Ник Хорнби

Долгое падение

Посвящается Аманде

Спасибо Тони Лейси, Венди Карлтон, Хелен Фрейзер, Сьюзан Петерсен, Джоанне Прайор, Зельде Тернер, Эли Хоровитцу, Мэри Крантич, Каролине Донэй, Алексу Эламу, Джону Гамильтону

Лекарство от несчастья — это счастье, и мне все равно, что говорят другие.

Элизабет Мак-Кракен «Niagara Foils All Ober Again»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мартин

Могу ли я объяснить, почему у меня возникло желание спрыгнуть с крыши многоэтажки? Конечно, я могу объяснить, почему у меня возникло желание спрыгнуть с крыши многоэтажки. Я ж не идиот какой-нибудь. Я могу это объяснить, поскольку ничего необъяснимого в этом нет: это было вполне логичное решение, результат долгих размышлений. Хотя о серьезности этих размышлений говорить не приходится. Это не значит, что это желание было моей прихотью — я лишь хочу сказать, что ничего особенно сложного или, например, мучительного в них не было. Скажем так: допустим, вы работаете… ну, не знаю… заместителем управляющего банка где-нибудь неподалеку от Лондона. И вы подумывали о том, чтобы уехать оттуда, а вам предлагают стать управляющим банка в Сиднее. Да, решение вполне очевидное, но ведь вы все равно сначала подумаете. По крайней мере, надо будет решить, по силам ли вам переехать, бросив друзей и коллег по работе, а также уговорить вашу жену и детей отправиться с вами. Можно было бы взять лист бумаги и набросать все «за» и «против». Итак:

ПРОТИВ: пожилые родители, друзья, гольф-клуб.

ЗА: больше денег, хорошие условия жизни (дом с бассейном, барбекю и тому подобное), море, солнце, помешавшееся на политкорректности правительство не запрещает разучивать в детских садах считалку про черную овечку, директивы ЕЭС не ограничивают производство ваших любимых английских колбасок и так далее.

И что вас тут держит? Гольф-клуб? Я вас умоляю. Конечно, почтенный возраст родителей заставит вас ненадолго задуматься, но не более того. Через десять минут вы уже будете звонить в туристическое агентство.

В общем, так все и было. Просто сожалеть было практически не о чем, а вот причин для переезда было великое множество. Единственным важным пунктом в списке «против» были дети, но я понимал, что Синди и без того не позволит мне с ними видеться. А пожилых родителей у меня не было, да и в гольф я не играл. И все же переезд в Сидней был сродни самоубийству. При этом ничего против жителей этого прекрасного города я ни в коем случае не имею.

Морин

Я сказала ему, что пойду в гости встречать Новый год. Еще в октябре сказала. Не знаю, рассылают ли люди новогодние приглашения еще в октябре. Наверное, нет. (Но откуда мне знать? Я с 1984 года не встречала Новый год в гостях. Джун и Брайан, жившие через дорогу, позвали меня в гости на Новый год, а на потом они переехали. И даже тогда я лишь заглянула на часок — после того, как он лег спать). Но больше я ждать не могла. Я начала об этом думать еще в мае или июне, и мне не терпелось сказать ему. Глупость, конечно. Он все равно бы не понял, точно бы не понял. Меня уверяют, что нужно с ним разговаривать, но я же вижу, что он ничего не понимает. Да и стоило ли нервничать? Я ведь просто собиралась рассказать ему о своих планах.

Как только я сказала ему про новогоднюю вечеринку, мне сразу захотелось исповедаться. Ведь я солгала. Солгала своему собственному сыну. Но это же была маленькая невинная ложь: я сказала ему, что буду встречать Новый год в гостях. Я все это выдумала, но подошла к вопросу серьезно. Я рассказала, куда пойду, почему я хочу туда пойти, почему меня пригласили и кто еще там будет. (Меня пригласила Бриджит, с которой мы в церковь ходим. Пригласила потому, что меня хочет видеть сестра Бриджит, с которой мы переписывались, — она как раз из Ирландии приедет. А хочу я пойти потому, что сестра Бриджит совершала паломничество в Лурд вместе со своей свекровью, и мне хотелось бы ее обо всем расспросить, чтобы как-нибудь отвезти туда Мэтти.) Но я не могла исповедаться, я знала, что мне все равно придется снова грешить, снова лгать — и так, пока не закончится этот год. Но лгать не только Мэтти, но и врачам, и… Хотя, в общем, больше-то и некому. Разве что в церкви кому-то или в магазине. А если задуматься, в этом есть что-то почти комичное. Если денно и нощно ухаживать за больным ребенком, то возможности грешить почти не остается, и я уже целую вечность не совершала ничего такого, в чем можно было бы признаться на исповеди. И вдруг я начала грешить, хотя даже не могла поговорить со священником, поскольку понимала: это все равно продолжится до самого последнего дня, когда я совершу самый страшный грех. (А почему это самый страшный грех? Вам всю жизнь говорят, что, покинув этот мир, вы отправитесь в Царствие Небесное. А единственное, что может помочь вам оказаться там поскорее, лишает вас возможности там оказаться. То есть вы, конечно, тогда как бы лезете без очереди. Но если попытаться пролезть без очереди на почте, то на вас неодобрительно посмотрят или скажут: «Простите, я пришел сюда раньше вас». Но вам никто не скажет: «Гореть вам за это в аду целую вечность» — это перебор.) Я продолжала ходить в церковь, но лишь потому, что, если бы я перестала там появляться, люди заподозрили бы недоброе.

По мере приближения заветной даты, я рассказывала ему о всяких мелочах. Каждое воскресенье я притворялась, будто узнала что-то новое — ведь именно по воскресеньям я встречалась с Бриджит. «Бриджит сказала, что будут танцы». «Бриджит беспокоится, что не все захотят пить вино или пиво, и решила еще купить чего-нибудь покрепче». «Бриджит не знает, сколько еды готовить — непонятно, кто из гостей успеет поесть дома, а кто придет голодным». Если бы Мэтти мог хоть что-то понимать, он бы принял Бриджит за сумасшедшую — нужно выжить из ума, чтобы столько волноваться из-за небольшой вечеринки. Каждый раз, когда мы встречались с ней в церкви, я краснела. Я, конечно, хотела спросить ее, что она делает на Новый год, но так и не спросила. Ведь если бы она действительно собирала гостей, то могла бы решить, что после такого вопроса должна меня пригласить.

Теперь, вспоминая все это, я стыжусь. Не лжи — лгать я уже привыкла. Стыжусь того, насколько жалко это выглядело. В какой-то день я дошла до того, что принялась рассказывать Мэтти о том, какую ветчину Бриджит собирается купить для бутербродов. Но я на самом деле думала об этом вечере, и я рассказывала о нем, ничего особенного при этом не говоря. Пожалуй, в каком-то смысле я даже поверила в реальность Нового года у Бриджит, как люди в итоге начинают верить в реальность происходящего в книге. Время от времени я задумывалась: что надену, сколько выпью, во сколько уйду, поеду ли на такси. Что-то из этой серии. В итоге появлялось ощущение, будто я там уже побывала. Правда, сколько я ни воображала себе тот вечер, не могла представить себя беседующей с кем-нибудь из гостей. И у меня ни разу не возникло желания остаться там подольше.

Джесс

Я была на вечеринке в заброшенном доме. Паршивая оказалась вечеринка: там были одни старые хиппи. Эти извращенцы сидели на полу с огромными косяками, пили сидр и тащились под регги. В полночь один из них из чистого сарказма захлопал в ладоши, кое-кто засмеялся, и больше ничего, — замечательно, и вас тоже с Новым годом. Даже если бы вы пришли на эту вечеринку самым счастливым человеком в Лондоне, в пять минут первого вам бы очень захотелось сигануть с крыши. А я была далеко не самым счастливым человеком в Лондоне. Это уж точно.

Я пошла туда только потому, что там будет Чез — это мне рассказал кто-то из однокурсников. Но Чеза там не оказалось. Я не переставая звонила ему на мобильный, но он был выключен. Когда мы расстались в первый раз, он назвал меня маньячкой, но, по-моему, «маньячка» — это слишком резкое слово. Разве можно так называть человека только за то, что он звонит, оставляет записки, пишет по электронной почте и приходит к тебе домой. А на работу я к нему приходила только два раза. То есть три, если считать рождественскую вечеринку, но она не считается, он все равно собирался взять меня с собой. Я же не ходила за ним по пятам повсюду, не выискивала его в магазинах и все такое. Да и вообще, разве можно обвинять человека в том, что он маньяк, если он просто хочет объяснений. Требовать объяснений — это почти то же самое, что и требовать вернуть долг, причем далеко не три пенса. Пятьсот-шестьсот фунтов, не меньше. Если бы вам кто-то был должен как минимум пятьсот-шестьсот фунтов и избегал вас, то вы бы точно приходили к этому человеку поздно вечером, когда он уже точно должен быть дома. Если речь идет о таких суммах, становится не до шуток. Люди нанимают сборщиков долгов и даже ломают должникам ноги, но я до такого не дошла. Я сдержалась.

И хотя я сразу поняла, что на этой вечеринке его нет, я все же осталась ненадолго. А куда мне еще было идти? Мне было жаль саму себя. Это ж надо еще умудриться, чтобы в восемнадцать лет тебе было негде больше встретить Новый год, кроме как в каком-то дурацком заброшенном доме в компании совершенно незнакомых людей. А у меня вот получилось. Я легко завожу друзей, но потом достаю их. Не знаю, как и почему так выходит, но факт остается фактом. В итоге не остается ни людей, ни вечеринок.

И Джен я достала — это точно. Она исчезла, как и все остальные.

Мартин

Последние пару месяцев я из чистого любопытства читал в интернете уголовные дела о самоубийствах. И почти всегда следователи там пишут одну и ту же фразу: «Покончил с собой, находясь в неуравновешенном состоянии». А потом уже идет история бедняги: жена спала с лучшим другом, потерял работу, дочь погибла в автокатастрофе несколько месяцев назад… Эй, господин следователь, у вас все дома? Простите, дорогой друг, но неуравновешенность тут ни при чем. Я бы сказал, вполне взвешенное решение. Сначала случается одно, потом другое, затем третье, и жизнь становится настолько невыносимой, что путь только один — на ближайшую многоэтажную парковку в семейном автомобиле, не забыв прихватить резиновый шланг достаточной длины. Разве не так? И в деле следователю, наверное, стоит писать так: «Покончил с собой, находясь в здравом уме и трезвой памяти. Самоубийство стало результатом глубоких размышлений о жизни, от которой остались одни гребаные обломки».

Но в газетах мне не раз попадались заметки, которые не оставляли сомнений в том, что самоубийца свихнулся, перед тем как покончить с собой. Что-нибудь из серии: «Форвард „Манчестер Юнайтед“, недавно помолвленный с победительницей последнего конкурса Мисс Швеция, добился уникального успеха, в течение одного года став обладателем Кубка Футбольной Ассоциации и „Оскара“ в номинации „Лучший актер“. Права на экранизацию его дебютного романа были выкуплены Стивеном Спилбергом; сумма сделки не разглашается. Футболист повесился на балке в собственной конюшне, где и был обнаружен одним из конюхов». Таких уголовных дел я, конечно, не видел, но если счастливые, талантливые, состоявшиеся люди сводят счеты с жизнью, то можно с уверенностью констатировать, что с душевным равновесием у них не очень. Я не утверждаю, что если помолвиться с Мисс Швеция, получить «Оскара» и играть при этом за «Манчестер Юнайтед», то это даст иммунитет против депрессии — ни в коем случае. Я лишь хочу сказать, что так полегче. Да вы на статистику поглядите. У вас есть все предпосылки к тому, чтобы наложить на себя руки, если вы только что развелись. Или если вы страдаете анорексией. Или если вы безработный. Или если занимаетесь проституцией. Если вы побывали на войне, если вас изнасиловали, если вы потеряли близкого человека… Существует великое множество факторов, которые толкают людей за грань, и все эти факторы сводятся к одному: вы чувствуете себя последним ничтожеством.

Два года назад Мартин Шарп не оказался бы на краю крошечного выступа, не глядел бы вниз, на бетонную дорожку, с высоты тридцати метров, и не прикидывал бы, успеет ли он услышать хруст своих костей, ломающихся на мелкие осколки. Ведь два года назад Мартин Шарп был другим человеком. У меня была работа. У меня была жена. Я еще не переспал с пятнадцатилетней девочкой. Не сидел в тюрьме. Не объяснял своим маленьким дочерям, почему на первой полосе одного из таблоидов появилась статья под заголовком «Извращенец!» и фотография, на которой я валяюсь прямо у дверей одного известного лондонского ночного клуба. (Интересно, что написали бы журналисты, если бы я все же спрыгнул с крыши? Наверное, что-нибудь вроде «Последний шаг извращенца». Или, может, «Мартин Шарп. Финальные титры».) До того, как все это произошло, у меня, надо признать, не было особенного повода рассиживаться на краю крыши. И не говорите мне про неуравновешенное состояние — нормальное у меня было состояние. (Да и вообще, как понимать это словосочетание: «неуравновешенное состояние»? Это что, научный термин такой? Или там, в голове, действительно штормит, и мозг покачивает то вверх, то вниз, словно по шкале, с помощью которой можно определить силу безумия.) Решение убить себя было рациональной и логичной реакцией на целый ряд неприятных событий, сделавших мою жизнь невыносимой. Да-да, я знаю: психиатры уверяли бы меня, что могут мне помочь, но изрядная доля вины лежит на этой чертовой стране. Здесь никто не хочет отвечать за свои поступки. Всегда виноват кто-то другой. Ай-ай-ай, какие все нехорошие. А я оказался одним из тех редких людей, которые не видели никакой связи между моим детством и тем, что я трахнул пятнадцатилетнюю девочку. Я отчего-то думаю, что переспал бы с ней вне зависимости от того, вскармливали бы меня грудью или нет. Настало время расплачиваться за то, что я сделал.

А сделал я очень простую вещь — я спустил свою жизнь в унитаз. В буквальном смысле спустил. То есть не совсем в буквальном. Я, конечно, не обратил свою жизнь в мочу, она не оказалась в мочевом пузыре, ну и так далее. Но меня не покидало ощущение, что я ее именно спустил, как, бывает, спускают деньги. У меня была жизнь, в которой были дети, жены, работы и множество других обычных вещей, а я каким-то образом умудрился все это растерять. То есть нет, я понимал, куда все это делось, — когда спускаешь деньги, тоже понимаешь, куда они деваются. Я разменял детей, жену и работы на молоденьких девочек и ночные клубы, и за все это надо было платить. Но, расплатившись, я вдруг понял, что моей прежней жизни больше нет. Что я терял? В ту новогоднюю ночь я бы распрощался лишь с затуманенным сознанием и кое-как функционирующим пищеварительным аппаратом — тоже, конечно, признаки жизни, но не более чем признаки. Я даже не особенно грустил. Я лишь чувствовал себя глупо, а еще я был очень зол.

Сейчас я здесь не потому, что вдруг нашел в чем-то смысл. Сейчас я сижу здесь потому, что та ночь превратилась черт знает во что, как, впрочем, и все остальное. Даже пытаясь спрыгнуть с той чертовой многоэтажки, я умудрился облажаться.

Морин

Поскольку дело было тридцать первого декабря, из приюта за ним приехали на машине «скорой помощи». За это надо было платить дополнительно, но я не возражала. Да и как я могла возражать? В конце концов, ухаживая за Мэтти, они потратили бы куда больше, чем я им заплатила. Я платила за одну ночь, а им пришлось бы платить до конца его дней.

Я думала, не спрятать ли вещи Мэтти, чтобы не возбуждать подозрения, но откуда санитарам знать, чьи это вещи. Они могли подумать, что у меня куча детей, так что я не стала ничего прятать. Два молоденьких санитара приехали часов в шесть и покатили инвалидную коляску в сторону двери. Я даже не могла тогда расплакаться, поскольку санитары заподозрили бы что-нибудь — они-то думали, что я заберу его завтра в одиннадцать часов утра. Так что я лишь поцеловала его в лоб и сказала вести себя хорошо. Только когда его увезли, я перестала сдерживаться и заплакала. Я плакала целый час. Да, он загубил мою жизнь, но от этого он не переставал быть моим сыном, а я даже не попрощалась с ним по-человечески, хотя видела в последний раз в жизни. Какое-то время я провела перед телевизором, выпив пару бокалов хереса, — я знала, что на улице будет холодно.

Простояв на автобусной остановке десять минут, я решила пройтись пешком. Понимание того, что ты собираешься умереть, придает мужества. Я не горела желанием идти туда пешком на ночь глядя, когда на улицах полно пьяных, но какое это уже имело значение? Правда, потом я забеспокоилась, что на меня могут напасть, но не убить, оставив умирать на улице, а я не умру. Меня отвезут в больницу, где выяснится, кто я такая, и про Мэтти врачи бы тоже узнали. Все мои многомесячные приготовления пропадут впустую, и, выписавшись из больницы, я останусь должна не одну тысячу фунтов за лечение, а где мне взять такие деньги? Но на меня никто не напал. Пара человек поздравили меня с Новым годом, но не более того. А ведь на самом деле гулять по улицам не так уж и опасно. Я еще подумала: забавно понимать это сейчас, в последние минуты жизни, которую я провела в постоянном страхе перед всем, чем только можно.

Я никогда здесь раньше не была. Разве что проезжала пару раз мимо на автобусе. Я даже не была уверена, открыт ли проход на крышу Топперс-хаус, но дверь оказалась открытой, и я просто пошла вверх по лестнице, пока она вдруг не кончилась. Не знаю, почему мне раньше не приходило в голову, что нельзя просто взять и спрыгнуть с крыши, когда вздумается, — вам не дадут покончить с собой. У края крыши поставили решетку, а сверху еще и проволоку натянули… Тогда-то мне и стало по-настоящему страшно. Я невысокого роста, особенной силой никогда не отличалась, да и лет мне было достаточно. Я понятия не имела, как мне перебраться через заграждение, а все должно было решиться именно той ночью, потому что Мэтти в приюте, и вообще… Я принялась прокручивать в голове все возможные варианты, но ни один мне не понравился. Прыгать из окон собственной квартиры я не хотела — там бы меня обнаружил кто-нибудь из соседей. А я хотела, чтобы меня нашел незнакомый человек. Под поезд бросаться я тоже не хотела — я как-то видела передачу про машинистов, где они рассказывали, какой для них это шок. Машины у меня не было, так что уехать в какое-нибудь безлюдное место и задохнуться выхлопными газами я тоже не могла…

А потом на другом краю крыши я увидела Мартина. Затаившись в темноте, я наблюдала за ним. Я заметила, что он подошел к вопросу основательно, захватив с собой стремянку и кусачки. Ему удалось перебраться через заграждение, и теперь он сидел на самом краю крыши, болтая ногами и поглядывая вниз. Время от времени прихлебывая что-то из фляжки, он сидел и курил, размышлял, а я ждала. Он все курил и курил, а я все ждала и ждала, пока в конце концов у меня не кончилось терпение. Я понимала, что это его лестница, но она была нужна мне. Ему она вряд ли бы пригодилась.

На самом деле я не пыталась его столкнуть. У меня сил не хватит столкнуть здорового мужика с края крыши. Да я бы и пытаться не стала, так нельзя — это же его дело, прыгать или нет. Я просто подошла к нему, просунула руку сквозь ограду и похлопала его по плечу. Я лишь хотела спросить, долго он еще или нет.

Джесс

До того, как я оказалась на той вечеринке, я не собиралась лезть на крышу. Честно. Я совершенно забыла о дурной славе Топперс-хаус — но один парень мне напомнил. По-моему, я ему понравилась, хотя в этом нет ничего особенного, если учесть, что я была единственной молодой женщиной, которая была еще в состоянии держаться на ногах. Предложив мне сигарету, он представился Гашиком, а на мой вопрос, откуда пошло такое прозвище, он ответил, что он курит только гашик и поэтому его зовут Гашиком. И тогда я спросила: мол, получается, что всех остальных тут зовут Травка. А он такой: нет, вон того зовут Шизанутый Майк, того — Комок, а это — Говнюк Никки… В общем, он рассказал мне обо всех, кого он знал на вечеринке.

Но те десять минут, которые я потратила на разговор с Гашиком, изменили ход истории. Но не истории вообще, как это произошло, например, в 55 году до нашей эры или в 1939-м — если, конечно, кто-нибудь из нас не изобретет машину времени, или не предотвратит завоевание Британии «Аль-Кайедой», или еще что-нибудь в этом духе. Но кто знает, что бы с нами стало, не приглянись я Гашику? Ведь я уже собиралась домой, когда он со мной заговорил, и тогда, возможно, Мартин с Морин погибли бы, а еще… в общем, все было бы по-другому.

Закончив представлять мне своих знакомых, Гашик подозрительно посмотрел на меня: мол, ты не собираешься, надеюсь, на крышу лезть? Я еще тогда подумала: ну уж по-любому не с тобой, тупица. А он такой: у тебя, мол, в глазах боль и отчаяние. Я к тому времени уже здорово набралась, и, мне кажется, на самом деле в моих глазах он видел семь банок коктейля «Баккарди Бризер» и две банки пива. Я ему такая: ой, правда? А он: ага. Слушай, я тут слежу за самоубийцами, за теми, кто пришел только ради того, чтобы подняться на крышу. А что там такого на крыше? — не поняла я. Он рассмеялся: ты что? Это же Топперс-хаус. Сюда приходят, чтобы покончить с собой. Мне бы никогда не пришло это в голову, если бы он не сказал. Все вдруг стало совсем понятным. Я, конечно, собиралась домой, но понятия не имела, что делать, когда я туда приду, что делать утром. Мне был нужен Чез, а я ему была не нужна. И тут я поняла, что самое лучшее — это свести счеты с жизнью, причем как можно быстрее. Все было настолько очевидно, что я готова была рассмеяться: я захотела свести счеты с жизнью, случайно оказавшись в Топперс-хаус, — вот так совпадение. Это было как знак Божий. Нет, конечно, жаль, что Богу было нечего мне сказать, кроме как «Сигани с крыши», но я его не виню. Что еще он должен был мне сказать?

Тогда я почувствовала тяжесть всего — тяжесть одиночества, тяжесть всех моих ошибок. В этом было что-то героическое: я поднималась на самый верх с этой тяжкой ношей. Казалось, спрыгнуть с крыши — это единственный способ от нее избавиться, единственный способ заставить ее принести мне пользу, а не вред; я чувствовала такую тяжесть, что долетела бы до земли за мгновение. Я побила бы мировой рекорд по прыганию с крыши многоэтажки.

Мартин

Если бы она не попыталась меня убить, я бы совершенно точно был мертв. Но ведь у всех есть инстинкт самосохранения. И даже если мы хотим покончить с собой, он все равно срабатывает. Я помню только, что меня сильно ударили по спине, я обернулся и, вцепившись в ограду, стал орать. К тому времени я уже был пьян. Я то и дело прикладывался к фляжке, да и дома я выпил достаточно. (Да-да, знаю — нельзя мне было садиться за руль. Но не везти же эту гребаную лестницу на автобусе.) Да, в выражениях я, наверное, не стеснялся. Если бы я знал, что это Морин, и если бы я знал тогда Морин, я бы, пожалуй, выразился помягче; но я ничего не знал, и у меня, возможно, вырвались очень неприличные слова, за которые я уже принес свои извинения. Но, согласитесь, ситуация к тому располагала.

Поднявшись, я осторожно развернулся — мне не хотелось упасть с крыши случайно — и стал орать на нее, а она молча уставилась на меня.

— А я вас знаю, — вдруг сказала она.

— Откуда? — удивился я.

Тогда я туго соображал. Люди подходят ко мне по всей стране: на заправках, в ресторанах, магазинах, театрах и даже в общественных туалетах. Они говорят: «А я вас знаю», хотя на самом деле смысл их слов совсем в другом: «Я вас не знаю, но видел по телевизору». Они хотят взять автограф, хотят, чтобы я им рассказал, как выглядит Пенни Чемберс на самом деле, в реальной жизни. Но в ту ночь я такого просто не ожидал. Та жизнь, как мне казалось, была далеко в прошлом.

— По телевизору видела.

— Господи ты боже мой. Я тут собирался покончить с собой, но это ничего — для автографа-то время всегда найдется. У вас ручка есть? А бумажка? Да, опережая ваш вопрос: она еще та сука, кокаин нюхает — как дышит, а еще трахается со всеми подряд. Кстати, что вы тут вообще делаете?

— Я… Я тоже собиралась спрыгнуть с крыши. И хотела бы воспользоваться вашей лестницей.

К этому все в итоге и сводится: к лестницам. Ну, не в прямом смысле этого слова — процесс мирного урегулирования на Ближнем Востоке к лестницам не сводится, да и рынок краткосрочных займов тоже. Но за годы работы на телевидении, где я брал интервью у самых разных людей, я понял, что любую, даже самую обширную тему можно свести к мелочам, разобрать по кусочкам, как в конструкторе «Лего». Один религиозный деятель рассказывал мне о вере, возникшей из случайности (в детстве его нечаянно заперли в сарае на ночь, и Господь Бог вел его сквозь тьму); побывавший в заложниках человек рассказывал мне, как он выжил благодаря семейной дисконтной карте Лондонского зоопарка, которая настолько умилила одного из бандитов, что пленника отпустили. Хочется поговорить о серьезном, но без случайно запертых дверей сарая и семейных дисконтных карт не получается — без них непонятно, с чего начать. По крайней мере, если вы ведете шоу «Доброе утро с Пенни и Мартином». Мы с Морин не могли объяснить друг другу, почему мы несчастны настолько, что готовы расплескать наши мозги по бетону, как молочный коктейль из «Макдоналдса», и поэтому говорили о лестнице.

— Да, пожалуйста.

— Я подожду, пока… В общем, я подожду.

— То есть вы собираетесь вот так стоять и смотреть?

— Нет, что вы. Я так полагаю, вы бы не хотели, чтобы вам кто-то мешал.

— Верно полагаете.

— Я пойду туда, — махнула она рукой в сторону противоположного края крыши.

— Я вам крикну, когда буду лететь вниз.

Я рассмеялся, а она никак не отреагировала.

— Да ладно вам. Вполне удачная шутка. В наших-то с вами обстоятельствах.

— Знаете, я что-то не в настроении, мистер Шарп.

Сомневаюсь, что она пыталась пошутить, но ее слова вызвали у меня еще более сильный приступ смеха. Отойдя к другому краю крыши, Морин примостилась у стены. Я развернулся и снова уселся на край крыши. Но я не мог сосредоточиться. Момент был упущен. Вы, наверное, сейчас думаете: и как же сильно нужно сосредоточиться, чтобы спрыгнуть с крыши высотного дома? Вы удивитесь, но до появления Морин я был как раз достаточно сосредоточен — еще чуть-чуть, и я бы спрыгнул. Все мое внимание было сконцентрировано на том, почему я оказался на этой крыше. Я совершенно отчетливо понимал, что как только я коснусь земли, все будет кончено раз и навсегда. Но из-за разговоров с ней я потерял концентрацию, меня словно затащили обратно в этот мир, с его холодом, ветром и громкой музыкой семью этажами ниже. Но того настроя было не вернуть — это как если бы мы с Синди начали заниматься любовью, и в этот момент вдруг проснулся бы кто-то из детей. Я не передумал, я все равно знал, что в какой-то момент мне придется довести дело до конца, но только не сейчас, в ближайшие пять минут я не смогу этого сделать.

Я окликнул ее:

— Эй! Может, поменяемся? Заодно и посмотрим, как у вас получится!

Я снова рассмеялся. У меня было шутливое настроение, я был довольно сильно пьян — и вдобавок сильно не в себе, — поэтому почти все, что я говорил, казалось мне веселым и смешным.

Морин вышла из тени и осторожно подошла к ограде.

— Мне бы тоже не хотелось, чтобы мне мешали, — заявила она.

— Никто вам мешать не будет. У вас есть двадцать минут, а потом я хотел бы опять занять свое законное место.

— И как вы собираетесь перелезть обратно?

Об этом я не подумал. И правда, с помощью стремянки можно только сюда перебраться — на той стороне не было места, чтобы ее поставить.

— Придется вам ее подержать.

— В смысле?

— Вы передадите мне лестницу, я просто прислоню ее к ограде, а вы подержите.

— Я ее в жизни не удержу — вы слишком много весите.

А она — слишком мало. Она была хрупкого телосложения и, казалось, вообще ничего не весила; я даже подумал, не хочет ли она покончить с собой из боязни умереть долгой и мучительной смертью от какой-нибудь болезни или еще чего-нибудь в этом духе.

— Тогда вам придется смириться с моим соседством.

Я не знал, хочу ли я перелезать через ограждение. Оно стало границей: по крыше можно было дойти до лестницы, по лестнице — до улицы, по улице — до Синди, детей, Даниэль, ее отца и всего остального, что меня сюда занесло, как пакет из-под чипсов в ветреную погоду. На краю крыши я чувствовал себя в безопасности. Там я не чувствовал стыда, не чувствовал себя униженным — насколько это, конечно, возможно, если в новогоднюю ночь ты сидишь на краю крыши в одиночестве.

— А вы не могли бы перебраться на другой край крыши?

— Сама перебирайся. Это моя лестница.

— Не очень-то это по-джентльменски.

— Да я вообще ни хрена не джентльмен. На самом деле отчасти поэтому я здесь. Вы что, газет не читаете?

— Ну, иногда местные просматриваю.

— И что вы обо мне знаете?

— Вы работали на телевидении.

— И все?

— Пожалуй, да. — Помедлив, она добавила: — А вы не были женаты на ком-то из «Аббы»?

— Нет.

— Может, на другой певице?

— Нет.

— А, вспомнила: вы любите грибы.

— Я люблю грибы?

— Да, вы сами сказали. У вас в гостях был шеф-повар какого-то ресторана, и он дал вам что-то попробовать, а вы еще сказали: «Ммм, обожаю грибы. Ел бы и ел». Это были вы?

— Возможно. А это все, что вы обо мне знаете?

— Да.

— А отчего, по-вашему, я хочу покончить с собой?

— Понятия не имею.

— Может, хватит мне мозги пудрить? Задрала уже.

— Вы не могли бы выбирать выражения? Подобные слова я нахожу оскорбительными.

— Простите.

Я просто поверить не мог. Не мог поверить в то, что встречусь с человеком, который ничего не знает. Пока меня не посадили в тюрьму, я каждое утро обнаруживал у себя под домом всяких козлов из желтых газетенок. Меня постоянно вызывали на ковер мои агенты, менеджеры и телевизионные чиновники. Казалось, всем в этой стране было интересно, что я натворил. Наверное, все дело было в мире, в котором я жил, в мире, где все остальное было не важно. Может, Морин всю жизнь провела на этой крыше, подумалось мне. Здесь было не сложно потерять связь с действительностью.

— А ваш ремень?

Если я правильно понял намерения Морин, она доживала последние минуты на этой земле. Но она не хотела растратить их на разговоры о моей любви к грибам (которую, боюсь, выдумали для шоу). Она решила поговорить о вещах.

— Что «ремень»?

— Снимите ремень, обмотайте им лестницу и пристегните ее к заграждению.

Я понял, о чем она и что это сработает, так что несколько следующих минут мы все делали в молчаливом согласии: она передала мне стремянку, а я взял ремень и накрепко пристегнул лестницу к ограждению. Затем я несколько раз дернул лестницу — мне бы очень не хотелось упасть спиной вниз. Перебравшись обратно, я расстегнул ремень и поставил стремянку на место.

Я уже готов был оставить Морин, чтобы она могла спокойно прыгать, когда увидел эту психованную — она с ревом неслась прямо на нас.

Джесс

Не стоило мне шуметь. Это я зря. То есть зря, коль скоро я собиралась покончить с собой. Могла ведь просто прошмыгнуть, незаметно и аккуратно, к тому месту, где Мартин обрезал провода, забраться на лестницу и спрыгнуть. Но я этого не сделала. Я бросилась в сторону лестницы с криком «Прочь с дороги!», а потом еще издала какой-то воинственный клич, наподобие индейского, словно это была игра — это и была игра, по крайней мере для меня тогда, — но Мартин регбийным приемом остановил меня на полпути. Он уселся на меня, впечатав лицом прямо в ту шероховатую гадость вроде гудрона, которой покрывают крыши. И вот тогда мне и вправду захотелось умереть.

Я не знала, что это Мартин. На самом деле я вообще ничего не видела, пока не уткнулась носом в грязь. Впрочем, и тогда я ничего не видела, кроме грязи. Зато я понимала, что эти двое забыли на этой крыше. Тут не надо быть гением, чтобы догадаться. И когда он на меня уселся, я возмутилась: с какой это стати вам можно прыгать с крыши, а мне нельзя? А он мне: ты еще слишком молода. Мы свои жизни уже просрали, а ты пока нет. Ну, я ему и ответила: а тебе почем знать? А он такой: ты не в том возрасте, чтобы успеть это сделать. И я ляпнула что-то вроде того: а если я убила десять человек, включая своих родителей и, скажем, своих новорожденных братьев-близнецов? Он не растерялся: а ты убила? Я, конечно, этого не делала, но, просто чтобы посмотреть на его реакцию, ответила: да, убила. Тогда он сказал: будь я на твоем месте, я бы уже летел куда-нибудь в Бразилию. А я ему: может, я хочу своей жизнью заплатить за свое преступление. А он мне такой: заткнись!

Мартин

Первое, о чем я подумал, заваливая Джесс на землю, — не спрыгнет ли Морин? Я не особенно беспокоился за ее жизнь — просто я бы сильно разозлился, если бы она воспользовалась моментом и бросилась с крыши. Хотя какая разница? Пару минут назад я сам практически толкал ее на это. Но я не понимал, с какой это стати ответственность за Джесс должна лечь именно на меня, а не на нее. А еще я не понимал, с какой стати она будет пользоваться стремянкой, которую я сюда тащил. Так что дело вовсе не в заботе о Морин, а исключительно в моем эгоизме — вечная история, как сказала бы Синди.

После нашей с Джесс идиотской беседы про то, как она убила кучу людей, я крикнул Морин, чтобы она помогла мне. Бросив на меня испуганный взгляд, она медленно подошла.

— Ну, давай же.

— Что «давай»?

— Садись на нее.

Морин села ей на задницу, а я прижал руки Джесс коленями к земле.

— Да отпусти же меня, извращенец старый. Ты небось кайф от этого получаешь?

Надо признать, фраза попала точно в цель, учитывая мои обстоятельства. У меня проскочила было мысль, что Джесс может знать, кто я такой, но это было чересчур — даже я не такой параноик. Думаю, если бы вас повалили на землю регбийным приемом посреди ночи на крыше многоэтажки, с которой вы собирались спрыгнуть, то, возможно, первая ваша мысль не имела бы особого отношения к ведущим утренних шоу на телевидении. (Это поразит ведущих подобных шоу, поскольку большинство из них свято верит, что люди только о них и думают.) Я взрослый человек и вполне мог снисходительно отнестись к колкостям Джесс, но я почему-то был не прочь переломать ей руки.

— Если мы отпустим тебя, ты будешь вести себя спокойно?

— Да.

Морин привстала, а Джесс повела себя до скучного предсказуемо: попыталась вскарабкаться на лестницу, так что мне пришлось стянуть ее и опять швырнуть на землю.

— А что теперь? — спросила Морин, будто я сто раз бывал в подобных ситуациях и мне ничего не стоит найти выход из этой.

— Да я-то откуда знаю?

Я уж не представляю, почему никто из нас не мог догадаться, что на крыше, о которой имеет понятие любой, кто хоть иногда читает криминальную хронику, в новогоднюю ночь будет не меньше народу, чем на площади Пиккадилли. Но я смирился с реальностью происходящего: торжественный и интимный момент оборачивался фарсом, в котором места хватит не на одну сотню самоубийц.

И как только я смирился с этим, нас стало уже четверо. Кто-то учтиво прокашлялся, и, обернувшись, мы увидели высокого приятного мужчину с длинными волосами — лет на десять меня помоложе, — одной рукой он прижимал к себе мотоциклетный шлем, а в другой держал несколько полиэтиленовых пакетов.

— Ребята, вы пиццу не заказывали? — поинтересовался он.

Морин

Мне не доводилось общаться с американцами. По-моему, не доводилось. Я, правда, была не до конца уверена в том, что он американец, и только потом, из разговоров остальных, догадалась. А вам не кажется странным, что американец может работать разносчиком пиццы? Мне вот кажется, хотя, может, я просто не в курсе. Я ведь редко заказываю пиццу, но ее всегда приносили люди, которые по-английски не говорили. К тому же американцы не работают разносчиками, правда? Они не работают продавцами в магазинах или кондукторами в общественном транспорте. То есть в Америке, наверное, работают, но не здесь. В приюте, куда увезли Мэтти, много индийцев и австралийцев, но нет ни одного американца. Так что поначалу нам даже показалось, что у него не все дома. Иного объяснения у нас не было. Да и прическа его наводила на подобные мысли. Вдобавок ко всему он думал, будто мы забрались на крышу Топперс-хаус, чтобы заказать пиццу.

— И как мы отсюда могли заказать пиццу? — спросила у него Джесс.

Мы так на ней и сидели, поэтому голос у нее был смешной.

— По сотовому, — нашелся он.

— По чему? — не поняла Джесс.

— В смысле, по мобильному, или как тут он у вас называется.

С ним не поспоришь — и вправду могли.

— Ты американец? — полюбопытствовала Джесс.

— Ага.

— Тогда какого черта ты разносишь пиццу?

— А какого черта вы сидите на ней?

— Они сидят на мне, потому что это не свободная страна, — отозвалась Джесс. — Здесь нельзя делать то, что хочешь.

— А что ты хотела сделать?

Джесс промолчала.

— Она собиралась спрыгнуть с крыши, — пояснил Мартин.

— Ты тоже!

На это Мартин ничего не сказал.

— Вы что, все собирались спрыгнуть? — удивился разносчик пиццы.

Мы промолчали.

— На кой? — спросил он.

— На кой? — не поняла Джесс. — В смысле?

— Так говорят в Америке, — объяснил Мартин. — «На кой?» значит «На кой хр…?». Они там, за океаном, все так спешат, что у них нет времени на то, чтобы договорить слово «хр…».

— Может, все же будете выбирать выражения? — возмутилась я. — Мы не в хлеву.

Разносчик пиццы молча сел на землю и покачал головой. Я думала, ему было нас жаль, но потом он рассказал, что никакой жалости к нам он не испытывал.

— Так, ладно, — сказал он после небольшой паузы. — Отпустите ее.

Мы даже не шелохнулись.

— Эй! Вы что, б…, оглохли? Мне подойти и объяснить по-другому?

Он поднялся и направился в нашу сторону.

— Знаешь, Морин… Думаю, она уже успокоилась, — рассудил Мартин, будто он сам решил отпустить Джесс, а не из боязни перед американцем.

Он встал. И я встала. Джесс тоже поднялась и принялась отряхиваться, попутно ругаясь на чем свет стоит. А потом она уставилась на Мартина.

— Я тебя знаю! — воскликнула она. — Ты тот самый ведущий утреннего шоу. Ты еще переспал с пятнадцатилетней девочкой. Мартин Шарп. Вот с…! На мне сидел Мартин Шарп. Извращенец старый!

Я, конечно, ни о каких пятнадцатилетних девочках ни сном ни духом. Я желтую прессу не читаю, разве что в парикмахерской или если в автобусе кто-нибудь газету забудет.

— Что, серьезно? — не поверил разносчик пиццы. — Тот самый чувак, который еще в тюрьму попал? Я читал об этом.

— Неужели и в Америке все об этом знают? — застонал Мартин.

— Естественно, — уверил его разносчик пиццы. — Я в «Нью-Йорк таймс» читал.

— О господи, — жалобно протянул Мартин, хотя ему было явно приятно это слышать.

— Да шучу я, — успокоил его разносчик пиццы. — Ты вел утреннее шоу в Англии. В Америке о тебе никто даже не слышал. Не льсти себе.

— Ну дай нам пиццы, коль принес, — встряла Джесс. — С чем они?

— Не знаю, — растерялся разносчик пиццы.

— Тогда дай я сама посмотрю, — попросила Джесс.

— Я не о том… Просто они не мои, понимаете?

— Ну что ты сразу на измену сел? — выпалила Джесс. (Честно, именно так и сказала. Не знаю, к чему это она.)

Она схватила пакет и вынула коробки с пиццей. Затем открыла их и стала ковыряться, разбираясь, какая с чем.

— Эта с пепперони. А вот эта — непонятно. Овощи какие-то.

— Вегетарианская, — объяснил разносчик пиццы.

— Не важно, — отмахнулась Джесс. — Кому какую?

Я попросила вегетарианскую. Не думаю, что пицца с чем-то под названием «пепперони» пришлась бы мне по вкусу.

Джей-Джей

Я кое-кому рассказывал о той ночи, и, что самое странное, мое желание покончить с собой никого не смущало, зато, когда речь заходила о пицце, все приходили в замешательство. Думаю, большинство людей в состоянии понять, как можно решиться на самоубийство. Очень многие могут вспомнить — даже если это воспоминание запрятано глубоко внутри — как однажды они всерьез задумывались, стоит ли им просыпаться следующим утром. Быть может, желание умереть — это, в каком-то смысле, в том числе и свидетельство того, что ты еще жив. Как бы то ни было, когда я рассказываю о той новогодней ночи, никто не возмущается: «Что??? Ты собирался покончить с собой? Ну, ты даешь!» Скорее понимающе кивают: «Ну, в общем, понятно… Твоя группа развалилась, в музыке ты достиг своего потолка, к тому же разошелся со своей девушкой, а только она и держала тебя в этой гребаной стране… Я прекрасно понимаю, почему ты оказался на той крыше». А потом, буквально в следующую секунду, им не терпится узнать, на кой хрен такому человеку, как я, сдались эти чертовы пиццы.

Впрочем, да — вы меня не знаете, так что вам придется поверить мне на слово, что я не идиот. Я как последний мудак прочитывал все попадавшиеся мне книги от корки до корки. Мне нравится Фолкнер, Диккенс, Воннегут, Брендан Биен и Дилан Томас. Незадолго до Нового года, на Рождество, я дочитал «Революционный путь» Ричарда Йейтса — совершенно потрясающий роман. Я даже собирался спрыгнуть с этой книгой — не только потому, что это было бы круто и придало бы случившемуся загадочности, но и затем, чтобы как можно больше людей ее прочитали. Но так уж вышло, что времени на подготовку у меня не было, и я оставил ее дома. Хотя, надо признать, эта книга не из тех, которые стоит дочитывать на Рождество в вымерзшей съемной комнате в городе, где вы никого на самом-то деле не знаете. Наверное, эта книга не особенно хорошо сказалась на моем восприятии жизни — конец там далеко не счастливый.

Как бы то ни было, одно я знаю наверняка: люди очень быстро приходят к выводу, что любой человек, разъезжающий в новогоднюю ночь по северному Лондону на дрянном мопеде за смешные деньги, — неудачник, у которого к тому же каперсы вместо мозгов. Надо признать, мы по определению неудачники — только неудачник станет работать разносчиком пиццы. Но не все мы тупые придурки. На самом деле я со всеми этими Фолкнерами и Диккенсами был глупее всех остальных, или, по крайней мере, хуже всех образован. У нас работали доктора из Африки, юристы из Албании, химики из Ирака… Я был там единственным человеком без законченного высшего образования. (Я не понимаю, почему разносчики пиццы практически не появляются в криминальных сводках. Только подумайте: вы живете в Зимбабве, и там вы лучший нейрохирург или еще кто-нибудь, но потом вы вынуждены эмигрировать в Англию, спасаясь от фашистского режима, который спит и видит, как бы побыстрее вас замочить, и в итоге вы должны терпеть снисходительное отношение какого-нибудь отмороженного подростка, на которого в три часа ночи напал жор… Ну, разве не должно у вас быть законного права сломать ублюдку челюсть?) Не важно. Неудачники бывают разные. И неудачи, которые нас постигают, тоже бывают очень разные.

А работал я разносчиком пиццы потому, что Англия — отстой, и, что более важно, английские девицы — тоже отстой, и вдобавок ко всему я не мог работать официально, поскольку не был англичанином. Не был я и итальянцем, и испанцем не был, я даже сраным финном не был. Поэтому у меня была та работа, на которую я мог устроиться. Айвану — литовцу, владеющему пиццерией «Каса Луиджи» на Холлоуэй-роуд — было все равно, что я приехал из Чикаго, а не из Хельсинки. А еще мою работу можно охарактеризовать так: нет дыры настолько глубокой и темной, чтобы человек в нее не пролез, пусть даже там нечем дышать и надежды нет ни хрена.

Беда моего поколения в нашей святой уверенности, будто мы все охренеть какие гениальные. Мы слишком талантливые, мы не станем делать что-то своими руками, или продавать что-то, или чему-то учить других — мы должны быть кем-то. Это наше неотъемлемое право, право людей двадцать первого века. Если Кристина Агилера или Бритни могут стать кем-то, то почему я не могу? Сначала наша группа выступала в барах — такого шоу вы бы ни в одном баре не увидели, — а потом мы записали два альбома, о которых очень тепло отзывались многие критики, чего не скажешь о слушателях. Но ведь для полного счастья нам одного таланта мало? То есть на самом деле должно быть достаточно, потому что талант — это дар Божий, и Бога надо благодарить за этот дар, но я этого не делал. Собственный талант меня раздражал тем, что он не помог мне ни денег заработать, ни попасть на обложку журнала «Роллинг Стоун».

Оскар Уайльд как-то заметил, что настоящая жизнь человека — это не обязательно та, которой он живет. Охренеть, Оскар, ты был прав. В моей настоящей жизни были шоу нашей группы на стадионе «Уэмбли» и в «Мэдисон Сквер Гарден», мы выпускали платиновые альбомы, получали «Грэмми», и эта жизнь сильно отличалась от той, которой я жил. Возможно, именно поэтому мне казалось, что я с легкостью могу распрощаться со своей «ненастоящей» жизнью, которая не позволяла мне быть… даже не знаю… быть тем, кем я должен был быть, которая не давала мне даже встать во весь рост. У меня было такое впечатление, будто я иду по туннелю, а он становится все уже и уже, все темнее и темнее, и вода начинает прибывать, я уже ползу по нему, скрючившись, и в итоге натыкаюсь на каменную стену, пробиться за которую я могу, лишь расцарапав ее ногтями. Может, у всех возникает такое ощущение, но все же зацикливаться на этом не стоит. Как бы то ни было, в тот Новый год меня все это окончательно достало. Ногти у меня были стерты до основания, а на кончиках пальцев уже живого места не осталось. Это был предел. С распадом группы у меня остался только один шанс для самовыражения — уйти из этой «ненастоящей жизни», громко хлопнув дверью. Я собирался сигануть с этой чертовой крыши, как Супермен. Только вот вышло все иначе.

Вспомните некоторых умерших людей — людей слишком тонко чувствовавших жизнь, чтобы жить: Силвию Плат, Ван Гога, Вирджинию Вулф, Джексона Поллока, Примо Леви и, конечно, Курта Кобейна. И кого-нибудь из ныне живущих: Джорджа Буша, Арнольда Шварценеггера, Усаму бен Ладена. А теперь поставьте мысленно галочку напротив имен тех людей, с которыми вам хотелось бы поговорить за бутылочкой чего-нибудь, и посмотрите, будут ли это уже умершие люди или кто-то из ныне живущих. Да, вы, конечно, можете сказать, что со списком живых я перегибаю палку, и несколько других имен — поэтов, музыкантов и так далее — в пух и прах разнесли бы мою теорию. Вы также можете заметить, что Сталин с Гитлером — не самые приятные люди, а их уже нет с нами. Но не придирайтесь — вы же понимаете, о чем речь. Людям с тонкой душевной организацией сложно долго продержаться в этом мире.

Я был в поражен, узнав, что Морин, Джесс и Мартин Шарп собирались покончить с собой так же, как и Винсент Ван Гог. (Да, спасибо, я знаю, что Винсент не спрыгивал с крыши многоэтажки в северном Лондоне). Похожая на домработницу женщина средних лет, визгливая психованная девица и ведущий ток-шоу с пожелтевшим лицом… В цельную картину это никак не складывалось. Самоубийство — это не для таких людей, как они. Самоубийство — это для Вирджинии Вулф и Ника Дрейка. И для меня. Самоубийство должно быть красивым жестом.

Новогодняя ночь — это время сентиментальных неудачников. Ничего удивительного, что здесь собралось столько всякой швали. Что ж, сам виноват. Надо было выбрать другой, более значимый день — 28 марта, когда утопилась Вирджиния Вулф, или 25 ноября, когда покончил с собой Ник Дрейк. Если бы в эти дни кто и оказался на крыше, то у меня были все шансы повстречать родственную душу, а не потерявших всякую надежду горемык, которые хрен знает каким образом убедили себя, что конец календарного года — это событие. Просто когда мне сказали доставить пиццу в Топперс-хаус, мне показалось, что такую хорошую возможность не стоит упускать. Я собирался забраться на крышу, посмотреть, что к чему, затем отнести пиццу, а потом снова подняться и наконец Сделать Это.

И я вдруг оказался там с тремя потенциальными самоубийцами, пожирающими пиццу, которую я должен был отдать кому-то внизу. Вдобавок ко всему, они еще и уставились на меня. Они, похоже, думали, будто я сейчас обращусь к ним с посланием, словно президент Линкольн, и объясню, в чем ценность их загубленных бессмысленных жизней. На самом деле было забавно глядеть на них в совершенном безразличии, не беспокоясь, спрыгнут они или нет. Я их видел в первый раз в жизни, да и не были они похожи на людей, от которых человечеству будет хоть какая-то польза.

— Что ж, — подытожил я. — Пицца — это замечательно. И вроде бы пустяк, но в эту ночь…

Вы, возможно, уже догадались, что это была цитата из Рэймонда Карвера, но этим ребятам было по барабану.

— И что теперь? — спросила Джесс.

— Теперь мы едим пиццу.

— А потом?

— Давай подождем полчаса, ладно? А потом и посмотрим, что к чему.

Не знаю, с чего вдруг появилась такая мысль. Почему именно полчаса? И что должно произойти потом?

— Нам всем нужна небольшая передышка. По-моему, все здесь происходящее принимает не очень приятный оборот. Так что тридцать минут передышки. Договорились?

Сначала они все пожали плечами по очереди, а потом по очереди же кивнули в знак согласия, после чего мы опять принялись за пиццу, но уже молча. Тогда я в первый раз в жизни попробовал пиццу Айвана. Она оказалась страшно невкусной — я бы даже сказал, вообще несъедобной.

— Слушайте, какого хрена? Не буду я сидеть тут полчаса, пялясь в ваши омерзительные физиономии! — возмутилась Джесс.

— Но именно на это ты дала свое согласие минуту назад, — напомнил ей Мартин.

— И что?

— А какой смысл тогда было соглашаться, если ты все равно не собираешься этого делать?

— Никакого, — безразлично согласилась Джесс.

— Последовательность — это лишь оправдание отсутствия воображения, — заметил я (да, это снова Уайльд — не смог удержаться).

Джесс непонимающе уставилась на меня.

— Он сделал тебе комплимент, — объяснил Мартин.

— Но ведь ни в чем смысла нет, — сказала Джесс. — Именно поэтому мы все здесь.

Кстати, довольно интересный с точки зрения философии аргумент. Джесс утверждала, что, пока мы находимся на крыше, мы все анархисты. Здесь нет обычных для нашего общества условностей, здесь нет правил. Мы могли бы изнасиловать или убить друг друга, но никому не было бы до этого дела.

— Чтобы жить вне закона, нужно быть честным с самим собой, — сказал я.

— И в чем смысл той херни, которую ты только что сказал? — поинтересовалась Джесс.

Знаете, я, если честно, никогда не понимал смысла той херни, которую тогда произнес. Это слова Боба Дилана, а не мои, и мне всегда казалось, что фраза удачная. Но в тот раз я впервые в жизни оказался в ситуации, когда эту мысль можно было проверить, и на поверку она оказалась ошибочной. Мы были вне закона, но могли врать сколько угодно, не краснея, и я не видел причин, по которым нам не стоит этого делать.

— Ни в чем, — буркнул я.

— Ну так заткнись, янки чертов.

Я и заткнулся. До конца передышки оставалось двадцать восемь минут.

Джесс

Очень давно, когда мне было лет восемь-девять, я смотрела по телевизору передачу об истории «Битлз». Джен любила «Битлз», и именно она заставила меня ее посмотреть, да мне и самой было интересно. (Хотя, возможно, я и сказала, что мне неинтересно. Вероятно, я даже запротестовала и тем самым разозлила ее.) В общем, когда там рассказывали про появление в группе Ринго, у меня мурашки по спине пробежали: вот он, тот самый момент, когда возникла легендарная четверка, которой предстоит стать самой знаменитой музыкальной группой в истории. И то же самое ощущение появилось у меня, когда на крыше появился Джей-Джей с пиццами. Я знаю, что вы подумаете: ой, да она так говорит только потому, что это звучит неплохо. Но это не так. Я уже тогда все знала, честно. Отчасти дело было в том, что он был похож на рок-звезду: длинные волосы, в кожаной куртке и все такое, но это мое ощущение не имело никакого отношения к музыке; я лишь хочу сказать, что нам не хватало его, и когда он появился, все встало на свои места. Хотя с Ринго его сложно сравнить. Он больше походил на Пола. Морин была Ринго, только не такой веселой. Я была Джорджем, только не такой стеснительной и не особенно увлекалась религией. Мартин был Джоном, только не таким талантливым и не таким спокойным. Если подумать, мы, наверное, были чем-то большим, чем просто группой из четырех человек.

Ну, у меня тогда было такое ощущение, будто что-то может произойти, что-то интересное, и я никак не могла понять, почему мы просто сидим и едим пиццу. И я тогда спросила: может, нам стоит поговорить? А Мартин мне в ответ: что, разделить свою боль с ближним? И еще он такую гримасу скорчил, будто я глупость сказала. Ну, я его тогда и обозвала мудаком, а Морин неодобрительно так посмотрела и спросила, выражаюсь ли я так же и дома (а я выражаюсь), после чего я обозвала ее старой кошелкой, а Мартин обозвал меня глупой злой девчонкой, и я в ответ в него плюнула — правда, не стоило мне этого делать, и теперь я, кстати, так себя практически не веду — он так дернулся, словно хотел меня задушить, и Джей-Джей кинулся нас разнимать, хотя это и было на руку Мартину, который вряд ли посмел до меня дотронуться, поскольку понимал, что я начну отбиваться, кусаться и царапаться. После этой небольшой вспышки активности мы просто сидели, пытаясь отдышаться, и тихо друг друга ненавидели.

И когда мы все почти успокоились, Джей-Джей заявил, что, мол, ничего страшного не случится, если мы поделимся друг с другом, через что нам пришлось пройти, — только он сказал это чуть иначе, в своей американской манере. Мартин тут же взъелся: да кому какое дело, через что ты прошел? Или ты собираешься рассказывать про доставку пиццы? Джей-Джей, конечно, не растерялся: давай тогда ты что-нибудь расскажешь, а не я. Но было поздно — из его первой фразы я поняла, что он здесь по той же самой причине, что и мы. Тогда я и спросила: ты ведь тоже поднялся сюда, чтобы спрыгнуть? Он ничего не сказал в ответ, а Мартин с Морин не сводили с него взгляда. Не дожидаясь ответа, Мартин сказал: а ты вместе с пиццами собрался прыгать? Это не дело — их ведь кто-то заказал. Мартин, естественно, пошутил, но профессиональная честь Джей-Джея была явно задета, он даже стал оправдываться: что, мол, заглянул сюда разведать, что к чему, и собирался отнести пиццу, прежде чем прыгать. Я попыталась разрядить обстановку, заметив, что мы все равно уже их съели. Но Мартин не угомонился: все же мне показалось, что ты не из тех, кто станет прыгать с крыши. А Джей-Джей такой: если вы, ребята, из тех, кто станет, то я только рад это слышать. Как вы понимаете, атмосфера была напряженная.

Я рискнула повторить свое предложение: да ладно вам, давайте же поговорим. Обойдемся без откровений. Просто кто мы такие и почему мы здесь. Это может быть интересно. Может, что-то из этого вынесем. Может, мы сможем найти решение наших проблем. Надо признать, я говорила это не без задней мысли. Я хотела, чтобы они помогли мне найти Чеза, чтобы мы с ним опять сошлись, и мне стало лучше.

Но мне пришлось подождать, поскольку все хотели начать с рассказа Морин.

Морин

По-моему, они выбрали меня потому, что я все время молчала и ни с кем пока не ссорилась. А может, все дело было в том, что они про меня ничего не знали. Про Мартина все, похоже, знали из газет. А Джесс, да смилостивится над ней Господь… Мы знали ее только полчаса, но этого достаточно, чтобы понять: с этой девочкой все непросто. Джей-Джея я совсем не знала, и могла только предположить, что он гей, и то лишь из-за его длинных волос и американского выговора. Ведь среди американцев много геев? Я понимаю, что не они придумали гомосексуализм, — говорят, это сделали греки. Но американцы помогли ему вновь войти в моду. Гомосексуализм в чем-то сродни Олимпийским играм: в древние времена он исчез, а в двадцатом веке возродился. Правда, я ничего не знала о геях, лишь предполагая, что они все несчастны и хотят покончить с собой. А я… С первого взгляда у меня не было очевидных причин лишать себя жизни, так что, думаю, им было любопытно меня послушать.

Я была не против рассказать о себе, поскольку мне не было необходимости рассказывать много. Никто из них не согласился бы оказаться на моем месте. Я даже не знала, поймут ли они, отчего я так долго терпела. Раньше, если мне нужно было разжалобить кого-то — например, врача, выписывающего рецепты на антидепрессанты, — я всегда упоминала про то, как мне приходится каждый день за ним убирать, поскольку он не может сам ходить в туалет. Забавно, но я с этим смирилась. Зато мне никак не свыкнуться с мыслью, что моя жизнь кончена, моя бессмысленная, невыносимо тяжелая, скучная, тусклая жизнь, в которой и надежды давно никакой нет… А уж убирать за ним — это мелочи. Зато именно эти слова заставляли доктора достать ручку.

— Ты правильно решила, — сказала Джесс, когда я закончила своей рассказ. — Тут и думать не о чем. А если передумаешь, то только пожалеешь об этом.

— Люди как-то справляются, — возразил Мартин.

— Например? — спросила Джесс.

— У нас на шоу была женщина, чей муж пролежал в коме двадцать пять лет.

— И что? Все это ради того, чтобы попасть на утреннее шоу?

— Нет, я просто сказал.

— Что сказал?

— Что все возможно.

— Но не сказал, зачем все это было нужно.

— Может, она любила его.

Они быстро говорили. И Мартин, и Джесс, и Джей-Джей. Прямо как в мыльных операх, где все всегда знают, что сказать. Я бы ни за что не смогла говорить так быстро — по крайней мере, не тогда; я вспомнила, что за последние двадцать с лишним летя почти не разговаривала. А человек, с которым я разговаривала больше всех, ответить мне не мог.

— Да что там любить? — не могла угомониться Джесс. — Он же овощ. Даже, скорее, овощ в коме.

— Но он ведь не был бы овощем, не находись он в коме? — спросил Мартин.

— Я люблю своего сына, — перебила я. Мне не хотелось, чтобы они подумали иначе.

— Да, — откликнулся Мартин. — Конечно, любишь. Мы совсем не сомневались в этом.

— Хочешь, мы его убьем? — предложила Джесс. — Я могу сделать это прямо сегодня. А потом покончу с собой. Мне это ничего не стоит. А у него ведь все равно особенных причин жить дальше нет. Если бы этот бедняга мог говорить, то, возможно, даже поблагодарил бы меня.

У меня на глаза навернулись слезы, и Джей-Джей это заметил.

— Ты совсем охр…, идиотка! — заорал он на Джесс. — Только посмотри, что ты наделала!

— Ну, извините, — отозвалась Джесс. — Просто мысль.

Но плакала я не из-за предложения Джесс. Я ревела оттого, что смерть Мэтти — это единственное, чего я желала, что могло вернуть мне желание жить. А понимая настоящую причину своих слез, я плакала еще сильнее.

Мартин

Обо мне всем все было известно, так что смысла в каких-то рассказах я не видел, и объяснил им это.

— Да ладно тебе, чувак, — протянул Джей-Джей в своей отвратительной американской манере.

По-моему, этим янки требуется очень немного времени, чтобы вывести собеседника из равновесия. Я знаю, они наши друзья и все такое, они уважают добившихся чего-то в своей жизни людей — в отличие от жителей этого острова, больше похожего на кишащую всякой мерзостью мусорную кучу, — но все равно эти американские штучки выводят меня из себя. Если бы вы его увидели, то подумали бы, что он тут устраивает промо-акцию в поддержку своего нового фильма. Вам бы и в голову не пришло, что он работает разносчиком пиццы.

— Мы просто хотим услышать твою версию случившегося, — объяснила Джесс.

— Да нет никакой «моей версии». Черт, я вел себя как последний идиот, и теперь за это расплачиваюсь.

— То есть ты не хочешь оправдаться? Даже перед нами, твоими друзьями? — спросил Джей-Джей.

— Она только что в меня плюнула. Это что ж за дружба такая?

— Слушай, не веди себя как ребенок, — сказала Джесс. — Мои друзья всегда на меня плюют, но я никогда не принимаю это на свой счет.

— А может, и зря. Вероятно, они хотят, чтобы ты приняла это именно на свой счет.

Джесс фыркнула в ответ:

— Если бы я так делала, у меня бы вообще друзей не осталось.

На этом мы закрыли тему.

— А что вы хотите знать из того, что вы еще не знаете?

— У любой медали есть две стороны, — заметила Джесс. — Мы читали только про одну.

— Я не знал, что ей пятнадцать, — начал объяснять я. — По ее словам, ей было восемнадцать. Да и выглядела она на восемнадцать.

Вот и все. Вот я вся вторая сторона медали.

— То есть, если бы она была, скажем, на полгода старше, ты бы здесь не оказался?

— Вряд ли бы оказался. Я бы не нарушил закон. Не попал в тюрьму. Не потерял бы работу, и моя жена бы ни о чем не узнала…

— То есть ты хочешь сказать, что тебе просто не повезло.

— Я должен констатировать, что определенная доля вины за мной, несомненно, присутствует.

Как вы, думаю, понимаете, это была всего лишь отговорка.

— Если ты знаешь до хрена умных слов, это еще не значит, что ты не сделал ничего плохого, — взъелась Джесс.

— Именно это я и…

— И некоторые женатые мужчины не стали бы трахать ту девчонку, сколько бы лет ей ни было. А у тебя небось еще и дети есть.

— Есть, конечно.

— Тогда не надо тут рассказывать про то, как тебе не повезло.

— Твою мать! А какого черта я тогда сюда залез, тупица? Да, я облажался. Я не ищу себе оправданий. Я дошел до точки и хочу умереть.

— Надеюсь, у тебя получится.

— Спасибо. А еще спасибо за этот замечательных психологический экзерсис. Очень помогает.

За очередное малознакомое ей слово я был удостоен очередным презрительным взглядом.

— А мне вот другое интересно, — задумался Джей-Джей.

— Что?

— Почему проще спрыгнуть с крыши, чем примириться с тем, что ты сделал.

— Таким образом я и собирался примириться с тем, что сделал.

— Ты не первый, кто трахнул молоденькую девчонку и оставил жену с детьми. Но не все ведь из-за этого кончают с собой.

— Не все. Но, как сказала Джесс, им, может, стоит это сделать?

— Серьезно? По-твоему, любой, совершивший подобную ошибку, должен заплатить за нее своей жизнью? Нехилое наказание, — удивился Джей-Джей.

Действительно ли я тогда так подумал? Может, и подумал. А может, подобные мысли мне приходили еще раньше. Как кому-то из вас, возможно, известно, я в свое время писал статьи в газеты, и там говорилось примерно о том же. Естественно, это было до всем известных событий. Я, например, призывал к введению смертной казни. Я призывать увольнять, сажать в тюрьмы, подвергать публичному осуждению, подавлять деятельность половых желез с помощью медикаментов — призывал к самым разным видам наказания. Возможно, подобные мысли были у меня в голове, когда я говорил, что тех, кто не может удержать кое-что в штанах, нужно… В общем, не помню, что точно предлагал делать с бабниками и серийными прелюбодеями. Надо будет еще раз взглянуть на ту статью. Но важно другое: я говорил именно то, что думал на самом деле. Я не смог удержать кое-что в штанах и поэтому должен был спрыгнуть с этой крыши. Я оказался заложником своей собственной логики. Такова цена, которую должен заплатить автор колонки в таблоиде, перешедший грань, им же самим и определенную.

— Не любой, конечно. Но, может, я должен.

— Господи, — закатил глаза Джей-Джей, — да ты совсем себя не любишь.

— Да дело не только в этом. Публичность. Унижение. Наслаждение унижением. Шоу на кабельном, которое смотрят три человека. Да все. Я… Я сбежал. И нет мне пути ни назад, ни вперед.

Секунд десять все молчали, обдумывая мои слова.

— Ладно, — нетерпеливо сказала Джесс. — Теперь моя очередь.

Джесс

Я начала. Начала просто: Меня зовут Джесс, мне восемнадцать лет, а здесь я потому, что у меня проблемы семейного характера, но подробности нам ни к чему. А потом я разошлась со своим парнем — Чезом. И он еще должен мне все объяснить. Но он просто взял и ушел, ничего не пояснив. А если бы объяснил, мне, наверное, было бы лучше. А так он разбил мне сердце. И мне никак его не найти. Я думала, что он будет на той вечеринке, внизу, но его там не оказалось. Поэтому я и поднялась на крышу.

А Мартин сразу так, с сарказмом: ты собираешься покончить с собой из-за того, что Чез не пришел на вечеринку? Ну ты даешь.

Я ему объяснила, что такого не говорила. Ну, он сразу такой: ладно, ты здесь из-за того, что тебе чего-то не объяснили. Так?

Он пытался выставить меня дурочкой, но это было нечестно, потому что мы все могли здесь выставить друг друга дураками. Могли бы сказать, например: ай-ай-ай, меня выгнали с телевидения. Или: ай-ай-ай, мой сын — овощ, я ни с кем не разговариваю, и мне приходится убирать за ним все… Впрочем, да — Морин сложно выставить дурочкой. Но я не думала, что мы станем друг над другом издеваться. Надо всеми нами можно было поиздеваться; да над любым несчастным человеком можно, если быть достаточно жестоким.

Я тогда ему и говорю: и так я не сказала. Я сказала, что объяснение могло бы меня остановить. Я же не сказала, что именно поэтому я здесь оказалась. Понимаешь, если бы мы приковали тебя наручниками к ограде, тебя бы это остановило. Но ты ведь при этом еще жив не потому, что тебя никто не приковал наручниками к ограде?

Это, на мое счастье, заставило его заткнуться.

Джей-Джей отнесся к моему желанию разыскать Чеза с пониманием, и я тогда бросила ему: ага, еще бы! — но тут же пожалела об этом: он ведь мне посочувствовал, а в «еще бы» все же слышится издевка. Но он, не обращая внимания на «еще бы», спросил, где Чез, и я призналась, что не знаю — может, на какой-нибудь вечеринке. А он тогда рявкнул: так, может, лучше пойдешь поищешь его, а не будешь шляться по крышам. Я ответила ему, что у меня не осталось ни надежды, ни сил. И, сказав это, я поняла, говорю чистой воды правду.

Я вас не знаю. Я лишь знаю, что вы это читаете. Я не знаю, несчастны вы или счастливы; не знаю, стары вы или молоды. Я, в общем, надеюсь, что вы молоды и несчастны. А если вы стары и счастливы, то могу себе представить, как вы заулыбались, увидев фразу «Он разбил мне сердце». Вы вспомните, как кто-то разбил вам сердце, и скажете про себя: о, да! Я помню это чувство. Но ни черта вы не помните, старичье. То есть вы, конечно, можете припомнить приятную легкую грусть. Можете вспомнить, как слушали музыку и поедали шоколадки, сидя в своей комнате, как гуляли в одиночестве по набережной, кутаясь в пальто. Но разве вы можете вспомнить ощущение, когда ешь и будто пережевываешь свой собственный желудок? Разве вы можете вспомнить вкус красного вина, которым тошнит? Разве вы можете вспомнить, как всю ночь вам снилось, будто он опять рядом, и говорит, и прикасается так нежно, а потом вы просыпаетесь, и вам нужно пережить очередной день. Разве вы можете вспомнить, как вырезали его инициалы на своей руке кухонным ножом? Разве вы можете вспомнить, как стояли совсем близко от края платформы в метро? Нет? Ну так и заткнитесь, мать вашу. И засуньте улыбку в свою старую отвислую задницу.

Джей-Джей

Я собирался выложить все начистоту, рассказать им обо всем: о нашей группе, о Лиззи, обо всем. Мне не было нужды врать. Мне было тяжеловато их слушать, поскольку у них были вполне серьезные причины, чтобы оказаться на этой крыше. Господи, да любой бы понял, отчего Морин хочет расстаться с жизнью. Мартин, конечно, сам вырыл себе могилу, но что бы он ни сделал, так унижать и стыдить человека… Окажись я на его месте, я вряд ли бы продержался столько же, сколько он. А Джесс была совсем несчастна и совсем не в своем уме. То есть не то чтобы они прямо соревновались, но в каком-то смысле они… даже не знаю, как бы вы это назвали… обозначали свои претензии, что ли. И возможно, я был немного неуверен в себе, поскольку Мартин мне все карты спутал. Это я должен был выезжать на стыде и унижении, но в моем случае они выглядели как-то бледновато. Его посадили за секс с пятнадцатилетней, и таблоиды раструбили об этом на всю страну; меня же бросила девушка, и моей группе уже ничего не светило — тоже мне беда!

Я все равно не собирался врать, пока не возникла проблема с моим именем. А вконец охреневшая Джесс так на меня насела, что я потерял над собой контроль.

— Итак, — начал я. — Ладно. Меня зовут Джей-Джей и…

— А как расшифровывается твое имя?

Людям всегда интересно, как меня зовут на самом деле, но я им никогда не говорю. Я терпеть не могу свое имя. Просто мой отец был увлечен самообразованием, и он прямо благоговел перед Би-Би-Си, он проводил слишком времени у старого приемника, слушая мировые новости, а еще он просто фанател от того чувака, который все время был в эфире в 60-х, — Джона Джулиуса Норвича, который был то ли лордом, то ли еще кем-то, а теперь одну за другой пишет книги про церкви и тому подобное. И это я. Джон, мать его, Джулиус. Стал ли я лордом, или известным радиоведущим, или хотя бы англичанином? Нет. Бросил ли школу, основав музыкальную группу? Ага. А подходит ли имя Джон Джулиус человеку, бросившему школу? Не-а. А вот Джей-Джей сойдет. Джей-Джей — это звучит вполне круто.

— Тебе не обязательно это знать. В общем, меня зовут Джей-Джей, и я здесь потому, что…

— Я узнаю, как тебя зовут на самом деле.

— Как?

— Приду к тебе домой и буду там рыться, пока не найду что-нибудь. Паспорт, банковскую книжку или еще что-нибудь. А если я ничего не найду, то украду какую-нибудь дорогую тебе вещь и не буду отдавать, пока ты не проговоришься.

Господи, да что с этой девицей такое?

— И ты скорее сделаешь так, чем будешь называть меня по инициалам?

— Да. Терпеть не могу, когда мне чего-то недоговаривают.

— Я плохо тебя знаю, — заметил Мартин. — Но если тебя и вправду так беспокоит, что ты чего-то не знаешь, я бы все же предположил, что некоторые вещи могут быть поважнее имени Джей-Джея.

— Это как понимать?

— Ты знаешь, кто сейчас является министром финансов Британии? Или кто написал «Моби Дика»?

— Нет. Конечно, не знаю, — заявила Джесс таким тоном, будто подобные вещи могут знать только последние кретины, а потом добавила: — Но это же не секрет, правда? А мне не нравится не знать секретов. То, о чем ты говорил, я могу узнать, если мне захочется, но просто мне это ни к чему.

— Если он не хочет называть нам свое настоящее имя, это значит, что он не хочет называть нам свое настоящее имя. Джей-Джей, твои друзья так тебя называют?

— Да.

— Этого нам вполне достаточно.

— А мне не достаточно, — не могла угомониться Джесс.

— Заткнись и дай ему сказать, — отрезал Мартин.

Но момент уже был упущен. По крайней мере, момент истины. Меня бы тут точно не поняли — от Мартина с Джесс буквально веяло враждебностью, причем веяло так сильно, что я бы на ногах не устоял.

С минуту я молча смотрел на них.

— Ну? — вопросительно протянула Джесс. — Ты что, забыл, почему собирался покончить с собой?

— Конечно не забыл, — ответил я.

— Ну так выговорись уже, черт побери.

— Я умираю, — сказал я.

Понимаете, я и подумать не мог, что увижу их снова. Я находился в святой уверенности, что рано или поздно мы пожмем друг другу руки, пожелаем доброго чего-нибудь, а потом либо поплетемся вниз по лестнице, либо сиганем с этой чертовой крыши — в зависимости от настроения, характера, серьезности проблемы и так далее. Мне на самом деле и в голову не могло прийти, что мне эта ложь еще выйдет боком.

— Да, выглядишь ты не очень, — пожалела меня Джесс. — Что у тебя? СПИД?

СПИД был вполне удачной находкой. Все знают, что с ним можно прожить не один месяц; а еще все знают, что он неизлечим. И все же… У меня несколько друзей умерли от СПИДа, а с такими вещами лучше не шутить. Я понял, что СПИД — это ни хрена не вариант. Но тогда — все эти мысли пронеслись в моей голове за полминуты, которые прошли с того момента, как Джесс задала свой вопрос — какие смертельные болезни остаются? Лейкемия? Лихорадка Эбола? Сложно представить чтобы хоть одна могла мне сказать: «Да, чувак, не стесняйся. Я ж так, игрушечная смертельная болезнь. Да и ничего страшного, если ты в шутку скажешь, что мною болен, — это никого не обидит».

— У меня что-то с мозгом. Называется ККР.

ККР — это, конечно, группа «Криденс Клиаруотер Ревайвал», одна из моих самых любимых групп, которая всегда меня вдохновляла. А они не были похожи на фанатов «Криденс». Джесс была слишком молода, насчет Морин можно было совсем не беспокоиться, а Мартин был из тех, кто почуял бы неладное, только если бы я заявил, что умираю от неизлечимой АББЫ.

— Клинический Корно-что-то-там, — добавил я.

«Клинический» — это я удачно придумал. Звучит вполне солидно. Хотя с «корно» я, признаться, несколько промахнулся.

— И это неизлечимо? — спросила Морин.

— Конечно излечимо, — ответила ей Джесс. — Нужно только таблетку принять, ясен пень. Ему просто влом это делать.

— Врачи сказали, что это из-за наркотиков. Наркотиков и алкоголя. Так что я сам во всем виноват.

— Наверное, ты сейчас чувствуешь себя идиотом, — предположила Джесс.

— Да, — согласился я. — Только если под «идиотом» ты имеешь в виду «гребаного придурка».

— Ладно, не важно. Ты выиграл.

Это окончательно убедило меня в том, что без своеобразного соревнования у нас тут не обошлось.

— Правда? — радостно спросил я.

— Ну да. Ты же умираешь? Черт, это все равно что… Что тебе выпали все пики, или все черви, или эти… Козыри, точно. Да у тебя вся козырная масть на руках.

— Но от смертельного заболевания хоть какая-то радость может быть только в этой игре, — заметил Мартин. — В игре «И кто из нас тут самый жалкий?». Больше от нее никакого проку нет.

— Сколько тебе еще осталось? — спросила Джесс.

— Я не знаю.

— А примерно? Если совсем грубо прикинуть?

— Джесс, заткнись, — одернул ее Мартин.

— А сейчас-то что я такого сказала? Я просто хотела узнать, чего нам ждать.

— Нам ждать нечего, — объяснил я. — Ждать буду я.

— Плохо дело, — сказала Джесс.

— Ой, правда? Хотя чего еще ждать от девчонки, которая не может пережить, что ее бросили.

Повисло враждебное молчание.

— Что ж, — нарушил молчание Мартин. — Вот и поговорили.

— А теперь что? — полюбопытствовала Джесс.

— Во-первых, ты пойдешь домой, — ответил Мартин.

— А вот хрен вам. С какой это стати я должна идти домой?

— Потому что мы тебя туда отведем.

— Я пойду домой только при одном условии.

— Каком?

— Сначала вы поможете мне разыскать Чеза.

— Что, мы все должны его искать?

— Ага. Иначе я и вправду покончу с собой. А я слишком молода, чтобы умирать. Сам говорил.

— Не припомню, чтобы я говорил именно так, — засомневался Мартин. — Но ты умна не по годам. Теперь я это понимаю.

— То есть ничего, если я пойду туда? — сказала она, направившись к краю крыши.

— А ну вернись, — крикнул я.

— Знаете, мне все по барабану, — заявила она. — Я могу прыгнуть, или мы можем пойти искать Чеза. Мне без разницы.

Тогда-то все и решилось, в тот самый момент — мы ей поверили. Может, другие люди в иных обстоятельствах и не поверили бы, но у нас тогда не возникло никаких сомнений. Мы, правда, не думали, что она склонна к суициду, — просто у нас было ощущение, что она могла в тот момент осуществить любое свое желание, и если бы ей захотелось спрыгнуть с крыши многоэтажки из желания узнать, каково это, она бы не остановилась. А когда мы это поняли, остался только один вопрос: было ли нам до этого дело?

— Но ведь тебе наша помощь ни к чему, — попытался объяснить я. — Мы даже не знаем, где его искать. Только ты можешь его найти.

— Да, но когда я одна, я совсем голову теряю. Я совсем запутываюсь. В общем, примерно так я тут и оказалась.

— Что скажете? — повернулся к нам Мартин.

— Я никуда не пойду, — заявила Морин. — Я не уйду с этой крыши, даже не просите.

— Ладно. Не будем.

— Поймите, меня будут искать.

— Кто?

— Люди из приюта.

— И что? — не поняла Джесс. — Что будет, если они тебя не найдут?

— Тогда они поместят Мэтти в какой-нибудь ужасный приют.

— А Мэтти — это и есть тот самый овощ. А ему не насрать, куда его поместят?

Морин беспомощно посмотрела на Мартина.

— Дело в деньгах? — спросил Мартин. — Из-за них ты к утру должна умереть?

Джесс брезгливо фыркнула, но я-то понимал, почему у него возник такой вопрос.

— Я заплатила только за одну ночь, — сказала Морин.

— А у тебя есть деньги, чтобы заплатить больше чем за одну ночь?

— Конечно есть.

Как мне показалось, предположение, что у нее, возможно, нет денег, было ей неприятно. Чертовски неприятно, если угодно.

— Ну так позвони туда и скажи, что заберешь его послезавтра.

Морин снова беспомощно посмотрела на Мартина:

— Зачем?

— Затем, — отозвалась Джесс, — что тут все равно не хрен делать, правда?

Мартин ухмыльнулся.

— Правда? — переспросила Джесс.

— Мне ничего в голову не приходит, — ответил Мартин. — Если, разумеется, не считать самого очевидного.

— А, ты про это, — догадалась Джесс. — Брось. Момент упущен, уж поверь. Надо придумать, чем теперь заняться.

— Даже если ты и права и момент упущен, с какой стати мы должны что-то делать вместе? — возразил я. — Почему бы нам не разойтись по домам смотреть телевизор?

— Потому что когда я одна, совсем теряю голову. Я же сказала.

— А почему это должно нас волновать? Полчаса назад мы тебя и знать не знали. И мне в общем и целом по барабану, совсем ты теряешь голову или нет.

— То есть, по-твоему, произошедшее на этой крыше нас никак… ну, не связало, что ли?

— Вообще никак.

— Ты это еще поймешь. Мы до самой старости будем дружить, вот увидишь.

Ответом ей было молчание. Было очевидно, что ее уверенность никто не разделяет.

Морин

Мне не понравилось, что они все пытались представить так, будто у меня нет денег. Дело совершенно не в деньгах. Мне нужна была одна ночь, вот я и заплатила за одну. А потом пришлось бы платить кому-то другому, только я бы уже не узнала кому.

Они точно ничего не поняли. То есть они поняли, что я несчастна. Но они не понимали, что за всем этим стоит. Они думали так: если я погибну и Мэтти определят в какой-нибудь приют, то почему бы мне самой не сдать его в приют безо всякого самоубийства — разницы-то никакой. Но подобные мысли говорят лишь о том, что они не понимают ни меня, ни Мэтти, ни отца Энтони, ни людей из церкви. Никто из моих знакомых так не думает.

Но эти люди — Мартин, Джей-Джей и Джесс — отличаются от всех, кого я знаю. Они больше походят на героев телесериалов, которые за словом в карман не полезут. Я не говорю, что они плохие. Они просто другие. Они бы не переживали так сильно из-за Мэтти, если бы он был их сыном. У них иное представление о долге. Они не ходят в церковь. И они бы просто пожали плечами: «А какая разница?», на этом и успокоившись. И возможно, они правы, но я — не они, и я не знаю, как им это объяснить.

Я не такая, как они, но мне бы хотелось быть такой. Может, не обязательно такой, как они, потому что они тоже несчастны. Но мне бы хотелось быть человеком, который всегда знает, что сказать, которому все без разницы. Мне кажется, такие люди более жизнеспособны.

Поэтому я не представляла, что ответить, когда Мартин спросил, на самом ли деле я хочу умереть. Самый простой ответ: «Да. Вот глупец! Конечно да. Иначе зачем я забиралась сюда, зачем рассказывала своему мальчику — господи, да уже мужчине, — который меня не слышит, о новогодней вечеринке, на которую меня якобы пригласили?» Но есть ведь и другой ответ, правда? И он таков: «Нет. Вот глупец! Конечно нет. Пожалуйста, не дай мне этого сделать. Пожалуйста, помоги мне. Помоги мне стать человеком, которому хочется жить дальше. Человеком, который может сказать, например: „Мне уготована лучшая участь, чем эта“. Не многим лучшая, просто чтобы меня хоть что-то держало в этом мире». Ведь я потому здесь и оказалась, что в этом мире меня уже ничто не держало.

— Ну, — сказал Мартин. — Ты готова подождать до завтрашней ночи?

— А что я скажу в приюте?

— У тебя есть их телефон?

— Уже слишком поздно туда звонить.

— Кто-нибудь должен быть на дежурстве. Давай номер.

Он достал из кармана мобильный телефон и включил его. Телефон тут же зазвонил, и Мартин, нажав на кнопку, приложил его к уху. Наверное, он слушал сообщение на автоответчике.

— Кто-то тебя еще любит, — заметила Джесс, но Мартин никак на это не отреагировал.

И адрес, и телефон были у меня записаны на бумажке. Мне удалось выудить ее из кармана, но в такой темноте я не могла разобрать, что там написано.

— Дай мне, — попросил Мартин.

Он меня смутил. Это была не просто бумажка — это было письмо, и я не хотела, чтобы они читали его, пока я жива. Но не знала, как им это объяснить. Я и ахнуть не успела, как Мартин выхватил его у меня из рук.

— Господи Иисусе, — промолвил он, увидев, что там написано. — Это твоя предсмертная записка, что ли?

Я покраснела.

— Прикольно. Давай читай, — оживилась Джесс. — У меня они, конечно, отстойные, но у нее небось еще хуже.

— Они у тебя отстойные? — удивился Джей-Джей. — Ты их сотнями пишешь, что ли?

— Да я всю жизнь их пишу, — весело объяснила Джесс.

Джей-Джей с Мартином удивленно посмотрели на нее, но ничего не сказали. Правда, несложно было догадаться, о чем они подумали.

— А что такого? — не поняла Джесс.

— Я всегда считал, что достаточно одной, — сказал Мартин.

— Я то и дело передумываю, — сказала Джесс. — В этом нет ничего ужасного. Решение-то важное.

— Одно из самых важных, — уточнил Мартин. — В десятку самых важных решений точно входит.

Мартин — один из тех людей, по которым зачастую сложно понять, шутят они или нет.

— В общем, не важно. Но зачитывать эту записку я не буду.

Он прищурился, чтобы разобрать номер, и тут же его набрал. И через несколько секунд дело было сделано. Он извинился за поздний звонок, сказал, что по определенным причинам Мэтти заберут на день позже, и повесил трубку. Он разговаривал так, будто знал, что никаких лишних вопросов ему не зададут. Если бы позвонила я, то стала бы долго объяснять, почему я звоню в четыре часа утра, — причем объяснение мне пришлось бы придумать месяца за четыре до того — а потом они бы меня раскусили, я бы во всем призналась и в итоге забрала бы Мэтти не на день позже, а на несколько часов раньше положенного.

— Так, — сказал Джей-Джей. — С Морин разобрались. Остался только ты, Мартин. Ты с нами?

— Ну, а где сейчас этот твой Чез? — спросил Мартин.

— Понятия не имею, — ответила Джесс. — На какой-нибудь вечеринке. А это так важно? Неужели это так важно?

— Да. Я лучше сигану на хр… с этой крыши, чем буду пытаться поймать такси в четыре часа утра, чтобы переться на юг Лондона в поисках неизвестно кого, — объяснил Мартин.

— У него нет знакомых на юге Лондона, — сказала Джесс.

— Хорошо, — успокоился Мартин.

И как только он это сказал, стало понятно, что мы не покончим с собой, а спустимся вниз и пойдем искать молодого человека Джесс, или кем он там ей приходится. План, конечно, не из лучших. Но другого не было, и нам ничего другого не оставалось, кроме как попробовать сделать так, чтобы он сработал.

— Дай мне мобильник, я сделаю пару звонков, — попросила Джесс.

Мартин отдал ей свой телефон, и она отошла к другому краю крыши, чтобы ее не было слышно, а мы стояли и ждали, пока нам скажут, куда идти.

Мартин

Я знаю, что вы думаете. Вы, умные-умные люди, читающие «Гардиан» и покупающие книги в магазине «Уотерстоун»; вы, которым скорее придет в голову мысль купить своим детям сигарет, чем посмотреть какое-нибудь утреннее шоу по телевизору. Вы думаете: «Да он это не всерьез. Он хотел, чтобы какой-нибудь папарацци запечатлел его, с позволения сказать, крик о помощи и чтобы он мог потом написать в газету „Сан“ эксклюзивную заметку „Мой Ад. Как я пытался покончить с собой“. Не более того». И я могу понять, почему вы так думаете, друзья мои. Я забираюсь на крышу и сажусь на самый ее край, попивая шотландское виски из фляжки, а затем какая-то рехнувшаяся девица просит меня помочь ей отыскать ее бывшего парня на какой-то вечеринке, и я, пожав плечами, соглашаюсь. Ну и где тут желание покончить с собой?

Во-первых, вам было бы полезно знать, что у меня были очень высокие результаты по шкале серьезности суицидальных планов Аарона Т. Бека. Готов поспорить, вы даже не имели понятия о существовании такой. А она существует, и у меня было чуть ли не двадцать одно очко из тридцати возможных, что, как вы понимаете, меня не могло не радовать. Да, мысль о самоубийстве возникла у меня раньше, чем за три часа до попытки. Да, я был уверен, что погибну, даже если мне окажут медицинскую помощь, — в Топперс-хаус пятнадцать этажей, хотя, как известно, и десяти более чем достаточно. Да, я готовился к этому: стремянка, кусачки и тому подобное. Шах и мат. Я мог бы набрать максимум очков, если бы не первые два пункта — как выразился Аарон Т. Бек, «уединенность» и «момент». Если согласиться с утверждениями «Вы будете вне зоны видимости и слышимости других людей» и «Вероятность того, что вам помешают, крайне невелика», то можно сорвать банк. Вы можете возразить, что поскольку вы пришли в самое известное среди самоубийц место в северном Лондоне, да еще и в одну из самых популярных среди самоубийц ночей, то шансов на то, что вам не помешают, практически не было. В ответ на это я могу сказать так: разум наш был затуманен. Мы слишком глубоко ушли в себя, если угодно.

И конечно, если бы в ту ночь крыша не был запружена людьми, меня бы сейчас уже не было, так что, пожалуй, старина Бек не подкачал. Мы вряд ли могли рассчитывать, что нас кто-то спасет, но когда мы столкнулись на той крыше, у всех осталось только одно желание — и причиной тому было в первую очередь смущение — отложить самоубийство на потом. Хотя бы на день. Никто из нас, спускаясь по лестнице, не думал, будто жизнь прекрасна и чего-то стоит; если уж на то пошло, мы были даже несчастнее, чем когда поднимались сюда, поскольку у нас была одна-единственная возможность решить все наши проблемы, но этой возможностью мы воспользоваться не могли — по крайней мере, тогда. И там, на крыше, нами овладело странное нервное возбуждение; те несколько часов мы словно прожили в другой стране, где были свои законы — законы крыши. Но, загнав нас сюда, наши проблемы не смогли подняться с нами по лестнице. И теперь мы спускались вниз, где они опять на нас навалятся. Но выбора, пожалуй, не было. И хотя у нас не было практически ничего общего, мы чувствовали, что все остальное — и деньги, и социальное положение, и образование, и возраст, и жизненные интересы — не стоит ровным счетом ничего. За несколько часов мы вдруг оказались своеобразным маленьким обществом, и в тот момент мы хотели лишь одного — быть рядом с нашими соотечественниками. С Морин я перекинулся буквально парой слов, даже фамилии ее не знал, но за это недолгое время она узнала меня лучше, чем жена за последние пять лет брака. Морин понимала, что я несчастен — это было очевидно, если учесть, где мы встретились, — а это значит, она понимала самое главное; у Синди любое мое действие или высказывание вызывало недоумение.

Если бы я влюбился в Морин, это было бы весьма удачное развитие событий. Я уже вижу газетные заголовки типа «Шарп вернулся на путь истинный!». А под этим заголовком — статья о старом извращенце, который узрел порочность своего пути и счел за благо зажить спокойной жизнью с милой женщиной постарше его, вместо того чтобы волочиться за школьницами и третьесортными актрисами с силиконовыми бюстами. Ну-ну. Размечтались.

Джей-Джей

Пока Джесс обзванивала всех своих знакомых, пытаясь выяснить, где сейчас этот Чез, я сидел, прислонясь к стене, и смотрел на город сквозь ограду. Я все думал, какую песню я бы сейчас слушал, будь у меня с собой плеер. Первая песня, которая пришла мне в голову, — это «Снежный человек на рынке» Джонатана Ричмэна — милая дурацкая песенка, напоминавшая мне о тех временах, когда я сам был таким. А потом я принялся насвистывать песню Роберта Смита «Потерявшись меж дней», и это уже было неспроста. Сегодняшний день кончился, а следующий еще не настал, прошлый год завершился, а новый еще не пришел, да и вообще, крыша стала своеобразным лимбом, где наш разум не мог решиться сделать последний шаг туда, куда уже устремились наши бессмертные души.

Джесс десять минут выясняла местонахождение Чеза у близких к нему источников, после чего заявила, что он на вечеринке в районе Шордитч. Мы спустились по лестнице, невзирая на преследовавший нас все пятнадцать этажей грохот музыки и запах мочи, и вышли на улицу, где и прозябали в ожидании такси. Никто особенно не разговаривал, если не считать Джесс, которая говорила за всех нас, вместе взятых. Она рассказала, что это за вечеринка и кто там, скорее всего, будет.

— Там будет Тесса со своей тусовкой.

— Ах, Тесса, — понимающе кивнул Мартин.

— А еще Элфи и Табита с ребятами, которые тусуются в клубе «Оушен» по субботам. Будет Кислотный Пит с остальными дизайнерами.

Мартин застонал. У Морин же был вид человека, измученного морской болезнью.

Наконец к нам подъехал молодой африканец на паршивеньком старом «форде». Он опустил стекло пассажирской двери и наклонился в нашу сторону:

— Куда ехать?

— В Шордитч.

— Тридцать фунтов.

— Да пошел ты, — ответила Джесс.

— Заткнись, — оборвал ее Мартин и уселся на переднее сиденье. — За такси заплачу я.

Мы все забрались на заднее сиденье.

— С Новым годом, — улыбнулся водитель.

Мы промолчали в ответ.

— На вечеринку едете? — не угомонился он.

— А вы знаете Кислотного Пита? — спросил его Мартин. — Вот к нему-то мы и едем. Повеселимся на славу.

— Повеселимся? — поморщилась Джесс. — Скажешь тоже.

Если уж и шутить в присутствии Джесс, если и говорить что-то с иронией, то сначала нужно ее предупредить. Причем не раз.

Уже было около половины пятого утра, но на улице была куча народу. И все они казались единым целым. Кто-то нам махал — Джесс всегда махала в ответ.

— А ты что, всю ночь работаешь? — спросила Джесс у водителя. — Или все же зайдешь куда-нибудь, пропустишь пару рюмок.

— Работаю toute la nuit, всю ночь, — объяснил водитель.

— Не повезло тебе, — сказала Джесс.

Водитель грустно ухмыльнулся:

— Да уж, не повезло.

— А твоя жена как к этому относится?

— Что, простите?

— Жена. La femme. Ее это не беспокоит? Ты же всю ночь работать будешь.

— Нет, ее это не беспокоит. Уже не беспокоит. Там, где она сейчас, о таком не беспокоятся.

Любой мало-мальски догадливый человек мог увидеть, что над нашим такси сгущаются тучи. Достаточно было обладать минимумом жизненного опыта, чтобы понять: у этого человека есть свое прошлое, и каким бы оно ни было, сейчас, в разгар новогоднего веселья, напоминать о нем не стоит. Любой нормальный человек тут же замолчал бы.

— А-а, — понимающе протянула Джесс. — Плохая женщина?

Я невольно поморщился, да и остальные, наверное, тоже. Неужели так сложно было держать язык за зубами?

— Не плохая. Мертвая.

Он ответил ей очень спокойно, просто уточнил; ответил таким тоном, будто «плохая» и «мертвая» — это два адреса, которые пассажир случайно перепутал.

— А…

— Да. Плохие люди убили ее. Убили ее, убили ее мать, убили ее отца.

— А…

— Да. В моей стране.

— Понятно.

И только тогда Джесс догадалась замолчать. Мы ехали, погруженные в свои мысли. И я готов поспорить на миллион долларов, что в той или иной мере наши мысли вертелись вокруг одних и тех же вопросов: почему мы не встретили его на крыше? Может, он там был, но все же ушел, как и мы? Рассмеется ли он, услышав о наших проблемах? Откуда в этом человеке столько… стойкости, что ли?

Когда мы добрались до места, Мартин дал ему большие чаевые. Водитель был очень рад, благодарил нас и даже назвал своими друзьями. Мы бы с радостью стали его друзьями, но ему вряд ли захотелось бы с нами общаться, узнай он нас поближе.

Морин не хотела идти с нами, но мы ее все же провели в дом, потом вверх по лестнице, пока не оказались в помещении, очень похожем на нью-йоркскую мансарду. В Нью-Йорке такая мансарда стоит целое состояние, а в Лондоне она должна стоить целое состояние плюс еще тридцать процентов. Уже было четыре часа утра, но там все равно торчала куча народу, причем самого нелюбимого мною народу — студентов художественных факультетов. То есть Джесс нас предупредила, но я все равно был в шоке. Все эти покрытые шерстью шляпы, усы клочьями, новомодные татуировки и пластмассовая обувь… Нет, я вполне либерален, я был против того, чтобы Буш бомбил Ирак, да и к марихуане я нормально отношусь, но эти люди вызывают у меня страх и искреннее отвращение — во многом потому, что им бы не понравилась моя музыка. Приезжая с концертом в какой-нибудь университетский городок и прогуливаясь перед такой толпой, я всегда знал, что ничего хорошего нам здесь не светит. Этим людям не нравится настоящая музыка. Им не нравится «Рамонес», «Темптейшенс» или Мэтс, они предпочитают диджея Бипа и его идиотские электронные попискивания. А бывает, эти идиоты начинают изображать крутых гангстеров, слушая песни в стиле хип-хоп про разборки и пушки.

Так что я был не в лучшем настроении с самого начала. Я боялся, что могу ввязаться в драку, я даже решил, по какому поводу будет драка: я буду защищать Мартина или Морин от нападок какого-нибудь засранца с бородкой или от усатой женщины. Но ничего подобного так и не случилось. Что самое удивительное, костюм Мартина, равно как и его загар из солярия, вполне сюда вписывались. Да и Морин тоже — в своем плаще и трогательных туфлях. Мартин со своей прической телевизионного ведущего вполне сошел бы за одного из членов группы «Крафтверк», а Морин была весьма своеобразной вариацией на тему Мо Такер из «Велвет Андеграунд». А на мне были черные штаны, кожаная куртка и футболка с эмблемой сигарет «Житан», так что я чувствовал себя белой вороной.

Случился только один эпизод, когда я всерьез подумал, что могу сломать кому-нибудь нос. Мартин стоял и пил вино прямо из бутылки, а те два парня пялились на него.

— Это ж Мартин Шарп! Тот самый, из утреннего шоу!

Я вздрогнул. Я никогда, в общем, не зависал со знаменитостями, и мне и в голову не могло прийти, что появиться на вечеринке с лицом Мартина Шарпа — это все равно что появиться там голым, даже студенты волей-неволей обратят внимание.

— Вот это да! Ни фига себе гости! — отозвался его приятель.

— Эй, Шарпи-засранец!

Мартин вежливо улыбнулся в ответ.

— Ты, наверное, все время это слышишь от людей? — спросил кто-то из них.

— Что?

— Ну, «Эй, Шарпи-засранец» и все такое.

— Пожалуй, да, — согласился Мартин. — Такое я часто слышу.

— Да, не повезло тебе. Столько народу на телевидении, а последней мразью оказался ты.

Мартин, пожав плечами, улыбнулся, словно говоря «Ну что теперь поделаешь?», и повернулся ко мне.

— Все нормально?

— Такова жизнь, — ответил он, посмотрев мне прямо в глаза.

Каким-то образом ему удалось наполнить избитое клише глубоким смыслом.

А Морин тем временем не уставала поражаться. Она шарахалась, едва заслышав, как кто-то засмеялся, или выругался, или разбил что-то; и взгляд у нее при этом был такой, будто ей показывают слайды с изображением детей-инвалидов на пятнадцатиметровом экране.

— Хочешь выпить?

— А где Джесс?

— Чеза ищет.

— И когда она его найдет, мы сможем отсюда уйти?

— Конечно.

— Хорошо. Мне здесь не нравится.

— Мне тоже.

— А как ты думаешь, куда мы дальше пойдем?

— Не знаю.

— Но мы ведь все вместе пойдем, как ты думаешь?

— Думаю, вместе. Мы же договорились. Пока не найдем этого парня.

— Надеюсь, мы его не найдем, — сказала Морин. — По крайней мере, не сейчас. Если не сложно, принеси мне хересу, если у них есть.

— Знаешь, я не думаю, что найду здесь херес. Не похоже, чтобы они такое пили.

— А белое вино? Белое вино у них есть?

Мне удалось найти пару бумажных стаканчиков и полупустую бутылку.

— Будем здоровы!

— Будем.

— И ведь каждый Новый год одно и то же…

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, теплое белое вино, вечеринка с кучей отморозков. А ведь я себе пообещал, что этот Новый год будет другим.

— А прошлый Новый год ты где встречал?

— Дома, вместе с Лиззи, моей бывшей. Мы вечеринку устроили.

— Хорошо встретили?

— Да нормально. А ты?

— Я дома сидела. С Мэтти.

— Понятно. А тогда, год назад, ты уже задумывалась…

— Да, — тут же ответила она. — Еще как задумывалась.

— Понятно.

Я не знал, о чем дальше говорить, так что мы попивали вино и смотрели на отморозков.

Морин

Это же негигиенично — жить в помещении, где нет комнат. Даже в самых дешевых квартирах обычно есть человеческая ванная — с дверью, стенами и окном. Но здесь даже этого не было. Такое впечатление, что оказался в вокзальном туалете, но там хотя бы есть отдельные комнатки для женщин и мужчин. А здесь была всего лишь хлипкая стеночка, отделявшая туалет от всего остального пространства, так что как бы мне ни хотелось в туалет, сходить туда я не могла — любой мог зайти и увидеть меня. А уж о том, насколько там было грязно, и говорить не приходится. Мама мне всегда говорила, что неприятный запах в туалете оттого, что бактерии пускают ветры; а здесь, похоже, бактерии были повсюду. По крайней мере, этим туалетом могли воспользоваться далеко не все. Хотя, зайдя туда, я увидела человека, стоявшего на коленях перед унитазом и нюхавшего стульчак. Я понятия не имею, как кому-то может прийти в голову нюхать стульчак (и ведь остальные все это видели! Вы только представьте себе!). Но мало ли извращенцев, с другой стороны. Я поняла, что чего-то похожего мне и стоит ожидать, как только зашла туда, услышала ту музыку и увидела тех людей; и если бы меня спросили, чем, на мой взгляд, эти люди станут заниматься в туалете, то я, возможно, ответила бы, что они станут там нюхать стульчак.

Вернувшись, я обнаружила Джесс всю в слезах. Какой-то парень сказал ей, что Чез был здесь, но уже ушел, причем ушел с девушкой, с которой познакомился на этой вечеринке. Джесс захотела, чтобы мы все пошли домой к этой девушке, но Джей-Джей попытался убедить ее, что это не самая удачная мысль.

— Все нормально, — сказала Джесс. — Я ее знаю. Должно быть, вышло какое-то недоразумение. Наверное, она просто не знала о нас с Чезом.

— А если знала? — возразил Джей-Джей.

— Ну, — задумалась Джесс, — тогда бы я этого просто так не оставила.

— Как это понимать?

— Убивать бы я ее не стала, конечно. Я не настолько сильно разозлилась бы. Но немного помучить мне бы ее пришлось. Может, ножом бы слегка зацепила.

Когда Фрэнк разорвал нашу помолвку, я думала, что не переживу этого. Мне было жалко не только себя, но и его — для него это было непростое решение. Все случилось в баре под названием «Амблер Армс» (правда, теперь он уже иначе называется), прямо у игрального автомата. К нам тогда подошел администратор и попросил Фрэнка увести меня оттуда, поскольку никто не хотел играть, пока я там ревела в три ручья, а в обычные дни этот автомат приносил заведению неплохие деньги.

Тогда я чуть не покончила с собой, хотя много об этом думала. Но мне показалось, что я смогу со всем справиться, что все еще может измениться. Вы только представьте, скольких бед можно было бы избежать, не передумай я тогда! Ведь я бы тогда убила не только себя, но и Мэтти, но тогда я, естественно, ничего не знала.

Я не обратила внимания на нелепые угрозы Джесс в адрес той девушки. Когда мы с Фрэнком расстались, я говорила еще большие глупости: что Фрэнк был вынужден переехать, что у него было не все в порядке с головой, что он пьяница и однажды ударил меня. Все это было ложью. Фрэнк был хорошим человеком, чье единственное преступление состояло в том, что он недостаточно сильно меня любил, а поскольку это и преступлением-то не назвать, приходилось фантазировать.

— А вы были помолвлены? — поинтересовалась я у Джесс, о чем потом пожалела.

— Помолвлены? — удивилась Джесс. — Помолвлены? Это что — «Гордость и ср… предубеждения»? «О, мистер Дарси-Шмарси, позвольте же мне ответить согласием. — Ах, мисс Тупоголовая Самовлюбленность, я буду безмерно счастлив это услышать!»

Вторую фразу она произнесла дурацким тоненьким голоском. Впрочем, вы и сами догадались.

— Далеко не все люди забыли о существовании помолвки, — вступился за меня Мартин. — И ничего глупого в подобном вопросе нет.

— А ты знаешь хоть одного человека, который был помолвлен?

— Я была помолвлена, — сказала я, но очень тихо, поскольку боялась ее, и она заставила меня повторить.

— Ты? Что, правда? Ладно, а из нашего времени можете кого-нибудь вспомнить? Меня не интересуют ископаемые, которые ходят в таких туфлях и носят такие плащи.

Я хотела было спросить, что же нам тогда носить, если не туфли, но промолчала — я усвоила урок.

— Ладно, не важно. И что же это был за хр…, который решил с тобой помолвиться?

Мне все это было неприятно. По-моему, нечестно, что так получается, когда пытаешься помочь.

— Ты трахалась с ним? Точно трахалась! И как ему нравилось? Он ставил тебя раком, чтобы не видеть твоего лица?

В этот момент Мартин схватил ее и поволок на улицу.

Джесс

Когда Мартин вытащил меня на улицу, я решила стать другим человеком. Такое частенько со мной бывает. Это со всеми бывает, когда человек начинает чувствовать, что теряет контроль над собой. Тогда он говорит себе: ладно, теперь я книголюб — и идет в библиотеку взять пару книг, чтобы потом потаскаться с ними какое-то время. Или говорит: ладно, теперь я хиппи — и начинает курить марихуану. Или еще что-нибудь. И тогда можно почувствовать себя другим человеком. По-моему, заимствуя у других стиль одежды, увлечения, язык, можно немного отдохнуть от самого себя.

Это было самое подходящее время, чтобы почувствовать себя другим человеком. Не знаю, зачем я наговорила все это Морин; да, я не знаю, зачем добрую половину слов говорю. Я понимала, что перехожу грань, но не могла остановиться. Я злюсь, а когда все это посещает меня, ощущение такое, будто меня тошнит. Я отплевываюсь словами прямо в людей до тех пор, пока у меня внутри уже ничего не остается. Хорошо, что Мартин вытащил меня на улицу. Меня нужно было одернуть. Меня вообще нужно почаще одергивать. Я пообещала себе, что с этого момента буду вести себя более прилично, как вели себя люди давным-давно. Я поклялась больше не ругаться и не плеваться; поклялась не спрашивать немолодых женщин, которые ничего плохого мне не сделали, в каких позах они трахались, пусть мне и очевидно, что они более-менее девственницы.

Мартин разорался на меня, назвал сукой и идиоткой, а еще спросил, что Морин мне такого сделала. А я только и говорила, что «Да, сэр», «Нет, сэр», и «Мне очень жаль, сэр», уставившись на мостовую, не поднимая взгляда на него, чтобы показать, насколько мне стыдно. А затем сделала реверанс, поскольку думала, что это уместный жест. А он мне сразу: что за херню ты вытворяешь? И как понимать эти твои «Да, сэр», «Нет, сэр», а? Тогда я объяснила, что решила перестать быть собой, и никто больше никогда не увидит прежней меня, а он не знал, что на это ответить. Я не хотела их доставать. Я давно заметила, что достаю людей. Чеза, например, достала. А я честно не хочу, чтобы такое происходило, — ведь тогда я останусь одна. Думаю, с Чезом я просто перегнула палку, вела себя слишком резко, и он испугался. Как тогда, в галерее Тейт. Тогда я совершенно точно совершила ошибку. Но там еще место такое… Да, некоторые поступки могли показаться странными и нервными, но если мои поступки странные и нервные, это же еще не значит, что я сама странная и нервная. Я вела себя неподобающим образом, как выразилась бы Джен. Надо было подождать, пока мы закончим разглядывать картины с инсталляциями и выйдем из галереи, прежде чем устраивать скандал.

Думаю, и Джен я тоже достала.

А еще тот эпизод в кино, который — как мне кажется сейчас — мог стать последней каплей. Тогда я тоже вела себя неподобающим образом. То есть само поведение, возможно, и не было неподобающим, поскольку тот разговор должен был состояться рано или поздно, но все же не в том месте (не в кинотеатре «Холлоуэй Одеон»), не в то время (не в самой середине фильма «Мулен Руж») и не на тех тонах (не переходя на крик). Тогда одним из аргументов Чеза было то, что я недостаточно взрослая для того, чтобы стать матерью. Сейчас я понимаю: пожалуй, разоравшись на весь кинотеатр про свою беременность прямо на середине фильма, я только подтвердила его правоту.

Ну да не важно. Мартин побесился немного, а потом сдулся, словно воздушный шарик. «Что случилось, сэр?» — спросила я, но в ответ он лишь помотал головой, и этого мне было достаточно, чтобы все понять. Я поняла, что сейчас ночь, что он оказался на вечеринке среди незнакомых ему людей, что он кричит на еще одного незнакомого человека, а два часа назад он сидел на крыше и думал о самоубийстве. Ах да, еще жена и дети его ненавидят. В любой другой ситуации я бы сказала, что у него вдруг пропала воля к жизни. Я подошла и положила руку ему на плечо, а он посмотрел на меня, будто я человек, а не повод для раздражения. И тогда почти случился такой Момент — не романтический момент, как у Росса с Рейчел в сериале «Друзья» (этого еще не хватало), — а Момент Взаимопонимания. Но нам помешали, и Момент был упущен.

Джей-Джей

Хочу рассказать вам о своей старой группе — наверное, потому, что начал видеть в этих людях свою новую группу. Нас было четверо, и назывались мы «Оранжевый дом». Сначала мы назвались «Розовый дом» — в память об известном альбоме группы «Бэнд», но потом подумали, что нас сочтут гомосексуалистами, и сменили цвет. Мы с Эдди сколотили группу еще в школе, вместе писали песни, мы как братья были — до того самого дня, пока все не закончилось. Билли был барабанщиком, Джесси — басистом, а… хотя вам ведь все равно не важно? Вам одно нужно знать: мы умели то, что всем остальным было не под силу. Может, некоторые группы и умели, но это было до нас: «Стоунз», «Клэш», «Ху». Но вживую я ничего подобного не видел. Жаль, что вы не были на наших концертах, — тогда бы точно поняли, что я вам лапшу на уши не вешаю. Но поверьте: в свое время мы притягивали народ со всей округи, а после концерта они шли обратно домой и десять, и двадцать, и даже тридцать километров. Мне, конечно, нравятся наши альбомы, но люди помнят именно наши выступления. Некоторые группы просто выходят на сцену и играют свои песни в чуть более быстром ритме и чуть погромче, а мы все делали по-своему: мы играли то быстрее, то медленнее, вспоминали наши любимые песни — а мы знали, что и тем, кто пришел на наш концерт, эти песни тоже нравятся; в наших выступлениях люди видели особенный смысл, чего сейчас уже нигде не встретишь. Концерты «Оранжевого дома» можно было сравнить с церковной службой во славу Святой Троицы — там не было аплодисментов, криков и свиста, но были слезы, зубовный скрежет и бессвязный экстатический лепет. Мы спасали души. Если вы любите рок-н-ролл, весь рок-н-ролл — от… не знаю… Элвиса и Джеймса Брауна до «Уайт Страйпс», — то вам бы захотелось бросить работу и переселиться в корпус одного из наших усилителей и жить там, пока уши не отвалятся. Наши представления были для многих смыслом жизни, и я знаю, что это не просто красивые слова.

Я бы очень хотел ошибаться. Честно. Было бы легче. Но на нашем сайте была гостевая книга, которую я читал, не пропуская ни одного сообщения. И могу вас уверить, что у людей тоже возникало подобное ощущение. Читал я и гостевые книги других групп, но у них были другие фанаты. То есть у любой группы есть фанаты, которым нравится вся музыка этой группы — иначе какие они фанаты? Но, сравнивая те записи с записями наших поклонников, я понял, что с наших концертов люди уходили с особым чувством. Это чувство возникало и у нас, и у них. Просто их, пожалуй, было слишком мало. Впрочем, не важно.

После тирады Джесс Морин была в полуобморочном состоянии, но кто станет ее винить? Я бы, наверное, так и осел, разразись Джесс подобной тирадой в мой адрес, а потом мне потребовалось бы пару раз прогуляться вокруг квартала. Я вывел ее на небольшую террасу на крыше, куда, казалось, солнце не заглядывает вне зависимости от времени суток и года, но зато там был пластмассовый столик и гриль. В этой стране ведь повсюду стоят такие маленькие грили. По-моему, это символ того, как надежда может возобладать над обстоятельствами, когда тебе ничего не остается, кроме как глядеть в окно на мокнущий под проливным дождем гриль. За столиком сидели какие-то люди, но, увидев, что Морин плохо, они ушли обратно в дом, а мы сели за столик. Я предложил ей стакан воды, воды она не хотела, так что какое-то время мы просто сидели. А затем услышали чей-то приглушенный голос, доносившейся из тени у гриля. Приглядевшись, мы поняли, что в дальнем углу террасы сидит какой-то парень. Это был молодой парень, с длинными волосами и идиотскими усами, — он пытался привлечь наше внимание.

— Извините, пожалуйста, — прошептал он настолько громко, насколько осмелился.

— Если хочешь с нами поговорить, то подойди сюда.

— Мне нельзя выходить на свет.

— И что же с тобой случится, если ты все же выйдешь?

— Один сумасшедший человек может попытаться меня убить.

— Кроме нас с Морин, здесь никого нет.

— Этот сумасшедший человек везде.

— Прямо как Господь Бог, — заметил я.

Я перешел на другую сторону террасы и уселся рядом с ним.

— Чем я могу тебе помочь?

— Ты американец?

— Да.

— Здорово, чувак.

Этот факт его позабавил, а этого достаточно, чтобы все понять про этого парня.

— Слушай, ты не мог бы посмотреть, ушел ли тот человек?

— А как он выглядит?

— Она. Да-да, я все понимаю, но она действительно кого угодно напугает. Мой друг ее заметил и предупредил меня, чтобы я успел спрятаться. Однажды я ходил с ней на свидание. Понимаете, один-единственный раз. А потом все это закончил, потому что она больная на голову, а еще…

Этого было более чем достаточно.

— Ты ведь Чез?

— А ты откуда знаешь?

— Я друг Джесс.

Видели бы вы его лицо в тот момент. Он метнулся к стене, ища лазейку. Мне даже показалось, что он попробует забраться на стену, как белка.

— Черт, — испугался он. — Твою мать. Извини. Черт. Ты не поможешь мне перебраться через стену?

— Нет. Я хочу, чтобы ты пошел со мной и поговорил с ней. У нее… у нее выдалась непростая ночь, и, возможно, небольшой разговор поможет ей успокоиться.

Чез рассмеялся в ответ. Это был неискренний, отчаянный смех человека, который понимал, что, когда речь заходить о том, как успокоить Джесс, толку от нескольких слоновьих доз транквилизаторов будет много больше, чем от небольших бесед.

— Вы знаете, что я с того нашего свидания не занимался сексом?

— Нет, Чез, этого я не знал. Да и откуда? Или об этом где-то писали?

— Я был слишком напуган. Я не могу допустить такую ошибку снова, не могу допустить, чтобы на меня опять орали в кино. Знаете, я не против, пусть я больше никогда не буду заниматься сексом. Лучше так. Мне двадцать два. Ну а к шестидесяти уже становится все равно, ведь так? Так что осталось сорок лет. Даже меньше. Это я переживу. Пойми, все женщины — гребаные маньячки.

— Да хватит фигню всякую нести. Просто не повезло разок.

Я так сказал потому, что так надо было сказать, а не потому, что мой собственный опыт говорил об обратном. Но женщины не гребаные маньячки. Конечно нет. Разве что только те, с которыми спал я и с которыми спал Чез.

— Послушай, если ты выйдешь и просто поговоришь с ней, что плохого может произойти?

— Она дважды пыталась меня убить, и один раз меня арестовали по ее вине. К тому же меня больше не пускают в три паба, два музея и один кинотеатр. А еще я получил официальное предупреждение от…

— Ладно, хватит. То есть ты хочешь сказать, что в самом худшем случае ты погибнешь жестокой и мучительной смертью. А я тебе скажу, что лучше погибнуть как мужчина, чем прятаться под грилем как мышь.

Морин поднялась и подошла к нам.

— Будь я на месте Джесс, я бы могла тебя убить, — тихо сказала она, причем настолько тихо, что было сложно сопоставить жесткость слов с мягкостью голоса.

— Вот тебе, пожалуйста. Теперь ты по уши влип.

— Твою мать! Это еще кто?

— Меня зовут Морин, — объяснила Морин. — А с чего ты взял, что тебе все сойдет с рук?

— Что сойдет с рук? Я ничего не сделал.

— Ты, кажется, говорил, что занимался с ней сексом, — сказала Морин. — То есть ты не сказал именно так. Но сказал, что с той ночи сексом не занимался. Из этого я заключила, что ты с ней переспал.

— Ну да, секс у нас в тот один раз был. Но тогда я не знал, что она психопатка.

— А узнав, что бедная девочка смущена, что она ранимая, ты убегаешь от нее?

— Мне пришлось убежать. Она преследовала меня. С ножом.

— А почему она тебя преследовала?

— Да что ты все спрашиваешь? Тебе-то какое дело.

— Я не люблю, когда людям плохо.

— А мне? Мне тоже плохо. Она мне всю жизнь загубила.

Чез не мог знать, но этот аргумент было глупо использовать, если споришь с кем-то из нас, из четверки с Топперс-хаус. Мы по определению были лауреатами конкурса «Самая Загубленная Жизнь».

Чез бросил заниматься сексом, а мы раздумывали о том, чтобы бросить жить.

— Ты должен с ней поговорить, — сказала Морин.

— Да пошла ты, — отмахнулся Чез.

И тут — хлобысь! — Морин врезала ему изо всех сил.

Я уже и не вспомню, сколько раз Эдди давал кому-нибудь по физиономии на вечеринке или после концерта. И возможно, он скажет то же самое обо мне, хотя, насколько я помню, я всегда был Человеком Мира, у которого случались приступы ярости, а он был Человеком Войны, у которого иногда случались приступы спокойствия. И пусть Морин была всего лишь сухонькой немолодой женщиной, этот удар воскресил в моей памяти старые добрые времена.

А вот что больше всего поразило меня в Морин: она намного сильнее, чем я. Она не сдалась, она узнала, каково это — не прожить ту жизнь, к которой ты себя готовил. Я не знаю, какие у нее были жизненные планы, но ведь были, как у всех. А когда появился Мэтти, она прождала двадцать лет, пытаясь понять, что жизнь предложит ей взамен; но жизнь ничего ей не предложила взамен. В этот удар она вложила все свои чувства, и я вполне могу себе представить, как сильно смогу ударить кого-нибудь, когда доживу до ее возраста. Отчасти и поэтому я не хотел дожить до ее возраста.

Морин

Фрэнк — отец Мэтти. Забавно думать, что для кого-то это не очевидно, хотя для меня это совершенно очевидно. У меня были половые отношения только с одним мужчиной, и с ним я провела одну ночь, и единственная за всю мою жизнь ночь, которую я провела с мужчиной, породила Мэтти. А каковы шансы? Один к миллиону? Один к десяти миллионам? Не знаю. Но даже если один к десяти миллионам, то это все равно значит, что таких женщин, как я, в мире очень много. Но вы ведь не об этом думаете, когда речь идет об одном шансе из десяти миллионов. Вы не думаете: «Это очень много людей».

За все эти годы я поняла, что мы не так защищены от неудач, как думаем. Ведь несправедливо, что ты единственный раз в жизни оказываешься с мужчиной, а в итоге у тебя рождается ребенок, который не может ни ходить, ни говорить, даже узнать тебя не может… Впрочем, справедливость здесь ни при чем, ведь правда? Одной ночи с мужчиной достаточно, чтобы произвести на свет ребенка, любого ребенка. Нет законов, гласящих: «У вас может родиться такой ребенок, как Мэтти, если вы замужем, или если у вас уже есть много детей, или если вы спите со многими мужчинами». Нет таких законов, хотя нам с вами может показаться, что это зря. А когда у вас появляется такой ребенок, как Мэтти, вы ничего не можете с собой поделать, вы думаете: «Вот оно! Это все предназначенные мне неудачи, только собранные воедино». Но я не думаю, что именно так все устроено. Появление Мэтти не означало, что я не могу заболеть раком груди или что на меня не могут напасть грабители. Возможно, должно означать, но не означает. В некотором смысле я даже рада, что у меня нет еще одного ребенка, нормального ребенка. Ведь я бы тогда потребовала от Бога намного больше гарантий, чем Он может дать.

Ко всему прочему, я католичка и верю не столько в удачу, сколько в возмездие. Мы умеем верить в возмездие — в этом нам нет равных во всем мире. Я согрешила против Церкви, и ценой этого греха оказался Мэтти. Может показаться, что это слишком высокая цена, но ведь грехи должны иметь определенный вес — разве нет? И в этом смысле не стоит удивляться, что все получилось именно так. Долгое время я даже благодарила Бога, думая, что смогу расплатиться за свои грехи здесь, на земле, а на небесах потом о них не вспомнят. Теперь я уже не так в этом уверена. Если цена расплаты за грех столь высока, что ты в итоге хочешь покончить с собой — совершить еще более страшный грех, — то, значит, Кто-то ошибся в расчетах. Кто-то хочет слишком многого.

За всю свою жизнь я ни разу никого не ударила, хотя мне частенько и хотелось. Но та ночь была особенной. Я словно была в лимбе, меж живыми и мертвыми, и было совершенно неважно, что я сделаю до того, как вернусь на крышу Топперс-хаус. Только тогда я поняла, что будто взяла отпуск и отдыхаю от самой себя. И мне тут же захотелось ударить его снова — просто потому, что могла это сделать, — но я этого не сделала. И одного удара было достаточно: Чез упал — думаю, скорее от шока, чем от самого удара, поскольку силы у меня не очень-то много, — а потом встал на четвереньки, закрыв голову руками.

— Простите меня, — сказал Чез.

— За что? — не понял Джей-Джей.

— Не знаю, — ответил он. — За все.

— У меня был как-то парень вроде тебя, — объяснила я.

— Прости, — повторил Чез.

— Это очень больно. Это отвратительно, когда мужчина проводит с тобой ночь, а потом исчезает.

— Теперь я понимаю.

— Понимаешь?

— Думаю, да.

— Тебе же так ничего не видно. Может, встанешь? — предложил ему Джей-Джей.

— Мне не очень-то хочется, чтобы меня опять ударили.

— Пожалуй, ты не самый храбрый мужчина на этом свете, — заметил Джей-Джей.

— Храбрость можно проявлять очень по-разному, — ответил Чез. — И если ты говоришь о готовности терпеть удары как о проявлении храбрости… тогда, пожалуй, ты прав. На мой взгляд это перебор.

— Знаешь, Чез, и все же есть в тебе что-то от храбреца. Ты вот не стесняешься признаться, что боишься такой хрупкой женщины, как Морин. Вот за честность тебя можно уважать. Ты ведь не будешь его больше бить, Морин?

Я пообещала, что не буду, и Чез поднялся. Странное это ощущение — видеть, как мужчина что-то делает из-за меня.

— Ты так и будешь всю жизнь прятаться под чьими-то грилями? Сомнительное удовольствие, ты не находишь? — поинтересовался Джей-Джей.

— Да. Но других вариантов я не вижу.

— А как насчет разговора с Джесс?

— Только не это. Лучше я всю жизнь проведу вдалеке отсюда. Серьезно. Я уже подумываю о том, чтобы переехать.

— В соседский двор, надо полагать? Только чтобы с ухоженным газончиком, да?

— Нет, — ответил Чез. — В Манчестер.

— Послушай, — попытался успокоить его Джей-Джей. — Я знаю, что ты ее боишься. Но именно поэтому тебе стоит поговорить с ней сейчас. Пока мы рядом. Мы будем… посредниками, что ли. Может, лучше сделать так, чем переезжать в другой город?

— О чем мне с ней говорить?

— Мы, наверное, можем что-нибудь придумать. Вместе. Что-нибудь такое, что отвлечет ее.

— Например?

— Например, я точно знаю, что она готова выйти за тебя, если ты предложишь.

— Нет уж. Ты извини, но это…

— Да шучу я, Чез, шучу. Улыбнись. Ты ж мрачнее тучи.

— Это просто время сейчас такое. Мрачные времена.

— Конечно, мрачные. Вся эта история с Джесс, переезд в Манчестер, прятание под грилем, а еще 11 сентября, да и вообще.

— Вот именно.

Джей-Джей покачал головой:

— Ладно. Чтобы весь этот ср… кошмар для тебя закончился, тебе нужно ей кое-что сказать…

Джей-Джей объяснил ему, что нужно говорить, словно Чез был новым актером и мы все играли в какой-то мыльной опере.

Мартин

Я не прочь время от времени делать ремонт своими руками. Я сам красил спальню девочек, пусть и не без помощи трафаретов. (Там, конечно, повсюду были телекамеры, и продюсер оплатил всю краску до последней капли, но это не отменяет мой подвиг.) И если вы знаете, о чем я, то вспомните, как иногда, бывает, наткнешься где-нибудь в ванной на дыру, слишком большую, чтобы ее можно было заделать. И самый простой выход — это забить ее всем, что попадется под руку: сломанными спичками, губками и так далее. Так вот именно такова была роль Чеза той ночью: он был губкой, которой надо было закрыть дыру. Вся эта история с Джесс и Чезом была нелепа с самого начала — бесполезная трата времени и сил, второстепенное лирическое отступление, но нас она захватила, она согнала нас с крыши, и, даже слушая идиотскую речь Чеза, я осознавал ее ценность. Я понимал, что нам понадобится куда больше губок в ближайшие недели и месяцы. Быть может, именно это нам и нужно, хотим мы покончить с собой или нет. Быть может, жизнь — это слишком большая дыра, чтобы ее можно было чем-то заделать, и нам обязательно нужно хватать все, что попадется под руку — шлифовальные станки, рубанки, пятнадцатилетних девочек, да все что угодно, — лишь бы хоть как-то ее заполнить.

— Привет, Джесс, — сказал Чез, когда его выпихнули на улицу.

Он старался держаться весело и непринужденно, словно и так надеялся встретить Джесс на вечеринке. Но ему не хватило воли — сложно убедить собеседника в том, что ты весел, если у тебя не хватает духа взглянуть ему в глаза. Он напоминал мне неудачливого воришку из кино, которого поймали за попыткой что-то украсть у местного крестного отца, — он перегнул палку и теперь пытался умаслить ее, чтобы спасти свою шкуру.

— Почему ты ничего мне не объяснил?

— Да. Конечно. Я знал, что ты об этом спросишь. Я думал об этом. На самом деле я очень много об этом думал, потому что, ну… в общем, меня это не особенно радует. Все дело в слабости. В моей слабости.

— Только не переигрывай, — одернул его Джей-Джей.

Похоже, никто даже не пытался притвориться, будто все происходившее имело хоть какое-то отношение к нормальному разговору.

— Да. Правильно. Итак. Во-первых, я должен извиниться и заверить тебя, что такое больше не повторится. И во-вторых, я нахожу тебя очень привлекательной, мне с тобой интересно общаться, а еще…

Джей-Джей нарочито громко прокашлялся.

— Ах да. В общем, дело не во мне, а в тебе. То есть прости. Прости. Конечно, дело не в тебе, а во мне.

И в этот момент, пытаясь вспомнить следующую реплику, он поймал мой взгляд.

— Эй. Ты похож на того извращенца из телевизора. Мартин Что-то-там.

— Это он и есть, — подсказала Джесс.

— Охренеть. Откуда ты его знаешь?

— Это длинная история, — ответил я.

— Мы встретились на крыше Топперс-хаус. Мы собирались оттуда спрыгнуть, — объяснила Джесс, довольно сильно сократив длинную историю, хотя, надо признать, практически не упустив ничего важного.

Чез заглотил сказанное почти в буквальном смысле этого слова, как змеи заглатывают яйца: было видно, как информация медленно передается в мозг. Я уверен, что у Чеза есть масса достоинств, но сообразительность в их число явно не входит.

— И все из-за той девицы, которую ты трахнул? И из-за того, что жена выгнала тебя из дома? — в итоге спросил он.

— Может, лучше поинтересуешься у Джесс, почему она хотела покончить с собой. Тебе это не кажется сейчас более принципиальным?

— Заткнись, — оборвала меня Джесс. — Это личное.

— А у меня, значит, не личное?

— Нет, — сказала она. — Уже нет. Теперь все об этом знают.

— А какая Пенни Чемберс на самом деле, в реальной жизни?

— Ты об этом пришел сюда говорить? — тихо спросил у него Джей-Джей.

— Нет. Извините. Просто когда рядом стоит человек из телевизора, это немного отвлекает.

— Мне уйти?

— Нет, — тут же отреагировала Джесс. — Я хочу, чтобы ты остался.

— Ни за что бы не подумал, что он в твоем вкусе, — сказал Чез. — Слишком старый. К тому же он мразь.

Он ухмыльнулся и огляделся, пытаясь найти кого-нибудь, чтобы разделить его веселье, но на наших лицах — хотя, лучше сказать, на их лицах, поскольку даже Чез вряд ли ожидал, что я стану смеяться над своим возрастом или над своей мерзостью — не было и тени улыбки.

— Да, конечно. Ты там с ним за компанию была. Ведь я прав, да?

И вдруг стало очевидно, что мы намного взрослее его. Во всем.

Даже Джесс это поняла.

— Ты ничтожество, — ответила она. — И вся эта история не имеет никакого отношения к тебе. Проваливай на хер отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели.

И напоследок она дала ему пинка — классического пинка с прямой ноги в самую мясистую часть задницы, словно они были персонажами мультфильма.

На этом с Чезом было покончено.

Джесс

Когда тебе грустно — по-настоящему грустно, когда грусть загоняет на крышу Топперс-хаус — ты можешь выносить только общество людей, которым тоже грустно. До той ночи я об этом не догадывалась, но вдруг поняла, просто глядя на лицо Чеза. В нем ничего не было. Это было лицо обычного двадцатидвухлетнего парня, который ничего не сделал, если не считать нескольких съеденных таблеток экстази, он ни о чем не думал, если не считать размышления о том, где бы достать еще пару таблеток, он ничего не чувствовал, если не считать разбитую физиономию. Его выдал взгляд, когда он разродился идиотской шуткой про Мартина, ожидая, что мы посмеемся, его выражение глаз совершенно потерялось в той шутке, больше в них ничего не было. Он просто смеялся, в его глазах не было ни страха, ни отчаяния — это были глаза ребенка, когда его щекочут. Я заметила, что когда шутили другие (если, конечно, вообще шутили — Морин все же на роль юмориста не очень подходила), все равно было ясно, почему они оказались на крыше. Хотя они и смеялись, было что-то еще — нечто, не позволяющее им полностью отдаться моменту. Вы можете сказать, что нам не стоило туда подниматься, что самоубийство — это выбор труса, что ни у одного из нас не было достаточно причин, чтобы лишать себя жизни. Но вы не можете сказать, что мы ничего не чувствовали, потому что мы чувствовали, и это было важнее всего. Чез никогда не узнает, каково это, пока тоже не переступит черту.

Ведь мы четверо именно это и сделали — мы переступили черту. Это не значит, что мы сделали что-то плохое. Просто с нами произошло нечто, отделившее нас от всех остальных. У нас не было ничего общего, исключая тот факт, что мы оказались вместе на бетонной площадке на высоте пятнадцати этажей, но это самое важное, что вообще может быть общего с другими людьми. Сказать, что у нас с Морин нет ничего общего, потому что она носит плащ и слушает классическую музыку или еще что-нибудь, — это все равно что сказать, например, будто у нас с той девочкой не было ничего общего, кроме родителей. А я всего этого не понимала, пока Чез не назвал Мартина мразью.

А еще я поняла, что Чез мог сказать мне все что угодно — что любит меня, что ненавидит меня, что в него вселились инопланетяне и настоящий Чез сейчас на другой планете, — мне было бы все равно. Он, конечно, должен был мне все объяснить, думала я, но что с того? Что хорошего принесет мне объяснение? Лучше мне от этого не станет. Это все равно что чесаться при ветрянке. Кажется, что это поможет, но потом опять чешется, и так до бесконечности. Я вдруг ощутила, что мое больное место далеко, за много миль отсюда, и даже будь у меня самые длинные руки в мире, я бы все равно не дотянулась до него. Поняв это, я испугалась, что мое неприятное ощущение останется навсегда, а мне это не нравилось. Я знала обо всем, что натворил Мартин, но, когда ушел Чез, мне все равно хотелось, чтобы он меня обнял. Я бы даже не стала беспокоиться, позволь он себе немного лишнего, но он этого не сделал. Он сделал все наоборот: отпрянул от меня, как от прокаженной.

Прости, извинилась я. Прости, что этот козел стал обзываться. А Мартин сказал, что это не моя вина, но я ему ответила, что если бы не я, его бы не обозвали мразью в новогоднюю ночь. А он сказал, что его часто так называют. (И это, кстати, правда. Я уже достаточно долго его знаю, и, надо сказать, совершенно незнакомые люди раз пятнадцать называли его мразью, подонком — раз десять, извращенцем — примерно столько же, а засранцем — раз пять-шесть. И еще: сволочью, идиотом, козлом, мерзавцем и придурком.) Его никто не любит, хотя это странно — он ведь знаменит. А как можно быть знаменитым, если тебя никто не любит?

Мартин говорит, что это все не имеет никакого отношения к той истории с пятнадцатилетней девочкой; он считает, что после этого случая стало даже получше, поскольку люди, которые называют его мразью, нормально относятся к сексу с несовершеннолетними. И вместо оскорблений они выкрикивают другое: «Молодца!», «Показал ей, где раки зимуют?», «Ну, ты мужик» и так далее. Если говорить об оскорблениях — но ни в коем случае не о его браке, или отношениях с детьми, или карьере, или душевном равновесии, — тюрьма все же сослужила ему определенную службу. И ведь самые разные люди могут быть знаменитыми, хотя у них нет поклонников. Хороший пример — это Тони Блэр. А еще все ведущие утренних и интеллектуальных шоу на телевидении. По-моему, им за то и платят много денег, что на улицах незнакомые люди так и норовят прокричать им что-нибудь оскорбительное. Даже автоинспектора не называют мразью, когда он выбирается с семьей пройтись по магазинам. Получается, единственный плюс в работе Мартина — это деньги, а еще приглашения на премьеры фильмов и в модные ночные клубы. А там все опять начинается по новой.

Это лишь часть тех мыслей, которые успели пронестись у меня в голове, когда мы с Мартином обнялись. Но они ни к чему нас не привели. Мысли были внутри, а вокруг было пять часов утра, мы все были несчастны, и нам некуда было податься.

И я тогда спросила: что теперь? И еще я нетерпеливо потерла ладони, будто мы чудесно проводили время и праздник нужно было продолжить — будто мы зажигали в клубе «Оушен», а теперь решили выпить кофе и съесть по пирожному в кафе «Бетнал Грин» или зайти к кому-нибудь в гости покурить марихуаны и расслабиться. Тогда я добавила: к кому пойдем? К тебе, Мартин? У тебя небось хата что надо. У тебя там, наверное, джакузи и все такое. Мне сойдет. А Мартин ответил: нет, ко мне домой мы не пойдем. Да времена джакузи, кстати, давно прошли. Наверное, это означало, что он банкрот, а не то, что он слишком толстый, чтобы влезть в джакузи. Мартин ведь не толстый. Он слишком сильно себя любит, чтобы растолстеть.

Но я не сдавалась: ладно, не важно. Достаточно будет чайника и пакета кукурузных хлопьев. А он мне: и этого у меня дома нет. Ну, тогда я и спросила: что ты от нас прячешь? Он тут же ответил: ничего. Но сказал так смешно, словно смутившись, словно он действительно что-то прятал от нас. А потом я вспомнила кое-что, имевшее, возможно, отношение к происходящему, и спросила: а кто оставил тебе сообщение на автоответчике? Никто, отрезал он. Я тут же поинтересовалась: мистер Никто или, может, все же мисс Никто? Но он сказал в ответ: просто никто. Я захотела узнать, почему он все же не хочет пригласить нас к себе, и он объяснил: потому что я вас не знаю? А я ему: как и ту пятнадцатилетнюю девицу? Тогда он сказал, будто разозлившись: ладно. Пойдемте ко мне. Почему бы и нет?

Мы и пошли.

Джей-Джей

Я, конечно, знаю, у нас с Морин был такой момент, связавший нас, — когда она ударила Чеза, — но я, признаться, никак не мог избавиться от мысли, что если мы продержимся до утра, то моя новая группа распадется из-за разности музыкальных вкусов. Наступление утра означало бы, что мы смогли продержаться, и это новый день, новая надежда, новый год ну и далее по тексту. Я не хочу никого обидеть, но мне очень бы не хотелось, чтобы меня видели с этими людьми днем, — надеюсь, вы понимаете, о чем я, — а особенно… особенно с некоторыми. Но до утра и нового дня оставалась всего пара часов, так что я не видел иного выхода, кроме как пойти с ними к Мартину. Поведи я себя иначе, это выглядело бы некрасиво и недружелюбно, к тому же я не настолько сильно мог себе доверять, чтобы оставаться в одиночестве.

Мартин жил в небольшом коттедже в районе Айлингтон, рядом со старым домом Тони Блэра, — не совсем то место, где обычно оседают в трудные времена. Мартин заплатил за такси, и мы пошли за ним по направлению к дому. На двери было три или четыре звонка, так что не весь дом принадлежал ему, но я бы не мог себе позволить снять там даже квартиру.

Он уже достал ключ, как вдруг помедлил и обернулся.

— Слушайте, — сказал он.

Больше он ничего не сказал, так что мы прислушались.

— Я ничего не слышу, — сказала Джесс.

— Нет, я не в том смысле. Я хотел сказать: «Слушайте, мне надо вам кое-что объяснить».

— Давай, — подбодрила его Джесс. — Скажи нам.

— Уже очень поздно. Так что… не потревожьте соседей.

— И все?

— Нет, — ответил он и, сделав глубокий вдох, продолжил: — Возможно, там кто-то есть.

— В твоей квартире?

— Да.

— А кто?

— Не знаю, как вам объяснить. Моя девушка, если угодно. Хотя называйте как хотите.

— Так ты вечером был с девушкой? У вас было свидание?

Я пытался сказать это спокойно, но сами понимаете… Господи, как она пережила этот вечер? Сначала вы сидите в клубе или еще где-то, а в следующую секунду он исчезает, потому что хочет спрыгнуть с крыши.

— Да. И что с того?

— Ничего. Просто…

Не было нужды продолжать. Остальное можно было додумать самостоятельно.

— Ни хрена себе, — не сдержалась Джесс. — Это что ж за свидание должно быть, чтобы ты сбежал с него на крышу этой гребаной многоэтажки?

— Неудачное, — объяснил Мартин.

— Я бы скорее сказала, что охренительно неудачное, — уточнила Джесс.

— Да, — согласился Мартин. — Именно поэтому я так его и назвал.

Он открыл дверь в квартиру и пропустил нас вперед; на диване сидела девушка, и мы ее увидели на мгновение раньше, чем он. Она была лет на десять-пятнадцать младше его, симпатичная — это была такая кукольная красота ведущей прогноза погоды; на ней было шикарное черное платье, а по лицу было видно, что она много плакала. Сначала она уставилась на нас, потом на него:

— Где ты был?

Она старалась выглядеть как можно более непринужденно, но у нее это плохо получалось.

— Да так, гулял. Встретил кое-кого… — махнул он рукой в нашу сторону.

— Кого встретил?

— Ну, как тебе сказать… людей.

— Это ради них ты бросил меня посреди званого ужина?

— Нет. Уходя, я даже не знал, что встречусь с этими людьми.

— А кто они вообще такие? — спросила девушка.

Было бы забавно узнать, что ответит Мартин, но тут встряла Джесс:

— Ты же Пенни Чемберс.

Она ничего не ответила — возможно, потому, что сама прекрасно это знала. Мы уставились на нее.

— Пенни Чемберс, — повторила Морин, раскрыв рот, как рыба, вытащенная из воды.

Пенни Чемберс по-прежнему молчала. Наверное, все по той же причине.

— «Доброе утро с Пенни и Мартином», — вспомнила Морин.

И в третий раз никакой реакции. Я мало знаю об английских звездах телевидения, но я догадался. Это как в знаменитом американском шоу — «Шоу с Реджис и Кэти Ли». Если Мартин был Реджисом, то Пенни была Кэти Ли. Английский Реджис встретился с английской Кэти Ли, а затем сбежал, чтобы покончить с собой. Охренеть. Весьма забавно, как ни крути.

— Ты его девушка? — поинтересовалась Джесс.

— Лучше его спроси, — ответила Пенни. — Это он ведь исчез в самый разгар вечеринки.

— Это твоя девушка? — спросила его Джесс.

— Прости, — сказал Мартин.

— Ответь, — попросила Пенни. — Мне тоже интересно.

— Сейчас не самое лучшее время, чтобы об этом говорить, — ответил Мартин.

— То есть ты явно сомневаешься, — прокомментировала Пенни. — Это для меня сюрприз.

— Все очень сложно, — попытался объяснить Мартин. — Сама знаешь.

— Не-а.

— Ты же знала, что я несчастен.

— Да, я знала, что ты несчастен. Но не знала, что несчастен из-за меня.

— Я не был… Я не… Мы можем потом об этом поговорить? Наедине.

Он замолчал и потом махнул рукой в сторону трех глазеющих на них людей. Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что потенциальные самоубийцы, как правило, замыкаются на самих себе, и последние несколько недель — это только «я», «я», «я». Так что мы смотрели на все это потому, что: а) нас это не касалось, б) от этого разговора хуже бы нам не стало. Тогда это была обычная перепалка семейной пары, отвлекавшая нас от самих себя.

— А когда мы окажемся наедине?

— Скоро. Но, возможно, не прямо сейчас.

— Замечательно. А чем пока займемся? Поговорим с твоими тремя друзьями?

Никто не знал, что на это ответить. Мартин был хозяином, так что он должен был найти тему для разговора. Что ж, флаг ему в руки.

— По-моему, тебе стоит позвонить Тому и Кристин, — сказала Пенни.

— Да, позвоню. Завтра.

— Наверное, они не оценили твоей выходки.

— Кто такие Том и Кристин? Это они устраивали ужин?

— Да.

— А что ты им сказал, уходя?

— Он сказал, что отлучится в туалет, — ответила за него Пенни.

Джесс невольно рассмеялась. Мартин посмотрел на нее, прокручивая в голове ту ситуацию, когда он сбежал, воспользовавшись сомнительным предлогом, и едва заметно ухмыльнулся. Как ни странно, такие моменты возникают сплошь и рядом. Это как будто отец отчитывает вас за какой-нибудь проступок, а рядом стоит ваш приятель и едва сдерживает смех. И вы избегаете его взгляда, чтобы тоже не рассмеяться. Там было то же самое. Как бы то ни было, Пенни заметила усмешку маленького мальчика на его губах и бросилась через всю комнату к нашему, с позволения сказать, маленькому мальчику. Он схватил ее запястья, чтобы она не смогла его ударить.

— Да как ты смеешь? Тебе еще и смешно?

— Прости. Серьезно, прости. Я знаю, что абсолютно ничего смешного в этом нет.

Он попытался обнять ее, но она его оттолкнула и села обратно на диван.

— По-моему, надо выпить, — сказал Мартин. — Не возражаешь, если они тоже пропустят по стаканчику?

Я никогда не отказываюсь от подобных предложений, но даже я не был уверен, что хочу оставаться здесь. Но мне все же очень хотелось пить.

Мартин

Только добравшись до дома, я вспомнил, что назвал Пенни сукой, которая нюхает кокаин — как дышит, а еще трахается со всеми подряд. Но когда я это сказал? Следующие полчаса я молился, чтобы это было сказано до появления Джесс, пока на крыше были только мы с Морин; если Джесс слышала, то она не преминет рассказать Пенни, что я о ней думаю.

Кажется, нет нужды объяснять, что это была далеко не самая объективная характеристика. Мы с Пенни не жили вместе, но встречались несколько месяцев, уже после тюрьмы, и, как вы можете себе представить, ей приходилось нелегко. Мы не хотели, чтобы журналисты узнали про наши отношения, и поэтому никуда вместе не ходили, а еще постоянно носили шляпы и темные очки, хотя это было излишней предосторожностью. У меня была — есть и всегда будет — бывшая жена и дети. У меня была работа только на полставки на жутком кабельном канале. А еще — я, возможно, уже говорил — настроение у меня было не самое радостное.

Наши отношения возникли не на пустом месте. Когда мы вели шоу, у нас была небольшая интрижка, но тогда у нас были семьи, так что все быстро закончилось, хотя было больно и грустно.

А потом мы все же снова сошлись, после всего этого кошмара, после множества взаимных обвинений, но момент был уже упущен. Я стал второсортным товаром. Я был разбит и опустошен, моя жизнь была кончена — я шел на дно; а она была на вершине успеха — красивая, молодая и знаменитая, — каждое утро она появлялась на телеэкране перед многомиллионной аудиторией. Я был уверен, что она хочет быть со мной только из ностальгии и жалости, и она не могла меня переубедить. Несколько лет назад Синди стала ходить в какую-то жуткую литературную группу, где несчастные и замученные лесбиянки, принадлежащие к среднему классу, минут пять говорят о романе, в котором они ничего не понимают, а потом весь вечер ноют, какие мужчины ужасные. Как бы то ни было, она прочитала книгу о двух людях, которые любили друг друга, но очень долго не могли сойтись, хотя в итоге все же сошлись, когда им обоим было лет по сто. Ей безумно понравилась книга, она даже меня заставила ее прочитать, но на прочтение мне потребовалось почти столько же времени, сколько и персонажам на воссоединение. Наши отношения с Пенни чем-то походили на описанные в книге, разве что тем старичкам было попроще, чем нам. За несколько недель до Рождества, в порыве отчаяния и отвращения к самому себе, я сказал ей, чтобы она валила куда подальше, и тем вечером она пошла веселиться с кем-то из гостей шоу, какой-то телезвездой, — тогда она и попробовала впервые в жизни кокаин, — и закончилось все это у них постелью, а наутро она пришла ко мне вся в слезах. Поэтому я и сказал Морин, что Пенни сука, которая нюхает кокаин — как дышит, а еще трахается со всеми подряд. Теперь я понимаю, что немного переборщил.

И после нескольких сотен задушевных бесед и ссор, после двух-трех десятков случаев, когда мы расходились, после одного удара по лицу — поспешу заметить, что тот удар нанесла она, — она сидела на моем диване в ожидании меня. И она долго бы ждала, не окажись я на нашей импровизированной вечеринке на крыше. Я даже записки ей не написал — и только сейчас меня начинает мучить из-за этого совесть. Зачем мы обманывали себя, зачем пытались убедить себя, что эти отношения могут хоть к чему-то привести? Я не знаю. Когда я спросил Пенни, зачем все это, она ответила, что любит меня. Больше она ничего не сказала, и меня поразило, что такой ответ ничего не объясняет, а еще больше все запутывает. А я… Для меня Пенни была мостиком — пусть я и не понимал этого — в те времена, когда все было хорошо: до Синди, до пятнадцатилетних девиц, до тюрьмы. Я смог убедить себя, что если налажу отношения с Пенни, то налажу всю свою жизнь, смогу стать прежним, словно наша молодость — это место, куда можно вернуться, стоит только захотеть. Раскрою вам глаза: это не так. Кто бы мог подумать?

Но на тот момент передо мной стоял другой вопрос: как объяснить, кто такие Морин, Джей-Джей и Джесс. Скажи я правду, ей было бы больно и неприятно, а что такого можно было соврать, хоть мало-мальски похожего на правду? Кем мы можем друг другу приходиться? На коллег не похожи, на любителей поэзии тоже. Мы вряд ли могли встретиться в ночном клубе, да и на собутыльников они тоже не тянут. Проблема, надо сказать, была в Морин — если, конечно, вообще уместно утверждать, что проблема заключается в том, что кто-то не похож на алкоголика. Но даже будь они похожи на коллег или собутыльников, мне все равно было бы сложно объяснить, почему мне так сильно хотелось с ними встретиться. Я сказал Пенни и хозяевам дома, что отлучусь в туалет; так с какой стати я сбегаю оттуда за полчаса до Нового года, чтобы поприсутствовать на ежегодном общем собрании некоего безымянного общества?

Поэтому я решил вести себя так, словно никаких объяснений не требовалось.

— Прости, Пенни. Это Джей-Джей, Морин и Джесс. Джей-Джей, Морин, Джесс, это Пенни.

Пенни отнеслась к моим словам с подозрением, будто я уже начал врать.

— Но ты так и не объяснил, кто они такие.

— В смысле?

— В смысле, откуда ты их знаешь и где встретил.

— Это длинная история.

— Ничего, я не тороплюсь.

— Морин я знаю… Где мы встретились, Морин? Тогда, в самый первый раз?

Морин молчала, уставившись на меня.

— Много воды утекло. Ничего, сейчас вспомним. Джей-Джей работал на пятом канале, оттуда я его и знаю. А Джесс — это его девушка.

Джесс приобняла Джей-Джея, но в ее жесте было чуть больше иронии, чем бы мне хотелось.

— И где вы всю ночь шлялись?

— Слушай, они не глухие. И не идиоты. Они не… не глухие идиоты.

— Так где вы были всю ночь?

— Ну… как бы… на вечеринке, — наудачу сказал Джей-Джей.

— Где.

— В Шордитче.

— Что это была за вечеринка?

— Что это была за вечеринка, Джесс?

Джесс безразлично пожала плечами, словно объясняя, что за безумная ночка у нас выдалась.

— А почему ты туда пошел? В половину двенадцатого? За полчаса до Нового года? Без меня?

— Этого я объяснить не могу.

Я попытался придать себе вид одновременно беспомощный и извиняющийся. Я надеялся, что мы уже оказались в области психологической противоречивости и непредсказуемости, где непонимание не являет собой проблему.

— У тебя есть кто-то на стороне, ведь так?

Кто-то на стороне. Как это может объяснить происходящее? Неужели, если у тебя есть кто-то на стороне, ты обязательно должен привести домой немолодую женщину, панкующего подростка и американца в кожаной куртке с прической в стиле Рода Стюарта? Это что же должно было случиться? Но, поразмыслив немного, я понял, что у Пенни, наверное, уже был подобный опыт, и она знает, что измена может объяснить очень многое. Если бы я привел какую-нибудь известную певицу с министром обороны США Дональдом Рамсфилдом, Пенни, пожалуй, почесала бы затылок, а потом все равно спросила то же самое.

В иное время, в иных обстоятельствах это был бы верный вывод; я был весьма изобретателен, когда изменял Синди. Я однажды разбил новенькую БМВ только потому, что мне надо было объяснить, почему я приехал с работы на четыре часа позже обещанного. Синди вышла на улицу посмотреть на измятый капот, потом глянула на меня и спросила: «У тебя есть кто-то на стороне, ведь так?» Я, конечно, все отрицал. Но легче сделать все что угодно — разбить новую машину или уговорить Дональда Рамсфилда заглянуть в Айлингтон утром первого января, — чем сказать правду. Этот взгляд эти глаза, сквозь которые можно заглянуть глубоко-глубоко, где таится вся боль, вся ненависть, все отвращение к тебе… Кто не приложит лишнего усилия, лишь бы избежать этого?

— Ну?

Я не ответил сразу, поскольку производил в голове довольно сложные подсчеты; я пытался понять, при каком раскладе результат будет наименее неудовлетворительным для меня. Но моя пауза была немедленно истолкована как признание собственной вины.

— Ах ты ублюдок!

У меня пронеслась было мысль напомнить ей про неприятный эпизод с кокаином и телезвездой, но она бы все равно ушла, только чуть позже; а мне хотелось только одного: напиться в своем собственном доме с моими новыми друзьями. Поэтому я промолчал. Все подскочили, когда она захлопнула за собой дверь, но я знал, что так все и будет.

Морин

Меня вырвало на коврик у ванной. То есть это я так говорю, что «на коврик» — на самом деле меня вырвало прямо на пол, поскольку никакого коврика там не было. Хотя это к лучшему — проще оказалось убирать. Я много раз видела передачи, где людям заново обставляют квартиру, и никак не могла понять, почему они всегда выбрасывают ковры, даже в очень хорошем состоянии. А теперь я думаю, не проверяют ли они сперва, насколько слабые желудки у живущих там людей. А еще я заметила, что у многих молодых людей нет ковров, и с ними подобное приключается не в пример чаще, чем с людьми постарше, что неудивительно, учитывая, сколько пива и всего остального они пьют. А теперь еще и наркотики, надо полагать. (А от наркотиков может стошнить? Мне кажется, да. А вам?) Да и некоторые молодые семьи в районе Айлингтон тоже не особенно любят ковры. Но, может, тут дело в маленьких детях, которых постоянно тошнит. Может, у Мартина слабый желудок. Или у него много друзей со слабым желудком. Таких, как я. Меня вырвало, потому что я не умею пить, а еще я очень давно ничего не ела. Перед Новым годом я слишком нервничала, чтобы есть, да и особого смысла я в этом не видела. Я даже к каше Мэтти не прикоснулась. Зачем мне есть? Ведь еда — это как топливо. Она помогает двигаться дальше. А я не хотела, чтобы мне помогали двигаться дальше. Прыгать с крыши Топперс-хаус с набитым животом — это как-то расточительно, это все равно что продавать машину с полным баком бензина. Еще до того, как мы начали пить виски, у меня немного кружилась голова от белого вина на вечеринке, а после двух глотков виски комната начала кружиться.

Какое-то время после ухода Пенни мы вели себя тихо. Мы не знали, стоит ли нам печалиться из-за случившегося. Джесс предложила было догнать ее и объяснить, что Мартин ей не изменяет, но он быстро урезонил ее, спросив, как она собирается объяснить ей появление в доме трех незнакомых людей. Джесс предложила рассказать правду, но Мартин ответил, что пусть лучше Пенни будет думать про него что-то плохое, чем узнает про его желание покончить с собой.

— Ты псих, — сказала Джесс. — Она бы тебя пожалела, если бы узнала, как мы все встретились. Наверное, ты бы даже смог трахнуть ее по этому поводу.

— Не думаю, что все выйдет именно так, Джесс, — рассмеялся он.

— А почему бы и нет?

— Потому что, если бы она узнала, при каких обстоятельствах мы встретились, она бы очень расстроилась. Она посчитала бы себя в какой-то мере ответственной за это. Это ведь ужасно — узнать, что твой мужчина настолько несчастен, что хочет умереть. Тут есть над чем призадуматься.

— Да, и что?

— И мне пришлось бы несколько часов сидеть с ней, держать ее за руку. А я сейчас не очень хочу держать ее за руку несколько часов.

— Но в итоге ты бы все равно ее трахнул по этому поводу. Я же не сказала, что все будет просто.

Иногда сложно было поверить, что Джесс тоже была несчастна. Все остальные находились в таком состоянии, будто их контузило. Я не знала, каким образом я оказалась в гостиной известного телеведущего и пила там виски, хотя ушла из дома для того, чтобы покончить с собой; да и Джей-Джея с Мартином тоже явно смущало такое развитие событий. Но Джесс, казалось, считала всю эту историю с крышей мелким происшествием, после которого можно почесать голову, выпить чашку сладкого чая и спокойно жить дальше. Когда она говорила о возможном сексе из жалости, когда несла всю остальную чушь, было невозможно себе представить, что заставило ее подняться на крышу, — глаза у нее сверкали, она была полна жизни, и не оставалось никаких сомнений в том, что ей весело. А вот нам не было весело. Мы не собирались прощаться с жизнью прямо сейчас, но и весело нам не было. Мы подошли слишком близко к самому краю, хотя Джесс и была ближе всех к тому, чтобы спрыгнуть. Джей-Джей только на крышу вышел. Мартин сидел на краю, но так и не попытался спрыгнуть. Я даже не перебралась через ограду. Но если бы Мартин не остановил Джесс, она бы прыгнула, точно бы прыгнула.

— Давай поиграем в игру, — предложила Джесс.

— Давай ты пойдешь на… — ответил Мартин.

Я уже не могла реагировать на грубости. Я не хотела дойти до того, когда сама начну ругаться, и была рада, что эта ночь подходит к концу. Но, привыкнув к таким выражениям, кое-что поняла. Я поняла, что раньше ничего не менялось. Там, в квартире Мартина, я могла оглянуться на несколько часов назад и подумать: «Надо же, а я была другой. Забавно, когда тебя может расстроить одно-единственное грубое слово». Я стала старше за одну ночь. Когда ты моложе, не замечаешь, что ты изменилась. Ты просыпаешься утром и не можешь поверить, что сходила с ума по этому человеку, что тебе нравится музыка, которая несколько недель назад тебе не нравилась. Но когда появился Мэтти, все остановилось, никакого движения больше не было. Этого достаточно для того, чтобы медленно умирать изнутри, а иногда и для того, чтобы захотеть умереть вообще. Люди заводят детей по самым разным причинам, я это знаю, но одна из этих причин заключается, пожалуй, в том, что, вырастая, дети дают вам возможность почувствовать движение жизни — они отправляют вас в путешествие. Правда, мы с Мэтти застряли на автобусной остановке. Он не научился ходить, не научился говорить, а об умении читать и писать и говорить не приходится. Каждый божий день он был таким же, как вчера, и каждый божий день жизнь была такой же, как вчера, и я оставалась такой же, как вчера. Я понимаю, ничего особенного в этом нет, но даже слышать сто раз за вечер бранные слова — что-то новое для меня. Когда я только повстречала Мартина на крыше, меня буквально передергивало от некоторых слов, а теперь они отскакивали, словно я была в специальном шлеме. Они и должны были отскакивать, разве нет? Ведь если тебя передергивает триста раз за вечер, так и с ума сойти недолго. Я даже задумалась, а что бы со мной было, проживи я так еще несколько дней. Я уже ударила человека, а теперь пью виски с кока-колой. Знаете, как по телевизору обычно говорят: «Вам стоит почаще выбираться из дома». Тогда я и поняла, что имеется в виду под этой фразой.

— Жалкий ублюдок, — обиделась Джесс.

— Не спорю, — ответил Мартин. — Ты совершенно права. Как ты выражаешься, ясен пень.

— А на этот раз что я такого сказала?

— Ты обвинила меня в том, что я являюсь жалким ублюдком. Я лишь подчеркнул, что в данный момент моей жизни, и особенно в эту ночь, определение «жалкий» представляется мне весьма удачным. Я и вправду весьма жалкий ублюдок, и ты, как я и предполагал, об этом догадалась.

— И ты до сих пор ощущаешь себя жалким ублюдком?

Мартин рассмеялся:

— Да. До сих пор. Даже несмотря на то, как мы повеселились этой ночью. А что, по-твоему, изменилось за последние несколько часов? Я не сидел в тюрьме? По-моему, сидел. Я не переспал с пятнадцатилетней девочкой? Как ни печально, и это осталось без изменений. Моя карьера не закончилась? Может, меня полюбили мои дети? К сожалению, нет и еще раз нет. И все это даже невзирая на то, что я побывал на вечеринке твоих чудесных друзей в Шордитче и меня назвали мразью. Как ты думаешь, чему мне так радоваться, а?

— Я думала, мы немного ободрили друг друга.

— Правда? Ты действительно так думала?

— Да.

— Понятно. Если поделиться с кем-нибудь своей бедой, то останется только полбеды, а поскольку нас четверо, так вообще четверть остается. Что-то из этой серии?

— Ну, мне вы помогли. Мне сейчас лучше.

— Замечательно.

— И как это понимать?

— Никак. Я рад, что тебе стало лучше. Было очевидно, что твоя депрессия не так… глубока, как наша. С ней не так тяжело бороться. Тебе очень повезло. К сожалению, Джей-Джей все равно умрет, у Морин все равно есть сын-инвалид, а моя жизнь — это все равно куча ср… обломков. Честно говоря, Джесс, я не очень понимаю, как пара стаканов виски и игра в «Монополию» могут здесь помочь. Не хочешь в «Монополию» поиграть, Джей-Джей? Это излечит тебя от твоей болезни? Или все же вряд ли?

Я была в шоке, но Джей-Джей не обиделся.

— Думаю, не излечит, — ответил он с улыбкой.

— Да не собиралась я предлагать вам играть в «Монополию», — попыталась оправдаться Джесс. — В «Монополию» долго играть.

Мартин что-то ответил ей, срываясь на крик, но я не расслышала, поскольку меня начало тошнить и я побежала к ванной, закрыв рот рукой. Но, как я уже говорила, до ванной я не добежала.

— Господи Иисусе, мать твою за ногу, — сказал Мартин, увидев, что я натворила.

К такой брани я не привыкла — когда еще и Его поминают. И думаю, вряд ли когда-нибудь привыкну.

Джей-Джей

Я уже начал жалеть, что придумал всю эту историю с болезнью, так что не расстроился, когда Морин вырвало колой с виски прямо на паркет Мартина. Я как раз почувствовал желание во всем признаться, а признание все бы испортило. Правда, я и так все испортил — забрался на крышу многоэтажки, чтобы спрыгнуть оттуда, а еще соврал про ККР. Как бы то ни было, я был рад тому, что все окружили Морин, похлопывая ее по спине и предлагая принести воды, поскольку момент, когда мне хотелось во всем признаться, прошел.

Но если честно, я не ощущал себя умирающим человеком, я ощущал себя человеком, у которого время от времени возникает желание умереть, но это разные вещи. Человек, который хочет умереть, и зол, и полон жизни, и опустошен, и полон отчаяния, и изнемогает от скуки — все одновременно; он хочет драться со всеми, а еще он хочет свернуться калачиком, спрятавшись в шкафу. Он хочет попросить у всех прощения и дать всем понять, как сильно они его задели. Я не верю, что умирающие люди ощущают то же самое, если только умирание — это не хуже, чем я думал. (А отчего бы ему не быть хуже? Все, о чем я имел хоть какое-то представление, на самом деле оказывалось намного хуже — так почему с умиранием должно быть как-то иначе?).

— Можно мне «Тик-так»? — попросила Морин. — У меня в сумке есть.

— А где сумка?

Она замешкалась с ответом, а потом тихо застонала.

— Если тебя опять поташнивает, то будь так добра, проползи уж на этот раз пару лишних метров до унитаза, — попросил Мартин.

— Дело не в этом, — ответила Морин. — А в моей сумке. Она осталась на крыше. В углу, прямо там, где Мартин перекусил проволоку. Там только ключи, «Тик-так» и пара фунтов мелочью.

— Если тебя беспокоит мятное драже, мы тебе что-нибудь найдем.

— У меня есть жвачка, — предложила Джесс.

— Я не очень люблю жвачки, — сказала Морин. — У меня зубной протез, а мост расшатался. Я не пошла к стоматологу, не стала ничего делать, потому что…

Она не договорила. Да и ни к чему это было. Думаю, у всех нас были неоконченные дела — неоконченные по вполне очевидным причинам.

— Ладно, мы тебе что-нибудь найдем, — вернулся к теме Мартин. — Или можешь почистить зубы, если хочешь. Можешь взять зубную щетку Пенни.

— Спасибо.

Только она поднялась на ноги, как вдруг опять осела на пол.

— А что же мне теперь с сумкой делать?

Вопрос был обращен ко всем нам, но мы с Мартином вопросительно посмотрели на Джесс. Мы, конечно, знали ответ, но этот ответ был бы в форме вопроса, а за эту ночь мы оба успели усвоить, что у Джесс хватит наглости его задать.

— А она тебе вообще нужна? — подхватила нашу мысль Джесс.

— Ох, — вздохнула Морин.

— Ты поняла, что я имею в виду?

— Да. Поняла, конечно.

— Если ты не знаешь, нужна она тебе или нет, прямо так скажи. Сама понимаешь. Дело серьезное, и торопить тебя мы не будем. Но если ты уверена, что она тебе не нужна, то, наверное, лучше сказать это сейчас. Нам хотя бы не придется никуда ехать.

— Я не буду просить вас ехать со мной.

— А мы хотим, — сказала Джесс. — Правда, хотим?

— А если ты уверена, что ключи тебе не нужны, то можешь остаться здесь сегодня, — предложил Мартин. — О них не беспокойся.

— Понятно, — сказала Морин. — Ладно. На самом деле я не… Я думала… Не знаю. Я собиралась отложить эти размышления на несколько часов.

— Ладно, — решил Мартин. — Давайте съездим обратно.

— Ты не против?

— Нет, конечно. Было бы глупо кончать с собой только оттого, что я осталась без своей сумки.

Когда мы добрались до Топперс-хаус, я осознал, что оставил там мопед Айвана. Его там уже не было, и мне стало стыдно, поскольку Айван не какой-нибудь гребаный капиталист, разъезжающий на «роллс-ройсе» и курящий сигары. Он небогат. На самом деле он и сам ездит на одном из этих мопедов. Впрочем, я с ним все равно уже никогда не встречусь, хотя при такой работе, где платят мало и неофициально, есть свои плюсы — можно было мыть стекла машин в пробках, зарабатывая при этом практически столько же.

— А я оставил здесь машину, — загрустил Мартин.

— Ее тоже угнали?

— Двери были открыты, а ключи были в замке зажигания. Предполагалась благотворительная акция. Такое больше не повторится.

А вот сумочка Морин лежала на месте, прямо в углу. Только забравшись на крышу, мы поняли, что продержались-таки до утра. Было настоящее утро — голубое небо, солнце. Мы прогулялись по крыше, поглядели на город, мне даже устроили своеобразную экскурсию: собор Святого Павла, знаменитое колесо обозрения у Темзы, дом Джесс.

— Теперь уже не так страшно, — заметил Мартин.

— Ты думаешь? — удивилась Джесс. — А ты вниз глядел? Охренеть можно. Ночью не так жутко, по-моему.

— Да я не об этом, — сказал Мартин. — Я о Лондоне. На него сейчас можно спокойно смотреть.

— Красивый вид, — подхватила Морин. — Не припомню, чтобы я когда-либо видела такое.

— Я и не об этом. Я о… не знаю. Тогда повсюду взрывались петарды, люди гуляли, а мы оказались загнанными на эту крышу — нам некуда было податься.

— Ага. Но это если не пригласят на званый ужин, — ответил я. — А тебя пригласили.

— Я никого там не знал. И пригласили меня из жалости. Я там чужой был.

— А здесь ты свой?

— Теперь все совсем иначе. Это опять просто большой город. Посмотри на этих людей. Он сам по себе. И она сама по себе.

— Она ж обычный инспектор дорожного движения, — брезгливо заметила Джесс.

— Да, и она сама по себе. Сегодня у нее, быть может, еще меньше друзей, чем у меня. Но ночью она, возможно, танцевала где-то на столе.

— Надо полагать, с другими инспекторами дорожного движения, — предположила Джесс.

— А я не был с другими телеведущими.

— Или извращенцами, — добавила Джесс.

— Да. Я был сам по себе.

— Если не считать людей на том ужине, — сказал я. — Но ты прав. Понятно, к чему ты клонишь. Именно поэтому на Новый год совершается так много самоубийств.

— А следующий когда? — спросила Джесс.

— Тридцать первого декабря, — подсказал Мартин.

— Ага, очень смешно. В какой еще день совершается много самоубийств?

— В День святого Валентина, — ответил Мартин.

— То есть как? Еще шесть недель? — удивилась Джесс. — Тогда давайте подождем еще шесть недель. Как вам мысль? Наверное, в День святого Валентина мы почувствуем, как все у нас ужасно.

Мы в задумчивости смотрели на город. Казалось, шесть недель — это вполне приемлемо. Шесть недель не выглядели очень долгим сроком. Жизнь может измениться за это время, если только у вас нет ребенка-инвалида. Или если ваши мечты о карьере не растаяли как дым. Или если вы не были посмешищем для всей страны.

— А ты знаешь, что с тобой будет через шесть недель? — спросила меня Морин.

Ах да — и если, конечно, у вас нет неизлечимой болезни мозга. Тогда ваша жизнь тоже не изменится за полтора месяца. Я пожал плечами. Да откуда мне знать, что со мной будет через шесть недель? Это новое заболевание. Никто не мог предсказать ход его развития, даже я не мог, хотя сам выдумал.

— Так мы будем встречаться до того, как пройдут шесть недель?

— Прости, но… С чего ты взяла, что есть «мы»? — удивился Мартин. — Зачем нам встречаться и после того, как пройдут эти шесть недель? Почему нам нельзя покончить с собой когда нам угодно и где нам угодно?

— Тебя никто не держит, — ответила Джесс.

— Но ведь вся цель этой задумки заключается в том, чтобы кто-то меня удержал от этого. Мы все друг друга удерживаем.

— В течение шести недель — да.

— Получается, сказав «Тебя никто не держит», ты имела в виду обратное.

— Слушай, — сказала Джесс, — если ты сейчас пойдешь домой и засунешь голову в духовку, что я смогу с этим поделать?

— Вот именно. А в чем тогда смысл этой задумки?

— Я просто спрашиваю. Если мы — одна шайка, то мы постараемся следовать правилам. Правило первое и единственное: не кончать жизнь самоубийством в течение шести недель. А если мы не одна шайка, то сам понимаешь. Не важно. Так мы одна шайка или нет?

— Нет, — ответил Мартин.

— А почему?

— Ты не обижайся, но…

Мартин явно надеялся, что эти четыре слова и неопределенный жест избавят его от необходимости все объяснять. Но я не собирался давать ему так легко соскочить с крючка.

Я не особенно хотел быть членом шайки, пока Мартин не высказал своего мнения. Я был частью шайки, которая не особенно нравилась Мартину, и я решил за нее вступиться.

— Но что? — спросил я.

— Как вам сказать? Вы не очень похожи на людей Моего Круга.

Он именно так и сказал, клянусь вам. Я совершенно четко слышал, какие слова были произнесены с заглавной буквы, а какие — со строчной.

— Да пошел ты, — ответил ему я. — Можно подумать, я все свое время провожу со всякими козлами вроде тебя.

— Что ж, на том и порешим. Пора нам пожать друг другу руки, поблагодарить за самый поучительный вечер в нашей жизни и разойтись.

— И сдохнуть, — поправила его Джесс.

— Не исключено, — согласился Мартин.

— А ты именно этого хочешь? — спросил я.

— Могу вас уверить, я не мечтал об этом всю свою жизнь. Но вы вряд ли удивитесь, если я скажу, что в последнее время эта мысль мне кажется все более привлекательной. Я запутался в собственной противоречивости, как вы бы сказали. А вообще, какое вам дело? Какое тебе дело? — спросил он Джесс. — У меня создалось такое впечатление, что тебе наплевать на всех и вся. По-моему, в этом вся ты.

Джесс на мгновение задумалась.

— Знаешь, есть такие фильмы, где герои дерутся на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, или на вершине горы, или еще где-нибудь. И там всегда есть момент, когда кто-то падает вниз и главный герой пытается спасти этого человека, но рукав куртки рвется, и человек с криком летит вниз. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а. Вот так и я хочу.

— Ты хочешь понаблюдать за тем, как я сделаю последний шаг?

— Я хочу знать, что я пыталась что-то сделать. Хочу показать людям тот обрывок рукава.

— А понятия не имел, что ты профессиональная самаритянка, — заметил Мартин.

— Это не так. Это мое личное мнение.

— По-моему, нам лучше видеться время от времени, — вмешалась Морин. — Всем нам. Про меня никто ничего не знает, кроме вас троих. И Мэтти. Мэтти я рассказываю.

— О господи, — застонал Мартин.

Господа он помянул всуе лишь потому, что понимал — он проиграл. Чтобы послать Морин куда подальше, требовалось намного больше мужества, чем было у каждого из нас.

— Всего шесть недель, — попросила Джесс. — А в День святого Валентина мы сами сбросим тебя с крыши, если тебе будет от этого легче.

Мартин помотал головой, но это скорее означало признание своего поражения, чем отрицание.

— Мы еще об этом пожалеем, — сказал он.

— Хорошо. Получается, все согласны? — спросила Джесс.

Я пожал плечами. Ничего лучше я, пожалуй, предложить не мог.

— Шесть недель, не больше, — предупредила Морин.

— Большего от тебя никто не просит, — сказал Мартин.

— Замечательно! — подытожила Джесс. — Тогда договорились.

Мы пожали друг другу руки, Морин взяла сумочку, и все пошли завтракать. Мы понятия не имели, о чем разговаривать, но, похоже, никого это особенно не смущало.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Джесс

Газетчикам потребовалось немного времени, чтобы обо всем разузнать. Может, пара дней. Я сидела у себя в комнате, когда папа попросил меня спуститься вниз и поинтересовался, что я делала на Новый год. Ну, я начала: да ничего особенного. И он сразу: а вот журналисты так не думают. Я тогда переспросила: журналисты? Он ответил: да, в газетах, похоже, скоро появится статья о тебе и Мартине Шарпе. Ты знаешь Мартина Шарпа? Ну, я начала увиливать: мол, вроде того, я тогда на вечеринке его видела, но на самом деле его почти не знаю. А папа сразу взъелся: что это за вечеринка такая, где можно повстречать Мартина Шарпа? Я не могла придумать, что это могла быть за вечеринка, и поэтому промолчала. Тогда он попытался спросить: мол, а вы… там что-нибудь… Я все равно попалась, так что гулять так гулять: трахалась ли я с ним? Нет, не трахалась. Нет уж, спасибо! Черт! С Мартином Шарпом! Беее! Омерзительно! Ну и так далее, пока он наконец не понял.

Это все Чез, засранец. Это он растрезвонил газетам. Наверное, он и раньше пытался, гаденыш, но тогда ему нечего было им предложить, тогда была только я, и больше ничего. Джесс Крайтон и Мартин Шарп — заманчивая парочка… Как тут устоять? Как вы думаете, сколько на такой новости можно заработать? Пару сотен фунтов? Больше? Честно говоря, я и сама бы так поступила, окажись на его месте. Он вечно на мели. И я вечно на мели. Так что ничего удивительного.

Отец отодвинул занавеску, чтобы украдкой глянуть в окно, и увидел около дома какого-то человека. Я хотела выйти и наорать на него, но папа меня не пустил; он сказал, что они сфотографируют взбесившуюся меня, и на фотографии я буду выглядеть по-дурацки — в итоге пожалею, что вообще вышла из дома. Еще он сказал, что не стоит опускаться до такого и при нашем положении нужно быть выше всего этого и не обращать на журналистов внимания. Ну, я ему такая: при чьем положении? У меня нет никакого положения. А он мне: нет, у тебя есть определенное положение в обществе, нравится тебе это или нет. А я все не могла угомониться и опять сказала: мол, это у тебя положение, а не у меня. Он тоже не уступал: у тебя тоже есть определенное положение. В общем, так мы какое-то время и препирались. Но такие разговоры все равно ничего не меняют, да я и так на самом-то деле знала, что он прав. Если бы у меня не было определенного положения, газетчикам не было бы до меня дела. На самом деле, когда я веду себя как человеку которого нет никакого особенного положения, я только укрепляю особенность своего положения, если вы понимаете, что я имею в виду. Если я целыми днями буду сидеть дома и читать или заведу себе постоянного парня, ко мне не проявят никакого интереса. А если я пересплю с Мартином Шарпом или сброшусь с крыши, то интерес будет. Еще какой интерес.

Когда я впервые попала на страницы газеты — уже после истории с Джен, — я была этим обеспокоена, но ничего особенно ужасного в этом не увидела. К тому же украсть что-то из магазина — это не ведь не убить человека, правда? Все через это проходят, разве нет? Причем речь идет о воровстве в стиле Вайноны Райдер, когда таскаешь из магазинов сумки, одежду и все такое, а не карандаши и шоколадки. Это происходит уже после увлечения верховой ездой и красивыми мальчиками из поп-групп, но до марихуаны и секса. Но на этот раз все было совсем иначе, и сомневаться в этом не приходилось — тогда я и задумалась обо всем этом. Да-да, знаю. Но ведь лучше поздно, чем никогда? А подумала я буквально следующее: если эта история попадет в газеты, то пусть лучше мама с папой думают, что я переспала с Мартином, чем узнают правду. Правда может их убить. Возможно, в самом прямом смысле этого слова. Что, быть может, оставит меня единственным членом семьи. В общем, если газеты примутся копать не с той стороны, то это будет еще не самое страшное. Конечно, унизительно будет появляться в колледже, где все будут уверены, что я трахалась с самым отвратительным человеком в стране, но это будет спасительная ложь — она убережет моих родителей.

Я, конечно, думала обо всем этом, но думала второпях. Я могла бы избавить себя от кучи проблем, подумай еще пару минут, прежде чем раскрывать рот, но я не подумала. Я протянула: па-а-а-па-а-а. Он сразу: о, нет. Я только подняла на него глаза, как он тут же сказал: лучше расскажи мне все сразу. А я ему такая: ну, рассказывать тут особенно нечего. Просто пошла на вечеринку, где оказался он, я выпила лишнего, а потом мы пошли к нему домой. Вот. А папа удивился: и что? Это все? Ну, я ему такая: не совсем все, там скорее многоточие. К тому же детали тебе знать не обязательно. А он только выдохнул: господи Иисусе — и плюхнулся в кресло.

Но вот какая штука: мне не обязательно было говорить, что я с ним переспала, ведь так? Я могла сказать, что мы просто обнимались и целовались, или что он только хотел чего-то от меня, или еще что-нибудь, но сразу не сообразила. Я думала так: если выбор стоит между самоубийством и сексом, то лучше выбрать секс. Но я зря зациклилась только на этом. Ведь секс — это очень общее слово, и не обязательно под ним подразумевать именно то, что приходит в голову в первую очередь. Не обязательно делать так, как принято. Детали я могла опустить. Но я-то этого не сделала. Есть еще одна вещь, которую надо было сделать, но я не сделала. Надо было попросить папу узнать, о чем собираются писать в газетах. Я просто сразу подумала: таблоиды, секс… Хотя, честно говоря, не знаю, о чем я тогда думала. И о чем я только думала?

Папа поднял трубку и набрал номер своего секретаря, пересказал ему мои слова и, закончив разговаривать, предупредил меня, что он сейчас уйдет, а мне нельзя отвечать на телефонные звонки, нельзя выходить из дома — вообще ничего нельзя. В общем, я немного посмотрела телевизор, потом выглянула в окно, чтобы посмотреть, не ушел ли тот парень, но он не просто не ушел, он теперь был не один.

А потом вернулся папа с газетой в руке — он ездил за только что вышедшим из печати номером. Выглядел он лет на десять старше, чем когда уходил. Он развернул газету так, чтобы я могла прочитать заголовок на первой полосе: «МАРТИН ШАРП И ДОЧЬ МИНИСТРА ЗАКЛЮЧАЮТ ПАКТ О САМОУБИЙСТВЕ».

Придумывание истории про секс оказалось пустой и совершенно ненужной тратой времени. Черт!

Джей-Джей

Только тогда мы узнали, кто на самом деле Джесс, и, надо сказать, узнав эту новость, я повеселился на славу. Я зашел в магазин купить сигарет, как вдруг увидел, что с газетного стенда у прилавка на меня пялятся Джесс с Мартином; увидев заголовок, аж присвистнул. Поскольку в заголовке все же говорилось о предполагавшемся совместном самоубийстве, такая реакция вызвала недоуменные взгляды у людей. Дочь министра образования! Ни фига себе! Вы поймите, эта девица разговаривала так, будто ее воспитывала безработная мать-наркоманка, сидевшая без гроша в кармане, которая была к тому же еще моложе ее. А вела она себя так, будто образование — это форма проституции, заняться которой может захотеть сумасшедший человек в приступе отчаяния.

Но когда я прочитал статью, мне уже стало не смешно. Я ничего не знал о Дженнифер, старшей сестре Джесс. Никто из нас не знал. Она исчезла несколько лет назад когда ей было восемнадцать, а Джесс — пятнадцать; взяла у матери машину, которую потом нашли на берегу моря, у обрыва, где покончил с собой не один человек. Дженнифер получила права за три дня до того — она словно училась водить, только чтобы покончить с собой. Правда, тело так и не нашли. Не знаю, как это отразилось на Джесс — наверное, плохо. А ее отец… Господи. Родителям, у которых такие дочери, тяжеловато, пожалуй, смотреть в будущее с оптимизмом.

А потом, на следующий день стало совсем не смешно. Газета вышла под другим заголовком: «ИХ БЫЛО ЧЕТВЕРО!» В статье шла речь о еще двух странных персонажах, которыми — вдруг понял я — были мы с Морин. А в конце статьи был телефонный номер и просьба откликнуться всех, кто хоть что-то знает об этом. Там за информацию даже вознаграждение было обещано. Нет, вы подумайте: за наши с Морин головы была обещана награда!

Проговорился, ясное дело, этот козел Чез; его писклявый голосок очень отчетливо слышался в этом образчике британской бульварной журналистики. Хотя надо отдать ему должное. Я воспринимал произошедшее как случайную встречу четырех жалких людей, которые не смогли осуществить свои жизненные планы — по правде сказать, ничего удивительного. А Чез увидел в этом другое — он увидел историю, на которой можно немного подзаработать. Ладно, он знал про отца Джесс, но все равно. Ему еще нужно было собрать все детали воедино.

Признаюсь вам: я даже немного увлекся статьей. Мне было приятно, пусть и не без самоиронии, читать о себе — на самом деле в этом нет ничего странного. Судите сами: одной из причин, по которым я оказался на крыше, была невозможность оставить своей след на этой земле с помощью музыки — да, можно и так сказать, не объясняя мое желание покончить с собой тем, что я не смог стать знаменитым. Может, я преувеличиваю, поскольку были все же и другие причины, но отчасти это правда. Как бы то ни было, как только я осознал собственную несостоятельность, про меня написали в газете на первой полосе, и, быть может, это не просто так.

Так что я в каком-то смысле наслаждался жизнью, сидя у себя в квартире, попивая кофе и покуривая сигареты, получая удовольствие от осознания того, что я одновременно и знаменит, и неизвестен. Но потом раздался этот чертов звонок, и я подскочил как ошпаренный.

— Кто там?

— Вы Джей-Джей? — послышался молодой женский голос.

— Кто это?

— Не могли бы вы ответить на пару вопросов? Насчет той ночи?

— Откуда у вас этот адрес?

— Насколько я понимаю, в новогоднюю ночь вы оказались в компании Джесс Крайтон и Мартина Шарпа? Почему они хотели покончить с собой?

— Неправильно вы понимаете, мэм.

Это было первое утвердительное предложение в нашем диалоге. До него были одни вопросы.

— А что именно я поняла неверно?

— Все. Вы вообще адресом ошиблись.

— Не думаю.

— С чего это?

— Потому что вы не отрицали, что вас зовут Джей-Джей. А еще вы спросили, откуда у меня этот адрес.

Логично. Эти журналисты — мастера своего дела.

— Но ведь я не сказал, что это мой адрес, правильно?

Этот совершенно идиотский аргумент повис в воздухе.

Она молчала. Я практически видел, как она стоит на улице, разочарованно мотая головой — настолько жалкими были мои попытки отвертеться. Я поклялся себе не произносить ни слова, пока она не уйдет.

— Послушайте, — начала она. — А была ли какая-то причина, по которой вы оттуда спустились?

— Какая еще причина?

— Не знаю. Причина, которая могла бы воодушевить наших читателей. Может, вы вернули друг другу желание жить дальше?

— Мне ничего об этом не известно.

— Вы посмотрели на Лондон и увидели красоту этого мира. Что-нибудь в этом духе было? Или что-то другое, что может вдохновить наших читателей?

Может, поиски Чеза были вдохновляющим предприятием? Если и так, то я этого не заметил.

— Возможно, какие-то слова Мартина Шарпа убедили вас не расставаться с жизнью? Если так, то наши читатели хотят знать об этом.

Я попытался припомнить, какие именно слова Мартина можно счесть за утешение. Он назвал Джесс идиоткой, но это он скорее для поднятия настроя, чем во имя спасения жизни. А еще он рассказал, что одна из героинь его шоу была замужем за человеком, пролежавшим двадцать пять лет в коме, но и это не особенно нам помогло.

— Нет, ничего такого мне в голову не приходит.

— Я оставлю свою визитку, ладно? Позвоните мне, когда будете готовы поговорить.

Я чуть не побежал ее догонять — мне уже ее не хватало. Мне нравилось быть временным центром ее мира. Да что там, мне нравилось быть временным центром своего мира, потому что последние дни в нем мало чего было, а с ее уходом стало еще меньше.

Морин

В общем, я пришла домой, включила телевизор, сделала себе чаю, позвонила в приют, Мэтти привезли обратно, посадила его перед телевизором, и все опять началось сначала. Я с трудом представляла себе, как проживу еще шесть недель. Знаю, мы договорились, но я и подумать не могла, что увижу их снова. Ах да, мы обменялись телефонами, адресами и всем прочим. (Мартину пришлось объяснять мне, что, поскольку у меня нет компьютера, у меня не может быть адреса электронной почты. Просто не знала, есть ли у меня такой адрес. Мне казалось, что его могли прислать в конверте с какой-нибудь рекламой.) Но я не думала, что нам все это пригодится. Вам может показаться, что я себя жалею, но я все же скажу: я совершенно искренне думала, что они, может, и будут встречаться, но уже без меня. Я слишком стара для них, слишком старомодна — эти мои туфли и вообще; Мне, конечно, было интересно сходить на вечеринку и посмотреть на всех этих странных людей, но это ничего не изменило. Я все равно собиралась забрать Мэтти, и у меня все равно не было никакого будущего, моя жизнь все равно была противна мне. Вы, возможно, думаете: «Почему же она не злится?» Естественно, я злюсь. С чего мне притворяться, будто это не так? Наверное, свою роль здесь сыграла церковь, и возраст, возможно, тоже. Нас ведь учили не жаловаться. Но иногда — почти всегда — мне хочется кричать, крушить все вокруг, убивать. А вот это уже злость. Нельзя жить такой жизнью и не злиться. Впрочем, я отвлеклась. Пару дней спустя у меня в квартире раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и услышала приятный женский голос:

— Морин?

— Да.

— Вас беспокоят из управления полиции.

— А, здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуйте. Согласно нашим данным, в новогоднюю ночь ваш сын бесчинствовал в торговом центре. Крал вещи из магазинов, нюхал клей, нападал на посетителей центра и так далее.

— Боюсь, это не мог быть мой сын, — ответила я. — Он инвалид.

— А вы уверены, что он не симулирует эту инвалидность?

На полсекунды я даже задумалась. Но ведь когда разговариваешь с полицией, над любым вопросом задумываешься. Ведь хочется быть совершенно уверенной в том, что говоришь истинную правду, — просто на всякий случай.

— Чтобы так симулировать, нужно быть очень хорошим актером.

— А вы уверены, что он не очень хороший актер?

— Конечно, уверена. Понимаете ли, он даже играть не может.

— А что, если это и есть игра? Он подходит под описание этого… как его… Подозреваемого.

— А какое описание? — зачем-то спросила я.

Не знаю, зачем я это спросила. Наверное, хотела помочь.

— До этого мы еще дойдем, мэм. Можете ли вы объяснить, где находился ваш сын в новогоднюю ночь? Вы были с ним?

У меня по спине пробежал холодок. Я сначала не поняла, про какую дату идет речь. Меня прижали. Я не знала, врать или нет. Если предположить, что кто-то из медицинского персонала вывез его в город и использовал как прикрытие? Скажем, один из тех парней, что его забирали? С виду они были весьма приятными, но тут никогда нельзя знать наверняка. А если они украли что-то из магазина, спрятав под одеяло, которым укрыты ноги Мэтти? Если они пошли выпить, захватив с собой Мэтти, затеяли драку и толкнули коляску в сторону противников? А полицейские увидели, как он врезается в кого-то, но, не зная, что Мэтти не может сам сдвинуться с места, подумали, будто он сам ввязался в драку? А потом прикидывался идиотом, поскольку не хотел проблем с полицией? А если въехать в человека на кресле-каталке, ему будет больно. Можно даже ногу сломать. А если… На самом деле, даже немного паникуя, я понимала, что он никак не мог нюхать клей. Такие мысли проносились у меня в голове. Пожалуй, причиной всех этих мыслей было осознание собственной вины. Меня с ним не было, хотя я должна была остаться с ним, а не осталась потому, что хотела оставить его навсегда.

— Нет, я не была с ним. За ним приглядывали.

— А, понятно.

— Он был в полной безопасности.

— Я не сомневаюсь, мэм. Но ведь речь идет не о его безопасности. Речь идет о безопасности посетителей торгового центра «Вуд Грин».

«Вуд Грин»! Он как-то добрался до другого конца города, аж до «Вуд Грин»!

— Нет. Да. Простите.

— Хотите извиниться? Точно хотите? Отвечай, б…, отвечай давай!

Я не могла поверить своим ушам. Я знала, конечно, что полицейские не стесняются в выражениях. Но мне казалось, это происходит в стрессовых ситуациях, когда повсюду какие-нибудь террористы, а не во время телефонного разговора с обычным человеком в рамках обычного расследования. Если, конечно, она не пережила стресс. Могли Мэтти — или тот, кто его толкнул, — на самом деле убить кого-то? Ребенка, быть может?

— Морин.

— Да, я вас слушаю.

— Морин. Я не из полиции. Это Джесс.

— А, — сказала я, заливаясь краской от стыда за собственную тупость.

— Ты ж поверила, поверила, старая перечница.

— Да, я тебе поверила.

По моей интонации она догадалась, что расстроила меня, и больше об этом не вспоминала.

— Ты видела газеты?

— Нет. Я не читаю газет.

— Про нас пишут.

— Про кого пишут?

— Про нас. Им известны наши с Мартином имена. Забавно, правда?

— А что там написано?

— Что я, Мартин и еще двое неизвестных договорились о совместном самоубийстве.

— Это же неправда.

— Ясен пень. И еще там написано, что я — дочь министра образования.

— А почему там так написано?

— Потому что я его дочь.

— А…

— Я просто пересказываю тебе, о чем в газетах написали. Ты удивлена?

— Ну, ты многовато ругаешься для дочери политика.

— А к Джей-Джею домой приходила журналистка и спрашивала, не спустились ли мы с крыши, вдохновившись какой-то идеей.

— И как все это понимать?

— Не знаем еще. Мы собираемся на экстренное совещание.

— Кто?

— Мы все, вчетвером. Великое воссоединение. Можно там, где мы завтракали.

— Я не могу никуда пойти.

— Почему?

— Из-за Мэтти. Отчасти из-за этого я и оказалась на крыше. Я никогда не могу никуда выходить.

— Мы могли бы прийти к тебе.

Кровь у меня опять начала приливать к лицу. Я не хотела, чтобы они приходили.

— Нет-нет. Я что-нибудь придумаю. А когда вы собираетесь встречаться?

— Сегодня вечером.

— Ой, я не успею ничего придумать за сегодня.

— Тогда мы придем к тебе.

— Не надо, пожалуйста. У меня не прибрано.

— Ну так приберись.

— У меня дома никогда не было никого с телевидения. И дочек министров тоже.

— Привередничать и важничать я не буду. Увидимся в пять.

Оставалось три часа, чтобы привести квартиру в порядок. Пожалуй, с такою жизнью, как у меня, невольно станешь немножко сумасшедшей. Нужно быть немножко сумасшедшей, чтобы захотеть спрыгнуть с крыши. Нужно быть немножко сумасшедшей, чтобы спуститься с нее. Нужно быть немножко сумасшедшей, чтобы вытерпеть Мэтти, необходимость все время быть дома и одиночество. Но я действительно считаю себя лишь немножко сумасшедшей. Будь я по-настоящему сумасшедшей, я бы не стала убираться. И будь я по-настоящему сумасшедшей, мне было бы все равно, что они здесь увидят.

Мартин

Пожалуй, мне приходило в голову, что мой поход на крышу Топперс-хаус может заинтересовать таблоиды. Я оказался на первых полосах, повалявшись пьяным на улице, черт возьми. Вряд ли кто станет спорить, что падение с крыши многоэтажки — это намного интереснее. Когда Джесс объяснила Чезу, где мы встретились, я еще подумал, хватит ли у Чеза мозгов заработать на этом, но, поскольку он показался мне совершенно безмозглым, я решил, что бояться такого — это паранойя. Если бы только знал, что Джесс сама по себе — информационный повод, я бы подготовился к такому повороту событий.

Сначала позвонил мой агент и зачитал мне статью — дома я только «Дейли телеграф» читаю.

— Здесь есть хоть слово правды? — спросил он.

— Честно?

— Да.

— Только между нами.

— Да-да.

— Я собирался спрыгнуть с крыши высотного дома.

— Господи!

Мой агент молод, щеголеват и зелен. Выйдя из тюрьмы, я обнаружил, что в агентстве произошла своеобразная реорганизация: Тео, подносивший кофе моему тогдашнему агенту, — это теперь единственный человек, который не дает оказаться мне в полном забвении. Именно Тео нашел мне работу на самом ужасном кабельном канале в мире. Он закончил университет, где изучал сравнительное религиоведение, а сейчас пишет стихи, и их даже издают. У меня есть подозрение, что он играет в сугубо мужской лиге — если вы понимаете, к чему я клоню, — хотя мне все равно. Если же взглянуть на него с профессиональной точки зрения, то без микроскопа точно ничего не разглядишь.

— Там я ее и встретил. Ее и еще двоих. Потом мы спустились. И вот я вновь в мире живых.

— Почему ты собирался спрыгнуть с крыши высотного дома?

— Да просто в голову взбрело.

— Я уверен, что должна быть какая-то причина.

— Причина была. — Это я пошутил. — Ты прочти мое досье. Ознакомься с событиями последнего времени.

— Мы, кажется, уже перевернули эту страницу.

Меня всегда умиляет его манера говорить обо мне во множественном числе. Я уже сто раз это слышал: «Мы вышли из тюрьмы, и теперь…», «У нас приключилась неприятность стой девочкой, но теперь…». Если бы я о чем и мог пожалеть, покончив с собой, то лишь о том, что не услышал бы слов Тео: «Мы свели счеты с жизнью, и теперь…» Или: «Нас похоронили, и теперь…»

— Мы ошибались.

Повисло задумчивое молчание.

— Господи… Что теперь?

— Ты здесь агент. Мне казалось, эта история даст тебе массу возможностей для дальнейшей работы.

— Мне надо немного подумать. Я перезвоню тебе. Кстати, отец Джесс пытался тебя найти. Он звонил сюда, но я сказал, что мы не разглашаем личную информацию. Я правильно сделал?

— Да, правильно. Но дай ему номер моего мобильного. Думаю, не обязательно от него скрываться.

— Если хочешь, позвони ему. Он оставил свой телефон.

— Давай, записываю.

Пока я разговаривал с Тео, моя бывшая жена и бывшая девушка оставили мне сообщения на автоответчике. Я не думал о них, когда Тео зачитывал мне статью; теперь меня подкосило. Я начинал понимать очень важную вещь: неудачная попытка самоубийства приносит столько же боли, сколько и удавшаяся, но вызывает намного больше злости, поскольку боль нельзя заглушить скорбью. Я слушал сообщения, слышал интонации и понимал: я по уши в дерьме.

Сначала я перезвонил Синди.

— Ты эгоист, козел и идиот! — возмутилась она.

— Ты знаешь только то, о чем написано в газетах.

— Похоже, ты единственный человек в мире, про которого газеты пишут чистую правду. Они пишут, что ты переспал с пятнадцатилетней девицей, и ты действительно переспал. Они пишут, что ты валялся пьяный на улице, и ты действительно валялся. Им ни к чему что-то придумывать.

На самом деле весьма точное наблюдение. Она была права: журналисты никогда не искажали фактов и не истолковывали их неверно. Пожалуй, в этом и было самое главное унижение последних лет. В газетах меня поливали грязью, но вся эта грязь была истинной правдой.

— Я так понимаю, — продолжила она, — ты опять все ловко устроил. Поднялся на крышу многоэтажки, намереваясь сброситься с нее. Но вместо этого спустился живой и невредимый, да еще и с какой-то девицей.

— Это если очень вкратце.

— А о дочерях ты подумал?

— Они знают?

— Пока нет. Но в школе им расскажут. Всегда рассказывают. Как мне им объяснить?

— Может, я им сам все объясню?

В ответ Синди гавкнула. Надо полагать, она хотела изобразить саркастический смешок.

— Ладно, говори что хочешь. Скажи, что папе было грустно, но потом он повеселел.

— Замечательно. Будь им по два года, объяснение было бы весьма удачное.

— Не знаю, Синди. Слушай, раз ты не даешь мне с ними видеться, то, получается, это уже не моя проблема. Сама с этим разбирайся.

— Вот ублюдок!

Так закончился первый телефонный разговор. Фраза о том, что, не позволяя мне участвовать в воспитании дочерей, Синди снимает с меня всякую ответственность, поразила меня самого — это же было до боли очевидно. Впрочем, не важно. Главное, на этом наш разговор закончился.

Я не знаю, что еще я должен своим дочерям. В свое время я бросил курить ради них. Но когда вся жизнь разваливается, курение — это мелочь, поэтому и закурил снова. Вот так: сначала бросаешь курить — бросаешь курить ради дочерей, — а потом споришь с их матерью, как им лучше объяснить, почему ты пытался покончить с собой. О таком не рассказывают на консультациях для будущих родителей. Здесь все дело в расстоянии. Я был от них все дальше и дальше; девочки становились все меньше и меньше, пока не превратились в едва различимые точки, до которых было не дотянуться — во всех смыслах этого слова. Но разглядеть выражения лиц маленьких точек невозможно, и получается, не нужно было беспокоиться, что на этих лицах — радость или печаль. Разве не поэтому мы спокойно давим муравьев? А потом в голову приходят мысли о самоубийстве; мысли, которые не могут прийти в голову, пока тебе в глаза смотрит твой ребенок.

Когда я позвонил Пенни, она все еще плакала.

— По крайней мере, это все объясняет, — сказала она, чуть успокоившись.

— Что объясняет?

— Твое исчезновение с вечеринки. И возвращение со всеми этими людьми. Я никак не могла понять, откуда они взялись.

— Зато ты поняла, что они мне помогли заняться сексом с другой женщиной.

— Ага.

Она жалобно шмыгнула носом. Она же хорошая. Она совсем не сука. Она добрая, любящая, она готова на жертвы ради любимого человека… Кому-то с ней повезет.

— Прости.

— За что? Это ж я наделала ошибок.

— Думаю, я наделал ошибок больше. И они, кстати, ни с чем не сравнятся. Вообще ни с чем. А с тобой мне было очень хорошо.

— Как ты сегодня?

Я еще не задавал себе этого вопроса. Я проснулся с похмелья, потом зазвонил телефон, и с того времени жизнь пошла дальше. За все то утро я ни разу не задумался о самоубийстве.

— Нормально. Я не собираюсь лезть на крышу прямо сейчас, если ты об этом.

— Ты поговоришь со мной, прежде чем соберешься?

— Обо всем этом?

— Да. Обо всем этом.

— Не знаю. Сомневаюсь, что разговоры тут могут помочь.

— Да знаю я, что разговоры не помогут. Просто не хочу узнать об этом из газет.

— Ты заслуживаешь лучшего, Пенни. Лучшего человека, чем я.

— Мне не нужно лучшего.

— То есть с изначальной постановкой вопроса ты согласна.

— Я достаточно себя уважаю и предполагаю, что мог бы найтись мужчина, который скорее захотел бы провести со мной новогоднюю ночь, чем покончить с собой.

— Так, может, стоит попытаться найти его?

— А какое тебе-то до этого дело?

— Да… Сейчас это не самый… не самый важный для меня вопрос.

— Однако. Честный ответ.

— Думаешь? Я бы сказал, самоочевидный.

— И что мне делать?

— Наверное, ничего.

— Ты мне еще позвонишь?

— Да, конечно.

Это я еще мог пообещать.

Все — за исключением Криса Крайтона, естественно, — знают, где я живу. У всех есть мой домашний телефон и адрес электронной почты. Выйдя из тюрьмы, я стал раздавать свои координаты всем, кто проявлял ко мне малейший интерес, — мне нужна была работа. Никто из этих козлов так, конечно, и не проявился, но зато теперь они все столпились у моих дверей. Под всеми я подразумеваю трех-четырех наемных писак сомнительного вида — в основном молодежь, мальчики и девочки с одутловатыми физиономиями, которые обычно пишут о школьных праздниках для местных газетенок, а теперь поверить не могут, как им повезло. Я протиснулся сквозь них, хотя спокойно мог обойти — четыре замерзших человека, которые попивают растворимый кофе из бумажных стаканчиков, вряд ли могут сойти за толпу обезумевших журналистов. Но нам всем понравилось. Я смог почувствовать собственную важность, а они смогли ощутить себя в самом центре событий. Я улыбнулся, сказал «доброе утро» и отпихнул одного из них своим дипломатом.

— Вы и вправду пытались покончить с собой? — спросила одна весьма непривлекательная особа в бежевом плаще.

Я махнул рукой, показывая, что нахожусь в отличной физической форме.

— Если так, то я устроил из этого целый спектакль, — улыбнулся я.

— Вы знакомы с Джесс Крайтон?

— С кем?

— Джесс Крайтон. Дочерью министра… министра образования.

— Я — давний друг семьи. Мы вместе встречали Новый год. Может, поэтому и возникло это довольно глупое недоразумение. Вечеринка была не по поводу суицида, а по поводу Нового года. Это две совершенно разные вещи.

Я начал входить во вкус. Мне даже было почти жаль, что я так быстро дошел до моего «пежо», который я арендовал за сумасшедшие деньги, чтобы заменить БМВ. К тому же я не знал, куда ехать. Но через несколько дней картина того дня вырисовалась: Крис Крайтон позвонил мне на мобильный и пригласил к себе на небольшой разговор. Потом с того же номера позвонила Джесс и сказала, что вечером мы встречаемся у Морин. Я не возражал. Больше мне было нечем заняться.

Прежде чем постучаться в дверь дома Джесс, я несколько минут провел в машине, приводя в порядок мысли. Последнее столкновение с разъяренным отцом произошло у меня после того, как я неосмотрительно вступил в незаконную — как оказалось впоследствии — половую связь с Даниэль (рост: метр семьдесят пять, бюст: четвертый номер, возраст: пятнадцать лет и двести пятьдесят дней — а оставшиеся сто пятнадцать дней, я вам скажу, сыграли важную роль). В прошлый раз столкновение произошло в моей квартире, старой просторной квартире на Гибсон-сквер — думаю, лишним будет объяснять, что я не звал отца Даниэль на милые посиделки, но он выследил меня одной ночью, когда я пытался прокрасться домой. Наша встреча оказалась не очень плодотворной, и не в последнюю очередь потому, что я пытался свести разговор к ответственности родителей за действия детей, а он хотел меня ударить. Я до сих пор думаю, что в чем-то был прав. Почему пятнадцатилетняя девушка нюхала кокаин в мужской уборной клуба «Мелонс» в час ночи во вторник? Но, возможно, не настаивай я на своем, он не пошел бы после этого в полицию писать на меня заявление.

На этот раз я решил постараться не прибегать к подобным аргументам. Я и так понимал, что вопрос о родительской ответственности был довольно щекотливым в семействе Крайтонов, где одна дочь пропала без вести (возможно, мертва), а вторая хотела покончить с собой (вероятно, не в своем уме). Но моя совесть была в любом случае чиста. Единственный физический контакт с Джесс у меня был, когда я уселся на нее, но никакого эротического подтекста в этом не было. По сути дела, это был самоотверженный поступок. Даже героический.

К сожалению, Крис Крайтон не был готов чествовать меня как героя. Он мне ни руки не пожал, ни кофе не предложил; меня втолкнули в гостиную и устроили головомойку, словно я был напортачившим помощником какого-нибудь депутата парламента. Оказывается, с рассудительностью у меня было не очень, я должен был выяснить фамилию Джесс, номер телефона и позвонить ему. К тому же и со «вкусом» у меня оказалось не очень — мистер Крайтон пребывал в уверенности, что появление его дочери на страницах таблоидов имеет какое-то отношение ко мне, и лишь потому, что я из тех, про кого пишут в желтой прессе. Когда я попытался указать ему на некоторые ошибки в логике его рассуждений, он заявил, что в моих рассуждениях логика отсутствует совсем. Я уже собрался было уходить, как появилась Джесс.

— Я же сказал тебе оставаться наверху.

— Да, я знаю. Но, видишь ли, мне уже немного не семь лет. Тебе кто-нибудь говорил, что ты идиот?

Он ее страшно боялся — это было видно невооруженным взглядом. Просто у него хватало достоинства прятать страх под маской обычной усталости и скуки.

— Я же политик. Меня все только идиотом и называют.

— Какое тебе дело, где я провела новогоднюю ночь?

— Похоже, вы провели ее вместе.

— Да, это случайно вышло, старый тупой ублюдок.

— Вот так она со мной и разговаривает, — сказал он таким скорбным голосом, словно я настолько давно их обоих знаю, что могу попытаться примирить.

— Вы, наверное, жалеете, что не отдали ее в частную школу?

— Простите?

— Это очень мило, что она учится в обычной школе. Но сами понимаете. Каковы затраты, таков и результат. А в вашем случае результат еще и хуже.

— Школа Джесс неплохо справляется, причем в весьма непростых обстоятельствах, — заявил Крайтон. — Когда Джесс оканчивала школу, пятьдесят один процент учащихся сдал выпускной экзамен на удовлетворительные оценки, что на одиннадцать процентов больше, чем за год до этого.

— Замечательно. Какое, должно быть, утешение для вас.

Мы взглянули на Джесс — она показала нам средний палец.

— Все дело в том, что вы были in loco parentis — замещающими родителей, — сказал гордый отец.

Я забыл, что Джесс относится к подобным выражениям так же, как расисты относятся к чернокожим: она их ненавидит и хочет засунуть обратно — туда, откуда пришли. Она бросила на отца презрительный взгляд.

— Во-первых, ей восемнадцать. А во-вторых, я уселся на нее лишь для того, чтобы не дать ей спрыгнуть. Возможно, я вел себя не очень педагогично, но зато, по крайней мере, практично. Простите, что не подготовил полный отчет о случившемся в тот же день.

— Вы занимались с ней сексом?

— Пап, ну какое тебе дело?

Только не это. У меня не было ни малейшего желания ввязываться в спор о праве Джесс на личную жизнь.

— Нет. Ни в коем случае.

— Ой, — сказала Джесс. — Только не надо таким тоном.

— Я слишком ценю нашу дружбу, чтобы все усложнять.

— Очень смешно.

— Собираетесь ли вы поддерживать отношения с Джесс?

— Как вас понимать?

— Думаю, это вам нужно объяснить, как вас понимать.

— Слушай, дружище, я приехал сюда потому, что понимал, как сильно ты, наверное, беспокоишься. Но если ты собираешься и дальше разговаривать со мной в таком тоне, я валю домой на хер.

Лицо словесной расистки немного прояснилось: англосаксы дали отпор римским захватчикам.

— Простите. Но вы уже знаете, через что прошла наша семья. Мне непросто.

— Ха! Можно подумать, мне просто, — возмутилась Джесс.

— Всем непросто.

Похоже, Крайтон решил сделать все возможное, чтобы продолжить разговор.

— Да я уж вижу.

— Но что нам теперь делать? Пожалуйста, если у вас есть какие-то мысли…

— Понимаете, — попытался объяснить я, — дело в том, что мне своих проблем хватает.

— Ясен пень, — сказала Джесс. — А мы все думали: с какой это стати ты оказался на крыше?

— Я понимаю, Мартин…

Похоже, постоянное внимание прессы научило его ко всем и всегда обращаться по имени. Как и остальные роботы Блэра, он пытался убедить тебя, что он — твой друг.

— Я думаю, несколько раз ты… ты свернул с правильного жизненного пути…

Джесс презрительно фыркнула.

— Но я не считаю тебя плохим человеком.

— Спасибо.

— Мы теперь одна шайка, — заявила Джесс. — Правда, Мартин?

— Конечно, Джесс, — устало согласился я, надеясь, что ее отец заметит явное отсутствие энтузиазма в моем голосе. — Мы теперь друзья навек.

— Что еще за шайка? — удивился Крайтон.

— Мы собираемся приглядывать друг за другом. Разве нет, Мартин?

— Конечно, Джесс.

Если бы в моих словах было еще больше усталости и скуки, им бы просто не хватило сил вскарабкаться наверх, ко рту, и вырваться наружу. Я живо представил себе, как они соскальзывают туда, откуда начали свой путь.

— В итоге, вы все будете in loco parentis?

— Это не совсем так, — попытался объяснить. — Это не банда «Локо парентис»… Звучит не очень, согласитесь. Да и что нам с таким названием делать? Устраивать головомойки отцам семейств?

— Заткнитесь оба, задолбали уже. Оба, — не выдержала Джесс.

— Я лишь хочу, — сказал Крайтон, — чтобы вы были рядом с ней.

— Он обещал, — поддакнула Джесс.

— Мне бы хотелось быть в этом уверенным.

— Слушайте, можете хотеть чего угодно, — объяснил я, — но я не собираюсь никого ни в чем уверять.

— У вас ведь есть дети, я правильно понимаю?

— Ну, это как сказать, — отозвалась Джесс.

— Думаю, будет лишним объяснять, как я беспокоюсь за Джесс и насколько легче мне будет, если я буду знать, что за ней приглядывает серьезный взрослый человек.

У Джесс вырвался невольный смешок.

— Я понимаю, вы не… Вы не совсем… И некоторые журналисты…

— Его смущает, что ты спишь с пятнадцатилетними девочками, — разъяснила Джесс.

— Я не на работу пришел устраиваться, — сказал я. — Мне такая работа не нужна, и если вы думаете, что я возьмусь за подобное, вы заблуждаетесь.

— Я лишь хочу попросить вас, в случае, если Джесс будет грозить серьезная опасность, либо предотвратить эту опасность, либо рассказать обо всем мне.

— Да он бы с радостью, — сказала Джесс, — но он банкрот.

— А при чем здесь деньги?

— Потому что если он будет приглядывать за мной, а я решу зайти в какой-нибудь клуб, то его не пустят, поскольку у него нет денег. Вот.

— И что?

— Я могу там накачаться наркотиками и умереть от передозировки. Я умру только потому, что тебе не хотелось раскошелиться.

Я вдруг понял, к чему все это. Работа за двести пятьдесят фунтов в неделю на самом отвратительном кабельном канале страны не только определяет образ мышления, но и развивает воображение. Джесс готова валяться на полу туалета в бессознательном состоянии только ради того, чтобы заполучить лишние двадцать фунтов… Осознавать это было страшно, особенно в моем состоянии.

— Сколько вы хотите? — вздохнул Крайтон.

Он вздохнул так, словно все это — наш с ним разговор, Новый год, мое тюремное заключение — было специально устроено для того, чтобы выудить у него деньги.

— Ничего мне не надо, — ответил я.

— Нет, тебе надо, — не сдавалась Джесс. — Ему надо.

— Сколько сейчас стоит пройти в клуб? — спросил Крайтон.

— За сотню точно можно прорваться, — сказала Джесс.

За сотню? Так мы тут унижаемся ради денег, на которые можно один раз скромно поужинать в ресторане?

— Я не сомневаюсь, что за сотню фунтов можно «прорваться» безо всяких проблем. Но ведь ему не придется этого делать. Ему просто нужно будет заплатить за вход, если у тебя будет передозировка. Я полагаю, он не станет сидеть в баре, пока ты будешь балансировать на грани жизни и смерти в туалете.

— То есть ты хочешь сказать, моя жизнь стоит меньше ста фунтов. Это мило с твоей стороны, особенно после случившегося с Джен. Я думала, у тебя не так много дочерей, чтобы ими разбрасываться.

— Джесс, это нечестно.

Входная дверь хлопнула где-то между «не» и «честно». Мы остались одни.

— Не справился я с ситуацией, вы не находите?

Я пожал плечами и сказал:

— Она вымогает у вас деньги с помощью шантажа. Либо вы каждый раз даете ей столько, сколько ей хочется, либо она убегает. И, насколько я понимаю, это приводит вас… ну… в некоторое замешательство. Учитывая события последних лет.

— Я буду каждый раз давать ей столько, сколько она хочет, — решил Крайтон. — Пожалуйста, разыщите ее.

Когда я вышел из дома, то был уже на двести пятьдесят фунтов богаче; Джесс ждала меня в конце улицы.

— Он тебе, небось, дал вдвое больше, чем мы просили, — улыбнулась Джесс. — Я так и знала. Всегда срабатывает, стоит только упомянуть Джен.

Джесс

Вы не поверите — да и я сейчас уже вряд ли поверю, — но тогда я была уверена, что произошедшее с Джен не имеет никакого отношения к новогодним событиям. Правда, судя по газетным статьям и высказываниям многих людей, никто так не считал. Они все такие: а-а-а, я все понимаю, твоя сестра пропала, вот ты и решила спрыгнуть с крыши. Да ни хрена. Та история была ингредиентом, что ли. Если я — спагетти с соусом «Болонез», то Джен тогда — помидоры. Или лук. Может, вообще чеснок. Но она — не мясо и не томатная паста.

Все ведь по-разному реагируют на подобное. Одни начинают ходить во всякие группы в поисках поддержки; я это точно знаю, поскольку мама с папой всегда стараются познакомить меня с очередным сборищем идиотов, и все только потому, что ее организовал человек, получивший аттестат или еще что-нибудь из рук Королевы. А другие сядут, включат телевизор и будут находиться перед ним двадцать лет. А я начала делать глупости. Точнее, это стало моим основным занятием, а до того это было как хобби. Признаюсь вам честно: глупости я делала и до исчезновения Джен.

Прежде чем продолжить, я отвечу на вопросы, которые всем приходят в голову, — просто чтобы вы не думали об этом и не отвлекались от того, что я вам говорю. Нет, я не знаю, где она. Да, я думаю, она жива: вся эта история с брошенной машиной выглядит слишком нарочито. Каково это — потерять сестру? Я могу объяснить. Когда вы теряете что-нибудь ценное — кошелек или драгоценность, — первое время вам никак не удается сосредоточиться на чем-то другом. Вот, а у меня такое ощущение все время, каждый день.

А еще люди спрашивают: как ты думаешь, где она? Этот вопрос сильно отличается от другого: знаю ли я, где она? Поначалу я не понимала разницы. А потом поняла. Поняла, что первый вопрос глупый. В смысле, если бы я знала, где она, то отправилась бы к ней. Но теперь я понимаю, что в этом вопросе есть пространство для фантазии. Ведь на самом деле это попытка узнать, какая она. Я допускаю, что она отправилась в Африку помогать людям. Допускаю, что она оказалась на нескончаемом рейве, пишет стихи на острове у берегов Шотландии, путешествует по Австралии. А думаю я вот что. Я думаю, у нее есть ребенок, она где-нибудь в Америке, живет в небольшом городке, где всегда светит солнце, — скажем, в Техасе или в Калифорнии, — она живет с мужчиной, который зарабатывает на жизнь своими собственными руками, он любит и оберегает ее. Это я обычно и рассказываю людям, хотя, конечно, непонятно, о ком — о Джен или о самой себе.

Да, и еще — это особенно важно, если вы читаете о нас в будущем, когда все уже забыли и нас, и что с нами произошло, — не надейтесь, что она еще проявится, чтобы спасти меня. Она не вернется, понятно? Никаких доказательств того, что она погибла, тоже не найдется. Ничего не произойдет, так что забудьте об этом. То есть про нее не забывайте — она важна. Но забудьте про подобный финал. Наша история не из той оперы.

Морин живет между Топперс-хаус и районом Кентиш-Таун. Ее дом стоит на одной из тех тесных улочек, где нет никого, кроме пожилых женщин и учителей. Я не уверена, что там были именно учителя, но вокруг было до жути много велосипедов и разноцветных урн для разных видов мусора. Я спросила у Мартина: а ведь правда, что разделение мусора — это полный идиотизм? А он сказал: как тебе будет угодно. Усталым таким голосом сказал. Я спросила, не хочет ли он узнать, почему это полный идиотизм, но он не захотел. А еще он не захотел узнать, почему Франция — это абсолютно идиотская страна. Наверное, он был не в настроении разговаривать.

В машине были только мы с Мартином, потому что Джей-Джей не захотел ехать с нами, хотя мы могли его захватить — нам было почти по пути. Думаю, Джей-Джей смог бы поддержать спокойный разговор. Мне хотелось говорить, потому что я нервничала, и, наверное, поэтому я говорила глупости. Хотя, может, глупости — это не совсем точное слово, ведь нет ничего глупого в моих словах о том, что Франция — это абсолютно идиотская страна. Разве только несколько грубовато, несколько резковато. Джей-Джей мог бы приделать к моим словам специальные пологие спуски, чтобы по ним можно было спокойно скатиться, как на скейтборде.

Я нервничала оттого, что мы увидим Мэтти, — мне тяжеловато находиться рядом с инвалидами. Нет, ничего личного, не подумайте, будто я плохо к ним отношусь, — я знаю, у них есть право на образование, бесплатный проезд в общественном транспорте и все такое; просто когда они рядом, меня начинает слегка мутить. Я о том, что приходится притворяться, будто они такие же, как мы, когда это совсем не так. Ведь правда? Я не говорю про инвалидов, у которых нет одной ноги. С этими все нормально. Я о тех, кто не совсем в своем уме, кто кричит и кривляется. Как можно говорить, что они такие же, как вы или я? Ладно, я тоже кричу и кривляюсь, но я-то понимаю, что делаю. Ну, в большинстве случаев. А они же совершенно непредсказуемы. И они повсюду.

Правда, Мэтти стоит отдать должное — он довольно тихий. Он совсем инвалид, так что все нормально, — надеюсь, вы понимаете, о чем я. Он просто сидит. На мой взгляд это лучше, хотя, наверное, на его взгляд, ничего хорошего в этом нет. Впрочем, кто знает, есть ли у него какой-то собственный взгляд? А если нет, то, получается, считается только мой. Мэтти довольно высокий, сидит в кресле-каталке, вокруг шеи понатыканы подушки и еще что-то, чтобы голова никуда не скатывалась. На людей он не смотрит, он вообще ни на что не смотрит, так что это не очень страшно. Через какое-то время о нем вообще забываешь — в общем, все получилось намного лучше, чем я думала. Но бедная Морин! Это ж охренеть. Скажу вам честно, окажись я на ее месте, вы бы меня не уговорили спуститься обратно. Ни за что.

Когда мы вошли, Джей-Джей уже был там, так что получилось практически воссоединение семьи, если не считать того, что никто не глядел друг на друга и никто не притворялся, будто рад видеть всех остальных. Морин сделала нам чаю, а Мартин и Джей-Джей из вежливости спросили что-то про Мэтти. Я же глядела по сторонам, потому что выслушивать все это не хотела. Она и вправду прибралась, как и собиралась. Дом был практически пустой, если не считать телевизора и простенькой мебели. Казалось, она только что переехала. На самом деле у меня возникло ощущение, что мебель она вынесла, а еще сняла все со стен — на них виднелись отметины. Но потом Мартин спросил: а как ты думаешь, Джесс? Так что мне пришлось перестать смотреть по сторонам и принять участие в разговоре. Нам нужно было придумать план действий.

Джей-Джей

Я не хотел ехать к Морин вместе с Мартином и Джесс, поскольку мне нужно было время, чтобы подумать. В прошлом у меня пару раз брали интервью, но те журналисты были фанатами группы, то были приятные ребята, у которых срывало крышу, если подарить им наш диск и позволить угостить себя в баре. Но эти… Как та дамочка, что постучалась ко мне в поисках вдохновения для читателей… Слушайте, я ж ничего о них не знаю. Я лишь знаю, что им хватило суток, чтобы выяснить мой адрес, а раз уж они смогли это, то что им тогда не под силу? У них будто были адреса всех людей, живущих в Британии, — просто на всякий случай.

В общем, я из-за нее стал параноиком. Если она захочет, то за пять минут разузнает все про группу. А потом про Эдди, про Лиззи, а затем она выяснит, что у меня нет никакой смертельной болезни, а если и есть, то я единственный, кто об этом знает. К тому же ей станет известно, что заболевания, от которого я не умираю, не существует.

Проще говоря, я был достаточно напуган, чтобы думать, будто я в беде. К Морин я поехал на автобусе и, пока ехал, решил во всем признаться, все рассказать. А если им что-то не понравится, то пусть отправляются ко всем чертям. Но я не хотел, чтобы они узнали обо всем из газет.

Нам потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть к тому, как дышит бедняга Мэтти, а дышал он громко и словно через силу. Думаю, мы все думали об одном: а мы бы выдержали, окажись на месте Морин? Мы пытались понять, могло ли что-то заставить нас спуститься с той крыши живыми.

— Джесс, — сказал Мартин. — Ты хотела, чтобы мы встретились. Так что ж ты не возглавляешь заседание?

— Ладно, — ответила она и, прокашлявшись, начала: — Мы собрались здесь сегодня…

На середине фразы Мартин засмеялся.

— Ты совсем охренел? — разозлилась она. — Я даже предложение не закончила. Что в этом смешного?

Мартин помотал головой.

— Нет уж, давай. Коль скоро я тебя так развеселила, то расскажи чем.

— Просто так обычно говорят в церквях.

Поначалу Джесс не знала, что ответить.

— Ну, да. Я знаю. Я как раз хотела создать соответствующую атмосферу.

— Зачем? — поинтересовался Мартин.

— Морин, ты же ходишь в церковь? — спросила Джесс.

— Раньше ходила, — ответила Морин.

— Вот видишь. Я просто хотела, чтобы Морин чувствовала себя поуютнее.

— Какая ты заботливая.

— Ну зачем ты все время меня обламываешь?

— Господи, — вздохнул Мартин. — А тебе крылья не жмут?

— Раз так, можешь сам начать, гребаный…

— Хватит, — одернула их Морин. — Вы в моем доме. Здесь мой сын.

Мы с Мартином переглянулись, затаили дыхание, зажмурились, скрестили пальцы, но все без толку. Джесс все равно собиралась сказать это.

— Здесь твой сын? Но он же…

— Я не болен ККР, — выпалил я.

Ничего лучшего не придумал. То есть я, конечно, все равно должен был это сказать, но собирался дать себе побольше времени на подготовку.

Повисло молчание. Я ждал, что они на меня накинутся.

— Ой, Джей-Джей! — завизжала Джесс. — Это же фантастика!

Я не сразу сообразил, что в причудливом мире Джесс врачи смогли не только найти лекарство от ККР за время рождественских праздников, но и совершенно безвозмездно передать мне его аккурат между Новым годом и вторым января.

— Я не уверен, что Джей-Джей именно это имел в виду, — осадил ее Мартин.

— Да, — признался я. — У меня никогда не было этой болезни.

— О нет! Вот ублюдки. Долбаные доктора!

В доме Морин Джесс решила если и ругаться, то именно так.

— Ты должен подать на них в суд. А если б ты прыгнул? И все из-за их ошибки!

Твою мать. Ну почему все должно быть так непросто?

— И опять я не уверен, что Джей-Джей именно это имел в виду, — заметил Мартин.

— Да, — снова признался я. — Я постараюсь объяснить все как можно понятнее: такого заболевания, как ККР, не существует, а если и существует, то я от него не умираю. Я выдумал его оттого… Не знаю. С одной стороны, мне нужно было сочувствие. С другой, я не думал, что вы сможете понять меня, понять мою беду. Простите.

— Ты ничтожество, — рявкнула Джесс.

— Это ужасно, — сказала Морин.

— Засранец, — не успокаивалась Джесс.

Мартин улыбался. Сказать, что у тебя смертельное заболевание, которого у тебя на самом деле нет — это сопоставимо с совращением несовершеннолетней, так что теперь он наслаждался моим поражением. К тому же у него было определенное моральное преимущество — на унижения он ответил достойно, забравшись на крышу Топперс-хаус и посидев на самом краю. Да, он не прыгнул, но все же дал понять, что он воспринимает происходящее с ним всерьез. А я сначала решил спрыгнуть, а потом сделал очень постыдную вещь. Я стал еще большим засранцем, чем был до Нового года, и это меня угнетало.

— Зачем ты соврал? — спросила Джесс?

— Да, — подхватил Мартин. — Что же с тобой, если ты решил все упростить?

— Просто… Не знаю. С вами все было так понятно. У Мартина — сами знаете. У Морин… тоже, — кивнул я в сторону Мэтти.

— Зато со мной было не очень понятно, — заметила Джесс. — Я несла всякий бред насчет Чеза и объяснений.

— Да, но… Не обижайся, но у тебя совсем тогда крыша поехала. И было не особенно важно, что ты говоришь.

— А с тобой-то что было? — спросила Морин.

— Не знаю. Наверное, вы назовете это депрессией.

— А, депрессия, — отозвался Мартин. — Можешь не рассказывать, у нас у всех депрессия.

— Да, знаю. Но моя депрессия была… такая хреновенькая. Прости, Морин.

Не понимаю, как можно не ругаться. Как это возможно? Ведь всегда так и хочется ввернуть словцо покрепче. Знаете, кто самые популярные и обожаемые люди в мире? Ведущие новостей на телевидении. Если бы я оказался на их месте, то выглядело бы это примерно так: «А эти пидоры взяли и направили эти гребаные самолеты прямо на башни-близнецы». Ну, разве может нормальный человек сказать иначе? Может, они и не самые обожаемые. Может, они роботы-зомби.

— А ты расскажи, — предложил мне Мартин. — Мы — люди понимающие.

— Ладно. Если вкратце, то мне ничего не нужно было в жизни, кроме рок-н-ролла.

— Рок-н-ролла? То есть как Билл Хэйли и группа «Комете»? — уточнил Мартин.

— Нет, не совсем… Даже не знаю… Как «Роллинг Стоунз». Как…

— Они не рок-н-ролл играют, — оборвала меня Джесс. — Разве нет? Они играют рок.

— Ладно-ладно. Мне ничего не нужно было в жизни, кроме рок-музыки. Как у «Роллинг Стоунз», или… или…

— Грубая музыка, — сказала Джесс. Она не хотела меня обидеть. Она просто уточнила.

— Не важно. Черт, моя группа окончательно распалась за несколько недель до Рождества. А потом от меня ушла девушка. Она англичанка — из-за нее я остался здесь.

Повисло молчание.

— Это все? — наконец-то спросила Джесс.

— Это все.

— Ты жалок. Теперь я понимаю, почему ты придумал себе болезнь. Ты бы лучше умер, чем не играл бы музыку в духе «Роллинг Стоунз»? Я бы наоборот. Я бы лучше умерла, чем оказалась в такой группе. Неужели в Америке их еще кто-то слушает? Здесь их давно забыли.

— Там же Мик Джаггер, в «Роллинг Стоунз», — вмешалась Морин. — Они, кажется, были неплохой группой. Зарабатывали прилично.

— Но не Мик Джаггер сидит здесь, поедая подсохшее печенье, а Джей-Джей.

— Я открыла коробку только под Рождество, — засуетилась Морин. — Наверное, как-то крышку неплотно закрыла.

У меня появилось ощущение, что они немного уходят от темы.

— «Роллинг Стоунз»… Это на самом деле не важно. Это всего лишь пример. Я имел в виду… песни, гитары, энергетика.

— Ему же лет восемьдесят. Какая тут энергетика? — удивилась Джесс.

— Я видел их выступление в девяностом, — вспомнил Мартин. — Тогда был финал Чемпионата мира по футболу, и Англия проиграла Германии по пенальти. Кто-то из «Гиннесса» затащил целую толпу на концерт, и мы там спасались, только слушая радио практически весь вечер. Хотя Мик тогда был полон энергии.

— Но тогда ему было только семьдесят, — возразила Джесс.

— Может, заткнетесь на хер? Прости, Морин. (Давайте договоримся, что в каждой моей реплике будут подразумеваться бранные слова и извинения перед Морин.) Я пытаюсь рассказать вам обо всей своей жизни.

— Тебе никто не мешает, — сказала Джесс. — Просто тебе нужно оживить рассказ. Чтобы мы не отвлекались на разговоры о печенье.

— Так, ладно. Поймите, у меня нет будущего. Я ничего не умею. У меня среднее образование. У меня не было ничего, кроме группы, а теперь и ее нет. Я не заработал музыкой ни цента, так что теперь мне ничего не остается, кроме как делать гамбургеры, — вот такая странная жизнь.

Джесс чуть не прыснула со смеху.

— Что еще?

— Просто забавно слышать от американца слово «странная» вместо… ну, сами понимаете чего.

— Думаю, он имел в виду, что странно заниматься приготовлением гамбургеров, когда всю жизнь занимался музыкой.

— А… — догадалась Джесс.

— Я боюсь, что такая жизнь меня убьет.

— От работы еще никто не умирал, — сказала Морин.

— Да я не боюсь работы. Но когда мы ездили с концертами и записывались… В этом была вся моя жизнь, я был самим собой, а теперь я чувствую себя опустошенным, бесполезным и… и… Понимаете, когда есть талант, ты думаешь, его достаточно, у тебя будет все, но потом оказывается, что ничего у тебя нет… Этому чувству некуда было деться, и оно… оно… Черт, да этот червь глодал меня, даже когда все было хорошо, потому что, хотя все и было хорошо, я не проводил абсолютно все время на сцене или в студии, а иногда мне хотелось именно этого, иначе я бы взорвался, понимаете? А теперь… теперь мне некуда податься, у меня нет будущего. У нас была одна песня… «Я даже не знаю, зачем все это начал…» Эту песню — «Спиной к спине» — мы с Эдди написали вместе, по-настоящему вместе, а такое нечасто бывало, это была песня о нашей дружбе, о том, через что мы прошли, и все такое. В общем, она была на нашем первом альбоме, но длилась всего две с половиной минуты, так что ее никто даже не заметил — то есть никто из тех, кто купил наш альбом, ее не заметил. Но потом мы начали исполнять ее на концертах, и Эдди придумал то чудесное соло. Не обычное для рок-музыки гитарное соло. Это скорее было похоже… даже не знаю… на что-то в стиле соул. А иногда, выступая в пригородах Чикаго, мы выходили на сцену с другими группами — а тогда было еще соло на саксофоне, или на фортепиано, или на каких-нибудь экзотических инструментах, — и оно становилось настоящим гвоздем программы. Мы могли начать концерт с этой песни, могли закончить ей или исполнить ее в середине, и играть ее было такое счастье, это было просто — прости, Морин, — охрененно. Понимаете, это и было счастье. Как будто ты на гребне волны или… или… в общем, словно под кайфом, но безо всяких наркотиков. Беря аккорды, мы словно взмывали над волнами. Я испытывал это ощущение раз сто в год, а далеко не все вообще знают, что это за ощущение. Именно от этого мне и пришлось отказаться — от возможности испытывать такое ощущение все время, когда мне только захочется, ведь это было частью моей работы, и… Знаете, а сейчас, задумавшись об этом, я понимаю, зачем придумал всю эту херню — прости, Морин, — про то, как я умираю от какой-то гребаной — и еще раз прости, Морин, — болезни. Ведь именно так я себя и ощущаю. Я умираю от болезни, которая иссушает меня изнутри, высасывает все соки — все, что дает силы жить, и…

— Ну и… — перебил меня Мартин. — В твоем рассказе, по-моему, пропущена часть о причинах возникновения желания покончить с собой.

— Я уже сказал, — объяснил я. — Все дело в болезни, которая иссушает меня изнутри.

— Это со всеми происходит, — сказал Мартин. — Это называется «стареть». Я чувствовал это еще до тюрьмы. Еще до того, как переспал с той девицей. Если подумать, то я, может, именно из-за этого и переспал с ней.

— Нет, я поняла, — встрепенулась Джесс.

— Правда?

— Конечно. Дело в том, что тебе хана.

Вместо извинения она махнула рукой в сторону Морин, как теннисист, признающий, что ему просто повезло.

— Ты думал, что станешь кем-то, но теперь очевидно, что ты ничего собой не представляешь. Ты не настолько талантлив, как думал, а запасного плана у тебя нет. У тебя нет ни ремесла, ни образования, и впереди у тебя совершенно пустые сорок-пятьдесят лет. Пожалуй, «пустые» — это еще громко сказано. Тяжело тебе. Это хуже, чем заболевание мозга, потому что это будет убивать тебя намного дольше. У тебя есть выбор: либо медленная и мучительная смерть, либо быстрая и легкая.

Она пожала плечами.

Она была права. Она все поняла.

Морин

Все бы обошлось, не выйди Джесс в туалет. Не нельзя же запрещать людям ходить в туалет? Я слишком доверчива. Мне и в голову не пришло, что она станет совать свой нос куда не следует.

Какое-то ее время ее не было, а когда она вернулась, на лице у нее сияла идиотская улыбка. В руках она держала два плаката.

На одном была изображена девушка, а на другом — чернокожий мужчина, футболист.

— И чье это, интересно? — спросила она.

Я тут же вскочила и закричала на нее:

— Верни на место! Они не твои!

— Кто бы мог подумать? — сказала она. — Получается, ты — лесбиянка, которой по душе чернокожие ребята с накачанными бедрами. Однако! А ты не так проста, оказывается.

Я тогда подумала, как это похоже на Джесс. Ее воображение способно только на пошлости, что, кстати, говорит лишь об отсутствии воображения.

— Да ты вообще знаешь, кто эти люди? — спросила она.

Это плакаты Мэтти, а не мои. Он, конечно, этого не знает, но это так. Я сама их выбрала. Я знала, что девушку зовут Баффи — это написано на плакате — но кто она такая, мне неизвестно. Просто мне показалось, что Мэтти неплохо было бы иметь в комнате изображение привлекательной женщины — возрасту него уже самый подходящий. А тот чернокожий парень, знаю, играет за «Арсенал», только я не знаю его фамилии, только имя — Пэдди. Насчет футбола я решила посоветоваться с одним моим знакомым из церкви, Джоном, который ходит на стадион «Хайбери» каждую неделю, и он сказал, что все обожают Пэдди. Тогда я и попросила его купить мне плакат с изображением Пэдди, когда он пойдет на стадион. Этот Джон — хороший человек, он принес огромный плакат, на котором Пэдди радовался только что забитому голу, и даже отказался брать деньги. Правда, после этого стали возникать неловкие ситуации. Он почему-то решил, что моему сыну лет десять-двенадцать, не больше, и он пообещал взять его как-нибудь с собой на стадион. Иногда, когда «Арсенал» проигрывал, он спрашивал, как Мэтти перенес поражение, а если команда крупно выигрывала, он говорил: «Держу пари, твой парнишка на седьмом небе от счастья», ну и так далее. А однажды, после обычного пятничного похода по магазинам, я везла Мэтти домой, и мы вдруг натолкнулись на него. Мне нечего было сказать, но иногда нужно уметь признаться как другим, так и себе: «Да, это Мэтти. Это мой сын». Так я и сделала, и с тех пор Джон больше не упоминал «Арсенал». Я не особенно скучала по его послематчевым комментариям.

Я выбрала ему плакаты, как и множество других вещей, в которых, наверное, рылась Джесс: кассеты, книги, бутсы, компьютерные игры и видеокассеты. А еще дневники и красивые записные книжки. (Записные книжки! Господи Иисусе! Я еще могу поставить ему кассету в надежде, что он слышит музыку, но что писать в записной книжке? У меня самой-то ее нет.) Яркие ручки, фотоаппарат и плеер. Куча часов. Там целая непрожитая жизнь подростка.

Это началось много лет назад, когда я решила как-то украсить его комнату. Ему уже было восемь, а комната у него была как у совсем маленького ребенка — занавески с клоунами, обои со смешными кроликами — все то, что я выбирала еще до его рождения, когда еще не знала, каким он родится. Комната пришла в совершенно негодное состояние, но я ничего не делала — я и так много думала о том, чего с ним не происходит, о том, как он не взрослеет. Чем мне было заменять кроликов? Ему было восемь, так что паровозики, ракеты и, возможно, даже футболисты вполне ему подходили, но он, конечно, не знал, что такое паровозики и ракеты и зачем они нужны. Но опять же и про кроликов он тоже ничего не знал. И про клоунов тоже. И что мне оставалось делать? Куда ни глянь — везде притворство. Единственным возможным честным поступком было выкрасить стены в белый и купить однотонные занавески. Но таким образом я бы сказала и ему, и себе, и всем остальным, что признаю его овощем, не пытаясь скрыть правду. Но где тогда грань? Значит ли такой выбор, что я не смогу купить ему футболку с надписью или картинкой, потому что он не умеет читать и не различает картинки? Кто знает, различает ли он цвета, осознает ли различия между предметами? А о разговорах, улыбках и поцелуях в лоб тогда и речи быть не может. Получается, я только и делаю, что притворяюсь. А раз так, то почему бы не подойти к этому делу серьезно?

В итоге я остановилась на занавесках с паровозиками, а на абажуре красовался какой-то персонаж из «Звездных войн». Вскоре после этого я начала время от времени покупать комиксы — просто из желания понять, что может читать мальчик его возраста, что может его интересовать. А еще мы смотрели телевизор, и я узнавала что-то про музыкантов, которые могли бы ему понравиться, и про передачи, которые он мог бы смотреть. Как я уже говорила, осознавать, что ничего не происходит и не меняется, — это чуть ли не самое страшное, а притворство на самом деле ничего не меняет. Но так легче. Если не притворяться, то что тогда? К тому же, размышляя обо всем этом, я думала о Мэтти совершенно по-особенному. Наверное, что-то похожее происходит с создателями новых персонажей сериалов. Они, наверное, думают так: «Что ж, и что любит наш персонаж? Какую музыку слушает, с кем дружит, за какую футбольную команду болеет?» Я сделала то же самое — я придумала себе сына. Он болеет за «Арсенал», любит рыбалку, хотя у него пока нет удочки. Ему нравится поп-музыка, но не та, где на сцене прыгают полуголые люди и много ругаются. Пусть очень редко, но меня спрашивают, что Мэтти хочет на Рождество, и я отвечаю, а люди, как и положено, удивляются. Многие дальние родственники никогда его не видели и даже желания не изъявляли. Они знают только, что с ним не все в порядке. Но они не хотят знать больше, так что от них не услышишь: «Ой, а он правда умеет ловить рыбу?» Или как мой дядя Майкл: «Ой, а он правда может нырнуть под воду и посмотреть там на часы?» Они рады, что их избавили от необходимости принимать самостоятельные решения. В итоге Мэтти захватил всю квартиру. Сами знаете, как с детьми получается — их вещи повсюду.

— Совершенно не важно, знаю ли я, кто это, или нет, — сказала я. — Это вещи Мэтти.

— О, так он заядлый болельщик…

— Просто сделай, что велено. Верни все на место, — оборвал ее Мартин. — Либо верни на место, либо выметайся отсюда. Сколько можно вести себя как последняя сука?

Когда-нибудь, подумалось мне, я научусь сама так говорить.

Мартин

О плакатах Мэтти в тот вечер больше не вспоминали. Нам, конечно, было интересно, но из-за Джесс мы с Джей-Джеем не могли удовлетворить наше любопытство: Джесс все так устроила, что можно было быть либо за нее, либо против нее, а в этом случае, как и во многих других, мы были против нее, а это значило, мы должны были обходить эту тему молчанием. Но, будучи вынужденными обходить молчанием эту тему, мы разозлились и во всех остальных случаях промолчать уже не могли.

— Ты ведь терпеть не можешь своего отца? — спросил я ее.

— Конечно не могу. Он ничтожество.

— Но ведь ты живешь с ним?

— И что?

— Как ты это терпишь? — удивился Джей-Джей.

— У меня нет денег, чтобы съехать. К тому же там есть домработница, кабельное, выделенный интернет и еще куча всего.

— Ах, как прекрасно быть юной идеалисткой с принципами, — воскликнул я. — Глобализации — нет! Домработницам — да! Так получается?

— Замечательно, два придурка будут учить меня жизни. Но есть еще кое-что. Это связано с Джен. Они беспокоятся.

Да, точно. Джен. Это тут же охладило наш с Джей-Джеем пыл. Если посмотреть на наш разговор в ином свете, получалось, что двое людей — один из которых отсидел в тюрьме за секс с несовершеннолетней, а другой, не желая тратить время, все усложнять и терять лицо, придумал себе заболевание, от которого он якобы умирает, — подняли на смех девочку, которая не хочет уходить от своих скорбящих родителей. Я решил обдумать все это спустя какое-то время, когда смогу иначе взглянуть на ситуацию.

— Мы очень сочувствуем тебе, — сказала Морин.

— Ну, это же не вчера случилось.

— Мы все равно сочувствуем, — устало отозвался Джей-Джей.

Моральное превосходство Джесс выражалось для нее лишь в одном — она могла измываться над всеми сколько угодно, пока опять всех не достанет.

— Да я уже свыклась.

— Правда? — спросил я.

— Да, в каком-то смысле.

— Наверное, странно свыкнуться с таким.

— Немного.

— Разве ты не думаешь о сестре все время? — спросил ее Джей-Джей.

— А мы не можем поговорить о том, о чем мы собирались поговорить?

— А о чем мы собирались поговорить?

— О том, что нам теперь делать. О газетных статьях и вообще.

— А нам обязательно что-то делать?

— Думаю, да, — ответил за нее Джей-Джей.

— Да они все равно о нас скоро забудут, — сказал я. — Просто сейчас самое начало года, и ни хрена — прости, Морин, — не происходит.

— А что, если мы не хотим, чтобы о нас забывали? — заметила Джесс.

— А на кой черт нам нужно, чтобы о нас продолжали писать? — удивился я.

— Бабок можно срубить. Да вообще, будет чем заняться.

— А чем ты собираешься заниматься?

— Не знаю. Просто… У меня такое ощущение, что мы другие. Что мы понравимся людям, мы будем им интересны.

— Ты сумасшедшая.

— Да. Точно. Именно поэтому я и буду им интересна. Если надо, я и подыграть могу.

— Уверен, это ни к чему, — сказал я от имени нас троих и, конечно, от имени всей Британии. — Тебе и без того поверят.

Джесс мило улыбнулась неожиданному комплименту.

— Спасибо, Мартин. Ты ведь тоже будешь интересен, люди захотят узнать, как ты изгадил себе всю жизнь, переспав с той девицей. И ты, Джей-Джей, расскажешь людям про пиццы и все остальное. А Морин могла бы рассказать, насколько паршиво жить, воспитывая такого ребенка, как Мэтти. Понимаете, мы станем супергероями, как Люди Икс или еще кто-нибудь. У каждого из нас есть сверхвозможности.

— Ага, — усмехнулся Джей-Джей. — Это точно. У меня вот есть сверхвозможность разносить пиццу. А у Морин есть сверхвозможность растить сына-инвалида.

— Ну ладно. Не самое удачное слово. Но вы же понимаете. У нас есть нечто.

— Конечно. «Нечто». Le mot juste — как всегда, в точку.

Джесс было нахмурилась, но она была слишком увлечена своей мыслью, чтобы воздать мне по заслугам за знание выражения на иностранном языке.

— Мы могли бы сказать, что не решили еще, будем ли мы кончать с собой, — им такое нравится.

— А если мы еще и продадим права телевидению… Может, они сделают из этого реалити-шоу. Тех, кто не нравится, можно будет просто скидывать с крыши, — предложил Джей-Джей.

Джесс явно сомневалась.

— Насчет этого не знаю, — сказала она. — Мартин, ты же знаешь, как там все устроено, в газетах. Разве мы не можем на этом подзаработать?

— А тебе не приходило в голову, что с меня хватит газетных статей.

— Слушай, да ты все время думаешь только о себе, — обиделась Джесс. — Может, мы на этом сможем заработать несколько сотен.

— Ну ладно, — сказал Джей-Джей. — Но о чем будет рассказ? Ни о чем ведь. Мы поднялись туда, мы спустились оттуда, и все. В этом нет ничего особенного.

— Об этом я уже думала. А если мы что-то там увидели? — предложила Джесс.

— Например? Что мы должны были там увидеть?

— Как насчет ангела?

— Ангела, — спокойно повторил Джей-Джей.

— Ага.

— Я ангела не видела, — сказала Морин. — А когда ты успела ангела увидеть?

— Никто не видел никакого ангела, — разъяснил я. — Джесс предлагает нам рассказать о выдуманном ангеле, чтобы получить материальную выгоду.

— Это ужасно! — возмутилась Морин, не только потому лишь, что ничего другого от нее и не ждали.

— Ну, нам не придется прямо выдумывать, — попыталась оправдаться Джесс.

— Правда? А как тогда понимать заявление, что мы видели ангела?

— Как там это у вас называется? В стихах?

— Что, прости?

— Ну, в стихах. И в романах. Иногда говорят, «что-то как что-то», а иногда говорят, «что-то — это то-то». Ну типа моя любовь как долбаная роза или что-нибудь там еще.

— Сравнение и метафора.

— Вот, точно. Их же Шекспир придумал? На то он и гений.

— Нет, не он.

— А кто?

— Не важно.

— А почему тогда Шекспир гений? Что он такого сделал?

— В другой раз объясню.

— Ладно, не важно. А как называется, когда говоришь, что «что-то — это то-то». Ну, когда говоришь кому-нибудь: «Ты — хрен моржовый», хотя он не пенис моржа. Ну, в общем, это и так очевидно.

Морин была готова разрыдаться.

— Ради бога, Джесс, выбирай выражения, — попросил я.

— Прости-прости. Я не знала, что ограничения распространяются и на разговоры о грамматике.

— Распространяются.

— Ладно. Прости, Морин. Как если сказать кому-нибудь: «Ты — свинья», хотя он не свинья.

— Это метафора.

— Точно. И ангела мы видели не в прямом смысле этого слова. Мы его увидели в метафорическом смысле.

— Мы увидели метафорического ангела, — повторил для себя Джей-Джей.

В его безразличном голосе явно слышалось сомнение.

— Да, именно. В смысле, что-то остановило нас. Что-то спасло наши жизни. Почему бы и не ангел?

— Потому что там не было ангела.

— Ладно, мы не видели. Но ведь вы можете все что угодно назвать ангелом. По крайней мере, любую женщину. Меня и даже Морин.

— Любая девушка может быть ангелом, — снова меланхолично заметил Джей-Джей.

— Да. Ангелы. Девушки.

— Ты когда-нибудь слыхала об архангеле Гаврииле, например?

— Нет.

— А он — ангел.

— Ну?

Не знаю отчего, но я вдруг вышел из себя:

— Что за бред ты несешь? Ты послушай себя, Джесс!

— А сейчас-то я что такого сказала?

— Ангела мы не видели ни в каком смысле этого слова. И так уж получилось, увидеть что-то метафорически — это не значит увидеть своими глазами. А именно это, как я понимаю, ты предлагаешь сказать. И это не попытка что-то приукрасить. Ты ж бред собачий несешь. Прости, Морин. Честно говоря, я бы посоветовал оставить эти фантазии при себе. И не стал бы никому рассказывать про ангела. Даже если к тебе придут из общенациональных газет.

— А что, если мы попадем на телевидение и у нас будет шанс донести наш призыв до всех?

Мы непонимающе уставились на нее.

— А что у нас за призыв?

— Ну, это уж нам решать. Или как?

И как с таким человеком можно было разговаривать? Никто из нас троих на этот вопрос ответа не нашел, довольствовавшись насмешками и сарказмом, а вечер закончился негласным соглашением троих из нас: нам не было особенно приятно внимание прессы, и пусть лучше ее интерес к нашему психическому здоровью сойдет на нет. А позже, спустя пару часов после моего возвращения домой, позвонил Тео и спросил, почему я не рассказал ему, что видел ангела.

Джесс

Они были недовольны. Особенно Мартин: он так взъелся! Позвонил мне домой, но я знала, что все будет в порядке, — трубку взял папа, а Мартин никогда ничего ему не рассказывал. Если бы он хоть что-то рассказал папе, все бы пропало. Мы должны были держаться друг друга; пока мы были вместе, мы могли говорить, что видели все что угодно. Ну слишком уж удачная была мысль. Они это понимали, поэтому я и была так уверена, что они все же переменят свое мнение — а так и произошло, в некотором смысле. Для меня это было первым настоящим испытанием нашего сообщества. У всех был очень простой выбор: либо они на моей стороне, либо нет. И, честно говоря, если бы они решили, что нет, мне бы вряд ли было с ними по пути. Такое решение очень много сказало бы о них, и причем только плохое.

Да, я поступила не очень красиво. Сначала я спросила у Джей-Джея имя приходившей к нему утром журналистки, и он назвал мне не только ее имя, но вдобавок и название газеты, в которой она работает. Он думал, я просто поддерживаю разговор, но я уже прикинула, что мне эта информация может в определенный момент пригодиться. Придя домой, я позвонила в редакцию. Сказала, что буду говорить только с ней, а когда назвала свое имя, мне тут же дали номер ее мобильного.

Ее звали Линда. Она была вполне дружелюбна. Я боялась, что ей все это может показаться несколько странным, но ей действительно было интересно, и она меня все время ободряла. Если у нее и были профессиональные недостатки, то они сводились к тому, что она слишком уж часто меня ободряла. Слишком доверчивая. Обычно от хорошего журналиста ждешь другого: и откуда мне знать, что вы не врете? Но я могла ей рассказать что угодно, и она все равно записала бы мои слова. Если между нами, то профессионализма ей все же немного не хватало.

Она все время спрашивала: и как выглядел этот ангел, Джесс? Она часто называла меня Джесс, желая показать, какие мы с ней друзья.

Я задумалась. Глупо было бы говорить, что он — я решила, пусть будет «он», как Гавриил, — был похож на ангела из церкви, с крыльями и все такое. Это, подумала я, не то.

Необычно, ответила я. Линда спросила: что, без крыльев и нимба, Джесс? И рассмеялась, как будто говоря: только последний дурак скажет, что видел ангела с крыльями и нимбом. Теперь я знала, что приняла правильное решение. Я тоже рассмеялась и объяснила: нет, он выглядел вполне современно. А она такая: правда?

(У меня всегда так получается, когда я рассказываю о своих разговорах с кем-то. Я всегда так говорю: мол, а она такая, и я в общем, а я ему, и все в этом духе. Но если разговор длинный, то тяжело воспринимается, правда? А я ей, а она мне, а я ей, а она мне. Так что теперь я буду делать, как в пьесах, ладно? Я с кавычками всякими не особенно дружу, но помню, как пишут в пьесах — мы их в школе читали.)

Я: Да. На нем была современная одежда. У него был такой вид, будто он музыкант какой-нибудь.

ЛИНДА: Какой музыкант? Например?

Я: Не знаю. Например, из «Радиохэд» или какой-нибудь другой похожей группы.

ЛИНДА: Почему именно «Радиохэд»?

(Достаточно было слово сказать, как она тут же задавала вопрос. Я вспомнила «Радиохэд» только потому, что они ни на кого особенно не похожи. Обычные такие ребята, разве нет?)

Я: Не знаю. Или из «Блёр». Или… Как звали того актера? Он еще снимался в одном фильме. Он играл не того, который не смог жениться на Дженнифер Лопес, а другого — они еще «Оскара» получили, — который хорошо знал математику, хотя был простым уборщиком… Светленький такой. Мэтт.

ЛИНДА: Ангел был похож на Мэтта Дэймона?

Я: Да, пожалуй. Немного.

ЛИНДА: Итак. Симпатичный ангел, похожий на Мэтта Дэймона.

Я: Не прямо как Мэтт Дэймон. Но, в общем, да.

ЛИНДА: А когда этот ангел появился?

Я: Когда?

ЛИНДА: Да, когда. В смысле, далеко ли было до… до того момента, как вы бы прыгнули?

Я: Ой, совсем близко. Он появился в последний момент.

ЛИНДА: Потрясающе! То есть вы стояли на краю? Все вместе?

Я: Ага. Мы решили прыгать вместе. За компанию, что ли. В тот момент мы прощались друг с другом. Уже готовы были спрыгнуть на «раз, два, три», как услышали этот голос позади нас.

ЛИНДА: Вы, наверное, перепугались до смерти.

Я: Это точно.

ЛИНДА: Удивительно, что вы не свалились с крыши.

Я: Ага.

ЛИНДА: Тогда вы обернулись…

Я: Да, мы обернулись, и он сказал…

ЛИНДА: Прости, а во что он был одет?

Я: Ну, такой… Такой свободный костюм, что ли. Свободный белый костюм. Модный такой. Выглядел недешево.

ЛИНДА: Дизайнерский костюм?

Я: Ну, да.

ЛИНДА: А галстук?

Я: Нет, галстука не было.

ЛИНДА: Ангел был не при параде.

Я: Ага. В непринужденном таком стиле.

ЛИНДА: А вы сразу поняли, что перед вами необычный человек?

Я: Да, конечно.

ЛИНДА: А как?

Я: Он был такой… будто размытый. Как будто изображение неточно настроили. А еще его можно было видеть насквозь. То есть печень и все такое видно не было. Просто сквозь него были видны дома за его спиной. Ах да, — он к тому же парил над крышей.

ЛИНДА: Высоко?

Я: Ой, высоко. Когда я его увидела, то подумала, что он метров пять ростом. Но потом посмотрела на его ноги — они были в метре от земли.

ЛИНДА: То есть это бы четырехметровый ангел?

Я: Значит, в двух метрах от земли.

ЛИНДА: То есть трехметровый ангел?

Я: Пусть будет трехметровый.

ЛИНДА: То есть он парил над вашими головами.

Я: (Начинает раздражаться из-за всей этой херни с метрами, но пытается скрыть раздражение.) Поначалу. Потом он догадался, что это перебор, и спустился пониже. Мне показалось, что он какое-то время не парил, а просто застыл на месте.

(Я придумывала все это по ходу разговора. То есть вы знаете, что я придумывала. Но если учесть, что я позвонила ей, ничего заранее не придумав, то, выходит, у меня получалось очень неплохо. По крайней мере, ей, кажется, нравилось).

ЛИНДА: Удивительно.

Я: Это точно.

ЛИНДА: А что он сказал?

Я: Знаете, он просто сказал: не прыгайте. Но сказал так спокойно. Он обладал какой-то особенной мудростью. По нему было видно, что он — посланник Господа Бога.

ЛИНДА: Он это сам сказал?

Я: Нет, но можно было догадаться.

ЛИНДА: Тут все дело в его особенной мудрости?

Я: Ага. У него был такой вид, будто он встречался с Богом лично. От этого возникало такое странное ощущение.

ЛИНДА: А больше он ничего не говорил?

Я: Он сказал: ваше время еще не пришло. Спускайтесь и несите людям весть о радости и счастье. И скажите, что любая война — это ошибка. Это уже мое личное мнение.

(Последнее предложение, Это уже мое лично мнение, — не из пьесы. Я просто даю вам дополнительную информацию, чтобы вы лучше понимали, что я за человек.)

ЛИНДА: И вы намерены нести эту весть?

Я: Да, конечно. Смысл нашего интервью отчасти в этом. И если среди ваших читателей есть мировые правители, или генералы, или террористы, или еще кто-нибудь, они должны знать: Бог сейчас — не безобидный и всем довольный кролик. Его порядком достало все происходящее.

ЛИНДА: Уверена, наших читателей это натолкнет на размышления. А ты все это видела своими глазами?

Я: Да, естественно. Его сложно было не заметить.

ЛИНДА: И Мартин Шарп его видел?

Я: О да. Конечно, видел. Он увидел намного больше, чем все остальные.

(Я не знаю, в чем смысл этой фразы, просто я понимала, насколько для нее важно присутствие Мартина в этой истории.)

ЛИНДА: И что теперь?

Я: Ну, у нас теперь есть задача, которую мы должны выполнить.

ЛИНДА: Да, конечно. А вы будете давать интервью другим газетам?

Я: О да. Однозначно.

Это я удачно сказала. Уломала ее на пять штук в итоге. Правда, пришлось пообещать, что за такие деньги она сможет взять интервью у всех нас вместе.

Джей-Джей

На первый взгляд в этом не было ничего сложного. Да, никто из нас не был в восторге от затеи Джесс с интервью про ангела, но не ругаться же нам из-за этого. Мы приходим, говорим, стиснув зубы, что видели ангела, получаем деньги и пытаемся забыть обо всем этом. Но на следующий день, оказавшись перед журналистом, ты с каменным лицом утверждаешь, что этот гребаный ангел был похож на Мэтта Дэймона, и клянешь себя за добросердечность. И ведь нельзя просто вкратце обрисовать ситуацию, в которой ты якобы увидел ангела. Нельзя сказать: «Ага. Типа ангела. И вообще». Увидеть ангела — это настоящее событие, и вести себя нужно соответственно. Нужно говорить воодушевленно, с благоговением, не закрывая рта, но последнее весьма затруднительно, когда сидишь, стиснув зубы. Пожалуй, только Морин могла бы убедительно исполнить эту роль, поскольку только она верила в подобные вещи. Но именно потому, что она верила, ей было тяжелее всех врать.

— Морин, — медленно и терпеливо разъясняла ей Джесс, словно Морин противилась по глупости, а не из беспокойства за свою бессмертную душу. — Это все ради пяти тысяч фунтов.

Редакция заплатила приюту, чтобы за Мэтти присмотрели, пока Морин дает интервью, так что мы все смогли встретиться с Линдой в кафе, в котором мы завтракали утром первого января. Нас фотографировали — большей частью внутри, всех вместе, а потом еще сделали пару снимков на улице, где мы стояли, указывая в небо и раскрыв рот от удивления. В итоге, уличные фотографии в статью так и не попали — наверное, потому что некоторые переигрывали, а другие даже не собирались ничего изображать. После этой фотосессии Линда начала задавать нам вопросы.

Ей нужен был Мартин — он был самым лакомым кусочком. Если бы она смогла заставить Мартина Шарпа сказать, что от самоубийства его удержал ангел, — иными словами, если бы Мартин официально заявил: «Да, я свихнулся» — у нее была бы история, достойная первой полосы. Мартин это тоже понимал и вел себя как герой, или почти как герой — насколько это возможно для телеведущего с сомнительной репутацией, поступки которого никогда настоящим героизмом не отличались. Мартин, рассказывающий Линде про ангела, напомнил мне одного литературного персонажа, который отправился на гильотину, спасая жизнь друга: у него был вид человека, который согласен лишиться головы ради большего блага. Правда, тот парень открыл в себе внутреннее благородство и поэтому выглядел одухотворенным человеком, а Мартин выглядел всего лишь чертовски разозленным человеком.

Поначалу говорила только Джесс, но потом Линда, устав от нее, стала задавать вопросы Мартину напрямую:

— То есть он парил в воздухе… Парил, правильно?

— Парил, — уверила ее Джесс. — Как я и говорила, скачала слишком высоко. Не рассчитал, наверное, — не каждый же день он людям является. А потом спустился.

Мартин вздрогнул, словно нежелание ангела вставать ногами на землю делало этот разговор еще более неудобным для него.

— Когда перед тобой парил ангел, о чем ты думал, Мартин?

— Думал? — переспросил он.

— Мыслей у нас тогда было не очень много, — встряла Джесс. — Мы были в шоке.

— Да, точно, — согласился Мартин.

— Но хотя бы какие-то мысли у тебя должны были быть, — не отступилась Линда. — Пусть даже из серии «Черт, вот было бы неплохо затащить его на наше с Пенни шоу».

Она даже ободряюще хихикнула.

— Понимаете ли, — начал Мартин, — я уже довольно давно не веду шоу и не стоит это забывать. Так что просить его прийти туда — затея бессмысленная.

— Но у тебя же есть шоу на кабельном.

— Да.

— Так, может, стоило пригласить его туда?

Она снова ободряюще хихикнула.

— Там в основном гости из мира шоу-бизнеса. Юмористы, известные актеры из мыльных опер… Скандально известные спортсмены.

— Ты хочешь сказать, что не стал бы приглашать его на шоу?

Уцепившись за эту нить разговора, Линда очень не хотела ее упускать.

— Не знаю.

— Не знаешь? — ухмыльнулась она. — Ведь у тебя не самое популярное шоу в стране, ведь так? И не то чтобы куча людей набрасывалась на тебя с просьбой пригласить их на шоу.

— Наше шоу в порядке.

Я не мог избавиться от ощущения, что она уходит все дальше и дальше от темы. Ангел — возможно, посланец Господа Бога, почему бы и нет? — спустился на крышу лондонской многоэтажки, чтобы не дать нам лишить себя жизни, а ей было интересно, почему его не пригласили на ток-шоу. Ох, не знаю. Пожалуй, об этом уместнее спрашивать уже ближе к концу интервью.

— Что происходит? — не выдержал я. — Ты действительно хочешь написать заметку о том, как ангел Мэтт не стал участником шоу Мартина?

— Вы так его называете? — тут же отреагировала она. — Ангелом Мэттом?

— Обычно мы называем его просто ангелом, — ответила Джесс. — Но…

— Ты не будешь возражать, если Мартин ответит на пару вопросов?

— Ты и так ему уже кучу задала, — возразила Джесс. — А Морин и слова не сказала. И Джей-Джей мало говорил.

— Большинству читателей знаком именно Мартин, — объяснила Линда. — Мартин, вы его именно так называете?

— Просто ангелом, — ответил Мартин.

Сейчас он выглядел повеселее, чем в новогоднюю ночь.

— Позволь, я кое-что уточню, — сказала Линда. — Мартин, ты видел ангела?

Мартин заерзал. Было видно, как он еще раз прокручивает все в голове, просто чтобы убедиться, что путей к отступлению нет, что он действительно ничего не проглядел.

— О да, — ответил он. — Я его точно видел. Он был… Он был потрясающий.

Сказав это, он оказался в клетке, приготовленной для него Линдой. Он словно очутился на шоу уродов — публика могла спокойной тыкать в него палками, обзывать его по-всякому, а ему оставалось только сидеть в клетке и все терпеть.

Но и мы, получается, такие же участники этого шоу уродов. Раскрыв газету на следующее утро, наши родственники, друзья и бывшие любовницы могут прийти к одному из двух возможных выводов: 1) мы все окончательно свихнулись, 2) мы актеры и аферисты. Конечно, строго говоря, есть и третий вывод: мы говорим правду. Мы действительно видели ангела, похожего на Мэтта Дэймона, который по одному ему известным причинам велел нам не прыгать с крыши. Но, должен сказать, никто из моих знакомых не поверил бы в это. Разве что тетушка Ида, которой я прихожусь внучатым племянником, живущая в Алабаме и укрощающая змей по воскресеньям в своей церкви, но она все же не в своем уме.

А еще… Я не знаю, но, по-моему, мы очень далеко зашли. Если бы вы вздумали нарисовать карту, то кредиты на дом, отношения, работы и все такое были, скажем в Новом Орлеане, а начав нести всю эту несусветную чушь, мы оказались где-то к северу от Аляски. Кто даст работу человеку, который видит ангелов? А кто даст работу человеку, который готов увидеть ангелов, если это принесет ему пару лишних баксов? Нет, в мире нормальных, серьезных людей с нами было покончено. Мы продали нашу серьезность за тысячу двести пятьдесят ваших английских фунтов стерлингов, и, насколько я понимал, на эти деньги нам придется жить всю жизнь, если только мы не увидим Бога, Элвиса или принцессу Диану. Но в следующий раз нам действительно надо будет их увидеть, а еще сфотографировать.

Чуть больше двух лет назад менеджер группы «Р.Е.М.» приехал посмотреть на «Оранжевый дом» и спросил, не будет ли нам интересно сотрудничество с его компанией, а мы сказали, что нас все и так вполне устраивает. «Р.Е.М.»! Двадцать шесть месяцев назад! Мы сидели в его красивом офисе, а он нас уговаривал. Уговаривал, понимаете? А теперь я присоединился к таким людям, как Морин и Джесс, в их попытке выжать пару баксов из человека, который с радостью готов дать нам эти деньги, если только мы выставим себя на посмешище. За последние несколько лет я твердо усвоил: не бывает таких ситуаций, в которых невозможно облажаться, — стоит только постараться.

Меня утешало одно: здесь у меня не было ни друзей, ни родственников. Никто не знал, кто я такой, исключая, может, поклонников нашей группы, но я не склонен полагать, что такие люди читают желтую прессу. Ребята из пиццерии могли случайно увидеть статью, но они в первую очередь подумали бы о деньгах и моем отчаянном положении, а об унижении вспомнили бы в последнюю очередь.

В общем, оставалась только Лиззи, и если уже она увидит мою фотографию с безумным взглядом, то так тому и быть. Знаете, почему она меня бросила? Она меня бросила, поняв, что я не стану звездой рок-н-ролла. Нет, вы можете в это поверить? Ни хрена не можете. Это вообще невозможно понять. О женщины, вам имя — полная задница. Тогда я думал, что она и глазом не моргнет, узнав, во что она превратила мою жизнь. На самом деле будь у меня шапка-невидимка, я бы первым делом — естественно, после того как ограбил бы банк, нагляделся на женщин в душевой и тому подобных обычных для такого случая дел, — подсунул ей газету и понаблюдал за ее реакцией.

Видите, я тогда ничего не знал. Думал, что знаю все, но не знал ничего.

Морин

Мне казалось, я никогда больше не смогу прийти в церковь после интервью с Линдой. Еще за день до него я немного думала об этом; мне страшно не хватало церкви, но я никак не могла решить, будет ли Бог против, если я просто приду и сяду на последний ряд, а на исповедь не пойду, ускользну оттуда еще до причастия. Но как только я сказала Линде, что видела ангела, то сразу поняла: с этих пор мне придется обходить церковь стороной, и, пока я жива, путь туда мне заказан. Я не знала, какой именно грех я совершила, но была уверена, что грехи, касающиеся выдумывания ангелов, — смертельные.

Я все равно знала, что по истечении шести недель покончу с собой; с чего мне менять свое решение? Я была занята как никогда: интервью и наши встречи, так что это немного отвлекло меня. Но вся эта беготня казалась мне сиюминутной, словно я торопилась все доделать, собираясь в отпуск. Все было очень просто: я была человеком, который собирался покончить с собой, как только руки дойдут.

Мне хочется сказать, что первый проблеск света я увидела тогда, в день интервью с Линдой, но это не так. На самом деле я будто собралась смотреть передачу по телевизору, ждала именно ее, как вдруг наткнулась на нечто более интересное. Не знаю, как для вас, но для меня наличие выбора — это далеко не всегда хорошо. В итоге можно все время прыгать между двумя каналами, не вникая толком ни в одну из передач. Не понимаю, как живут люди с кабельным телевидением.

Самое интересное произошло после интервью. Так получилось, что я разговорилась с Джей-Джеем. Он шел домой, а мне надо было на автобус, так что мы пошли вместе. Не знаю, хотел ли он идти со мной, — ведь мы практически не разговаривали с того момента, как я ударила мальчика Джесс в Новый год, — но возникла одна из тех неловких ситуаций, когда один человек идет позади, буквально в пяти шагах, а второй вынужден остановиться и присоединиться к нему.

— Непросто было, не находишь? — спросил он.

Я удивилась. Мне казалось, только мне тяжело далось интервью.

— Ненавижу ложь, — сказала я.

Он посмотрел на меня и рассмеялся. Только тогда я вспомнила про его ложь.

— Не обижайся. Я тоже лгала. Я солгала насчет ангела. И Мэтти тоже лгала: сказала, что пойду праздновать Новый год в гости. А еще тем людям, что приглядели за Мэтти в приюте.

— Думаю, Бог тебе это простит.

Мы прошли еще немного, как он вдруг спросил:

— А что могло бы заставить тебя передумать?

— В смысле?

— В смысле, что могло бы заставить тебя отказаться от… ну, от желания покончить со всем и сразу.

Я не знала, что ответить.

— Если бы ты, например, могла договориться с Господом Богом. Вот сидит Он, Большой Босс, напротив тебя за столом и говорит: «Знаешь, Морин, ты нам нравишься, но нам бы хотелось, чтобы ты осталась на земле. Как мы можем переубедить тебя? Что можем предложить тебе взамен?»

— Бог меня лично спрашивает?

— Ага.

— Если Он спрашивает меня лично, то Ему не нужно ничего мне предлагать взамен.

— Правда?

— Если Господу в Его бесконечной мудрости угодно, чтобы я осталась на земле, то как я могу просить что-то взамен?

Джей-Джей рассмеялся:

— Ну ладно. Тогда не Бог.

— А кто?

— Какой-нибудь космический президент. Или премьер-министр. Тони Блэр. Человек, который может все устроить. Не обязательно просто так слушаться Тони Блэра, не требуя ничего взамен.

— Он может излечить Мэтти?

— Нет. Он может только складывать обстоятельства определенным образом.

— Я бы хотела съездить отдохнуть.

— Черт, как мало тебе надо. Ты готова продолжать жить вот так за возможность провести неделю во Флориде?

— Я была бы не прочь съездить за границу. Ни разу там не была.

— Ты ни разу не была за границей?

Он так это сказал, словно мне должно быть стыдно, и на мгновение мне стало стыдно.

— И когда ты в последний раз отдыхала?

— Незадолго до рождения Мэтти.

— А сколько ему?

— Девятнадцать.

— Ладно. На правах твоего менеджера я буду ходатайствовать перед Большим Боссом о предоставлении тебе отпуска на год. Или на два.

— Нет, не надо! — возмутилась я.

Теперь я понимаю, что восприняла все это слишком серьезно, но у меня было ощущение, что все происходит по-настоящему, а отпуск в целый год — это, казалось мне, чересчур.

— Поверь, — сказал Джей-Джей. — Я знаю, как там дела делаются. Космический Тони и глазом не моргнет. Давай, еще что?

— Ой, ну я не могу еще о чем-то просить.

— Скажем, он дает тебе две недели отпуска каждый год. А пятьдесят оставшихся недель тянутся долго, если ты не знала. У тебя больше не будет шанса встретиться с Космическим Тони. Всех зайцев надо убивать этим выстрелом. Чего бы ты ни хотела, говори об этом прямо сейчас.

— Работа.

— Ты хочешь работу?

— Да, конечно.

— Какую работу?

— Любую. Может, продавцом в магазине. Лишь бы вырваться из дома.

Пока не родился Мэтти, я работала. Работала в канцелярском магазине в районе Тафнелл-Парк. Мне там нравилось; нравились всякие ручки, нравились всевозможных размеров блокноты и конверты. И начальник мне нравился. С тех пор я больше нигде не работала.

— Ладно. Давай продолжай.

— Может, немного общественной жизни. В церкви иногда устраивают викторины. Что-то похожее бывает и в пабах, кажется. Я бы хотела поучаствовать в такой викторине.

— Хорошо, участие в викторине мы тебе можем устроить.

Я попыталась улыбнуться, поскольку Джей-Джей в каком-то смысле и шутил, но этот разговор давался мне непросто. Мне ничего особенного в голову не приходило, и поэтому я злилась. Поэтому почувствовала страх — особенный такой страх. Будто обнаружила в своем доме дверь, которой там никогда не было. Захочется ли вам узнать, что за этой дверью? Кому-то захочется, а мне — нет. Я не хотела продолжать говорить о самой себе.

— А ты? — спросила я Джей-Джея. — Что бы ты сказал Космическому Тони?

— А вот не знаю. Может, захотел бы вернуться на пятнадцать лет назад. Закончить школу. Забыть о музыке. Стать человеком, которому для счастья не обязательно становиться тем, кем он хочет стать, которому для счастья достаточно быть самим собой, понимаешь?

— Космический Тони не может так сложить обстоятельства.

Вот именно.

— Получается, тебе хуже, чем мне. Космический Тони может помочь мне, а тебе не может.

— Нет. Черт, нет. Прости, Морин. Я не имел этого виду. У тебя… У тебя очень тяжелая жизнь, и во всех твоих бедах нет ни капли твоей вины, а все случившееся со мной — это лишь следствие моей глупости, а еще… Тут и сравнивать нечего. Серьезно. Зря я вообще заговорил об этом.

Не зря. Мне было намного приятнее думать о Космическом Тони, чем о Боге.

Мартин

Заголовок в газете — на первой полосе, и с той фотографией, где я лежу на земле у ночного клуба, — гласил: «ХОЧЕШЬ УВИДЕТЬ АНГЕЛА — СПРОСИ У ШАРПА КАК». В статье упор делался не на красоту и загадочность произошедшего на крыше, как нам обещали. Линда решила взглянуть на это под другим углом, сосредоточившись на внезапном и весьма забавном помешательстве бывшего телеведущего. Моя журналистская сущность подозревает, что она, в общем, все сделала верно.

— Как это понимать? — спросила меня Джесс по телефону на следующее утро.

— Это из рекламы препаратов для похудания, — объяснил я. — «Хочешь похудеть — спроси у меня как».

— А какое отношение ко всему этому имеют препараты для похудания?

— Никакого. Просто фраза известная. И Линда ее переделала.

— Не важно. С какой стати там говорится только о тебе? О нас почти ни хрена нет.

Тем утром было много телефонных звонков. Тео позвонил и сказал, что статья вызвала интерес, что теперь ему наконец есть с чем работать — главное, чтобы я не переставал делиться с общественностью своими интимными духовными переживаниями. Пенни хотела встретиться и поговорить. А еще звонили мои дочки.

Синди не позволяла мне говорить с ними уже не одну неделю, но материнский инстинкт подсказал ей, что девочкам самое время поговорить с папой, коль скоро он на всю страну рассказывает о своем общении с посланниками Господа Бога.

— Папа, ты правда видел ангела?

— Нет.

— А мама сказала, видел.

— Но это не так.

— А почему мама так сказала?

— Спроси у нее.

— Мама, почему ты сказала, что папа видел ангела?

Я терпеливо ждал, пока закончится короткий разговор на том конце провода.

— Она говорит, что она такого не говорила. Говорит, что так говорят в газетах.

— Я это придумал, моя милая. Чтобы заработать немного денег.

— А…

— Чтобы я смог купить тебе хороший подарок на день рождения.

— А… Почему тебе дают деньги за то, что ты говоришь, что видел ангела?

— В другой раз объясню.

— А…

Потом я говорил с Синди, но недолго.

А еще позвонил мой шеф с кабельного. Он звонил сообщить мне, что я уволен.

— Ты шутишь.

— К сожалению, нет, Шарпи. Но ты не оставил мне выбора.

— А что я такого сделал?

— Ты видел статью?

— Тебя это беспокоит?

— Честно говоря, если судить по ней, то ты смахиваешь на психа.

— Зато многие узнали про канал. Об этом ты не подумал?

— Это плохая известность, по-моему.

— А тебе кажется, будто к твоему каналу применительно выражение «плохая известность»?

— Что ты имеешь в виду?

— Никто понятия не имеет, кто мы такие. Кто ты такой.

Последовала долгая, очень долгая пауза, во время которой я практически слышал, как скрипят шестеренки в голове у Деклана.

— А, понятно. Хитро придумал. Мне как-то не приходило в голову.

— Я не собираюсь ни о чем умолять тебя, Дек. Это уже будет извращение. Ты берешь меня на работу, когда я никому не нужен. А потом увольняешь меня, когда я на коне. Кто еще из твоих ведущих оказался сегодня на первых полосах?

— Нет-нет. Логично, логично. Теперь я понимаю, о чем ты. Если я правильно тебя понял, ты хочешь сказать, что выражение «плохая известность» неприменимо к… еще не раскрученному каналу.

— У меня, конечно, вряд ли бы получилось так изящно выразиться, но да. В общем и целом так.

— Ладно. Ты меня переубедил, Шарли. Кто у нас сегодня будет в гостях?

— Сегодня?

— Да. Сегодня же четверг.

— А…

— Ты забыл?

— В каком-то смысле, в общем, да.

— То есть гостей у нас на сегодня нет?

— Думаю, я могу пригласить Джей-Джея, Морин и Джесс.

— Кто это такие?

— Остальные трое.

— Какие еще остальные трое?

— Ты статью читал?

— Я читал только про то, как ты ангела увидел.

— Они были там со мной.

— Где были?

— Деклан, вся эта история с ангелом произошла потому, что я собирался покончить с собой. Забравшись на крышу многоэтажки, я столкнулся там с людьми, которые собрались сделать то же самое. А потом… В общем, если вкратце, то ангел сказал нам спуститься обратно.

— Ни хрена себе.

— Не без этого.

— И ты думаешь, ты сможешь привести их на шоу?!

— Я в этом почти уверен.

— Господи. А во сколько нам обойдется их появление, ты не знаешь?

— Триста фунтов на всех, наверное. Плюс расходы. Одна из них… В общем, она одна растит ребенка, которому нужен постоянный уход.

— Зови их. Плевать. Плевать на расходы.

— Вот это я понимаю, Дек.

— По-моему, это хорошая мысль. Я доволен. Старина Деклан еще не потерял нюх, а?

— Это точно. Ты сенсации за милю чуешь. Прямо как собака Баскервилей.

— Вы просто должны понять, — объяснял я им. — Это никто не будет смотреть.

— Это один из твоих старых профессиональных трюков? — со знающим видом спросил Джей-Джей.

— Нет, — ответил я. — Поверьте. Это действительно никто не будет смотреть, в самом прямом смысле этого слова. Я еще не встречал людей, которые бы видели мое шоу.

Центральная студия нашего всемирно неизвестного канала располагается в помещении гаражного типа в районе Хокстон. Там есть приемная, две гримерные и студия, где записываются все четыре наши передачи. Каждое утро женщина по имени Кэнди-Энн продает косметику; по четвергам я делю студию с человеком по имени Диджей Добрая Весть, который общается с мертвыми — обычно, от имени секретаря, мойщика окон, водителя такси, который должен отвезти его домой, или любого другого попавшегося человека: «Тебе о чем-нибудь говорит буква „А, Асиф?“», и так далее. Остальные вечера забиваются старыми американскими записями собачьих бегов — изначальной задумкой было дать зрителям возможность делать ставки, но ничего не вышло, а на мой взгляд, если нельзя делать ставки, то собачьи бега, особенно старые записи собачьих бегов, несколько теряют в привлекательности. Еще есть передача, где две женщины просто сидят и болтают друг с другом — по большей части о нижнем белье, — а зрители шлют неприличные сообщения, на которые женщины не обращают никакого внимания. И в общем и целом это все. Деклан управляет каналом от имени загадочного бизнесмена из Азии, и мы, работники этого канала, предполагаем, что неким образом — образом слишком сложным и запутанным для нас — вовлечены в торговлю тяжелыми наркотиками и распространение детской порнографии. Согласно одной из теорий, собачьи бега — это закодированное сообщение: если, скажем, собака, бегущая по внешней дорожке, выигрывает, то таиландцы должны на следующее утро выслать пару килограммов героина и четыре кассеты с тринадцатилетними. Или не обязательно так, но что-то в этом духе.

Моими гостями на шоу обычно были мои друзья, которые хотели мне помочь, или бывшие знаменитости, с которыми мы оказались в одной лодке, или не в одной, но их лодка мало чем отличалась от моей — пробоина ниже ватерлинии, и тонула так же быстро. Иногда моими гостями становились люди, которые что-то собой представляли в свое время, — тогда все приходили в небывалое возбуждение. Но, как правило, моими гостями были люди, которые если что-то собой и представляли, то в незапамятные времена. Кэнди-Энн, Диджей Добрая Весть и две полураздетые женщины не раз появлялись у меня на шоу, предоставляя зрителям шанс узнать их получше. (Шоу длится два часа, и хотя отдел рекламы — точнее, наша секретарша Карен — делает все возможное, мы редко прерываемся на рекламу.) Заманить людей масштаба Морин или Джесс было удачей — редкий мой гость появлялся в газетах и на моем шоу в одно и то же десятилетие.

Я гордился своим умением брать интервью. То есть я и сейчас горжусь, но тогда, когда я больше вообще ничего толком не умел, я хватался за это умение как за спасательный круг. В свое время я брал интервью у пьяных расчувствовавшихся актеров в восемь утра и у пьяных агрессивных футболистов в восемь вечера. Я заставлял лживых политиков говорить нечто похожее на правду, мне приходилось иметь дело со скорбящими матерями, чьи беды делали их невозможно многословными, но ни разу не терял контроля над ситуацией. Моя студия была школьным классом, в котором я не терпел непослушания. Даже в те жуткие месяцы на кабельном, где мне приходилось разговаривать с ничтожествами, которым нечего сказать, которые и сказать-то ничего не могут, я утешал себя тем, что кое-что я еще умел. А когда Джей-Джею с Джесс показалось, будто моя программа — это шутка, и они стали вести себя соответственно, мне вдруг не хватило чувства юмора. Жаль, конечно, мне бы хотелось выглядеть не таким напыщенным, чуть более расслабленным. Да, я призывал их рассказать о незабываем событии, которого не было; я и сам знал, что его не было. К тому же это выдуманное незабываемое событие было нелепостью. И все равно, несмотря на все трудности, я ожидал от них несколько более ответственного подхода к происходящему.

Я не хочу ничего преувеличивать; черт, интервью брать — не ракеты строить. Ты заранее перебрасываешься с гостями парой слов, намечая примерный ход беседы, напоминаешь им смешные анекдоты, которые они должны рассказать, а еще уточняешь некоторые моменты, которые мы будем обсуждать — в нашем случае то, о чем говорила Джесс в первом интервью: ангел был похож на Мэтта Дэймона, он парил над крышей, на нем был белый костюм свободного покроя.

— Смотрите ничего не перепутайте, — сказал я им. — Иначе такой бардак начнется, что мы хрен из него выберемся.

И как вы думаете, что происходит? Практически сразу же? Я спрашиваю Джей-Джея, во что был одет ангел, а он мне отвечает, что на нем была футболка с Сандрой Баллок и рекламой фильма «Пока ты спал». К счастью, Джесс видела этот фильм по телевизору и могла поддержать разговор.

— Не могли бы мы вернуться к нашей непосредственной теме, — попросил я. — Многие видели фильм «Пока ты спал». Но мало кто видел ангела.

— Да хер с ним. Все равно нас никто не смотрит. Сам сказал.

— Это был один из моих старых профессиональных трюков.

— Тогда плохи наши дела. Я ведь только что сказала «хер с ним». Ваши зрители будут жаловаться.

— Думаю, наши зрители — достаточно тонкие люди, они могут понять, что экстраординарные события могут вызывать неординарную реакцию.

— Хорошо. Херснимхерснимхерсним.

Словно извиняясь, Джесс махнула рукой в сторону Морин, а потом в камеру, в сторону негодующего народа Британии, и добавила:

— К тому же дурацкий фильм с Сандрой Баллок — это не самое экстраординарное событие.

— Но мы говорим об ангеле, а не о Сандре Баллок.

— Каком еще ангеле?

Так мы и продолжали, пока не пришел Деклан с гримершей и не выгнал нас из прямого эфира на улицу, а в моем случае — с работы.

Джесс

Думаю, кому-нибудь надо написать песню под названием «Они тебя достали — мать и отец». Что-нибудь из серии «Они тебя достали — мать и отец. Тебе очень плохо, тебе полный капец». Потому что достали. Особенно отец. Отсюда и рифма. Ему не понравится, но я все равно скажу: если бы не мы с Джен, о нем бы никто не знал. Он не начальник всей образовательной системы — для этого есть настоящий министр. А есть еще куча так называемых младших министров, и он один из них. Хотя забавно, что его так называют, потому что он совсем не маленький уже. На самом деле он в каком-то смысле неудавшийся политик. Вы бы поняли, если бы все дело было в том, что он не придержал язык за зубами и сказал, что он на самом деле думает по поводу Ирака или еще чего-нибудь, но дело не в этом; он говорит, что ему велят говорить, но пока это не сильно ему помогло.

Между многими людьми протянута нить, которая их связывает. Эта нить может быть короткой или длинной. Правда, длину не определить. Ты не выбираешь. Нить, привязывающая Морин к Мэтти, — сантиметров двадцать длиной, и это убивает Морин. Мартин привязан к своим дочерям — он как собака на привязи, которая, глупая, не понимает этого. Он сбегает куда-нибудь — в ночной клуб за девицами, на крышу многоэтажки или еще куда-то, — а потом цепь натягивается, перехватывая шею. Он удивляется, но на следующий день делает то же самое. А Джей-Джей, думаю, привязан к этому Эдди, о котором он все время говорит, с которым он еще в группе играл.

А я понимаю, что привязана к Джен, а не к маме с папой — не к дому, как это должно быть. Джен, я уверена, тоже думала, что привязана к ним. Чувствуя себя в безопасности только оттого, что у нее были родители, она все шла и шла, пока не дошла до обрыва, или до пустыни, или до Техаса с механиком. Она думала, нить натянется, и ее отшвырнет назад но никакой нити на самом деле не было. За осознание этого она дорого заплатила. Так что я теперь привязана к Джен, но ведь Джен — не дом, она воздушная, она парит где-то, и никто не знает, где она. Получается, толку-то от нее ни хрена нет, так?

Как бы то ни было, маме с папой я ничего не должна. Мама это понимает. Она уже давно ничего от меня не ждет. Она все никак не оправится от истории с Джен, папу ненавидит, а на меня махнула рукой, так что здесь все честно. А вот папа на самом деле думает, будто должен что-то делать, и это уже смешно. Например: он показывал мне газетные статьи о себе, в которых ему предлагали уйти в отставку из-за того, что он не может уследить за собственной дочерью. Можно подумать, мне есть до этого хоть какое-то дело. Я ему и говорила: и что? Уходи в отставку. Или не уходи. Как хочешь. Об это ему нужно было поговорить с каким-нибудь консультантом по кадрам, а не с дочерью.

К тому же газеты все равно потеряли к нам интерес. Мы, правда, еще подзаработали на ток-шоу на «Канале 5». На этот раз мы решили постараться вести себя нормально, но ведущая меня задолбала, и я сказала ей, что мы все это придумали, чтобы заработать деньжат, а она приказала нам уходить, и отмороженные стариканы в студии начали недовольно гудеть. На этом все закончилось, больше никто не хотел брать у нас интервью. Нам ничего не оставалось делать, кроме как самим придумывать себе занятие. Это было несложно. У меня была куча идей.

Например: я придумала, чтобы мы регулярно встречались за кофе — либо у Морин, либо где-нибудь в Айлингтоне, если удастся найти кого-нибудь приглядеть за Мэтти. Нам не жалко было потратить на это немного денег — мы притворялись, будто хотим дать Морин возможность выбраться из дома, но на самом деле мы просто не хотели ходить к ней все время. Не хочу никого обижать, но присутствие Мэтти было всем в тягость.

Мартину моя мысль, естественно, не понравилась. Во-первых, он захотел узнать, что значит «регулярно», потому как просто так соглашаться он не собирался. Я тогда ему сказала: да, конечно. Когда у тебя нет ни детей, ни жены, ни девушки, ни работы, сложно, наверное, выкроить время. А он ответил, что дело не во времени, а в самом факте наших встреч, и мне пришлось напомнить ему о том, что он согласился быть в нашей шайке. А он такой: и что с того? Ну, я у него спросила: а какой смысл было соглашаться? Никакого, — сдался он. Наш диалог показался ему смешным, потому что примерно то же самое я говорила ему на крыше. Я тогда сказала: знаешь, ты намного старше меня, и мое мировоззрение еще не сформировалось окончательно. На что он ответил: заметно.

А потом мы никак не могли решить, где встречаться. Я хотела в «Старбакс», потому что у них вкусные холодные кофейные коктейли, но Джей-Джей отказался идти туда из своих антиглобалистских принципов. Мартин сказал, что в одном модном журнале читал про небольшую пафосную кофейню, в которой выращивают кофейные зерна или что-то в этом духе. Чтобы его не расстраивать, мы пошли туда.

Как бы то ни было, в этом заведении, похоже, все сильно изменилось: и название, и атмосфера. Пафосным заведение не получилось, и теперь пафосом тут даже не пахло. Оно называлось «Трес Мариас» в честь знаменитой бразильской дамбы, но новый владелец подумал, что такое название будет только смущать людей — какое отношение к кофе имеет некая Мария, не говоря уж о трех Мариях? Да у него и одной Марии не было. Теперь заведение называлось «Капитан Кофе», и все знали, что у него новый владелец, но ничего особенно не изменилось — там все равно было пусто.

Как только мы зашли, с нами поздоровался человек в старой военной униформе, хозяин кофейни. Он сказал: «Капитан Кофе» к вашим услугам. Мне это показалось забавным, но Мартин сразу же взвыл: о господи Иисусе. Он даже попытался уйти, но Капитан Кофе был в таком отчаянном положении, что не мог дать нам уйти. Он пообещал нам бесплатный кофе на первую встречу, а еще пирог, если захотим. Мы остались, но возникла другая проблема: там было очень тесно. Там было не больше трех столиков, стоявших вплотную к барной стойке, так что Капитан Кофе слышал все, о чем мы говорили.

А учитывая особенности того, кем мы были и что с нами произошло, несложно догадаться, что мы хотели поговорить о личном и нас смущало его присутствие.

Мартин предложил допить кофе и уйти оттуда. Но Капитан Кофе сразу такой: а что случилось? Тогда я ему объяснила: понимаете ли, нам нужно поговорить наедине. На это он ответил, что все прекрасно понимает и подождет на улице. Ну, я ему начала объяснять: на самом деле все, о чем мы будем говорить, — очень личное, и мы не можем объяснить почему. Он ответил, что для него это не важно, и он в любом случае подождет на улице, если только в кафе еще кто-нибудь не придет. Так он и сделал, и именно поэтому мы стали собираться в «Старбакс». Было сложно сосредоточиться на том, какие мы жалкие, пока этот идиот в армейской униформе то и дело заглядывал в окно, проверяя, не таскаем ли мы со стойки его бисквиты — «бисковиты», как он их называл. Места вроде «Старбакс» обвиняют в том, что они лишены индивидуальности, но что, если от них именно это и нужно? Я бы совсем растерялась, если бы Джей-Джей и ему подобные победили и в мире не осталось мест, лишенных индивидуальности. Мне нравится знать, что есть большие кафе и магазины, в которых нет окон и всем на всех наплевать. Чтобы зайти в маленький книжный или музыкальный магазин, в маленький ресторан или кафе — любое небольшое заведение, где есть постоянные посетители, — нужно иметь уверенность в себе. Мне очень нравятся огромные кафе и магазины, где всем наплевать и никто тебя не знает. Мама с папой все время начинают занудствовать: мол, какие эти места бездушные. А я им тогда отвечаю: ну, ясен пень. В том и смысл.

Идея с групповым чтением возникла у Джей-Джея. Он сказал, в Америке люди часто это делают: читают книги и разговаривают о них. Мартину казалось, что у нас это тоже начало входить в моду, но это занятие не могло стать очень популярным, иначе я бы об этом услышала от знакомых или прочитала в каком-нибудь журнале. Смысл всей затеи был в том, чтобы поговорить о Чем-то Другом, а не в попытке выяснить, кто был дураком, а кто последним идиотом, — а именно так наши посиделки в «Старбакс» обычно и заканчивались. Мы решили читать книги, написанные теми, кто впоследствии покончил с собой. Будучи с ними одной, что ли, крови, мы пытались понять, что происходило у них в головах. Мартин предположил, что лучше бы читать людей, не покончивших с собой, — о том, как прекрасно остаться в живых, а не расстаться с жизнью. Но, как потом оказалось, писателей, не покончивших с собой, были миллионы, а вот писателей-самоубийц — буквально трое-четверо, так что мы решили пойти по самому простому пути, выбрав, где читать поменьше. Голосованием было решено потратить часть заработанных на интервью денег на покупку книг.

В общем, оказалось, что это совсем не простой путь. Я охреневала. Вы попробуйте почитать, что писали самоубийцы! Мы начали с Вирджинии Вулф, и я прочитала только пару страниц из ее книжки про маяк, но этого мне оказалось достаточно, чтобы понять, почему она покончила с собой. Она покончила с собой потому, что не могла писать так, чтобы ее хоть кто-то понимал. Об этом можно догадаться, прочитав буквально одно предложение. Мы с ней в чем-то схожи, поскольку у меня тоже есть такая проблема, но я не совершаю ее ошибок — не выношу все это на публику. Конечно, хорошо, что она оставила после себя эту книжку — люди могут учиться на ее ошибках, — но ей-то каково было. А еще ей не повезло, что в те времена любой мог издать свою книгу — конкуренции-то особой не было. Так что можно было запросто прийти к издателю и сказать: я хочу, чтобы вы это напечатали. А издатели отвечали: ну ладно. А сейчас бы ей ответили: нет, дорогуша, никто тебя не поймет. Поищи другие способы самовыражения: йогой займись или научись танцевать сальсу.

Эта затея нравилась только Джей-Джею, и я на него наорала, а он наорал на меня в ответ. Он никак не мог успокоиться, все спрашивал: это оттого, что твой папа читает книги? Поэтому ты упираешься? На его беду, папа книг не читает, так что мне было просто ответить на этот вопрос. Я и ответила, а потом добавила: это оттого, что ты не закончил школу? Поэтому ты думаешь, будто все книги хорошие, даже если они отстойные? И про книги нельзя ничего говорить, потому что они — это нечто чуть ли не божественное. В общем, ему мои слова не понравились, а это значит, я попала в больное место. Он сказал, что так он и думал: я загублю его затею, и глупо было надеяться на что-то другое. Я возмутилась: не собираюсь я ничего губить. Но если книга — отстой, то я молчать не буду. А он мне: конечно, но ты так про любую книгу скажешь только потому, что у тебя чувство противоречия взыграет. Ну, я ему ответила: конечно, а ты будешь их хвалить только потому, что ты зануда. А он такой: нет, это действительно великие книги. Потом он начал перечислять всех, кого мы должны были читать: Силвия Плат, Примо Леви, Хемингуэй. Ну, я тогда не поняла: а зачем читать, если и так знаешь, что книги великие? Что за кайф? А он такой: это же не «Евровидение», не надо выбирать лучшего. Все книги хорошие, и мы это признаем, просто обсуждаем мысли, высказанные в них. Потом я сказала, что не все книги обязательно хорошие, и я даже уверена в обратном, а Джей-Джей сильно разозлился, так что Мартину пришлось вмешаться, и мы решили отложить затею с чтением на какое-то время — то есть навсегда. Тогда мы и решили остановиться на музыкантах-самоубийцах. Вы не поверите, но Морин понятия не имела, кто такой Курт Кобейн.

На самом деле я думаю. Знаю, в это сложно поверить, но я действительно думаю. Просто думаю не так, как другие люди. Прежде чем подумать, я немного злюсь и иногда веду себя агрессивно. Пожалуй, это может раздражать. В общем, я в тот вечер лежала в кровати и думала о том, что сказал Джей-Джей. Точнее, о его предположении, будто я ненавижу книги только потому, что их читает папа. Но я сказала правду — он практически не читает, хотя при его работе ему приходится притворяться, что читает.

А вот Джен любила читать. Ей нравились книги, а меня они пугали. Они пугали меня тогда, а теперь, когда Джен нет, они еще больше меня пугают. Что в них было? Что они сказали ей, несчастной и не желавшей прислушиваться больше ни к кому — ни к друзьям, ни к сестре, вообще ни к кому? Я вылезла из кровати и пошла в ее комнату. Там ничего не изменилось с того дня, как она исчезла. Там все ее книги: «Тайная история» Донны Тарт, «Уловка-22» Джозефа Хеллера, «Убить пересмешника» Харпер Ли, «Над пропастью во ржи» Сэллинджера, «Люди против брендов» Наоми Кляйн, «Под стеклянным колпаком» Силвии Плат (не знаю, совпадение это или нет, но эту книгу предлагал нам прочитать Джей-Джей), «Преступление и наказание» Достоевского, «1984» Оруэлла, «Куда податься, если вы хотите исчезнуть»… Ладно, шучу, такой книги там не было.

Не думаю, что я стала бы много читать, — все же она была самая умная, а не я, — но уверена, с этим у меня было бы получше, но, когда она исчезла, у меня не осталось практически никаких шансов. Я не в первый раз была в ее комнате и знала, что не в последний, а все эти книги смотрели на меня с полок, и больше всего меня бесило понимание того, что в одной из них я могла бы найти ответ. Не то чтобы я могла бы найти подчеркнутое Джен предложение, которое бы подсказало, где ее искать. Я уже давно пролистала их на всякий случай — вдруг я найду восклицательный знак у слова «Уэльс» или слово «Техас» будет обведено в кружок. Я о другом. Просто если бы я прочитала все книги, которые ей нравились в последние месяцы, я бы смогла представить себе, что происходило у нее в голове. Я даже не знаю, какие это книги. Серьезные? Грустные? Страшные? Вы, наверное, думаете, что я хочу это узнать, ведь я так любила ее. Но я не хочу. Не могу. Не могу, потому что я слишком ленивая, слишком глупая, я останавливаюсь, только завидев какое-нибудь препятствие. Они просто глядят на меня с полок каждый день, но однажды я свалю их в кучу и сожгу.

В общем, да. Книги — это не мое.

Джей-Джей

Ответственность за культурную программу целиком легла на мои плечи, потому что остальные не знали ровным счетом ничего. Морин брала книги в библиотеке каждые две недели, но она читала не то, о чем мы должны были говорить, если только не собирались обсуждать, стоит ли медсестре выйти замуж за плохого и богатого парня или за хорошего, но бедного. Мартин тоже не был любителем серьезной литературы. Он сказал, что прочитал пару книг в тюрьме, но в основном это были биографии людей, которые преодолели все трудности, — например, о Нельсоне Манделе. Сомневаюсь, что Нельсон Мандела посчитал бы Мартина Шарпа своим собратом. Если приглядеться повнимательнее, можно заметить, что они попали в тюрьму по разным причинам. А мнение Джесс о книгах вам, поверьте, знать ни к чему. Вы бы нашли его оскорбительным.

Хотя про меня она в каком-то смысле сказала правду. Да и как могло быть иначе? Меня всю жизнь окружали люди, которые не читали книг, — родители, сестра, большинство ребят из группы (особенно некоторые, сидящие за ударной установкой), — и в итоге невольно начинаешь огрызаться. Сколько раз нужно назвать человека пидором, чтобы он сорвался? То есть пусть называют как хотят, но для меня это слово значит, что тебе нравятся парни, а не Дон Делилло, который, несомненно, является парнем, но мне книги его нравятся, а не задница. И почему книги так отпугивают людей? Если я открывал книгу, чтобы скоротать время в дороге, это считалось антиобщественным поступком, зато если часами играть в «Геймбой», то никто тебе и слова не скажет. В моем кругу куда более уместно взрывать на хрен космических монстров, чем читать «Американскую пастораль» Филипа Рота.

Хуже всего было с Эдди. Как будто мы были женаты, и если я садился за книгу, то таким образом давал понять, что у меня опять болит голова. И эта история развивалась по всем законам брака: чем дальше, тем хуже; теперь мне кажется, что так было со всем: чем дальше, тем хуже. Мы знали, что группе скоро конец — а может, и дружбе тоже, — и поэтому оба бесились. А видя, как я читаю, Эдди еще больше бесился. Наверное, он думал, что это поможет мне начать новую жизнь. Можно подумать, так и все бывает: «Эй, тебе нравится Апдайк? Ты, наверное, крутой чувак. Вот тебе работа на сто тысяч долларов в рекламном агентстве». Все эти годы мы говорили о том, как мы похожи, а за последние месяцы поняли, какие мы разные, и это разбило нам обоим сердца.

Это такое подробное объяснение, почему я сорвался на Джесс. Я ушел из одной группы агрессивных безграмотных бездарей, и разрази меня гром, если не оказался в другой такой же. По-моему, когда ты несчастен, во всем — в книгах, в еде, во сне — появляется нечто, что делает тебя еще более несчастным.

Мне почему-то показалось, будто с музыкой будет проще. Но это я зря — не учел, что сам музыкант. Я многое отдал книгам, но музыке я отдал всю свою жизнь. Я думал, Ник Дрейк придется весьма кстати людям, которым плохо. Если вы его не слышали… Черт, он будто собрал всю грусть в мире, все наши ошибки и несбывшиеся мечты, смешал и нацедил немного в бутылочку, которую заткнул пробкой. А когда он начинает играть и петь, он открывает бутылочку, и можно все почувствовать. Ты вжимаешься в кресло, оглушенный, но музыка на самом деле спокойная и негромкая, и боишься шелохнуться, боишься спугнуть ее. Мы слушали его у Морин, поскольку в «Старбакс» нам не разрешили ставить свою музыку, и поэтому на заднем плане все время было слышно дыхание Мэтти, словно дополнительный странный музыкальный инструмент. Я сидел там и думал, как музыка Ника Дрейка изменит жизни этих людей. Изменит навсегда.

В финале первой песни Джесс принялась засовывать пальцы себе в рот и корчить рожи.

— Скукотища, — протянула она. — Можно подумать, он поэт какой-нибудь.

Это было оскорбление. Я тратил время на человека, полагавшего, что поэты — это такие микробы, которые живут в слепой кишке.

— Ничего так, — сказал Мартин. — Если бы оказался в баре, где играют такую музыку, я бы не ушел.

— А я бы ушла, — заявила Джесс.

Я прикидывал, получится ли у меня ударить их обоих одновременно, но потом отказался от этой мысли, поскольку такой удар был бы недостаточно болезненным. Я хотел повалить их на землю и добивать, а это нельзя делать с двумя людьми одновременно. Гнев, причиной которого является музыка, похож на тот, который иногда овладевает тобой на дороге, только этот более праведный. Когда ты едешь на машине и впадаешь в ярость, то какая-то часть тебя знает, что ты ведешь себя как последний козел, но с музыкой все иначе: ты исполняешь Божью волю, а Бог хочет стереть этих людей в порошок.

А потом случилась одна весьма странная вещь, если, конечно, прочувствованную реакцию на его первый альбом можно назвать странной.

— Вы что, оглохли? — вдруг сказала Морин. — Разве вы не слышите, как он несчастен, как красивы его песни?

Мы все смотрели на нее. Потом Джесс перевела взгляд на меня.

— Забавно, — засмеялась она. — Вам с Морин нравится одно и то же.

— Не притворяйся, будто ты еще большая дура, чем ты есть на самом деле, — ответила ей Морин, в которой тоже проснулся праведный музыкальный гнев. — Ты и без того дура знатная. Просто послушай музыку и перестань болтать всякий вздор.

Джесс поняла, что Морин настроена серьезно, и заткнулась. А у Морин — это было видно, если приглядеться, — заблестели глаза.

— Когда он погиб?

— В семьдесят четвертом. Ему было двадцать шесть.

— Двадцать шесть… — задумалась она.

Я надеялся, она просто переживает из-за его смерти. Если нет, то вариант оставался только один: она завидовала ему, не прожившему многие остальные бессмысленные годы. Конечно, хочется, чтобы такую музыку воспринимали близко к сердцу, но иногда, бывает, и перегнешь.

— Насколько я понимаю, больше никто не хочет это слушать? — спросила она.

Все промолчали, поскольку не понимали, к чему она клонит.

— А так я себя чувствую каждый день, и никто не хочет об этом знать. Всем интересно, какие эмоции вызывает Тина Тернер. Или та девица из сериала «Друзья». Но чувствую я так, и такое на радио не поставят, потому что грустным людям нет места в этой жизни.

Мы никогда не слышали, чтобы Морин так разговаривала, даже не знали, что она вообще на такое способна. Даже Джесс не пыталась ее перебить.

— Забавно, ведь люди думают, будто Мэтти мешает мне нормально зажить. Но с Мэтти не все так уж плохо. Тяжело, но… Просто из-за Мэтти я становлюсь такой, что мне не находится места в этой жизни. Уже не понять, где тяжесть, а где — легкость. Приходится все время гадать, особенно если речь идет о том, что внутри, и все равно ошибаешься. И людей это отпугивает. Я устала от этого.

И вдруг Морин стала мне такой родной, потому что она все поняла, потому что тоже чувствовала тот праведный музыкальный гнев. Мне хотелось сказать ей те слова, которые ей нужно услышать:

— Тебе нужно отдохнуть.

Я сказал это просто из симпатии к ней, но потом вспомнил про Космического Тони, после чего понял, что у Космического Тони теперь есть деньги.

— Эй, как вам мысль? Почему бы и нет? — загорелся я. — Давайте съездим вместе с Морин куда-нибудь отдохнуть.

Мартин рассмеялся.

— Ну да, сейчас, — язвительно сказала Джесс. — Мы кто, по-твоему? Волонтеры в доме престарелых?

— Морин не стара, — возразил я. — Сколько тебе лет, Морин?

— Пятьдесят один, — ответила она.

— Ладно, не в доме престарелых. В доме прескучнейших.

— Можно подумать, ты самый привлекательный человек в мире.

— Во-первых, я выгляжу получше. Да и вообще, я думала, ты на моей стороне.

Увлеченные насмешками и перепалками, мы не заметили, как Морин заплакала.

— Прости, Морин, — извинился Мартин. — Я не хотел показаться невежливым. Просто я не могу себе представить, как мы вчетвером будем сидеть у бассейна, развалившись в шезлонгах.

— Нет-нет, — поспешила ответить Морин. — Я не обиделась. Не сильно, по крайней мере. Я знаю, что никто не захочет поехать со мной отдыхать, и это ничего. Просто Джей-Джей предложил, и у меня навернулась слеза. Очень давно… Никто… Я никогда… Это просто было очень мило с его стороны, вот и все.

— Твою мать, — тихо сказал Мартин.

Как вы понимаете, «твою мать» может значить очень многое, но здесь никакой двусмысленности не было — мы все поняли. В данном контексте его «твою мать» означало — если позволите, я объясню неприличное выражение другим не очень приличным выражением, — что он облажался и сдается. Нужно быть последним засранцем, чтобы сказать Морин: «Ну да, логично. Тему можно на этом закрыть».

Дней через пять мы уже летели в Тенерифе.

Морин

Это было их решение, а не мое. Я не считала себя вправе решать, хотя четвертая часть денег и принадлежала мне. Именно я предложила поехать отдохнуть во время разговора с Джей-Джеем про Космического Тони, так что мне показалось неправильным участвовать в голосовании. Кажется, это называется «воздержаться».

Правда, никто особенно не возражал. Все были только «за». Вопрос был один: ехать сразу или уже летом, чтобы погода была хорошая. Но все сошлись во мнении, что в общем и целом лучше съездить сейчас, до Дня святого Валентина. Сначала мы думали, что нам хватит денег съездить на Карибы или на Барбадос, но Мартин заметил, что нам еще придется оплатить уход за Мэтти в течение всего этого времени.

— Тогда давайте просто поедем без Морин, — предложила Джесс.

Мне было очень неприятно это слышать, но потом оказалось, что Джесс пошутила.

Я уже не помнила, когда в последний раз плакала от счастья. Я не для того это говорю, чтобы меня пожалели, просто странное ощущение. Когда Джей-Джей сказал, что у него есть идея, а потом объяснил суть этой идеи, я ни на мгновение не позволяла себе подумать, что все это может произойти на самом деле.

Забавно, но мы ведь до того момента не очень хорошо друг с другом обращались. Вам может показаться, что так должно быть, учитывая все обстоятельства нашего знакомства. Вам может показаться, что это история о четырех несчастных людях, которые встречаются и пытаются помочь друг другу. Но все было не так до этого момента, совсем не так, если не считать эпизода, когда мы с Мартином сидели на Джесс. Но даже это было слишком жестоко, чтобы слыть добрым поступком. До этого момента это была история о четырех несчастных людях, которые встречаются и потом начинают друг с другом ругаться. По крайней мере, трое из них.

Я немного всхлипывала, и это всех несколько смущало, в том числе и меня.

— Ни хр… — запротестовала Джесс. — Всего неделя на этих дурацких Канарских островах? Я там была. Там же ничего нет, кроме пляжей и клубов.

Я хотела было объяснить Джесс, что я даже английского пляжа не видела с тех пор, как Мэтти перестал ходить в школу; всех учеников каждый год возили в Брайтон, и я пару раз ездила с ними. Но промолчала. Плохо, когда ничего не можешь рассказать о своей жизни, — люди обязательно подумают, что тебе нужна их жалость. Пожалуй, поэтому и остаешься в итоге в одиночестве, ведь любое твое слово вызывает у них очень неприятные ощущения.

Мне хочется описать каждое мгновение той поездки, потому что мне все было так интересно, но, наверное, это будет неправильно. Если вы нормальный человек, то и без меня знаете, как выглядит аэропорт, какие там звуки и запахи, и если я начну вам об этом рассказывать, это будет лишь одним из способов признаться, что моря не видела десять лет. Мне нужно было сделать новый паспорт, и даже это вызвало у меня бурю эмоций, потому что в очереди увидела кое-кого из церкви, а эти люди знали, что я редко путешествую. Среди этих людей была и Бриджит — женщина, которая не пригласила меня в гости на празднование Нового года, на которое я не пошла; однажды, подумала я, нужно будет рассказать ей, как она помогла мне в первый раз в жизни съездить за границу.

Вы, наверное, знаете, что в самолетах есть много рядов по три места. Мне позволили сесть у окна, потому что все остальные уже летали на самолетах. Мартин сел посередине, а Джей-Джей — у прохода. Но буквально через несколько минут он поменялся местами с Джесс, которая успела поругаться со своей соседкой, так что шуму и возни было достаточно. А еще вы, наверное, знаете, что когда самолет взлетает, то издает неприятный звук, равно как и то, что иногда самолет потряхивает в воздухе. Но я, естественно, ничего этого не знала и поэтому чувствовала себя ужасно. Мартину пришлось взять меня за руку и успокаивать.

А еще вы, наверное, знаете, что, когда глядишь на землю из окна самолета, она становится все меньше и меньше, и ты никак не можешь не задуматься обо всей своей жизни — от самого начала до настоящего момента, а еще обо всех людях, которых ты знаешь или знал. И вы знаете, каково это: благодарить Бога за этих людей и злиться на Него за то, что Он не помог тебе лучше их понять, а в итоге совсем запутаться и испытать непреодолимое желание поговорить со священником. Я решила не сидеть у окна на обратном пути. Не понимаю, как это выдерживают люди, летающие на самолетах раз в год или даже чаще. Честно не понимаю.

Отсутствие Мэтти я ощущала почти физически — у меня словно ногу отняли. Настолько странное было ощущение. Хотя я наслаждалась легкостью, так что, пожалуй, это было не совсем, будто мне ногу отняли, — сомневаюсь, что люди получают удовольствие от того, что у них нет ноги. И еще надо отметить, без Мэтти стало проще выбраться куда-нибудь, но зато одноногому человеку, наоборот, сложнее. Так что честнее всего будет сказать, что, оставшись на это время без Мэтти, я словно лишилась третьей ноги, потому что с третьей ногой, наверное, сложно ходить — она все время будет мешаться — и без нее намного проще. Больше всего я скучала по нему, когда самолет потряхивало; я думала, что умру, так с ним и не попрощавшись. Тогда я начала паниковать.

Мы даже не поссорились в первый же вечер. Все были счастливы, даже Джесс. Отель был приятный и чистый, у нас всех в номерах была ванная и туалет, что оказалось для меня сюрпризом. А когда я отдернула занавеску, свет хлынул в комнату, как вода из прорвавшей дамбы, — я едва на ногах устояла. Меня подкосило, и мне пришлось прислониться к стене. Море там тоже было, но оно не такое яростное и сильное, как свет, оно было синее и тихое, едва слышно шептало что-то. Кто-то может видеть это когда захочет, подумала я, но потом решила отогнать от себя подобные мысли, поскольку до добра они не доведут. Нужно было быть благодарной, а не желать жены соседа моего — точнее, вида на море из его окна.

Ужинали мы неподалеку от отеля, в ресторанчике на берегу моря. Я заказала рыбу, мужчины выбрали кальмаров и лобстеров, а Джесс — гамбургер. А еще я выпила несколько бокалов вина. Я не стану рассказывать, когда я в последний раз ела в ресторане и когда у меня в последний раз к ужину было вино, — я усваиваю свой урок. Я даже не пыталась сказать об этом другим, поскольку мне было бы тяжело об этом рассказывать, а им было бы еще тяжелее выслушать. Как бы то ни было, они понимали, что ничего подобного со мной не происходило уже очень давно. И восприняли это как нечто само собой разумеющееся.

Впрочем, я все равно скажу, и мне все равно, как это прозвучит: это был самый чудесный ужин в моей жизни, и, возможно, лучший вечер в моей жизни. Неужели так радоваться чему-то — это плохо?

Мартин

Первый день прошел, пожалуй, не так уж плохо. Меня пару раз узнали, и в итоге мне пришлось одолжить у Джей-Джея бейсболку и надвинуть ее на глаза. Меня это расстраивало, поскольку я не любитель бейсболок и к тому же терпеть не могу людей, которые не снимают головные уборы, садясь за стол. Ужинали мы в ресторанчике для туристов на берегу моря, в котором было рыбное меню, а еда не очень вкусная. Я не стал жаловаться только потому, что Морин сияла от счастья: она была на седьмом небе от разогретой в микроволновке камбалы и теплого вина, и портить ей настроение было бы хамством.

Морин никогда нигде не была, а я ездил отдыхать буквально несколько месяцев назад. Спустя пару дней после моего освобождения из тюрьмы мы с Пенни отправились на Мальорку. Мы остановились в частном доме рядом с городком под названием Дейя, и я думал, что это будут самые лучшие дни в моей жизни, поскольку самые три худших месяца моей жизни были позади. Но, естественно, все было не так; говорить о времени, проведенном в тюрьме, как о трех худших месяцах в жизни — это все равно что говорить о страшной автокатастрофе как о десяти худших секундах в жизни. Звучит логично и понятно; на правду похоже. Но это неправда, поскольку самое худшее время — после, когда приходишь в себя в больнице, чтобы узнать, что твоя жена погибла или что тебе ампутировали ногу, так что самое страшное только началось. Я понимаю, что нельзя это сравнивать с недолгим отпуском на прекрасном острове в Средиземном море, но именно на Мальорке я понял, что самое ужасное еще не закончилось и, возможно, не закончится никогда. Тюрьма была унижением, кошмаром, там было страшно тоскливо, она уничтожала душу — причем слова здесь не могут всего передать. Вот вы знаете, что такое «викторина»? Я узнал об этом в первую же ночь. «Викторина» — это когда накачавшиеся наркотиками психи садятся за стол и закидывают друг друга вопросами о том, что бы им такого сделать с непопулярными и/или знаменитыми новичками. В первый же вечер я стал темой викторины; не стану утомлять вас перечислением даже самых оригинальных предложений — скажу лишь, что той ночью я плохо спал и впервые в жизни у меня в голове возникали очень жестокие картины мести. Я полностью сосредоточился на дне освобождения, и хотя, наступив, он принес мне облегчение, длилось оно не особенно долго.

Но «мотают срок» преступники, а я, при всем уважении к моим друзьям из корпуса «Б», не был настоящим преступником; я был телеведущим, который совершил ошибку, но который ни за что не станет «мотать срок». Это вопрос классовых различий, и, простите, бессмысленно притворяться, будто это не так. Понимаете, остальные заключенные, скорее всего, вернутся к своей прежней жизни, они будут воровать, торговать наркотиками — не важно, что они там будут делать, но они вернутся к тому, от чего их отвлекло тюремное заключение, которое для них не проблема — ни с социальной точки зрения, ни с профессиональной. Более того, их перспективы и социальный статус могут даже улучшиться.

Но нельзя вернуться к уютному существованию человека среднего класса после отсидки. Все кончено, тебе здесь не место. Ты не пойдешь к редактору утренних передач и не заявишь, что опять готов вести шоу. Не постучишься в дверь к старым знакомым, не скажешь им, что ты снова можешь заходить к ним на ужин. А уж на попытки уговорить бывшую жену позволить тебе видеться с детьми и время тратить не стоит. Сомневаюсь, что жена Большого Джо запретила бы мужу навещать детей, да и его друзья в пабе вряд ли толпились бы в углу, осуждающе поглядывая на него и что-то бурча под нос. Готов поспорить, они купили бы ему выпивки. Я долго и мучительно об этом думал и в итоге пришел к мысли о радикальном реформировании системы назначения наказаний: я решил, что любой человек, зарабатывающий, скажем, более семидесяти пяти тысяч фунтов в год, не может попасть в тюрьму ни при каких обстоятельствах, поскольку тогда наказание всегда будет более суровым, чем человек заслуживает. Можно приговорить его к принудительному посещению психоаналитика, или обязать жертвовать определенные суммы на благотворительность, или еще что-нибудь.

Оказавшись на отдыхе с Пенни, я впервые осознал всю серьезность своего положения — положения, из которого мне уже никогда не выбраться. Один из соседских домов принадлежал нашим знакомым — это супружеская пара, у которой была своя фирма, в которой они в старые добрые времена нам даже предлагали работать. Как-то раз мы встретились с ними в баре, но они сделали вид, будто нас не знают. Потом та женщина поймала Пенни в супермаркете и, отведя в сторонку, объяснила, что они беспокоились за свою дочь — весьма непривлекательную девицу четырнадцати лет от роду, у которой, честно говоря, было мало шансов потерять девственность в ближайшие годы, и уж в любом случае не со мной. Это были глупости, и мое отношение к ее дочери волновало ее не больше, чем мое отношение к ее косметичке. Она таким образом давала понять, что меня выгнали из Айлингтонского сада, и теперь я обречен вечно скитаться, обивая пороги вшивых кабельных каналов.

И после ужина в первый же день нашего пребывания в Тенерифе настроение у меня сильно испортилось. Это были не близкие мне люди. Это были люди, разговаривавшие со мной лишь потому, что мы все оказались в одной лодке, но радоваться тут было нечего — это была утлая, прохудившаяся лодчонка, и я вдруг увидел, как легко она может дать течь и затонуть. На ней можно разве что по озеру в лондонском парке кататься, а не плыть хрен знает сколько до Тенерифе. Нужно было быть последним идиотом, чтобы полагать, будто она еще долго продержится на плаву.

Джесс

Я не считаю, будто все произошедшее на следующий день — это моя вина. Часть вины я готова взять на себя, но когда все начинает идти не так, как надо, то не стоит слишком резко на все реагировать, иначе будет только хуже. А кое-кто отреагировал слишком резко. Поскольку мой папа — лейборист, он постоянно талдычит про терпимость по отношению к другим культурам, и я думаю, что кое-кто (в смысле, Мартин) без должной терпимости отнесся к моей культуре, пусть она основана на алкоголе, наркотиках и сексе в гораздо большей степени, чем его. А я с уважением отношусь к его культуре. Я же не говорю ему, что он должен напиваться, накачиваться наркотиками и цеплять побольше девиц. Так что он должен относиться с уважением к моей культуре. Он бы не стал заставлять меня есть свинину, будь я иудейкой, так почему он считает себя вправе запрещать мне делать то, что я хочу?

Между выходом первого и последнего альбома «Битлз» прошло семь лет. Всего лишь семь лет, а как изменились их прически, как изменилась их музыка. Сейчас некоторые группы за семь лет вообще ничего не делают. Как бы то ни было, по истечении седьмого года они, наверное, устали друг от друга, и было очевидно, что они разные. Джон хотел одного, а Пол — совсем другого. Да, мы и семи недель не продержались, но мы были очень разные, в то время как Джону с Полом хотя бы нравилась одна и та же музыка, а еще они вместе ходили в школу и так далее. Мы даже не были соотечественниками. Так что в каком-то смысле не было ничего удивительного, что наши семь лет уместились в три недели.

За завтраком мы договорились провести тот день отдельно друг от друга, а вечером встретиться в баре при отеле и решить, где будем ужинать. Мы с Джей-Джеем пошли поплавать в бассейн, а Морин сидела неподалеку и смотрела на нас. Потом я решила прогуляться сама.

Мы были в северной части острова, в городке под названием Пуэрто-де-ла-Круз, и там было неплохо. В прошлый раз мы с родителями приехали на юг острова — там совершенно сумасшедшие места, но, наверное, для Морин это было бы слишком, и поскольку это все устроили для нее, я не возражала. Я хотела купить травы, но здесь сделать это было посложнее, чем на юге, и именно поэтому я попала в передрягу, в связи с которой и завела разговор о нежелании Мартина уважать мою культуру.

Я зашла в пару баров в поисках кого-нибудь похожего на человека, который может мне помочь, и во втором баре увидела девушку, выглядевшую точь-в-точь как Джен. Я не преувеличиваю. Она посмотрела на меня, но не узнала, и я думала, что она валяет дурака, пока не заметила: у нее глаза были не такие большие и волосы с мелированием, а Джен ни за что не сделала бы себе мелирование, как бы сильно ей ни хотелось изменить свою внешность. В общем, той девице не понравилось, как я на нее смотрю, и я сказала ей пару ласковых, а она оказалась англичанкой, и, к сожалению, все поняла, а еще и в ответ мне всякого наговорила, но я тоже в долгу не осталась. Так мы и ругались, пока нас обеих не попросили из заведения. Врать не буду, несмотря на довольно ранний час, я уже успела выпить пару коктейлей, и из-за этого, наверное, вела себя так агрессивно. Правда, на мое предложение подраться она не откликнулась. А потом все было как всегда: брат НеДжен, этот бар, тот парень, деньги, наркотики, пара таблеток экстази, не собиралась я ничего из этого принимать сразу, в итоге приняла все и сразу, какие-то люди из какого-то Нантвича, этот парень, испугалась, осталась одна, боялась. Вырвало, поспала на пляже, проснулась, испугалась, приехала обратно в отель на полицейской машине. Полиции я сказала, что Морин с Мартином — это мои родители, и Мартин не особенно этому порадовался. Правда, не обязательно было переезжать в другой отель. Он мог бы всех подставить.

На следующее утро я отвратительно себя чувствовала. Все, наверное, оттого, что я ничего не ела целый день, да и экстази с алкоголем и травой тоже мне впрок не пошли. А еще я чувствовала себя подавленно. У меня возникло то ужасное ощущение, когда понимаешь, что ты такая, какая есть, и с этим ничего не поделать. Можно придумывать себе маски, как я это сделала на Новый год, став ненадолго персонажем книжки Джейн Остин, но это просто передышка. Долго так не продержаться, и в итоге все равно тебя тошнит у очередного паршивого клуба, и ты опять лезешь в драку. Папа не понимает, почему я решила стать такой, но на самом деле выбора-то никакого нет, отсюда и возникает желание покончить с собой. Когда я пытаюсь представить себе жизнь без сомнительных баров, у которых меня тошнит, то у меня это не получается — вообще ничего в голову не приходит. Это я, мой голос, мое тело, моя жизнь. Джесс Крайтон, это твоя жизнь, а вот люди из «Нантвича» — они про тебя расскажут.

Я как-то спросила папу, чем бы он занимался, если бы не был политиком, а он ответил, что занимался бы политикой. Наверное, он имел в виду, что кем бы он ни был, что бы ни делал, он все равно нашел бы способ вернуться в политику, как кошки находят дорогу домой. Он стал бы членом муниципального совета, или писал бы памфлеты, или еще что-нибудь. Занимался бы всем, что имеет отношение к миру политики. Ему стало грустно, когда он это сказал; на самом деле — объяснил он — все дело здесь в недостатке воображения.

Со мной то же самое: мне не хватает воображения. Я до конца жизни могу заниматься тем, чем хочу, а я, оказывается, хочу только сходить с ума и лезть в драки. Сказать мне, что я могу делать что угодно, — это все равно что выдернуть затычку из заполненной водой ванны и сказать воде, что она может литься куда угодно. Попробуйте. Сами увидите, что из этого получится.

Джей-Джей

Первый день прошел для меня весьма неплохо. Утром я читал Ричарда Форда, сидя у бассейна, — охрененно хороший писатель. Потом заказал сандвич, после чего… В общем, я подумал, что моему либидо самое время очнуться после четырех или даже пяти месяцев коматозного существования без малейших признаков жизни. Вы не слышали про того человека, написавшего книгу, хотя он мог шевелить только веком? Ему еще приходилось моргать каждый раз, когда помощник называл нужную букву. Реальная история, кстати. В общем, мое гребаное либидо даже так не смогло бы. Я сидел у бассейна в шортах, солнце грело меня там, где раньше была вечная мерзлота — во всех смыслах этого слова, — и вдруг почувствовал там едва заметные признаки жизни.

Я пошел гулять не с конкретной целью как-то это использовать. Мне просто захотелось прогуляться, посмотреть на городок и, возможно, снова узнать ту сторону жизни. Правда, сначала вернулся в номер и переоделся. Я не люблю разгуливать по улице в одних шортах. Я вешу шестьдесят килограммов, худющий как черт знает что, белый как простыня, так что мне было не сравниться с загорелыми накачанными парнями на улицах. Даже если найти женщину, которую привлекают такие мужчины, как я, здесь она все равно не вспомнит о своих пристрастиях. Это все равно что вы бы оказались на хип-хоп вечеринке, на которой играли бы отрывки из песен знаменитой исполнительницы кантри Долли Партон — ее песни звучали бы не очень. На самом деле вы бы ни хрена ее не услышали. Так что, надев выцветшие джинсы и футболку с изображением группы «Драйв-Бай Тракерс», я пытался обратиться к правильным людям.

Представьте себе: меня не просто услышали — это было бы эвфемизмом — меня услышал человек, который видел нашу группу, которому нравилась наша музыка. Только подумайте: какова была вероятность? Ладно, нашу группу она подзабыла, и мне пришлось напомнить ей, что мы ей нравились, но все равно. Дело было так: я набрел на фонтанчик с морской водой, раскрашенный каким-то местным художником, и решил там перекусить и выпить пива. А та англичанка сидела за соседним столиком и читала «Бельканто» Энн Пэтчетт. Я сказал, что тоже читал эту книгу, мы разговорились, и переманил ее за свой столик. Потом речь зашла о музыке, поскольку «Бельканто» в каком-то смысле о музыке — точнее, об опере, но многие относят это к музыке — и она призналась, что ей больше нравятся рок-оперы. Ну, я спросил, какие группы ей по вкусу. Ей нравилась куча всего, в том числе и группа «Клокерс», вместе с которой мы ездили в турне. Она видела их во время того турне, когда мы все приезжали в ее родной Манчестер. Она вспомнила, что пришла довольно рано и, возможно, даже видела группу, начинавшую концерт. Я объяснил ей, что это были мы. Она тогда еще сказала: «Да, точно. Припоминаю. Вы хорошо выступили». Да-да, я все понимаю, но у меня был такой период в жизни, когда выбирать мне было не из чего.

Тот день мы провели вместе, потом я угостил ее ужином, так что и вечер мы провели вместе, а в итоге она осталась на ночь у меня, поскольку жила в одном номере с подругой. Это было впервые после последней ночи с Лиззи, но тогда все сильно смахивало на некрофилию.

На завтрак мы с Кэти спустились в ресторан, но не только из-за того-то, что в нашем отеле не было предусмотрено обслуживание номеров, — я хотел встретиться с кем-нибудь из наших. Мне отчего-то казалось, что они мне помогут — пусть не Морин, то хотя бы Мартин, который разбирается в женщинах. Я даже как-то убедил себя, что и на Джесс она произведет впечатление. Я уже видел, как они сидят втроем в другом конце зала, причем двое уже шепотом отпускают какие-то скабрезные шутки, — я снова на коне.

Первой спустилась Морин. Я помахал ей рукой в знак приветствия, и она, сочтя почему-то этот жест за приглашение, присоединилась к нам. Она с подозрением поглядела на Кэти:

— Кто-то не придет на завтрак?

Она не хотела никого обидеть. Просто присутствие Кэти ее смутило.

— Дело не в этом. Просто…

Я запнулся, не зная, что сказать.

— Меня зовут Кэти, — представилась не менее смущенная Кэти. — Я знакомая Джей-Джея.

— Понимаете ли, этот столик рассчитан на четверых, — объяснила Морин.

— Если придут все остальные, мы с Кэти пересядем, — успокоил я Морин.

— Кто такие «все остальные»? — поинтересовалась Кэти.

Пожалуй, это был закономерный интерес.

— Мартин с Джесс, — объяснила Морин. — Но Джесс вчера вернулась на полицейской машине. Возможно, ей еще нужно будет отлежаться.

— А… — протянул я.

Мне было любопытно, почему полиция привезла Джесс обратно в отель, но именно тогда я не хотел об этом говорить.

— А что она натворила? — спросила Кэти.

— Легче сказать, чего она не натворила, — ответила Морин.

К нашему столику подошел официант и налил всем кофе, и Морин пошла за круассанами. Кэти бросила на меня взгляд, в котором я увидел множество вопросов.

— Морин… — начал было объяснять я, но так и не смог ничего придумать.

Впрочем, придумывать ничего и не нужно было, поскольку появилась Джесс.

— Как же хреново, — представилась она. — Мне так хреново. Надо проблеваться, чтобы стало получше, но у меня в животе после вчерашнего вообще ничего не осталось.

— Меня зовут Кэти, — сказала Кэти.

— Привет, — ответила Джесс. — Я в таком состоянии… Даже не поняла, что не знаю тебя.

— Я знакомая Джей-Джея, — объяснила Кэти, и глаза Джесс тут же угрожающе заблестели.

— В каком смысле «знакомая»?

— Мы вчера только познакомились.

— А сегодня уже завтракаете вместе?

— Заткнись, Джесс.

— А что я такого сказала?

— Ничего. Но собираешься сказать.

— А что я такого собираюсь сказать?

— Понятия не имею.

— А ты уже познакомилась с нашими родителями, Кэти?

Кэти невольно бросила опасливый взгляд на Морин.

— А ты похрабрее меня, Джей-Джей, — продолжила Джесс. — Я бы не стала приводить на семейный завтрак каждого, с кем разок перепихнулась. Но ты молодец, братишка, идешь в ногу со временем.

— Это твоя мама? — спросила Кэти.

Она, конечно, пыталась задать этот вопрос как можно более непринужденным тоном, но небольшое напряжение все равно чувствовалось.

— Нет, конечно. Мы вообще из разных стран. Джесс…

— А он рассказывал тебе, будто у него была своя рок-группа? — спросила Джесс. — Уверена, что рассказывал. Он всем рассказывает. Иначе ему ни одна девица не светит. Мы просим его больше так не говорить, потому что правда все равно выяснится в итоге. И девушки расстраиваются. Он небось сказал, что был вокалистом, так?

Кэти кивнула и посмотрела на меня.

— Вот шутник. Спой ей, Джей-Джей. Тебе стоит его послушать. Ты охренеешь.

— Кэти была на концерте моей группы, — возразил я.

Но, сказав это, я вспомнил, как напоминал Кэти, что она видела нас на сцене. А это разные вещи. Кэти повернулась ко мне, и по ее глазам я догадался, что она тоже это вспомнила. Вот черт.

Потом вернулась Морин с круассанами.

— И что мы будем делать, если придет Мартин? Ему же не хватит места.

— О нет, — вскричала Джесс. — Ааааа. Помогите. Наверное, впадем в панику.

— Я, наверное, лучше пойду, — сказала Кэти.

Отхлебнув кофе, она поднялась и добавила:

— Анна будет беспокоиться.

— Мы можем пересесть за другой столик, — предложил я, прекрасно понимая, что все кончено, разрушено неподвластной мне злой силой.

— Пока, — улыбнулась Джесс.

Больше я не видел Кэти. Будь я на ее месте, я бы до сих пор восстанавливал в памяти произошедшее за завтраком. Я бы записал все, потом попросил бы друзей разыграть эту сценку, пытаясь найти хоть какое-то объяснение событиям того утра.

С Джесс сложно: никогда не знаешь, была ли у нее в голове мысль или она пальцем в небо попала. Когда болтаешь без умолку, как она, шансы попасть пальцем в небо всегда есть. Как бы то ни было, она была права: если бы не музыка, не было бы никакой Кэти. Она была первой моей женщиной после распада группы, единственной женщиной, которая была у меня, не занимающегося музыкой, — девственность я потерял, когда наша группа уже существовала, и все время после этого оставался в группе. После ее ухода я начал беспокоиться, не получится ли так, что лет через сорок я окажусь в каком-нибудь гребаном доме престарелых и буду рассказывать своей беззубой соседке, как менеджер «Р.Е.М» хотел работать с нашей группой. Когда я буду что-то собой представлять? Когда найду себе работу, стану личностью, достойной внимания других людей? На хрена бросать что-то, если это нечем заменить? А если бы мы продолжили разговаривать о книгах, вообще не упоминая музыку… Разве оказались бы мы тогда в постели? Мне сложно это себе представить. Казалось, без моей прежней жизни у меня вообще никакой жизни не было. Эта ночь должна была улучшить мое моральное состояние, но ни хрена — в итоге чувствовал себя разбитым, я был в отчаянии.

Морин

Мы даже особенно не задумались, почему Мартин не спустился с утра, хотя завтрак был включен в стоимость путевки. Я понемногу привыкала, что каждый день происходит что-то, мне непонятное. Я не понимала, что произошло с Джесс в ту ночь, не понимала, почему за нашим столиком сидела какая-то странная женщина — девочка на самом-то деле. Я теперь я не понимаю, куда делся Мартин. Но непонимание — это не так страшно. Например, если смотришь по телевизору фильм про грабителей и полицейских, то иногда не понимаешь начала, но ты и не должен ничего понимать. Ты все равно смотришь дальше, потому что в конце многое прояснится — нужно только смотреть внимательно. Я старалась думать о существовании с Джесс, Джей-Джеем и Мартином как о фильме про грабителей и полицейских. Если я чего-то не понимала, то просто заставляла себя вести себя спокойно. Я ждала, пока кто-нибудь даст мне подсказку. К тому же начала понимать, что не так уж и важно, все ли ты понимаешь или почти ничего. Я не совсем поняла, зачем нам нужно было рассказывать, будто нам явился ангел. Не поняла, как мы вообще оказались на телевидении. Но теперь все, похоже, забылось, и зачем беспокоиться из-за этого? Да, я действительно сильно беспокоилась, чтобы всем хватило места за столом, но причиной тому было не смущение. Просто я не хотела, чтобы Мартин подумал, будто мы можем так невежливо с ним обойтись.

После завтрака я попыталась дозвониться до приюта, но у меня не получилось. В итоге я попросила Джей-Джея мне помочь, и он объяснил, что нужно было набирать еще кучу лишних цифр, а какие-то не нужно было набирать, и еще что-то. Но звонить домой не было наглостью с моей стороны, поскольку остальные разрешили мне звонить в Англию раз в день, сколько бы это ни стоило. Они сказали, что иначе я не смогу нормально отдохнуть.

А телефонный звонок… На самом деле он все изменил. Буквально две-три минуты. Но за эти минуты в моей голове пронеслось больше мыслей, чем за все время моего пребывания на крыше. Не то чтобы мне сообщили какую-то плохую новость или вообще какую-либо новость. Мэтти был в порядке. А что с ним могло случиться? Ему был нужен уход, и за ним ухаживали, а что еще? Я пыталась растянуть тот разговор, и надо отдать должное человеку, с которым я разговаривала, — он искренне пытался продлить время нашего разговора. Храни его Господь. Но ни я, ни он не знали, о чем говорить. Мэтти никогда ничего не делает, и в тот день он тоже ничего не делал. Его вынимали из кресла-каталки — мы поговорили об этом, но большей частью речь шла о погоде и садике при приюте.

Я поблагодарила того человека и повесила трубку, а потом на мгновение задумалась, пытаясь избежать накатывавшей жалости к самой себе. Любовь, забота и многое другое, что может дать только мать… Впервые в жизни я поняла, что ему это безразлично. От меня было не больше проку, чем от людей из приюта. Возможно, я справлялась получше, поскольку у меня опыта побольше. Но всему необходимому я могла бы научить их за пару недель.

Иными словами, даже если я умру, с Мэтти все будет в порядке. С самого его рождения мысль о собственной смерти пугала меня больше всего, а теперь оказалось, что ничего ужасного в этом нет. Я не знала, как понимание этого может отразиться на моем желании покончить с собой. Я не знала, была ли вся моя жизнь бессмысленной тратой времени или все же нет.

Спустившись вниз, в холле я встретила Джесс.

— Мартин выехал из отеля, — сказала она.

Я вежливо ей улыбнулась, но прошла мимо, не замедлив шага. Мне не было дела до Мартина, который выехал из отеля. Не сделай я тот телефонный звонок, я бы не так отреагировала, поскольку у Мартина были все деньги. Но если бы он действительно уехал вместе с деньгами, то какая тогда была бы разница? Я могла остаться там или не остаться, могла есть и могла не есть, могла пить и могла не пить, могла вернуться домой и могла не вернуться, но всем было бы все равно. Почти весь день я гуляла. Бывает ли людям грустно на отдыхе? Думаю, что бывает — ведь столько времени остается на размышления.

До конца недели я старалась держаться от остальных подальше. Мартин и так куда-то делся, а Джей-Джей, похоже, не особенно возражал. Джесс это не очень понравилось, и пару раз она пыталась заставить меня пообедать с ней или сходить на пляж. Но я только улыбалась и отвечала: «Нет, спасибо». Я не говорила: «Но ты всегда была так груба со мной! Почему же сейчас тебе хочется со мной разговаривать?»

У администратора отеля я одолжила книжку, дурацкую книжку в розовой обложке. Она называлась «Коготки для Бет», и речь там шла о девушке, чей кот превратился в симпатичного юношу. И юноша хочет на ней жениться, но она долго не может решиться, поскольку он кот. Иногда я читала эту книгу, иногда спала. Но мне всегда было вполне комфортно наедине с самой собой.

За день до отлета я сходила на мессу — впервые за последний месяц, наверное. В том городке была чудесная старая церквушка — не то что наша, современная и похожая на коробку. (Раньше я часто задавалась вопросом, может ли вообще Бог отыскать нашу церковь, но к этому моменту Он уже точно ее отыскал.) Войти туда и сесть оказалось легче, чем я думала, но в первую очередь потому, что там я никого не знала. Но потом стало чуть тяжелее, поскольку все люди были совсем чужие, а еще я часто путалась, не зная языка.

Но потом привыкла. Я как будто зашла в темную комнату — а там было темно, намного темнее, чем в нашей церкви. А спустя какое-то время я начала различать лица, и это были знакомые лица из моей церкви. Не настоящие, конечно, а их собратья из Тенерифе. Там была женщина, похожая на Бриджит, — она всех знала, все время оглядывалась, кивала головой и улыбалась. Был и человек, с трудом державшийся на ногах, хотя до вечера было далеко, — то был Пэт.

А потом я увидела себя. Она была моего возраста, без мужа, а рядом с ней сидел ее взрослый сын в инвалидном кресле, который явно не понимал, что сегодня за день. Какое-то время я глядела на них, а потом та женщина поймала мой взгляд — она точно подумала, что я веду себя неприлично. Но все это казалось таким странным, таким случайным совпадением, пока мне в голову не пришла одна мысль. А подумала я вот что: ведь можно зайти в любую церковь где угодно и встретить там немолодую женщину без мужа, которая будет катить перед собой кресло-каталку, в котором будет сидеть ее сын. Возможно, церкви придуманы отчасти и для этого.

Мартин

Я никогда не отличался особенной склонностью к интроспекции — то есть к наблюдению душевных явлений непосредственно в самом себе — и никогда этого не стеснялся. Можно даже сказать, что большинство бед этого мира — от интроспекции. Под бедами я не имею в виду войны, голод болезни или насилие. Я скорее о раздражающих газетных колонках, скучных гостях на ток-шоу и тому подобном. Правда, теперь я знаю, что самокопанию сложно противиться, если нечего делать, кроме как сидеть в одиночестве и думать о самом себе. Наверное, можно попытаться подумать о других людях, но когда я пытался так сделать, мне почему-то вспоминались знакомые, а мысли о моих знакомых возвращали меня туда, откуда я пытался убежать.

Так что, выехав из отеля, я в каком-то смысле совершил ошибку. Пусть Джесс раздражала меня, а Морин — вгоняла в депрессию, они занимали в моей жизни пространство, которое всегда должно быть хоть чем-то заполнено. Но дело не только в этом: вдобавок ко всему, в их обществе я чувствовал себя в каком-то смысле состоявшимся человеком. Я много всего делал в своей жизни, и поэтому была вероятность, что смогу делать что-то еще. Они же ничего не делали, и, скорее всего, ничего не стали бы делать в будущем, и на их фоне я выглядел — и ощущал себя — мировым лидером, который управляет международной компанией в вечернее время, а по выходным водит скаутов в походы.

Номер, в который я переехал, был практически таким же, как и тот, который я оставил, только на этот раз я решил побаловать себя балконом и видом на море. Я два дня просидел на балконе, глядя на море и занимаясь самокопанием. Не скажу, что я проявил при этом какую-то недюжинную фантазию; выводы первого дня сводились к тому, что я всегда веду себя как слон в посудной лавке, и лучше бы мне умереть, а если я умру, то никто не будет по мне скучать или скорбеть. Потом я напился.

Второй день выдался чуть более конструктивным; добравшись до вывода предыдущего дня — что никому не было бы дела до моей смерти, — я вдруг понял, что ответственность за большинство моих бед лежит на других людях: я стал чужим для своих детей из-за Синди, и Синди же была виновата в том, что наш брак развалился. Я совершил одну-единственную ошибку! Ну ладно, девять ошибок. Девять ошибок из, скажем, ста возможных! Набрав девяносто один балл из ста, я все равно провалил тест. Мое тюремное заключение стало следствием: а) провокации и б) консервативности общества по отношению к подростковой сексуальности. Я лишился работы потому, что мои начальники — ханжи и предатели. В общем, к концу второго дня я уже хотел не себя убивать, а других. Это уже более здравое желание, вы не находите?

На третий день меня разыскала Джесс. Я сидел в кафе, листая «Дейли экспресс» двухдневной давности и попивая кофе, как она вдруг уселась на корточки прямо передо мной.

— О нас что-нибудь пишут? — спросила она.

— Может, и пишут, — ответил я. — Но пока что я прочитал только спортивную полосу и гороскоп. На первую полосу не успел заглянуть.

— Смешно. Можно присесть?

— Нет.

Она все равно присела.

— И как все это понимать? — поинтересовалась она.

— Что «это»?

— Ты рассержен.

— Думаешь, я рассержен?

— А что еще?

— Достали меня.

— А что мы такого сделали?

— Не вы, а ты. Ты меня достала.

— Ты про ту ночь?

— Да, про ту ночь.

— Тебе просто не понравилось, что я назвала тебя своим отцом, ведь так? Хотя по возрасту ты вполне подходишь.

— Я это и без тебя знаю.

— Вот, тогда смирись с этим. Прими успокоительное.

— Мне это ни к чему. Уже принял.

— Заметно.

— Джесс, я не сержусь. Думаешь, я выехал из отеля только потому, что ты назвала меня своим отцом?

— Я бы рассердилась.

— Потому что ты его ненавидишь? Или потому что тебе было бы стыдно за такую дочь?

— Одно другому не мешает.

Так всегда происходит с Джесс. Когда ей кажется, будто ты сдаешься, она притворяется задумчивой (под задумчивостью я подразумеваю отвращение к самой себе, что является единственным закономерным выводом). Я решил, что не дам себя обмануть.

— Ты меня не обманешь. Проваливай.

— Ни хрена себе. Теперь-то я что такого сделала?

— Ты притворяешься существом, способным на раскаяние.

— Что такое «раскаяние»?

— Это значит, что тебе стыдно.

— За что?

— Проваливай.

— За что?

— Джесс, я хочу отдохнуть. И больше всего я хочу отдохнуть от тебя.

— То есть ты хочешь, чтобы я напилась и накачалась наркотиками.

— Да, я очень этого хочу.

— Так, ладно. Но тогда я начну орать.

— Нет, орать не надо. Просто уйди.

— Мне скучно.

— Поищи Джей-Джея или Морин.

— Они скучные.

— А я нет?

— А с кем из знаменитостей ты встречался? Ты видел Эминема?

— Нет.

— Видел, просто не хочешь рассказывать.

— Господи…

Оставив на столике деньги за кофе, я поднялся и вышел из кафе. Джесс вышла следом за мной.

— Как насчет бильярда?

— Нет.

— Секса?

— Нет.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нет.

— А некоторым мужчинам я нравлюсь.

— Ну так займись сексом с ними, Джесс. Ты прости, но наши отношения кончены.

— Нет, если я буду ходить за тобой весь день.

— А что потом? Не будешь же ты все время за мной ходить.

— Мне наплевать, что будет потом. А как же папина просьба присматривать за мной. Я думала, тебе эта идея понравилась. Я могла бы заменить тебе дочерей, которых ты потерял. И так ты мог бы обрести внутренний покой, понимаешь? Я это в куче фильмов видела.

Последняя фраза прозвучала так, будто она утверждала правдивость ее фантазии, а не наоборот.

— А как тогда понимать твое предложение заняться сексом? Как это соотносится с желанием заменить дочерей, которых я потерял.

— Ну, это совсем другое. Другой вариант. Другой путь.

Мы прошли мимо какого-то ужасного бара под названием «Нью-Йорк Сити».

— Отсюда меня и выкинули за драку, — с гордостью заявила Джесс. — Если я попробую еще раз там появиться, меня, наверное, убьют.

Словно желая доказать правоту Джесс, стоящий в проходе седой владелец заведения проводил ее очень недобрым взглядом.

— Мне надо в туалет. Никуда не уходи, — сказал я ей.

Оказавшись в «Нью-Йорк Сити», где-то в районе Ист-Сайда я обнаружил уборную. Я накрыл стульчак программой телевидения из газеты «Экспресс», сел и закрыл дверь на щеколду. В течение часа или двух мне пришлось выслушивать ее вопли, доносившиеся из-за стены, но потом они стихли; я предположил, что она ушла, но все равно какое-то время просидел в туалете — просто на всякий случай. Когда я запер дверь туалета, было одиннадцать часов утра, а когда открыл ее — три часа дня. Мне не было жалко времени. Такой уж был отпуск.

Джей-Джей

Моя последняя группа распалась после концерта в одном айлингтонском клубе, который находится буквально в нескольких кварталах от того места, где я сейчас живу. Мы знали, что случится после концерта, но не говорили об этом. За день до этого мы играли в Манчестере перед очень небольшой аудиторией, так что по дороге в Лондон мы иногда огрызались друг на друга, но большую часть пути мы провели в угрюмом молчании. Ощущение такое, словно расстаешься с любимой женщиной, — рези в животе, осознание того, что ты можешь говорить любые слова, но это ни хрена не изменит, а если и изменит, то минут на пять, не больше. С группой все более странно, поскольку понимаешь: с этими людьми ты не потеряешь связь, как теряешь ее, расставаясь с женщиной. На следующий вечер я мог бы сидеть с ними в баре, и мы бы не ругались, но группы все равно бы уже не существовало. Группа — это не просто четыре человека, это дом, в котором мы жили, но мы продали его, он больше нам не принадлежал. Я, конечно, метафорически выражаюсь, поскольку нам за этот дом никто бы и гроша не дал.

В общем, после концерта — а концерт прошел в напряженной атмосфере, это было в чем-то схоже с последней, отчаянной ночью перед расставанием — мы зашли в ту паршивенькую гримерную, сели в ряд, и Эдди сказал: «Похоже, все». А потом он сделал одну очень непохожую на него вещь: одной рукой он взял мою руку, а другой — руку Джесси и крепко сжал их. Джесси взял руку Билли, чтобы мы в последний раз ощутили себя единым целым, но в этот момент Билли рявкнул: «Совсем охренел, педик чертов?» — и тут же поднялся — это, в общем, достаточно полно характеризует барабанщиков.

С этими людьми я был знаком всего несколько недель, но по дороге из отеля в аэропорту нас возникло то же самое ощущение. Распад был все ближе и ближе, его запах витал в воздухе, и никто даже слова не проронил. Причина была все та же: мы терпели сколько могли, но теперь иного пути просто нет. Наверное, именно поэтому все расходятся: и музыканты, и друзья, и мужья с женами. Наверное, именно поэтому все может завершиться полным провалом: начиная с концерта и заканчивая свадьбой.

Забавно, но когда распалась группа, я больше всего беспокоился за ребят. Что им было делать? Ни у кого из нас не было никакого ремесла. Билли даже читал и писал с трудом, у Эдди был слишком взрывной характер, чтобы продержаться долго на одной работе, а Джесси любил покурить травку… Единственным человеком, чья судьба не вызывала у меня опасений, был я. У меня все должно было образоваться. Я был умен и решителен, у меня была девушка. И пусть я понимал, что буду скучать по музыке каждый божий день, даже без нее я все равно мог кем-то стать. И что же происходит? Несколько недель спустя Билли с Джесси присоединяются к одной группе, из которой ушло несколько музыкантов, Эдди начинает работать на своего отца, а я становлюсь разносчиком пиццы и едва не прыгаю с какой-то гребаной крыши.

Так что на этот раз я решил не беспокоиться за моих товарищей. У них все будет в порядке — убеждал я себя. Конечно, выглядело все иначе, но до этого дня они все же дожили, и в любом случае это уже не моя проблема.

В аэропорт мы ехали на такси и всю дорогу обсуждали, что мы сделали за это время, что прочитали, чем займемся сразу по возвращении, — говорили про всякую лабуду, а в самолете все задремали, потому как дело было ранним утром. Из аэропорта Хитроу мы ехали на метро, потом на автобусе, и именно в автобусе мы начали осознавать, что вряд ли будем проводить вместе много времени.

— А почему нет? — удивилась Джесс.

— Потому что у нас нет ничего общего, — объяснил Мартин. — Наша поездка это доказала.

— Мне показалось, все прошло неплохо.

Мартин фыркнул:

— Мы даже не разговаривали друг с другом.

— Большую часть времени ты прятался в туалете, — заметила Джесс.

— А почему, как ты думаешь? Потому, что мы родственные души? Или потому, что наши отношения все же не оправдали моих надежд?

— Ну-ну, а какие же отношения оправдали твои надежды?

— А ты сама можешь ответить на этот вопрос?

Задумавшись на мгновение, Джесс пожала плечами:

— Да, наши.

— Да ладно. Но это же неправильно.

— Ты меня отталкиваешь?

— Я бы выразился иначе, Джесс. Мы все вместе отдохнули. Теперь настала пора каждому пойти своей дорогой.

— А как же День святого Валентина?

— Если тебе хочется, мы можем встретиться на День святого Валентина. Мы же договорились.

— На крыше встретимся?

— Ты все еще думаешь, что сможешь спрыгнуть оттуда?

— Не знаю. Когда как.

— Я была бы рада, если бы мы встретились, — сказала Морин.

— Наверное, День святого Валентина очень много для тебя значит, — заметила Джесс.

Она сказала это таким тоном, будто просто хотела поддержать разговор, но Морин заметила скрытую издевку и даже не стала ей отвечать. Практически каждый выпад Джесс можно было обратить против нее же, но у нас просто не было сил. Шел дождь. Мы смотрели в окно на проезжающие машины. Доехав до своей остановки, я попрощался со всеми и вышел. Взглянув на отъезжающий автобус, я заметил, что Морин предлагает всем — даже Джесс — свой «Тик-так». И в этом ее жесте было что-то очень печальное.

Всю следующую неделю я почти ничем не занимался. Много читал и слонялся по Айлингтону в поисках объявления о какой-нибудь паршивой работенке, которая бы мне подошла. А еще я спустил целых десять фунтов, сходив на концерт группы «Фэт Ченс». Они начали играть примерно в то же время, что и мы, а теперь им жилось вполне неплохо, о них довольно много говорили, но, на мой взгляд, эта группа — сама посредственность. Они стояли на сцене и играли свои песни, потом люди поаплодировали, группа вышла на бис, после чего все разошлись, но никто из нас не стал духовно богаче.

Я уже уходил, когда меня узнал какой-то человек, которому было за сорок.

— Как ты, Джей-Джей? — спросил он.

— А мы знакомы?

— Я был на вашем концерте в прошлом году. Слышал, группа распалась. Ты здесь живешь теперь?

— Да, но это временно.

— Чем занимаешься? Начал сольную карьеру?

— Да, именно.

— Круто.

Мы встретились в День святого Валентина, в восемь вечера, и все даже пришли вовремя. Джесс хотела встретиться попозже — ближе к полуночи, для полноты трагического эффекта, — но эта идея никому не показалась удачной, к тому же Морин не хотела поздно возвращаться домой. Так уж получилось, что мы с ней одновременно приехали и потому поднимались на крышу вместе. Я тогда сказал ей, как рад, что она собирается пойти после этого домой.

— А куда мне еще идти?

— Нет, я в другом смысле… В прошлый раз ты не собиралась возвращаться домой, помнишь? По крайней мере, не на автобусе.

— При чем тут автобус?

— В прошлый раз ты собиралась спуститься с крыши по-быстрому.

Пальцами я изобразил шагающего человечка, потом резко опустил руку вниз — человечек спрыгнул с крыши. Потом я добавил:

— Но теперь, как мне кажется, ты выберешь путь подлиннее.

— Ах да. Да, все стало чуть лучше, — сказал она. — В смысле у меня в голове.

— Это же чудесно.

— Думаю, отдых пошел мне на пользу.

— Вот и правильно.

Больше она разговаривать не хотела, поскольку подниматься надо было на самую крышу и ей не хватало дыхания.

Пару минут спустя появился Мартин с Джесс. Мы поздоровались, а потом просто стояли.

— Кстати, а в чем смысл всего этого? — поинтересовался Мартин.

— Мы собирались встретиться и посмотреть, в каком мы будем состоянии, — объяснила Джесс.

— А…

Мы немного потоптались на месте.

— Ну и в каком мы теперь состоянии?

— Морин в порядке, — сказал я. — Ведь так, Морин?

— Да. Я уже говорила Джей-Джею — отдых пошел мне на пользу.

— Какой отдых? Ты про нашу поездку в Испанию? — спросил Мартин.

Он посмотрел на Морин, а потом покачал головой, и в этом жесте было одновременно и удивление, и восхищение.

— А ты как, Мартин? — спросил я. — Как ты поживаешь?

В общем, я и так догадывался, что он ответит.

— Ну, сам понимаешь. Так себе — comme ci, comme са.

— Козел, — огрызнулась Джесс.

Мы еще потоптались на месте.

— Я кое-что тут прочитал. Думаю, вам всем будет интересно об этом услышать, — сказал Мартин.

— Правда?

— Я только думал… Может, об этом лучше поговорить в другом месте? В пабе, например.

— Мне идея нравится, — откликнулся я. — То есть, может, отпразднуем?

— Отпразднуем? — переспросил Мартин таким тоном, словно я сошел с ума.

— Ну да. Мы до сих пор живы и… и…

В общем, на этом список подошел к концу. Но почему бы и не пропустить по паре рюмок? По-моему, еще не закончившаяся жизнь — вполне удачный повод для небольшого праздника. Если только вы не желаете обратного, и в таком случае… А, хрен с ним. Я все равно хотел выпить. Если нам ничего не пришло бы в голову, можно было бы отметить мое желание выпить. Обычное человеческое желание проступило сквозь туман депрессии и нерешительности.

— Морин?

— Я не возражаю.

— Похоже, никто прыгать не собирается, — заключил я. — По крайней мере, не сегодня. Так? Джесс?

Она меня не слушала.

— Твою мать, — ругнулась она. — Господи Иисусе.

Она смотрела на угол крыши, где Мартин в Новый год перерезал проволоку. Прямо на месте Мартина сидел парень и смотрел на нас. Он был, наверное, чуть постарше меня. Выглядел он очень напуганным.

— Эй, — негромко окликнул его я. — Эй. Просто не двигайся.

Я медленно пошел в его сторону.

— Пожалуйста, не подходите ближе, — попросил он.

Он был в шоковом состоянии, чуть ли не плакал и нервно курил.

— Мы все там были, — сказал я ему. — Иди сюда. Ты можешь присоединиться к нам. В день нашего воссоединения.

Я осторожно сделал еще пару шагов. Он ничего не сказал.

— Да, — сказал Джесс. — Посмотри на нас. У нас все нормально. Тебе кажется, будто ты никогда с этим не справишься, но на самом деле ты справишься.

— Я не хочу, — ответил парень.

— Расскажи нам, что с тобой стряслось, — попросил я его, сделав еще пару шагов. — Мы вообще по этой части эксперты. Вот Морин…

Но я не договорил. Выбросив сигарету, он издал глухой стон и соскользнул вниз. Затем тишина, а потом звук падающего на бетон тела с немыслимой высоты всех этих этажей. Эти два звука — стон и удар тела о землю — преследуют меня каждый день, но я до сих пор не могу понять, какой из них был более страшным.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Мартин

История со спрыгнувшим парнем имела два очень серьезных и на первый взгляд противоречивых последствия для всех нас. Во-первых, мы поняли, что не способны на самоубийство. Во-вторых, из-за этого нам опять захотелось покончить с собой.

Это никакой не парадокс, просто следует понимать извращенность человеческой натуры. Давным-давно я работал с алкоголиком, чье имя не стану разглашать, поскольку большинство из вас, скорее всего, слышало о нем. Он рассказывал мне, что самый худший день в его жизни случился тогда, когда он в первый раз не смог бросить пить. Ему всегда казалось, что он сможет отказаться от алкоголя, если только ему захочется, и поэтому у него был выбор, пусть он и валялся где-то на задворках его сознания. Но узнав, что пить ему все равно придется, он понял: выбора-то у него никогда не было… Кстати, у него даже возникало желание покончить с собой.

Я никогда до конца не понимал его, пока не увидел, как тот парень прыгает с крыши. До того момента самоубийство было вариантом, запасным выходом, заначкой на черный день. А потом оказалось, что заначки нет — точнее, у нас ее никогда не было. Она принадлежала спрыгнувшему парню и похожим на него людям, поскольку сидеть на краю крыши — это ничто, если только ты не готов сделать последнее усилие. А мы не могли его сделать. Мы могли убеждать и себя и других в обратном — ах, все было бы кончено, если бы она там не оказалась, или если бы он там не оказался, или если бы кто-то не уселся на меня. Но факт оставался фактом: мы до сих пор были живы, хотя у нас были все возможности это изменить. Почему мы спустились вниз той ночью? Мы спустились, потому что решили, будто нам нужно найти какого-то идиота по имени Чез, который, как оказалось впоследствии, отнесся к нашей истории безо всякого пиетета. Сомневаюсь, что мы могли бы убедить того парня, который спрыгнул, спуститься вниз и отправиться на поиски Чеза. У него другое было на уме. Интересно, сколько бы баллов он набрал в тесте Аарона Т. Бека? Надо полагать, немало, если только Аарон Т. Бек не ошибался на корню. Потому что парень был явно настроен серьезно.

Когда он спрыгнул, мы мгновенно спустились с крыши. Мы решили, что лучше не слоняться поблизости и не объяснять потом полиции, какое отношение мы имеем или, наоборот, не имеем к гибели этого бедняги. К тому же в нашей жизни уже была связанная с Топперс-хаус история, и если бы мы рассказали все начистоту, это бы только все запутало. Если люди узнают про наше появление там, то эта история — несчастный человек бросается с крыши — оказалась бы менее понятной. А нам бы этого не хотелось.

Так что мы понеслись вниз по лестнице настолько быстро, насколько нам позволяли загубленные никотином легкие и варикозные вены, а потом сразу же разошлись. Мы слишком нервничали, чтобы засесть в баре поблизости или вместе доехать до какого-нибудь заведения на такси, потому и разбежались в тот самый момент, как вышли на улицу. (Возвращаясь домой, я думал о том, кто сидит в ближайшем к Топперс-хаус пабе по вечерам. Забито ли заведение несчастными людьми, которые только собираются забраться на крышу, или там собираются отчасти смущенные, отчасти счастливые люди — только что спустившиеся оттуда? Или там такая странная смесь из обоих типов людей? Осознает ли хозяин заведения, насколько уникальна его публика? Зарабатывает ли он деньги на их состоянии — например, устраивая Несчастливый Час? Пытается ли он одних смешать с другими? Или хотя бы тех, кто собирается на крышу? Зарождались ли там когда-нибудь отношения? Мог ли паб стать местом встречи будущих супругов или даже родителей?)

На следующий день мы встретились в «Старбакс», и все были в подавленном состоянии. За несколько дней до того — сразу после возвращения в Англию — было очевидно, что нам нет друг от друга никакой пользы; а теперь мы с трудом могли себе представить, что какие-то другие люди могут составить нам компанию. Я окинул взглядом кафе: молодые мамаши с детьми, молодые мужчины и женщины с мобильными телефонами и какими-то документами, студенты-иностранцы… Я попытался представить себе, что заговариваю с кем-то из них, но это было невозможно. Они бы и слушать не захотели о людях, прыгающих с крыши многоэтажки. Никто бы не захотел, кроме людей, которые сидели со мной за одним столиком.

— Черт, я всю ночь не спал, думал о том парне, — сказал Джей-Джей. — Что с ним такое произошло?

— Наверное, он просто слишком близко все принимал к сердцу, — предположила Джесс. — Он был похож на человека, которые слишком резко на все реагирует.

— Ты очень наблюдательна, Джесс, — сказал я. — Я не успел толком его разглядеть, но он, конечно, не был похож на человека с серьезными проблемами. Правда, он потом спрыгнул с крыши. Но если у него и были проблемы, то с твоими им не сравниться.

— Об этом напишут в местной газете, — заметила Морин. — Обычно пишут. Я часто читала о самоубийцах. Особенно когда до Нового года оставалось все меньше времени. Я сравнивала их с собой.

— И? Каково это?

— Ну… — замялась Морин. — Нормально. Но некоторых я не могла понять.

— Например?

— Когда люди кончали с собой из-за денег.

— Я должна целой куче людей, — гордо заявила Джесс.

— Может, тебе стоит задуматься о самоубийстве, — предложил я.

— Там немного, — объяснила Джесс. — Двадцать фунтов там, двадцать фунтов сям.

— Все равно. Долг платежом красен. А если ты не можешь раздать долги… Возможно, стоит выйти из затруднительной ситуации, сохранив хотя бы честь.

— Эй, послушайте, — одернул нас Джей-Джей, — давайте не будем отвлекаться.

— От чего? Не в этом ли вся проблема? Что не от чего отвлекаться?

— Давайте не отвлекаться от того парня.

— Мы о нем ничего не знаем.

— Нет, но… Не знаю. Мне кажется, это важно. Он сделал то, что собирались сделать мы.

— А мы вправду собирались?

— Я собиралась, — сказала Джесс.

— Но не сделала.

— Ты на меня уселся.

— Но когда я тебя отпустил, ты все равно ничего не сделала.

— Ну… Мы поехали на ту вечеринку. А потом поехали отдыхать. Ну, сам знаешь… Одно, другое, третье.

— Это ведь ужасно! Надо тебе выкроить время и сделать запись в ежедневнике. А то ведь так и будешь жить дальше.

— Заткнулся бы.

— Ребята, ребята…

И опять я позволил Джесс втянуть себя в совершенно недостойную перебранку. Я решил вести себя более чинно.

— Подобно Джей-Джею, я всю ночь размышлял о случившемся.

— Козел.

— И пришел к следующему выводу: мы не собираемся всерьез покончить с собой. Мы никогда не собирались этого делать всерьез. Мы приблизились к краю чуть ближе, чем некоторые, но нам ни за что не дойти до той грани, которую переходят другие. И это нас всех в некотором смысле объединяет.

— Согласен. Нам хана, — сказал Джей-Джей.

— Я что-то не совсем поняла, — смутилась Джесс.

— Все, конец, — объяснил я. — Вот наш мир.

— В смысле?

— Это наш мир, — взмахнул я руками. Этим жестом я охватил и нас, и дождь за окном — то есть все, что весьма красноречиво свидетельствовало о нашем тогдашнем состоянии. Потом добавил: — Все, конец. Выхода нет. Даже выход для нас — не выход. Это не для нас.

— Херня какая-то, — разозлилась Джесс. — И я не буду извиняться, Морин.

— Вчера я хотел рассказать вам, о чем прочитал в одном журнале. О самоубийствах. Помните? В общем, там говорилось, что кризисный период длится девяносто дней.

— Кто такое сказал? — спросил Джей-Джей.

— Автор статьи, суицидолог.

— Это профессия такая есть?

— Почему бы и нет?

— Не важно. И что с того? — не поняла моей мысли Джесс.

— У нас прошло сорок шесть дней из девяноста.

— А что случается после этого?

— Ничего особенного не случается, — ответил я. — Просто… Все меняется. Сама организация всего того, что делало жизнь невыносимой, меняется. Она словно смещается. Это такая астрология, только применительно к настоящей жизни.

— Но ведь у тебя ничего не изменится, — возразила Джесс. — Ты все равно останешься телеведущим, которого выгнали с телевидения, который попал в тюрьму за секс с пятнадцатилетней девицей. Этого никто не забудет.

— Да. Ладно. Если тебе будет легче, я готов признать, что в моем случае теория про девяносто дней не работает.

— Да и Морин она тоже не поможет, — не успокаивалась Джесс. — И Джей-Джею. Я, правда, могу измениться. Я вообще изменчивая.

— В общем, я просто предлагаю снова перенести дату нашего расставания. Понимаете… Да, я о вас немного знаю. Но сегодня утром понял, что не готов сейчас остаться в одиночестве. Забавно, конечно, ведь никто из вас мне особенно сильно не нравится. Но, похоже, вы… Похоже, вы — это то, что мне сейчас нужно. Это как если вам нужно есть больше овощей или пить больше воды. Что-то из этой серии.

Все заерзали, и я воспринял это как проявление солидарности, пусть и без особого энтузиазма.

— Спасибо тебе, — сказал Джей-Джей. — Очень трогательно. Когда кончаются эти девяносто дней?

— Тридцать первого марта.

— Вот так совпадение, — удивилась Джесс. — Ровно три месяца.

— И что?

— Ну, как-то это несерьезно. Ненаучно, что ли.

— А если бы речь шла о восьмидесяти восьми днях?

— Ну да. Это было бы более научно.

— Нет, я все понял, — прервал нас Джей-Джей. — Три месяца — это правильный срок. Каждое время года длится три месяца.

— Весьма похоже на правду, — согласился я. — Особенно если учесть, что всего четыре времени года, а в году ровно двенадцать месяцев.

— Так что мы вместе перезимуем. Это круто. Ведь именно зимой накатывают все грустные мысли, — объяснил Джей-Джей.

— Похоже на то, — снова согласился я.

— Но нам нужно что-то делать, — задумался Джей-Джей. — Не можем же мы просто сидеть и ждать, пока закончатся эти три месяца.

— Типичный американец, — сказала Джесс. — А что ты хочешь сделать? Забросать бомбами какую-нибудь несчастную маленькую страну?

— Конечно. Бомбардировки немного меня отвлекут.

— Так чем мы будем заниматься? — спросил я у него.

— Вот уж не знаю. Зато я знаю, что если мы оставшиеся полтора месяца будем только ныть, то мы тем самым не будем себе помогать.

— Джесс права, — признал я. — Типичный американец. «Не будем себе помогать». Помоги себе сам! Все в твоих силах, стоит только захотеть, так? Можешь и президентом стать.

— Да что вы все, с ума посходили? Я не предлагаю всем стать президентами. Можно хотя бы официантом поработать.

— Чудесно! — воскликнула Джесс. — Давайте откажемся от мыслей о самоубийстве потому, что кто-то дал нам пятьдесят пенсов чаевых.

— Нет, в этой гребаной стране ни хрена ты не получишь. Прости, Морин.

— Но ты всегда можешь вернуться туда, откуда приехал, — заметила Джесс. — Это бы многое изменило. К тому же дома у вас есть и повыше, разве нет?

— Ладно, — сказал я. — Осталось сорок шесть дней.

В той статье было еще кое-что. Там было интервью с человеком, выжившим после того, как он попытался покончить с собой, спрыгнув с моста «Золотые ворота» в Сан-Франциско. Он рассказал, что как только он прыгнул, то сразу понял: в его жизни нет ничего такого, с чем он не мог бы справиться — за исключением того, что он уже спрыгнул с моста. Не знаю, почему я не рассказал об этом остальным; вам может показаться, что это была бы весьма уместная история. Но я хотел какое-то время не рассказывать об этом. Мне казалось, что настанет еще более подходящей для нее момент, когда наша история закончится. Если она вообще закончится.

Морин

На следующей неделе об этом написали в местной газете. Я вырезала статью, сохранила ее и теперь время от времени перечитываю ее, пытаясь понять того бедного человека. Никак не могу выбросить его из головы. Его звали Дэвид Фоули, он покончил с собой из-за проблем с женой и детьми. Она встретила кого-то другого и переехала к тому мужчине вместе с детьми. Как я узнала из статьи, он жил всего в двух кварталах от меня, и мне это показалось очень странным совпадением, но потом я догадалась, что люди, о которых пишут в местной газете, всегда живут где-то рядом, если только речь не идет о каком-нибудь высоком госте, приехавшем открывать школу или еще что-нибудь. Например, в школу Мэтти однажды приезжала знаменитая актриса Гленда Джексон.

Мартин был прав. Увидев, как спрыгнул Дэвид Фоули, я поняла, что не готова была сделать то же самое в Новый год. Я была готова что-то делать ради этого, поскольку у меня появлялись хотя бы какие-то дела, и я с каким-то странным нетерпением ждала Нового года. Встретив на крыше людей, я с удовольствием разговорилась с ними, вместо того чтобы прыгать. Думаю, они бы не стали мешать мне прыгать, если бы знали, почему я оказалась на крыше. Они бы не держали меня. Но, несмотря на это, я бы все равно спустилась по лестнице и пошла на ту вечеринку. Бедняга Дэвид не захотел с нами разговаривать, и я это запомнила. Он пришел туда, чтобы спрыгнуть, а не потрепаться. Я тоже шла туда прыгать, но закончилось все болтовней.

Если подумать, то мы с Дэвидом — противоположности. Он покончил с собой, потому что у него отняли детей, а я хотела это сделать, потому что мой сын по-прежнему был со мной. Наверное, в мире такое происходит сплошь и рядом. Должно быть, многие сводят счеты с жизнью, потому что их браку конец, а другие — потому что не знают, как иначе освободиться от этого бремени. Я часто думала, со всеми ли так — у каждого ли несчастья есть два полюса. Единственное исключение, по-моему, долги. Никто никогда не кончал с собой от избытка денег. Пожалуй, среди нефтяных шейхов самоубийства не так распространены. А если такое и случается, то об этом никто не говорит. В общем, было что-то в моей мысли про зеркальные отражения. У меня было нечто, а у Дэвида не было, и он спрыгнул, а я — нет. Когда речь идет о самоубийстве, ни о каком соревновании речь идти не может, если вы понимаете, о чем я. Страховочного троса-то нет.

Я молилась за упокой души Дэвида, хотя и понимала, что ему от этого легче не станет — он совершил страшный грех, и мои молитвы все равно не будут услышаны. Когда Мэтти заснул, я оставила его на пять минут, чтобы прогуляться до дома Дэвида. Не знаю, зачем я это сделала и что хотела там увидеть, но смотреть там, конечно, было не на что. Он жил на обычной улице, где в больших домах живут по нескольку семей. Так я узнала, что он жил не в собственном доме, а в квартире. А потом мне надо было разворачиваться и возвращаться домой.

В тот вечер я смотрела по телевизору передачу про одного шотландского детектива, у которого не ладятся отношения с бывшей женой, и снова подумала о Дэвиде — он, наверное, тоже не мог наладить отношения с бывшей женой. Сомневаюсь, что передача была именно об этом, но она была не настолько длинной, чтобы подробно описать отношения шотландского детектива и его бывшей жены, а к тому же большую часть времени он проводил в поисках человека, убившего какую-то женщину и подкинувшего труп к дому ее бывшего мужа, чтобы все подозрения пали на него. (Здесь речь идет уже о другом бывшем муже.) Передача длилась около часа, и на споры детектива с бывшей женой и детьми отвели минут десять, а остальные пятьдесят минут ушли на поиски человека, подкинувшего труп в мусорный контейнер. То есть, пожалуй, минут сорок, если учесть рекламу. Я все это подсчитала, поскольку его препирательства с женой были мне интереснее, а такие эпизоды появлялись не особенно часто.

Как мне показалось, десять минут в час — это нормально. Этого было вполне достаточно в той передаче, ведь он — детектив, так что и ему, и зрителям было важно, чтобы дольше всего рассказывалось о том, как он раскрывает убийства. Но и в жизни, по-моему, думать о своих проблемах десять минут в час — это нормально. Вот у Дэвида Фоули не было работы, была весьма высокая вероятность, что он шестьдесят минут в час думал о бывшей жене и детях, а если так делать, то и выбора-то никакого не остается, кроме как забраться на крышу Топперс-хаус.

Я-то знаю. Ругаться мне не с кем, но очень часто я думала о Мэтти по шестьдесят минут в час. Больше не о чем было думать. Из-за остальных у меня появилась другая пища для размышлений — теперь я могла думать о происходящем с ними. Но чаще всего я была наедине с сыном, а это ничего хорошего не сулило.

В общем, тем вечером у меня было много разных мыслей. Засыпая, я думала о Дэвиде, о шотландском детективе, о нашем решении спуститься и отправиться на поиски Чеза, и в какой-то момент я потеряла власть над всеми этими мыслями, а проснувшись утром, решила разыскать жену Мартина и его детей, поговорить с ними и разузнать, есть ли шансы сохранить семью, — эта идея показалась мне весьма удачной. Ведь если бы у меня получилось, у Мартина стало бы намного меньше поводов для мучений, и у него был бы кто-то, а мне это поможет отвлечься — в общем, всем хорошо.

Но детектив из меня вышел никудышный. Вспомнив, что жену Мартина зовут Синди, я заглянула в телефонную книгу, но никакой Синди Шарп там не оказалось. На этом идеи у меня кончились. Поэтому я и попросила Джесс мне помочь — сомневаюсь, что Джей-Джей одобрил бы мой план, — и она нашла нужную информацию в компьютере буквально минут за пять. Но она захотела поехать со мной, и я ей разрешила. Да, я все знаю. Но вы сами попробуйте запретить ей сделать то, что она хочет.

Джесс

Сев за папин компьютера зашла на google.com и набрала в строке поиска «Синди Шарп». Так обнаружилось интервью, которое Синди дала какому-то женскому журналу, когда Мартин попал в тюрьму. «Синди Шарп впервые рассказывает о том, как ей разбили сердце» и все такое. Там даже была фотография Синди с дочками. Она была похожа на Пенни, только не такая молодая и не такая стройная — она все-таки два раза рожала. А какова вероятность, что та пятнадцатилетняя девица была похожа на Пенни, только еще более стройная и с большой грудью или еще что-нибудь? Ведь Мартин и ему подобные мужчины — козлы, разве нет? Они, сволочи, думают, будто женщины — это ноутбуки: мол, старый уже совсем ни к черту, да и вообще сейчас можно найти и потоньше и чтобы умел побольше.

Из интервью я узнала, что она живет километрах в шестидесяти от Лондона, в местечке под названием Торли-Хит. И если она хотела помешать таким людям, как я, постучаться к ней в дверь и посоветовать вернуться к мужу, то интервью было большой ошибкой, поскольку ее дом был там описан в точности — напротив магазина на углу, через дом от школы. Журналистка хотела таким образом подчеркнуть, насколько идеальна жизнь Синди. Если не считать того, что ее мужа посадили в тюрьму за секс с несовершеннолетней.

Джей-Джею мы решили не говорить. Мы точно знали, что он не даст нам ничего сделать, придумав какое-нибудь дурацкий повод. Он вполне мог сказать: «Это не ваше дело», или «Дуры, вы лишите его последнего шанса». Но у нас с Морин была серьезная причина разыскать Синди. Мы думали так: возможно, Синди ненавидит Мартина за разгульный образ жизни. Но теперь он хотел покончить с собой и вряд ли бы продолжил так себя вести, по крайней мере первое время. В общем, если она не примет его обратно, то, получается, она ненавидит его настолько сильно, что желает его смерти. А это сильная ненависть. Пусть он никогда и не заявлял о своем желании вернуться к ней, но ему нужно было побыть в спокойной домашней обстановке, в таком местечке, как Торли-Хит. Лучше ничего не делать там, где нечего делать, чем в Лондоне, где можно в любой момент попасть в беду, — ему стоило побыть подальше от пятнадцатилетних девочек, ночных клубов и высотных домов. Так нам казалось.

В общем, мы поехали. Морин сделала жуткие бутерброды с фаршированными чем-то яйцами вкрутую — я не могла это есть. Сначала мы ехали на метро, потом на электричке до городка Ньюбери, откуда уже на автобусе добирались до Торли-Хит. Я боялась, что нам с Морин не о чем будет разговаривать и станет страшно скучно, а в итоге я сделаю какую-нибудь глупость — просто из-за скуки. Но вышло все иначе, и это главным образом моя заслуга — мне это стольких трудов стоило. Я решила изобразить из себя журналиста и всю дорогу расспрашивать Морин о ее жизни, какой бы скучной и депрессивной ни была бы история ее жизни. Единственная загвоздка состояла в том, что ее рассказ и вправду оказался очень скучным и депрессивным, так что на время ее рассказов я отключалась, пытаясь придумать следующий вопрос. Пару раз она удивленно на меня смотрела, поскольку я, похоже, тогда задавала вопросы, на которые она только что ответила. Например, отключившись в очередной раз, я успела осознать только последние слова: …встретила Фрэнка. Ну, я и спросила: а когда ты встретила Фрэнка? Но, похоже, последней ее фразой было: именно тогда я и встретила Фрэнка. В общем, если я захочу стать журналистом, то мне над этим еще надо будет поработать. Но, с другой стороны, разве я стану брать интервью у людей, которые ничего не сделали в своей жизни и растят сына-инвалида? Мне будет легче сосредоточиться — ведь мои собеседники будут рассказывать о своих новых фильмах и всем остальном, что мне на самом деле интересно.

Как бы то ни было, главное — это что мы проделали огромный путь, приехали хрен знает куда, а я ничего не спросила у нее про любимые позы в сексе и все в таком духе. Тогда я и поняла, насколько сильно изменилась с Нового года. Я выросла как личность. И мне подумалось, что наша история идет к завершению и что у этой истории будет счастливый конец. Ведь я выросла как личность, а еще мы помогали друг другу справиться с трудностями. Мы не просто сидели и ныли. Ведь именно в такие моменты истории заканчиваются, разве нет? Когда люди осознают свои ошибки, а проблемы решаются? Я сто раз видела это в кино. Сегодня мы поможем Мартину, потом что-нибудь придумаем для Джей-Джея, затем настанет моя очередь, а после меня — очередь Морин. Спустя девяносто дней мы все встретимся на крыше, улыбнемся и обнимемся, зная, что наши трудности уже позади.

Автобус остановился прямо у того магазина, о котором шла речь в статье. Выйдя из автобуса, мы стали высматривать нужный нам дом на противоположной стороне улицы. Это был невысокий дом с лужайкой, обнесенный невысокой оградой, за которой мы увидели двух девочек. Закутанные в шарфы, они играли с собакой. Я тогда спросила у Морин: а ты знаешь, как зовут детей Мартина? А он такая: да, их зовут Полли и Мейзи. Это было похоже на правду. Я вполне могла себе представить, что Мартин с Синди могут дать своим дочерям такие старомодные имена, чтобы можно было притвориться, будто какой-нибудь мистер Дарси — их сосед. Я окликнула: эй, Полли! Мейзи! Они посмотрели на нас и подошли к ограде. На этом моя работа детектива была окончена.

Мы постучали в дверь, и появившаяся на пороге Синди посмотрела на меня так, будто знает, но не помнит откуда. Я ей объяснила: меня зовут Джесс. Я из топперсхаусовской четверки и, понимаете, имею некоторое отношение к вашему мужу и всему, о чем писали в газетах. Кстати говоря, там писали неправду. (Это я ей сказала про неправду, а не вам. Жаль, что я не дружу с правописанием. Теперь я понимаю, зачем оно нужно.)

А она меня тут же поправила: бывшему мужу. В общем, не самое удачное начало разговора.

Но я не растерялась: об этом-то и речь.

А она такая: о чем?

О том, что он не обязательно должен быть вашем бывшим мужем.

А она такая: вы ошибаетесь.

Мы даже не успели в дом войти.

Тогда заговорила Морин: вы позволите нам пройти и поговорить с вами? Меня зовут Морин. Мартин тоже мой друг. Мы сюда приехали из Лондона на поезде.

И на автобусе, добавила я. Она должна была понять, что мы приехали специально.

Синди сказал: да, простите. Заходите, конечно.

Мне по барабану, на чем вы приехали, проваливайте домой — так, я думала, она скажет. А она извинялась за невежливое обращение с гостями. Мебель была подобрана не очень удачно, а еще от нее немного пахло псиной. Она провела нас в гостиную, в которой сидел тот странный человек, греясь у камина. Он был симпатичный, моложе ее, так что я сразу подумала: ничего себе, только посмотрите на его ноги. Он слушал плеер, сняв тапки и вытянув ноги под столом, а ведь вы так себя не ведете, когда просто заходите в гости, ведь так?

Синди подошла к нему, похлопала по плечу и сказала: у нас гости. А он такой: ой, простите. Я слушал «Гарри Поттера» в исполнении Стивена Фрая. Девочкам очень нравится, так что я тоже решил послушать. Вы не слышали, как Стивен Фрай читает «Гарри Поттера»? Ну, я ему такая: ты посмотри на меня — разве я похожа на девятилетнюю девочку? Он не знал, что ответить. Он снял наушники и выключил плеер.

Синди мне тогда сказала: девочки сейчас играют с собакой Пола. Ну, я такая: и что с того? Но я этого не сказала.

Синди объяснила ему, что мы — друзья Мартина, а он спросил, оставить ли ему нас одних. Она тут же ответила: нет. Конечно нет. Что бы они ни собирались мне сказать, ты должен это знать. Тогда я объяснила: мы пришли сказать Синди, что она может вернуть Мартина, так что тебе, возможно, не захочется этого слышать. И на это он не нашел, что ответить.

Морин поглядела на меня и потом сказала: мы беспокоимся за него. А Синди ей ответила: что ж, меня это не сильно удивляет. Тут Морин рассказала ей про того парня, который спрыгнул из-за того, что лишился жены и детей. Но Синди ей тогда: а вы знаете, что это Мартин нас бросил, а не мы его? Я тогда: конечно, потому мы и приехали. Ведь если бы ты его бросила, вся наша поездка была бы пустой тратой времени. Понимаете, мы приехали сказать, что он в каком-то смысле передумал. Морин добавила: думаю, он понимает, что совершил ошибку. А Синди ответила ей: я и не сомневалась, что в итоге он это поймет, а еще я знала, что к тому времени, как он это поймет, будет слишком поздно. Я возразила: но ведь никогда не поздно учиться на своих ошибках. А она такая: если только для него. Я сказала ей, что, по-моему, она должна дать ему еще один шанс, а она так улыбнулась и сказала, что не согласна с этим, после чего я сказала, что не согласна с тем, что она не согласна, и на это она ответила, что нам стоит согласиться с несогласием друг друга. Тогда я спросила напрямую: значит, ты хочешь его смерти?

Она задумалась, и мне показалось, будто я попала в точку. Но потом она сказала: в свое время, когда все было совсем плохо, я тоже думала о самоубийстве. Но из-за девочек выбора у меня никакого не было. А это самое главное. У него, например, есть выбор. У него нет семьи. Он терпеть не мог быть частью семьи. Тогда я и решила, что это его личное дело. Он сам делал выбор — трахаться на стороне или нет, так что пусть теперь сам решает, жить ему или умирать. Вполне справедливо, вы не находите?

Ну, я ей сразу: а я знаю, почему ты так говоришь. Но я зря это сказала, поскольку эта фраза ничем мне не помогла.

Синди тогда сказала: он рассказывал вам, что я не разрешаю ему видеться с девочками?

Морин ответила за нас обеих: да, он так говорил. А Синди продолжила: так вот, это неправда. Я просто не разрешила ему видеться с ними в этом доме. Он может забирать их на выходные в Лондон, но он этого не делает. Или обещает забрать их, но потом придумывает какую-нибудь отговорку. Он не хочет быть отцом, от которого требуется слишком много усилий. Он хочет возвращаться домой с работы и читать им сказки время от времени, но только не каждый день, а еще водить их на рождественские представления. А все остальное ему не нужно. А потом она добавила: даже не знаю, зачем я все это вам рассказываю. Я тогда ее спросила: получается, он сволочь? А она рассмеялась в ответ и потом сказала: он наделал много ошибок. И продолжает их делать.

Потом встрял тот парень, Пол: если бы он был компьютером, то все это можно было бы назвать системной ошибкой. Ну, я тогда не выдержала: а тебе-то какое дело? А Синди мне сказала: послушайте, я все это время очень терпимо себя вела. Двое незнакомых людей стучатся в мою дверь и предлагают мне вернуться к бывшему мужу — человеку, который чуть не загубил всю мою жизнь, — а я пускаю их в дом и даже выслушиваю. Но Пол здесь живет, он — член семьи, он стал прекрасным отцом для девочек. Так что ему есть до этого дело.

Тогда Пол встал и сказал: пожалуй, я отнесу плеер наверх. Он чуть не споткнулся об мою ногу, и Синди подлетела к нему: осторожней, дорогой. Только тогда я догадалась, что он слепой. Слепой! Твою мать! Поэтому у него есть собака. Поэтому Синди сказала мне, что у него есть собака (я тогда говорила что-то из серии: посмотри на меня — разве я похожа?.. Господи, господи ты боже мой). Получается, мы проделали весь этот путь, чтобы попробовать убедить Синди бросить слепого человека и вернуться к человеку, который трахает пятнадцатилетних девиц и ужасно к ней относится. Хотя это ведь не должно все менять, правда? Они же все время твердят, чтобы к ним относились так же, как и ко всем остальным. Так что лучше опустим про его слепоту. Мы проделали весь этот путь, чтобы попробовать убедить Синди бросить нормального парня, с которым ей вполне неплохо, и детей, и вернуться к одному засранцу. Сомнительная перспектива.

Я могу честно сказать вам, что поразило меня больше всего. Единственным доказательством того, что Мартин имел некое отношение к Синди, было наше с Морин появление в ее доме. И еще дети, но их можно было бы считать доказательством только после теста ДНК. В общем, я лишь хочу сказать, что, если судить только по Синди, можно было предположить, будто никакого Мартина вообще не существовало. Все изменилось. У Синди была теперь совершенно другая жизнь. По дороге домой я размышляла, насколько сильно изменилась я, но поняла, что пока что смогла лишь доехать до Торли-Хит, не расспрашивая Морин о ее сексуальной жизни. А поглядев на Синди, я поняла, что это не особенно много. Синди избавилась от Мартина, переехала и встретила другого мужчину. Ее прошлое было в прошлом, но вот наше прошлое… не знаю… наше прошлое все равно повсюду. Каждое утро, просыпаясь, мы обнаруживали, что оно никуда не делось. Это как если бы Синди жила в каком-нибудь современном городе вроде Токио, а мы жили в каком-нибудь старом городе вроде Рима. Правда, это не совсем удачное сравнение. Ведь в Риме, наверное, тоже круто жить — красивая одежда, мороженое, красивые мальчики — прямо как в Токио. А там, где жили мы, круто не было. Так что она, скорее, жила в роскошной квартире на крыше небоскреба, а мы — в каморке в низеньком домишке, который давно нужно было снести. В стенах нашего дома были дырки, в которые люди могли просовывать головы и корчить рожи. И мы с Морин пытались убедить ее переехать из роскошной квартиры на крыше небоскреба в нашу дыру. Теперь я понимаю, что это было сомнительное предложение.

Когда мы уже уходили, Синди сказала: я бы иначе себя вела, если бы он сам приехал и попросил. Я не поняла: что попросил? А она ответила: если я могу ему помочь, то я помогу. Но я не знаю, какая помощь ему нужна.

Когда она это сказала, я поняла, что мы с Морин занялись совсем не тем — тот день можно было провести с куда большей пользой.

Джей-Джей

Все бы хорошо, но американец, разглагольствующий про «помоги себе сам», понятия не имел, как помочь самому себе. И если честно, чем больше я думал о теории про девяносто дней, тем меньше понимал, как она может сработать в моем случае. Насколько я понимал, я оказался в заднице далеко не на девяносто дней. Я должен был окончательно бросить музыку, но, черт, это же не то же, что бросить курить. Я понимал, что без музыки мне каждый день будет все хуже и хуже, тяжелее и тяжелее. Первый день работы в «Бургер Кинге» пройдет не так уж плохо, ведь я скажу самому себе… Да хрен его знает, что я там себе скажу, но что-нибудь придумаю. На пятый день я почувствую себя ничтожеством, а через тридцать лет приготовления бургеров… Черт! Даже не пытайтесь заговорить со мной в тот день. Я буду совсем не в духе. И мне будет шестьдесят один год.

А помучившись какое-то время этими мыслями, я встану и скажу самому себе: «Все, хрен с ним. Я покончу с собой». А потом я вспомню того парня с крыши, который это действительно сделал, и сяду обратно. И мне будет еще хуже, чем до того, как я вставал. Вся это самопомощь — бред сивой кобылы. Мне надо было выпить.

Когда мы встретились в следующий раз, Джесс рассказала нам, что они с Морин ездили за город навещать Синди.

— Мою бывшую жену зовут Синди, — заметил Мартин. Он потягивал свой «Латте» и читал «Дейли телеграф», не особенно прислушиваясь к словам Джесс.

— Да; это всего лишь совпадение, — сказала Джесс.

Мартин продолжал потягивать кофе.

— Ясен пень, просто совпадение, — не угомонилась Джесс.

Мартин отложил газету и посмотрел на нее:

— Что?

— Мы ездили к твоей Синди, тупица.

Мартин продолжал смотреть на нее:

— Вы не знакомы с моей Синди. Бывшей моей Синди. Моей бывшей.

— Ты вообще меня слушаешь? Мы с Морин съездили к ней в… не помню куда.

— Торли-Хит, — подсказала Морин.

— Она же там живет! — закричал он.

Джесс только вздохнула в ответ.

— Вы ездили навещать Синди?

Джесс взяла его газету и принялась со скучающим видом ее листать, будто пародируя поведение Мартина несколькими минутами ранее. Мартин выхватил у нее газету:

— Какого черта вы туда поехали?

— Мы подумали, это может тебе помочь.

— Как?

— Мы хотели спросить, готова ли она принять тебя обратно. Но она не готова. Теперь она живет с этим слепым чудаком. В общем, у нее все в порядке. Правда, Морин?

Морин хватило ума опустить глаза и безмолвно разглядывать свои туфли.

Мартин не сводил взгляда с Джесс.

— Ты с ума сошла? Кто тебе позволил это делать?

— Кто позволил? Я сама себе позволила. У нас свободная страна.

— А что бы ты сделала, если бы она разрыдалась и сказала: «Я хочу, чтобы он вернулся»?

— Я бы помогла тебе собрать вещи. И ты бы как миленький поехал.

— Но… — Мартин попытался что-то сказать, потом передумал, выдохнув: — Господи.

— Но это не важно, такого все равно не будет. Она считает тебя еще тем ублюдком.

— Если бы ты хоть раз меня послушала, то не пришлось бы никуда ехать. Ты думала, будто она примет меня обратно? Думала, будто я вернусь?

— Попробовать стоило, — пожала плечами Джесс.

— Морин, не надо глядеть в пол. Там ничего интересного нет. Лучше посмотри на меня. Ты ездила с ней?

— Это вообще была ее идея, — сказала Джесс.

— Тогда ты еще большая дура, чем она.

— Нам всем нужна помощь, — ответила Морин. — Не все мы знаем, чего хотим. Вы помогли мне, и я хочу помочь вам. Мне показалось, что лучшего способа не найти.

— Как у вас могло получиться, если столько раз до вас не получалось?

Морин ничего не ответила. Зато я не промолчал.

— А кому из нас не хочется, чтобы получилось то, что не получалось раньше? Теперь, когда мы узнали, какая у нас альтернатива. А она простая: большое и толстое сраное ничего.

— А что бы ты хотел вернуть, Джей-Джей? — спросила Джесс.

— Да все. Группу, Лиззи.

— Глупости. Группа-то вообще ни на что не годилась. То есть, — осеклась она, увидев мое лицо, — не то чтобы совсем, но… сам понимаешь.

Я кивнул. Я все прекрасно понимал.

— А Лиззи тебя бросила.

И это я тоже понимал. Я им не сказал — это бы прозвучало по-дурацки, — но если бы мог повернуть время вспять, то бы снова прожил последние несколько недель группы, последние недели с Лиззи. Да, тогда все уже шло вразнос, но я все равно занимался музыкой, я все равно был с ней — получается, и переживать не из-за чего. Да, все умирало. Но я не был мертв.

Не знаю почему, но если сказать вслух о своих сокровенных желаниях — пусть они и не исполнятся никогда, — то становилось легче. Придумав Космического Тони для Морин, я ограничил его власть, поскольку так мог узнать, что ей нужно из выполнимого. Как оказалось, ей нужно было отдохнуть, и мы могли ей в этом помочь, так что Космический Тони оказался весьма полезным знакомым. Но если ограничений нет, то задумываешься совсем о другом, о самых серьезных своих проблемах. Мы очень долго не признавались ни себе, ни другим, чего хотим на самом деле, поскольку понимали: у нас этого не будет. А еще это прозвучало бы или неприлично, или некрасиво, или по-детски, или банально. А может, мы просто изо всех сил пытаемся сделать вид, будто все нормально, и признаться в обратном не можем, поскольку тогда это будет похоже на сцену из плохого кино; Давайте рассказывайте о своих желаниях. Можете не вслух, если хотите. «Я хотела бы, чтобы мы никогда не встретились», «Я хотел бы, чтобы она была жива», «Я хотел бы, чтобы у нас не было детей», «Я хотел бы иметь кучу денег», «Я хотел бы, чтобы албанцы убирались обратно в свою гребаную Албанию». Чего бы вам ни хотелось, просто скажите это самим себе. Правда освободит вас. Или так, или за эту правду вы получите в нос. В любой жизни достаточно лжи, а ложь разъедает душу, так что остановитесь хотя бы на минуту.

— Я хочу вернуть группу, — повторил я. — И девушку. Я хочу вернуть и группу, и девушку.

Джесс удивленно посмотрела на меня:

— Ты же только что это сказал.

— Я говорю это недостаточно часто. Я хочу вернуть свою группу и свою девушку. Я ХОЧУ ВЕРНУТЬ СВОЮ ГРУППУ И СВОЮ ДЕВУШКУ. А чего ты хочешь, Мартин?

— Я хочу еще капуччино, — поднялся Мартин. — Кому-нибудь принести кофе?

— Ну что ты как маленький. Чего ты хочешь?

— А мне станет лучше, если я расскажу?

— Не знаю. Расскажи, и увидим.

Пожав плечами, Мартин сел обратно.

— У тебя есть три желания, — предупредил его я.

— Ладно. Я хотел бы, чтобы мой брак не развалился.

— Ну, тут уж не судьба, — сказала Джесс. — Надо было держать член в штанах.

Мартин никак на нее не отреагировал.

— Я, естественно, хотел бы, чтобы той ночи с несовершеннолетней девочкой не было.

— Ну…

— Заткнись, Джесс, — не дал я ей договорить.

— А с третьим даже не знаю. Наверное, я хотел бы не быть таким засранцем.

— Вот и все. И совсем не страшно, правда?

Я на самом деле шутил, но никто не засмеялся.

— А почему ты не пожелал, чтобы та ночь все же была, но тебе ничего за это не было? — спросила Джесс. — Будь я на твоем месте, именно этого я бы и пожелала. И я все равно думаю, ты врешь. Тебе еще хотелось бы выглядеть хорошо.

— Но это ведь не решит проблему. Я все равно останусь засранцем. Меня все равно поймают на чем-нибудь другом.

— А почему тогда не пожелать, чтобы тебя вообще никогда не ловили? Почему бы тебе не пожелать, чтобы… Как там про елку было?

— Ты о чем?

— Ну, выражение такое есть.

— И на елку влезть, и задницу не ободрать?

Во взгляде Джесс читалось недоумение.

— Да, наверное. Только как можно ободрать задницу, залезая на елку?

— Ну, это просто выражение такое. К тому же если будешь слезать с елки, то точно обдерешь.

— Это же идиотизм. Почему тогда не сказать «и с елки слезть».

— Но ведь сначала на нее нужно залезть.

— А на кой хрен вообще лезть на елку?

— Мы немного отвлеклись от темы, — заметил я. — Смысл в том, чтобы пожелать чего-то, что сделает нас счастливее. И я понимаю, почему Мартин хочет… стать другим человеком.

— А я хотела бы, чтобы Джен вернулась, — сказала Джесс.

— Да, понятно. А что еще?

— Ничего. Больше мне ничего не нужно.

Мартин фыркнул:

— А тебе разве не хочется, чтобы ты не была такой засранкой.

— Если бы Джен вернулась, я бы изменилась.

— Или, может, не такой психованной?

— Я не психованная. Я просто… запуталась.

Повисло задумчивое молчание. Было очевидно, что согласились с этим далеко не все.

— То есть два оставшихся желания ты использовать не хочешь? — уточнил я.

— Нет, почему. Я хочу… Ну… Нескончаемый запас марихуаны. И… И еще было бы неплохо уметь играть на пианино.

— Господи, — вздохнул Мартин. — Это твоя главная проблема? Ты просто не умеешь играть на пианино?

— Не запутайся я так сильно, у меня было бы время играть на пианино.

На этом мы решили остановиться.

— А ты, Морин?

— Я уже говорила тебе. Ты тогда ответил, что Космический Тони может только складывать обстоятельства определенным образом.

— Скажи всем остальным.

— Я бы хотела, чтобы нашелся способ помочь Мэтти стать нормальным.

— Ты ведь можешь кое-что получше придумать, тебе не кажется? — спросила Джесс.

Мы напряглись.

— Что?

— Понимаешь, я просто думала, что ты скажешь. Ведь ты могла пожелать, чтобы он родился нормальным. И тебе не пришлось все эти годы подтирать ему задницу.

Морин задумалась.

— А кем бы я тогда была?

— Чего?

— Я не знаю, кем бы я тогда была.

— Ты все равно была бы Морин, тупая старая калоша.

— Она не об этом, — оборвал ее я. — Она совсем о другом. Мы — это все, что с нами произошло. И если отнять все, что с нами произошло, то… сама понимаешь.

— Нет. Ни хрена не понимаю, — ответила Джесс.

— Если бы не произошла история с Джен и… и все остальное.

— Типа как с Чезом?

— Именно. События подобной величины. Какой бы ты тогда была?

— Какой-то другой.

— Именно.

— Это было бы охрененно.

На этом мы закончили играть в желания.

Мартин

Предполагалось, что это будет красивый жест. Такая попытка привести все к логическому завершению, словно какое-то логическое завершение вообще возможно. Но такова молодежь сегодня, разве нет? Они смотрят слишком много фильмов со счастливым концом. Все должно иметь завершение, и в финале только улыбка, слеза и взмах руки. Все всё поняли, нашли свою любовь, осознали свои ошибки, познали радости единобрачия, или отцовства, или заботы о родителях, или жизни как таковой. В мое время в конце фильма герои получали пулю в лоб, успев лишь узнать, что жизнь пуста, скучна, жестока и коротка.

Со времени того разговора в «Старбакс» прошло две-три недели. Каким-то образом Джесс удалось удержать нас — впечатляющее достижение для человека, чья манера общаться схожа с манерой спортивных комментаторов на радио: описывать все в малейших деталях, используя при этом максимум слов.

Примерно неделю спустя она вдруг начала проявлять интерес к Лиззи, бывшей девушке Джей-Джея.

— А где живет Лиззи? — спросила она у Джей-Джея.

— Около вокзала Кингз-Кросс. И заранее отвечу на твой вопрос: нет, она не шлюха.

— Она что, шлюха? Ладно, шучу.

— Понятно. Совершенно замечательная шутка.

— А где там можно жить, если ты не вокзальная проститутка?

Джей-Джей закатил глаза:

— Да не скажу я тебе, где она живет. Я что, идиот, по-твоему?

— Не собираюсь я говорить с ней. Делать мне больше нечего, кроме как болтать со всякими потаскухами.

— А с чего ты взяла, что она потаскуха? — спросил я ее. — Мы ведь все пребываем в святой уверенности, что она спала только с одним мужчиной.

— Как это называется? Ну, про хрен моржовый. Прости, Морин.

— Метафорически, — подсказал я.

Когда кто-то говорит «про хрен моржовый», а ты тут же понимаешь, что имеется в виду слово «метафорически», начинаешь задумываться, а не слишком ли хорошо ты знаешь собеседника.

— Точно. Она метафорическая потаскуха. Она бросила Джей-Джея и, возможно, нашла себе другого мужчину.

— Ну, не знаю, — сказал Джей-Джей. — Сомневаюсь, что бросившим меня женщинам необходимо принимать обет вечного безбрачия.

Потом разговор зашел о достойных карах для наших бывших — не будет ли смерть слишком легким для них наказанием, — и о Лиззи все позабыли, как забывали обо многих других разговорах, затеянных Джесс. Но если бы мы только решили порыться в захламленном черт знает чем сознании Джесс, то нашли бы все эти темы — оттуда они никуда не делись.

В тот великий день я обедал с Тео, хотя тогда понятия не имел, что этот день станет великим. Обед с Тео сам по себе был знаменательным событием. Я не говорил с ним с тех пор, как вышел из тюрьмы.

Он захотел встретиться со мной, поскольку получил, как он выразился, «серьезное предложение» от одного крупного издательства. Речь шла об автобиографии.

— Сколько?

— О деньгах речи пока нет.

— Позволь спросить, а в каком тогда смысле оно является серьезным?

— Ну, это значит, все всерьез.

— В смысле?

— Предложение не шуточное, а серьезное.

— Так что значит «серьезное», если говорить всерьез. Нет, ну серьезно.

— С тобой становится очень сложно общаться, Мартин. Надеюсь, ты не против, что я так говорю. Ты не самый легкий мой клиент, который переживает не лучшие времена. И я очень много работал над этим проектом.

Я на мгновение отвлекся, увидев у себя под ногами соломинку. Мы сидели в ресторане «Ферма», и вся еда там была с фермы. Прекрасно, не правда ли? Мясо! Картошка! Зеленый салат! Концептуально! На мой взгляд, им была необходима соломинка, поскольку без нее вся задумка выглядела бы немного блекло, словно от недостатка фантазии. Я бы с радостью описал официанток как добродушных розовощеких пампушек в фартуках, но они, конечно же, были угрюмые, бледные, худые и одеты в черное.

— А что тебе пришлось для этого сделать, Тео? Особенно если кто-то и вправду позвонил тебе с предложением, чтобы я написал автобиографию, причем предложил это удивительно серьезным образом.

— Ну, это я им позвонил и предложил такой вариант.

— Понятно. И они заинтересовались?

— Они перезвонили.

— И сказали, что у них есть серьезное предложение.

Тео снисходительно улыбнулся:

— Но ты ведь не особенно разбираешься в издательском бизнесе?

— Не особенно. Если не считать того, что ты объяснил мне сегодня — что люди в этом бизнесе звонят с серьезными предложениями. В общем-то, именно поэтому мы здесь и сидим.

— Мы не должны никуда нестись, пока можем двигаться спокойно.

Тео начинал меня раздражать.

— Ладно, расскажи мне сначала про то, как мы будем спокойно двигаться.

— Нет, ты не понял… Даже когда мы будем двигаться спокойно, мы все равно будем бежать. Понимаешь, все намного сложнее, это вопрос тактический.

— Какой вопрос? О моем желании разобраться, почему двигаться спокойно — это бежать?

— Поспешишь — людей насмешишь.

— Господи, Тео.

— Вот сейчас ты спешишь. Спокойнее нужно.

Больше я о предложении не услышал ни слова и потому никак не мог понять, в чем вообще был смысл нашей встречи.

Джесс созвала нас на экстренное собрание в четыре часа в «Старбакс» на Аппер-стрит. Это огромное вечно пустующее помещение, уставленное столиками и диванами, так что ощущение там такое, будто оказался у себя в гостиной — если, конечно, у вас в гостиной нет окон, и пьете вы исключительно из бумажных стаканчиков, которые потом не выбрасываете.

— А почему не на первом этаже «Старбакс», — спросил я, когда она позвонила.

— Потому что мне нужно обсудить личное.

— Что именно тебе нужно обсудить?

— Мою сексуальную жизнь.

— О господи. А остальные-то там будут?

— А ты думаешь, в моей сексуальной жизни есть нечто, что я могу рассказать только тебе?

— Надеюсь, нет.

— А что? В моих сексуальных фантазиях только ты.

— Увидимся в кафе.

До нужной улицы я добирался на автобусе, поскольку деньги в конце концов кончились. Деньги за появление на ток-шоу кончились, равно как и министерские, а работы у меня не было. Джесс мне как-то объясняла, что самый дешевый вид транспорта — это такси, поскольку на такси можно бесплатно доехать куда угодно, и только потом требуются деньги. Но я все же не хотел, чтобы моя бедность отразилась на водителях такси. К тому же, скорее всего, мы с водителем всю дорогу будем говорить о несправедливости вынесенного мне приговора, о естественности моих желаний, о том, что она сама была не права, появившись в ночном клубе в таком наряде, и так далее. Я предпочитал такси-малолитражки, поскольку там водители настолько же безразличны к жителям Лондона, как и к его географии. А в автобусе меня узнали дважды, причем один раз мне даже хотели зачитать один пассаж из Библии о прегрешениях и спасении.

Подходя к «Старбакс», я заметил молодую пару, зашедшую в кафе и сразу нырнувшую вниз. Я невольно порадовался: если Джесс и собирается поделиться с нами тайнами своей личной жизни, то хотя бы не будет кричать на все кафе; но потом, стоя в очереди за «Латте», я осознал, что появление той пары еще ничего не означает, поскольку Джесс смущение незнакомо как факт.

Сначала я увидел Мэтти — он сидел в своем инвалидном кресле внизу прямо у лестницы. Рядом с ним стояли двое медбратьев, которые, как я предположил, на руках спустили его по лестнице. Один из них разговаривал с Морин. Пока я силился понять, что привело Мэтти в «Старбакс», ко мне подбежали две маленькие девочки с криками «Папа! Папа!», но даже я не сразу понял, что это мои дочери. Сдерживая слезы, я взял их на руки и оглядел кафе. Пенни там тоже была, она мне улыбалась, а Синди сидела за столиком в дальнем углу и не улыбалась. Джей-Джей обнимал пару, которая зашла передо мной, а Джесс стояла с отцом и какой-то женщиной — как я предположил, с мамой, поскольку она явно была похожа на жену министра-лейбориста. Она была высокая, дорого одета, а на лице у нее была отвратительная улыбка, которая явно не имела никакого отношения к ее настоящим эмоциям. Из-под рукава у нее на руке был виден красный браслет — как у Мадонны, когда она увлеклась каббалой, — так что она была набожной, несмотря на все ее попытки показать обратное. Учитывая таланты Джесс в создании мелодраматического эффекта, я бы не удивился, разгляди я среди присутствующих ее сестру, но ее там не было — специально проверил. На Джесс была юбка и жакет, а вот макияж при ближайшем рассмотрении был ужасен.

Я опустил девочек и повел их к маме. По дороге помахал рукой Пенни, просто чтобы она не чувствовала себя неуютно.

— Привет.

Я наклонился, чтобы поцеловать Синди в щеку, но она отвернулась.

— Что же тогда привело тебя сюда? — спросил я.

— Этой сумасшедшей девице показалось, будто тебе это может помочь.

— Понятно. А она объяснила как?

В ответ Синди фыркнула. У меня возникло ощущение, что она так и будет фыркать на любую мою фразу, что фырканье будет ее любимым средством общения, так что я сел на корточки, чтобы поговорить с детьми.

Джесс захлопала в ладоши и вышла в центр зала.

— Я прочитала об этом в интернете, — сказала она. — Это называется «Вмешательство». В Америке очень популярно.

— Очень, — подтвердил Джей-Джей. — Мы только этим и занимаемся.

— Понимаете, если кому-то… то есть если у кого-то есть проблемы с наркотиками, алкоголем или еще чем-нибудь, то его друзья, родственники и знакомые собираются и говорят ему: мол, бросай ты всю эту херню. Прости, Морин. Простите, мама, папа. Простите, девочки. У нас все по-другому. У них, в Америке, есть специальные… черт, забыла, как называются. Я была на сайте такого человека, и его звали Стив.

Порывшись в карманах, она выудила оттуда бумажку.

— Куратор. Предполагается участие специального куратора, а у нас его нет. Я честно не знала, кого пригласить на эту роль. К тому же наше «вмешательство» по-другому работает. Потому что мы просим вас вмешаться. Мы приходим к вам, а не вы к нам. Мы говорим вам, что нуждаемся в вашей помощи.

Медбратья, пришедшие с Мэтти, явно занервничали на этой фразе, и Джесс это заметила.

— Не в вашей, ребята, — успокоила она их. — Вам не нужно ничего делать. Честно говоря, вы здесь только для того, чтобы представительство Морин выглядело повнушительнее, поскольку у нее, в общем, никого нет. И я подумала, что вы с Мэтти — это лучше, чем ничего. Нехорошо бы получилось, Морин, если бы тебе пришлось глядеть на все эти воссоединения со стороны.

Надо было отдать Джесс должное. Коль скоро она ухватилась за какую-то тему, то уже ни за что от нее не уйдет. Морин попыталась изобразить благодарную улыбку.

— В общем, так. Просто, чтобы вы поняли, кто есть кто. В углу Джей-Джея сидит его бывшая девушка Лиззи и его друг Эд, с которым они играли в какой-то паршивой группе. Эд специально прилетел сюда из Америки. Со мной пришли мои родители, а их редко можно застать в одном помещении. К Мартину пришла его бывшая жена, дочери и бывшая девушка. А может, и не бывшая — как знать? Итогом вечера может стать возвращение и жены, и девушки.

Все засмеялись, потом посмотрели на Синди и осеклись, поняв, что такая реакция будет иметь неприятные последствия.

— А с Морин здесь ее сын Мэтти и двое медбратьев из приюта. А моя мысль заключается в следующем. Сначала мы поговорим с теми, кто пришел с нами, — немного разомнемся. А потом мы поговорим с другими. В общем, у нас будет нечто среднее между американским «вмешательством» и школьным вечером, когда собираются родители, поскольку друзья и родственники как бы сидят в углу и просто ждут, пока к ним подойдут.

— Зачем? — не понял я. — Зачем все это вообще нужно?

— Не знаю. Все равно. Просто весело проведем время. А еще мы кое-что новое узнаем, разве нет? Друг о друге. И о самих себе.

А потом она опять начала что-то про счастливые финалы. Я, правда, кое-что знал о других, но все это были факты. Я мог сказать Эду, как называлась его группа, мог сказать Крайтонам, как зовут их пропавшую дочь; только я сомневался, что им от этого станет лучше.

Да и вообще, что можно узнать, что можно выучить, не считая расписания и имени испанского премьер-министра? Я, пожалуй, узнал, что нельзя спать с пятнадцатилетними девочками, но узнал довольно давно — за много лет до того, как переспал с пятнадцатилетней девочкой. Вся беда была в том, что, по ее словам, ей было шестнадцать. А был ли у меня в голове запрет на секс с шестнадцатилетними девочками или просто с симпатичными молодыми девушками? Нет. А практически все люди, у которых я брал интервью, утверждали, что когда они что-то делали — излечивались от рака, забирались на гору, играли серийного убийцу в кино, — то узнавали что-то новое о самих себе. Я всегда кивал в ответ, задумчиво улыбаясь, хотя на самом деле мне очень хотелось спросить: «А о чем, собственно, вы узнали, излечившись от рака? Что вам не нравится болеть? Что вы не хотите умирать? Что от парика у вас зуд? Давайте же, скажите конкретно». По-моему, они так говорят, пытаясь убедить самих себя, что все события в их жизни имеют определенную ценность, а не являются бессмысленной тратой времени.

За последние несколько месяцев я успел побывать в тюрьме, потерять остатки самоуважения, стать чужим для собственных детей и всерьез задуматься о самоубийстве. По-моему, в психологическом плане это может сравниться с раком, ведь так? И, естественно, съемки в кино не идут с этим ни в какое сравнение. Так как же так получилось, что я ни черта не узнал о себе? Да и что я должен был узнать? Да, оказалось, что для меня важна высокая самооценка, и было неприятно остаться без нее. А еще я осознал, что тюрьма и бедность — это не мое. Но, в общем, я и так мог бы догадаться, не проходя через это. Можете обвинить меня в излишне буквальном понимании жизни, но, по-моему, люди могут больше узнать о самих себе, если не заболеют раком. У них останется больше времени и больше сил.

— Ну, — сказал Джесс. — Кто к кому пойдет?

В этот момент оказалось, что среди нас затесались какие-то французские тинейджеры — они купили кофе и теперь пробирались к свободному столику рядом с Мэтти.

— Эй, — окликнула их Джесс. — Вы куда собрались? Давайте все наверх.

Они непонимающе уставились на нее.

— Давайте-давайте. Нам что, весь день ждать. Хоп-хоп-хоп. Schnell. Plus vitement.[1]

Она погнала их в сторону лестницы, потом вверх по лестнице, на первый этаж, а они безропотно ей подчинились. Джесс была для них еще одной непонятной и агрессивной жительницей непонятной и агрессивной страны. Я сел за столик бывшей жены и снова помахал Пенни. Это был такой универсальный для забитого людьми помещения жест, в котором было все: от «Я только стаканчик пропущу» до «Я тебе еще позвоню», и, возможно, даже что-то от «Можно счет?». Пенни кивнула, словно она все поняла. А затем я изобразил еще один жест, столь же неуместный — потер ладони, словно предвкушая, сколько всего интересного и полезного я сейчас о себе узнаю.

Морин

Я думала, мне не придется особенно много говорить. То есть Мэтти мне было нечего говорить. И медбратьям, казалось мне, я просто не найду, что сказать. Я спросила, не хотят ли они чая, но чая они не хотели; тогда я спросила, не тяжело ли им было спускаться с Мэтти по лестнице, и они ответили, что не особенно, поскольку их двое. А я тогда сказала им, что не смогла бы этого сделать, будь здесь даже десять таких, как я, и они рассмеялись, после чего мы просто стояли и смотрели друг на друга. Потом один из них — невысокий такой, похожий на игрушечного робота Мэтти, у которого была квадратная голова и квадратное туловище, только он был не из Австралии — спросил, по какому поводу все собрались. Я даже не задумывалась, что они не будут ничего знать.

— Я пытался догадаться, но у меня никак не получается.

— Понятно, — сказала я. — Да, наверное, странно вот так ничего не понимать.

— Ну так скажите нам. Стив предполагает, что у вас проблемы с деньгами.

— У некоторых они действительно есть. Но не у меня.

Мне и вправду никогда не приходилось беспокоиться насчет денег. Я получаю пособие, живу в доме матери, к тому же она оставила мне небольшое наследство. А если никогда никуда не выходишь и ничего не делаешь, на жизнь много денег не уходит.

— Но ведь у вас есть какие-то проблемы? — предположил робот-австралиец.

— Да, у нас у всех свои проблемы, — признала я. — Но они очень разные.

— Да, про того парня я знаю, — сказал второй парень, Стивен. — Его выгнали с телевидения.

— Да, у него проблем хватает, — согласилась я.

— А откуда вы его знаете? Сомневаюсь, что вы ходите в одни и те же ночные клубы.

В итоге я все им рассказала. Я не собиралась. Все как-то само собой произошло. А когда я начала им рассказывать, то уже было не важно, как много они узнают. И только добравшись до конца истории, я поняла, что не следовало им всего этого говорить, пусть они и нормально отреагировали — даже посочувствовали мне.

— Вы ведь не станете об этом рассказывать своим начальникам, правда? — спросила я.

— А почему мы должны об этом рассказывать?

— Если они узнают, что я собиралась оставить у них Мэтти навсегда, они могут отказаться брать его в следующий раз. Они могут подумать, что каждый раз, когда просила приглядеть за ним, я собиралась спрыгнуть с крыши.

Мы договорились. Они рассказали мне про другой приют неподалеку от моего дома — частное учреждение, в котором условия даже лучше, чем в их приюте, и я пообещала позвонить туда, если соберусь покончить с собой.

— Дело не в том, что мы не хотим знать, — объяснил австралиец Шон. — И не в том, что мы не хотим потом ухаживать за Мэтти. Просто иначе каждый раз, когда вы будете нам звонить, нам будет казаться, что у вас все плохо.

Не знаю почему, но мне от этого разговора стало легче на душе. Двое незнакомых мужчин попросили меня не звонить им, когда мне захочется совершить самоубийство, а мне захотелось их обнять. Понимаете, я не хочу, чтобы меня жалели. Я хотела, чтобы мне помогли, пусть даже помощь будет заключаться в том, что они не будут мне помогать, — надеюсь, я не слишком путано объяснила. Что самое забавное, именно это и пыталась сделать Джесс, организовав эту встречу. Но она не думала, что мне это что-то даст, а ребят она попросила взять лишь потому, что иначе было не привести Мэтти, но этим людям хватило пяти минут, чтобы хоть в чем-то мне стало полегче.

Сначала мы со Стивеном и Шоном наблюдали за остальными, смотрели, как у них дела. У Джей-Джея было все замечательно, поскольку он еще не подрался со своими друзьями. Мартин и его бывшая жена молча наблюдали за тем, как их девочки что-то рисуют. Джесс ругалась с родителями. Это могло бы быть и добрым знаком, если бы предметом спора было что-то действительно важное, но время от времени Джесс выкрикивала что-то настолько громко, что ее слышали все, и было непохоже, чтобы спор шел о чем-то действительно важном. Например, она как-то закричала: «Да не трогала я эти чертовы сережки». Все услышали эту фразу, а мы с Мартином и Джей-Джеем переглянулись. Никто из нас не знал, о каких сережках речь, так что мы не решались как-то оценивать этот выкрик, но мы сильно сомневались, что сережки были причиной всех проблем Джесс.

Мне стало жалко Пенни, сидевшую в одиночестве, и я подошла к ней, чтобы пригласить к нашему столику.

— Вам, думаю, и так есть о чем поговорить, — сказала она.

— Нет, мы уже все обсудили, — объяснила я.

— Похоже, у тебя самый симпатичный парень из всех здесь присутствующих.

Она имела в виду Стивена — высокого медбрата. Когда я взглянула на него издали, то поняла, почему она так сказала. У него были длинные светлые волосы, голубые глаза, а еще его улыбка озаряла все кафе. Жаль, сразу не заметила, но я уже о таких вещах не особенно задумываюсь.

— Так подойди и поговори к ним. Ему будет приятно, — уверила я ее.

Я не была уверена, что ему действительно будет приятно, но если нечего делать, кроме как стоять за мальчиком в инвалидном кресле, то, наверное, приятно встретить симпатичную девушку, которая ведет шоу на телевидении. Я не могу брать на себя никакой ответственности, поскольку ничего особенного не сделала — я лишь пригласила Пенни к нам присоединиться. Но все же забавно — столько всего произошло лишь из-за того, что Пенни захотелось поговорить со Стивеном.

Джесс

Похоже, все неплохо проводили время, исключая меня. Я паршиво проводила время. А это было нечестно, потому что я потратила кучу времени на организацию этого вечера. Я нашла в интернете электронный адрес менеджера группы Джей-Джея. А он дал мне телефонный номер Эда, и мне пришлось встать часа в три ночи, чтобы застать его после работы. Когда я рассказала ему, что происходит с Джей-Джеем, он согласился приехать, а еще он позвонил Лиззи, которая тоже согласилась принять участие. Затащить туда Синди с детьми было непросто, так что я целую неделю убила, а что получила взамен? Ни хрена. С чего мне взбрело в голову, будто от разговора с моим гребаным папашей и моей гребаной мамашей будет хоть какой-то толк, мать его за ногу. Я, блин, каждый день с ними говорю, но ничего не меняется. На что я надеялась? И что могло изменить характер наших разговоров? То, что там был Мэтти, Пенни и все остальные? То, что все происходило в «Старбакс»? Наверное, я надеялась, что они прислушаются ко мне, особенно после моих слов про то, как нам нужна их помощь. Но когда мама опять заговорила про сережки, я поняла, что могу спокойно отправляться на улицу и просить первого встречного меня удочерить.

Мы никогда не закроем тему про сережки. Даже на последнем издыхании они их мне припомнят. Похоже, это ее любимое ругательство. Когда злюсь на нее, я часто произношу всякие грубые слова, а когда она злится на меня, она часто произносит слово «сережки». Хотя это все равно были не ее сережки. Это были сережки Джен, и я их не трогала — уже сто раз ей говорила. Дело в том, что первые несколько недель — самое ужасное время — мы просто сидели у телефона и ждали сообщения, что полиция нашла ее тело, и тогда сережки лежали на ее прикроватном столике. Мама утверждает, что она каждый вечер приходила к ней в комнату, сидела на кровати и с фотографической точностью помнит, что было на столике, а там были сережки, пустая чашка из-под кофе и какая-то книжка в мягкой обложке. А потом, когда мы стали потихоньку возвращаться к нормальной жизни с работой и учебой, сережки исчезли. И конечно, их взяла я, ведь я постоянно все таскаю из дома. Да, я действительно так делаю. Но таскаю обычно деньги, и у них. А сережки принадлежали Джен, а не им. К тому же она купила их на блошином рынке фунтов за пять.

Я не знаю, права ли я, и не собираюсь особенно себя жалеть. Но ведь у родителей должны быть любимчики, правда? Как может быть иначе? Как, например, мистер и миссис Миног могли не отдавать предпочтение Кайли? Джен никогда ничего у них не воровала, много читала, хорошо училась в школе, обсуждала с папой перестановки в правительстве и всякие другие политические штуки, ее никогда не рвало прямо перед министром финансов и так далее. Возьмите даже тот эпизод, когда меня вырвало. Просто фалафель попался плохой, понимаете? Я смылась из школы, потом мы выкурили пару косяков, я выпила пару банок «Баккарди Бризер» — в общем, ничего криминального. А потом съела фалафель. Поворачивая ключ, я уже чувствовала, как он просится наружу, так что именно он во всем виноват. А до туалета я бы ни за что не успела добежать. Папа сидел на кухне с этим гавриком-финансистом. Я, конечно, пыталась добежать до раковины, но не успела — фалафель и «Баккарди Бризер» были повсюду. Вырвало бы меня, не съешь я этот фалафель? Нет. Поверил ли он, что все дело было в фалафеле? Нет. Поверили бы они Джен? Да, и только потому, что она не пила и не курила траву. Я не понимаю. Так всегда — фалафели и сережки. Все умеют говорить, но никто не знает, что сказать.

Когда тему с сережками проехали, мама спросила: что тебе нужно? Ну, я такая: ты вообще меня слушаешь? А она мне: и что именно я должна была услышать? Ну, я ей объяснила: в своей речи, или как там ее еще назвать, я сказала, что нам нужна ваша помощь. А она такая: и как это понимать? Что еще мы должны делать, кроме того, что и так делаем?

А у меня не было ответа. Они меня кормят, одевают, дают денег на карманные расходы, за их счет я получаю образование. Когда я говорю, они меня слушают. Просто мне показалось, будто если я попрошу их мне помочь, то они помогут. Я не понимала, что мне нечего им сказать, а им нечего сказать мне, и они ничего не могут поделать.

И тот момент — когда мама спросила, чем они могут мне помочь — по ощущениям был очень похож на другой момент, когда тот парень спрыгнул с крыши. То есть это было не настолько страшно и ужасно, к тому же никто не погиб, да и вообще мы были внутри помещения и так далее. Просто есть такие мысли, которые сидят где-то глубоко в голове, — мысли на черный день. Например, вы думаете: если я не смогу так дальше жить, я сброшусь с крыши. Однажды, если у меня все будет совсем плохо, я просто сдамся и попрошу папу с мамой выгнать меня. В общем, оказалось, что коробочка для мыслей на черный день оказалась пуста, но самое смешное было то, что там никогда ничего не было.

Тогда я повела себя так, как обычно веду себя в таких ситуациях: сказала маме идти на хер, и папе я сказала идти на хер, после чего смылась оттуда, хотя, по идее, должна была поговорить с друзьями и родственниками кого-нибудь из остальных. Поднявшись по лестнице, я поняла, как глупо получается, но возвращаться было уже поздно, так что вышла на улицу, пошла до метро и села на первую попавшуюся электричку. Догнать меня никто не пытался.

Джей-Джей

В ту минуту, когда я увидел Эда с Лиззи, во мне сам собой вспыхнул огонек надежды. Такая мысль пронеслась: «Ура! Они пришли спасти меня!» Вечером мы отыграем небольшой концерт, после которого мы с Лиззи отправимся в уютную двухкомнатную квартирку, которую она сняла специально для нас! Именно этим она и занималась! Искала квартиру, а потом обустраивала ее! И… А что это за немолодой человек с Джесс? Может, это глава какой-нибудь звукозаписывающей компании? Может, Эд уже подписал контракт с ним? Нет, не подписал. А тот человек с Джесс — ее папа. Потом я узнал, что Лиззи живет с мужчиной, у которого есть свой дом в районе Хэмпстед и собственная фирма, занимающаяся графическим дизайном.

Чувство реальности вернулось ко мне довольно быстро. Ни на их лицах, ни в их голосах не было особой радости, и я понял, что у них нет для меня новостей, что они не принесли мне великую весть о моем светлом будущем. Я чувствовал их любовь и заботу, чуть не прослезился, честно говоря; я долго не выпускал их из объятий, чтобы они не заметили, как я расклеился. Но они пришли в «Старбакс» потому, что им сказали прийти в «Старбакс», но они понятия не имели зачем.

— Что стряслось, дружище? — спросил Эд. — Слышал, у тебя все не очень.

— Ну, так, — ответил я. — Все образуется.

Я хотел было добавить еще про диккенсовского Микобера из «Дэвида Копперфилда», но передумал — мне не хотелось, чтобы Эд взъелся на меня еще до того, как мы успеем поговорить.

— Ничего у тебя здесь не образуется, — возразил он. — Тебе домой надо возвращаться.

Я не хотел влезать в разговор о той договоренности насчет девяноста дней, и поэтому сменил тему.

— Ну и видок у тебя, — сказал я.

На нем был замшевый пиджак, выглядевший очень дорого, белые вельветовые брюки, и, хотя волосы по-прежнему были длинные, вид у него был холеный. Он походил на тех придурков, которые встречаются с девицами из «Секса в большом городе».

— Мне никогда особенно не нравилось, как я выгляжу. Я так выглядел потому, что у меня не было денег. К тому же мы всегда останавливались в таких местах, где даже душа нормального не было.

Лиззи вежливо улыбнулась. Мне было тяжело быть одновременно и с Лиззи, и с Эдом — все равно что попал в больницу, и тебя пришли навестить и первая, и вторая жена.

— Я никогда не считал тебя человеком, пасующим перед трудностями, — сказал Эд.

— Эй, выбирай выражения. Ты находишься в центральном отделении Клуба Людей, Пасующих Перед Трудностями.

— Ладно. Но судя по тому, что я слышал, у остальных все довольно серьезно. А у тебя-то что? Ничего.

— Вот именно. Ничего.

— Я не это имел в виду.

— Кому-нибудь принести кофе? — спросила Лиззи.

Я не хотел, чтобы она уходила.

— Я схожу с тобой, — сказал я.

— Да все сходим, — подытожил Эд.

Мы вместе пошли за кофе. Мы с Лиззи так и продолжали молчать, а Эд продолжал говорить — ощущение было такое, будто я заново прожил пару последних лет, только эти года уместились в то недолгое время, что мы стояли в очереди.

— Для таких, как мы, рок-н-ролл — это своеобразный университет, — сказал Эд после того, как мы сделали заказ. — Мы же из рабочего класса. Нам ничего не светит, пока не сделаем собственную группу. Но через несколько лет группа начинает доставать, разъезды начинают доставать, да и отсутствие денег тоже начинает доставать. Тогда ты находишь работу. Пойми, такова жизнь.

— То есть когда все начинает доставать… Это как конец обучения в университете.

— Вот именно.

— А когда Дилана все это достанет? А Спрингстина?

— Наверное, тогда, когда они начнут останавливаться в мотелях, где горячую воду дают только в шесть вечера.

Мы действительно останавливались в таком мотеле во время последнего турне по Южной Каролине. Но я помню концерт, на котором мы зажгли; а Эд помнит душ без горячей воды.

— Как бы то ни было, я знаю Спрингстина. По крайней мере, был на его концерте. И простите, сенатор Джей-Джей, но вы — не Брюс Спрингстин.

— Спасибо, дружище.

— Блин, Джей-Джей. А что я должен был сказать? Ладно, ты — Брюс Спрингстин. Ты — один из самых успешных исполнителей за всю историю шоу-бизнеса. В одну и ту же неделю твоя фотография попала на обложки «Тайм» и «Ньюсуик». Ты, блин, каждый вечер устраиваешь концерты, собирая стадионы. Вот. Теперь тебе лучше. Господи, ну пора бы уже повзрослеть.

— А ты, наверное, так повзрослел с тех пор, как старик из жалости взял тебя на работу, чтобы ты продавал людям незаконно выходящее в эфир кабельное.

Когда Эд собирается драться, у него краснеют уши. Пожалуй, эта информация совершенно бесполезна для всех, кроме меня, — понятное дело, он не особенно сильно привязывается к людям, с которыми он подрался, так что они не успевают заметить эту закономерность, да у них самих, как правило, нет особого желания с ним общаться. Возможно, я единственный человек, точно знающий, когда нужно увернуться.

— У тебя уши краснеют, — сказал я.

— Да пошел ты.

— Ты прилетел сюда только ради того, чтобы меня послать?

— Да пошел ты.

— Перестаньте! Оба, — вмешалась Лиззи.

Я не уверен, но, по-моему, когда мы последний раз встречались все втроем, она сказала то же самое.

Парень, который делал нам кофе, настороженно смотрел на нас. Я знал его — хороший парень, студент; мы с ним даже пару раз поговорили о музыке. Ему очень нравились «Уайт Страйпс», и я пытался приучить его к Мадди Уотресу и группе «Вулф». Ему было немного страшно.

— Послушай, — сказал я Эду, — я часто здесь бываю. Если тебе хочется надрать мне задницу, то давай выйдем на улицу.

— Спасибо, — сказал парень за стойкой. — В смысле, вы могли бы и здесь, если бы больше никого не было. Вы ведь наш постоянный посетитель, а мы стараемся приглядывать за постоянными посетителями. Но сейчас… — махнул он в сторону зала.

— Нет-нет, я все понимаю, — ответил я. — Спасибо.

— Ваш кофе оставить на стойке?

— Да, конечно. Мы ненадолго. Ему обычно достаточно разок врезать, чтобы успокоиться.

— Да пошел ты.

Мы вышли на улицу. Было холодно и темно, но уши Эда горели, как два маленьких факела во тьме.

Мартин

Я не видел Пенни и не разговаривал с ней с того дня, как в газете появилась статья про нашего ангела. Я думал о ней с нежностью, но не особенно скучал — ни в социальном, ни в сексуальном смысле. Мое либидо было в отпуске (нужно, кстати, быть готовым к тому, что оно подаст заявление о досрочном уходе на пенсию и больше никогда не приступит к исполнению своих обязанностей); моя социальная жизнь замкнулась на Джей-Джее, Морин и Джесс, что, возможно, говорило о ее столь же плачевном состоянии — не в последнюю очередь потому, что этих людей мне тогда было достаточно. И все равно, заметив, что Пенни флиртует с одним из медбратьев, я невольно разозлился.

Это никакой не парадокс, просто следует понимать извращенность человеческой натуры. (По-моему, я так уже говорил, и, наверное, эта фраза выглядит не так убедительно и не свидетельствует о тонком понимании человеческой психологии. В следующий раз надо будет просто признать извращенность и непоследовательность человеческой натуры и оставить ее в покое.) Ревность и так может овладеть человеком в любой момент, а этот медбрат был к тому же молодым, высоким, загорелым блондином. Такой тип может вызвать у меня приступ невольной злости, даже если бы стоял там в одиночестве или если бы я просто столкнулся с ним в городе.

Сейчас мне кажется — я почти уверен, — что искал повод выйти из-за семейного столика. Как и предполагал, ничего особенно нового о себе за проведенное с ними время я не узнал. Ни пренебрежительное отношение Синди, ни карандашные наброски моих дочерей не оказали того благотворного влияния, на которое так надеялась Джесс.

— Спасибо, — сказал я Пенни.

— А, не за что. Мне было нечего делать, а Джесс думает, что мое появление может помочь.

— Нет, — тут же ответил я, недовольный неожиданным моральным преимуществом, которое она получила. — Не за это спасибо. Спасибо, что ты флиртуешь с каким-то мужиком прямо у меня на глазах. Иными словами, просто спасибо.

— Это Стивен, — объяснила Пенни. — Он приглядывает за Мэтти, и ему не с кем поговорить, так что я решила подойти поздороваться.

— Привет, — сказал Стивен.

Я бросил на него пристальный взгляд.

— Ты, наверное, думаешь, что ты неимоверно крут? — спросил я.

— Что, простите? — не понял он.

— Мартин! — попыталась осадить меня Пенни.

— Что слышал, — ответил я. — Самовлюбленный козел.

У меня было такое ощущение, что там, в углу, где девочки рисуют, сидит другой Мартин — добрый и чуткий Мартин — и с ужасом глядит на то, что я вытворяю. На мгновение у меня проскочила мысль, а нельзя ли как-то присоединиться к нему.

— Уходи, пока ты не выставил себя полным идиотом, — посоветовала мне Пенни.

Эта фраза много говорит о том, насколько великодушна Пенни. Она понимала, что на меня накатывает волна идиотизма, но все равно дала мне шанс уйти с ее дороги. Некоторые пристрастные наблюдатели могут посчитать, будто эта волна уже меня захлестнула и прибила к земле. Впрочем, это было не важно — я все равно не двигался с места.

— Ведь быть медбратом легко, разве нет?

— Не особенно, — ответил Стивен. — То есть в этом есть масса плюсов, но… Сверхурочные, маленькая зарплата, ночные смены. Да и пациенты попадаются разные, — пожал он плечами.

Он допустил элементарную ошибку — стал отвечать на мой вопрос, словно я задавал его просто так, безо всякой задней мысли.

— Пациенты попадаются разные, — передразнил я его. — Платят мало. Смены ночные. Ах ты, бедняжка.

— Шон, — сказал Стивен своему напарнику. — Я подожду наверху. А то этот прямо рвет и мечет.

— Нет, погоди и послушай, что я тебе скажу. Я сделал тебе милость, выслушав твою речь о том, какой ты весь из себя национальный герой. А теперь ты меня послушай.

Не думаю, чтобы он сильно возражал против того, чтобы остаться там, где он стоял, на пару минут. Я видел, что мое поведение привлекло всеобщее внимание, и надеюсь, это не прозвучит нескромно, но именно моя известность — точнее, то, что от нее осталось, — была решающим фактором для успеха всего представления. Обычно телевизионные знаменитости начинают отвратительно себя вести в ночных клубах, окруженные другими телевизионными знаменитостями, так что мое решение сорваться в трезвом состоянии на медбрата было серьезным — возможно, даже разрушающим устои. Да и Стивен не особенно мог принять это близко к сердцу — ведь не стал бы он сильно переживать, если бы я нагадил ему на ботинки. Внешние последствия внутреннего сгорания всегда немного неконтролируемы.

— Терпеть не могу людей вроде тебя, — сказал ему я. — Возишь мальчика-инвалида в кресле-каталке и хочешь за это медаль. А насколько это тяжело на самом деле?

В этот момент я — как мне сейчас ни жаль, тогда я это сделал — вцепился в подлокотники кресла Мэтти и несколько раз подергал их вверх-вниз. Мне вдруг показалась замечательной идея положить одну руку на бедро, показав таким образом, что с подобной задачей справится любой.

— Мама, посмотри на папу, — восхищенно закричала одна из моих дочерей (мне очень жаль, но я не могу сказать, какая именно из них). — Правда он смешной?

— Пожалуйста, — сказал я Пенни. — Как тебе это? Теперь я тебе опять больше нравлюсь?

Пенни смотрела на меня так, словно я на самом деле нагадил ему на ботинки. Этот взгляд был красноречивее любого ответа.

— Эй, вы все! — закричал я, хотя и так привлек всеобщее внимание, на которое только мог рассчитывать. — Разве я не крут? Разве я не крут? Думаешь, это тяжело, блондинчик? Я расскажу, что такое «тяжело», загорелый ты мой. Тяжело — это…

На этом я иссяк. Как оказалось, у меня не было под рукой примеров, объясняющих, насколько тяжела была моя профессиональная жизнь. А тяготы последних лет стали следствием того, что я переспал с несовершеннолетней, и, следовательно, не могли вызвать особого сочувствия.

— Тяжело — это когда…

Мне нужно было хоть что-нибудь, чтобы закончить предложение. Сойдет все что угодно, даже то, о чем я знаю только понаслышке. Рождение ребенка? Участие в Чемпионате мира по шахматам? Но в голову мне ничего не пришло.

— Ты закончил, дружище? — спросил Стивен.

Я кивнул в ответ, пытаясь при этом показать, будто мне все это слишком противно и я слишком зол, чтобы продолжать. А затем я сделал то единственное, что только мог сделать, — последовав примеру Джесс и Джей-Джея, я ушел оттуда.

Морин

Джесс всегда отовсюду уходила, так что я не была особенно против ее ухода. Но потом ушел Джей-Джей, а затем Мартин… В общем, если честно, я стала понемногу раздражаться. По-моему, вести себя так было совсем некрасиво. Особенно отличился Мартин, дергавший коляску Мэтти и спрашивающий у остальных, не кажется ли он им привлекательным мужчиной. А с какой стати он должен казаться привлекательным? Он ведь выглядел совсем непривлекательно. Он выглядел как последний псих. Надо отдать должное Джей-Джею — он взял гостей с собой, а не оставил их в кафе, как это сделали Джесс и Мартин. Правда, потом я узнала, что он вышел с ними на улицу, чтобы затеять драку, и мне сложно было решить, было ли такое поведение некрасивым или нет. С одной стороны, он был с ними, но с другой — он был с ними потому, что хотел подраться. По-моему, так вести себя все же некрасиво, хотя это и не так некрасиво, как вели себя остальные.

Остальные — медбратья, родители Джесс и гости Мартина — какое-то время посидели там, а потом начали понимать, что никто не вернется, даже Джей-Джей со своими друзьями. Никто не знал, что делать дальше.

— Ну что, на этом все? — спросил отец Джесс. — То есть мне бы не хотелось… Я не хочу показаться невежливым. И, я знаю, Джесс стоило немалых трудов все это организовать. Но в общем… Никого ведь, по сути, не осталось. Или вы не хотите, чтобы мы уходили, Морин? Быть может, мы можем чего-то добиться вместе? Очевидно, что если… То есть, как вы думаете, на что надеялась Джесс? Быть может, мы можем осуществить ее план в ее отсутствие?

Я знала, на что надеялась Джесс. Она надеялась, что придут папа с мамой и все исправят — ведь так должны делать мамы с папами. Я тоже об этом мечтала. Очень давно, когда Мэтти только появился. И по-моему, все об этом мечтают. По крайней мере, все, у которых жизнь пошла наперекосяк.

Тогда я сказала отцу Джесс, что, на мой взгляд, Джесс просто хотела сделать так, чтобы ее поняли, и что мне очень жаль, если этого не произошло.

— Это все те чертовы сережки, — в сердцах сказал он.

Я спросила его о сережках, и он мне все рассказал.

— Они так много для нее значили? — спросила я.

— Для Джен? Или для Джесс?

— Для Джен.

— Если честно, я не знаю, — ответил он.

— Это были ее любимые сережки, — объяснила миссис Крайтон.

У нее было странное выражение лица. Она улыбалась все время, пока мы говорили, но создавалось впечатление, будто улыбаться она научилась только сегодня вечером — ее лицо словно не было приспособлено к выражению радости. Такие черты лица скорее свидетельствуют о том, что человек постоянно злится, вспоминая про украденные сережки. А губы у нее были тонкие и все время сжаты.

— Она вернулась за ними, — сказала я.

Не знаю, почему я так сказала. Не знаю, правда это или нет. Но, как мне показалось, это стоило сказать. Это было похоже на правду.

— Кто вернулся? — спросила она.

Ее лицо выглядело теперь иначе. Ему приходилось изображать незнакомые до того эмоции, поскольку миссис Крайтон очень хотела узнать, что я отвечу. Сомневаюсь, что она часто прислушивается к словам других. Мне было приятно видеть, как на ее лице появляются новые эмоции, — отчасти и поэтому я продолжила разговаривать ней. Я словно управляла газонокосилкой, пытаясь пробиться туда, где все слишком сильно заросло травой.

— Джен. Если ей нравились эти сережки, она могла за ними вернуться. Сами знаете, как ведут себя девочки в этом возрасте.

— Господи, — ахнул мистер Крайтон. — Мне это даже в голову не приходило.

— Мне тоже. Но… это многое объясняет. Помнишь, Крис, ведь тогда же пропали еще кое-какие вещи. И деньги тоже.

Насчет денег я не была так уверена. Вполне возможно, что пропажа денег объяснялась совсем иначе.

— И тогда же мне показалось, что пара книг исчезла, помнишь? А Джесс не могла их взять.

Они оба рассмеялись, словно любили Джесс всем сердцем и только радовались, что она скорее спрыгнет с крыши многоэтажки, чем прочитает книгу.

Я прекрасно понимала, почему мое предположение о Джен, вернувшейся за сережками, так важно для них. Ведь тогда получается, что она исчезла, уехала в Техас, или в Шотландию, или даже в район Ноттинг-Хилл, но ее не убили, она не покончила с собой. Получается, они могут думать, где она, как живет, чем занимается. Они могут думать, не ли у нее ребенка, которого они никогда не видели и, возможно, никогда не увидят. То есть для самих себя они могут оставаться обычными родителями. Я делала то же самое, покупая Мэтти кассеты и плакаты — для самой себя я становилась обычной матерью. На мгновение.

Конечно, можно было все разрушить за мгновение — слишком уж много было несоответствий, да и вообще, что это меняло? Джен могла вернуться только для того, чтобы покончить с собой в любимых сережках. Возможно, она вообще не возвращалась. И как бы то ни было, она не вернулась, даже если и забежала на пять минут. Но я знаю, что нужно для того, чтобы двигаться дальше. Возможно, это звучит глупо, учитывая, по какому поводу мы собрались в том кафе. И я тоже двигалась дальше, пусть мне и пришлось для этого забраться на крышу Топперс-хаус. Иногда нужна лишь маленькая уловка. Достаточно подумать, что кто-то сам забрал свои сережки, и жить на какое-то время становится полегче.

Но я говорила с мистером и миссис Крайтон, а не с Джесс. Джесс ничего не знала про эту теорию, хотя именно жизнь Джесс нуждалась в изменениях. Именно она была со мной на крыше. У ее родителей была работа, друзья и все остальное, и, пожалуй, им не так важно было услышать про сережки. Пожалуй, я только зря потратила время, рассказывая им про них.

Вероятно, можно было и так сказать, но это было бы неправдой. Им нужно было это услышать — я видела это по их лицам. Я знаю только одного человека, которому нет прока от таких историй, — Мэтти. (А может, и ему это нужно. Я не знаю, что у него в голове. Мне советуют разговаривать с ним, и я разговариваю. Откуда мне знать, есть ли ему какой-то прок от моих рассказов?)

Ведь можно умирать, не убивая себя. Можно умирать постепенно. Мать Джесс дала своему лицу умереть, но в тот вечер оно вернулось к жизни.

Джесс

Сев на первую же электричку, я доехала до станции «Лондон Бридж», вышла и отправилась гулять. Если бы вы увидели, как я стояла, прислонившись к стене, и смотрела на воду, вы бы сразу сказали: а, она задумалась. Но это было не так. То есть у меня в голове были какие-то слова, но слова в голове — это еще не мысли. Ведь если у вас карман набит монетами, это еще не значит, что вы богаты. А слова в моей голове вертелись такие: сволочь, ублюдок, сука, блядь, козел, мудак и все в таком духе. Эти слова так быстро проносились у меня в голове, что я даже не успевала собрать их в предложение. А это же не особенно похоже на мысль?

Поглядев какое-то время на воду, я пошла в магазин у моста купить табака, папиросной бумаги и спичек. Потом вернулась обратно и, присев на землю, начала делать самокрутки — на самом деле просто чтобы чем-то себя занять. Честно говоря, не знаю, почему я не курю много. Наверное, забываю. А если уж такой человек, как я, забывает покурить, то какие шансы остаются у курения? Вы только посмотрите на меня. Вы бы поспорили на любые деньги, что я курю, как хрен знает кто, а я курю мало. Решение: в этом году курить больше. Наверное, это лучше, чем прыгать с крыши.

В общем, так я и сидела, делая самокрутки, как вдруг увидела того преподавателя из колледжа. Он уже немолодой, один из тех, кто как начал валять дурака в шестидесятых, так и продолжает этим заниматься до сих пор. Он ведет курс по типографскому делу, я даже пару раз была у него на лекциях, но потом мне надоело. Но против этого Колина я ничего не имею. Я терпеть не могу длинные, собранные в хвост волосы с сединой и выцветшие пиджаки из какой-то грубой ткани, но он не такой. К тому же он никогда не пытался стать нам другом, а это значит, что у него есть свои друзья. А так можно было сказать далеко не про всех наших преподавателей.

Если рассказывать все в точности, как было, то мне, наверное, стоит объяснить, что он первым меня увидел, поскольку, когда я подняла глаза, он уже шел в мою сторону. А если совсем честно, стоит еще добавить, что мои размышления — то есть мои мысленные ругательства — были, возможно, не совсем про себя. По идее, все должно было быть про себя, но некоторые слова вырывались наружу — просто потому, что их было слишком много. Они как бы сами собой выплескивались наружу, словно ругательства текли из крана в ведро (равно как и в мою голову), а я не стала закрывать кран, даже когда ведро переполнилось.

Именно так я это видела. А он видел меня сидящей на набережной с самокруткой и матерящейся почем зря — не самое приятное зрелище, вы не находите? В общем, он подошел ко мне, потом опустился на корточки и спокойно начал со мной разговаривать. Он сказал: Джесс? Ты помнишь меня?

Последний раз я его видела месяца два назад и, конечно, прекрасно помнила. Но ответила ему: нет. А потом засмеялась — я ведь пошутила. Но оказалось, он не воспринял это как шутку, потому что потом тихо так сказал: меня зовут Колин Уиринг, я преподаю у тебя в художественном колледже. Ну, я такая: да-да. А он мне: нет, на самом деле. Тогда я поняла, что он подумал, будто мое «да-да» — это как «ну-ну», но это было совсем другое «да-да». Я просто пыталась таким образом показать ему, что я пошутила тогда, но сделала только хуже. Теперь можно было подумать, будто он притворяется моим преподавателем Колином Уирингом, им не являясь, но на это способен разве что безумец. В общем, весь разговор пошел наперекосяк. Это все равно что взять в супермаркете тележку с разболтанным колесом: думаешь, спокойно дойдешь куда нужно, но ее все время заносит не туда.

Он спросил: а почему ты тут сидишь? Я объяснила ему, что поругалась со своей гребаной мамашей по поводу сережек, а он такой: и теперь ты не можешь вернуться домой. Я ответила, что могла бы, если бы только хотела. Достаточно проехать пару остановок на метро, а потом сесть на автобус. Но я не хотела. Он не отставал: думаю, не стоит тебе тут сидеть. Тебе есть куда пойти? Тогда я догадалась, что он посчитал, будто я свихнулась, и быстро поднялась — так быстро, что он аж подпрыгнул — потом я сказала ему все, что о нем думаю, и ушла.

Но тогда мне кое-что пришло в голову. И первой моей мыслью было, что я с легкостью могу сойти с ума. Я не к тому, что мне было бы так проще жить, — ни в коем случае. Просто у меня было много общего с людьми, которые обычно сидят на набережных, крутят самокрутки и что-то бормочут себе под нос. Как мне казалось, многие из них ненавидят людей, а я ненавидела почти всех. Наверное, они достали своих друзей и родственников, а я тоже это делала. А кто поручится, что Джен не сошла к этому времени с ума? Может, это что-то генетическое. Да, папа у меня — министр образования, но, возможно, это как раз из той серии, когда что-то передается через поколение.

Я не знала, к чему приведут меня эти мысли, но я вдруг поняла, что моя беда куда серьезнее, чем я полагала. Знаю, глупо звучит — особенно если учесть, что я собиралась покончить с собой, но это было шутки ради, да и прыгнула я бы тоже шутки ради. А если у меня на этой земле было какое-то будущее? Что тогда? Скольких еще людей я должна достать, сколько еще раз должна убежать, прежде чем окажусь на берегу и буду там ругаться, но уже по-настоящему? Если честно, до этого было недалеко.

Нужно было вернуться — в «Старбакс», домой или еще куда-нибудь, — но вернуться назад. Если идешь и вдруг натыкаешься на кирпичную стену, нужно вернуться назад.

Но я нашла способ перебраться через эту стену. Или нашла в ней лазейку, в которую могла проползти, — не важно. Я встретила этого чудака с замечательной собакой. Вместо того чтобы вернуться, я пошла и переспала с ним.

Джей-Джей

Я встал на тротуар и сказал Эду, чтобы он меня ударил, если ему станет от этого легче.

— Я не хочу бить тебя первым, — ответил он.

Там еще был один тип, продавал журнал о бездомных.

— Ударь его, — посоветовал он мне.

— Заткнись, — осадил его Эд.

— Я просто пытаюсь помочь вам, — ответил бездомный.

— Ты перелетел через этот чертов Атлантический океан, потому что Джей-Джей оказался в беде, — сказала Лиззи Эду. — А теперь что? Одного разговора хватило, чтобы тебе захотелось затеять с ним драку.

— Все должно идти так, как идет, — объяснил ей Эд.

— Это что-то из серии «Мужик сказал — мужик сделал»? Мне это кажется абсолютной глупостью, уж прости.

Она стояла со скучающим видом, прислонясь к окну магазина секонд-хэнд, но я-то знал, что скуку она изображает. А еще она была зла, но не хотела этого показывать.

— Он на моей стороне, — сказал Эд. — И не важно, что там тебе кажется. Он все понимает.

— Нет, не понимаю, — возразил я. — Лиззи права. Разве ты приехал только для того, чтобы ударить меня?

— Вы же как Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид, — сказала Лиззи. — Хотите переспать друг с другом, но не можете, потому что вы же не гомосексуалисты какие-нибудь.

Эта фраза Лиззи довела бездомного до какого-то умопомрачительного состояния. Он смеялся как сумасшедший.

— Вы вообще читали статью Паулины Каэль об этом фильме? Господи, как она его ненавидит, — сказал он.

Ни Лиззи, ни Эд ни хрена не знали о Паулине Каэль, но у меня было два-три сборника ее статей. Я держал их в туалете, потому что это весьма приятное чтиво, когда сидишь на толчке. Как бы то ни было, я не ожидал услышать ее имя от такого человека при таких обстоятельствах. Я удивленно посмотрел на него.

— О, я знаю, кто такая Паулина Каэль, — продолжил он. — Я же не родился бездомным.

— Я очень не хочу с ним спать, — заверил его Эд, — и очень хочу его ударить. Но он должен ударить первым.

— Видите, — развела руками Лиззи. — Гомосексуальные фантазии с легкой примесью садомазохизма. Поцелуй его, и закончим на этом.

— Поцелуй его, — повторил бездомный. — Или поцелуй, или ударь. Но, Господи, пусть уже хоть что-нибудь произойдет.

Уши Эда не могли покраснеть еще сильнее, и я даже подумал, не могут ли они вспыхнуть огнем, а потом почернеть. По крайней мере, это было бы что-то новенькое.

— Ты смерти моей желаешь? — спросил я у Лиззи.

— Почему бы вам не вернуться к тому, что было? — ответила она. — По крайней мере, у вас опять будут в руках микрофоны — будете компенсировать свои комплексы с помощью больших электрических пенисов.

— Так вот почему тебе не нравилось, что он был с нами в группе, — сказал Эд. — Ты ревновала.

— С чего ты взял, что мне не нравилось? — удивилась Лиззи.

— Да, ты все понял наоборот, Эд, — сказал я. — Дело не в этом. Она бросила меня именно потому, что я не был в группе. Ей не хотелось быть со мной, если только я не стану рок-звездой или не заработаю кучу денег.

— Ты что, действительно так думаешь? — спросила Лиззи.

И тут я все понял. Случилось чудовищное недопонимание, которое сейчас разрешится, и мы будем плакать и смеяться. Лиззи не собиралась порывать со мной. И Эд не собирался порывать со мной. Я вышел на улицу, чтобы мне надрали задницу, а в итоге получу все, что только хотел от жизни.

— А что, драки не будет? — расстроился бездомный.

— Нет, если только мы не набьем тебе морду, — ответил ему Эд.

— Только дайте мне дослушать до конца, — попросил бездомный. — Не уходите обратно в кафе, а то я опять так и не узнаю, чем все закончилось.

Близилась счастливая развязка — я это чувствовал. И в ней будет место для всех четверых. Одну из песен на нашем первом концерте мы посвятим бездомному парню. Черт, он же может выполнять всякие административные поручения во время гастролей. К тому же он мог бы сказать тост на свадьбе.

— Все должны возвращаться друг к другу, — сказал я, причем сказал всерьез. Это была моя финальная речь. — Будь то члены музыкальной группы или влюбленные… В этом мире и так хватает несчастий, даже без расстающихся каждые десять секунд людей.

Эд посмотрел на меня так, словно я спятил.

— Ты что, всерьез? — обеспокоенно спросила Лиззи.

Возможно, я переоценил общее настроение и момент.

Мир еще не был готов к моей великой финальной речи.

— Не, — ответил я. — Это я так… Просто была у меня такая мысль. Такая теория, точнее. Но с ней еще работать и работать.

— Да вы взгляните на его лицо, — сказал бездомный. — Он еще как всерьез.

— А как тогда быть с группами, которые появились на основе других групп? — не понял Эд. — Ну, не знаю. Если бы музыканты из «Нирваны» опять соединились. Ведь тогда группе «Фу Файтерс» пришлось бы распасться. И они бы расстроились.

— Ладно, не все группы, — уступил я.

— А как же вторые браки? Есть масса случаев, когда вторые браки оказываются весьма удачными.

— Кстати, тогда не было бы группы «Клэш». Ведь Джо Страммеру пришлось бы остаться со своей первой группой.

— А как звали твою первую девушку?

— Кэти Горецки! — подсказал Эд. — Ха!

— Ты бы до сих пор был с ней, — сказала Лиззи.

— Ну, — пожал я плечами. — Она была хорошая. Мне было бы с ней неплохо.

— Но ей ведь не пришлось ни от чего отказываться! — воскликнул Эд. — Ты даже до бюстгальтера ее не добрался!

— Думаю, к этому времени я бы уж как-нибудь это сделал. За пятнадцать-то лет.

— Черт, — сказал Эд таким тоном, к которому мы обычно прибегали, когда Морин говорила что-нибудь такое, от чего разрывалось сердце. — Я не могу тебя ударить.

Мы немного прошли по улице и зашли в паб. Эд купил мне «Гиннесса», а Лиззи купила пачку сигарет в автомате и выложила ее на стол. Так мы и сидели, а Эд с Лиззи словно ждали, пока я переведу дух.

— Я не знал, что тебе настолько плохо, — сказал Эд.

— Вообще-то, я хотел покончить с собой. Или тебе нужны были более убедительные доказательства?

— Да, я знал про твою попытку самоубийства. Но я не знал, что ты хочешь наладить отношения с Лиззи и с группой. Это же куда более унизительно, чем самоубийство.

Лиззи попыталась подавить смешок, но у нее это едва ли получилось. Я отпил своего «Гиннесса».

И вдруг, буквально на мгновение, мне стало хорошо. Отчасти дело в том, что я люблю холодный «Гиннесс», отчасти в том, что я люблю Эда и Лиззи. Или любил их, или в каком-то смысле любил их, или любил и ненавидел одновременно — не важно. И, возможно, впервые за последние несколько месяцев я честно что-то признал, хотя раньше прятал это где-то далеко-далеко, лишь бы не замечать. А признал я вот что: я пытался покончить с собой не из ненависти к своей жизни, а из любви к ней. И я думаю, что у многих такое же ощущение — наверное, и Морин, и Джесс, и Мартин это ощущают. Они любят жизнь, но она разваливается у них на глазах, поэтому я и встретил их, поэтому мы до сих пор вместе. Мы забрались на крышу, не понимая, как вернуться к нормальной жизни, а когда к ней не вернуться… Черт, это невыносимо. И желание покончить собой рождается в приступе отчаяния, а не в приступе отрицания всего и вся. Мы собирались не убить себя, а добить себя из сострадания. Не знаю, почему я вдруг это понял. Возможно, потому, что сидел в пабе с любимыми людьми и пил «Гиннесс», а, как уже говорил, я охренеть как люблю «Гиннесс», как и алкоголь вообще, — люблю его так, как должно любить одно из творений Господа нашего. И даже в той идиотской сцене на улице что-то было, поскольку иногда именно такие моменты — по-настоящему непростые, поглощающие тебя всецело — не дают забыть, что в самые плохие времена есть нечто, позволяющее тебе чувствовать себя живым. А еще есть музыка, женщины, наркотики, читавшие Паулину Каэль бездомные, гитары, английские чипсы, еще не прочитанный «Мартин Чезлвит» Диккенса, а еще… Еще много всего.

Не знаю, какой смысл был в этом внезапном всплеске мыслей и эмоций. Не то чтобы мне сразу захотелось заключить жизнь в страстные объятия и поклясться не размыкать их до последнего вздоха. В каком-то смысле мне стало даже хуже. Если перестать притворяться, будто все чертовски паршиво и выхода нет — а именно в этом я себя и убеждал все время, — то лучше не станет, даже наоборот. Уверяя себя в том, что жизнь — дерьмо, ты словно находишься под анестезией, а если перестать это делать, становится понятно, где болит и насколько сильно, и опять же лучше от этого не будет.

Символично, что я в этот момент сидел со своей бывшей возлюбленной и бывшим другом, потому что это практически то же самое. Я любил их и понимал, что буду любить всегда. Но в моей жизни не было им места, и я не знал, куда мне деть все свои чувства и эмоции. Я не знал, что делать с ними, а они не знали, что делать со мной — прямо как с жизнью, не находите?

— Я никогда не говорила, будто ухожу от тебя только потому, что ты не станешь рок-звездой, — сказала Лиззи после недолгой паузы. — Ты же и сам это знаешь.

Я отрицательно помотал головой. Я ведь не знал. Вы сами можете это подтвердить. На протяжении всего моего рассказа я ни разу — ни вольно, ни невольно — не упоминал ни про какие недопонимания. Я действительно считал, будто она бросила меня потому, что я неудачник.

— А что ты тогда сказала? Повтори еще раз. На этот раз я буду очень внимательно тебя слушать.

— Но это уже не будет ничего значить, поскольку все уже изменилось. Согласен?

— В общем и целом.

— Ладно. Я сказала, что не смогу быть с тобой, если ты бросишь музыку.

— Тогда тебе не было особого дела до музыки. Тебе она даже не очень-то нравилась.

— Ты не слушаешь меня, Джей-Джей. Ты музыкант. Это не просто описание того, чем ты занимался. Это то, что ты собой представляешь. И я не утверждаю, будто ты станешь известным музыкантом. Я даже не уверена, что ты хороший музыкант. Я понимала, что ты никому не будешь нужен, если прекратишь заниматься музыкой. Сам видишь, что произошло. Ты уходишь из группы, и через пять минут уже стоишь на крыше многоэтажки. Тебе никуда не деться от музыки. Без нее ты погибнешь. Уже чуть не погиб.

— Ну… Да. Дело действительно не в музыкальной несостоятельности.

— Господи, ну за кого ты меня принимаешь?

Но я не ей это сказал, а самому себе. Мне никогда не случалось думать о себе в таком ключе. Мне казалось, что все дело в моих неудачах, но я ошибался. Тогда мне захотелось разрыдаться, честно. Я был готов расплакаться от осознания ее правоты. Я готов был расплакаться от осознания того, что я опять займусь музыкой, а мне так ее не хватало. Я хотел разрыдаться от осознания того, что я никогда не стану известным музыкантом, и Лиззи только что обрекла меня на тридцать пять лет бедности, неприкаянности и отчаяния, которые я проведу без медицинской страховки, останавливаясь в мотелях без горячей воды и перебиваясь паршивыми гамбургерами. Просто я буду их есть, а не готовить.

Мартин

Я пришел домой, отключил телефон, задернул шторы и последующие сорок восемь часов пил, спал и смотрел все передачи об антиквариате, которые только шли по телевизору. В течение этих сорока восьми часов я находился в серьезной опасности, у меня были все шансы пойти по стопам Марии Прево — голливудской актрисы, чье тело обнаружили вскоре после смерти, но в ужасном состоянии, местами обглоданное жившей у актрисы таксой. Отсутствие таксы, равно как и любых других домашних животных, служило мне единственным утешением в те дни. Я умер бы в одиночестве, и к тому времени, как мой труп обнаружат, он уже успеет частично разложиться, но все равно будет в целости, если не считать того, что отпадет по законам природы. Так что все было нормально.

Видите ли, какая штука. Причина моих проблем находится у меня в голове, если, конечно, сущность моей личности находится у меня в голове. (Синди и некоторые другие люди станут утверждать, что и причина моих проблем, и сущность всей моей личности находятся скорее ниже живота, но все же выслушайте меня.) У меня было множество возможностей все изменить, но я все время отказывался от них, принимая чудовищно неправильные решения, хотя, когда их принимал, мне (и моей голове) они и казались правильными. И получается, если я хотел хотя бы что-то изменить в своей жизни, которая катилась черт знает куда, то начинать нужно было именно стой самой головы, которая и стала главной причиной того, что я оказался в заднице. И какие у меня были шансы?

Спустя пару недель после устроенного Джесс представления в духе Джерри Спрингера, я перечитал записи, которые сделал в те два дня. Я был не настолько пьян, чтобы забыть о том, что делал эти записи, и к тому же они валялись по всей квартире на самом виду. Но мне потребовалось две недели, чтобы набраться смелости их прочесть, а когда прочитал, то мне ничего не оставалось делать, кроме как задвинуть шторы и опять достать виски.

Суть упражнения заключалась в следующем: я должен был проанализировать, пользуясь лишь своей головой, почему так по-дурацки вел себя в тот вечер, и перечислить все возможные дальнейшие действия. Моей голове нужно отдать должное — она хотя бы оказалась в состоянии понять, что мое поведение было дурацким. Просто она не знала, что с этим делать. Это все головы так устроены или только моя?

В общем, оборотные стороны невскрытых конвертов — по большей части со счетами — содержали в себе неопровержимые, как ни печально, свидетельства того, что люди не учатся на своих ошибках. «Почему так отвратительно обошелся с медбратом?» — написал я. Под вопросом был список:

1. Засранец (я? он?)?

2. Заигрывал с Пенни?

3. Симпатичный и молодой — тем и разозлил?

4. Люди достали.

Последнее объяснение, которое, вполне возможно казалось удивительно точным, когда я это писал, теперь выглядело удивительно искренне, но все же слишком неопределенно.

На другом конверте я нацарапал: «Возможные меры» (и, кстати, заметьте: это уже был буквенный список — надо полагать, это должно было подчеркнуть научный характер работы).

а) Убить себя?

б) Попросить Морин больше не прибегать к услугам этого медбрата?

в) Не надо?

На пункте «в» я остановился. Либо впал в ступор, либо посчитал, что «не надо» — это краткое описание решения всех моих проблем. Только представьте себе: как все было бы хорошо, если бы я ничего никогда и даже тогда «не».

Ни один из этих конвертов не уверил меня в величии моих умственных способностей. Я понимал, что записи сделаны человеком, который очень хотел поделиться одним секретом с группой людей, в которую входили и его маленькие дочери. Он хотел рассказать, что все медбратья — женоподобные лицемеры (судебному психологу будет достаточно слова «засранец» в качестве доказательства). А человек, проведший часть новогодней ночи в размышлениях, прыгать ему с крыши или нет, вполне мог добавить пункт «Убить себя?» в список ближайших дел. Если бы подобные размышления входили в программу олимпийских игр, я бы выиграл больше золотых медалей, чем Карл Льюис.

Очевидно, мне нужна была вторая голова. Одна голова — хорошо, а две — лучше, и все такое. Одной из них должна была остаться моя голова — хотя бы потому, что она знает имена и телефоны, а еще какие хлопья я люблю есть на завтрак. Вторая должна была уметь наблюдать и объяснять поведение первой — в манере дикторов из передач про диких животных. Просить уже имеющуюся голову объяснить ее же мысли столь же бессмысленно, как и звонить по телефону самому себе, — в обоих случаях единственным ответом будут короткие гудки. В лучшем случае можно оставить сообщение самому себе на автоответчик, если, конечно, он у вас умеет записывать сообщения, пока вы заняты другим. Мне потребовалось пугающе много времени, чтобы понять: у других людей тоже есть головы, и какая-нибудь сможет мне объяснить смысл всего произошедшего. Наверное, поэтому, подумалось мне, люди до сих пор заводят друзей. Я, казалось, всех своих друзей растерял, оказавшись в тюрьме, но зато я знал множество людей, которые с готовностью сказали бы все, что обо мне думают. На самом деле моя способность обижать людей и отстраняться от них могла сослужить мне здесь хорошую службу. Друзья и возлюбленные могли бы представить все случившееся в хорошем свете, но, к счастью, у меня были только бывшие друзья и бывшие возлюбленные. Все люди, которых я знал, готовы были всыпать мне по полной программе.

Я знал, с кого начать. Первый же телефонный звонок был настолько плодотворным, что мне даже не было необходимости разговаривать с кем-то еще. Моя бывшая жена была великолепна — изложила все четко и ясно, — я в итоге пожалел людей, которые живут с теми, кто их любит, хотя можно не жить с теми, кто вас презирает. Если в вашей жизни есть Синди, то в ней уже нет места приятным моментам, которые нужно как-то пережить, — только неприятные, что является важной частью образовательного процесса.

— Где ты был?

— Дома. Пил.

— Ты слушал сообщения на автоответчике?

— Нет. А что?

— Я просто тебе оставила там пару мыслей насчет того вечера.

— Слушай, я ведь именно затем и звоню. Что скажешь?

— Ну, ты неуравновешенный тип. Неуравновешенный и опасный. Неуравновешенное опасное ничтожество.

Начало неплохое, но все же слишком общо.

— Знаешь, я очень ценю, что ты мне все это говоришь, и не хотел бы показаться невежливым, но все же про неуравновешенное ничтожество мне не очень интересно. Ты не могла бы развить тему про опасность?

— Может, тебе обратиться с такой просьбой к специалистам, — предложила Синди.

— В смысле, к психиатру?

Она фыркнула:

— Психиатру? Нет, я скорее имела в виду женщин, которые описают тебя с головы до ног, если только им заплатить. Разве ты не этого хочешь?

Я задумался. Мне не хотелось ничего отметать с ходу.

— Не думаю, — ответил я. — У меня никогда не возникало подобных желаний.

— Я выразилась метафорически.

— Прости, я не совсем понимаю, о чем ты.

— Ты настолько ужасно себя чувствуешь, что готов переносить любые оскорбления. Разве не в этом их проблема?

— Чья?

— Тех мужчин, которым нужно, чтобы женщины… Не важно.

Я понемногу начинал понимать, к чему она клонит. Мне действительно было приятно слышать, как меня ругают. Точнее, это было уместно.

— Ты ведь понимаешь, почему ты набросился на того бедного парня?

— Нет! Именно поэтому я тебе и позвонил.

Если бы Синди знала, как плохо бы мне было, остановись она на этом, то она вряд ли бы устояла перед искушением. Но, к счастью, Синди была слишком сосредоточена на своих мыслях, чтобы останавливаться.

— Понимаешь, он на пятнадцать лет тебя моложе и намного привлекательнее. Но дело не в этом. За тот вечер он сделал больше, чем ты за всю свою жизнь.

Да! Да!

— Ты щеголяешь на телеэкране и трахаешь школьниц, а он возит детей-инвалидов за весьма небольшие, наверное, деньги. Неудивительно, что Пенни захотелось с ним поболтать. Она будто ушла от Франкенштейна к Брэду Питту, только в моральном плане.

— Спасибо. Это прекрасно.

— Не смей вешать трубку. Я только начала.

— А… Я перезвоню позже, чтобы выслушать все остальное. Но сейчас у меня куча дел.

Видите? Бывшие жены — это бесценно. По-моему, каждому человеку нужна хотя бы одна бывшая жена.

Морин

Я немного глупо себя чувствую. Не знаю, как вам рассказать о том, чем закончился день «вмешательства», — очень уж все похоже на совпадение. Но возможно, это только мне кажется совпадением. Я уже говорила, что учусь взвешивать суть вещей, а это значит научиться что-то говорить, а чего-то не говорить, если тебя жалеют. И если я скажу, что до появления других в моей жизни ничего не происходило, то не стоит думать, будто я жалуюсь. Просто так оно и было. Если вы долго просидели в тишине и кто-то подходит сзади и говорит «Бу!», то вы подпрыгнете. Если вы все время общаетесь с карликами, то просто высокий полицейский покажется вам великаном. А если долго ничего не происходит, а потом происходит, то это кажется вам чем-то особенным, чуть ли не провидением Божьим.

А случилось вот что. Стивен с Шоном помогли мне довезти Мэтти до дома — мы едва влезли в такси. И даже это было событием. Приехав домой, я бы обязательно ему об этом рассказала, если бы его со мной не было. Но, правда, если бы его не было со мной, мне не о чем было бы рассказывать. Мне бы не понадобилась помощь Стивена и Шона, мы бы не оказались в такси. Я сама бы доехала на автобусе, если бы вообще куда-то поехала.

Когда мы уселись в такси, Стивен спросил у Шона: «Кого-нибудь еще нашел?» А Шон ответил: «Нет, и боюсь, не найду». Тогда Стивен сказал: «Получается, нас только трое? У нас никаких шансов». А Шон только пожал плечами в ответ. Потом мы просто смотрели в окно. Я понятия не имела, о чем они говорили.

А потом Шон спросил: «Вам нравятся викторины, Морин? Не хотите присоединиться к нашей команде? Не важно, если вы ничего не знаете. Мы в отчаянии».

Наверное, это не самая интересная история из всех, что вы слышали, ведь так? Судя по рассказам Джесс, Джей-Джея и Мартина, с ними такое происходит постоянно. Они встречаются с кем-нибудь в лифте или в баре, и этот кто-то говорит: «Может, пропустим по рюмке?» или даже: «Может, займемся сексом?» Возможно, они как раз думали о том, что неплохо было бы заняться сексом, и то, что им предложили заняться сексом в тот самый момент, когда они думали о том, как неплохо было бы заняться сексом, может показаться удивительным совпадением. Но у меня такое впечатление, что они думают не так, да и многие другие тоже. Это просто жизнь. Один человек случайно встречается с другим человеком, которому чего-то хочется, или который знает кого-то, кому чего-то хочется, и так что-то происходит. Иными словами, если никуда не выходить и никого не встречать, то ничего не происходит. А как иначе? Но на мгновение я потеряла дар речи. Я всегда хотела поучаствовать в викторине, а этим людям не хватало людей в команду; которая будет участвовать в викторине. По спине у меня пробежал холодок.

Вместо того чтобы поехать домой, мы отвезли Мэтти в приют. Шон со Стивеном в тот день не работали, но все работники приюта были их друзьями, так что они просто сказали своим друзьям, что Мэтти пробудет в приюте до вечера, — никто и глазом не моргнул. Мы договорились встретиться в пабе, где будет проходить викторина, и я пошла домой переодеться.

Не знаю, о чем вам рассказать сейчас. Просто случилось еще одно совпадение, и я не знаю, стоит ли рассказать о нем сразу, чтобы был такой отдельный кусок про совпадения, или уже потом, после того как я расскажу о викторине. Наверное, если я разнесу рассказы о совпадениях, вам будет проще мне поверить. С другой стороны, мне все равно, поверите вы или нет, потому что это правда. Да вообще, я никак не могу определиться: совпадения это или нет. Быть может, когда исполняются желания — это никакое не совпадение. Если вы заказываете бутерброд с сыром, и вам приносят бутерброд с сыром — это же не может быть совпадением. Точно так же если вы ищете работу и находите ее — это тоже не может быть совпадением. Это можно назвать совпадениями, если только вы думаете, что у вас нет никакой власти над собственной жизнью. Так что скажу вам прямо сейчас: четвертым членом команды был немолодой уже человек по имени Джек — владелец газетного киоска в районе Арквей. И он предложил мне работу.

Работа не бог весть какая — три раза в неделю по утрам. Да и платят немного — 4,75 фунта в час. А еще он сказал, что будет испытательный срок. Дело в том, что он уже немолод и хочет снова лечь спать часов в девять, после того как разберет газеты и уладит все срочные утренние дела. Он предложил мне работу точно так же, как Стивен с Шоном предложили мне принять участие в викторине, — нечто среднее между шуткой и жестом отчаяния. Между телевизионным и спортивным раундами он спросил меня, чем я занимаюсь, и я объяснила ему, что ничем особенным не занимаюсь, только ухаживаю за Мэтти. Тогда он спросил: «Вам работа, наверное, не нужна?» У меня по спине опять пробежал холодок, только на этот раз в обратном направлении.

В викторине мы не победили. Мы заняли четвертое место из одиннадцати, но всех и такой результат вполне устраивал. К тому же я ответила на несколько вопросов, ответа на которые они не знали. Это были вопросы про телеведущих. С моей помощью они набрали три лишних очка и, наверное, поэтому позвали меня на следующую викторину. На четвертого члена их команды особой надежды не было, поскольку у него как раз появилась девушка. Я сказала им, что более надежного человека, чем я, им не найти.

Пару месяцев назад я читала книгу про одну девушку, которая влюбилась в своего брата, которого она не видела много лет. Потом, конечно, оказалось, что он вовсе не ее брат, а просто так сказал, потому что она ему приглянулась. А еще оказалось, что он далеко не беден, а очень даже богат. А еще выяснилось, что спинной мозг его собаки идентичен спинному мозгу ее собаки, умиравшей от лейкемии, так что его собака спасла жизнь ее собаке.

Честно говоря, книга не такая хорошая, как я вам описала. Она довольно слащавая. Я не хочу, чтобы мой рассказ про работу и викторину походил на ту книгу. Если вам все же кажется, что у меня это не получается, то я вам могу сказать вот еще что. Во-первых, содержание Мэтти в приюте обходится мне больше, чем 4,75 в час, так что в деньгах я даже теряю, а в сказочных историях такого быть не может, ведь так? А во-вторых, четвертый член команды все же будет иногда появляться, так что в викторине я буду участвовать не каждую неделю.

В пабе я пила джин с тоником, за который мне даже не позволили самой заплатить. Быть может, из-за коктейля у меня поднялось настроение, но когда вечер закончился, я знала, что, когда мы снова встретимся тридцать первого марта, у меня не возникнет желания броситься с крыши, даже мысль такая не промелькнет. А то ощущение, ощущение, что пока что все нормально… Мне хотелось удержать его как можно дольше. Пока получается.

На следующее утро я пошла в церковь. Последний раз я была в церкви в Тенерифе, а в нашей церкви не появлялась очень давно, со времени, как я встретила остальных, — ни разу. Но я могла теперь туда прийти, поскольку в ближайшее время не собиралась совершать тот смертный грех, я могла вернуться и попросить у Бога прощения. Он не может помочь, если ты в отчаянии. А если задуматься, то отчаяние… Впрочем, не мое это дело — думать об отчаянии. Я пришла в пятницу утром, и потому людей там практически не было. Пришла только старушка-итальянка, которая никогда не пропускает службы, и какие-то две африканки, которых я раньше не встречала. Мужчин не было. Молодежи тоже. Я нервничала перед исповедью, но все прошло хорошо. Я честно призналась, когда в последний раз была на исповеди, призналась в своем грехе, за что на меня наложили епитимью — читать молитвы с четками в течение пятнадцати лет, — что мне показалось чрезмерно суровым, даже для моего греха, но я не жаловалась. Иногда забываешь, что Господь бесконечен в Своей милости. Он бы не был, кстати, бесконечен, если бы я спрыгнула.

Отец Энтони спросил у меня: «Можем ли мы чем-то тебе помочь? Можем ли мы облегчить твою ношу? Ты должна помнить, Морин, что в церкви у тебя есть братья и сестры».

А я ответила: «Спасибо, отец, но у меня есть друзья, которые мне помогают». Я, правда, не стала объяснять ему, что это за друзья. И не сказала, что они все готовы были совершить смертный грех.

Помните пятидесятый псалом? «Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня». Я оказалась на Топперс-хаус, потому что призывала, призывала, призывала, но меня никто не избавил, а мои дни скорби были, как мне казалось, слишком долгими, и им не было видно конца. Но в итоге Он услышал меня, Он послал мне Мартина, Джей-Джея и Джесс, а потом Он послал мне Стивена, Шона и викторину, а потом Он послал мне Джека и работу в газетном киоске. Иными словами, Он доказал мне, что слышал мои мольбы. И как я только могла продолжать сомневаться в Нем, когда вокруг было столько доказательств. Так что лучше я буду прославлять Его изо всех своих сил.

Джесс

В общем, у того парня с собакой не было имени. То есть когда-то, наверное, было, но он им больше не пользовался, потому как был против имен. Он утверждал, что имена не дают нам быть теми, кем мы хотим быть, и как только он сказал это, я, в общем, поняла, что он имеет в виду. Скажем, вас зовут Тони или Джоанна. Вы были Тони или Джоанной вчера, и будете Тони или Джоанной завтра. В общем, вам крышка. Люди всегда могут сказать: ах, как это похоже на Джоанну. Но этот чудак мог побыть сотней разных людей за один-единственный день. Он сказал, чтобы я называла его любым именем, которое только будет приходить мне в голову. Поначалу я называла его Собакой, потому что у него была собака, а потом он стал Безсобаки, потому что мы зашли в паб, и он оставил собаку на улице. За первый час нашего знакомства он успел побывать двумя совершенно разными людьми, поскольку Собака и Безсобаки — это своего рода противоположности. Парень с собакой отличается от парня без собаки. И нельзя сказать: этот Безсобаки опять спокойно смотрел, как его собака гадит в чужом дворе. Ведь бессмыслица получается, правда? Как у человека Безсобаки могла быть собака, которая гадит в чьем-то дворе. А он считает, что мы все можем побывать Собаками и Безсобаками за один и тот же день. Папа, например, мог бы превращаться в Непапу, когда он на работе, потому что пока он на работе, он не папа. Я знаю, что понять это непросто, но если призадуматься, то вы увидите в этом смысл.

В тот же самый день он был Цветком, потому что он сорвал мне цветок, когда мы гуляли по небольшому парку у Саутуоркского моста. Потом он стал Пепельницей, потому что у меня было ощущение, будто я целуюсь с пепельницей, а ведь Пепельница — это совсем не Цветок. Теперь понимаете, о чем речь? Люди меняются по миллиону раз на дню, и он понимает это намного лучше, чем вся западная культура. Потом я дала ему еще одно имя, но не очень приличное, так что пусть оно останется нашим с ним секретом. Называя то имя неприличным, я лишь хочу сказать, что, вырванное из контекста, оно вам покажется неприличным. Оно неприлично, только если вы без должного уважения относитесь к мужской физиологии, а по-моему, это куда неприличнее с вашей стороны.

В общем, эта теория… На самом деле по общепринятой точке зрения — когда у всех только одно имя — есть единственное преимущество: всегда знаешь, как обратиться именно к тому человеку, который тебе нужен. Но это лишь одно маленькое преимущество при множестве серьезных недостатков, в том числе и самый страшный недостаток: имена — это чистой воды фашизм, поскольку нас лишают возможности самовыразиться в качестве людей и сливают всех в общую серую массу. Но так как я много о нем говорю, я лучше буду называть его только одним именем. Безсобаки — вполне сойдет для этой цели, потому что оно оригинальное и намного лучше, чем имя Собака, — ведь вы тогда можете подумать, будто я говорю о какой-нибудь гребаной собаке, а это не так.

В общем, Безсобаки привел меня к себе домой после бара. Честно говоря, я не думала, что у него есть дом. Он был похож на человека, которому не сидится на месте, но я встретила его в удачный момент. Правда, у него был не совсем обычный дом. Он жил в магазинчике за станцией «Ротерхит». Это был не магазин, переделанный в жилое помещением просто магазин, только там ничего не продавалось. Раньше это был обычный магазинчик, в котором торговали всякой всячиной, там были полки, прилавки и огромная витрина, которую он занавешивал простыней. У Безсобаки даже была спальня, которая раньше, наверное, служила кладовой. На самом деле в магазинах вполне удобно, если только смириться с мелочами. Можно складывать вещи на полки, ставить телевизор на прилавок, где раньше стояла касса, достаточно бросить матрац на пол — и у тебя есть кровать. В магазинах есть туалеты, и вода, хотя ни душа, ни ванной там нет.

Оказавшись там, мы тут же занялись сексом — просто чтобы больше не думать об этом. Раньше я занималась сексом только с Чезом, и ничего хорошего из этого не вышло, но с Безсобаки все было хорошо. Оказалось, от многих вещей есть толк — с Чезом я этого не знала, потому что у него все не очень-то получалось, да и у меня не очень-то получалось, так что в итоге получалось непонятно что. Но на этот раз и у Безсобаки все получилось, и у меня тоже, и стало намного понятнее, почему людям хочется заниматься этим снова и снова. Все говорят про важность первого раза, но ведь самый важный — именно второй раз. Или, по крайней мере, второй человек.

Вы посмотрите, как глупо я себя вела в первый раз: я буянила, плакала, сходила сума. И если бы я и во второй раз так себя повела, ничем хорошим это бы не закончилось. Но мне было все равно, увижу я Безсобаки еще раз или нет. А ведь это уже прогресс, правда? Ведь примерно так нужно себя вести, если собираешься преуспеть в жизни.

После этого мы включили маленький черно-белый телевизор и просто лежали, смотря все подряд. А потом мы разговорились, и в итоге я выложила ему все: и про Джен, и про Топперс-хаус, и про остальных. На его лице не было ни удивления, ни сочувствия — вообще ничего такого. Он просто кивнул, а потом сказал: а я часто пытаюсь повеситься. Ну, я ему такая: наверное, у тебя это не особенно получается. Он мне ответил: да не в этом смысл. Я призналась ему, что не понимаю. И тогда он объяснил мне, что он таким образом предлагает богу жизни и богу смерти сделать свой выбор. Это языческие боги, которые не имеют отношения к церкви. В общем, если ты нужен богу жизни, то ты остаешься жить, а если богу смерти — умираешь. Поэтому он заявил, что в Новый год меня выбрал бог жизни. Я тогда сказала, что если бы кое-кто не уселся на меня, то меня бы уже не было. А он объяснил мне, что с помощью этих людей со мной говорил бог жизни. Это было вполне похоже на правду. Иначе зачем им со мной возиться, если только они не являются орудием какой-то невидимой силы. А потом он сказал, что всякие безмозглые люди вроде Джорджа Буша, Тони Блэра и еще судей с конкурсов красоты, никогда не отдавали себя на милость богов жизни и смерти, так что у них не было возможности доказать свое право жить, и поэтому мы не обязаны подчиняться их законам или даже признавать их решения. Мы не обязаны бомбить страны, когда те люди принимают такое решение, а если какая-нибудь очередная уродина станет победительницей конкурса красоты, мы не обязаны считать ее красивой. Мы просто можем сказать: она не стала победительницей. И все его слова были такими правильными и точными, что мне даже стало жаль последних недель, потому что пусть Джей-Джей, Мартин и Морин более или менее хорошо ко мне относились, их все же особенно умными не назовешь, ведь правда? И у них не было ответов на все вопросы, а у Безсобаки они были. Но, с другой стороны, если бы не они, я бы никогда не встретила его, поскольку не стала бы организовывать тот вечер в «Старбакс», и неоткуда было бы убегать.

Наверное, это опять бог жизни — он опять говорит со мной.

Когда я пришла домой, мама с папой сказали, что хотят поговорить. Поначалу я их не слушала, но они были очень милы, а мама сделала мне чашку чая и усадила за стол на кухне. А потом она объяснила, что хочет извиниться за всю эту историю с сережками, и еще она сказала, что знает, кто взял сережки. Я тут же спросила: и кто? А она мне: Джен. Я просто уперлась в нее взглядом, ничего не понимая. И тогда она добавила: да-да, именно Джен. Я все равно не понимала: и как это могло произойти? Она принялась мне рассказывать, как Морин указала ей на совершенно очевидное. Это были любимые сережки Джен, и когда исчезают только они, а все остальное остается на месте, это не может быть совпадением. Поначалу я не могла сообразить, что это меняет, — Джен-то все равно не было. Но увидев, насколько сильно это все меняет для мамы, я перестала задаваться этим вопросом. Главное, что она была добра со мной.

И тогда я стала еще сильнее благодарна Безсобаки. Именно он научил меня мыслить так глубоко и ясно, видеть истинную суть вещей. Хотя мама и не понимала истинной сути вещей — не знала, что члены жюри на конкурсах красоты не могут подтвердить свое право на жизнь, — она видела что-то другое, но так ей было легче, и она переставала вести себя как последняя сука.

А теперь, благодаря Безсобаки, я была достаточно мудра, чтобы принять это, а не объяснять, насколько это глупо и бессмысленно.

Мартин

Вам, возможно, интересно, кто же назовет своего ребенка именем Пачино? Только родители Пачино, Гарри и Марша Кокс, — вот кто.

— А откуда у тебя такое имя? — спросил я у Пачино, встретив его в первый раз.

Он только растерянно посмотрел на меня. Правда, такая реакция была у него на любой вопрос. Он был полноват, с кривыми зубами, а еще он страдал косоглазием, так что немного ума было бы ему весьма кстати. Он как никто другой нуждался хотя бы в какой-нибудь компенсации.

— Чаво?

— Почему тебя так назвали?

— Почему меня так назвали?

То, что имена могут даваться людям не просто так, явно было для него новостью.

— Есть один знаменитый киноактер, которого зовут Пачино.

Он задумался.

— Правда?

— А ты разве о нем не слышал?

— Не-а.

— Как ты думаешь, тебя в его честь назвали.

— Не знаю.

— А ты у родителей не спрашивал?

— Не, я не спрашиваю про имена.

— Понятно.

— А тебя почему так?

— Почему меня так назвали?

— Ну.

— Почему меня назвали Мартином?

— Ну.

Я был в замешательстве. Если не брать в расчет очевидное — такое имя мне придумали родители, равно как его родители придумали ему имя Пачино (хотя и это могло оказаться для него новостью), — то я мог ему рассказать, что мое имя пришло из Франции, а его имя пришло из Италии. Но мне было бы тогда очень сложно объяснить ему, почему у него смешное имя, а у меня — нет.

— Вот видишь, это сложный вопрос. И если я не могу на него ответить, это еще не значит, что я тупой.

— Нет-нет. Конечно же нет.

— Потому что тогда ты тоже тупой.

Этот вариант ответа я не мог отмести сразу и безоговорочно. По целому ряду причин именно тупым я себя и ощущал.

Пачино — это восьмилетний мальчик, который учится в школе по соседству, и я помогаю ему с чтением книг. После разговора с Синди я увидел в местной газете объявление, в котором говорилось, что школе необходимы добровольцы, и я на него откликнулся: Пачино был первой остановкой на обратном пути к самоуважению. Я согласен, путь неблизкий, но я все же надеялся, что Пачино попадется мне не сразу. Если бы самоуважение находилось в Сиднее, а начинал свой путь я со станции «Холлоуэй-роуд», то я бы посчитал, что Пачино будет такой остановкой, где мой самолет должен будет дозаправиться. Я понимал, что одного его будет недостаточно, но я думал, что час, проведенный с тупым непривлекательным ребенком, можно приравнять к нескольким тысячам километров. Во время первого занятия мы спотыкались на простейших словах, так что было очевидно: такими темпами мне еще придется проехать двадцать с лишним остановок на метро, прежде чем я доберусь до аэропорта.

Начали мы с одной ужасной книжки про футбол, которую он хотел прочитать, — история одноногой девочки, которая, несмотря на свое увечье и сексистские настроения в команде, смогла стать капитаном школьной футбольной команды. Но надо отдать Пачино должное: почуяв, куда ветер дует, он изменил свое отношение к книге.

— Она, наверное, теперь забьет решающий гол в важном матче? — не без отвращения предположил он.

— Боюсь, что весьма вероятно.

— Но у нее же только одна нога.

— Ну да.

— К тому же она девчонка.

— Да, девчонка.

— Что же это за школа?

— Хороший вопрос.

— Так отвечай.

— Тебе интересно название школы?

— Ага. Хочу сходить туда с друзьями и поглумиться над ними. Где еще найдешь одноногую девчонку, играющую в футбол?

— Я сомневаюсь, что это настоящая школа.

— Так это все выдумки?

— Да.

— На хрен мне тогда с этим заморачиваться.

— Хорошо. Выбери другую книгу.

Он порылся на библиотечных полках, но не нашел ничего интересного.

— А что тебе интересно?

— Да ничего.

— Вообще ничего?

— Ну, я фрукты люблю. Мама говорит, я чемпион по поеданию фруктов.

— Понятно. Хоть есть в чем поупражняться.

До конца нашего занятия оставалось сорок пять минут.

И что мне было делать? Как получается, что человек начинает любить себя достаточно, чтобы продолжать жить. И почему занятие с Пачино мне не помогло. Отчасти это была его вина. Он не хотел учиться. Да и не о таком ученике я думал. Я надеялся, мне достанется очень умный ученик, которому помешали обстоятельства, которому достаточно одного дополнительного занятия в неделю, чтобы стать звездой рабочего класса. Я хотел, чтобы мои часовые занятия раз в неделю означали переход от одного будущего, в котором будет только героин, к другому, в котором будет место только изучению английской литературы в Оксфорде. Именно такого ученика я хотел, а мне подсунули ребенка, у которого вся жизнь сводилась к поеданию фруктов. Да и зачем ему уметь читать? На мужских туалетах обычно есть таблички с картинками, а мама всегда может объяснить, если какие-то слова встретятся в кино или на телевидении.

Возможно, все дело было именно в очевидной бессмысленности моего занятия. Вероятно, понимая это, можно любить себя больше, чем если помогать кому-то по-настоящему. Возможно, мне даже будет лучше, чем тому блондину-медбрату, и тогда я смогу снова над ним поиздеваться, но на этот раз с осознанием своей правоты. Ведь если чего-то стоишь, всегда можно поторговаться. Можно провести не один год, набивая себе цену, а потом спустить все за один вечер. За несколько месяцев я лишился всего, что заработал за сорок с лишним лет. А поскольку занятия с Пачино больше чем в десять пенсов я не оценил, должно пройти еще очень много времени, прежде чем я снова смогу погулять на славу.

Зато теперь я могу закончить то предложение: «Тяжело — это когда учишь Пачино читать». Или даже: «Тяжело — это когда пытаешься заново собрать себя по кусочкам, но инструкции нет, а еще ты не знаешь, где все самые важные детали».

Джей-Джей

Лиззи с Эдом купили мне гитару, губную гармошку и специальную подставку для нее на шею; а когда я провожал Эда в аэропорт, он сказал, что хочет купить мне билет домой.

— Я не могу сейчас вернуться домой.

Я просто хотел его проводить и попрощаться, но на метро мы ехали так долго, что в итоге говорили далеко не о том, какие журналы он купит в дорогу.

— Здесь тебе ничего не светит. Возвращайся, собери группу.

— У меня уже есть группа.

— Какая?

— Ну, мои ребята.

— Ты считаешь их своей группой? Тех неудачников и гребаных… извращенцев, которые были в «Старбакс»?

— В группе неудачников и извращенцев я был раньше.

— Не было в группе никаких извращенцев.

— А как же Доллар Билл?

Доллар Билл был нашим первым басистом. Он был постарше нас, и нам пришлось попросить его из группы после истории с сыном местного школьного сторожа.

— По крайней мере, этот мудак хотя бы играть умел. А твои новые друзья что умеют?

— У нас не такая группа.

— Да у вас никакая группа. И что теперь, это у вас навсегда? Будешь с ними до конца своих дней?

— Нет, до тех пор, пока их жизнь не наладится.

— Наладится? Девица — ненормальная. Ведущему ни за что не смыть с себя позор. А у женщины есть ребенок, который дышать-то ни хрена не может. И когда у них что-то наладится? Проще надеяться, что все станет хуже. Тогда они спрыгнут с той гребаной крыши, и ты сможешь вернуться домой. У тебя только один выход.

— А у тебя?

— Я-то тут при чем?

— В чем ты видишь выход для себя?

— О чем ты?

— Я хочу понять, какой выход есть у всех остальных людей. Объясни мне, в чем разница. Пусть Мартин, Морин и Джесс в глубокой заднице, но ты… У тебя есть работа, ты продаешь подписку на кабельный канал. И что дальше?

— У меня есть свое будущее.

— Так скажи мне, что это за будущее.

— Да пошел ты.

— Я просто пытаюсь объяснить.

— Да, я понял. Мое будущее мало чем отличается от будущего твоих друзей. Спасибо. Не возражаешь, если я застрелюсь по приезде домой? Или ты хочешь, чтобы я это сделал прямо сейчас?

— Ну я же не это имел в виду.

Но, пожалуй, именно это я и имел в виду. Когда оказываешься в таком месте, где оказался я на Новый год то думаешь, будто все остальные — за миллионы миль отсюда, за океаном. Но это не так. Нет никакого моря. Большинство из них совсем рядом — достаточно протянуть руку. Я не имею в виду, что счастье всегда близко, и нужно только уметь его увидеть, — бред это. Я не утверждаю, что иногда от желания покончить с собой до желания жить дальше рукой подать; я утверждаю, что иногда от желания жить дальше до желания покончить с собой рукой подать. Быть может, не стоит мне себя этим утешать.

Девяносто дней подходили к концу, и, пожалуй, тот суицидолог знал, что говорил. Все изменилось. Не особенно быстро, не особенно сильно, но изменилось. Возможно, мы даже не прикладывали к этом особых усилий. А в моем случае все изменилось не в лучшую сторону. Я мог честно признаться, что тридцать первого марта мое положение и мои перспективы были еще более незавидными, чем в Новый год.

— Ты действительно собираешься все это терпеть? — спросил Эд, когда мы добрались до аэропорта.

— Что терпеть?

— Ну, не знаю. Такую жизнь.

— А почему бы и нет.

— Серьезно? Черт. Ведь ты, по идее, должен быть единственным, кто не станет такое терпеть. Мы бы все поняли, если бы ты спрыгнул. Никто бы не подумал: мол, зря он это сделал — взял и выбросил все на ветер. Ведь что бы ты выбросил на ветер? Да ничего. Терять-то тебе нечего.

— Спасибо, дружище.

— Да пожалуйста. Просто я объясняю, как мне это видится.

Он улыбался, и я тоже улыбался — просто мы разговаривали так, как всегда это делали, если с нами происходило что-то не очень хорошее. Просто на этот раз это звучало чуть более зло, чем обычно. Раньше он мог говорить, что бросившей меня девушке он все равно нравился больше, а я мог назвать дерьмовой песню, над которой он корпел несколько месяцев, но теперь ставки были слишком высоки. Но, наверное, он был прав как никогда. Я бы ничего не потерял — нечего было терять.

Быть уличным музыкантом не так уж плохо. Ладно, плохо, но не ужасно. То есть ужасно, конечно, но не… Я потом вернусь к этому предложению и закончу его. Сейчас мне не придумать определение, которое было бы одновременно и жизнеутверждающим, и честным. В первый день мне было просто охрененно, потому что я так долго не держал в руках гитару, второй день тоже прошел неплохо, я потихоньку разыгрался — вспоминал слова и аккорды, а еще ко мне понемногу стала возвращаться уверенность в себе. А потом я вошел во вкус, да и в любом случае это было лучше, чем развозить пиццу.

И ведь на этом действительно можно немного заработать. Сыграв одну лишь песню «Р.Е.М.» для группы испанских ребятишек у музея мадам Тюссо, я заработал фунтов десять, а на следующий день заработал немногим меньше, сыграв для группы шведов (или не шведов — не знаю) у галереи Тейт. Если бы я мог прибить того парня, то играть на улице было бы одним удовольствием. Он утверждает, что его зовут Джерри Ли Тротуар, а делает он вот что: садится рядом с тобой и начинает играть ту же самую песню, что и ты, но с разницей в пару тактов. Понимаете, я начинаю играть песню, и он начинает играть ту же песню, и я останавливаюсь, потому что звучит это ужасно, но он тоже останавливается, и все смеются — охренеть, как смешно, ха-ха-ха. Тогда ты уходишь в другое место, но он идет за тобой. И ему совершенно не важно, какую песню ты играешь, что, надо признать, впечатляет. Я надеялся избавиться от него, сыграв песню «Воздушная линия» группы «Риплэйсментс», которую я вспомнил специально ради него и которую знали от силы человек девятнадцать во всем мире, но и с ней он справился. Ну а монеты, конечно, кидали ему — он же тут гений, а не я. Однажды на Лестер-сквер я сорвался на него, и народ стал меня освистывать, потому что его все любили.

Но, наверное, у всех есть коллеги на работе, с которыми они не особенно ладят. А если вам не хватает ходячих метафор для бессмысленности и тщетности ваших занятий — я понимаю, что далеко не всем этого не хватает, — то стоит признать, что мало кто подходит на эту роль лучше, чем Джерри Ли Тротуар.

Морин

Мы встретились в пабе напротив Топперс-хаус, чтобы отпраздновать Девяностый День. Мы собирались немного выпить, подняться на крышу, немного подумать обо всем, а потом наведаться в индийский ресторанчик на Холлоуэй-роуд. Насчет индийского ресторанчика я сомневалась, но остальные сказали, что это все обсуждаемо.

Правда, я не хотела идти на крышу.

— Почему? — спросила Джесс.

— Потому что люди кончают там с собой, — объяснила я.

— Ясен пень, — сказала Джесс.

— А, так тебе понравилось то, что мы видели на День святого Валентина? — поинтересовался Мартин.

— Нет, мне не понравилось. Я о другом, сам понимаешь.

— Нет, не понимаю, — ответил Мартин.

— Это же часть жизни.

— Так всегда говорят о всяких неприятных вещах. «Ах, в этом фильме показывают, как кому-то выкалывают глаза штопором. Но это же часть жизни». А еще люди какают, и это тоже часть жизни. Этого никто не хочет видеть, ведь так? И этого не показывают в кино. Давай вечерком посмотрим, как люди сидят на горшке.

— Все равно не получится, — возразила Джесс. — Люди же запирают дверь в туалет.

— А если б не запирали, ты бы наблюдала за ними.

— Если бы не запирали, это было бы частью жизни в большей степени, разве нет? И тогда бы я наблюдала.

Мартин застонал, закатив глаза. Может показаться, что он намного умнее Джесс, но он ни разу, кажется, не переспорил ее, да и в этот раз у него не получилось.

— Но люди запираются для того, чтобы им не мешали, — сказал Джей-Джей. — А еще, возможно, они не хотят, чтобы им мешали, задумываясь о самоубийстве.

— То есть ты хочешь сказать, что мы должны спокойно стоять в стороне? — спросила Джесс. — Я не думаю, что это правильно. Возможно, сегодня мы сможем остановить кого-нибудь.

— А как это соотносится с теориями твоего друга? — спросил Мартин. — Насколько я понимаю, ты теперь считаешь, что попытка самоубийства — это лотерея.

Незадолго до того мы говорили о человеке без имени, которого зовут Безсобаки и который сказал Джесс, что в мыслях о самоубийстве ничего плохого нет, и все должны через это проходить.

— Я никогда ничего подобного не говорила.

— Прости. Я перефразировал твои слова. Мне казалось, мы не имеем права вмешиваться.

— Нет-нет. Мы можем вмешиваться. Вмешательство — это часть задуманного, понимаешь? Просто нужно задуматься об этом, а потом будь что будет. Если мы кого-то остановим, то послужим рупором богам.

— Будь я богом, — заметил Мартин, — я бы точно сделал тебя своим рупором.

— Это издевка?

— Это комплимент.

Джесс была польщена.

— Поищем кого-нибудь? — предложила она.

— А как ты собираешься кого-то искать? — не понял Джей-Джей.

— Во-первых, здесь кто-нибудь должен быть.

Мы оглядели паб. На часах было только начало восьмого, и народу было немного. В углу сидели два парня в костюмах, которые смотрели на экран мобильного телефона и смеялись. За столиком у барной стойки сидели три женщины, которые разглядывали фотографии и смеялись. За соседним столиком сидела молодая пара — они просто смеялись. А за стойкой сидел мужчина средних лет и читал газету.

— Слишком много смеются, — заметила Джесс.

— Человек, считающий пришедшее на мобильный сообщение смешным, не покончит с собой, — ответил Джей-Джей. — Мозгов не хватит.

— Я видела смешные сообщения, — возразила Джесс.

— Ну, — протянул Мартин, — я не уверен, что этот аргумент опровергает теорию Джей-Джея.

— Заткнись ты, — огрызнулась Джесс. — А что с тем человеком за стойкой? Он один. Читает газету. Пожалуй, лучше нам не найти.

Джей-Джей с Мартином переглянулись и одновременно рассмеялись.

— Лучше нам не найти? — переспросил Мартин. — То есть, по-твоему, мы должны отговорить кого-нибудь из присутствующих от самоубийства независимо от того, собираются ли они покончить с собой или нет?

— Ну, те смеющиеся идиоты на крышу не полезут. А в нем чувствуется… глубина, что ли.

— Он читает газету «Сан». Проглядывает полосу о скачках, — сказал Мартин. — Скоро придет его друг, и они надерутся пивом.

— Сноб ты.

— Скажите пожалуйста! А кто здесь думает, будто для мыслей о самоубийстве необходима некая духовная глубина?

— Все мы так думаем, — ответил Джей-Джей. — Разве нет?

Мы еще посидели в том баре, заказав выпить по два раза. Мартин пил виски с водой, Джей-Джей пил «Гиннесс», Джесс пила «Ред Булл» с водкой, а я — белое вино. Три месяца назад я бы, наверное, немного захмелела, но теперь пью намного больше, так что, когда мы вышли на улицу, мне просто было тепло и хорошо. За неделю до того часы перевели на час вперед, и хотя внизу казалось, что на улице темно, на крыше возникло такое ощущение, будто в городе еще осталось немного света. Мы прислонились к стене — рядом с тем местом, где Мартин перерезал проволоку, — и просто глядели в сторону Темзы.

— Ну, — нарушила молчание Джесс. — Кто-нибудь собирается прыгать?

Ответа она не дождалась, потому что этот вопрос больше не стоял перед нами — мы только улыбнулись в ответ.

— Наверное, это хорошо? Хорошо, что мы живы, — сказал Джей-Джей.

— Ясен пень, — ответила Джесс.

— Вообще-то, это был риторический вопрос, — заметил Джей-Джей.

Джесс выругалась и спросила его, что это значит.

— Понимаете, мне действительно интересно, — сказал Джей-Джей. — Я действительно хочу узнать, так ли… Не знаю, как это сказать.

— Действительно ли лучше, что мы живы, а не наоборот? — спросил Мартин.

— Да. Наверное.

— Для твоих детей это лучше, — сказала Джесс.

— Пожалуй, — согласился Мартин. — Если не считать того, что я с ними не вижусь.

— Для Мэтти лучше, — подхватил Джей-Джей.

Я ничего не ответила, и все тогда поняли, что для Мэтти это не лучше.

— Все равно нас всех кто-то любит, — сказал Мартин. — И эти люди предпочли бы, чтобы мы остались в живых. В общем и целом.

— Думаешь? — засомневалась Джесс.

— Ты хочешь спросить, считаю ли я, что твои родители хотели бы видеть тебя живой? Да, Джесс, твои родители хотели бы видеть тебя живой.

Джесс скривила лицо, явно сомневаясь в утверждении Мартина.

— И как мы только раньше об этом не задумались? — сказал Джей-Джей. — Еще на Новый год. Я о своих родителях даже не вспомнил.

— Наверное, потому что тогда все было хуже, — ответил Мартин. — Семья ведь как… даже не знаю. Как сила земного притяжения. Иногда сильнее, иногда слабее.

— Да, для тебя. Именно поэтому с утра мы готовы взлететь, а к вечеру уже не можем и шага ступить.

— Или как приливы и отливы. Ведь сложно что-то заметить, пока… Ну, в общем, вы поняли.

— А если бы кто-нибудь поднялся сюда сегодня, что бы вы сказали этому человеку? — спросил Джей-Джей.

— Я бы ему рассказала про девяносто дней, — ответила Джесс. — Это ведь действительно так.

— Да, — согласился Джей-Джей. — Действительно. Никто из нас не собирается расставаться с жизнью сегодня. Но… Если бы он спросил нас почему, если бы попросил рассказать, что же такого великого с нами произошло, раз мы не хотим кончать с собой… что бы вы ему сказали?

— Я бы рассказала ему про свою работу в газетном киоске, — ответила я. — И про викторину.

Все почему-то опустили глаза. Потом Джесс захотела было что-то сказать, но поймала взгляд Джей-Джея, после чего передумала это делать.

— Что ж, у тебя все неплохо, — сказал Джей-Джей после небольшой паузы. — А я вот стал ср… уличным музыкантом. Прости, Морин.

— А я безуспешно пытаюсь научить читать самого недалекого ребенка в мире, — сказал Мартин.

— Да не убивайся ты так, — сказал Джесс. — Ты вообще много что безуспешно пытаешься сделать.

— Ах да. Зато ты, Джесс… У тебя, б…, вообще все получается.

— Прости, Морин, — подсказал Джей-Джей.

— Да, Морин, прости.

— Девяносто дней назад я не знала Безсобаки, — возразила Джесс.

— Ах, точно. Безсобаки, — ухмыльнулся Мартин. — Серьезнейшее достижение, чья ценность неоспорима и не идет ни в какое сравнение с остальными. Исключая, конечно, приглашение Морин на викторину.

Я не стала напоминать ему про работу. Знаю, это не бог весть что, а могло показаться, будто я только о ней и думаю.

— Давайте расскажем нашему другу, который собирается покончить с собой, о Безсобаки. «Кстати, Джесс тут встретила одного человека, который отрицает имена и считает, что нам всем надо почаще пытаться свести счеты с жизнью». Вот он развеселится.

— Да ни хр… он так не считает. Ты просто издеваешься. Да и зачем ты вообще поднял эту тему, Джей-Джей? Мы собирались хорошо провести вечер, а теперь всем паршиво.

— Да, — ответил Джей-Джей. — Простите. Мне просто было интересно. Интересно, почему мы до сих пор живы.

— Спасибо, — ответил ему Мартин. — Спасибо тебе огромное.

Вдалеке виднелись огни знаменитого лондонского колеса обозрения.

— Но нам ведь не обязательно что-то решать прямо сейчас, правда? — сказал Джей-Джей.

— Конечно нет, — уверил его Мартин.

— Может, тогда еще полгода подумаем? Посмотрим, как пойдет.

— А эта штука вообще крутится? — задумался Мартин. — Никак не могу понять.

Мы долго смотрели на колесо обозрения, пытаясь понять. Мартин был прав. Оно казалось неподвижным, но на самом деле оно, наверное, вертелось.

Примечания

1

Быстрее. Быстрее (нем., фр.).

Content

Ник Хорнби
Долгое падение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мартин

Морин

Джесс

Мартин

Морин

Джесс

Мартин

Джесс

Мартин

Морин

Джей-Джей

Джесс

Морин

Мартин

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джей-Джей

Морин

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джесс

Джей-Джей

Мартин

Морин

Джей-Джей

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джесс

Джей-Джей

Морин

Мартин

Джей-Джей

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Мартин

Морин

Джесс

Джей-Джей

Мартин

Морин

Джесс

Джей-Джей

Мартин

Морин

Джесс

Джей-Джей

Мартин

Морин

Джесс

Мартин

Джей-Джей

Морин

Примечания