Лубенец Светлана

Свидание на крыше

Светлана Лубенец

Свидание на крыше

Глава 1

«Мы ненавидим Веру Филимонову!»

Вера вышла с популярного сайта «Лучшие друзья» и резко захлопнула крышку ноутбука. Жизнь дала трещину. Это ясно как день. И что теперь делать? Конечно, можно пойти к Илюхе Булатову и попросить его взломать их страницу и навести там шухеру. Может быть, он в силах уничтожить страницу вообще. Но где гарантия, что эти мерзавки не организуют новую, еще более гадкую и позорную? Поколебавшись пару минут, Вера опять включила ноутбук и вышла в Интернет. Сайт «Лучшие друзья» открылся на той самой странице, с которой Вера только что трусливо сбежала. А сбежать было от чего. Эта группа «Лучших друзей» называлась: «Мы ненавидим Веру Филимонову!» Аватар представлял собой самую кошмарную Верину фотографию, на которой она была изображена после кросса на 500, красная, взмокшая, с открытым ртом, выпученными глазами и всклокоченными волосами. Авторам группы показалось этого мало, и фотография была крестнакрест перечеркнута лохматыми толстыми кровавокрасными линиями.

Вера представила, как Ольга Первухина и Маринка Карпенко, высунув языки от удовольствия, «мастерили» эту страницу, и содрогнулась. Имелось даже видео! Прошлой весной они всем классом были в походе. Кинокамеру с собой брала как раз Маринка. Из того, что она наснимала, девчонки сделали удивительно безобразную нарезку. Конечно, на всех кадрах была Вера, которая в те моменты даже не догадывалась, что камера нацелена в ее сторону. Она везде была на втором плане, зато в самых комичных позах и с идиотским выражением лица. Особенно отвратительным был эпизод, где Вера с какимто нечеловеческим остервенением засовывала и засовывала себе в рот ложку за ложкой вермишель с тушенкой. Тогда зверски голодны были все и на еду набросились не менее жадно, чем Вера. Но сидящие рядом с ней девчонки держали ложки куда изящней и вермишели зачерпывали значительно меньше. И ни одна из них так мерзко, как Вера, рта не раззявливала. Одна лишь она смачно заглатывала корм, как оголодавший поросенок. Приятным было только то, что пока никто не оставил под этим видео комментариев.

Зато в фотоальбоме комментов было хоть отбавляй! Альбом состоял аж из пятидесяти четырех фотографий, по которым прослеживалась чуть ли не вся Верина пятнадцатилетняя жизнь. С Ольгой Первухиной они дружили с самого детского сада, а потому альбом открывался фоткой, где маленькая Вера, наряженная снежинкой, читает у елочки стишок. С помощью опций фотошопа Верина голова была вытянута в длину и увеличена до размеров хорошего дирижабля. Уж до чего карикатурна всем известная Масяня, но Вера у елочки была гораздо круче. Все остальные пятьдесят три фотографии тоже были изуродованы, но так ловко, что Верины черты не растворялись в фотошопных наворотах, а, наоборот, делались как бы еще выпуклее, объемнее и, что самое обидное, были легко узнаваемы. Вера считала, что ее нос от природы чуть широковат. На фотографиях он расплывался в уродливую картофелину, и за этой картофелиной все равно вставала именно она — Вера Филимонова. Прямые и не очень послушные волосы, которые никоим образом невозможно было завить, на фотографиях торчали во все стороны гнилой сивой соломой. Не слишком длинные ноги были укорочены до смехотворный длины. Карлик Вера на одной из фоток играла в бадминтон, на другой — стояла у школьной доски.

На самой главной фотографии, которая являлась обложкой альбома, Вера со съехавшим на бок ртом и низким лобиком дебилки сидела на скамейке в парке вместе с Аликом Рогачевым, в которого влюблены все девчонки их класса. Ольга с Маринкой, разумеется, тоже. Именно на почве неразделенной любви к Алику они и спелись и ополчились на Веру. А что же сам Рогачев? А Алик на первой же дискотеке в сентябре этого года выбрал ее, Веру. Она вернулась с каникул коричневой, как шоколадка. От природы светлые волосы выгорели на жгучем солнце Крыма до такой степени, что стали почти платиновыми. Мама ровной линией остригла сначала Верину челку, а потом так же ровно и концы волос, достающих почти до пояса. Алик первым делом повелся на платиновые волосы. Вера это сразу заметила. Как ни крути, у блондинок против брюнеток явные преимущества. Уже после того, как оглядел волосы, Рогачев заглянул в Верины сероголубые глаза. Она научилась очень красиво их подкрашивать: серебристосерым карандашом оттеняла нижнее веко, растушевывая карандаш так, что глаза казались тонущими в жемчужной дымке. Потом поверх серебристого у самой линии ресниц Вера чутьчуть добавляла черного, который, ложась на серый, несколько смягчал свою антрацитовость и придавал глазам особую глубину и выразительность. Губы Вера не красила. Они от природы были у нее такими пухлыми и яркорозовыми, что для законченности образа вполне хватало бесцветного блеска.

— Прогуляемся? — предложил ей Алик после дискотеки и протянул руку.

Вера тут же вложила в его ладонь свою и ответила:

— Почему бы и нет!

С тех пор они гуляли почти каждый день. Все так же: рука в руке. Им было очень хорошо вдвоем. Оказалось, что у них масса общих интересов, начиная от любви к точным наукам и заканчивая катанием на роликах. Катались они тоже не разнимая рук, благо оба держали равновесие очень хорошо. Не говоря друг другу ни слова, они нутром чувствовали, куда надо свернуть: направо или налево, когда надо притормозить или остановиться. Однажды между колесиками одного из Вериных роликов попал камешек. Ее лихо крутануло на месте. Упали они с Рогачевым на голый асфальт одновременно. Боль в локтях и спине Вера почувствовала много позже того, как ее губ коснулись губы Алика. С тех пор они целовались каждый вечер, легко и нежно. Обнимая своего друга за шею забинтованными в локтях руками, Вера думала о том, как здорово, что между колесиками так вовремя попал камешек. От прикосновения прохладных губ молодого человека, казалось, даже утихала боль в спине — на уровне поясницы переливался всеми цветами огромный отвратительный синяк.

Примерно через месяц после первого поцелуя Вера вдруг обнаружила, что осталась практически без подруг, а Ольга Первухина превратилась в настоящую врагиню. Когда Вера попыталась выяснить у Ольги, в чем причина такой резкой перемены отношений, Первухина ответила на удивление честно:

— Ты прямо изпод носа увела у меня Рогачева! Какая ты мне после этого подруга?

— Я ни у кого его не уводила, — возразила Вера. — Он ни с кем в тот момент не встречался.

— Вот именно, что он был совершенно свободен, и я как раз собиралась предложить ему встречаться со мной!

— Прямо так сама и предложила бы?

— А что в этом странного? Сейчас не девятнадцатый век! И даже не двадцатый! У нас с парнями абсолютно равные на этот счет права! — с вызовом ответила Ольга.

Вера пожала плечами, потому что както не совсем была уверена в равенстве. Вернее, ей совсем не хотелось этого равенства. Ей было очень приятно, что Алик подошел к ней сам, сам предложил встречаться, сам первым поцеловал. То есть выходило, что она, Вера, ему не навязывалась, что он сам ее полюбил. Впрочем, о любви Рогачев ей пока не говорил, но ведь все ясно и так: того, кого не любят, не целуют. Да и вообще… они встречаются всего второй месяц. Скажет еще. Не все сразу. Его признание еще впереди, и от этого так сладко замирает сердце.

— Ну… теперь ведь ничего не изменить… — проронила она, чтобы хоть чтото ответить Первухиной.

— Почему вдруг ничего?! — выкрикнула Ольга, и лицо ее так противно заострилось, что Вера невольно отпрянула от подруги. Такой некрасиво злой она ее никогда еще не видела. А Ольга между тем продолжила: — Ты вполне можешь дать ему от ворот поворот!

— Зачем? — едва прошептала Вера.

— А затем, что я твоя лучшая подруга, а ты заставляешь меня страдать от безответной любви!

Вера содрогнулась. Первухина слишком резко выкрикнула про безответную любовь, будто провела железом по стеклу. Про любовь ведь надо говорить тихо, еле выдыхая: я… его… люблю… Впрочем, откуда Вере знать, как говорят про любовь безответную? У неето с Аликом полная гармония!

— Оля, — с большим терпением в голосе проговорила тогда Вера. — Даже если я дам Рогачеву, как ты выражаешься, от ворот поворот, это вовсе не значит, что он тут же полюбит тебя. Знаешь же поговорку: «Насильно мил не будешь»!

— С чего ты взяла, что насильно? Тебя не будет рядом, он внимательно присмотрится ко мне и поймет, что я ничем не хуже! Ведь ты не будешь же утверждать, что я хуже?!

Вера отступила от разошедшейся не в меру подруги еще на шаг назад. Нет, конечно, Ольга не была хуже. Более того, Вера всегда считала, что Первухина гораздо выигрышнее ее смотрится. Она яркоглазая, с кудрявыми темными волосами, которые эффектно распадаются на отдельные блестящие прядки. Кажется, что вокруг головы девочки стоит дрожащая дымка. Но даже ради своей лучшей подруги с чудесными глазами и волосами Вера неспособна поступиться своей любовью. Да, любовью. Тогда она первый раз назвала свое чувство к Алику любовью. А подруге сказала так:

— Знаешь, Оля, ты совсем не хуже меня, но люди выбирают друг друга не только по красоте…

— А по чему же еще?

— Не знаю… По велению сердца, наверно…

— Ой, вот только не надо мне этих красивых сказок про сердце и красивую душу! — еще злее рявкнула Первухина. — Не верю я в них! Просто кто вперед успел, тот и съел! Отступись от Алика, Верка! Пока добром прошу!

— Что значит «пока добром»? — в полной растерянности спросила Вера.

— А вот если не отступишься, тогда и узнаешь, что будет потом!

— Я не отступлюсь…

— Не отступишься?!

— Не отступлюсь!

— Ну тогда ты мне больше не подруга, и у меня полностью развязаны руки! — На этой эффектной фразе Ольга Первухина так резко развернулась, что мягкий игрушечный рыжий полосатый котенок, болтающийся на длинной цепочке на молнии ее сумки, умудрился весьма немягко ударить Веру прямо в глаз. Глаз тут же заслезился, и из него выкатилась одинокая слеза. Как потом выяснилось, не последняя.

В тот же день в классе Первухина отсела от Веры за стол к Маринке Карпенко. На следующий день Вера почувствовала, что в классе както нехорошо изменился микроклимат. Девчонки кучковались вокруг Карпенко с Первухиной, и вокруг них воздух был будто сжатым, спрессованным и упругим, как резина. Веру он отталкивал, как мячик. Когда же на Верину просьбу дать срисовать таблицу по истории самая тихая девочка класса Таня Разумихина сказала: «А не пошла бы ты…» — стало понятно, что дело плохо. Вера оказалась в полном вакууме. Никто из девчонок с ней не разговаривал. Парни, конечно, относились к ней попрежнему ровно, но что с них взять, с парней? Кроме Алика, Вере никто интересен не был. А без подруг было непросто. Да что там непросто! Без них было тяжко. Вера не умела существовать одна. Что, например, одной делать на перемене? Из кабинетов учителя выгоняют, в библиотеке тоже не станешь каждую перемену толкаться. Даже в столовой очень глупо сидеть одной за столиком. Както это не принято в их школе. К небольшим четырехугольным столам обычно придвигалось еще по двачетыре дополнительных стула, и скудные школьные порции поедались под дружный смех одноклассниц и одноклассников. Вера в этих компаниях теперь вдруг стала лишней. Она не могла понять, почему против нее ополчились все девчонки. Что плохого она сделала той же Разумихиной? Или, например, Витке Жуковой, длинной и угловатой спортсменке, которая всем дискотекам предпочитала футбол на пустыре за домами в составе любой команды, хоть взрослых парней, хоть сопливых пятиклассников?

А теперь вдруг появилась эта страница: «Мы ненавидим Веру Филимонову!» Несчастная Вера Филимонова еще раз пробежалась глазами по списку участников группы. Надо же, в нее уже вступили несколько парней, девчонки из параллельных классов и даже совсем незнакомые личности, которые от души потешались над Вериными «отшопированными» фотографиями и отпускали на ее счет разные скабрезные шуточки.

В разделе «Описание группы» было написано, что она создана против одноклассницы, которая гнусно и подло завлекает парней до неприличия обесцвеченными волосами. Члены группы уверены, что никакая стильная челка не может скрыть Верин низкий и узкий лобик и, соответственно, общую дебильность, каковая совершенно явственно видна на каждой из представленных в группе фотографий. Ниже крупными буквами было написано: «ОНА ДОСТАЛА ВСЕХ НАС!!» После этого шло обращение собственно к Вере: «Слышь ты! Не вздумай кому пожаловаться! Что плохого в том, что тебя все ненавидят?! Не каждому такое в жизни выпадает! Будет что вспомнить на пенсии! Но лучше исчезни до пенсии! Группа будет существовать до тех пор, пока ты не удалишь сама себя из нашей жизни!»

В обсуждениях была всего одна тема, зато какая: «Что станешь делать, если встретишь Филимонову на улице?» Ответы на этот вопрос были один другого мерзостнее.

Вера глубоко вздохнула, загоняя слезы обратно в глаза, и задумалась. Вот ведь взять Первухину… Нормальная была девчонка, не злая. Подругой считалась. Да что там считалась! Она была ею! Всегда умела и вовремя поддержать, и посочувствовать. А еще с ней было здорово валять дурака и хохотать во все горло над всякой ерундой. И что же теперь получается? Получается, что дружба в этом мире существует до поры до времени? До того момента, когда вдруг пересекутся интересы и один друг или подруга встанет на пути другого? И как же после этого жить дальше в полном одиночестве? Конечно, у нее, Веры, есть приятельницы по спортклубу, куда она раз в неделю ходит на фитнес, да и соседка по лестничной площадке Танюха — тоже не последний человек в ее жизни, но… Словом, Ольге Первухиной найти замену довольно трудно. А в школе в одиночку вообще очень тяжело существовать.

Вера уже совсем хотела выйти с сайта, как вдруг ее пронзила ужасная в своей простоте мысль: а что будет, когда эту группу в «Лучших друзьях» увидит Рогачев? Он запросто может от Веры отвернуться, когда, например, разглядит ее на видео, посвински пожирающую вермишель с тушенкой… или на той фотке, где у нее голова как дирижабль…

Нет! Алик не может купиться на эти штучки! Он ведь любит ее, Веру! Да, он никогда не говорил ей этого, но ведь нелюбимых не целуют так нежно и трепетно! С нелюбимыми не встречаются каждый вечер и не водят по улицам за ручку!

А может быть, взять и самой рассказать Рогачеву про эту группу? А что?! Он наверняка сможет ее, Веру, защитить! Как? А это уж его дело, как выручить из беды свою даму сердца. Но он должен выручить! Должен! Иначе все бессмысленно! Иначе зачем существуют любовь и любимые люди? И как же хорошо, что это наконец пришло ей в голову!

Вера победно посмотрела на фотки членов группы, которая ее ненавидела. Погодите!!! Вы еще узнаете, что такое настоящая любовь и ненависть! Вы еще прощения попросите! А если и не попросите, то все изойдете черной завистью, глядя на то, как верный Алик бросится на защиту своей девушки!

Довольная собой Вера вдруг увидела, что количество членов группы увеличилось еще на одного человека. Она раскрыла список друзей и прокрутила его. Минуту назад в группу вступил Александр Рогачев.

Глава 2

Мы еще поборемся с этими гадами…

С утра в школе Рогачев прятал от Веры глаза и ни разу не подошел к ней в течение всего учебного дня. Она сама порывалась объясниться с Аликом, но он очень ловко ускользал от нее: то резво смешивался с группой одноклассников, то бросался с какимито вопросами к учителям, то резко и неожиданно сворачивал в первые попавшиеся открытые кабинеты, будто у него там были очень срочные дела.

После уроков Вера хотела дождаться Алика на крыльце школы, но он то ли както умудрился выскочить раньше нее, то ли вышел в боковую дверь возле столовой, через которую заносили коробки и контейнеры с продуктами. Бесполезно прождав Рогачева на крыльце около часа, Вера понуро побрела к дому. Она поминутно посматривала на мобильник, надеясь увидеть значок сообщения, пришедшего от Алика. Вообщето смотреть и не надо было, поскольку после прихода смс телефон обычно выдавал тоненькую мелодичную трель. Никаких трелей не было, но Вере казалось, что она могла их прослушать, поскольку на улице чрезмерно шумели машины и неприятно громко переговаривались между собой прохожие. А уж за пронзительным лаем маленькой и вертлявой черной собачонки, которая неизвестно почему увязалась за Верой, можно было пропустить даже громкий звонок.

Сообщений не было. Звонков тоже. Она попыталась позвонить сама. Рогачев не откликался. На Верино сообщение ответа не пришло. Все стало окончательно понятно. Алик от нее отказался, примкнув к группе травящих ее людей.

Дома, бросив рюкзачок в кресло и не сняв даже уличной обуви, Вера первым делом бросилась к ноутбуку.

В группе «Мы ненавидим Веру Филимонову!» народу еще прибавилось. Это были совершенно незнакомые Вере личности, которым, похоже, просто нравилось когото ненавидеть. Все равно кого. Назвавшись ненавистником Веры, человек развязывал себе руки: он мог отпускать на ее счет всякие ядовитые замечания — ненависть с ходу его оправдывала. Мог отвратительно ругаться, придумывать о ней, которую никогда не видел вживую, всякие мерзости.

До дрожи в руках и коленях потрясла Веру новая тема, появившаяся в обсуждениях: «Как ты хотел бы казнить Веру Филимонову?» Члены группы весело и смачно обсуждали способы ее умерщвления, будто она была не живой девочкой, а мультяшным персонажем или злодейкой с какогонибудь уровня компьютерной игры. Ватными пальцами Вера прокрутила все сообщения этой темы. Александр Рогачев не придумывал ей казней и не отвечал на вопрос, что сделает, если встретит Филимонову на улице. С одной стороны, это делало ему честь, с другой — он ведь и не собирался больше встречаться с Верой, так что и казнить ее будут другие. А что же он? А он будет стоять в сторонке и смотреть, как ее распинают. Неужели все будут стоять и смотреть?!! И те, кто в группе, и те, кто еще не успел в нее вступить?

Подавив судорожный всхлип, Вера захлопнула ноутбук, забыв его выключить, и, не чуя под собой ног, поспешила с однокласснику Илюхе Булатову, которого все считали компьютерным гением.

— О! Верка?! — удивился Илюха, картинным взмахом руки пригласив ее в квартиру. — Какими, так сказать, судьбами?

— Мне с тобой посоветоваться надо… по одному делу… — жалко пролепетала Вера.

— Вот уж чего никогда в жизни не делал, так это не давал советов!

— Брось… Такие наверняка давал… или подобные… Это по части Интернета…

— Ну… тогда, может, и в самом деле помогу! — Илья подмигнул однокласснице и потащил ее в комнату. Там, усадив на диван, спросил: — Ну! И какие у тебя проблемы с Интернетом? Кстати, какой у тебя модем? Провайдер какой?

— Дело не в модеме и не в провайдере, — отмахнулась Вера. — Лучше скажи, ты можешь коечто сделать… ну… как этот…

— Как кто?

— Как… хакер?

— Хаааакер?

— Ну… может, как программист… не знаю я, как правильно назвать. Короче, у тебя есть страница в «Лучших друзьях»?

— Что я, ненормальный? — для усиления впечатления от своих слов Булатов самым невероятным образом выпучил глаза.

— А что, страницы в «Лучших друзьях» только у ненормальных? — удивилась Вера.

— Ну… я имел в виду, что они есть только у тех, кому делать нечего! Мне некогда виснуть в «Друзьях». Другие, понимаешь, интересы!

— А ты хоть представляешь, как на этом сайте страницы выглядят и вообще… как там все устроено?

— Конечно, представляю. Заходил, смотрел. Понял, что не мое, и слинял.

Вера покусала губы в раздумье и через минуту все же решила задать в лоб вопрос, не имеющий никакого отношения ни к «Друзьям», ни к Интернету вообще:

— А скажи, Илья, как ты ко мне относишься?

Булатов округлил глаза еще больше и совершенно растерянно буркнул:

— Это в каком же смысле?

— В прямом! Вот тебе есть за что меня ненавидеть или, к примеру, казнить?

— Так! Филимонова! Ты че? Ты, часом, не спятила? — возмутился одноклассник.

— Ответь, Илюха, не крути! — не менее возмущенно вскричала Вера.

— Не собираюсь я на идиотские вопросы отвечать! Ты говорила, что у тебя чтото с инетом, — вот об этом и спрашивай!

— Хорошо, — согласилась она. — Из твоего ответа я понимаю, что никаких личных претензий у тебя ко мне нет!

— Правильно понимаешь!

— Тогда можно, я коечто покажу тебе на сайте «Лучшие друзья»?

Уже заинтригованный Булатов милостиво кивнул и разрешил:

— Валяй!

Вера, подойдя к включенному компьютеру, зашла на сайт, отыскала группу «Мы ненавидим Веру Филимонову!» и предложила Илюхе:

— Вот, полюбуйся…

Смешно сморщив нос, парень перевел глаза на страницу и тут же присвистнул. Потом он бросил на Веру непонятный взгляд и углубился в чтение.

— Дааа… — протянул он, оторвавшись от экрана, когда ознакомился со всеми разделами страницы. — И чем же это ты, Вера Филимонова, так достала такую кучу народа?

— Нне знаю… — начала она, опустив глаза, потом резко подняла их на Илюху и заговорила, горячо и сбивчиво: — То есть… знаю, но не совсем… Понимаешь, группу организовали девчонки! За то, что… в общем… изза Алика Рогачева… ну что я с ним… то есть он со мной… Я не захотела от него отказаться, и вот… появилась группа! А потом в нее стали вступать все кому не лень! Я многих и не знаю вовсе! И они меня никогда не видели, а на полном серьезе рассуждают, как получше со мной расправиться!

— Наверно, всетаки не на полном серьезе, — возразил Булатов. — Они о тебе рассуждают как об отвлеченном лице. В этих «Друзьях» вообще навалом подобных групп. Я видел даже такую: «Я ненавижу вас всех до такой степени, что непонятно, почему вы до сих пор еще живы!» Не думаешь же ты, что это всерьез?

— Кто их знает, Илья! — Вера зябко повела плечами. — В любом случае мне не хочется, чтобы меня подобным образом обсуждали ни как настоящую Веру Филимонову, ни как отвлеченное лицо.

— Согласен, что хорошего в этом мало. Так ты пришла, чтобы я…

— Да! Да! — перебила его она. — Говорят, что можно както взломать страницу и все ее содержимое уничтожить! Ты можешь?

— Честно говоря, никогда этим не занимался, но можно попробовать… хотя…

— Ну что «хотя»? Что тебя может останавливать? Это же… это ужасно, что они придумали! Так нельзя с людьми! Даже та группа, о которой ты рассказал, она лучше. Ненавидеть всех — это никого конкретно! Просто у человека, образовавшего группу, чтото не получилось в жизни, вот он и ополчился на весь свет. И примкнувшие в нему — такие же неудачники! Пусть себе тусуются вместе и жалуются друг другу на жизнь, на всех. Эти ВСЕ — совершенно безлики, а вот я…

— Я с тобой совершенно согласен. — Булатов кивнул. — Но они запросто организуют новую группу! Тебе такое в голову не приходило?

— Приходило! Но ты же можешь и со следующей чтонибудь эдакое сделать… Разве нет?

— Допустим! А на следующий день — опять новая группа! Похоже, они уже от этой своей ненависти к тебе ловят кайф, а потому просто так от нее не откажутся.

— И что же делать? — еле слышно спросила Вера. Плечи ее непроизвольно опустились, и очень захотелось заплакать.

— Брось распускать нюни! — преувеличенно бодро вскрикнул Илюха и даже пребольно хлопнул ее по плечу, будто она не девочка, а свой в доску пацан.

После таких булатовских слов и скупого мужского, но очень болезненного подбадривания Верино хотение тут же перешло в состояние необходимости, и она от души разрыдалась. Илья растерялся окончательно. Из компьютерного кресла он пересел к однокласснице на диван, уже осторожно и невесомо положил руку на плечо и участливо спросил:

— Че? Больно, да? Прости, не хотел? Не рассчитал, в общем…

Вера всхлипнула и проклекотала:

— Нет, не очень… Просто паршиво на душе…

— Это я понимаю, — отозвался Булатов, потом вдруг оживился, хлопнул бедную Веру все по тому же плечу еще сильней и крикнул: — Придумал!!!

— Что? — прошептала она, потирая окончательно онемевшие плечо и шею.

— Надо организовать альтернативную группу «Мы любим Веру Филимонову!».

— Мы — это кто?

— Да хоть кто! Пока я! Потом навербую сторонников! Приглашение вывешу в группе ненавистников. Клянусь, половина перебежит к нам!

— Сомневаааюсь, — протянула Вера. — Ненавидетьто куда прикольней! Ругаться можно почерному и вообще…

— Согласен, но если развязать с той группой войну, то… Словом, если мы будем действовать изобретательно, то к нам потянутся! Не сомневайся! Всегда интересней играть на сильной стороне!

— Ну… не знаю… А что будет в этой группе?

— А все то же, только… наоборот! Перешли мне по электронной почте свои самые лучшие фотки, я еще их подкорректирую в фотошопе! Будешь краше голливудской красотки!

— Илюш, а может, не надо крашето? — опять засомневалась Вера. — Крайности, они того… всегда раздражают…

Булатов, не отвечая, бесцеремонно схватил ее цепкими пальцами за подбородок и принялся крутить перед собой Верино лицо тудасюда, будто ее шея представляла собой какуюнибудь шарнирную конструкцию. Вера мужественно терпела, потому что в лице Ильи теперь видела единственного своего защитника.

— Ну что ж… — удовлетворенно проговорил Булатов после детального осмотра лица одноклассницы. — …в общем и целом ты у нас и так ничего! Блондинка эдакая… На мой вкус, несколько бледновата, но это можно всякими фильтрами исправить… Освещение подобрать, то да се… В общем, шли фоты!

— Ладно. — Вера согласно кивнула.

— А видео у тебя есть? Ну то, из похода? Или какоенибудь другое?

— Нет, видео у меня нет.

— Не страшно, — тут же успокоил ее Илюха. — Завтра после школы пошли в парк у вокзала. Я тебя поснимаю! Там такие мостики есть классные! Беседки всякие…

— У тебя камера есть?

— А то! Не хуже других живу, между прочим.

Вера задумалась на минуту, а потом выпалила:

— А скажи, Илюшка, что я тебе буду должна за эту… ну альтернативную страницу?

— В смысле? — Булатов сделал непонимающее лицо и даже отшатнулся от Веры.

— Ну… ты же будешь тратить на это время, по паркам со мною ходить, камеру свою эксплуатировать… и вообще…

Илья посмотрел на одноклассницу с изумлением, покачал головой, а потом, прищурившись, спросил:

— И сколько же ты баксов готова мне отвалить?

Вера потемнела лицом и одними губами ответила:

— У меня нет баксов… и вообще… даже рублей нет… Ну… может, полтинник наскребу, не больше.

— А как насчет евро? — опять спросил Булатов.

Бедная Вера смогла только отрицательно качнуть головой. Тогда Илья опять хлопнул ее по плечу, сам от этого очередного хлопка смутился и сказал:

— Знаешь что, Вера Филимонова! Не все в этом мире измеряется деньгами! Между прочим, я видел, что этот ваш красавчик Алик Рогачев в группу твоих ненавистников тоже вступил…

— И что?

— А то, что надо дать ему за это по мозгам!

— А ты у нас, значит… — Вера вдруг горько рассмеялась. — Защитник всех обиженных и оскорбленных?

— Вообщето никогда им не был! Но эта группа мне очень не понравилась! Очень! В общем, иди домой, Верка, присылай мне фотки и жди! Мы еще поборемся с этими гадами!

Глава 3

Пакт о ненападении

Алик Рогачев тупо смотрел на страницу сайта «Лучшие друзья». Группа «Мы ненавидим Веру Филимонову!» разворачивала свою деятельность все шире и шире. В обсуждениях появилась тема «Наше творчество», куда члены группы помещали всякие двусмысленные стишки, касающиеся Веры. В новостях был объявлен конкурс на лучший аватар, который требовал любую Верину фотографию обезобразить как можно круче, но чтобы Филимонова при этом оставалась узнаваемой! Даже среди музыкальных записей появились отвратительные кричалки, автором которых был незнакомый Алику парень под ником Арарат. Какое дело было этому Арарату до Веры, Рогачев никак не мог понять. Какое дело было до нее всем остальным уже ста пятидесяти четырем членам группы? Понастоящему эта группа нужна была одной лишь Ольге Первухиной. Даже Маринке Карпенко, которая значилась модератором, не очень.

Вспомнив об Ольге, Алик скривился так, будто кусок ветчины, который он както вдруг разом стянул зубами с бутерброда, здорово протух. Он выплюнул розовое мясо прямо на тетрадь по алгебре и задумался.

Ольга Первухина была ничего себе девчонкой: стройной, длинноногой, кареглазой. В прошлом году он даже подумывал о том, не приударить ли ему за ней. Ольга, казалось, это чувствовала и явно поощряла его особо теплыми взглядами. А в этом году ему, Алику, вдруг понравилась Вера Филимонова. Как только он увидел на линейке, посвященной Первому сентября, Верины дымчатосветлые волосы, так сразу и влюбился. Еще не в саму Веру. В волосы: густые и до того тяжелые, что ветер с трудом мог отделить от общей их массы лишь самые тонкие прядки. А потом Филимонова повернулась, и он окончательно пропал. У Веры откудато вдруг взялись чудные, чуть припухшие, прозрачнорозовые губы. Их сразу захотелось поцеловать. Вообщето он, Алик Рогачев, еще никогда в жизни ничьих губ не целовал. Но ни о чьих других уже и думать не мог. Только о Вериных. Да что там губы! Она нравилась ему вся! На ней здорово сидел школьный черный пиджак. А воротничок белой блузки будто дополнительно освещал нежное лицо. В школу Вера почемуто не носила, как все девчонки, джинсы. Она меняла юбки. Одна была бежевой в крупную темносинюю клетку, и девочка с длинными прямыми волосами до пояса казалась в ней ученицей какогонибудь английского колледжа. Почему именно английского, Алик и сам не знал. Другая юбка Веры была черной, как пиджак, узкой и короткой. В ней она напоминала стюардессу навороченного авиалайнера. Дада, непременно навороченного! Еще бы ей пилоточку надеть эдак набочок — и вылитая стюардесса.

Когда Алик решился к Вере подойти, она не стала ломаться и сразу согласилась с ним прогуляться. С тех пор они гуляли каждый вечер, и он даже уже имел право нежно касаться ее розовых губ, когда вдруг все пошло прахом. Ольга Первухина однажды остановила его на улице возле книжного магазина, где он купил себе пособие по информатике, и спросила в лоб:

— Что у тебя с Филимоновой?

Алик решил, что отвечать Ольге он вовсе не обязан, а потому резко и даже насмешливо спросил:

— Тебето какое дело?

Ох, не надо было ему так язвительно улыбаться и снисходительно кривить губы. Но кто ж знал, что случится дальше! А дальше уже не менее язвительно улыбнулась Первухина и сказала:

— Честно говоря, до Верки мне нет никакого дела! А вот до тебя есть!

— В смысле? — только и смог тогда вымолвить Алик.

— А в том смысле, что ты мне нравишься! И я тебе в прошлом году тоже нравилась! Разве нет?

Алик и хотел бы сказать, что это не так, но ведь она ему действительно нравилась. Его небольшой заминки с ответом было достаточно для того, чтобы Ольга опять начала наступление:

— Ага! Молчишь! Конечно, нравилась! Я это чувствовала! А теперь ты вдруг повсюду гуляешь за ручку с Филимоновой! И я должна это терпеть?

Алик не очень понимал, почему бы Первухиной и не потерпеть. В любви он ей не объяснялся, ничего не обещал и не обнадеживал. Подумаешь, в прошлом году несколько раз посмотрел с интересом! Это его ни к чему не обязывает. Но одноклассница явно считала иначе.

— Так вот! — опять начала она и очень многозначительно. — Похорошему предлагаю тебе бросить Верку!

— Что значит: похорошему? — Алик еще пытался хорохориться, потому что не знал, куда она клонит.

— А то и значит! Если не бросишь похорошему, то поделюсь с нашим классом своими знаниями.

Поскольку Алик промолчал, все еще ничего не понимая, Ольга добавила:

— А если вместо Верки станешь встречаться со мной, то тайное никогда не станет явным!

— Да что тайноето?!

И Ольга сказала, что именно. Алику показалось, что у него вдруг все смерзлось во рту от волнения.

— Откуда ты это знаешь? — еле ворочая непослушными губами, прошептал он.

— Видела! И слышала! — с вызовом ответила Первухина. — Случайно, конечно, но, согласись, я очень вовремя оказалась в нужном месте. Ты же знаешь, через проходной двор быстрее добежать до универсама. Меня тогда как раз за хлебом послали. Я шла довольно быстро, потому что поздновато уже было, да и двор этот противный… Мне родители не разрешают через него ходить, но в обход надо лишний квартал тащиться, ты же в курсе…

— Ближе к делу… — Алик хотел это сказать какнибудь грозно, чтобы Первухина зарубила себе на носу, что ему на ее знание абсолютно наплевать, но вышло у него до неприличия сипло и жалобно.

— Ага! Боишься, что всем станет известно, кем на самом деле является крутой красавчик Рогачев! — выпалила Ольга и довольно хищно скривилась.

Алик нервно сглотнул образовавшийся в горле липкий ком и с трудом проговорил:

— Да кто тебе поверитто…

Ольга рассмеялась, вытащила из кармана мобильник, потрясла им и сказала:

— Доказательства здесь! Чудное видео! Представь, что будет, если я в Интернет выложу!

— Зачем?!

— А чтобы твоя Верочка точно знала, с кем водится! Она тебя тогда сама бросит! Неужели непонятно?! Да и вообще, вмиг лишишься своего статуса первого парня в нашем классе!

— Странно… Ты ведь все это видела… значит в курсе, кем… на самом деле я являюсь… Уверяешь, что за это Вера может меня бросить… Так тебето я зачем… такой нужен?

— Я уже сказала: ты мне нравишься! Конечно, то, что я засняла на телефон, тебя не украшает, но, возможно, подобное больше никогда не случится. Ты ж теперь ученый! А этого о тебе никто не узнает! Если я не захочу, конечно!

— Но ты же не одна — владелица этой моей… тайны… Во дворе еще трое человек было.

— А они станут молчать!

— Это почему же?

— Сам знаешь! — отрубила Ольга. — Ну так как?!

— Что как?

— Бросаешь Филимонову?

— Надо всего лишь ее бросить? — Алик пытался схватиться за соломинку. В конце концов можно придумать чтонибудь такое готичноромантическое и встречаться с Верой тайно. Девчонки любят, когда любовь с препятствиями и слезой.

— Не только! Ты бросаешь Верку и начинаешь встречаться со мной.

Алик с удивлением оглядел решительно настроенную Первухину и спросил:

— А ты, Ольга, никогда не слышала такую поговорку: «Насильно мил не будешь»?

Она усмехнулась и ответила:

— Я уже несколько раз сказала, что ты мне вполне мил.

— А я про себя. Неужели ты думаешь, что можешь меня заставить в тебя влюбиться под страхом… разоблачения? — удивился Алик.

— Страх разоблачения может тебя заставить бросить Верку. А когда станешь встречаться со мной, увидишь, что я ничуть ее не хуже. Возможно, и лучше. У меня и ноги длинней, и бедра уже. Думаешь, почему твоя Филимонова из юбок не вылезает? Да потому что у нее фигура несовременная, и джинсы ей абсолютно не идут! Ты вспомни: видел когданибудь Верку в узеньких джинсиках с заниженной талией?

Алик растерянно молчал. Ему было безразлично, почему Вера не носит узеньких джинсиков. Он не знал, как и зачем занижают талию. Вера нравилась ему, в чем бы ни была одета. Но Первухина представляла реальную опасность. Если до Веры дойдет то, что о нем знает Ольга, то она и сама от него в ужасе отшатнется. Так какая разница, каким образом терять Веру. Все одно терять!

— Хорошо… — медленно, по слогам произнес он, нервно кивая в такт головой. — Я принимаю твое предложение, Ольга. Я сильно сомневаюсь, что я вдруг ни с того ни с сего в тебя влюблюсь… Но я однозначно не хочу, чтобы Вера узнала обо мне то, что знаешь ты… чтобы в классе тоже узнали… Так что предлагаю заключить договор или… нет, лучше — пакт!

— Чточто? — Ольга красиво изогнула брови. — Что еще за пакт?

— Ну… пакт — это соглашение… договор такой, очень важный, чаще всего о взаимопомощи и, что самое главное, о ненападении! И, заметь, о взаимном ненападении!

Первухина презрительно хмыкнула и процедила:

— Можно подумать, что у тебя чтото против меня есть! С какой стороны ты можешь на меня напасть?

— Сейчас у меня против тебя действительно ничего нет. Ты права. Но если мы станем встречаться, ты можешь проколоться, Ольга! Имей в виду, я буду очень внимательно за тобой наблюдать!

— Ничего не нароешь! Я нормальный человек! Никаких грехов за мной нет!

— Тогда тебе ничего не мешает заключить со мной пакт, верно?

— Допустим!

— Отлично! Но любой договор подразумевает определенные условия. Давай их обговорим.

— Ну… давааай… — не очень решительно протянула Первухина. Видимо, ей виделся в этом какойто подвох, и она старалась определить, в чем именно, чтобы не промахнуться.

— Так вот! Условия просты. Мы начинаем с тобой встречаться, и ты обязуешься молчать о том, что обо мне знаешь, то есть не нападаешь. Если ты нарушаешь обещание, то я уже имею полное право напасть, то есть рассказать всем, что узнаю про тебя. Вовторых…

— Ой, да пожалуйста! — перебила его Ольга и рассмеялась. — Я на это согласна! За мной не водится таких ужасных грехов, за которые мне было бы стыдно перед народом.

— Ты не дослушала! Второе условие для тебя еще выгоднее! Если я нарушаю договор первым, то ты рассказываешь, кому хочешь, о том, что видела и слышала в беседке.

— Да как ты можешь нарушить, если ничего стыдного обо мне не узнаешь? — Первухина все так же победно улыбалась.

— Оль, ну ты никак все до конца не просечешь! Я ведь могу нарушить условия пакта тем, что все же стану встречаться с Верой.

Ольга тут же убрала с лица улыбку, но ответила все так же уверенно и ядовито:

— Этого ты сейчас не сделаешь.

Алик согласился:

— Да, сейчас не сделаю. Но никто не знает, что с нами случится завтра… или послезавтра… или через месяц…

— Я ни на чем не проколюсь, Рогачев, понял?! — Первухина стояла, расставив ноги в стороны и скрестив руки на груди. Она явно собиралась вступить на тропу войны.

Алик тогда даже не мог предположить, куда все это заведет. Он надеялся, что их отношения с Ольгой какнибудь сами собой развалятся. Разве взаимную симпатию можно обеспечить какимто пактом о ненападении?! Нет! Разве он сможет хоть когданибудь влюбиться в такую расчетливую особу, как Первухина?! Да ни за что! Ольга ведь неминуемо почувствует, что влюбленности с его стороны нет никакой, одна принудиловка. А ведь хочется, чтобы смотрели влюбленными глазами, говорили красивые слова. А какиетакие слова он может сказать Первухиной? Ему ее даже Олей трудно назвать, не то что Олечкой. Все Ольга да Ольга… Но ее это, похоже, не трогает. И что она за человек такой?

И теперь вместо Веры Алик почти каждый день вынужден встречаться с Первухиной. Он даже почти и не говорит ничего. Ольга же трещит не переставая! Рассказывает о своей жизни, начиная чуть ли не с пеленок. Как будто это ему интересно слушать! Да он и не слышит половины. У него в голове одна Вера. Он понимает, что поступил с ней дьявольски подло: нежно целовал и готовился признаться в любви, чего Вера, конечно же, ждала, а потом вдруг неожиданно и без всяких объяснений бросил и везде ходит за ручку с Первухиной. И даже в классе сидит с ней за одним столом. С ненавистной Первухиной! Но кто, кроме него, знает, что она ему ненавистна? Даже сама Ольга не понимает, до какой степени ему отвратительна!

Несколько дней назад она полезла к нему с поцелуями, идиотка! Да его чуть не вырвало! Конечно, он делал вид, что ему даже нравится, но каких же усилий это ему стоит! Но сколько бы он ни наблюдал за Первухиной, как бы ни следил, как бы ни ловил ее слова, она действительно не делала ничего предосудительного и не проговаривалась, потому что за ее душой, видимо, действительно не было ничего такого, что Ольга боялась бы сделать достоянием общественности в лице классного коллектива.

А потом он узнал про группу в «Лучших друзьях» под названием «Мы ненавидим Веру Филимонову!», в которой Ольга была администратором. Ольга образовала ее как раз в тот день, когда они заключили с ней пакт. Алик сначала никак не мог понять, зачем она это сделала. Он ведь и так согласился порвать с Верой! Чего же Первухиной еще надо? А потом все понял. Ольга действительно была очень расчетлива и дальновидна. Он ведь сдуру сказал ей, что может взять да и нарушить соглашение тем, что все равно станет встречаться с Филимоновой. Ольга догадалась, что надо сделать так, чтобы его не слишком тянуло к Вере: надо выставить ее перед всеми полным посмешищем, сделать в классе изгоем. Надо сказать, что она очень преуспела в этом. Он, Алик, сначала обрадовался: вот она, подлость, которую Ольга совершила и которая поможет наконец ему от нее избавиться. Потом понял, что не все так просто. Ольга ни от кого не скрывала, что является инициатором и администратором группы ненавистников Веры, а потому уличать ее было не в чем.

В классе почемуто группу не только не осудили, но стали в нее активно вступать. Даже некоторые парни. Зачем? Почему? Ответ напрашивался неприятный: одноклассники, которых он всегда считал за нормальных людей, оказывается, были вовсе не прочь когонибудь потравить и, похоже, просто ради развлечения. Вера Филимонова никому ничего дурного не сделала, но тусовка в группе была определенным времяпрепровождением. Еще бы! Можно было проявить себя, глумясь над ее фотографиями, показывая недюжинные знания графических пакетов. Можно было продемонстрировать всем свои способности в стихосложении, в рисовании карикатур, создании видеороликов.

А еще на бедной Вере можно было сорвать свое плохое настроение, раздражение, направленное против когонибудь другого. Например, вчера физичка Елизавета Вячеславовна вывела в журнале жирного «лебедя» Володьке Миронову, так он вечером в группе оторвался на Вере по полной. Писал, что Филимонова, Елизаветина любимица, на самом деле просто ее подкаблучница, которая ей за «пятаки» чуть ли не ноги моет. И ведь все в курсе, что Вера просто знает физику лучше всех в классе, но никто ее не защитил. Пинать Филимонову стало модным. Кроме того, в этой группе одноклассники удивительным образом сплачивались, объединяясь против одногоединственного и ни в чем не повинного человека.

Почему вдруг он, Алик, тоже вступил в группу? Пожалуй, это трудно объяснить… Впрочем, нет, не стоит хитрить хотя бы с собой. Оказалось, что ему совсем не хочется выпадать из коллектива. Уже как бы и неважно, кто и для чего образовал группу «Мы ненавидим Веру Филимонову!». Главное теперь, что в ней состоит почти весь класс, весьма уважаемые ребята из параллельных классов и присоединившиеся к группе интересные чуваки из Сети.

И даже образ Веры в его, Алика, мозгу здорово потускнел. Именно в этом Ольга Первухина преуспела более всего. Помещенные в группе карикатуры и фотошопные извращения четко обозначили недостатки Вериного лица и фигуры. У нее действительно оказались широковатые бедра и ноги не той длины, какую требуют нынешние стандарты красоты. Особенно хорошо эти недостатки Филимоновой теперь стали заметны Алику на уроках физкультуры, когда Вера вынуждена была надевать спортивные брюки. На физкультуре ей приходилось убирать длинные волосы в хвост или закручивать их на затылке в весьма бесформенную дулю. При этом сразу открывалось лицо, и делалось видно, что оно чересчур широко, как и ее бедра, и при этом имеет смешной заостренный подбородок. Именно подбородок и слишком полные губы были неотъемлемой частью каждой карикатуры на Веру. Тот, кто влюбился бы в такую Веру, сам стал бы посмешищем класса. Он, Алик, это четко понимал. А вот чего он не мог понять, так это того, почему его все же к ней тянет. Он иногда ловил себя во время какойнибудь контрольной на том, что смотрит, как увлеченно Вера выводит в тетрадке формулы, заправив за ухо длинные пряди и выставив вперед свой смешной подбородок.

Глава 4

Появление Сержа Дзеркаля

Илья Булатов обрабатывал фотографии Веры Филимоновой в фотошопе. Вообщето ему блондинки не нравились. Не зря про них столько анекдотов придумано. Не меньше, чем про чукчу, Василия Иваныча или Штирлица. Народ, он знает, про кого и что придумывать. Если у брюнеток ума больше, так их в анекдоты и не вставляют. Правда, Филимонова дурой не была. Она, наоборот, была отличницей. Конечно, часто это вовсе не показатель ума, ибо всякие бывают отличники. Но Верка и в самом деле очень легко училась. Чуть ли не лучше всех в классе. Конкуренцию ей мог составить разве что Серега Новиков, длинный и тощий, заморенный науками вундеркинд. Но иногда Филимонова успевала даже вперед Сереги ответить на самые каверзные вопросы учителей. А уж любые задачи и примеры у доски решала так быстро, что класс порой списывать не успевал, если у нее вдруг кончалось место на доске и она чтонибудь быстренько стирала сверху.

Лицо Филимоновой тоже было не в Илюхином вкусе. Слишком белорозовое. Прямо клубничная пастила в сахарной пудре! После лета она, правда, явилась загорелой, но загар както быстро сошел, и щеки опять будто присыпало измельченным в пыль сахаром. И глаза у нее были чересчур светлые… Бесцветные почти…

Илья добавил контрастности, и на фотографии Вера получилась загорелой, будто толькотолько вернулась с юга, а глаза сделались бездонносиними. Волосы, правда, вышли вульгарно желтыми.

Поработав с различными опциями и фильтрами фотошопа, Булатов понял, что таким образом Верку только портит: она получается неестественной, хоть вроде и красивой. А у него другие задачи. Ему вовсе на надо искажать ее лицо или фигуру. Этим пусть занимается паршивая и подлая группа «Мы ненавидим Веру Филимонову!». Ему нужно показать, что Верка в своем натуральном виде достаточно хороша и интересна.

С шумом выпустив из себя воздух, Илья решил поработать над освещением, что мгновенно и неожиданно дало результат. Помещенное как бы в перекрестье лучей двух прожекторов лицо Филимоновой вдруг будто выступило из фотографии, сделалось живым и невероятно обаятельным. Даже бесцветные глаза приобрели глубину и притягательную силу. Булатов прикрякнул от радости и начал пробовать другие эффекты освещения. Особенно хороша Верка получилась в голубых тонах опции Blue Omni. Не девчонка, а прямо Снежная королева! Нет, королева холодна и зла. Верка скорее напоминала Снегурочку. Нежную, немножко испуганную тем, что ей в жизни предстоит. Впрочем, настоящая Филимонова, которая не на фотографии, а в жизни, была напугана тем, что в ее жизни уже произошло. В успех альтернативной страницы она не очень верила, хотя в парке позировала исправно. Беспрекословно принимала те позы, которые советовал ей он, Илья, и даже улыбалась не слишком натянуто. Вон их сколько, фотографий, больше тридцати… И еще столько же он нащелкал в собственной комнате на фоне пустой стены, оклеенной темными обоями. Мама давно подбивала Илью заменить в его комнате эти обои на светлые, которые зрительно увеличивают помещение. Он отказывался, потому что ленился заморачиваться переклейкой. И вот теперь оказалось, что ленился не зря. Светлая Верка на фоне темных обоев смотрелась очень выигрышно. На одной из фотографий Илюха решил вообще убрать цвет. Чернобелая Филимонова стала выглядеть еще более стильно.

Что ж, вот эта чернобелая фотография, где она очень открыто и естественно улыбается, пойдет на аватар группы «Мы любим Веру Филимонову!». Ненавистники в своей группе перечеркнули Верино фото на аве жирными красными линиями, а он, Илья, в уголок фотографии поместит золотую жарптицу. Гдето у него было изображение… Вот ведь для какого случая пригодилась пернатая!

Получилось здорово: будто Верка смотрит на золотую птицу, а та — на нее. Илья хотел добавить в противоположный уголок фотографии парочку золотых завитков, будто парящих перьев жарптицы, когда в дверь позвонили. Булатов привстал было с крутящегося стула, но тут же плюхнулся обратно. Мама все равно откроет. Чего от дела отрываться, особенно тогда, когда все так хорошо получается.

— Че делаешь? — услышав это над самым ухом, увлекшийся изготовлением аватара Илья вздрогнул. Повернув голову, он увидел Серегу Новикова, которого несколько минут назад вспоминал по поводу его большого ума, с которым только способности Верки Филимоновой к точным наукам и можно было в их классе сравнить. Илья не успел ответить, потому что нелепый и тощий Серега так же нелепо и тоненько присвистнул, а потом сказал: — О как! Филимонова! Никак влюбился?

— С чего взял?! — с непонятным самому себе раздражением рявкнул Булатов.

— Ну… гляжу, портрет украшаешь… Птички, перышки… Любодорого смотреть!

— Это не портрет, а ава, понял?!

— Не дурак! Верка, что ли, просила?

Сначала Илья хотел сказать, что не просила, потом сообразил, что вообщето Филимонова его просила о помощи, хотя конкретно страницу и авку на нее не просила… Пока он в уме путался во всех этих «просила не просила», Новиков сказал:

— Смел ты, однако, Булат!

— Ты о чем? — удивился Илюха.

— О том, что в нынешние времена никто в нашем классе ничего не стал бы для Верки делать.

— И ты?

— А я что! Меня она и просить бы не стала! Я такое же ничто в классе, как и она. Верка только недавно в это вляпалась, а я по жизни никому не интересен.

— С чего взял? — на удивление лаконично спросил Илья.

— Аааа… — протянул Серега, махнул рукой и, не отвечая, задал новый вопрос: — Че с Веркойто у тебя?

— Ничего.

— Да ладно…

— Говорю, ничего — значит, ничего! Помочь ей хочу, вот и все!

Внимательно и с большим пристрастием оглядев Новикова, будто не видел его каждый день, начиная с первого класса, Илюха вдруг решил рассказать, что затеял. Закончив, предложил ему:

— В общем, так: за сегодняшний вечер я все доделаю, а завтра в «Друзьях» уже будет висеть страница «Мы любим Веру Филимонову!». Предлагаю тебе вступить! Или слабо?

— Мнето? — зачемто переспросил Серега и, не дожидаясь и без того очевидного ответа, сказал: — Да я вступлю, только толку от этого не будет никакого.

— Почему?

— Уже сказал. За человека меня в классе не держат, а потому Верке будет только хуже, если я ее поддержу.

Илья оглядел Новикова с еще большим пристрастием и вдруг понял, что тот имеет в виду. Да, длинный, тощий и нескладный Серега успехом у девчонок не пользовался, ибо на прекрасного принца никак не тянул. Не тянул он и на своего парня, потому что интересовался исключительно математикой. Несмотря на высокий рост, в баскетбол не играл, в подъезде пятнадцатого дома, где обычно собирались одноклассники, не тусовался и вообще был, что называется, не от мира сего. Булатов пожевал в раздумье губами и спросил:

— А чего в баскет не играешь? Ты ж без прыжка можешь запросто мяч в корзину положить.

— Не знаю… — Серега пожал плечами. — Неинтересно както…

— А вот эту дрянь чего носишь? — Илья оттянул с тощего Новиковского колена ткань китайских тренировочных штанов и отпустил. Вытянутый конус опал и, сморщившись, приклеился обратно. — Других что, нет?

Серега любовно огладил морщинистое колено и ответил:

— Есть, но эти удобнее. Привык я к ним.

— Вот вроде умный ты, Новиков, а все ж дурак! Ну кому ты интересен в этих паленых панталонах? И стрижка у тебя… — Илюха брезгливо сморщился. — Что за стрижка? Где у нас, в Питере, практически… в столице, так стригут?!

— Меня мать стрижет…

— Оно и видно! Впрочем, не о тебе сейчас речь! О Верке! В группу совсем необязательно вступать под собственным именем! Выдумай себе какойнибудь ник позабористей… например… ЧеловекТорпеда… или, к примеру, Артес… Варкрафт… Авку подбери соответствующую, чтобы мороз продирал, и пиши Филимоновой любовные послания. Стишки тоже можешь!

— Я стихи не умею!

— Да кто тебя заставляет уметьто! В инете чего только нет! Набери в поисковике «стихи про любовь», получишь полный набор!

— А может, стихи ты сам будешь?

— Я тоже чегонибудь буду, раз обещал Верке помочь, но не стихи. Весь класс знает, что меня на это не пробьешь! Я, например, буду на странице не только под собственной фамилией, но еще и в админах. Согласись, неслабо…

— Неслабо… — эхом откликнулся Новиков.

— Слушай, Серега, а давай ты в группу два раза вступишь!

— Это как?

— Ну… один раз как ЧеловекТорпеда, а другой — под своим именем!

— Зачем?

— Ну… чтобы народу в группе было больше! Я, может, тоже пару раз вступлю, а то и все четыре!

— Могу, конечно… Только Торпеда с Варкрафтом — это вообще… отстой какойто! Детский сад!

— Я ж так… для примера! Ты уж сам какнибудь определись с никнеймом! Тут я тебе не советчик! Ну что, идет?

Новиков пожал плечами и отозвался:

— Вообщето у меня нет никакого желания заниматься этой ерундой, но…

— Вот именно! «Но», Серега, оно есть! Надо же помочь Верке! А то Первухина со своей группой уже совсем зарвалась. Не находишь?

— Нахожу… — отозвался Серега, встал с места и пошел к двери.

— Ты куда? — удивился Булатов.

Новиков рассмеялся и ответил:

— Стихи про любовь искать!

— А чего приходилто?

— Так… От скуки…

— Ну… гляди… Самто к выходу дорогу найдешь? Неохота, понимаешь, от дела отрываться!

Серега както непонятно хмыкнул, кивнул и скрылся за дверью. Булатов шмыгнул носом, зачемто покачал головой вслед однокласснику и вернулся к Веркиному портрету, в углу которого явно не хватало еще одного золотого перышка.

К вечеру страница «Мы любим Веру Филимонову!» во всей своей красе уже висела на сайте «Лучшие друзья». Илья Булатов занялся приглашением в члены группы. Он разослал те тридцать приглашений, которые разрешал в один день сделать сайт, потом еще штук сорок, которые рассылать было нельзя, но он знал, как обойти эти препоны и запреты. Половину из этих приглашений он послал членам группы ненавистников Верки. Когда Илья собирался уже выйти из Интернета и заняться на сон грядущий хоть какиминибудь уроками на завтра, в группе появился первый член. Значился он под ником Серж Дзеркаль. На аве был изображен изящный мен в темных очках и белой распахнутой на груди рубахе, живо напоминающий популярного певца Артема Горькалова. Булатов подумал, что у Новикова нет никакой фантазии! Понятно, что Торпедой называться глупо. Он и сам не знал, почему у него вырвалась эта «торпеда». Но Сергею называться Сержем, хоть даже и Дзеркалем, еще глупее! Хотя… может и наоборот… никто не догадается, что Серж и Серега — одно и то же лицо. Илюха вчитался в строчки, которые тот наваял на стене группы:

Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

А вот стишки показались неплохими. Одно странно: с какими еще другими томится Новиков, у которого никаких других и в помине нет! Впрочем, это неважно! Пусть все в группе думают, что у этого Сержа полно всяких крутых чувих, а он запал на Верку — и томится! Нет, что ни говори, а Новиков не зря самый умный в классе. Хорошо, что он вовремя пришел в гости неизвестно зачем и был им, Ильей, приспособлен к делу. Ждать, пока Новиков вступит в группу именно как Новиков, Булатов не стал, потому что был уже двенадцатый час ночи, а ни одного задания ни по одному предмету он так и не сделал. И сам он вступит в группу под другими именами уже завтра. Надо ж тоже придумать себе никнеймы и авы к ним получше, чем какойто там Серж Дзеркаль и его дурацкая рожа в виде плейбоя в белой рубахе.

Глава 5

Лебединый танец

Вера открыла страницу группы, которую сотворил Илюха Булатов. Ее чернобелая фотография с золотой птицей на аватаре была чудо как хороша. Это отметили все, кто вступил в группу. Их, вступивших, было немного — всего восемь человек. Шестеро из них скрывались под никами и аватарами. Седьмым был сам Илюха, поместивший на авку свою фотографию, здорово отшопированную. Он на ней казался настоящим супербоем с квадратным подбородком, которого у него в жизни и в помине не было, и с синими глазами, на самом деле являющимися серыми. Среди друзей смешно выделялся обычной школьной фотографией еще и Серега Новиков. Он просто вырезал свою физиономию из общего снимка их класса. Дурачок! И кому он здесь нужен? Хотя… то, что он вступил в эту группу под собственным именем в сложившейся ситуации, безусловно, является поступком.

Итого в классе за нее, Веру, всего два человека: Илюха и Новиков. Негусто.

Вере больше всего нравилось то, что писал некий Серж Дзеркаль. Он гдето находил очень хорошие стихи. Вера была не слишком сильна в поэзии, но понимала, что он посылает ей не самопальную дребедень, а чтото хорошее и высокое. Наверно, стихи какихнибудь классиков. Особенно ей понравилась его первая запись на стене группы. Вера набрала в поисковике строку «одной звезды я повторяю имя…» Оказалось, что эти слова написал Иннокентий Анненский. Сто лет назад… Сто… Неужели сто лет назад люди тоже любили? Удивительно… Кажется, что у них должна была быть какаято другая, странная, тягучая жизнь. Ни тебе телефонов, ни Интернета… Как они общалисьто с любимыми людьми, особенно если приходилось куданибудь надолго уезжать? Или если были какието препятствия для встреч? Нет, она, Вера, конечно, читывала романы из старинной жизни. Влюбленные пользовались обычными почтовыми отправлениями, то есть письмами. А еще раньше всякими дуплами, где оставляли записки, или поручали свои письма какимнибудь посыльным. Ненадежно все это… и долго… Так любовь пройдет и завянет, пока письмо дойдет до адресата. Впрочем, эта любовь и в век высоких технологий быстро вянет. Вот если вспомнить Алика Рогачева… Нет, лучше не вспоминать. Хотя… все равно вспоминается. Зайти, что ли, на страницу, где ее все ненавидят?

Вера кликнула мышкой и сразу наткнулась на аватар, представляющий собой ее фотографию с черными рваными дырами вместо глаз. Сердце резко рухнуло вниз и заколотилось гдето в животе так, будто там билось и не находило выхода неизвестное маленькое, но очень шустрое животное. Виски стали липкими от внезапно выступившего пота. Что эти люди от нее хотят? Аа… Вот что… Под названием группы все четко прописано крупными черными буквами: «ЛУЧШЕ ТЕБЕ УМЕРЕТЬ!» А что? Может, это выход? Как жить, если только два человека в классе хоть както тебя поддерживают? А что она имеет от этой их поддержки? Почти ничего. Подумаешь, какойто там Серж пишет ей про звезду! Он просто купился на красивую фотографию, которую сделал Булатов. Серж не знает о существовании группы «Мы ненавидим Веру Филимонову!». Может быть, его просветить? Послать ему ссылку на страницу ненавистников? Живо все свои стишки со стены постирает.

Дрожащими пальцами она настучала сообщение Сержу: «Пройди по этой ссылке и заткнись наконец навсегда!» Потом выключила компьютер. После прошла в родительскую спальню и достала из аптечки коробку с лекарствами, выставила перед собой кучу коробочек и баночек и задумалась. Если все смешать и выпить, то не факт, что все хорошо кончится. Она както читала в молодежном журнале, что отравление необязательно приводит к летальному исходу. Вопервых, можно выжить, но при этом изуродовать себе слизистую оболочку желудка так, что на всю жизнь останешься инвалидом, а питаться станешь только физраствором, который будут вливать через трубочку, вживленную в желудок. И потом… это только в кино отравившиеся лежат такие красивые, бледные, с потусторонними лицами. На самом деле они все измазаны рвотными и прочими выделившимися массами, потому что организм так просто не сдается и отторгает отраву.

Про перерезанные вены на запястьях она тоже читала. Этот способ ухода из жизни также имеет мало общего с тем, что показывают в сериалах. Яркая алая вода, а в ней прекрасная юная дева? Ничего подобного! Мерзкий, отвратительный труп в грязнобурой жиже! Даже сочувствия не вызовет, одно омерзение!

Стоп! А что ей, Вере, надо? Неужели сочувствие? Да от кого? Кто ей посочувствуетто? Все только обрадуются! Хотя… нет! Группе «Мы ненавидим Веру Филимонову!» больше некого будет ненавидеть! Ну, еще пару недель после ее смерти они, конечно, просуществуют, чтобы посмаковать результаты своей неутомимой деятельности, а потом им придется закрыться. Бедолаги! И чем же тогда займутся? Впрочем, какое ей дело, чем они займутся! Хоть чем! Но ради того, чтобы выбить почву у них изпод ног, она готова на все! Смерть так смерть! Вы этого хотите?!! Вы это получите! Она непременно придумает какойнибудь способ, чтобы уж наверняка… чтобы не жить потом всем противной инвалидкой! И плевать, как она будет выглядеть при этом! Пусть ее труп будет самым отвратительным в мире! Она себя все равно уже не увидит! Родителей, конечно, жалко, но… они еще нестарые люди, заведут себе другую дочку… или сына…

Вера смахнула выкатившуюся из глаза слезу, загнала другие поглубже и вытащила из берестяной шкатулки две тысячи рублей, которые ей подарили на день рождения. Пожалуй, перед смертью надо их потратить. Они же ее собственные! Чего им пропадать? Да, но ей ведь уже больше ничего не понадобится… Она хотела подкопить денег еще и купить хороший плеер, но на что он ей там… за гранью… И вообще, что там есть, за этой гранью? А если ничего? Так это как раз и хорошо! Если ничего нет, значит, не будет никаких рвущих душу воспоминаний, видений, ненужных грез. В общем, как ни крути: уход — это единственно верный выход в сложившихся обстоятельствах. Странно, но почемуто она, Вера, приняв это решение, абсолютно успокоилась. Нет дрожи ни в коленках, ни в руках. И даже сердце больше не бухает, как колокол. И душа не вибрирует. Можно смело делать вывод, что решение принято — единственно верное.

Вера посмотрела на окно. Синее. Это хорошо, что уже темнеет. Но надо спешить, а то скоро явятся с работы родители, и все может сорваться. Пожалуй, она сейчас сходит с этими деньгами в молодежный клуб «Колесо», который расположен на соседней улице. Там проходят самые крутые дискотеки их района, а потому очень дорогие. Она, Вера, там еще ни разу не была, только слышала, как там здорово. Вот и пригодятся дареные две тысячи. Если все потратить не удастся, так хоть часть.

Она торопливо переоделась. Натянула новые стильные брюки, которые еще никогда в люди не надевала: черные, атласные, очень обтягивающие. Вообщето фигура у нее была не слишком современная: ноги не от ушей и бедра широковаты, но эластичная ткань брюк както все ловко утягивала, и ноги казались даже длинней, чем на самом деле. Сверху Вера надела белый бадлон и темносинюю замшевую курточку, которую ей все на тот же последний день рождения подарили родители. В зеркале Вера себе очень понравилась. Особенно когда распустила и хорошенько расчесала свои длинные светлые волосы. Вот бы ее такой увидел Алик! Нет!!! Хватит про Алика! Ему все равно, как она выглядит! Он предал ее, предал!!! Ее все предали!!

Вера захлебнулась слезами. Тушь потекла по щекам черными ручьями. Две крупные капли упали на белую ткань бадлона и расплылись на груди отвратительными серыми пятнами. Только что созданный образ был безнадежно испорчен. Вера скинула куртку, нервно стянула бадлон и вместо него надела черную футболку. Что ж, тоже неплохо! Эдакая готка с черными потеками на лице! Пожалуй, в этом чтото есть! Вера судорожно всхлипнула, потом невероятным волевым усилием заставила себя успокоиться. Слезами горю не поможешь, давно известно… Надо както использовать эти слезы. Зря, что ли, они лились!

Вера достала из косметички черный карандаш и прямо по серым потекам очень сильно подвела глаза, потом на слезных дорожках нарисовала стрелки с острыми, чуть искривленными концами. После этого обвела черным губы и растушевала этот контур своей обычной бледнорозовой перламутровой помадой. Губы стали серожемчужными с нежным розоватым отливом. Вместе с платиновыми волосами новый макияж выглядел потрясающе. Что ж, отчего не блеснуть напоследок?!

В клубе «Колесо» было многолюдно, темновато и дымно. Голубоватый дым явно не был сигаретным. Похоже, его напускали для особого антуража. Наверно, именно в нем была фишка этого клуба. Гремела музыка. Вера такую не любила. Жесткая, дробная, она давила ей на мозги и не давала отпустить себя и хоть както расслабиться. Девочка впервые была в таком месте. Она не знала, как себя вести, что здесь принято, что нет, куда пойти, куда встать, где приткнуться. Продираясь сквозь толпу хохочущих, громко переговаривающихся завсегдатаев, она неожиданно выбрела на танцпол. Как танцевать под подобную музыку она тоже не знала. Толпа на медленно поворачивающейся площадке в виде огромного колеса както лениво перебирала ногами, как показалось Вере, совершенно не в ритм музыке. Но, похоже, никого здесь не беспокоило, как он выглядит и что о нем подумают. Прямо перед Верой тоненькая высокая девушка танцевала одна, сама по себе. У нее были закрыты глаза, руки вытянуты вверх, и оттого она казалась еще более стройной, похожей на молоденькое деревце с двумя тонкими, сплетенными друг с другом ветками.

А что? Пожалуй, и ей, Вере, надо презреть все и всех и начать свой последний танец. Говорят, существует особая прощальная лебединая песнь, после которой лебедь, потерявший возлюбленную, разбивается о скалы. А у нее будет лебединый танец! Последний! Ей ведь куда хуже, чем тому лебедю! Она потеряла вообще всех!

Вера осторожно ступила на вращающийся танцпол. Одно это медленное вращение уже вырывало из действительности. Девочка специально встала спиной к движению, и ее начало потихоньку как бы выносить из жизни. Она подняла руки вверх и, как та девушкадеревце, закачалась в такт скрежету и грохоту странной музыки, заполнившей зал. Через некоторое время она даже смогла уловить в ней какуюто не то мелодию, не то основную мысль, как бы рефрен. И уже ждала повторения того, что уловила и что совершенно точно накладывалось на колебания ее собственной души. И тела! Да, тело тоже принялось будто само собой совершать движения. Ах, какой же получался танец… И впрямь лебединый. Последний. Танец Веры, утратившей веру.

Она уже почти совсем выпала из действительности, когда вдруг услышала прямо у уха:

— О, гляди! Кажись, Верка!

— Неее, не она…

— Да она! Филимонова из «А»!

— Ага! Ишь, разрисовалась вся! Думала, не узнают! Во дура!

— Верк! А Верк!

Вера открыла глаза. Перед ней стояли трое парней. Она их, конечно же, узнала сразу. В отличие от них, у нее сомнений не было никаких. На нее в шесть глаз смотрела троица из параллельного девятого «В». Главным среди них был Данька Рыбин. Он имел прозвище Рыба не только благодаря своей фамилии. Его лицо с толстыми, всегда приоткрытыми губами и бесцветными глазами навыкате очень напоминало рыбье. Рыба был большим мерзавцем, от которого стонала вся школа. Его боялись и старались не задевать даже старшеклассники. Свита Рыбы состояла из двух «оруженосцев», которых боялись не меньше, но только потому, что знали, кто за ними стоит. Прозвище одного из парней было отвратительным — Харя. Почему его так прозвали, Вера не знала. Лицо Хари было вполне симпатичным, открытым, кареглазым. Второй, Вова Фонарев, естественно, прозывался Фонарем и выглядел вполне соответствующе своему прозвищу. Его лицо вечно было украшено разнокалиберными синякамифонарями, переливающимися разными цветами, а потому вид он имел самый устрашающий.

Та прострация, в которую Вера впала, слетела с нее мигом. Общаться с этой троицей у нее не было никакого желания даже при смерти, а именно так она себя и ощущала. Но не пороть же им глупость на счет того, что она никакая не Вера Филимонова, что они ошиблись в призрачном свете танцпола.

— Что вам надо? — спросила она как можно миролюбивей.

— Намто? А ничего особенного, — ответил за всех Рыба. — Мы тут свои пацаны, а ты чего приперлась?

— Так… Посмотреть захотелось, что тут происходит…

— Ну и как? Похоже, нравится! Ишь глазки закатила!

— Ничего так… нормально…

— А пошли с нами по коктейльчику дернем! Деньгито, небось, есть, раз сюда подвалила!

Вера посмотрела в рыбьи глаза Рыбы, подумала с минуту и ответила:

— А что… пошли, пожалуй!

Харя както довольно цыкнул, Фонарь тоже издал чтото нечленораздельное, а Рыба довольно хохотнул. Вера сошла с крутящегося колеса и отправилась вслед за компанией. Они привели ее в бар, еще более задымленный, чем остальные помещения клуба.

— Че будешь? — спросил ее Рыба, когда они уселись вокруг круглого столика в углу бара.

— Откуда я знаю, что тут есть… — пролепетала Вера. — Сами закажите, а я деньги отдам.

— Оно и правильно, — подал голос Харя, и глаза его не подоброму блеснули.

Вера при этом даже обрадовалась. Ей ведь и надо, чтобы сегодня все закончилось, а подоброму, не подоброму — все равно. Эти козлы явно хотят ее напоить. Если они тут, как выразились, свои пацаны, то им продадут даже алкоголь любой степени крепости, несмотря на то, что несовершеннолетние. А она, Вера, выпьет все, что они ей принесут, и даже готова переплатить за напиток, на что они, безусловно, рассчитывают. В состоянии опьянения гораздо проще решиться на то, на что она решилась. Рыбья компания, конечно же, в «Лучших друзьях» не висит. Они больше по подворотням. Странно, что в такой навороченный клуб ходят. Может, хозяина знают… В общем, они не подозревают, что надо ненавидеть Веру Филимонову. Они просто хотят использовать ее в какихнибудь своих гнусных целях. Ну и на здоровье! Это именно то, что ей сейчас нужно!

Коктейль, который шмякнул перед ней на столик Фонарь, оказался почемуто очень горьким. Может быть, она, Вера, просто никогда не пила такие крепкие напитки. В сущности, она вообще никогда ничего не пробовала крепче пива, да и оно ей вовсе не понравилось. А эту гадость она вольет в себя до последней капельки!

С трудом выпив полстакана, Вера спросила:

— Сколько стоит?

— Нисколько! Это тебе бонус! — ответил Харя, и все трое расхохотались. — Захочешь еще, вот за следующий и заплатишь!

Вера очень сомневалась, что захочет еще. Она с трудом сделала еще пару глотков и поставила стакан на стол, поскольку с головой и так уже происходило чтото странное. Она стала на удивление легкой и невесомой. Это было бы приятно, если бы окружающее так странно не надвинулось на нее. И без того не слишком приятное лицо Рыбы, который сидел напротив Веры, расплылось в совершенно отвратительный блин и повисло до странности отдельно от всего остального прямо перед ее глазами, будто луна в темном небе. Потом оно сменилось другой физиономией. Вера понимала, что это лицо Вовки Фонаря. Хотела от него отмахнуться, потому что оно загораживало ей обзор, но почемуто смахнула на пол стакан с так и не допитым до конца коктейлем. Это показалось ей необыкновенно смешным, и она рассмеялась.

Потом они всей компанией кудато шли. Очень долго. Верины ноги слушались плохо, заплетались одна за другую, както чрезмерно сильно сгибаясь в коленках. Это тоже было очень уморительно. Она хотела было рассмеяться, но вдруг вспомнила, что собиралась нынче вечером умереть и даже уже станцевала прощальный лебединый танец. Она резко остановилась и сказала своим попутчикам, чтобы они тоже прониклись важностью момента:

— Я хочу умереть… Танец окончен…

— А кто заплатит за разбитый стакан? — услышала она будто сквозь вату. Похоже, грядущая смерть никого не волновала.

— Стакан… Я… да… я заплачу… у меня тут… — Вера попыталась достать из кармана деньги, но куртки на ней почемуто не оказалось.

Вера очень удивилась, что ей совершенно не холодно, но куртку было жаль: новая, модная, да и вообще — родительский подарок. Она хотела спросить у парней, куда делась ее куртка, но вдруг неожиданно увидела перед собой Алика Рогачева. Его лицо то надвигалось на нее, как Рыбино в клубе, то отодвигалось и делалось смазанным. И тем не менее она не сомневалась, что это был Алик. Она как раз собралась спросить у него, не видел ли он ее куртки, как раздался голос Хари:

— О! Какие люди! Посмотри, Рыба, это тот самый храбрый мальчик — Алик!

— И в самом деле, он! — отозвался Рыба.

— Видать, снова денежек принес! — добавил Фонарь и дико заржал.

От его ржания у Веры заломило в висках. Она с трудом сфокусировала взгляд на Рогачеве. Он смотрел мимо нее. Как и всегда в последнее время. А лицо у него было то ли больным, то ли испуганным. Впрочем, все лица вокруг нее казались Вере странными.

— И че ж ты, Алик, все ходишь через наш двор? — спросил Рыба. — Это наш двор! Наш! Сколько можно объяснять?

— Вы уже получили свое… — вялым голосом ответил Рогачев.

— Наше «свое», оно такое большооое! Практически безразмерное! Так что гони монету!

— Нет у меня денег…

— Что ж… На нет, как говорится, и суда нет! — встрял Фонарь. — Бить тебя, значит, будем, Алик!

Вера, все еще ничего не понимая, оглядела компанию Рыбы, потом перевела взгляд на Рогачева. Лица парней казались одинаковыми. Они кривились, то вытягиваясь в длину, то в ширину. На нее наплывал то чейто расширившийся глаз, то оскалившийся рот, то сжатый кулак.

— Куда ж ты, смелый Алик? — услышала Вера, и картинка перед ней неожиданно прояснилась. Она увидела, как Рогачев бросился бежать, но Фонарь одним прыжком настиг его и повалил на землю. Тут же к нему подскочили Рыба с Харей. Вера раскрыла рот, чтобы крикнуть: «Не надо!», но изо рта, как во сне, почемуто не вылетело ни звука. Зато она услышала, как дико закричал Рогачев: «Не надо! Не бейте! Я принесу вам деньги! Потом!» Видимо, бить продолжали, потому что Алик снова задушенно крикнул: «Завтра принесу или послезавтра! Обязательно!» Похоже, компания Рыбы останавливаться не собиралась. Наверно, они знали, что деньги он и впрямь принесет, но разошлись уже не на шутку. Видимо, бить втроем одного им было так же в кайф, как тем, кто в Интернете травил ее, Веру. И она вдруг совершенно четко вспомнила, что деньги у нее вовсе не в куртке, которую она, видимо, оставила в баре клуба, где ей показалось нестерпимо жарко. Заплатив на входе в «Колесо» за билет восемьсот рублей, тысячную и две сотенных, полученных на сдачу, она положила в задний кармашек брюк, поскольку он застегивался на молнию.

Все еще не очень твердо ступая ногами, но уже довольно хорошо соображая, Вера направилась к дерущимся. Впрочем, дракой это назвать было нельзя. Это было натуральное избиение.

— Прекратите… — еле слышно проговорила она, поскольку губы както странно прыгали и плохо слушались. Разумеется, никто из Рыбьей компании даже и не подумал обратить на нее внимание. Вера собралась с силами и так громко, как только могла в этот момент, крикнула: — Прекратите! Данька! Вовка! Я заплачу вам! Только перестаньте!

Результата не последовало. Рогачев уже ничего не просил, только хрипел под ударами. Вера бросилась в гущу. Она вцепилась в первую попавшуюся спину, которая оказалась Рыбьей. Повиснув на парне, она сковывала его движения, и он вынужден был оторваться от Алика и сосредоточиться на Вере. Он хотел оторвать ее от себя и отбросить в сторону, но она крикнула ему в ухо:

— Возьми у меня деньги, Данька, и отпусти его! Надеюсь, тысячи тебе хватит?!

— Тысячи?! — както сразу обрадовался Рыба. — Тысяча, конечно, хороша, но мы ее у тебя и так взяли бы, разве нет? — И он расхохотался ей в лицо.

Вера отскочила от него на приличное расстояние в сторону подворотни, както ловко вытащила из кармана именно тысячу, взяла ее за кончики пальцами обеих рук и крикнула:

— Если сейчас же не отпустите Рогачева, я рву эту бумажку в мелкие клочья! Имей в виду, Рыба, отобрать не успеешь! Согласись, что тысяча — хорошая плата за то, чтобы вы оставили его в покое!

— Пожалуй, неплохая, — вынужден был согласиться Рыба. Его дружбаны тоже перестали бить Алика, прислушиваясь к интересному разговору, но все еще крепко держали его с двух сторон, чтобы не сбежал.

— Ну вот… Отпускайте его и идите ко мне… Уйдете через подворотню. При этом я тебе, Рыба, отдаю тысячу. А завтра в школе — еще двести рублей, идет?

— Двести — мало!

— Хорошо! Триста — каждому по сотне! И больше не торгуйся! Я не миллионерша!

Рыба помолчал немного, потом, видимо поняв, что Вера не шутит, а потому и впрямь порвет голубенькую бумажку в клочья, решил деньгу сберечь.

— Лады, — сказал он. — Пошли, пацаны. Тыщи на дорогах не валяются!

Когда они проходили мимо Веры, она сунула в Рыбины руки свою подарочную тысячу.

— Гляди, не забудь завтра про должок, — буркнул он, и троица скрылась в подворотне.

Вера бросилась к сидящему на земле Рогачеву.

— Кто ты? — спросил он, когда Вера приблизилась. — Зачем тебе все это?

— Ты что, и впрямь меня не узнаешь? — в ответ спросила она.

Алик поднял к ней разбитое лицо с совершенно заплывшим глазом. Прищурив другой, вгляделся в нее и прошептал:

— Вера? Не может быть…

— Может, — усмехнулась она.

— Ты… брюки… А на лице что? Я тебя никогда такой не видел… Даже голос знакомым не показался…

— Представь, я тебя тоже никогда таким не видела…

— Презираешь, конечно… — сказал Рогачев, пытаясь унять кровь, сочившуюся из разбитой губы.

— Нет. Их трое, ты — один. Силы были изначально не равны.

— Но я просил пощады…

Вера не знала, что ему ответить. Она действительно не презирала его за это. Она не могла его презирать. Она его любила. Как оказалось, любым, даже таким: поверженным и униженным. Поскольку она продолжала молчать, спросил он:

— Теперь, конечно, раззвонишь всем, как я тут ползал перед Рыбой на коленях? Отыграешься? Отомстишь?

— За что?

— А за все! За Ольгу! За группу в «Лучших друзьях»!

Вера опять задумалась. Хочет ли она мстить? Нет… Зачем ей это? Она хочет любить его! И чтобы он ее любил! Она вообще готова все забыть, если он сейчас вдруг…

Она не знала, чего и ожидать вдруг. Хотелось бы, конечно, чтобы он пожалел о том, что променял ее на Первухину. А вдруг он прямо сейчас об этом и скажет! Она ведь только что его спасла. Эти гады так разошлись, что вполне могли его покалечить.

Но Алик молчал.

— Нет, я не буду мстить, — вынуждена была сказать Вера, а потом у нее вдруг неожиданно вырвалось: — Я же люблю тебя.

— А я нет!!! — выкрикнул он. — Я не люблю тебя, понятно!!! И сочувствие твое мне по барабану, ясно!!! И то что ты думаешь обо мне после всего этого — абсолютно безразлично! И деньги я тебе потом отдам! Не сомневайся!

После этого он неожиданно резво поднялся на ноги и бросился в подворотню. Вера без сил опустилась на то место, где только что били ее возлюбленного Алика Рогачева. Силы ее совершенно оставили. Да, не напрасен был ее лебединый танец. Танец прощания. Пришелтаки ее конец.

Глава 6

«Хочешь, спрыгнем вместе?»

Сергей Новиков начал замечать за собой, что все чаще и чаще останавливает свой взгляд на Филимоновой. Сначала он думал, что просто пытается разобраться, за что ее все так ненавидят. Он пытался вспомнить, сделала ли Верка комунибудь из одноклассников какуюнибудь подлость. По всему выходило, что никакой не делала. Даже сейчас, когда могла бы, казалось, устроить в классе какуюлибо истерику, она только помалкивает. Правда, вполне возможно, что он, Серега, просто многого не знает. Оно и понятно: кто ему станет докладыватьто!

А лицо Филимоновой неизменно спокойно и розово. Это ж какое самообладание надо иметь, чтобы так равнодушно терпеть полное отторжение коллективом! Вот его не отторгают, а просто не замечают, так он и то воспринимает это болезненно. Булат сказал, что у него стрижка не та и штаны не те. Возможно… Но разве взаимная симпатия или несимпатия зависят от вида штанов? По одежке встречают, это понятно, но ведь одноклассники знают его, Сергея Новикова, уже далеко не первый год. В курсе ведь, что он вполне нормальный человек. Или для того, чтобы тебя признали нормальным, надо надеть навороченные джинсы? Ладно. Наденет какнибудь. Они у него, кстати, есть. Только надежды на то, что это както чтото изменит, нет никакой. Да и постричься в следующем месяце можно какнибудь подругому. Ему просто лень идти в парикмахерскую. Мать — раз — чикчик ножницами, и готово дело! Но он сходит, как только волосы подлинней отрастут. Нет проблем.

Потом он вдруг стал замечать, что ему нравится, как Вера Филимонова наклоняет голову несколько набок, когда пишет в тетради, как забавно (оттого, что очень усердно) наматывает на палец прядку волос. Когда она при ответе у доски списывает пример с учебника, то кисть с зажатой в ней книгой держит очень изящно, слегка на отлете. Потом она обычно, почти не глядя, бросает учебник на кафедру и начинает быстробыстро стучать мелком по зеленой глади доски. Решает Вера почти мгновенно, потом поворачивается к учительнице, и весь ее довольный вид словно говорит: «Вот как здорово я со всем справилась, верно ведь?!» Получив очередную заслуженную «пятерку», Филимонова обязательно улыбается, и на ее щеках появляются забавные ямочки.

А еще здорово, что она не носит джинсов. Абсолютно все девчонки ходят в школу в какихнибудь брюках, и только одна Вера в своих юбочках выглядит необыкновенно женственно и трогательно. И эти волосы… Длинные, светлые, они кажутся очень тяжелыми, но мягкими. Интересно, какие они на самом деле на ощупь? Впрочем, ему ли об этом размышлять? Можно подумать, она когданибудь позволит ему к ним прикоснуться! Да и не только она. Вообще ни одна из одноклассниц никогда не бросала на него заинтересованного взгляда. Впрочем, ему нет дела до остальных одноклассниц. А вот чтобы Вера посмотрела на него, Серегу, какнибудь… ну… хотя бы тепло, ему теперь постоянно хочется. И что такое с ним случилось?

И ведь она, эта Вера, даже в ум не берет то, что он, Сергей Новиков, — единственный, кто вступил в группу Илюхи Булатова под собственными именем и фамилией. В сложившихся обстоятельствах это, между прочим, поступок! Тот же Илюха еще непонятно зачем группу создал. К Вере, как к девчонке, он явно равнодушен. Наверняка просто решил помериться силами с админами группы «Мы ненавидим Веру Филимонову!». Поскольку все остальные думают точно так же, как он, Серега, то воспринимают Булата вовсе не как борца за Верину честь. Именно поэтому ничего хорошего Вере Илюхина группа пока не принесла. В классе относятся к ней попрежнему холодно, а в группе вообще непонятно кто состоит. Может, только он, Серега, да сам Булатов в разных образах.

В тот день к Сергею в школе неожиданно подошла Ольга Первухина и сказала, глядя прямо в глаза:

— Я гляжу, Новиков, ты на Филимонову вдруг запал?

Сергей очень удивился тому, что его отношение к Вере, как оказалось, не только заметно окружающим, но еще и вызывает какието странные чувства у самой Первухиной. Еще вчера ей было безразлично, на кого он запал и запал ли вообще, а потому он именно об этом и спросил:

— А почему тебя, Оля, это вдруг так обеспокоило?

— Фу, Серега, ты до противного изысканно выражаешься! Меня это не просто обеспокоило! Мне это очень не нравится! — ответила она.

— А что так?

— То есть ты не отпираешься, что втрескался в Филимониху?

— Ну… это так я не стал бы утверждать…

— Так! Хорош! — взорвалась Первухина. — Ты тут свои светские манеры брось! Они тебе совершенно не к лицу!

— Не к лицу или не к моим штанам?

Сбитая с толку Первухина покосилась все на те же рыночные тренировочные брюки, которые обругал Булатов, но в которых Новиков попрежнему ходил в школу, и сказала:

— Да уж… в этих штанцах влюбляться вообще — верх идиотизма!

— Значит, я не влюбился! — расхохотался Серега.

— А чего тогда на нее пялишься?

— Ну уж пялитьсято ты не можешь мне запретить!

— Думаю, что если очень захочу, то смогу и запретить, — жестко сказала Ольга, — но пока просто прошу.

— А что будет, если я не прореагирую на твою просьбу? — спросил он тоже уже очень серьезно.

— Может быть, ты хочешь, чтобы в инете образовалась группа «Мы ненавидим Серегу Новикова!»?

Он с минуту подумал и спросил:

— А какой, собственно, мне от нее будет вред?

— А такой же, как Филимоновой! — тут же среагировала Первухина.

— Не скажи! Вера — нормальная, красивая и умная девчонка, всегда была в центре класса, а вы опустили ее, как сейчас любят говорить, ниже плинтуса.

— Так и тебя опустим!

— А меня ниже уже не опустить.

— В каком смысле?

— А в таком. Ты вот, Оля Первухина, подошла бы ко мне когданибудь с разговорами, если бы не Вера?

— Ну… не знаю… не думала об этом… Но непременно подумаю, если ты не отвалишь от Филимоновой! — сказала Ольга.

Теперь уже Сергей с удивлением спросил:

— Это в каком же смысле?

— В таком! Я уже начала думать об этом прямо сейчас, но все объясню тебе чуть позже. Сначала скажи, ты и впрямь считаешь Филимониху красивой?

— Считаю.

— И чего же в ней, коротконогой лилипутке, красивого?

— Она не коротконогая, а просто… миниатюрная.

— Ага! Миниатюрная лилипутка с красной рожей блином!

— У нее не рожа, а милое лицо с нежнорозовой кожей, а ты, похоже, просто завидуешь ей!

— Я?!!!!!! Филимонихе?!!!!!!!!! Совсем с ума сошел!

Серега посчитал за лучшее промолчать, но и это Первухиной не понравилось. Ее ноздри вздрогнули и побелели. Было ясно, что Ольга раздражена до крайней степени. Именно в соответствии с этой степенью она прорычала одним духом:

— Так вот, Новиков, а теперь я тебе скажу то, о чем подумала! Наверно, ты прав: нет никакого смысла тратить на тебя время! Ты и без группы в «Лучших друзьях» никому не нужен! Ты смешон, Новиков! Да ты посмотри на себя в зеркало: длинный, тощий, перекошенный какойто! У тебя одно плечо выше другого, наверно, сантиметров на двадцать, и спина горбатая! Мыслитель!!! А уши! Ты только посмотри на свои уши! Локаторы! Да тебе их скрывать надо под волосами, а ты стрижешься, идиот, почти налысо! Ты урод, Новиков! Настоящий урод! И ни одна девчонка действительно к тебе никогда не подойдет без острой необходимости! Так что и не рассчитывай, что Филимонова бросит на тебя хоть один благосклонный взгляд! Но и ты больше на нее не пялься! Нечего привлекать к ней внимания! А станешь это делать — очень пожалеешь!

Серега тогда еще нашел в себе силы спросить:

— И что же ты сделаешь?

— Я?!!!! — Ольга расхохоталась. — Я же не одна! За мной весь класс! А вы с Веркой — одиночки. Вы ведь даже не вместе, чтобы могли хоть както нам противостоять! И Булат вовсе не на Веркиной стороне. Это ж ясно, что он просто решил с нами посоревноваться: кто кого! А это глупо! Мы же все против вас! Все! И вы с Веркой и с наивным Илюхой ничего не сможете сделать!

— Скажи, Оля, за что ты так ненавидишь Филимонову? — спросил Новиков.

— А нечего стоять на моем пути! — выдохнула она и, резко развернувшись, пошла по коридору школы в направлении столовой.

Сергей еще долго смотрел вслед однокласснице. Он пытался сообразить, что особенно сильно задело его в словах Первухиной. На самом деле, она ничего нового ему не сказала. Да, он нехорош собой… Да, мать тоже говорит, что от постоянного сидения за столом боком у него уже правое плечо стало выше левого. Неужели же прямо на все двадцать сантиметров? Нет, конечно, Ольга преувеличивает… Но чтото с этим, безусловно, надо делать. Спортом, что ли, заняться, а то ведь и впрямь перекосит на все эти сантиметры… А уши… Да нормальные у него уши! Не хуже, чем у других! Или хуже? Аааа! Вот что его резануло: он урод… Урод? Неужели прямотаки урод?

Новиков спустился на первый этаж к гардеробу и встал перед зеркалом. Он урод? Вроде, нет… Или он просто к себе привык? Попробовать, что ли, абстрагироваться? Например, представить, что на него смотрит девчонка. Ну, представил… И что же она видит? А видит она страшные темносиние штаны, вытянутые на коленях. Еще серый джемпер с пузырями на локтях. Кроссовки тоже те еще… Их давно пора выбрасывать, но он както привык к ним: нигде не давят, не трут. У него есть новые… старшая сеструха подарила… Фирма какаята навороченная… Он, Серега, в фирмах не силен. Он один раз надел эти фирменные кроссочи, потом неделю волдырь на пятке лечил.

Впрочем, хватит одежду хаять. Ее и сменить можно. Было бы желание. Пора к роже переходить!

Сергей с большой опаской посмотрел на свое лицо. Да, пожалуй, уши слегка выпирают. Но небезнадежно. Если волосы и впрямь отрастить подлинней, все будет нормально. Или ненормально? Куда, скажите, девать этот ужасный огромный нос? Он выпирает покруче ушей, и ничем его не прикроешь. Удивительно, что Первухина по нему не прошлась. Хотя того, что она сказала, и так достаточно. Конечно же, он урод! Самый настоящий! Длинный, тощий, одежда висит как на вешалке. И правое плечо, если расслабиться и встать в привычную позу, конечно же, выше левого. Ну не на двадцать сантиметров… но выше… В глаза бросается… А какой кошмарный рюкзак! Впрочем, неудивительно. Он ходит с ним в школу третий год. Мать предлагала купить новый, а он отказался: привык, дескать… удобный…

Серега отошел от зеркала и решил проделать еще один эксперимент. Он поднялся на третий этаж, где у них должен был начаться урок литературы, и вышел в рекреацию, где у окон тусовались девчонки. Подойдя к ним, он окликнул одну из признанных красавиц класса, Таню Лебедеву:

— Тань, можно тебя на два слова?

Лебедева удивленно вскинула бровки, передернула плечами, но с подоконника, на котором сидела, спрыгнула и пошла к нему.

— Я вот что хочу у тебя спросить… — начал Серега и повел разговор о сочинении по «Слову о полку Игореве», которое им задали на дом. Собственно, «Слово» его совершенно не интересовало, да и сочинение он уже не только написал, но даже и сдал, но ему надо было проверить реакцию Таньки на разговор с ним. И чем дольше он говорил, тем более убеждался в том, что Ольга Первухина права. Прехорошенькой Лебедевой было явно стыдно стоять с ним рядом. Она все время пятилась от него, и он вынужден был наступать. А Танечка снова пыталась от него оторваться и всем своим видом показывала окружающим, что не имеет с этим уродом ничего общего. Он сам привязывается, а она из элементарной вежливости не может отказать ему в разговоре. В конце концов он пощадил Лебедеву и отошел от нее еще до того, как прозвенел звонок на урок.

Оставшиеся уроки Серега провел как во сне. Он не смотрел на Веру не потому, что ему запретила Первухина. Он не смел поднять на нее глаз. Какой смысл ему, уроду, засматриваться на девчонку, которая так же шарахнется от него, как Лебедева, если он вдруг решится подойти к ней. Да он теперь и не решится. Впрочем, он и раньшето не решался… Хотя раньше ему никто и не нравился. Неужели Вера ему нравится? Или, может быть, Первухина была права и в другом? Может, он влюбился в Филимонову? Очень похоже на то… И что же теперь с этой любовью делать?

Вечером Новиков никак не мог сосредоточиться ни на уроках, ни на своей коллекции моделей автомобилей, которую любовно собирал уже несколько лет. Это не были купленные в магазинах детские игрушки. Он сам собирал автомобильчики из картонных деталей, которые сам же и чертил, и вырезал, глядя на фотографии в Интернете. Потом он машинки раскрашивал и покрывал лаком. Получалось здорово. Моделек набралось уже более двадцати, и он не так давно как раз подумал о том, не похвастаться ли комунибудь своей коллекцией. Он стал перебирать своих одноклассников и вдруг остро почувствовал, что у него нет настоящих друзей. Он, Серега, только и делал, что изо всех сил учился, поскольку это было ему очень интересно. В свободное время с упоением решал дополнительные примеры и задачи и клеил свои машинки. И теперь выходило, что он упустил в жизни самое главное, а именно — друзей. Почемуто до этого они не были ему нужны. А что сейчас? А сейчас ему очень хотелось с кемнибудь пообщаться не только на предмет школьных заданий на дом. Именно за общением он пришел тогда к Илюхе Булатову. Он хотел пригласить его к себе в гости и показать коллекцию автомобилей. Но Илюха был сильно занят созданием группы «Мы любим Веру Филимонову!». Было ясно, что в этот момент ему явно было не до машинок. Собственно, вполне может быть, что ему вообще никогда не будет дела до коллекции. Скорее всего, она покажется ему смешным детским увлечением. Все сейчас как развлекаются? Слушают музон да сидят в Интернете. Кому они нужны, его машинки?

Но он, Серега, бесконечно благодарен Булату за то, что тот привлек его внимание к Вере Филимоновой. Сама Вера, конечно, никогда не снизойдет до него, но любитьто ее тайно он вполне может. Неужели он и впрямь ее любит? А что? Он ведь сегодня это абсолютно точно понял. Любит… Словото какое хорошее… И чувство тоже… И как же это радостно — любить, даже безответно.

Но вот быть уродом — это отвратительно. Конечно, можно завтра же надеть в школу и новые джинсы, и сеструхины кроссовки, и даже попросить на день у отца кейс, а сразу после уроков купить себе какуюнибудь красивую сумку через плечо… мать денег сразу даст… Но у него уже сформировался определенный имидж — незаметного и не интересного никому человека. Разве это можно побороть новыми штанами? Да он и общатьсято нормально не умеет. Одно дело — спросить Лебедеву про сочинение и совсем другое — говорить о чемто постороннем. О чем люди разговаривают друг с другом? Что интересно девчонкам? Уж точно не коллекция автомобилей! Хотя… о чем бы он ни завел с девчонками разговор, он будет им смешон. Они будут мечтать от него отделаться. Хоть Лебедева, хоть Вера Филимонова…

Серега посмотрел на лежащую перед ним тетрадь по алгебре и вдруг понял, что она ему отвратительна. Да! Тетрадь по алгебре — и вдруг отвратительна! И от написанных в ней формул — тошнит! От всего тошнит! От никчемной, никому не нужной коллекции! От комнаты в идиотских голубых обоях! И особенно от собственного дурацкого существования!

Новиков вышел из комнаты и огляделся в квартире. Его тошнило от вида всей квартиры в целом! Не только от дивана, покрытого стареньким, потертым покрывалом, но и от нового телевизора с жидкокристаллическим экраном. От всего, что вокруг! А что делать, если его будет тошнить, когда он посмотрит на родителей, вернувшихся с работы? И от сестры Наташки? Что ему тогда делать? С этим же надо както бороться…

Сергей вышел в коридор, сдернул с вешалки куртку, с трудом попал руками в рукава и выскочил на улицу. Уже прилично стемнело. Он пометался возле подъезда. Куда пойти? Ведь никуда не хочется… Но кудато же надо себя деть… Разве что в башню? Еще, конечно, рановато, там никого нет… Но сейчас, пожалуй, это как раз и хорошо. А то вдруг от песен тоже станет тошнить.

Башней в их районе назывался дом, построенный еще во времена Сталина. Он был интересен тем, что несколько напоминал Спасскую башню Московского Кремля. Только купол не так сильно сужался кверху, и, естественно, не было на нем рубиновой звезды. Внутри купола существовала винтовая лестница, на ступеньках которой поздними вечерами собирались местные барды с гитарами. Жители дома несколько раз пытались прекратить эти музыкальные посиделки, вызывали милицию, бардов разгоняли, но они потом приходили снова. Их снова гнали, но они возвращались. В конце концов жители както к концертам притерпелись, потому что песни в их доме исполнялись неплохие, беспорядков и грязи не было. Они даже сами стали приходить слушать: в домашних шлепанцах на босу ногу, в тренировочных штанах или халатах.

Винтовая лестница вела на плоскую крышу башни — залитую бетоном площадку. С нее открывался красивейший вид на город. Только находиться на крыше было опасно: ограждение низенькое, запросто можно загреметь вниз. Костей потом не соберешь. Но если сесть прямо на бетон, просунуть ноги сквозь решетку ограждения, то локти придутся как раз на перила. Очень удобно сидеть и смотреть прямо в небо. Ощущение такое, будто ты паришь над городом. Пожалуй, это именно то, от чего его, Серегу, сейчас тошнить не будет.

Решив, куда пойти, Сергей направился к башне через проходной двор, которым, в общемто, редко ходил, поскольку он пользовался дурной славой. Но сейчас ему было все равно. Если вдруг в этом дворе на него нападут и пристукнут — будет даже хорошо: сразу прекратится тошнота, которая уже подкатывает к самому горлу. Опустив голову, чтобы не видеть того, кто из этого двора может выскочить ему навстречу, Новиков прошел через подворотню. Таким же быстрым шагом он намеревался пересечь небольшой квадрат двора, но очень скоро споткнулся обо чтото мягкое и довольно объемное. Перелетев со всего маху через это мягкое и объемное, Серега грохнулся во весь свой рост рядом и его лицо оказалось нос к носу с чьимто другим, мертвенно белеющим в вечерних сумерках. Он подумал, что здорово вляпался, поскольку это наверняка лицо трупа: уж очень какоето синюшное, с черными подглазьями… Но «труп» вдруг неожиданно резко открыл глаза, завозился и сел, нахохлившись. По щуплой фигуре и длинным волосам Новиков понял, что это девчонка. Он тоже перевел свое тело в сидячее положение и спросил:

— Ну и чего валяешься? Под кайфом, что ли?

Девчонка молча уставилась в глаза Сереги, и ее лицо показалось ему знакомым. Пожалуй, она была бы очень похожа на Филимонову, если бы не брюки и не размалеванное лицо. Кроме того, Вера ни за что не стала бы валяться кулем в грязном проходном дворе. Он повторил вопрос, несколько его переиначив:

— Спрашиваю, чего лежишь тут? Не пляж, поди!

Серега вдруг заметил, что на девчонке одна футболка с короткими рукавами, несмотря на октябрь, и добавил:

— Простудишься ведь.

— Ну и что… — без всякого вопроса в голосе прошептала девчонка.

— Как это что? Заболеешь, лечиться придется.

— А я не буду лечиться.

— А че так?

— Не хочу.

— То есть ты специально тут лежишь, чтобы простудиться, заболеть и не лечиться? Так что ли?

— Ну… почти… — ответила девчонка и убрала от лица мешающие пряди.

Новиков дал бы голову на отсечение, что это Вера, Вера Филимонова, если бы не ее одежда, макияж и не странное валяние в проходном дворе. Он глубоко вздохнул и решился все же назвать девочку по имени:

— Вера? Ты?

Она вздрогнула, и глаза ее раскрылись шире. Она внимательно вгляделась в него и с удивлением спросила:

— Новиков?

— Я…

— Ааа… — безразлично протянула она, продолжая сидеть на асфальте.

Серега понял, что никак ее не взволновал, чего, собственно, и следовало ожидать, принял это как должное и засуетился.

— Вер, ты того… ты лучше вставай… — начал он. — Сидеть на холодном долго нельзя. На самом деле заболеешь.

— Неужели тебе неясно, что мне все равно, заболею я или нет! — с надрывом произнесла она, и Новиков наконец понял, что ее удивительное спокойствие в школе было показным. Конечно же, она не могла не переживать о том, что весь класс настроен против нее, что красавчик Рогачев от нее переметнулся к Первухиной, а в инете ее регулярно поливают грязью и глумятся над фотографиями. Как он только мог думать, что все это ей безразлично? Как мог обманываться спокойствием ее лица?

— Вера…Вера… всетаки тебе лучше встать! Представь, что ты добьешься своего и заболеешь, получишь какоенибудь ужасное воспаление легких или… еще какихнибудь органов, но не умрешь, как тебе хочется, а, к примеру, станешь инвалидом какойнибудь группы, будешь всю жизнь кашлять и ходить на уколы с капельницами, жить на одних таблетках и зависеть от них…

— То есть ты предлагаешь чтонибудь радикальное, да? Чтобы раз — и все? Так? Представь, я и сама об этом думала… Только чтото страшно мне, Серега…

Новиков испугался, что натолкнул ее на нехорошие мысли, а потому стал пытаться ее поднять уже не словами, а действиями. Он наконец сам встал с асфальта, взял ее за руку и слегка потянул вверх. Вера же настолько обмякла на асфальте, что сдвинуть ее с места таким образом было почти невозможно.

— Вер, ты лучше вставай! В этом дворе такие личности иногда ходят, которым лучше на глаза не попадаться! — привел он, как ему казалось, самый серьезный аргумент.

— А пусть они меня лучше убьют, — с горечью отозвалась она.

Сергей ждал, что Филимонова заплачет, но лицо ее попрежнему оставалось бесстрастным. Тогда он опять напомнил ей, что действие может начать развиваться вовсе не по тому сценарию, который она планирует:

— А если они тебя не убьют, а… — он не стал ничего больше добавлять, но Вера, конечно же, поняла, что он имеет в виду, и даже попыталась встать. Ее болтало в разные стороны, и Сергей вынужден был удерживать ее за плечи. Тут он и почувствовал, что Вера, которая хотела простудиться, сильно дрожит. Несмотря на апатию, ей явно было холодно. Может быть, правда, она этого не осознавала. Новиков скинул с себя куртку и окутал ею Верины плечи, на что она никак не среагировала, продолжая дрожать.

— Давай я тебя домой отведу! — предложил Серега. — Ты ведь в сорок девятом доме живешь?

— Нет!!! — резким, клокочущим голосом крикнула Вера и вырвалась из его рук. Сергей сжал в руках свою куртку, из которой девочка выскользнула, как бабочка из кокона. — Только не это!!! Я ни за что не пойду домой, потому что… потому что… — Она явно не знала, что сказать, и все ее тело забила куда более сильная дрожь.

— Хорошо… хорошо… — самым тихим и спокойным голосом, на который только был способен, начал Новиков, — …главное, не надо так расстраиваться!

Говоря это, Серега медленно, шаг за шагом подходил к девочке. Главным было ее не спугнуть, опять накинуть на ее трясущиеся плечи куртку и увести куданибудь подальше из этого двора.

Когда у него получилось обернуть Верино дрожащее тельце курткой, он одной рукой обнял девочку за плечи, другой ему пришлось придерживать куртку за полы, чтобы не расходилась. И вот так изогнув дугой все свое длинное тело, он повел одноклассницу к выходу из двора, приговаривая:

— Вот мы с тобой сейчас куданибудь пойдем… куда ты хочешь… и ты непременно успокоишься… и все будет хорошо…

Новиков абсолютно не был уверен, что все будет хорошо. Более того, ему казалось, что все будет еще гораздо хуже, чем сейчас, но он должен был говорить чтото позитивное. Он понимал, что молчать нельзя. Нельзя давать Вере сосредоточиться на своих страшных мыслях.

И Сергей болтал, как мог, на разные дурацкие темы, ведя Веру к башне. Они с ней сейчас сядут на крышу, свесив ноги в бездну, и он расскажет ей, что она не одинока в своем несчастье. На самом деле в мире полно одиноких людей, но они както живут, не впадают в черную меланхолию, хотя, надо признаться, их тоже часто подташнивает от того, что они видят вокруг.

Башню Вера узнала и, отшатнувшись от нее, тихо сказала:

— Не хочу… Там люди… Не надо…

— Там еще никого нет, — успокоил ее Новиков, глянув на часы на экране мобильника. — Часа через полтора подтянутся, не раньше. Пойдем, посидим на крыше. Успокаивает… я знаю… Оттуда город таким красивым кажется! Что называется, с высоты птичьего полета!

Он, конечно, чувствовал, что Вере глубоко плевать и на город, и на птичий полет, и на него, Серегу, но оставить ее одну в таком состоянии не мог. Хоть както, но надо было помочь ей выйти из беспросветной тоски. Он почти силком впихнул ее в подъезд башни. Старые цельнодеревянные двери на скрипящих пружинах, закрывшись, слегка подтолкнули их в спины прямо к ступеням лестницы. Вере ничего не оставалось делать, как ступить на них. Она поднималась очень медленно, тяжело опираясь на перила. И тем не менее Новиков видел, что Веру то и дело ведет в сторону, и она легко может оступиться. А свалиться кубарем с винтовой лестницы — это вам не с небольшого лестничного пролета стандартной современной многоэтажки. Ступени тут куда круче, да и чуть ли не бесконечны. Если до конца докувыркаешься, можешь и не выжить. Поэтому Серега был вынужден бережно поддерживать Веру за локоть.

Когда они наконец добрались до плоской крыши башни, Новикову показалось, что одноклассница несколько упокоилась, поскольку дрожь ее уже не сотрясала. Оказывается, винтовые лестницы — прекрасное лекарство от хандры. Так утомляешься их преодолевать, что остальные мысли сами собой из головы улетучиваются. Ну и отлично!

Серега оставил Веру посреди площадки и сказал:

— Стой тут и не двигайся! Прямо на бетоне сидеть холодно. Там… — он махнул рукой в сторону вентиляционных труб, — были свалены доски… специально натащили… чтобы сидеть не на камне… Я сейчас принесу, ты, главное, не двигайся, хорошо?

— Хорошо, — бесцветно произнесла Вера, что Новикову очень понравилось. Хорошо, что сказала без надрыва. Явно успокаивается.

Он убрал руку от Вериного локтя и пошел к трубе, за которой были свалены доски и даже целые сиденья, оторванные от старых стульев и табуретов. Добрые люди их даже специально прикрыли куском полиэтилена, чтобы не намокали от дождя и снега. Новиков разворошил кучу и нашел для Веры квадратное сиденье, чистое и еще поблескивающее лаком. Себе взял просто кусок доски. Емуто уж абсолютно все равно, на чем сидеть. Он мог бы и прямо на бетоне.

Когда Серега вышел изза трубы, то буквально прирос к площадке крыши. Он чуть не выронил из рук доски, но вовремя догадался их подхватить крепче. Никаких громких звуков издавать было нельзя. Вера, которую он оставил, прямо посередине площадки, уже сидела на низеньком ограждении. Одно неверное движение, и она окажется «за бортом». На лбу и висках Новикова выступил холодный пот, когда он разглядел, как Вера сидела: верхом на хлипкой стальной конструкции, одна нога на крыше, другая уже болталась над бездной. Что делать? Окликать нельзя. Вздрогнув, девочка может потерять равновесие и рухнуть вниз.

С большой осторожностью, чтобы не издать ни одного лишнего звука, Серега положил доски там, где стоял, и начал осторожно приближаться к Вере со стороны спины. Главное, чтобы она не услышала его шаги, потому что если вдруг обернется — все! Кранты! Хорошо всетаки, что он так и не надел сеструхины кроссовки! В старых, со стершимся рельефом на подошвах, можно передвигаться бесшумно, как кошка.

Новикову казалось, что он шел к Вере часа два, до такой степени медленно передвигался. Он боялся какнибудь нечаянно шумнуть. На крыше валялись осколки стекол, какието мелкие камешки. Главное, не наступить на них, чтобы не раздался хруст. Нельзя, чтобы Вера вздрогнула.

Сереге повезло. Он добрался до одноклассницы без приключений. Она все так же недвижимо сидела на перилах, вытянувшись стрункой. Конечно, непросто решиться на то, что она задумала. Только бы успеть! Только бы успеть!

Новиков уже хотел осторожно схватить Веру за плечи, как на крышу с визгом выскочили две дико орущие кошки. Вера охнула и закачалась на перилах. Она балансировала руками, и видно было, что вот так, неожиданно, она вовсе не желала свалиться вниз. Она хотела это сделать обдуманно, по возможности красиво: раз — и решиться на изящный прыжок и последний плавный полет в никуда. А тут какието непристойно вопящие кошки. Но Сереге понравилось, что с лица Веры исчезло выражение безысходности. На нем было написано лишь одно желание — удержаться на перилах. И тут уж Новиков терять время не стал. Он в один прыжок подскочил к однокласснице, схватил за плечи и потянул на себя. А Веру в этот момент вело как раз совсем в другую сторону. И она увлекла бы его своей тяжестью за собой, если бы он не догадался сильно дернуть ее на себя и ничком рухнуть на бетонный пол крыши. Сергей здорово ударился боком и локтем, но зато Вера перевалилась через перила и грохнулась рядом. Только с ноги, зацепившейся за стойку решетки, сорвало туфельку, которая камнем полетела вниз, туда, куда собиралась упасть сама Вера. Приподнявшись на локте, девочка посмотрела на свою босую ногу, и вдруг лицо ее некрасиво сморщилось, и она заплакала, всхлипывая и размазывая слезы. Плач ее становился все громче и громче, а тело начали сотрясать настоящие конвульсии.

Серега догадался, что Вера представила, как сама полетела бы навстречу асфальту вслед за своей туфелькой. И, возможно, она еще не решила, хорошо ли то, что она осталась здесь, а не там, где запланировала быть. Оставшись здесь, она опять оказалась один на один со своими проблемами, которые ей кажутся совершенно неразрешимыми. Новиков осторожно поднялся на ноги. Рукав джемпера прилип к содранному кровоточащему локтю. Серега передернул плечами, отгоняя боль, и принялся поднимать Веру. Она рыдала уже в полный голос, и все силы ее уходили на это, а потому подняться она никак не могла. А может, и не хотела. Именно это сейчас было для нее главным: горько оплакивать свою судьбу.

Верино горе уже перелилось в Серегу, он уже сам болел и страдал им, а потому ему тоже хотелось то ли кричать, то ли плакать, на что он не имел сейчас никакого права. Он напрягся и с силой оторвал Веру от бетона. Она коекак встала, но поскольку сил стоять не было, ее так и тянуло назад, в спасительное положение лежа, когда можно свернуться калачиком и больше ничего не делать, просто ждать смерти. Новикову стоило большого труда ее удержать. Наконец он нашел выход: прижал девочку к себе, и ее лицо уткнулось прямо ему в грудь. Вера всхлипнула както особенно громко и, продолжая рыдать, вцепилась пальцами в его джемпер. Серега подумал, что она теперь уже не упадет, но разжать руки у него сил не было. Ему хотелось прижимать Веру к себе всю жизнь — пусть плачет подольше. Дрожащей рукой он дотронулся до ее волос. Они были спутанными, тяжелыми, но именно такими мягкими, как он и предполагал. И Новиков дал себе волю: он прижал к себе Веру еще сильней, стал гладить ее по волосам и приговаривать:

— Ну, Верочка, милая… успокойся… Все же хорошо… Могло быть куда хуже…

— Хуже уже некуда… — пробубнила она ему прямо в джемпер.

— Если бы ты сорвалась с перил — вот это было бы хуже…

— Не было бы! Не было бы! Все бы только обрадовались… Мне в этой группе про ненависть давно советуют куданибудь сгинуть… вот я и хотела…

— Мало ли чего они там хотят! Перетопчутся! Еще не хватало доставлять радость ненавистникам!

— А другихто нет, Серега! — выкрикнула Вера и опять зашлась совершенно диким плачем. Его джемпер намокал от ее неудержимых слез.

— Как это нет?! — возмутился он. Его уже тоже начала бить дрожь. То ли от холода — ветер на площадке задувал нешуточный, то ли на нервной почве. — Другие есть, только ты не хочешь замечать… тебе твой Рогачев глаза застит…

— Какие еще другие?! Меня все ненавидят!

— Нет же, нет! Вовсе нет! Вот я же тебя не ненавижу! Я как раз наоборот…

— Что наоборотто?!

— Я очень… хорошо к тебе отношусь… — Серега даже это произнес с трудом, хотя сказать ему хотелось совсем другое.

По всему было видно, что Вере абсолютно все равно, как он к ней относится. Даже если бы плохо, это ее ничуть не взволновало. Она будто не слышала его простенького признания, продолжала рыдать, вцепившись в его джемпер не только пальцами, но и зубами. Тогда он продолжил:

— Я ведь даже в булатовскую группу вступил под своим именем, чтобы все знали, что мне плевать… — Он никак не мог сообразить, на что ему плевать, тем более что Вера его не слушала. Она выла на его груди на одной протяжнощемящей ноте. И тогда он с силой оторвал ее от себя, чувствительно тряхнул за плечи так, что ее голова мотнулась от одного плеча к другому, а глаза уставились в его собственные, и вдруг ни с того, ни с сего начал говорить о себе:

— Ты, конечно, думаешь, что самая несчастная, да? А на самом деле ты счастливая! Изза твоей персоны весь класс будоражит! Никто не удостоился такого внимания, как ты! Ольга Первухина на подлости идет, чтобы тебя уесть! Вечерами в инете висит, чтобы только тобой и заниматься! А все от чего?! Да от того, что она тебе завидует! Рогачев к ней переметнулся, но все равно на тебя косится. Она это видит и с ума сходит!

— Мне плевать, кто и от чего с ума сходит! А Алик… Алик… он только что сказал, что не любит меня… что я ему не нужна…

И из глаз Веры опять крупным горохом посыпались слезы, но Сереге уже хотелось поговорить о себе, к чему он незамедлительно и приступил:

— Ему не нужна, так другим нужна! Но тебе ведь тоже на других наплевать! А ты знаешь, Вера, как тяжело жить, когда вообще никому не нужен, никому не интересен, когда с тобой даже рядом не хотят стоять, потому что это непрестижно, стыдно? Человек — никто! Человек — пустое место! Почти невидимка! Знаешь, я, пожалуй, хотел бы, чтобы меня ненавидели! Всетаки какоето живое человеческое чувство! С ненавистью можно сражаться, можно ненавидеть в ответ! Ненависть, мне кажется, может перерасти даже и в любовь… А что делать с равнодушием? С безразличием? С тем, что всем все равно: есть ты, нет тебя? Есть — не замечают, уйдешь — тем более! Может, мне тоже спрыгнуть с этой башни, а, Вер? Тогда точно заметят! Хочешь, вместе спрыгнем?

Вера замерла на груди Новикова, уже не только не плача, а почти уже и не дыша, а он никак не мог остановиться:

— Но имей в виду, что повспоминают нас тобой только до тех пор, пока не похоронят! А потом займутся своими насущными делами и забудут! Забудут, Верка! И никакой Шекспир про наши несчастные любови никаких трагедий не напишет! Даже не надейся! Ты вот вспомни, как мы любили Майю Николаевну, учительницу истории! Все рыдали на ее похоронах, даже пацаны! А год прошел — и все! Никто слезинки не проронит! Забыли! Даже на могилу к ней не ходим! Так и на наши… могилы…только родители и будут ходить! Ты хочешь сделать им такой подарок, Вера? Хочешь, чтобы им было к кому прийти на местное кладбище? Если хочешь, я с тобой спрыгну! Ну, хочешь?! Ты только скажи! Я тебя вот так к себе прижму, чтобы не очень страшно было! Хочешь? — И он опять обнял и прижал к себе дрожащее девичье тело. Вера уже не плакала, но трясло ее все сильнее и сильнее.

Сергей помолчал немного, еще погладил ее по волосам своей, тоже здорово дрожащей рукой и заговорил опять:

— Верочка, пойдем отсюда… Я тебя сейчас домой провожу. Ты когда придешь, выпей чегонибудь горячего и спать ложись. Как бы ты не простудилась! А завтра, вот увидишь, все уже будет казаться не таким страшным и безысходным. Ты посмотришь на мир совсем другими глазами. Ты же уже была на самом краю и поняла, что это не выход. А значит, надо жить, надо както радоваться тому, что есть… Прошу тебя, пойдем… — И он осторожно развернул одноклассницу к люку, ведущему на винтовую лестницу.

Вера уже не сопротивлялась, но переставляла ноги с трудом. Одна туфелька на каблучке, оставшаяся на ноге, ей здорово мешала. Сергей стянул с нее эту туфлю и засунул себе в карман. Потом заглянул ей в лицо. Из сплошного месива размазавшейся косметики, которая, видимо, была наложена очень густо, тускло поблескивали глаза. Сергей не был уверен, что все сказанное им дошло до сознания Веры. Но положительным было то, что она согласилась уйти с крыши.

На лестнице уже начали собираться музыканты и слушатели, но все были так заняты друг другом, что на спустившуюся с крыши парочку никто особого внимания не обратил. Оно и понятно: крыша башни была любимым местом влюбленных.

С Вериной туфелькой им повезло. Та, что свалилась с ее ноги, лежала почти прямо перед дверью в подъезд башни. Коекак обув Веру, Новиков повел ее к фонтану, который был встроен в стену недавно построенного магазина спортивных товаров под названием «Дельфин». Вода стекала в небольшую чашу из пасти каменного дельфина, который сильно смахивал на престарелую, потерявшую зубы акулу. Но умываться под этой струей было очень удобно. Серега понимал, что идти Вере домой с такими узорами и потеками на лице не стоит, а потому подвел ее к низвергающимся из акулоподобного дельфина струям. Умыться девочка не смогла. Она вообще плохо понимала, что он от нее хочет. Новикову пришлось силой наклонить ее голову к самой воде и умыть, как умывают маленьких детей. Косметика плохо смывалась холодной водой. Серега стянул джемпер, потом футболку и этой футболкой вытер совершенно безучастной Вере лицо. После этого футболку пришлось выбросить в рядом стоящую урну. Он натянул на голое тело джемпер и повел девочку к дому. Поскольку она молчала, он размышлял о том, каким образом сдать ее на руки родителям. А сдать надо было непременно. Сергей должен был быть уверен, что она сегодня больше ни на что опасное не решится.

Он так и не сумел придумать ничего стоящего, но им повезло: у родителей Веры были гости, а потому ее мать, высунув из дверей комнаты голову, весело крикнула:

— Веруська! Ты уж какнибудь сама поешь! Все на кухне! К нам с папой институтские друзья приехали! Не скучай!

— Вер, ты давай лучше сразу спать ложись, — посоветовал однокласснице Сергей. — Ну ее, еду эту… Перебьешься какнибудь… Лучше заснуть. А вот чаю горячего я тебе сейчас принесу. Думаю, твои предки и не заметят, что я на вашей кухне похозяйничаю. У них там такая гульба!

Ничего не отвечая, Вера ничком рухнула на диван. Серега прошел в кухню. Изза дверей комнаты, мимо которой он проходил, доносились громкие голоса и взрывы смеха. Новиков подумал, что Верины родители даже не догадываются о том, что только что могли потерять дочку. Как же все в этом мире странно, непонятно и… отвратительно.

Синий электрический чайник вскипел быстро. Когда он принес Вере чашку с дымящейся жидкостью густоянтарного цвета, она уже не понадобилась. Девочка крепко спала. Сергей поставил чашку на секретер и присел перед с Верой на корточки. Лицо одноклассницы было спокойно. Ресницы, с которых смылась тушь, были трогательно светлыми и беззащитными. Новиков наклонился и поцеловал девочку в побледневшую щеку. Спящая красавица не только не проснулась, но даже и не пошевелилась. У нее был трудный день, и силы ее покинули. Серега отвел от ее лба прядку волос, тяжело вздохнул и ушел домой. Он был доволен тем, что тошнить его абсолютно перестало.

Глава 7

«Это кто здесь гад?»

Алику Рогачеву очень хотелось перейти в другую школу. Он совершенно не знал, как теперь ему себя вести в этой. Рыба с подельниками его просто достали. Спасу от них не было никакого. Что он им — печатный станок для производства денег? Да, стоит только один раз проявить слабость, и все — ты в плену. Причем в многослойном! Он был в плену у Рыбы, у Ольги Первухиной, а теперь еще и у Веры. Уж онато не станет молчать, как Ольга, о том, что видела. Какой ей смысл? Ей теперь, наоборот, нужно отыграться.

Говорят, что оскорбленные девчонки способны на самую страшную месть! И зачем он выкрикнул, что не любит ее?! Вопервых, можно было и промолчать, просто уйти после своего очередного позора, и все. Пусть бы думала, что ему стыдно перед ней за проявленное малодушие. Тем более что ему действительно стыдно. Вовторых, он и сам не мог понять своего к ней теперешнего отношения. С одной стороны, она попрежнему его притягивала. Он продолжал ловить себя на том, что на уроках его взгляд вдруг ни с того ни с сего оказывался устремленным на Веру. С другой стороны, он, Алик Рогачев, никак не мог иметь романтических отношений с Филимоновой, над которой прикалывался в инете уже чуть ли не весь класс. Конечно, в школе ничего такого в отношении Веры одноклассники себе не позволяли, но она была изгоем. Правильнее сказать, ее как бы не было вообще.

Конечно, в проходном дворе она выглядела очень стильно в блестящих черных брючках. Он успел заметить. Впрочем, было все же темновато. Проходной двор освещался только горящими окнами домов. Может быть, выведи Веру на свет, так сразу бы все очарование исчезло. Куда денешь короткие ноги? Да и смешной острый подбородок ничем не замаскируешь! Все ж таки карикатуристы группы «Мы ненавидим Веру Филимонову!» знали, какие ее недостатки надо выпятить. Недостатки… Да, недостатки… Хотя… плевать ему на ее недостатки, если честно. Уж себято не надо обманывать! А кто обманывает?! Он и не обманывает. Он, Алик, между прочим, вступил в булатовскую группу «Мы любим Веру Филимонову!». Конечно, не под своим именем… Но кто туда вступит под своимто? Разве что сам Булат да недотепа Серега Новиков. Остальные все, как и он, Алик, под никами.

А вот непонятно, почему Булат организовал эту группу. Можно было бы подумать, что он, вопреки всему, влюбился в Веру, но както непохоже на это. Влюбленные они, что? Они за ручку ходят, все время вместе. А Вера с Илюхой так… только иногда перекинутся парой словечек, и все. Странно это… Хотя… Вера же в этой подворотне сказала, что продолжает любить его, Алика… Значит, у Булата любовь безответная, и этой группой он старается заслужить Верино расположение. А что, если он в этом преуспеет?

На этой мысли Алик вскочил с кресла, в котором сидел, и забегал по комнате.

Да, если Илюха сумеет завоевать Верино сердце, то она уже никогда не скажет: «Я люблю тебя, Алик!» И он никогда не сможет дотронуться до ее чудесных волос, до щеки. Он никогда больше не сможет ее поцеловать… А что, разве он на это еще рассчитывал? Да, конечно, рассчитывал! Или не рассчитывал?! Черт! Как же он запутался! Сам в себе никак не разберется! Кроме того, он ей теперь еще денег должен. Надо бы побыстрей отдать, а где их взять? Кроме как у родителей, больше не у кого, но как им объяснить, на что ему нужна целая тысяча рублей, да еще триста? Впрочем, не это главное! Деньги он в конце концов отдаст. Ну признается матери, что делать… Подумать надо о другом…

А что, если подойти завтра в классе к Вере, что называется, прилюдно? И пригласить на прогулку или в кафе эдак громко, чтобы все слышали? Но тогда услышит и Ольга! А если не услышит по какойто причине, то ведь все равно узнает… И что тогда? Тогда она нарушит пакт о ненападении и выложит в Интернете видео со своего телефона. А на видео он, Александр Рогачев, краса и гордость 9«А» класса, самый крутой парень и мечта девчонок, валяется в ногах у Даньки Рыбы, просит не бить и всяко перед ним унижается. Собственно, такой же вариант видела сегодня и Вера. И ведь вот что странно: Ольга при виде эдакой картины тут же сообразила достать телефон и сделать полезную во всех отношениях съемку, а Вера пыталась его выкупить. Они обе говорили ему о своей любви, но действовали поразному. Конечно, Ольгу можно обвинить в подлости. С другой стороны, у нее не было другого выбора. Или выбор всегда есть: между подлостью и неподлостью… между трусостью и нетрусостью. Нетрусость… А что такое нетрусость? Нетрусость — это храбрость, смелость…

Наверно, стоит себе признаться, что он, Алик Рогачев, не смел и не храбр. Нет, не так. Это както даже не очень и огорчает… Всетаки не храбрец и трус — не только звучат поразному. Пожалуй, и смысл этих слов разный. Не храбрец — это значит, просто не очень храбрый. А трус — он и есть трус! Да, хоть и нелегко, но приходится согласиться с тем, что он, Алик, именно трус. Ну… пусть трус… А кто не испугался бы этого дебила Рыбу? Да его вся школа боится! Разве только один он?! Эта паршивая Рыба приятельствует с такими уголовниками, что перечить ему — себе дороже. Если и не Рыба с Харей и Фонарем, так эти его уголовные дружбаны вытрясли бы у него деньги.

В тот первый роковой вечер мама попросила его заплатить за квартиру. Он, Алик, вышел из дома и уже повернул было к сберкассе, когда мама вдруг выскочила на балкон и крикнула, чтобы он вернулся домой, так как она хочет ему еще поручить сделать покупки в универсаме «24 часа». Странные они, взрослые. То боятся, что их дети вляпаются в какуюнибудь скверную историю, то сами на весь двор голосят о деньгах. Ежу ясно, что без денег в универсам за покупками нечего и соваться. К тому же был вечер. Ранний, конечно, всего пятый час, но уже прилично стемнело. Рыба с Харей и Фонарем в этот момент как раз коротали время сидя на детских качалках прямо напротив балкона Рогачевых. Конечно, в тот момент Алик так же, как и мама, не мог даже подумать, что ее крик о покупках будет иметь такие ужасные последствия.

То, что за ним чуть ли не след в след идет Рыбина троица, Алик понял только в подворотне, ведущей в проходной двор. Если бы понял раньше, ни за что не свернул бы в нее. Лучше пройти лишний квартал, чем встретиться с этими лихими ребятами в узком колодце, образованном прихотливо изогнутой многоэтажкой и примкнувшим к ней одним боком без окон старым зданием ткацкой фабрики «Вымпел». Вообщето в этот дворколодец нормальные люди избегают заходить — опасно. Там часто кучковались бомжи и всякие подозрительные личности. Но когда человек кудато спешит, то забывает про опасность. А Алик спешил. И ведь именно на свидание с Верой.

Они сразу ударили его в спину так сильно, что он упал носом в асфальт. И тут же брызнула кровь. А он, Алик, крови не любит. Очень. Он вообще мирный человек.

Его попытка подняться не удалась. Рыба наступил ему своей грязной кроссовкой на шею и тихо, но четко сказал:

— Гони деньгу.

— Какую деньгу? — попытался оттянуть момент расплаты Алик.

— А какую мамаша на жратву выдала.

У Алика похолодело внутри. «На жратву» мама дала денег немного, потому что попросила купить всего лишь булки, хлеба и три килограмма картошки. Но у него с собой была еще очень приличная сумма для оплаты квартиры и телефонных переговоров. Утешало лишь то, что деньги на продукты лежали во внешнем кармане куртки, а для сберкассы — во внутреннем, который непросто найти, даже если специально обыскивать. Молния кармана ловко скрывалась под лейблом, пришитым только за верхний край. К тому же Рыба с братвой не знали, что у него есть деньги не только на магазин.

Разумеется, вначале Алик не собирался отдавать им деньги. Он так и сказал:

— С какойтакой стати?

— Да ни с какой! — весело отозвался Фонарь и поставил свою замызганную кроссовку между лопатками все еще лежащего на асфальте Алика, прямо на модную бежевую куртку. — Отдавай — да и все, иначе огребешь по полной.

Алик еще никогда в жизни не огребал. Он был довольно высок для своего возраста, широк в плечах и силен. Никому и в голову не приходило даже попытаться вынудить его к драке. Видимо, считалось, что при этом огребет тот, кто на Алика Рогачева покусится. Он и сам так считал. У него и походка была соответствующей. Он всегда нес себя навстречу жизни с большим достоинством, как человек, хорошо знающий себе цену. И вот теперь он, человек, знающий себе цену, ничтожным червяком извивался под ногами Рыбы и Фонаря.

Он попытался подняться, но ему на спину опустился третий башмак — Харин. Нос Алика опять пребольно ткнулся в самый асфальт. Кровь брызнула с новой силой.

— Давай деньги — не тяни! Наше время дорого! — уже с угрозой проговорил Рыба. — Ты ж понимаешь, мы можем и сами взять, да наклоняться лень.

— Ага… Щас… держи карман шире… — выдавил из себя Алик и тут же пожалел об этом, поскольку чьято нога пребольно пнула его в бок. Потом пнула другая.

Силы на то, чтобы подняться, у него все же хватило, но отражать удары поднаторевших в драках парней было трудно. К тому же их было больше. Очень скоро он рухнул на колени, а когда ему въехали в челюсть так, что показалось — сейчас горохом посыплются зубы, он вытащил из кармана деньги на продукты и бросил их на асфальт со словами:

— Да подавитесь вы ими, гады…

Это оказалось не самым верным решением, потому что Рыба, который именно гадом и был, почемуто вдруг здорово оскорбился этим словом и крикнул:

— Это кто здесь гад?! — и так сильно дал Алику в глаз, что тот сразу закрылся.

И вот тогда он испугался понастоящему. Эти сволочи его сейчас просто изуродуют, и ведь никто не вступится. Когда в этом дворике идет драка, никто в него даже войти не смеет — себе дороже будет!

Команда Рыбы продолжала лупцевать Алика почем зря. Теряя силы, он вспомнил про деньги во внутреннем кармане куртки. Пожалуй, придется откупаться, иначе — кранты. Даже если этих сволочей потом сдать ментам, ему, Алику, здоровье никто не вернет, да и лицо новое не купишь. А оно у него ничего, лицото, девчонкам всегда нравилось.

И он предложил им денег.

— Сколько дашь? — тут же деловито осведомился Рыба, и избиение приостановилось.

Алик знал, что у него в кармане четыре бумажки, по тысяче каждая. Свернуты они, естественно, все вместе. Как бы сделать так, чтобы отдать пришлось не все четыре?

— Тысячу, — сказал Алик и дотронулся до глаза. Кажется, на месте, но веком прикрылся намертво.

— Годится, правда, Рыба?! — радостно провозгласил Фонарь, но предводитель их группировки оказался куда мудрей. Какимто чудом он почувствовал, что Алик предлагает только часть.

— За такое оскорбление тыщи мало, — строго сказал он и опять со всего маху саданул Алику под челюсть, чего тот никак не ожидал, а потому мешком рухнул на асфальт. При этом он так сильно ударился локтем, что на глазах выступили слезы. С трудом проморгавшись, чтобы не зарыдать, Алик прошептал:

— Две…

— Не, две тоже мало, — рыкнул Рыба и опять занес кулак, который бедному Алику показался размером с хороший футбольный мяч, а потому он решил выдать всю наличность, только бы от него отстали:

— Тогда… четыре…

— Тоже мало! — крикнул Харя, который, похоже, решил, что Рогачева можно трясти бесконечно, как рог изобилия.

— У меня больше нет… — уже вовсю дергающимися губами прошептал Алик, чуть ли не прощаясь с жизнью, поскольку и на самом деле больше денег ему взять было негде, а быть битым дальше очень не хотелось.

— Давай четыре, — милостиво согласился Рыба.

И Алик вытащил из внутреннего кармана куртки аккуратно свернутые четыре тысячи и так же аккуратно вложил их в растопыренную граблей ладонь Даньки, поскольку помнил, что небрежное бросание денег на асфальт жестоко карается. Рыба засунул деньги в карман своих джинсов и уже очень миролюбиво проговорил:

— Ну а теперь все же надо попросить прощения.

— За что? — изумился Алик.

— За гадов, которыми ты нас несправедливо обозвал.

Алик хотел сказать, что они не просто гады, а сволочи и подонки в превосходной степени, но быстро раздумал, вспомнив величину Рыбиного кулака. Он облизнул разбитые губы и тихо сказал:

— Ну… ладно, простите…

— Нееее… — протянул Рыба. — Так не пойдет. Становись на колени и проси прощения громко и отчетливо, чтобы все слышали. А то у Фонаря слух не очень, правда, Вован?

Вован услужливо закивал головой, соглашаясь с предводителем. Алик понимал, что если не сделает то, что от него требуют, то избиение продолжится дальше. Этого он не хотел. Он этого до такой степени не хотел, что очень быстро из лежачего положения перевел свое тело сначала в сидячее, потом перевалился на колени и четко, как на уроках ОБЖ, которые вел полковник в отставке, отчеканил:

— Простите меня.

— А еще скажи… — начал было вошедший во вкус Фонарь, но Рыба чувствительно ткнул своего оруженосца в бок и, бросив: — Хорош! Сваливаем! — нырнул в подворотню.

Фонарь с Харей нехотя потянулись за ним. Алик еще довольно продолжительное время сидел на асфальте и раздумывал о том, могло ли все кончиться подругому. По всему выходило, что не могло. Он, крутой пацан Александр Рогачев, оказался совершенно неспособным противостоять тройке бандитствующих подростков. Он тогда не знал, что за ними из одной из подворотен проходного двора следила Ольга Первухина и снимала его унижение на камеру своего телефона. Теперь, по прошествии приличного количества времени, он понимал, что если бы даже видел нацеленный на него мобильник, все равно ползал бы перед Рыбой на коленях. Он его испугался. Очень испугался. До холода в животе и спазм в горле.

Однажды ему пришло в голову, что ничего хорошего Ольга заснять не могла, поскольку на город тогда уже опустились синеватые сумерки, а в проходном дворе было простонапросто темно, но Первухина предъявила ему запись. Видимо, камера в мобильнике была высокого качества, потому что все было прекрасно видно, и он, Алик, был, безусловно, сразу узнаваем.

А может, пусть Ольга выложит видео в Интернет? Всегда есть возможность сказать, что это монтаж. Сейчас как хочешь можно обработать запись. Пусть докажет, что это было на самом деле. Троица Рыбы будет молчать, потому что четыре тысячи, которые они с него сняли, это вам не четыре рубля. Понятно, что дома Алик сказал, что на него в подворотне напали незнакомые ребята, а ведь можно в конце концов рассказать, как все было на самом деле, и не слезливой матери, а отцу. Он наверняка найдет управу на эту паршивую Рыбу!

Кстати, те шрамы и синяки, которые он на следующий день принес в класс, его действительно только украсили. Все были убеждены, что Алик Рогачев не просто с кемто подрался, что само по себе уже вызывает уважение, но и, конечно же, вышел из единоборства победителем, поскольку иначе просто и быть не могло. Вера охала и ахала над его синяками, а он демонстративно и красиво отмалчивался: мол, их происхождение — не ваше девчачье дело, а суровое мужское.

Сейчас он тоже выглядит не лучшим образом, но в классе наверняка только одна Ольга сразу догадалась об истинном происхождении его очередных синяков и ссадин. А потому все же будет гораздо лучше, если она не станет выкладывать в Интернет свое видео. Пожалуй, стоит ее пригласить вечером прогуляться и даже какнибудь красиво поцеловать. Пусть думает, что он начинает в нее влюбляться. Так оно надежней будет!

А что же Вера? Пока ничего. Пока Булат не раскрутит свою группу и пока она не победит группу филимоновских ненавистников, он, Алик, к Вере не подойдет. Както это не того… Работает против его имиджа. Одноклассники подумают еще, что он любитель коротких ног… Хотя… не такие уж они у Веры и короткие… Просто не от ушей… А кто сказал, что девичьи ноги непременно должны быть двухметровой длины? Ему, Алику, например, нравятся миниатюрные девчонки, а вовсе не такие дылды, как Ольга. Но придется пока с Ольгой. Но не вечно же! Какнибудь все переменится… Главное, чтобы Илюха со своей группой побыстрее раскачался. А пока можно поискать с инете какоенибудь красивое стихотворение о любви для Веры. Она ни за что не догадается, кто пишет ей стихи на стене булатовской группы.

Глава 8

«Я против тебя — лилипутка…»

Когда прозвенел звонок на урок, Вера поняла, что Новиков сегодня уже не придет. Конечно, он мог и опоздать… Нет, не мог… Чтото она не припомнит такого случая, чтобы Серега опаздывал в школу. Хотя… с другой стороны, она никогда не замечала его: опаздывал он, нет ли — это ее никогда не интересовало. В этом он был прав, когда произносил свою речь на крыше башни. Удивительно, но она помнила все, что он ей говорил. Казалось бы, была почти в невменяемом состоянии, а в мозгу все будто навечно отпечаталось.

У нее оставалась еще надежда, что Серега проспал первый урок и непременно придет ко второму. Но он не пришел ни ко второму, ни к третьему. А дальше уже вообще не было смысла приходить, если уж собрался гульнуть. Вот только почему вдруг он решил прогулять? Вроде не из прогульщиков. Может быть, ему стыдно, что он вчера перед ней так раскрылся. Сегодня Вера весь день думала о том, что он о себе рассказал. На крыше башни он говорил будто бы отвлеченно, вообще… мол, бывают ситуации еще похуже, чем у нее. Но сегодня она четко осознала, что Новиков говорил о себе. Он действительно все эти годы существовал в классе както обособленно, сам по себе. Длинный, неловкий, смешной, неспортивный, да еще и самый умный. Наборчик тот еще! Совершенно не герой романа. Вера пыталась вспомнить поподробнее Серегино лицо, но оно ускользало, будто растворялось в туманной дымке. Надо же! Выходит, что она никогда на него не смотрела всерьез! Так, бросала мимолетные взгляды, не более.

— Вер! — вывел ее из задумчивости Булатов. — А у нас в группе уже двести три человека, видела?

Вера отрицательно покачала головой. Она давненько не выходила в Интернет, потому что в булатовское детище не верила, а Илюха между тем продолжил:

— А Серега ваще! Всех так раззадорил, что любовные стихи сыплются, как из рога изобилия. Есть, конечно, дрянные, но некоторые — очень даже ничего… на мой непросвещенный взгляд… Я вообщето в стихах не силен.

— Серега? — вздрогнула Вера. — Новиков?

— Ну да! Он первым начал!

— Чтото я не помню, чтобы он кудато помещал стихи…

— Так я его попросил это делать не под своей рожей. Дураку ясно, что ты на его стишатки не купилась бы. Кому нужен этот Серега! Но свою роль он выполнил! Задал, так сказать, тон!

— Ничего не понимаю… — растерялась Вера.

— Что уж тут непонятного? Он два раза вступил в группу… ну, чтобы народу в ней прибавилось. Один раз под своим именем, а другой раз — под ником Серж Дзеркаль. У него на аве еще такой плейбойчик в темных очках. Прямо натуральный Артем Горькалов! Ну этот… который про вечную любовь поет… ну песня такая модная в определенных кругах… Как сейчас помню, что Новиков первым делом на стене поместил: чтото такое про звезду и то, что он без этой звезды томится! Прикинь, Серега и томится! Я ухохотался, когда читал, но он, оказывается, знал что делал! Умный, гад!

— То есть Серж Дзеркаль — это Новиков? Правильно?

— Молодец! Просекла наконец, — похвалил ее Булатов. — Я сначала подумал: надо быть полным дебилом, чтобы практически своим именем и назваться. Но Серега оказался умен. Даже ты не доперла. Я все хотел его похвалить за стишата, но както знаешь, закрутился… Написал ему сообщение в «Друзьях», что, мол, так держать, только чтото он пока не ответил… В общем, хватит про Новикова. Тут вот какое дело! Предлагаю еще один видеоролик снять. У меня приятель есть… мы с ним в тренажерный зал вместе ходим… так вот он согласился с тобой пообниматься и все такое… Я сниму на камеру и выложу в группу!

— Чего это я должна с ним обниматься? — испугалась Вера. — Я его и не знаю вовсе.

— Ну и что? Это ж для дела! Пусть все видят, что у тебя поклонников — куры не клюют!

— Ладно, я подумаю… — решила не углубляться в проблему Вера. — Только давай не сегодня, ладно!

— Ладно! Игорек тоже сказал, что сегодня не может, а завтра — весь к нашим услугам. Так что ты прикинь, во что оденешься… ну… чтобы поэффектней выглядеть! Может, волосы свои какнибудь завьешь… вы ж умеете, а то что они у тебя все прямые да прямые! Разнообразить надо! Сечешь!

— Да секу я! Надо завить — так завью! — отмахнулась от него Вера и сделала вид, будто углубилась в учебник поанглийскому.

Когда Булатов отошел, Вера продолжала смотреть в учебник, не видя там ни строчки. Неужели все чудесные стихи о любви посланы ей Серегой? Вот никогда бы не подумала… Неужели она ему нравится? Не замечала… Впрочем, он ведь и на крыше башни говорил чтото такое о том, что Алик ей глаза застит и она других не видит. Неужели, говоря о других, он имел в виду себя?

Коекак высидев до конца урока, Вера помчалась домой. Не раздеваясь, бросив сумку с учебниками на диван, она первым делом включила ноутбук. Пока компьютер загружался, беспокойно ерзала на стуле. В группе «Мы любим Веру Филимонову!» на стене было написано новое стихотворение:

Нежнее нежного Лицо твое, Белее белого Твоя рука, От мира целого Ты далека, И все твое — От неизбежного. От неизбежного Твоя печаль, И пальцы рук Неостывающих, И тихий звук Неунывающих Речей, И даль Твоих очей.

Отправителем послания был Серж Дзеркаль. Вера почувствовала, как ее сердце ухнуло вниз и прямотаки забулькало в животе. Она кликнула мышкой на аватар, потом на опцию «Отправить сообщение», написала в открывшемся диалоговом окне: «Я знаю, что это ты посылаешь мне стихи. Спасибо. Они очень красивые», — и стала с нетерпением ждать ответа. Ответа не было. Вера просидела, уставившись на экран ноута, минут пятнадцать, пока не догадалась, что у Новикова вовсе не обязательно должен быть именно сейчас включен комп, тем более что и вообще неизвестно, где сейчас находится сам Серега.

Почемуто очень сильно расстроенная этим, Вера принялась переодеваться, продолжая держать экран ноутбука в поле зрения. Ответного сообщения все не было. Тогда она отправилась в кухню обедать и старалась с этим делом не торопиться. Будет хорошо, если письмо придет, повисит какоето время без ответа, а Серега пусть так же, как она, потомится в ожидании.

Но когда она пришла в комнату с кружкой кофе и сладкой булочкой, никакого ответа так и не было. Вера выпила кофе, съела булочку, потом придвинула к себе учебник алгебры, принялась за домашнее задание и, как всегда, когда занималась математикой, увлеклась. Когда она наконец сообразила, что давно не смотрела на экран ноутбука, он уже потух. Ткнув пальцем на нужную кнопку, она с большой надеждой посмотрела на экран и вздрогнула. Рядом со словом «сообщение» стояла цифра «один». Вера так ждала появления ответа, а теперь почемуто испугалась. А вдруг там не то, чего она ожидает. Впрочем, никаким другим способом проверить нельзя, кроме как кликнуть мышкой по «единичке», что она и сделала.

В ответ она получила следующее:

«Я рад, что тебе понравились стихи. Если ты догадалась, кто я на самом деле, то это тоже хорошо. Надоело скрываться».

«Зря ты думал, что я не обратила бы внимание на стихи, если бы ты писал их от своего имени».

«Но они же не мои! Это классика! Последние — Осипа Мандельштама!»

«Неважно. Я на твоем месте поменяла бы ник и аватар, раз уж все теперь выяснилось!»

«Поменяю какнибудь! Не все сразу!»

Вера подумала немного и, сильно смущаясь, написала, поскольку считала, что после того, что Новиков для нее сделал, она должна была уже сама както себя проявить:

«Предлагаю сегодня встретиться. Я многое хочу сказать тебе».

Ответ был получен такой:

«Я готов. Где?»

«Конечно, в башне!»

«В башне?»

«Ну да! На крыше! Думаю, ты не будешь против!»

«Там опасно!»

«Теперь ты можешь за меня не бояться!»

«Ну если так — давай! Во сколько?»

«Предлагаю часов в восемь вечера, как тогда!»

«Как тогда?»

«Именно — как тогда! Это важно!»

«Хорошо! До встречи у башни!»

«Нет! До встречи на крыше!»

«Договорились!»

Вера выключила ноутбук и взглянула на часы. До встречи оставался час. Надо срочно придумать, что она скажет Сереге. Ну, вопервых, спасибо за то, что он ее спас. Да, именно спас! Если бы не он, она непременно свалилась бы на голый асфальт, и сейчас то, что от нее бы осталось, лежало бы в морге. Конечно, Новиков сам привел ее на крышу башни, но она и без этого уже решилась на последнее. Она или замерзла бы насмерть в проходном дворе, или ее покалечили бы собирающиеся там бомжи и прочие асоциальные элементы, или она и сама вспомнила бы площадку башни, с которой так легко сигануть вниз, и совершила бы этот прыжок. Сережка заставил ее взглянуть на то, что с ней происходило, под другим углом. Да, ей, наверно, не хуже, чем многим. Чем ему, к примеру. Кроме того, мама с отцом абсолютно не виноваты в том, что у них такая непутевая дочь. Они воспитывали ее правильно. Вовсе не в результате какихто их педагогических просчетов она совершает идиотские поступки. Просто у нее такой склад характера…

Вера представила, как вчера к родителям, веселящимся с друзьями юности, заявилась бы милиция с сообщением, что их дочь только что отскребли от асфальта и им теперь надо непременно поехать и опознать в морге ее изуродованные останки. От этих жутких мыслей девочка резко передернула плечами. Да, Серега Новиков вчера спас всю их семью. А еще он ее до дома довел. Только вот как… она помнит это не очень отчетливо. В памяти только всплывает, как он чемто вытирает ей лицо у фонтана. И плечи у него при этом голые. Наверно, своей рубашкой вытирал… А еще она помнит, как он крепко прижимал ее к себе на крыше башни, как ласково гладил по волосам и убеждал не делать глупостей. Она думала, что у него просто была такая естественная реакция — помочь отчаявшемуся человеку. А оказалось, что она ему нравится. Такие стихи так просто не присылают.

Вот интересно, а он может ей понравиться? Вера напрягла память и вспомнила согнутую над тетрадкой длинную и неуклюжую фигуру Новикова. Это видение вовсе не вызывало отторжения. Как он там говорил… будто комуто даже стоять с ним рядом стыдно… И кому бы это? Наверняка, Первухиной! Еще бы! Ведь она такая крутая! Или Маринке Карпенко! А она, Вера, совершенно обыкновенная! Она ничем не лучше Сереги! С ней тоже никто рядом стоять не захочет. Так что они друг друга стоят!

Эти мысли Веру почемуто рассмешили. Она этому удивилась, поскольку давно уже не смеялась. Хихикнув пару раз, она с большим аппетитом, чего тоже за ней уже давно не наблюдалось, съела целую тарелку макарон с сыром, запила все это чаем с медом и решила, что уже пора идти на свидание. Да! Пусть это будет называться свиданием! Чтото она давно на свидания не ходила!

Винтовая лестница башни была еще пуста. Значит, никто им с Новиковым не помешает поговорить. Вера взглянула на часы мобильника. Она, как всегда, точна. 20.00. Удивительно, но внутренние часы ее никогда не подводят. Хорошо бы, чтобы Сережка был уже там.

Вера дошла до последней ступеньки лестницы и, надавив плечом на крышку люка, вылезла на крышу. У нее сразу слегка закружилась голова от неприятных воспоминаний. Она закрыла глаза, потрясла головой, прогоняя их, а когда открыла, очень надеялась увидеть Серегу. Но перед ней стоял совсем другой человек.

— По тебе, как всегда, можно проверять часы, — сказал Алик Рогачев, поскольку это был именно он. Его щеку перечеркивала запекшаяся царапина, а правый глаз был немного прикрыт разбухшим веком.

Вера заглянула ему за спину в надежде увидеть Новикова, но смотровая площадка башни была пуста.

— Ты один? — на всякий случай спросила Вера.

— А с кем я должен быть? — удивился Алик.

— А что ты тут делаешь? — вместо ответа опять спросила она.

— Как что? Тебя жду!

— Меня? А зачем? И почему именно здесь ждешь?

— А где же я должен был тебя ждать? Ты ж сама меня сюда пригласила?

— Я?!! — Удивлению Веры не было предела.

— А кто же? Это же ты написала мне сообщение! Твое лицо было на аве… Еще за стихи хвалила… Писала, что понравились… А раньше зачемто велела заткнуться, помнишь? Но я не послушался и, похоже, правильно сделал…

Вера, уставившаяся на Рогачева, начала прозревать.

— То есть ты хочешь сказать, что Серж Дзеркаль — это ты и есть?

— Ну… да… я… В инете приняты никнеймы.

— А откуда такое странное имя?

— Так… В книжке одной попалось. И что тут такого удивительного?

— Ничего, конечно, удивительного нет, просто я… понимаешь… обозналась…

— Что значит, обозналась?

— То и значит! Я думала, что Дзеркаль — это совсем другой человек!

— И кто же? — опять спросил Алик, и Вере показалось, что ему неприятно, что она надеялась здесь встретить когото другого.

— Какая тебе разница? — ответила она, вовсе не желая его разозлить еще больше. Просто оказалось, что ей все равно, какой будет его реакция.

— Мне есть разница, — нервно проговорил Алик. — Раз уж я тебе такие стихи посылаю, то — есть!

— Кстати, а зачем ты их мне посылаешь? Я даже на тебя и подумать не могла! А вчера ты вообще совершенно четко сказал, как ко мне относишься! К чему стихито?

— Вчера… — Алик запнулся. — Вчера… мне просто стыдно было перед тобой за свое унижение… понимаешь… Ты же видела, как эти… как я…

— Ааа… — равнодушно протянула Вера и очень удивилась своему равнодушию.

— Если ты думаешь, что я деньги тебе не отдам, то напрасно… Я отдам, только не сразу… то есть… не сразу всю сумму целиком. Ты же понимаешь, что у меня нет постоянного дохода… только так… от родаков чтото перепадет… Опять же — день рождения у меня скоро… через две недели. Наверняка деньги подарят… Я тебя на него приглашаю… Придешь?

Вера посмотрела на Рогачева с полным непониманием и спросила:

— Меня приглашаешь? А как же Первухина? И вообще, как класс? Что они на это скажут? Может быть, увидят меня и все дружно покинут твой гостеприимный дом?

— А мы без Первухиной… и вообще… без всех… Только вдвоем, а, Вера! Придешь?

— Ага, вдвоем. Поняла. А вместе со всеми нельзя?

Алик смутился, помолчал немного, а потом сказал:

— Понимаешь, у Первухиной есть на меня компромат… видео одно… позорное… И если я буду с тобой, то она выложит его в инет, понимаешь? Такие вот дела… Поэтому мы пока можем только тайно…

— Что значит, пока?

— Ну… не знаю, пока я не придумаю, как вылезти из той ситуации, в которую вляпался…

— А вылезти, Алик, на самом деле очень просто, — усмехнувшись, сказала Вера.

— И как же это? — спросил он с большим недоверием, которое Вера тут же оправдала:

— Пусть Ольга выложит видео.

— Повторяю: оно позорное!

— И что такого?! Для моего позора в «Лучших друзьях» целую группу организовали, в которую ты, кстати, вступил одним из первых! А я ничего! Живу! И ты проживешь!

— То есть ты хочешь, чтобы мне было так же плохо, как и тебе, да?

— Знаешь, сегодня я вдруг поняла, что мне не так уж и плохо, — отозвалась Вера. — Я не трачу больше время на Интернет, на пустую переписку и разговоры, на дружбу с предательницей, на… любовь… с предателем… Про меня в группе «Мы ненавидим Веру Филимонову!», помоему, уже все написали, нарисовали, отшопили мои фотки как могли. Скоро они выдохнутся. Сколько можно? Скучно же! Так и с тобой! Ну… выложит Ольга твое позорное видео, пообсуждает народ с недельку да и забудет. У всех своих забот хватает.

— А если я тебе скажу, что на видео?

— Можешь и не говорить… — Вера хотела добавить: «Мне все равно», но сдержалась, потому что сама этому опять удивилась. Почему ей — и вдруг все равно то, что касается Рогачева?

— Нет, я скажу! Другим ни за что не сказал бы, а тебе скажу! Эти отморозки: Рыба и два его урода… они уже давно из меня деньги трясут! Да! Смейся! Презирай! Я не могу им противостоять! Их трое, а я один! Всегда один! А Ольга засняла на камеру мобильника, как я… как они меня… Ну, примерно все то же, что и ты видела вчера.

— То есть ты хочешь сказать, что Первухина привязала тебя к себе этим видео?

— Да! Да! Да! Я именно это и хочу сказать!

— То есть на самом деле она тебе не нравится?

— Да какое там нравится! Я эту Ольгу ненавижу! Я не знаю, как от нее отделаться! Я тебя… люблю… Вера… Все время о тебе думаю… Да, я подлец! Сознаю! Но так сложились обстоятельства! Пойми ты это! Я просто у них, у этих идиотских обстоятельств, в плену!

Вера с интересом взглянула на Рогачева. Вот она и дождалась от него любовного признания, но оно нисколько не тронуло ее сердце. Более того, она теперь никак не может понять, чем этот Алик, жалкий трус и приспособленец, ей так нравился? Почему она с ума сходила именно по нему? Ведь не далее как вчера готова была даже жизни себя лишить только от того, что он ее не любит. А он, оказывается, любит. Просто благополучие собственной персоны, имидж первого парня в классе для него оказался куда важнее любви к ней. Но тогда это и не любовь вовсе! Уж онато, Вера, теперь точно знает, что ради любимого человека можно пойти на все, а в отсутствии его — даже на смерть! Да, если бы не Новиков, ее, Веру, собрав по частям, уже укладывали бы в гроб. Настоящий, между прочим, с крышкой. А все ради кого? Ради этого мелко суетящегося Рогачева! Ужас какой!

Веру болезненно передернуло. Она по своей привычке потрясла головой, отгоняя видения гробов и могил. Хорошо, что жизнь показала ей, как опасны игры со смертью. Оказывается, через это тоже надо было пройти, чтобы научиться ценить каждое мгновение жизни. Да! Каждое! Даже это, не слишкомто и приятное! Очень горько разочаровываться в людях, но это гораздо лучше, чем обманываться.

— Вот что, Рогачев, — начала Вера, — могу дать тебе совет: собери своих друзей, и отколошматьте всем коллективом и Рыбу, и Харю, и Фонаря по первое число!

— Отколошматьте?

— Ну… побейте! Я не знаю, как вы в таких случаях выражаетесь!

— Да ты что, Вер! — невесело рассмеялся Алик. — Они ж с настоящими уголовниками связаны! Никто против них не пойдет — это точняк!

— Чего ж тогда так боишься, что Ольга выложит видео? Все ж тебя поймут!

— Ну знаешь… Одно дело — просто не выступить против Рыбы с дружбанами, и совсем другое — в ногах у них валяться… Неужели не чувствуешь разницу?

— Дааа… — протянула Вера. — Разница, конечно, есть…

— Ну вот! Очень хорошо, что ты все понимаешь! Так что, придешь ко мне на день рождения? Я больше никого не буду приглашать. Мы будем только вдвоем: ты и я… как раньше… Нам же всегда было хорошо вместе… Разве нет?

— Было… да… — согласилась Вера, — но именно раньше… Теперь все изменилось. Так, как раньше, уже не будет.

Она отвернулась от Рогачева и пошла к люку, ведущему на винтовую лестницу. Алик задержал ее за руку.

— Постой…

Вера обернулась. На нее умоляюще смотрели еще вчера любимые глаза, но никакого отклика в ее душе этот взгляд уже не рождал.

— Мне очень плохо без тебя, Вера, — тихо сказал Алик.

Она молча выдернула свою руку из его.

— Неужели так и уйдешь? — спросил он.

Вера кивнула. Алик подошел ближе, взял ее за плечи и еще тише произнес:

— Ну хочешь, я первым нарушу пакт?

— Какой еще пакт? — удивилась Вера.

— Мы с Первухиной заключили соглашение. Суть его в том, что она не нападает на меня, то есть держит в секрете видео, пока я с ней. Хочешь, я скажу Ольге, чтобы она помещала это видео в любое место, потому что люблю тебя. Хочешь?

Вера опять подавила в себе желание бросить ему: «Мне все равно» — и сказала:

— Сам решай.

— И если я… тогда ты…

— Давай сначала ты! — отрезала Вера, вырвалась из его рук и нырнула в люк. Алик преследовать ее не стал, что, собственно, ей и было нужно.

Оказавшись на улице, Вера сразу повернула в сторону дома Булатова.

— О! Веруха! — обрадовался Илья. — Сейчас как раз звонил приятель мой… ну… из спортзала… Сказал, что завтра в три обязуется быть у меня как штык. Ты тоже подгребай! Такие снимочки сделаю, что врагиня наша, мадемуазель Первухина, просто пойдет зелеными и синими пятнами! Этот Игорь — такой красавчик, Голливуд отдыхает!

— Ладно, подгребу, — быстро согласилась Вера и спросила: — Скажи, пожалуйста, Илюха, где живет Новиков?

— Серега?

— А ты другого знаешь?

— Еще Вовку знаю, еще…

— Мне нужен наш Серега, — перебила Вера, не дав вспомнить всех известных ему Новиковых.

— Он в шестьдесят третьем доме живет, напротив парикмахерской! — сказал Булатов, а потом спросил: — А зачем он тебе?

— За стихи хочу поблагодарить, — быстро нашлась она.

— Это правильно. Стихи он хорошие находит. Это ему плюс. Собственно, он счет и размочил. После него и другие писать начали. Потом еще и…

— Квартира какая? — спросила Вера, опять сбив Булатова с мысли.

— Квартирато… А кто ж знает, какая у него квартира… Помню, что живет он на пятом этаже. Как из лифта выйдешь, первая квартира направо. А ты позвони для начала. Хочешь, дам номер его мобильника?

— Нет, я лично хочу…

— Ну… валяй лично! Значит, как выйдешь из лифта — сразу направо. Около его дверей еще нарисовано такое кривое солнце… или паук… не знаю… Хотя… может, уже и закрасили… Давненько я у Сереги не был…

Булатов, похоже, хотел еще о чемнибудь поговорить с Верой, но она успела выскочить за дверь, пока он чесал затылок. Лифт будто дожидался ее на Илюхиной площадке. Вера съехала вниз, выбежала на улицу и, не давая себе опомниться, со всех ног припустила к шестьдесят третьему дому. Только не останавливаться! Только не думать ни о чем таком, что может ее сбить!

Ага! Хорошо, что лифт на первом этаже и ждать его не надо! Только чтото слишком медленно он едет!

На стене возле дверей квартиры, которая находилась направо от лифта, действительно было нацарапано то ли солнце, то ли многоногое насекомое. Вера нажала на кнопку звонка. Дверь сразу распахнулась, будто мать Новикова поджидала ее на пороге. Лицо женщины из приветливого сделалось удивленным. Видимо, она ждала когото другого, а Веру вообще вряд ли помнила.

— Здравствуйте, — жалко промямлила Вера, чувствуя, как теряет всю свою решительность. — Мне бы Сережу… Он дома? Я его одноклассница… Его сегодня не было в школе, вот я и…

— Так Сережа заболел! Ума не приложу, где умудрился простудиться! Погода стоит хорошая! Хотя… может, это и не простуда… — Женщина посторонилась, приглашая Веру в квартиру. Потом внимательно оглядела ее и, несколько смущаясь, сказала: — Только вот я не припомню тебя чтото… вы так все выросли… изменились…

— Я Вера. Вера Филимонова. Мы с вашим сыном еще и в детский сад вместе ходили…

— Ой! Неужели Верочка?! Совсем невеста стала! — восхитилась мать Новикова, и ее лицо расплылось в доброй улыбке. — А волосыто, волосы какие шикарные! Неужели красишь? У вас ведь сейчас это запросто!

— Нет, — смутилась Вера, — они не крашеные. Это мой собственный цвет. Выгорели только немного за лето… и все…

— Ну и хорошо! — Мать Сергея обняла ее за плечи и повела в глубь квартиры. Распахнув дверь одной из комнат, она завела туда за собой Веру и сказала:

— Ты только посмотри, Сережка, кто к тебе пришел! Верочка Филимонова! Красавицато какая стала!

Совершенно смутившаяся Вера увидела одноклассника, который полулежал с книгой на диване и смотрел на нее с удивлением, смешанным с другим, не очень понятным ей чувством.

— Ты только, Веруня, близко к нему не подходи, — сказала мать Сергея. — Температура у него с утра была запредельная. Может, все же ОРЗ начинается. Не заразиться бы тебе! — И она поставила посреди комнаты стул, на который усадила Веру. Девочка почувствовала себя будто в театре. А Серега лежал будто бы на сцене. Мать подошла к сыну, потрогала его лоб рукой и удовлетворенно сказала: — Температура явно упала, но ты, Верочка, все ж держись от него на всякий случай подальше. Ну, а я вас оставлю. Ужин там у меня на плите…

Когда за матерью Сергея захлопнулась дверь, Сергей с Верой одновременно вздрогнули, встретились глазами, так же одновременно отвели взгляды в стороны и надолго замолчали. Поскольку в гости пришла Вера, она посчитала, что разговор должна начать первой.

— Ты изза меня простудился. Я помню, что у фонтана ты почти совсем был раздет, — сказала Вера.

— Да ну… ерунда… Меня простуда вообще не берет, — отозвался Сергей. — Я и зимойто хожу без шапки, без шарфов и перчаток всяких… Мать ругается, а мне хоть бы что… А тут вдруг температура какаято непонятная…

— Может быть, на нервной почве? — предположила Вера. — Вчера вечер был… такой… ужасный…

— Не знаю… — ответил он. — А ты как?

— Нормально. Довольно долго пробыла без куртки, но даже насморка не схватила, представляешь?

— Это потому, что октябрь нынче теплый…

— Да, теплый…

Серега отбросил книгу, спустил ноги с дивана, сел, откинувшись на его спинку, и спросил:

— Ну а как вообще… настроение?

— Тоже нормальное, — ответила Вера, и голос ее дрогнул, потому что она вдруг вспомнила, как балансировала на решетке ограждения крыши башни.

— Чтото мне голос твой не нравится! — сказал Новиков. — Ты только не вздумай больше ничего ужасного придумывать!

Вера вскочила со стула и замотала головой.

— Нетнет… я больше ни за что… Спасибо тебе, Сережа… Если бы не ты… — И она вдруг неожиданно разрыдалась, хотя вроде этого ничто не предвещало. Ей почемуто показалось, что она опять балансирует над бездной.

— Ну что ты, Вера, не надо… Все же уже прошло… — услышала она, почувствовала на своих плечах руки Сергея и с готовностью уткнулась ему в грудь. И он снова гладил ее по волосам легкими, невесомыми прикосновениями, приговаривая: — Все будет хорошо, Верочка… вот увидишь… все будет хорошо…

Оторвавшись от его груди, она подняла глаза к его лицу и, продолжая захлебываться слезами, начала говорить, сбивчиво и надрывно:

— Я ведь все поняла, Сережа… Моя беда вовсе и бедойто не была, а я со смертью играла… Знаешь, я сейчас говорила с Рогачевым и поняла, что… в общем… напрасно я так мучилась… жить не хотела… Мне казалось, что у нас любовь, а на самом деле… одна пустота… И это тоже страшно… Понимаешь, Сережа?

— Понимаю… Только не надо этим так мучиться. Все пройдет…

— И еще я про тебя поняла… Тебе хуже, чем мне… Ты в классе совсем один… И не так, как я, когда все только и делают, что занимаются мной: ненавидят, презирают, обсуждают. Я как бы в центре всеобщего внимания, хотя они и делают вид, что меня не замечают. Наверно, исчезни я, и они очень огорчились бы: чем теперь заниматьсято? Чем тешиться? А ты…

Новиков отстранился от нее, сел обратно на диван и сказал:

— Вот только жалеть меня не надо, Вера. Я сам виноват, что так все сложилось. Я не искал друзей. Мне и одному было хорошо. А теперь дело уже трудно поправить. А может, и не надо поправлять. Может, я таким замыслен природой.

— Ерунда! У всех должны быть друзья! Человек не должен быть одиноким!

— Откуда известно… что должно быть, чего не должно? — Новиков невесело усмехнулся.

Вера опять села перед ним на стул, вытерла ладонями мокрое лицо, сложила руки на коленях, как послушная мамина дочка, и сказала:

— Да, наверно, мы много не знаем в этой жизни или просто не понимаем еще… Может, никогда и не поймем… Но когда есть друзья — это здорово! Ну… если они настоящие. И мне кажется, что ты… настоящий… Я думаю, мы могли бы с тобой… подружиться…

Сергей посмотрел на нее очень внимательно, покусал губы, а потом сказал:

— Если ты думаешь, что должна мне чтото за… ну… сама понимаешь, за что, то нет… ничего не должна… Это я виноват, что привел тебя на крышу… Да и вообще… дружба в благодарность… она все равно не получится…

— Ну… не то ты говоришь… — Вера в отчаянии опять помотала головой. — Не то… Не в благодарность… Просто..

— А если просто… Так вот, Вера… — Сергей опять встал с дивана. — Я скажу правду… раз так… Притворяться твоим другом я не смогу, потому что… потому что ты… нравишься мне… очень нравишься… Но я не могу ни на что такое рассчитывать… Понимаю, не герой я девичьих мечтаний…

— Ну почему же не герой? — Вера бросилась к нему, остановилась в полуметре и сказала: — Каждый человек чейнибудь герой… мне так кажется… — Потом приблизилась и опять уткнулась лицом ему в грудь.

— Ты заразишься… — глухо сказал он.

— Не заражусь. Ты не болен… просто перенервничал…

— Ты ведь нервничала еще больше.

— Ну и что. Я читала, что женский организм более устойчив к стрессовым ситуациям.

— Я не знал…

Сергей обнял Веру за плечи и поцеловал в висок, на уровне которого находились его губы.

— Я против тебя — лилипутка, — сказала она и рассмеялась. — Это очень неудобно.

— А мне кажется, нормально, — ответил он, осторожно приподнял ее лицо за подбородок и коснулся губами уголка ее губ.

— Нормально, — согласилась она и обняла его за шею.

Глава 9

«Я люблю Веру Филимонову!»

Сергея Новикова не было в школе еще три дня. Его температура то опускалась, то поднималась снова. Они с Верой решили, что первый раз она поднялась от большого огорчения, а потом уже — исключительно от радости. От непривычного состояния абсолютного счастья, как говорил сам Сергей. Вера приходила к нему каждый вечер, и они никак не могли наговориться. Казалось, что они уже пересказали друг другу все, что помнили из своей пятнадцатилетней жизни, но каждый раз находились еще какието неупомянутые случаи, и они говорили и говорили снова, смеялись или заново переживали прошлые неудачи и огорчения друг друга. Они сидели на диване и не могли разнять рук. Даже когда говорили о какихто пустяках, их ладони должны были быть сомкнутыми. Даже когда Вера рассматривала коллекцию Сергея, она ни одну из машинок не взяла обеими руками. Одна ее ладонь попрежнему находилась в его.

Возвращаясь от Сергея домой, Вера встретила возле подъезда Булатова.

— Ну и как это называется?! — накинулся он на нее. — Я тут из кожи вон ради тебя, Верка, лезу, а ты то от Игорька отказываешься, то гдето шляешься по вечерам! Вот почему у тебя все время телефон вне зоны доступа! Где тебя носитто на ночь глядючи?

— Я просто выключаю телефон, и все!

— Зачем?!!

— Чтобы никто не мешал?

— И чем же ты таким занимаешься, что прямо все тебе мешают?

— Какая тебе разница?

— Ну ты, Филимонова, даешь! Я, можно сказать, один в классе для тебя чтото делаю, а ты еще и выпендриваешься! Вот брошу группу, где все тебя любят, что делать будешь? Там, между прочим, уже почти пятьсот членов, и даже несколько человек с открытыми забралами. Знаешь, кто открылся?

Вера тяжело вздохнула и сказала:

— Спасибо тебе, Илюшка, за все, что ты для меня сделал и делаешь, только сейчас мне все это уже неинтересно. Пусть меня хоть целый свет ненавидит — все равно! И те, кто вдруг полюбил, тоже почемуто безразличны.

— Так! — гаркнул Булатов. — Как говорится: вот с этого места и поподробнее, пожалуйста! Что вдруг случилось?

Вера помолчала, а потом вдруг решила сказать правду, потому что она слишком переполняла ее:

— Понимаешь, Илья… я влюбилась…

— Да ну?! — изумился Булатов. — Заново что ли? Опять в этого придурка Рогачева? Тото он опять с тебя своих подбитых глаз не сводит… Но ты имей в виду: он все равно против класса не попрет! Так и будете все время… вне зоны доступа! Устанешь прятаться и телефон выключать!

— Нет, не в Рогачева, — ответила Вера и счастливо улыбнулась.

— А в кого?! Если это для других и тайна, то уж ято, согласись, имею на нее право! — явно не собирался сдаваться Булатов.

— Ну… не то чтобы тайна… Просто вы все и так это скоро узнаете!

— Ой, не томи, Верка! Ты ж меня знаешь! Я ж могила! Ну назови хотя бы имя этого… так сказать… счастливчика!

Вера звонко, с удовольствием расхохоталась и сказала:

— Ну ладно! Тебе скажу! Его зовут… Сережей.

— Серееежей… — протянул Илюха, и Вера увидела, как на его лице отразилась недюжинная работа мысли. — Сережей, значица… Не хочешь ли ты, Верка, сказать, что это тот самый Сережа, возле квартиры которого нарисовано паукообразное солнце или, наоборот, солнцеобразный паук?!

— Ага! Именно это я и хочу сказать! — радостно согласилась Вера.

— То есть это именно Новиков и есть?

— Да, это именно он и есть!

— Ну и как же тебя, Филимонова, угораздило в этого чудика втрескаться? Лучше уж было бы в меня, честное слово!

— Он не чудик, Илюха! Он очень хороший!

— Вот этого я не отрицаю. Новиков, в принципе, нормальный такой пацан… Но он же смешной, Верка… Как в него можно влюбитьсято? Не понимаю…

— Он мне не кажется смешным. Это вопервых. А вовторых, нас с ним связывает такое, что рассказывать никому нельзя. Это только наше с ним. А когда у двух человек вдруг появляется чтото общее на двоих, что никому другому знать не положено, наверно, тогда и возникает… любовь…

— Ага! То есть у вас прямотаки сразу и любовь! Любилалюбила красавчика Алика и вдруг — раз — и перевлюбилась в странного Серегу! Разве такое бывает?

— Как видишь, бывает.

— Ну и что теперь? — расстроенно произнес Булатов. — Что с группойто будем делать?

— А давай напишем в новостях, что она ликвидируется в виду того, что свои функции выполнила!

— Ну конечно! Люди только раздухарились, общаются, и вдруг на тебе — ликвидация!

— Тогда давай объявим в новостях группы конкурс на новое название! Ну и… на направление…

— Это на какое ж?

— Ну… например, твою группу можно сделать такой, в которую будет разрешено обращаться любому несправедливо обиженному человеку. Ну… робингудовская такая группа получится! Людей обижают, оскорбляют, а в группе твоей утешают, помогают, советы дают… Как тебе такое направление?

Булатов по своему обыкновению почесал в затылке, потом посмотрел на Веру с большим уважением и сказал:

— А ты… ничего, Филимонова, соображаешь! Это, пожалуй, выход! А то, знаешь, жалко группуто бросать. Столько времени на нее ухлопал.

— Так, значит, договорились, что ты меняешь название? — решила уточнить Вера.

— Хорошо, я сменю! — охотно согласился он. — Ты такую интересную идею подала, что у меня прямо руки чешутся все переделать, но… — Булатов посмотрел на Веру, смешно вытаращив глаза. — А как же первухинская группа? Я ж оттуда человек сто переманил, но остальные ж теперь снова начнут плодиться, как кролики!

— Представь, Илюшка, мне абсолютно на это наплевать! Пусть себе плодятся!

— Ну гляди… — Булатов потоптался на месте и произнес, просительно заглядывая Вере в глаза, будто она может ему не позволить: — Так я пошел переделывать группу?

— Конечно, иди! До завтра!

— До завтра, влюбленная Верка! — бросил ей изза плеча Илья, торопясь домой.

На следующий день Сергей Новиков пришел в школу в черной велюровой рубашке, в новых, ни разу не надеванных джинсах, в кроссовках, подаренных сестрой, и с новой стильной сумкой через плечо. Вера, которая уже сидела на своем месте у стены, показала ему вытянутый вверх большой палец и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ и отправился к своему столу у окна, куда был посажен классной руководительницей, чтобы никому не загораживал доску.

— Ой, девочки! Вы только гляааньте, что с людьми делается! — протянула Ольга Первухина, проследив весь проход Сергея от двери к своему месту. — Новиков, ты, случаем, не на кинопробы вырядился?

— Ага! На Митрофанушку пробуюсь, — буркнул он и начал вытаскивать из сумки тетради.

— Ой, ну какой же ты Митрофанушка, Сереженька! Ты нынче запросто и Чацкого вытянешь! Правда, девочки?!

Девочки переглянулись и услужливо подхихикнули.

Следующим в класс зашел Алик Рогачев, но почти ничьим вниманием удостоен он не был, поскольку все продолжали разглядывать преображенного Новикова. Одна Вера внимательно посмотрела на Алика и подумала о том, что как бы Сергей ни одевался, Рогачев всегда будет выглядеть выигрышнее. Но это ее нисколько не расстроило. Она принимала Сергея таким, какой он есть. Ей ничего не хотелось в нем переделывать или улучшать. Вера улыбнулась своим мыслям, а Рогачев, видимо, решил, что она както особенно ободряюще улыбается ему. Он, наверно, уже принял определенное решение дома, и Верина улыбка помогла ему разрешить последние сомнения. Прямо от дверей он направился к Вере.

Поскольку ему пришлось пройти мимо Ольги Первухиной, она не могла его не заметить. Вместо того чтобы сесть к ней, Рогачев проследовал дальше. Удивленная Ольга проводила его глазами до предпоследнего стола у стены, где Вера давно уже сидела одна. Вслед за Ольгой все остальные одноклассники перевели свои взгляды на Алика. Рогачев остановился перед Верой и сказал:

— Двигайся, я сяду.

Вере его присутствие рядом было совершенно не нужно, но она вынуждена была подвинуть свой стул к стене, чтобы не создавать неловкую ситуацию.

Класс замер в ожидании дальнейших событий. Ктото внимательно следил за лицом Первухиной, медленно наливающимся краской, ктото наблюдал за Аликом, у которого нервно дергалась бровь. Некоторые разглядывали кусающую губы Веру. Вдруг тишину разорвал резко отодвинутый от стола стул. Одноклассники вынуждены были посмотреть на источник неожиданного шума. Источником был Новиков. Он встал изза стола, быстрым шагом подошел к доске, взял мел и размашисто написал на зеленом поле: «Я люблю Веру Филимонову!» Положив мел, Сергей развернулся лицом к классу и посмотрел на Веру. Она медленно поднялась со своего места и так же медленно пошла к доске. Взяв в руки тот же кусочек мела, она глубоко вздохнула и написала ниже: «Я люблю Сергея Новикова!» — потом тоже повернулась к классу и четко сказала:

— Помоему, ненавидеть нас бессмысленно. Теперь мы вместе.

Content

Лубенец Светлана Свидание на крыше

Светлана Лубенец Свидание на крыше

Глава 1 «Мы ненавидим Веру Филимонову!»

Глава 2 Мы еще поборемся с этими гадами…

Глава 3 Пакт о ненападении

Глава 4 Появление Сержа Дзеркаля

Глава 5 Лебединый танец

Глава 6 «Хочешь, спрыгнем вместе?»

Глава 7 «Это кто здесь гад?»

Глава 8 «Я против тебя — лилипутка…»

Глава 9 «Я люблю Веру Филимонову!»