, и таких же очертаний бра над диваном.

Как и предупреждала Лизу Тоболевич, Литвинская производила впечатление весьма вздорной, капризной дамы. Она была уже не молода, наверняка разменяла пятый десяток и хорошо помнила тех самых царских офицеров, которых, без сомнения, встречала у себя в Кракове и в Варшаве во времена империи. Одета она была со вкусом, в светло-серый костюм с узкой юбкой, подчеркивающий ее не по годам сохранившуюся стройной фигуру. Идеально причесана — светлые волосы собраны черепаховым гребнем на затылке. В ушах и на пальцах золотые украшения с драгоценными камнями. На правой стороне пиджака — круглая брошь.

— Так вы говорите, из Борисова приехали, — проговорила Литвинская, по-прежнему разглядывая претендентку. — Как вас зовут, милочка?

— Елизаветой, мадам, — ответила та.

— Елизаветой, значит, — повторила пани задумчиво. — Вот так штука. Я держу свое дело в Минске с сорок первого года, — продолжала она, снова поднося монокль к глазам, — а такого чуда, как вы, не припомню. Я уж думала, в России и не осталось девиц этакого сорта. Все уехали в Париж в семнадцатом году. Как же вы здесь оказались?

— Приехала обратно. Очень надеюсь, пани, что германский рейх вернет мне то, что некогда принадлежало моим родителям.

— Это похвально, похвально, — Литвинская покачала головой. — А почему вы пришли ко мне. Хотя, понимаю, — она сама ответила за Лизу, — вы любите все красивое, это так естественно. Что ж, — она придвинула стул и села напротив Лизы, — пожалуй вы мне подходите, пани Арсеньева. Покажите руки, — она наклонилась и взяла руку Лизы в свою. — Тонка, тонка, — заметила она одобрительно. — Судя по руке, играете на фортепьяно?

— Да, мадам, училась в детстве, — подтвердила Лиза.

— Тогда решено окончательно, я беру вас, — от удовольствия Литвинская просияла улыбкой и даже хлопнула в ладоши. — Понимаете, у меня в салоне стоит рояль. Прекрасный, белый, привезли из Гамбурга. Но вот беда — играть на нем некому. А я мечтаю, чтобы, когда мои клиенты заходят в салон, их встречала музыка их родины — Бетховен, Гендель, Шуберт, Вагнер, конечно же. Вы знакомы с их произведениями? — Литвинская посмотрела на Лизу выжидательно.

— Да, вполне, — спокойно ответила та. Уж в чем, в чем, а в своих музыкальных знаниях она была уверена. — Я многое играю наизусть. Но если вам необходимо какое-то особенное произведение, я быстро разучу по нотам.

— «Лунную», вы знаете «Лунную»? — забыв о собственной значимости, Литвинская соскочила со стула и подсела к Лизе. — Гауляйтер Кубе обожает «Лунную сонату» Бетховена. Он может слушать ее часами. Я удивлю его. Он покупает у меня белые розы для одной своей пассии, — она заговорщицки понизила голос. — Впрочем, что там покупает, я уступаю ему совершенно за символические деньги за многие блага, которые он мне оказывает, снабжая сладостями, винами, кофе, в конце концов, которого теперь нигде не достать. Только вообразите себе, Лиза, можно я буду так вас называть? — она схватила девушку за руку. — Гауляйтер приезжает ко мне за букетом, он всегда сам выбирает каждый цветок, не доверяя адъютантам, а вы встречаете его «Лунной сонатой». Вы сможете? — она снова нетерпеливо посмотрела на Лизу, точно не верила до конца.

— Хоть прямо сейчас, — ответила та, — только надо размять пальцы. Знаете ли, я давно не играла, не было инструмента…

— А вы не забыли? — пани снова засверлила ее взглядом.

— Нет, конечно, — уверенно ответила Лиза.

— Ладно, на всякий случай я раздобуду для вас ноты, — решила Литвинская и, встав, взволнованно заходила по кабинету. — «Лунную» — для гауляйтера, для его заместителя Готтберга — Шуберта… Прекрасно, прекрасно. Вы знаете, сколько я плачу? — остановившись, она резко обернулась к Лизе.

— Нет, — ответила девушка и тоже встала.

— Мало, милочка, мало, — продолжила Литвинская с легкой плаксинкой в голосе. — Дела идут не так уж и хорошо. Цветы дорожают, закупать их приходится мало. Скидку на такие объемы закупки, не дают. Да и кто покупает здесь, в Минске? Только немецкие офицеры, местные вовсе не понимают в красоте, им лишь бы красную гвоздику за ухо да бутылку водки в руку, — ничего иного они знать не желают. А из музыки — «Интернационал». Одно слово — дикари. К тому же из Амстердама цветы доставляют на самолете. А как иначе провезешь? Если в специальном грузовике с охлаждением, так в Минск без конвоя не проедешь, партизаны кругом, бандиты, страх даже представить, что творят, слышала, наверное? — Литвинская всплеснула руками, расширив от ужаса глаза, — им что цветы, что пулеметы — все одно. Пристрелят и не подумают, кто ты: военный, нет, мужчина или женщина. Вот недавно какой пожар на станции устроили, чуть полгорода не спалили. Уж не знаю, по чести говоря, на какое наследство родительское ты рассчитываешь, девочка, я так только об одном мечтаю, поскорее вернуться в Варшаву. Может, там спокойнее. Вот еще до Рождества подожду, а там, — хватит с меня уговоров господина гауляйтера — уеду, мочи больше нет терпеть всю эту дрань в округе. Ладно, это все разговоры посторонние, — Литвинская подошла к столу и щелкнула костяшками на счетах. — Чуть-чуть наброшу тебе, за происхождение да за музыку, все-таки культура того стоит, как ни крути. Но немного, — она предупредительно подняла палец, — на двадцать процентов больше, чем остальным, не больше. Согласна? — она вопросительно взглянула на Лизу.

— Согласна, благодарю вас, пани, — Лиза присела в реверансе.

— Заметно, заметно, что ты иного рода-племени, не то что эти, — пани скривила лицо так, точно проглотила лимон. — Если здесь все затрещит по швам, поедешь со мной в Варшаву, надеюсь, туда большевиков не пустят. А если Варшава не устоит, тогда — в Париж, там у меня сестра живет, в доме мадам Шанель служит дизайнером, делает наброски шляп, опять же перчатки, аксессуары к платьям. Мадам ею довольна. Конечно, Марго не будет счастлива, что мы сядем к ней на шею. Но это уж на самый крайний случай. Когда господин Готтберг начал ухаживать за мной в Варшаве, это было в тридцать девятом году, — неожиданно призналась Литвинская, — Марго отговаривала меня закрывать магазин и ехать за ним сюда. Но я ее не послушала. Любовь, богатый куш, новые земли на востоке. Как все это было заманчиво, а теперь — пустая болтовня, да и только. Единственно, на что я надеюсь, если я останусь без крыши над головой, Марго меня не бросит, сжалится надо мной. Ты нашла уже жилье? — спросила она мимоходом.

— Да, мадам, — ответила Лиза.

— Где?

Она назвала адрес.

— Это плохой район, — поморщилась Литвинская, мои девушки живут здесь, на втором этаже. Правда, я вычитаю у них из зарплаты. Конечно, твоя комната обходится тебе дешевле. Но если тебе откажут — милости прошу, — пригласила она. — На улице не брошу, потеснимся. Что ж, давай документы, — она протянула руку, унизанную перстнями, — буду оформлять тебя. А потом пойдем вниз, я объясню тебе твои обязанности, познакомлю с другими девушками. И репетировать, — лицо Литвинской вспыхнуло, — репетировать «Лунную». Гауляйтер как раз обещал сегодня вечером заехать за букетом. Мне привезли чудные белые розы из Амстердама, совсем свежие. Он не может пропустить. А мы его встретим сюрпризом, — она прищелкнула пальцами. — Он даже не ожидает! А я и сама послушаю, — взяв Лизин «аусвайс», она принялась что-то списывать с него в толстую тетрадь в кожаном переплете и вздохнула. — Так давно не слышала, как играют. Бетховен, «Лунная» — словно из другой жизни.

Вечером в освещенном множеством свечей в канделябрах, в весьма романтической обстановке, Лиза исполняла музыку для гостей пани Литвинской. В золоченых креслах, выставленных полукругом рядом с роялем восседали важные гости: гауляйтер Вильгельм Кубе, высокий, чопорный человек в золотом пенсне, словно застегнутый на все пуговицы, даже на те, которых не видно, до самой макушки, и его заместитель и вздыхатель пани Литвинской Готтберг, шеф минского отделения гестапо и шеф управления от министерства пропаганды доктора Геббельса. Последний особенно заинтересовался способностями Лизы. Отметив несомненный талант исполнительницы, — в музыке немецкие господа разбирались отменно, — они вместе с Кубе решили организовать несколько концертов для высших чиновников рейха в Белоруссии в помещении резиденции гауляйтера.

Кубе пригласил Лизу прийти на следующее утро к нему в кабинет, чтобы обсудить программу. Пани Литвинская, польщенная невероятно, конечно, ни словом не возразила против концертной деятельности ее новой сотрудницы. Ведь от нее не требовали платить за это, а ее собственное реноме подобный оборот событий поднимал на небывалую высоту. Ведь всем немецким чинам было сразу указано: фрейлян Арсеньева — протеже пани Литвинской, а может быть, — Лиза едва сдержала улыбку, — даже ее родственница!

Лизу просили играть на бис, потом угощали шампанским и пирожными. Такой чести никогда прежде не удостаивалась ни одна из продавщиц в салоне пани, да и сама пани — далеко не каждый раз.

Поскольку уже стемнело и наступил комендантский час, Кубе вызвал свою машину и приказал отвезти Лизу на ней домой. Несмотря на позднее время, на кухне Лизу дожидались Авдотья Кирилловна и ее племянница Вера, бледная, худенькая девушка лет девятнадцати. Лиза сразу попросила ее передать Никольскому, что устроилась к Литвинской, как было поручено, и что совсем невероятно, уже сегодня встречалась… с самим Кубе, и заслужила его расположение. Она сама не могла поверить в собственный успех и была уверена, что в него вряд ли поверят Савельев и Белозерцева.

Это казалось невероятным. Кубе, о котором разведчики говорили, что к нему невозможно подобраться, сам обратил на нее внимание! Путь к всесильному ставленнику рейха открылся столь легко, что никто не ожидал. Лизе стало страшно, когда она думала об этом. Такая легкость пугала. Она боялась оказаться в ловушке, которую просто не заметила, не имея достаточно опыта. Боялась разрушить сеть, которую до нее ценой неимоверных усилий и многих жизней построили белорусские чекисты в Минске. Если бы рядом была Катерина Алексеевна или хотя бы Инга Тоболевич, можно было бы посоветоваться с ними, но все надо было решать самой. Даже Никольский, хотя он и рядом, ничем пока не мог помочь. Оставшись одна, Лиза долго не могла заснуть. Она снова и снова прокручивала в памяти события предыдущего дня, анализировала свой разговор с Литвинской — вроде бы она вела себя убедительно, и та вряд ли в чем-то заподозрила ее.

Едва забрезжил поздний осенний рассвет, Лиза была на ногах. В десять утра ей была назначена аудиенция у Кубе. Авдотья Кирилловна принесла чай с сухарями, но Лиза так и не притронулась — как говорится, кусок не лез в горло, она сильно волновалась. Однако понимая, что явиться к гауляйтеру бледной и помятой после бессонной ночи она не может, — Лиза решилась на отважный шаг: она умылась ледяной водой из колодца, растерлась полотенцем, и усталость и волнение как рукой сняло. Явиться к гауляйтору в фисташковом платье с оборками также казалось легкомысленным. В нехитром гардеробе, составленном для нее Ингой Тоболевич, Лиза обнаружила строгий коричневый костюм, его и выбрала для визита. Одевшись и оглядев себя в зеркало, украшавшее среднюю створку шкафа, она осталась собой довольна.

Из дома Лиза вышла в прекрасном настроении. Погода улучшилась, низкие тучи, нависавшие над Минском несколько дней подряд, рассеялись, проглянуло солнце. Без четырех минут десять Лиза уже подошла к особняку Кубе — она прекрасно знала, как высоко немцы ценят пунктуальность. Перейдя площадь, приблизилась к высокому, статному эсэсовцу, стоявшему в карауле перед входом в здание. Предъявила документ. — Мне назначено к гауляйтеру, — сказала она сдержанно, но старательно-любезно. Проверив «аусвайс», который, на счастье, Антонов выписал с глубоким знанием дела, солдат нажал на кнопку и вызвал дежурного офицера.

— Фрейлян Арсеньева? — осведомился тот сухо, оглядывая

Лизу.

— Да, так и есть, — ответила та.

— Добрый день, — офицер кивнул. — Гауляйтер ждет, входите, — пригласил он, разрешая Лизе пройти в здание.

Вслед за эсэсовцем Лиза поднялась по лестнице, устланной мягким, глубоким ковром, в бельэтаж.

Ее встретил адъютант Кубе, с которым она уже виделась накануне в салоне Литвинской.

— Госпожа Арсеньева, — едва Лиза появилась на пороге, офицер вышел из-за стола, любезно улыбаясь, — вы точны, это очень приятно. Признаюсь вам, я под большим впечатлением от вашего исполнения вчера. Мне не терпится снова услышать вашу игру. Однако, простите, — он виновато развел руками, — я не имею права долго задерживать вас. Господин гауляйтер ждет. Прошу вас, проходите, — он распахнул перед Лизой тяжелую дубовую дверь, украшенную серебром.

— Благодарю, — Лиза вошла. Гауляйтер Кубе что-то писал за столом под большим портретом фюрера. Не смея отвлечь его, Лиза остановилась в отдалении, но Кубе прекрасно ее видел.

— Одно мгновение, очаровательная фрейлян Арсеньева, прошу прощения, — извинился он, — присаживайтесь, пожалуйста, — указал на кресло перед столом, — вы знаете, столько дел, столько дел. Только несколько распоряжений — и я к вашим услугам. — Он быстро подписал несколько бумаг, потом сложил их в папку и, нажав на кнопку в столе, вызвал адъютанта. — Риттер, принесите нам кофе, — попросил он. Когда адъютант вышел, он с улыбкой наклонился к Лизе:

— Фрейлян, я уже рассказал о ваших талантах всем, кому только успел. Даже моему коллеге Франку из Варшавы. Он искренне позавидовал мне, вообразив, какая интересная жизнь теперь начнется у нас в Минске. Я думал над концертом, помещение в резиденции представляется мне излишне скромным. Но здание филармонии сильно пострадало еще в сорок первом, когда здесь шли бои. Я приказал, чтобы его привели в порядок и доставили туда приличный инструмент. Пока же будем довольствоваться камерными вечерами. Признаюсь вам, — в голосе Кубе послышалось смущение, — я и сам немного играю на скрипке. Если вы не возражаете, то мы могли бы порепетировать вместе. Для меня это была бы чудесная практика. А то знаете ли, надоедает все время играть наедине с собой или для узкого круга знакомых.

— Почту за честь, господин гауляйтер, — Лиза даже привстала, изображая изумление.

— Я благодарен, что вы согласились, фрейлян, если говорить честно, то музыкант я посредственный, — Кубе покачал головой. — Не хватает времени, чтобы серьезно заниматься музыкой и развивать свои способности. В Германии я нанимал для себя частного учителя, но теперь, с войной — приходится забыть о многих радостях. Вы даже не догадываетесь, что ваше появление для меня — подарок. Какую программу вы бы предложили для первого концерта? — спросил он, блеснув стеклами пенсне.

— Я думаю, сонаты Бетховена, господин гауляйтер, — сказала Лиза, уверенная, что Кубе поддержит ее. Она не ошиблась.

— Это чудесно, чудесно! — воскликнул он и, встав из-за стола, прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Прекрасный выбор. Первый концерт мы назначим на конец недели, — он взглянул на календарь, — на пятницу, если не возражаете, — Лиза кивнула. — Сегодня же начнем репетировать. Какое чудо, что вы появились у нас, фрейлян Арсеньева! — Кубе подошел к Лизе, взяв за руки, поднял с кресла, поцеловал сначала одну руку, потом другую. — Я буду признателен вам, если кроме сонат вы отрепетируете со мной небольшой дуэт. В каком часу вам удобно?

— Я буду счастлива оказаться вам полезной, — ответила Лиза, понизив голос, — но я не уверена, отпустит ли меня пани Литвинская, ведь я теперь работаю у нее.

— О пани Жанель даже не волнуйтесь, — рассмеялся Кубе, не выпуская руки Лизы, — с ней договорятся. Работать у нее вы будете формально. Музыка, музыка, вот ради чего стоит жить! — оставив фрейлян, он снова быстро прошелся по комнате, можно сказать, пробежался. — Жду вас в семь, — сообщил он, круто повернувшись. — Ноты и инструмент вам приготовят. Я пришлю адъютанта Риттера. Вы только что виделись с ним в приемной. А теперь простите, любезная фрейлян Арсеньева, дела, дела. Они не кончаются. С каждым днем только прибавляются новые. Увидимся вечером, — предложив Лизе руку, Кубе довел Лизу до дверей кабинета, еще раз поцеловал руку. — Риттер, — позвал он адъютанта, — потрудитесь проводить фрейлян, и пригласить следующего посетителя, я не прощаюсь, — он кивнул Лизе на прощание.

Она вышла в приемную. Адъютант закрыл за ней дверь. В приемной никого не было. Видимо, приемная у Кубе была не одна, для каждого сорта гостей — своя, и посетители дожидались аудиенции в каком-то другом помещении. Скорее всего так было сделано из предосторожности, чтобы те, кто приходит и уходит от гауляйтера не встречались друг с другом.

Неглупо рассуждая о Шуберте, адъютант провел Лизу по лестнице вниз:

— Я зайду за вами в салон около семи, как условлено, — пообещал он.

— Да, конечно, господин Риттер, я буду ждать, — Лиза любезно улыбнулась помощнику гауляйтера и вышла на улицу.

Теплый прием, оказанный ей Кубе, нисколько не обманул ее. Она не сомневалась, что немцы никогда не изменяют себе. Улыбки — улыбками, а гестапо наверняка уже получило приказ проверить всю ее поднаготную досконально. Они будут копать. И хотя всю легенду Елизаветы Петровны Арсеньевой, дочери деникинского офицера, ненавидящей советскую власть, которая отняла у нее все, Лиза знала досконально и назубок, еще неизвестно, что они накопают. А вдруг узнают, что на самом деле Лиза Арсеньева, под именем которой она теперь выступает, умерла от тяжелой болезни в лагере за Уралом еще до начала войны. Откуда? То, что у гестапо весьма широкий аппарат для сбора информации и огромное количество источников, Лизу предупреждали, да и сама она имела возможность убедиться в том еще в Таллинне. Но как бы то ни было, до конца недели, — а наступила среда, — они вряд ли раскроют что-нибудь опасное. Разве что запросят Борисов, из которого она прибыла, но там все прикрыто. Хотя расторопность гестапо недооценивать — опасно. Но лучше пока не думать об этом.

Приятно улыбнувшись часовому, Лиза спустилась с крыльца и направилась в салон пани Литвинской. На противоположной стороне улицы ее внимание привлек человек в темном пальто, широкополой шляпе, с тростью. Он явно наблюдал за ней. Лиза насторожилась и замедлила шаг. Приглядевшись, она узнала в нем … инженера завода, который заинтересовался ею накануне на почте. «Вот еще принесла нелегкая! Что ему нужно?» — настроение Лизы заметно снизилась. Она почувствовала раздражение, смешанное с тревогой. Определив, что Лиза заметила его, инженер подошел к круглой тумбе, обклеенной афишами и сделал вид, что рассматривает их. «Какой-то странный тип, что он привязался?», — Лиза искоса наблюдала за ним, не зная, как поступить.

Входить в салон Литвинской на глазах весьма подозрительного поклонника ей не хотелось. Узнает, что она работает у пани — вообще не отвяжешься, будет каждый день караулить, и как она тогда сможет наладить контакт с Зибертом? Этот тип все будет отслеживать, и если он еще и не является официальным доносчиком гестапо, вполне может сделать это в разовом порядке, хотя бы из ревности. С другой стороны, сверни сейчас Лиза в сторону, это выглядело бы очень странно. На нее смотрит часовой у особняка Кубе. Он прекрасно знает, что она только что вышла с аудиенции у гауляйтера, на нее устремлены взгляды продавщиц из салона. И, вполне возможно, из окна своего кабинета на втором этаже наблюдает сама пани Литвинская. Ей известно, что Лиза с утра приглашена в гауляйтеру, и наверняка сгорает от нетерпения: как приняли, что сказали? Нет, всякие нелогичные поступки только подчеркнут, что Лизе есть что скрывать, что она чего-то боится. Надо идти в салон — ничего не поделаешь.

Перейдя улицу, Лиза толкнула зеркальную дверь и, звякнув колокольчиком, вошла. Через стекло витрины она видела, что инженер еще помаячил перед домами напротив, хотел даже войти в салон. Но подъехала крытая брезентом машина с эсэсовцами, они стали выходить из нее перед зданием резиденции. Видимо, испугавшись, инженер быстро пошел по тротуару и свернул в переулок.

— Сонаты Бетховена, какая прелесть! — услышав рассказ Лизы о ее посещении Кубе, пани Литвинская всплеснула руками и смахнула слезинку с тщательно подведенных глаз. — Вы можете репетировать и в салоне, моя дорогая. Я вовсе не собираюсь перегружать вас работой. Для этого у меня имеются другие девочки. Мне ничего не жаль ради того, чтобы господин гауляйтер был доволен. Бетховен, «Лунная», «Героическая», вам верно известно, что Бетховен посвятил ее Наполеону Бонапарту и тем годам, когда он был влюблен в пани Валевскую.

Лиза промолчала. Она знала, что Бетховен посвятил «Героическую» Бонапарту — революционному генералу, а не императору, а значит, времени, когда тот был влюблен в Жозефину, а пани Валевской даже не видел. Но возражать не стала. Пусть пани Литвинская считает, как ей нравится.

— Ступайте, ступайте к роялю, не теряйте времени! — отпустила Лизу хозяйка, принимаясь за счета.

— Благодарю, мадам, — Лиза присела в реверансе. Уходя из кабинета Литвинской, она мимолетно взглянула в окно — подозрительный инженер больше не появлялся.

Репетиция у Кубе с долгими разговорами о музыке, великих немецких композиторах и исполнителях затянулась допоздна. Ее прервал звонок из Берлина, и Кубе отпустил всех, взяв с Лизы слово продолжить следующим вечером.

Машина гауляйтера привезла фрейлян Арсеньеву к дому, где она снимала комнату. «Если так будет продолжаться, — подумала Лиза, поднимаясь по скрипучим ступеням на крыльцо, — какие-нибудь другие партизаны, не из отряда Савельева, подумают, что я любовница гауляйтера и совершат на меня покушение. Ведь не только савельевцы имеют своих тайных агентов в городе. Вот уж тогда будет смешно, если, конечно, не убьет насмерть».

Когда она вошла в дом, Авдотья Кирилловна сразу сказала ей, что ее дожидаются. Спрашивать кто, Лиза не стала. Да и не положено. Она сразу заметила, что свет в ее комнате не горит, посетитель дожидался в темноте, значит, поняла Лиза, это кто-то из подпольщиков: не хотят, чтобы с улицы видели, свет горит, а хозяйки нет.

— Можно зажечь? — спросила она, войдя и закрыв за собой плотно дверь.

— Зажигайте, я плотно задвинула занавески, — услышала она голос Тоболевич.

Лиза запалила масляную лампу, — в темноте это было не так-то просто, — и поставила ее на стол. Инга сидела напротив, чуть более бледная, чем обычно, но собранная и строгая.

— За мной увязался какой-то шпик, — Лиза сразу рассказала Тоболевич о том, что волновало ее больше всего. — Я увидела его в первый раз, когда мы встречались с вами на почте. Он стоял в очереди за мной, отправлял телеграмму. Потом пожелал познакомится, но я сбежала. Думала, он отвязался. Но вот сегодня утром снова увидела его — маячил перед салоном Литвинской. Мне показалось, высматривал меня. Я слышала, что на почте служащая обратилась к нему «господин инженер», вероятно, он хорошо известен ей. Он следит за мной, Инга, — Лиза села рядом с Тоболевич, — это очевидно. Но что ему нужно? Поклонник или гестаповская ищейка?

— Инженер? — Тоболевич внимательно посмотрела на Лизу. — С почты? Насколько я помню там был инженер с нашего завода, фамилия его Бахметьев. Я столкнулась с ним, когда уходила. Он заведует у немцев производством. Ничего особенного о нем сказать не могу, сам, как и вы, из «бывших», простите, конечно. В советское время работал рядовым инженером. Но завод эвакуировали, многие специалисты уехали, а у него больная мать, не ходит, прикована к постели, вот он и остался. Но человек приличный. Несколько раз мои люди вынимали чертежи из его конторы, я уверена, что он догадывался о том, кто это сделал, но смолчал, не донес.

У его матушки где-то в Осиницах живет сестра. Это городок маленький, там единственная связь — по почте. Вот он часто отправляет ей письма от матушки, да и от себя тоже. Потому и ходит на почту. Но в тот день, когда мы встретились с вами, он должен был дежурить на аварии. Это действительно странно. Я попытаюсь разузнать и оградить вас от него, — пообещала Тоболевич. — Не думаю, что его завербовало гестапо. Хотя исключать нельзя ничего — такое время.

Теперь — зачем пришла, — она пристукнула ладонью по столу. — Ваше сообщение о прямом выходе на Кубе очень нас обрадовало. Это большая удача, Лиза, ее надо развивать, но аккуратно. Главное, не переборщить, не спугнуть. Нам стало известно, что в конце сентября Кубе посетит важный гость. Будет ли это Гиммлер или кто-то иной — пока не знаем, но приготовления немцы в части безопасности делают солидные. Если бы не ваш контакт с Кубе, нам бы ни за что не пробиться через такую охрану. Но теперь все значительно упростилось. Будем готовиться к ликвидации. И Кубе и его гостя, — Лиза вздрогнула, — и вам будет отведена в том не последняя роль. Единственная помеха сейчас — Кулиш. Он может разузнать и раскрыть немцам все наши планы. Вам надо немедленно заняться им. Я пришла сказать вам, что на днях ваш салон посетит Зиберт. Он и выведет вас на Кулиша. Зиберт назовет пароль. На некоторое время вы поступаете в полное его распоряжение. Во всем следуйте тому, что он будет говорить и делать. С Кубе продолжайте общение, старайтесь привязать его к себе покрепче. Вполне вероятно, что только вам и окажется открыт доступ в резиденцию, когда прибудет важное лицо из Берлина. Мы не имеем права упустить такую возможность. Об инженере больше не беспокойтесь.

Коротко простившись с Лизой, Тоболевич ушла, через чулан к Никольскому. А на следующий день после обеда в салоне Литвинской появился молодой человек, стройный, подтянутый, в форме офицера вермахта с погонами обер-лейтенанта. Бросив взгляд на него, когда он входил в салон, Лиза поняла, что это Зиберт. Катерина Алексеевна перед заданием показывала ей фотографии многих лиц, с которыми ей придется контактировать в Минске. В том числе и Кузнецова-Зиберта. У Лизы была хорошая память на лица. Он тоже сразу заметил ее. Весело поболтав с кассиршей, которую, видимо, знал лучше остальных в салоне, он осмотрел несколько связок роз в вазах, потом направился к орхидеям — они находились как раз рядом с Лизой. Едва сообразив, что перед ней Зиберт, она поспешила занять место, которое ей было указано Тоболевич. Орхидеи были красные и желтые.

— А не скажете ли, фрейлян, не бывает ли у вас голубых орхидей из Месопатамии? — не глядя на Лизу, Зиберт произнес пароль. Но Лиза не успела сказать отзыв:

— Простите, господин, я даже никогда не слышала о таких, и чем они отличаются, кроме цвета?

В разговор вмешалась пани Литвинская. Она оказалась рядом.

— О, герр Зиберт, вы как всегда фантазируете, — воскликнула она, помахивая какой-то бумагой, которую только что прочла. Лиза заметила, что пани Литвинская крайне расстроена, она была бледна, глаза на мокром месте. — Где вы слышали о голубых орхидеях? Да и кто их будет доставлять сюда из этой, как вы сказали, Месопатамии? Где она находится, Месопатамия? Тут из Амстердама привезти цветы — и то хлопот не оберешься! — Она поднялась наверх. Через мгновение в распахнутую дверь кабинета послышался надрывный, возмущенной голос пани. Литвинская говорила с кем-то по телефону.

— Нет, ты только вообрази, оказывается, он увивается за этой белобрысой дрыгалкой из варьете! Он променял на эту обезьяну меня, настоящую польскую даму, какой позор, какой стыд! И я вынуждена эту гадость читать — мне сообщают анонимно, как он кувыркался с ней в постели в гостинице. Я стольким пожертвовала ради него, я оставила Родину, приехала в эту дыру! О, матка бозка, что же это такое?! Это же просто издевательство!

— Давайте ускользнем, — тихо предложил Лизе Зиберт, — вашей хозяйке сейчас точно не до вас. Кто-то сообщил ей о похождениях генерала Готтберга.

— Не вы прислали письмо? — спросила Лиза, когда они вышли на улицу.

— Нет, что вы, — Зиберт рассмеялся, — к чему мне путаться в альковные дела. Доброжелателей и без меня хватает. Я смог бы уговорить пани Литвинскую отпустить вас со мной и без этого письма. Но раз оно пришло — только к лучшему. Думаю, она даже не заметит вашего отсутствия.

Они прогулялись по улице, зашли в кафе «Астер», куда пускали только немецких офицеров с дамами. Даже солдатам вход был запрещен. Выбрав столик перед окном, Зиберт помог Лизе снять пальто, предложил сесть и придвинул стул, а затем сняв шинель и фуражку, сам сел напротив. Розовые гортензии в горшке и небольшая настольная лампа поверх белоснежной накрахмаленной скатерти напомнили Лизе Таллинн, ресторан, где она однажды ужинала с Крестеном.

Подошел официант, Зиберт сделал заказ. Глядя на Лизу, он сказал:

— Вы теперь со мной вместо Веры. Я буду ухаживать за вами, даже если это вам не нравится.

— Боюсь, что дело не во мне, — она улыбнулась. — У меня в последнее время появилось даже излишне много высокопоставленных кавалеров.

— Я знаю, — ответил он, — но это даже хорошо. Высокопоставленных поклонников много не бывает, главное — их с толком использовать. Я не составлю им конкуренции, — он усмехнулся, — скорее всего они даже не заметят меня. Какой-то обер-лейтенант путается иод ногами генералов. Смешно. Но вы должны вести себя аккуратно, чтобы, не дай бог, кто-нибудь из них не ударился в ревность. Не заходите слишком далеко. Это опасно. Но на мои ухаживания вам придется отвечать, — добавил он с иронией, — иначе нам трудно будет общаться.

Официант принес кофе. Пока он переставлял его на стол, Зиберт рассуждал о молниеносном ударе, который скоро нанесет немецкая армия на Днепре, и о том, что очень скоро они с Лизой вот так же будут сидеть в ресторане «Астория», в Петербурге.

— Вы тогда покажете мне город, где родились, — предложил он, и это вполне соответствовало ее легенде. Отменный профессионал, Зиберт схватывал каждую мелочь и умел развить ее виртуозно. Когда официант отошел, Пауль вернулся к теме, которая волновала обоих. — Я зайду к вам еще пару раз, для отвода глаз, — продолжал он, — а потом мы вместе поедем к Кулишу. Я познакомлю вас с ним, представив как свою невесту. Дальше будем действовать по обстоятельствам. Я слышал, фрейлян, — проговорил он громче, так как мимо проходили офицеры-летчики, — вы даете фортепьянный концерт в резиденции гауляйтера? Это великолепно, я обязательно постараюсь раздобыть приглашение.

Зиберт проводил Лизу обратно в салон. Фрау Литвинская не появлялась. Девушки сказали Лизе, что она заперлась в кабинете и просила не беспокоить. Они слышали, как она плакала. Вечером Лиза снова репетировала у Кубе. Из-за срочной поездки гауляйтера в Борисов, где партизаны Савельева взорвали водонапорную башню, пятничный концерт перенесли на воскресенье.

Воспользовавшись паузой, Зиберт повез Лизу к Кулишу. Тот жил на отшибе, в одноэтажном домике, окруженном яблоневым садом. Поздние яблоки краснели на деревьях, хотя листва почти полностью пожухла и облетела. Провокатор оказался мужчиной средних лет, высоким, сутулым, с вечно красными от пьянки, бегающими глазками. Как и говорила Тоболевич, впечатление он производил неприятное, «очень скользкий тип». Но женщин любил. В Лизу он сразу впился взглядом, даже нос покраснел как морковка. Для него не имело значения, что Зиберт представил девушку, как свою невесту, Кулиша не смущали столь «незначительные детали». Для «прелестной фрейлян» у провокатора нашлись сметанка и весьма качественные сливки к кофе. Он также обещал достать свежевзбитый творог и кое-что еще, «очень вкусненькое». «Приезжайте, приезжайте, — прищелкивал он языком, провожая гостей и даже шепнул Лизе: — а желательно, одна. Не обижу».

Воскресный концерт у Кубе прошел с большим успехом. Сам гауляйтер сыграл несколько произведений Паганини на скрипке в качестве солиста, а потом выступил дуэтом с Лизой. Второе отделение полностью было посвящено Бетховену. Зиберт присутствовал на концерте, через своих друзей при штабе он достал билет, но к Лизе не подходил, преднамеренно держался в стороне. За фуршетом после концерта разговоры от музыки перешли к текущим делам и неожиданно выяснилось, кого на самом деле Кубе поджидает в Минске в самое ближайшее время. Оказалось — министра восточных оккупированных территорий рейха Альфреда Розенберга, собствен ной персоной.

— Он желает посмотреть, как мы осуществляем деятельность по онемечиванию местного населения, так сказать, на ариезацию. А заодно и узнать, сколько евреев у нас еще осталось. Не надо ли прислать эсэсовцев для доработки.

— Лучше бы он прислал их для ликвидации партизан, — вяло заметил Готтберг, потягивая шампанское.

— А вот с партизанами у нас покончено, Ханс, — деловито предупредил его Кубе. — И чтоб ни звука мне, ясно?

Скорый приезд Розенберга — это была бесценная информация для разведчиков. И узнали они ее из первых рук, от самого гауляйтера Белоруссии. Стало ясно, что время поджимает. В преддверии события, с Кулишом надо было кончать как можно скорее. По заданию Зиберта Лиза посетила предателя еще два раза. Едва сдерживая отвращение, принимала его ухаживания, а потом, когда он стал настаивать на любовном свидании, пригласила, якобы, к себе. На самом деле это была явочная квартира партизан, о которой Кулиш ничего не знал. Не подозревая о расправе, которая ждет его, он вошел в дом, где его встретили люди, посланные из лагеря Савельевым. В то же время на окраине Минска другая группа партизан перевернула вверх дном жилище Кулиша. Это было сделано для того, чтобы навести немецкую полицию на ложный след. Пусть заподозрят разборку между подельниками, ведь в гестапо ничуть не хуже, чем в партизанском лагере, было известно, что Кулиш — вор и спекулянт. Вот и получил от бывших сотоварищей. Не поделили денежки и сцепились. Не желая долго возиться с расследованием убийства провокатора, тело которого подбросили в уличную канаву, следователи полиции пришли к заключению, что нападение на дом Кулиша было совершено с целью ограбления, скорее всего там же его и прикончили, а потом просто вытащили на улицу, для отвода глаз. Такой оборот весьма устроил подпольщиков. Дышать стало легче.

Спустя неделю после расправы над Кулишом Вера Соболева сообщила Лизе, что на днях она должна прийти к профессору Никольскому, ее будет ждать там очень важный человек. Предполагалось, что профессор пришлет в салон к Литвинской заказ на букет, который надо будет доставить ему домой. Лизе следовало постараться сделать так, чтоб направили именно ее. Это оказалось не слишком легко.

Заказ Никольский прислал, и пани Литвинская сама кинулась составлять ему букет, так как оказалось, брала у профессора уроки русского языка. Полиглот Никольский говорил не только на всех основных европейских языках, он недурно знал польский, так как родился в Кракове и провел там все детство. Конечно, с пани Литвинской у профессора нашлось немало общих тем для беседы. Воодушевившись, пани Литвинская решила сама навестить профессора, что совершенно не входило в намерения подпольщиков. К счастью, перед тем, как пани уже собралась выезжать и даже заказала авто, в салон цветов приехал генерал Готтберг — мириться с обиженной возлюбленной. Они заперлись в кабинете Литвинской. И справедливо рассудив, что пани теперь совершенно точно не до букета, Лиза взяла и его и спокойно на заказанном Литвинской авто, и за ее счет, приехала к Никольскому.

Ее встретила Вера Соболева, которая как раз делала уборку в комнатах профессора, и проводила в кабинет. Петр Михайлович Никольский, русский дворянин и потомственный ученый не представлял себе жизни без научной работы. Даже в условиях оккупации, когда университет был закрыт, он занимался дома, пользуясь огромной библиотекой, которую получил в наследство от отца и весьма существенно дополнил. На вид Никольскому было лет шестьдесят, держался он прямо, по привычке то и дело проводил рукой по густой темной шевелюре с заметной проседью. Одет был в толстый серый свитер домашней вязки, поверх — цветастый, стеганый жилет. Внизу такие же стеганые штаны и валенки.

Когда Лиза вошла, профессор был не один. Рядом с ним в кабинете за столом, стоящим между деревянными стеллажами, заполненными книгами, сидела женщина. Она переворачивала перед профессором листы с печатным текстом, которые тот бегло просматривал. Женщина показалась Лизе знакомой, но она не могла вспомнить, где встречалась с ней. К тому же та сидела боком и половину лица закрывали огромные круглые очки в роговой оправе. В комнате еще присутствовала Вера Соболева. Она смахивала пыль со стеллажей. На Лизу как будто никто не обратил внимания.

— Милочка, как же можно так работать? — распекал профессор свою гостью, скорее всего, подумала Лиза, это была его аспирантка. — Когда вы приобретете для себя нормальную пишущую машинку? Что это за шрифт — прыгающий, с провалами. Как можно читать текст, напечатанный на такой машинке? К тому же везде кляксы. Милочка, но невозможно быть такой несобранной. Вы совершенно легкомысленны, не можете сосредоточиться на главном. Вот в этом параграфе вы опять повторяете то, что писали тремя страницами раньше. О чем вы только думаете? А вам что, позвольте спросить? — подняв голову, профессор увидел Лизу. — Вы от кого, позвольте спросить? Вы по морфологии заимствований?

— Нет, я из цветочного салона пани Литвинской, — ответила Лиза и, сняв верхнюю упаковку с букета, протянула его Никольскому. — Вы заказывали, господин профессор. Пани просила передать.

— Ах, цветы, цветы, я совсем запамятовал! Девочка, — попросил он Веру, — возьмите их, поставьте на кухне в воду. Это для Анны Ивановны, моей соседки, она работала в библиотеке, так очень мне с книгами помогла. Теперь у нее юбилей. Сейчас, сейчас я расплачусь, — он полез в карман жилета, — где-то у меня деньги. Вы присаживайтесь, деточка, — пригласил он Лизу. — Пани Литвинская всегда так любезна, на нее можно положиться, отменный вкус, и даже ехать к ней не нужно, время терять. Все сделает сама, без сучка и задоринки. Очень приятная женщина. К тому же красавица какая! Вот, нашел, — он вытащил несколько бумажек с нацистским орлом. — А вы, вы слышите? — крикнул он вслед Вере, которая вышла с букетом в прихожую. — Возьмите оплату где обычно, ну, в банке из-под мармелада на столе, и ступайте, вы больше не нужны мне. Я нынче скоро уйду, к Анне Ивановне, знаете ли, она меня ждет. Так вы завтра дотрете, а?

— Конечно, конечно, Петр Михайлович, — откликнулась Вера с кухни, — как скажете.

— Вот и отлично, — обрадовался профессор, — цветы поставьте! — напомнил ей, потом повернулся к Лизе: — Так сколько я должен? Пани прислала чек?

— Безусловно, — Лиза достала из сумочки портмоне с латинской буквой «L», вышитой золотом, фирменным знаком салона Литвинской и, раскрыв его, передала профессору хрустящую бумагу. Пока профессор изучал ее, аспирантка встала, подошла к двери и прикрыла ее.

— Что, Петр Михайлович, большие расходы? — спросила она у Никольского. — Может, помочь с финансами? Не хватает? — Лиза вздрогнула, услышав ее голос. Она обернулась. Так и есть, она не ошиблась. Перед ней стояла Катерина Алексеевна Белозерцева, собственной персоной, только очки, уродовавшие ее, сняла. — Давненько не виделись, Лиза, здравствуй, — она протянула Голицыной руку, потом привлекла к себе, обняла. — Так что, Петр Михайлович? — снова обратилась она к профессору. — Я вижу, ты от цифры дар речи потерял.

— Нет, нет, что вы, Катя, — успокоил ее Никольский. — Пани Литвинская мне скидку сделала, аж наполовину. Вот я и замер, глазам не верю. Все-таки порядочная женщина, умеет помнить добро.

— Что ж, спорить не буду, Петр Михайлович, — согласилась Белозерцева, усаживаясь в кресло напротив Лизы: — Пани Литвинская прекрасно знает, с кем и как отношения строить. Кто нужный человек, а кто так, не очень. Вот нашу Лизу как быстро к гауляйтеру продвинула, чтоб самой за Готтбергом пристально наблюдать и обо всем быть в курсе. Нам бы долго пришлось плести сеть, чтоб такого успеха достичь. А что, Лиза, — спросила она с улыбкой, — тот инженер Бахметьев тебя больше не беспокоит?

— Инга доложила вам? — догадалась Лиза.

— А как же, — кивнула Белозерцева, — и разобралась с ним.

— И что с ним стало? — спросила Лиза озабоченно, — он, правда, следил за мной?

— Следил, — подтвердила Катерина Алексеевна, — только совсем с другой целью, чтобы связь с партизанами наладить. Инга говорила тебе, что он — сын царского офицера, дворянин. Но мать его тяжело больна, уехать вслед за немцами на Запад он с ней не сможет, да и финансов нет. К тому же старушка, кстати, бывшая фрейлина императрицы Александры Федоровны, воспитанница Смольного института в Петербурге, хочет помереть на родной земле. Вот он и задумался, что ему делать, когда снова советская власть в Минск вернется. Ведь за то, что с немцами сотрудничал, его и на виселицу отправить могут. Что же с его матушкой сделается, кто ей глаза закроет, в землю сырую опустит? Все это важно для него. Ради старушки решил предложить свои услуги партизанам, может, зачтется. Ингу он побаивался, ведь она под легендой фольксдойч действует, не знал он, что она офицер госбезопасности, конечно, думал, у кого поважнее на побегушках. Но когда увидел, как она чертежи фотографирует, решил промолчать. Приглядеться. Он на почте не за тобой, за ней следил, потому и ходил туда часто. Хотел все выведать, кто у нее начальник. А когда вас вдвоем увидел, смекнул, что ты ее помощница. И фамилия у тебя вроде тоже русская, дворянская. Вот и выработал план — приударить за тобой для вида, а через тебя к партизанскому голове дорожку найти.

— И что же? — спросила Лиза.

— Нашел, — кивнула Белозерцева, — Инга перехватила его, когда он в очередной раз направлялся к салону Литвинской, как раз в тот день, когда ты с Зибертом встречалась. Нельзя было допустить, чтоб он вам свидание испортил. Инга все вытрясла из него. Теперь господин Бахметьев больше никого не ищет, а спокойно работает, вместе с Ингой. И не волнуется за свое будущёе. Из центра для него получены определенные гарантии.

С Кулишом отлично сработали, — похвалила Катерина Алексеевна, — комар носа не подточит. Молодцы. Вовремя убрали его. Да и ребята Савельева не подкачали, навели шороху.

Симаков сообщает мне из Москвы, — она наклонилась к Лизе и говорила почти шепотом, — от Наташи твоей письма приходят регулярно. Она при Рокоссовском по-прежнему, жива, не ранена. Твой фронтовой друг, Орлов, кажется, — вспомнила она, — выписался из госпиталя досрочно, неймется ему, вернулся в часть. Боевой товарищ, — Белозерцева покачала головой, — его на другой фронт отправить хотели, так он очень большой шум поднял, — только к Рокоссовскому, и точка. По пути на фронт заезжал в Москву. Хотел с тобой повидаться. Но Симаков встретился с ним, попросил, чтоб не будоражился до поры до времени, ждал. Заодно и дело его с припиской к Рокоссовскому помог решить по нашим каналам. Так что они теперь там с Наташей вместе. Воюют на фронте, а мы здесь, за линией фронта, — увидев, что Лиза разволновалась, она положила ей руку на колено. — Не беспокойся, думаю, с ними все будет хорошо. Я очень надеюсь на это. Я тоже скучаю по Алексею Александровичу и хотела бы быть с ним. Но наше место — здесь. И главная задача теперь — Розенберг и Кубе.

Зиберт выяснил, что по поводу прибытия Розенберга в Минске планируется парад и торжественный прием, с концертом и ужином, конечно. Мы планируем взорвать обоих, — она говорила едва слышно, почти прямо Лизе в ухо, — желательно на трибуне, во время парада, чтоб было как можно больше жертв. Но если не получится, то во время ужина. Тогда наша главная надежда, Лиза, на тебя. Кубе наверняка пригласит тебя, чтобы ты выступила перед берлинским гостем. Он не упустит случая похвастаться насыщенной культурной жизнью в Минске. Какие партизаны, герр рейхсляйтер, мы здесь на рояле играем, никто нас не беспокоит. Если так случится, ты должна будешь пронести в резиденцию Кубе мину, — Белозерцева сделала паузу, давая Лизе возможность осознать то, что она только что услышала. — Это очень важное задание, Лиза, — добавила она через мгновение, — возможно, самое важное в твоей жизни и одно из важнейших для меня. Мы должны справиться. Конечно, мы постараемся исполнить акт во время парада, тогда наверняка торжественный ужин и твое выступление не состоятся. Твоя задача будет заключаться в том, чтобы прикрыть Зиберта и дать ему возможность уйти от облавы. Если придется, прикрыть как Вера Тоболевич, понимаешь меня? — Лиза вздрогнула. — Это тоже война, Лиза, — продолжала Белозерцева, — жестокая война. Как на высоте под Обаянем, под Курском, где ты была с Алексеем Александровичем. Только там все наяву, а здесь — под ковром. Но смысл тот же — либо мы — их, либо они — нас. Убить Розенберга и Кубе или хотя бы одного из них — дело высочайшей значимости.

Это политический акт. Убийство чиновника столь высокого ранга внесет панику в ряды немцев, подорвет их уверенность в тылах. Заставит оттянуть силы с фронта, чтобы бороться с партизанами. А это как на руку нашим на фронте, особенно при наступлении на Киев. Русские рвутся в столицу Украины, а в столице Белоруссии убили гитлеровского наместника — каков резонанс! И еще очень неплохо бы приплюсовать ко всему еще и берлинского гостя Розенберга. Думаю, если все удастся, мы внесем во взятие Киева и Минска свой вклад, не на фронте, в тылу врага.

Подготовка к операции заняла много времени. Необходимо было незаметно переправить в город довольно много бойцов и разместить их так, чтобы гестапо ничего не заметило.

Розенберга ждали 20 сентября. Город разукрасили нацистскими флагами и портретами фюрера. На главной площади, залитой лучами солнца, царило оживление. Войска местного гарнизона, в парадной форме, выстроились для торжественного марша. В специально отведенных местах собирались зрители, их впускали только по специальному документу, выписанному комендатурой. Раздобыть такие пропуска для немалого числа партизан, которым просто необходимо было проникнуть на площадь, оказалось очень сложно. Но с этим справились. Снова отличился Антонов, мастер подделки. С настоящего пропуска он выписал столько фальшивок, что всем хватило. Толпа, собравшаяся на площади, была разношерстной: немецкие офицеры с дамами, чиновники многочисленных учреждений, служб и штабов, полицаи. Бесчисленное множество журналистов и кинохроникеров, — они готовились запечатлеть приезд высокого гостя из Берлина в одну из «весьма приятных, недавно присоединенных территорий рейха, где все так любят фюрера».

Пройти на площадь подпольщикам было очень трудно, но еще труднее пронести туда оружие. Потому о нем позаботились заранее. В пылу подготовки один из заместителей бургомистра Минска, ставленник Савельева, придумал переложить на площади брусчатку, ну, мол, старая раскололась, лежит неровно. Надо заменить. Любящие аккуратность немцы поддались. Устроили большой ремонт, в ходе которого несколько подпольщиков под видом рабочих устроили на площади тайники. Все люди Савельева, которые пришли посмотреть на парад 20 сентября 1943 года, точно знали, где расположены тайники, но сигналу их нужно было вскрыть, достать гранаты, готовые к использованию, и забросать ими трибуну.

Лиза получила пропуск на площадь без всяких сложностей, ей выписал его сам гауляйтер Кубе. С этого пропуска, а также используя пропуска Никольского и Зиберта, также приглашенных гауляйтером, Антонов в отряде нарисовал все остальные.

Пауль Зиберт заехал за Лизой домой, салон госпожи Литвинской в тот день был закрыт, пани тоже собиралась смотреть на торжества. Предполагалось, что он откроется только после парада. Чтобы гуляющие офицеры могли купить дамам букеты. Пройдя на площадь, Зиберт и Лиза прохаживались в секторе для гостей, прямо напротив трибуны, и весело разговаривая, наблюдали за своими. Они оба очень волновались, вдруг охрана все-таки распознает поддельные пропуска, но старательно скрывали свои чувства. Партизаны проходили по одиночке, с большими перерывами, это делалось, чтобы фальшивые пропуска чередовались с настоящими и не бросались в глаза охране.

Савельевцев набралось уже человек шесть, и все пока шло гладко. Несколько человек постепенно пробирались к местам, где были спрятаны гранаты. Все действовали крайне осторожно. Ни для кого не составляло секрета, что агенты гестапо шныряют повсюду. Достаточно одного необдуманного шага, одного спонтанного движения или взгляда, и — арест, операция провалится, не начавшись. Постепенно к первым шестерым добавилось еще человек пять партизан. И вдруг — пускать перестали. Возникла сутолока, на площади появилось множество эсэсовцев в черной форме. Они окружили всех, кто находился на площади, и стали обыскивать. Стало ясно, партизан кто-то выдал. Парад не состоялся. Розенберг отменил свой приезд в Минск, Кубе и высшие чиновники рейха в Белоруссии так и не появились на трибуне. А вместо этого возникла перестрелка. У партизан, оказавшихся в западне, не выдержали нервы, они раскрыли тайники и вступили с эсэсовцами в бой. Паника, крики женщин, дым от взрывов. Схватив Лизу за руку, Зиберт бросился в ближайший переулок. Вместе с ними уходил и Никольский. За ними не гнались, так как двое савельевцев, которым было приказано не отходить от Зиберта ни на шаг, с гранатами прикрывали их отход. В тот день из пятнадцати партизан, пришедших на площадь, погибло десять человек, спастись удалось только пятерым, которые сразу же ушли из города. Гестапо начало следствие по факту покушения, а партизаны — по факту предательства.

— Боже мой, — сокрушалась в салоне перепуганная насмерть пани Литвинская, — эти бандиты устроили на площади склад оружия! Мы все просто могли взлететь на воздух! Хорошо, что Ханс, — она имела в виду своего возлюбленного Готтберга, — узнал обо всем заранее. Даже страшно подумать, что случилось бы! Кошмар! — пани пила воду и прикладывала мокрую салфетку ко лбу. — Мы живем на бочке с порохом. Когда взорвется — никто не знает.

Казалось, все потеряно. Все проиграно. Пропало. Остается только забаррикадироваться в доме и ждать, когда эсэсовцы окружат его и пойдут на штурм. Ведь Минск был оцеплен эсэсовскими частями, мышь не проскочит. Город наводнен гестаповскими агентами, на каждом углу — патруль. Хватают всех гражданских без разбора. «Если схватите больше и даже всех их расстреляете, — передавали слова приказа Кубе своим солдатам, — я вас прощу. Только не пропустите тех, кто мне нужен. Главарей бандитов, связных, пособников из местных жителей — всех ко мне, я лично буду допрашивать и сразу — в расход, к стенке».

Забравшись с ногами на кровать, Лиза напряженно обдумывала положение — о сне не могло быть и речи. Около полуночи занавеска, отделявшая ее комнату от остальной части дома, приподнялась, заглянула Вера Соболева. Безмолвно сделала знак рукой, идите за мной, мол. Лиза быстро встала и пошла за девушкой. Они спустились по черной лестнице в чулан, Вера толкнула обитую цветными тряпками дверцу, замаскированную под часть стены — она вела на половину Никольского.

— Входите, — тихо сказала Вера, — вас ждут. Несмотря на огромную опасность в кабинете профессора собрался «военный совет» — сам Никольский, Катерина Алексеевна Белозерцева, Инга Тоболевич и Пауль Зиберт.

— Я считаю, — сказала Белозерцева, когда Лиза присоединилась к ним, — что мы не должны отказываться от своего плана. Сейчас не время искать, кто нас предал. Разберемся позже, если вырвемся из всей этой заварухи, конечно. Но не вырвемся — разберутся без нас. Найдется кому. Мы не должны сейчас забивать себе голову этим и отступать.

— Ты хочешь сказать, что мы должны все-таки взорвать Кубе? — спросил Пауль Зиберт, — но как, позволь спросить? Весь город кипит, как взбудораженный улей, нагнали эсэсовцев, нам шагу не дадут ступить.

— Да, Катерина Алексеевна, — поддержала его Тоболевич, — вообразите, какая сейчас охрана в резиденции. Туда не пробиться.

— Вы думаете, мы сможем сделать после? — Белозерцева усмехнулась. — Я не уверена, что все мы переживем эту ночь. Что мы вообще выйдем из города. Потому какая бы судьба ни грозила нам теперь, мы должны забрать Кубе с собой, иначе все наши жертвы бессмысленны, наша борьба бесцельна. Мы завязали узел вокруг Кубе, надо его затянуть. Иначе веревка оборвется, и очень быстро. Тем более, когда произойдет покушение, все гестаповцы ринутся в резиденцию, нам будет легче покинуть город. Если же мы ничего больше не предпримем, не отвлечем немцев, а затаимся, нас сдадут так же, как сдали наших товарищей, отправившихся на площадь. Тот, кто выдал их, знает нас всех наперечет и он догадывается, где мы отсиживаемся.

— Что же вы предлагаете? — поинтересовался Никольский. — Что всем нам делать? Лично я готов, — он оглянулся на остальных.

— Мы все готовы, — ответил спокойно Зиберт, — иначе для чего вообще мы здесь находимся?

— Первая часть нашего плана успешно реализована, — проговорила Белозерцева, внимательно посмотрев на Лизу. — Наш человек вошел в доверие к Кубе, и этим надо воспользоваться. Вот здесь находится мина, — Катерина Алексеевна достала из-под стола небольшой квадратный портфель из желтой кожи. — Эту мину с включенным механизмом надо доставить в кабинет Кубе и постараться, чтобы он там оказался в нужное время. Я думаю, ты, Лиза, сможешь это сделать.

— Это невероя тно, — горячо возразила Тоболевич, — с миной в портфеле по городу, оцепленному эсэсовцами? Это самоубийство! Ее схватят на первом же посту. Немцы досматривают всех до нижнего белья.

— Надо постараться, чтоб не досматривали, — ответила Белозерцева невозмутимо. — Ты скажешь, — она снова обратилась к Лизе, — что в портфеле ноты для гауляйтера. Конечно, все понимают, сейчас не время для музыки, но ты должна будешь составить впечатление о себе, как о весьма легкомысленной особе. Чтоб никому и в голову не приходило, что ты понимаешь всю серьезность положения, которая сейчас сложилась. Хорошенькая женщина может позволить себе быть глупенькой, это же естественно, — Белозерцева улыбнулась. — Успех дела будет зависеть от того, как ты сумеешь сыграть свою роль. Ты должна сделать это, Лиза, — Катерина Алексеевна подошла к Голицыной. — Теперь или никогда. Другого случая у нас не будет. Или Кубе погибнет сегодня ночью, или все мы зря работали здесь. Вот твоя ноша, — она взяла портфель и раскрыла его перед побледневшей Лизой. — Мина внутри, она небольшая, но Антонов уверил меня — очень мощная, полздания снесет. Она спрятана в ноты.

— Но я не знаю, как запустить ее, — пролепетала Лиза, едва сдерживая волнение. — Тебе не нужно этого, — успокоила ее Белозерцева, — твой жених, обер-лейтенант Зиберт, — продолжила она с едва заметной иронией в голосе, — отвезет тебя к резиденции, у него есть разрешение на ночную езду по городу. Он и включит механизм. Тебе же останется только положить портфель под рабочий стол Кубе. Постарайся сделать это как можно скорее и сразу беги назад. Механизм будет запущен всего на двадцать минут. Запомни, — повторила она, — с того момента, как Пауль включит машину, у тебя двадцать минут на все. И на то, чтобы выбежать, если успеешь, — добавила она, понизив голос. — Пойми, девочка, — рука Катерины Алексеевны легла на дрожащее плечо Лизы, — ты самая молодая из нас, и любой из нас готов был бы взять эту акцию на себя. Я сама бы пошла вместо тебя, лишь бы не подвергать тебя опасности. Но никого из нас, кроме тебя, не пустят в резиденцию. Тебя, возможно, тоже. Но я очень надеюсь, что все-таки тебе удастся проникнуть внутрь. Никто не может выполнить это задание, только ты. Это правда.

Лиза кивнула, она и сама знала, что все, что говорит Катерина Алексеевна, — правда. Она даже не боялась, только очень волновалась. Она почему-то не думала о том, что ее жизнь может оборваться этой ночью. Не позволяла себе думать.

— А если меня не пустят, что тогда делать с миной? — спросила она, подняв на Белозерцеву сухие, без слез глаза.

— Бросай ее в охранников, — ответила та, закрывая портфель, — пусть принимают судьбу своего шефа, и постарайся добежать до Пауля раньше, чем они ринутся за тобой. Я почти уверена, что тебе это не удастся. Но все-таки постарайся. А лучше, лучше, чтобы на воздух взлетел Кубе, а ты вернулась к нам. Однако время дорого, — она обернулась к остальным, — всем занять условленные места и ждать сигнала. Инга, — сказала она Тоболевич, — ты вместе со мной перейдешь на половину Авдотьи Кирилловны, чтобы с нами ни случилось, Петр Михайлович должен остаться вне подозрений, — Тоболевич кивнула. — А ты, Елизавета Григорьевна, бери портфель, возвращайся к себе, оденься покрасивей и вместе с портфелем выходи на улицу. Пауль будет ждать тебя в машине.

Наверное, Катерине Алексеевне хотелось обнять Лизу, сказать ей какие-то теплые слова, обе прекрасно понимали — эти сантименты ни к чему сейчас.

Лиза взяла портфель, вернулась через чулан к себе. Через десять минут, она спустилась по скрипучим деревянным ступеням с крыльца и села в машину к Зиберту. Стало уже совсем темно. Пауль Зиберт без лишних слов включил мотор и нажал на акселератор. Путь до резиденции гауляйтера, хотя и короткий, был смертельно опасен. Патрули действительно останавливали почти через каждые пятьдесят — сто метров. Проверяли документы, спрашивали. Но, по счастью, до обыска дело ни разу не дошло. Лиза сама не ожидала от себя, что может быть настолько хладнокровной и сумеет играть роль легкомысленной блондинки с нотами на грани жизни и смерти в прямом смысле. Она сумела, все препятствия остались позади. Пауль Зиберт включил механизм адской машины и указал Лизе место, где будет ждать ее.

Она вышла из автомобиля и направилась к резиденции гауляйтера, путь в тридцать шагов показался ей вечностью. Холодный ветер дул в лицо, выбивая слезы. На входе стоял знакомый Лизе охранник. Конечно, он получил строжайшее указание не впускать в помещение никого постороннего, но в его представлении фрейлян Арсеньева посторонней не была. Лиза вошла в здание.

— Простите, фрейлян, но гауляйтера сейчас нет на месте, — встретил ее очень любезный помощник Кубе. — Вы что-то забыли? Вы знаете, теперь такая обстановка, с этими лесными бандитами, которые проникли сегодня утром на площадь. Все просто перевернулось с ног на голову.

— Я только занесла господину Кубе ноты, которые он просил, — ответила Лиза с беспечной улыбкой. Про себя же она напряженно думала, что делать дальше. Кубе нет на месте, когда придет — неизвестно. Дежурный офицер завел с ней долгий светский разговор, а время тает. Время тает.

— Возможно, вы оставите ноты, я передам их гауляйтеру, — предложил помощник, — но не обещаю, что он посмотрит их сегодня. Наверняка, это случится не раньше, чем завтра, а то и послезавтра. Простите, фрейлян, нам бы хотелось, чтоб все было по-иному и мы могли бы больше уделять внимания столь прелестным особам, как вы.

— Оставить ноты? — переспросила Лиза, придумывая, как вывернуться.

Вдруг дверь в приемную распахнулась, на пороге появился сам Кубе в сопровождении нескольких важных лиц.

— Вы здесь? — он только мимоходом взглянул на Лизу и брови его удивленно приподнялись. — Немедленно отправляйтесь домой, фрейлян, и не выходите, пока я не пришлю за вами. Сейчас в городе очень опасно, вы даже не представляете себе как! — быстро подойдя, он поцеловал Лизе руку. — Простите, я не могу уделить вам внимания, — извинился он коротко.

— Я вовсе не требую этого, господин гауляйтер, — ответила она почти елейно. — Я только принесла ноты, которые вы просили.

Он не просил, и потому не помнил об этом. Нахмурив лоб, постарался вспомнить, но затем решил не забивать себе голову ерундой. Возможно, и просил, да вылетело из памяти со всеми последними событиями. — Я благодарю вас, фрейлян, — он вяло улыбнулся. — Если вас не затруднит, оставьте ноты у камина и немедленно, немедленно отправляйтесь домой, я вызову для вас машину, — распорядился он, проходя в кабинет. — Прошу вас, господа, — пригласил он своих подчиненных, направляясь к рабочему столу.

— Я не задержу вас, господин гауляйтер, — Лиза быстро прошла следом. — Я так признательна вам, — она понимала, что он уже не слушает ее, что и требовалось.

Оставив портфель у камина, недалеко от рабочего стола Кубе, она вышла из кабинета.

— Позвольте проводить вас к машине, фрейлян, — предложил адъютант.

— Благодарю, но я не смею отвлекать вас от дел, — она собрала все силы, чтобы улыбнуться как можно непосредственнее. — Доберусь сама.

Она нашла в себе силы не бежать по лестнице, а спуститься спокойно, даже элегантно. Лиза успела дойти до часового, когда грянул взрыв. Воздушная волна бросила Лизу на пол, посыпалась штукатурка, с грохотом обрушались перекрытия. Чудом увернувшись от балки, которая едва не раскроила ей голову, Лиза упала на пол, потом быстро поднялась и выбежала на улицу. На нее никто не обращал внимания, кругом царила паника.

Она с трудом добежала до машины Зиберта, сильно болела ушибленная нога. Пауль выскочил ей навстречу из автомобиля, схватив за руку, втянул в салон и, резко развернув машину, помчался так быстро, как только позволяли темнота и дорога.

В городе началась настоящая сумятица. Воспользовавшись ею, Лиза и Катерина Алексеевна в ту же ночь покинули Минск. Наутро, уже в отряде, на базе Савельева они узнали, что задание было выполнено блестяще, Кубе погиб. По всей Белоруссии объявлен траур. Новым гауляйтером был назначен ближайший помощник Кубе — начальник войск СС и полиции в Минске, возлюбленный пани Литвинской генерал Готтберг.

После гибели Кубе положение подпольщиков в Минске значительно осложнилось. О том, чтобы Лизе вернуться в Минск, не могло быть и речи. Гестапо искало ее, на всех заборах и столбах висел портрет убийцы гауляйтера, который, кстати, мало напоминал оригинал.

Инга Тоболевич, Пауль Зиберт и даже профессор Никольский — все были вынуждены перейти на нелегальное положение и скрываться. В сложившихся обстоятельствах, о которых немедленно было доложено в центр, из Москвы пришел приказ: Голицыной вернуться. За Лизой прислали самолет.

Катерина Алексеевна оставалась пока с Савельевым. Она, Зиберт, Тоболевич и Никольский, мозговой центр партизанской разведки, всерьез подумывали об устранении Готтберга и искали подходы к новому гауляйтеру. О том, что провалилась операция, которую готовились провести во время парада 20 сентября, и кто-то выдал партизан, словно забыли. Во всяком случае, как показалось Лизе, расследование заглохло. А ведь кто-то предал, и он, предатель, оставался в рядах партизан. Это не давало Лизе покоя. Но ее отзывали в Москву, и дальнейшие события в Белоруссии разворачивались уже без нее.

Провожая Лизу на партизанском аэродроме, Катерина Алексеевна тепло обняла ее: «Спасибо тебе, девочка, ты молодец, — сказала она. — Я тоже скоро вернусь в Москву, так что мы с тобой еще увидимся».

Но они не увиделись. Ранним промозглым утром 10 октября 1943 года никто из них не мог предвидеть, что случится дальше.

В Москве Лизу встретил Симаков. Обнимал, благодарил, восхищался мужеством, обещал представить самому Лаврентию Павловичу Берия. Потом открыл для нее квартиру Белозерцевой на улице Горького.

— Катерина Алексеевна хочет, чтоб вы остановились у нее, — объяснил он, — она скоро вернется. — И… куда-то исчез.

В квартире Белозерцевой Лиза прожила месяц. Хозяйка не вернулась, Симаков же не объявлялся и на звонки не отвечал. На Лубянку Лизу не вызывали. О ней вообще как будто забыли вовсе. Только перед самыми ноябрьскими праздниками приехал Симаков. Он осунулся, еще больше похудел, был явно встревожен. Пробыв недолго, сказал, что Лизе надо вернуться на фронт к Рокоссовскому. Все уже согласовано. О Катерине Алексеевне и о том, что происходило в Белоруссии после отъезда Лизы, не обмолвился даже словом. На вокзал проводить не пришел. Вместо полковника появился помощник, незнакомый Лизе майор. Он привез документы, справки, закрыл за Лизой дверь квартиры, а ключ положил себе в карман. Как-то очень по-хозяйски, как показалось Лизе.

Она не стала спрашивать его ни о чем. Бесполезно — все равно не скажет. Но про себя осознавала ясно, что-то случилось. У Савельева. Что-то случилось с Катериной Алексеевной. То, что никто не мог ожидать и предусмотреть. Во всяком случае, о гибели Готтберга ничего не было слышно, тогда как о смерти Кубе трубили все газеты. Лиза не обижалась на Симакова, понимала, ему не до нее. И даже не знала, уезжая из Москвы на Запад, куда отодвинулся фронт, что Симаков опять спасает ее, спасает в который уже раз, от незаслуженных обвинений, а может быть даже от ареста. Лиза догадывалась, что даже сам ее отъезд из партизанского лагеря в Москву не был инициативой центра, как ей сказали, — Катерина Алексеевна настояла на нем, чтобы вывести ее из-под страшного удара, который решила принять на себя.

Лиза не знала, что два месяца, проведенные в Белоруссии, о которых она напряженно думала, глядя на проплывающие за окном вагона пейзажи, станут самыми главными в ее жизни и перевернут все до основания. Но все обстоятельства, скрытые от нее в конце 1943 года, откроются Лизе гораздо позже, после окончания войны, когда многих из главных действующих лиц операции по устранению гауляйтера Белоруссии Кубе уже не будет в живых. Она останется одна. Одна за всех. Как в ночь на 21 сентября перед самим гауляйтером, на грани жизни и смерти.

В середине апреля 1945 года эсэсовская часть численностью чуть меньше дивизии, сформированная из охранных подразделений, базирующихся вокруг Берлина, прибыла в район Одера. Командовал частью штандартенфюрер СС Рональд фон Корндорф. Перед частью была поставлена задача временно закрыть до подхода резервных войск брешь, образовавшуюся после удара русских в этом направлении. Единственным человеком среди командного состава части, имевшим реальный боевой опыт, был штурмбанфюрер СС Рудольф Крестен, служивший до 1943 года в дивизии «Дас Райх». После серьезного ранения его комиссовали в тыл. Но теперь фон Корндорф очень рассчитывал, что Руди поддержит его грамотным, толковым советом. Он вызвал Крестена к себе и практически предоставил ему полную свободу действий, и Крестен взялся за дело. Он быстро организовал разведку и определил расположение передовых частей русских. Оборону заняли на возвышении, предоставив русским брать штурмом высоту, с которой открывался прекрасный обзор, а тыл был прикрыт лесом и притоком Одера. Перед сражением всем было приказано надеть парадную форму и особое внимание обратить на внешний вид:

— Помирать, так красивыми, — мрачно пошутил Крестен, обходя позиции.

Удар обрушился на рассвете следующего дня, массированный и жесткий. Русские атаковали силами, превосходящими не то что вдвое — втрое. Продержавшись три с половиной часа, но, не дождавшись ни наземных резервов, ни поддержки с воздуха, эсэсовцы, вооруженные легко, даже без единой пушки, попятились. Фронт был расчленен на три части, и вскоре отступление превратилось в бегство. Сам фон Корндорф со штабом попал в плен. И только небольшая группа солдат во главе с Крестеном сумела вырваться из окружения и уйти к Берлину. Дым, удручающий запах горячего железа стлались по земле. Споткнувшись о корягу, Крестен со всего маху рухнул в траву, больно ударившись плечом о пень.

— Господин штурмбанфюрер, — его денщик Фриц схватил его за плечи и приподнял. — Что с вами? Вы ранены?

— Нет, все в порядке, — Крестен встал, отряхиваясь.

Вокруг него собралось человек пятнадцать автоматчиков, все рядовые. Бой на высоте затихал. Только иногда над верхушками леса слышался свист снарядов. «Да, спасти Берлин, как просил лично рейхсфюрер, не удалось, — иронически подумал Руди. — Даже ко дню рождения фюрера».

Плотный огонь артиллерии, танки, которые применили русские, сделали свое дело. Брешь расширилась, и теперь они ринулись в нее, разрезая немецкие части, как пирог ножом.

— Что будем делать? — спросил, нарушив молчание, Фриц и в голосе его послышался испуг. — Нас здесь захватят?

— Если мы будем стоять и рассуждать — совершенно точно, — ответил Крестен. — Надо пробиваться к своим, пусть еще побегают за нами. Хотя, я думаю, вряд ли они станут этим заниматься. Сейчас у них есть дела поважнее. За мной, и не терять присутствия духа! Еще повоюем! — скомандовал он и первым устремился в глубь леса. Эсэсовцы последовали за ним.

Штандартенфюрер СС Рональд фон Корндорф сидел на складном стуле перед допрашивавшим его русским офицером в полуразрушенном здании бывшей лютеранской богадельни. Он был ранен, потерял сознание, вот его и взяли, так бы ни за что не сдался живым. Сильно болела перевязанная голова, ее задело осколком, ныло простреленное плечо.

— Молчит, гляди на него, — хохотнул, ткнув в Корндорфа пальцем, какой-то солдат, на редкость высокого роста, но очень нескладного телосложения. — Видно сразу, чистоплюй. Арийский дух демонстрирует. Как собака породистая, все у него по таблице.

— Васюков, а ну уймись! — прикрикнул на него офицер. — И давай, давай иди отсюда. Всю комнату перегородил, не по тебе здесь размерчик помещения.

— Да, я только поглядеть, интересно ведь, — насупился солдат обиженно.

— Вот и погляди издалека, — настаивал офицер, — что сказал?

— Да ухожу, ухожу, — пробормотал тот, вытаскивая пилотку из-за пояса. — И Елизавету Григорьевну крикни там, — приказал ему вслед офицер. — Переведет нам хоть, что за фриц, какая у него задача была. Если он, конечно, намерен отвечать.

— Звали, Николай Васильевич? — Лиза вошла в комнату, отдала честь старшему по званию. — Капитан Голицына явилась по вашему приказанию, — доложила она. — Очень хорошо, Елизавета Григорьевна, что явилась, — офицер, прошуршав плащ-палаткой, подошел к ней, пожал руку.

— Вот погляди, какой нам субчик попался. С ним еще таких же с пяток будет. Но все раненые, ты хоть спроси у него, может, он так плох, что и говорить не может? Так мы его пока к медикусам спровадим.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — Лиза подошла к фон Корндорфу. — Господин полковник спрашивает, как вы себя чувствуете и можете ли вы отвечать на его вопросы, — произнесла она на отменном немецком языке.

Фон Корндорф посмотрел ей прямо в лицо, усмехнулся и опустил голову:

— Могу, — ответил коротко.

Лиза перевела.

— Очень хорошо, — оживился полковник. — Выясни-ка у него, Елизавета Григорьевна, что у них за часть, кто такие, какие перед ними цели ставились, — в общем все по порядку. И особенно, известен ли ему план обороны по Одеру, это очень важно.

Лиза начала говорить. Фон Корндорф слушал внимательно. Вдруг в помещение влетел связист. В одной руке он держал телефонный аппарат, а в другой снятую трубку.

— Товарищ полковник, сам маршал Жуков, вас. Сказал, немедленно…

— А, сейчас, — полковник весь собрался, подтянулся, одернул гимнастерку и, подскочив к связисту, взял трубку. Осторожно поднес к уху, словно это была величайшая драгоценность. — Слушаю, товарищ маршал, — начал с явной хрипотцой от волнения.

— Туманов? — Лиза слышала, как грозно говорил маршал. — Ты чего встал, Туманов? Расслабился? Теряешь инициативу. Тебе приказывали останавливаться?

— Никак нет, товарищ маршал, — растерянно ответил полковник.

— Так дуй, ты …! — дальше послышались выражения покрепче.

Лиза смутилась и, качая головой, отвернулась. В этот момент вдруг немец, которого то ли по недосмотру, то ли потому, что ранен, не связали, рванулся вперед и, оттолкнув Лизу, выхватил у полковника пистолет из кобуры. Все произошло мгновенно. От неожиданности Туманов уронил трубку, маршал Жуков продолжал кричать в нее, но его никто уже не слушал. Немец выстрелил сначала в Туманова, потом — себе в висок. Когда к нему подбежали солдаты, он был уже мертв, как и Туманов.

— Что там такое? Что случилось? — спрашивал надрывно Жуков.

Солдаты и офицеры стояли вокруг потрясенные, никто не решался ответить.

Лиза наклонилась, подняла трубку и молча положила ее на рычаг аппарата, который все еще держал перед собой на вытянутых руках перепуганный связист.

Это было ЧП, все очень хорошо понимали. Уже вечером будет сообщено в Москву. «Хорошо, что Туманов тоже погиб, — резюмировал прибывший спустя полчаса особист Суэтин, — не то пришлось бы с него строго спросить. Арестовать пришлось бы за то, что немца проворонил. А так погиб — и дельце закрыто. А с вами, Елизавета Григорьевна, — пообещал он зловеще, — мы еще серьезно поговорим». Лиза глубоко и удрученно вздохнула. Ей было жаль Туманова, и она не разделяла цинизма, с которым рассуждал энкэвэдэшник. Она знала, что Туманов отвоевал все четыре года, сражался под Смоленском в сорок первом, выходил из окружения, участвовал в боях под Москвой и под Сталинградом. Был дважды ранен. И вот теперь, когда до победы остаются считанные месяцы, даже дни — нелепая смерть. Даже не в бою, из собственного наградного пистолета застрелили, эсэсовский полковник, молодой совсем, мальчишка! Сам погиб, но хоть одного русского забрал с собой. Себя она тоже корила — как не заметила его намерений, как проморгала!

Как ни странно, но получалось, всех сбил звонок Жукова. Не позвони он, ничего бы и не случилось. И Туманов дошел бы до Берлина, и возможно, немец был бы жив. Хотя при его звании — это вряд ли. Все равно бы расстреляли. О себе Лиза не беспокоилась. Хотя от встречи с Суэтиным на допросе она не ожидала ничего хорошего. Но как-то устала уже беспокоиться после Белоруссии, устала ждать, устала от постоянного напряжения нервов и ума. В ней поселилось равнодушие, рожденное разочарованием. К себе, к собственной судьбе, к окружающим — чувство, уже испытанное однажды после того, как ее обвинили в предательстве в Таллинне. Тогда ее «вылечила» Катерина Алексеевна, вернула к жизни. Но с конца сорок третьего года она по-прежнему не имела о Белозерцевой никаких известий. А у генерала Петровского не отваживалась спросить — она знала, он не получает писем, а кроме Кати, близких у него не было.

Однако встреча с Суэтиным не состоялась. Лизу вызвал к себе начальник фронтовой разведки. Оказалось, что его подчиненные захватили в одном из немецких городков обширный архив, принадлежащий абверу. «Вот просят в помощь человечка с немецким языком, чтоб бегло разбирал, — улыбнулся генерал, — хоть понять там, что к чему. Поезжай, Елизавета Григорьевна. А о Суэтине не беспокойся, я с ним сам все улажу. Жалко Туманова. Но что теперь горевать, надо дальше воевать. Ничего не попишешь.

Ей оставалось только подчиниться. В городок Хайм она поехала с легким сердцем, все-таки лучше, чем с Суэтиным беседовать, угадывать, какую ловушку он поставит. Вез Лизу веселый сержант Бородюк, для охраны к ней приставили двух автоматчиков, на всякий случай. Бородюк, известный тем, что и минуты не помолчит, всю дорогу развлекал Лизу и двух других своих спутников анекдотами и байками, так что даже не заметили, как добрались до Хайма. Солдаты обхохотались, и даже Лиза улыбалась. Хорошо рассказывал Бородюк, в лицах. Но когда подъехали к месту назначения, шутки и смех смолкли. Очень мрачный был городок Хайм. И главное — их никто не встретил, как предполагалось.

— Господин штурмбанфюрер, внизу в деревне замечены русские, — доложил Крестену эсэсовец, присланный из дозора. Оторвавшись от погони, Крестен расположил лагерь на густо поросших елями холмах, недалеко от Хайма. Сюда к нему собрались все, кто уцелел от разбитой дивизии фон Корндорфа, а также из других частей, опрокинутых при наступлении русских. Руди хорошо понимал, что перед тем как совершить бросок к Берлину, надо восстановить силы и очень желательно, раздобыть оружие посерьезней, чем «шмайсер» и граната. Желательно бы пару пушечек или самоходку. Если не удастся, возвращаться в столицу придется тихо, избегая серьезных столкновений с противником. Иначе всех перебьют и передавят танками. К Хайму он привел своих солдат не случайно. Знал, что по заранее утвержденному в Берлине плану «Вервольф» здесь еще в конце сорок четвертого года была организована укрепленная база, которая должна была стать центром будущих партизанских действий для специальных подразделений СС в случае захвата территории советскими войсками.

Захват состоялся, но только «вервольфов», то есть тайных мстителей, пока не наблюдалось. И скорее всего их не будет, план рухнул, а база осталась. Так что Руди всерьез подумывал использовать ее для собственных нужд, без всякого зазрения совести. «"Вервольфов" нет, а мы есть, — говорил он насмешливо немногим офицерам, собравшимся вокруг него, — придется самим отдать себе приказ и превратиться в этих самых вервольфов. Не станем же мы ждать согласия из Берлина по этому поводу. Да и кому мы там теперь нужны, по большому счету. Похоже, теперь каждый за себя. Возможно, даже нет смысла и рваться к столице, — рассуждал Руди, ожидая мнения товарищей. — Лучше свернуть на юг и идти навстречу американцам. В плен к Советам совсем уж не хочется. Но вполне вероятно, что стоит и задержаться здесь, у Хайма. Насколько мне известно, сюда ведет подземный ход от станции метро "Александр плац", может быть, "вервольфы" покажутся из него? Во всяком случае, для нас — это шанс пополнить запасы продовольствия и взять оружие. А это самое важное теперь».

Все согласились с Руди, да и был ли выбор? Привал, пополнение запасов — а затем на юг. Вековые деревья, переплетаясь кронами скрывали небо, по-весеннему щебетали птицы. Кругом — тишина. Казалось, война осталась где-то в стороне. Из продовольствия, которое взяли на базе «Вервольфа», получился весьма сытный обед. После обеда, Крестен объявил недолгий отдых. И вдруг — на тебе. Русские — в Хайме! Откуда их принесло?

— Много? — спросил Руди у эсэсовца.

— Человек шесть, — доложил тот.

Крестен удивился:

— Всего лишь? Заблудились, что ли? — но все-таки послал разведку.

— Э, ребята, место гиблое, — махнул рукой Бородюк, осматриваясь. Хлопнув дверцей машины, вышел, потянулся. — Глянь, а еще называется город, — хмыкнул один из солдат, — всего несколько домов.

— А у них каждая деревня — город, ты заметил? — откликнулся Бородюк. — Деревня по-ихнему — это один дом, хутор называется. А уж если несколько домов, то город, — он даже присвистнул. — Одно слово — Европа, все маленькое у них, карликовое даже. Не по нашему размерчику. А чего наши-то, особисты, где? — Бородюк нетерпеливо крутанулся на пятках. — Спят, что ли? А, Лизавета Григорьевна? — он повернулся к Голицыной.

Она только пожала плечами. Со всех сторон Хайм окружал хвойный лес, старинный, глухой. Это как-то вселяло тревогу, заставляло прислушиваться. Вдруг за деревьями притаился враг.

— А ты, Бородюк, уверен, что в Хайм приехал? — подначивали шофера солдаты. — Может, куда в другую сторону свернул, а тут того, резиденция Гитлера? Как думаешь, фюрера живьем брать будем? Со всеми потрохами?

— Ты не дерзи, не дерзи, — отбивался тот. — Было написано при въезде «Хайм», — по-ихнему, да и по-нашему внизу. Так что шуточки-то отставь до времени.

— Но ты, Бородюк, грамотный, — не унимались солдаты, — и по-нашему, и по-ихнему, и по-всякому можешь Одно слово — ученый!

Наконец, услышав их голоса, из крайнего дома вышел коренастый, полноватый майор в выцветшем обмундировании. Он жевал соленый огурец, звонко откусывая его.

— Кто такие? — спросил он как-то вяло, подходя к Лизе и сопровождающим ее солдатам. — От генерала Лавренева, что ли? — потом икнул перебродившей редькой с алкоголем, вытер рукавом губы и потерев руку о штаны, протянул ее Лизе. — Майор Брошкин, — представился он, — руководитель группы.

— Капитан Голицына, — ответила Лиза, едва коснувшись его сальных пальцев. — Прибыла в ваше распоряжение.

— Документик дай, на всякий случай, — попросил майор.

Лиза протянула ему книжку и предписание. Изучив их довольно внимательно, майор пристально взглянул на нее, сверяя с фотографией, потом вернул документы.

— Эти с тобой, что ли? — он кивнул на солдат. — Зачем столько? Я думал, только с шофером. Куда народу-то нагнали?

— Для безопасности, товарищ майор, — ответила Лиза сухо. — Вокруг лес, вдруг там фашисты? И потом всего два человека, случись что, этого даже мало. У вас есть охрана?

— У нас есть, — ответил Брошкин недовольно. — Тебе, капитан, хватит. Вишь, осторожная какая, — он усмехнулся. — Но не волнуйся, никаких фашистов здесь нет. Мои ребята смотрели. Все тихо. Так что зря беспокоились, — сыронизировал он. — Ну да ладно, не отсылать же назад. Входите, — махнул он рукой в сторону дома, — мы там всей командой расположились.

Разговорчики Брошкина, как, впрочем, и его неряшливый внешний вид, а также весьма пренебрежительное отношение к опасности, не понравились Лизе. Пожав плечами, она последовала за майором, приказав Бородюку и солдатам пока оставаться у машины. Когда вошла в дом, то увидела, что все столы, тумбочки и даже пол заложены связками документов. Особисты, — их было пятеро, — видимо, ели на этих документах, взгляд натыкался на жирные пятна от тушенки, спали ни них, использовали для прочих естественных нужд. Никакой охраны, о которой важно говорил Брошкин на улице, Лиза не заметила. Только пять офицеров и шофер — и больше никого. Видимо, шофера, пожилого сержанта, они и считали охраной. «Неужели они думают, что документы, которые они захватили, больше не для кого из немцев не представляют интереса? — подумала Лиза. — Если это так, то зачем вызывать переводчика из штаба фронта. Документы, с которыми возможно сходить в туалет, не требуют столько внимания. Сами почитали — и довольно. А если документы важные, то что за обращение с ними? Это во-первых, а во-вторых, до ближайшего расположения наших два часа езды на машине, а они — впятером, и вовсе не настроены соблюдать осторожность».

— А где хозяева? — спросила она у Брошкина, проходя в комнату.

— Не знаю, — тот пожал плечами, — сбежали, наверное. Когда мы приехали сюда, здесь уже никого не было. И продуктов — шаром покати. Даже шнапса не оставили. Только то, что с собой привезли. «Да, наши товарищи озабочены только одним, как бы поесть, — насмешливо подумала про себя Лиза, — больше их ничего не волнует». Она подошла к окну. Сделала знак Бородюку и солдатам, чтоб зашли. Еще раз взглянула на холмы напротив. После пребывания в партизанском лагере Савельева и подпольной работы, пусть и короткой, в Минске, она теперь большое внимание уделяла наблюдению, улавливая мелочи. Это превратилось почти в привычку. И такая мелочь, что особисты прибыли в пустую деревню, не обнаружив здесь ни единого человека, и более того, никаких следов поспешного ухода жителей, показалась ей подозрительной. Ведь если бы жители испугались прихода русских и бежали, они бы не собирались так тщательно, что даже ни единого сухаря не оставили. Лишь пустые дома, даже мебели в них почти нет. А что если жителей эвакуировали сами немцы? Но когда, зачем? «Все это более чем странно», — решила Лиза и еще раз только удивилась тому, что майора Брошкина подобные факты не наводят на размышления.

— Лизавета, значит, звать тебя, — обратился к ней Брошкин. Он разбросал несколько пачек с документами, накрыл их плащ-палаткой, устроив своеобразный диван. — Ну, садись, — предложил он, — поговорим. Может, по пятьдесят грамм? У нас еще осталось.

— Нет, благодарю, — строго отказалась Лиза, давая понять, что посторонние разговоры, а уж тем более прочие вольности, неуместны. — Вы мне покажите, товарищ майор, какие документы вам необходимо перевести, и я займусь делом. А то скоро стемнеет, мне бы хотелось еще сегодня вернуться к генералу Лавреневу.

— Да ты что, деточка, — Брошкин беззастенчиво хлопнул ее по коленке, — ты у нас надолго! Вон она вся груда, — он указал на документы, сваленные кучей в углу, — вот ее и надо перелопатить. Да еще в соседней комнате. Недельку посидим в теплой компании, — он подмигнул остальным, и они как-то неприятно захихикали.

— Я очень сомневаюсь в этом, — отрезала Лиза, прекрасно понимая, что они разыгрывают ее. — Сегодня вечером, в крайнем случае завтра, я уеду. Имейте в виду, генерал отпустил меня максимум на два дня. И если вы не выполните все, что намечено в этот срок, пеняйте на себя. Я исполняю приказы генерала, а не ваши, простите, товарищ майор.

— Крута, — Брошкин разочарованно покачал головой, — а я думал отдохнем, расслабимся. Ладно, Коля неси там, вон у окна лежит папочка с грифом «совершенно секретно», пусть Лизавета Григорьевна нам прочтет да запишет что там к чему.

Молодой особист с погонами старшего лейтенанта подошел к пачке бумаг, встряхнул их, с самого низа выпала газета, видимо, она приклеилась к пачке. Лиза быстро подняла ее. Развернула — «Доннерстаг цайтунг», 24 ноября 1944 года.

— Это было в документах? — она повернулась к майору. — Вы их перебирали, смотрели?

— Да, смотрели, а что такого? — Брошкин только пожал плечами, ковыряя ногтем мизинца в зубах. — Газетка эта на полу валялась, к документам она вообще никакого отношения не имеет.

— Валялась в доме? — спросила Лиза настороженно.

— Да, — все так же скучно отвечал особист. — Тут еще несколько было. Мы в них отходы завернули. А что?

— Да, так, ничего, — Лиза пожала плечами и, свернув газету трубочкой, стукнула ею по ладони. — Они все за сорок четвертый год, позвольте спросить?

— Да какая разница, — Брошкин махнул рукой. — Коля, куда ты их отнес? В сад? Поди взгляни, какого они года, вот капитан шибко интересуется, — он взглянул на Лизу почти с издевкой, но она выдержала его взгляд. — Хотите почитать фашистских борзописцев? — поинтересовался майор.

— Хочу, — ответила она спокойно, — хочу сказать вам кое-что, товарищ майор. Но чуть погодя.

Старший лейтенант вышел из дома и спустя несколько минут вернулся.

— Да, товарищ майор, все газеты сорок четвертого года, только еще более ранние, чем эта.

— И что? — не понял Брошкин, уставившись на Лизу.

— А то, товарищ майор, — ответила она, задумчиво глядя в окно, — вы не думали, что жители ушли отсюда как раз в ноябре сорок четвертого или чуть позже, а не перед приходом советских войск? Будь иначе — мы нашли бы прессу посвежее. Зачем им старые газеты хранить, какой в них прок?

— Но даже если в сорок четвертом, — Брошкин, наконец-то сообразив, нервно заерзал на плащ-палатке, — что с того?

— А то, что их эвакуировали сами немцы, — ответила Лиза. — И если это так, то можно предположить, что они рассчитывали использовать эту местность и наверняка расположили рядом какой-то важный объект. Скорее всего, он до сих пор находится здесь, и его охраняют. Не бросили же немцы его. А вы даже не позаботились об охране, расселись, как у тещи на блинах, всякую чушь городите! — добавила она в сердцах.

— Да, товарищ капитан, а ты, может быть, и права, — сдвинув фуражку, Брошкин почесал затылок. — Ты, я гляжу, сообразительная, случайно не из НКВД? — спросил он с подвохом.

— Я из штаба маршала Рокоссовского, подчиненная генерала Лавренева, военный переводчик, — ответила ему Лиза жестко, она отдавала себе отчет, что Брошкин — не тот человек, которому следует знать слишком много. — Если вы запамятовали, товарищ майор, так позвольте напомнить. А то, что вы не замечаете элементарных вещей, которые вам положено по роду вашей службы, так то, простите, ваш просчет.

— Отгони машину в укромное место, — приказала она Бородюку, — замаскируй ее и не своди глаз. А вы, — обратилась она к бойцам, приехавшим с ней, — займите позиции в саду, так чтоб обзор был, и наблюдайте за округой. Мы долго здесь не задержимся. Нечего нам здесь долго делать. А вы — как хотите, — она бросила взгляд на заметно посерьезневшего майора. — Давайте документы, — сказала она ему, — я буду переводить, вы записывайте, и нечего терять время. А то можно схлопотать приключений, каких не ждали.

Документов оказалось много, но беспечное настроение особистов явно улетучилось. Теперь они и сами торопились, видимо, желая уехать из Хайма побыстрее. Глядя на них, Лиза была уверена, что все они — люди сугубо тыловые, привыкшие идти по следам наступающих частей, в уверенности что ничего особенно страшного с ними не случится. Ну, постреляет пара бандитов, ну, подвернутся какие-нибудь отставшие при отступлении немцы. Но они и сами боятся, только и глядят, чтоб не наткнуться на особистов. Сразу убегают, как только столкнутся.

Насчет майора Брошкина Лиза еще сомневалась, все-таки несмотря на расхлябанность он производил впечатление опытного человека, только изрядно расслабившегося. Но остальные… Среди них, конечно, не было ни одного особиста сорок первого или сорок второго года, которые заменяли собой погибших боевых командиров, ложились под немецкие танки, обернувшись связкой гранат, уходили в леса, организуя партизанские отряды. Безжалостно расстреливали трусов и дезертиров. Эти не привыкли наступать и побеждать. И потому, только услышав об опасности, которая может им угрожать, сразу струхнули не на шутку. От победоносного их гонора не осталось и следа. Они все время выглядывали в окна, то и дело бегали на двор, то ли по нужде, то ли прислушиваясь, нарочито громко смеялись, словно их пугала тишина. Даже завели патефон, чем вызвали ярость командира, который приказал немедленно «заткнуть эту шарманку».

Брошкин не мог не заметить, что в отличие от его подчиненных Лиза ведет себя очень сдержанно и спокойно. Приближение вечера как будто не пугало ее. Это показалось майору удивительным. Разминая пальцы, затекшие от письма, он спросил:

— Давно на фронте, капитан?

И получил неожиданный ответ:

— С июля сорок первого, товарищ майор.

— С сорок первого? — Брошкин даже привстал. — И в отступлении была?

— Нет, — ответила Лиза, не отрываясь от документа, — я в оккупацию попала, так сразу ушла в партизанский отряд. Там и воевала, пока территорию не освободили.

— Вот то-то я думаю, чувствуется в тебе этакая выдержка, которую на школьной скамейке не приобретешь, — майор покачал головой одобрительно.

— Да и возраст у меня уже не школьный, — усмехнулась Лиза. — Разве не видите?

— Не вижу, — ответил тот неожиданно мягко, — и про партизан не подумал бы никогда. Больно красивая. Такие обычно при генералах в блиндажах сидят, ногти пилочкой пилят, штабные кошечки.

— Что ж, я тоже при генерале была, — ответила Лиза, вполне осознав его иронию. — При генерале Петровском на Обаянской высоте под Курском. Шесть танков при мне подбили. Вот, маршал Рокоссовский мне сам орден вручал, — она указала ему на награду.

— Да, заметил, — кивнул Брошкин с заметным уважением. — Еще спросить хотел, не друг ли дал поносить. Но теперь беру слова свои обратно, виноват. Сам-то я с Урала, — продолжал Брошкин, — был приписан к оборонному заводу. Как война началась, рвался на фронт, четыре рапорта написал, но все — отказ. Приказано было принимать эшелоны с запада, размещать оборудование, которое эвакуировали, чтоб сразу — в строй, давать продукцию. Только в конце сорок второго удовлетворили мою просьбу. Но под Сталинград не послали, в Карелию угодил, так севером и шел, вот только в сорок четвертом перевели на Центральный. Ты уж не серчай на меня, — он явно смутился, — что подтрунивал над тобой.

— Да, что уж там, товарищ майор, — улыбнулась Лиза примирительно, — давайте читать дальше, а то много еще осталось.

— Ага, — Брошкин кивнул и тут же одернул молоденького лейтенанта. — Матвеев, не мельтеши. Лучше вон ту кипу разбери, что поважнее, неси сюда.

Когда стемнело, разобрали только половину. Брошкин предложил передохнуть. Лиза вышла на крыльцо. Апрельская ночь была еще свежа, но уже доносила тонкий запах только-только высунувшихся из почек листьев. На черном небе ярко горели белые искорки звезд. Желтоватый полумесяц заливал тусклым светом верхушки деревьев в лесу. Скрестив руки на груди, Лиза подняла голову и, следя за звездами, казалось, оторвалась от земли. Мысли ее понеслись далеко, в предвоенное лето. Она вспомнила родительский сад, цветущие по весне яблони и сирень перед домом. Как давно все это было — кажется, совсем в другой жизни!

Вдруг совсем близко хрустнула ветка. Лиза вздрогнула, обернулась, вглядываясь в темноту. Кто это? Бородюк? Матвеев? Ей вдруг стало холодно, по коже побежали мурашки. Внезапно от окна к ограде сада мелькнула какая-то тень. Лиза зажала себе рот, чтоб не вскрикнуть. Ей показалось, она отчетливо видела высокую мужскую фигуру в камуфляже. Это мог быть только немец, в Красной армии не было такого обмундирования, Лиза знала это точно.

Повернувшись, она опрометью бросилась в дом. Прислонившись спиной к стене, Брошкин безмятежно спал, похрапывая. Двое особистов тихо переговаривались, сидя на полу, остальные тоже спали.

— Товарищ, майор, товарищ майор, — Лиза встряхнула Брошкина за плечо, — проснитесь! Проснитесь, они здесь!

— Кто, где? Где? — хлопая спросонья глазами, Брошкин вскочил как ошпаренный, сразу схватился за пистолет. К ним подбежали Матвеев, еще двое офицеров.

— Там, в саду, я видела, кто-то ходил, — сбивчиво говорила Лиза.

— Но как же это может быть, девонька? — лейтенант Матвеев снисходительно пожал плечами. — Там — ваш шофер, бойцы, опять же, которые с вами приехали. Они бы нам знак подали, если что неладное.

— Я тебе не девонька, а товарищ капитан, — оборвала его Лиза. — А насчет караула ты, лейтенант, кому другому рассказывай. Ты что не знаешь, как немцы караул снимают? Пикнуть никто не успеет.

— В том-то и дело, что нос у него не дорос. Ничего он не знает и не понимает! — поддержал зло Брошкин. — Молчать! — прикрикнул он на лейтенанта. — Какой знаток нашелся. Так, всем приготовиться, взять оружие. Свет, — он толкнул Матвеева в бок, — свет задуй в соседней комнате. Выходим за мной и сразу — в россыпь. Ясно? Голицына, ты здесь остаешься, — приказал он Лизе, будешь за тылом присматривать.

— Есть, товарищ майор, — Лиза и сама понимала, что это важно. Лампа погасла. Особисты бесшумно один за другим вышли на крыльцо. Лиза держала пистолет наготове, прислушивалась. Но стрельбы не последовало. Вскоре Брошкин с товарищами вернулись.

— Верно, показалось тебе, Лизавета Григорьевна, — сообщил майор, отхлебнув коньяка из фляги. — Никого. Бойцы твои на месте, водитель тоже. Не спят. А так — тишина, не души, слава богу. Может, и зря мы волнуемся.

— Может, и зря, — согласилась неохотно Лиза. Ее злило, как насмешливо смотрят на нее Матвеев и его дружки. Конечно, ей не хотелось, чтобы немцы доказали ее правоту, но она чувствовала, что не могла ошибиться. Все-таки подготовка на базе НКВД в Одинцово и опыт работы в Белоруссии не прошли даром, она стала замечать и слышать многое, чего не замечали и не слышали остальные. Потому несмотря на уверения Брошкина не успокоилась. И не сомкнула глаз, когда особисты отправились спать.

Вернувшись из Хайма, разведчики доложили Руди Крестену, что в поселке находятся человек десять русских, все они скорее всего принадлежат к русской секретной службе. При них целая машина архивных документов, которые они захватили. Никакой особой охраны нет, два-три солдата, не больше.

— Они к нам в Германию, как на курорт, явились, — усмехнулся Крестен, выслушав эсэсовцев. — Пьют коньяк, бумажки почитывают, наслаждаются. Словно здесь хозяева. А где они прихватили эти документы? — спросил он оберштурмфюрера Кранца, служившего с ним у Корндорфа. — Как ты думаешь, Пауль? Наверняка в Вестланде, на разведбазе абвера. Она находилась километрах в тридцати отсюда, и русские отутюжили ее своими танками. Так, документы надо вернуть, — решил он. — Они могут нам пригодиться, когда мы сдадимся американцам в Баварии. Во всяком случае, будет чем торговаться. Бери людей, — приказал он Кранцу — и идем в Хайм. Они наверняка десятый сон видят. Вот мы и отправим их к мечтам, только наяву. Пленных не брать, — предупредил он сразу. — Американцам их не сбагришь, им они не нужны, а нам — тем более. Уж насмотрелись на Иванов, хватит. Гражданских в Хайме быть не должно, обычно в местах, где организовывали базы «Вервольфа» гражданских поблизости не оставляли. Чтоб не знали лишнего. Так что стесняться нечего. Там только враги. Пауль, давай команду.

Перевалило за полночь, когда, неслышно спустившись с холма, эсэсовский отряд вошел в Хайм и окружил дом, где находились особисты. Стоявший в карауле Бородюк и вскрикнуть не успел, как его заставили замолчать, ударив в спину кинжалом.

Лиза сидела в нише между двух окон, на пачке трофейных документов. Она держала на коленях автомат, и хотя боролась со сном, но усталость взяла верх, она задремала. Вдруг сквозь сон она услышала слабый стон. Сон сразу как рукой сняло. Она быстро встала, сжимая автомат, прислонилась к стене и сбоку взглянула в окно. Никого. Лужайка перед домом залита лунным светом. Чуть слышно шелестит ветер в едва распустившихся ветках. Осторожно повернувшись, Лиза посмотрела во второе окно — та же картина. Никого. Но она слышала стон — вряд ли это ей почудилось, ведь она и не спала, лишь задремала.

Прислушиваясь, она оглядела комнату — Брошкин и Матвеев спали па полу, накрывшись плащ-палаткой. В соседней комнате разместились остальные особисты и тоже спали. Никого лишнего. Нигде. Тихо. Ступая на цыпочках, она перешагнула через Брошкина и подошла к входной двери. «Надо проведать Бородюка в машине», — решила она про себя. Чуть приоткрыла дверь и… сразу отскочила. В проем тяжело ввалилось тело с воткнутым в сердце ножом. Она сразу узнала — это был один из солдат, что приехали с ней из штаба. Она оставила его караулить на крыльце. Кто убил — не было никаких сомнений. На кинжале, торчащем из груди солдата, отчетливо читались молниеобразные готические буквы «SS». Лиза похолодела. Она хотела отодвинуть солдата и захлопнуть дверь, но ей воспрепятствовали — кто-то поставил ногу в начищенном до блеска сапоге. Отшатнувшись, Лиза подняла голову — высокий немец в пятнистом комбинезоне, обвешанном камуфляжными листьями, в каске, покрытой унизанной листьями сеткой, стоял перед ней, наведя на нее автомат. На каске и на рукаве она разглядела все те же зигзаги — «SS».

«Это конец», — подумала Лиза на удивление спокойно и даже как-то равнодушно. Словно давно ждала, что это должно случиться. Она хотела распрямиться, но немец быстро схватил ее, выдернув из рук автомат. Придерживая локоть у горла, всунул в рот кляп. Потом толкнул в сторону, вслед за ним в дверь проскользнули еще четверо солдат. За ними — еще, еще. Сонные особисты не успели даже схватиться за оружие. Через несколько минут все лежали с перерезанным горлом, эсэсовцы расправились с ними без единого выстрела.

Лиза безмолвно висела в руках высокого солдата, не отпускавшего ее ни на мгновение, и ждала не смерти, нет. Точнее, она не сомневалась, что ее убьют, но сначала изнасилуют. Потому и не прирезали сразу, как Брошкина и его товарищей.

«Эх, товарищ майор, товарищ майор, — Лиза с трудом сдерживала слезы, глядя на неподвижную фигуру Брошкина, залитую кровью. — Говорили, бояться нечего, никого нет, все сбежали. А немцы следили за нами, я же говорила. И вот — финал».

Эсэсовцы связывали разбросанные особистами документы. Делали они это куда расторопнее, чем люди Брошкина. Можно сказать, стремительно. Через четверть часа, не более, все бумаги, которые, как казалось Лизе, занимали добрую половину дома, были собраны, вынесены во двор и погружены в машину, в ту самую, на которой Лиза приехала из штаба.

— Ну, как? Все кончено? — появился офицер.

Он тоже был в пятнистом комбинезоне, который был расстегнут сверху, под ним виднелся эсэсовский китель с тремя квадратами на воротнике, обер-штурмфюрер.

— А это кто? — он подошел к Лизе, разглядывая ее. — Тоже с ними была?

— Так точно, герр обер-штурмфюрер, — доложил солдат. — Прикажете, как прочих?

Лиза зажмурила глаза и сжалась, они говорили, не догадываясь, что она понимает их.

— Штурмбанфюрер приказал пленных не брать.

— Но это не пленный, а пленная, — усмехнулся офицер, — так что не будем торопиться. Возьмем с собой. Может быть, господин штурмбанфюрер еще сам пожелает с ней развлечься. Пристрелить ее мы всегда успеем. Все, уходим, — скомандовал он. — Вальтер, садись за руль.

Один из эсэсовцев сел в машину, офицер уселся рядом с ним. Нагруженная документами машина заурчала и тронулась. Лизу крепко связали и уже на ходу закинули в кузов, под бумаги. Рослый эсэсовец и остальные солдаты шли за машиной. По тому, как бумаги накренились в ее сторону, Лиза сообразила, машина поднимается на холм. «Немцы пришли оттуда, из леса, — подумала она, — и там у них либо лагерь, либо какой-то секретный объект, который они охраняют». Она подозревала это, предчувствовала. И если бы майор Брошкин вместо того, чтобы насмехаться над ее подозрительностью, вывез все документы подальше от этого леса, желательно прямо в штаб фронта, сейчас были бы живы и он, и его товарищи. Что же до нее самой — Лиза знала, что ее ждет: допросы в таллиннском гестапо еще не стерлись в памяти, и никаких иллюзий не питала. Помнила она и о судьбе Веры Тоболевич, и многих других, которые столкнулись с «СС». Возможно, время, когда машина везла ее, покачиваясь, по лесной тропинке на холм, и есть последние мгновения ее жизни. Но Лиза была готова сразу получить пулю в лоб, чем позволить издеваться над собой.

— А ну, поди сюда, поди сюда, какая гладкая! И не толстая, а мы думали, все русские, как хрюшки откормленные, щеки со спины видать, — несколько солдат толкали Лизу друг к другу около походного костра и каждый норовил ущипнуть ее за грудь или за ягодицу.

— Оставьте меня! — крикнула она по-немецки. Зачем скрывать, что она понимает их, все равно конец. — Если хотите убить убейте! Только поскорее!

— Ишь, она и по-немецки говорит! Убейте, чего захотела! А как же ласка? Ты что не ласковая такая?

— Это что за скотство? — из темноты послышался звучный строгий голос, который заставил Лизу онеметь. Она остановилась и застыла, сжав руки на груди. Она не могла поверить, неужели?

— Я спрашиваю, что здесь происходит? — штурмбанфюрер СС Руди Крестен подошел к костру. Все эсэсовцы вскочили, вытянувшись. — Что за балаган? Откуда вы взяли эту особу? Я приказал, никаких пленных. Всех убить на месте, не тащить сюда.

— Но это не пленный, это пленная, — повторил Крестену эсэсовец то, что еще в деревне сказал его командир, обер-штурмфюрер СС.

— И что? — сурово одернул его Крестен, — вы считаете, что это повод нарушить приказ? Где Кранц? — потребовал он.

— Слушаю, господин штурмбанфюрер, — подчиненный подскочил к костру.

— Это ты привел? — спросил у него Крестен, — Расстрелять. И никаких разговоров. Немедленно. И желательно не здесь, отведите в лес, подальше. Без шума.

— Но Руди, — попытался возразить обер-штурмфюрер, — люди устали после стольких передряг. Им необходима разрядка. Иначе они перекусают друг друга.

— Вы дождетесь, когда утомленные своей забавой, будете спать, русские «перекусают» нас. Как ты представляешь, Пауль, себе это развлечение? Мало того, что от дисциплины не останется следа, не дай бог, она еще орать станет. А в лесу далеко слышно. Ты уверен, что чекистов, которым мы сегодня облегчили встречу с предками, не хватятся в скором времени, возможно, уже хватились.

— Руди, она понимает, — Кранц кивнул на Лизу, — по-нашему.

— Вот как? — Крестен повернулся к Лизе и… осекся. Она видела, он сразу узнал ее. Однако быстро взял себя в руки: — Вот так встреча, фрейлян, — заметил он с сарказмом, — последний раз, если мне не изменяет память, мы виделись с вами под Сталинградом. Верно?

— Верно, — подтвердила Лиза, смело глядя ему в лицо. — Память вам не изменяет. Если вы хотите меня расстрелять, то делайте это быстрее.

— Нет, я пожалуй, подожду, — Крестен усмехнулся. — Пауль, отведи-ка эту даму из абверкоманды господина Замера ко мне в землянку, — приказал он помощнику, у которого от неожиданности вытянулось лицо. — Я понимаю, нам есть о чем побеседовать с фрейлян. Все остальным — разойтись.

— Слушаюсь, господин штурмбанфюрер, — ответил тот и сделал знак солдату: — Исполняйте.

— Иди, иди! — Лизе завернули руку за спину и, больно толкнув, повели в темноту. — Спускайся вниз!

Под ногами Лизы заскрипела земля на обитых досками ступенях, ведущих вниз. Отдернув полог, ее втолкнули внутрь и бросили на деревянный лежак, покрытый сеном и сухими, прошлогодними листьями.

— Садись и жди, — приказал солдат и вышел. Лиза слышала, как он бряцнул автоматом, заняв пост снаружи.

Она села на лежак, листья зашуршали под ней, крошась. Натянула на колени разорванную юбку. Обрадовалась ли она, увидев Крестена, понадеялась ли, что теперь ее точно оставят в живых? От Руди она ждала снисхождения ничуть не больше, чем от всех прочих. К тому же, имея печальный опыт, Лиза отдавала себе отчет, что даже если немцы ее отпустят, перед особистами, которые, конечно же, скоро нагрянут в Хайм и начнут разбирательство, ей придется долго оправдываться, давать показания, и вовсе не факт, что ей поверят. Вполне возможно, что она пожалеет, что немцы не убили ее, а отпустили. Особисты наверняка начнут заново «прокачивать», как они выражаются. С отца начнут, с деда ли, времени у них предостаточно, усердия тоже не занимать.

Суэтин, расхаживая по кабинету, не преминет высказать предположение: как же так вышло, что Брошкина и его сотрудников убили, а «товарищ Голицыну — забыли?». «Вот угораздило в конце войны снова связаться с Суэтиным и ему подобными, — сокрушалась Лиза, закрыв лицо руками. — И все из-за самонадеянности, разгильдяйства Брошкина». Впрочем, что теперь пенять Брошкину задним числом, он поплатился собственной жизнью за все ошибки. Воевал с сорок второго года, а до победы не дожил. Сама же она рано собралась на допрос к Суэтину, иронизировала над собой Лиза, желая хоть как-то приободриться. Вполне вероятно, что после беседы со штурмбанфюрером ее отведут в лес и там — все. Без Суэтина. Крестен ясно сказал своему помощнику, пленные ему не нужны, а значит — свидетели.

Так что надежда на спасение призрачна. Как скажут Наташе? Если немцы убьют Лизу, то скорее всего обратно в Хайм не понесут, спрячут в лесу, станут ли чекисты искать ее тело? Очевидно, нет. Им и без Лизы дел хватает, особенно если учесть, какой разнос устроят сверху за гибель Брошкина, его группы и за потерю исключительно важных документов. Тут самим бы головы спасти. Запишут пропавшей без вести. Воспоминания о сестре окончательно ослабили ее волю, слезы, которые она сдерживала, заструились по щекам. Лиза вытерла их рукавом. Еще не хватало, чтобы штурмбанфюрер увидел, как она плачет. Что он сделает? Прикажет застрелить сразу, отдаст на забаву своим молодчикам? Ей оставалось только гадать.

Вот что-то лязгнуло в тишине. Похоже, автомат. Несколько негромких слов по-немецки, которых она не разобрала, прозвучали перед входом в землянку. Потом послышались шаги — кто-то спускался по ступеням. Лиза, сжав руки на коленях, напряженно смотрела на вход. Через мгновение полог откинулся, Руди Крестен вошел в землянку. В руках он держал кожаный офицерский плащ. Опустив за собой занавес, взглянул на Лизу:

— Накиньте, фрейлян, — протянул плащ Лизе, скрывая усмешку. — Ночью холодно, вы продрогли, наверное.

— Спасибо, я не заметила, — ответила она тихо, и это было правдой. Потрясенная всем, что случилось, она не чувствовала холода. — Меня расстреляют? — спросила она прямо, взглянув ему в лицо. Но рассмотреть выражение лица штурмбанфюрера было трудно, в землянке царил полумрак, горела только одна масляная лампа, козырек фуражки отбрасывал тень.

— Не знаю, расстрою вас или обрадую, — произнес он двусмысленно, — но расстреливать некому. Солдаты устали после боев, к тому же они совершили довольно длинный переход до Хайма. Так что я дал отбой, все спят. — Он прошел вперед и сам набросил плащ на плечи Лизы. — Думаю, вы голодны, фрейлян, я приказал, чтобы нам принесли ужин. Угостить вас французским бланманже, как в Таллинне, не смогу, — он снова усмехнулся. — По причине наступления ваших армий мы теперь питаемся более, чем скромно. Но консервированное мясо, зажаренное на огне, с гренками, надеюсь, вполне устроит вас. Что скажете, фрейлян Лиза?

Она пожала плечами. От неожиданности даже не сообразила, что ответить. На ужин со штурмбанфюрером Лиза явно не рассчитывала.

— Могу ли я спросить, — произнесла она, с трудом подбирая слова и только теперь почувствовав, что действительно сильно замерзла, язык едва слушался ее, — могу ли я спросить: тогда в Таллинне, вы все знали?

— Все — это что? — уточнил он и, придвинув стул, сел напротив Лизы. — Догадывался ли, что вы работаете на русских? Нет, не догадывался, скажу честно, — признался он. — Я даже не задавался вопросом, на кого вы работаете. Вы мне понравились, фрейлян, я ухаживал за вами, потом нас отправили на фронт, если вы помните. В противном случае — я бы выполнил свой долг, — проговорил он жестко.

— Вы сдали бы меня в гестапо? — спросила она, вздрогнув. Почему-то она не ожидала от него столь суровой откровенности.

— Сдал бы в гестапо? — он наклонился к ней, рассматривая ее лицо. — Теперь, я думаю, да. Когда ваши армии стоят под Берлином. Да, надо было сдать вас в гестапо, фрейлян, и сразу, не мешкая, — она не могла понять, говорит он серьезно или все-таки шутит, — прямо после ужина в ресторане. Но я сплоховал. Я почти влюбился в вас, Лиза, и даже оставил вам номер почты, надеясь, что вы напишете мне письмо.

— Вы ждали писем от меня? — она искренне удивилась.

— Некоторое время да, — ответил Крестен. — Потом, знаете ли, стало не до того. Разве я мог представить себе тогда, что спустя три года мы будем вот так беседовать с вами, госпожа гауптман? — он посмотрел на ее погоны: — Я не ошибся? Интересно, что сказал бы ваш шеф, майор Замер, — ему, кстати, дали майора в Кенигсберге в сорок четвертом году, — если бы узнал, что его симпатичная секретарша фрейлян Лизи — капитан Советской армии? Но теперь он уже ничего не скажет, — Руди откинулся на спинку стула, — ваш шеф погиб при штурме Кенигсберга русскими. Он занимался эвакуацией своей разведшколы и не успел уехать сам. Русский истребитель сбил самолет, на котором летел Замер и его помощники, уже на пути в Берлин.

На лестнице снова послышались шаги. Занавес приоткрылся, в землянку просунулось веснущатое лицо солдата, в котором Лиза сразу узнала денщика Крестена, Фрица.

— Герр штурмбанфюрер, вы позволите? — спросил он.

— Что, ужин? — Крестен обернулся. — Да, неси, — разрешил он.

Фриц бочком прошел в землянку. В руках он держал два начищенных котелка, прикрытых крышкой. Воздух в землянке сразу наполнился волнующим ароматом жареного мяса, обильно сдобренного перцем.

— Поставь сюда, — Руди указал на край скамьи, на которой сидела Лиза.

Фриц сбросил листву и сено, поставил котелки на доски, вытащил из-за пояса две ложки, положив их сверху. Затем отцепил от пояса обтянутую кожей флягу, пристроил ее рядом, добавив к ней два жестяных стаканчика, похожих на наперстки, весьма большого размера. Закончив, вытянулся перед Крестеном.

— Все? — спросил тот.

— Так точно, герр штурмбанфюрер, — доложил денщик.

— Ну, тогда иди, поспи, — отпустил его командир, — до утра ты мне не нужен.

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер, — Фриц щелкнул каблуками. Развернувшись, вышел. Полог за ним опустился, шаги затихли.

— Прошу, фрейлян, угощайтесь, — Руди наклонился и, приподняв крышку котелка, предложил его Лизе. Потом отвинтил пробку с фляги, налил в стаканчики шнапс. — Надо согреться, Лизи, иначе вы простудитесь. Выпейте.

— Вы полагаете, это главное, что меня сейчас волнует? — Лиза попробовала улыбнуться, но вышло как-то криво. Однако шнапс взяла, пальцы ее были белы и чуть заметно дрожали от напряжения.

— А вы все гадаете, расстреляют вас или нет? — усмехнулся Крестен, внимательно рассматривая ее, так что она смутилась. — Вы знаете, насколько мы, немцы, расчетливы, — продолжил с прежней иронией. — Подумайте сами, стал бы я вас кормить, чтобы потом пустить в расход? Да еще тратить на вас шнапс. Он пригодится моим солдатам. Нет, вас не расстреляют, фрейлян, — сообщил он. — Более того, я позволю вам вернуться в Хайм. Точнее, вас туда отведут, с завязанными глазами, как и привезли сюда. Это можно сделать прямо сейчас, но я думаю, что лучше утром, ближе к рассвету, тем более что теперь, в апреле, светает рано. Ведь вам не хочется провести остаток ночи наедине с покойниками? — спросил он Лизу, и она едва не поперхнулась. — Лучше уж с живыми, пусть даже с врагами. Верно? Мне кажется, вы не рады, — он выпил свою порцию шнапса. И, взяв котелок, принялся за мясо.

Лиза, почувствовав, как испуг оставляет ее, последовала его примеру.

— Я рада, — ответила она негромко, — но если чекисты завтра найдут меня в Хайме живой, а всех остальных мертвыми, мне придется долго объяснять, как так вышло.

— Но все-таки это лучше, чем отправиться на тот свет, — предположил Крестен. — или нет?

— Лучше, — кивнула Лиза, — пока они не доделают то, что не сделаете вы, господин штурмбанфюрер.

— Но что тогда я могу сделать для вас? — Крестен в недоумении пожал плечами. — Только пригласить остаться со мной. Нет, я не навязываюсь в любовники, — уточнил он как-то даже обидно для Лизы. — Но я и мои люди уже не пойдем к Берлину. Да нам и не прорваться. Силы слишком не равны, а сдаваться Советам в плен не хочется. Если даже вы опасаетесь лишний раз встречаться со своими комиссарами, нам уж это вовсе ни к чему.

Мы пойдем на юг и сдадимся американцам. Не знаю, как долго продлится этот плен, но вас, фрейлян, можно представить беженкой из Хайма. Документов нет, утеряны при бомбежке, таких случаев теперь много. По-немецки вы говорите великолепно. Оденетесь в гражданскую одежду, придумаем вам имя, я уверен, американцы не станут долго терять на вас время. Отправят в лагерь для интернирования, а потом, когда все кончится, отпустят на все четыре стороны. Не будут же они вас кормить за свой счет. С их справкой вы отправитесь в Гамбург, там теперь англичане. Я напишу записку моей приемной матери, баронессе фон Крайслер, она жива и осталась в своем доме на Альстере. Поживете пока у нее, а потом устроитесь.

Ждать меня не обязательно, я не настаиваю. Я — офицер СС, может статься, в Гамбург не вернусь очень долго, даже никогда, на законных основаниях. А вы начнете новую жизнь, без комиссаров. Наверное, это лучше, чем с ними. Согласны?

Лиза опешила. Она чуть не выронила стаканчик со шнапсом из рук, хорошо Руди поддержал. Так или иначе, подобного предложения от Крестена она ожидала меньше всего. Он предлагал ей, воспользовавшись ситуацией, навсегда покинуть страну Сталина. И даже помочь в обустройстве новой жизни.

— Но как же? Как же я останусь? Меня не найдут? И что? Запишут убитой? Пропавшей без вести? — она говорила растерянно.

— Как-нибудь запишут, — ответил ей Крестен спокойно, — наверняка вы не одна такая. У них миллионы убитых и пропавших без вести. Одним больше, одним меньше, какая разница? Теперь главное — Берлин, а не ваша, простите, за откровенность, жизнь. Я полагаю, никто из ваших особо не расстроится. Через день уже не вспомнят. Или вас удерживает привязанность к близким людям? — догадался он.

— Да, так и есть, — призналась Лиза, потупившись. — Я не могу не думать о сестре. Она будет тяжело переживать, если узнает, что я погибла или пропала без вести. Ведь у нас обоих никого нет. А если, не дай бог, однажды выяснится, что я жива и просто сбежала в Гамбург, НКВД замучает ее до смерти. Они это умеют.

— Но ваша сестра со временем приедет к вам, — предположил Крестен.

— Она не приедет, — грустно откликнулась Лиза, — ее никто не пустит. А скорее всего сошлют в лагерь.

— Что ж, как знаете, — Руди вздохнул. — Я предложил, а ваше дело — решать. Уверен, что очень многие на вашем месте с радостью воспользовались бы моим предложением. Но кроме тех, кто фанатично предан партии и ее вождю. Возможно, таких большинство, но не все, я уверен. Вы тоже верите в коммунизм, фрейлян Лиза? В мировую революцию?

— Я плохо разбираюсь в этом, — ответила Лиза совершенно искренне. — Я только забочусь о судьбе своей сестры. И не могу представить, что больше никогда не увижу Ленинград, не увижу Петербург, — поправилась она.

— Что ж, несколько часов у вас есть, — Крестен встал. — Вы можете использовать их, как желаете. Можете поспать, но все же я бы советовал подумать над моим предложением. Почти уверен, что другого шанса у вас не будет. Возможно, до конца жизни.

— Я знаю, — Лиза низко склонила голову. Крестен вышел, она осталась одна. Завернувшись в его плащ, забралась с ногами на лежак. Шнапс и еда сделали свое дело — она согрелась. Более того, больше не было причин для волнения, ее судьба казалась совершенно ясной. Ее не расстреляют, завтра ее отведут назад в Хайм, а там она дождется особистов, которые рано или поздно хватятся ее и группы Брошкина. Должны же при штабе генерала Лавренева задаться вопросом, почему Брошкин не выходит на связь. Особисты примчатся утром, и она снова окажется у своих.

Казалось бы, куда лучше? Но предложение Руди смутило ее. Смутило настолько, что заметно поколебало решимость вернуться к Лавреневу. Уткнувшись лицом в колени, Лиза думала о том, как жила раньше, даже не представляя, что возможна совсем другая жизнь, без страха, без унижения, без постоянного контроля. Свободная жизнь в английской зоне оккупации, она даже вообразить не могла, что это такое — свободная жизнь! И боялась. Столь ли она прекрасна, что если реальность потом окажется чудовищной? Чудовищной до смерти?

Нет, Лиза не сомневалась, принимать ей предложение Крестена или нет. Она сразу решила — нет, так и сказала ему. Она должна остаться с сестрой и вернуться в Ленинград. Обязательно вернуться. Ради того, чтобы судьба Наташи сложилась счастливо, насколько это возможно. И главное, ради того, чтобы узнать, что произошло в Белоруссии. Что случилось с Катериной Белозерцевой?

Последние полтора года события сентября сорок третьего в Минске не давали Лизе покоя. Возможно, Катерину Алексеевну снова оклеветали, а заодно и всех, кто помогал ей. Неужели она отвернется, сбежит, смалодушничает? Неужели не станет бороться за них, если придется? Лиза твердо решила для себя, она вернется. Если Крестен будет столь великодушен, что отпустит ее, она использует этот подарок судьбы с одной целью — она узнает по возвращении домой, что стало с Белозерцевой, и если сможет, обязательно окажет ей поддержку. Она помнила, как однажды в сорок первом Катерина Алексеевна спасла ее от верной гибели. Теперь пришла ее очередь ответить ей тем же. Это ее долг. Иначе предаст саму себя. «Ведь если зло умеет так крепко сбиться в кучу, то почему бы тем, кто стоит за добро и правое дело, хотя бы не протянуть друг другу руки? — Лиза вспомнила строчку из книжки, которую читала еще в школе на английском языке, ее потом изъяли при обыске в отцовском кабинете. — Надо только отважиться на один шаг. Надо только не испугаться».

Казалось бы, оказавшись совершенно одна в немецком лагере в самом конце войны, она должна была позаботиться о себе, лишь о том, как выжить. Но именно здесь, на скрытой базе эсэсовского «вервольфа», она вдруг осознала, что не может остаться в стороне от чужой беды, от несправедливости, которая, она подозревала, косвенно задела и ее. Она узнает, что стало с Белозерцевой, найдет ее, если только останется жива. И как писал тот английский писатель, не испугается. Как не испугалась на войне эсэсовцев и танков. Хотя неизвестно, что страшнее.

Едва засерел рассвет, Крестен снова появился в землянке. Лиза ждала его. Она не сомкнула глаз. Ни на мгновение. Он даже не успел спросить, что она решила, Лиза его опередила:

— Я хочу вернуться в Хайм, Руди. Помоги мне. И поверь, если бы я решала только за себя, то обязательно воспользовалась бы твоим предложением. Но я решаю не за себя, и даже не за сестру. Я должна найти правду в деле, которое очень важно для меня. Ведь должна же быть правда, Руди? Ты веришь, что она существует? Только надо ее отстаивать.

Крестен только присвистнул и сел на лежак рядом с ней. Неожиданно для самой себя Лиза приникла головой к его плечу.

— Ты знаешь, мне дома ни разу не предлагали жизнь, все только жертву, жертву, жертву, — прошептала она. — Жертва и наказание — за все, другого не существовало. А просто ради жизни — никогда. Точнее, очень давно, с детства, с тех пор, как погибли родители. Я теперь знаю точно, их убили. Я должна вернуться, чтобы дознаться до правды и о них, и о другом человеке, который спас меня в сорок первом, когда однажды меня уже обвинили в предательстве.

— Найти правду, а не много ли захотели, фрейлян? — Руди поднял ее голову и заглянул в глаза. — Правду не сыщешь и у нас, а уж в Москве — и подавно. Это вообще царство Чингисхана, как я понял. Боюсь, что ваше предприятие закончится неудачно.

— Я отдаю себе отчет, что силы неравны, меня смолотят, как горсточку зерна, — призналась Лиза, смахнув слезинку со щеки. — Но если не сделаю я, то кто же? На кого рассчитывать тем, кто пострадал безвинно? Я никогда не прощу себе, если просто отойду в сторону. И отец мне не простит, ведь он видит меня оттуда и я верю, он никогда не отступился бы, это совершенно точно.

— Ладно, Лизи, как хочешь, — Крестен поцеловал ее в висок, и все преграды, разделявшие их прежде, окончательно рухнули. — Наверное, мы уже не увидимся с тобой. Но если вдруг тебя сильно прижмут в Москве, ты не глупи, проси политического убежища в любой западной стране. И запомни адрес: Гамбург, Альстерштрассе, 38, дом баронессы Шарлоты фон Крайслер. Она примет тебя, даже если меня уже не будет в живых. Ты можешь быть совершенно уверена в этом.

— Не думаю, что это будет возможно, — ответила Лиза, не зная, что однажды, всего-то несколько лет спустя после войны, Альстерштрассе, 38 станет для нее синонимом спасения, единственным местом во всем мире, где она найдет для себя кров.

— Если ты все решила для себя, Лизи, пора, — Крестен крепко взял ее за руку. — Я и Пауль Кранц отведем тебя в Хайм.

— Но это опасно, Руди, — Лиза испугалась. — Думаю, что у офицеров, которые были со мной, безусловно, имелась рация. В штабе могут забеспокоиться, почему группа не отвечает и прислать еще одну с проверкой и боевым подкреплением.

— Они ничего не подозревают, — невозмутимо ответил Крестен. — Мы вязли рацию с собой, и мой радист уже изучил позывные и почерк твоих сослуживцев. Теперь он отвечает за них, так что в вашем штабе совершенно спокойны. Конечно, когда ты снова окажешься в Хайме, он прекратит игру. Рация замолчит, и вот тогда за тобой приедут. Мы же в это время уже будем далеко. Вставай, пошли, — Руди поднял ее, — Пауль ждет меня у костра. Я сказал, что ты родом из Таллинна, и там у нас был с тобой роман. А у русских ты оказалась по принуждению, уже после освобождения, которого не желала. Но теперь у тебя там возлюбленный, и ты не хочешь с ним расставаться. Так лучше, — он опередил ее возражения. — Паулю, как и прочим, незачем знать правду. Как только мы отведем тебя в Хайм, он забудет о твоем существовании.

— По принуждению «капитанов» не дают, — ответила Лиза, имея в виду свое звание.

— Возможно, — согласился Крестен, — Пауль обратил бы на это внимание, но не сейчас. Теперь он, как и все мы, гораздо больше озабочен собственной судьбой. Пора, Лизи, идем, — настаивал Крестен. Лиза скинула с плеч кожаный плащ, протянула вперед руки: — Я готова, вяжите.

— Не нужно, — он взял ее руки в свои и опустил, — ты пойдешь свободно, свяжем мы тебя уже в Хайме. Глаза тоже завязывать не станем. Даже если ты расскажешь своим соратникам о нашем местоположении, нас уже не будет здесь. Останутся только угольки.

— Я не расскажу, — сказала она твердо.

— Я надеюсь на это. Хотя в сущности — все равно.

По земляным ступеням они поднялись из землянки. Холодный, колючий ветер ударил Лизе в лицо, ее охватил озноб, но быстро прошел. Ветер надрывно гудел в кронах деревьев. Костры, разведенные на поляне, почти потухли. Вокруг них сидело человек пять эсэсовцев, по большей части офицеры. Они переговаривались негромко, глядя на карту. По периметру лагеря расхаживали часовые.

— Солдаты спят еще, — объяснил Руди то, о чем она и сама догадалась. — У нас немного времени. Пауль! — подозвал он офицера, сидевшего у костра ближе остальных. — Мы готовы. Туда и обратно полчаса, не больше.

— Справимся, — уверенно ответил тот, застегивая каску.

Лиза заметила, что в отличие от первой встречи, весьма неприятной, он теперь рассматривает ее с любопытством и едва заметно улыбается.

— Пойдешь в середине, — приказал Крестен и пошел первым.

Кранц, держа автомат наготове, замыкал их небольшую группу.

На выходе из лагеря им встретились разведчики, возвращающиеся из Хайма.

— Все тихо? — спросил коротко Крестен.

— Так точно, герр штурмбанфюрер, — ответил старший. — Никого. И никаких признаков, что кто-то появится в ближайшее время.

— Это хорошо, — Руди кивнул. Они спустились с холма. — Пригнись, — он потянул Лизу за руку, заставляя нагнуться, — на всякий случай. Не первый год на войне, а ходишь, как у себя дома, в Петербурге, прогулочным шагом по главной улице.

— Орлов мне то же самое говорил, — вспомнила Лиза с улыбкой.

— Кто? — переспросил Крестен, из-за кустов оглядывая местность в бинокль.

— Мой начальник, — ответила Лиза, уточнять ей не хотелось. Она даже жалела, что проговорилась.

— Как будто тихо, — Крестен обернулся к Кранцу. — Пошли.

Они приблизились к крайнему дому Хайма, занятому прежде особистами. Здесь все оставалось так, как было предыдущей ночью. Абверовский автобус, в котором особисты привезли документы, перевернут. Опрокинули его еще люди Брошкина, легче было документы доставать. Немцы ставить на место не стали, воспользовались машиной Бородюка. Мертвый солдат из тех, что приехали вместе с Лизой, лежит, распластавшись на крыльце. Лиза наклонилась было, чтобы отодвинуть его, но Крестен остановил ее: — не трогать! — и перешагнув, вошел внутрь.

У искривленного дерева, накрывавшего кроной крышу дома, Лиза заметила тело Бородюка. «Да, не придется тебе вернуться к себе Брусничную, Иван Спиридонович, — подумала она с горечью. — Не дождется тебя, Марьюшка. А ведь совсем немного осталось. Чуть-чуть до победы».

— Руди, здесь подпол, мы в прошлый раз его обнаружили, — доложил Кранц. — Фрейлян можно туда, а сверху припереть чем-нибудь, чтоб выглядело правдиво, что она никак не могла выбраться и вызвать помощь.

— Да, ты, пожалуй, прав, — согласился Крестен, потом повернулся к Лизе, тихо стоявшей за его спиной: — Тебе придется потерпеть, мы свяжем тебя, заклеем рот и опустим вниз. Надеюсь, там нет мышей, — он усмехнулся, — но даже если и есть, то это не самое страшное, что могло бы с тобой случиться. Пауль, ты проверял, что в подвале? — спросил он Кранца.

— Насчет мышей — не знаю, — тот пожал плечами, — а так сухо, воды нет, стоят какие-то ящики, в них хозяева, должно быть, хранили припасы.

— Подойдет! — решил Крестен. — Начнем, — уже светает. Время дорого.

— Слушаюсь, герр штурмбанфюрер, — скинув рюкзак с плеч, Кранц раскрыл его, достал веревки.

— Я думаю, нам лучше попрощаться, — сказал Крестен Лизе, глядя ей в глаза. — Вероятность того, что мы свидимся, по правде говоря, равна нулю. Ни ты, ни я не можем быть уверены, что доживем до конца войны, и в этом смысле у меня гораздо меньше уверенности, чем у тебя. Возможно, положение сложится так, что мне останется только пустить себе пулю в лоб.

Лиза вздрогнула. Она вспомнила, как застрелился на допросе у Туманова штандартенфюрер фон Корндорф.

— Нет, только не это! — воскликнула она, схватив Руди за руку.

— Я говорю о подобном повороте как о крайнем случае, — уточнил он, скрывая улыбку. — Уж лучше застрелиться самому, чем молить о пощаде или ждать, когда тебя поставят к стенке. А всех нас, кто носил форму СС, ждет именно такой исход. Что бы нам ни обещали. Но мы еще поборемся. Если удастся, даже переживем тех, кто нас теперь хочет расстрелять. Но если мы увидимся, Лизи, это будет значит, что в твоей жизни случилась беда. А я не желаю тебе этого. Я желаю, чтоб ты вернулась домой и жила спокойно.

— Спокойно не получится, мне не дадут, — ответила она, ясно понимая, что так оно и будет. — Я запомнила: Альстерштрассе, 38, Гамбург. Если мы оба будем живы, однажды встретимся. У меня есть такое предчувствие.

— Твоя таллиннская подружка — случайно не Кассандра? — пошутил Кранц, разматывая веревки. — Может, она знает, когда умрет Сталин?

— Когда бы он ни умер, нам от этого легче не станет, — ответил Крестен. — Вот Рузвельт умер, а толку что? Хотя может статься, толк и будет.

— Не скажи, — возразил Пауль, — я думаю, американцы встретят нас теперь потеплее, чем прежде.

— Теперь главное, — продолжил Крестен. — Фрейлян, вы готовы? — спросил он Лизу, она кивнула. — Придется потерпеть, будет больно.

— Я потерплю, — с готовностью ответила она. Несколько мгновений они неотрывно смотрели друг на друга, потом Руди наклонился и поцеловал ее в лоб. — Давай, Пауль, — разрешил он, отходя.

Кранц ловко и крепко связал ее, закрыл кляпом рот, тем временем Крестен открыл люк, ведущий в подпол. Лестницы там не было, пришлось спускать Лизу на веревке. Она упала коленями на камень. Пауль сильно дернул вверх, так что ее приподняло, и Лиза упала вновь, но веревка, на которой ее спустили, отвязалась. Лиза лежала на боку, не могла пошевелиться. Руки и ноги, перехваченные веревками, быстро затекли.

— Желаю удачи, — сказал сверху Руди. — Не бойся, все будет хорошо. Я думаю, ждать придется недолго. Перед тем как покинуть лагерь, мы дадим вашим сигнал о спасении. Полагаю, они примчатся. Всего хорошего, фрейлян! — он наклонился над проемом.

Лиза видела его лицо, но ответить уже не смогла. Только сомкнула и вновь разомкнула веки, прощаясь.

— До свидания, фрейлян! — сказал вслед за Руди Кранц.

Люк опустился. Наступила кромешная тьма. Она слышала, как наверху что-то подвинули. Потом голоса Руди и его помощника стали удаляться, вскоре они и вовсе смолкли. Стихли шаги на крыльце. Она осталась одна, в полной темноте. Наверху — только мертвые. Лизу охватил ужас. Она дергалась в веревках, стараясь освободиться. Но Кранц связал ее крепко — ничего не получилось. Тишина и непроглядная тьма сводили с ума, она чувствовала себя так, словно ее похоронили заживо. Чтобы не думать о том, как ей страшно, она начала мысленно читать стихи Пушкина и Лермонтова, все, какие только знала, по много-много раз начиная сначала.

Рядом пищали мыши, они бегали по ней, одна даже ударила отвратительным мокрым хвостом по лицу. Лиза терпела, снова и снова повторяя: «Горит восток зарею новой…» Начало поэмы Пушкина «Полтава» она мысленно произнесла, наверное, в сотый раз, когда услышала звук работающего мотора на улице. Раздались поспешные шаги, много шагов. Кто-то прокричал по-русски прямо у нее над головой:

— Товарищ полковник, да они мертвые все!

«Пришли!» — Лиза готова была разрыдаться, если бы только могла. Теперь главное, чтобы они нашли ее. Она принялась стонать так громко, сколько хватало сил. Рвала легкие. Ее услышали. Когда подняли люк и в лицо ударил дневной свет, она едва не потеряла сознание. Солдаты разыскали лестницу, спустили ее вниз, сойдя в подвал, развязали пленницу и помогли ей подняться наверх. Полноватый старшина в выгоревшей на солнце гимнастерке, разжал ей рот и влил внутрь водки.

— Жива, капитан? — над ней склонился помощник генерала Лавренева полковник Синицын. — Тебе, видать, одной повезло. Ну-ка, Сошкин, сажай ее на стул, — приказал полковник. — Рассказывай, капитан, — Синицын уселся напротив. — Кто здесь был, как все это вышло.

Лиза говорила с трудом, язык едва слушался ее. Чтобы ее взбодрить, дали еще водки. Она рассказала все, как было. Как предупреждала Брошкина о своих подозрениях, как он не послушал ее, как ночью пришли эсэсовцы.

— Самонадеянный болван! — вскочив со стула, Синицын зло сплюнул. — Расслабился, думал, все, немец у него в кулаке, жми его, как вздумается. А он, немец-то, вон каков, и Брошкина с его ребятами положил, и документы секретные с собой забрал. А нам только их автобус разваленный оставил. Эх, Брошкин, повезло ему, что его убили, так бы под трибунал отправил, запел бы у меня Лазарем! Ладно, капитан, — он взглянул на Голицыну, — странно, что тебя в живых оставили. Пожалели? Или отвлекло их что-то? Потом разберемся. Отдыхай пока. Сошкин, — он снова подозвал к себе старшину, — давайте с ребятами в разведку, осмотрите округу, все прочесать, до последнего куста, может, они где засели, за нами наблюдают да насмехаются. Много их было, капитан? — спросил он Лизу.

— Я видела человек десять, товарищ полковник, — ответила Лиза, о том, что немцев в лагере было гораздо больше, она промолчала.

Прибывшие с полковником бойцы отправились на холм. Полковник же, оставшись в доме, из которого вынесли мертвых, объяснялся по полевому телефону с Лавреневым. Взглянув в окно, Лиза увидела несколько пар ног, уже без сапог, торчащих из кузова. Это был майор Брошкин и его бойцы. За машиной по склону холма в сторону расположения немецкого лагеря цепочкой поднимались красноармейцы. Лиза с минуты на минуту ждала, что вспыхнет перестрелка. Но ничего не последовало.

Часа через два Сошкин и его подчиненные вернулись. Немецкий лагерь они нашли, но ни самих немцев, ни тем более секретных документов там не было. Лагерь был пуст. Погоня тоже не дала результата — немцы как в воду канули, куда ушли, в каком направлении — даже это определить не удалось.

У Лизы отлегло от сердца. Узнав о происшествии, в Хайм примчался Орлов. Он долго ругался с Синицыным, упрекая того, что Лизе не обеспечили должной охраны. Потом подбежал к ней, обнял, прижимая к груди.

— Лизка, Лизка, ну и отколола ты, напугала всех! — он целовал ее, и, пожалуй, впервые, Лиза отстранялась, хотя и вяло. Какая-то трещина образовалась между ними, необъяснимая, едва заметная пока. Но Лиза уже чувствовала, что дальше она будет только расширяться. Орлов не обратил на ее холодность внимания, он думал, Лиза просто очень напугана. Она же вспоминала Руди, его прощальные слова и понимала, теперь в ее жизни появилась еще одна тайна, которую она будет беречь в своем сердце долго, возможно, до самой смерти, и никогда никому о ней не расскажет. Просто потому, что рассказать — смерти подобно.

Часть 3.

ПОБЕГ И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Война закончилась. В августе сорок пятого года, обе сестры Голицыны, выхлопотав отпуск, наконец-то приехали в Ленинград. Покинув город в конце мая сорок первого года, на летние каникулы, как они тогда предполагали, они вернулись домой только спустя четыре военных года. Сколько раз во время затишья, они, усевшись рядышком, вспоминали довоенную жизнь. Как хотелось обеим скорее вернуться к ней! Но о демобилизации пока приходилось только мечтать. Как сказал генерал Лавренев, переводчики в Германии нужны как воздух; предстоит работа с огромным количеством захваченных документов, да и о местном населении забывать нельзя, надо налаживать контакты, обустраивать быт. И с союзниками много хлопот, а девицы Голицыны не только немецкий, еще и английский знают, потому каждая — за двоих сойдет. «Много, много работы, девоньки, — разводил руками генерал, — понимаю, что соскучились, понимаю, что невмоготу военная форма, но надо еще потерпеть. Немного осталось. Больше терпели. Отпуск, так и быть, выпишу. И назад, скоренько назад, вы нам здесь нужны, в Берлине».

Город встретил их хотя уже и низким, но не по-питерски ярким солнцем. Он словно улыбался им радостно и широко. Разрушения, нанесенные войной, еще были заметны, но город был чистый, словно только что умылся.

На трамвае не поехали. До своего дома на Фонтанке пошли пешком. И не знали, цел ли. За все время войны ни Наташе, ни Лизе так и не удалось побывать в Питере: сначала блокада, потом — ушли слишком далеко на Запад. А вдруг дома нет, и ничего нет? А Фру? Обе сестры считали ее погибшей, еще в сорок первом во время бомбежки под Лугой.

По Невскому шли молча, взявшись за руки. Говорить не могли — слезы стояли в глазах, в горле ком. Она рассматривали с детства знакомые здания, словно видели их впервые и замедляли шаг, прижимаясь друг к другу. Губы дрожали, только дай волю — слезы польются рекой.

Звякнув колокольчиком, мимо проехал трамвай. Поднялся на Аничков мост. И вот чудо — клодтовские скульптуры, спрятанные во время блокады в подземелье, снова на месте. Стоят, вздыбившись, кони, словно и не было военного лихолетья, словно только вчера уехали две сестры на денек из города и вот вернулись.

«Здравствуйте, кони!» — обычно с этих слов для обеих сестер, когда они были еще детьми, начинался каждый новый день. Спрыгнув с постели, они спешили к окну и в любую погоду, в жару, в дождь, в снег здоровались с ними, которые хорошо были видны. И в пять лет, и в десять, и в пятнадцать. Всегда. При ярком солнечном свете и при блеклом свете фонарей зимой. «Здравствуйте, кони!» — весело кричала в спальне белокурая девочка Лиза Голицына. «Здравствуйте, кони!», — прошептала молодая женщина в военной гимнастерке с погонами капитана, прижавшись виском к статуе на мосту.

А недалеко от них — громада дворца, еще обтянутая маскировочной сеткой. Дворец князей Белозерских. Уезжая из Ленинграда в мае сорок первого года, Лиза знала лишь, что бывшие хозяева этого дома были богатыми и знатными людьми, известными в столице. Теперь этот дом неразрывно был соединен для Лизы с событиями, память о которых тревожила ее. Прежде всего с Катей Белозерской, и Лиза невольно поймала себя на том, что впервые, стоя перед домом, где прошла юность последней княгини Белозерской, назвала ее не Катериной Алексеевной, а просто Катей. Словно прежде существовала дистанция, а теперь пропала. «Помнишь ли ты, Катю, — спросила, она едва шевеля губами. — Знаешь ли, где она?»

— Лиза, что ты? — Наталья взяла ее за руку. — Пойдем скорее. Очень хочется посмотреть на наш дом.

— А тебе не страшно? — спросила старшая сестра.

— Страшно, — призналась младшая, — но все равно пошли.

Перейдя мост, свернули налево. «Вот знаменитый маршрут, который всегда был неизменным для Грица и его дружков, — вспомнился Лизе рассказ Кати под Сталинградом. — От белозерского дворца до голицынского и дальше — по Фонтанке до юсуповского, к Феликсу». Вот и они с Наташей идут теперь этим маршрутом.

Прежде Голицыны занимали целый дом в Петербурге, а теперь — четыре комнаты во флигеле, да еще неизвестно, что от них осталось.

— Смотри, он цел! — крикнула Наташа и бросив Лизу, побежала к дому, размахивая чемоданчиком. — Он цел, он цел!

Лиза поспешила за ней. Наташа остановилась перед подъездом, не решалась войти. Лиза видела, как сестра побледнела от волнения. Сама она тоже очень волновалась. Подошла, взяла Наташу за руку. Вместе, рядышком, как школьницы-первогодки, вошли в дом. Их встретила вахтерша. Та же, что и до войны, Марья Сергеевна. Некоторое время смотрела с подозрением, не узнавая. Потом ахнула: «Лиза, Наташа, живы!» Выбежала из-за стойки, со слезами обняла обеих.

— А мы уж отчаялись, — приговаривала она сквозь слезы, — думали, погибли вы обе. Ведь ни строчки за всю войну.

— Так кому писать? Никого у нас не осталось, — ответила Лиза, стирая слезинку со щеки. — Мы друг друга только под Курском нашли в сорок третьем, а так тоже оплакивали по одиночке.

— Как это некому? — возмутилась Марья Сергеевна, разглядывая их. — А Франкония Михайловна? Мы же с ней вдвоем в нашем доме остались, всю блокаду вместе, такое пережили, — она махнула рукой. — А вы говорите, некому. Хоть бы обо мне вспомнили, мне бы строчку черканули, а я бы Франконии Михайловне передала.

— Франконии? Фру?! — Лиза выронила чемодан. — Она вернулась в Ленинград?

— А как же, — подтвердила Марья Сергеевна, — вернулась, в самом начале августа, а немец-то прет. Эвакуация. Ее тоже хотели вывозить. У меня сестра, вы знаете, профорг на фабрике офсетной печати на Петроградке, так я ее попросила: Франконию припиши вместо меня, одна она, куда ей деться? У меня-то муж на Кировском оставался, так я при нем, а она? Вот сказали ей, но Франкония — ни в какую, никуда не поеду. Вот и зимовали с ней с сорок первого на сорок второй вдвоем. Наверное, не выжили бы, если бы Степан мой с Кировского завода пайком не помогал. Все честно делили пополам. Вот дотянули кое-как, — прижав конец платка к глазам, Марья Сергеевна всхлипнула. — Еще зажигалки ходили на крышу сбрасывать. Всякого насмотрелись. Да что теперь говорить? Идите наверх скорее, девочки, — спохватилась она. — Франкония Михайловна дома. Вот радость-то будет!

— Идем! — друг за другом сестры взбежали на второй этаж и остановились перед знакомой с детства дверью. Марья Сергеевна, задрав голову, снизу наблюдала за ними и все промокала, промокала концом платка мокрые глаза.

— Представь, Фру сейчас ходит там по комнатам и даже не подозревает, кто стоит на площадке, — прошептала Наташа, голос ее дрожал. Лиза подняла руку, чтобы нажать на звонок, и вдруг дверь распахнулась. Словно почувствовав, бывшая гувернантка открыла сама, без звонка. И… ахнула, всплеснув руками.

— Фру, это мы, — едва сдерживая волнение, произнесла Лиза, — Фру, мы живы, мы вернулись. — О, святая Мария, — гувернантка пошатнулась, обе сестры бросились к ней, обнимая.

— Девочки мои, девочки мои — она целовала их, шепча, — красавицы мои, милые мои. Обе. Обе. Живы. — Потом прикрыла дверь, отстранила, разглядывая.

Они тоже смотрели на нее. Фру сильно постарела, прежде гладкое лицо испещрили морщины. «Фру» это смешное прозвище ей придумали в Петербурге, так называла ее прислуга в доме Голицыных, к которой Фру, любившая порядок, придиралась за неряшливость. Теперь уж мало кто помнит, что настоящее имя Фру — Франциска и приехала она в самом начале века в Петербург из Лиона, где ее отец, Мишель Люме, владел ткацкой мануфактурой. В Лионе у Фру остались родственники, три брата. Но она никогда не вспоминала о них, по крайней мере вслух, хотя тщательно берегла портреты. Она посвятила себя княжескому семейству Голицыных и в роковые революционные годы не покинула хозяев, разделив их судьбу.

Юной, стройной, с прекрасным образованием и манерами Франциска приехала в столицу Российской империи, не зная, что ждет ее в дальнейшем. Она имела на руках отменные рекомендации и без труда нашла себе применение. Ее пригласили сначала в дом Толстых, потом бабушка Лизы, княгиня Елизавета Ксаверьевна, убедила молодую Франциску перейти к ней, приглядывать за внуками от старшего сына, уехавшими позже в Париж.

Конечно, мадам Франциска, на русский манер Франкония Михайловна, и представить себе не могла, что настанут в России времена, когда перестанут чтить Бога, а обращение «господин», «госпожа» станет запретным. Все сделаются «товарищами», а французский язык и хорошее воспитание будут объявлены буржуазными предрассудками. Русский же язык, который Франциска учила по произведениям Толстого и Тургенева, заменят «выраженьица», как она, бывало, сетовала, площадная ругань и того хлеще — матерная брань.

Иногда она сожалела, что не уехала из России в семнадцатом году, полагая, что братья давно считают ее погибшей, письма от них давно уже перестали приходить. Да и сама она не писала, боясь бросить тень на приютившую ее семью. Всю свою жизнь она посвятила двум девочкам, Лизе и Наташе. Именно Фру давала Лизе первые уроки игры на фортепьяно, выучила обеих языкам, французскому, английскому, немецкому, так что и выпускники университетов бледнели перед их знаниями.

Фру могла бы безбедно жить в собственном доме в Лионе, но вместо этого девятьсот блокадных ночей и дней она берегла старый голицынский дом на Фонтанке, точнее то, что от него осталось после пролетарской «реконструкции» под коммунальные квартиры. Он согревала своим дыханием краски на расписанном Брюлловым плафоне, залезая на лестнице на огромную высоту танцевального зала, обессиленная, голодная. И стояла там подолгу, ведь только она одна во всем брошенном доме, да и не только в нем, знала, кто такой Брюллов. Не космополит, а великий художник. Только в сорок четвертом году, когда блокаду окончательно сняли и в Петербург вернулись преподаватели Академии художеств, они взяли заботу о плафоне на себя. И долго не могли поверить, что несмотря на три суровые зимы, без отопления, краски не потрескались, плафон — точно до войны, пережил все. Фру отдала творению Брюллова часть жизни. И никогда не пожалела об этом.

В тридцать седьмом она сделала все, чтобы две девочки, оставшиеся сиротами, ничего не узнали о страшной судьбе их родителей, она берегла их от горя, особенно младшую, Наташу. Она оберегала их детство, заменив им мать, и оплакивала их, как мать, когда обе пропали без вести в сорок первом.

Потеряв Лизу под бомбежкой, Фру искала ее, потом какие-то солдаты, отступавшие на восток, уговорили ее идти с ними. Посадили на переполненный поезд, так она и вернулась в Питер. Вернулась в надежде, что Лиза и Наташа уже в городе. Но не нашла их и была в отчаянии. Только в сентябре, когда кольцо блокады сомкнулось вокруг Ленинграда, Фру успокоилась. Если обе девочки живы, это очень хорошо, что они не попали в город. Она предчувствовала, какой ужас вскоре начнется здесь. И прижав к губам образок Девы Марии, Фру молилась. Она так и осталась католичкой и не скрывала этого, — она просила Богородицу за девочек, лишь бы были живы, лишь бы ничего не случилось с ними.

А вокруг под грохот зениток, в перекрестье прожекторов с воем проносились «юнкерсы>, они сбрасывали на город свой страшный груз. Взрывались, рушились дома, гибли люди. Однажды вахтерша Марья Сергеевна поднялась к Фру и попросила ее приютить ребят-краснофлотцев, их отправляли на Невский пятачок, но устроить на ночь негде. Вот решили, в их доме много свободных, брошенных квартир. Не возьмет ли Фру к себе на постой пяток? Она взяла, не пяток, три пятка. Они поделились с ней пайком, а она показала им Брюллова.

После, когда мальчишки ушли, она вспоминала, как стояли они посреди зала, глядя на ветки аканта и лавра, на волны синего-синего моря, плещущегося в стране, где они никогда не бывали, в Италии. Да и вряд ли будут. Это Фру знала наверняка, и хотя желала обратного, не надеясь, что кто-либо из них выживет. Мальчишки-новички, выпускники ФЗУ, все щуплые, лет по пятнадцать-шестнадцать, недокормыши. Одеты кое-как, ботинки с дырками, а на троих — одна винтовка и несколько гранат. Как они выбросят с пятачка немцев, имевших куда лучшую подготовку? Фру знала, ни один из них не вернется назад.

Но Марья Сергеевна записала имена троих, и потом интересовалась их судьбой в военкомате. Так и вышло — погибли все, через три часа после высадки на пятачок…

Вместе с Марьей Сергеевной Фру ходила перевязывать раненых в госпиталях, рыла окопы на Пулковских высотах, однажды отправилась посмотреть на первых немецких пленных, двух летчиков, сбитых над Питером. Она смотрела на них в лорнет, доставшийся ей в наследство от княгини Елизаветы Ксаверьевны и немало насмешила тем окружающих товарищей.

В первую, самую страшную блокадную зиму, она сквозь вьюгу шла в Филармонию послушать музыку и спасла от смерти женщину, имени которой так и не узнала. Та упала на улице и не могла встать. И никто не остановился помочь, боясь упасть тоже. Только Фру подняла ее и довела до дома. И сама кое-как добрела назад.

Не меньше, чем панно Брюллова, она берегла Лизин рояль, немецкого производства, и зорко глядела, как бы какие-нибудь ушлые проходимцы не стащили его, чтобы распилить на дрова. Обложила инструмент теплыми вещами, что нашлись в доме и сберегла. Иногда играла на нем, когда не стреляли. Для Марьи Сергеевны, для немногих оставшихся в живых соседей.

Фру выжила сама, помогая выжить многим другим, и дождалась своих девочек.

Обо всем она рассказала им в первый вечер, который они вместе провели в послевоенном Ленинграде, глядя через окно на конные статуи на Аничковом мосту. Она сберегла для них родной дом, портреты родителей, она ждала их самих и дождалась, встретив их на пороге дома.

Поздно вечером, когда Наташа уже ушла спать, Лиза спросила бывшую гувернантку:

— Фру, а ты помнишь хозяев этого дворца? — она указала на дом князей Белозерских.

— Помню, — ответила та, собирая со стола чашки. — Княгиня Алина Николаевна чудная была женщина. Какая красавица! Добрейшей души! Очень внимательная, заботливая. Она часто навещала бабушку твою, Елизавету Ксаверьевну. И к каждому празднику, даже и незначительному, я уж не говорю про Рождество или Пасху, про именины, даже и на Покров, к примеру, всем подарочек привезет. И даже мне, а я ж не барыня, я гувернантка только.

— А сына ее помнишь?

— И сына помню, — вздохнула Фру с грустью, — блестящий офицер, очень галантный. Он был помолвлен с княжной Машей Шаховской, та очень любила шокировать дам постарше, твою бабушку, к примеру. То платье наденет, что все просвечивает, то вдруг папиросу закурит в длинном мундштуке турецком. Алина Николаевна снисходительно относилась к ее проделкам, а вот княгиня Елизавета Ксаверьевна не поощряла. Я бы, говорит, своему Грише такую жену не пожелала. Да она и матушку твою, Надюшу, не жаловала. Все хотела Гришу на великой княжне Марье женить, как Зинаида Юсупова своего Феликса на Ирине Михайловне женила. Да уж куда денешься, такая круговерть завертелась! И Надюша сгодилась, когда царей не стало.

— А ты знала, Фру, — Лиза пристально посмотрела на гувернантку, — что бабушка моя на кладбище недалеко от нашей дачи под Лугой под именем Параши Головкиной, кормилицы папиной, похоронена?

— Знала, — Фру удивленно приподняла брови. — А ты откуда узнала об этом? — недоуменно спросила она. — Кто тебе сказал?

— Почему ты ничего не говорила мне? — не ответив, осведомилась Лиза. — Никогда. Ты только представь, ведь меня могли убить на фронте, и я так бы и умерла, не догадываясь, что моя бабушка, оказывается, недалеко от моего дома лежала в земле, а я и ведать не ведала. А Наташа и теперь не знает.

— Ты встретилась с Опалевой? Дочерью капитана Опалева, на которой потом Гриша Белозерский женился? — догадалась Фру.

— Да, я встретилась с ней под Сталинградом, — подтвердила Лиза и присела на диван. — До войны она приезжала к нам на дачу, и я вспомнила ее.

— Она пыталась увести отца у твоей матери, — заметила Фру с осуждением. — Как увела Гришу у княжны Шаховской.

— Насколько я знаю, это не так, — быстро парировала Лиза. — Она пыталась уговорить папу уехать из России, но мама, ревнуя его к ней, не позволила. Теперь папа мертв, я точно знаю, что его убили, и он брошен в ров на пустыре в Левашово. Маму отравили. И все лишь потому, что они не послушали Катерину Алексеевну. Она не соблазняла папу, она очень любила своего первого мужа, а потом другого человека, который разделил с ней многие невзгоды.

— И что с ней теперь? — спросила Фру осторожно. — Я как-то встретила ее недалеко от нашего дома, это было лет десять назад, в тридцать пятом году. Опалева вышла из большой черной машины, долго стояла на набережной, все смотрела на их бывший дворец. Я сразу узнала ее, но, признаюсь, смалодушничала, сердилась на нее тогда за маму. Спряталась. Она взглянула в мою сторону, а я в подворотню отступила. Она скоро уехала. Я так поняла, что она в Москве какой-то важный пост занимает, устроила свою жизнь при Советах. Забыла Гришу и княгиню Алину Николаевну.

— Не забыла, — ответила Лиза сдержанно, — ничего подобного, Фру, даже если и есть у тебя такие мысли, то выбрось их поскорее. Я Катерине Алексеевне многим обязана, о чем сказать тебе пока не имею права. И никому другому. Даже Наташе. И тебя прошу — пока не говори. Но я думаю, Катерина Алексеевна спасла мне жизнь. И не один раз: в сорок первом, и в сорок третьем, хотя это еще необходимо выяснить. — Потом снова взглянув в окно, спросила мягко: — Ты бывала во дворце Белозерских? Красиво там, Фру?

— Бывала, — проговорила та и, усевшись рядом с Лизой, обняла ее. — Очень было красиво. И Катя Опалева положа руку на сердце тоже красивая была. Но главное — как-то поглубже она, подушевней, чем княжна Маша. Думаю, тем она Гришу и взяла, а не только красотой. Я уж больно за Наденьку волновалась, когда Катерина с твоим папой встречаться стала часто, потому, возможно, была к ней несправедлива. Если еще увидишь ее, скажи, что за то прощения прошу. И пусть уж заезжает к нам, повидаться теперь есть возможность, война-то кончилась.

— Это для кого как, — вздохнула Лиза и поцеловала Фру в щеку. — А к бабушке мы с тобой обязательно съездим. И может быть, когда-нибудь найдем папу. То место, где его похоронили.

— Вижу, знаешь ты теперь больше, чем я, — Фру явно встревожилась. — Но если все, что говоришь, в самом деле правда, сама-то поберегись. Дети за отцов — они только на словах не отвечают, а на деле очень даже. Сама схлопочешь, и Наташу за собой потянешь… Об этом подумай!

— Я жалею, что рассказала тебе обо всем, — вздохнула Лиза. — Но мне может потребоваться помощь, мне не на кого положиться, ты знаешь.

— Помощь в чем? — бывшая гувернантка удивилась. — Ты не нуждаешься теперь в моих наставлениях. Так что поступай, как знаешь. Я уж не молода, но все, что смогу, моя девочка, сделаю для тебя. Можешь на меня рассчитывать, — пообещала она и привлекла Лизу к себе. — Ты изменилась, очень изменилась, — приговаривала Фру, гладя ее волосы.

— Было от чего, — ответила Лиза и поцеловала Фру в другую щеку. — Я столько насмотрелась, столько пережила, наверное, и года не хватит, чтоб все пересказать. Да это и не нужно. Сейчас, главное, Катя. Мне кажется, с ней случилось несчастье. Возможно, я рассуждаю наивно, но если я не смогу помочь ей, останусь в стороне, то рано или поздно все это обрушится на меня. Что, как, не спрашивай, — попросила она гувернантку, сжав ее руку, — только сделай то, что я тебе скажу. И никому — ни звука.

— А что надо сделать? — Фру наклонилась к ней и перешла на шепот.

— Я и сама пока не знаю, — честно ответила Лиза, — но скоро буду знать, я уверена. Все, пора спать, — она встала и чмокнула озадаченную Фру в макушку. — Я очень устала и мне о многом надо подумать.

Оказавшись впервые за четыре года в теплой домашней постели, в комнате, к которой привыкла с детства, в которую мечтала вернуться, и порой уже не ждала этого, Лиза не смогла больше сдерживать отчаяния и горечи, накопившихся за военные годы. Уткнувшись лицом в подушку, — дома, наконец-то дома! — она тихо плакала, дав волю слезам, которые сдерживала так долго, плакала обо всем, что пережила, обо всем, чего боялась, обо всем, что случилось, и о том, что могло произойти и не произошло только по счастливой случайности.

Плакала потому, что выжила и вернулась домой, о том, что все-таки не одна, а залитый кровью Сталинградский снег, разорванные в клочья тела артиллеристов на Обаянской высоте под Курском, — все это осталось позади. А что впереди? Она не знала. Но все-таки надеялась, что страшнее уже не будет. Слезы лились сами собой, и когда иссякли, ей стало легче. Словно камень упал с души.

Утром она встала, едва рассвело. Утомленная долгой дорогой домой, Наташа еще спала, там, где и легла — в гостиной. Ее сморил сон, и Фру не стала ее будить, чтобы проводить в спальню.

— Куда ты так рано? — шепотом спросила гувернантка, когда Лиза вышла к ней на кухню, потом обняла за плечи. — Слышала, как ты плакала всю ночь. Бедная ты моя девочка, — она прижалась щекой к щеке Лизы, — я заходить не стала, понимаю, всего не скажешь словами, надо побыть одной.

— Спасибо, Фру, — ответила Лиза с признательностью, — ты не волнуйся, все образуется.

— Я очень надеюсь, — гувернантка подошла к буфету, достала свежеиспеченные плюшки на тарелке, с сахарной пудрой, как обычно. — Вот, садись, покушай, — пригласила она Лизу, — я знаю, ты любишь их.

— Фру, Фру, — Лиза прижала ладони к щекам, — я даже забыла их вкус. Милая моя, Фру!

Выпив чаю, Лиза вышла на Невский, села в трамвай и поехала на Профсоюзную улицу — на Главпочтамт. Она решила позвонить в Москву. По единственному московскому номеру, который знала, — в квартиру Белозерцевой на улице Горького. В квартире Лизы телефон был, его поставили еще при жизни отца, но потом, когда его не стало, хотели снять. Мол, комбриг умер, никакой необходимости в срочной связи больше нет, а двум девицам телефон совершенно не нужен.

Так бы и сделали, еще и выселили бы из квартиры, положенной комбригу Красной армии, в самую обыкновенную коммунальную, семей на тридцать-сорок. Но вмешался наставник Лизы по консерватории, Дмитрий Дмитриевич Шостакович, известный композитор. Он был крайне возмущен и объяснял товарищам: «Вы что, желаете, чтоб всякий раз, когда мне надо пригласить к себе ученицу на занятия, я бегал по Невскому, чтобы сообщить ей об этом, или кого-то посылал? Вы с ума сошли?»

Конечно, «бегать» было недалеко, от Аничкова моста до улицы Марата, где жил Шостакович, всего-то одна трамвайная остановка. Но авторитет композитора подействовал, телефон оставили, а заодно и квартиру, также по настоянию Дмитрия Дмитриевича. «Разве талантливая девушка может готовиться к концерту, когда вокруг гомонят с утра до вечера? Творчество требует уединения и сосредоточенности», — доказывал он чиновникам в совете центрального района. В конце концов его послушали и сестер Голицыных оставили в покое.

Однако позвонить в Москву со своего телефона Лиза не могла, во-первых, межгород предоставляли только на Главпочтампте через телефонистку, а во-вторых, даже если это было бы возможно, она не хотела, чтобы Фру или Наташа слышали, о чем она говорит и с кем. При определенном повороте событий им лучше и не знать, решила она.

Добравшись до Главпочтампта, она заказала разговор с Москвой. Присев на стул в зале ожидания, сжимала в руках сумочку от волнения, но телефонистка громко объявила ей — никого нет, к телефону никто не подходит.

— Будете еще заказывать? — спросила равнодушно широколицая, веснушчатая девушка с забранными вверх косичками. — Какой номер?

— Нет, благодарю, — Лиза растерялась. Она вышла с Главпочтампта, оглушенная и не заметила даже, что пошел дождь.

— Девушка, девушка, промокнете! — какой-то военный, подхватив ее под руку, быстро перевел Лизу через улицу и втолкнул под козырек остановки. — У вас что-то случилось? — спросил он участливо.

Лиза взглянула на него, молодой, с открытым, простым лицом. На груди, как и у многих, ряд медалей, два ордена. Судя по пушечкам на нашивках — артиллерист, старший лейтенант.

— Нет, что вы, у меня все в порядке, — ответила она, выдавив из себя улыбку, — я просто задумалась. Простите, — извинилась, сама не зная за что.

Он что-то еще хотел сказать, но подошел трамвай.

— Вы едете? — офицер предложил Лизе руку.

— Нет, благодарю, — она отрицательно качнула головой, — мне надо вернуться. И бегом, по лужам, под дождем побежала назад к Главпочтампту. Она вдруг решила, что ей надо позвонить Симакову, и все время напряженно вспоминала номер. Однако двух последних цифр никак не могла припомнить. Телефонистка посмотрела на нее раздраженно, даже зло, мол, отвлекают от работы зря, — сначала номер узнайте, а потом уж звонить приходите.

Извинившись, расстроенная Лиза вернулась домой. Уединившись в своей комнате, она стояла у окна, глядя на выкрашенные красным стены дворца князей Белозерских на противоположном берегу Фонтанки. Что случилось с Катей? Почему в ее квартире никто не подходит к телефону? Лиза знала, что генерал Петровский все еще находится в Германии. Но Катя? Если она не в Москве, то где? Опять в Вологде? Или в больнице? Может быть, пуля, оставшаяся в голове после расстрела тридцать седьмого года, снова дала о себе знать? А может быть, — Лизе было страшно подумать такое, — может быть, Кати уже нет в живых? Неужели, умерла? «А вдруг, — явилась спасительная мысль, — вдруг она просто в командировке или не ночевала у себя на квартире?». Вдруг все намного проще, чем Лиза думает?

Ухватившись за надежду, Лиза повеселела. Она вышла из комнаты и даже села за рояль, о котором даже не вспомнила по приезде. Начала играть, нервы успокоились. Она очень надеялась, что все-таки ничего страшного не случилось. Но судя по всему, это было не так. На следующий день также рано утром Лиза снова поехала на Главпочтампт, и снова — безрезультатно. Еще через день — опять. Она уже надоела телефонистке своими визитами. Но в Москве в квартире Белозерцевой никто не подходил к телефону. Лизу охватило мрачное, полное печальных предчувствий, беспокойство.

Когда она вернулась после третьей бесплодной попытки домой, Наташа показала ей небольшую тетрадку, в ней были записаны стихи Ахматовой. Они были запрещены к изданию и тайно передавались в списках. Наталье дал прочесть стихи одноклассник, работающий теперь журналистом на радио. Лиза открыла потертую зеленоватую обложку с профилем Пушкина в левом верхнем углу и на первой странице прочла написанное мелким, убористым почерком: «Это было, когда улыбался только мертвый, спасению рад. И ненужным привеском болтался возле тюрем своих Ленинград. Звезды смерти стояли над нами, и безвинная корчилась Русь под кровавыми сапогами и под шинами черных «марусь»…»

Тетрадь выпала у Лизы из рук. В кабинете отца она смотрела на его портрет, слезы наполнили глаза, она опустилась в кресло.

«Лиза, что ты? Что ты?» — спрашивала у нее сестра. Но Лиза не отвечала. Перед ее глазами снова возникли кадры фильма, который ее пригласила посмотреть Белозерцева в ту памятную ночь, когда они близко познакомились друг с другом, и Лиза узнала, кто спас ее от ареста в сорок первом. Город — пленный, разбитый корабль, плывущий по черным водам Невы в никуда.

«Подымались, как к обедне ранней, по столице одичалой шли, там встречались, мертвых бездыханней. Солнце ниже и Нева туманней, а надежда все поет вдали. Приговор — и сразу слезы хлынут, ото всех уже отделена, словно с болью жизнь из сердца вынут, словно грубо навзничь опрокинут, но идет… Шатается… Одна…»

Вспомнилось Лизе, Катя рассказывала, что ей пришлось смотреть, как приговор, вынесенный ее мужу, привели в исполнение. И она много лет не знала, что его помиловали, до самой войны, до сорок первого года. Лиза едва сдерживала слезы, читая стихи, все переворачивалось в ее душе. Она понимала, что больше никогда не сможет заботиться только о том, чтобы сохранить своих близких и себя. Надо делать что-то еще, если хочешь остаться человеком.

В тот же вечер Наталья повела Лизу на Мойку, в квартиру профессора Ленинградского университета Лурье, — ее позвал школьный друг, — там Анна Ахматова должна была читать стихи. В тот вечер Лиза впервые увидела поэтессу. Реквием Ахматова читала почти шепотом, на кухне, для немногочисленного круга избранных и доверенных, когда большинство слушателей разошлись: «Где теперь невольные подруги двух моих осатанелых лет? Что им чудится в сибирской вьюге? Что мерещится им в лунном круге? Им я шлю прощальный свой привет».

Выступление Анны Андреевны произвело на Лизу огромное впечатление. Возвращаясь домой, на Фонтанку, она долго стояла перед мрачной громадой дворца Белозерских у Аничкова моста. Вспоминала рассказ Кати, как Алеша Петровский впервые увидел ее на этом мосту в Рождество семнадцатого года. Было уже поздно, Невский обезлюдел. Когда Лиза смотрела на дворец, ей казалось, что он — заснул. Глубоким, смертельным сном, лишь бы не ощущать того, что происходило снаружи его и внутри. Он не хотел просыпаться.

Лиза переписала стихи для себя, не думая о том, что ждет ее, если стихи найдут. А на следующий день, решившись позвонить в четвертый, и последний, раз и опять безуспешно, сказала Фру, что поедет в Москву. Та всплеснула от неожиданности руками:

— Зачем? К кому? — и тут же догадавшись, спросила шепотом: — К госпоже Опалевой?

— Да, я надеюсь, что к ней, — ответила Лиза. — Если она в Москве, если я найду ее. Или кого-то, кто знает, где она. Ты обещала мне помочь, Фру, — напомнила она. — Если можешь, скажи Наташе, что я поехала к Дмитрию Дмитриевичу. Шостакович сейчас в Москве, я хочу поговорить с ним насчет дальнейшего обучения. Ведь пока он вернется, мы снова уедем в Германию. Скажешь? — Фру молча кивнула и выжидательно смотрела на нее. — И кстати, то же всем скажи, кто будет спрашивать. — добавила Лиза.

— А кто будет? — не поняла Фру.

— А вдруг кто-нибудь. На всякий случай, — предупредила Лиза серьезно. В ней почему-то поселилась уверенность, что ее отсутствием поинтересуются, остается только дождаться, кто. Кто наблюдает за ними. В этом Лиза не сомневалась. Странное исчезновение Белозерцевой навело ее на такую мысль.

В тот же день отправившись на вокзал, Лиза села в поезд. Колеса все повторяли ей стихи Анны Андреевны: «…и короткую песню разлуки паровозные пели гудки». Прямо с Ленинградского вокзала она, не медля, пошла на Тверскую, к дому, где жила Белозерцева. Консьержка подозрительно рассмотрела Лизу. «Катерину Алексеевну вам? — переспросила она, склонив голову набок. — Так ее давно нет здесь, милочка. Никого нет у них. А вам чего надобно? Вы сами-то кто будете?» — допытывалась женщина настырно.

Лиза поняла, что перед ней бывшая убежденная революционерка и наверняка бдительный сотрудник органов, на пенсии или внештатный. Быстро завершив разговор, она ушла. Она была уверена, что сразу после ее ухода консьержка доложила о ней кому следует.

Итак, Катерины Алексеевны в квартире на улице Горького нет. Нет давно. Почему — неизвестно. Больше адресов в Москве Лиза не имела. Кроме одного, очень известного — Лубянка. Сама толком не зная зачем, она отправилась на площадь Дзержинского. В глубине души теплилась безумная надежда, может быть, Катерина Алексеевна переехала, живет теперь в другом месте? Вдруг она увидит ее? Так и представлялось ей, сейчас остановится черная машина, из нее появится знакомая фигура Антонова, он распахнет перед Катериной Алексеевной дверь. И заметит Лизу, обязательно заметит.

Действительно, Лизу заметили. Милиционер на перекрестке стал посматривать в ее сторону — что вертится перед зданием наркомата госбезопасности, кто такая? Даже направился к ней проверить документы.

Лиза быстро ушла. Катерину Алексеевну она не увидела, даже Симакова не встретила. А войти в здание и спросить о них она побоялась — из этого здания можно не выйти вовсе. Только попади. Вся задумка провалилась. Лизе ничего не оставалось, как вернуться в Ленинград. Когда приехала, сразу задала Фру вопрос: кто спрашивал? Оказалось — никто, только Марья Сергеевна. Лиза насторожилась.

— Но она так, от любопытства, — заметила Фру.

— Я не уверена, что ее любопытство столь безобидно, будь с ней осторожнее, — попросила гувернантку Лиза.

— Мы пережили блокаду, — возмутилась Фру, — как ты можешь даже думать?

— Блокада — это одно, — ответила Лиза, — теперь все совсем другое.

Фру внимательно посмотрела на нее.

— Может быть.

Белозерцевой Лиза больше не звонила. Никому не звонила и никого ни о чем не спрашивала. Она погрузилась в занятия музыкой. Через две недели отпуск кончился и пришло время возвращаться к месту службы в Германию. Стихи Ахматовой Лиза взяла с собой и перечитывала украдкой. Когда она приехала, узнала, что генерала Петровского перевели, куда — неизвестно. Во всяком случае Орлов ничего не знал, кроме одного: у него тяжело заболела жена, и ему разрешили вернуться в Союз. Пока Лиза была в отпуске, Петровский уехал. Это известие одновременно и расстроило Лизу — Петровский был ее единственной надеждой, что Катерина Алексеевна рано или поздно появится сама, с другой, обрадовало — она жива. Это объясняло, почему Катерина Алексеевна отсутствовала в своей квартире. Она все-таки была в больнице, консьержка просто не сказала ей, очень бдительная особа. И хотя Лиза знала, что последствия болезни Белозерцевой могут быть самые плачевные, она надеялась, что Катерина Алексеевна как и раньше переборет все недуги. И они обязательно увидятся.

Успокоившись, Лиза даже на время забыла все свои прежние тревоги. Но, как оказалось, напрасно. Вскоре стали происходить очень странные события. Все началось со странного самоубийства следователя, который занимался подготовкой документов к Нюрнбергскому процессу по делу о катынском расстреле, где убили много польских офицеров. Официальная версия объясняла его смерть неумелым обращением с оружием, но Лиза чувствовала, — это НКВД. Следователя убили в назидание прочим, напоминая, что победа, как бы велика она ни была, ничего не изменила. И те, кто победили, как были холопы «хозяина», так и остались ими. Несмотря на все заслуги. Спасли — и спасибо, а теперь все — по местам.

Вслед за гибелью следователя произошло еще несколько таких же странных случаев. Без всякого сомнения, снова ощущалась кровавая поступь репрессий. Понимая, что надо как можно скорее отойти в сторону, Лиза стала писать рапорт за рапортом, намереваясь уйти со службы. Она ссылалась на занятия в консерватории, даже выхлопотала ходатайство Шостаковича, которое и сыграло решающую роль.

В сорок седьмом году было получено «добро» на демобилизацию, и обе сестры Голицыны вернулись в Ленинград окончательно. Наташа сразу поступила работать в Пушкинский дом и сдала экзамены на филологический факультет университета на вечернее отделение. Лиза вернулась к занятиям с мастером. Вскоре она все-таки получила диплом и поступила в аспирантуру к Дмитрию Дмитриевичу. Время было тяжелое, надо было работать. И с одобрения мастера Лиза по вечерам стала заниматься музыкой с детьми в Доме пионеров.

Дом пионеров располагался на углу Фонтанки и Невского, до революции это был дворец великих князей. Здесь великий князь Николай Павлович узнал о смерти своего старшего брата Александра и отречении второго брата, Константина. Здесь губернатор Санкт-Петербурга генерал Милорадович доложил ему о восстании на Сенатской площади. Но прошлое было зачеркнуто навсегда, никто о нем не вспоминал, во дворце веселились дети рабочих и крестьян. Лиза выбрала Дом пионеров потому, что он находился прямо напротив дворца Белозерских, и каждый вечер, поправляя фальшивившего ученика, она смотрела в окно на этот дом и думала о Кате. Она все чаще приходила к мысли, что ей все-таки надо навестить ее, как бы опасно это ни было.

Вскоре появился Орлов. Он тоже уехал из Германии, его направили на учебу в академию, в Москву. При первой же возможности он явился в Ленинград, к Лизе. Однажды утром в дверь позвонили. Сквозь сон Лиза слышала, как Фру, недовольно ворча, мол, кого еще принесло в такую рань, пошла открывать дверь.

— Вам кого? — спросила она требовательно.

В ответ Лиза услышала голос Орлова:

— Мамзель, позвольте пройти, я к Лизавете Григорьевне. Она здесь живет?

— Чего? Чего? К Елизавете Григорьевне? — проговорила Фру возмущенно, обращение «мамзель» ей явно не понравилось. — А вы кто такой, простите?

— Фру, кто там? — спросила Лиза из своей комнаты и набросила халат, встав с постели.

— Да военный какой-то, твердит, что ты ему нужна, — Фру приоткрыла дверь, но Орлов отстранив ее, уже вошел сам.

— Куда, куда! — воскликнула Фру, всплеснув руками. — Разве к женщине так можно!

— Мне можно, — отмахнулся от нее Орлов.

Фру глубоко вздохнула и даже покраснела от обиды.

— Лизка, вот и я! — не обращая внимания на гувернантку, Орлов подхватил Лизу на руки и принялся кружить по комнате. — Лизка, Лизка, красавица моя!

— Ох, дева Мария, что сделаешь? — Фру деликатно вышла и прикрыла за собой дверь. — А это кто такая? — Орлов поставил Лизу на пол и показал пальцем на то место, где только что стояла Фру. — Очень строгая дамочка.

— Это моя воспитательница, Алеша, — ответила Лиза, рассмеявшись. — Помнишь, я рассказывала тебе, что она заменила нам с Наташей маму, когда та умерла. Потом я потеряла ее в сорок первом при бомбежке. А она, оказывается, выжила и ждала нас здесь, в Ленинграде.

— А как ее зовут? — осведомился Орлов деловито. — Надо бы познакомиться поближе, все-таки одной семьей будем жить.

— Ее зовут Фру.

— Как, как? — Орлов чуть не выронил фуражку из рук. — Что это за лошадиное имя? — спросил он недоуменно. — Мне кажется, я читал у какого-то писателя, там лошадь была Фру-Фру… Или ошибаюсь?

— Не ошибаешься, только очень прошу тебя, потише, — Лиза одернула его. — У Толстого в «Анне Карениной» лошадь Вронского звали Фру-Фру. Но к нашей Фру это не имеет никакого отношения. Фру — просто сокращение от ее полного имени.

— А полное имя у нее как? — поинтересовался Орлов живо.

— Франкония Михайловна, — ответила Лиза. — Так и называй ее и очень прошу, — она молитвенно сложила руки, — без всяких этих издевочек насчет Фру-Фру. Она обижается, а я очень люблю ее. Мне не хотелось бы ее огорчать.

— Ладно, договорились, — согласился Орлов, но все же не удержался, заметил: — Странное имя какое-то, Франкония, не русская, что ли?

— Француженка, — ответила Лиза сдержанно, — родом из Лиона, приехала еще до революции. Можно сказать, в прошлом веке. Еще есть вопросы?

— Пока нет, — Орлов примирительно поцеловал Лизу в губы, но все-таки не утерпел, съязвил: — Там у них в Германии, кажется, какие-то земли есть с таким названием, я по карте помню, вроде верхняя Франкония, нижняя Франкония. Твоя Фру-Фру к этому никакого отношения не имеет? Может быть, она принцесса замаскированная? — но заметив, что Лиза вот-вот рассердится не на шутку, спросил: — А Наташка где? Дома?

— Конечно, дома, — ответила она и предупредила строго, как только умела: — Я тебе все сказала насчет Франконии Михайловны, повторять не буду.

— Да, ладно, ладно, понял я, — Орлов обнял ее, прижимая к себе. — К Франконии Михайловне со всем уважением, не сомневайтесь. Даже пошутить нельзя. Значит, ясно, — заключил он, осматриваясь, — это наша комната? Здесь жить будем? А то, если хочешь, Лиза, поехали к моей матери, в деревню Силки на Владимирщине, это тоже неплохо. Свежий воздух, река опять-таки.

— Ну, какая деревня, право, Алеша? — упрекнула его Лиза, усаживаясь на постель. — Я же в аспирантуре учусь. У самого Шостаковича. Я не могу бросить, ты же знаешь.

— А я и не возражаю, — легко согласился он и сел рядом. — Питер, так Питер. Пока. А вот академию закончу, в Питере меня никто не оставит, придется в гарнизон ехать, Лиза. Так что готовься.

В дверь постучали.

— Она? — Орлов подмигнул Лизе. — Вежливая какая.

— Да, да, можно, — дернув его за руку, разрешила та.

Фру приоткрыла дверь, спросила:

— Может быть, гостю чаю предложить?

— Да, очень хорошо, дорогая Франкония Михайловна, — Орлов бодро ответил за Лизу. — Чайку было бы очень кстати теперь. Позвольте представиться, Орлов Алексей Васильевич, — он протянул Фру руку, — полковник, с бывшего Второго Белорусского. С Елизаветой Григорьевной с самого Сталинграда вместе. Так что понимайте, — он подмигнул Фру, и поскольку та растерялась, сам взял ее руку и крепко пожал.

— Это правда, Лиза? — спросила Фру даже испуганно, — ты мне ничего не говорила…

— Алексей, не надо пугать Франконию Михайловну, — Лиза строго посмотрела на Орлова. — Нельзя же так, сходу. Она уже пожилой человек, чувствительный. Сейчас попьем чаю, обо всем поговорим обстоятельно. Фру, накрой стол, пожалуйста, — попросила она гувернантку. — Не волнуйся, не все так плохо, как ты подумала. А ты, Алексей Васильевич, помоги Франконии Михайловне, — почти приказала Лиза Орлову. — Выйди: мне одеться нужно.

— Хорошо, как скажете, — Орлов одернул китель и, нисколько не смутившись, подхватил Фру под руку. — Идемте, мадам, я готов. Все, что угодно, Франкония Михайловна: порезать, покрошить, размять, мелко, крупно — можете на меня рассчитывать.

Лиза закрыла дверь. Она слышала, как в коридоре Орлов встретился с ее сестрой.

— Алешка! — Наташа радостно бросилась ему на шею.

— Наташка-огонек! — Орлов подхватил ее. — Здравствуй, здравствуй, дорогая! Давно не виделись, давно!

Наташа звонко смеялась, а Лиза, прислонившись спиной к закрытой двери спрашивала себя, почему она совсем не испытывает радости? За чаем Орлов подробно рассказывал о Москве, об академии, о своих новых товарищах. Лиза слушала его и думала, не попросить ли его разузнать о Симакове и Белозерцевой, ведь он там рядом, может и навестить Катерину Алексеевну, передать привет. Но потом решила не вмешивать Алексея в эту историю. Его заинтересованность могла показаться подозрительной его начальникам и иметь негативное влияние на карьеру. Кто знает, как все сложится дальше. А Орлов уже успел в ресторане познакомиться с Василием Сталиным и даже выпивал с ним не один раз. По всему было заметно, что чаек с плюшками ему в тягость. Не терпится фляжку фронтовую достать из чемодана.

— Верно, надо и нам помянуть тех, кто до победы не дожил, — предложил Орлов.

Лиза чувствовала, так и будет, зная наперед, что это не понравится Фру.

— Вы хотите сказать, пить водку, прямо с утра? — бывшая гувернантка недовольно нахмурилась.

— Но за всех, кто на войне пал, это же святое дело, — не унимался Орлов. Быстро сбегал за фляжкой. Несмотря на возражения Фру Наталья достала стопки.

— Вот, отличненько, — Орлов по привычке ловко разлил. — А закуски нет? — обернулся к Лизе: — Не плюшками же закусывать.

— Фру, достань хлеб, — попросила она, — и банку тушенки, из тех, что я привезла. Там должно было остаться.

— Лиза, я поражаюсь, — попробовала возразить Фру.

— Я очень прошу тебя, сделай, — мягко настаивала Лиза.

— О, вспомнил, я рыбы копченой из Москвы привез, — Орлов снова исчез в коридоре и вскоре вернулся со свертком. — Порежьте, — предложил он Лизе.

— Хорошо, — согласилась она, заранее соображая, сколько неприятных упреков ей выскажет Фру, как только Орлов уедет.

Орлов пробыл в Ленинграде только один день. Наутро ему надо было быть в академии, и Лиза проводила его на вечерний поезд. Весь разговор вертелся вокруг свадьбы. Орлов торопил, Лиза взяла время, чтобы подумать и решить окончательно. Она заметила: Алексей обиделся. Потому попрощался сухо, не глядя в лицо. Лиза чувствовала, что поступает по отношению к нему несправедливо, ведь они столько пережили вместе на фронте, и Алексей действительно стал очень близким ей человеком. Но странная апатия напала на нее. Она словно ждала, что-то должно случиться. И случилось.

Наутро в квартиру, где жили сестры Голицыны, позвонили и передали повестку. Лизе предписывалось явиться на беседу в Большой дом на Литейном проспекте. Там располагалось питерское управление МГБ.

— Наверное, хотят, чтобы ты снова вернулась на службу, — предположила Наталья, но Лиза заметила, что она испугана и побледнела.

— Наверное, — согласилась она, не желая волновать сестру заранее. Сама же, собираясь на Литейный, подумала, похоже, все начинается сначала — сумерки сгущаются. Лиза гнала от себя мысль, что с Литейного домой может и не вернуться. Но проходя по Фонтанке, остановилась перед статуей Клодта, погладила хвост лошади, как в день, когда вернулась в Ленинград с фронта, словно видела в последний раз, словно прощалась. Она предусмотрительно взяла с собой все необходимое на случай задержания и очень надеялась, что Наталья и Фру не заметят. Но они заметили. И взойдя на мост, Лиза оглянулась: они обе стояли у окна, провожая ее.

На Литейном Лизу встретили холодно, но вполне любезно. Молодой человек, суховатый и сутулый, в форме старшего лейтенанта госбезопасности пригласил ее пройти к нему в кабинет и представился Розманом.

Разговор получился скомканный, старший лейтенант задавал вопросы вразброс, видимо, намеренно, и в основном они касались какого-то письма, о котором Лиза и понятия не имела. Назвав фамилии, их было пять, Розман спросил, известны ли они Лизе, и она честно сказала, что нет. Сдвинув очки на кончик носа, Розман буквально сверлил ее взглядом, но больше Лизе добавить было нечего. Пятерых товарищей, которых товарищ старший лейтенант перечислил, она никогда не встречала. Письма их не читала, про что в них написано не знает. Она вообще, находилась в Германии, в группе генерала Лавренева, и только недавно вернулась в Ленинград. Она чувствовала, что Розман не поверил ей, но видимо, на большее, кроме как задать ей несколько вопросов, он не был уполномочен, и потому молча, крайне недовольный, подписал Лизе пропуск.

Она вышла из Большого дома и вздохнула с облегчением, хотя и мимолетным. Уже на пути домой едва он села в трамвай, ее охватили сомнения и нешуточная тревога. Дома ее ждали Фру и Наташа. Сестра специально отпросилась с работы, чтобы узнать как можно быстрее, чем закончится визит Лизы на Литейный. Обе с радостью узнали, что к отцу, — они больше всего боялись этого, — вызов не имеет никакого отношения.

После обеда Наташа побежала в Пушкинский дом, а Лиза позвонила Шостаковичу, что не пойдет на занятия, сославшись на болезнь. Весь день она не находила себе места, не отвечала на вопросы Фру, убеждая ее, что вызов в Большой дом — всего лишь недоразумение. Но Фру так же как и Лиза чувствовала сердцем — все неслучайно.

— Это как-то связано с Катей? — спросила она об Опалевой, благо Наташи не было дома, — расскажи мне, что тебя связывает с ней.

— Не могу, Фру, — Лиза отрицательно покачала головой, — тебе лучше не знать ничего. Пойми, так будет лучше.

Она ушла в свою комнату и, объявив, что крайне устала, рано легла спать. Сама же, конечно, не спала. Лиза снова и снова прокручивала в голове разговор с Розманом и вдруг… вспомнила одну фамилию из тех, что называл ей старший лейтенант: Мужиканов! Запоминающаяся такая фамилия, как Лиза могла ее забыть: Иван Мужиканов, помощник партизанского командира Савельева, Лиза видела его один или два раза, когда находилась в лагере бригады под Минском.

Итак, вызов на Литейный все-таки связан с ее деятельностью в Белоруссии. А значит — с Белозерцевой. Ничего не кончилось, все продолжается. Но что? Проведя бессонную ночь, Лиза решила, что должна узнать об этом быстрее, чем чекисты поставят ее в известность хорошо знакомыми ей способами. Предупредив только Фру, взяв несколько дней за свой счет в Доме пионеров и отпросившись у Шостаковича, Лиза поехала на поезде в Минск. Она хотела встретиться с профессором Никольским и узнать у него, что же случилось в отряде сразу после ее возвращения в Москву. Все то, что ждало ее в Минске, поразило Лизу.

Во-первых, самого профессора Лиза не нашла: в его доме, где он жил во время войны, и который она нашла по памяти без труда, жили совсем другие люди. Красномордая бабища в мокром от стирки переднике распахнула перед Лизой дверь и, смахнув рукавом пот с лица, скривилась:

— Чавось? — переспросила она, громко икнув, — какого еще профессора? Профессоров туточки нет. Вань, — она обернулась в комнаты, — тута профессора каковского спрашивают. Вань, поди! — из глубины дома раздался пьяный рев:

— Кого принесло? Я сейчас как врежу!

— Простите, — Лиза быстро сошла с крыльца и, пройдя за угол, свернула на другую улицу. Дожидаться, пока ей врежут, она не стала, и так все было ясно. Она обошла дом кругом и постучала в калитку Авдотьи Кирилловны, очень надеясь, что хозяйка встретит ее так же приветливо, как когда-то в сентябре сорок третьего, когда она познакомилась с ней и ее племянницей Верой. Но на стук никто не откликнулся. Лиза вошла во двор — тишина. Взошла по старым, скрипучим ступеням на крыльцо, толкнула входную дверь — заперто. Спустилась вниз, взглянула на окна — ни огонька.

— Эй, девка, тебе чего? — громко спросили сзади.

Лиза вздрогнув, обернулась. У калитки стояла почтальонша в форменном бушлате, с набитой письмами и газетами синей сумкой через плечо.

— Верку, что ли ищешь? Так она на работе, только вечером придет. Если в кино не побежит, с подружками.

— А Авдотья Кирилловна? — спросила Лиза с замиранием сердца. — Ее разве нет?

— Авдотья померла недавно, — махнула рукой почтальонша, удаляясь. — Схоронили уже.

Умерла? Лизу как обухом ударили по голове. Казалось бы, после событий сорок третьего прошло всего четыре года, а как все изменилось! Она шла по Минску и не узнавала город. Не только потому, что он был сильно разрушен и его все еще восстанавливали. В нем появилась какая-то невыносимая аура пошлости, душная, липкая, какой не чувствовалось даже при фашистах. На месте салона Литвинской теперь расположилась пивная, разгоряченные пролетарии отмечали в ней конец рабочего дня, кто-то выползал оттуда на карачках, кого-то с руганью волочила на спине жена. Отвернувшись, Лиза пошла обратно, к дому Веры. Она решила дождаться девушку во что бы то ни стало. Больше, как выходило, поговорить ей в Минске было не с кем.

Вера появилась часов в девять. Совсем стемнело, шел дождь, Лиза промокла до нитки, и Вера тоже. Ни плаща, ни зонта у нее не было. Все то же старенькое черное пальто, на котором две пуговицы были свои, темные, а две — «чужие» светлые, куцая беретка на голове. Увидев Лизу, Вера не сразу узнала ее и испугалась:

— Вы кто, что вам нужно? — Лизе показалось, что девушка готова убежать.

— Не бойтесь, Вера, это я, Лиза Арсеньева, — она назвалась своим минским псевдонимом, настоящей ее фамилии Вера не знала. — Вы помните меня? В сорок третьем году во время оккупации я снимала комнату у вашей тети.

— Вы?! — Вера как-то расслабилась, потом всхлипнув, приникла лицом к Лизиному плечу. — Я помню вас, а тетя умела, — дождь поливал их обоих.

— Я знаю, мне сказали сегодня, ваш почтальон, — проговорила Лиза, притронувшись рукой к плечу Веры, — пойдемте в дом, если можно, — предложила она, — нас могут увидеть, понимаете?

— Да, да, я понимаю, — Вера спохватилась, распахнула калитку, пропуская Лизу вперед. — Входите, пожалуйста. Потом быстро поднялась на крыльцо, открыла ключом дверь, вошла и исчезла в темноте. — Входите, входите, — крикнула она издалека, впереди мелькнул огонек. — Вера зажгла лампу.

Лиза вошла и сразу оказалась в знакомой квадратной комнате с печью. Ее, видимо, давно не топили, в доме было холодно и сыро.

— Сюда, сюда идите, помните? — Вера откинула выцветшую ситцевую занавеску. — Садитесь за стол, я сейчас печь затоплю, так что согреетесь. Для себя я не топлю, пока мороза нет, — немного виновато объяснила она. — Терплю, одеваюсь потеплее. Дрова дорогие, знаете ли, денег у меня в обрез.

— Не надо, — Лиза остановила ее, взяв за руку, — я тоже потерплю, я ненадолго.

— Ну, что вы, — Вера смутилась, — я никуда вас не отпущу, куда же вы на ночь глядя, останетесь у меня. Я затоплю печь, садитесь. — она указала на стол с теплящейся на нем лампой.

Он одиноко стоял посреди комнаты, круглый стол, за которым Лиза когда-то разговаривала с разведчицей Ингой Тоболевич. Только ни скатерти, ни комода, куда Инга тогда положила свою кокетливую шляпу с вуалеткой, в комнате не было.

— Отдала соседям, — горько произнесла Вера, хорошо понимая чувства своей гостьи. — По дешевке, и комод, и скатерть, и много чего еще, — она вздохнула. — А что делать? Похоронить тетю было не на что. Я ж одна, на кого рассчитывать? Но кровать ваша сохранилась, — уверила она, — я сама на ней сплю теперь, — призналась неловко. — Но я перестелю, не волнуйтесь, а сама на печке лягу. Затопим, так она теплая будет.

— Как же так вышло, с Авдотьей Кирилловной-то? — спросила Лиза.

Вера села на стул, уронила на колени тонкие, синюшние руки. — Тетя простудилась сильно, долго кашляла, дом не топила, дров совсем не было у нас, всю зиму в холоде просидели, вот у нее воспаление легких и началось. Сначала еще держалась, врач домой приходила, одно, другое пропишет, а лекарства не достать, только на рынке за большие деньги. Потом тетю в больницу забрали, там процесс совсем быстро пошел. Кололи лекарство сильное очень, а сердце-то уж намученное за всю жизнь, — Вера всхлипнула, — не выдержало она. Умерла тетушка. Хорошо хоть, дом заранее мне отписала, так я не на улице осталась, крыша над головой есть.

— А что же Петр Михайлович? — спросила Лиза и подошла к ней, обняла за плечи. — Что Петр Михайлович не помог, он ведь в университете работает, у него наверняка связи не только здесь, но и в Москве. Он же любое лекарство достать может.

— Петра Михайловича убили, вы разве не знаете? — Вера подняла на нее заплаканные глаза. — Еще за год до того, как тетушка умерла. Она за него переживала очень, потому и ухудшилось ее состояние.

— Как убили? Кто? — Лиза не поверила собственным ушам. — Как это?

— Да так, — Вера снова горько вздохнула, — возвращался поздно из университета, его подкараулила шпана. Знаете, у Петра Михайловича часы были на цепочке, дорогие очень, они ему от отца в наследство достались, а тому — еще от его отца. Авдотья Кирилловна сколько раз говорила ему, оставьте, Петр Михайлович часы дома, купите себе поскромнее что-нибудь. Чего дразнить черта по-пустому? А он, напротив, все боялся, что залезут в дом и часы украдут. Так их прямо с него сорвали, из-за них и убили, пырнули ножом. Когда мы с тетей крик услышали да кинулись на улицу, он уж мертвый был. Вот так, — Вера снова тихо заплакала. — От гестаповских сыщиков ушел, сколько они выслеживали его, скольким военнопленным, партизанам, простым людям жизнь спас, а они, простые люди эти, его и убили. За побрякушку.

— Так вот в чем дело, — Лиза была потрясена. — Я ведь зашла сегодня к профессору. Мне открыла какая-то женщина…

— Это новые соседи мои, — объяснила Вера, — дебоширы, пьяницы. Муж на заводе Сельмаш мастером, она — прачкой. Отвратительный народец, как жить с ними дальше — не знаю. Боюсь, выкурят меня из дома, все себе заберут. У них же детей — пять голов, там им тесно. Уже приходили, сваливай, говорят, ты одна, а нам места не хватает. Я вот нынче общественной работой занялась, чтоб хоть какую-то защиту иметь, может, члена бюро комсомола фабрики не тронут, а так ведь пришьет ножом на месте, с пьяных глаз, и ничего ему не будет.

— Это правильно, Вера, — одобрила Лиза, — сдаваться нельзя, особенно таким, — и спросила, вспомнив: — А как же библиотека Никольского? У него ведь была обширная библиотека, он очень гордился ею.

— Я отдала все книги в университет, — ответила Вера с грустью. — Куда мне? Они действительно очень ценные, профессор их любил. Пусть теперь другие люди пользуются. К тому же в университете они сохраннее, а у меня что? Меня мой же сосед ограбит, а потом сбагрит книги за бутылку водки. С него станется. Вот оставила себе несколько штук, «История государства Российского», Карамзина, — Вера кивнула на золотые корешки, поблескивающие из-под тряпки, в которую они были завернуты, на полу. — Когда уж совсем плохо, читаю. Легче становится. Уже задумала в университет поступать на филологический, где Петр Михайлович преподавал, с немецким языком. На вечерний, конечно. Надо только по комсомольской части отличиться, чтоб направление дали. Иначе не примут.

— А почему на немецкий? — удивилась Лиза.

— Так, нравится, — Вера явно смутилась и опустила глаза. — После войны туда недобор, фашистский язык никто учить не хочет. Так что — проще. Ох, извините, совсем забыла, — словно очнувшись от сна, Вера встрепенулась, — я же чайник поставила, сейчас чай пить будем, — она выбежала в соседнюю комнату.

Лиза слышала, как она раздувала печь, как гремела чайником на примусе, стучала ножом по доске. Вскоре заметно потеплело. — Вот чаю, чаю, согрейтесь, — Вера снова появилась в комнате. В руках она несла большой железный чайник. Потом принесла два стакана и белое блюдце, на нем — три куска хлеба, посыпанные сахаром.

— Это все вам, — Вера придвинула блюдце Лизе, — ешьте, я на фабрике обедала, есть совсем не хочу, — она налила чай в стаканы. В нем плавали три-четыре чаинки среди засушенных с лета листьев смородины.

— Нет, Вера, ешьте вы, — Лиза отказалась от угощения, она видела, как Вера нуждается, и ей искренне было жаль девушку. В Ленинграде тоже жили трудно, но все-таки не так.

— Нет, нет, я правда сыта, — Вера настаивала, даже обиделась. Не сдержав слез, Лиза обняла ее, и обе молча плакали.

Все, что рассказала Вера о Никольском, об Авдотье Кирилловне, поразило Лизу настолько, что она никак не могла совладать со своими чувствами. Но главного, ради чего Лиза и приехала в Минск, она пока не узнала.

— Вера, а что Инга Тоболевич, Кузнецов, где они? Инга бывает у вас? — спросила она, немного успокоившись.

— Вы ничего не знаете, — Вера покачала головой и отломила небольшой кусочек хлеба, бережно подобрав каждую сахаринку. — Вам повезло, вы ничего не знаете, — повторила она.

— Они тоже погибли? — догадалась Лиза, боясь услышать ответ.

— Да, еще в сорок четвертом, — продолжала Вера, глядя в стол. — Ингу схватили в Борисове, ее выдал провокатор. Мучили, потом расстреляли. Это случилось всего лишь за неделю до того, как наши освободили Минск, — слезы снова потекли у Веры по щекам, губы дрожали. — А Кузнецов, вы имеете в виду Зиберта? — Лиза кивнула. — Он сам взорвал себя в машине, когда понял, что ему не уйти от эсэсовцев. Погиб на три недели раньше Инги. Мне кажется, она нравилась ему. Да и не только ему. Помните инженера Бахметьева, которого вы сначала испугались. Так он ухаживал за Ингой, они стали друзьями. Приходил сюда, очень был воспитанный, любезный человек.

— Он жив? — спросила Лиза с надеждой.

— Не знаю, — Вера пожала плечами. — Его арестовали сразу после освобождения. Все обещания, которые, якобы, ему давали, оказались обманом. Я слышала, что его осудили за сотрудничество с немцами и отправили в лагерь. Его мать и без того серьезно болела, а уж как случилось все, вовсе занемогла. В день суда умерла, не пережила приговора. Мы с тетей ходили, ухаживали за ней, но помочь уже было нельзя. Ни ей, ни ему. Петр Михайлович пытался хлопотать по инстанциям, но ему ответили так жестко, что он долго не мог прийти в себя, не ожидал.

— А что же Катерина Алексеевна? — спросила Лиза осторожно. — Она не вступилась за Бахметьева? Ведь она лично получала для него гарантии в Москве?

— Катерину Алексеевну я в последний раз видела, когда вы еще были здесь, в день покушения на Кубе, — неожиданно ответила Вера. — Больше она к профессору не приходила. Инга приносила от нее распоряжения, и мы выполняли их. Но я не знаю, почему она не вступилась за Бахметьева.

— Вера, а что случилось во время подготовки покушения на Готтберга? — Лиза, понизив голос, наклонилась к ней. — Что вам известно о письме, которое подписали пятеро партизан Савельева, о чем оно? Вы его читали?

— Нет, — Вера вздрогнула, — о письме я ничего не знаю. Что же касается покушения, то его готовили в очень сложных условиях. После убийства Кубе в Минске яблоку негде было упасть, — везде эсэсовские патрули, караулы. Несколько связных попали в лапы гестапо и выдали немцам план. Так что второе покушение не состоялось. Я помню, что профессор был очень огорчен. И еще он говорил Инге, я слышала, что Савельев с ума сошел, сам не понимает что делает, и он, Петр Михайлович, категорически с ним не согласен.

— А вы не помните, о чем шла речь? — насторожилась Лиза.

— Не могу сказать, — Вера отрицательно покачала головой: — Когда я вошла, они замолчали и больше уже не возвращались к этой теме. Я только видела, что все они, Зиберт тоже присутствовал при разговоре, были очень взволнованы, даже встревожены.

— А Мужиканов, эта фамилия вам ничего не говорит?

— Ну, как же, — Вера усмехнулась, — это заместитель Савельева по подрывной работе. Подрывной в прямом смысле, он отвечал за подготовку мин, взрывателей, за организацию операций такого рода. Насколько я помню, ему очень не понравилось, что Катерина Алексеевна привезла с собой Сашу Антонова, который все это дело сразу взял в свои руки, а Мужиканова отстранил. Когда провалилось сначала покушение на Розенберга, а потом на Готтберга, Мужиканова подозревали в предательстве. Зиберт выяснил, что он знается с одной женщиной в Минске, по фамилии Соколка, она промышляла торговлей крадеными вещами и была хорошо знакома с Кулишом, тем самым провокатором, которого партизаны ликвидировали с вашей помощью. Более того — выяснилось, что она была любовницей Кулиша и, возможно, тоже сотрудничала с гестапо. А Мужиканов к ней хаживал, ласки от нее добивался, баба она видная была, и добился.

Неспроста Катерина Алексеевна подозревала, что Кулиш — не единственный провокатор, а, возможно, даже не главный, так, мелкая сошка, на него указали для отвода глаз. Она это поняла, когда 20 сентября на площади операция сорвалась. И, видимо, вычислила врага. Ведь сначала предполагалось, что для проведения подготовительной работы по покушению на Готтберга здесь, в Минске, снова появятся Зиберт и Тоболевич. Мы с Петром Михайловичем ждали их. И вас ждали. А потом Катерина Алексеевна поменяла весь план. Она послала каких-то второстепенных лиц, которые и попались гестапо. Как говорил Никольский, их даже не допрашивали, убили на месте, сразу, словно все было ясно заранее. Но гестапо рассчитывало на иной, более крупный улов. Катерина Алексеевна тогда приказала Мужиканова арестовать. Его поместили под охраной в маленьком, огороженном частоколом загоне, как рассказывал Петр Михайлович, а утром обнаружилось, что охранники мертвы, а Мужиканов бежал. Кто его отпустил, кто был его сообщником, может, Петр Михайлович и Инга знали, но мне не говорили, — Вера вздохнула и опустила голову.

— Вы говорите, Вера, меня тоже снова ждали в Минске? — Лиза не могла поверить в то, что услышала. Не вызывало сомнений, что до сих пор остававшийся неизвестным провокатор сдал партизанскую группу, однако он не знал, что Белозерцева изменила план в самый последний момент. Видимо, Катерина Алексеевна догадывалась, кто предатель, и спасла своих людей. Но ненадолго. Более всего удивило Лизу, что до последнего момента в Минске были уверены, что и она, по легенде — фрейлян Арсеньева, должна была находиться в группе с Тоболевич и Зибертом, для которых готовилась засада. Выходит, провокатор не знал, что она улетела в Москву. И не мог знать. Только теперь, спустя четыре года, сидя за тем же столом, где когда-то она разговаривала со своими соратниками, готовясь к операции по устранению Кубе, Лиза обратила внимание на тот факт, что улетала она в Москву не с савельевского аэродрома, а с площадки соседнего отряда бывшего политрука Федорова. «Аэродром размыло от дождей, — сказала ей тогда Белозерцева, — когда еще просохнет». Выходило, причина заключалась не в том, что размыло, скорее всего Белозерцева не хотела, чтобы руководители отряда знали, что Лиза улетает. Для них она все еще оставалась в Минске. И там ее готовились убить гестаповцы. Кто же предал? Неужели кто-то из высших руководителей партизан? Могло ли такое быть? Выходит, могло.

Рассказ Веры ошеломил Лизу. Теперь она была уверена, Кулиша действительно подставили для отвода глаз, предатель был, и предатель весьма влиятельный. Он раскрыл немцам план покушения на Розенберга, намеревался сдать всю боевую группу, готовившую ликвидацию Готтберга. Только Кубе он проворонил, и именно потому, что решение принималось на квартире Никольского, операция была осуществлена небольшой группой разведчиков, а партизанам, точнее, их руководству, ничего не было известно об этом. Зато в «оплату» немцы потребовали от своего соглядатая передать им всех, кто был причастен к покушению, и Катерине Алексеевне просто чудом удалось обмануть провокатора.

Однако позднее он все-таки взял свое. Гибель Зиберта, смерть Инги Тоболевич — это звенья одной цепи. Не зацепило только Веру исключительно потому, что она никогда не появлялась в партизанском отряде, и о том, что она связная Никольского и в курсе всех дел, мало кто знал. Однако теперь Вера подвергалась нешуточной опасности. Предатель не ушел с немцами, он остался в Минске и теперь сделает все, чтобы замести следы. Даже смерть Никольского, зарезанного бандитами, виделась сейчас Лизе иначе — бандитов могли подослать с весьма определенным заданием. И швейцарские часы дедушки здесь вовсе ни при чем. Предатель не успокоится — боязнь быть разоблаченным будет подхлестывать его совершать все новые преступления. Рано или поздно он узнает, что Вера имела отношение к группе Никольского. Тогда за Верину жизнь не дашь и ломаного гроша. Ведь судя по тому, как ему легко все сходит с рук, он занимает высокое положение и имеет возможность влиять на ситуацию.

— Вы ешьте, ешьте, — Вера снова придвинула Лизе хлеб. — Я недавно карточки потеряла, украли, наверное, — она вздохнула. — Задремала в очереди, вот и вытащили. Но на фабрике мне помогли, собрали продукты, так что кое-что у меня есть, а карточки обещали восстановить.

— Нет, спасибо, Вера, я сыта, — отказалась Лиза. — А что Савельев? — спросила она почти шепотом. — Вам что-нибудь известно о нем? Он в Минске?

— Пока в Минске, — Вера кивнула. — Второй секретарь ЦК Белоруссии. По идеологии. Но скоро, говорят, его переведут в Москву. Иван Кузьмич теперь в большом почете. Вы думаете, он? — испуганно проговорила Вера и, прижав ладонь к губам, осеклась.

Лиза не успела ответить. За стеной что-то упало, послышалась пьяная ругань, крики, переходящие в вопли, а потом в дикий вой.

— Что это? — Лиза вздрогнула, она никак не могла привыкнуть к правилам повседневной жизни пролетариата.

— Да мастер, видно, явился, — поморщилась Вера. — Нагулялся с дружками, теперь дебоширит. У них так едва ли не каждый вечер. Теперь на всю ночь растянется.

— А он к вам не ворвется? Ведь ваша половина соединяется с той, которую занимал Петр Михайлович? — Лиза вспомнила о чулане, через который обычно проходила к профессору.

— Что вы, — Вера махнула рукой, — как только Петра Михайловича похоронили, мы еще с теткой заделали тот чулан, заколотили его досками прочно. Как чувствовали, кто в соседи к нам пожалует. Если бы еще у них возможность была на мою половину заходить, я бы и нескольких дней не протянула.

— Так значит, Савельев в Минске, и он при власти, — задумчиво повторила Лиза. В стену громко стукнуло, раздался душераздирающий визг. — Второй секретарь, — продолжала Лиза, уже не обращая внимания на драку соседей, — это большая шишка. К тому же кандидат на переезд в Москву. Все нити в его руках, у него власть…

— Вы думаете, Иван Кузьмич, — Вера всхлипнула, — он сам?

— Думаю, либо сам, — проговорила Лиза тихо, — либо он покрывает провокатора. Но по какой причине — неизвестно. Я вот что вам скажу, Вера, — она наклонилась через стол к девушке. — Завтра я вернусь в Ленинград, на всякий случай оставлю вам свой адрес. Мало ли, пригодится когда. Я постараюсь все выяснить и докопаться до правды. Вы же будьте осторожны, — предупредила она Веру строго. — Нигде и никогда не упоминайте, что были связной у Никольского. Я предполагаю, Петра Михайловича убили не случайно, он что-то знал, и его убрали, руками хулиганов. Даже если это повредит вашей комсомольской карьере, лучше подумайте о других заслугах. Эти «заслуги» теперь скорее всего выйдут вам боком. Мне кажется, пока просто ничего не известно о том, что вы близко сотрудничали с Тоболевич, Зибертом, со мной, вообще замешаны в устранении Кубе. Поэтому вас не трогают. Но ради бога, сделайте так, чтобы люди, заинтересованные в том, чтобы подробности дела никогда не всплыли, узнали о вашем участии как можно позже, а лучше никогда. Не попадайтесь им на глаза, не напоминайте о себе, пусть они о вас забудут.

Когда Савельев уедет в Москву, станет легче, оттуда ему уже труднее будет контролировать, что происходит в Минске, хотя, конечно, он оставит здесь своих соглядатаев. Но Москва — это Москва, там все другое. Вас оставят в покое.

— Вы думаете, меня тоже могут убить? — проговорила Вера, сжав пальцы на груди. — За что?

— За все, что вы знаете, — ответила Лиза. — И меня тоже. Теперь у меня нет сомнений.

— Но я не могу поверить, чтобы Иван Кузьмич… — Вера трясла головой, по щекам текли слезы.

— Мне тоже очень трудно поверить, — Лиза встала из-за стола, подошла к девушке и, прижав ее голову к себе, гладила по волосам.

Ей снова вспомнился сентябрь сорок третьего, прыжок с парашютом, встреча с Савельевым. Он произвел на Лизу впечатление смелого, честного командира, настоящего партизанского предводителя, пользовавшегося непререкаемым авторитетом среди подчиненных. Кто бы мог подумать тогда, что предателем окажется не Кулиш. Но кто? Сам Савельев?

Как и Вере, Лизе верилось в подобное с трудом. Но она ни мгновения не сомневалась, Савельев знал, кто настоящий провокатор, и покрывал, используя в своих целях. Он дал предателю уйти безнаказанным, а возможно, до сих пор держал при себе, продолжая игру. Как бы то ни было, заботясь о собственной карьере, с которой все будет кончено, откройся истина, он убирал всех, кто мог встать на его пути. Конечно, такие люди, как Тоболевич, Зиберт, Никольский, не стали бы молчать. Они не боялись изощренных методов гестапо, смело смотрели в дуло пистолета, шли на умопомрачительный риск ради святого дела. Они все отдали ради Победы и не позволили бы опозорить ее, смешать с грязью предательством и сговором. За свою принципиальность и отвагу они все поплатились жизнью. А что же Катерина Алексеевна? Если она до сих пор жива, — подумала Лиза, — то лишь потому, что она — слишком крупная фигура, и на ее стороне был сам Берия. Скорее всего его покровительство и спасает ее от окончательной расправы. Но надолго ли хватит этого?

— Не волнуйтесь, Вера, — проговорила Лиза, — мы не можем знать, что станет с нами завтра. Но что бы ни случилось со мной, будьте уверены, я не выдам вас. За это вы можете быть спокойны. И обещаю, — она отстранила девушку и посмотрела в ее полные слез глаза, — я начну борьбу за справедливость, чего бы мне это ни стоило.

— Чем я могу помочь вам? — тихо спросила Вера, но в голосе ее прозвучала решимость.

— Пока оставайтесь в стороне, чтобы я была спокойна.

Уже перевалило за полночь. Печка раскалилась, и в комнате стало тепло. Вера постелила Лизе постель. Сама же, завернувшись в телогрейку, забралась на печь. За окном колотил дождь, за стеной колотили друг дружку передовые работники Сельмаша. Лиза лежала на спине, глядя в потолок, она ни на мгновение не сомкнула глаз. Она знала, что Вера тоже не спит, и обе думают обо одном и том же.

— У Инги в Борисове осталась мать, она учительница, — тихо сказала Вера. — Я иногда езжу к ней, это единственный человек, который теперь близок мне, который меня понимает. Она обещала подтянуть меня по литературе и по русскому, чтобы я сдала экзамены в университет. Она теперь совсем одна. Ведь кроме Инги она потеряла и старшую дочь Веру, еще два сына погибли на фронте. — У Лизы сжалось сердце. — Но Анна Степановна не сдается. Я ни разу не видела, как она плачет. Теперь я понимаю, в кого у Инги был такой сильный характер. Вы знаете, немцы отдали ее полицаям, среди них были эстонцы, украинцы со Львова, много кого еще. Они мучили ее, тело резали по частям, издевались. Даже эсэсовский штурмбанфюрер не выдержал их забав, всех разогнал, а Ингу пристрелил, избавив от мучений. Скоты, что сказать, скоты, в тысячу раз хуже самих немцев. А как вы думаете, — спросила вдруг она, помолчав, — это очень страшно — полюбить немца? Вы меня простите, что я спрашиваю вас об этом. Но кого мне еще спросить? Мне сказали, что он погиб, но я не верю, — она затаила дыхание.

Лиза почувствовала это:

— Полюбить немца не страшно, — ответила она, — хуже, если вообще никого не любить. Но о какой любви мы теперь можем мечтать, Вера. Впрочем, только любовь нас и спасет. Когда-нибудь. Не сейчас, конечно. А пока учите «Капитал», Вера, без него никуда, поступайте в университет, я верю, что в жизни вам еще повезет, вы встретите таких людей, как Никольский. И они сделают вашу жизнь лучше. Но на заводе Сельмаш да и на вашей фабрике они, конечно, не работают.

Повисло молчание.

— Я люблю слушать дождь, — сказала Вера после продолжительной паузы. Вдруг она всхлипнула, спрыгнула с печки и, шлепая босиком по холодному полу, подбежала к Лизе. Они обнялись и тихо плакали, обе.

— Никому не говорите, что я была у вас, — предупредила Лиза девушку. — Если спросят, а я уверена, спросят, они за всеми следят, никого не упустят. Так скажите, что приезжала дальняя родственница Авдотьи Кирилловны или, во всяком случае так представилась. Домом интересовалась, наследством. Пусть лучше думают, что я какая-то проходимка, лучше пусть угрозыск займется, чем МГБ сразу привяжется.

— Я поняла, поняла, — шептала Вера. — Вы завтра уедете, я снова останусь одна. Даже в войну, в оккупацию, я не была так одинока, как сейчас. Вы верите мне?

— Верю, — Лиза вздохнула. О себе она могла сказать то же самое.

Наутро прощание было коротким. Вера торопилась на фабрику. Обнявшись в доме, они вышли на крыльцо и, как совершенно чужие люди, расстались у калитки, Вера пошла в одну сторону, а Лиза — в противоположную.

На фабрике, где работала Вера, голосил репродуктор: «Солнце красит нежным цветом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся Советская земля», — неслось над округой. И дальше без всякого перехода: — «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и, как один, умрем в борьбе за это!» Приближалась тридцать первая годовщина Октябрьской революции. Дождь прекратился, ветер раздувал над Минском алые стяги с серпом и молотом и огромные портреты товарища Сталина, одного из революционной тройки — с Лениным и Марксом.

Лиза не сомневалась, что о ее поездке в Минск станет вскоре известно на Литейном. Но не ожидала, что чекисты среагируют так быстро. Как только поезд остановился у платформы и Лиза поставила ногу на ступеньку, чтобы сойти, ее немедленно окликнули:

— Гражданка Голицына!

Она повернулась. Справа от вагона стоял Розман, а при нем два чекиста, званиями пониже, все трое вооружены.

— Пройдемте с нами, гражданка Голицына, — приказал Розман и, крепко взяв Лизу под локоть, сдернул ее со ступеньки.

Он был бледен, лицо кривила зловещая усмешка.

— Послушайте, какое вы имеете право! — возмутилась Лиза, хотя лучше, чем кто-либо знала, спрашивать бесполезно.

— Пройдемте, гражданка Голицына, — прошипел Розман, — там разберемся и с вашими правами, и с нашими.

Лизу вывели с вокзала — тянули так быстро, что она не успевала за чекистами, практически несли ее, взяв под локти. Потом бросили в машину, стоящую в переулке. Не промолвив ни слова и не отвечая на вопросы, привезли на Литейный. Лиза думала, что сразу отправят в камеру, но нет, через боковой подъезд затащили по лестнице наверх, в кабинет Розмана.

— Садитесь, — старший лейтенант указал Лизе на стул посреди комнаты и, сбросив шинель и фуражку, сел за стол. Охранники остались стоять у дверей. — К кому вы ездили в Минск? — хотел спросить грозно, а получилось по-щенячьи визгливо.

Лиза закрыла глаза и вздохнула: они знали, что она ездила в столицу Белоруссии, но к кому — не догадывались. А значит, у нес есть возможность маневра.

— К Иван Кузьмичу Савельеву, — сказала она даже искренне, — бывшему командиру партизанского отряда. Захотелось встретиться, знаете, в этом году пять лет событиям, в которых мы участвовали вместе. Я имею в виду покушение на немецкого гауляйтера Кубе.

— И что, встретились? — спросил Розман, буквально сверля ее взглядом.

— Нет, — на этот раз совершенно честно ответила она, — мне сказали, что Иван Кузьмич уехал в Москву на совещание. Так что, увы. Поехала назад. У меня отпуск всего на неделю, и то за свой счет.

— А кого еще вы видели в Минске? — Розман задал вопрос уже спокойнее и что-то пометил у себя в тетрадке.

— Никого, — ответила Лиза, не моргнув глазом, — там никого не осталось, да я и мало кого знала. Профессор Никольский погиб, как мне сказали. Я зашла к нему, но там живут другие люди. А больше у меня адресов не было.

— Товарищ Голицына, — Лиза отметила, что с «гражданки» Розман перешел на «товарища», а это уже неплохой знак, — я вполне понимаю, что военные годы свежи в вашей памяти, и у вас есть желание повидаться с сослуживцами, но я бы хотел предупредить вас, это небезопасно. Ведь большинство из них, в том числе и профессор Никольский — предатели! — Он сделал паузу, глядя Лизе в лицо. — Так оказалось. Органы госбезопасности расследовали уже после войны все обстоятельства дела, допросили множество свидетелей, покушение на Кубе было спланировано вовсе не вашей группой, его осуществили партизаны Савельева без вашего участия. Ваши люди, напротив, едва не сорвали операцию, вступив в сговор с нацистами.

— Что? Что? — Лиза подалась вперед. Хотя она и знала наперед все, что Розман теперь говорил ей, услышать обвинение в предательстве оказалось непросто. Она побелела. — Да вы с ума сошли! — воскликнула она. — Я сама, собственными руками принесла портфель в кабинет Кубе, в нем лежала мина. Она взорвалась, едва я успела выбежать из резиденции. Мне передал ее профессор Никольский. Какой он предатель? Что вы говорите?

— Вы и ваши руководители приписываете себе подвиги других товарищей, чтобы прикрыть собственные грязные делишки. Вот, читайте, — он протянул Лизе бумагу, — это то письмо, о котором я спрашивал вас в прошлый раз. Теперь у нас появились новые доказательства. Читайте! — он взвизгнул, подпрыгнув на стуле, и чуть не опрокинул стакан с остывшим чаем, стоявший рядом.

Лиза взяла бумагу. Рука ее дрожала, она старалась взять себя в руки, но получалось плохо. Пробежав глазами текст, сначала ничего не поняла. Принялась читать снова. И не верила собственным глазам. Какие-то партизаны-савельевцы, среди которых Лиза сразу нашла Мужиканова, в трагических тонах описывали, как прилетевшие из Москвы «товарищи» и, в первую очередь, сама К. А. Белозерцева, сообщили немцам о плане покушения на Розенберга и сорвали тем самым операцию по устранению Готтберга, сдав пятерых мужественных разведчиков в гестапо. Что же касается покушения на гауляйтера Кубе, то оно получилось, по сведениям, партизан, едва ли не случайно. По недосмотру эсэсовской охраны. Охраны, — подумала Лиза, — с которой те, кто писал подобную чушь, просто никогда не имел дела. «По недосмотру!» — она усмехнулась. Но это была очень горькая усмешка. Нашлась и героиня. Конечно, «не товарищ Голицына», а совсем другая. Как и положено, рабоче-крестьянского происхождения. Как поняла Лиза, бомбу под гауляйтера Кубе подложила некая Маша Осипова, которая работала в доме гауляйтера прислугой. Причем положила бомбу в постель гауляйтера, под подушку. Ничего лучшего партизанские борзописцы придумать не смогли.

— Какая прислуга! — Лиза возмущенно вскинула на Розмана глаза, — это же сущий бред. В доме Кубе не могло быть русской прислуги! Он слишком боялся партизанских агентов, ему прислуживали немцы.

Это была правда. Любой, кто находился в Минске в то время, мог бы подтвердить, что Кубе не только боялся нанимать русскую или белорусскую прислугу, как и большинство немцев, он был невысокого мнения о трудовых качествах и аккуратности этой публики, потому привозил горничных и уборщиков из рейха. Вся прислуга в резиденции была немецкой, это Лиза знала точно, видела собственными глазами. Откуда там взялась Маша Осипова? Не говоря уже о поварах, которые, по версии савельевцев, изготовили для Кубе вместо отбивных бомбу, которую потом передали Осиповой. Кто? Месье Лафер, с которым Лиза не один раз разговаривала по-французски?! Или его помощник Жюль? На кухне Кубе работали французские повара, даже немец был всего лишь один. Гауляйтер никогда не стал бы есть то, что приготовили ему белорусы, к примеру. И уж тем более не позволил бы им накрывать на стол. Это могли вообразить себе только советские «товарищи», в корне не понимающие, с кем и с чем они имеют дело.

Версия же с подушкой Лизу просто насмешила. Несмотря на свое отчаянное положение, она не могла удержаться от улыбки. Как можно поверить, что в ночь, когда было раскрыто покушение на одного из самых видных деятелей рейха и ситуацию из Берлина контролировал лично рейхсфюрер СС Гиммлер, гауляйтер Кубе, на котором лежала вся ответственность за ситуацию в Минске, спокойно отправился спать?! Хуже всего, что грязную ложь, высказанную в письме, похоже, очень хотели принять за правду. Более того, сам Иван Кузьмич Савельев, легендарный «дядя Ваня», таков был его позывной в годы войны, подписался под петицией, заверив ее своим авторитетом. Впрочем, после рассказа Веры в Минске, последнее Лизу не удивило. Только подтвердило ее подозрения.

— Но это же выдумка, — сказала она, едва шевеля пересохшими губами, — это сущий бред.

— Я попросил бы вас поосторожнее с выражениями! — прикрикнул на нее Розман. — Следствие уже завершилось. Все факты подтверждаются.

— Как же они могут подтверждаться, если их и не существовало на деле? — она пожала плечами, не ожидая ответа на свой вопрос.

Теперь она поняла окончательно, дело полностью фальсифицировано, вероятно, по указанию с самого верха, и бороться если не бесполезно, то очень трудно. Никто не захочет признать своих ошибок, да и что она сможет сделать, одна? Даже если сегодня ее отпустят. Значит, арестуют завтра, найдут, за что.

«Да, история войны, написанная такими, как Савельев, будет значительно отличаться от той, какой она была на самом деле», — подумала Лиза и вдруг со всей очевидностью поняла, впервые за послевоенные годы, зря она отказалась от предложения Крестена в апреле сорок пятого. Руди был прав, никакой правды она не найдет, только погибнет сама. Лучше бы давно жила в Гамбурге.

Из дальнейшего разговора с Розманом, который, на удивление, протекал спокойно, словно для обоих все давно было ясно и решено, Лиза узнала, что многие ее соратники и руководители уже жестоко пострадали от происков командира партизан.

Генерал-лейтенант Кондратьев, начальник Белозерцевой, был снят с поста и арестован, он умер в тюрьме от сердечного приступа. Полковник Симаков — арестован и отправлен в лагерь. Видимо, для того, чтобы спасти Катерину Алексеевну, лейтенант Антонов, симпатичный улыбчивый Сашка, мастер по подделке немецких документов и по установке мин, взял на себя всю вину и сам назвал себя предателем. Он написал признание и был расстрелян после скорого суда.

Не пощадили и мертвых. В предатели записали и Ингу Тоболевич, и профессора Никольского. Не тронули только Кузнецова-Зиберта, но это было неудивительно — слишком заметная фигура, ведь он отличился не только в Минске, но и в Ровно, на Украине. Если поливать грязью Кузнецова, надо было признать, что и в Ровно он занимался провокаторской деятельностью. Но это было невозможно, как бы ни желали того Иван Кузьмич и его сообщники. Украинские партизаны считали Кузнецова своим героем, они бы встали за него горой и могли поломать всю игру. Потому многие славные дела советского разведчика попросту замолчали. Мол, если все вокруг него были предателями, кто был он сам? Вот и подумайте. Но про себя. Во всяком случае, из числа участников покушения на Кубе Кузнецова тоже вычеркнули. Вполне вероятно, писали пять правдолюбцев, он был двойным агентом и все-таки был перевербован гестапо, хотя это и не доказано.

— Послушайте, товарищ старший лейтенант, вы не можете не понимать, что меня и моих товарищей оговорили. Я не верю, что нет доказательств истинного положения вещей. А те доказательства, которые собраны вами, фальшивка! — Лиза бросила на стол бумаги, которые передал ей Розман.

— А у вас какое происхождение, товарищ Голицына? — ответил тот негромко, никак не отреагировав на ее жест. — Мне кажется, вы из дворян. И Белозерцева — тоже. А отец Тоболевич — инженер, царский еще инженер. А лучше бы он был красным конником, к примеру. Вы что, хотите, чтобы мы сказали народу, что покушение на Кубе совершили бывшие дворяне, которые все должны состоять в армии Власова, которых вешать надо на фонарных столбах? А как же революция, как же гегемония пролетариата? Нет, милочка, нам нужны простые герои, — заключил он, — и они у нас найдутся. Уже нашлись. И вы очень хорошо сделаете, если сейчас напишете мне записочку, во-первых, кого вы все-таки посещали в Минске, кто там остался недорезанным из вашей шайки. И второе — опишете в подробностях, как вы, гражданка Тоболевич и гражданка Белозерцева при участии выжившего из ума Никольского сговорились с гестапо и выдали немцам горячих советских патриотов, боровшихся с врагом в его тылу, за линией фронта.

— Вы мне ничего не сказали о Белозерцевой, — Лиза словно не слышала, что от нее требовалось, — она арестована?

— Нет, пока, — ответил старший лейтенант с плохо скрываемым неудовольствием, — у нее много защитников. Но она уволена со службы и уехала с мужем в гарнизон. Вы будете писать? — он вскочил и грохнул кулаком по столу. — Пишите немедленно!

— Не буду, — Лиза скомкала чистый лист, который положили перед ней, и бросила его на пол. — Вы не заставите меня. Я знаю, что вы можете сделать со мной, и готова ко всему. Но писать не буду. Ради тех, кто погиб, кого предали дорвавшиеся к власти провокаторы, я писать не буду! — твердо повторила она. — Хоть стреляйте, хоть бейте, хоть режьте. Я знаю, кто организовал покушение на гауляйтера и вы не заставите меня подтверждать ложь.

— Сука! — размахнувшись, Розман ударил Лизу по лицу, она упала на пол, с губы потекла кровь. — Подстилка немецкая! Не будет она писать. Твое счастье, что у тебя нет детей. Хоть бы сестру пожалела. Не думай, ей тоже достанется. Ты о сестре подумай. С ней тоже поговорят в этом здании. Будешь писать? — он пнул ее носком сапога.

— Нет, не буду, — несмотря на боль Лиза, встала самостоятельно и выпрямилась перед офицером. — Я знаю, что ради истины надо принести жертву. И я ее принесу. Не сестрой, никем вы меня не запугаете. Я не буду писать — и все.

Розман побелел, глаза его выкатились, округлившись. Но в это время открылась дверь и кто-то позвал из коридора:

— Карл Моисеевич, поди-ка сюда, там из Москвы звонят.

Одернув китель, Розман вышел.

Лиза стояла посреди кабинета под зорким оком охранников, не в силах пошевелиться. «Для кого-то веет ветер свежий, для кого-то нежится закат, — всплыли в памяти стихи Ахматовой, — мы не знаем, мы повсюду те же, слышим лишь ключей постылый скрежет, да шаги тяжелые солдат».

Шаги действительно вскоре послышались. Дверь скрипнула. Розман вернулся. Не говоря ни слова, сел за стол и, выписав пропуск, протянул его Лизе.

— Вы свободны, — сказал, не глядя на нее, и приказал охранникам: — Отвезите ее домой.

Избавление казалось чудом. И кто сотворил его, Лиза догадывалась, даже знала наверняка. Но даже если находясь от нее в сотнях километров, Катерина Алексеевна в память об ее отце, их давней дружбе снова помогла ей, используя, возможно, последние связи, которые у нее остались, Лиза прекрасно понимала, это ненадолго. Они снова придут за ней, не оставят в покое. Савельев будет добиваться, чтобы все свидетели, которые могут разоблачить его, исчезли. Сила, власть на его стороне, и они, сила и власть, будут длиться бесконечно долго. Ничто не поколеблет их. А Катерина Алексеевна тяжело больна, может умереть в любой момент. Да и Берия, явно покровительствующий ей, тоже может лишиться поста, и тогда — все. Лизу ждет судьба всех остальных соратников, а значит, в лучшем случае, — ссылка, а скорее всего — смерть.

Когда Лизу привезли на Фонтанку, она обнаружила, что накануне ее приезда из Минска у них провели обыск. Лиза сразу подумала о стихах Ахматовой. Но их не нашли. Наташа успела спрятать тетрадку на чердаке, а туда чекисты не полезли, очень торопились. Это облегчило положение. Не вдаваясь в долгие пояснения, Лиза сразу предупредила своих домашних, что отныне самое важное они должны сообщать друг другу письменно, а записки сразу сжигать. В квартире почти наверняка установили «прослушку». Чекисты постарались, через своих агентов распространив информацию, что Лизу допрашивали на Литейном. Вокруг сестер Голицыных и Фру довольно быстро образовался вакуум. Все знакомые, хотя и немногочисленные, как-то сами собой исчезли, перестали навещать, даже здороваться. На всякий случай. Только Шостакович делал вид, что ему ничего не известно о происшествии. Они продолжали заниматься.

В консерватории собрали собрание, где поставили вопрос о том, что присутствие неблагонадежной гражданки Голицыной в коллективе весьма нежелательно. И только опять-таки авторитет Дмитрия Дмитриевича, который рисковал собственным положением, заставил недругов Лизы умолкнуть. Но они принялись писать анонимки, отслеживая каждый ее шаг.

Лиза понимала, МГБ давит на психику, стараясь напугать ее, обрекая на одиночество и осуждение. Но она терпела, ей было не впервой. Все это уже однажды случалось в ее жизни, десять лет назад, когда арестовали отца. Даже вахтерша Марья Сергеевна, закадычная блокадная подруга Фру, поначалу еще здоровалась, потом отводила глаза, а в конце концов стала просто отворачиваться.

Так, в полной изоляции, для маленькой семьи Лизы наступил сорок девятый год. Однажды, возвращаясь из консерватории, Лиза заметила — минская привычка контролировать ситуацию пока не оставляла ее — что за ней идет какой-то человек. В сером пальто с меховым воротником, в шапке с опущенными «ушами». Сначала она подумала, что это агент МГБ, и ускорила шаг. Человек сделал то же. Лиза направилась к остановке трамвая, он последовал за ней. Был конец рабочего дня, и народу здесь, как всегда, скопилось много. Лиза очень надеялась, что в толкотне преследователь потеряет ее из вида. Однако когда трамвай подошел, и Лиза втиснулась внутрь, она вскоре увидела, что и незнакомец находится в этом вагоне.

Трамвай тронулся. Отчаянно работая локтями, мужчина пробирался к ней. Лиза хотела пройти вперед, но ее так плотно зажали с двух сторон, что она даже не могла пошевелиться. Мужчина все-таки добрался до нее. В волнении она повернулась к нему спиной. И вдруг услышала, шепот:

— Моя фамилия Антонов, — Лиза вздрогнула. — Михаил Антонов, — уточнил он. — Саша Антонов мой старший брат. Вы помните его? — Лиза едва заметно кивнула, сердце ее бешено колотилось. — Выходите на следующей остановке, надо поговорить.

Выходите — сказать легко. Но как? Лизе едва не разорвали пальто, когда, выслушав немало брани, она прошла по чьим-то ногам и все-таки вывалилась из трамвая недалеко от Исаакиевского собора. Поправила сбившуюся шапочку. «Идите вперед и не оборачивайтесь», — услышала она сзади шепот Антонова, потом он стал громко отряхивать снег с калош. Наконец догнал Лизу.

— Меня прислала «аспирантка», — сообщил он. — Вы понимаете? — она кивнула не оборачиваясь: «аспирантка» — это был позывной Белозерцевой в Минске. — Она просила меня помочь вам. На днях вас арестуют. И вас, и сестру, и вашу гувернантку Они добились показаний от вашей вахтерши, которая обвинила вас в связях с германской разведкой, якобы, она сама видела, как к вам приезжал их резидент. Вас обвинят в измене Родине. А это, сами знаете, расстрел. Ну, а сестре и гувернантке за пособничество — лет двадцать пять лагерей. В общем, не мне вам рассказывать, как там все делается, — Лиза поскользнулась и чуть не упала. Антонов поддержал ее. — Не показывайте, что вы взволнованы, — предупредил он, — за вами наверняка следят. У них все готово, они только ждут отмашки из Москвы. И получат ее, это неизбежно. «Аспирантка» может только затормозить дело, «профессор» на это согласился, он позволит «аспирантке» вывести вас из игры. Чекисты придут после того, как вы исчезнете.

— Но куда? — Лиза едва удержалась от того, чтобы не повернуться.

— Вы уйдете за границу, — ответил быстро Антонов, — завтра, ночью. На сборы у вас только сутки. Берите с собой только самое необходимое. «Аспирантка» добилась от «профессора» разрешения, чтобы вы использовали «окно», которое имеется здесь. Пойдете по льду залива в Финляндию. На том берегу вас встретят. Запоминайте, — он назвал ей небольшое местечко на берегу залива. — Я буду ждать вас там завтра в восемь вечера, всех троих. Постарайтесь, чтобы вас никто не видел, особенно ваша вахтерша. Они завербовали ее. Другого способа нет и быть не может. Все поняли?

— Да, мы будем, — решительно ответила Лиза, кого Антонов называл «профессором», Лиза могла только догадываться, решив, что это Берия. Замедлив шаг, спросила: — Вы еще увидите «аспирантку»?

— Да, конечно, — ответил Антонов, — а что?

— Где она теперь?

— Она в Новосибирске, там ее муж командует гарнизоном. Она почти не встает с постели, вы знаете, почему. Вокруг пули образовалась опухоль, это очень опасно.

— Скажите ей, — тихо произнесла Лиза, — что бы ни случилось, я буду помнить ее всю жизнь. Здесь или там, за границей. И если смогу, то найду подтверждение, что ни она, никто другой, кого обвинили, ни в чем не виноваты. Я найду доказательства на тех, кто на самом деле совершил предательство.

— Если вы сделаете это, я ваш должник, — так же тихо ответил Антонов. — Моего брата расстреляли. Может быть, вы доберетесь до Германии и отыщете там архив генерала Готтберга, в нем сокрыта тайна, — сообщил он. — «Аспирантка» так и сказала: найдите архив Готтберга. Может быть, он пригодится. Со временем, — он взял ее за руку, Лиза остановилась. Ветер бросал в лицо порошу. — Я жду вас завтра, как условились, — шепнул Антонов. — Идите, не стойте. — Она пошла, он отстал. Ветер дул все сильнее, начиналась вьюга.

Миша Антонов, младший брат Сашки. Он пришел, чтобы спасти их, всех троих. Его прислала Катерина Алексеевна. Лиза понимала, что если они все втроем нелегально уйдут за границу, возврата в Союз для них не будет. По крайней мере, в ближайшее время. Ей предстояло снова расстаться с Ленинградом, расстаться надолго, быть может, навсегда. Лиза не исключала, что она и не до живет до тех времен, когда в Советском Союзе положение изменится настолько, что они с сестрой смогут вернуться. Но может быть, хотя бы доживет Наташа. Ведь, в конце концов, Сталин не вечный, кто-то придет за ним, и совсем не обязательно при будущей власти Савельев будет иметь такое же влияние, как при прежней. Несмотря на все сомнения, на охватившее ее нервное напряжение, Лиза чувствовала себя так, словно получила новое, очень важное задание. Архив генерала Готтберга, теперь она знала ради чего оставляет Ленинград и перейдет границу Советского Союза. Она сделает все, чтобы найти его и узнать, кто же предал партизан. И кто покрывал предателей.

Вернувшись домой, Лиза написала пространную записку Наташе и Фру и дала прочитать обеим. Предупреждая восклицания Фру, Наташа просто закрыла ей рот ладонью, знаками договорились, как будут действовать. Фру все пришлось объяснять письменно, по-французски, после чего все бумаги сожгли, детали плана теперь держали в голове.

Главная задача состояла в том, как обмануть бдительность вахтерши и других наблюдателей. Пока Наташа и Фру собирали вещи, Лиза села за рояль и принялась играть, чтобы не было слышно, как они ходят по комнатам. Ночь провели без сна, в полной темноте. Рано утром, как обычно, Лиза отправилась в консерваторию, Наташа — в Пушкинский дом, а Фру чуть позже — на рынок. Она несла с собой главную кладь, так как сумку, как правило, имела при себе большую. Обратно в квартиру они уже не вернулись. Встретились на Финляндском вокзале в пять часов, по-зимнему рано стало темнеть. Не разговаривая друг с другом, взяли билеты на поезд, сели в разные вагоны, точно вовсе не знакомы друг с другом. Спустя два часа доехали до указанной Антоновым станции. Еще с полчаса шли пешком, держа расстояние между собой, до гранитного выступа на берегу, где встретил их посланец Белозерцевой.

Погоня уже неслась за ними, в этом можно было не сомневаться. Чекистам, конечно, сообщили, что девицы не вернулись в срок с работы, а Фру «потерялась» на базаре. Надо было торопиться. Вполне вероятно, что Розман и его подчиненные появятся и у Вороньего камня под Выборгом. Нельзя было допустить, чтобы они вышли на след Антонова, тогда младшего брата наверняка ждала такая же участь, как и старшего. Антонов коротко обрисовал Лизе маршрут, дал адрес, к кому обратиться на той стороне. Потом без лишних прощаний ушел. Они же, пожалуй, впервые за годы советской власти прочтя молитву, каждый свою, каждый про себя, двинулись по льду, во вьюгу, в мороз, в неизвестность.

Спустя пять часов пути они благополучно добрались до Финляндии. Добрались — и сами не поверили! Плакали, обнявшись, а потом пошли по адресу, который дал им Антонов. Это был дом на хуторе, в нем проживала очень пожилая русская женщина, Анна Игнатьева, бывшая фрейлина императрицы Александры Федоровны. В молодости она была дивной красавицей и вскружила голову молодому кавалергарду барону Маннергейму. Когда грянула революция, Маннергейм дал приют женщине, которую любил в российской столице, и сквозь пальцы смотрел на то, что иногда она помогала беглецам из Советского Союза. Он никогда не выдавал тех, кто уходил от преследований советской власти. Таков был его принцип.

В доме у Анны Игнатьевой, таким образом, Лизе и ее спутницам уже нечего было бояться. Казалось, время вернулось назад, точнее, смешалось, прошлое соединилось с настоящим. Они сидели у камина, в полной безопасности и говорили по-русски с настоящей придворной дамой, не потерявшей с годами знаменитой когда-то элегантности и лоска, которыми славился русский двор. Путь, который преодолели по льду Финского залива две дочери младшего князя Голицына и их пожилая гувернантка, был хорошо знаком фрейлине Игнатьевой. Она сама бежала той же дорогой из Кронштадта, только на тридцать лет раньше, зимой восемнадцатого года. Анна Алексеевна хорошо помнила княгиню Елизавету Ксаверьевну, бабушку Лизы, и ее отца, конечно, тоже. О Кате Опалевой она сказала, что та приезжала к ней в начале тридцатых годов, из чего Лиза сделала вывод, что фрейлина императрицы, как и генерал Скоблин в Париже, не брезговала контактами с ЧК. Быть может, тем самым спасла не одну жизнь, вот так же, как их теперь. Игнатьева обещала обязательно познакомить Лизу и ее сестру с Кони, как она называла Маннергейма, а он уж устроит их судьбу.

Фру уговаривала девочек поехать в Лион, где проживали ее родственники, во всяком случае, она так надеялась. Ведь не выгонят же ее на улицу родные братья! Или даже их дети. Во всяком случае, других вариантов пока не было, и обе сестры согласились. После того как все формальности с финскими властями при помощи Анны Алексеевны были улажены и президент Финляндии удостоил их приема в своем загородном охотничьем домике, кстати, недалеко от хутора Игнатьевой, они отправились во Францию. Им оставалось только догадываться, как отразился их побег на судьбе тех, кто был близко знаком с ними в Союзе. Лиза узнала об этом гораздо позже. Так или иначе, обратной дороги не было. Она только надеялась на то, что архив генерала Готтберга, который она и сама пока не знала, где искать, поможет ей оправдаться и оправдать тех, кто пострадал невинно. А заодно наказать виновных.

«Альстерштрассе, 38. Гамбург». Лиза вывела адрес на конверте и опустила голову, закрыв ладонью лицо. Вот уже почти год, как она живет в Лионе, но написать решилась только сейчас. Могла ли она подумать в апреле сорок пятого, а тем более гораздо раньше, в августе сорок первого, когда судьба свела ее с Крестеном, что все прежние встречи, все — только ради одной, той, которая, возможно, состоится теперь. Или не состоится. Словно все было кем-то прописано заранее, и ничего не оставалось, как покориться судьбе.

Лиза не могла быть уверена, что ее письмо достигнет адресата. Ей было известно, что в конце войны Гамбург подвергся разрушительному налету англо-американской авиации, город практически сравняли с землей. Не исключено, что в бывшем доме баронессы фон Крайслер по адресу, который просил запомнить ее Крестен в апреле сорок пятого, давно уже никто не живет: просто никого не осталось в живых, а дом разрушен. Что же касается самого Крестена, она почти не надеялась, что он пережил войну. Даже если ему удалось выжить, вполне вероятно, он скрывается, как многие бывшие офицеры СС, опасаясь суда и казни. На что же она рассчитывает? Лиза смотрела на письмо, лежащее перед ней на столе в желтом круге света от настольной лампы. На чудо? На то, что старая баронесса фон Крайслер все-таки уцелела после всех превратностей войны и вернулась домой? Что она примет ее, по просьбе или в память о Руди, которого, как говорил он, она любила как сына. И тогда Лиза наконец достигнет своей цели — попадет в Германию. И там, с помощью Руди или без него попытается что-то узнать о документах, которые вывез из Минска генерал Готтберг.

Это досье не давало Лизе покоя, хотя в Лионе жизнь ее шла размеренно, и в общем, успешно. Родственники Фру нашлись быстро — в этом не оказалось никакой трудности. Семейство Люмье по-прежнему проживало в Лионе там же, где и в конце XIX века, когда Фру уехала из родных мест, в собственном каменном доме в предместье, где селились состоятельные люди. Они расширили свое предприятие и владели уже не одной, а несколькими фабриками. Старший брат Фру и два ее племянника погибли в годы Второй мировой войны. Они сотрудничали с движением Сопротивления, с маки, и были арестованы гестапо. Старик Жером не выдержал допросов и умер в тюрьме от сердечного приступа.

Молодые же задумали побег, они договорились с партизанами, которые устроили засаду, когда арестованных перевозили из одной тюрьмы в другую, но в перестрелке один юноша был убит сразу, а второй был тяжело ранен и умер позднее, уже в лагере Сопротивления.

В большом красивом доме, построенном в стиле ампир еще прадедом Фру, остался младший брат гувернантки, Гюстав, и его многочисленное семейство — жена, два сына, три дочери, их мужья и жены, внуки. Появление Фру стало для всех Люмье громом среди ясного неба и огромной радостью. Они уже не надеялись, что когда-нибудь увидятся с ней. Они всерьез полагали, что Фру скорее всего погибла в этой страшной, далекой, холодной России в смутные годы революции. Ведь иначе, считали они, она обязательно вернулась бы к ним в семнадцатом. Или позже. Но Фру вернулась, только спустя тридцать лет. И привезла с собой двух воспитанниц, бывших княжон Голицыных, вынужденных бежать из России под угрозой ареста.

Люмье приняли Фру с огромной сердечностью, а ее девочек — с теплым, заботливым участием. Все трое ни в чем не нуждались. Но Наташа вскоре уехала в Париж и не вернулась назад. Она написала Лизе письмо, что намерена поступать в Сорбонну на медицинский факультет и будет работать в клинике доктора де Монморанси, с которым она познакомилась в военное время.

Такой поворот на время ошеломил Лизу, сестра никогда не рассказывала ей о столь неожиданном знакомстве. Она даже не могла представить себе, как, при каких обстоятельствах Наташа могла сблизиться с известным французским хирургом. Однако сестра в подробности не вдавалась. А Лиза не стала ее расспрашивать. Но и навязывать себя тоже сочла излишним, хотя Наташа звала ее в Париж и обещала ходатайствовать перед своей покровительницей. Лиза поблагодарила сестру за предложенную помощь, но вежливо отказалась. Она решила отпустить Наташу от себя, дать ей возможность жить собственной жизнью, а сама … Сама она должна идти своим путем, и он хорошо известен ей еще с сорок третьего года. В Париже она не найдет досье генерала Готтберга, потому ей нечего там и делать, так она думала.

Фру настоятельно просила Лизу остаться в доме Люмье. Но та хорошо понимала, погостить немного — это одно, а остаться на постоянное жительство — совсем другое. Она не хотела, чтобы из-за нее семейство фабрикантов испытывало какие-либо затруднения. Да и сама больше всего желала оказаться наедине с собой. По просьбе Фру Гюстав Люмье нашел для Лизы несколько состоятельных учеников, и она преподавала им фортепьяно, получив таким образом собственные средства к существованию. На них она сняла себе комнату в Лионе, в мансарде. И не поверила сама себе: она одна, она свободна, она предоставлена самой себе и может делать, что пожелает! Без надзора НКВД, без страха, без оглядки, даже без соседей. Одна на лестничной площадке, и никому нет дела, кто она, чем занимается, и читала ли она с утра передовицу в газете «Правда» или «Юманите», на худой конец. Ей даже было как-то и неловко вначале: как это так жить — без страха, без множества унизительных, ежесекундных обязательств? Оказалось, что гораздо легче и приятнее, чем с ними.

Теперь она полностью могла сосредоточиться на своем плане. Конечно, оборотной стороной свободы, которую она обрела, было одиночество, которое в Союзе пугало многих. Но Лиза была лишь благодарна за него — всем, кто наконец-то дал ей возможность насладиться им вдоволь. Оставаясь наедине с собой, она теперь подолгу размышляла о событиях в Минске, и даже вслух, не боясь, что ее подслушают. Она понимала, что должна действовать. Ради этого Катерина Алексеевна сделала все, что могла, из последних сил, уже смертельно больная. Она дала Лизе шанс вырваться на свободу, чтобы найти досье генерала Готтберга и вернуть доброе имя тем, кто его заслуживал.

Она полагала, партизан скорее всего выдал Мужиканов, как и говорила ей в Минске Вера Соболева. Ему покровительствовал командир бригады Савельев. Когда Белозерцева разгадала их игру, Савельев испугался, что на допросах Мужиканов потащит за собой и его, и помог провокатору бежать. Он отлично осознавал, что война уходит на Запад и перелом в ней после Курской битвы наступил окончательно и бесповоротно. Надо было позаботиться о том, как безопасно дожить до старости, и что немаловажно, обеспечить себе блестящую советскую и партийную карьеру. Конечно, сам Савельев агентом гестапо не был. Более того, сложись обстоятельства по-другому, он ни за что не стал бы покрывать Мужиканова, он бы честно предал его суду. Но зависть… Зависть подвигла Савельева на то, чтобы оказать покровительство провокатору и связать себя с ним одной, неразрывной нитью. Покушение на Розенберга, которое, без сомнения, удалось бы, если бы не предательство — это слишком большая слава, слишком большой почет. Да и покушение на Кубе, убийство гауляйтера — тоже немало. Какие перспективы после войны! Было от чего потерять Ивану Кузьмичу не только сон, но и голову. Он не мог допустить, чтобы почести достались Белозерцевой и ее группе, а он остался бы в стороне, довольствуясь второстепенной ролью. Зависть подвигла Ивана Кузьмича на преступление. Но не бывает так, чтобы сделал один шаг, и все — стоп.

Удостоившись почестей, Савельев испытал страх, который преследовал его, и он совершал все новые и новые шаги, один страшней другого, чтобы скрыть первый, чтобы завуалировать свое участие в предательстве, чтобы обелить виноватых и очернить тех, кто на самом деле был достоин почестей и наград. «Просто сюжет для Достоевского, — иронизировала про себя Лиза, глядя в окно мансарды на оживленную Рю де Монтень внизу, — преступление и наказание. Сам себя наказывает, даже без привлечения соответствующих органов».

Но чтобы наказание стало более ощутимым, реальным, нужны доказательства. Мысли о событиях в Минске настолько захватили Лизу, что она почти не вспоминала Орлова. А что вспоминать? Все было решено — пути назад нет. Она лишь радовалась, что они не успели жениться официально, как настаивал Алексей. Скорее всего ее побег коснется его только косвенно: вызовут, допросят, как без этого? Но арест Алексею Васильевичу явно не грозил, и это успокаивало Лизу. Ну, а то, что он ее забудет и скорее всего женится на другой — исправить этого она не могла, так случилось.

Однажды во сне Лиза увидела Ингу Тоболевич. Она смотрела на нее сквозь черную вуаль с мушками серьезными серыми глазами, как когда-то на почте в сентябре сорок третьего, когда они только познакомились. И словно спрашивала: «Ты забыла о нас?» — «Нет, не забыла, не забыла», — Лиза проснулась, вскочила с постели. Больше она не могла уснуть и остаток ночи провела без сна. Включив ночник, достала стихи Ахматовой, которые взяла с собой при побеге из Ленинграда, и перечитывала их, очень тихо, едва шевеля губами. Потом набросив на плечи халат, подошла к окну, отдернула штору. Ей казалось, лицо Инги отражается в лужах на тротуаре, в многочисленных витринах, тусклых и бесцветных ночью. Она помнила, Инге едва исполнилось двадцать пять лет, когда ее убили полицаи. Лизе теперь уже было значительно больше. Инга без тени сомнения отдала свою жизнь за Родину. Она, наверное, могла бы отойти в сторону, как некоторые тогда, и тем сохранить свою жизнь.

«Это наша работа, мы должны сделать все, что можем, отдать себя до последней капли крови», — вспомнила Лиза ее слова. Инга отдала жизнь ради Родины, а что же Родина? Родина обвинила ее в предательстве, выбросила в помойную яму и память о ней, и ее жизнь, как совершенно ненужную вещь.

Лиза вздрогнула, ее охватил озноб. Она словно чувствовала, что где-то очень далеко от Лиона, в городке Борисов, в маленькой комнатке без сна уже которую ночь вот также смотрит в окно поседевшая раньше срока женщина — мать Инги и Веры и еще двух сыновей, погибших на войне, скромная русская учительница Анна Степановна Тоболевич. Ее дочь обвинили в предательстве. И только она не верит, все чего-то ждет, надеясь, что доживет до того мгновения, когда истина откроется.

А Катерина Алексеевна? В отдаленном гарнизоне в Новосибирске, жива ли она еще? Возможно, она тоже надеется на нее, на Лизу. На кого же еще? «Правда должна быть, и за нее надо сражаться. Как сражались на фронте, на обоянской высоте под Курском, как в тылу врага в сентябре сорок третьего, без боязни, любой ценой, чего бы это ни стоило».

Она осталась жива. И даже находится в полной безопасности. Благодаря Белозерцевой, благодаря полковнику Симакову. Как же она может забыть о них и думать только о себе? «Я должна. Должна — и все, даже если потребуется отдать жизнь». Как в ночь на 21 сентября 1943 года, когда держа в руке портфель, в котором находилась бомба, отправилась в резиденцию гауляйтера Кубе. «Бери и иди, ты должна сделать это, — сказала Белозерцева, вручая ей портфель с миной. — Теперь или никогда. Другого случая не будет».

Теперь — то же самое, ничего не изменилось. Тогда чего же она ждет? Подойдя к столу, Лиза включила настольную лампу и села писать письмо в Гамбург. Альстерштрассе, 38. Пришло время обратиться по этому адресу.

Ответа не было долго, почти год. Год сомнений, колебаний, отчаяния. Она даже склонялась к мысли все-таки переехать в Париж, — находиться в Лионе и все время ждать становилось невыносимо. Но она дождалась. И не письма — большего.

Однажды утром она завтракала, по обыкновению, в бистро напротив своего дома, и услышала совсем рядом голос, от которого окаменела.

— Я даже не подозревал, мадемуазель, что все-таки мы встретимся!

Лиза не могла поверить, что слышит этот голос наяву. Она не ошиблась, она не могла ошибиться! Собравшись с духом, она обернулась. Руди Крестен стоял перед ней, в сером пальто и шляпе, живой, немного насмешливый по обыкновению — собственной персоной. Видя ее замешательство, он спросил с улыбкой:

— Вы позволите мне присесть, мадемуазель?

— Да, конечно, — от смущения Лиза неловко отшатнулась так, что едва не опрокинула солонку на столе.

Руди поддержал ее.

— Я напугал тебя? — осведомился он тихо, усаживаясь рядом.

— Нет, вовсе не то, — она едва находила слова, чтобы объясниться с ним, — я не надеялась… Я даже не смела надеяться. Я думала, мне ответит фрау Крайслер.

— Ты не надеялась, что я жив? — уточнил он. — По правде сказать, выжить, конечно, было трудно. Но мне удалось. И я живу теперь на Альстерштрассе, 38 в Гамбурге. Секретарь баронессы фон Крайслер принес мне твое письмо с утренней почтой. Правда, — он сделал паузу, — это случилось уже давно, почти год назад. Но извини меня, я не мог приехать раньше. Были очень срочные, неотложные дела.

— Но написать хотя бы ты мог? — упрекнула она.

— Не мог, — ответил он коротко.

Руди говорил, казалось, без всякого волнения. Невозмутимо и даже равнодушно, Лиза же неотрывно смотрела на него, узнавая каждую черточку лица, слезы туманили ей взор.

— Ну, ладно, ладно, — он ободряюще похлопал ее по руке, — знаю, тебе пришлось туго. Теперь все пойдет по-другому.

— Но тебя, наверное, ищут, — вдруг вспомнила она. — Тебе нельзя показываться полиции.

— Это почему? — он пожал плечами. — Кажется, за последнее время я никого не ограбил и не убил. Что же касается моего прошлого, — он пожал плечами, — все, кому я был нужен, меня уже нашли, и я тоже нашел всех, кто нужен был мне. Так что теперь я живу свободно, имея в кармане решение американского суда, что я совершенно чист в смысле преступлений перед человечеством. Да и обвиняли меня лишь в том, что я состоял в СС, признанной преступной организацией. Но там много кто состоял, весьма, кстати, влиятельные особы. Так что все это было скорее формальностью.

— Я долго размышляла, прежде чем написать, — призналась Лиза. — Боялась, что письмо отправится в никуда. Ведь Гамбург был сильно разрушен.

— Это правда, — его лицо помрачнело, улыбка сошла. — Гамбург разрушили не меньше, чем Дрезден. Англичанам было очень удобно его бомбить. Их аэродромы находились недалеко. Перелетел через Ла-Манш — и можно действовать. Так что они не стеснялись. Тем более что в Гамбурге располагались крупные военные заводы рейха, в городе крупный порт, военно-морская база. Так что целей было предостаточно. Больше всего они постарались в июле сорок третьего. Газеты сообщали, что на город сбросили девять тысяч тонн взрывчатки, погибло огромное множество людей. Они разбили канализацию, водопроводы, люди были заживо погребены в подземных станциях метро, где скрывались от бомбежки, на них из поврежденных шлюзов хлынула вода. Это был сущий ад, как оказалось, англичане умеют его устраивать ничуть не хуже, чем люфтваффе, хотя всегда выступают за гуманизм и за то, чтобы не трогать мирных жителей, — Руди мрачно усмехнулся. — Я был в то время в Берлине. Начальство дало мне отпуск, и я примчался в Гамбург сразу после бомбежки, ведь в городе оставались фрау Шарлота и ее дочь. Я не увидел ни одного целого здания, и, казалось, во всем городе не было ни одного живого человека.

Англичане назвали операцию «Гоморра». То, что я увидел, действительно, походило на Содом и Гоморру, после потопа. Бескрайняя пустыня руин и мертвецов. В дом фон Крайслеров тоже попала бомба. По счастью, дом старинный и очень большой. В нем есть где спрятаться. Снаряд разбил только одно крыло, вся остальная часть не пострадала. Фрау Шарлота оставалась в доме, у нее больные ноги, и она никогда не успевала дойти до бомбоубежища вовремя. Поэтому она играла на рояле, и может быть, музыка ее спасла, я не знаю. Когда я приехал, увидел, что они обе, фрау и ее дочь, сидят в парке на скамейке, а вокруг у всех деревьев, без исключения, кроны снесены, точно их ножом срезали. Возможно то, что фрау Шарлота не спустилась в бомбоубежище, и спасло их. Ведь практически все, кто спрятался в подвалах и на станциях метро, погибли. Вода полностью залила город, она хлестала из люков, из тоннелей, затопляла улицы, площади, повсюду разносила гниющие трупы людей. А над водой сверху — сплошная стена огня.

Потом подсчитали, сгорело почти две тысячи гектаров жилой постройки. Это было очень страшное зрелище. Я забрал женщин с собой в Берлин. Они вернулись в Гамбург, когда туда уже в мае сорок пятого вошли англичане. Но теперь город почти приобрел прежний вид, — добавил он немного веселее. — Ты сама убедишься в этом.

— Как это? — Лиза вздрогнула.

— Так, — он наклонился к ней, — потому что ты поедешь со мной. Разве ты не для того написала мне? Или только хотела повидаться? Я так понимаю, вещей у тебя немного, сборы будут недолгими, о документах я уже позаботился.

— О документах? — переспросила Лиза растерянно.

— Конечно, — ответил он, — ведь ты поедешь в Германию не под своим именем. На всякий случай.

— Когда же ехать? — она сжала салфетку в руке от волнения. Ведь он угадал верно, именно того она и желала, но будущее пугало ее. Она вдруг ощутила, что уже привыкла к Лиону, к своему одиночеству, надо ли все менять? «Может, и не надо, но ты должна», — напомнила она себе, вспомнив об Инге, обо всех и обо всем.

— Но как же мои уроки? — спросила она, словно иных сложностей не существовало.

— Ты напишешь им извинительные письма и вернешь задаток, который не использовала, — ответил он. — Обычно так делается. Я думаю, не будет никаких претензий. Давай займемся этим немедленно, — продолжил он деловито, — машина ждет. Через два дня у меня важная встреча в Гамбурге, так что я должен вернуться хотя бы завтра. Это обязательно.

— Хорошо, я живу напротив, так что я — быстро. — Лиза встала и открыла сумочку, чтобы расплатиться с официантом.

— Не надо, иди собирайся, — остановил ее Руди, — я подожду тебя здесь, расплачусь потом за себя и за тебя заодно. Машина у тротуара, синий «мерседес», если видишь.

— Да, да, — она кивнула. И почти выбежала из бистро. Быстро перешла улицу, поднялась в мансарду. Она действовала безотчетно, доверяясь одной только интуиции, которая подсказывала ей — так надо, так надо, ты на верном пути. Советоваться было не с кем, да и нельзя. Она поспешно сложила вещи. Написала письмо Фру и записки с извинениями своим подопечным. Рассчиталась с хозяйкой квартиры, которая жила этажом ниже. Спустя полтора часа она подошла к машине. Руди уже ждал ее за рулем. Увидев ее, вышел и распахнул перед ней дверцу автомобиля, предлагая сесть на заднее сидение. На улице пошел мелкий дождь. В машине было тепло и пахло крепким кофе.

— Что ж, Альстерштрассе, 38? — Руди обернулся к ней, — поедем домой, фрейлян?

«Домой…», — Лиза только вздохнула, опустив голову. Могла ли она себе вообразить еще несколько лет назад, в самый разгар войны, что однажды в жизни слово «домой» будет означать для нее не Ленинград и даже не Москву, а… Гамбург. Видимо, поняв ее чувства, Руди отвернулся и больше ничего не сказал. Щелкнул ключ зажигания, заработал мотор. Машина развернулась и медленно поехала по Рю де Монтень. Капли дождя барабанили в лобовое стекло, скатывались тонкими струйками вниз.

До границы доехали, перебросившись едва ли несколькими словами, почти в полном молчании. Вдруг Руди остановил машину. Вынул из внутреннего кармана пиджака паспорт и протянул его Лизе, на белом манжете рубашки под рукавом пальто блеснула золотом запонка.

— Ознакомься заранее, — посоветовал он, — мало ли что спросят. Говорить будешь по-немецки, — предупредил он сразу. — По-французски желательно с акцентом, не слишком грамотно. Но вообще-то лучше, чтобы ты говорила как можно меньше. Предоставь все мне. Ты поняла?

— Да, конечно, вполне, — Лиза открыла паспорт. — Ядвига Хелмер, — прочитала она, — но почему? — недоуменно вскинула на Руди глаза. — Разве я не могу въехать в Германию под своей настоящей фамилией.

— Можешь, — ответил он, выразительно глядя на нее, — но лучше этого не делать. Имей в виду, что до сих пор не только Германия, но и Франция, все другие страны наводнены шпионами. В том числе и советскими. Они разыскивают бывших нацистов, предателей, провокаторов. Так что будет лучше, если при переезде ты воспользуешься легендой. Тебе же не впервой, как я понимаю, — он как-то двусмысленно улыбнулся.

— Мне не впервой, — Лиза не стала кривить душой, — но я не ожидала, что мне придется играть роль и здесь.

— Ничего не поделаешь, фрейлян, такова действительность, — Руди покачал головой. — Проверь лучше, — продолжал он, — дата рождения твоя? — Лиза кивнула. — Ну, а место рождения значения не имеет, — констатировал он удовлетворенно. — Полуправда, это, как говорится, тоже правда, только наполовину. Оставь паспорт при себе. Покажешь пограничникам, когда придется. История такова: ты — жена моего друга, который погиб на фронте. Гостила у знакомых во Франции, а теперь, оказавшись в Лионе по делам, я забрал тебя с собой, чтобы тебе не пришлось ехать на поезде. В общем, принимаешь ухаживания сочувствующего друга, в этом нет ничего удивительного. Тебе не нравится? — Он снова включил мотор, машина тронулась.

— Да нет, я не против, — Лиза пожала плечами, — но все так странно. Мне и в Германии придется жить под именем фрау Хелмер? — догадалась она, и ей стало как-то зябко, неуютно.

— Пока да, — подтвердил он, не оборачиваясь, — а дальше посмотрим.

— Фрау фон Крайслер ты представишь меня тоже как Ядвигу Хелмер? — Лиза наклонилась вперед, ожидая ответа.

— Да, — ответил он после некоторого молчания. — Посуди сама, после всего, что она пережила в войну, ей будет не очень радостно, если к ней в гости пожалуют русские. У фрау Шарлоты очень слабое здоровье, мне бы не хотелось подвергать его испытанию. В конце концов, она может просто испугаться, ведь она немолодая женщина.

— Да, я понимаю, — скрепя сердце Лиза согласилась. — Надеюсь, ты подскажешь мне, где я смогу снять комнату в Гамбурге, — попросила она. — Насколько я понимаю, на Альстерштрассе, 38 ты меня не приглашаешь.

— Почему же, приглашаю, — возразил он с улыбкой. — В любое время дня и ночи, но сам я там бываю редко. Хозяйка там фрау Шарлота, что же касается меня, гораздо чаще я обитаю на соседней улице, где располагается мой офис и служебная квартира. Если захочешь, ты будешь жить в ней, ну а хочешь, отдельно — снимем тебе апартаменты.

Лиза промолчала.

Впереди показался пограничный пост. К удивлению Лизы, выпустили их и впустили быстро, даже почти не смотрели документы. Советские пограничники, усмехнулась она мысленно, не вели бы себя столь неосмотрительно и беспечно. Не поленились — все перетряхнули и заставили бы раздеться до нижнего белья.

— Все в порядке, счастливого пути, господин Крестен, — донеслось до Лизы сквозь стекло пожелание офицера. Руди благодарственно махнул рукой. Машина снова двинулась.

Дождь по-прежнему колотил в стекло, за окном мелькали поляны, аккуратные белые домики с черепичными крышами. После пережитого волнения Лиза расслабилась и незаметно для себя задремала. Когда же открыла глаза, даже испугалась. В запотевшие стекла машины она не увидела ничего, только сплошную белую пелену, туман. Даже в лобовое стекло, которое очищалось дворниками, ничего не было видно. Только присмотревшись, можно было различить, что за туманом проскальзывают очертания высоких домов, витрины магазинов, словно не касаясь земли, проплывают отдельные, редкие пешеходы. Лизе вообще показалось, что машина не едет, а плывет, — «мерседес» действительно передвигался медленно, да и как быстрее, в такой туман-то? Словно с огромного расстояния доносились приглушенные звуки — сирена парохода в порту, бой старинных часов на башне ратуши.

— Мы уже в Гамбурге? — спросила Лиза, наклонившись вперед.

— Да, — ответил он просто, — почти дома.

— И здесь часто такой туман?

— Случается. Особенно в дождливую погоду. Мы называем такую погоду «Smuddelwetter», погода-неряха. Занудный, пронизывающий насквозь мелкий дождь, густой туман весь день. Иногда все длится по несколько дней. Конечно, не очень весело, зато запоминается. Очень похоже на Венецию зимой, — заметил он, поворачивая на перекрестке, — только здесь мы все же едем по суше, а там плывешь на гондоле по каналам. Внизу — вода, сверху — тоже вода, туман, дождь, слякоть. Все сливается в единую, безраздельную картину грусти — каналы, берега, острова, небо.

— Я никогда не была в Венеции, — тихо ответила Лиза, — я только читала о ней.

— Съездим.

Когда отъехали от порта, туман поредел. Стали четче вырисовываться контуры домов, появились очертания поребриков, отделяющих проезжую часть от тротуаров. Лиза смотрела по сторонам, желая увидеть разрушения, оставшиеся после налета союзной авиации, о котором рассказывал ей Руди в Лионе. Но аккуратные, трудолюбивые немцы старательно восстановили свой город, по крайней мере ту часть, по которой они теперь ехали. Здесь шрамы войны были совершенно незаметны. Словно выплыв из ватных серых хлопьев, облепивших машину, справа возник парадный подъезд какого-то здания, освещенный тусклыми фонарями в ажурном решетчатом обрамлении. Машина остановилась, Лизе даже показалось, что она, точно лодка, закачалась на волнах тумана.

— Это Альстерштрассе? Ты здесь живешь? — спросила Лиза, выглядывая в окно.

— Нет, здесь будешь жить ты, — ответил Крестен, — Здесь находится служебная квартира, о которой я тебе говорил. Я уступлю ее тебе на время. — Он вышел из машины. Распахнул дверцу со стороны, где находилась Лиза, помог ей выйти.

Ступив на тротуар, мокрый и скользкий, Лиза оперлась на руку Руди, — ей показалось, что она провалилась в густое, холодное облако, по ногам сразу пробежал озноб. На пальто мгновенно выступили темные, влажные пятна. Волосы, завитые в Лионе и весьма растрепавшиеся за поездку, сразу поникли, став прямыми как солома.

— Прошу, фрейлян, — Руди вытащил из багажника чемодан Лизы и, предложив ей руку, повел в дом. Заметив, что она смущена погодой, пошутил: — Не волнуйся, здесь не каждый день так. Гамбург — очень красивый и приветливый город. Его издавна любят все моряки и всегда приходят в порт, если выпадает возможность. Даже в Мюнхене, а это юг Германии, выпадает дождей больше, чем здесь. Но сегодня ты, конечно, мне не поверишь, — он засмеялся.

Они вошли в… Руди сказал, «в подъезд», но было ощущение, что они вошли в фойе театра или какого-то музея. То, что открылось взору Лизы, никак не походило на подъезд в советском его понимании. Будучи даже дочерью князя, Лиза выросла в советские времена, и она никогда не знала дореволюционной русской жизни. Потому она оказалась не готова к «излишествам буржуазной жизни», как обычно писали в «Правде». До блеска вымытый и натертый полиролью мраморный пол, на стенах, драпированных темной тканью, зеркала и картины. Лепные украшения на высоком сводчатом потолке, с которого свисали, заливая ярким светом весь холл, бронзовые люстры со сверкающими хрустальными подвесками. Бронзовые подсвечники на высоких тумбах в простенках между зеркалами и у обтянутых светлой кожей диванов и кресел, стоящих в холле для посетителей. Все необыкновенно чисто, сделано с любовью и элегантностью. Ничего подобного Лиза не видела даже в партийном доме на Тверской, где жила Белозерцева.

Пока Лиза любовалась холлом, Руди подошел к консьержке, сидящей за стеклянной стойкой.

— Вот познакомьтесь, фрау Катарина, — услышала Лиза, — это фрау Хелмер, вдова моего друга, приехала из Лиона и побудет пока в Гамбурге. Она будет жить в моих апартаментах. Ядвига, подойди, — позвал он.

Озадаченная тем, что и здесь ей придется скрываться под чужим именем, Лиза приблизилась. Консьержка издалека мило заулыбалась ей:

— Очень, очень приятно, дорогая фрау Хелмер, — она легонько пожала Лизе кисть. — Я уверена, вам у нас понравится.

По сравнению с вечно закутанной в телогрейку вахтершей Марьей Сергеевной фрау Катарина выглядела, можно сказать, роскошно в аккуратном синем костюме, украшенном брошью, и белой блузке с отложным воротником. Тщательно причесанная, безукоризненно приветливая. Лиза даже испугалась ее любезности и ничего не ответила, в смущении. Чтобы заполнить паузу, Руди посетовал на дождь, потом сказал:

— Ядвига замерзла и устала. Мы, пожалуй, скорее поднимемся наверх.

— Да, да, конечно, — консьержка понимающе закивала головой, подала Руди ключ.

— Идем, — поблагодарив фрау Катарину, Руди повел Лизу по мраморной лестнице на второй этаж. Затем они прошли по коридору, выстеленному зеленым ковром до самого конца, и остановились перед последней дверью.

— Здесь квартира, — объяснил Руди, щелкнув ключом в замке, — мой офис на первом этаже, в него отдельный вход с торца. Я там бываю каждый день, если не уезжаю в командировку. Входи, — он распахнул перед Лизой дверь.

Растерянно взглянув на гирлянды цветов, обвивавшие стены коридора, Лиза спросила:

— Это гостиница?

— Нет, — Руди улыбнулся, — самый обычный жилой дом.

— В Лионе все было скромнее, — сказала она.

— Просто ты жила в квартале победнее, а район Альстера в Гамбурге, — это место, где живут богатые люди, — ответил он.

— И ты богат? — она пристально посмотрела на него.

— Как видишь, — он пожал плечами и поторопил: — Входи, входи, не тяни время, — он осторожно втолкнул ее внутрь. Щелкнув переключателем, включил свет. Лиза даже зажмурила глаза от вспыхнувшего вокруг сверкания хрусталя. — Позвольте, фрейлян, — Руди помог ей снять пальто. Затем с улыбкой проводил в комнаты.

Комнат было пять. Все были богато, со вкусом обставлены. От позолоты, бархата, ярких тканей, зеркал у Лизы закружилась голова, она никак не ожидала, что спустя несколько лет после войны немцы снова так хорошо живут. Разумеется, не все немцы, и вполне возможно то, что сейчас окружало ее, — остатки прошлой, еще довоенной жизни, чудом уцелевшие в хаосе военного лихолетья. Но все-таки она была поражена и некоторое время не могла вымолвить ни слова.

— Ключ будешь оставлять у консьержки, — предупредил Руди, словно не замечая ее смущения. — Иди сюда, — он потянул ее за руку, проводя через комнаты, — взгляни. Это твоя спальня.

Лиза ахнула, увидев под балдахином кровать необычной круглой формы. Руди подошел к окну, откинул шторы.

— Сейчас ничего не видно из-за тумана, — произнес он, глядя в окно, — но в хорошую погоду отсюда отлично просматривается Альстер. Озеро разделяют два моста, на внутренний и внешний Альстер. До войны летом, в выходные дни, весь Альстер покрывался сотнями разноцветных парусов, гамбуржцы очень любят водные прогулки. Хотя сейчас, конечно, время для них еще не пришло. Но я уверен, в будущем так и будет. Окрестности тоже весьма живописны. Вокруг парк с экзотическими растениями — из Африки, из Японии. Ведь Гамбург — портовый город, сюда извечно тащили всякую всячину. Парк чудом уцелел во время бомбардировки. По вечерам включают цветные танцующие фонтаны. Раньше так делалось каждый день, но теперь фонтанов пока два, остальные повреждены, их восстанавливают. Так что журчат они два раза в неделю. В парке есть зверинец — после войны там уцелели два льва и четыре пантеры. Одним словом, если надоело сидеть дома, есть где прогуляться, — он повернулся и сразу заметил, что Лиза нахмурилась. — Тебе не нравится? — спросил Руди озадаченно.

— Мне нравится, — подтвердила она, — но с какой стати я буду жить в столь богатой квартире и пользоваться всеми прелестями окрестной жизни? Ведь такая жизнь мне явно не по средствам, а я хотела бы жить на то, что зарабатываю сама.

— Твоя щепетильность мне известна, — Руди подошел к ней, — у вас в России все приучены к ней, или, по крайней мере, так кажется. Конечно, ты будешь зарабатывать, если так желаешь. У фрау Шарлоты много знакомых, у всех есть дети, внуки, которые нуждаются в преподавательнице музыки с консерваторским образованием. Они заплатят тебе за уроки, но не столько, чтобы ты смогла позволить себе жить здесь. Квартиру оплачиваю я, а также машину и место на подземной стоянке.

— Какую машину, на какой стоянке? — Лиза несколько ужаснулась.

— Вот ключи, — Руди достал из кармана ключи с брелоком и протянул Лизе. — Машина «Опель» красного цвета, она не новая, но в хорошем состоянии. Место на стоянке — 45. Машина — это необходимость, — добавил он, видя растерянность Лизы, граничащую с возмущением, — метро еще не восстановили, на это уйдет много времени, наземный транспорта тоже нет, а пешком далеко не уйдешь. А тебе придется посещать своих учеников. Здесь принято, чтобы педагог приходил на дом к ученику, а не наоборот. Бензин, правда, дорогой, поставляют его англо-американцы, но это не должно тебя волновать, я буду давать тебе свою карту. Тебя что-то не устраивает? — он взглянул прямо ей в глаза. — Ты хочешь вернуться в Союз и жить, как там принято? Насколько я понимаю, это уже невозможно. Так что тебе придется следовать правилам, по которым устроена жизнь здесь. И я их объясняю.

— По этим правилам я должна стать содержанкой? — спросила Лиза тихо, стараясь скрыть обиду.

— Прости, другого я пока не могу тебе предложить, — ответил он и, как показалось Лизе, довольно жестко. — Если ты желаешь зарабатывать сама и жить по собственным средствам, ты не сможешь найти себе применения без протекции. Чтобы приобрести учеников, надо иметь связи. А что еще ты можешь делать здесь пока? Играть в оркестре? Там все места заняты, ради продовольственных карточек немцы готовы там задавить друг дружку. Кстати, о продовольствии, — вспомнил он. — Я приказал Фрицу, чтобы он принес все, что нужно. Пойдем на кухню, надеюсь, он меня не подвел. Я приготовлю кофе, — он снова повел ее через комнаты.

Кухня, на первый взгляд, превосходила их кухню в Петербурге размерами раза в три, не меньше. Она так же была обставлена добротной дубовой мебелью и скорее напоминала столовую, чем место для приготовления пищи.

— Здесь не принято готовить дома, — сказал Руди, — мы, немцы, привыкли завтракать, обедать и ужинать в ресторанах или кафе. Но на всякий случай, если тебе захочется приготовить себе самой, имей в виду, продуктов в свободной продаже пока практически нет. Все распределяется заранее, так что ходить по магазинам бесполезно. Даже если ты там что-то найдешь, это будет стоить астрономическую сумму и за американские доллары, никак иначе. Продукты тебе будет привозить Фриц. И талоны на обед и ужин в ресторане «Кайзер», это напротив, только перейти улицу, тоже.

Присядь, — он указал на круглый табурет, обтянутый бархатом. Сам же открыл несколько шкафов и удовлетворенно отметил: — Фриц сделал все, как я просил. Молодец. Вот кофе, — он взял коробку и открыв крышку кофемолки, насыпал в нее зернышки, потом с потрескиванием размолол их, ссыпав порошок в кофеварку. — Что касается гардероба, — продолжал он, добавляя воду, — тут уж ты сама распорядишься, я надеюсь, — он бросил на нее взгляд. — Фриц отвезет тебя в магазины, где можно приобрести модные вещи, ты выберешь. Я полагаю, что тебе это будет даже интересно.

— Да, конечно, — Лиза смотрела в стол.

Вдруг она поняла, что совершенно напрасно приехала сюда из Лиона. По крайней мере, там она была свободна, жила по собственным средствам, хотя и скромно, была полностью предоставлена самой себе. В Германии, мало того, что ей придется жить под чужим именем, за ней постоянно будут наблюдать — консьержка фрау Катарина, этот самый Фриц. Лизе все это не нравилось и роскошная обстановка квартиры не радовала, только приводила в смущение и даже пугала. — Хорошо, — она легонько пристукнула ладонью по столу, — но я не поверю, что все это ты делаешь для меня просто так, из давней симпатии. Что от меня требуется взамен?

— Ты не догадываешься? — он подошел и обнял ее за плечи. — Ничего особенного. Только любить меня и не спрашивать того, что я все равно не смогу тебе сказать. Для чего тогда ты написала мне? — он поднял ее лицо, рассматривая. — Или ты все еще ищешь истину, как говорила в сорок пятом в Хайме? Какую истину, Лизи? Ты не найдешь ее никогда.

Она отстранила его и отвернулась. Подошла к окну, смотрела на сереющий сквозь туман Альстер. Ей хотелось сразу рассказать ему, зачем, собственно, она приехала в Гамбург, спросить, не слышал ли он о досье генерала Готтберга, ведь, судя по тому, как Руди обеспечил свою жизнь, он имел влияние и обладал обширными связями не только в бывших германских кругах, но и в новых, в союзнических. Но она не отважилась признаться, что интересовало ее. Она опасалась, что он неправильно поймет ее. Ведь кроме досье существовало еще чувство, которое она испытывала к Руди. Ей казалось, она забыла о нем, вернувшись в Ленинград. Но стоило ей снова увидеться с ним — и все вернулось, все вернулось в один миг.

— Я так и не понял, ты не согласна? — спросил Руди, встав за ее спиной. — Тебя отвезти в Лион?

— Я согласна, — она повернулась и сама обняла его, — я на все согласна, — приникла головой к его груди, — только будь со мной. Мне было плохо без тебя. Очень плохо.

Выпив кофе, Руди уехал. Он сказал, что ему надо навестить фрау Шарлотту и съездить по делам.

— Я вернусь вечером, — пообещал он, целуя Лизу в прихожей, — пока осмотрись. На столе телефон Фрица, если тебе что-то потребуется ты можешь позвонить ему, он выполнит любую твою просьбу. Не беспокойся, сам он не объявится, я сказал, что тебе необходимо отдохнуть после долгой дороги. Распоряжайся здесь как хочешь, здесь все твое. Мне пора.

Она закрыла за ним дверь и наконец осталась одна. В просторной, роскошной квартире с видом на Альстер, в новой, непривычной обстановке, но со старой, ноющей болью в сердце и старыми, невеселыми мыслями. Туман рассеивался. Над Гамбургом проглядывало несмелое, светло-желтое солнце. Оно словно купалось в пелене густо-серых, несущихся к морю дождевых облаков. В какое-то мгновение Лиза ощутила отчаяние — ей показалось, что она как никогда далека сейчас от своей цели. Досье генерала Готтберга она не найдет, и лучше ей было ехать в Париж, к сестре, или, по крайней мере, оставаться в Лионе.

Почти год прожила Лиза в Гамбурге, и все это время она чувствовала себя, точно в золотой клетке. Ее положение ничуть не изменилось по сравнению с тем, каким оно было в первый день ее приезда сюда. Она ощущала себя пленницей. Куда бы она ни пошла, куда бы ни поехала, Фриц повсюду следовал за ней. Он появлялся неожиданно, вел себя ненавязчиво, даже не приближался, если в том не было необходимости, но она знала, он внимательно следил за ней. Такое состояние приводило Лизу в отчаяние. Возможно, иная женщина только бы радовалась. Красивый, любимый мужчина — рядом. Она ни в чем не знала нужды, любое ее желание исполнялось мгновенно. Спокойная, обеспеченная и даже беззаботная, благодаря Руди, жизнь, казалось бы, должна доставлять удовольствие. Проявляя порой совсем не свойственное его характеру терпение, Руди старался удовлетворить каждый ее каприз, но ставил жесткие ограничения: денег трать сколько хочешь, но следуй его правилам.

А правила были таковы: она по-прежнему оставалась фрау Хелмер, так называла ее фрау Катарина, так называли ученики, даже Фриц, хотя ему было прекрасно известно, что к фрау Хелмер Лиза не имеет никакого отношения. От нее требовалось все время уведомлять Фрица обо всех ее намерениях, а также всякий раз, когда Руди приезжал к ней, бросать немедленно все дела и уделять внимание только ему. Конечно, Лиза не знала в подробностях, как устроена жизнь на Западе, но подозревала, что вовсе не так, как Руди рисовал ей. А так, как жила она, живут только содержанки, женщины, полностью зависимые от своих покровителей. Лиза не привыкла так жить, все ее существо протестовало против подобного образа жизни. Лиза любила Руди, он был близок ей, и она чувствовала, что для его требований существует веская причина. Он бы не стал держать ее под столь строгим контролем, отдавая себе отчет, что унижает ее достоинство, если бы не обстоятельства, которые существовали, — просто Лиза ничего не знала о них. Но, наученная горьким опытом, догадывалась, у всего есть цена, и у ее благополучия — тоже. И она узнает ее со временем. Оставаясь одна в богато обставленной квартире с видом на Альстер, она ощущала себя хуже, чем в Ленинграде в доме на Фонтанке под зорким оком НКВД. Власть денег была столь же жестка, как и власть идеи. Даже с Фру и Наташей она почти потеряла связь. Очень редко звонила им сама и просила, чтоб они не писали ей и не звонили сами. Лиза не могла объяснить им, почему они должны писать ей на имя фрау Хелмер и спрашивать под этим именем по телефону. Даже боялась заикнуться.

Наташа, почувствовав, что с сестрой происходит что-то странное, дважды порывалась приехать в Гамбург. Она уверяла, что мадам де Монморанси вполне готова принять Лизу у себя и даже устроить ее концерты в Парижской опере «Ля Сен». Но Лиза не соглашалась. Она не могла представить, как Наташа приедет в Гамбург, и ей придется сказать всем знакомым, что она — сестра вовсе не Лизы, а фрау Хелмер. Как она будет объяснять это Наташе, если даже себе не может объяснить? Потому она добровольно изолировала себя и несла свой крест одна. Сначала терпела, но потом стало невыносимо. Но главное, что угнетало Лизу, — за все время, пока она жила в Гамбурге, она ни на йоту не продвинулась в поисках досье Готтберга. Ей казалось, теперь она далека от осуществления своей цели, как никогда.

Однажды она попыталась заговорить с Руди об утраченных бумагах генерала, но он промолчал, словно пропустил мимо ушей ее слова. Спустя месяц она предприняла попытку возобновить разговор — и снова безрезультатно. Лиза все больше убеждалась, на этом пути она не достигает успеха. Надо что-то менять, и как можно скорее, И случай представился — жестокий случай, который объяснил все, поставил на свои места.

Лиза настояла, чтобы Руди подобрал ей нескольких учеников, из семейств, которые были вхожи в дом фон Крайслеров на Альстерштрассе, 38. Она совсем не удивилась, что этим состоятельным людям Крестен представил ее как фрау Ядвигу Хелмер, вдову его погибшего на фронте друга, которой он помогает участием. Приходилось принимать все, как есть. Три раза в неделю Лиза на своем красном «опеле» и неизменно в сопровождении Фрица, следовавшего за ней на машине поскромнее и на весьма приличном отдалении, посещала своих новых подопечных.

Она понравилась, ее манеры, речь, воспитание, приятная, элегантная внешность — все пришлось ко двору состоятельным немцам. Они часто приглашали преподавательницу остаться после занятий то на чай, то на обед. Сначала Лиза отказывалась, как и положено, потом уже стало неудобно. И дабы не стеснять хозяев, она задерживалась ненадолго, старалась уйти пораньше. Это тоже нравилось. В конце концов, сочтя ее женщиной с должным образованием и понятиями, ее стали рекомендовать в другие дома, круг учеников расширился. Лиза получала вполне приличные деньги и чувствовала себя более уверенно, особенно, когда Руди отсутствовал, временами долго. Если не замечать Фрица, следившего за ней по-прежнему, и телефонных звонков, к которым она была буквально привязана — Руди звонил время от времени, никогда не предупреждая заранее, словно проверял, где она, что делает. И выражал неудовольствие, если ее вдруг не оказывалось в квартире. Более того, Лиза подозревала, что он регулярно интересуется ею у фрау Катарины, не доверяя полностью ее собственным словам.

Консьержке, видимо, за это приплачивали, и Лиза порой удивлялась, с какой дотошностью та выспрашивает у нее подробности проведенного дня. Совсем как Марья Сергеевна в доме на Фонтанке, а разница лишь в том, что та старалась ради незапятнанности революции и высоких идеалов, а пани Катарина — только ради вознаграждения. А в сущности, никакой разницы.

Куда уезжал Руди и чем он вообще занимался, Лиза не знала. Он ей не рассказывал, она не спрашивала. Однажды Крестен обмолвился, что занимается возвратом ценностей, которые были похищены во время бомбардировки Гамбурга из дома баронессы фон Крайслер. Сначала Лиза поверила, находя это очень благородным — помочь пожилой женщине вернуть наследство, доставшееся ей от предков. Потом она стала замечать, что поиски антиквариата сродни военным действиям: Руди срывался с места столь неожиданно, как по боевой тревоге. Как-то раз Лиза спросила, зачем, собственно, так торопиться. Он не рассердился, объяснил, воры есть воры, их надо выслеживать и брать с поличным. Только тогда можно добиться чего-то существенного.

— Но разве поиском похищенных вещей не занимается полиция? — удивилась Лиза.

Она помнила, что даже в оккупированном немцами Минске была служба крипо, которая выслеживала уголовников. Это помимо гестапо, занимавшегося политическим сыском.

— Старая полиция распущена, — ответил Руди невозмутимо, — новой еще, в сущности, нет. Рассчитывать не на кого, все приходится делать самому. Хорошо, что верные люди помогают.

Кто были эти верные люди, кроме Фрица, конечно, Лиза не знала. Сама она их никогда не видела, но однажды, пока Руди спал, она случайно опрокинула в прихожей его портфель, оставленный в стенном шкафу. Изнутри выпали какие-то бумаги, помеченные, — шутка ли! — нацистским орлом и печатями, а также два пистолета с полным боевым комплектом.

Испугавшись, Лиза быстро собрала портфель и поставила его на место. Она так и не поняла, заметил ли Руди, что портфель трогали. Насколько она знала его, да, не мог не заметить. Но ничего не сказал. Для себя же после этого случая Лиза сделала вывод, что скорее всего в доме Крайслеров никогда ничего не пропадало. Но даже если и пропало, поиски похищенного — только отговорка, для нее, возможно, и для баронессы фон Крайслер тоже. На самом деле СС остается СС, они занимаются тайными делами, вполне вероятно, противозаконными, в пику оккупационным властям, преследуя собственные интересы. Что это за дела — торговля оружием, переправка и сокрытие ценностей рейха, укрывательство военных преступников, объявленных союзниками в розыск, — Лиза не понимала, и хорошо отдавала себе отчет, понимать ей этого лучше не стоит. Но то, что Руди ведет двойную игру, стало для нее очевидным. И, как оказалось, не только в деловой сфере. В личной жизни — тоже.

Однажды, находясь в доме двоюродной сестры баронессы фон Крайслер, фрау Зиберштайн, с младшим сыном которой Лиза занималась сольфеджио и гаммами, она мимоходом услышала странный разговор, из которого стало ясно, что Руди не зря окружил ее столь пристальным вниманием. С баронессой фон Крайслер его связывало не только то, что он приходился ей родственником по одной из сестер, скорее всего — он был ей… зятем. Руди был женат на дочери баронессы и скрывал свое несвободное положение от Лизы, а от молодой жены, соответственно, наличие любовницы, которую представлял всем как вдову своего фронтового друга. Мгновенно все встало на свои места: и постоянное присутствие Фрица, который следил за тем, чтобы она не сделала неверный шаг и не сказала лишнего и весьма долгое нежелание Руди составить ей протекцию в поиске учеников. Ведь все эти люди были вхожи в дом фон Крайслеров, вдруг она сболтнет лишнего, и все донесут до ушей жены. И уж конечно, перемена имени и тотальный контроль во всех сферах жизни, называвшийся опекой.

Это открытие произвело на Лизу сильное впечатление. Проведя ночь в слезах и сомнениях, она решила во всем удостовериться сама. И воспользовавшись тем, что Руди находился в очередной командировке, отправилась по адресу, который когда-то в Ленинграде повторяла про себя как пароль спасения: Альстерштрассе, 38, дом баронов фон Крайслеров. Прожив в Гамбурге больше года, Лиза так и не побывала на этой улице. Не то чтобы Руди запрещал ей появляться там, просто никогда не приглашал, а Фриц, объясняя Лизе маршруты, по которым ей следует передвигаться по Гамбургу, делал все, чтобы она никогда не появлялась на Альстерштрассе, ни по пути к ученикам, ни обратно. Сначала Лиза не обратила на это внимания, сообразила гораздо позднее. Ей пришлось вспомнить, как она исполняла поручения Белозерцевой в Минске и разработать целую операцию, чтобы сбить Фрица с толку и наутро остаться одной. Она понимала, если Фриц будет с ней рядом, он не позволит ей поехать на Альстерштрассе, даже если придется в буквальном смысле схватить ее за руку. Вырвавшись из жестких лап НКВД, она вдруг со всей ясностью осознала, что попала туда, куда очень боялась попасть в Минске, — в руки СС, которые держали пока мягко, почти ненавязчиво, но очень цепко.

Сославшись на головную боль и попросив Фрица не беспокоить ее до обеда, она с раннего утра отправилась к фон Крайслерам. Прекрасно отдавая себе отчет, что, появись она в холле — фрау Катарина немедленно проинформирует обо всем ее охранника, и он явится, Лиза решилась на невероятное. Она решилась спрыгнуть из окна, благо этаж был всего лишь второй. Лиза не знала, кто живет в соседних квартирах, да и вообще существуют ли они, однако была уверена, что из офиса Крестена ее не увидят. Дом стоял к озеру углом, и с противоположной стороны было не видно, что происходит в той части, где жила Лиза. Впрочем, Лиза допускала, что если дом под контролем СС, не исключено, что за каждым ее шагом следит камера и в квартире установлены подслушивающие устройства. Как бы то ни было, отступать она не собиралась, наоборот, хотела раз и навсегда поставить все точки над «i», а дальше будь, что будет. Ее вполне могут убить, и никто не хватится. Ведь фрау Хелмер — выдуманное лицо, была и нет, даже искать не станут. «Но лучше уж пусть так, чем постоянный обман», — решила Лиза.

Прежде всего облачилась в спортивные брюки и свитер, чтобы удобнее было спускаться. Сдернув занавески, Лиза сделала из них своеобразную «веревку», зацепила ее за тяжелый дубовый шкаф. Раскрыв окно, выбросила наружу. Спустилась быстро, затаив дыхание и зажмурив глаза. Она старалась не думать, видит ли ее кто-нибудь. Даже наверняка засекли. И скоро прибегут. Так что времени у нее очень мало.

Спустившись вниз, она резко дернула «веревку», но она не отвязалась, сказалось отсутствие опыта. Ничего не оставалось, как бросить ее на месте и спешить, спешить, пока не схватили и не наказали за непослушание. Как — Лиза не могла представить, но СС — это СС, пощады не жди. Это еще несколько дней назад она воображала себя возлюбленной дамой бывшего штурмбанфюрера. Теперь она прекрасно отдавала себе отчет, кто она на самом деле — содержанка, которой платят за любовные утехи, как проститутке в доме с красным фонарем, здесь, на Рипербане, в квартале рядом с портом. Так кто же с ней станет церемониться?

Пройдя по аллее парка, она вышла на улицу через ворота, располагавшиеся дальше прочих от ее дома. Она заставляла себя не оборачиваться, хотя тянуло постоянно; всеми фибрами души она ожидала скорой погони и расправы. Но пока все было тихо, ее бегство не обнаружили. Ускоряя шаг, она шла по Империалгассе, переулку, который выводил на Альстерштрассе. Редкие прохожие попадались навстречу, машин почти не было видно, магазины только открывались — продавцы поднимали жалюзи на витринах. Было сыро, но тепло, безветренно, что для портового города — редкость. Лизе невольно вспомнилось, как еще совсем недавно в холодное, снежное утро она навсегда уходила из родного дома на Фонтанке. Это казалось тогда невероятным: она покидала свой дом, чтобы больше никогда не вернуться туда. И не на фронт, не по страшным, неумолимым обстоятельствам, а по собственной воле, выбирая жизнь против смерти. Может быть, сегодня все повторится? И Лиза никогда не вернется туда, где обрела относительный покой и комфорт? А там, в ее милой сердцу квартире на Фонтанке, кто там живет? Кто проходит мимо конных статуй на Аничковом мосту, мимо красного фасада Белозерского дворца? Люди. Много людей, которые ничего не знают о ней, Лизе Голицыной, никогда не слыхали ни о ее прежней жизни, ни о том, как неожиданно для самой себя она превратилась во фрау Хелмер. Слезы навернулись у Лизы на глаза.

Лизе вдруг захотелось вернуться, так захотелось вернуться, что хоть кричи, домой, в Россию! Пусть даже в лагерь, если иначе нельзя, но домой. Она все стерпит, даже без Наташи и Фру, которые, конечно же, с ней не поедут. Одна — она согласна. Только бы снова пройти по Невскому и прикоснуться к скульптуре на мосту рукой: «Здравствуйте, кони!» Как когда-то в сорок пятом, совсем недавно, а кажется, в чужой, очень далекой жизни.

Едва выйдя на Альстерштрассе, дом баронов фон Крайслер она увидела сразу. Он был построен в готическом стиле и золоченый шпиль над молельной комнатой, как говорил Руди, возвышался над округой, поблескивая на тусклом утреннем солнце. На улице было пустынно. Семейство фон Крайслеров проживало в аристократическом районе Гамбурга, где вставать рано не привыкли. Почувствовав, как от волнения бешено заколотилось сердце, Лиза остановилась перед одной из вилл, утопающей в зелени раскидистых платанов. Вынырнув с Империалгассе, к вилле подъехал черный «мерседес». Появился шофер в белых перчатках и яркой униформе. Он предупредительно распахнул заднюю дверцу, ожидая пассажира, который вот-вот должен был появиться. Через несколько мгновений калитка чугунной ограды, которой была обнесена вилла, распахнулась, появился мальчик лет семи в накрахмаленной белой рубашке с жабо, белых гольфах и коротких до колена черных бархатных штанишках. Его сопровождала гувернантка, одетая по-немецки строго и чопорно. В руках она держала бархатную курточку мальчика, скрипку в футляре и нотную папку. Мальчика явно собирались везти на музыкальные занятия. «А Руди говорил, что у них не принято, чтобы ученики ездили к педагогам, — подумала Лиза. — Просто он надеялся, что я испугаюсь и откажусь от занятий. И был разочарован, когда я настояла на своем». Усевшись в «мерседес», мальчик и его воспитательница уехали, Лиза же, немного отдохнув, пошла дальше по улице. За ней по-прежнему никто не гнался, она успокоилась. Почему-то ей казалось, что ее побег не обнаружится раньше обеденного времени, пока не приедет Фриц.

До дома фон Крайслеров осталось пройти немного. Владения баронского семейства начинались за поворотом. Свернув, Лиза обнаружила, что ее ожидание увидеть сразу старинный большой особняк не оправдалось — здание скрывалось за густым парком, состоящим из платанов и каштанов, подступающих к самой ограде, выполненной в форме средневековых пик, обвитых лавровыми венками и триумфальными лентами. Возле арочных ворот находилась стеклянная будка охранника. К дому вела широкая аллея, настолько длинная, что рассмотреть в конце ее сам дом было невозможно, все загораживали деревья. Величественный шпиль замка плыл над округой — словно парил в облаках, по сравнению с ним окружающие постройки, деревья в парке, люди — все казалось очень мелким, почти игрушечным. Еще не дойдя до ворот, Лиза подумала, что охранник — это неожиданное препятствие, и ей следовало об этом подумать заранее. Наверняка какой-то бывший эсэсовец, — кто же еще, — и связан с Фрицем и самим Руди Крестеном. Даже если ее отсутствие в квартире пока еще не обнаружили, этот «сторож» быстро доложит что к чему. Однако отступать было поздно: охранник обратил внимание на даму, остановившуюся перед решеткой, и вышел из будки. Наверняка, он был очень удивлен, что дама одета по-спортивному и пришла пешком, а не приехала на машине, как положено здесь.

— Простите, фрау, вы что-то хотели? — спросил он вежливо, но холодно.

— Моя фамилия Хелмер, фрау Ядвига Хелмер, — представилась Лиза. — Я хотела бы увидеться с госпожой баронессой.

— Вам назначено? — охранник спросил с явным недоумением. Конечно, он сразу обратил внимание, что Лиза одета не для приемов, но сказал о другом: — Сейчас еще рано, госпожа баронесса не принимает раньше полудня. К тому же сама фрау Шарлота больна. Я могу доложить только ее дочери. Возможно, фрау Дагмар уже встала.

— Я была бы крайне признательна, — попросила Лиза, — дело, которое заставило меня явиться столь рано, не терпит отлагательства.

Однако охранник не шелохнулся. Судя по всему, он чего-то ждал от нее. И она не сразу сообразила, чего. Потом вспомнила — визитную карточку. Здесь без них — никуда. Нет визитной карточки — ты выпадаешь из круга, проходи стороной. Хотя Лиза и не привыкла до конца к местным порядкам, но опыт работы у Кубе в Минске помогал ей. Во всяком случае, визитные карточки, с которыми она научилась обращаться еще тогда, она не забыла и теперь, извинившись за рассеянность, протянула одну из них охраннику.

— Благодарю, фрау, одну минуту, — тот взял карточку и направился в будку.

Лиза видела, как он снял телефонную трубку и с кем-то разговаривал, кивая головой. Наверное, ее впустят. Но вдруг она задала себе вопрос, который из-за отчаянной обиды на Руди не задавала себе ни утром, ни накануне: а зачем она пришла сюда? Что она хочет от фрау Дагмары и ее матери? Убедиться, что Руди Крестен женат на одной и приходится зятем другой? К чему все это? Да и как она узнает об этом? Спросит напрямик? Это даже представить себе невозможно. Тогда — что? Просто даст понять ему, что ей все известно. Такой поворот вряд ли изменит что-то для нее. Если Руди женился на Дагмар, он знал, для чего это делал, и руководствовался скорее всего не чувствами, а расчетом. Ведь он говорил, что у Крайслеров были предприятия, которыми кто-то должен управлять, и двум женщинам такое явно не под силу. Вот сейчас охранник сообщит Лизе, что фрау Дагмар ждет ее, и она войдет в дом. Что она скажет Дагмар? «Я просто пришла познакомится»? Только теперь все, задуманное Лизой, показалось ей самой совершенно лишенным смысла, даже ужасным, некрасивым. Но не повернешься спиной и не уйдешь. Потянула за нитку — мотай весь клубок.

Ворота щелкнули и автоматически открылись перед Лизой.

— Пожалуйста, фрау Хелмер, — положив трубку, охранник снова вышел из будки. — Вы можете пройти. Фрау Дагмар ждет вас. Ступайте к дому, — он сделал жест рукой, указывая на аллею, — вас там встретят.

— Благодарю, — скрывая смущение, Лиза прошла.

Она шла медленно, удаляясь от ворот. Вокруг нее поднимались деревья, те самые, о которых рассказывал ей Руди, — хранившие следы войны. Некоторые и в самом деле были лишены крон. Они стояли как строй солдат, ствол к стволу, и свет почти не пробивался между их ветвями, — в аллее царил полумрак. Огромные дубы с широкими стволами склоняли обожженные, безлистные ветви до самой земли. Расколотые пополам стволы каштанов высохли, потеряв соки, словно кровь вытекла из них. Платаны с обломанными ветвями казались забытыми судьбой инвалидами.

«Зачем оставили все эти деревья? — подумала Лиза, чувствуя невольное волнение при взгляде на парк. — Лучше бы их выкорчевать, ведь на них невозможно смотреть, чтобы сердце не содрогалось от горечи. Словно немой укор, обвинение, упрек». Никогда еще, даже в сорок пятом году, Германия не казалась ей такой непримиримо враждебной, разве что боры под Хаймом, там она ощутила подобные чувства.

От главной аллеи парка в обе стороны устремлялись более мелкие аллеи, теряясь в чаще, и Лиза поймала себя на мысли, что никто не заставил бы ее в одиночку гулять по этому парку. Парк выглядел зловещим и мрачным. Не менее зловещим показался Лизе и дом фон Крайслеров. Заметив, что деревья редеют, она ускорила шаг. Действительно, аллея скоро кончилась. Она привела Лизу к… озеру. К своему изумлению, Лиза обнаружила, что особняк фон Крайслеров, который она представляла себе стоящим на широкой ровной площади, на самом деле стоит на… воде. На озере Альстер, волны которого плещутся у самых окон первого этажа здания. От гранитной набережной, в которую уперлась аллея, к дому вел подвесной мост. Он спускался к небольшой площадке перед входом, отделанной розовым мрамором. Справа и слева плескалась вода, а в центре, перед ступенями, ведущими на высокое крыльцо, был устроен искусственный бассейн, в котором плавали лебеди, два белых и один черный. Вокруг бассейна в каменных вазах цвели огромные красные цветы, похожие на гортензии.

Лиза остановилась, пораженная открывшимся ее взору зрелищем. День был облачным, солнце над озером светило тускло. От того воды озера казались густо-серыми с металлическим отблеском. Дом баронов фон Крайслер, который издалека, судя по шпилям, выглядел огромным, на самом деле оказался не так уж велик. Он имел два этажа, но был увенчан высокой, как у готических соборов крышей. Пройдя по подвесному мосту и приблизившись к особняку, Лиза обнаружила, что он сделан не из черного, а из темно-серого камня. Она подошла к бассейну, в этот момент входные двери дома с зеркальными стеклами открылись, появилась горничная в аккуратном темном платье и кружевной наколке на волосах.

— Фрау Хелмер, — девушка присела в реверансе, — доброе утро. Пожалуйста, входите.

— Спасибо, — Лиза поднялась по ступеням на крыльцо и вошла в дом вслед за горничной в просторную прихожую. Несмотря на внешнюю громоздкость, дом баронов фон Крайслеров внутри был очень уютным семейным гнездом, а не королевским дворцом, как она сначала посчитала.

Холл был отделан под идеально уложенную и отполированную кирпичную кладку, к которой были прикреплены массивные бронзовые светильники, обвитые цепями, похожие на средневековые факелы. С ними гармонировала и решетка камина, над которым красовались круглый щит с фамильным гербом и перекрещенные мечи под ним. Немногочисленная мебель внизу была сделана из мореного дуба и так же отделана бронзой.

Лиза сразу почувствовала себя неловко в доме фон Крайслеров. Сказать по чести, она немного видела таких домов, жилых, не превращенных в музеи, в которых одна семья жила много-много лет, из поколения в поколение. С первого мгновения ощущалось, что у дома была собственная история, и своя душа, он жил какой-то особой жизнью. Вообще, Лизе почудилось, дом был очень недоволен, что она пришла.

Закрыв за Лизой дверь, горничная бесшумно исчезла в одной из боковых комнат, а к гостье по лестнице, ведущей в комнаты второго этажа, спустилась молодая женщина в элегантном светлом костюме, очень тонкая, как тростинка, и кажется, столь же уязвимая. «Если это и есть фрау Дагмар, — мелькнула у Лизы мысль, — вполне понятно, почему Руди так заботится о том, чтобы она не узнала о его любовных похождениях. Она умрет сразу, это верно».

Однако первое впечатление было обманчивым. Когда женщина подошла ближе, Лиза увидела, что несмотря на тонкость и природную бледность Дагмар, судя по всему, обладает большой силой духа. Во всяком случае, она без всякого стеснения или жеманства или иного проявления нервности посмотрела на Лизу прямо, спокойно, даже с вполне объяснимым, доброжелательным интересом.

— Фрау Хелмер, я рада встретиться с вами, я слышала о вас от мужа, — Лиза вздрогнула, значит, все правда, — но никогда не имела прежде возможности увидеть вас. Как вы чувствуете себя? Руди говорил мне, что вы очень переживаете гибель своего мужа. Я понимаю, как это тяжело. Примите мои соболезнования. Вам следовало бы раньше появиться у нас, и нечего стесняться. Хотя мы и называемся баронами, у нас все просто. Мой отец не любил напыщенности, и матушка поддерживала его. Я очень рада познакомиться, — Дагмар подошла к Лизе и протянула ей руку.

Лизе ничего не оставалось, как пожать ее. Она едва удерживала улыбку на лице, так как готова была заплакать от отчаяния. Чего она только ни выдумывала, лежа без сна в постели в квартире на Империалгассе. Она думала, что Руди женился на Дагмар, потому что пожалел ее, возможно, она некрасива, она инвалид, нуждается в опеке. Но все обстояло совсем иначе, Дагмар фон Крайслер была молода и хороша собой, она вовсе не производила впечатления несчастной особы, которую нужно жалеть. Совсем напротив. Прекрасно образованная, улыбчивая, она была чуть выше среднего роста, светлые волосы забраны гребнем на затылке, на красивом лице с изящными чертами — темно-голубые, лучащиеся глаза. Руди любил ее, Лиза теперь не сомневалась в этом. Такую женщину, да еще с деньгами, как она слышала, он не мог не полюбить. А пожалел? А пожалел он ее, Лизу. Потому что она была вынуждена бежать с Родины, потому что осталась одна. Потому что нуждалась в помощи.

— Возможно, вы подниметесь? — предложила с улыбкой Дагмар. — Мы с мамой как раз собираемся завтракать. У нас готов пирог со свежими вишнями, он очень вкусный, я люблю его с детства, — сообщила она с подкупающей искренностью. — Я приглашаю вас, идемте. Я познакомлю вас с мамой, и мы прекрасно проведем время, лучше узнаем друг друга. Вы развеетесь. Вам надо отвлечься от своего горя, — в голосе Дагмар послышалось участие, и она заботливо коснулась плеча Лизы тонкими пальцами, унизанными перстнями: — Жизнь продолжается, надо жить дальше, фрау Хелмер, — проговорила она тише.

Да, надо жить дальше, с этим Лиза была согласна, но только не ей, не здесь и не с ними. Она вдруг совершенно отчетливо осознала, насколько она лишняя в жизни, которая протекала в этом доме, в Гамбурге, вообще в Германии. Зачем она приехала сюда? Здесь ее никто не ждет. Хотя… Она наклонила голову, скрывая от Дагмар насмешку, мелькнувшую на ее губах. Она понимала, что мысль, которая пришла ей в голову, низка, недостойна ни ее самой, ни женщины, принявшей ее с добром: «А что бы вы сказали, фрау, если бы узнали теперь, что я вовсе не фрау Хелмер, а русская эмигрантка, которая живет на соседней улице в квартире вашего мужа на полном его содержании и время от времени успешно замещает вас. Как бы вы улыбались, если бы вам стало известно, что перед вами — любовница Руди, и он обманывает вас так же, как обманывает меня». Но она сдержалась. Понимала, что не имеет никакого права быть жесткой и разрушать чужую жизнь, к которой, по сути, имеет лишь случайное отношение. Они жили в этом доме до нее, они пережили здесь войну, будут жить и дальше, когда она… А что она? Уйдет из их жизни? Вернется домой к энкэвэдэшникам, которые с удовольствием исполнят давно вынесенный приговор? Она оказалась в ловушке, и потому вынуждена была молчать и терпеть. Потому невероятным усилием воли заставила себя ответить Дагмар столь же доброй улыбкой, с какой та подошла к ней. Она попросила извинить ее за то, что не может принять приглашения, поскольку торопится на уроки, хотя чрезвычайно рада познакомится с фрау лично.

— Я всего лишь хотела просить господина Крестена, — продолжала она вполне уверенным голосом, — чтобы он рекомендовал мне зубного доктора. Вы знаете, я недавно живу в Гамбурге и почти ни с кем не знакома здесь. А зуб беспокоит меня уже вторую неделю. Сегодня ночь не спала, наверное, придется удалять. Я так боюсь дантистов, — она смущенно улыбнулась, — не хотелось бы обращаться к случайному доктору, вы понимаете…

— Конечно, — откликнулась Дагмар сердечно. — Руди, к сожалению, сейчас в командировке, но нет необходимости дожидаться его. Я договорюсь с врачом, к которому обращаемся мы, — предложила она. — Это очень опытный специалист, еще мой отец лечился у него. Я так вам сочувствую, фрау Хелмер, — она доверительно наклонилась к Лизе, — я и сама боюсь дантиста. Для меня это просто экзекуция, в детстве к нему насильно водила мама, а теперь Руди заставляет. Но доктор Фриш — очень приятный человек. Я договорюсь на завтра, вам удобно? — спросила она озабоченно. — Обычно день в день не получается, у доктора много пациентов. Завтра — хорошо?

Лиза кивнула.

— Тогда, — обрадовалась Дагмар, — оставьте мне ваш номер телефона, я позвоню.

— Конечно, — Лиза хотела достать визитную карточку и вдруг вспомнила, ведь на ней написан телефон ее квартиры на Империалгассе, который Дагмар, конечно, известен. Хотя Руди, возможно, сказал ей, что поселил туда вдову своего друга. Она растерялась.

— Я отдала карточку вашему охраннику, — начала она. — Отлично, — перебила ее Дагмар весело, — я возьму у него и позвоню вам. Всего хорошего, фрау Хелмер, — она любезно проводила Лизу до крыльца. — После доктора обязательно заезжайте к нам, вдвоем легче переживать такие неприятности, и вообще, я еще раз прошу вас, не стесняйтесь. Руди говорил, вас смущает мое богатство, так после войны оно растаяло как дым, — Дагмар сокрушенно покачала головой. — Теперь мы с вами ровня. Мы с мамой и вовсе пошли бы по миру, если бы не Руди. Он все взял в свои руки, и теперь дела налаживаются. Но мы всегда рады вам, фрау Хелмер, — она пожала Лизе руку на прощание. — И Руди будет рад, я расскажу ему. Вы не заблудитесь, или вас проводить? — предложила она с участием.

— Нет, нет, благодарю, — отказалась Лиза, мечтая как можно скорее избавиться от присутствия жены Крестена, оно было ей в тягость. — Я хорошо запомнила дорогу, — она спустилась с крыльца к бассейну с лебедями.

— Тогда ждите звонка, я не прощаюсь, — приветливо помахав Лизе рукой, молодая баронесса скрылась в доме.

Лиза прошла по мосту и вступила в аллею. Ей хотелось бежать. И даже не то, что ее увидят и она будет выглядеть смешно, удерживало ее в этот момент. У нее просто не было сил — ноги подкашивались, ее душили рыдания, в глазах было темно, казалось, дневной свет померк и наступила ночь, непроглядная, страшная ночь. Она не помнила, как дошла до ограды. Охранник ждал ее, должно быть, его предупредили из дома. Он открыл перед ней ворота и любезно сообщил:

— Вас ожидает такси, фрау Хелмер. Вы вызывали.

— Я вызывала? — Лиза посмотрела на него с недоумением. Оглушенная своим открытием, она плохо понимала вообще, что происходит вокруг. Такси? Какое такси? Она не вызывала такси. Кто вызвал такси? Дагмар? Однако спрашивать охранника она ни о чем не стала. Ей хотелось как можно скорее покинуть этот дом и парк, чтобы никогда не видеть больше ни деревьев, напоминающих застывших в снегах убитых солдат Паулюса, ни самого охранника, ни его молодую хозяйку, тем более. — Да, да, спасибо, — она кивнула охраннику и даже заставила себя улыбнуться.

Вышла на улицу. Звякнув, ворота захлопнулись за ней. Мягко шурша шинами, подкатил автомобиль с шашечками на бампере. Взглянув на шофера, Лиза сразу узнала Фрица. Она даже не удивилась, как будто ожидала этого. Конечно, напрасно она тешила себя надеждой, она никого не обманула. За ней следили, ее исчезновение из квартиры на Империалгассе сразу заметили. А как могло быть иначе? СС ни на мгновение не теряло контроля над ней, ей просто позволили прийти в дом фон Крайслеров и встретиться с Дагмар, — почему бы нет? Если она сама хочет сделать себе больно, зачем препятствовать? Она получила то, что желала. Никто не собирался ее успокаивать и лечить ее рану.

Альстерштрассе, 38… Когда-то в заснеженном Ленинграде она повторяла этот адрес как пароль свободы, счастья и любви. Теперь она должна забыть его навсегда. Лизе совсем не хотелось садиться в машину к Фрицу, но охранник зорко следил за ней, для него тоже, судя по всему, не было секретом, что это за машина и кто за рулем. Возможно, он сам и вызвал ее, пока Лиза разговаривала с Дагмар. Ей ничего не оставалось, как открыть дверцу, на этот раз Фриц не счел нужным проявить любезность и помочь ей сесть. Теперь Лиза была уверена, им прекрасно известно, кто она. Они долго играли роль, но теперь маски сброшены. Она — пленница, их пленница, и поступать с ней будут соответственно. Она была настолько глупа, что сама отдала себя им в руки, написав письмо из Лиона сюда, на Альстерштрассе, 38. На что она надеялась? На то, что война закончилась, и бывшие враги стали друзьями? Даже любовниками? Но теперь ей было ясно, война не кончилась. Во всяком случае, для нее, для Руди и его «верных людей», как он называет своих сообщников. А уж о том, чтобы найти досье генерала Готтберга, нечего даже и мечтать сейчас. Надо думать, как вырваться из ловушки. Лиза ощущала опустошенность, словно все, что заполняло ее душу прежде, вынули и выбросили в помойное ведро, без жалости. Она не питала ненависти к Дагмар, она даже сочувствовала ей: Руди обманывал жену так же, как обманывал ее. Их положение мало чем отличалось. Красивая, образованная девушка, наследница состояния — тоже жертва, только пока этого не осознавала.

Лизе вспомнился разговор, который она случайно услышала, занимаясь с учениками в одном из домов Гамбурга. Одна мамочка говорила другой: «Ты только вообрази, Агнесса, это нахальный Крестен, сынок полоумной сестрицы фрау Шарлоты, воспользовавшись болезнью баронессы, заморочил голову ее дочери, влез в уважаемое семейство и теперь заправляет всеми делами, транжирит их денежки. А мы, из почтения к фрау Шарлоте, вынуждены принимать авантюриста у себя и, следуя его рекомендациям, допускать к своим детям его протеже. — Это был камушек уже в огород Лизы. — Просто ужас! Знал бы старый барон фон Крайслер, кому достались его предприятия, из могилы бы поднялся. Часть акций американцы продали, кто бы додумался в былые времена? Остались две женщины после войны, растерялись, перепугались, вот он и подобрал их, а сам-то — десятая вода на киселе, какой он фон Крайслер?!» Скорее всего это была правда.

Фриц не сказал ни слова. Лиза тоже молчала. Машина развернулась и на большой скорости повезла Лизу прочь с Альстерштрассе, куда она не вернется никогда. Солнце скрылось, тучи сгустились и снова пошел дождь. Мелкий, нудный, как часто бывает в Гамбурге. Он вмиг забрызгал стекла так плотно, что «дворники» едва справлялись с ним. Так в полном молчании они подъехали к дому на Империалгассе. Фриц вышел из машины и открыл дверцу со стороны, где сидела Лиза. Она взглянула на него, стараясь угадать хоть что-то, но лицо помощника Руди терялось в тени раскрытого зонта, который он держал в руке. Фриц проводил Лизу к подъезду, держа зонт над ее головой. Они вошли в холл. Фрау Катарина в неизменном темном костюме, украшенном брошкой, и в белой блузке стояла за стойкой, прямая, напряженная, бледная от волнения. «Видимо, ей крепко попало за то, что она не уследила за мной», — подумала Лиза насмешливо. Даже не взглянув на консьержку, она прошла мимо и поднялась на второй этаж. Подошла к квартире. Фриц остановился перед дверью, выжидательно смотрел на нее, ожидая, когда она отдаст ему ключи.

«Наверняка запасные ключи у них имеются, — мелькнула у Лизы мысль. — Просто хотят их забрать у меня, чтобы я не смогла покинуть квартиру».

Стараясь не показывать раздражения, она открыла сумочку и, звякнув ключами, передала их помощнику Крестена. Тот никак не отреагировал на ее жест, просто открыл замок, и когда Лиза вошла, остановился на пороге.

— Господин Крестен скоро будет, — сказал он сухо и, закрыв квартиру снаружи, удалился. Теперь она никак не могла выйти, кроме как опять в окно. Лиза прошла по комнатам. Действительно, в квартире побывали, окна были плотно закрыты, шторы возвращены на место — другие шторы, не те, из которых она скрутила веревку. Кругом чистота и порядок, пыль стерта, как обычно по утрам. На столе на кухне холодный завтрак, — несколько бутербродов на тарелке накрыты салфеткой. В кофеварке — горячий кофе. Ее ждали, значит, как она и предполагала, ей не удалось обмануть их. С самого начала они наблюдали за тем, как Лиза осуществляет свой план. И, наверняка, посмеялись вволю. Что же теперь ее ждет? Своеобразное заключение под стражу? Или того хуже? Лиза вздрогнула от мысли, которая пришла ей в голову. Она здесь одна, живет под чужим именем, ее никто не хватится. Она села в кресло в гостиной, сжав ладонями виски. «Что делать? Как вырваться?» — она бесконечно задавала себе вопросы, но ответа не находила. Наверное, его просто не было.

Замок снова щелкнул, кто-то вошел. Лиза подалась вперед, прислушиваясь. По шагам она сразу узнала — Руди. Выходит, он вовсе не уезжал в командировку, раз появился так быстро. Обманул и ее, и Дагмару?

— Ты решила заняться альпинизмом? — она услышала его голос совсем рядом. — Но для этого не обязательно лазать из окон, можно записаться в соответствующую спортивную группу. Я бы порекомендовал тебе тренера.

Он что, издевается над ней? Лиза вскинула глаза, темные от гнева, который переполнял ее. Руди стоял перед ней, в светлом плаще поверх элегантного костюма, на его лице она не заметила и тени улыбки.

— Ты меня обманул, — проговорила она с обидой, чуть хрипло.

— В чем? — он пожал плечами. — В том, что я оказался женат? Но я не говорил тебе иного. А ты не спрашивала. — Он и не собирался оправдываться. — Советскую разведку не проведешь, — усмехнулся Руди и отошел к окну, закуривая сигарету. — Она всегда начеку, даже если опыт агента ограничивался одной или двумя операциями. — Его замечание прозвучало язвительно, что само собой выдавало, как он расстроен всем случившимся. — Ради того, чтобы выяснить истину, агенты не остановятся ни перед чем. Готовы прыгать из окна в озеро, на смех другим жильцам дома.

— Здесь есть другие жильцы? — слегка смущенно спросила Лиза.

— Да, конечно, — ответил он со скрытой издевкой, — это вполне нормальный жилой дом, отнюдь не резиденция СС, как ты, возможно, считала. И если жильцы дома не сталкиваются нос к носу ежедневно, то это говорит лишь о том, что они обладают куда большим жизненным пространством, чем это принято в СССР, и ведут иной образ существования. Однако они не могут быть спокойны, когда с одного из окон дома кто-то спускается по шторам. Именно жильцы сообщили фрау Катарине о твоем странном путешествии, они решили, что в одной из квартир совершено преступление и злоумышленник бежал в окно. Немцы — очень законопослушные граждане, чуть что — они звонят в полицию, лишь бы жить спокойно. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы Фриц привез тебя из дома баронессы фон Крайслер обратно сюда, а не в полицейское управление. Как ты понимаешь, мне бы не хотелось, чтобы они разбирались, кто ты такая на самом деле и как поселилась в Гамбурге.

— Еще бы, — Лиза в досаде щелкнула пальцами и села в кресло. — Тогда полицейский инспектор нанес бы визит твоей жене и теще, и они узнали бы, что ты содержишь любовницу. Я понимаю, тебе совсем не хочется этого. Куда как удобнее…

— В первую очередь, — Руди довольно жестко прервал речь Лизы, — в полиции стало бы известно, что ты живешь по поддельному паспорту. А узнай они твое настоящее имя, и того больше — что ты — бывший офицер советской разведки, не профессиональный, пусть по необходимости в годы войны, это не имеет никакого значения. Новое германское государство только образовалось, оно во многом зависит от расположения стран бывшей антигитлеровской коалиции. Ты даже не понимаешь, что играешь с огнем. — Он подошел к Лизе и наклонился над ней. — Ты думаешь, тебя не ищут? И, желая услужить американцам, наша полиция сообщит им о тебе. Американцы либо выдадут тебя Советом, чтоб не связываться, либо, сочтя шпионкой, вовлекут в игру, которая тебе совершенно не нужна. Такие игры опасны. Ты и сама не заметишь, как снова окажешься в своей родной конторе на Лубянке, в тюремном подвале. И тогда — все, птичка — в клетке, песенка спета. А все из-за чего, позволь спросить? Из-за глупой ревности? «Он меня обманул, он, видите ли, женат», — бросив сигарету в пепельницу, Руди прошелся по комнате, заложив руки за спину. Лиза видела, он крайне сердит на нее. — Я вовсе не должен отчитываться перед тобой, как я жил и чем занимался, когда победители праздновали победу, пока не перегрызлись, — продолжил он с прежней насмешливостью в голосе, — я назвал тебе адрес, куда ты могла бы обратиться в случае крайней необходимости, исходя из положения в России. Но признаться, я не ждал, что все случится так скоро. Скажу больше, я очень надеялся, что тебе никогда не придется обращаться на Альстерштрассе, 38, мы больше не увидимся с тобой. Ты выйдешь замуж за Героя Советского Союза, какого-нибудь лихого полковника, или даже генерала. Оказалось — нет. Оказалось, тебя выкинули из России раньше, чем я мог себе представить. Но мы тебя не ждали. Мы жили, как умели, мы восстанавливали свою страну. Мы тоже хотели быть счастливы, коль уж нам так повезло, и мы уцелели во всей этой бойне.

— Но ты женился на Дагмар не по любви, ты — бесчестный человек! — воскликнула Лиза. — Я знаю, ты руководствовался расчетом, зачем же ты теперь говоришь о чувствах? Ты женился на фирме ее отца.

— И что с того? — Руди пожал плечами. — Мне неизвестно, где ты наслушалась этой чепухи. Скорее всего, узнала от мамочек тех одаренных отпрысков, с которыми ты занимаешься музыкой. Но я удивлен, что ты прислушиваешься к сплетням, Лизи. Тебя извиняет лишь то, что ты очень мало живешь здесь, и тебя легко обвести вокруг пальца. Ты говоришь, я женился на состоянии фон Крайслеров? Но его не существовало. Дагмар и ее мать были нищими после войны. Их предприятия обанкротились, их пришлось частично отдавать во владение американцам. Земли, которыми когда-то владела семья, находились в Саксонии и Восточной Пруссии. Как ты понимаешь, они попали под власть большевиков и теперь, как говорится, принадлежат народу.

Дом на Альстере, который ты видела, разбомбили, все ценности разграбили, а что осталось — реквизировали англичане, потому что покойный барон фон Крайслер незадолго до кончины, в тридцать четвертом году, приобрел акции авиационного концерна, производившего «мессершмитты». После войны его вдова и дочь вынуждены были расплачиваться за последствия такого решения. Все предприятия фон Крайслеров были признаны «способствующими развязыванию войны» и соответственно поменяли бы владельца на английского или американского, если бы я не вмешался в это дело. Так что Дагмар фон Крайслер оказалась невестой отнюдь не богатой, даже нищей. Все ее приданое составлял рояль, также непригодный к применению, потому что во время бомбардировки Гамбурга в него попал осколок снаряда. Да, я женился на Дагмар. Иначе, как бы я мог действовать от имени фон Крайслеров, имея к их семье весьма далекое отношение. И за несколько лет вернул их семье благосостояние и положение в обществе, если не равное прежним, довоенным, то вполне сопоставимое. Если же говорить о чувствах, — он снял плащ и, бросив его на спинку кресла, сел напротив Лизы, — то ты должна понять меня. Я вырос в доме на Альстерштрассе, 38, там прошло мое детство, фрау Шарлота заменила мне мать, которая умерла страшно, она страдала психическим расстройством и покончила с собой у меня на глазах. Мне было четыре года. Фрау Шарлота взяла меня к себе. Несколько лет я почти не говорил, вообще никогда не улыбался. Она вернула мне радость жизни, я называл ее мамой. Я всегда думал о ней как о своей родной матери и даже не вспоминал настоящую. Посуди сама, мог ли я спокойно смотреть на то, что дом и парк, которые я любил с детства, разбиты бомбардировкой, что женщина, которую я любил как мать, сломлена горем, унижена, тяжело больна. А когда-то она была богатой и гордой. Ее собственный сын Генрих, старший брат Дагмар, погиб еще в Испании в тридцать шестом. Она спасла меня, и я не мог не прийти на помощь ей. Я посчитал своим долгом взять на себя все трудности.

— И во имя этого долга ты обманываешь ее дочь? — с горькой иронией промолвила Лиза и снова опустила голову. — Хочешь осчастливить мать несчастьем дочери? Ведь Дагмар любит тебя, это легко заметно.

— Да, она любит меня, я это знаю, — ответил он после недолгой паузы. — Это началось еще в детстве, когда она сначала относилась ко мне как к старшему брату. Потом — как к более взрослому другу, когда же она повзрослела, ее привязанность ко мне переросла в глубокое женское чувство. Вернувшись с войны, я тоже был одинок, и мы решили, что вместе нам будет легче. Я ответил на ее чувство. Если ты хочешь, чтобы я оставил Дагмар совсем, это невозможно, и ты сама теперь понимаешь, почему…

— Это невыносимо! — Лиза встала. — Это просто невыносимо! Пожалуйста, открой дверь, — потребовала она, едва сдерживая слезы, — дай мне ключи!

— Пожалуйста, — Руди недоуменно пожал плечами, — но ключи ни к чему, дверь открыта.

— Я ухожу, больше не могу, не желаю тебя видеть! Я не могу больше так жить. Скрываться, лгать — невыносимо! — она крикнула пронзительно, точно стрела пролетела сквозь сердце. Заливаясь слезами, выбежала из квартиры. Он не окликнул ее. Она сбежала по лестнице в холл — он промолчал и даже не пошел за ней.

Лиза пробежала мимо фрау Катарины, толкнула дверь на улицу — дождь разошелся, лил стеной. Не обращая внимания на погоду, Лиза бросилась сначала в одну сторону, потом — в другую, бежала, не разбирая дороги, в отчаянии и полном отсутствии смысла. Она не замечала сигналов светофоров, перебегая улицы перед идущими автомобилями. Глаза ее заливали слезы, она промокла насквозь, но словно ничего не видела вокруг.

Вдруг рядом раздался громкий сигнал клаксона. Черный «опель» затормозил перед ней, подняв столб воды из лужи. Водитель распахнул дверцу и что-то рассерженно кричал. Лиза застыла, испуганная. Вдруг за стеной дождя на противоположной стороне улицы она увидела витрину: «Цветы от Литвинской» — было написано по-немецки. Витиеватая готическая буква «L», фирменный знак салона, поблескивала на мокром зеркальном стекле. В первое мгновение Лизе показалось, что она сошла с ума. Настоящее уплывало у нее из-под ног, время стремительно неслось вспять, в оккупированный немецкими войсками Минск сорок третьего года. Возможно ли такое? Лиза не верила собственным глазам, она боялась верить.

— Лизи! — Руди положил руку ей на плечо, — ну, ты напугала меня, Лизи, зачем же так? — он повернул ее к себе и приник поцелуем к ее губам. — Идем в машину, — сказал он, отпустив. Обнимая за плечи, увел с собой, предоставив Фрицу договариваться с примчавшейся дорожной полицией. На заднем сидении «мерседеса» Лиза повернулась, зеленоватые буквы вывески по-прежнему мерцали за дождем.

— Мне кажется, Руди, или это на самом деле, салон цветов пани Литвинской? — спросила она Крестена, включившего зажигание.

— Как это — кажется? — усмехнулся он. — Салон цветов, весьма известный, кстати, — добавил сразу, — а что?

— А кому он принадлежит? — спросила Лиза осторожно, когда машина тронулась.

— Самой пани Литвинской и принадлежит, — ответил он, и сердце Лизы замерло. — Прежде она жила в Варшаве, там и познакомилась с генералом, который привез ее сюда. Генерала в живых уже нет, а пани торгует. Ты почему спрашиваешь?

Она не ответила. Наклонившись вперед, прижалась лбом к его плечу:

— Прости меня, — попросила тихо, — я вела себя глупо! Я не имею права просить, чтобы ты разрушил свою жизнь. Я все приму, как есть, не беспокойся, — пообещала она.

— Возможно, и не понадобится, — ответил он двусмысленно. — Ладно, поживем-увидим. Я же не мог знать в сорок пятом, что ты приедешь ко мне. Теперь, конечно, все изменилось.

Они вернулись в квартиру на Империалгассе, и весь вечер и ночь провели вместе. Наутро Руди отправился в порт на переговоры, а Лиза, не утерпев, — в салон пани Литвинской, который, как она узнала у Крестена, находился на площади Валькирии, совсем недалеко от ее квартиры. И надо же, до того памятного дня, когда она решила познакомиться к женой Руди и его тещей, она ни разу не бывала на этой площади, и даже не догадывалась, какое открытие ее там ждет.

Как и в Минске, салон пани Литвинской располагался на первом этаже красивого старинного особняка, почти не пострадавшего при бомбежках. Перейдя площадь Валькирии, на которой накануне она едва не угодила под машину, Лиза подошла к салону и вдруг почувствовала, что вся дрожит, ее охватило сильное волнение. Она вдруг ощутила, что как никогда близка к своей цели. Сама того не ожидая, она нашла верный путь, когда все казалось потерянным. Кто, как ни пани Литвинская, возлюбленная генерала Готтберга, может знать о его досье!

Сдерживая трепет, Лиза толкнула входную дверь. Звякнул привычно колокольчик. В лицо сразу ударил насыщенный запах дорогих цветов. От него у Лизы закружилась голова, — она почувствовала себя моложе на десять лет. И словно не было ничего — ни разочарований, ни страха, ни потерь. Розы, тюльпаны, лилии, хризантемы приветствовали ее, кивая прелестными головками Как когда-то в Минске, сразу подошла продавщица, блондинка в белой блузке и сарафане с пышной юбкой и характерной польской шнуровкой на груди — пани Литвинская оставалась верна себе.

— Фрейлян что-то желает? — спросила девушка, а Лиза услышала голос совсем другой, который спрашивал ее через годы.

С трудом сдерживая слезы, она спросила:

— Скажите, могу ли я повидаться с хозяйкой? Пани Литвинская здесь? — и услышала то, что и надеялась услышать.

— Да, фрейлян, пройдите на второй этаж, пожалуйста. Вас проводить? — Лиза кивнула, и девушка, улыбнувшись, пригласила ее идти за собой по узкой винтовой лестнице. — Пани, вас спрашивают, — она постучала в дверь, взойдя на площадку.

У Лизы перехватило дух. Через мгновение она услышала, как знакомый голос пани Жанель, произнес:

— Спрашивают, кто? Ну, входите, входите.

— Прошу вас, фрейлян, — продавщица открыла перед Лизой дверь и, присев в поклоне, сбежала по лестнице вниз.

Лиза вошла. Ноги едва слушались, были как ватные. Скулы свело от волнения судорогой. Так же, как в Минске, стены в кабинете пани были обтянуты бирюзовым бархатом, мебель — белая, в стиле рококо. Лиза не могла поверить собственным глазам — настолько все было похоже.

Пани Литвинская сидела на белом диване с ажурной спинкой, рядом с белой вазе благоухали красные орхидеи. Она перелистывала журнал. Конечно, она изменилась, но немного — слегка располнела, но по-прежнему сохраняла шик и элегантность.

— Чем могу быть полезна? — оторвавшись от своего занятия, Литвинская подняла голову. Несколько мгновений она смотрела на Лизу, не узнавая, потом лицо ее напряглось, как-то неестественно вытянулось. Она ахнула и пошатнулась, схватившись за сердце.

— Вы узнали меня, пани Жанель? — Лиза бросилась к ней, поддерживая. — Это я, Лиза Арсеньева, помните, Минск, сорок третий год.

— Как не помнить, — произнесла с придыханием пани. — Тогда еще был жив Ханс. Тогда многие были живы.

Оставив пани на мгновение, Лиза прикрыла дверь, потом вернувшись, некоторое время всматривалась в покрывшееся мелкими морщинами лицо Литвинской, залитое слезами, как и ее собственное.

— Я вас оплакала, дитя мое, — Литвинская привлекла Лизу к себе и гладила ее волосы. — Этот страшный взрыв, который устроили бандиты в резиденции гауляйтера, унес жизни многих. Мне сказали, что вы как раз принесли ноты гауляйтеру для будущего концерта, всего-то за несколько минут до взрыва. Ханс желал бы обнадежить меня, что вы живы, но в конце концов пришел к выводу, что вас просто разорвало на месте, как и самого Кубе. Я вижу, вам удалось спастись, я так рада!

— Да, меня только поранило, — Лизе пришлось соврать. — Я долго лечилась, не могла передвигаться и говорить. Уже после того, как немцы ушли из Белоруссии, вылечилась. Присоединилась к Красной армии, с одной целью — попасть сюда, в Германию. И вот осталась.

— Милая моя, хоть одна живая душа, с которой можно вспомнить Ханса, вспомнить все, что было, — Литвинская промокнула слезы платком.

— Генерал погиб? — осторожно спросила Лиза.

— Хуже, — лицо Литвинской нервно передернулось, — он попал в плен к Советам. Они повесили его в Минске, на той самой площади, где когда-то находился мой салон. Благодаря Хансу я приехала сюда, в Германию, ведь он был родом из Гамбурга, здесь жила его семья. Теперь осталась только сестра. Жена и дочь Ханса погибли при бомбардировке, его сестра Хельга потеряла на фронте мужа и двух сыновей. Прежде она меня на дух не выносила, считала, что я отбиваю Ханса от жены, но горе объединило нас, — вздохнула Литвинская, — теперь мы живем вместе, в их доме. О, если бы не Ханс, я бы погибла там, в этой страшной стране, — она расширила глаза. — Он помог мне уехать сначала в Варшаву, а когда туда тоже пришли Советы, сюда, в Гамбург. Мне трудно представить, что было бы, если бы страшный план бандитов осуществился и они взорвали бы Ханса, как взорвали Кубе. О, ужас, ужас! — Литвинская прижала к глазам кружевной платок. — По счастью, они перегрызлись между собой, и им стало не до Ханса. Так мы спаслись.

Как я и надеялась, после войны мне помогла моя сестра Марго, — продолжила Литвинская после паузы. — В этом страшном месте, как это называется… — она пожала плечами, вспоминая, — в социалистической Польше, стране народной демократии, для меня места не нашлось. Марго дала мне денег на устройство бизнеса здесь, в Гамбурге. Вот так устроилось. А вы, вы что делаете, Лизи? Как вы живете? — поинтересовалась она.

И Лиза решила, что ее час пробил:

— К несчастью, пока я никак не приспособилась, — пожаловалась она кротко, — везде нужны связи, а я чужая здесь.

— Идите работать ко мне, — пригласила ее Литвинская. — Я теперь маюсь ногами, знаете ли, артроз замучил, — продолжала она, — мне нужен верный человек, которому я могла бы доверить свое дело. Вы согласны? — спросила она, сжав руку Лизы.

— Да, конечно, пани Жанель, — подтвердила та.

В тот же день Лиза покинула дом фрау Катарины. Пани Литвинская дала ей небольшой аванс, и на эти деньги она сняла комнату в доме напротив цветочного салона. Теперь она работала сама и ни от кого не зависела. Более того, она больше не чувствовала себя одинокой в Гамбурге. Пани Литвинская стала для Лизы подругой на чужбине. Она часто приглашала Лизу в гости и познакомила ее с сестрой генерала Готтберга, Хельгой.

Они часто вспоминали Минск. Однажды за обедом Лиза спросила у пани Жанель, не сохранилось ли мемуаров генерала Готтберга или каких-либо иных бумаг. Она была уверена, что интересующие ее документы, которые касались деятельности минского гестапо и его осведомителей, находятся в Германии. Вряд ли человек, который покровительствовал предателю, а Лиза знала наверняка, что это был сам Савельев, допустил бы, чтобы архив был потерян где-либо на территории бывшего СССР. Он постарался, чтобы бумаги либо были сожжены, либо отправились в Германию. Так и получилось.

— Ты помнишь, Хельга, Ханс оставлял у себя в сейфе в кабинете какой-то портфель, такой желтый, из кожи, — произнесла Литвинская, отвечая на вопрос Лизы. — Он был набит бумагами, точно подушка пером. Ханс еще говорил, что поторгуется этими документами с Советами. Но поторговаться не вышло, большевики и слушать его не захотели, просто повесили — и все.

— Да, да, — подтвердила сестра Готтберга, — сейф пришлось выбросить, уж больно он громоздкий, а портфель я положила в шкаф, но даже не смотрела, что в нем.

— А можно взглянуть на эти бумаги? — Лиза затаила дыхание, ожидая ответа.

— Да, конечно, если тебе интересно, верно, Хельга? — разрешила Литвинская. — Нам-то они зачем? Ханса все равно не вернешь, — она опустила голову и смахнула слезу.

Досье искали многие спецслужбы, в том числе и советские. Кто мог подумать, что чрезвычайно важные материалы хранятся в стареньком портфеле в шкафу между шелковых сорочек женщины, которая, как оказалось, не имеет к генералу никакого отношения. Ведь о связи Готтберга с Литвинской мало кто знал, генерал не афишировал своего увлечения.

В тот же вечер у себя в маленькой комнатке Лиза, рыдая и смеясь, перелистывала архив Готтберга, — наконец-то он был в ее руках. Дотошный, аккуратный генерал вносил в свои записи все, начиная с того, сколько раз на неделе встречался с пани Жанель, и что она ему при том говорила, до весьма подробного описания мероприятий служб СС и СД по ликвидации минского подполья. Конечно, генерал Готтберг не обошел стороной и такое важное событие, как покушение на гауляйтера Кубе и раскрытие заговора против него самого.

Вера Соболева все верно рассказала Лизе в Минске, партизан выдал Мужиканов, подготовленный гестапо провокатор, который был внедрен в отряд Савельева. Кулиш, па которого Мужиканов всячески переводил стрелки, на самом деле никакого отношения к гестапо не имел. Он был вором, спекулянтом, но не предателем, так что пострадал зря. Зато его возлюбленная, Надя Соколка, в гестаповских документах проходила под псевдонимом «рыжая», состояла в любовных отношениях с начальником белорусских полицаев и имела обширные провокационные связи. Она так и ушла с немцами на Запад, никем не заподозренная и не наказанная. Через нее Мужиканов передал в гестапо сведения и о подготовке покушения на Розенберга, и об акции, которую партизаны намеревались предпринять по устранению самого Готтберга. Надя Соколка выдала немцам Ингу Тоболевич и Пауля Зиберта. Но ни у нее, ни у Мужиканова, которого она использовала как информатора, не получилось бы действовать столь точно и безбоязненно, если бы им обоим не покровительствовал сам Иван Кузьмич Савельев. Его также упоминал в своих записях генерал Готтберг. В документах СС партизанский комбриг проходил под тем же самым псевдонимом, что в сводках Совинформбюро — «дядя Ваня».

Получив в руки досье Готтберга, которое она искала так долго, Лиза всерьез задумалась о возвращении в Союз. Ей не давало покоя, что предатели, погубившие столько жизней, до сих пор пользовались почетом, занимали высокие посты, им вручали правительственные награды. Задание, как она оценивала для себя сама, было выполнено, и пора было предъявить счет тем, кто того заслуживал. Тем более что в Германии ее ничто не удерживало. Она прекрасно понимала, что Руди никогда не согласится на полный разрыв с Крайслерами, и ее двусмысленное положение угнетало ее с каждым днем все больше. Сказать по чести, она даже не сокрушалась о своем женском счастье, которое так и не сложилось, досье Готтберга занимало ее душу и мысли куда больше. Она любила Руди, она скучала без него, когда он уезжал, но трещина, которая пролегла между ними в тот день, когда она узнала истинное положение дел, уже не исчезла, она расширялась с каждым новым, даже случайным, недоразумением. Лиза чувствовала угрызения совести от того, что вторглась в чужую жизнь, украла счастье у другой женщины, заслужившей его гораздо больше, чем она. Она все чаще, все серьезнее размышляла о возвращении в Ленинград. Но окончательно решилась только весной пятьдесят третьего года, когда умер Сталин.

Ничего не сказав Крестену, не известив сестру и Фру, она отправилась в советское посольство и подала прошение, изложив письменно всю свою невеселую историю. Ее письмо попало к Хрущеву, который к тому времени уже пришел к власти. Как ни странно, он вспомнил Сталинград, вспомнил девушку, служившую переводчицей у генерала Родимцева, но больше всего, как полагала Лиза, вспомнил Катю Белозерцеву, о которой Лиза упоминала в письме, — к ней он относился с теплотой. Хрущев дал разрешение и приказал в КГБ закрыть дело против Голицыной.

Вот и пришло время вернуться домой. Лиза вполне отдавала себе отчет, что вернуться ей придется одной. Наташа с головой окунулась в новую, очень близкую ей французскую жизнь, и о возвращении в Петербург даже не желала слышать. Она закончила Сорбонну, получила степень и погрузилась в интересную, научную работу. Фру состарилась. Узнав, что Лиза едет в Питер, она плакала и хотела поехать «со своей девочкой». Но Лиза настояла на том, чтобы она осталась, — не по годам такие путешествия, пусть живет спокойно.

Прощание с Руди было тяжелым. Сначала, как казалось Лизе, он равнодушно относился к ее потугам вернуться в Союз. Наверное, рассчитывал на то, что ее не пустят. Когда же разрешение было получено и пришло время собирать чемоданы, она заметила, он словно постарел лет на десять, но ничем не выдал: своего чувства. Проводил на вокзал, даже не обнял на прощание. Только сказал, как в мае сорок пятого: «Помни, как прежде, Альстерштрассе, 38, хоть ты не любишь этот адрес, но вдруг пригодится». И ушел, ни разу не обернувшись, теперь, как она думала, наверняка, навсегда.

Она приехала в Ленинград, рано утром, как и в августе сорок пятого года. И так же, как тогда, прошла пешком по Невскому, до Аничкова моста. Спустя пятнадцать лет после войны, как в год Победы, прикоснулась ладонью к статуе Клодта. «Здравствуйте, кони! — прошептала Лиза, не сдерживая слез. — Теперь я вернулась к вам навсегда».

Ее квартира, кончено, была давно занята. Она остановилась в гостинице «Маяк» на Фонтанке. Почти всю ночь, свою первую ночь в Ленинграде после долгого отсутствия, она простояла без сна у окна, глядя на, казалось бы, колышущийся над водой в бликах белой ночи город, который никогда уже не надеялась увидеть. Утром в дверь ее номера постучали. Удивленная, Лиза открыла дверь и… обомлела. На пороге стоял Орлов.

Он поседел, погрузнел, дослужился до генерал-майора. Он пострадал из-за побега Лизы: его арестовали, осудили на десять лет, но после XX съезда, развенчавшего культ личности, он вернулся, восстановился в армии, преподавал в академии в Москве. Но всякий раз, когда выпадало время, приезжал в Питер и долго стоял на Аничковом мосту, глядя на бывший дом князей Голициных. Он не забыл Лизу и не женился, словно знал, она вернется к нему.

И она вернулась. Она вышла за Орлова замуж — потому что ждал, любил, помнил, потому что много пережили вместе. И хотя сердце ее осталось с Руди, которого она не поняла, не смогла понять до конца, в нем нашлось тепло для давнего боевого друга. И она не жалела о своем решении. Орлов «пробил» им новую квартиру в Питере, недалеко от того места, где Лиза жила раньше, и она снова могла видеть в окно вяло текущую Фонтанку, коней на Аничковом мосту, красный фасад Белозерского дворца и тот самый дом, где сама родилась и выросла.

Сразу после возвращения Лиза отправилась в Москву, она надеялась разыскать Белозерцеву или что-то узнать о ней, если та жива. Но в квартире Кати на улице Горького давно уже жили другие люди.

Лизу встретила повзрослевшая, похорошевшая Вера Соболева. Она исполнила свою мечту, закончила университет в Минске, перевелась в Москву и работала теперь переводчицей в МИДе. Она рассказала Лизе, что, увы, Катерина Алексеевна Белозерцева умерла в октябре пятьдесят четвертого года. Врачи приговорили ее гораздо раньше, но организм Кати боролся со страшной болезнью, неожиданно наступила рецессия, и Катя все-таки дожила до того дня, когда не стало Сталина. Он когда-то покровительствовал Кате, но потом поступил с ней так же, как со многими, попользовал — и выбросил. И умер первым. Потом ушла Катя, вслед за ней — ее муж генерал-лейтенант Алексей Петровский.

Генерал Петровский многое перенес в своей жизни: арест, обвинение в измене, расстрел и унизительное помилование, лагерь. Он стоял насмерть со своими артиллеристами под Москвой у Волоколамска, под Сталинградом и на Курской дуге. Со своим другом Константином Рокоссовским дошел до Берлина, брал Киев, Минск, Варшаву. Он был несколько раз тяжело ранен, но все выдержал и возвратился в строй. Он не выдержал смерти жены. Страшная, мучительная кончина Кати, когда он был с ней один и она кричала, умирая, на его руках, а новосибирские власти запретили медикам даже приезжать к ней, боясь гнева официальной Москвы. Это добило Петровского: два инфаркта, последовавших после смерти Кати, свели его в могилу.

Берия боролся в Москве за власть. Что бы ни говорили о нем после того, как он был расстрелян, к Белозерцевой он относился сердечно, возможно, даже в прямом смысле, не в пример многим иным своим увлечениям. Он защитил ее от гнева «хозяина», и она не была арестована в сорок четвертом, когда Савельев написал первый донос. Благодаря Берии Катя жила в Новосибирске, хотя и под надзором, но относительно спокойно. Благодаря ему она умерла не в тюрьме, а, по крайней мере, дома. Когда весть о смерти Кати достигла ушей всесильного министра госбезопасности, говорят, он плакал. Берия прислал на похороны свою жену Нину, с которой Катя дружила. Вместе с Петровским, вдвоем они проводили Катю в последний путь. Больше там никого не было. На похороны Петровского, вопреки запретам, съехались его однополчане, в том числе и легендарный маршал Рокоссовский, схлопотавший по такому поводу очень неприятный выговор.

Кати не стало, и теперь Лиза прекрасно понимала, просьба Белозерцевой отыскать досье Готтберга — для нее не просто поручение — завещание. Она выполнила его, и должна идти до конца, чтобы добиться справедливости, чего бы это ни стоило. Вместе с Орловым и Верой Лиза приехала в Новосибирск и пришла на могилу обоих супругов. Теперь уж не жена, вдова бывшего министра госбезопасности Нина Берия поставила на могиле памятник. На граните Катя Опалева, княгиня Белозерская, была изображена не в военной форме, как следовало бы, а в белом платье с кружевным воротником и распущенными волосами. Такой помнила ее Нина, такой она хотела, чтобы помнили ее все. «Вот и свиделись, Катерина Алексеевна, — Лиза положила на могильную плиту охапку полевых цветов, — сколько лет прошло. Я выполнила ваше поручение. Я нашла досье Готтберга. И теперь истина наконец-то откроется», — пообещала она.

Она очень рассчитывала, что в память о Кате Хрущев даст ход делу Савельева, и тот, ознакомившись с документами лично, склонен был поступить подобным образом. Но случилось непредвиденное. Хрущев был смещен со своего поста и отправлен в изгнание. «Правда» Савельева снова одержала верх. И теперь надолго.

«Альстерштрассе, 38, Гамбург» — Лизе снова пришлось вспомнить адрес, который она желала бы забыть навсегда. Она вспомнила его, когда тайно передавала досье Готтберга атташе посольства ФРГ, буквально рискуя жизнью. Она боялась, что бесценный документ у нее просто отберут и тогда все будет потеряно навеки. «Передайте господину Крестену, Альстерштрассе, 38, Гамбург, — просила она немецкого дипломата. — Он знает, что этим делать». Она очень надеялась, что Руди поймет ее и прибережет документы.

Тучи сгущались снова. Сначала арестовали и избили почти до полусмерти Веру Соболеву. Потом грозились отправить в психиатрическую клинику саму Лизу — просто так, проверить, как у нее с головой. И снова, как сентябре сорок третьего, казалось, все рухнуло. Все кончено. Она зря вернулась и никогда не добьется правды.

А легендарный комбриг «дядя Ваня» торжествовал. Бессменный участник всех мероприятий по поводу дня Победы, иконостас высочайших наград, член ЦК компартии Белоруссии и даже главного ЦК в Москве, депутат бесчисленных созывов и съездов, он был могущественен, власть его была велика, бороться с ней было трудно. Практически невозможно. Постоянно боясь разоблачения, дядя Ваня жил с червоточиной в душе, он мстил Белозерцевой и после ее смерти, мстил всем, кто был близок к ней. Казалось, его сила и власть не кончатся никогда. Вся мощь советской власти была на его стороне, ничто не могло поколебать доверия к нему.

Но… «В России надо жить долго, — шутил, повторяя известную фразу, Орлов, — тогда есть надежда, что доживешь до справедливости. Когда тебе исполнится лет сто, не меньше».

Он оказался прав. Однажды, власть и сила Савельева кончились. Навсегда рухнуло все, как подточенный предательством гигантский колосс. И началась совсем другая история. В том числе история Великой Отечественной войны — почти совсем неизвестная. Когда-то в сентябре сорок третьего года Савельев очень боялся, что слава успешного покушения на Кубе достанется не ему, пройдет стороной. Он попользовался ею вдоволь. Но умереть со славой не успел. Она покинула дядю Ваню, а вот предательство и позор остались.

К своему несчастью, Савельев дожил до своего черного часа, и до того дня, когда истина восторжествовала. Однажды в конце 1988 года Лиза получила из Франции письмо. Ей писала младшая сестра пани Жанель — Маргарет. Она сообщила, что Литвинская умерла в середине семидесятых, но в память о проведенных совместно трудных военных годах она оставила Лизе наследство, часть акций своего предприятия, которое теперь принадлежало Маргарет. Та посчитала своим долгом сообщить Лизе об этом, благо появилась возможность,

Поехать во Францию, а оттуда в Германию для Лизы теперь не составляло ни труда, ни опасности. И она поехала. Сначала в Париж, где встретилась с сестрой, ставшей известным врачом во Франции. Потом вместе с ней — в Лион, где они посетили могилу Фру. А потом одна, в волнении, почти девчоночьем, как перед свиданием, самым первым в жизни, Лиза направилась в Гамбург. Она знала, что обязательно увидится там с Руди, и прежние чувства, над которыми не властны оказались ни война, ни время, вернулись к ней.

По желанию пани Литвинской, Марго уступила Лизе салон цветов, который по-прежнему располагался на площади Валькирии, и Лиза стала его полновластной хозяйкой. У этого салона, под золотыми буквами «Цветы от Литвинской», она ждала Руди, когда он приедет к ней, и каждое мгновение казалось вечностью. Он приехал, точнее, пришел пешком. Она узнала, что через три года после ее отъезда у него и Дагмар родилась дочь Кристина. А еще через два года Дагмар умерла. У нее открылась язва, началось сильное кровотечение, и организм не справился с болезнью. Фрау Шарлота фон Крайслер пережила дочь ненадолго, она умерла в тот же год, спустя три месяца после похорон Дагмар. Руди больше не женился. Он вырастил Кристину, она закончила университет в США, и теперь взяла в свои руки семейное дело, сохраненное отцом после войны. Ей Руди оставил в полное распоряжение и старинное семейное гнездо фон Крайслеров на Альстерштрассе, 38. Себе он купил квартиру в том доме, где Лиза снимала комнату, на площади Валькирии, напротив салона Литвинской. Теперь он занимался ветеранскими делами своей дивизии «Дас Райх» — разыскивал заброшенные захоронения немецких солдат и офицеров на территории стран бывшего соцлагеря и восстанавливал их. Досье Готтберга ему передали, и Руди сохранил его до лучших времен.

Получив досье из рук Крестена в Гамбурге в целости и сохранности, Лиза привезла его в Москву. В здании КГБ на Лубянской площади она передала документы генерал-майору госбезопасности Михаилу Антонову, брату расстрелянного в сорок четвертом году Сашки. И делу наконец-то был дан ход.

На суде, который состоялся сначала в Минске, а потом в Москве, перед присяжными предстал сам Иван Кузьмич Савельев и четверо его сообщников, подписавших пасквиль, который когда-то зачитывал Лизе особист Розман в Большом доме на Литейном. Главным обвиняемым должен был стать Мужиканов, но ему в некотором смысле «повезло» больше, чем остальным. Он спился и умер от белой горячки еще в начале семидесятых. Однако имя его фигурировало в обвинительном заключении.

Во время суда в зале кроме Лизы и Миши Антонова присутствовали: Вера Соболева, тяжелобольная женщина на инвалидной коляске, которую привезли из Германии по просьбе Лизы; бывший полковник Симаков, ослепший в лагере и передвигавшийся только с помощью внучки, и генерал-лейтенант в отставке Алексей Васильевич Орлов. Кроме того, на суд приехал бывший штурмбанфюрер СС Рудольф Крестен, чего в прежние времена представить было невозможно. А еще — сухонькая, седая как лунь старушка, бывшая учительница из Минска Анна Степановна Тоболевич. Эта женщина пережила многое, но дожила до того дня, когда истина открылась, и виновные понесли наказание. А еще — дождалась и чуда: ее сын Иван, попавший в плен в сорок первом, оказался жив! Побоявшись вернуться на Родину после окончания войны, чтобы не компрометировать своих родственников, он уехал в Новую Зеландию. Там женился, у него родились дети и внуки. С ними он и приехал к матери, когда Советский Союз распался. Анна Степановна провела большую часть жизни одна, а умерла в окружении семьи, спокойная и счастливая. И Лиза с удовлетворением думала — не без ее участия.

Савельева, поскольку он предавал не сам, а лишь покровительствовал предателю, осудили на пятнадцать лет, но оказалось, это была формальность. Савельев был болен раком, и жить ему оставалось год, не больше. Его сообщники получили по десять лет. Из-за преклонного возраста обвиняемых наказание смягчили, ограничившись в конце концов пятью годами, да и то условно.

Вскоре после того, как приговор был оглашен и справедливость восторжествовала, Лиза и Орлов стали хлопотать о том, чтобы Симакову разрешили выезд в Германию. В Гамбурге за счет Руди Крестена ему сделали операцию и вернули бывшему полковнику НКВД зрение. Капитан госбезопасности Тоболевич, лейтенант Антонов, генералы Кондратьев и Петровский и, наконец, сама Екатерина Алексеевна Белозерцева были посмертно реабилитированы, им были возвращены их прежние звания и награды. Новая Россия всех наградила орденами мужества, посмертно. Веру Соболеву тоже наградили. После многих страданий и, по счастью, — при жизни. А Ингу Тоболевич нашла награда, которую ей хотели вручить еще в СССР — звание Героя, но уже не Советского Союза, а Российской Федерации. Указом за подписью Президента Ельцина.

— Ну, вот, теперь и помирать можно, — вернувшись домой после суда, устало заметил генерал Орлов.

— Нет, Алексей, — возразила Лиза, обнимая его за плечи, — только теперь и поживем, со спокойной совестью. Да, жаль, что мало.

— Ничего, кое-что в ней еще осталось.

В пятидесятую весну Победы Руди Крестен приехал в Россию, где не бывал со Сталинграда. Они шли с Лизой по широкой степи, поросшей дикими маками, на которой уже заросли окопы и траншеи войны. Только Родина-мать на Мамаевом кургане, где Орлов встречался с немногими оставшимися в живых однополчанами, напоминала о ней. Держась за руки, дошли до станицы Красноармейская, ставшей вновь Колочовкой. Многое вспомнилось здесь Лизе. И тяжелейшие бои за Котельниково, и знакомство с Катей, и ее рассказ о том, как тут, у Колочовки, погиб ее первый муж, русский князь Григорий Белозерский. Как же много времени прошло, и воды в Волге утекло — не счесть. А Руди, — словно все было только вчера, — смотрел на нее слегка насмешливо, точно обнимал взором.

— Мне кажется, Лизи, — Руди привлек ее к себе, — нам стоит слетать с тобой в Монтевидео. Я смотрел в Интернете, там большой выбор орхидей, и ценник вполне сносный. Любопытное предложение, подойдет для твоего салона. Что скажешь?

— В Монтевидео? Где это? На краю Земли… — Лиза зажмурила глаза. — Какое уж Монтевидео, Руди, ты вспомни, сколько нам лет, — возразила она. — Возможно, ты не чувствуешь этот груз, у вас в Германии все иначе. А здесь год — за пять ваших проходит.

— Не у вас, а у нас, в Германии, фрау хозяйка цветочного салона, — мягко поправил Руди. — И как управляющий делами я считаю, что рано собираться на покой. Ведь лучшая часть жизни только начинается, — он поцеловал ее в губы. — Или я ошибаюсь?

Когда стемнело, небо над Мамаевым курганом озарили разноцветные сполохи салюта.

— Кто бы мог подумать, моя старуха, — это Орлов так говорил о Лизе ветеранам, — на старости лет завела себе дельце в Германии. От какой-то вдовы генерала Готтберга, которого мы в сорок третьем не добили. Так что ездит теперь по Гамбургу на «мерседесе».

— Ну, а ты чего? — спрашивали его.

— А я на заднем сидении сижу, но при всех орденах и медалях, правда, чтоб видели. А за Лизкой теперь, представь себе, какой-то бывший эсэсман увязался, дивизия «Дас Райх», помните такую? Во-во, и это на седьмом десятке-то! Так они по бизнесу в Монтевидео собрались, где-то в Южной Америке такое. Ну, по крайней мере, мне так докладывают, что по бизнесу.

— Так чего ты молчишь? — советовали ему: — Ты этого эсэсмана, как раньше, шугани. Не тебя учить!

— Нельзя, — разводил руками Орлов, — фриц этот за меня в ресторане платит. Да и не только за меня — за всю честную братию, кто еще из наших жив остался. Видимо, в дивизии «Дас Райх» пенсия побольше нашего. Да и старуха моя ругаться будет. Уж больно ей этот эсэсман по душе пришелся. Разбирается во всем, что ее теперь волнует. То контракты у них, понимаете ли, то продажи, то налоги. А, и черт с ним, — Орлов махнул рукой, — никуда не денутся. Давай, Курбатов, за Победу, — стукнул он по плечу бывшего артиллерийского сержанта. — Наливай! Ведь хоть они и на «мерседесах», а победили мы. Между прочим. И не только в войне победили. Вон какая жизнь пошла, не то что раньше. Посмотришь вокруг — душа радуется. И даже в Монтевидео можно. Хоть навсегда.

г. Санкт-Петербург, октябрь 2008

Content

Виктория Дьякова.
Досье генерала Готтберга.
Роман

Часть 1. ПОСЛЕДНЯЯ КНЯГИНЯ

Часть 2. ФРОНТ И ТЫЛ

Часть 3. ПОБЕГ И ВОЗВРАЩЕНИЕ