Свен Хассель.

Трибунал.

Роман

Памяти Эрнста Рубена Лагуксена, командира финского бронеполка «Нюландские драгуны».

Трагедия немецкого солдата заключается в его вере, что существуют разумные причины продолжать сопротивление и лишаться жизни. Изо дня в день он продолжает приносить нечеловеческие жертвы во имя давно проигранного дела.

Оберст граф фон Штауфенберг перед казнью 20 июля 1944 г.

Книга посвящается городу Барселоне, где я нашел самое радушное гостеприимство и где написано большинство моих книг.

ОТ РЕДАКТОРА

При подготовке выхода в свет предыдущих романов С. Хасселя мы сочли необходимым комментировать исторические неточности, ошибки и измышления автора. Но в данном случае это представляется бессмысленным, поскольку объем текста примечаний рискует приблизиться к объему авторского текста. Поэтому ограничимся лишь общим пожеланием воспринимать роман не как мемуары (хотя многие события и лица, описываемые в данной книге, безусловно подлинные), а как чисто художественное произведение, предоставляющее широкое поле авторскому вымыслу. В частности, пытливому читателю не стоит принимать всерьез (тем более, на веру) описания Хасселем сцен, в которых фигурируют русские — как солдаты, так и гражданское население; массу неточностей, преувеличений и выдумок можно встретить также в «батальных» сценах, особенно связанных с применением танков. Впрочем, сам С. Хассель четко формулирует свою позицию: его романы являются «воплощением законного права автора использовать свободный полет фантазии»…

МОСТ

Потеря ноги или ступни — не такая уж скверная штука. У новых искусственных конечностей есть суставы, которые зачастую действуют лучше, чем настоящие, и если получишь артрит, можешь вылечить его масленкой.

Порта Малышу, в 200 километрах за Полярным кругом.

Порта довольно ржет и предлагает девушке место на гнилой скамье, где мы сидим.

Девушка смеется, смех ее звонко отзывается в лесу. Она стоит спиной к солнцу, мы видим ее тело силуэтом. Ее серая форменная юбка сшита из тонкой, прозрачной ткани. Нам хотелось бы. чтобы она всегда стояла там. Волосы у нее длинные, золотистые, как спелая пшеница. Девушка не говорит по-немецки, и нам приходится объясняться с ней на странной смеси языков. Порта что-то говорит, — как утверждает, по-фински, но девушка его не понимает.

По реке идут всплески. Словно от громадных дождевых капель.

— Стреляют, — лаконично говорит Грегор. — Пустая трата времени.

— На таком расстоянии пустая трата боеприпасов, — говорит Старик, раскуривая трубку с серебряной крышечкой.

Всплески словно бы гоняются по реке друг за другом.

— Не боитесь? — спрашивает, оглаживая юбку, девушка-солдат.

— Нет, — беззаботно смеется Порта. — Они жалки, эти помешанные на стрельбе недоумки!

— Раньше я ни разу не видела, чтобы они стреляли, — говорит она, вытягивая шею, чтобы получше видеть.

— Можно подойти поближе, — предлагает Порта, помогая девушке встать. Мы здесь смеемся над ними!

— Можете меня сфотографировать? — спрашивает девушка, протягивая «лейку» Хайде. И садится на холмик.

Хайде делает снимок, стараясь, чтобы всплески от пуль на реке попали в кадр.

— Снимись между мной и Малышом, — кричит Порта с широкой улыбкой.

Девушка смеется и обнимает их за плечи.

Хайде приседает, как профессиональный фотограф.

Разрывная пуля сносит ей половину лица. Порту обдают ошметки плоти, кровь и осколки костей. Оторванное ухо висит на груди Малыша, как медаль.

— Снайпер, треклятый снайпер! — кричит Малыш, бросаясь на землю рядом с Портой.

Тело девушки они кладут перед собой для прикрытия.

— Второе отделение! Приготовиться к маршу! — приказывает Старик и вешает на плечо автомат. Вид у него усталый, подавленный. Лицо покрыто серой щетиной. Старая трубка с серебряной крышечкой уныло свисает из уголка рта.

Несколько человек из отделения встают и принимаются собирать оружие и снаряжение.

Порта с Малышом лежат в свеженайденной теплой впадине с таким видом, будто это их совершенно не касается.

— Приказа не слышали? — строго кричит Хайде, раздувая грудь.

— Опять он, — злобно говорит Малыш, наводя на Хайде автомат. — Что мы с ним сделаем?

— Пристрелим при случае, — решает Порта.

— Давай привяжем его к мосту перед тем, как произвести взрыв. Разом и ликвидируем, и кремируем! — восторженно предлагает Малыш.

— Свинья, — злобно ворчит Хайде и уходит.

— Шевелитесь, лодыри! — раздраженно кричит Старик, толкая Порту.

— Ты ничего не понял. Я с места не двинусь, пока не выпью утреннего кофе, — беззаботно отвечает Порта.

Малыш принимается за дело. Наполняет снегом чайник и вскоре разводит приятный костер.

Лицо Старика становится медно-красным.

— Что за муха тебя укусила? Не встанешь через пять секунд, я угощу тебя таким кофе, что вовек не забудешь!

И заносит над его головой ППШ, словно дубинку.

Порта едва успевает увернуться от приклада.

— Черт возьми, Старик, ты мог ударить меня! Не начинай бить людей только за то, что они хотят кофе на завтрак!

— Кофе! — кричит в ярости Старик. — Для чего ты здесь? Любоваться северным сиянием?

— Наплевать, для чего, — упрямо говорит Порта. — Я все равно хочу кофе! Без него мой мозг не начнет работать.

— Он прав, — соглашается Малыш. — Эта чертова армия не может вытворять с нами все, что угодно. Мы имеем право на кофе. Он положен по норме довольствия. Даже русские получают кофе перед тем, как идти под пули.

— Вы ни на что не имеете права, — остервенело кричит Старик, — и если сейчас же не соберете снаряжение, я вышибу мозги из ваших тупых голов!

— Давай! Не медли! — азартно подстрекает его Хайде.

Порта заливает кофе кипятком. К вершинам деревьев поднимается восхитительный аромат.

Ноздри у нас начинают дрожать. Вскоре все отделение усаживается и пьет кофе вместе с Портой. Даже Старик угрюмо принимает кружку, которую любезно протягивает Малыш.

— Черт бы побрал вас всех, — ворчит Старик, дуя на горячий кофе. — Самое паршивое отделение во всей армии, и я должен это терпеть! Задницы с ушами — вот кто вы!

— Он не аристократ, так ведь? — замечает Малыш, обращаясь к Порте.

— Пролетарское отродье, вот он кто, — заявляет Порта. — Пользы от него, как от дырки в голове!

Малыш гогочет. Замечание Порты кажется ему лучшей шуткой года.

— Ты потерпишь это? — спрашивает Гури, лопарь; лицо его расплылось в типично лопарской усмешке.

— Нет, будь я проклят, — злобно кричит Старик. — Вы меня слышали. Я отдал ясный приказ: отделение, марш!

— Не кричи так громко, — предостерегает Порта. — Русские могут услышать. Говорить по-немецки в этих местах опасно!

— Ну, дальше уже некуда, — гневно рычит Старик и снимает с плеча автомат.

— Только выстрели, и ты труп, — угрожает Малыш, наведя ствол своего ППШ на Старика.

— Дайте человеку спокойно выпить кофе, — капризно говорит Порта. — Пока не прополощу свои миндалины, никакой войны не будет!

— Пропади ты пропадом, — сдается Старик и забрасывает русскую меховую шапку далеко между деревьями.

— Смотри, чтобы не смерзлись волосы, — любезно говорит Малыш. — Нам ведь выдали головные уборы не только для парада.

Порта невозмутимо заваривает еще кофейник. На завтрак он, как правило, выпивает пять кружек.

— Скажи, — спрашивает Старик опасно мягким голосом, — долго еще ты собираешься продолжать это кофепитие?

— Только идиоты ожидают, что люди будут носиться по всей этой местности, не выпив кофе, — спокойно говорит Порта, снова наполняя кружки.

Старик берет свою, покачивая головой, но подскакивает, когда Малыш принимается жарить гренок.

— Когда вернемся, я доложу, что ты отказываешься выполнять приказы! — грозит он, дрожа от ярости.

— Послушай, — обращается Порта к Легионеру, — ты самый старый член этого стрелкового клуба. — Вас когда-нибудь посылали подставлять глотки под ножи мусульман без кофе под ремнем?

— Non, mon ami[1], такого не помню, — отвечает Легионер, прекрасно понимая, что несогласие с Портой по вопросу кофе на завтрак будет дипломатически неразумно и чревато бесчисленными проблемами.

Старик теряет терпение, отшвыривает кружку и ударом ноги выбивает гренок из рук Малыша.

— Встать! Живо!

— Не обращайся так с хорошей едой, — ворчит Порта. — Неизвестно, как скоро ты проголодаешься!

— Я уже сказал и говорю снова — он не аристократ, — вздыхает Малыш, поднимая с земли гренок.

— Следи, Старик, за давлением крови, — советует Порта. — Так нервничая, ты сокращаешь себе жизнь.

Вскоре после этого эпизода мы идем, скользя по крутым, заснеженным склонам. К обеденному времени выходим к шоссе, ведущему к незамерзающему порту далеко на севере. Чуть восточнее проходит печально известная железная дорога, на строительстве которой погибли тысячи заключенных. Говорят, она построена на человеческих костях.

Мы лежим в снегу, наблюдая за бесконечными колоннами грузовиков, проезжающих мимо наших позиций.

— На дорогу, — приказывает Старик. — Следуйте за мной колонной по одному. Если нас окликнут, отвечайте те, кто бегло говорит по-русски. Остальные будьте глухонемыми.

— Вот же дерьмо! Будем надеяться, что Иван[2] ничего не заподозрит, — беспокойно бормочет Легионер. Кажется, он стал еще ниже ростом.

— Господи! — недовольно шипит вестфалец. — Последний раз иду через границу. Как только вернемся, прострелю ступню.

— Если узнают, поплатишься головой, — говорит Порта с саркастической улыбкой.

Чуть северо-восточнее Оленегорска мы находим первый из замаскированных мостов.

На путях стоят четыре длинных товарных состава, дожидаясь зеленого света, километрах в двух дальше ждет пятый.

Мы готовим взрывчатку на опушке леса. У нас пять саней, нагруженных новыми бомбами Льюиса, которыми только что начали снабжать армию.

Порта и я несем караул в первую смену. Ничего не имеем против. Спать все равно нельзя. Мы приняли таблетки первитина. Русские называют их «бодрящий порох». Одна таблетка позволяет обходиться без сна целую неделю, и они могут сохранить жизнь в тылу противника.

— Ты спятил, друг, — протестую я, когда Порта закуривает сигарету. — Тебя могут заметить из Мурманска!

— Не волнуйся, сынок, — негромко отвечает Порта. — Красная армия искрит всю ночь! А мне почему нельзя?

— Если нас прикончат, то по твоей вине!

— Ты этого даже не почувствуешь! — бездушно говорит Порта, глубоко затягиваясь, от чего огонек сигареты становится ярким.

Рано утром мы слушаем Хайде, нашего мастера взрывного дела. Он стоит на валежине, чтобы лучше нас видеть.

— Слушайте меня и слушайте внимательно, обормоты! — кричит он. — Как видите, то, что я держу в руке, похоже на кусок резины, вы можете делать с ним почти все, что угодно, и ничего не произойдет. Бросьте его в огонь, и получится густая, липкая масса. С виду он похож на жевательную резинку, но состоит на четверть из термита, смешанного с окисью металла, и на три четверти из пластиковой взрывчатки.

— Что такое пластик? — тупо спрашивает Малыш.

— Не твое дело. Тебе достаточно знать, что это называется пластиком.

Хайде поднимает медную трубку.

— Это медно-алюминиевая трубка, в ней находится детонатор.

— Что такое детонатор? — спрашивает Малыш, поднимая руку, будто школьник.

— Тоже не твое дело! — резко отвечает Хайде. — Тебе достаточно знать, что эта штука называется так. И не перебивай меня своими глупыми вопросами. Я скажу все, что тебе нужно знать. Как видите, на трубке восемь колен, они представляют собой восемь временных интервалов, поэтому мы можем решать, когда произойдет взрыв. Нижний — две минуты, поэтому использовать его не советую. Верхний — два часа. Сама трубка, — он гордо поднимает ее, словно сам изобрел, — содержит ртутное соединение. Нужно раздавить здесь небольшую стеклянную капсулу, потечет кислота и растворит слой изоляции, удерживающий ударник на месте. Пружина ударника разожмется, и он взорвет бомбу. Процесс завершен.

— И тут раздается БАНГ! — кричит с широкой улыбкой Малыш.

— Идиот, — раздраженно ворчит Хайде. — Кончай перебивать! Разве не понимаешь, что я унтер-офицер и старше тебя по званию?

— В кавалерийском полку ты был бы унтер-вахмистром[3], в альпийском — обер-егерем. Еще мог быть — если б служил в десантных войсках, как Грегор…

— Когда процесс детонации завершен, — продолжает с надменным видом Хайде, — создается очень высокая температура, и от нее взрывается пластиковая масса.

— И раздается БАНГ! — торжествующе произносит Малыш.

Хайде бросает на него убийственный взгляд.

— Все известные металлы, даже самая прочная сталь, плавятся за несколько секунд. Без этого маленького умного приспособления под названием детонатор вы можете делать с пластиковой взрывчаткой все, что угодно. Ничего не случится, разве что пальцы станут липкими. Можете с полными карманами этой взрывчатки прыгнуть в костер. Она не взорвется! Суньте ее под паровой молот. Бояться нечего! Но как только детонатор разбит, берегитесь! Бегите со всех ног. Как только капсула раздавлена, тут же давайте деру! Оставьте между собой и центром взрыва не меньше шестидесяти метров. Если будет меньше, легкие вылезут у вас из горла и из задницы. Я лично предпочитаю семьдесят метров. Когда нам демонстрировали бомбу Льюиса на армейском хранилище взрывчатки в Бамберге, погибли двое подрывников. Они думали, что можно играть в игры с этими штуками.

— Бамберг! Я знаю это место, — радостно кричит Малыш. — Мы взрывали там поезда и грузовики какой-то чертовой штукой под названием ТНТ. Там тоже взлетело на воздух несколько подрывников. Один из них лежал тогда в постели. Оказалось, что какой-то подлый подрывник-ефрейтор заложил под койку заряд взрывчатки и отправил его в Царствие Небесное.

— Командиры групп, ко мне! — резко приказывает Старик.

— Можно отдохнуть, — лаконично говорит Малыш и выуживает сигару из противогазовой сумки. Он постоянно курит сигары. Думает, что это аристократично.

Наша группа получает задание взорвать мост к северу от Пулозера. Там насажаны деревья, чтобы замаскировать его, и сделано это так мастерски, что мы обнаруживаем его, лишь оказавшись в нескольких метрах. Это громадный железнодорожный мост. Стальные рельсы тянутся в Лапландию. Мы должны взорвать мосты и дамбы до самого Питкуля. На протяжении почти ста пятидесяти километров. Это выведет из строя железные дороги и наиболее важные шоссе на значительное время.

— Интересно, дадут ли нам потом отпуск, чтобы съездить домой и погулять на Реепербане[4]? — мечтательно произносит Малыш, глаза его при этой мысли увлажняются.

— На нас наплюют и отправят на новую экскурсию, не дав даже попариться в сауне, — пессимистически считает Барселона.

— Жаль, что мы не финны, — уверенно говорит Порта. — С ними обходятся по-человечески.

— Не смотрите на мрачную сторону! — жизнерадостно кричит Грегор. — Нам наверняка дадут за это несколько медалей.

Он любит награды совсем, как Хайде.

— Par Allah[5], я хочу только легкого ранения и спокойного сна в чистой госпитальной постели, — устало вздыхает Легионер.

— Будь доволен, если вернешься домой живым, — сухо советует Старик.

— Кончайте вы, — кричит Малыш. — Давайте взорвем эти мосты, получим от треклятой войны хоть какое-то удовольствие!

Взрывчатку мы разделили между собой. Наши специальные сумки битком набиты. Прощаемся друг с другом перед тем, как рассеяться по белой пустыне и скрыться в лесу за покрытыми льдом озерами.

Наша группа переходит реку и продолжает путь по шоссе на север. Несколько раз мы слышим оклики водителей и часовых, которые принимают нас из-за формы за подразделение охранных частей.

Малыш приводит нас на грань катастрофы, крикнув «Arschloch!»[6] вслед русскому грузовику, который обдал нас снегом.

На автодорожном мосту южнее Лапландии мы прощаемся с группой Легионера.

— Сделайте дело, как надо, — отечески наставляет их Малыш. — Уничтожьте мост одним взрывом, детки, иначе он останется цел. На вашем месте я попросил бы моей помощи!

— Merde[7], ты не единственный, кто умеет взрывать,— отвечает Легионер и скрывается во главе своей группы.

— Мост взрывать труднее всего, — говорит Малыш Порте. — Если заряды заложены неправильно, его не уничтожит даже миллион бомб Льюиса!

— Смотри, не оплошай как-нибудь, — раздраженно говорит Грегор. У него невротическое отвращение ко всему, что способно взрываться.

— Этого никогда не случится, — хвастается Малыш. — Когда я сражаюсь с мостом, то этот мост шлепается на задницу!

Через несколько часов мы подходим к нашему мосту. Малыш носится, одобрительно похлопывая стальные балки.

— Разве не замечательный мост? — усмехается он.

По мосту проходит товарный состав длиной с километр. Солдат в полушубке приветливо машет нам рукой из тормозного вагона.

— Парень даже не представляет, как повезло ему, что едет этим поездом, — задумчиво говорит Порта, — следующий будет взорван ко всем чертям!

Мост крепче, чем мы ожидали. Взбираться на него по обледенелому бетону очень трудно, ухватиться не за что. Мы обдираем ладони о лед и грубый бетон.

Малыш беснуется, как сумасшедший, всякий раз, когда срывается и смешно скользит по льду реки.

— Что это за идиот, который не подумал, что нам потребуются железные ступеньки? — злобно бранится Порта, срываясь вниз в двадцатый раз.

Когда в конце концов, после нескольких часов усилий, мы поднимаемся, то встречаем новое препятствие, которое едва не приводит нас в уныние.

Мы сидим и молча смотрим на кольца колючей проволоки, густо опоясывающие основание моста, закрывая доступ к самым уязвимым точкам.

— Господи Иисусе, еврейский сын немецкого Бога, — восклицает Порта, — теперь нам остается только взорвать бомбы Льюиса; они вышвырнут нас из военной формы быстрее, чем Гитлер заставил ее надеть!

— Даже пуговицы не останется, — бормочет Малыш, заглядывая под колючую проволоку.

— Ну что ж, на нашей стороне Пресвятая Дева и передовая немецкая технология, так что, возможно, мы уцелеем, — философски говорит Порта.

Если неожиданно приведем что-то в действие, — говорит Малыш, — то на сей раз сами взлетим на воздух!

— Ну и хладнокровие, — фыркает Грегор.

— Держите шапки! — предупреждает Порта и начинает резать проволоку.

Первые ржавые нити, лопаясь, проносятся мимо наших лиц. Порта быстро устает и отдает кусачки Малышу, тот идет на заграждение, словно бульдозер.

— Осторожнее, черт возьми, — предостерегает испуганный Грегор. — Перекусишь не ту проволоку, и нам всем конец!

— А тут мина! — удивленно кричит Малыш, нагибаясь. Осторожно притягивает противотанковую мину к себе. — Здесь провода, — продолжает он, указывая на ряд идущих под нее серых проводов.

— Осторожнее, осторожнее, — нервозно кричит Порта. — Оставь ее на месте и вывинти капсюль! Мы спустимся, пока ты возишься с ней. Ни к чему всем погибать!

Малыш преспокойно принимается обезвреживать это страшилище, вывинчивает взрыватель и оставляет мину свисающей прямо среди нас.

От страха мы едва смеем дышать.

— Ради бога, осторожнее! — кричит Порта Малышу, нашедшему еще три мины — такого типа, который нам еще не встречался.

— Посмотрите на них! — кричит поглощенный своим делом Малыш. — Тут есть маленькая трубка, которую можно согнуть!

— Не сгибай ее, черт возьми! — испуганно вопит Порта. — Это детонатор!

— Ну и что тогда с ней делать? — тупо спрашивает Малыш. — Дать пинка?

— Ради бога, оставь ее в покое, — стонет обезумевший от страха Грегор.

— Я не могу и дальше резать проволоку без того, чтобы она не взорвалась, — объясняет Малыш, осторожно касаясь ближайшей мины.

— Нет там сбоку красного флажка? — спрашивает Порта, старательно прячась за бетонную колонну.

По мосту с грохотом идет товарный поезд. Пока он проходит над нами, все разговоры прекращаются.

— Черт возьми, дождь идет, — удивленно говорит Малыш, когда состав минует мост.

— Кто-то из русских помочился на тебя! — кричит Порта, корчась от смеха.

— Удавлю этого гада! — рычит Малыш, грозя кулаком вслед громыхающему вдали поезду. — Такое никому не сойдет с рук! От меня смердит, как от сортира! Вся голова в коммунистическом дерьме!

— Можешь помыться, когда вернемся, — усмехается Порта. — Лучше пусть в тебя попадет дерьмо, чем шрапнель! Посмотри, нет ли красной кнопки на боку этих чертовых мин!

— Есть красный флажок, — объявляет Малыш, — и притом большой. На нем написана вся история социалистической революции.

— Что там говорится? — спрашивает Порта.

— Мне еще не начали платить как переводчику с русского, — нагло отвечает Малыш.

— Теперь действуй медленно и смотри, что произойдет, — говорит Порта. — Нажми на красный флажок и при этом держи шпильку. Если шпилька вдавится, мина взорвется!

— Очень интересно! — орет Малыш, голос его отдается эхом под мостом.

— Совсем спятил, — смиренно стонет Грегор, зарываясь поглубже в снег.

— Не нужно прятаться, — утешает его Порта. — Здесь, внизу, мы в сравнительной безопасности. Взрывная волна всегда идет вверх!

— А как Малыш? — наивно спрашиваю я.

— Он погибнет за честь великой Германии, и его имя будет выгравировано на памятнике героям возле казарм, — фаталистически произносит нараспев Порта.

— Я вдавил флажок, — кричит Малыш. — Теперь что?

— Поворачивай его, но медленно! Зашипит, так прыгай к нам, только быстро, если жизнь тебе не надоела!

— Мина не подает признаков жизни, — отвечает Малыш. — Но, думаю, может, просто притворяется!

— Теперь открой крышку, — объясняет Порта. — Сунь руку в отверстие, нащупай маленький квадратный выступ и потяни его вниз.

— Готово, — довольным тоном говорит Малыш и бросает мину через край моста. — С остальными я разделаюсь быстро, как похотливый турок со сворой девок!

— Осторожно, — предупреждает Порта, — осторожно, и крепко держи эту шпильку! Если выпустишь, эта мина будет твоей последней!

— Не спеши обделываться, — самоуверенно хвастается Малыш. — Я пока что не напортачил ни с одной миной. И сейчас не напортачу!

— Теперь смотри, где резать, — говорит Порта. — К этому заграждению может быть подведен провод, и если перережешь его, мы взлетим на воздух!

Мы кладем обезвреженные детонаторы под большие стальные цилиндры. Порта считает, что там они не могут причинить большого вреда.

Мы медленно пробираемся через заграждение к опорным балкам, стараясь не задеть мин.

Я потею от страха, несмотря на полярный холод. Мины внушают мне такой же страх, как Грегору. В течение многих часов мы работаем под мостом, над нами проходят бесчисленные поезда. Головы мы закутали плащ-палатками, дабы избежать того, что случилось с Малышом.

Когда наконец с колючей проволокой покончено, возникает серьезная проблема поднять взрывчатку с саней. Мне достается самая тяжелая работа — носить бомбы Льюиса от саней к подножью опор. Через два часа я так изматываюсь, что валюсь в снег и отказываюсь продолжать без отдыха. Руки и спина так болят, что я едва не кричу при малейшем движении.

Порта с Малышом ожесточенно спорят, кому из них закладывать взрывчатку.

— Если каждый возьмет по опоре, будет быстрее, — говорит Малыш, которому не терпится добраться до бомб Льюиса.

— Делай, что я говорю, ходячий сортир! — кричит Порта, запустив в него гаечным ключом.

— Ты не главнее меня, — ярится Малыш. — Обер-ефрейтор — это обер-ефрейтор, и ни Бог, ни дьявол не могут указывать ему, что делать. Скажи, что было бы, если б один обер-ефрейтор принялся отдавать приказы другому?

— Я занимался в школе подрывников в Бамберге, — кричит Порта, — когда ты был в школе армейских поваров и учился портить кислую капусту! Даже ты должен понимать, что в этом деле я главный!

— Черт побери, — возмущенно отвечает Малыш. — Будто я не был в Бамберге. Мне даже дали медаль за образцовое усердие, которое стоило жизни двум инструкторам!

После долгих споров и пререканий они соглашаются разделить работу на двоих. Малыш находит хороший способ прикреплять бомбы к опорам так, чтобы они не соскользнули. Но самое главное — правильно подсоединить к ним провода.

Уже глубокой ночью мы заканчиваем минирование одной стороны моста, и Порта требует ужина.

— Тебе моча в голову ударила! — возбужденно кричит Грегор. — Ужинать здесь, под русским мостом — это самоубийство!

— У Ивана случится удар, если он обнаружит нас здесь, верно? — беззаботно усмехается Малыш.

Однако Порта упрямо требует ужина, на который, в соответствии с HDV[8], имеет право.

Пока мы едим, над нашими головами проходят охранники из НКВД. Мы могли бы коснуться их, просунув руки между досками.

Переходить на другую сторону моста — дело опасное, мы несколько раз чуть не падаем с него. Когда цель достигнута, снова приходится резать треклятую колючую проволоку.

Мы закладываем взрывчатку у основания каждой опоры. Начальные заряды самые опасные. Они могут взорваться от удара. Если б мы уронили хоть один, охранники подоспели бы к нам через минуту, — и у нас нет иллюзий относительно того, как бы они обошлись с нами.

— Знаешь это дело, — хвалит Порта Малыша, похлопывая его по плечу.

— Пока что все идет хорошо, — довольно улыбается Малыш, прикрепляя бомбы Льюиса к бетонному основанию.

Он ныряет под мост с ловкостью обезьяны, чтобы как следует присоединить провода.

У меня голова кружится от одного взгляда на него.

— Как, черт возьми, он это делает? — нервозно бормочет Грегор.

— Ради святой Агнессы, не спрашивай его, — предупреждает Порта, — иначе он погибнет! Он не представляет, как это опасно!

Легкий шум заставляет нас посмотреть вверх. Над нашими головами идут трое охранников. Мы слышим предостерегающий лязг автоматов.

— Попытался бы сделать это Адольф, — неожиданно кричит Малыш, голос его далеко разносится в безмолвии.

Я срываю с плеча автомат и целюсь в охранников на мосту.

Вдали грохочет, приближаясь, поезд. В его громыхании тонут звуки выстрелов.

Трое людей в тулупах переваливаются через низкие перила моста и летят, вертясь, далеко вниз.

Порта с любопытством смотрит вверх между шпал. К счастью, охранников было всего трое.

Поезд со стальным грохотом проносится по мосту.

— Чего стреляли? — удивленно кричит Малыш, выглядывая из-за бетонной опоры. — Хотели перепугать всех?

— Потому что ты не можешь держать закрытой свою гамбургскую пасть, — злобно отвечает Порта. — Разве я не велел тебе ни слова не говорить здесь по-немецки?

Подавая друг другу сигналы фонариками, мы разбиваем стеклянные капсулы одновременно, чтобы синхронизировать взрывы. С мостом такого типа это очень важно. Иначе мост треснет всего в нескольких местах, и русские саперы быстро устранят повреждения.

Последним от моста уходит Порта. Он тянет за собой тонкий провод и за излучиной реки присоединяет его к взрывной машинке, которую Малыш несет на спине.

Мы готовимся произвести взрыв на безопасном расстоянии, на противоположной стороне озера.

Малыш вертит ручку машинки, как сумасшедший, чтобы получить достаточно тока для взрыва, Грегор смотрит на счетчик.

Малыш устраивает краткую передышку после усердной работы и закуривает сигару. Он считает, что такой торжественный момент заслуживает сигары. С выражением лица священника, бросающего горсть земли на останки павшего фельдмаршала, он приводит взрывное устройство в положение готовности и утробно посмеивается, будто в безобидном предвкушении.

— Держите шапки, мальчики, она готова к действию, — торжественно говорит он, поглаживая машинку.

— Не нажимай плунжер, пока я не скажу, — нервозно предостерегает Порта. — Начальные заряды должны взорваться первыми, иначе с этим мостом ни черта не случится!

— Тьфу ты! — восклицает Малыш в ужасе. — Это то же самое, что пойти в кино и обнаружить, что какой-то еврей стащил банки с пленкой!

— Такое может случиться, — серьезно говорит Порта. — Со мной однажды случилось в Берлине.

— Не пугайтесь, — успокаивает нас Малыш. — Я никогда не портачил! И этот жалкий мостик будет не первым!

— Жалкий мостик? — удивленно переспрашивает Грегор. — Такого большого я еще не видел!

— Ну так любуйся им, пока можно, — хрипло смеется Малыш, — через пару минут любоваться будет нечем!

Товарный состав, который везут два больших паровоза, медленно приближается к заминированному мосту. На каждом втором вагоне трепещет красный флаг.

— Святая Агнесса, мачеха Божия, — кричит Порта, выкатив глаза. — Поезд везет взрывчатку!

— И посмотрите на эти бензовозы! — кричит Малыш, указывая на шоссе, идущее вдоль железнодорожной линии, по которому движется длинная колонна грузовиков.

— Держитесь покрепче за землю, — обеспокоенно говорит Порта, — иначе запросто взлетите на воздух вместе с этим чертовым мостом!

— Надеюсь, они не заметят, что начальные заряды начали шипеть, — угрюмо говорит Грегор, глядя в бинокль на километровую колонну. — Господи, спаси нас, там достаточно бензина, чтобы спалить целую армию!

— Ерунда, — утешает его Малыш отеческим тоном. — Они будут летать возле Млечного Пути, глядя на нас сверху, прежде чем успеют чему-то удивиться.

— Черт, нужно было соединить их покороче, — говорит с досадой Порта. — Нельзя верить всему, что говорят эти бамбергские недоумки. Мы знаем больше, чем они узнают за всю жизнь.

— Будто Рождество, правда? Когда смотришь в замочную скважину на елку, которую стащил твой отец, и пытаешься узнать, какие подарки купили тебе в кредит, — говорит Малыш с радостным выражением лица.

— Если мост уцелеет, нас всех ждет трибунал, — угрюмо говорит Грегор, снова поднося к глазам бинокль.

— А если не уцелеет, — откровенно смеется Порта, — и Иван схватит нас, трибунал будет совсем другим!

— Да кончайте вы столько думать, — жизнерадостно говорит Малыш. — В армии могут осудить за что угодно! Трибуналы всегда наготове!

С шумом, напоминающим далекий гром, поезд идет по мосту, с противоположного конца на мост въезжает другой.

— Жаль, просто возвращающийся порожняк, — недовольно вздыхает Малыш.

Внезапно на обоих концах моста взлетает пламя.

— Начальные сработали! — восклицает Порта, выжидающе глядя на длинный мост.

Малыш изо всех сил нажимает на плунжер.

К небу взлетает единая, фантастичная красно-желтая пелена пламени и расплывается в грибообразное облако огромных размеров. Мост во всю длину поднимается к серым, тяжелым тучам. Поезда поднимаются вместе с ним, ни один вагон не опрокидывается. Потом все разлетается на миллион частей. В нескольких метрах от нас падает двухосная тележка.

Бензовозы движутся друг за другом вплотную, возможности свернуть у них нет. Они, вертясь, взлетают в воздух, на замерзшие озера льются пылающие потоки бензина.

Тяжелые бензовозы разлетаются, как игрушки. Бензин льется повсюду, создавая новые краснопламенные костры. Потом нас с жуткой силой ударяет взрывная волна.

Меня отбрасывает на несколько метров на лед. Но все происходит так быстро, что я даже не успеваю испугаться.

Малыш со взрывной машинкой и тянущимися за ним оборванными проводами пулей летит через озеро и исчезает среди деревьев на дальнем берегу.

Порта взлетает в воздух, описывает дугу, несколько раз поворачиваясь вокруг своей оси, и падает в большой сугроб.

Грегор исчезает бесследно. Мы находим его далеко в лощине застрявшим между двумя искривленными от буранов деревьями и с трудом высвобождаем.

— Святая Барбара, — восклицает Порта. — Ну и сработали же эти бомбы Льюиса!

— Русские оторвут нам кое-что, если схватят, — зловеще предсказывает Грегор и нервозно озирается.

— Ивану сейчас не до того, чтобы искать нас, — бодро говорит Порта. — Это научит русских, как ездить с полностью включенными фарами, будто нас не существует!

— Теперь они, по крайней мере, знают, что идет война, — говорит Малыш с довольной усмешкой.

— Пошли, — решительно говорит Порта. — До встречи осталось всего несколько часов, а они ждать никого не станут! Возвращаться к своим вчетвером не хочется!

Когда мы приходим на место, все уже там, но эта диверсия не обошлась без серьезных потерь. Первое отделение по пути к цели наткнулось на засаду. Всех расстреляли на месте и бросили на съедение волкам. Второе отделение, которым командует Старик, лишилось девяти человек. Из третьего уцелело всего пятеро. Остальные погибли от преждевременных взрывов.

— Их разнесло в клочья, — объясняет с выразительными жестами один ефрейтор.

— Ну и грохот вы устроили, — говорит вестфалец. — Что вы, черт возьми, сделали?

— Использовали заодно несколько тонн русской взрывчатки, — самодовольно отвечает Порта.

— И даже не пострадали? — изумленно спрашивает Барселона.

— Только морально, — лаконично отвечает Малыш.

Лейтенант Блюхер бесследно исчез вместе с большей частью четвертого отделения. На место встречи пришли всего восемь человек; они так потрясены, что от них не добьешься внятных объяснений. Мямлят что-то об охранниках, пытках и, скорее всего, когда вернемся, окажутся в психиатрическом отделении госпиталя. Странная болезнь, которая настигает солдат, действующих в тылу противника, выпала и на их долю.

Мы три дня лежим, окопавшись, в балке, и дожидаемся, когда поутихнет активность русских. Несколько раз слышим, как их лыжи скрипят по снегу неподалеку от нас.

Спать никто не может. Продолжают действовать таблетки первитина.

Порта скрашивает нам ожидание, рассказывая историю ефрейтора, которого знал в школе подрывников в Бамберге.

— Это был помешанный тип из Дрездена, — начинает он. — Совсем как тот русский, что перешел к нам под Харьковом и ел тряпки, будто какая-то моль. Этот ефрейтор-дрезденец был профессиональным поедателем стекла. Как только видел зеркало или какую-то дорогую стекляшку, тут же хватал ее и грыз. Вскоре в роте не осталось ни единого зеркала. Ефрейтор из Дрездена съел их все.

Солдаты из других рот каждый вечер приходили к нам с зеркальцами, пузырьками, и он съедал их все. За такое зрелище им, само собой, приходилось платить. Казначеем был я. Вскоре он съел все зеркала в полку. До единого. Цена зеркал значительно поднялась.

Мы стали выходить из этого положения, воруя зеркала в городе, и вскоре во всем Бамберге не осталось ни одного. Дело, разумеется, дошло до крипо[9]. Сперва полицейские смеялись, недоумевая, кто может быть настолько помешанным, чтобы красть зеркала, и посадили в кутузку парня, который донес об этом. Но вскоре обнаружили, что все их зеркала тоже исчезли, и запели уже по-другому.

Вскоре после этого пропало зеркало гаулейтера[10]. Потом командующего генерала. Дело было очень выгодное, и я мог бы заниматься им все время, пока находился в Бамберге, если б этот помешанный ефрейтор-стеклоед не потребовал себе должности в KDF[11]. У этого идиота появилась мания величия, он возомнил себя артистом и решил, что Адольфу будет интересно посмотреть, как он ест зеркала. Но организатор армейского досуга — он был священником — схватил ефрейтора-дрезденца за ухо и вышвырнул вон.

Ищейки взяли его в тот же вечер. Священник об этом позаботился. Я, разумеется, пытался вызволить дрезденца. На нем можно было зарабатывать деньги. Но, к сожалению, он повесился в камере, написав на стене свои последние слова: «Поедание стекла — это искусство! Хайль Гитлер!».

— Я знал одного парня, который ел бритвенные лезвия, и они выходили у него из задницы маленькими стальными брусочками, — вспоминает Малыш. — Он продавал их пьяницам на Реепербане!

Возвращаемся мы ранним пасмурным утром. Погибшие от ночного артобстрела все еще лежат. Русские около получаса били из пушек но этому району. Метили, когда поняли, что нам удалось проскользнуть обратно.

Грузовики приезжают за нами во второй половине дня. Мы слезаем с них так далеко от линии фронта, что орудийный огонь слышится далеким гулом. Но несколько дней остаемся в странном состоянии и на каждого встречного наводим автоматы с криком по-русски: «Стой!».

В общем, в головах у нас почти ничего нет, кроме трескотни автоматов и свиста боевых ножей, но после нескольких походов в сауну и развлечений с девицами в военной форме это состояние постепенно проходит. Только четвертому отделению не удается избавиться от болезни: она у них такая тяжелая, что нам приходится связывать их собственными ремнями, пока ребят не отправляют в психиатрическое отделение. Больше мы их уже не видим.

Когда приходит время возвращаться на передовую и на место погибших приходят новички, мы уже почти полностью здоровы и избавились от постоянного страха быть убитыми, куда бы ни шли.

БОЕВАЯ ГРУППА

Когда тех, кто от чистого сердца протестует против господства террора, отправляют в концлагеря как клеветников, что-то в самой сущности движения должно быть порочным.

Генерал-полковник фон Фрич 6 июня 1936 г.

Во время поездки обратно в лесной лагерь Малыш постоянно высовывает голову из окна, чтобы ветер охлаждал раны на лице, полученные во время ожесточенной трехчасовой борьбы без правил с громадной финкой. Призом за победу над ней были полторы тысячи финских марок и двенадцать бутылок водки.

— Считай, они уже наши, — сказал Малыш, влезая под канаты на ринг.

Сперва женщина откусила ему половину носа и съела, как собака колбасу. Потом он потерял часть левого уха. Видя, что он не сдается, финка сломала ему три пальца на правой руке и вывихнула левый мизинец. Малыш не признавал себя побежденным, пока она не стала раздавливать ему яйца.

Когда обоих увезли в полевой санаторий, мы поинтересовались, почему женщина ходила задом наперед. Впоследствии узнали, что Малыш вывернул ей обе ступни, и они смотрели назад.

В кузове грузовика кричат и вопят несколько очень странных солдат, за которыми нас послали. Разговаривают так, будто у них во рту горячая картошка. Ни у кого нет знаков различия. Они из фортификационного батальона с большим номером и не носят оружия. Когда мы возмущаемся, они смеются, словно мы сказали что-то забавное.

Старик первым понял, что они помешанные. Перед началом большого наступления их выгнали под командованием дирлевангеровских эсэсовцев[12] на минное поле, чтобы все мины взорвались. В 1940 году французская армия использовала для этой цели свиней. Но по новым немецким законам о расовой чистоте весь бесполезный человеческий материал должен быть уничтожен. Поэтому штабисты фортификационного батальона № 999 решили использовать слабоумных с какой-то пользой вместо того, чтобы просто отправить их в Гиссен и там умертвить инъекциями. Это именуется красивым словом «эвтаназия».

Деревья трещат от холода. Ветер хлещет мелкими снежинками в обмороженные лица. Мы — живые глубокозамороженные туши. Наши кости стучат внутри, плоть свисает клочьями. Части человеческих тел и окровавленные внутренности висят на заснеженных кустах.

Пулемет МГ-42 изрыгает смерть, тяжелые минометы с глухими хлопками плюются минами. С неба падает олень, ноги его торчат кверху. Падая, он пронзительно вопит. Ударяется о смерзшийся снег и разлетается дождем крови и кишок.

Из кустов, шатаясь, выходят двое русских офицеров в длинных меховых накидках. Кто кого поддерживает, понять невозможно. Они надрывают животы от смеха. Сумасшедшие? Или совершенно пьяные? Один из них потерял меховую шапку. Его коротко остриженные рыжие волосы торчат, как свиная щетина. На обмороженном лице большие язвы.

Легионер быстро наводит на них ствол МГ. Трассирующие пули впиваются в животы офицерам. Продолжая обнимать друг друга за плечи, они валятся в снег, который быстро становится красным. Их безумный смех сменяется долгим предсмертным хрипом. Грохочет и воет «сталинский орган»[13]. Мины выворачивают деревья с корнем, снег пузырится, будто каша. Над землей клубится ядовитый красновато-серый дым.

Кое-кто из нас надевает противогазы. Дым жжет нам легкие. Почему бы одной из сторон не начать использовать боевые отравляющие вещества? У обеих есть газовые фугасы, да и мы привезли свои не для забавы, так ведь?

Я ищу свой противогаз, потом вспоминаю, что давным-давно его выбросил. В сумке полно всякой всячины, но противогаза нет. Сигареты там хорошо сохраняются сухими. Я не единственный, кто тщетно ищет свой противогаз.

Дым клубится, скрывая из виду все. Мы не видим, во что стрелять, но стреляем, пока оружие не раскаляется докрасна.

Мимо нас несутся, словно призрак, бронесани, из-под переднего щита выбиваются длинные языки пламени. Они так близко, что, вытянув руку, можно коснуться вращающихся снеговых гусениц.

Порта бросает мину под башню. Из люка вылетают части человеческих тел. К небу поднимается громадное желто-красное пламя, волна горячего воздуха проносится над нами, будто теплое одеяло.

— Черт! — с отвращением бормочет Порта, отбрасывая в сторону чью-то оторванную руку.

Сталь лязгает о сталь, мерзлая земля скрипит и стонет. Нас окутывает отвратительный запах крови и горячего масла. Из лесу слышатся зверские крики, оттуда выбегает множество одетых в полушубки солдат. Изо ртов у них валит пар. Автоматы рычат, пока в рожках не кончаются патроны. Потом бой продолжается боевыми ножами, штыками, отточенными саперными лопатками. Так ожесточенно, что в этой дьявольской сшибке никто не успевает испугаться смерти.

Глаза у меня жжет, боль пронзает сердце, будто штык. Руки липки от крови. Я размахиваю перед собой лопаткой из стороны в сторону. Главное — не подпускать противника к себе вплотную. Фырчит огнемет. Отвратительный запах горелой плоти и горячего масла. Это действует Порта. Малыш подносит полный баллон. Вновь и вновь над снегом ревет жуткое пламя.

Горят человеческие тела. Горят деревья. При виде огнемета в действии сам дьявол оцепенел бы от страха. Эта штука явилась бы усовершенствованием даже для преисподней.

Языки огня тянутся к глазам. Лица трескаются, будто яичная скорлупа. Тела взлетают к полярному небу и снова падают в снег. Мертвые гибнут снова и снова.

Из-за туч с ревом появляется штурмовик и устремляется кометой к земле. Упав, взрывается, словно громадная шутиха.

Северное сияние полыхает в небе бурным морем огня. Земля представляет собой одну громадную бойню и смердит, будто бьющее ключом отхожее место.

Я чувствую удар в плечо, хватаю ручной пулемет и бегу вперед, тяжело дыша и кашляя. Бегущий рядом Хайде спотыкается и кубарем катится по склону.

Злобно трещит длинная автоматная очередь. Я расставляю сошки пулемета, ложусь за него и прижимаю приклад к плечу. Хайде направляет длинную пулеметную ленту.

Я мельком вижу солдат противника. Пулемет грохочет, трассирующие пули летят между деревьями.

Человек в белом маскхалате вскидывает руки. ППШ взлетает над его головой. Долгий, завывающий вопль. В воздухе летит ручная граната.

Глухой взрыв, и наступает полная тишина.

— Пошли, — рычит Хайде уже на бегу.

Я обматываю ленту вокруг казенной части, вскидываю пулемет на плечо и бегу следом. Не хочу оставаться в одиночестве.

— Подожди! — кричу я ему.

— Пошел ты, — отвечает он, не замедляя шага.

Нет ничего хуже отступления. Ты бежишь со всех ног, и смерть следует за тобой по пятам.

Порта нагоняет меня. Обгоняет, вздымая снег. Малыш с двумя тяжелыми огнеметными баллонами на спине грузно бежит за ним. Придерживает одной рукой свой светло-серый котелок на голове.

Я падаю, вжимаюсь в снег. На миг погружаюсь в какой-то страшный сон.

— Вставай, — кричит Грегор, — а то подниму пинками!

Ярость придает мне силы. Я встаю и бегу, пошатываясь, по глубокому снегу.

В глубине леса мы собираемся и образовываем боевую группу. Странная смесь всех родов войск! Тут артиллеристы без пушек, танкисты без танков, повара, санитары, водители, даже двое матросов.

Командование над нами принимает пехотный оберст[14], которого мы никогда не видели. В одной глазнице у него монокль. Он знает, что ему нужно.

— Пошли отсюда как можно быстрее, — говорит Барселона, вставляя в автомат новый рожок. — Это место пахнет героями и Вальхаллой[15]!

— Куда, черт возьми, делись русские? — удивленно спрашивает Порта, выглядывая через большой снежный вал.

Ночью мы окапываемся и строим пулеметные гнезда из снежных блоков. Разводим костер и нагреваем на огне плоские камни. Привязываем их шерстяным бельем к замкам пулеметов. Жизнь в Заполярье научила многим вещам, которым нас не подумали учить.

Не успев достроить позиции, мы вынуждены отступить снова. У нас больше трехсот раненых. Помочь им нечем. Все индивидуальные пакеты давно израсходованы, и мы перевязываем раны грязными клочьями обмундирования. От этих живых трупов несет гноем. Они протягивают к нам истощенные руки и взывают о помощи. Некоторые просят оружие, чтобы покончить с адскими мучениями. Другие лежат молча и молят взглядами о милосердии.

— Товарищ, не бросай нас, — шепчет умирающий фельдфебель, когда я с пулеметом на плече прохожу мимо него.

— Не оставляйте нас русским, — стонет другой.

Я не обращаю на них взгляда. К счастью, появляются санитары и укладывают их на подстилки их веток. Мы заберем их всех с собой, как приказал оберст. Никто не должен быть оставлен.

Мы делаем сани из тонких древесных стволов и кладем на них раненых. Когда раненые умирают, сбрасываем их и идем дальше.

Через четыре дня мы выходим к двум странным холмам, напоминающим формой сахарные головы. Похолодало так, что в ноздрях у нас смерзается, слезы превращаются в сосульки. Металл становится хрупким, как стекло, деревья лопаются с громким треском.

Грегор смотрит на свой нос. Он лежит у него на ладони. Ощупывает отверстие на лице. Потом снова недоуменно смотрит на нос.

— Что за черт! — восклицает он и начинает кричать. Отбрасывает автомат и нос. Только Хайде, наш сверхсолдат, не теряет головы. Молниеносно валит Грегора на спину. Легионер подбирает нос.

— Держите его, — рычит Хайде. — Нос нужно пришить!

— Стоит ли? — усмехается Порта. — Не такой уж этот нос красивый.

Не обращая внимания на бормотанье Грегора, Хайде пришивает нос, снимает с трупа окровавленный бинт и крепко обматывает вокруг его лица.

— Может, лучше пришить еще раз, чтобы он не оторвал его снова? — предлагает Малыш, протягивая катушку толстых ниток.

Грегор скулит и стонет. Несмотря на анестезирующее воздействие мороза, боль все равно жуткая.

Хайде не косметический хирург и пользуется иглой, взятой у хирурга-ветеринара, которой тог зашивал раны лошадям.

— Слабак, — ворчит он и тянет за нос, проверяя, крепко ли пришит.

— А член может отмерзнуть и отвалиться? — с беспокойством спрашивает Малыш.

— Может, — улыбается Порта. — Армейский научный институт в Лейпциге собрал статистические данные на эту тему, они показывают, что тридцать два процента солдат возвращаются из полярных условий без этой штуки.

— Всемогущий Иисус Христос, сын немецкого Бога, — стонет Малыш. — Что сказать шлюхам на Реепербане, если вернешься без члена?

— Уж сводником точно не сможешь быть, если эту твою штуку съел белый медведь, — улыбается Барселона.

Высокий, тощий сапер-фельдфебель внезапно поднимается с подстилки из веток, срывает окровавленные бинты и, прежде чем кто-либо успевает понять, что происходит, бежит через затянутое льдом озеро.

Двое санитаров бегут за ним, но он скрывается в тумане. Его безумие заразительно, и вскоре за ним следуют еще двое.

Оберcт выходит из себя. Приказывает выставить возле раненых часового. Дела идут совсем скверно, когда часовой засыпает, положив автомат на колени.

Раненый унтершарфюрер[16] СС бесшумно подползает по снегу и выхватывает у него оружие. Град пуль обрушивается на раненых, отчаянно катающихся на подстилках из ветвей. В глазах его светится безумие, раскрытые губы в пене. Когда рожок пустеет, он раскалывает череп часовому и принимается колотить прикладом ближайших к нему раненых.

На месте происшествия первым оказывается Легионер. Мечет свой мавританский кинжал, тот вонзается в горло сумасшедшему. Унтершарфюрер валится с булькающим предсмертным хрипом.

В забрызганной кровью иглу[17] начинается столпотворение. Раненые выходят из себя. Лейтенант-пехотинец совершает харакири, вонзив в живот штык и потянув его вверх. Внутренности вываливаются ему на руки. Какой-то артиллерист хватает Порту за горло и пытается задушить.

Раздается выстрел. Артиллерист падает навзничь.

Вскоре после этого нам приходится тревожиться о другом. Русские начинают атаку под прикрытием сильного минометного огня. Атака длится всего около двух часов. Потом снова начинает валить снег, и они исчезают в нем, словно привидения.

Смерть так близка, что кажется, она уже наложила на нас руку.

Раздают шнапс. По полной пробке от фляжки на человека. Второе отделение получает еще по полпробки.

— Вы знаете, что это означает, — зловеще усмехается Порта. — Шнапс выдают не за красивые глаза. Это пресловутая последняя выпивка.

И выпивает свой шнапс одним глотком.

— Это для смелости, — усмехается Малыш. — Сейчас выпить бы пару бутылок, я пошел бы и заслужил Рыцарский крест со столовым ножом и овощами[18].

— Nom de Dieu[19], скорее получишь деревянный, — говорит Легионер, отдавая Малышу свою порцию шнапса. Он мусульманин и не прикасается к спиртному.

— С холода на холод, потом в могилу! — ворчит Старик, раскуривая трубку с серебряной крышечкой.

— C'est la guerre[20], — вздыхает Легионер, свертывая махорочную самокрутку из папиросной бумаги.

— Дай затянуться, — просит Малыш.

Легионер молча протягивает ему самокрутку.

Мы всю ночь идем, напрягая силы, против воющего полярного ветра. Снег валит так густо, что видно только идущего впереди. Это хорошо. Значит, русским будет нелегко найти нас. Время от времени мы слышим их позади.

— Они так уверены в себе, что не считают нужным скрываться, — уныло говорит Порта.

— Кто-нибудь здесь еще верит в окончательную победу? — спрашивает с широкой усмешкой Малыш.

— Только Адольф и его верный унтер-офицер Юлиус Хайде, — по-берлински язвительно смеется Порта.

— А зачем мы вообще пошли на войну? — удивленно спрашивает Малыш. — Что есть в России кому-нибудь нужное?

— Чтобы Адольф мог стать великим полководцем, — отвечает Порта. — Все дерьмо, которое оказывается наверху кучи, должно устроить войну, чтобы оставить о себе память.

— Эй, послушайте меня! — слышится голос Хайде из-за снежной завесы. — Пораженцев вешают!

— А таких уродов, как ты, сажают в клетки! — язвительно кричит Малыш.

Под вечер следующего дня оберст приказывает сделать привал. Боевая группа просто не способна идти дальше. Многие остались в снегу замерзать до смерти.

Наши пайки кончились. Только у немногих, вроде Порты, осталось несколько крох. Он жует мерзлую корку, остаток финской армейской буханки.

— Голодны? — спрашивает Порта, кладя в рот последний кусочек.

— Свинья паршивая, — ворчит Старик.

— Есть у кого-нибудь водка?— просит Грегор. Лицо у него синее, сильно распухшее после произведенной Хайде хирургической операции.

— Ты что, потерял разум вместе с носом? — насмешливо спрашивает Малыш.

— Водка! — говорит Порта. — Мы так давно не пили этого русского пойла, что я забыл его вкус.

— Я мог бы сожрать вышедшую в тираж шлюху из Валенсии, — заявляет Барселона. — Не испытывал такого голода со времен испанского лагеря для военнопленных.

Порта с Легионером начинают спорить, сколько ягод можжевельника нужно класть в приправу для оленины.

— Думаю, шесть, — говорит Порта с видом знатока.

— Impossible[21], — отвергает это предположение Легионер, — но делай, как знаешь. Если положишь шесть, я к этой приправе даже не притронусь. Она будет дурно пахнуть. Кроме того, важно выбрать нужную кастрюлю, — продолжает он. — Если хочешь приготовить настоящую приправу для оленины, никакой обычной кастрюлей пользоваться нельзя.

— Да, нужно брать старинную кастрюлю, — соглашается Порта. — Самые лучшие сделаны из меди. Когда я был в Неаполе, купил такую, в которой шеф-повар Юлия Цезаря готовил bouillabaisse[22].

— Поезжай в Марсель и попробуй лучший на свете суп: Germiny a l'Oseille[23], — советует Легионер. — После него предлагаю Pigeon a la Moscovite с Champignons Polonaise и Salade Buatrice[24].

— Я однажды ужинал с парнем, который, спаси нас, Господи, всех, забыл положить трюфели в Perigourdin[25], — говорит Порта. — Он жил на Жандарменмаркт и праздновал освобождение из Моабитской тюрьмы. Мы ожидали увидеть развалину — он ведь провел за решеткой пять лет, вряд ли можно было ожидать чего-то другого, так ведь? Некоторые люди бывают навсегда сломлены даже после недолгого срока, но этот человек был совсем бодрым и здоровым чуть ли не до неприличия. Но хуже всего, по-моему, опаздывать к еде. Еда портится, когда ты наскоро глотаешь суп и рыбу, чтобы догнать остальных.

— Кто-нибудь из вас ел запеченную в духовке голубую рыбу с Sause Bearnaise[26]? — вмешивается Грегор. — Еда просто райская. Мы с генералом любили ее. Это было наше излюбленное блюдо после особенно кровавого сражения.

— Надеюсь, мы будем вблизи от этого озера, когда рыба начнет метать икру, — мечтательно говорит Порта.

— Когда вернемся домой, — говорит Малыш, имея в виду под «домом» немецкие позиции, — я «организую» гуся, начиню его сливами и яблоками и все съем сам.

— Я предпочту индюка, — говорит Барселона. — Он больше.

— Черт возьми, не могу больше выносить этого! — в отчаянии кричит Порта, вскакивая на ноги. — Пошли, Малыш, бери свою трещотку и наложи гранат в карманы.

— Куда идем? — спрашивает Малыш, шумно вставляя в автомат рожок.

— Почитаем соседское меню, — отвечает Порта, беря на ремень свой ППШ.

— Взять мешок? — жизнерадостно спрашивает Малыш.

— Нет, мешки у ивана есть, — отвечает Порта.

— Кто не хочет рискнуть жизнью ради жратвы, тот сущий идиот, — утробно смеется Малыш.

— Вас подстрелят, — предостерегает Старик.

— Придурок, — беззаботно отвечает Малыш. — Это мы будем стрелять!

— Мы ждем настоящего русского гостеприимства, которым они славятся, — говорит Порта с кратким смешком и скрывается в метели.

— Однажды они не вернутся, — пессимистически бормочет Старик.

Проходит несколько часов, но, кроме завывания полярной бури, ничего не слышно. Тишину нарушает длинная автоматная очередь.

— Это наш МП[27], — говорит Старик, поднимая взгляд.

Вскоре раздаются три гранатных взрыва, серия ракет заливает местность ярким белым светом.

— Они наткнулись на русских, — шепчет в ужасе Грегор.

— Черт побери этих двух маньяков, хоть бы они вернулись, — обеспокоенно говорит Старик.

— Тебе нужно подать на них рапорт, — настойчиво говорит Хайде. — Это серьезное нарушение дисциплины. Противник сможет использовать это в пропагандистских целях. Я прямо-таки представляю заголовки в «Правде»: «НЕМЕЦКАЯ АРМИЯ ГОЛОДАЕТ! Отряды смертников посланы красть хлеб у Красной армии!»

Мы не столько видим, сколько ощущаем дульную вспышку крупнокалиберного орудия. Следуют громкие вопли и долгая серия взрывов. Злобно стучат несколько «максимов».

Над снежной пустыней воцаряется долгая тишина. Даже ледяной ветер утихает. Кажется, все Заполярье делает глубокий вдох и готовится к чему-то совершенно особенному.

Сильнейший взрыв, который, кажется, никогда не прекратится, нарушает тишину ночи.

— Господи, спаси нас, — шепчет потрясенный Барселона. — Должно быть, они перепутали склад боеприпасов с кухней!

— Тревога, тревога! — истерично кричат наши часовые в полной уверенности, что начинается атака.

Северо-восточнее нас взлетает в небо гигантский столб пламени, земля содрогается от долгого, раскатистого взрыва.

Из одной иглу выбегает группа офицеров с оберстом во главе.

— Что там, черт возьми, делают русские? — нервозно спрашивает оберст. — Неужели сражаются между собой? — Поворачивается к пехотному майору. — Есть там кто-то из наших?

— Никак нет, герр оберст, эта боевая группа не вступала ни в какой контакт с противником.

Оберcт Фрик глубже вдавливает монокль в глазницу и внимательно смотрит на майора.

— Вы это знаете наверняка или просто думаете?

Майор заметно смущен и вынужден признаться, что не знает почти ничего о том, что происходит в группе. Он связист и никогда не бывал в боевом подразделении.

Долгая серия взрывов и рычание пулеметов заставляют его обратить взгляд на северо-восток, где на фоне краснеющих туч видны острые языки пламени.

— Там черт-те что творится, — бормочет оберст. — Выясните, что именно.

— Слушаюсь, герр оберст, — с жалким видом отвечает майор, понятия не имея, что выяснять.

Через несколько минут он сваливает ответственность на гауптмана[28].

— Мне требуется ясная картина того, что происходит! Понятно, герр гауптман? Там черт-те что творится!

Гауптман исчезает за купой деревьев и там неожиданно наталкивается на лейтенанта.

— Там черт-те что творится. Понятно? — рычит он лейтенанту. — Жду доклада через десять минут. Кто-то беспокоит противника!

Лейтенант горнострелковых частей бежит трусцой по узкой дорожке и натыкается на второе отделение. Указывает на Старика стволом автомата.

— Встать, обер-фельдфебель! Ну и хлев здесь у вас. Противник ведет огонь, и мне нужно знать, почему. Понятно? Мне нужно знать. Даже если вам придется выяснить это лично у русского командира!

— Слушаюсь, — отвечает Старик, делая вид, что готовится идти.

Лейтенант скрывается за деревьями и решает найти убежище, где гауптману не придет в голову искать его.

Старик спокойно садится и попыхивает трубкой.

В течение часа мы слышим рассеянный огонь то в одной, то в другой стороне.

— Они давно мертвы, — уныло говорит Барселона, прислушиваясь к длинным, злобным автоматным очередям.

Грохочет крупнокалиберное орудие, взрываются несколько гранат. Сквозь весь этот шум мы слышим громкий, счастливый смех.

— Это Порта, — бормочет Старик, нервозно перебирая пальцами серебряную крышечку трубки.

Близится рассвет, ветер почти прекратился. Лишь изредка ледяные порывы взвихривают снег вокруг нас.

— Сомневаюсь, что мы увидим их снова, — говорит Хайде. — Никто не может находиться так долго в расположении противника, не попавшись.

— Боюсь, ты прав, — негромко говорит Старик. — Жаль, что я не запретил им идти.

— Par Allah, ты не смог бы удержать их, — утешает его Легионер.

Хорошо знакомый звук заставляет нас подскочить с оружием наготове.

— Лыжники, — сдавленно шепчет Хайде, укрываясь за деревом.

Я лежу в снежной яме, прижимая к плечу приклад ручного пулемета. Снег скрипит и потрескивает. Раздастся какой-то крякающий звук. Снова шелест, похожий на шорох лыж по мерзлому снегу. Я кладу палец на спуск. Среди деревьев движется какая-то тень.

— Не стреляйте! — кричит, вскочив на ноги, Барселона. Он увидел желтый цилиндр Порты, который необычайно высоко подскакивает между деревьями.

— Что за черт? — удивленно восклицает вестфалец.

С каким-то страхом мы смотрим на плывущий цилиндр, приближающийся, подскакивая, к нам. Если шляпа на голове у Порты, то он вырос по меньшей мере на два метра. Потом эта загадка разъясняется. Из снега появляется фыркающий олень. Он тащит нарты, полностью загруженные мешками и ящиками. Поверх груза величественно восседают Малыш и Порта.

— Это вы стреляли? — кричит Старик.

— Иногда мы, — отвечает Малыш с важным видом. — Но и русские израсходовали немало боеприпасов дядюшки Сталина.

— Мы наткнулись на помешанного политрука с таким худым лицом, что он мог бы без труда поцеловать козу между рогов, — объясняет Порта, размахивая руками. — Попали в него мы только со второго раза. Потом какой-то охламон принялся браниться на нас из темноты, а потом стрелять. Мы прицелились по дульным вспышкам, и ему быстро пришел конец.

— Но мы пошли не той дорогой, — вмешивается Малыш. — Было темно, как у негра в заднице. Забрели в расположение штаба, где военные гении обсуждали, как выиграть эту треклятую войну. Там какой-то полковой комиссар бубнил и бубнил. Я прицелился в его толстое брюхо, и он вдруг перестал бубнить. Завопил: «Немцы!» и тут же скопытился. С остальными разделался Порта.

— Надеюсь, вы прихватили их карты? — спрашивает Хайде. Он не способен думать ни о чем, кроме военных задач.

— На кой черт они нам? — тупо спрашивает Малыш. — Мы пошли не за ними. Дорогу обратно могли найти и без карт.

Хайде лишь качает в отчаянии головой.

— Тут случилось настоящее столпотворение, — объясняет Порта. — Когда мы вышли, толпа русских сбила нас с ног, и какой-то болван-офицер устроил нам разнос. От растерянности он даже не заметил, что Малыш ответил ему: «Jawohl, herr Leutnant!»[29].

— Стоило рискнуть жизнью, чтобы побыть там, — продолжает Малыш, закуривая сигару.

— Мы отошли и стали наблюдать за этой неразберихой, — весело смеется Порта. — Какой-то майор с красным, как вареный рак, лицом тоже устроил нам разнос и приказал помочь выкатить на позицию противотанковое орудие. В любой армии приказ есть приказ, и мы помогли истребителям танков выкатить их пукалку, куда велел майор.

— В другом конце лагеря поднялось черт знает что, — усмехается Малыш. — На воздух взлетел склад боеприпасов, стоял непрерывный грохот. Мы подумали было, что вы пришли нам на помощь. Кто-то подал свистком сигнал тревоги, и все эти русские бросились под пули.

— Тут у нас появился простор, — с важным видом говорит Порта. — Мы совались во все роты, чтобы сказать «привет», и внезапно оказались среди кухонной обслуги.

— Вряд ли кто из немецких солдат видел в жизни сразу столько жратвы, как на той кухне, — вмешивается Малыш, восторженно подняв глаза к небу. — Чего там только не было! Свиная тушенка, копченая оленина, маринованные огурчики, все, что угодно!

— Да, то, как снабжается русская армия по сравнению с немецкой, — сухо замечает Порта, — приводит к выводу, что уверенность в нашей окончательной победе может поддерживать только слепая вера!

— Там был толстый повар-сержант, который ублажал сам себя, глядя на фотографию Марлен Дитрих, — говорит Малыш, мерзко посмеиваясь. — Он получил сорок две трассирующие пули в задницу.

— Тут нам пришлось действовать быстро, — говорит Порта с коротким смешком. — Мы хватали все, что попадалось под руку. Когда поняли, что не сможем унести и половины этого, стали искать сани. Вот так и встретились с этим коммунистическим оленем, который не стал скрывать, что критически относится к этой системе, и поскольку там были нарты, мы тут же завербовали его.

— Мне пришлось пообещать ему финскую капиталистическую олениху, — ухмыляется Малыш, — и он ее получит, я лично об этом позабочусь!

— Хочешь сказать, что нам теперь придется возиться с оленем? — яростно кричит Старик.

— Это можно обсудить потом, — бесцеремонно отвечает Порта. — Пока русские суетились и стреляли друг в друга, мы подошли к складу. Там был всего один часовой, он спал и даже ничего не почувствовал, когда мы его застрелили.

— Спал на посту! — возмущенно кричит Хайде. — Он заслуживал смерти!

— Знаешь, я очень рад обнаружить, что подавляющее большинство солдат плохи, — отвечает Порта.

— Beseff[30], это потому, что большинство солдат бедняки, — говорит Легионер. — Жизнь научила их, что как бы ни лезли они из шкуры, все равно останутся бедняками.

— А! Но из бедных солдат получаются хорошие убийцы, — говорит Малыш, — и у них острые глаза и чуткие уши. Потому что им с пеленок приходится держать их открытыми, опасаясь полицейских!

— Когда мы вошли в мясное хранилище, — продолжает Порта, — то по вине Малыша чуть не погибли. Он бросил гранату в ящик с ракетами. Ракеты с шипеньем летали по всему помещению, угодили в двух русских, и они тут же повалились. Однако наш визит оказался удачным. Там был кофе, настоящий бразильский. Думаю, теперь он недоступен даже Адольфу. Это было так же просто, как зайти в бакалейную лавку и попросить фунтик кофейку.

— Еще проще, — радостно улыбается Малыш. — Не пришлось стоять в очереди и выкладывать деньги девице за кассовым аппаратом.

Потом в течение двух часов мы едим так, будто готовимся к трехлетнему голоду.

— Не поделиться ли с ранеными? — предлагает гуманист Хайде.

Малыш чуть не давится громадным куском маринованной селедки.

— Что за бешеная обезьяна укусила тебя в задницу? Они отбросят копыта по пути!

— Это наши товарищи, — сердито объясняет ему Хайде.

— Может быть, твои. Я никого из них не знаю, — беззаботно отвечает Малыш, отправляя в рот еще кусок селедки.

— Знаешь, Малыш прав, — говорит Порта. — Если дадим что-то раненым, к нам прицепится этот оберст с моноклем. Потребует разделить жратву на всю роту. По-моему, лучше немногие из нас поедят досыта, чем все получат по чуть-чуть и все равно останутся голодными.

Внезапно лицо Старика краснеет. Он пытается ударить себя по спине. Лицо его постепенно становится лиловым. Он, хрипя, падает на пол. Подавился. Мы переворачиваем его на живот и колотим кулаками по спине.

— Умирает, — убежденно говорит Порта. — Люди! Почему они не могут как следует пережевывать пищу?

— Не умрет, — говорит Малыш, хватает Старика за лодыжки и несколько раз бьет головой о землю, а Легионер тем временем колотит его по спине.

Изо рта у Старика вылетает большой кусок печеночного паштета.

— Господи, спаси, — бормочет Старик, тяжело дыша. — Подумать только, умереть на войне, подавившись паштетом противника!

— Подавишься ли паштетом, — говорит с кривой улыбкой Грегор, — или тебе разорвет брюхо гранатой, конец один!

Мы отваливаемся от еды, но через десять минут принимаемся за нее вновь.

Едим мы уже не для утоления голода, а от обжорства.

— Santa Maria[31], — стонет с долгой, протяжной отрыжкой Барселона. — Мне это снится. Ущипните меня, не во сне ли я?

— Не во сне, — отвечаю я, отрезая себе большой ломоть от оленьего окорока.

— Надо же! — восклицает он, отправляя кусок козьего сыра в широко раскрытый рот.

— Что это, черт возьми? — испуганно кричит Порта и кубарем катится в укрытие за сугроб.

Мы рассеиваемся, как мякина под ветром. Через секунду все лежат в ожидании неизвестного, предупредившего нас о своем приближении. Оружие наготове, пальцы лежат на спусковых крючках.

— Газовые снаряды, — испуганно говорит Порта, нащупывая противогаз, который давно выбросил.

Потом Легионер истерически смеется и указывает в небо.

— Sacre nom de Dieu[32], вон твои газовые снаряды!

Мы таращимся на небо и не можем поверить собственным глазам. Над нашими головами летят, хлопая крыльями, дикие утки — стая за стаей.

— Пресвятая Богоматерь Казанская! — восклицает Порта, встав на одно колено. — Целый продовольственный склад, а мы ничего не предпринимаем!

— Откуда они здесь? — задумчиво спрашивает вестфалец. — На зиму утки улетают в теплые края.

— Может, это эскимосские утки, летят охладиться на айсбергах, — говорит Малыш, жадно облизывая губы. При этом зрелище он совершенно забыл, что уже не голоден.

— Не могу представить, чем они кормятся здесь, — упрямо продолжает вестфалец. — Тут для них нет никакой еды.

— Дикие утки — просто объеденье, — мечтательно говорит Старик. — Вот бы подстрелить нескольких!

— Я ни разу их не пробовал, — говорит Хайде. — Они такие же вкусные, как обычные утки?

— Вкуснее, — уверяет его Порта. — Короли и диктаторы угощают ими на больших банкетах, куда приглашают самых знатных в стране. У меня есть рецепт английского короля для приготовления диких уток. Я взял его у повара английских лейб-гвардейцев, с которым познакомился во Франции.

— Это не тот англичанин, которого ты взял в плен? — с любопытством спрашивает Хайде.

— Нет, я с ним простился на морском берегу в Дюнкерке, когда армия Черчилля возвращалась в Лондон штопать мундиры.

— Позволил пленному бежать? — удивленно спрашивает Хайде.

— Да нет же. Это я и пытаюсь тебе объяснить. Он просто поехал домой!

— Они возвращаются! — взволнованно кричит Малыш, указывая за озеро.

— Черт меня побери, если это не так, — говорит Порта, бросая вверх камень в тщетной надежде попасть в утку.

Старик хватает карабин и стреляет в стаю. Малыш с Портой стоят, глядя на нее, как охотничьи собаки, натасканные на птиц.

Мы хватаем свои карабины и автоматы, в крякающую стаю летит град пуль, но ни одна птица не падает. Они скрываются за сопками.

— Тьфу ты! — разочарованно произносит Порта, ложась на снег. — Это были первые имеющие смысл выстрелы за всю треклятую войну!

— Летчику-истребителю ничего бы не стоило подлететь снизу и поднять их на крыле, — говорит Малыш, непроизвольно сглатывая.

Мы говорим о диких утках еще долго после того, как они скрылись.

— Они вкуснее всего с яблочным соусом и специальной подливкой, — говорит Порта. — И, главное, кожа должна быть поджаристой. Слегка хрустеть на зубах.

— В Испании не понимают этого, — говорит Барселона. — Там их начиняют апельсинами и варят, пока мясо едва не слезает с костей.

— Таких людей нужно расстреливать, — решает Порта. — Портить утку таким образом — кощунство.

Мы снова двигаемся в путь и проходим через узкий распадок, все еще говоря об утках. С обеих сторон нас окружают высокие стены снега и льда. Ноздри заполняет едкий запах смерти.

Мы удивленно осматриваемся, ища взглядами мертвые тела. И не скоро сознаем, что этот отвратительный, тошнотворно-сладковатый запах несем с собой именно мы.

— На всю жизнь пропахли трупами, — негромко говорит Старик.

Он прав. После четырех лет на фронте запах смерти впитался в нас так глубоко, что избавиться от него будет трудно.

На марше мы говорим о мире. Многие из нас носят военную форму с тридцать шестого года и не могут представить, каково это будет снова надеть гражданскую одежду и ходить в туалет, не щелкая каблуками и не спрашивая разрешения. В сущности, мы уже не верим в мир. Порта думает, что эта война будет столетней. Он составил сложное уравнение, которое, по его словам, показывает, как это может быть сделано. Каждый год парни достигают призывного возраста и идут сложить головы на алтарь отечества. Тема эта так интересна, что мы объявляем привал для ее подробного обсуждения.

Незнакомые нам офицеры боевой группы, в которую мы снова влились, начинают криками гнать нас вперед. Они нервозные, испуганные и в отличие от нас непривычные к пребыванию на территории противника. Чтобы выполнять подобные задачи, нужен особый род людей.

Хороший диверсант прежде всего не должен быть ни безмозглым любителем риска, ни выпускником обычной военной академии. В нем должно быть многое от злодея, ему нужно умственное развитие шестнадцатилетнего мальчишки, дабы он толком не понимал, что так же смертен, как те, кого он косит из автомата.

Из темноты на нас бросаются темные фигуры. Сверкают штыки, автоматы поют о смерти. Схватка длится всего несколько минут. После этого эпизода в снегу остается несколько тел.

Боевая группа идет дальше длинной походной колонной. Офицеры раздражены, орут и визжат на солдат, чтобы скрыть собственный страх.

Второе отделение немного отбивается от группы. Если русские вернутся, лучше будет действовать самостоятельно, и мы знаем, что возвратимся к своим. Сибирские войска любят налетать внезапно и потом исчезать в снегу, как призраки.

— Думаю, завтра все это кончится, — говорит со странным выражением лица Грегор, — а вам проломят черепа сегодня! Ну и вид у вас будет, а?

— C'est vrai, mon ami[33], так может случиться, если тебе изменит удача, — говорит Легионер. — У меня был товарищ во Втором полку Легиона[34]. Бывал с нами повсюду, где шли тяжелые, жестокие бои, и ни разу не получил ни царапины. На груди у него были все награды, какие только может получить младший командир во французской армии. После восемнадцати лет службы он решил демобилизоваться. Документы у него были в порядке, и он подыскал место в таможенно-акцизной службе. Поднялся, чтобы попрощаться с оберстом, и выпил с ним по стаканчику. Спускаясь после того, как сдал оружие, он весело спрыгнул с одной лестничной площадки на другую, и нога у него попала в ведро с мыльной водой. Полетел вниз головой по всей лестнице и треснулся ею о стоявшую внизу ружейную пирамиду. Умер на месте. Перелом шеи и позвоночника!

— Можно подавиться куском мяса, сидя в сортире, — говорит Порта, который часто обедает в таких местах.

— Пожалуй, буду теперь осмотрительней, — задумчиво говорит Малыш. — Сломать шею из-за ведра с водой! Даже подумать жутко, разве не так?

Мы идем усталые, понурые. Весел один только Порта. Он продает часть русских продуктов. Но внезапно его успешная торговля прекращается. Среди ночи нарты исчезают. На другой день олень возвращается, но с пустыми нартами. От ярости Порта выходит из себя.

Первым делом он подозревает в краже главного механика Вольфа, но тут же выбрасывает эту мысль из головы. Вольф ни за что не приблизится к фронту, хоть и патологически жаден.

— Попадись мне только в руки этот гнусный воришка, — кричит он, беспомощно колотя кулаками снег, — я вцеплюсь своими наманикюренными пальцами в горло этому ублюдку и буду сжимать их, пока этот сын шлюхи не отбросит копыта. О, это, должно быть, опытный прохвост. Это явно не главный механик Вольф. Он вороватый, жадный скот, как и все, кто нашел себе теплое местечко, но не настолько подлый. Кое в чем Вольф похож на меня. Если какого-то гнусного типа нужно избавить от бремени надоевшей ему жизни, мы сделаем это приятным, цивилизованным образом. Я знаю Вольфа, как самого себя. Вольф не пойдет на такую низость, разве что они сговорились заранее. Нет, он ни за что не стащил бы то, что я добывал в поте лица. В крайнем случае оставил бы половину. Однако если это не может быть Вольф, то кто может быть? — Порта поднимает взгляд к несущимся тучам и молитвенно складывает руки. — Господи, помоги мне найти эту подлую гадюку, эту проклятую змею, чтобы я мог исхлестать ему задницу раскаленной колючей проволокой!

— Черт бы побрал эту мерзкую погоду, — стонет Грегор, остановясь, чтобы смахнуть с лица снег.

— Мы не выйдем к своим, — скулит вестфалец. — Давайте сядем, дождемся русских, пусть все будет кончено.

— Ты спятил, — презрительно кричит Порта. — Днем хотя бы не трусь!

— Я не могу идти дальше, — душераздирающе плачет бывший гитлерюгендовец, бросаясь в снег.

— Поднимите его на ноги, — сурово приказывает Старик.

— Гитлеровский мальчик капитулирует, — довольно усмехается Малыш, размахиваясь ручным пулеметом, будто лопатой.

— Вставай, — рычит готовый к действию Хайде. Прирожденный драчун, гроза новичков, он очень любит это занятие.

— Оставь меня, — хнычет гитлерюгендовец, пытаясь ударить Хайде ногой.

— Даю тебе десять секунд, трусливая дворняжка, — шипит Хайде, упирая дуло автомата в его живот.

— Ты не посмеешь, — вопит в ужасе парень. — Это убийство!

— Не посмею, вот как?

Хайде дьявольски усмехается и выпускает очередь в снег вдоль его тела.

Парень с дрожью поднимается на ноги и, пошатываясь, идет вслед за ушедшим немного вперед отделением.

— Строевым шагом, — ярится Хайде. — Выпрями ноги, тяни носок! Подтяни ружейный ремень, дрожащая тварь, а то отобью пинками задницу!

— Ты сошел с ума, — протестует гитлерюгендовец.

Хайде делает шаг в сторону, заносит автомат, как дубинку, и зверски бьет парня по лицу.

— На сей раз ты легко отделался, — рычит он с дьявольским ликованием, — но если еще раз ляжешь без приказа, пристрелю! Марш, увалень! Бегом!

Гитлерюгендовец с текущей по лицу кровью бежит, преследуемый по пятам Хайде. Он развил такую скорость, что едва не пробегает мимо отделения.

— Эй! Куда разбежался, гитлеровское отродье? — кричит в удивлении Малыш. — Если догоняешь поезд с отпускниками, то он давно ушел!

— Почему парень в крови? — угрожающе спрашивает Старик.

— Упал, — усмехается Хайде, — и ударился лицом о карабин, который нес неуставным образом. Верно? — спрашивает он с грозной миной гитлерюгендовца.

— Так точно, герр унтер-офицер, — выкрикивает парень. — Я упал.

— Покажи свой автомат, — требует Старик, протягивая руку к Хайде. Бросает взгляд на ствол. — Впредь я буду внимательно следить, унтер-офицер Хайде, чтобы люди не падали и не разбивали лица, когда находятся возле тебя! Попадешь прямиком в Торгау, если хоть пальцем тронешь подчиненного. И мне плевать, что ты готов лизать задницу фюреру!

Хайде бледнеет и бросает на Старика злобный взгляд.

— В последней фразе ты можешь когда-нибудь горько раскаяться!

— Предоставь мне самому решать, в чем я раскаюсь, а в чем нет, — снисходительно улыбается Старик. — Однако на твоем месте я был бы поосторожнее! Ты хочешь оставаться после войны в армии. Ты не дурак, поэтому думай, что говоришь, а то может статься, что армия откажется от тебя, когда будут собирать остатки после разгрома!

— Ты думаешь, мы проиграем эту войну? — спрашивает Хайде с угрожающей ноткой в голосе.

— А ты нет? — отвечает Старик, резко поворачивается и отходит.

На северо-западе в небе зарево от громадного пожара.

— Петсамо горит, — утверждает обер-лейтенант Вислинг.

— Merde alors[35], как только могут жить люди в этой проклятой местности, — говорит усталый, замерзший Легионер. — Я истосковался по Сахаре и горячему песку!

— Могу сказать наверняка, что в жизни не стану заниматься зимними видами спорта, — с горечью улыбается Барселона, хлопая от холода в ладоши. Лицо его покрыто ледяной маской.

— Какого черта нужно Адольфу в этой стране? — спрашивает Порта каким-то замогильным голосом.

— Im Osten, da leuchtet eine heiliges Licht…[36] — язвительно напевает Грегор.

Неподалеку от залива Мотовского боевая группа останавливается. В ту же ночь пятнадцать человек оказываются застрелены в голову. Мы раздраженные, нервные. Наша нервозность проявляется в том, что часовые убивают трех своих.

— Психуют все больше и больше, — говорит Порта, с любопытством рассматривая пулевое отверстие в одном из тел. — Прямо между глаз.

— C'est la guerre! Но почему бы не показать русским, что мы еще здесь? — предлагает Легионер.

— Ура-а-а! Давайте пойдем, уложим нескольких русских! — убийственно усмехается Малыш, поводя автоматом.

Образована атакующая группа, командует ею финн-лесовик, один из тех, кто считает каждого живого большевика оскорблением Богу и Финляндии.

Мы бесшумно пробираемся по снегу и устраиваем засаду в километре по другую сторону залива.

Русские появляются часа через два, на скрипящих лыжах, колонной по одному, ничего не подозревая. Мы стреляем, пока в рожках не кончаются патроны.

Они валятся вперед и в стороны, будто колосья под острой косой.

Мы бросаемся к ним и берем все, что может пригодиться. Несколько человек еще живы. Ими занимается финн. Со злобной улыбкой он приставляет дуло своего оружия им к переносице и стреляет. Черепа раскалываются, как яичная скорлупа. Это солдаты из сибирских частей, в карманах у них много махорки. Вскоре воздух вокруг нас пахнет махорочным дымом. Фляжки у них наполнены водкой.

Порта полагает, что они только что получили недельный паек. Да, сегодня четверг, русским выдают водку по четвергам. Возможно, добравшись сюда, они были уже полупьяными. Этим можно объяснить отсутствие разведки и то, как опрометчиво они шли навстречу гибели.

В бумажниках у мертвых лежат фотографии родных. Мы сидим на быстро окоченевших трупах и обсуждаем снимки. Те, которые нам не нравятся, выбрасываем на полярный ветер, но снимки с невестами и молодыми женами оставляем у себя. Мужчин с фотографий вырезаем. Они только портят наши фантазии о женщинах.

Вскоре после полуночи разверзается преисподняя. Автоматическое оружие со всех сторон изрыгает смерть. Русские в длинных белых маскхалатах мчатся к нам на коротких лыжах. Даже лица их закрыты белыми масками. Кажется, что нас атакует армия призраков. Кончается атака так же быстро, как началась. Во многих местах снег обагрен немецкой и финской кровью. Раненые душераздирающе стонут, но мы так устали, что не можем вносить их в иглу, и вскоре лютый холод кладет им конец. К северу от Полярного круга смерть приходит быстро.

Боевая группа уменьшается. Гораздо больше половины ее — раненые, которых мы тащим с собой. Силы наши убывают с каждым часом. Мы начинаем бросать раненых. Они только задерживают нас. Дух товарищества, о котором поем, немного стоит для гибнущей в Заполярье боевой группы.

Многие пускают себе пулю в лоб.

Оберст наклоняется над своим адъютантом, юным лейтенантом, лежащим в снегу. Взрывом ему вырвало оба глаза. Оберcт опускает веки покойного и молча идет с бесстрастным лицом вдоль рядов стонущих солдат.

Ефрейтор-санитар Кроне, бывший военный священник, встает на колени возле лейтенанта Крауса. И ясным голосом просит Бога смилостивиться над его душой.

Оберcт останавливается и смотрит на лейтенанта Крауса, кожа которого уже приобрела пергаментный оттенок смерти. Зубы его странно торчат между лиловых губ, растянутых в собачьем рычании. «Геройская смерть не особенно красива, — с горечью думает оберст. — Нисколько не похожа на фантазии корреспондентов».

Вскоре после этого оберст собирает офицеров боевой группы. Они приходят поодиночке. Лейтенант Линц из первой роты, гауптман Бернштейн из второй, лейтенант Паулюс из третьей, обер-лейтенант Вислинг из четвертой, майор Пихль из пятой, лейтенант Хансен из шестой. Последним появляется лейтенант Шульц.

— Присядем, господа, — угрюмо говорит оберст. Окидывает взглядом их лица. Он знает, на кого можно полагаться и кто захочет плюнуть ему в лицо. — Господа, — продолжает он устало. — Я собрал вас, чтобы обсудить будущее нашей группы. Разумеется, я могу приказать то, что считаю нужным. Я командир, и вы обязаны повиноваться моим приказам. Протесты рассматриваются как мятеж и в данных обстоятельствах влекут за собой военно-полевой суд и немедленный расстрел. Так обстоят дела не только в нашей армии, но и во всех остальных.

Он делает паузу, сдувает снег со своего автомата и несколько секунд прислушивается к стонам из иглу, где уложены раненые.

— На мой взгляд, наше положение совершенно безнадежно. Боеприпасы на исходе. Силы тоже. Больше половины личного состава группы ранено. Если мы будем продолжать то, что делали, то вскоре все будем мертвы. В данных обстоятельствах я не хочу отдавать приказ, пока не обсужу с вами наше положение, но вы должны понимать, что каким бы ни было ваше мнение, окончательное решение остается за мной. Я не пытаюсь выгородить себя.

Я знаю свои обязанности и прежде всего думаю о раненых, страдающих от невыносимой боли. У многих гангрена, а у нас нет ни медикаментов, ни бинтов, ничего совершенно, чтобы помочь им. Очень сомнительно, что мы сможем прорваться к своим. Только что вернувшаяся разведгруппа доложила мне, что перед нами крупные силы сибирских пехотинцев. Кроме того, нужно помнить и о батальоне бронесаней. Если разделить боевую группу на три части, то есть небольшая возможность пробиться. — Снова делает паузу и с силой ударяет в снег прикладом автомата. — Но без раненых, это должно быть понятно!

Среди собравшихся офицеров поднимается гневный ропот.

— Господи, бросить раненых? — кричит лейтенант Шульц, самый младший из офицеров, которому забили голову этикой героизма.

— Сейчас говорю я, лейтенант Шульц! — рычит оберст, давая ему резкий отпор. — Получите возможность высказаться, когда закончу. Можно так же остаться здесь, понастроить иглу, занять круговую оборону и надеяться, что наши войска придут на выручку. Но это будет тщетной надеждой. Я думаю, штаб давным-давно списал нас.

— А как насчет полка СС? — спрашивает лейтенант Шульц с детской наивностью.

— Если у вас есть прямая связь с генералом, герр лейтенант Шульц, можете предложить ему эту идею, — язвит оберст. — Заодно и сообщите ему, где можно найти эсэсовский полк!

— В Финляндии расположена эсэсовская горная дивизия «Норд», — торжествующе говорит Шульц.

— Да, но они не знают, где мы, — раздраженно рычит оберст, — и если б даже знали, не пошли бы нам на выручку! Мы в катастрофическом положении. Приданные нам финские солдаты ночью исчезли. Они понимают, что их единственный шанс — пробиваться мелкими группами.

— Это дезертирство! — неистово кричит лейтенант Шульц.

— Ошибаетесь, — снисходительно улыбается оберст. — Финны не находятся под немецким командованием. Никто из них не присягал на верность фюреру. В десяти километрах к востоку от нас стоит батальон сибирских лыжников. Там большой излишек личного состава, очень скоро они начнут атаку и уничтожат нас. — Он задумчиво протирает монокль белоснежным платком. — Предлагаю оставить раненых здесь с несколькими добровольцами, которые будут заботиться о них. Возможно, это кажется бесчувственным, даже жестоким, но это единственный шанс для остальной группы. Остаться здесь и принимать бой — самоубийство. И как только он окончится, раненых тут же расстреляют. Раненые всегда доставляют хлопоты, особенно раненые противника. Если мы оставим их с унтер-офицером, которому будет приказано установить контакт с русскими, как только группа отойдет, возможно, русский командир не прикажет хладнокровно расстреливать пленных.

Оберcт грузно садится на снег и направляет палец на лейтенанта Шульца, обмороженное лицо которого стало теперь медно-красным.

— Теперь ваша очередь, герр лейтенант. Буду рад, если вы предложите план получше!

Внутренне бурля от ярости, юный офицер встает и смотрит на оберста с ненавистью и презрением.

— Я не слышал ничего гнуснее вашего предложения, — грубо говорит он. — Бросить раненых товарищей на милость большевиков — не только измена, но и умышленное убийство. Вы постоянно говорите о спасении группы, о прорыве, будто это имеет какой-то смысл. Вот сражаться имеет смысл! Сражаться, как сражались наши германские предки. Большинство из нас не доживет до окончательной победы, но это неважно. Лишь бы до нее дожили лучшие. Цена этой победы будет самой большой, какая только требовалась от отечества, но немцы еще тысячу лет будут чтить тех, кто ее уплатил. Вы называете себя немецким офицером. Я называю вас трусливым подлецом. До этой минуты я видел в вас благородного немецкого солдата, который исполняет свой долг, соблюдает присягу фюреру и знает, что влечет за собой эта присяга. Теперь вижу, что глубоко ошибался. Но клянусь вам, что пока могу поднять оружие, ваше гнусное предложение не будет выполнено. А если и будет, то лишь через мой труп. И обещаю принять меры, чтобы вы предстали перед трибуналом, если мы вернемся.

— У вас все? — сухо спрашивает оберст. Поворачивается к командиру второй роты гауптману Бернштейну, который, продолжая сидеть, беспомощно разводит руками.

— Герр оберст, что я могу сказать? Я жду ваших приказов. Буду я согласен с ними или нет, значения не имеет. Я их выполню.

— Майор Пихль, каково ваше мнение?

Майор встает. Он строевой офицер. Это ясно. С надменным видом сгибает и распрямляет колени, как принято у прусских гвардейцев.

— Герр оберст, я не понимаю вас, — громко говорит он. — Вы хорошо обдумали свое предложение? Впрочем, это не мое дело. Я согласен с Бернштейном. Вы отдаете приказы, мы беспрекословно выполняем их.

Не сгибая спины, он садится рядом с гауптманом. Закуривает сигарету и как будто теряет всякий интерес к происходящему.

Лейтенант Линц из первой роты шумно поднимается, трижды громко щелкает каблуками и отдает нацистский салют.

— Вы больше не отдаете чести на прусский манер, — поднося руку к головному убору, спрашивает оберст с улыбкой, — или, может, думаете, что находитесь в СС, герр лейтенант?

Высокий, худощавый лейтенант краснеет и смущенно ковыряет носком сапога снег. Ком снега попадает на колени майору Пихлю.

— Лейтенант Шульц уже сказал то, что могу сказать я!

Он снова трижды щелкает каблуками и отдает теперь честь на уставной манер. Садится рядом с лейтенантом Шульцем, словно ища безопасности в этом соседстве.

Следующий — лейтенант Паулюс из третьей роты. Он встает без ненужных театральных жестов, как и все медлительные фризы[37]. Не козыряет и не щелкает каблуками.

— Герр оберст, — неторопливо начинает он низким голосам, — я больше года командовал ротой в вашем полку. Знаю, что вы не такой, каким лейтенант Шульц вас считает. Убежден, что вы пришли к своему решению после долгого, глубокого раздумья. Я не могу судить, правильное оно или нет. Вы мой командир, и я жду ваших приказаний.

Он садится рядом с гауптманом Бернштейном, тот молча пожимает ему руку.

Невысокому лейтенанту Хансену из шестой роты очень не хочется высказывать свое мнение. Внутренне он согласен с оберстом, но уже провел семь месяцев в Торгау за пустяковый проступок и меньше всего на свете хочет вновь оказаться в этой военной тюрьме. Бросает взгляд на лейтенанта Шульца, который смотрит на него ледяными глазами.

— Ну, герр Хансен, — требовательно спрашивает оберст, — каково ваше мнение?

— Герр оберст, мне ваше предложение не нравится. Противник просто-напросто расстреляет всех раненых несколькими автоматными очередями, и хотел бы я знать, кто добровольно вызовется остаться с ними. Вы не можете приказать солдатам сдаться. Неужели вы забыли, Лемберг, где русские ликвидировали сотни раненых выстрелами в затылок и распяли священников на дверях? Нельзя бросать товарищей на такую участь. Должен не согласиться с вашим предложением, герр оберст.

Хансен снова садится на снег, избегая взгляда оберста Фрика. Он понимает, что его ответ был трусливой уклончивостью, но в его сознании маячит жестокой угрозой тюрьма Торгау.

Последним отвечает обер-лейтенант Вислинг из четвертой роты.

— Герр оберст, я полностью согласен с вами. У вас нет другого выбора. На вашем месте я отдал бы приказ, и если бы кто-нибудь выразил недовольство, устроил бы ему военно-полевой суд. Приказы нужно выполнять, согласен ты с ними или нет. Это известно любому новобранцу!

— Еще одна трусливая, предательская свинья! — возмущенно кричит Шульц.

— На вашем месте, герр оберст, — продолжает обер-лейтенант Вислинг, пропустив злобный выкрик Шульца мимо ушей, — я бы сам остался с ранеными. В противном случае вам придется оправдываться перед немецким трибуналом. Сомнений в решении судей быть не может.

— Благодарю вас, Вислинг, нужна смелость, чтобы высказать свое мнение так, как вы; но я не боюсь немецкого трибунала, я найду, как отстаивать свое решение, если дело до этого дойдет.

Обер-лейтенант Вислинг пожимает плечами. Оберcт Фрик поднимается на ноги и вставляет в глазницу монокль.

— Выслушать ваши мнения было поучительно, но моего решения они не изменили. Я не допущу, чтобы находящиеся под моим началом солдаты бессмысленно гибли. Мой главный долг — привести обратно как можно больше боеспособных солдат. Мертвые солдаты не представляют никакой ценности.

— Бежать от этих недочеловеков! — вопит лейтенант Шульц в полярную ночь и театрально кладет руку на кобуру. — Есть здесь кто-нибудь, кто ставит на первое место долг перед отечеством и фюрером? Каждый немецкий солдат клялся, когда требуется, рисковать жизнью. Миллионы доблестных солдат уже отдали жизнь за фюрера. Остаться в живых — это ваша единственная цель, оберст Фрик? Слава богу, таких, как вы, мало. Во имя армии вы должны отменить свой приказ. Давайте построим позиции для круговой обороны и будем сражаться с большевиками; убьем их как можно больше, пока сами не будем убиты. Это наш долг перед фюрером и замечательным идеалом, который он дал немецкому народу.

— Обсуждение закончено, — решительно говорит оберст. — Раненые останутся здесь. Группа выступает через час. первой пойдет пятая рота. Шульц, вы пойдете в арьергарде с усиленной ротой. И уверен, не нужно напоминать, что с этой минуты отказ подчиняться моим приказам означает немедленный военно-полевой суд. Я не приму никаких протестов. Понятно?

— Понятно, — еле слышно отвечает лейтенант Шульц.

Ефрейтор-санитар, бывший военный священник, и двое солдат с обмороженными ступнями вызываются остаться с ранеными.

Вскоре после этого группа снимается с места. Последнее, что мы видим — это священник, прощально машущий нам рукой с заснеженного бугорка.

Через час мы слышим позади стук пулеметов. Кое-кто говорит, что слышит вопли. Нам никогда не узнать, что именно сталось с ранеными и тремя добровольцами.

Какой-то грохот заставляет нас искать укрытия.

— Танки! — кричит Порта, пулей бросаясь в сугроб.

Над снежной пустыней сверкает оранжевая вспышка. Раздается отрывистый, глухой взрыв.

— Танковое орудие, — стонет в ужасе Хайде.

— Черт возьми, они, должно быть, спятили, — говорит Легионер. — Здесь нельзя использовать танки!

— Ты скоро поумнеешь, моя песчаная блоха! — язвительно смеется Порта, делая из гранат связку. — Иван может делать совершенно невероятные вещи. Вот погодите! Ваши языки вывалятся из ваших немецких задниц, когда узнаете, на что иван действительно способен!

На дальней стороне замерзшей реки медленно ползут какие-то черные коробки. Их шум ясно дает нам понять, что это. От завывания гусениц и адского рева моторов в жилах у нас стынет кровь.

Два, три, пять Т-34, рыча, движутся к нам по снегу. Их заносит в стороны на обледенелом спуске к реке. Какой-то миг мы лелеем тщетную надежду, что танки повернут обратно, но они с оглушительным шумом продолжают путь по льду, вздымая за собой тучи снега. Силуэты их почти красивы. Т-34, несущийся в атаку по большому заснеженному полю, представляет собой впечатляющее зрелище. Похож на громадного, проворного хищника. Все его углы округлены, сглажены, поэтому почти радостно видеть, что могут создать человеческие руки из твердого металла.

Мы делаем связки из гранат. Против танков у нас нет другого оружия.

Я подтягиваю под себя одну ногу и готовлюсь к прыжку. Главное — прыгнуть в нужный момент, когда окажешься вне зоны видимости танкистов. Напрягаюсь, как загнанное животное, которое может спастись, лишь убив нападающего. Смелость тут ни при чем. Полнейший ужас, страх смерти толкает нас к отчаянной попытке атаковать танк лишь со связкой гранат и автоматом.

По нам злобно строчат пулеметы переднего Т-34.

Отделение, которое пыталось спастись бегством, падает под сосредоточенным огнем. Убиты не все. Фельдфебель останавливается, поднимает руки к небу, словно в последней молитве, валится вниз лицом и неподвижно лежит на снегу.

Другое отделение бежит по льду зигзагами. Их нагоняет Т-34, и мы слышим, как хрустят кости и оружие под его широкими гусеницами.

Танк вертится на месте, вдавливая их останки в твердый, смерзшийся снег. Из-под гусениц брызжет кровь.

— Не подниматься! — яростно приказывает Старик.

Два Т-34 переваливают через холм перед нами. Ближайший из них поворачивает пулеметы чуть влево.

«Тебя поймали в прицел, — думаю я и, кажется, ощущаю на себе взгляд стрелка. — Если он откроет огонь, тебе конец». Я знаю расположение экипажа в этих треклятых «чайных салонах», как мы прозвали Т-34.

Передний стрелок — наверняка опытный танкист, знающий, что неразумно терять время, размышляя, что делать. «Делай что-нибудь и делай быстро», — гласит его девиз. «Стреляй во все, что видишь перед собой, не раздумывая!». Этот приказ запечатлен в сознании каждого танкиста. «Если хочешь остаться в живых, забудь, что ты человек. Не можешь расстрелять противника, дави гусеницами!»

Я вскакиваю, скольжу вниз по обледенелому склону и зарываюсь в рыхлый сугроб. Следом за мной скользит Порта.

— Черт возьми, — пыхтит он, готовя свою связку гранат. — Это пахнет концом жизни и Вальхаллой!

Передний Т-34 резко останавливается.

Мы задерживаем дыхание в ожидании и страхе. Танки останавливаются только для того, чтобы открыть огонь из орудий. С напряженными лицами ждем отрывистого, злобного хлопка и грохота фугасного снаряда, который разнесет нас в клочья. Танкисты наверняка видят нас. Смотровые щели у Т-34 очень хорошие. Гораздо лучше, чем у наших танков.

Выстрел звучит оглушительно. Из длинного ствола пушки вылетает пламя. Нас обдает горячим ветром из пасти ада. В снегу, всего в нескольких сантиметрах от нас, раздается отвратительное шлепанье.

«Промахнулся», — думаю я и напрягаюсь, будто испуганное животное, оказавшееся во власти ядовитой змеи, однако взрыва не следует.

— Не взорвался, — бормочет Порта, глядя как зачарованный на отверстие, оставленное снарядом в снегу — Святая Агнесса! Не взорвался. Может, священник прав, и немецкий Бог заботится о своих?

— Покидаем это место, — говорю и ползу к танку, который прибавляет газу.

— Пресвятая Богоматерь Казанская, — кричит в испуге Порта, — нам конец! Ложись, он едет сюда.

Мотор Т-34 ревет на полных оборотах, и, кажется, танк приседает, готовясь к прыжку. В пропахшей маслом кабине лейтенант Поспелов прижимается лбом к резиновой окантовке наблюдательного окна.

— Башенное орудие на шестьдесят градусов вправо, :— приказывает он.

Меньше чем в трехстах метрах перед танком видна на снегу небольшая группа сбившихся в кучу людей.

Лейтенант Поспелов довольно улыбается и приказывает четырем остальным танкам выстроиться в линию, что даст им широкий сектор обстрела. Он ни на секунду не отводит глаз от наблюдательного окна. Его охватывает охотничий азарт. Это просто мечта танкиста. Цели прекрасно расположены, словно для казни; в сущности, это и есть казнь.

20-миллиметровая противотанковая пушка сердито тявкает, посылая свои маленькие, бесполезные снаряды разбиваться о броню Т-34. Пулеметы строчат трассирующими пулями.

Механик-водитель, ефрейтор Бариц, издает смешок.

— Эти тупые немцы думают, что могут подбить нас из своих пулеметов!

— Е…на мать! — смеется передний стрелок. — Через минуту мы сыграем им великолепную мелодию на нашей золотой трубе!

— Осколочным, — холодно приказывает лейтенант Поспелов.

Снаряд с лязгом входит в камору, щелкает, закрываясь, замок.

Лейтенант на секунду задерживает руку над красной кнопкой, словно в нерешительности, потом опускает. Пушка грохочет, из дула вылетает пламя. Танк словно бы приседает. Горячая гильза со звоном падает на стальной пол кабины. Через секунду замок щелкает снова, и в каморе лежит новый осколочный снаряд.

Пушка стреляет снова и снова. Снег перед Т-34 почернел от копоти. В трехстах метрах впереди он красен от крови. Кажется, какой-то сумасшедший выливает на него ведра варенья.

Тут перед глазами лейтенанта Поспелова взметываются тысячи звезд. Он получил сильнейший удар в грудь. И по пояс сползает в башню.

Механика-водителя Барица отбрасывает назад с ужасающей силой. Заряжающий ударяется головой о башенный пулемет и глубоко рассекает лоб. Из легких переднего стрелка выходит воздух, и он на несколько секунд теряет сознание.

— Черт бы их побрал! — ярится Малыш, колотя кулаками по снегу. Мина, которую он бросил, обладает недостаточной взрывной силой, чтобы разрушить броню.

Русские танкисты чудом спаслись от того, чтобы сгореть заживо.

— Быстрее, быстрее! — кричит лейтенант Поспелов ефрейтору Барицу, который возится с педалями и инструментами. Голова у него гудит, как улей. Он едва способен понять, как еще может работать и мыслить более-менее ясно.

Танк срывается с места вперед, подальше от этого готового на самоубийство немца снаружи в снегу, который, возможно, уже готовится бросить другую мину. Непредсказуемые сорвиголовы вроде него смертельно опасны для любого танка. Нужно либо давить их, либо давать деру.

Лейтенант Поспелов принимает решение спасаться.

— Быстрее! — рычит он, пиная в спину ефрейтора Барица.

Ефрейтор со злобной руганью жмет на акселератор, не подозревая, что едет прямо к тому, от чего хочет удрать.

Мы с Портой лежим в снегу, сжимая связки гранат, и ждем нужного момента, чтобы атаковать стальное чудовище, которое приближается, вздымая гусеницами снег.

Открывается один из башенных люков, появляется голова в кожаном шлеме.

— Дави их, проклятых собак! — разносится крик лейтенанта над снежной пустыней. Это крик испуганного человека.

— Ну, ладно же, иван вонючкович, — дьявольски усмехается Порта, приближаясь к Т-34, который вновь остановился для стрельбы.

Поразительно, как может лейтенант не замечать его!

Связка гранат летит под башню Т-34. Порта делает большой прыжок, падает за кучу снега и вжимается в него, чтобы избежать стальных осколков, которые вот-вот полетят.

Два других Т-34 действуют слаженно. Они сгоняют бегущих солдат в группу. Когда они уверены, что добыча от них не. уйдет, отъезжают немного назад, потом несутся вперед бок о бок. Обогнув с двух сторон группу, дают внешним гусеницам задний ход и сталкиваются, подняв тучу искр и превратив людей в кровавое месиво.

— Давайте сдадимся, — говорит унтер-офицер из зенитчиков, по его щекам с язвами от обморожения текут слезы. — Они жестоко убивают нас!

Порта вытаращивается на него, потом громко смеется.

— Сынок, не забывай, что идет война, и обе стороны, кажется, относятся к ней серьезно.

— Небось думает, что мы на съемках фильма. Умолкший Верден, покинутые развалины, — язвит Грегор, молниеносно бросая мину на задний люк проезжающего с ревом мимо Т-34. — Передавай привет всем в аду! — кричит он, бросаясь на снег.

Крышку люка вдавливает, словно ударом громадного молота. Лейтенант Поспелов по-женски вопит, застряв между тяжелой крышкой и острым краем люка. Вопит он долго, вокруг него пляшут красные языки пламени.

Заряжающего выбрасывает из другого люка, он с воплями катается в море огня, от которого тает снег. Постепенно покрывается корочкой, как бекон на сковородке, и превращается в обгорелую мумию.

— Наружу! — кричит механик-водитель ефрейтор Бариц и рывком открывает люк. Едва коснувшись ногами земли, бежит. Падает под градом пулеметных пуль и сучит ногами.

Передний стрелок успевает вылезти из люка только до пояса, когда танк подбрасывает, словно футбольный мяч. Он переворачивается в воздухе, падает с оглушительным грохотом и разваливается от сильного взрыва внутри.

Неподалеку носится туда-сюда другой танк. Все быстрее и быстрее. Из люков поднимаются языки пламени и черный маслянистый дым. Из раскаленного докрасна стального гроба удастся выбраться лишь одному человеку.

Он бежит по снегу живым факелом. Вопли его ужасны.

Мы ощущаем жар там, где лежим. Легионер поднимает автомат и милосердно выпускает длинную очередь в горящего русского, отчаянно корчащегося в снегу.

— Помогите, помогите! — кричит он, простирая к нам горящие руки.

По нему стреляют несколько автоматов. Он умолкает. Тело его превращается в шкварку.

Командир все еще пытается высвободиться из-под крышки люка. Он не кричит, не молит, но всеми силами старается вылезти из горящей стальной коробки. Лицо его обгорело дочерна. Странно видеть его все еще блестящие глаза. Губы обуглились. Нос представляет собой странно искореженный кусок мяса. Волосы выгорели местами. Страшнее всего его кисти рук. Почерневшие комья плоти, которыми он все еще пытается откинуть крышку люка.

— Господи, — издаю я стон и закрываю лицо ладонями. От запаха горелой плоти начинается рвота.

— Кончай, — рычит Порта. — Тут либо мы их, либо они нас!

— Это ужасно, — шепчу я.

— Это война, — сурово отвечает Порта. — Я не хочу, чтобы иван висел у меня на хвосте. Вставай! Бери гранату! Финального свистка еще не было. Вон последний из этих из «чайных салонов»!

Из чахлых кустов строчит автомат. Очередь проходит рядом с нами.

Я молниеносно бросаю гранату в кусты. Танкист взлетает в воздух, изо рта его толстой струей хлещет кровь. Я выпускаю в него очередь из автомата. Он с протяжным воплем валится в снег.

— Какой остолоп, — говорит с сожалением Порта. — Люди поразительно глупы! Быть героями до конца! Ну что ж, одним дураком на свете меньше!

Жуткий взрыв валит нас с ног и швыряет через густой подлесок. Мы оказываемся в узкой теснине и так ударяемся о камни на дне, что оба на несколько секунд теряем сознание.

Олень Порты летит по воздуху, вытянув ноги, и с глухим стуком падает на метровый лед реки.

Ощущение такое, будто у меня переломаны все кости. Вокруг нас множество раскаленных металлических обломков, которые только что были танком. Лежат обгорелые танкисты.

— Эти «чайные салоны» не так уж страшны, когда знаешь, как с ними обходиться, — хвастает Малыш, выбираясь из сугроба.

— Черт бы тебя побрал, безмозглый идиот, — ругается Порта, осторожно проводя ладонями по ноющему телу. — Чуть не угробил нас всех.

— Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц, так ведь? — философски замечает Малыш.

Мы медленно, с трудом продолжаем путь. Начинается метель.

Оберcт едва не валится с ног. Опирается на обер-лейтенанта Вислинга. Лейтенант Шульц тоже выбился из сил. Постоянно спотыкается, падает и поднимается с большим трудом. Ему никто не помогает.

Малыш пытается насвистывать веселую песенку, но ничего не получается. Легионер прямо-таки бредит Сахарой и горячими песками. Старик плетется своей особенной походкой на полусогнутых ногах. Трубка его то и дело гаснет. Руки глубоко спрятаны в карманы шинели. Русский автомат висит на груди наготове.

— Господи, оказаться бы у своих, поесть финской картошки с мясным соусом, — мечтательно вздыхает Малыш.

— Надеюсь, мы будем где-нибудь вблизи озера Ланге в сезон рыбалки, — говорит Порта, улыбаясь потрескавшимися от мороза губами.

Легионер поднимает к небу руки и говорит по-арабски:

— Аллах одобряет нас!

ТРИБУНАЛ

Дурно обращаться с беззащитными заключенными — ниже достоинства немецкого солдата. О подобных случаях нужно немедленно сообщать и наказывать виновных самым суровым образом.

Рудольф Гесс, 10 апреля 1934 г.

— Да благословит тебя Бог в ближайшее воскресенье, — говорит Порта, наступив на ногу швейцару, когда входит вместе с Малышом в «Кемпински»[38], где собирается отпраздновать день рождения.

— Это моя сестра, — говорит он швейцару, указывая на даму с пышными формами.

— Значит, меня трахает мой братец, — восторженно кричит она через переполненный зал.

Малыш усаживается перед стойкой на два табурета.

— По одному на каждую половинку, — говорит он бармену, потом заказывает двойную порцию водки и бутылку красного вина. Запрокинув голову, с громким хлюпаньем осушает рюмку. — Повтори, пожалуйста, — просит он с любезной улыбкой.

Эта сцена повторяется восемь раз. Затем происходит что-то, чего впоследствии объяснить не может никто. Во всяком случае, у дамы в длинном зеленом платье на голове оказывается корзина, полная рыбы.

Малыш хватает чашку с джемом и бросает в лицо метрдотелю, тот отвечает ударом бутылкой пива по голове. Малыш мстит за себя, вонзив ему в руку вилку. Метрдотель, крича, как сумасшедший, выбегает с торчащей из руки вилкой на улицу.

Дама с пышными формами хватает одного из официантов за мужское достоинство и крепко сжимает.

Официант издает пронзительный вопль и садится, подняв к горлу колени.

Другой официант выходит из кухни, вальсируя, с большим блюдом айсбайна[39]. Все ножки взлетают к потолку и падают на ближайшие стопы, а официант летит головой вперед под другой стол.

Компания в вечерних одеждах широко раскрывает глаза и отчаянно пытается уйти с пути Малыша, который прет через ресторан, словно сталинский танк, экипаж которого решил выиграть войну в одиночку.

Малыш слышит оглушительный грохот и не сомневается, что вот-вот умрет. Однако ничего серьезного. Он неуверенно поднимается на ноги, бьет кого-то по лицу и, шатаясь, идет в кухню, где Порта ожесточенно спорит с поваром. Вдвоем они превращают кухню в груду обломков.

Когда приезжает полиция. Малыш с Портой уже в «Кривой собаке» на Жандарменмаркт, где говорят, что «Кемпински» штурмовал батальон английских десантников.

Когда мы вернулись, лейтенант Шульц не терял времени. Не прошло и часа, как он побывал у NSFO[40]. Во всех углах ропщут на злобного офицера-нациста. Двое финских егерей предлагают надавать Шульцу пинков в пах и передать его русским.

— Пойду, отстрелю ему кое-что, грозится Порта, вытаскивая наган из желтой кобуры.

— Никуда ты не пойдешь, — бесцеремонно решает Старик. — Не будем соваться в офицерские дрязги.

— Он мог донести и на кого-то из нас, — возбужденно протестует Порта. — Этот Шульц тот еще мерзавец.

— Может, и так, — бездушно отвечает Старик, — но ни на кого из нас он не доносит! Если за офицера нужно отомстить, пусть другие офицеры делают это сами!

— Черт с ним, — сдается Порта, — но если этот охламон как-нибудь окажется перед дулом моего автомата, вы увидите, как он лишится своего мужского достоинства!

— Это убийство, — возмущенно кричит Хайде.

— Нет, черт возьми, — яростно отвечает Порта. — Доносчик не человек!

Мы долго обсуждаем лейтенанта Шульца. Когда дискуссия в сауне финских егерей заканчивается, ясно одно: Шульцу незачем беспокоиться о своей старости.

Пока мы разговариваем, Малыш надпиливает крестообразно концы трех пуль. Разрывные пули проделывают в теле человека громадные дыры.

На другой день за оберстом Фриком является майор из полевой жандармерии; обер-лейтенанта Вислинга забирают, когда он занят техобслуживанием. Обоих сажают в «Юнкерс-52» и отправляют в Шестую армию в Мюнстер, где они предстанут перед трибуналом.

Окончательный приговор откладывается до тех пор, пока не будут получены показания от других членов боевой группы. Тем временем обоих арестантов отправляют в военную тюрьму в Торгау; там их определяют в обувную команду ко многим другим, находящимся в предварительном заключении. С теми, которым вынесен приговор, обращаются гораздо суровее.

Всем людям в обувной команде каждое утро выдают по десять пар новеньких, твердых, как железо, армейских сапог из пахучей желтой кожи. Команда марширует в каждой паре по часу. И строевым шагом, и бегом. Круг за кругом по громадному плацу. Когда истекает час, раздается пронзительный свисток, и все быстро переобуваются в новую пару. Затем: «Ша-агом марш!»

Так продолжается без перерыва с пяти утра до девяти вечера. Кое-кто падает в обморок. Ступни распухают и превращаются в куски кровавого мяса. Водяные мозоли лопаются, появляются новые. На это не обращают никакого внимания. Понятия жалости в Торгау не существует. Это военная тюрьма, известная своей строгостью, и тюремщики гордятся своей репутацией.

— Марш, марш, лодыри! — орет фельдфебель, стоя на ящике посреди плаца. — По-вашему, это строевой шаг? Выше, выше ноги, ублюдки! Тяни носок! Руки поднимаются до пряжки ремня и четко опускаются вниз! Я сказал, четко!

Генерал-майор падает. Он пожилой человек, попал сюда с теплого местечка в отдаленном гарнизоне.

На него сыплются ругательства и проклятья, но он продолжает лежать. Требуется холодная струя из пожарного шланга, чтобы поднять его на ноги.

— Тебе — дополнительный час маршировки, — веселым тоном распоряжается фельдфебель. — Когда избавишься вместе с потом от лени, будет легче.

И генерал-майор продолжает разнашивать жесткие сапоги, чтобы солдаты в окопах не испытывали неудобств.

Ежевечерне с девяти до десяти вечера вся команда сдает десять пар разношенных сапог на интендантский склад и получает десять пар жестких. К следующему вечеру они должны быть разношены.

Перед оберстом Фриком бежит фельдфебель с красными погонами, политический заключенный. Позади — ефрейтор с зелеными, уголовный, а позади ефрейтора — артиллерист с фиолетовыми, религиозный сектант. За ним — ротмистр с белыми, саботажник. Людей с белыми погонами в команде много. Черные погоны лишь у двоих. Эти люди оскорбили фюрера, им наверняка будет вынесен смертный приговор. Оба моряки.

Через полтора месяца пребывания в обувной команде оберст Фрик еле жив. Ступни его распухли и представляют собой куски кровавого мяса. В тюремном лазарете ему ампутируют два пальца. Обер-лейтенант Вислинг со сломанными ребрами и сотрясением мозга лежит на соседней койке. Он слишком часто падал в обморок на плацу. Ефрейтор, который командовал маршировкой, пребывал в дурном настроении. Но заключенным не позволяют оставаться в лазарете надолго.

Хромая, с искаженными от боли лицами, оба офицера являются в оружейную мастерскую для временной легкой работы, от которой любой заключенный в Торгау предпочел бы уклониться.

После двух недель работы в мастерской их отправляют в команду выздоравливающих, где муштра идет с раннего утра до позднего вечера.

На одной из окружающих плац стен написано большими белыми буквами:

GELOBT SEI, WAS HART MACHT[41]

Во всех военных тюрьмах не было ничего хуже появления Железного Густава. Этот внушавший ужас гауптфельдфебель из Торгау ходил по лазарету бесшумно, словно ангел возмездия. Его одинаково страшились и заключенные, и служащие. Опытные люди, проведшие долгое время по ту или другую сторону запертых дверей, утверждали, что если Железный Густав смотрел на человека больше трех минут, несчастный падал замертво. Взгляда холодных, голубых глаз Железного Густава было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Необычным у этого невысокого, крепко сложенного, жестокого гауптфельдфебеля был голос, напоминающий звучанием треск ломаемых сухих палочек. Он всегда употреблял как можно меньше слов. Но каждое слово содержало в себе столько, сколько целая книга. Понять слова, вылетавшие из сурового рта Железного Густава, мог даже умственно отсталый глухонемой. Он никогда не кричал, как другие унтер-офицеры. Если ты не стоял вплотную к нему, то мог не расслышать, что он говорит. Но в этом не было необходимости.

Существует рассказ о парализованном унтер-офицере, который лежал там в лазарете. Военная медкомиссия из Берлина объявила его полностью парализованным. Поэтому было принято решение помиловать его и отправить домой. Это было так потрясающе необычно, что даже заключенные, услышав эту весть, стучали по решеткам камер. Однако накануне перед отправкой парализованного унтера домой Железный Густав решил пойти посмотреть на человека, покидавшего Торгау таким необычным образом.

В надвинутой на глаза фуражке он бесшумно вошел в палату и встал над паралитиком, который при одном только виде Железного Густава стал еще более парализованным, чем раньше.

Губы Железного Густава разомкнулись и выпалили в парализованного унтер-офицера три слова:

— Смирно! Ша-агом марш!

То, чего вся медкомиссия при всех своих медицинских познаниях не смогла вылечить, гауптфельдфебель из Торгау вылечил за тридцать одну секунду.

Совершенно парализованный человек спрыгнул с койки, словно горный козел, выбежал из палаты, пробежал через плац в канцелярию тюрьмы, там свел, щелкнув каблуками, парализованные ноги и громко прокричал:

— Заключенный номер двести двадцать шесть выздоровел!

С тех пор Железный Густав постоянно посещал неизлечимых пациентов, на которых врачи махнули рукой.

Железный Густав мог лечить не только людей. Он мог также ставить на ноги лошадей и мулов, когда ветеринары были беспомощны.

Поздним вечером, когда арестантские роты возвращались в Торгау, их встречал Железный Густав, одетый в белый мундир, который носил и зимой, и летом. Он говорил, что солдату никогда не бывает жарко или холодно. Погода для него не имела значения.

Говорят, он никогда не замечал, зима на дворе или лето.

Дневные занятия арестантским ротам приходилось завершать, маршируя вокруг Железного Густава, который громко пел:

Es ist so schön, Soldat zu sein![42]

Из всех песен Железный Густав любил только эту.

Однажды субботним утром для оберста Фрика и обер-лейтенанта Вислинга пребывание в Торгау оканчивается. Их забирают, когда арестантская рота исполняет свои обязанности.

В тюремной канцелярии ждут трое полицейских вермахта[43]. Они молча покидают Торгау. Вечером прибывают в Берлин, и их передают на вокзале вооруженной армейской охране.

Комендант станции, ротмистр, которому значительно больше лет, чем оберсту Фрику, чувствует себя несколько растерянным. Будь у этих людей звания пониже, он знал бы, что с ними делать. В камеры, пока их не заберут. Вместо этого он предлагает им сигары и по бокалу вина, хотя гостеприимство и запрещено уставами.

В десять часов вечера раздается сигнал воздушной тревоги. Все спешат в бомбоубежища. Смущенный ротмистр с неловкостью говорит оберсту и обер-лейтенанту, что при попытке к бегству будет вынужден применить оружие.

— Извините, но таков приказ, — объясняет он, показывая малокалиберный пистолет для парадов, вряд ли способный причинить вред на расстоянии более полуметра.

Прямо над зданием станции рождественской елкой вспыхивает целеуказывающая бомба, воздух дрожит от рева двигателей бомбардировщика.

В бомбоубежище они жмутся друг к другу. Ротмистр сел между двумя арестованными и обращается к ним «товарищи».

Затем появляются бомбардировщики. Железнодорожные рельсы неузнаваемо искорежены, тяжелые товарные вагоны летят по воздуху, словно теннисные мячи. Железнодорожник пролетает над товарной станцией и разбивается о памятник павшим в Первую мировую войну.

По улицам льется пылающий фосфор. Человеческая плоть полностью сгорает в нем. Люди задыхаются в подвалах. Жертв в Берлине этой ночью много.

Грохочут зенитки, взрываются бомбы. Иногда зенитчики попадают в самолет, и он взрывается громадным звездным дождем высоко над городом.

В бомбоубежище ротмистр объясняет оберсту, почему ему нравится музыка Сибелиуса.

Обер-лейтенант Вислинг сидит с закрытыми глазами и думает о прошлом. Вспоминает то время, когда учился в Потсдаме в военной школе номер один, хорошеньких, податливых девушек на скамьях в Сан-Суси. Содрогается и проклинает себя. Теперь для него все кончено и лишь потому, что ледяной ночью за Полярным кругом он откровенно выразил свои чувства.

Нужно было скрывать их, как майор Пихль и остальные, тогда у него мог быть шанс пережить войну. Теперь нет ни единого шанса. Даже самый глупый солдат в армии понял бы, к чему это приведет. Неизвестно только, повесят его или расстреляют. Военных обезглавливают редко. В основном так казнят гражданских. Расстрел или повешение все-таки лучше.

Оберсту Фрику при выходе из тюрьмы вернули монокль, он задумчиво протирает его, потом вставляет в глазницу. Осматривает ротмистра, тот выглядит слишком старым и непригодным носить мундир.

— Сибелиус, конечно, великий композитор, только разбираюсь я в этом плохо. Я профессиональный военный. Четырнадцати лет пошел в кадетское училище, и у меня не было времени заниматься музыкой.

Их разговор прерывает протяжное, пронзительное завывание. Налет окончился. Это сигнал отбоя воздушной тревоги.

По всему Берлину горят пожары. Едкий, дурно пахнущий дым окутывает город.

— Улетают, проклятые воздушные бандиты, — ярится пожилой фельдфебель войск местной обороны с партийным значком на груди. — Убивать невинных женщин и детей, вот это они могут!

Ему никто не отвечает.

«C'est la guerre», сказал бы Легионер.

На миг оберсту Фрику приходит мысль о бегстве. Нокаутировать старого ротмистра легче легкого. В горящем городе повсюду паника. Будет достаточно времени скрыться, прежде чем полиция возьмет себя в руки и начнет преследование. Друзей в Берлине у него много, и хотя укрывательство может стоить им жизни, они наверняка помогут ему. Всего по одной ночи у каждого, потом в Оснабрюк, оттуда в Голландию и установить связь с голландским Сопротивлением. Один из его друзей так и сделал. Дезертировал во время наружного дежурства в Гермерсхайме[44]. Если человек может найти укрытие в голландском Сопротивлении, у него есть неплохая возможность уцелеть.

Он ищет взглядом какое-нибудь оружие и останавливается на настольной лампе ротмистра.

Обер-лейтенант Вислинг, щурясь, смотрит на него. Они мгновенно понимают друг друга. Между кабинетом ротмистра и большим станционным залом охраны нет, зал переполнен спешащими людьми. Если они дойдут до зала, то окажутся в безопасности. Это будет похоже на прыжок в болото, грязь окутает и скроет их.

А затем через один из выходов на горящие улицы.

На спинке стула висит ремень ротмистра с кобурой. «Ею нужно забрать», — думает оберст. Кивает Вислингу, который встает якобы для того, чтобы размять ноги. И, дрожа от напряжения, тянется к лампе. Едва касается ее, дверь распахивается, входит юный лейтенант в каске, за ним пятеро вооруженных автоматами пехотинцев. Входят они с таким же грохотом, как идущий в атаку танк «тигр».

Лейтенант энергичен и деятелен. Его светло-голубые глаза блестят на грязном, закопченном лице. Он небрежно подносит два пальца к краю каски и указывает подбородком на двух офицеров, глядящих на него в изумлении.

— Это они? — грубо рычит лейтенант.

— Да, — отвечает ротмистр, нахлобучивая в смятении фуражку. — Эти двое господ ждут вас!

— Господ — это хорошо, — усмехается лейтенант, доставая из кобуры большой «парабеллум» и наводя его на двух арестантов. — Ничего не имею против. Господа, — трубит он через нос, покачивая в руке пистолет, — должен предупредить вас, что при попытке к бегству эта штука выстрелит! Не думайте, что сможете совершить самоубийство, пытаясь бежать от нас! Вы будете не первыми, кому я попал в копчик.

Он усмехается, как рычащий волк. Явно привык иметь дело с арестованными.

«Странно, что он не из полиции вермахта», — думает обер-лейтенант Вислинг, глядя на белый ремень лейтенанта, но вспоминает, что в пехоте служат и лучшие, и худшие офицеры. Там можно найти как благородного человека, так и последнего негодяя.

— Пойдем, что ли? — усмехается лейтенант, нетерпеливо чуть сгибая и разгибая колени. — По-дружески, разумеется! Поторапливайтесь, господа! Давайте кончать с этим. Мы предпочитаем не находиться в вашем обществе дольше, чем необходимо.

Возле вокзала их ждет крытый брезентом грузовик.

— В машину! — грубо приказывает лейтенант.

— Куда мы едем? — спрашивает оберст Фрик.

— Заткнись, — рычит молодой солдат и бьет его прикладом автомата.

Грузовик с головокружительной скоростью несется по Берлину, сворачивает в ворота помпезного здания Верховного главнокомандования вермахта на Бендлерштрассе, там арестованных ведут в подвал. Там их с грубой любезностью приветствует обер-ефрейтор. Он тоже пехотинец. Им приходится сдать все личные вещи: ремни, подтяжки, шнурки из ботинок. Чтобы не повесились и не избежали трибунала.

— Только раскройте рот, мы пересчитаем вам все зубы, — обещает зверского вида старый солдат с эмблемой СА[45] на нагрудном кармане.

Через десять минут за ними приходят снова и ведут наверх.

Восседающий с надменным видом за письменным столом толстый майор из горнострелковых частей представляется обвинителем на их процессе. Несколько секунд рассматривает обоих, будто скотину, которую собирается купить. Переворачивает несколько листов в лежащей перед ним папке и с довольным выражением лица откидывается на спинку стула.

— Господа, я решил сделать все возможное, чтобы вас осудили по статье 91-а. — Щелкает пальцами. — То есть мы намерены добиться вашей казни, и я почти уверен, что вас повесят. Вы совершили постыдное преступление на Северном фронте. Если вся армия последует вашему примеру, мы вскоре проиграем войну. Но, слава богу, в великой немецкой армии таких, как вы, единицы. Вы будете повешены.

Майор нежно проводит рукой по золотому партийному значку на груди.

— Знаете, что человек может умирать в петле до двадцати минут? — спрашивает он с сардонической улыбкой. — С вами, надеюсь, это продлится вдвое дольше. Мой долг — присутствовать при всех казнях, к которым я имею отношение как обвинитель. Обычно я их не посещаю, но в вашем случае это доставит мне громадное удовольствие. Охрана! — кричит он так, что его голос разносится по всему зданию.

В кабинет испуганно входят двое пехотинцев в полной уверенности, что заключенные напали на обвинителя.

— Уведите от меня этих негодяев! — истерично вопит майор. — Бросьте их в самую худшую камеру!

Камеры в подвале здания на Бендлерштрассе похожи на клетки в зоопарке. Толстые вертикальные прутья отделяют их от коридоров, по которым беспрерывно ходят охранники.

— Свиньи, гнусные свиньи, — шепчет артиллерист-гауптман в камере по соседству с оберстом Фриком. Лицо его распухло от побоев. Один глаз заплыл.

— Что это с вами? — негромко спрашивает оберст. Тело его начинает дрожать.

— Они избивали меня, — шепчет артиллерийской офицер. — Выбили зубы, пропускали через тело электрический ток. Хотят, чтобы я признался в том, чего не совершал.

— Где мы находимся? — с любопытством спрашивает обер-лейтенант Вислинг.

— Третье подразделение армейского трибунала, отдел четыре-а, подчиняется непосредственно начальнику управления военной юстиции, — отвечает некий штабс-цальмейстер[46]. — Не ожидайте ничего хорошего! Обращение здесь грубое. Я провел тут три недели. Будто живешь на вокзале. Впечатление такое, что под трибунал идет половина армии. Скоро никого не останется. Говорят, солдат у нас не хватает, а мы расстреливаем своих быстрее, чем русские.

— Что вы сделали? — спрашивает оберст Фрик, глядя на казначея.

— Ничего! — отвечает тот.

В камере напротив слышится приглушенный смех.

— Где еще встретишь невиновных людей, как не в тюрьме, — язвит обер-ефрейтор.

— За что вы здесь? — спрашивает оберст морского офицера, корветтен-капитана, который сидит в своей камере, беззаботно мурлыча под нос. Левый глаз у него выбит, осталась только красная впадина.

— За пение, — бодро отвечает морской офицер.

— Пение? — удивленно переспрашивает оберст.

— Я сказал именно так.

— За это не могут сажать в тюрьму, — говорит оберст.

— Еще как могут, — отвечает моряк. — Могут посадить и за меньшую провинность.

И начинает негромко петь:

Wir werden weitermarschieren

Wenn Scheisse vom Himmel füllt.

Wir wollen zurück nach Schlickstadt,

Denn Deutschland ist der Arsch der Welt!

Und der Führer kann nicht mehr![47]

— Господам с дубовыми листьями на воротниках[48] моя песня не понравилась. И теперь меня, видимо, повесят.

— Не может быть! — изумленно восклицает оберст. — Людей не вешают за такую ерунду!

— В данном случае вешают, — улыбается морской офицер. — Я пел эту песенку, стоя на мостике своей подводной лодки, когда мы вернулись после налета на базу в Бресте. Моего старпома тоже ждет виселица. Он спросил большого эсэсовского чина, который приехал поздравить нас с возвращением, жив ли еще Grofaz[49].

— Был пьян? — удивленно спрашивает оберст Фрик.

— Нет, просто полюбопытствовал. Какую попойку мы бы закатили, если б кто-нибудь подложил бомбу под Гитлера, пока мы сражались с англичанами!

Разговор прерывает пронзительный вой сирены воздушной тревоги.

По коридору бежит фельдфебель.

— Всем лечь на пол, руки на затылок! В таком положении вы в безопасности от шрапнели. Тот, кто встанет, будет беспощадно расстрелян! — орет он.

Здание сотрясается от взрыва. Свет гаснет, вся тюрьма погружается в темноту. Время от времени свет осветительной бомбы падает на испуганные, пепельные лица.

Тюрьму окутывает гнетущая тишина. Потом слышится грохот взрывающихся бомб. Кажется, они падают градом возле Шпрее. С потолка сыплется побелка. Кажется, что идет снег. Позвякивают разбитые стекла. Течет пылающий фосфор.

Берлин стонет в смертных муках. Непрестанно грохочут крупнокалиберные зенитки на Бендлерштрассе.

— Помогите, помогите, выпустите меня! Мама! Мама! — раздается пронзительный голос ребенка.

— Заткнись, гаденыш! — раздается грубый, командный голос. — Лежи на полу!

Слышатся два выстрела. Загорается лампа. Сдавленная брань, и опять все тихо.

Это час смерти. Смерть за стенами. Смерть внутри стен. Она торопится повсюду. В движении или скорчась в углу, каждый чувствует близость ее холодной тени.

Одни привыкают к ней и становятся флегматичными. Другие сламываются и попадают в унылый сумасшедший дом. Кое-кого утихомиривают ружейными выстрелами. Нервы натянуты до предела по всему городу, в тюрьмах, лазаретах, бомбоубежищах, на улицах, в подводных лодках, в пропахших маслом кабинах танков, в казармах учебных подразделений. Куда ни взгляни, безраздельно правят смерть и страх.

Протяжный вой сирены возвещает конец воздушного налета, но передышка длится всего несколько часов. Потом бомбардировщики с белыми звездами или красно-бело-синими кругами на крыльях появляются снова.

Берлин в огне.

По улицам грохочут пожарные машины. Но им не справиться со своей задачей. Изо дня в день берлинская пожарная служба борется с пожарами от зажигательных бомб.

Из коридора слышится беспокойный, раздражающий шум. Позвякивают ключи. Железо лязгает о железо.

— Проклятье! Этот мерзавец повесился!

— Избавил нас от хлопот, — слышится другой грубый голос. — Поставить бы их всех к стенке и расстрелять из пулемета!

В восемь часов первые заключенные отправляются в трибунал. Под вечер появляется взвод солдат, чтобы увести приговоренных. Больше приговоренные не вернутся. Что происходит с ними, никто не знает.

Однажды утром вызывают оберста Фрика и обер-лейтенанта Вислинга. Четверо солдат ведут их в суд и запирают поодиночке в тесные камеры.

Перед тем, как предстать перед судом, им разрешают недолго поговорить с защитником, дружелюбным пожилым оберст-лейтенантом[50].

— Многого сделать для вас не могу, — говорит он, пожимая им руки. — Но правила требуют моего присутствия. А как вам известно, мы питаем громадное почтение к порядку и правильности.

— Это предварительное слушание? — с надеждой спрашивает оберст Фрик.

— Какое чувство юмора, — громко смеется оберст-лейтенант. — Предварительное слушание? Его нет в процессуальных нормах, тем более в таких делах, как ваше. Все совершенно ясно, результат давно предопределен. Я очень бы удивился, если б ваш приговор не был подписан кригсгерихтратом[51]. Вы не выполнили приказ фюрера и сознались в этом! Хотел бы я видеть защитника, который мог бы что-то сделать для вас! Курите? — протягивает он золотой портсигар оберсту. — Заседание начнется в десять часов. — Смотрит в окно. Там хлещет дождь. — Обвинитель хочет, чтобы вас повесили. Но, думаю, вы это знаете. Я попытаюсь добиться расстрельного приговора. Поскольку у вас много наград, думаю, мне это удастся. К наградам еще существует какое-то почтение, хотя уже появляются обвиняемые, награжденные Рыцарским крестом. Всего полгода назад это было бы невероятно. Господи, посмотрели бы вы на себя! У вас не было возможности побриться и выгладить мундиры? Вид такой, будто вы прямо из траншей. Это произведет скверное впечатление на председателя суда.

— Мы не можем ни побриться, ни умыться, — уныло говорит обер-лейтенант Вислинг.

— Очень жаль, — говорит оберст-лейтенант. — Все идет к черту. Иногда у нас бывает до двадцати смертных приговоров за день. Вчера приговорили трех генералов. Не думайте, что мне это нравится! Но я вынужден! Я солдат! — Он хлопает себя по ноге. Звук гулкий. Неестественный. — Киевский котел, — печально улыбается он. — Я командовал батальоном в моторизованном пехотном полку.

— Фронтовой офицер? — спрашивает без интереса оберст Фрик.

— Да, — вздыхает оберст-лейтенант, — скоро никого из нас не останется. — Снова смотрит в окно на дождь, хлещущий по стеклам. — Grofaz не сможет выиграть эту войну.

— Трагедия, — негромко произносит оберст.

— Трагедия? Почему? — спрашивает защитник. — Мы, немцы, похожи на голодных собак, бегущих за колбасой, свисающей у них перед носом. Пытаемся схватить ее, но никак не схватим!

— Много времени займет эта юридическая процедура? — нервозно спрашивает оберст.

— Десять минут, от силы двадцать. Судьи очень заняты. Сегодня предстоит рассмотреть много дел. Ваше не особенно сложное. Вам было б незачем являться в суд, если б этого не требовали правила. Фельдфебель из охраны мог бы несколько дней назад сказать вам об исходе.

— Тогда нам вполне можно бы вернуться в свои камеры и обойтись без этого спектакля, — считает обер-лейтенант Вислинг.

— Нет, тут вы ошибаетесь. Вы забыли о правилах. Никто из немцев не нарушает правил. Правила и статьи — жизненная необходимость, — говорит защитник серьезным тоном.

Полицейский вермахта открывает дверь и громко щелкает каблуками.

— Что ж, давайте с этим кончать, — вздыхает защитник, поднимаясь на ноги.

В зале суда холодно. Адольф Гитлер смотрит со стены на обвиняемых. Это не предвещает ничего хорошего. Кажется, что громадный портрет живой и испускает эманацию беспощадного самооправдания.

Обвинитель занимает место за столиком слева от председателя суда. Раскладывает перед собой несколько документов. Их немного, однако для смертного приговора достаточно.

Входят трое офицеров-судей. Отдают портрету Гитлера нацистский салют.

Обвинитель сразу начинает орать. Именно это от него и требуется. Лицо ею становится лиловым. Голос повышается до самой высокой октавы.

— Эти изменники, — кричит он, — пытались вонзить нож в спину нашим сражающимся на передовой солдатам! Они совершили чудовищное преступление. Они не просто изменники, но и обыкновенные убийцы, которые отдали раненых немецких героев в руки советских недочеловеков — и совершили это гнусное преступление лишь для того, чтобы спасти свои жалкие шкуры. Кроме того, они пытались убедить других немецких солдат принять участие в их преступной деятельности. Когда от их отвратительного предложения отказались, этот негодяй-оберст приказал доблестным немцам принять участие в преступлении и бросить раненых, будто кучу отбросов. Я требую, чтобы оба обвиняемых были приговорены к смерти по статье 91-а: неповиновение приказам и содействие противнику; статье восьмой, пункт два: предательство народа и безопасности государства; статьям семьдесят третьей и сто тридцать девятой, пункты три и четыре: государственная измена. Я не прошу принять во внимание статью сто сороковую: дезертирство. Сожалею, что нет более тяжкого наказания, чем смертный приговор. В данном случае он слишком гуманный.

Трое офицеров-судей что-то чертят на лежащей перед ними бумаге, не пытаясь скрыть, что находят скучным этот процесс, и слушают обвинителя лишь, в пол-уха.

Обвинитель садится и с улыбкой кивает защитнику.

Защитник несколько секунд перебирает документы. Потом медленно встает, одергивает мундир, проводит по седеющим волосам холеной рукой с маникюром и по-товарищески улыбается обвинителю и председателю суда.

— Я прошу суд принять во внимание награды обвиняемых офицеров и их преданность долгу, отраженную в их предыдущих послужных списках. Прошу суд с милосердием отнестись к их преступлениям.

Он снова садится, избегая укоризненного взгляда оберста.

— Хотят обвиняемые сделать какое-нибудь заявление в свою защиту перед вынесением приговора? — спрашивает кригсгерихтрат, нетерпеливо взглянув на свои часы.

Оберcт Фрик встает и начинает объяснять безнадежность положения в том полярном аду.

— Вы попусту отнимаете у суда время, — резко обрывает его кригсгерихтрат. — Бросили вы раненых немецких солдат на милость русских, да или нет? Дали вы приказ своему подразделению отступать, да или нет?

Оберcт понимает, что противостоять этой холодной логике невозможно.

— Да, — отвечает он и грузно садится.

— А вы, — кригсгерихтрат указывает подбородком на обер-лейтенанта Вислинга, — заявляли откровенно, что согласны со своим командиром?

— Все это судопроизводство представляет собой смесь правды и лжи, бесчестное жонглирование фактами, — пронзительно выкрикивает Вислинг. — Я отказываюсь признавать эту пародию на правосудие! Это бойня! Любой уважающий себя судья постыдился бы присутствовать на ней!

— Сядьте и замолчите! Такого негодяя в этом зале еще не было, — кричит обвинитель, побагровев от злости.

Кригсгерихтрат кивает и перешептывается со своими помощниками. Потом негромким, любезным голос начинает читать документ, который лежал перед ним на протяжении всего процесса:

— За трусость, оскорбление фюрера, главнокомандующего великой немецкой армией, содействие противнику и неисполнение приказов оберст Герхард Фрик и обер-лейтенант Гейнц Вислинг приговариваются к смертной казни через расстрел. Их права, гражданские и военные, навсегда утрачиваются. Вся их собственность подлежит конфискации именем государства. Оба обвиняемых разжалуются в рядовые и лишаются всех полученных наград. Приговор должен быть приведен в исполнение в кратчайшее время. Ввиду ранее проявленного мужества обвиняемым разрешается обратиться за помилованием в Верховное командование вермахта, район обороны третий, Берлин-Шпандау.

Кригсгерихтрат снимает очки в золотой оправе, глядит на приговоренных с ледяным равнодушием и подает знак стоящим у двери полицейским вермахта.

Те привычно срывают погоны и награды с мундиров приговоренных. В последнюю очередь — орлов с правой стороны груди.

— Уведите их, — рычит кригсгерихтрат, размахивая руками так, будто отгоняет мух.

— Вам повезло, ребята, — замечает один из полицейских, когда осужденные снова находятся в камерах.

— Повезло? Как это понять? — равнодушно спрашивает обер-лейтенант Вислинг.

— Вам разрешили подать прошение о помиловании, — весело усмехается полицейский. — Поэтому проживете еще несколько дней, может быть, даже недель. Иначе вас расстреляли бы через два дня. Мест в тюрьме у нас маловато, поэтому мы исполняем приказы, как только получаем! Ну что ж, у вас будет время подумать. Ответственный генерал сейчас где-то в России, так что, может, не скоро получит ваши прошения, и кто сказал, что он найдет время читать их? У него наверняка есть более важные заботы, чем двое туристов на небо, а когда ваши бумаги вернутся, кто знает, что здесь может произойти? События сейчас разворачиваются быстро. Иван наступает!

Heute sind wir roten

Morgen sind wir toten[52], —

Негромко напевает он под нос. — Рядовой Фрик и рядовой Вислинг вернулись с судебного заседания, — докладывает он, щелкнув каблуками, дежурному унтер-офицеру.

— Полагаю, вернулись не для освобождения? — саркастически усмехается дежурный, ставя в книге арестованных против их фамилий большой красный крест. Знак смерти.

— В известном смысле да, — весело отвечает полицейский. — Головы долой, и в землю к кротам!

— Детки, детки, — говорит дежурный унтер-офицер, давая обоим по сигарете, — радуйтесь, что вам позволили подать прошения о помиловании. Иначе бы вам уже завтра утром стоять у столбов. Мы собираем большую партию туристов. Не говорите, что мы, пруссаки, не гуманны. Протяните руки, ребята. Вам нужно быть в наручниках. Таковы правила. Те, кто утратил право носить голову на плечах, должны быть скованы.

Вислинг устало кивает. До него начинает доходить положение дел. Желудок его сжимается, рот заполняется желчью.

— В углу есть ведро, — говорит дежурный, которому известны эти симптомы.

Вислинг успевает подбежать к ведру, и его рвет.

Рано утром их выводят из камер и защелкивают наручники на заведенных за спину руках.

Грузовик полон заключенными, они сидят на скамьях поперек кузова. Двое грузных полицейских вермахта с автоматами наготове взбираются на задний борт. При малейшем шевелении среди заключенных они орут.

В трибунале люфтваффе в Темпельхофе они забирают трех летчиков и солдата-зенитчика. По ткани мундиров видно, что летчики — офицеры. Их награды и погоны сорваны.

Они едут по Берлину мимо Плётцензее, где государственный палач ежедневно занят у своей гильотины.

Грузовик с громыханием едет по Александерплатц. Штаб-квартира полиции почернела от дыма.

В эсэсовских казармах на Гросс-Лихтерфельде они забирают двух приговоренных офицеров-эсэсовцев.

— А ну, пошевеливайтесь! Мы спешим! — орут полицейские вермахта, помогая им подняться ударами прикладов.

Заключенные тоскливо смотрят на полные прохожих улицы. Из-за угла выезжает трамвай. Его звонок кажется музыкой свободы.

— Куда нас везут? — шепотом спрашивает оберст Фрик сидящего рядом заключенного, разжалованного морского офицера.

— Заткнись, свинья, — орет от заднего борта полицейский, — а то я вобью зубы тебе в глотку!

И заносит автомат так, словно готов немедленно исполнить свою угрозу.

Грузовик трясет на неровной мостовой. Обгорелые развалины усмехаются дождевым тучам. Некоторые еще дымятся после ночных пожаров. Повсюду выкапывают трупы из заваленных подвалов.

До зубов вооруженные патрули СС крадутся по закопченным улицам, высматривая мародеров. Если кого схватят, участь его решается быстро. Веревки у эсэсовцев есть, а фонарных столбов в Берлине множество.

Группа женщин у мясной лавки с любопытством смотрит вслед грузовику, который сворачивает к тротуару, объезжая воронку от бомбы посреди дороги.

Полицейским вермахта на заднем борту эта поездка как будто нравится. Сопровождение заключенных считается легкой обязанностью. Это обычный наряд, такой же, как обучение новобранцев, доставка боеприпасов или обмундирования и снаряжения. Некоторые годами несут охрану возле штабов, казарм, вокзалов и аэродромов. Множество солдат, пехотинцев, артиллеристов, танкистов сражается на фронте. Стреляют, убивают, лишают жизни тем или иным способом. Полицейские вермахта сопровождают заключенных. Это гораздо приятнее, чем воевать в грязных траншеях.

Обер-лейтенант Вислинг наблюдает за ними, полуприкрыв глаза. Он снова думает о побеге. Было бы нетрудно сбросить этих толстых, самодовольных полицейских через задний борт и бежать со всех ног, но проблема заключается в том, чтобы добраться туда. Нужно перебраться через три скамьи. Заключенные сидят тесно, и полицейские застрелят его, не испытывая угрызений совести, раньше, чем он доберется до первой. Он решает проползти между ногами других заключенных и начинает сползать на дно кузова. Сосед сразу же понимает замысел Вислинга и прикрывает его, но ползти, когда руки в оковах за спиной, труднее, чем представлялось. Он добирается только до второй скамьи, когда грузовик сворачивает в зарешеченные ворота казарм пехотного полка «Великая Германия». Казармы превратили в военную тюрьму, потому что все тюрьмы переполнены. Хотя по количеству тюрем Германия уступает только России, сейчас их не хватает. Но поскольку катастрофически не хватает и новобранцев, у властей есть возможность использовать пустые казармы для этой цели. Нет ничего невозможного для Бога и германской нации.

Грузовик резко останавливается, заключенные падают со скамей. Это спасает Вислинга от разоблачения. Он чуть не плачет от разочарования, когда другие заключенные помогают ему подняться.

— Вылезайте, мерзавцы, — кричат полицейские, зверски колотя их прикладами автоматов. — Поживее, ублюдки! Вы что, в доме отдыха?

Повсюду крики и вопли, угрозы и брань. Охранники прежде всего должны быть жестоки с заключенными. Иначе приятная жизнь в казармах может скоро окончиться. Только заключенные не понимают этого, но они отребье Третьего рейха.

Заключенные бегут по плацу, позвякивая оковами. Из-под их ног поднимается пыль.

— Живее, живее, раз-два, раз-два! — орет фельдфебель полиции вермахта, колотя длинной палкой ближайших заключенных.

Несколько старых рядовых с любопытством смотрят в открытые окна. Нового в этом зрелище ничего нет, но все же может произойти что-то необычное. Оберcт Фрик падает ничком и разбивает лицо о землю плаца; удержаться от падения он не может, так как руки за спиной в оковах, но пинки и удары прикладами быстро поднимают его. Заключенный в немецкой военной тюрьме удивительно быстро приучается подниматься на ноги без помощи рук. Окриками и бранью арестантов гонят вокруг плаца. Еще один из них падает ничком и разбивает лоб об острый камень. Из глубокой раны по лицу его течет кровь.

— Вставай, паршивый тюфяк! — рычит унтер-офицер полиции вермахта. — Кто, черт возьми, приказал тебе ложиться? Живее, пес! Належишься, когда мы нашпигуем тебя свинцом, скотина!

Принимает их тонкогубый лейтенант полиции вермахта. Он еще почти мальчик, с пушком на щеках. Но глаза его горят фанатизмом. Гиммлеровский выкормыш наихудшего разбора[53].

Оберcт смотрит на него с дурным предчувствием. По горькому опыту он знает, что эти юнцы самые опасные. Они боятся показаться недостаточно жестокими и остервенело идут на все, чтобы заглушить собственный страх.

— Кто ты? — спрашивает юнец-лейтенант угрожающим голосом, указывая на одного из злополучных заключенных в строю.

— Майор фон Лейснер, четыреста шестидесятый пехотный полк.

Лейтенант изо всей силы бьет старшего офицера по лицу, и тот пошатывается, едва не теряя сознания.

— Как твоя фамилия? — вопит лейтенант срывающимся голосом.

— Рядовой фон Лейснер!

Кулак вновь обрушивается на лицо разжалованного майора, который по возрасту годится лейтенанту в дедушки.

— Герр лейтенант, осел! Не видишь моего звания? Пятьдесят приседаний! В темпе!

— Рядовой фон Лейснер, герр лейтенант, есть пятьдесят приседаний!

Лейтенант с важным видом переходит к следующему заключенному, словно эпизода с майором и не было.

Следующий заключенный тоже получает удар кулаком. Лейтенант неизменно находит причину для этого. Заключенный может кричать слишком громко или недостаточно громко, или ответить неправильно. Когда он заканчивает обходить строй, у всех заключенных лица в крови. Потом становится перед строем и слегка сжимает руки в кожаных перчатках.

— Те, кому дозволено подать прошение о помиловании, два шага вперед марш! — кричит лейтенант высоким мальчишеским голосом. Пересчитывает вышедших и сравнивает результат со своим списком. — В четвертый блок, — резко приказывает он.

Несколько рычащих унтер-офицеров ведут этих людей в четвертый блок. Набрасываются на них, будто голодные хищники. Истеричные команды, рычанье и крики оглашают городок.

Юнец-лейтенант петушком обходит оставшихся. Тех, кто не вправе подать прошение о помиловании.

— Наслаждайтесь солнышком, — язвит он. — Завтра утром мы сотрем вас с лица земли! Приговоренные к обезглавливанию, шаг вперед!

Выходит офицер-артиллерист. Рослый, начинающий полнеть, с болезненным лицом.

Лейтенант смотрит на него, как змея на кролика.

— Офицер запаса, — замечает он с коварной усмешкой.

— Так точно, герр лейтенант.

Лейтенант разбивает ему переносицу краем своей каски. Хлещет кровь.

— Этот негодный преступник пытается мне лгать, — кричит он, негодующе вскинув руки. — Присваивает себе звание, на которое не имеет права! Вниз лицом, обезьяна!

Бывший офицер-артиллерист падает ничком, как подкошенный, разбивая незащищенное лицо о землю.

— Молодец! — довольно смеется юнец-лейтенант.

Полицейские подобострастно смеются вместе с ним.

Весь плац бурлит весельем. Даже любопытные рядовые в казарме охраны улыбаются.

— Рядовой Шрёдер, разжалованный обер-лейтенант запаса, приговоренный к смерти за неисполнение приказаний, прибыл в ваше распоряжение, герр лейтенант!

— О, это уже лучше, — улыбается юнец с садистским дружелюбием. — И чем рядовой Шрёдер занимался в гражданской жизни?

— Я учитель.

— Так, так! — В светло-голубых глазах лейтенанта появляется опасный блеск. Безо всякого предупреждения он бьет заключенного ногой в пах и тыльной стороной ладони по лицу. — Рядовой-учитель смеет стоять вольно, вот как? Этот негодяй думает, что он снова в сельской школе, где может делать все, что угодно, с беззащитными детьми фюрера. Нет, мой дорогой друг, он в преддверии смерти, ждет своей очереди на гильотину! Убери отсюда эту тварь, — приказывает он одному из унтер-офицеров. — Меня тошнит от его вида!

Юнец-лейтенант еще час развлекается, мучая заключенных, но потом этот мрачное представление прекращает майор, вернувшийся с ежедневной утренней верховой прогулки в Тиргартене. Лейтенант получает жуткий разнос. Он вынужден стоять по стойке «смирно», глядя в глаза нервозной лошади майора. Представлять собой воплощение жалкого комплекса неполноценности. Вся его надменность улетучилась.

Майор не уезжает, пока заключенных не уводят во второй блок — преддверие ада, где те, кто не вправе подать прошение о помиловании, ждут расстрела.

Майор снова смотрит сверху вниз на лейтенанта и слегка склоняется над шеей лошади.

— У вас нет второй пуговицы, герр лейтенант, — ревет он, похлопывая хлыстом по блестящему голенищу. — В пятнадцать ноль-ноль явитесь в выступающую на фронт роту. Там недостает командира взвода. Вас устраивает это назначение?

— Так точно, герр майор!

— Я так и думал, — рычит старший офицер, снова похлопывая хлыстом по сапогу. — На Южном фронте вы найдете достаточное применение своей избыточной энергии. Знаете, куда отправляется маршевый батальон?

— Никак нет, герр майор!

— На помощь окруженным под Черкассы. Постарайтесь принести честь своему полку и заслужить Железный крест.

Майор пришпоривает лошадь, которая нервозно подрагивает и брызжет пеной в лицо лейтенанту. Она скачет через плац, словно бы внутренне улыбаясь. У военных лошадей развивается превосходная интуиция, которой их гражданским собратьям никогда не достичь.

Пока майор не скрывается из виду, лейтенант не смеет изменить позу и утереть пену с лица.

— Проклятая еврейская лошадь, — бранится он, — газовая камера по тебе плачет!

Лейтенант плетется в расположение роты и укладывает ранец. То, что не входит туда, бросает в огонь, лишь бы никому не отдать.

В маршевом батальоне его встречает худощавый обер-лейтенант, учиняет ему разнос и предсказывает неприятное будущее. Лейтенанта назначают начальником секции снабжения, это явное понижение в должности. Другие офицеры, ветераны-фронтовики, не замечают его.

Три недели спустя блиндаж обрушивается и погребает лейтенанта. Никто не берет на себя труда откопать его. Служба юнца на передовой длилась двадцать пять минут.

Заключенные сдают мундиры на интендантский склад и получают робу из красного тика. Их сковывают по рукам и ногам короткими стальными цепями. Потом им сбривают волосы, чтобы они полностью осознали свое жалкое положение. Кажется, их презирают даже сторожевые собаки: когда возле них появляется красная куртка, они рычат, обнажая клыки. Цепи ножных кандалов специально настолько короткие, чтобы заключенный был вынужден скакать, как воробей. Хуже всего — лестницы, подниматься и спускаться по ним — сущая пытка. А охранники непрерывно кричат:

— Быстрее, быстрее!

Оберcт Фрик падает первым, взбираясь по крутой лестнице. Пинки и удары прикладами беспощадно обрушиваются на его спину и почки.

— Черт возьми, да он разлегся на ней! — кричит фельдфебель, жестко прижимая дуло автомата к затылку бывшего оберста. Оберcт полумертвым добирается до камеры, где уже находятся восемь его товарищей по несчастью, одетых в робу из красного тика с желтыми номерами на груди.

В камере с него снимают ручные кандалы, ножные оставляют.

— И это наши соотечественники, — стонет оберст, обессилено садясь на деревянный табурет. Уныло смотрит на сокамерников.

— Хуго Вагнер, — представляется старший из них, прямой человек с суровым лицом. — Рядовой, в прошлом генерал-лейтенант, командир дивизии. Осужден по статье 91-б. Думаю, это все объясняет. А вы? Повешение или расстрел?

— Расстрел, — отвечает Фрик с таким равнодушием, что даже сам ему удивляется.

— Значит, вам повезло. Меня должны повесить! Однако надеюсь, что мой приговор изменят на расстрел, пока не слишком поздно.

Дверь открывается с громким лязгом, фельдфебель бросает на маленький стол лист бумаги и карандаш.

— Вот тебе, — рычит он, глядя на Фрика так, словно само его присутствие является оскорблением. — Пиши прошение о помиловании. Я приду за ним через двадцать минут. Чтоб к этому времени оно было кончено! Ясно? Ты пишешь не автобиографию! Не забывай этого, тварь!

Он захлопывает дверь с такой силой, что с потолка сыплется штукатурка.

— Слава Богу, — бормочет с облегчением оберст Фрик. — Наконец-то я могу объяснить, что произошло в действительности. Все мое дело — сплетение лжи, где события истолкованы вкривь и вкось.

— В таком тоне писать не советую, — предостерегает бывший командир дивизии. — Это лишь вызовет раздражение, и генерал, даже не дочитав вашего прошения до середины, откажет в нем и подпишет приказ о вашем расстреле. В вас или в вашем конкретном деле совершенно никто не заинтересован, и если вас помилуют, в чем я сомневаюсь — звание у вас слишком высокое, — то исключительно потому, что вас можно использовать для какого-то дурно пахнущего дела. Совершенно не ради вас. Пишите так: разжалованный оберст горнострелковых войск, имя, фамилия, дата рождения, и адресуйте прошение ответственному за помилования генералу. Начинайте, отступив на два пальца от края, не забудьте этого. Затем дата, время, приговорен к смерти высшим трибуналом, Берлин. Потом просите, чтобы приговор был смягчен и заменен каторгой. Наконец тремя пальцами ниже: Берлин-Моабит, казармы пехотного полка, дату, хайль Гитлер и ваша подпись.

— Хайль Гитлер? — с удивлением переспрашивает Фрик.

— Думаете, эта форма приветствия изменена вашим смертным приговором? — улыбается бывший генерал-лейтенант.

Ровно через двадцать минут мрачный фельдфебель возвращается. Быстро просматривает прошение, удовлетворенно кивает и молча выходит из камеры.

— Думаете, у меня есть хоть какой-то шанс на помилование? — спрашивает Фрик с надеждой во взгляде.

— Естественно, нет. Люди получают помилование, но так редко, что всякий раз это становится сенсацией. Думаю, в вашем случае это исключено. Будь вы рядовым, обыкновенным новобранцем, у вас мог быть крохотный шанс, в зависимости от настроения генерала в этот день, но как у строевого офицера, приговоренного по статье 91-б, — ни малейшего! Вас расстреляют!

— Силы небесные, значит, подача прошения — лишь пустая трата времени? — говорит Фрик, и в душе его нарастает отчаяние.

— Вам не терпится расстаться с жизнью? — саркастически спрашивает генерал. — Благодаря прошению поживете подольше. С вами ничего не случится, пока оно не вернется обратно. Вас не уведут отсюда завтра утром в восемь ноль-ноль, как может случиться с любым из нас. В течение ближайших восьми суток вы не будете лежать в ужасе всю ночь.

— Отсюда уводят в восемь утра? — спрашивает Фрик дрожащим голосом. Он уже чувствует на себе холодную руку смерти. Вся камера веет страхом. Страх исходит от стен, опускается с потолка, поднимается с пола.

— Да, каждое утро ровно в восемь ноль-ноль вы будете слышать топот сапог и бряцание оружия в коридоре. Слышать, как открываются и закрываются двери камер. Ровно в одиннадцать, когда пробьют казарменные часы, в этот день бояться уже нечего. У нас остаются еще почти сутки жизни, и вся тюрьма облегченно вздыхает. Страх охватывает нас снова, когда наступает ночь и мы лежим в постелях. Самое худшее время — между четырьмя и восемью утра. Слышатся крики из других камер. Кое-кому удается совершить самоубийство, но да поможет им Бог, если попытка окажется неудачной и их вернут к жизни! Охранники воспринимают такие попытки очень остро. Их отправляют на передовую, если заключенный сумел избежать расстрела.

— А совершить побег нельзя? — спрашивает оберст, и лицо его оживляется.

— Совершенно невозможно, — со смешком отвергает это предположение генерал.

— А воздушные налеты? — упрямо спрашивает оберст. — Когда все в беспорядке?

— Беспорядка здесь не бывает, — улыбается генерал. — Охранники запирают камеры на два поворота ключа и садятся играть в карты. Случись прямое попадание бомбы, так что из этого? Противник просто приведет в исполнение наш приговор. Мы расходный материал. Будем израсходованы днем раньше или днем позже — какая разница? Важно только то, что мы мертвы и можно доложить, что приговор приведен в исполнение.

— Страшно, — говорит оберст, проводя ладонью по остриженной голове, — свыкаться с мыслью, что тебя поведут на убой, как скотину.

— Согласен с вами, — говорит генерал.

— Где совершаются казни?

— Где вы были, оберст Фрик? — саркастически спрашивает генерал. — Не знаете, как сейчас делаются дела в Германии? В Морелленшлюхте людей расстреливают группами. Главным образом за мелкие правонарушения.

— И вешают там же? — с содроганием спрашивает оберст.

— Конечно. Виселицы стоят рядами. Обезглавливание — единственный приговор, который военные власти попросили не приводить в исполнение на армейской территории. Это делают гражданские власти в Плётцензее. Казнь совершает главный палач. Те, кто приговорен к отсечению головы, уже отчислены из армии и считаются гражданскими.

Незадолго до отбоя в камеру вталкивают обер-лейтенанта Вислинга. Лицо его распухло и окровавлено. Он садится на пол и смотрит на обитателей камеры пустыми глазами. Почти все зубы у него выбиты, на одной коленной чашечке рана. Сломано несколько ребер. Он со вздохом жалуется на боль.

— Я бросился на дежурного офицера, хотел задушить его, — негромко объясняет Вислинг.

— Это было глупо, — говорит генерал. — Таким образом вы вредите только себе — и зачастую другим неповинным заключенным.

— Да, глупо, — соглашается Вислинг, осторожно ощупывая избитое тело.

— Здесь не так скверно, — объясняет генерал, укладываясь спать на влажном, с пятнами плесени матраце, набитом морскими водорослями. — Я побывал во многих местах, где гораздо хуже: в Торгау, Гермерсхайме, Глатце, форте Цитгау, на Адмирал Шрёдерштрассе. Эти тюрьмы — ад в полном смысле слова. Здесь, по крайней мере, нас оставляют в покое в камерах и мы получаем ту же еду, что и солдаты. Видели б вы, чем нас кормили в Гермерсхайме!

— Много времени вы провели в заключении? — с любопытством спрашивает оберст.

— Год и два месяца, но заключение скоро кончится. Я каждое утро жду, что меня выведут. Единственный мой шанс — это если война внезапно кончится и господа из другой военной полиции придут и выпустят меня.

— Война кончится еще не скоро, — уныло говорит один из заключенных.

— На Пенемюнде вовсю проводят эксперименты с новым оружием[54], — доносится из угла. — Это ужасное оружие, ни о чем подобном еще не слышали. Если гитлеровцы его получат, то выиграют войну.

— Я слышал об этом оружии, — говорит оберст. — Что-то связанное с тяжелой водой, которую доставляют из Норвегии.

— Я работал над ним, — говорит сидящий в углу. — Я химик, но, к сожалению, не научился держать язык за зубами. Потому и оказался здесь. Был чудесный вечер с большим количеством коньяка и красивыми девушками. Девушка, с которой я лег в постель, работала на гестапо. Гестаповцы появились на другой день, когда мы опохмелялись. Обходительные молодые люди в длинных кожаных пальто и шляпах с загнутыми спереди вниз полями. Показали овальный жестяной значок «Geheime Staatspolizei»[55] и вежливо приказали: «Будьте любезны, пройдемте с нами. Мы хотели бы выяснить одну мелочь!»

Сидящий в углу химик невесело смеется и тычет пальцем себя в грудь.

— Этой «мелочью» был я! Обращались они со мной сравнительно мягко. Все окончилось примерно через час. Допрос завершен! Через месяц десятиминутное судебное разбирательство, и вот я здесь!

В шесть ноль-ноль из коридора слышится стук жестяных ведер. По двери громко стучит ключ. Это сигнал подниматься с постели и складывать в стопу матрацы.

Вскоре появляется завтрак. Ломтик хлеба с кусочком маргарина и кружка жидкого, еле теплого эрзац-кофе.

Потом начинается ожидание. Тюрьма пахнет страхом и ужасом. Минутная стрелка на башенных часах движется крохотными рывками. Часы бьют восемь раз, и тут же раздается топот кованых сапог в коридоре. Отдаются отрывистые приказания. Сталь лязгает о сталь.

В камерах прекращаются все разговоры. Глаза неотрывно устремлены на серые двери. Первую партию уже уводят. По коридору катится гулкое эхо шагов.

Разжалованный врач разражается душераздирающим плачем.

— Возьми себя в руки, приятель, — грубо укоряет его генерал. — Слезы тебе не помогут. Будет только хуже. Плач раздражает охранников. Для сожалений уже поздно. Нужно было понять раньше, что такое ничтожество, как корабельный врач, не может безнаказанно критиковать Адольфа Гитлера. Что бы ты сказал, если бы какой-то преступник назвал тебя коновалом? Смеялся бы этой шутке?

В камере воцаряется гнетущая тишина. Поблизости звякают ключами и выкрикивают фамилии.

Самый младший заключенный в камере, ефрейтор всего семнадцати лет, подходит к двери послушать. Красная роба, одеяние смерти, свободно болтается на нем.

Бывший лейтенант окаменело сидит на койке рядом с генеральской и смотрит на дверь, будто загипнотизированный. Распахнется она с секунды на секунду? Выкрикнет обладатель зверского лица под стальной каской одну или несколько фамилий?

Он начинает всхлипывать, совершенно теряет контроль над собой и валится трясущейся массой. Его измучили три недели ожидания — каждое утро.

Генерал, годящийся ему в отцы, бросает на него взгляд.

— Прекрати эту ерунду! Выпрямись, приятель! Не забывай, что ты солдат, ты офицер! Встать, грудь вперед, живот втянуть! Да, это глупо, но помогает! Тебя учили этому в школе и в гитлерюгенде. Воспользуйся этой наукой! Что должно случиться — случится. Слезы ничего не изменят!

Лейтенант начинает кричать. Ужасно! Дико!

Генерал Вагнер хватает его за грудки и отвешивает несколько звонких пощечин.

— Встать, солдат! Взять себя в руки! — отрывисто приказывает он.

Лейтенант встает, вытянув руки по швам. Он бледен, как мертвец, но собирается с духом. Безумный блеск исчезает из его глаз.

Снаружи слышны шаги расстрельной команды. Они близко. Из камер раздаются хриплые вопли.

Дежурный фельдфебель ворчит и бранится.

— Не могу выносить этого, — шепчет химик. — Я сойду с ума!

— Что ты собираешься делать, приятель? — насмешливо спрашивает генерал Вагнер. — Броситься на землю перед расстрельной командой? Сказать, что невиновен и они не должны убивать тебя?

— О, Господи, хоть бы увели меня сегодня, — стонет в отчаянии химик. — Тогда все было бы кончено.

Он встает. Рот его представляет собой красное отверстие на лице. Не успевают другие броситься к нему, как он кричит:

— Уведите меня, проклятые убийцы! Убейте! Расстреляйте меня, нацистские сволочи!

Химика бросают на пол и наваливаются на него, чтобы заглушить своими телами вопли.

Заключенные со страхом прислушиваются у двери. Войдут охранники с их длинными палками? Шум в камерах строго запрещен. Вопли считаются шумом.

Вскоре химик утихает. Садится в угол, губы у него дрожат, как у испуганного кролика.

— Если кто-нибудь из вас, вопреки ожиданиям, выйдет отсюда живым, — негромко говорит генерал, — хочу попросить передать привет моей жене, Маргрете Вагнер, Дортмунд, Хохенштрассе восемьдесят девять. Скажите, что я умер достойно. Это поддержит ее. Объясните, что все мое имущество конфисковано германской государственной казной. Поэтому я не могу послать ей даже нашего обручального кольца.

Все заключенные повторяют адрес, чтобы он врезался в память: Маргрета Вагнер, Дортмунд, Хохенштрассе восемьдесят девять.

Генерал поднимает взгляд к запотевшему окну. Какое-то время молчит. Мысли его далеко, в Дортмунде, в Вестфалии.

— У меня такое ощущение, что за мной придут сегодня, — внезапно говорит он, оглаживая красную робу.

Но за генералом в тот день не пришли.

Часы на башне бьют одиннадцать раз. Вся тюрьма облегченно вздыхает. До восьми ноль-ноль завтрашнего утра еще долго.

— На прогулку, марш, марш!

В тюремных блоках раздаются пронзительные свистки. Повсюду поднимается шум.

Лязгают кандалы. Позвякивают ключи. Топают сапоги. Тяжело дыша, прыгают одетые в красное заключенные. Тех, кто упадет, безжалостно бьют прикладами.

Долго и злобно строчит автомат. Заключенный, пытавшийся заговорить с одним из товарищей по несчастью, падает в лужу крови. Его волокут, будто мешок, обратно в камеру. Голова его глухо постукивает о ступени лестницы.

— Грязная собака, свинья, — орут на него охранники. Ничего иного они в своей ярости не могут придумать.

Подбегает фельдфебель-медик, на боку у него сумка с красным крестом. Злобно смотрит на раненого заключенного.

— Бросьте это дерьмо на пол, — рычит он. — Я вдохну в этого ублюдка достаточно жизни, чтобы его можно было отнести к расстрельному столбу!

— Не одурманивай его, — угрюмо говорит один из охранников.

— И не подумаю, — отвечает фельдфебель-медик. — Я бы его кастрировал, будь моя воля!

Все трое громко смеются.

Плац полон людей. Приговоренные в красных робах смешиваются с обычными заключенными в серо-зеленых мундирах, которые чувствуют себя королями по сравнению с «красными».

— В колонну по три, ста-ановись! — кричит дежурный фельдфебель. — Шаго-ом марш! Соблюдать дистанцию, тюфяки! Песню!

Ich bin ein freier Wildbretzschutz

Und hab ein weit Revier,

So weit die braune Heide reicht,

Gehurt das Jagen mir…

Ich bin ein freier Wildbretzschutz…[56]

Прогулка всегда кончается всевозможными запугиваниями, в зависимости от настроения дежурного фельдфебеля.

Вторая половина дня проходит быстро. По плацу медленно ползут длинные тени, взбираются на стену напротив окна. Наступает вечер, затем ночь. Разговоры шепотом; голоса дрожат от страха. Смертный час близится.

Завтрак съедают в молчании. Аппетита почти ни у кого нет. С часовой башни вновь раздаются восемь смертных ударов.

Уверенные голоса отражаются от казарменных стен и проникают во все камеры.

Расстрельная команда идет в ногу по коридору. Тяжелые шаги приближаются к камере номер сто девять.

Девятеро заключенных затаивают дыхание. Приоткрыв рты, широко раскрытыми глазами неотрывно глядят на дверь. Они знают, что расстрельная команда остановилась напротив их камеры. Звякают тяжелые ключи. С пугающим, как выстрел, звуком ключ входит в замок. «Клик, клик», — издает он, дважды поворачиваясь.

Массивная дверь распахивается. В дверном проеме предостерегающе поблескивает каска. Ружейные приклады скребутся о бетон. Тишина, тишина, напряженная тишина.

Глаза на зверском лице под каской смотрят в камеру. Чью фамилию произнесет этот человек, раскрыв тонкие, бесцветные губы?

Генерал Вагнер делает полшага вперед, лицо его белеет, как мел. Губы почти фиолетовые. Страх смерти ползет по спине холодными мурашками. Он уверен, что будет названа его фамилия.

Химик и лейтенант вжимаются в угол. Маленький ефрейтор стоит за столом, рот его приоткрыт, словно он собирается издать вопль.

Дверь захлопывается. Это была ошибка. Кандидат на расстрел находится в соседней камере.

Долгий, завывающий вопль ужаса разрывает напряженную тишину. Кого-то волокут по бетонному коридору. Три железных прута на окне уже отбрасывают тень. Когда появится тонкая, как карандашная линия, тень от четвертого, будет одиннадцать часов, и жизнь начнется заново.

Атмосфера становится почти веселой.

«Ну же, ну», — думает оберст. Тень почти достигла раковины умывальника. Из дальнего конца коридора доносятся тяжелые шаги. Они быстро приближаются.

— Они больше никого не могут взять, — шепчет лейтенант, глядя в ужасе на то место, где появится четвертая тень.

— Скоро увидим, — спокойно отвечает генерал, делая два шага к двери.

Юный ефрейтор начинает конвульсивно всхлипывать. На него никто не обращает внимания. Каждый думает о себе.

«Тень, появись», — молит обер-лейтенант Вислинг. До одиннадцати часов не может быть больше нескольких секунд.

Тяжелые шаги неумолимо приближаются. Ни одни армейские сапоги в мире не издают такого зловещего звука, как немецкие. Они сделаны так, чтобы вселять страх и ужас в тех, кто его слышит.

Шаги минуют дверь. Чуть дальше по коридору слышится отрывистая команда. Шаги возвращаются. Топ! Топ! Топ! Замирают прямо напротив сто девятой камеры.

Что-то неладно. Четвертая тень уже ясно видна.

Заключенные глядят на нее, хватаются за эту тень, как утопающие за соломинку. После одиннадцати людей не забирают. Такого никогда не случалось. Почему должно случиться сегодня?

Пробейте, часы, ради бога, пробейте! Дайте нам еще день жизни! Жизнь так коротка, еще один день чудесный дар, даже в тюрьме.

Звякает ключ. Звук, с которым он входит в скважину, выматывает нервы. Этот звук может произвести только влюбленный в свое дело охранник.

Не успевает дверь распахнуться, как с часовой башни раздаются одиннадцать ударов. Ключ выходит из замка. Совершать казни после одиннадцати часов запрещено приказом.

По тюрьме разносится резкая команда.

— На пле-чо! Правое плечо вперед, марш!

Топ! Топ! Шаги удаляются по коридору и затихают.

— Господи Боже! — вздыхает химик в углу. — Ни за что не поверил бы, что человек может вынести такое, не лишившись разума. Неужели у них нет к нам никакого сочувствия?

— В Германии сочувствия не существует, — саркастически смеется генерал. — Но, по крайней мере, можно быть уверенными в одном. Завтра между восемью и одиннадцатью часами одного из нас заберут.

— Кого? — спрашивает лейтенант дрожащим голосом.

— Если ты очень смелый, постучи в опускную дверцу и спроси, — улыбается генерал. — Но могу уверить, что если тебя — завтра утром ты не сможешь подойти к расстрельному столбу без посторонней помощи!

— Подлые дьяволы, — яростно шепчет лейтенант.

— Дьяволы, — язвительно усмехается генерал. — А ты учился в военной академии! Дорогой мой молодой человек, они такие же дьяволы, как ты или я. Просто продукт военного обучения в Третьем рейхе. Будь же честен! Разве ты не восхищался этим обучением, пока не познакомился с немецкой системой военных трибуналов?

Лейтенант молча кивает, соглашаясь с генералом Вагнером. Он вполне мог быть здесь одним из офицеров охраны. Но по иронии судьбы один из приговоренных к смерти.

Обер-лейтенант Вислинг смотрит на генерала Вагнера. «Неужели этот человек сделан из твердого дерева и железа?» — думает он. Охранники определенно приходили за ним. Он давно перешел нормальный лимит времени для ношения красной робы и должен это знать.

— В тридцать четвертом году я последний раз участвовал в соревнованиях по стрельбе в Морреленшлюхте, — говорит оберст Фрик, глядя на серое окно. — Шел август, было жарко. Мы до отвала наелись перезрелых вишен, которые лежали толстым ковром под деревьями. Они осыпались от взрыва минометной мины. У нас разболелись животы…

Дверь распахивается с обычным стуком, испуганно входит новый заключенный.

— Фельдфебель Хольст, сто тридцать третий пехотный полк, Линц, Донау, — представляется он.

— Оберcт Фрик, пятый гренадерский полк, Потсдам, — печально улыбается оберст.

— Аристократы в красивых шляпах, — саркастически говорит генерал Вагнер. — Я не из столь престижной части. Одиннадцатый танковый полк, Падерборн.

— Я был в Падерборне, — говорит семнадцатилетний ефрейтор. — Пятнадцатый кавалерийский полк.

И щелкает каблуками. Он все еще. разговаривает с генералом, пусть даже разжалованным и приговоренным к смерти.

— Лейтенант Похль, двадцать седьмой артиллерийский полк, Аугсбург, — представляется испуганный молодой лейтенант.

— Какими официальными мы вдруг стали, — смеется Вислинг. — Ну что ж: обер-лейтенант Вислинг, девяносто восьмой горнострелковый полк, Миттенвальд.

— Знаете Шёрнера? — спрашивает генерал. — По-моему, он командовал вашим полком.

— Да, он был оберст-лейтенантом. Теперь он генерал-фельдмаршал[57], и ненавидят его не меньше, чем прежде, — с горечью улыбается Вислинг.

— Когда у нас проходили соревнования по стрельбе в Морелленшлюхте, — продолжает оберст Фрик, — ругаться запрещалось. Было важно, чтобы мы не нервничали, когда подойдет наша очередь. Мы наслаждались жизнью в Морелленшлюхте, но только в летнее время. Зимой там было очень холодно, ветрено. Казалось, холод приходил из России и держался среди тех искривленных деревьев.

— А теперь вам предстоит окончить жизнь в Морелленшлюхте, — сухо говорит генерал. — Знали вы, что во времена кайзера там тоже казнили солдат?

— Нет, понятия не имел.

— Это одна из самых удивительных черт в нас, немцах, — апатично вздыхает генерал. — Мы никогда ничего не знаем. Мы — нация в шорах. Бог весть, сколько невиновных людей было расстреляно в Морелленшлюхте.

— Когда расстреливают, больно? — неожиданно спрашивает юный ефрейтор.

Сокамерники удивленно глядят на него. Никто из них об этом не думал. Страх смерти был таким ошеломляющим, что ни один не задумывался о возможной физической боли.

— Думаю, ты ничего не почувствуешь, — уверенно отвечает генерал. — Одна пуля может убить мгновенно. Государство в своей щедрости дает тебе двенадцать!

— Я думаю, меня не расстреляют, — говорит с истеричной ноткой в голосе лейтенант. — Меня отправят в специальные войска. Я нутром это чувствую. Я это знаю. Когда узнают о моей специальности, то поймут, как я могу быть полезен в спецвойсках! Даю слово, что навещу вашу жену и передам ваше последнее сообщение, герр генерал. Я почитаю вас и восхищаюсь вами!

— Не нужно, — вздыхает генерал. — Это большой недостаток у нас, немцев, что нам вечно нужно кого-то почитать и за кого-то сражаться.

По коридору громыхает тележка с едой. Часы бьют восемь.

Команды, лязг оружия, крики и брань, позвякивание ключей. Тюрьма гудит от нервозности.

Теперь на полу снова три теневых полоски. Вскоре появится четвертая. Дверь со стуком распахивается.

— Пауль Кёбке, — рычит фельдфебель.

Химик, который не мог держать язык за зубами, поднимается на ноги.

— Нет, нет, — стонет он. — Это ошибка. Я здесь недавно. Это, должно быть, вас, герр генерал!

— Заткнись, Кёбке, — раздраженно гремит фельдфебель, делая шаг в камеру. — До генерала дойдет очередь, как и до всех вас. Сегодня твоя очередь, так что пошевеливайся! Группа попутчиков ждет.

Он так толкает Кёбке, что тот падает в руки двух унтер-офицеров, которые с отработанной легкостью надевают на него наручники.

— До скорой встречи, — ухмыляется фельдфебель, захлопывая дверь.

КАЗНЬ

Отечество вправе требовать, чтобы люди жертвовали всем ради него. Поэтому я приказываю, чтобы каждый человек, способный носить оружие, был немедленно призван, невзирая на возраст и состояние здоровья, в армию и отправлен в бой с врагом.

Адольф Гитлер, 25 сентября 1944 г.

— Черт бы вас побрал! — сердито говорит Старик, войдя в подвал и увидев нас лежащими среди бутылок.

— Потише, — стонет Малыш. — В голове у меня чертенок изо всех сил вбивает колышки для палатки!

— Грязные свиньи! — бранится Старик.

— Ты совершенно прав, — икает Грегор. — Не годится сидеть здесь, в сыром подвале и напиваться.

— Святая Агнесса, — мямлит Порта. — Если и дальше продолжать так, мы рискуем превратиться в алкоголиков и окончательно испортить себе печень!

— Голова, — стонет измученный Барселона. — Давайте выйдем наружу, узнаем, может, уже заключили мир, пока мы пили красноармейскую водку?

Старик продолжает ворчать на нас и перестает, лишь когда мы появляемся среди плодовых деревьев и видим круглую каску, которая медленно появляется из-за дорожного заграждения.

Раздается выстрел, каска исчезает. Мы бросаемся на мокрую траву и целимся в то место. Вскоре появляется еще одна круглая каска.

Автоматический карабин Хайде изрыгает огонь, и каска валится по другую сторону заграждения.

Проходит почти двадцать минут, и появляется другая каска.

На сей раз стреляет Порта, пуля разносит лицо солдата противника.

Снова долгий период ожидания. Потом опять появляется каска.

— Они что, спятили? — бормочет Старик, постукивая себя по лбу.

Грохочет снайперская винтовка Малыша.

Каска взлетает в воздух и, перевернувшись, со стуком падает.

Больше касок не появляется, и мы, крадучись, заходим за бараки.

Там лежат солдаты противника с пробитыми пулями лицами.

Мы обшариваем их карманы, сумки с провизией и беспечно плетемся дальше.

Главный механик Вольф ведет суд, сидя за большим круглым столом в столовой пятой роты, по бокам его стула расположились два волкодава, готовые по малейшему знаку главаря немецкой мафии разорвать кого угодно в клочья.

Два телохранителя-китайца сидят каждый на своем стуле позади своего повелителя. На каждого входящего в столовую они смотрят как на врага, которого нужно обезвредить как можно быстрее.

Вокруг стола толпятся восхищенные подхалимы, временные мальчики на побегушках, которые остаются в гарнизоне лишь до тех пор, пока устраивают своего хозяина.

Порта останавливается и с деланным удивлением хлопает себя по лбу.

— Как. ты все еще жив, вонючка? — радостно кричит он. — Говорил тебе кто-нибудь, что ты похож на грязную задницу? Давайте проветрим столовую. Тут несет, как в канализации!

— Ты стерпишь это? — спрашивает оружейник, угодливо наклоняясь к Вольфу, который откидывается вместе со стулом назад, подражая важным персонам, которых видел в американских фильмах. Оценивающе смотрит на Порту, нисколько не чувствуя себя оскорбленным. Это роскошь, которая может стоить денег, а деньги — единственное, что Вольф любит и чтит. Ему можно плевать в глаза, если ты готов платить за эту привилегию.

Малыш хватает оружейника за грудки и поднимает, словно готового к закланию кролика.

— Ты чего? — кричит оружейник, суча в ужасе ногами.

— Заткнись, вошь, — рычит Малыш; он настроен ломать вещи, колотить людей, крушить, что попало, — словом, охвачен нормальным, здоровым порывом делать то, на что другие обратят внимание.

Главный механик Вольф смеется, довольный перспективой оживления унылого, серого дня. Подхалимы громко смеются вместе с ним. Они просто не смеют вести себя иначе.

— Ты смеешь поднимать руку на унтер-офицера! — кричит оружейник, пытаясь ударить ногой Малыша в лицо.

— Унтер-офицера! — презрительно усмехается Малыш, вертя его в воздухе, будто лопасть крыла ветряной мельницы. — Ты всего-навсего принадлежность к шомполу!

— Убей его, — человеколюбиво предлагает Порта, осушив залпом большую кружку пива. Довольно рыгает и требует повторения.

Подбегает повар, обер-фельдфебель Вайс, с «парабеллумом» в руке.

— Пусти его, — кричит он, наводя пистолет на Малыша. — Не воображай, что ты все еще среди эскимосов и можешь делать все, что вздумается. У меня в столовой существует дисциплина, особенно в кухне. Пусти этого человека! Это приказ!

— Какого человека? — спрашивает Малыш, поднимая мямлящего оружейника над головой.

— Того, что у тебя в руках, скотина, — орет обер-фельдфебель, окончательно потеряв контроль над собой.

— Это не человек, это принадлежность к шомполу, — отвечает Малыш и снова вертит оружейника в воздухе.

— Пусти его! — вопит обер-фельдфебель Вайс, наводя пистолет на нас, словно собираясь стрелять кур.

— Ну, ладно, — покорно вздыхает Малыш и швыряет оружейника в закрытое окно; мимо наших голов летят осколки стекла и щепки.

Обер-фельдфебель замирает в нерешительности, глядя на остатки окна, за которым исчез оружейник.

— Герр обер-фельдфебель, ваше приказание выполнено! — усмехается Малыш, отдавая честь.

Побагровевший Вайс глубоко вздыхает. Несколько раз открывает и закрывает рот, но оттуда не исходит ни звука. Он похож на воздушный шар, из которого вышел воздух.

— Я не позволю тебе портить мою столовую, — смиренно скулит он. — Допивай свое пиво и плати в кассу. Пой хорошие немецкие песни, моли Бога о победе, а помимо того — ни звука. Если не будешь соблюдать правила, получишь по уху!

— Положись на нас, мы верующие, — отвечает Малыш и высовывается в разбитое окно посмотреть, где оружейник.

Подхалимов прогоняют от круглого стола, будто воробьев с только что засаженной грядки.

— Сдавай карты, — дружелюбно приказывает главный механик Вольф. — Двойные ставки!

Вайс втискивается за стол и с надменным видом требует карту.

— Тебя кто приглашал? — удивленно спрашивает Порта, делая сильный упор на первое слово.

— Думай, что говоришь, — с важным видом предостерегает Вайс. — Сам ты кто такой? Я намного выше жалкого обер-ефрейтора.

Порта снисходительно смотрит на него.

— Ну и ну, черт возьми! Не знаешь, что я в одном звании с главнокомандующим, обер-ефрейтором Гитлером?

— Кончайте вы! — категорично вмешивается Вольф. — Сдавай карты, Порта, а ты, Вайс, заткнись, а то вылетишь отсюда!

— Вылечу из моей кухни? — взволнованно кричит кухонный генерал. Вид у него такой, будто он хочет что-то устроить.

— Из твоей? Тут нет ничего твоего, — уверенно заявляет Вольф. Я приказал гауптфельдфебелю Гофману дать тебе эту кухню, потому что считал тебя одним из своих людей. Но, может, я ошибся?

— Нет-нет. Я всегда с тобой, — униженно отвечает кухонный генерал, при мысли о возвращении обратно на передовую на лбу его выступает пот.

— Тебе нужно больше четырех карт? — спрашивает с кривой улыбкой Порта, увидев соколиным глазом, что Вайс спрятал одну.

— Если попытаешься нас обжулить, — рычит Вольф с наигранным пафосом, — то дружба между нами кончается, ты быстро простишься со своей кухней и вернешься в траншеи вести доблестную, но безнадежную войну за фюрера и отечество!

Вайс мрачнеет. Уже конец месяца, и у него катастрофическая недостача. Ему необходимо выиграть несколько сотен марок. Он больше не может допустить, чтобы продукты уплывали на черный рынок. Офицер, заведующий кухней-столовой, уже трижды выражал удивление уровнем краж. Карточный домик Вайса вот-вот рухнет.

— У тебя такой вид, будто ты думаешь о походе наполеоновских орд на Москву, — усмехается Порта, глядя на бледное лицо Вайса со свирепым удовольствием.

Вольф выигрывает первые две партии, потом еще три. Он в шумливом, хорошем настроении.

— Может, хватит плутовать? — с любопытством спрашивает Порта, жадно глядя на большую стопку денег перед Вольфом.

— Я отвергаю эти инсинуации с тем презрением, какого они заслуживают, — надменно отвечает Вольф.

Грегор досадливо бранится. Он уже просадил большую сумму. Старик молча нервничает, проиграв двести марок, которые собирался отправить домой Лизелотте.

Вайс чуть не плачет. Просит о небольшом краткосрочном займе. Он все еще надеется, что стопки денег перед Вольфом и Портой могут поменять владельцев.

Порта щедро придвигает к нему пятьсот марок.

— Только подпиши этот листок бумаги, пожалуйста!

Вайс пробегает глазами написанное.

— Под восемьдесят процентов! — возмущенно орет он. — Это ростовщичество! Как ты смеешь делать такое предложение старшему по званию, шеф-повару? Знаешь, что это нарушение уставов, даже гражданское преступление?

— Будем обсуждать противозаконные действия? — спрашивает Порта с лукавым выражением в глубоко посаженных глазах. — Что скажешь об обер-фельдфебеле, который занимает деньги у людей других званий?

— Дать ему пинка в задницу и сорвать с него к чертовой матери нашивки! — выкрикивает Малыш, воспользовавшись возможностью припрятать две карты. На взятые в долг Вайсом деньги он уже смотрит как на свои.

Вайс сдается и с кислым выражением лица подписывает расписку. Быстро кладет пятьсот марок в карман, словно боится, что их кто-нибудь стащит.

Порта громко отхаркивается. Плевок попадает в стоящее у двери ведро.

— Прекрати пачкать посуду, — злобно предупреждает Вайс. — Это не плевательница, это ведро для кофе третьей роты.

— Хорошо, — с готовностью отвечает Порта. — В следующий раз плюну тебе в рожу.

Вольф ржет и снова выигрывает.

Грегор берет у Порты в долг, но, естественно, тоже под восемьдесят процентов.

Вайс кладет карты. Он не понимает, как можно всякий раз получать такие скверные. Лицо его побледнело, как у мертвеца. После третьей партии, в которой он не принимает участия, Вайс шепотом просит о новом займе.

Порта с сомнением смотрит на него, но после долгой паузы придвигает к нему триста марок и торжественно разворачивает новую расписку.

— Что за черт? — кричит Вайс, покраснев, как рак. — Оплатить в течение суток! Почему?

— Потому что ты очень ненадежный должник, — нагло усмехается Порта, продолжая ловко раздавать карты.

— Ненадежный должник? — подавленно бормочет Вайс. — Что ты знаешь об этом?

— Больше, чем ты думаешь, — понимающе улыбается Порта. — Как только ревизоры проверят твои склады, ты отправишься в ряды великих безвестных героев.

Вайс синеет.

— Ты намекаешь, что я вор?

— Не думал, что ты так туп, — развязно усмехается Порта и чуть не подскакивает, увидев, что на руках у него три короля.

Вольф снова ржет и с притворным дружелюбием хлопает Порту по плечу.

— Видимо, ты прав, Порта. Мы с тобой можем за километр унюхать воришку. Вайс прямо-таки смердит глупостью и подмышечным потом!

— Надеюсь, твое чувство юмора не исчезнет при этом зрелище, — усмехается Порта, с победным видом кладя трех королей на стол.

— И твое, — блаженно улыбается Вольф, выкладывая двух тузов и даму. Его рука уже тянется к деньгам Порты.

— Постой-постой! — выкрикивает Малыш, бросая двух тузов и короля. Он быстро заменил двойку одним из тузов, на которых сидел.

— Ты не плутуешь, а? — спрашивает Порта, сурово глядя на Малыша.

— В жизни не плутовал! — громко протестует оскорбленный Малыш.

Порта оглядывает сидящих за столом. Он понимает, что Малыш смошенничал. Тройка, на которой Порта сидит, заменив ее на короля, кажется докрасна раскаленной, и он не сомневается, что Малыш тоже сидит на подмененной карте. Можно, конечно, потребовать, чтобы Малыш встал и оказался разоблаченным, но если у Малыша выдался один из редких светлых моментов, он потребует, чтобы встали все, и Порта сам тоже будет разоблачен. С другой стороны, возможно, что и еще кое-кто сидит на картах. Это будет означать, что игру придется начинать сначала, и все выигрыши придется вернуть. Он мысленно делает молниеносный подсчет и решает оставить все, как есть. С займами под восемьдесят процентов и выигрышами он не остался в накладе. Однако решает следить за Малышом, как овчарка за краденой костью.

Порта выигрывает следующие пять партий.

Вайс выходит из игры и спускается в подвал поесть хлеба с сахаром. Он слышал, что сахар — источник энергии. Порта дает Вайсу еще один заем, но на сей раз ему приходится оставить в залог пятьдесят килограммов кофе. Что рота будет утром пить вместо кофе, Вайса не волнует. До завтрака еще долго, за это время может произойти многое.

Дверь со стуком распахивается, входит штабс-интендант Зиг, под мышкой у него большой, угрожающе черный портфель, украшенный орлом рейха. Толстый, колыхающийся, он плюхается на шаткий стул, скрипящий под его тяжестью.

Лицо Вайса становится зеленым.

— Какого черта тебе нужно? — спрашивает Вольф, не пытаясь скрыть недовольство этим неожиданным визитом.

— Ладно, ладно, — обрывает его Зиг с высокомерной миной и со стуком кладет на стол портфель, где тот лежит с угрожающим видом бомбы замедленного действия. — Было бы разумнее держаться немного попроще, тебе не кажется?

Он щелкает пальцами и обнажает пожелтевшие от табака зубы в неприятной усмешке.

— Может быть, разумнее и для тебя, сынок, — говорит Вольф, усмехаясь по-волчьи[58]; Зигу эта усмешка ничего хорошего не сулит.

Зиг, сощурясь, смотрит на Вольфа.

— Даже если это будет последним моим делом в жизни, — шипит он, — я позабочусь, чтобы тебя и Порту изрешетили пулями еще до конца войны!

— Жалкий идиот, — надменно усмехается Порта. Берет стоящий перед Зигом полный стакан водки и с удовольствием выпивает залпом. Потом достает из кармана Зига сигару и просит прикурить.

Изумленный Зиг протягивает золотую зажигалку.

Порта не спеша прикуривает, потом выпускает к потолку громадные клубы дыма и кладет зажигалку в карман.

— Я не дарил тебе ее, — слабо протестует Зиг.

— Ты сказал «пожалуйста», разве не так? — снисходительно отвечает Порта, — а я теперь говорю «спасибо»! Приятно получать подарки.

— Я не потерплю этого! — возмущенно кричит Зиг. — Я отдам тебя под суд, Порта, я штабс-интендант!

— Ты недоумок, — заявляет Порта. — Будешь орать, так вышвырну тебя отсюда пинком!

Зиг в ярости вскакивает и сшибает кружку Грегора. Весь стол залит пивом.

Грегор укоризненно смотрит на него.

— Смотри, не промокни, сынок, — говорит он и вытирает стол офицерским шарфом Зига.

— Мой шарф! — рычит в бешенстве Зиг.

— Мое пиво, — улыбается Грегор, швыряя насквозь мокрый шарф под ноги.

— Ты соображаешь, что делаешь? — вопит Зиг, сжимая кулаки в бессильной ярости. — Ты за это поплатишься! Я тебе больше не кореш. Теперь я штабс-интендант. И у меня есть достаточно сильные друзья, чтобы давить таких вшей, как вы!

— Ты похож на кролика во время гона, — презрительно говорит Порта. — Штабс-интендант! Подонок армии!

— Ну, теперь тебе конец! — угрожающе кричит Зиг, размахивая над головой мокрым шарфом.

— Мы решили избавить тебя от тяжкого бремени жизни, — дьявольски усмехается Порта.

— Дал бы тебе пинка в задницу, если б не боялся испортить сапог, — говорит Вольф, покачивая ногой в шитом на заказ офицерском сапоге и восхищенно глядя на него.

— Ты арестован! — рычит Зиг, вытаскивая маузер. С убийственным блеском в глазах взводит курок и спускает предохранитель.

Старик молниеносно выбивает пистолет из руки штабс-интенданта.

— Теперь выбирай, решим все на месте, или я доложу о случившемся! В последнем случае ты уже не будешь чем-то вроде офицера! — резко говорит Старик, засовывая маузер в карман.

— Как понять — решим на месте? — неуверенно спрашивает Зиг.

— Болван ты. — Старик подтверждает кивком свои слова. — Нисколько не изменился с тех пор, как был у нас захребетником.

— Я был обер-фельдфебелем, — поправляет его Зиг, выпятив грудь. — А теперь офицер!

— Чушь, — холодно возражает Старик. — Ты гражданский служащий в мундире, и ничего больше! Ну, как? Избить нам тебя здесь, или выйдешь за кухню с Портой?

Зиг неуверенно раскачивается и напряженно думает. Он выше и сильнее Порты, был одним из лучших боксеров в учебном подразделении. С другой стороны, как знать, какой неожиданный финт может выкинуть Порта?

Примерно через минуту он отрывисто кивает.

— Я готов расквасить морду этому ублюдку!

Порта встает и церемонно снимает мундир.

— Если эта колышущаяся масса студня способна расквасить мне рожу, то я готов.

Вольф нагибается, что-то шепчет на ухо Порте, и тот трясется от смеха.

Вскоре после этого мы стоим кружком за кухней, ожидая, когда начнется драка.

Порта с Вольфом сближают головы и оглядывают Зига, как старые, многоопытные коты.

— Может, наденем перчатки? — вежливо спрашивает Порта. — Не хочется портить маникюр о такую рожу.

— По мне, можешь надеть хоть сапоги на руки, — презрительно кричит Зиг. — Все равно не нанесешь ни удара до того, как я размажу тебя по стенке!

— Знаешь, что офицер интендантской службы трахает твою жену, пока ты пересчитываешь мешки с картошкой? — развязно спрашивает Барселона.

— Пошел знаешь куда, — злобно кричит Зиг. — Моя жена ни с кем, кроме меня, в постель не ложилась! Она была девственницей, когда я с ней познакомился.

— Иначе б она не вышла за тебя, — подначивает его Малыш.

— Я займусь тобой, когда разделаюсь с этим, — злобно обещает ему Зиг.

— Ну, надевай же эти чертовы перчатки, — кричит он, приближаясь к Порте, который все еще возится с парой черных перчаток.

— Если ты готов, я тоже, — довольно улыбается Порта, натягивая перчатки до отказа.

— Первый раунд, — командует Старик, взмахнув рукой.

Зиг бросается вперед, будто бешеный слон.

Порта делает шаг в сторону, и Зиг проносится мимо, не ударив его. Вместо этого удар достается Грегору, тот взлетает в воздух и приземляется в рядах вянущей картошки.

— Эй, я тут! — кричит Порта, отошедший на несколько шагов. — Какого черта бьешь Грегора, если дерешься со мной?

Зиг, сопя, поднимается на ноги и потирает левый кулак.

— Я втопчу тебя в землю, — злобно рычит он. — В порошок сотру! Я целую вечность ждал такого случая!

— У меня кончилось терпение, — дружелюбно улыбается Порта. — Я чувствую себя так же. Даже похудел, думая, как бы отделать тебя.

И танцующим шагом приближается к Зигу, прикрывая лицо руками в перчатках.

Зиг пытается нанести прямой удар левой, но Порты там уже нет. Поворачивается, видит, как к нему несется что-то черное. И ударяет его в лицо с силой около двух тысяч восьмисот джоулей. Сильный удар приподнимает Зига и отбрасывает в мусорный ящик в нескольких метрах. Лицо его выглядит так, словно в него угодила разрывная пуля.

— Вызовите санитара! — резко говорит Старик. И быстро уходит в столовую. Он не хочет знать, что случилось с Зигом.

Вольф долго и громко смеется.

— В следующий раз он так легко не позволит противнику надеть перчатки, верно?

— Тогда ему придется усвоить кое-что, не так ли? — смеется Порта и наносит удар по толстой стальной плите возле двери, от которого остается вмятина.

— Хорошее дело, — восторженно кричит Малыш, — утяжеленные перчатки!

Порта снимает их. Это русские перчатки со свинцом под кожей на пальцах, взятые у мертвого лейтенанта НКВД.

— Merde, са va barder[59], — предостерегающе говорит Легионер. — Через пару недель, когда снова будет в состоянии думать, он поймет, что в этих перчатках было что-то неладное.

— И наплевать, — беззаботно отвечает Порта, ударяя утяжеленной перчаткой в стену. — В трудные минуты этой мировой войны я до сих пор мог сохранять голову ясной и нисколько не пострадал.

— А если он вздумает застрелить тебя со спины? — спрашивает Малыш, хорошо зная, что Зиг — опасный и безжалостный враг.

— Это я всаживаю пули в людей, а не они в меня, — хвастливо говорит Порта. Идет в столовую и осушает большую кружку пива.

— Черт возьми, ну и дождь, — говорит, содрогаясь, Малыш, когда мы возвращаемся в темноте в расположение роты.

На доске листок бумаги с надписью: «Второе отделение — специальная командировка». Нас это раздражает. Специальная командировка может означать все, что угодно.

Ровно в половине восьмого мы влезаем в кузов большого крупповского дизельного грузовика, приехавшего за нами.

— Смотрите, я жду, что рота сможет вами гордиться, — кричит гауптфельдфебель Гофман, когда мы отъезжаем. — Подобное задание — большая честь для таких шалопаев, как вы. Фюрер смотрит на вас! Грудь вперед, голову вверх, хищники!

Возле Шпрее мы поворачиваем и едем вдоль реки в сторону Шпандау.

— Я так и думал, — устало говорит Старик. — Казнь!

— Что ж, давайте радоваться, что она скоро окончится и весь оставшийся день мы будем свободны, — говорит Порта и принимается строить планы на вторую половину дня.

— Знал бы, что это казнь, — сердито говорит Барселона, — я бы сказался больным.

— Потому-то заранее и не говорят, — объясняет Грегор и опробует работу затвора винтовки.

— Почему не оставить эту дерьмовую работу СС или полиции вермахта? — возмущается Барселона. — Мы — солдаты, а не треклятые палачи!

— C'est la guerre, ты раб винтовки, как и все мы, — наставляет его Легионер. — Не размышляй, почему. Это твой долг, пока живешь на военной навозной куче — где, может быть, и умрешь.

— Испортите себе мозги, слишком много думая, — беззаботно говорит Малыш. — Какая вам разница, что приказывают делать? Когда я убиваю одного из приговоренных, думаю только о том, что это то же самое, как бросить на Реепербане хмыря в воду.

— Ты и сам играл роль этого хмыря, — язвительно говорит Порта.

— Нужда заставила, — вздыхает Малыш. — Да я и не долго сводничал. После того как меня накололи сто шестьдесят девять раз, я решил, что с меня хватит. Мне платили в час три марки. И я ушел из этого дела, но перед этим так отделал двух последних обманщиков, что они меня не скоро забудут.

За Моррелленшлюхтом, в песке между рядов согнутых ветрами елей, грузовик останавливается.

Промерзшие до костей, мы спрыгиваем. Ледяной ветер хлещет нам в лицо мелкими снежинками и заставляет всех поднять воротники сырых шинелей.

— Можно было б не начищаться, — раздраженно говорит Порта. — Взгляните на мои сапоги! Уже грязные! Черт, придется снова их чистить перед тем, как пойду на встречу с девицами в «Хитрую собаку».

Ворча, мы идем по утоптанной тропинке, где до нас прошли тысячи солдат.

Старик идет впереди, ссутулив плечи, вид у него далеко не бравый. С ремня свисает тяжелый «парабеллум». В нем восемь патронов. Для завершающих выстрелов.

Нас поджидает тощий, свирепого вида майор полиции вермахта. Он молча осматривает наше снаряжение. Особенно интересуется винтовками. Бранит нас и обзывает стадом грязных свиней, недостойных чести носить немецкий мундир. Не пытается скрыть того, что ему противно смотреть на нас. Только Юлиус Хайде получает похвалу.

— Стойте «вольно» и слушайте меня! — кричит майор сквозь летящий мокрый снег. — Мы используем прицельные лоскуты, хотя в них нет необходимости. Используем потому, что у меня были осложнения с командами, которые ими не пользовались. Теперь внимание: я хочу видеть, что все двенадцать пуль попали в эту мишень. Да поможет вам Бог, если обнаружу пулевое отверстие еще где-нибудь! Вчера двое болванов выстрелили человеку в пах. Это сущее разгильдяйство! Промахи обойдутся вам в три недели учебных стрельб днем и ночью. — Он сгибает колени, распрямляется и смотрит на нас злобными глазами. — Будьте сегодня начеку, — продолжает он резким голосом. — Будут присутствовать наблюдатели! Не обычная шваль из трибунала, нет — партийные шишки, пропагандисты и гражданская администрация. Они попросили разрешения присутствовать. Хотят видеть кровь, извращенные скоты! Из отделения будут выделены две охранные команды, и за рубеж безопасности не пускать никого, даже самого рейхсмаршала. Не хочу, чтобы здесь лежало больше трупов, чем необходимо. Обер-фельдфебель, рявкает майор, указывая на Старика, — ты в ответе за то, чтобы расстреляны были только приговоренные к смерти! Когда я уйду и больше не буду отвечать за то, что здесь происходит, можете скосить их всех, мне плевать. Невелика потеря. Но если хоть один наблюдатель будет ранен, пока я здесь, клянусь Богом, я пущу ваши кишки на шнурки для ботинок, все имейте это в виду. Мы здесь для того, чтобы выполнить приказ, и выполним его, как следует. Надеюсь, среди вас нет слабаков, способных упасть в обморок. Если кто окажется слаб в коленках, я лично займусь им по окончании дела и выбью позвоночник через голову! Черт возьми, что ты делаешь с каской? — кричит он на Малыша, который сдвинул ее на затылок так, что она напоминает еврейскую ермолку. — Как твоя фамилия?

— Кройцфельдт, — отвечает Малыш, смаргивая снег с ресниц.

— Может быть, генерал Кройцфельдт? — гневно рявкает майор.

— Нет еще, — отвечает Малыш, смахивая с лица потек талого снега.

— Спятил, солдат? Не касайся лица грязными лапами, когда стоишь «смирно»! Записать фамилию этого человека!

Старик подходит к Малышу и делает запись.

— Пропагандисты захотят сделать снимки трупов, — раздраженно продолжает майор, — но не позволяйте никому выходить за кордон, пока не смолкнет эхо выстрелов. Такое уже случалось. Какой-нибудь недотепа стреляет после всего отделения и попадает в какого-то болвана-зрителя. Я бы смеялся, не лежи ответственность на мне.

Хайде и мне достается задача привязывать жертв, самая неприятная при казни. Мы подавленно смотрим друг на друга, держа в руках короткие веревки. Идем к расстрельным столбам. Майор сказал, что использоваться будут два из них.

Мы продеваем веревки через отверстия в столбах из старых железнодорожных шпал. Видны отверстия там, где к ним крепились рельсы. В ряд установлено двенадцать столбов, при необходимости можно быстро произвести много казней.

Мы мерзнем перед расстрельными столбами, потом получаем разрешение отойти, но держаться поблизости.

Никто из важных наблюдателей еще не прибыл. Времени много. Приговоренные обычно появляются с опозданием самое малое на полчаса. Зрители уже здесь.

Нам приятно видеть, что они тоже дрожат от холода. С согнутой ели на нас печально смотрит ворона. Ветер хлещет столбы дождем и снегом. Продетые в отверстия веревки развеваются, словно маня приговоренных.

— Ну и погода для смерти, — уныло вздыхает Старик, поднимая воротник шинели вопреки всем уставам.

— Лучше, чем солнечный день, — высказывает свое мнение Грегор. — В такой холод мысль об уютной, теплой могиле утешает.

— Черт возьми, чего они не поторапливаются, чтобы мы могли пойти к девкам, — говорит Малыш, смахивая талый снег с шинели. Запускает гнилым яблоком в Хайде; тот молниеносно пригибается, мягкий плод летит мимо него и попадает прямо между глаз майору полиции вермахта.

Все в выжидающем молчании смотрят на майора, пока тот стирает с лица остатки гнилого яблока. Он снимает с головы блестящую каску и, сощурясь, смотрит на нее. Она тоже в ошметках. Жизнь вливается в него снова. С дикими глазами и ежиком волос, который топорщится, как шерсть на загривке бешеной собаки, он идет к Малышу, изрыгая поток брани и угроз.

— Я вытащу твои кишки через задницу, жалкая свинья! Что это, черт возьми, за игры?

Он пышет яростью и, кажется, готов сожрать Малыша, который стоит навытяжку, устремив взгляд пустых глаз на горизонт.

— Скотина, псих, как ты смеешь бросать в майора гнилыми яблоками? Совсем спятил? Привязать бы тебя к одному из столбов вместо приговоренного.

Добрые четверть часа он осыпает Малыша ругательствами.

Ворона на согнутой ели громко каркает. Звук такой, будто она смеется. Майор как будто тоже так думает. Запускает в нее камнем, но птица лишь взлетает на несколько сантиметров и снова садится на ветку, где принимается чистить перышки, чтобы соответствовать наставлением, когда состоится казнь.

Бормоча проклятья, майор идет к домику, где раздраженно звонит телефон. Ему потребуется время, чтобы забыть о втором отделении пятой роты.

По дороге, разбрызгивая воду из луж, подъезжает мотоциклист связи и спрашивает майора.

Солдаты распрямляются. Что-то должно произойти.

Майор выходит из домика.

— Казнь откладывается на три часа! — рявкает он.

Мы получаем приказ составить винтовки в пирамиду, как всегда делали ждущие солдаты с тех пор, как изобретено огнестрельное оружие.

Дождь усиливается, воющий ветер становится холоднее.

— Устраивайтесь поудобнее, — приказывает майор перед тем, как уехать в «кюбеле». — Я скоро вернусь!

Обязательные наблюдатели стоят, дрожа, возле домика. По никому не известной причине входить в домик запрещено.

Военный священник посинел. Из всех присутствующих он один без шинели.

Это наша девятая казнь с тех пор, как мы сошлись в пятой роте. Раньше расстрельные команды наряжали из саперов, но теперь зачастую наряжают из частей, где служили приговоренные.

Ветер леденит наши хребты. Мы греем дыханием красные, распухшие от холода руки.

Майор возвращается и приказывает раздать еду. Какой-то болван не потрудился как следует закрыть крышку контейнера, и еда еле теплая.

— Черт возьми, — бранится Порта, — мы имеем право на горячую еду! Эта дрянь, — он со злобой сует ложку в миску, — холодная, как задница обезьяны в сезон дождей!

Мотоциклист связи приезжает снова. Казнь откладывается еще на два часа.

— Значит, расстреливать придется уже в сумерках, — недовольно говорит Порта. — Очень надеюсь, что не при искусственном свете. Мне уже приходилось. Хорошего мало. Мы тащили жертву к столбу еще в темноте, а когда включили свет, все увидели, что это связистка. Тут и началось. Два человека из отделения бросили винтовки. Лейтенант прямо-таки помешался. Сломал шпагу о колено и швырнул обломки в офицера юридической службы. Его, конечно, уволокли, команду над отделением принял офицер полиции вермахта, и девушку мы расстреляли, только перед этим один из нас плюхнулся ничком на землю. Винтовка и каска полетели к ногам девушки, и она так закричала, что мы были близки к помешательству. Лейтенант оказался в Торгау и вернулся к нам рядовым. Через год его расстреляли в Зеннелагере за дезертирство. Не хочу расстреливать при искусственном свете!

— Я тоже как-то принимал участие в расстреле девушки, — говорит Грегор, — только это было солнечным утром. Я тогда служил в кавалерийском полку в Кенигсберге. Нам заранее сказали, что она проститутка.

Нам выдали шнапс, и мы были полупьяными, когда ее привели. Лицо у нее было до того бледным, что она казалась уже мертвой. Когда мы заряжали винтовки, ее так вырвало, что до нас долетели брызги. Я передвинул прицельную планку так, что дуло смотрело высоко над ее головой. Расстреливать женщину… я не мог сделать этого! Мне показалось, она обвисла до того, как мы выстрелили, и висела на веревках, не как обычно висят расстрелянные. Офицер полиции вермахта, слегка побледневший, подошел к ней, чтобы сделать завершающий выстрел. Выстрелил три раза из своего «вальтера». Мы стояли «вольно» и смотрели, как санитары срезали с нее веревки. Подходит врач и принимается орать, как сумасшедший. В теле девушки ни единой пулевой раны! Моим одиннадцати товарищам пришла та же мысль, что и мне, они стреляли мимо. Офицер полиции вермахта, новичок в этих делах, стрелял в землю.

Офицер-юрист, военный священник и все прочие орали все вместе. Какой скандал, и даже непредвиденный! Связистка тоже оставила их в дураках. Умерла от сердечного приступа.

Нам пришлось совершить путешествие. Всех во главе с этим офицером полиции отправили в пятисотый батальон в Хойберг. Там нас раскидали по разным взводам. Насколько знаю, в живых из того отделения остался я один. Я тоже давно был бы на том свете, если б не обогнал на десятитонном грузовике своего генерала. Я не знал, что это генеральская машина. Узнал потом, когда меня стала догонять БМВ с ним и двумя полицейскими вермахта. Я разогнал грузовик и затормозил так неожиданно, что полицейские приняли грязевую ванну в кювете, но у генерала в «хорьхе» была рация, и когда я подъехал к перекрестку в Келе, меня поджидала целая армия полицейских вермахта.

Генерал со своей лошадиной улыбкой спросил меня, могу ли я водить легковушку так же хорошо, как грузовик. Я не мог отрицать этого. Генерал так поежился в своем мундире, что зайчики от дубовых листьев на воротнике были, должно быть, видны во Франции.

Прощупав меня немного, генерал решил, что я родился на моторе и зачат парой клапанов. Два дня спустя я стал генеральским шофером, и если б не оберст по кличке Кабан, оставался бы в этой должности. Это означало бы, что я наверняка доживу до конца войны. Если ты генеральский шофер, твоя жизнь, считай, застрахована. Никогда не поедешь в такое место, где существует риск получить хотя бы царапину.

— А как же ты получил все свои цацки? — удивленно спрашивает Старик.

— Штаб постарался, — с гордостью отвечает Грегор. — Когда награждали моего генерала, что-то доставалось и мне. Когда ему дали Рыцарский крест с овощами[60], я получил Железный. А потом и Яичницу в серебре[61] и мог тоже пускать зайчики.

Майор снова уезжает в город.

Мы начинаем тихо надеяться, что казнь отменят.

Когда майор оказывается спиной к нам. Порта делает вслед ему непристойный жест.

— Не можешь подождать с этим, пока я не скомандую «вольно»? — раздраженно ворчит Старик.

— Тогда никакого удовольствия не будет, — непочтительно усмехается Порта, — это дерьмо уже скроется.

— Вот тебе и свободный день, — уныло вздыхает Малыш. — Другие давно уже в городе, всех девиц разобрали.

— Помню один случай, когда я был привратником в «Коте», — смеется Порта. — Приходит под вечер какой-то свихнутый хмырь, хочет разрядиться. Он был коммивояжером, торговал посудой и соответственно выглядел. Короче, ушел этот Посудник в зеленую комнату с Бригиттой из Хёхстера. Там он начал кусать ее за ухо. Она стукнула его и сказала, чтобы прекратил. Чуть погодя он укусил ее за левую грудь.

— Кончай кусаться, — нервозно кричит Бригитта. — Если голоден, дам тебе пакетик орехов! Ты пришел в бордель, а не в закусочную, и я не значусь в меню. Я здесь для того, чтобы меня трахали, а не жевали!

— Ну-ну, будь хорошей девочкой, — говорит Посудник с придурковатым выражением лица, — иначе папочке придется отшлепать тебя, так ведь?

Он обхватил ее и на этот раз укусил за другую грудь. Бригитта вышла из себя и попыталась садануть его ногой в пах, но он накачал мышцы, таская с собой посуду, поэтому легко перебросил ее через колено и несколько раз сильно шлепнул по голым ягодицам.

Господи, слышали б вы ее крики и вопли! Но чем больше она вырывалась, тем довольнее становился Посудник. Когда Бригитта наконец вырвалась, задница у нее была красной, как раскаленная плита. Она шипела, плевалась, а когда увидела свой зад в большом зеркале, принялась ругаться, как докер в холодное утро с похмелья. Показала ему свои груди со следами зубов.

— Каннибал проклятый, — бушевала она в бешенстве. — Испортил мне всю ночь! Кто захочет девочку с акульими укусами на грудях? Я познакомлю тебя с Большим Вилли. Он весит сто тридцать килограммов и не слишком тяжелый для своего роста. Оторвет тебе кое-что, как мушиные лапки!

— Нет, знакомиться с ним не хочу, — испуганно сдался Посудник. — Я только слегка пошутил.

— О, ты еще тот шутник, чертов извращенец! Мои груди — это моя банковская книжка, приятель!

Посудник несколько раз сглатывает, и хотя котелок у него варит неважно, биться головой о стену, чтобы она заработала, ему не нужно. И мысль о Большом Вилли, отдыхающем и набирающемся сил где-то под крышей «Кота», заставляет его соображать быстрее. Он достает пятьсот марок и спрашивает, не помогут ли эти деньги быстрее исчезнуть следам от укусов.

— Ты что, еврей? — спрашивает Бригитта. — Обрезанный? Я не хочу осложнений с расовой полицией.

Посудник с оскорбленным видом демонстрирует свой прибор. Обыкновенный немецкий. Потом Бригитта идет к двери, и он все понимает без слов. В его руке появляются еще пятьсот марок.

— Наконец-то сообразил, — улыбается Бригитта, засовывая деньги под раковину умывальника. Мысль о том, что они фальшивые, ей не приходила в голову. Она охотно ложится в постель с Посудником.

— Bon appetit[62], маленький каннибал, — заливисто смеется она. — Жуй, что угодно, а еще за двести марок можешь и шлепать. Я даю клиентам то, что они хотят, но все имеет свою цену!

Она вопила от удовольствия, пока Посудник обрабатывал ремнем ее ягодицы, а когда укусил за внутреннюю сторону бедра, замяукала, как кошка, имевшая успех у двух опытных котов.

— Я скоро вернусь, — пообещал, уходя, Посудник, но Бригитта поняла, что это ложь, когда полицейские взяли ее в сберегательном банке за попытку подсунуть две фальшивые купюры по пятьсот марок. Она, само собой, говорила, что не знала, что они фальшивые, но когда в ее комнате нашли поддельные двести марок, дела стали совсем плохи. Бригитта получила приличный срок, а Посудник бесследно исчез.

— Вряд ли стоит жить в Германии при такой особой разновидности социализма, — говорит Грегор. — Раньше можно было сказать полицейскому, чтобы он играл в сыщиков и воров без тебя, а теперь они являются среди ночи и стаскивают тебя с женщины. А если не признаешься сразу же, будут лупить тебя по морде, пока не станешь похож на бульдога.

— За границей Германию называют полицейским государством, — широко улыбается Порта. — Конституционные и гражданские права можно засунуть в задницу вышедшей на пенсию шлюхе с Реепербана!

Малыш, который ест хлеб с сахаром, с трудом проглатывает большой кусок, запивает его шнапсом и пивом. Потом протяжно, раскатисто рыгает.

— Что бы ни случилось, — апатично говорит он, — ты оказываешься в полицейском участке, тебя сажают на стул, отполированный до блеска сотней дрожащих задниц. Потом тебе говорят, что ты можешь отказаться отвечать на вопросы в соответствии с такими-то статьями. И что ты можешь потребовать адвоката. Но не успеешь ты взять в толк, на что имеешь право, тебе устраивают такой допрос, что даже сын Девы Марии признался бы в том, что спланировал последнее ограбление банка на Адольф Гитлерплатц и прострелил башку кассиру, потому что на нем был красный галстук. Гражданские права, — презрительно цедит он, — правды в этом не больше, чем в Библии. Раз живешь в Санкт-Паули, то и полиция, и обыватели считают тебя отпетым преступником, и если тебя избить как следует, можно добиться признания, что это ты совершил последнее нераскрытое преступление. А если живешь в одном из переулков возле Бернхард Нохтштрассе, где проститутки могут трахаться только в полной темноте, тебе даже не говорят о правах, а натравливают на тебя своих собак, чтобы потренировались вырывать из задницы куски мяса. Слышали последнюю новость? Собаки Вольфа искусали еще одного беднягу, который не мог расплатиться с этим живоглотом!

— Это злобные твари. С ходу вцепятся тебе в задницу, — говорит с отвращением Порта. — Я бы не держал таких зверюг! Даже если б они говорили на двенадцати языках, умели писать на санскрите и знали наизусть английские и прусские кавалерийские наставления.

— Собаки — сущие дьяволы, — говорит с ненавистью в голосе Грегор. — Все они безмозглые. Посмотрите на них. Одна начинает лаять, потому что мимо ее носа пролетела муха. Ей тут же отвечает другая четвероногая бестолочь, а потом и третья поднимает лай. И никак не успокаиваются. Могут лаять всю ночь. Никому спать не дадут. Господи, как я их ненавижу! Отравить бы всех, сделать чучела и поставить на колеса, чтобы треклятые любители собак могли их возить, а они бы не гадили на улицах.

— Послушай, — обращается Порта к Малышу, — Зиг расплатился?

— Он рассмеялся мне в лицо, сказал, что ты отправляешься за решетку и выйдешь оттуда только в горизонтальном положении с двенадцатью пулевыми ранами, — отвечает с меланхоличным выражением лица Малыш. — Не будь с ним четверых хмырей, я бы его по стенке размазал.

— Я размозжу этому ублюдку коленные чашечки, — ярится Порта, — и локти в придачу. Затолкаю его обратно в утробу матери!

— Давай прирежем этого мерзавца, а потом застрелим, — злобно предлагает Малыш. — Терпеть не могу ненадежных людей!

Порта задирает ногу и громко портит воздух, все господа возле домика укоризненно смотрят на нас.

— Смотрите, привязывайте приговоренных как следует, — серьезно предупреждает нас Старик. — Как-то на месте казни в Графенвёрте веревки не были завязаны как следует, и приговоренный бегал по площадке, будто курица с отрубленной головой. Какой это был скандал! Все перепугались. Священник был потрясен, как никогда в жизни, увидев, как расстрельная команда гоняется за приговоренным.

— Господи, — восклицает потрясенный Барселона. — Он убежал?

— Я же сказал, носился как безголовая курица, — бесстрастно отвечает Старик.

— Аттила[63] покатывался бы со смеху в седле, — усмехается Порта.

— Обычным людям ни за что не понять этого, — говорит Малыш, покачивая головой. — Просто невероятно, что может происходить в этой чертовой армии. Когда я был охранником в Торгау, однажды утром в четверг нам поручили вывести в расход одного матроса. Странный был тип, натворил много чего очень необычного. В школу он пошел семи лет и ухитрился три года просидеть в первом классе и еще три — в третьем. В четвёртом классе бросил школу. Нарушал он немецкие законы так, словно действовал по плану; перечень его преступлений был таким длинным, что на прочтение требовалось полгода. Трибунал приговорил его к расстрелу, но поскольку этот тип был необычным, расстрел заменили на повешение. В Торгау был один штабс-фельдфебель, мастер вешать людей, и это дело поручили ему. Потом обнаружили, что шеи у него, можно сказать, нет. Плечи и шея у него представляли собой одно целое, а как можно повесить человека без шеи? Спрашивается, для чего еще Бог дает шеи людям? Так вот, палач с приговоренным обсудили это дело и решили поручить военному флоту изготовить специальную веревку. Штабс-фельдфебель пообещал, что сделает свою работу быстро, не причиняя ему боли.

Только у него ничего не получилось. Первая попытка окончилась неудачно, потому что веревка не натянулась, как следует. Во всяком случае, так говорили. Матрос выскользнул из петли и полетел прямо в открывшийся люк. Не получил ни царапины. Упал на дно и сидит там, сквернословит.

— Надеюсь, не покалечился? — заботливо спрашивает Порта.

— Нет, поднялся снова на помост без помощи. Не доставлял нам беспокойств. Обзывал штабс-фельдфебеля неумелым болваном, понятия не имеющим, как вешать людей. Теперь петля затянулась крепко, и даже приговоренный сам сказал, что доволен. Но все равно ничего не вышло. Он снова выскользнул, будто угорь.

— Так можно убить самого крепкого негра, какой только жил на свете! — кричит матрос, второй раз вылезая из-под помоста.

Штабс-фельдфебель рассыпается в извинениях, а офицер-юрист обещает матросу, что если не получится повесить его и в третий раз, он получит помилование. И хоть верьте, хоть нет, он выскальзывает опять. Штабс-фельдфебель, ошалев, носится кругами по помосту, будто хочет укусить свою задницу. И не успели мы его остановить, как он надел петлю себе на шею и красиво спрыгнул в открытый люк. Когда мы подбежали, он был уже мертв. Исполнил на себе самом превосходное повешение.

Священник заговорил с Богом на латыни, а офицер-юрист, обвинитель и защитник пустились в юридический спор, и у них едва не дошло до драки. Матроса приговорили к смерти один раз, а казнили три раза подряд. Защитник сказал, что это противоречит правилам. Они решили обратиться за решением в военно-юридическую службу. Напрочь забыли, что обещали матросу помилование, если повешение не удастся в третий раз.

Все наблюдатели ушли. Не могли больше выносить этого. Вешать человека три раза за день — слишком для самого крепкого желудка.

Когда они разошлись, все мы, охранники, пошли к отверстию вытащить матроса, но он не хотел подниматься. Потерял всякое терпение.

Дежурный унтер приказал нам спуститься за ним, но такого желания ни у кого не было.

Мы привели из камеры военного моряка. Он продал катер местным жителям, когда служил в Норвегии, был дружелюбным человеком, умел говорить с людьми убедительно. И без всякого труда уговорил матроса подняться.

По этому поводу жутко спорили в разных судах и в конце концов надумали вернуть матроса во флот, чтобы там его могли расстрелять, однако кое-кто считал, что пули срикошетят от него, потому что он был костистым.

Какой-то умник в Киле сообразил, что наверняка избавиться от этого матроса можно, только утопив его, поэтому решили устроить ему протаскивание под килем корабля, как в добрые старые дни. Как вы знаете, приговоренных к смерти возить поездом запрещено, поэтому его повезли в Киль в «кюбеле». Это спасло ему жизнь. «Кюбель» так и не доехал до Киля, где матроса собирались «килевать».

За Целле пролетал английский истребитель-бомбардировщик, увидел «кюбель» и атаковал его, и трое «охотников за головами»[64] погибли. От них остались только каски и значки, но матрос не получил ни царапины. Смерть не хотела связываться с таким мешком костей, как он. Матрос будто в воду канул.

— Sacru nom de Dieu, ici commence a bouillir[65]. Как бы мне хотелось, взяв с собой в вещмешке все, что у меня есть, отправиться во Францию, — вздыхает Легионер, закуривая сигарету. — Франция, стакан хорошего вина и большая тарелка буйабеса. Mon Dieu, тоска меня просто гложет!

— Ты не собираешься дать деру, а? — с беспокойством спрашивает Порта. — «Охотники за головами» тут же тебя схватят.

— Если собираешься, то действуй, — говорит Малыш, — иди в ту сторону.

И указывает на запад.

Наблюдатели нетерпеливо расхаживают возле домика. Дождь перешел в мокрый снег, покрывающий их одежду. Внутри раздраженно звонит телефон. Все смотрят на домик.

— Казнь откладывается на два часа! — кричит нам адъютант юриста, словно объявляя изменение в расписании поездов.

— Черт возьми, — бранится Старик, — значит, искусственный свет.

— Может, их помиловали? — с надеждой говорит вестфалец. — Я был бы впервые рад, что потерял в ожидании столько времени.

— Сейчас уже никто не получает помилований, — угрюмо отвечает Старик. — Они зашли так далеко, что уже не могут себе этого позволить.

— На днях в Халле двум девушкам отрубили головы только за то, что те купили талоны на масло на черном рынке, — говорит им Грегор, осторожно ощупывая шею.

— В таком случае лучше уж есть маргарин, — пожимает плечами Малыш.

— Что слышно насчет ужина? — кричит Порта из-за кустов, где сидит на корточках со спущенными брюками.

— Майор ничего не сказал, — задумчиво отвечает Старик, — ну и черт с ним. Действуйте!

Малыш с Грегором быстро, бесшумно бросаются к грузовику.

— Если хоть притронетесь до возвращения к фасоли со свининой, пристрелю! — кричит Порта, подтираясь большим каштановым листом.

Контейнер с едой пахнет замечательно. Фасолевый суп густ, как каша. Там еще пол-ящика пива, и мы приходим в хорошее настроение.

— Отъезжающие гости не могут получить лучшего угощения, — радостно говорит Порта, набивая рот.

Нам забыли дать нож, поэтому куски свинины приходится передавать из рук в руки и откусывать. Вкус ее от этого не становится хуже.

— Натереть бы ее слегка чесноком, — продолжает Порта, запуская зубы в мясо.

— Буду рад, когда война окончится, — говорит Хайде, — и мы сможем снова заняться обычными маневрами.

— У тебя, должно быть, дерьмо вместо мозгов, — кричит Порта, покачивая головой. — Как только кончается одна война, вы, ублюдки, выходите на маневры и тут же начинаете новую войну, чтобы проверить, правильно маневрировали или нет.

— Войны больше не будет, — уверенно говорит Хайде. — Наша мировая война будет последней!

— Тогда на кой черт нужны армия и маневры? — удивленно спрашивает Старик.

— Армия — такая же естественная необходимость, как тюрьмы и полиция, — отвечает Хайде с изящным жестом.

— В этом что-то есть, — соглашается Грегор, задумчиво утирая подбородок. — Страна без армии — все равно, что мужчина без яиц.

— Хочешь поесть? — спрашивает Старик писаря офицера-юриста, который сел неподалеку от нас.

— Нет, спасибо, аппетита нет, — отвечает пожилой писарь.

— Оставь его, — говорит с отрывистым смешком Легионер. — Ему страшно видеть, как расстреливают людей!

— Зрелище не из приятных, — спокойно подтверждает Старик.

— Заставить бы всех, кто кричит о смертной казни, посмотреть, каково это — расстреливать человека, — говорит Грегор, согревая дыханием покрасневшие от холода руки.

— В Мадриде мы не поднимали из-за этого шума, — говорит Барселона. — Выстраивали приговоренных вдоль длинной стены и стреляли из пулемета. Всякий раз слева направо. Это было похоже на работу косилки в пшеничном поле. Потом смывали из шлангов кровь, очищая место для очередной партии. О наблюдателях и всем прочем не беспокоились. Зачастую обходились даже без суда.

— Выпьем молока от бешеной коровы, чтобы отогнать неудержимый страх, — говорит Порта, наполняя наши кружки.

— У вас есть шнапс? — удивленно спрашивает писарь.

— Вижу, это твой первый выезд, — смеется Барселона. — На таких загородных прогулках всегда есть огненная вода.

Порта протягивает миску за добавкой. Живот у него заметно раздулся. Он откусывает большой кусок свинины, проглатывает и запивает пивом и шнапсом.

— Господи, ну и обжора же ты, — удивляется Старик. — Куда только у тебя все вмещается?

Порта начисто облизывает ложку и сует в голенище, откуда может быстро вытащить, если проголодается снова.

Потом ложится на спину в вереск и подкладывает под голову каску вместо подушки.

— Убери с моих глаз свинину,— приказывает он Малышу. — Как только вижу ее, у меня заново начинаются муки голода, — вздыхает он. — Я всегда был таким.

И, приподняв зад, оглушительно портит воздух; звук долетает до домика, где мерзнут свидетели.

— Ты когда-нибудь наедаешься досыта? — спрашивает Старик со снисходительной улыбкой.

— Никогда! Честно, никогда, — отвечает Порта, даже не задумываясь. — Всегда есть место еще для нескольких глотков. В доме старого герра Порты на Борнхольмерштрассе на двери кладовой висели два громадных замка, чтобы его лучший сын не опустошил ее полностью. Аппетит довел меня до беды и в зеленной лавке, где я работал. Хозяин обнаружил, что я снимаю пробу со всех деликатесов.

Он достает из голенища флейту. Малыш начинает петь низким басом:

Sie ging von Hamburg bis nach Bremen

Bis dass der Zug aus Flensburg kam.

Holali-holaho-holali-holaho!

Sie wollte das Leben nehmen

Und legt sich auf die Schienen dann.

Holali-holaho-holali-holaho.

Jedoch der Schaffner hat's gesehen

Er bremste mit gewaltiger Hand.

Holali-holaho-holali-holaho.

Allein der Zug, der blieb nicht stehen,

Ein junges Haupt rollt in den Sand…[66]

К нам с возмущением подходит военный священник.

— Я запрещаю вам петь эту неприличную песню! — кричит он срывающимся голосом. — Фельдфебель, ты можешь поддерживать здесь порядок?

— Да, — отвечает Старик, продолжая сидеть на вереске.

— Какая отвратительная непристойность, — брызжет слюной священник. — Ведете себя, как уличные мальчишки!

— Мы и есть уличные мальчишки, — бесстыдно усмехается Порта. — Борнхольмерштрассе, Моабит.

— Хейн Хойерштрассе, Санкт-Паули, — нагло произносит вслед за ним Малыш.

— Скажите, пожалуйста, святой отец, — улыбается Порта, сведя каблуки, словно в стойке «смирно», но продолжая сидеть. — Бывали вы когда-нибудь в «Хитрой собаке» на Жандарменмаркт? Лучшие красотки во всем Берлине.

— Наглец, — с отвращением плюет священник и отходит к другим наблюдателям, стоящим возле домика.

— А новая жена командира полка ничего, — говорит Порта, облизываясь.

— Странная какая-то, — задумчиво говорит Грегор. — У нее в глазах светится желание, и она вечно демонстрирует свои прелести.

— Она военная вдова, — заявляет Барселона.

— Она состоит в браке с командиром полка, — недоуменно смотрит на него Старик, — и он был жив утром, когда мы уезжали.

— И все равно она вдова капитан-лейтенанта, который лежит на дне Атлантики со своей подводной лодкой 7-Б, — просвещает их Барселона.

— Может быть, она интересуется наукой и изучает мужские достоинства в разных родах войск, — громко смеется Порта. — Сперва флот, потом армия, а когда наш оберст отправится в Вальхаллу, перейдет в люфтваффе или в СС.

— Все равно она привлекательная, — говорит Грегор, блестя глазами. — Длинноногая, круглозадая, с высоким бюстом. Упрашивать меня ей бы не пришлось. Я бы вошел в нее, как нож в масло!

— Боюсь, ты был бы разочарован, — говорит Порта с видом знатока. — От нее за километр разит партией и BDM[67]. Я не удивлюсь, если у нее в этом самом месте свастика, вращающаяся не в ту сторону, и туда есть вход только членам партии!

— Девицы из BDM не самые худшие, — возражает ему Грегор. — Их обучают в брачных школах, чтобы они могли ублажить счастливого мужа-воина, когда он возвращается с войны с рваным фашистским знаменем и обмороженным членом!

— Брачные школы? — удивленно спрашивает Старик. — Они в самом деле существуют? Я думал, это шутка.

— Господи, приятель! — негодующе восклицает Грегор. — Этих девок из BDM обучают всем постельным трюкам, и они ни с кем не сойдутся без хорошей предварительной подготовки. Например, они вставляют в задницу кусок мела и учатся им писать под диктовку: «Ein Reich! Ein Volk! Ein Führer!»[68]. От этого упражнения они становятся такими гибкими, что могут заставить девяностолетнего члена партии вспомнить, что у него кое-что есть между скрипучими старыми ногами.

— Я как-то знал одну графиню, до того воспитанную, что она могла пойти с тобой только в том случае, если укусишь ее за ягодицу и наполнишь это самое место шампанским, — спокойно, уверенно говорит вестфалец.

— Такие заходят и в кафе «Кеезе», — говорит с важным видом Малыш. — Я однажды встретил там настоящую герцогиню из рода Гогенцоллернов. Она приходила на Реепербан инкогнито, называла себя Иной фон Вайнберг. На уме у нее была опера. Как только мужчина входил в нее, она начинала петь что-нибудь из Вагнера. Все в доме знали, когда она трахается.

— Существуют гораздо более экзотичные способы, чем укусы в задницу и пение Вагнера, — похотливо усмехается Порта. — Мы, когда освободили Париж, встретили возле кафе де ла Пэ двух девиц собравшихся потрахаться с оккупантами. У одной была вставлена в задницу пробка от шампанского с прикрепленной скрипичной струной. Когда девица начинала тяжело дышать, нужно было медленно вытаскивать пробку. Вы представить себе не можете, как тренькала и бренчала при этом струна. Издавала не более, не менее, как «Марсельезу» во всю громкость.

— Наверно, ничего более сложного не может быть, — говорит Старик, раскуривая трубку с серебряной крышечкой.

— Я слышал, — продолжает Порта, — что получается еще лучше, если в пробке гвоздь. Квадратного сечения, с зазубринами, но, само собой, это могут делать только те девицы, у которых нет геморроя.

— Задницу можно использовать много для чего, — блаженно улыбается Малыш. — Давид, еврей-меховщик с Хейн Хойерштрассе, мог играть задницей на жестяной дудке начало «Deutschland, Deutschland über alles»[69]. Только ему нужно было сперва наесться горохового супа.

— Задницей? — недоверчиво спрашивает Хайде.

— Ну да, — гордо отвечает Малыш. — Этот еврейчик Давид мог полагаться на нее во всех случаях. Как-то он едва не свел с ума полицейских, расхаживая с полицейским свистком в заднице. Они арестовали на Реепербане всех чревовещателей, решив, что это они издают трели свистков. Как-то мы отправились на выставку картин и шли по узкому коридору, Давид так громко пукнул, что со всех картин осыпалась краска, и они превратились в ценные функционалистские произведения искусства!

— Моя жена жутко опростоволосилась, — говорит, доставая письмо, вестфалец. — Забеременела — и не знает, от кого.

— Должна знать, черт возьми, — говорит с отвращением Хайде. — Все немецкие женщины знают, кто отец их детей.

— Ну да, как же! — раздраженно отвечает вестфалец. — Попробуй подставить задницу под циркулярную пилу, а потом указать, какой зубец коснулся ее первым.

— Твоя жена такая? — презрительно фыркает Хайде.

— Конечно, — гордо отвечает вестфалец. — Думаешь, я женился бы на домоседке, которая может получать удовлетворение только с метловищем?

— Скоро опять Рождество, — задумчиво говорит Старик и снова разжигает трубку. Она то и дело у него гаснет. — Кажется, уже больше века я не проводил Рождества дома с Лизелотте и мальчиками.

— Может, у нас будет такое же бурное Рождество, как в прошлом году, — с надеждой говорит Порта. — Кто-нибудь непременно устроит какое-то бесчинство.

— Да, на Рождество всегда что-то случается, — весело смеется Грегор. — Никогда не забуду одно, когда еще возил генерала. Само собой, я не проводил праздник с ним. Меня отправили в унтер-офицерскую столовую. Там отнюдь не было скучно. Когда мы ели мясное блюдо, фельдфебель Берг, старший писарь дивизии, вытащил свой «парабеллум» и приставил дуло к переносице, дабы все видели, что он собирается покончить с собой. Мы, сидевшие поблизости, видели, что он вынул обойму. Этот старший писарь был большим шутником.

— Прощайте, товарищи, — крикнул он и выжал из глаз две пьяные слезы. — Передайте привет фюреру!

Это были его последние слова. Потом мы услышали выстрел, половина его черепа слетела и, похожая на старую карнавальную маску, шлепнулась на колени нашему главному механику. Фельдфебель Берг был известен своей небрежностью. Обойму он вынул, но забыл, что в патроннике есть патрон, и для него это очень плохо кончилось. Вылетевшая гильза упала в мой пудинг. Никогда не забуду глупого выражения на его лице перед тем, как он сполз под стол.

— На Новый год обычно тоже кое-кто гибнет, — вмешивается в разговор Малыш. — В прошлом году я был в Бамберге. Какую мы устроили встречу Нового года! У нас был парень, тупой, как коровья лепешка, и его поставили охранять склад с взрывчаткой. Роясь там, он стащил несколько сигнальных бомб, с виду очень похожих на бразильские сигары. Зажигаются они так же, спичкой или раскаленным угольком. Первую бомбу он бросил в окно перед самым ужином. Зажигаться она никак не хотела, поэтому фельдфебель, начальник столовой, дал ему сигару. Парень закурил ее, а потом запалил другую бомбу. Вскоре он перепугался и принялся выбрасывать бомбы в окно ради спасения жизни. Потом дело обернулось скверно, потому что он был уже пьян. Сигару выбросил в окно, а в рот сунул бомбу. Вся столовая была в крови и ошметках мяса. Этот дурачок постоял немного, покачиваясь, без головы. Потом кто-то крикнул: «С Новым годом!», и он шлепнулся на пол.

— Выкурил, значит, последнюю сигару, — сухо замечает Порта и наливает себе еще одну большую порцию шнапса.

И выпив, начинает горланить:

Liebe Leute, wollt Ihr wissen,

Was einem Fahnrich einst geburte,

Ja, fur die Nacht ein schones Madel

Oder fünf und zwanzig Flaschen Bier…[70]

Стоящие возле домика наблюдатели вытягивают шеи, будто куры, завидевшие ястреба.

Священник направляется к нам, однако на полпути отказывается от своего намерения и возвращается обратно.

Уже почти совсем стемнело, когда по склону спускается «кюбель», а за ним — грузовик и закрытый транспортер для перевозки личного состава.

Колонну замыкают трое полицейских вермахта на мотоцикле с коляской.

— Явились, — говорит Порта и вытягивает шею, будто гусь, увидевший идущую его кормить дочку крестьянина.

— Пропади они пропадом, — злобно бормочет Старик, поправляя снаряжение. — Вставайте. Надеть каски! Разобрать из пирамиды винтовки! Строиться по три! Этот треклятый майор может заставить нас маршировать до самого Морелленшлюхта. Черт возьми. Малыш, посмотри на себя!

— Посмотреть? — удивленно переспрашивает Малыш, сдвинувший каску на затылок. — Знаю, что я не красавец, но я всегда был таким!

— Поправь снаряжение и каску, — сердито прикрикивает Старик.

Разговор между наблюдателями возле домика прекращается. Все смотрят на машины, которые остановились неподалеку от вереска.

— Отделение, смирр-но! — командует Старик и козыряет майору.

— Все в порядке, фельдфебель?

— Так точно!

— Пропагандисты и зеваки прибыли? — спрашивает майор, глядя в сторону домика.

— Нет, герр майор. Я их не видел.

— Скоты! — рычит майор и злобно плюется. — Приговоренные уже здесь. Они поумирают со страху, если мы вынудим их дожидаться, сидя рядом с собственными гробами! Что за проклятый день! — Содрогается под холодным дождем и указывает на грузовик. — Прожектора там. Установите их, фельдфебель, быстро! Нам предстоит ликвидировать троих!

— Троих? — восклицает Старик в испуге.

— Я сказал — троих. — Майор скалится в зверской усмешке.— Их нужно расстреливать по одному, чтобы избежать риска дважды проделывать с кем-то одно и то же. К столбам они пойдут одновременно. Так проще всего. Производить расстрел будем слева направо!

— А завершающие выстрелы? — спрашивает Старик со страхом в душе.

Майор несколько секунд изучающе на него смотрит.

— Дрожь берет, фельдфебель? Не волнуйся! Этим я займусь сам. Ты командуй отделением, никакого перерыва между приказаниями. В темпе! На каждую винтовку по обойме, после первого выстрела перезаряжать и немедленно ставить на предохранитель. Потом целиться снова. Ясно?

— Так точно, — негромко отвечает Старик, сглатывая.

Три мощных прожектора наведены на стоящие вертикально железнодорожные шпалы, используемые как расстрельные столбы.

Майор бросает две веревки Грегору, которому предстоит стать третьим привязывающим.

— Если что случится помимо обычной программы, — злобно говорит майор, — вы находитесь под моим началом, и если я прикажу стрелять, стреляйте, хотя бы перед вами был священник, генерал или кто бы то ни было. — Глубоко вздыхает, стирает влажный снег со зверской физиономии и снова смотрит в сторону домика. — Никогда не знаешь, что может взбрести в голову наблюдателям!

По вереску едут два темно-серых «мерседеса» с командирскими флажками на крыльях. Их фары высвечивают санитарную машину. В унылых сумерках видны красные и белые генеральские петлицы.

— О, Господи, — нервозно стонет Старик. — В хорошей же мы компании! Интересно, кто отправляется в долгое путешествие на сей раз?

— Nacht und Nebel[71], — угрюмо отвечает Грегор.

Генералы и те, кто сопровождает их, громко разговаривают. До нас долетает аромат дорогих сигар.

Пропагандисты фотографируют. Сверкают яркие фотовспышки.

Наблюдатели отходят от домика. Кое-кто из них громко смеется. Какой-то оберст пускает по рукам фляжку.

Подходит майор и дает Старику четыре белых лоскута.

— Для прицеливания, — отрывисто говорит он. — Как только преступники будут привязаны к столбам, повесишь лоскуты им на шеи.

— Их четверо? — в смятении спрашивает Старик.

— Вон едет четвертый, — усмехается майор, указывая на спускающийся по склону автозак.

Старик бледнеет. Четыре казни для одного отделения! Суровая задача.

— Что за отвратительная погода, — говорит майор, поднимая взгляд к низко нависающим тучам. — Здесь все время шел дождь?

— Так точно, герр майор. Дождь, снег, и становится все холоднее, — отвечает Старик, глядя куда-то за вереск.

Майор поднимает воротник кожаного пальто, угрюмо кивает и смотрит на продолжающих фотографировать пропагандистов.

— Если б я не был ответственным, — негромко говорит он, — то был бы рад видеть, как вы перестреляете этих свиней. — Смотрит на часы и поворачивается к Хайде. — Знаете, как их привязывать? Через десять минут мы приведем ведущих актеров!

Почему через десять, он не говорит.

В домике звонит телефон.

— Если они решили прислать еще приговоренных, — негромко говорит Старик, — то пусть ищут другого командира отделения!

— En avant, marche![72] Без глупостей! — предостерегает его Легионер.

Майор широким шагом выходит из домика.

— Те, у кого веревки, быстро марш! — громко командует он.

Хайде молодцевато шагает к автозаку в положенных четырех шагах позади майора. Две новых веревки он держит в левой руке, как сказано в наставлении.

— Смотреть противно, — говорит Грегор, затыкая веревки за ремень.

— Разве нам не нужно идти? — спрашиваю я, видя, что Грегор остается на месте.

— Пусть еще раз скомандует, — отвечает он. — Чем медленнее будем двигаться, тем дольше проживут эти бедняги!

— Вряд ли они поблагодарят тебя за это.

— А вы, черт возьми? — рявкает майор, оборачиваясь и видя, что мы с Грегором не двинулись с места. — Спите, что ли? Бегом!

Мы трусим похожей на бег рысцой. Я держу веревки в левой руке. Не осмеливаюсь заткнуть их за ремень, как Грегор.

Майор отпирает заднюю дверцу транспортера специальным ключом. Двое унтер-офицеров из саперного полка стоят чуть в отдалении, держа наготове взведенные МП.

В машине сидят скованные друг с другом трое арестантов. Пол покрыт толстым слоем опилок. В одной стороне лежат три бумажных мешка, в какие мясники кладут половины туши.

Дверца ударяет майора по пальцем, и он разражается потоком брани. Дождевая вода струится с его каски на кожаное пальто.

— Проклятье, — раздраженно рычит майор, отворачиваясь от двери.

И снимает с арестантов цепи.

— Вылезайте, — хрипло приказывает он и чуть ли не выталкивает их.

Трое приговоренных неуклюже высыпают из машины и нервозно озираются. Холодный, сырой воздух пронизывает их тонкие красные робы.

Я с трудом сдерживаю рвоту. Внезапно мне хочется оказаться снова на фронте, подальше от всего этого лицемерия зоны безопасности.

Майор сам приводит четвертого арестанта. Это пожилой человек, бледный, как труп.

Майор держится вежливо, подобострастно.

— Сюда, герр генерал, — говорит он, указывая на расстрельные столбы.

Мы с любопытством смотрим на арестанта. Приговоренный генерал! Распрямляем спины.

Почтение к офицерам столь высокого звания у нас в крови.

Хайде выпячивает грудь, кладет руку на плечо младшего приговоренного и срывающимся голосом кричит:

— Если попытаешься бежать, я пущу в ход оружие!.

С щелканьем взводит курок «парабеллума» и размахивает им.

— Идиот, — шепчет Грегор и презрительно плюет.

Хайде бросает на него злобный взгляд и приподнимает пистолет. Кажется, что он хочет застрелить Грегора.

— Не можете повременить со своими личными ссорами, пока все не будет окончено? — негромко спрашивает один из приговоренных.

Мы узнаем его. Это наш оберст с Северного фронта.

Хайде опускает голову и прячет пистолет в кобуру.

Тесно сбившись, мы идем по мокрому вереску.

От домика за нами следят любопытные глаза. До нас доносится запах сигарного дыма.

Пропагандисты готовятся фотографировать. Толкаются с бранью, выбирая удобное для съемки место.

Я иду рядом с фельдфебелем из люфтваффе. За нами следуют Грегор с оберстом.

— Бегите, если в состоянии, герр оберст, — говорит Грегор, слегка его подталкивая. — Бегите со всех ног. До леса не больше ста метров, и никто из отделения не станет стрелять, целясь в вас!

— У тебя живое воображение, унтер-офицер, — негромко отвечает оберст. — Куда мне бежать?

— Проклятье, — удрученно вздыхает Грегор. — До сегодняшнего дня армия мне нравилась. Теперь к черту их! Теперь или они, или я!

— Окажется, что они, — почти весело улыбается оберст.

— Эта проклятая армия еще у меня увидит! — яростно шипит Грегор и пинает куст вереска, тот взлетает над белой землей.

— Сигареты у тебя есть? — спрашивает фельдфебель из люфтваффе.

Я зажигаю сигарету и протягиваю ему. Предлагаю всю пачку.

— Спасибо, но выкурить ее у меня не будет времени.

Давать арестантам сигареты строго запрещено, только мне плевать. Я даже не потружусь посмотреть, заметил ли это майор. Мне могут дать только полтора месяца ареста, как-нибудь их переживу.

Старик видит оберста, решительно подходит к нему и крепко пожимает руку.

— Пошевеливайтесь, — нервозно кричит майор. — Давайте кончать с этим!

— Попал бы этот гад в нашу часть, — презрительно ворчит Грегор. — Быстро стал бы походить на сито!

— Спиной к столбам, — приказывает майор и ударяет пинком фельдфебеля по ногам, чтобы он приставил пятки ближе к столбу. Грубо заводит за столб его руки.

— Привязывай, — приказывает он мне.

Меня выворачивает прямо на его блестящие сапоги. Майор с диким рычанием отскакивает назад.

— Вылижешь их дочиста, как только закончим дела здесь!

Дрожащими руками я связываю руки фельдфебеля за расстрельным столбом.

— Крепче, — кричит в ярости майор. — Что это за узел?

Он вырывает у меня из рук вторую веревку и сам привязывает ноги фельдфебеля.

— Такого злобного ублюдка, как ты, я еще не встречал! — гневно говорит фельдфебель и плюет майору в лицо.

— Спятил?! — вопит майор. — Я тебе за это… — и умолкает, поняв, что ничего сделать фельдфебелю не может.

— Знаешь, ты гнусная тварь, — презрительно говорит фельдфебель. — Рано или поздно кто-нибудь привяжет к столбу тебя!

— Ошибаешься, — рычит в ярости майор. — Такое происходит только с ничтожествами вроде тебя!

Он резко поворачивается и подходит к следующему столбу, где помогает Хайде привязать рядового.

Потом осматривает веревки, которыми привязан оберст. Грегор завязал их еле-еле. Он одержим мыслью о бегстве оберста. Майор в ярости орет на Грегора.

Приговоренного генерала он привязывает сам.

— Прицельные лоскуты, — нетерпеливо кричит майор Старику. — Прицельные лоскуты, фельдфебель!

Он уже в такой злости, что хочет все сделать сам. Вырывает лоскуты из рук Старика и вешает их на шею приговоренным.

— Священник, — кричит он, повернувшись к наблюдателям, — куда он делся, черт возьми?

Из домика, спотыкаясь, неуклюже выходит священник с Библией в руке.

— На кой черт, по-твоему, ты здесь?! — орет майор, дошедший до белого каления.

Священник от испуга роняет Библию, поднимает и вытирает ее. Бормочет что-то неразборчивое каждому из приговоренных. Потом ковыляет обратно в домик, словно хочет спрятаться.

— Командуй, фельдфебель! — рычит майор, расстегивая кобуру.

— От-деление! Равнение направо! — хрипло приказывает Старик.

Они шумно равняются. Малыш роняет винтовку. Пожимает плечами и виновато улыбается красному, как рак, майору.

— Смотреть перед собой! Целься!

Еще одна винтовка стучит о землю, и вестфалец падает ничком.

— Сборище нервозных старых дев! — злобно бранится майор. — Слабаки! Неженки!

— Пли! — приказывает Старик. Грохот выстрелов сотрясает весь Морелленшлюхт.

Маленькими молниями сверкают фотовспышки пропагандистов.

Рядовой-пехотинец обвисает на веревках, грудь его вся в крови. Вестфалец лежит среди кустов вереска в обмороке. Каска свалилась с его головы и наполняется дождевой водой.

— Оружие — заряжай! — командует Старик, отводя глаза от столбов.

Клацают затворы, в патронниках новые патроны.

— Целься!

Лучи прожекторов перемещаются к следующему столбу.

Фельдфебель люфтваффе выглядит в ярком свете белым, как мел. Даже его кроваво-красная тюремная роба кажется белой.

— Пли!

Винтовки грохочут снова, от бруствера в противоположном конце раскатывается эхо.

Фельдфебель так крепко привязан к столбу, что остается стоять вертикально. Лицо его выглядит ужасно. Пуля оторвала часть его верхней губы, разбила зубы и десны.

Прожектора гаснут, и сквозь дождь в третий раз звучит команда:

— Заря-жай! Целься!

Лучи света останавливаются на оберсте, тот смотрит в них с язвительной улыбкой. В этом ярком свете он не может видеть своих палачей.

— Прости нам наши грехи, — лицемерно бормочет священник.

Гремят выстрелы.

Оберcт поникает и висит на веревках, будто сломанная ветвь.

Темнеет. Прожектора гаснут, дождь усиливается. Ветер кружит сухую листву на расстрельной площадке.

Малыш выкрикивает в дождь длинное, злобное ругательство.

Майор резко поворачивает голову и смотрит на него.

Малыш только пожимает плечами.

Офицер военно-юридической службы подходит к генералу Вагнеру и что-то тихо говорит ему.

Майор подает знак Старику.

— Целься! — приказывает Старик.

Прожектора вспыхивают снова.

Генерал гордо улыбается.

— Пли! — раздается приказ Старика сквозь шум дождя.

Стволы винтовок ходят туда-сюда. Четыре казни подряд — это слишком. Выстрелы раздаются нестройно.

Генерал вопит от боли. Ни один выстрел не оказался смертельным. Две винтовки со стуком падают в вереск. Двое людей упали в обморок.

Майор истерично кричит:

— Стреляйте! Стреляйте!

Старик смотрит на него непонимающе, не знает, что делать. Все отделение лишилось присутствия духа.

Порта с Малышом резко поворачиваются и спокойно уходят, положив на плечо винтовки, словно охотники на уток по пути домой.

Несколько фонариков разрезают лучами темноту.

— Выключите их! — кричит кто-то.

Подбегает врач. Тяжело раненный генерал душераздирающе кричит.

Смертельно бледный майор в смятении смотрит на него. Потом берет себя в руки, достает из кобуры вороненый «вальтер», подбегает к столбу и приставляет дуло к затылку раненого генерала. Раздается только щелчок.

Майор, пошатываясь, смотрит на пистолет. Глаза его странно блестят. Вынести такое испытание трудно даже бесчувственному офицеру полиции вермахта.

Старик внезапно распрямляется.

— Целься! — бешено кричит он.

Полуошалелое отделение целится.

Расстрельный столб в темноте виден смутно. Никто не думает включать прожектора. Старик стоит спиной к столбу, смотрит на отделение.

— Пли! — пронзительно кричит он.

Вразнобой раздаются выстрелы.

Майор издает долгий, пронзительный вопль и падает на землю.

Среди наблюдателей неистовое смятение. Группа старших офицеров с двумя генералами во главе бежит в нашу сторону.

— Разрядить винтовки, поставить на предохранитель! К но-ге! — приказывает Старик с отработанной фельдфебельской четкостью.

Генералы останавливаются прямо перед отделением. Растерянно смотрят на нас, затем на казненного генерала с изрешеченной грудью, повисшего на веревках, потом на майора, лежащего в луже крови сбоку столба. Лицо его превратилось в кровавую кашу, большая часть шеи вырвана.

Старик щелкает каблуками и подносит руку к краю каски.

— Приказания выполнены, герр генерал!

— Благодарю, благодарю, — пищит в растерянности пехотный генерал. Он еще не совсем понял, что произошло.

Другой генерал снова смотрит на мертвого майора.

— Это всецело его вина, — кричит он, словно оправдываясь. — Наставлениями запрещено появляться перед расстрельной командой! Будем считать это досадным несчастным случаем!

— Как насчет заключительных выстрелов? — спрашивает врач.

У какого-то обер-лейтенанта внезапно появляется в руке пистолет. Он твердым шагом переходит от столба к столбу. Всякий раз, когда останавливается, раздается неприятный хлопок. Последним оказывается генерал.

Обер-лейтенант бросает взгляд на лежащего майора, потом убирает пистолет в кобуру.

Появляются двое санитаров с бумажными мешками. С трудом заталкивают тела в мешки.

— Помогите нам! — кричат они Порте и Малышу, которые разговаривают, стоя с двумя саперами у ближайшего грузовика.

— Это не наша обязанность, — резко отказывается Порта. — Мы не мусорщики!

— Шкуры! — кричат им санитары.

— Хотите попытать счастья? — спрашивает Порта, сдавая карты на четверых перед саперами.

Один нерешительно кладет пять марок, другой две марки.

— Что за черт? — презрительно кричит Порта. — Это что, сбор на благотворительные цели? Ставки не меньше ста марок!

— Ты, видно, помешанный, — говорит один из них, но с этими словами кладет сотню.

Порта переворачивает остаток колоды.

— Видишь, — усмехается он, когда сапер выигрывает, — просто, не так ли?

И придвигает к нему две сотни.

Когда саперы выигрывают четыре раза подряд, Порта предлагает увеличить ставки.

— Ставим по пятьсот марок, — предлагает он с деланной улыбкой.

Но саперы побаиваются. Они ставят четыреста марок и снова выигрывают.

— Жалеешь, что не поставил пятьсот, а? — лукаво спрашивает Малыш, поглаживая сотенную банкноту.

— Еще бы, — разочарованно отвечает один из них и выкладывает все свои деньги. Гораздо больше, чем уже выиграл.

— Будешь делать ставку? — спрашивает Малыш, слегка толкая другого сапера.

Тот угрюмо кивает и опустошает карманы.

— А ты? — спрашивает он, глядя на Малыша.

— У меня дурное предчувствие, — отвечает Малыш и кладет сто марок.

Порта открывает свою карту. Туз пик.

У саперов — десятка и пятерка. У Малыша — король.

— Вот такие дела, — вздыхает Порта, сгребая деньги. — Почему не рискнули в прошлой партии? Были бы теперь богачами. Ну что ж, пока! — говорит он, идя к другому грузовику, в который взбирается наше отделение.

Санитары бросили последнее тело в тюремный фургон. Хлопает дверца, и вскоре эти машины скрываются за гребнем холма.

Как только мы приезжаем обратно в казарму, нам выдают шнапс и особый паек.

Подходит главный механик Вольф. На свой обычный манер важной персоны закуривает громадную сигару и выпускает дым нам в лица.

— Жаль, что не тебя пускали в расход, — дружелюбным тоном говорит Порта. — Самолично отстрелил бы тебе кое-что!

— Нервничаете, да? — злобно усмехается Вольф. — Я бы тоже нервничал на вашем месте. Похоже, у вас опилки вместо мозгов, и вы еще толком не поняли, в какое дерьмо вляпались! Когда война окончится и начнется подведение счетов, вас всех, скорее всего, расстреляют!

— Как это понять? — резко спрашивает Старик. — Кто станет нас расстреливать?

— Может быть, янки, — радостно улыбается Вольф, — уж не говоря об Иване!

— Заткни пасть, у тебя воображение, как у больной крысы! — неуверенным голосом кричит Порта.

— Эти ублюдки делают то же самое, — гневно возражает Грегор.

— Конечно, — дьявольски улыбается Вольф, — но кто напомнит им об этом, когда они выиграют войну? Победители всегда правы. А побежденным приходится расплачиваться! Вот увидите! Вам оторвут яйца за то, что не отказались производить этот расстрел!

— Не может быть, — громко возражает Малыш. — Что сталось бы со мной, скажи я майору, что отказываюсь?

— Он пристрелил бы тебя, — весело улыбается Вольф.

— Наши противники тоже это знают, — с беспокойством говорит Барселона, уже содрогаясь при мысли о мире, который превратился из страстной надежды в жуткую угрозу.

— Знают, конечно, — злорадно отвечает Вольф, обнажая крепкие, ухоженные зубы в широкой улыбке. — Только это волновать их не будет. Им нужно свершить над кем-то месть, а такие ублюдки, как вы, подходят для этого в самый раз!

— Они не такие, — возражает Грегор со страхом в глазах.

— Если б вы слышали радио противника, — понимающе улыбается Вольф, — то молились бы, чтобы война длилась сотню лет!

— Должно быть, они сумасшедшие, — с беспокойством говорит Старик.

— Не больше, чем мы. — Вольф неудержимо смеется. — Как хорошо, что я не палач! Боже Всемогущий! Но если вас это утешит, детки, я буду присутствовать при вашем расстреле! Мне вас жаль, только не просите меня плакать, когда вас отправят в Вальхаллу с двенадцатью пулевыми ранами в телах!

— Похоже, нам придется приложить все силы, чтобы выиграть эту войну, — задумчиво говорит Барселона, отодвигая еду.

Аппетит у него пропал.

— Со дня рождения у меня было предчувствие, что жизнь такая же безумная, как и жестокая, — убежденно говорит Малыш. Заказывает пива и шнапса, обещая подавальщику-ефрейтору избить его, если не обернется мигом.

Мы топим свой страх ведрами пива и шнапса. Потом начинаем мешать с пивом красное вино и быстро пьянеем.

Уже поздно, когда мы покидаем столовую и идем с пением по плацу.

Малыш запевает самым пропитым басом, какой только кто-либо слышал:

Er wollte mal, er konnte nicht, er hatt ihn in der Hand,

Da ist er voll Verzweiflung die Stube lang gerannt.

Er wollte mal, er konnte nicht,

da Loch war viel zu klein…[73]

ПОБЕГ

По приказу ОКВ[74] преступник был расстрелян 27.12.1944 в 6 часов 55 минут. Фрау Вере Бладель за помощь в аресте выплачена сумма в сто рейхсмарок.

Рейнольд,

майор тайной полевой полиции

Двое санитаров крепко придавливают окровавленного человека к столу. Прижимают к его рту пакет первой помощи, чтобы заглушить крики. Все обезболивающие средства давным-давно израсходованы. Русская медсестра подает врачу хирургические инструменты.

— Крепко держите ногу, — глухим голосом приказывает врач.

Вскоре ампутированная рука оказывается в груде других удаленных конечностей.

— Мертв. — констатирует фельдшер и смотрит на мертвецки бледного врача, тот делает рукой отрывистый жест. Тело мертвого танкиста бросают, будто мешок с мусором, на уже большую кучу тел. Завтра утром они будут похоронены в братской могиле среди елей.

Колонна санитарных машин останавливается у правления колхоза, превращенного в пункт первой помощи. Машины окутывает отвратительный запах, словно идущий от бойни. Стонущих солдат вносят в правление. Фельдшер осматривает их. Безнадежных относят в сторону. Остальных несут в операционную. Но большинство безнадежно.

Ночью большинство заключенных — как в красных, так и в зеленых робах — выводят из камер и строят в длинные ряды.

Их раз за разом пересчитывают. Охранники становятся все более и более истеричными, потому что количество не совпадает с указанным в списках.

— Как думаешь, нас собираются косить здесь из пулеметов? — шепотом спрашивает унтер-офицер стоящего рядом заключенного.

Никто не отвечает. Никто не знает. Все боятся самого худшего.

Из всей громадной тюрьмы тянутся потоки заключенных, их подгоняют отрывистыми командами, отражающимися эхом от стен. После долгой ночи тревожного ожидания их гонят бегом на полковые склады, там им бросают грязное обмундирование без знаков различия.

Разжалованный унтер-офицер саркастически усмехается, указывая на двенадцать грубо заштопанных дыр.

— Бывший владелец умер мгновенно, — сухо говорит он.

— Штрафной батальон, — бормочет бывший фельдфебель в зеленой робе, беря форму с большими пятнами крови на ней.

— Батальон смерти, — поправляет его бывший вахмистр-артиллерист в красной. — Тех, кого не перебьет Иван, расстреливают ради забавы!

— Ради забавы? — переспрашивает, сощурясь, одетый в зеленое лейтенант.

— Я же сказал, — отвечает артиллерист. — В документах, разумеется, будет сказано: убиты при попытке к бегству.

— Тех троих, что бежали на прошлой неделе, вчера привезли «ищейки», — говорит штабс-фельдфебель, проводя по горлу пальцем. — Вчера ночью их распяли на заборе. — И после краткой паузы продолжает: — Прибили гвоздями за ладони и лодыжки и принялись спорить о том, кто из них Христос, а кто разбойники!

— Правда? — спрашивает обер-лейтенант, едва избежавший смертного приговора.

— Я сам видел, — отвечает штабс-фельдфебель с сухим смешком. — Нас прогнали мимо них строем с пением «Эдельвейса». Это зрелище отбило у нас всякое желание пытаться бежать.

— Из-за этого распятия мы и находимся здесь, — говорит офицер СС в красном. — Кто-то донес о нем маленькому доктору[75], а ему такие вещи не нравятся. Он знает, как будет использована эта весть, если дойдет до Лондона. Для пропагандистской шумихи! Даже рейсхсфюрер СС[76] вынужден стоять навытяжку перед маленьким калекой-доктором. Распинателей расстреляли сегодня утром, а нас поспешили вывести, чтобы пригласить комиссию представителей нейтральных стран для инспекции тюрьмы. Тюремщики распахнут двери и покажут, что здесь никто не был распят. Доктор скажет, что все это ложь.

— Господи, храни нас, — бормочет лейтенант в красном. — Как все это кончится?

— Полным крушением тысячелетнего рейха, — убежденно отвечает штабс-фельдфебель. — Только нам этого не увидеть. Нас расстреляют в последнюю минуту и даже не попытаются скрыть этого.

— Почему вы не бежите? — спрашивает ефрейтор с крысиной физиономией.

— Попытайся, — усмехается штабс-фельдфебель и презрительно меряет его взглядом.

— Заткнись ты, сухая вошь! — вопит унтер-офицер из охраны, швыряя обмундирование бывшему оберсту.

— Ты скоро заткнешься навеки, аминь, — дьявольски усмехается фельдфебель-оружейник и бьет бывшего майора в живот. — Поверь, ничтожество, через две недели ты будешь холодным, как яйца дохлого белого медведя.

Охранники довольно ржут, не потому, что они совершенно плохие люди, просто они довольны своей безопасной службой на складе.

— Вас всех ликвидируют, — заявляет располневший от пива обер-ефрейтор и бьет пинком ближайшего к нему заключенного, старика с совершенно седыми волосами. — Что за ходячим сортиром ты был до того, как попал сюда?

— Герр обер-фельдфебель, я был генерал-майором!

— Слышали его? — восторженно кричит толстый обер-ефрейтор. — Он был — помоги нам, господи — генерал-майором! Но теперь ты всего-навсего жалкий рядовой и готовься умереть за фюрера, народ и отечество!

— Мундир мне слишком тесен, — протестует возле окошка бывший ротмистр.

— Ешь поменьше в течение трех недель, — резонно предлагает фельдфебель, начальник склада. — Тогда будет впору!

— Ему столько не прожить, — усмехается толстый обер-ефрейтор. — Отправится в Вальхаллу на слепой кляче.

Ротмистр в отчаянии втягивает живот и с большим трудом застегивает мундир. Но, к сожалению, теряет при этом две пуговицы и попадает в руки дежурного офицера.

— Черт тебя возьми! — кричит на него юный лейтенант. — Чего ты, жалкая обезьяна, расхаживаешь полуголым, от этого даже слепой фараон из полиции нравов покраснел бы. Всыпь ему, — приказывает он дежурному унтеру.

Через двадцать минут ротмистр умирает от инсульта.

Днем новообмундированное подразделение отводят на железнодорожную станцию и запирают в двух больших складах возле товарного двора.

Штурмбаннфюрер СС с вышитыми на воротнике мертвыми головами, эмблемами танковой дивизии, предупреждает их, что они будут беспощадно расстреляны при малейшей попытке к бегству.

Вскоре все догадываются, куда их отправят. В зондербригаду СС под командованием Дирлевангера, самую гнусную и отвратительную войсковую часть, какая только существовала. Ее командира, бригадефюрера СС Дирлевангера, бывшего сексуального преступника, выпустили из тюрьмы и поставили во главе этой своры убийц, которая действовала в основном в Польше и Белоруссии совершенно неописуемыми садистскими методами.

Склад окружает кордон вооруженных до зубов охранников из СД[77]. То и дело на товарном дворе злобно трещат пулеметные очереди.

Вскоре после того, как башенные часы пробили четыре, раздается сирена воздушной тревоги, и возле станции падает несколько бомб.

— Пустите нас в подвалы, — истерично кричит бывший фельдфебель, — или хотите, чтобы мы погибли здесь?!

— Почему бы нет? — усмехается охранник, выразительно поводя автоматом. — Свиньи вроде тебя не заслуживают ничего лучшего! — Это совсем юный солдат, такие наиболее опасны, особенно для заключенных. — Ложись, шваль. Вороватые руки за голову! Только шевельнись, и я выпущу наружу дерьмо из твоей башки!

Фельдфебель ложится в полной уверенности, что этот злобный молокосос с удовольствием приведет в исполнение свою угрозу.

Обер-лейтенант Вислинг смотрит на соседа, разжалованного гауптмана медицинской службы.

— Может, устроим побег? — шепчет он, не шевеля губами.

— Невозможно, — отвечает врач, глядя прямо перед собой. — Только сунься за дверь, и побег кончится раньше, чем успеешь сделать два шага.

— Не через дверь, — шепчет Вислинг. — Подождем, пока эшелон не тронется, при отправлении всегда начинается суматоха.

Доктор Менкель делает глубокий вздох.

— Безнадежно. Но если бежать, то только здесь, в Берлине.

— Вы правы. Из бригады Дирлевангера не сбежишь, — говорит Вислинг. — Там нельзя даже перейти к противнику. Партизаны сразу же прикончат любого, идущего от этих убийц.

— Строиться! — кричит звенящим голосом фельдфебель, откатывая массивную дверь. — Бегом, негодяи! Живее, ублюдки!

Те, кто находится ближе всех к нему, получают удары прикладом.

Унтер-офицеры бегают взад-вперед вдоль колонны по три, тщательно считая людей. Для удобства были образованы три роты, но счет, как обычно, не сходится. То оказываются двое лишних. То недостает троих.

Штурмбаннфюрер из танковой дивизии рвет и мечет. Оказавшиеся на его пути заключенные валятся от жестоких ударов на землю.

Неподалеку со свистом маневрирует паровоз, таща длинный состав вагонов для перевозки скота. Окна их затянуты толстой колючей проволокой. Через открытые двери видны полы, устеленные тонким слоем соломы. Типичные вагонзаки новой эры. Даже лошадей перевозят в лучших условиях.

— Видимо, наш поезд, — бормочет штабс-фельдфебель с усмешкой мертвеца.

Muss i denn, muss i denn

Zum Stadtele hinaus[78], —

напевает рослый, крепкий обер-ефрейтор с лицом, покрытым шрамами от осколков.

— По пятьдесят человек в вагон, — командует эсэсовский офицер, указывая на вагонзаки.

Унтер-офицеры отсчитывают людей. Первая партия уже идет через пути под наведенными автоматами.

— Вот это наш шанс, — шепчет Вислинг, осторожно указывая на забор справа от склада. — Он высотой около двух метров. Мы скроемся за ним. Вперед, — шипит он, грубо подталкивая врача, когда двое охранников отворачиваются на оклик стоящего у водокачки штурмбаннфюрера.

Они молниеносно ложатся и заползают под склад.

— Быстро соображаете! — кричит рослый обер-ефрейтор со шрамами на лице. — Однако когда вас схватят, поплатитесь головой!

Но они не слышат его замечания. Бегут со всех ног через угольные кучи и проползают под маневрирующим поездом. Менкель зацепляется за рельс, по Вислинг успевает вытащить его из-под колеса.

Стрелочник смотрит на них из своей будки, поднимая и опуская фонарь. Колеса визжат и скрежещут. Поезд с грохотом останавливается и начинает двигаться назад. Проезжая мимо них, паровоз выпускает пар, и они скрываются в густом тумане.

— Мы спасены, — тяжело дыша, шепчет врач. — Господи! Мы спасены!

— Еще нет, — негромко отвечает Вислинг, начиная бег к каналу.

Невдалеке позади них слышатся выкрики команд. Беглецы холодеют от страха. Эти проклятые хищники уже идут по следу?

В темноте раздаются крики. Злобно трещат две короткие автоматные очереди. Темные фигуры бегут вдоль рядов товарных вагонов.

— Быстро, — говорит, тяжело дыша, Вислинг, хватая Менкеля за руку.

Они перескакивают через невысокий шлагбаум и крадутся вдоль стенки подземного перехода. Несколько железнодорожников с любопытством смотрят на них. От блокпоста кто-то что-то кричит, но когда мимо с грохотом проносится экспресс, они понимают, что это было просто предупреждение сойти с пути, пока их не раздавил мчащийся состав.

— Это был бы подходящий для нас поезд, — говорит с улыбкой Вислинг, указывая на доски с указанием маршрута: БЕРЛИН — ВАРНЕМЮНДЕ — ГЕДСЕР — КОПЕНГАГЕН. — От Копенгагена до Швеции рукой подать.

— Шведы выдали бы нас как дезертиров, — угрюмо говорит Менкель. — В форте Цитта было трое таких.

— Можно было б сказать, что мы евреи, — оптимистично думает вслух Вислинг. — Многие называются евреями. Их шведы не отправляют обратно.

Обогнув угол склада у двойного поворотного круга, они видят промерзшего охранника-эсэсовца, прислонившегося к двери.

— Придется его убрать, — сурово говорит Вислинг, беря железный прут из груды металлолома.

Охранник полудремлет стоя, подняв воротник шинели. Ветер со свистом обдувает его каску. Он дрожит и вбирает голову в плечи. Ночь холодная, влажная.

В его согнутой в пригоршню руке тлеет огонек сигареты. Затягиваясь, он всякий раз поворачивает голову к открытой двери, чтобы огонек не выдал его кому-нибудь, тайно наблюдающим за часовыми.

Под покровом сплошной темноты Вислинг беззвучно подкрадывается к нему.

С другой стороны подходит на цыпочках Менкель, держа в руке палку, словно дубинку. Когда часовой снова поворачивается к двери и огонек сигареты становится ярче, Вислинг бьет его изо всей силы железным прутом.

Солдат-эсэсовец падает с размозженным затылком. Он не издает ни звука. Убит мгновенно. Сигарета катится вдоль стены, и ветер уносит ее за рельсы, где она с шипением падает в лужу.

— Господи, храни нас, — стонет Менкель, отводя воротник шинели от лица убитого и видя, что ему от силы восемнадцать лет. — В какое время мы живем!

— Если б он увидел нас первым, то застрелил бы на месте, — грубо отвечает Вислинг.

Менкель надевает шинель и каску. Вислинг берет мундир и застегивает на талии ремень с пистолетом.

Менкель накидывает на плечо ремень автомата. Отсутствие ремня не особенно заметно. Иногда солдаты надевают шинель поверх мундира без него, особенно в такую дождливую погоду, как этой ночью.

— Здесь будет черт-те что, когда его обнаружат, — нервозно говорит Вислинг. — Поднимется жуткая тревога.

— Может, бросить его в канал? — предлагает, содрогаясь, Менкель. — Тогда сочтут, что он дезертировал. Пройдет несколько дней, прежде чем он окажется в одном из шлюзов. Сейчас плавает много тел.

Они берут его за руки и за ноги, раскачивают, как мешок, и бросают в грязную воду канала, где он исчезает с громким всплеском.

— В Берлине у меня есть друзья, — говорит Менкель, когда они переходят Уландсштрассе. — Можно укрыться у них и взять гражданскую одежду, а потом продолжать бегство.

— Да, гражданская одежда нужна нам больше всего, — говорит Вислинг. — Форменная не годится, когда ты в бегах.

Снова начинает выть сирена воздушной тревоги. Не успевает она смолкнуть, как открывают огонь зенитки, и лучи прожекторов нервозно движутся по хмурому небу.

Гражданский уполномоченный противовоздушной обороны грубо кричит на них, но становится подобострастным при виде эсэсовской формы.

Дома содрогаются от взрывов, к небу вздымается желто-красное пламя. По темной, пустынной улице с ревом несется пожарная машина. На дорогу обрушивается целая стена.

На соседнюю улицу падает серия бомб, яркое пламя плещет через стены.

— Фосфор, — говорит Вислинг, прикрывая глаза.

На Люнебургерштрассе из-за угла выезжает десантная гусеничная машина с четырьмя полицейскими вермахта. Их значки отражают фосфорное пламя.

Вислинг с легкостью заскакивает в ворота и тащит за собой Менкеля. Они ставят оружие на боевой взвод, полностью готовые прокладывать себе путь огнем, если дело дойдет до этого. Арест означает неизбежную смерть, скорее всего, медленную и мучительную.

Мотор десантной машины мурчит, как трущийся об ноги кот, и медленно приближается. Прожектор над ветровым стеклом обегает стены домов, входы в подвалы, ворота. Полицейские вермахта знают, где искать добычу.

Затаив дыхание, держа оружие наготове, Вислинг и Менкель прижимаются к почерневшей от сажи стене и в ужасе смотрят на десантную машину, которая остановилась прямо у ворот, за которыми они прячутся.

Один из «ищеек» свешивает ноги в сапогах через борт. Его серый плащ мокро блестит. Громко клацает затвором автомата, включает фонарь на груди и находится уже на полпути к воротам, когда ему громко приказывают вернуться. Одним прыжком он возвращается к машине, та разворачивается и с ревом несется обратно в сторону Люнебургерштрассе.

Долго и злобно строчит автомат. Раздается крик, отражаясь эхом от темных домов. Несколько отрывистых командных выкриков, громкий, довольный взрыв смеха, и снова тишина.

На Шарлоттенбург массированно падают бомбы. Фосфор взлетает к небу. Призрачные развалины отбрасывают в свете свирепого пламени длинные тени.

Крытая автобусная остановка на Литценбургерплатц взлетает высоко в воздух, балансирует на кончике языка пламени; два горящих тела вылетают из будки регулировщиков движения, и она валится в туче кирпичной пыли на землю.

По воздуху плывет совершенно целый письменный стол и разбивается на мелкие куски о мост Геркулеса. Летит вперед красный телефонный аппарат. Черная фуражка кондуктора плавно скользит через улицу и мягко, как птица, опускается на грязную воду Ландверканала. Бомбы сыплются на Люнебургерштрассе, где стоят в укрытии Вислинг и Менкель. Пронзительный свист стабилизаторов бомб пронизывает их до костей.

— Пошли отсюда, — выдыхает Менкель. — Если останемся здесь, нам конец!

Они со всех ног бегут по мосту через Шпрее у Гельголандской набережной. Впереди падает воздушная торпеда и поднимает на воздух целый ряд домов.

Сквозь грохот разрывов слышно странное шипение зажигательных бомб. Оканчивается оно таким звуком, какой издает жестянка с краской, падающая на заасфальтированный двор.

Через несколько секунд вся улица охвачена огнем. Фосфор стекает в подвалы. Горящие, охваченные паникой люди бегут по темноте прямо в море пламени. Шипят и съеживаются в обугленные карикатуры на человечество.

Высоко над горящим городом рокочут тяжелые бомбардировщики «веллингтон». В кабинах молодые летчики действуют как автоматы, сбрасывая смертоносный груз. Никто из них не думает о том, что происходит внизу, в затемненном городе, где тысячи людей сгорают заживо. Они предвкушают возвращение на аэродромы где-то в Шотландии, там их ждут яичница с беконом и горячий чай.

Как только первая волна бомбардировщиков сбрасывает свой груз и поворачивает на север, с северо-запада появляется новая волна «веллингтонов», и снова на Берлин летят бомбы. Пятнадцати-шестнадцатилетние мальчишки ведут огонь из зениток, пока не свалятся с ног или не будут уничтожены осколочными и зажигательными бомбами.

Королева пушек, 88-миллиметровая зенитка, непрестанно грохочет. Бомбы заставляют умолкнуть четыре противозенитные батареи возле зоопарка. От них ничего не остается. Они превращены в пыль. Только что они вызывающе посылали в небо снаряды. Теперь на их месте ревет, поглощая все, пламя фосфорного костра.

Появившийся с дорожки для верховой езды патруль СД взлетает в воздух и исчезает в огне.

Старик с двумя ножными протезами лежит под мостом и наблюдает эту жуткую сцену через щель в бетоне. Когда его находят, то видят, что он съежился до размеров обезьянки. От протезов ничего не осталось. Его бросают в машину к другим съежившимся трупам, как это делается каждое утро в Берлине.

— Скоро будем на месте, — хрипло бормочет Менкель, влезая в полуразрушенное здание.

Они замечают патруль СД, крадущийся вдоль стен домов в поисках жертв.

— Куда, черт возьми, они делись? — яростно шепчет Вислинг. Патруль словно бы провалился сквозь землю.

— Наверно, в тех воротах, наблюдают за нами, — отвечает Менкель, плотно прижимаясь к стене.

— Если они перейдут улицу и направятся к нам, откроем огонь, — говорит, опускаясь на колени, Вислинг. В стене есть узкая ниша, куда он может втиснуться.

— Нам не уйти, — дрожащим голосом бормочет Менкель, держа автомат наготове.

— Думаете, нам нужно поднять руки и позволить им вздернуть нас на ближайшем столбе? — язвительно рычит Вислинг. — Эти парни не дадут нам ни единого шанса. Они зададут один вопрос: «Документы?» А если у вас их не окажется, вы получите пулю в затылок или будете болтаться на фонаре с плакатом на груди, гласящим:

ICH НАВЕ DEN FÜHRER VERRATEN![79]

— Они просто безумные убийцы, — шепчет Менкель дрожащим от ярости голосом.

— Что из этого? — улыбается Вислинг. — Думаю, сейчас мы все более или менее безумны. Даже наш побег безумен!

Серия бомб с грохотом падает на соседнюю улицу. Пламя взрывов ярко освещает лица патрульных на другой стороне улицы. Они кажутся высеченными из камня.

— Пошли дальше, — рычит человек, привыкший, что его приказам подчиняются, и патруль смерти идет дальше, держась у черных от дыма стен. Одна рука крепко держит автоматный рожок, другая — шейку приклада, указательный палец лежит на спусковом крючке.

Едва патруль проходит несколько шагов по Лейпцигерштрассе, как в темноте раздаются несколько выстрелов, затем следует грубая команда металлическим голосом:

— Halt! Hände hoch![80]

Две женщины выходят на середину улицы и поднимают руки.

Патруль СД жадно окружает их. Патрульные смеются, словно охотники, наконец-то подстрелившие дичь, которую долго искали.

— Мародерствовали, дамы? — спрашивает командир патруля, лукаво прищурив один глаз, словно сказал нечто забавное.

— Герр обершарфюрер, — мямлит одна из женщин.

Он зверски бьет ее по лицу тыльной стороной ладони, и она падает на спину.

Сумка ее скользит по асфальту, из нее выпадают два брикета масла и пакет муки.

Привычные руки обыскивают ее приятельницу. Извлекают из карманов два кольца, ожерелье и продовольственные талоны. Объяснений и оправданий никто не слушает.

— Вздерните их! — приказывает обершарфюрер и указывает на старый фонарный столб времен кайзера.

— Пойдемте, девочки, — усмехаются два молодых солдата. — Будете наслаждаться видом сверху.

От домов на Шпиталенмаркт отражается эхом протяжный женский вопль.

— Заткнись, сука, кончай орать! — бранится один из эсэсовцев.

Вскоре обе женщины висят бок о бок, суча ногами, на старом фонарном столбе.

Обершарфюрер небрежно вешает им на шеи плакат:

ICH HABE GEPLÜNDERT[81]

Патруль СД идет по Шпиталенмаркт, останавливается на минуту возле заведения с вывеской «DER GELBE BAR»[82]. Один из патрульных испытующе дергает дверь, но она заперта.

— Проклятье, — злобно бранится он. — Я бы сейчас выпил пару кружек холодного пива и стаканчик шнапса! Одна из этих сук обмочила меня!

— Они всегда обмачиваются. Остерегайся! — говорит кто-то из остальных.

Они не слышат падающей бомбы. Она маленькая, не издает громкого шума. И едва успевают отпрянуть от огромной вспышки перед тем, как взрыв швыряет их прямо сквозь стену позади.

Обершарфюрер умирает не сразу. В изумлении смотрит на оторванные, лежащие рядом с ним ноги. Открывает рот и издает протяжный, звериный вой. Потом расстается с жизнью.

— Здесь живет жена моего друга, — говорит Менкель, когда они чуть свет выходят на Александерплатц. — Мы с ним служили в одном полку. Он был командиром. Пошли быстрее.

— Нет, — говорит Вислинг. — Слишком поздно. Нужно подождать, пока снова не стемнеет. Если смотритель здания увидит нас, нам конец. Он обязан донести в СД, что в дом вошли посторонние.

— Мерзавцы, — стонет Менкель, — у них повсюду шпики!

Раздаются сирены отбоя воздушной тревоги, и они инстинктивно жмутся друг к другу.

Люди вылезают из подвалов, торопливо идут с усталыми, серыми лицами. Глаза их налиты кровью, лица испачканы копотью и пылью.

— Пошли отсюда, — говорит Вислинг, таща Менкеля за собой в лабиринт задних дворов.

Посреди лабиринта туннелей и проходов они находят старый, обшитый досками дом. Низкая, полусгнившая дверь ведет в подвал.

Несколько секунд они стоят в темноте, прислушиваясь. Далеко внутри мяучит кошка. Пригнувшись, они ощупью бесшумно идут вперед. Кошка мяучит снова.

Вислинг ударяется головой о низкую балку. Злобно ругается и закусывает от боли губу.

Далеко вдали мерцает слабый свет.

— Осторожно, — шепчет Вислинг, остановясь так внезапно, что Менкель натыкается на него. — Здесь кто-то есть. Оставайтесь тут и держите автомат наготове!

Кошка снова жалобно мяучит. Ее глаза призрачно блестят в темноте. Она медленно идет к ним, смотрит на Вислинга и трется с мурчанием о его ноги.

В мерцающем свете они видят старуху, лежащую на куче мешков и пытающуюся разглядеть их. До них долетает кислый запах сырости и полугнилой древесины.

— Есть здесь кто-нибудь? — выкрикивает старуха писклявым, астматическим голосом. — Есть кто-нибудь?

— Да, — отвечает Вислинг и выходит вперед.

Старуха смотрит на него с подозрением.

— Что вам нужно? — спрашивает она и разражается неистовым приступом удушливого кашля.

— Можем мы побыть здесь дотемна? — спрашивает Вислинг, когда кашель прекращается.

— Пожалуйста, — устало улыбается старая женщина. — Здесь нет никого, кроме меня и моей кошки.

Вислинг оглядывает дурно пахнущий подвал, где раньше хранились уголь и кокс. Теперь угля нет, выдают по ведру угольной пыли в день на квартиру.

— Вы здесь живете? — спрашивает в изумлении врач, глядя на старуху. Кожа у нее неприятного голубовато-серого цвета, появляющегося от долгого пребывания в темноте.

— Можно сказать и так, — отвечает старуха с едва заметной улыбкой. — Я прожила в этом доме семьдесят шесть лет, но когда забрали всю мою семью и я осталась одна, то устроила убежище здесь. Эсэсовцы не появлялись здесь уже давно. Один из соседей сказал мне, что я объявлена мертвой. Он солдат, слишком старый, чтобы отправляться на фронт, поэтому его оставили служить в Берлине. Один из немногих, которые не боятся приносить мне сюда еду.

У нее начинается новый приступ кашля.

Менкель помогает ей, утирает пот с ее лица.

— У вас нет никаких лекарств? — наивно спрашивает он.

— Нет, — печально улыбается старуха. — Неужели не видите? Я еврейка! Для нас лекарств нет. Неудивительно, что люди боятся нам помогать. Эсэсовцы убивают тех, кто дает нам еду. Скверные времена!

— Да, поистине скверные! — соглашается Менкель. — Больные времена!

— Бог моих отцов, — негромко вскрикивает старая женщина, осознав, что незнакомцы одеты в эсэсовскую форму. — Смилуйтесь надо мной, несчастной! — Слова вылетают у нее с запинкой. — Господь свидетель, я никогда не делала зла ни живым, ни мертвым. — Она с трудом переводит дыхание. В груди у нее слышен свист; легкие хрипят. — Мужья обеих моих дочерей погибли на фронте, а всех остальных членов семьи давным-давно забрали.

— Успокойтесь, успокойтесь, — говорит Менкель, — мы не эсэсовцы. Эта форма ничего не значит. Мы беглые заключенные.

С улицы доносятся шаги. Все трое прислушиваются с широко раскрытыми от страха глазами.

— Это мусорщики, — говорит старуха, немного послушав в тишине.

Берлин пробудился. Улицы заполняют люди, идущие на заводы и в мастерские. В промежутках между воздушными налетами они работают усердно. Не являться на работу без уважительной причины считается саботажем. Два невыхода подряд влекут за собой смертный приговор.

— И вы остались одна из всей семьи? — спрашивает Вислинг, сочувственно глядя на старуху.

— Да, всех остальных увели. Живы они или нет, я не знаю. Вестей от них не получала ни разу.

— Быть евреем в Германии сейчас ужасно, — говорит Менкель.

— Думаю, нас осталось немного, — вздыхает старуха. — Солдат, который приносит мне еду, говорит, что на восток отправляли длинные поезда из товарных вагонов, наполненных евреями. Теперь это прекратилось. Может быть, стало некого отправлять. А кто мы? Такие же обыкновенные немцы, как и вы. Моя семья всегда была немецкой и жила здесь. Мои родители. Дедушка с бабушкой. Многие мои родственники были офицерами в кайзеровской армии. Мой муж служил в Первом гвардейском гренадерском полку и сражался за Германию с четырнадцатого по восемнадцатый год. Трижды был тяжело ранен. После войны работал в одном министерстве, но в тридцать третьем году его уволили, сказав, что он недочеловек. После этого муж застрелился. В тот вечер, когда за ним пришли, там был только труп. Они плевали на него. Обзывали «трусливой еврейской свиньей». Растоптали его награды, полученные от кайзера. Да, мы немцы. Берлинцы. Мы всегда жили здесь. Я люблю этот город, — говорит старая женщина и мечтательно улыбается. — Это был такой радостный город, но теперь он больной и умрет. Как я. Раньше мы каждое воскресенье плавали на судах по Шпрее и танцевали в Грюневальде. Потом нам это запретили.

На какое-то время воцаряется молчание. Все трое напряженно прислушиваются к доносящимся с улицы звукам.

— Думаю, вам нужно избавиться от этой формы, — неожиданно говорит старуха. — Я знала человека, который скрывался в эсэсовском мундире. Его убивали медленно, когда поймали, переломали ему все кости. Его жуткие вопли разносились по всему дому. Прийти ему на помощь не смел никто. Мы слышали, как его били, пока он не умер. А он был таким красивым молодым человеком. Его схватили во дворе. Может, его не убили бы, не будь он в этой форме. Увидев ее, они превратились в диких зверей. Вам необходимо избавиться от этой формы. Знаете кого-нибудь, кто мог бы дать вам гражданскую одежду?

— Надеюсь, — говорит Менкель. — Когда стемнеет, сделаем попытку.

— Если б не забрали одежду моих сыновей, вы могли бы надеть ее, но эсэсовцы сказали, что она конфискована для блага государства.

Менкель сбивает со своей головы каску. Каска со стуком катится по полу. Кошка шипит и выгибает спину.

— Были в тюрьме? — спрашивает старуха, увидев его выбритую голову.

Оба кивают.

— Уходите из Берлина, — говорит она. — Еще лучше — вообще из Германии. Здесь вас скоро схватят.

— Она совершенно права, — негромко говорит Вислинг. — Мы должны раздобыть гражданскую одежду, даже если придется раздеть кого-то на улице.

Вскоре после полудня снова раздается сирена воздушной тревоги. Теперь прилетели американцы на своих «летающих крепостях». Неподалеку дождем падают бомбы. Грохочут взрывы. Старый дом содрогается. Их окутывает густая туча цементной пыли.

На минуту кажется, что дом обрушивается на них. Через несколько часов налет кончается, раздается сигнал отбоя.

По улице проходит рота солдат с пением:

Die blauen Dragonen, sie reiten

Mit klingendem Spiel durch das Tor…[83]

Они слышат доносящиеся снаружи звуки, дверь в подвал открывается от сильного удара ногой.

— Есть здесь кто-нибудь? — раздается хриплый голос.

Они отчетливо видят в дверном проеме гражданского уполномоченного ПВО в синем комбинезоне и черной каске.

— Отвечайте, черт возьми! Есть здесь кто-нибудь?

Кошка издает громкое, протяжное мяуканье.

— Это что такое? — спрашивает другой уполномоченный, спустясь по лестнице на две ступеньки.

Кошка бежит с мяуканьем к ним. Потом садится и начинает вылизываться.

— Какая-то кошка, черт бы ее побрал, — говорит один из уполномоченных и со стуком закрывает дверь.

Вислинг считает, Менкелю лучше пойти к друзьям одному. Его друзья могут не жить по прежним адресам. Теперь в Берлине возможно все, что угодно. Их квартиры могла захватить партия. Будет неприятно, если дверь откроет какой-нибудь «золотой фазан»[84]. У них могли поселиться беженцы, оставив семье только одну комнату. Длинные колонны беженцев постоянно входят в город. Им нужно предоставить крышу над головой, и тех, у кого нет связей в партии, вскоре принимают жители в своих домах.

— Если через два часа не вернусь, — говорит Менкель, — считайте, что меня схватили, и уходите как можно быстрее.

С наступлением темноты Менкель уходит. Ловко прячется от вышедших на охоту патрулей, перебегая от подворотни к подворотне. Держит наготове автомат со взведенным затвором, твердо решив не сдаваться живым. Клянет эсэсовскую форму. Она может в десять раз осложнить его задачу.

Дом старый, аристократический, построенный в конце прошлого века. На двери прибиты бронзовые таблички с фамилиями жильцов. Здесь живут представители изысканного общества.

Менкель наблюдает за домом из подворотни напротив. Ему видна полуподвальная комната консьержки, где сидит пожилая женщина, похожая на бдительную крысу. Ее острый нос постоянно движется из стороны в сторону. Она из тех отвратительный людей, у которых словно бы есть глаза на затылке. Помощи от нее ждать нельзя. До тридцать третьего года она определенно была столь же «красной», как теперь «коричневая». И завтра, не колеблясь ни минуты, снова станет «красной». Она всегда на стороне правящего класса, готова на любую подлость, лишь бы ей это было выгодно. Таких вокруг тысячи и тысячи.

Когда женщина уходит на минуту в заднюю комнату, Менкель проскальзывает в дверь и поднимается по лестнице с ковровой дорожкой. На втором этаже негромко стучит в дверь. Он хотел было нажать кнопку звонка, но потом передумал. Звонок может быть соединен с тревожной сигнализацией в квартире консьержки.

Некоторое время спустя из-за двери раздается негромкий женский голос:

— Что вам нужно?

В Берлине теперь никто не открывает дверь, не узнав, кто за ней находится.

— Кто там? — спрашивает женщина.

— Альберт Менкель, — шепчет он, приблизив лицо к двери.

Воцаряется гнетущая тишина.

— Фрау Петерс, у меня сообщение от вашего мужа, — нетерпеливо шепчет, нервозно оглядываясь на лестницу, словно ожидая, что появится консьержка с крысиной физиономией. В этом случае у него лишь один выбор. Убить ее. Быстро и бесшумно, чтобы никто из жильцов дома ничего не заметил.

— Фрау Петерс, откройте! Это очень важно.

Дверь приоткрывается, но ее держат две цепочки.

В узкой щели появляется бледное женское лицо.

— Менкель! Я думала, вы давно убиты!

Потом видит эсэсовскую форму и цепенеет.

— Откройте, быстрее, я все объясню, — в отчаянии шепчет он.

— Нет, уходите, уходите! — чуть ли не кричит женщина, запинаясь. — Я не хочу ни во что вмешиваться!

— Вы должны впустить меня. На карту поставлена моя жизнь. Вы моя единственная надежда.

Женщина пытается закрыть дверь, но Менкель вставляет ступню между дверью и косяком. У него мелькает мысль высадить плечом дверь.

Женщина начинает плакать.

— Что вам здесь нужно? Вы навлечете на меня жуткие неприятности! Уберите ступню, иначе я подниму тревогу!

— Откройте! Всего на минуту! Обещаю, что немедленно уйду. Быстрее, впустите, пока никто не увидел меня!

Женщина в испуге таращится на него, потом открывает рот, словно собираясь закричать. Потом неожиданно кивает.

Менкель убирает ногу. Звякают цепочки, и дверь открывается лишь настолько, чтобы он мог войти. Женщина дрожащими руками снова запирает дверь на замок и цепочки. Смотрит на него со страхом в глазах. Видит мокрую от дождя каску, темно-серую эсэсовскую шинель, автомат с длинным рожком.

— Вы сказали, у вас есть сообщение от моего мужа? — недоверчиво спрашивает она, плотнее запахивая кимоно.

— Нет, я это сказал только для того, чтобы вы открыли дверь. Я не видел Курта с тех пор, как меня арестовали.

Он смотрит на картину Курта Петерса на противоположной стене, написанную незадолго до начала войны.

— Значит, вы давно его не видели, — шепчет она. — Прошло почти два года с тех пор, как пришло известие о вашей казни. Знаете, что ваша жена вскоре выходит замуж?

Менкель пожимает плечами. Какое теперь это имеет значение? Какое значение имеет Гертруда? Она его подвела. Дала против него показания, сказала то, что от нее хотели услышать. Ей, разумеется, угрожали. Они угрожают всем, даже детям. В подвалах на Принц-Альбрехтштрассе[85] люди быстро ломаются. У гестаповцев всегда есть способы привести свидетелей в ужас.

Менкель в нескольких словах объясняет, что произошло, и просит женщину укрыть его и Вислинга до тех пор, пока они не смогут продолжить путь.

— Я боюсь, — отвечает с запинкой фрау Петерс. — Здесь у стен есть глаза и уши.

— Никто не видел, как я входил, — уверенно говорит Менкель.

— Мы не знаем этого, — нервозно отвечает она, в отчаянии глядя на ковер, словно пытаясь сосчитать в нем все нити.

— Всего на одну ночь, — умоляюще просит он. — Мы уйдем, как только раздобудем гражданскую одежду.

— Я боюсь, — повторяет фрау Петерс. — Если вас и вашего друга обнаружат здесь, для меня это кончится смертным приговором. Так случилось с одной женщиной, живущей на этой улице. Ее обезглавили, — с содроганием добавляет она.

— Мы сознаем, что подвергаем вас громадной опасности, — мягко говорит он, — но вы наша единственная надежда. Мы уйдем, как только раздобудем гражданское платье.

— Есть у вас какие-нибудь документы? — нервозно спрашивает она.

— Пока нет. Я знаю, где их можно раздобыть, но могу отправиться туда только завтра. Если приютите нас, пока мы не обзаведемся документами и гражданской одеждой, я буду вечно вам благодарен.

Она качает головой.

— У меня трое детей. Их отнимут у меня, отправят в национал-социалистический лагерь, где их будут учить ненавидеть свою мать, говорить им, что я предательница народа и получила вполне заслуженное наказание.

Фрау Петерс делает несколько шагов взад-вперед, думает, смотрит на детей, потом садится на стул перед антикварным письменным столом.

— Господи, что же мне делать? — стонет она, поднимая руку к горлу. — Я не могу выдать вас этим дьяволам!

Потом долго смотрит на него в молчании, вертит в пальцах нож в форме штыка для разрезания бумаги, встает, подходит к занавешенному окну, чуть-чуть раздвигает шторы и смотрит на улицу. Мимо медленно проезжает десантная гусеничная машина. В ней поблескивают четыре мокрые от дождя каски.

Убедясь, что шторы задернуты плотно, фрау Петерс быстро поворачивается. Малейший свет из окна привлечет патруль, солдаты начнут молотить в дверь.

— Дадите мне честное слово уйти отсюда рано утром, еще затемно? А если вас схватят, не говорить, что виделись со мной?

— Даю слово. Я уже был под пыткой и знаю, что способен вынести.

— Хорошо, можете остаться здесь на ночь. Приводите своего друга, только, ради бога, постарайтесь остаться незамеченными. Здешняя консьержка — сущая дьяволица. Пока вы ходите, я достану для вас кое-что из одежды Курта.

— Спасибо, — мямлит Менкель и быстро выскальзывает в дверь. Бесшумно спускается по лестнице и выходит на улицу.

Невдалеке на улице он видит патруль полиции вермахта и спрыгивает на ведущую в подвал лестницу. Трое полицейских проходят мимо тяжелым шагом. На груди у них предостерегающе поблескивают значки в форме полумесяца.

Пройдя несколько метров, они останавливают двух прибывших в отпуск солдат с рюкзаками и винтовками на ремнях. Их линялая форма все еще пахнет окопами. Полицейские тщательно проверяют их документы, даты, печати и адреса. Фотографии в маленьких серых удостоверениях личности придирчиво сверяют с оригиналами. Висящие на шеях личные знаки не избегают скрупулезной проверки. Пересчитываются боевые патроны. Совпадают ли свидетельства о дезинсектации с датами отъезда в отпуск?

На проверку у полицейских уходит почти двадцать минут. Никто из людей на улице не обращает на них внимания. У всех хватает своих забот. Если эти двое дезертиры, значит, не повезло им.

— Hals — und Beinbruch[86], — усмехается фельдфебель полиции вермахта, поднося руку к краю каски.

Оба солдата громко щелкают каблуками и четко козыряют. Они знают; что полицейские могут испортить им отпуск, если окажутся недовольны их поведением.

— Мерзавцы, — шепчет один из солдат, когда они отдалились от полицейских. — Когда эта проклятая война кончится, буду всем встречным «ищейкам» проламывать черепа!

— Ничего не выйдет, — говорит другой. — Они всегда будут при деле. Новые хозяева найдут применение как «ищейкам», так и шупо[87].

Менкель идет по улице, на душе у него слегка полегчало. Завтра у них будет гражданская одежда и документы, сутки спустя они будут далеко от Берлина. Если повезет, то за пределами Германии. После войны он добьется, чтобы фрау Петерс наградили за мужество.

У ресторана художников на Кемперплатц стоит длинная очередь военных и штатских. В Берлине это оазис, где можно забыть о войне. На улице слышно рыдание скрипок. Но Менкель не любит цыганскую музыку. Ему еще дважды приходится прятаться от полицейских патрулей. Он едва не попадает в большую облаву. Слыша позади крики, уходит через несколько задних дворов, перелезает через два забора. И оказывается на Александерплатц. Хорошо одетый господин с моноклем отбрасывает окурок сигареты. Менкель бездумно подбирает его.

На Менкеля изумленно смотрит дворник. Эсэсовцы обычно не подбирают окурки. Неистово машет рукой шупо, тот неторопливо подходит. На каске у него зловеще поблескивает герб рейха.

Менкель замечает, что дворник указывает ему вслед и что-то говорит полицейскому. Быстро сворачивает в ближайший переулок и бежит со всех ног. Тяжело дыша, достигает улицы, где его ждет Вислинг.

Возле дома стоит серый «кюбель»[88]. К крылу прислоняется солдат СС в темно-серой форме.

— Господи, — стонет Менкель. — Что же делать?

В ужасе он вжимается в нишу в стене. В подвале эти двое или кто-то еще из дома?

Начинают выть сирены. Воздушный налет. Почти сразу же начинают падать бомбы. Но стоящий у «кюбеля» эсэсовец их словно бы не замечает. Беззаботно закуривает сигарету и выпускает клуб дыма. Он даже не смотрит на небо, с которого падают бомбы. Привык к этому.

Из ворот выходят четверо в темно-серых шинелях. Со смехом бросают какой-то узел в заднюю часть «кюбеля». Через борт свешивается рука. Четверо солдат запрыгивают в машину, и она с ревом уезжает в темноту.

Как только она скрывается, Менкель бежит во двор и спускается в подвал.

— Вислинг, — кричит он испуганно. — Где вы?

Кошка с мяуканьем выходит из темноты и любовно трется о его ногу. Менкель поднимает ее и гладит по мягкой серой шерсти. Кошка довольно мурлычет и обнюхивает его лицо, узнавая.

— Что случилось? — спрашивает Менкель, почесывая ее за ухом. — Ты это видела, но не поняла. Ты все еще думаешь, что все люди добрые.

Он идет на поиски по темному подвальному коридору, спотыкается о доску и падает, находит на полу огарок свечи и осторожно зажигает его. Мешки разбросаны по всему подвалу. Помятая синяя эмалированная кастрюля с остатками еды стоит в углу. Старуха лежит у стены. Лицо ее избито до неузнаваемости, одна рука сломана. Торчит острая, как игла, кость.

Чуть подальше в коридоре валяется эсэсовская пилотка. Должно быть, Вислинг бросил ее туда незаметно для солдат. Теперь Менкель понимает, что случилось. Эта мысль парализует. Кажется, что на него обрушился весь дьявольский мир. Он надеется, что Вислинг мертв. Невозможно представить, что с ним сделают эсэсовцы. Беглый заключенный в их форме! Непростительное преступление! И они наверняка выяснят, кому принадлежала эта форма.

Менкель опускает кошку на пол. Она идет за ним к двери. Потом мяукает, убегает в подвал и подползает к телу старухи.

Слепящий белый свет вспыхивает, как рождественская елка, прямо над обшитым досками домом. Менкель поднимает взгляд и содрогается. Осветительная бомба медленно опускается на парашюте, слегка раскачиваясь под ветром. Бомбы падают туда, где горят эти рождественские елки. Он слышит пронзительный свист стабилизаторов, бросается обратно в подвал, спотыкается, падает и отчаянно ползет дальше. Кошка с шипением отскакивает с его пути.

Взрывы грохочут непрестанно. Ломается балка, по подвалу разлетаются щепки. Половина потолка обваливается в туче пыли. Дверь влетает внутрь, словно листок бумаги под сильным ветром. Менкель кашляет, ему кажется, что он задыхается. Повсюду дым и пыль. Он со страхом прислушивается. Сквозь грохот взрывов слышится странный, глухой рев.

Менкель знает, что это. Жар, всеуничтожающий жар, который предшествует пламени фосфорных бомб.

Дом раскачивается, словно корабль в ураган. Кошку раздавило балкой, кровь брызжет ему в лицо. Тело старухи погребено под грудой кирпичей. Туча кирпичной пыли устремляется к нему, словно сжатый кулак. Стена огня между этим и соседним домом сбита взрывной волной. Он встает и заглядывает в квартиру. Кучей лежат несколько искореженных тел. Повсюду кровь. Сквозь щели в стене пробиваются языки пламени. Потом появляется волна жара, ревущая, словно гигантский пылесос. Втягивает его наверх и бросает сквозь дощатую стену в соседнюю квартиру. Он теряет сознание и медленно приходит в себя.

Менкель в смятении озирается, проводит рукой по лбу и обнаруживает, что она вся в крови. Каска исчезла, но он все еще держит в руке пилотку Вислинга. Шатаясь, поднимается на ноги, идет в кухню. Подставляет голову под струю из крана и жадно пьет, словно умирающее от жажды животное.

Горячий воздух, обжигающе горячий, швыряет его на пол. Вокруг стоит адский грохот. Огня нет, только ужасный жар.

То, что произошло, часто случалось и раньше. Вторая бомба погасила взрывной волной пламя, вспыхнувшее от первой.

Менкель спотыкается о мертвого гауптмана. Тело как будто бы шевелится, но это от жара. Он смотрит на себя. Эсэсовская шинель без ремня. Автомат он потерял. В удушливой жаре и адском шуме снимает форму с мертвого. Мертвый пожилой человек с брюшком, и форма ему велика. Фуражка сползает на уши. Менкель подкладывает под внутреннюю ленту горелые тряпки. В нагрудном кармане мундира лежат документы мертвого. Гауптман Алоис Альфельдт, пятый батальон тайной полевой полиции. Несмотря на страх и волнение, Менкель не может сдержать улыбки. Он повсюду наталкивается на полицейских. Застегивает на талии желтый офицерский ремень с пистолетом в кобуре. Сразу видно, что это форма с чужого плеча, но она все же лучше эсэсовской. Это офицерская форма. Все немцы почтительно относятся к офицерам. Большинством патрулей командуют младшие командиры, они дважды подумают перед тем, как остановить его.

Менкель быстро спрыгивает на ближайшую лестничную площадку, там на него устремляется стена пламени. Двери и стены уже почернели, краска вспучилась и горит маленьким маслянистым пламенем. Он бежит со всех ног по длинному коридору. Пламя жадно следует за ним, окутывает, но чудовищный вакуум вытягивает его из дома.

Тела горят голубым и желтым пламенем. На улице ад. Постоянно слышен странный, скребущий звук падающих с неба зажигательных бомб. Сквозь подошвы сапог жжет ступни. Асфальт бурлит, словно лава.

Менкель пробегает мимо Надолни, где лежат рядами мертвые, дожидаясь, когда их отвезут к огненному погребению. Жертв воздушных налетов больше не хоронят на кладбище. Их слишком много.

Когда Менкель переходит Блюхерплатц, никто не обращает на него внимания. Покрытый пылью гауптман с диким взглядом. Что из того? Кто не в саже? Кто более или менее не помешан?

С рельсов сброшен трамвай. На сиденьях пляшут язычки пламени. Тело вагоновожатого наполовину высовывается из разбитого окна. Голова исчезла. Салон трамвая заполнен изувеченными телами.

На город обрушивается новый дождь бомб. Дома рушатся в громадных тучах пыли. После фугасных падают зажигательные. Хлопают и разбрызгивают пламя. На улицах бушует ад.

Двое пожилых людей в форме гражданских уполномоченных ПВО хватают Менкеля за руки.

— Герр гауптман, помогите, — молят они. — Бомба упала в наш подвал. Мы не можем вытащить людей!

— Отстаньте, болваны, — яростно кричит Менкель, отталкивая их. — Сами вытаскивайте! На то вы и уполномоченные!

Он быстро идет широкими шагами от дома к дому. Ожоги ноют, каждый шаг причиняет мучительную боль. Кажется, он идет по раскаленным стальным листам. Фуражку он потерял. Один погон свисает с плеча. Он похож на кого угодно, только не на прусского офицера. Отскакивает в сторону, пропуская грохочущую колонну пожарных машин, едущую с Блюхерплатц.

Пожарные высовываются из машин. Лица их черны от дыма и грязи. На повороте один выпадает, следующая машина переезжает его. Они едут без остановки. Одним мертвецом больше или меньше — что из того?

На Бургштрассе патруль полиции вермахта приказывает ему остановиться, но Менкель лишь прибавляет шагу и бежит к Ландверканалу. Один из «ищеек» целится в него из автомата, но начальник патруля, обер-фельдфебель, ударяет снизу по стволу.

— Пусть себе бежит этот болван, — рычит он. — Это офицер и, скорее всего, помешался от взрывов!

Все трое смотрят вслед бегущему, громко смеются и продолжают путь тяжелым, уверенным шагом.

Наконец Менкель достигает аристократического дома, своей цели, быстро оглядывается по сторонам и когда из-за угла появляется легковая машина, бросается в дверь. Несколькими широкими шагами взбегает по лестнице. Отчаянно нажимает кнопку звонка. И не отнимает от нее пальца, пока дверь не открывается.

— Вы сошли с ума? — спрашивает фрау Петерс, втягивая его в квартиру. — Где ваш друг?

— Его схватили эсэсовцы!

— И вы пришли сюда? — кричит она, бледнея, как труп. — Уходите! Я закричу, если немедленно не уйдете!

— Не беспокойтесь, — успокаивает он ее. — Меня никто не видел!

— Откуда вы знаете? — говорит она дрожащим голосом. — Ради бога, уходите! Я чувствую, произойдет что-то ужасное! Они вот-вот будут здесь! Умоляю вас, уходите!

Менкель медленно идет к двери.

— Что за форма на вас? — спрашивает фрау Петерс, когда он берется за дверные цепочки.

— Снял с мертвого, — спокойно отвечает он и оглядывает себя.

— Еще и это, — стонет она, испуганно глядя на него. — Вы его убили?

Менкель качает головой.

— Идите сюда, — решительно говорит фрау Петерс. — Я дам вам гражданскую одежду!

Он быстро переодевается.

Грязная форма гауптмана брошена в кухонный шкаф.

Фрау Петерс чуть ли не выталкивает Менкеля за дверь.

— До свиданья, — говорит он, но дверь уже захлопнута и цепочки задернуты.

Менкель осторожно спускается по лестнице на цыпочках. Еще два шага — и он будет в безопасности на улице.

В дверях он сталкивается со штабс-фельдфебелем. Словно сквозь туман видит значок в форме полумесяца, свисающий с его шеи на толстой цепочке. Еще трое охотников за головами стоят в нескольких шагах позади него.

Консьержка с торжествующей улыбкой прислоняется к стене. Ее маленькие крысиные глазки светятся радостью. Несмотря на воздушные налеты, огонь и смерть, она связалась с полицейскими вермахта; при охоте на людей они действуют быстро.

Мускулистый штабс-фельдфебель со значком охотников за головами вежливо подносит руку к краю каски.

— Документы, — холодно улыбается он, требовательно протягивая руку.

Менкель беззаботно пожимает плечами.

— У меня нет документов, — спокойно говорит он и опускает руку в карман за пистолетом. К своему ужасу, пистолет он забыл.

Штабс-фельдфебель спокойно улыбается. Он не первый раз встречает человека без документов.

— Когда он поднимался, на нем была офицерская форма, — взволнованно бормочет консьержка.

— Поднимался? — переспрашивает штабс-фельдфебель, не глядя на нее. Ему хочется дать ей пинка. Сильного. Не потому, что ему жалко Менкеля, но она внушает ему отвращение.

— К Петерс, на второй этаж, — пищит она, стараясь услужить. — Там уже давно происходит что-то странное. Она высокомерная буржуазная сука. Никогда не поздоровается, как подобает настоящим национал-социалистам!

— Второй этаж, Петерс, — говорит штабс-фельдфебель и начинает грузно подниматься по лестнице.

— Нет, — протестует Менкель пронзительным голосом. — Она лжет! Я ни к кому не заходил! И не был в форме!

— Ах, не был, подлый изменник народа?! — яростно вопит консьержка.

— Пошли, — вежливо говорит штабс-фельдфебель, ведя Менкеля за руку.

Кованые сапоги громко топают по лестнице. Ступени скрипят. Люди за запертыми дверями испуганно прислушиваются. Все знают, что означают эти шаги.

— Это был второй этаж, — торжествующим голосом хвастается консьержка. — Я увидела на панели, когда он позвонил в дверь.

Штабс-фельдфебель стучит в дверь, это сильный, властный стук, какой могут производить только полицейские при диктатуре.

— Именем фюрера, откройте!

Он стучит снова. На сей раз сильнее.

— Кто там? — спрашивает фрау Петерс из-за двери.

— Полиция вермахта! Немедленно открывайте!

Звякает цепочка. Дверь приоткрывается.

— Фрау Петерс? — спрашивает штабс-фельдфебель, поднося руку к краю каски. Он вежлив и официален, но крайне холоден. Арест людей стал для него обыденным делом.

Она кивает, понимая, что все кончено.

— Знаете этого господина?

Она кивает снова.

— Где военная форма? — спрашивает он и отталкивает ее от двери.

— В кухонном шкафу, — хрипло отвечает она.

Он указывает подбородком одному из своих людей, и форма вскоре найдена.

Штабс-фельдфебель издает протяжный, понимающий свист, когда видит офицерскую форму и желтую кобуру. С волчьей улыбкой смотрит на Менкеля.

— На вас была эта форма?

— Да.

— Она ваша?

— Нет.

— Где взяли ее?

— Снял с мертвого гауптмана.

— Вижу, что не с оберста! — Штабс-фельдфебель достает из кобуры пистолет, вынимает обойму и пересчитывает патроны. Их там пять. Недостает двух. Он нюхает дуло и, приподняв брови, снова смотрит на Менкеля. — Из него недавно стреляли! Вы застрелили гауптмана, так ведь?

На запястьях Менкеля защелкиваются наручники. Стальные браслеты врезаются в плоть.

— А с виду такой симпатичный, славный человек, — усмехается один из «ищеек», — только убийце не нужно выглядеть чудовищем Франкенштейна[89]!

— Убил офицера! — говорит другой. — Тяжкое преступление! И забрал его пистолет! Черт возьми! Вы за это поплатитесь головой! Можете быть уверены!

— Ошибаетесь, я никого не убивал, — протестует в ужасе Менкель… — Когда я его обнаружил, он был убит взрывом бомбы.

— Смотрите-ка, — ухмыляется штабс-фельдфебель. — Убит взрывом бомбы! В таких случаях от человека, как правило, мало что остается. Но, само собой, могут происходить необычные вещи! Форма, видимо, лежала аккуратно сложенной рядом с изуродованным телом, а герр гауптман практиковался в стрельбе, перед тем как бомба упала ему на голову? Это могло бы послужить объяснением отсутствия двух патронов. Теперь скажите откровенно, вы считаете нас простачками? Кто вы? Еврей, коммунист, дезертир? Выкладывайте! Спойте, пожалуйста, небольшую песенку! Все равно скоро запоете, так почему бы не избавить нас от трудов? Голову вам все равно отрубят! Лучше уж свыкайтесь с этой мыслью!

— Я гауптман медицинской службы Альберт Менкель, сто двадцать шестая пехотная дивизия.

— Так-так, — отвечает штабс-фельдфебель с сильной иронией, — почему не генерал? Странный вы тип. Немецкий офицер медицинской службы в здравом уме не станет расхаживать в краденой форме. Зачем, если есть своя? Что представляет собой форма офицера-медика?

— Я бежал из транспортной колонны заключенных, — признается Менкель, глядя мимо штабс-фельдфебеля. — Но даю вам слово, что фрау Петерс ничего об этом не знала. Я сказал ей, что нахожусь в отпуске.

— Оставьте, — усмехается штабс-фельдфебель. — Похоже, вы все-таки принимаете нас за простачков. — Поворачивается к фрау Петерс. — Мне хотелось бы узнать, в самом ли деле сюда приходят офицеры-отпускники и бросают свою форму в кухонный шкаф? Нет, в это никто не поверит. Вы тоже арестованы. Должен предупредить, что если попытаетесь бежать, мы откроем огонь.

— Мои дети, — шепчет фрау Петерс в ужасе.

— Нужно было раньше думать о них, — отвечает штабс-фельдфебель, доставая из кармана наручники. — Ваши браслеты, мадам, чтобы избежать всяких глупостей по пути. Пошли!

— Дети рождаются каждую минуту, — говорит один из «охотников за головами», ведя фрау Петерс за руку вниз по лестнице.

— Хайль Гитлер! — громко кричит консьержка и вскидывает руку в нацистском салюте.

Они едут к Шпрее, путь их освещают бесчисленные пожары. Сворачивают к большому серому зданию на Принц-Альбрехтштрассе, и арестованных поглощают подвалы.

В эту самую минуту наша перегруппированная часть поднимается на борт самолета «Юнкерс-52» в аэропорту Темпельхоф, чтобы лететь обратно в Финляндию.

ЛИПОВЫЙ НЕМЕЦ

Многие офицеры уверены, что их ждет смерть, и хотят продать свою жизнь как можно дороже.

Офицер по национал-социалистическому воспитанию Гитлеру, апрель 1944 г.

Из грязного окна бара Хейно Порта видит бегущего из банка финского капрала с пистолетом в одной руке и серой коробкой в другой. По пятам за ним следуют два солдата, появившиеся из вращающихся дверей. Они бегут по улице со всех ног.

— Как думаешь, поддельный чек? — с любопытством спрашивает Малыш.

— Что-то вроде этого, — задумчиво отвечает Порта. — Обычно из банка не выходят с пистолетом в руке!

— Черт возьми, ограбление! — радостно кричит Грегор и высовывается из двери, чтобы посмотреть, куда делись трое солдат с пистолетом и серой коробкой.

— Я знаю, где они, — говорит Малыш с лукавой улыбкой. — Пошли, спросим, что у них за добыча.

Троих солдат находят в нелегальном кабаке.

— Сколько мы получили с этого? — отеческим тоном спрашивает Порта, приставляя дуло «парабеллума» ко лбу ближайшего.

Капрал, здоровенный человек со злобным лицом, плюет на пол и спрашивает Порту, не надоела ли ему жизнь.

— Я спросил — сколько? — презрительным тоном повторяет Порта, спуская предохранитель.

— Мы еще не считали, — отвечает сержант, очень похожий на полевую мышь.

— Тогда давайте считать, — довольно усмехается Малыш и тянется к коробке. Какой интерес иметь деньги, если не знаешь суммы?

Крышка слетает с треском.

— Теперь все ясно, — хрипло кричит Грегор и подбрасывает в воздух пачку бумаг с изображением финского льва.

Похожий на мышь сержант валится грудью на стол, его душат рыдания. Здоровенный капрал разбивает три стула в щепки за неимением лучшего.

— Ну и дельцы! — говорит с язвительным смехом Порта. — Стянули облигации военного займа, которые даже еще не выпущены в обращение! А бумага такая жесткая, что не годится и на подтирки!

На другой день этих троих расстреливают в назидание всем остальным. Казнь происходит на плацу артиллерийских казарм. Преступников ставят к стене бани. Расстрел производит команда финских егерей. Они приехали на велосипедах и прислонили их к стене авторемонтной мастерской.

Поскольку Малышу всегда хотелось иметь велосипед, он крадет два, пока их владельцы расстреливают грабителей банка.

Мы долго пользовались этими велосипедами.

В канцелярии пятой роты в Титовке царит невыносимая скука.

Хайде временно назначили старшим писарем роты. Меня поставили разбирать личные дела. Кроме того, гауптфельдфебель Гофман использует меня в качестве посыльного. На раненую ногу мне больно ступать, но его это не беспокоит.

— Физические нагрузки, — заявляет он, — придают человеку здоровый дух в здоровом теле. Благодари Бога и скверного русского стрелка, что не остался совсем без ноги!

Усмехается и выпускает мне в лицо клуб сигарного дыма.

Мне пробило икру осколком снаряда. Год назад меня немедленно отправили бы в госпиталь, могли даже дать отпуск по ранению. Но эти прекрасные времена миновали. Теперь две-три недели работы в помещении — и тебя объявляют «годным к несению строевой службы».

Гауптфельдфебель Гофман где-то раздобыл американское кресло, которое может и вращаться, и качаться. Он сидит на нем, как на троне, водрузив громадные ноги на стол. Вертит во рту громадную сигару. Бросает на нас начальственный взгляд и наливает себе большую порцию водки.

— Если вы, жалкие тюфяки, когда-нибудь дослужитесь до гауптфельдфебелей, то сможете тоже позволить себе слегка опохмеляться по утрам!

Его прерывает телефонный звонок, громкий, резкий; звонить так могут только армейские телефоны. Трубку никто не снимает. Мы молча смотрим на аппарат.

— Унтер-офицер Хайде! Черт возьми, почему не отвечаешь на звонок? — орет Гофман. — На кой черт, по-твоему, ты здесь?

— Пятая рота, на проводе унтер-офицер Хайде!

Послушав несколько секунд, Хайде передает трубку Гофману. Шепчет:

— Падерборн, Werhkreiskommando[90].

— Гауптфельдфебель Гофман, пятая рота! — самоуверенно кричит он, но в мгновение ока его голос становится подобострастным. — Так точно, герр оберст-лейтенант, — Гофман соскакивает с американского кресла и то краснеет, го бледнеет. — Тут, должно быть, какая-то ошибка, — нерешительно произносит он. — Унтер-офицер Бирфройнд давно погиб. Пал за фюрера и отечество. Наполовину еврей? Невозможно, герр оберст-лейтенант. Здесь ошибки не может быть. Этот ублюдок погиб как еврей после путешествия в газовую камеру! Прошу прощенья! Слушаюсь! Буду выбирать выражения, герр оберст-лейтенант! — Будь у Гофмана хвост, он бы вилял им. — Никак нет! Унтер-офицер Мюллер жив и здоров. Служит здесь, в нашей роте. Ведет бухгалтерию. Очень хорошо исполняет свои обязанности, недавно представлен к производству в фельдфебели. Да, конечно, герр оберст-лейтенант. Фотографию? Немедленно вышлю. Прикажу ему сфотографироваться под всеми возможными углами. Лично займусь этим, герр оберст-лейтенант. — Несколько секунд слушает в смятении, переступая с ноги на ногу. И завершает тихим голосом: — Так точно, герр оберст-лейтенант, возможность таких чудовищных преступлений будет тщательно расследована.

Гофман кладет трубку так осторожно, словно она стеклянная. Тупо таращится на нас, словно не может поверить собственным ушам. Безвольно валится в американское кресло, от нагрузки оно откидывается назад, и гауптфельдфебель падает на пол.

— Проклятая иностранная еврейская штука! — Он злобно бранится на кресло, потирая копчик. Лихорадочно роется в бумагах на своем столе. — Найди Порту и Вольфа, — кричит он мне. — Быстро! Шевели ногами, охламон! Положение ужасное! Если быстро не выпутаемся, то еще до конца недели отправимся в Торгау!

Я бегу рысцой выполнять его приказ. Нахожу Вольфа в цейхгаузе, он вертит ручку арифмометра.

— Пошел вон! — кричит мне Вольф, когда я вхожу. Волкодавы поднимаются с пола и оскаливаются.

— Дело важное! — кричу я, нервозно пятясь к двери под жадными взглядами громадных собак.

— Важное? Для кого? — спрашивает Вольф, не поднимая глаз от арифмометра. — Наверняка не для меня!

— Звонили из Падерборна! Там выяснили что-то, связанное с Бирфройндом и Мюллером!

— Не мое дело, — бесцеремонно решает Вольф. — Передай Гофману привет и скажи, что если ему от меня что-то нужно, пусть приходит сюда! Главный механик не станет плясать под дудку какого-то гауптфельдфебеля!

Порта сидит в сауне с тремя женщинами-военнослужащими.

— Падерборн! — усмехается он пренебрежительно. — Werhkreiskommando! Ну их к черту! Я ни разу не слышал ни о каком Бирфройнде! Все евреи, каких я знаю, либо за границей, либо в концлагерях, ждут своей очереди в газовую камеру. Мюллера знаю несколько лет. Отличный немецкий солдат. Его родословная восходит к тем временам, когда проламывание черепов дубинами было обычным воскресным времяпрепровождением!

— Идут они? — отрывисто спрашивает Гофман, когда я возвращаюсь.

— Герр гауптфельдфебель, они сказали, что не придут!

Он непонимающе таращится на меня, на лице появляется такое выражение, будто в него выстрелили.

— Значит, эти двое ублюдков наотрез отказались прийти? Ступай, охламон! — кричит он голосом, напоминающим лай громадной собаки. — Кишки вырву, если не вернешься с этими сыновьями шлюх!

Порта выходит мне навстречу широким, размеренным шагом.

— Где он прячется, этот хмырь, который хочет видеть меня? — высокомерно спрашивает он, поправляя желтый цилиндр.

Я молча указываю на закрытую дверь ротной канцелярии. Не обращая внимания на табличку «ПОСТУЧИТЕ И ЖДИТЕ», Порта громко стучит в дверь и входит так же беззвучно, как Т-34, проламывающий путь через фабрику оловянной посуды. Щелкает каблуками и кричит во весь голос:

— Герр гауптфельдфебель, обер-ефрейтор Порта, пятая рота, второе отделение, первая группа, прибыл по вашему приказанию!

— Кончай дурачиться, — шипит Гофман. — И не кричи. Здесь кричу только я!

Он откидывается на спинку американского кресла и видит в окно главного механика Вольфа, идущего через грязный плац, прыгающего с одного сухого места на другое, чтобы не испачкать шитые вручную офицерские сапоги, стоившие пятьсот пятьдесят марок. «О, Господи, — мысленно молится он, — пусть он шлепнется задницей в эту грязь!»

Но Бог не на стороне Гофмана. Вольф прыгает на цыпочках, выбирая безопасный путь к сухому месту, где останавливается, встав на большой камень.

Китаец Ван подбегает с суконкой, чтобы старательно отчистить дорогие сапоги. Вольф считает их важной частью своего образа. Начищенные до блеска, шитые вручную сапоги представляют собой внешний признак большого человека. В казенных сапогах ходят только недочеловеки и простофили. Он без необходимости одергивает шитый на заказ темно-серый мундир.

— Хайль Гитлер! — говорит он с иронией, входя в канцелярию. Без разрешения берет одну из сигар Гофмана.

Гофман не пытается скрыть своих чувств. Он с величайшим удовольствием вогнал бы эту сигару ему в глотку.

— Не припоминаю, чтобы ты выплатил последнюю четверть долга с процентами, — начинает Вольф, протягивая жадную руку.

— Сегодня у нас разговор о более важных делах, — высокомерно обрывает его Гофман.

— Представить не могу более важных, — отвечает Вольф, усаживаясь на край письменного стола. — Но, может, ты хочешь, чтобы мой сборщик долгов нанес тебе визит?

— Сколько? — угрюмо спрашивает Гофман, чеша за ухом.

— Прекрасно знаешь, сколько, — лукаво улыбается Вольф, — и слышал, что произошло со штабс-вахмистром Бринком, который просрочил на две недели уплату долга с процентами!

— Ростовщик! — рычит Гофман, мышцы его лица нервозно подергиваются. Он знает, что штабс-вахмистр Бринк лишился уха при загадочных обстоятельствах и получил его обратно бандеролью по военно-полевой почте. Говорили, что это сделали партизаны, но на самом деле устроили ростовщики. И не в первый раз.

Гофман открывает ящик стола и протягивает Вольфу большой серый конверт.

Вольф тщательно пересчитывает купюры и разглядывает каждую на просвет.

— Думаешь, я напечатал их сам? — язвительно спрашивает Гофман.

— Нет, для этого ты слишком глуп! — развязно отвечает Вольф. — Ты из тех, кто принимает такие деньги!

— Мне звонили из Падерборна, — уныло говорит Гофман. — Сортир в огне!

— Вызови пожарников, — невозмутимо предлагает Вольф. — Это их забота!

Порта сгибается от смеха и колотит кулаками по столу.

— Веселитесь, да? Сейчас спуститесь на землю, — угрожающе предсказывает Гофман. — Звонил сам «Задница в сапогах»[91]. Подделка личных документов дело серьезное. За это можно лишиться головы! В лучшем случае получить очень долгий тюремный срок.

— Мы станем отправлять тебе посылки на Рождество, пока будешь сидеть в Торгау, — обещает Вольф, — и, кроме того, дадим письмо для Железного Густава с просьбой, чтобы он был не слишком суров к тебе.

— Если я попаду в Торгау! — орет во весь голос Гофман и становится похожим на перегретый котел, в котором нужно открыть клапан, — то попадете и вы. Все вы! Я выложу все, что знаю, и о чем догадываюсь! Кстати, известно вам, что торговля на черном рынке карается смертью?

— Что ты говоришь! — весело улыбается Вольф.

— Может быть, герр гауптфельдфебель знает кого-то, кто торгует на черном рынке? — спрашивает с лицемерной улыбкой Порта.

Вольф восторженно ржет.

— Не зли меня, Порта! — угрожающе говорит Гофман и снова садится в американское кресло. — Я сотру тебя с лица земли, дерьмо ты эдакое!

Достает из ящика стола блестящий от масла пистолет и наводит его то на Вольфа, то на Порту.

— Почему бы тебе не начать с себя? — подтрунивает над ним Вольф. — Для роты стало бы одной проблемой меньше!

— Гауптфельдфебель не должен терпеть такого обращения! — орет, выйдя из себя, Гофман. — Оскорби меня еще раз в присутствии подчиненных — и тебе придется об этом пожалеть! Ты главный механик пятой роты, а я — пятая рота!

— Можно к тебе прикоснуться? — спрашивает с деланным благоговением Вольф и протягивает руку. — Ты большой человек, но, знаешь, происшествия могут случаться и с большими людьми!

— Он может, например, взлететь на воздух, — говорит Порта, обнажая единственный зуб.

— Вы угрожаете смертью своему гауптфельдфебелю?! — рычит Гофман и стучит по столу пистолетом. — Я могу запросто отдать вас под трибунал! Посмотрите на списки своих преступлений. От них любой адвокат хлопнется в обморок. — Листает личное дело Порты. — После трех месяцев службы на армейском складе боеприпасов в Бамберге ты попал в армейскую тюрьму в Хойберге, так как командование решило, что тебя нельзя оставлять на свободе. Хищения и поджоги! Неоднократные. С начала до конца: лживый, ненадежный, хитрый и так далее. — С гримасой отвращения сует дело Порты обратно в ящик стола. — Вот, можешь прочесть свое, — говорит он, придвигая к Вольфу его личное дело.

— Я видел дела и похуже, — гордо усмехается Вольф. — Вот, смотри! Тут сказано, что я превосходный организатор.

— Черт бы побрал эту роту, состоящую из воров, мошенников и рецидивистов, — яростно орет Гофман, шелестя страницами личных дел. — Вот дело этого еврейского ублюдка, — кричит он, бросая папку на стол. — Я оберну его обрезанный еврейский член ему вокруг шеи и объясню, что немцем не становятся от замены еврейской фамилии на Мюллер! Я всегда был против этой треклятой фальсификации. Я предупреждал вас! А теперь тучи сгустились!

— Так вот в чем дело, — громко смеется Вольф. — Не забывай, что хотя документы подделали мы, ты поставил под этим мошенничеством свою нелепую размашистую подпись. — Насмешливо помахивает листом бумаги. — Здесь написано: «Исправленному верить. Гауптфельдфебель Гофман». Эту подпись не спутаешь ни с какой другой. Четкий, красивый почерк.

Гофман словно бы стал занимать в своем американском кресле меньше места. Кажется, он постепенно худеет.

— Это фальсификация документов, — еле слышно говорит он. — Мы превратили этого еврея Бирфройнда в Мюллера, чистого немца. Господи, это серьезно. Точно так же можно превратить эсэсовского Генриха[92] в еврея. Если только это выйдет наружу…

— Кто сказал, что выйдет? — спрашивает Вольф. — Ты не собирался объявлять об этом в газетах, так ведь?

— Никакой фальсификации документов нет, пока она не доказана. Например, чистосердечным признанием, — беззаботно заявляет Порта. — Только у кого хватит дурости признаваться в этом? Бирфройнд, немец с еврейской кровью, он же Мюллер, наверняка будет держать язык за зубами. Давайте как следует обдумаем это дело!

— Да, ради бога, давайте обдумаем! — кричит Гофман, в душе у него пробуждается надежда. — Что скажешь, Вольф? Ты, если захочешь, можешь представить черное белым!

— Ничего не знаю об этом деле, — холодно говорит Вольф. — Никогда о нем не слышал!

— Я тоже, — говорит Порта, весело улыбаясь.

— Как это понять? — недоверчиво спрашивает Гофман, чувствуя себя так, будто идет по тонкому льду.

— Все очень просто, — говорит Вольф с лукавым выражением в тусклых зеленых глазах. — Ты росчерком пера превратил еврея в немца. И представил его к производству в фельдфебели. Еврей-фельдфебель в великой немецкой армии! Это нечто! Ребята на Принц-Альбрехтштрассе, узнав об этом, начнут действовать так быстро, будто кто-то натолкал им пороха в задницу!

— А кто сообщит им? — испуганно спрашивает Гофман.

— Те, кто звонил тебе из Падерборна, — саркастически улыбается Вольф.

— «Задница в сапогах» терпеть не может гестаповцев! Он ненавидит их, — уверенно говорит Гофман.

— А кто сказал, что он любит евреев? — коварно усмехается Вольф. — Особенно того, кто становится фельдфебелем по поддельным документам?

— Я сам не люблю евреев, — признается Гофман. — И какого черта я помог одному из них стать немцем?

— Он хорошо считает, — язвительно отвечает Вольф. — Без него ты давно попал бы под трибунал за растрату. Ни для кого не секрет, что ты едва способен сосчитать до двадцати! Умеющий считать еврей для тебя как манна небесная!

— Эти документы в Падерборне исчезнут, — заявляет Порта, разрывая экземпляр устава пополам.

— Каким образом? — спрашивает Гофман, увидев соломинку, за которую можно ухватиться.

— Таким, — отвечает Порта, потирая друг о друга большой и указательный пальцы; это международный жест, означающий переход денег из одних рук в другие.

— Ерунда, Порта. Оберст-лейтенанта Вайсхагена подкупить нельзя!

— И не нужно, — отмахивается от этого возражения Порта. — Он всею лишь оберст-лейтенант. У нас есть один псевдонемец, а я знаю в Падерборне не одного представителя именно этого племени. Если эти ребята совместно подумают, то раздавят этого жалкого немецкого оберст-лейтенанта, как паровой каток!

Гофман смотрит на Порту с восхищением.

— Обер-ефрейтор Порта, из тебя получился бы хороший унтер-офицер. Может, подпишешь контракт на двадцать четыре года службы?

— Не могу, герр гауптфельдфебель, меня ждут в Берлине.

— Давай сюда этого псевдонемецкого ублюдка, — рычит Гофман, — он должен быть способен разобраться в этом деле. Из-за него же все. Марш! — выталкивает он меня из двери.

Этот «моисеев драгун»[93] сидит с одним из поваров, унтер-офицером Бальтом, и глодает оленью голяшку, макая ее в миску с чесночным соусом.

— Гофман томится желанием тебя видеть, — говорю, принимая обжигающе горячий кусок оленины.

— Что ему нужно? — небрежно спрашивает Мюллер, откусывая большой кусок мяса.

— Звонили из Падерборна, спрашивали, как получилось, что ты стал немцем. — Гофман уже несколько раз сваливался из своего американского кресла.

— Документы у меня первоклассные, — говорит Мюллер, выпивая большой стакан пива. — Налей еще, — говорит он унтер-офицеру Бальту, обмакивая кусочек хлеба в чесночный соус. Чавкает он, как голодная свинья. Жир стекает от уголков рта на подбородок.

Бальт приносит еще пива и колоду карт. Гофману будет полезно немного остыть. Так или иначе, кто может сказать, сколько нужно времени на поиски «моисеева драгуна»? Бухгалтер в звании унтер-офицера может быть где угодно.

— Прохлаждались, да? — злобно орет Гофман, с подозрением сверкая на нас глазами, когда мы через час входим в ротную канцелярию. — Что ели, черт возьми? У тебя вся еврейская рожа в жире! Разве не знаешь, что евреям запрещено есть немецких свиней? Немецкие свиньи для немцев! Чем, черт тебя побери, занимался все утро?

— Проводил инвентаризацию, — спокойно отвечает Мюллер.

— Какую инвентаризацию? — недоверчиво рычит Гофман. — Ты давным-давно все пересчитал! Ты уже два года все пересчитываешь на складах!

— У нас недостача боеприпасов, — отвечает Мюллер с таким видом, будто это что-то неслыханное. Недостача боеприпасов существовала всегда с тех пор, как первый немецкий солдат начал пользоваться огнестрельным оружием.

— Недостача боеприпасов?! — яростно кричит Гофман. — Спятил? На кой черт, по-твоему, я держу тебя?

— Недостает двух ящиков винтовочных патронов, — с удовольствием отвечает Мюллер, — и бесследно исчезли сорок гранат.

— Каких гранат? — рычит Гофман. — Выражайся точнее! Ты не в синагоге!

— С длинной ручкой, — устало вздыхает Мюллер. — Должно быть, их украли!

— Проверял склады главного механика Вольфа? — обвиняюще спрашивает Гофман.

— Пусть только попробует, — говорит с угрозой в голосе Вольф. — Тогда у него будет недоставать не только крайней плоти, но и половины шкуры!

Гофман удрученно валится в свое американское кресло. Он забыл, что спустил защелку, и снова чуть не валится задницей вверх.

— Чертов еврей! — бранится он, с трудом обретя равновесие. — Слушай, Бирфройнд, Мюллер или как там тебя теперь! Прекрасно знаешь, что если бы не я, ты давно превратился бы в кучку пепла и три куска дешевого мыла! В Падерборне заглянули в твое личное дело. Пока что оно не пошло дальше оберст-лейтенанта; правда, это оберст-лейтенант Вайсхаген. Теперь ты позвонишь фельдфебелю, который заведует отделом личного состава. Фамилия его Бернштейн, и я готов держать пари, что между пальцами ног у него все еще сохранился песок Синайской пустыни! Расшевели его. Скажи, что попал в беду, и он должен тебе помочь. Под угрозой находится не только еврейская кровь, но и драгоценная немецкая! Притом по твоей вине! Усвой это своими склерозными мозгами. А теперь звони! Не беспокойся о том, сколько это стоит. Платить будет армия. Только говори! И в твоих интересах, чтобы разговор принес хорошие результаты!

Мюллер долгое время не может дозвониться до Падерборна. Наконец ему это удается.

— Хочешь поговорить с Бернштейном, да? — звучит в трубке радостный писклявый голос. — Опоздал на час! Он уехал! Попробуй позвонить через три недели!

— Спроси, куда уехал, черт возьми! — рычит Гофман, слушающий по отводной трубке.

— У вас есть его адрес? — вежливо спрашивает Мюллер.

— Есть, конечно. Думаешь, мы здесь не знаем, что делаем? — фыркает радостный голос. — Зачем тебе его адрес?

— Я хочу связаться с ним.

— Невозможно! Его здесь нет! — раздается из Падерборна радостный выкрик.

— Тогда где он? Вы должны знать, куда он уехал. Если все рухнет, вы должны знать, где искать его.

— Если все рухнет, он ни за что не вернется, — смеется падерборнец. — Думаешь, он идиот? Он уехал в отпуск. Возможно, проходит курс лечения в Бад-Гаштейне. Говорил, что, может, поедет туда. Бывал там когда-нибудь?

— Нет, ни разу, — стонет Мюллер, готовый бросить все это дело.

— По слухам, замечательное место, — сообщает веселый падерборнский унтер-офицер. — Лежишь целый день в теплой грязи и укрепляешь силы едой. Вот идет начальник. Позвони через три недели, приятель, и если Бернштейн не утонет в грязи, то, может быть, будет здесь.

Раздается звонок. Связь прервана.

Гофман вскакивает из американского кресла и пытается ударить пинком ротную кошку. Как обычно, промахивается.

— Вот, значит, до чего дошло! — визжит он, как безумный. — Евреи едут в отпуск, разгуливают в Бад-Гаштейне, принимают грязевые ванны и пьют воды, а нам, немцам, отказывают в отпуске, потому что отечество в опасности. В жизни не слышал ничего худшего. Теперь начинаю по-настоящему верить, что мы не выиграем эту войну!

— Бог весть, что скажет на это рейхсфюрер, — недоумевающе произносит Юлиус Хайде.

— Закрой пасть, унтер-офицер Хайде. Этого твоему жалкому немецкому умишку ни за что не понять! Мюллер, ты не поступил бы так, правда? Не поехал бы в Бад-Гаштейн, не стал бы делать грязевые ванны еще грязнее? Божественный фюрер! Дальше ехать некуда! Ладно, за дело. С этим негодяем из Падерборна разберемся потом. Скольких еще псевдонемцев ты знаешь в Падерборне? Шевели мозгами! Думай! Напряженно, словно тебе нужно вспомнить весь Талмуд и переписать его! Снимай трубку, охламон, поднимай синагогу на ноги!

— Может, попытаться позвонить вахмистру Залли в Wehrkreiskommando? — задумчиво предлагает Мюллер. — Человек он очень славный.

— Плевать, славный он или нет, — кричит, выйдя из себя, Гофман. — Он должен нам помочь. На карту поставлены наши жизни и свобода. Объясни это ему!

Порта, привалясь к умывальной раковине, мурлычет под нос хор узников из «Набукко» и пристально разглядывает себя в зеркале.

— Перестань ныть, — кричит Гофман, — и хватит пялиться на свое отражение! Это лишь вызовет у тебя дурные мысли! Я только разрешил стоять «вольно», я не сказал, что можно смотреться в зеркало!

На то, чтобы связаться с вахмистром Залли, у Мюллера уходит почти час.

— Уничтожить список личного состава? — говорит Залли, когда ему объяснили суть дела. — Можно, только что я буду с этого иметь?

— В какие времена мы живем, — стонет Гофман, прижимая к уху отводную трубку. — Теперь этот чертов сын пустыни хочет нажиться на помощи людям в беде!

— Что можно обещать ему? — спрашивает Мюллер, глядя на Вольфа и Порту.

— Десять банок свиной тушенки, — щедро предлагает Порта.

— Нет, нет! — возражает Гофман. — Евреи не едят свинины!

— У меня есть несколько уродливого вида русских пишущих машинок, — говорит Порта. — Как думаете, хотел бы он печатать на русской машинке? На них наверняка будет большой спрос после войны!

— У него есть какие угодно машинки в штабе, — раздраженно отвергает эту идею Гофман. — Немецкие. Подумай еще, Порта!

— Польские яйца, — предлагает Порта, приподняв бровь. — Возможно, он один из охламонов, которые любят есть омлеты, полагая, что яйца увеличивают мужскую силу!

— Это мысль, — веселеет Гофман. — Давайте предложим этому ублюдку десять коробок яиц, чтобы его вялый член мог твердеть чаще.

— Десять коробок яиц, — щедро предлагает Мюллер.

Вахмистр Залли долго и искренне смеется.

— Понимаешь, до чего ты комичен? — спрашивает он, когда к нему возвращается дыхание. — У нас столько яиц, что мы уже начинаем сами высиживать цыплят. Дабы немного помочь твоему мыслительному процессу, сообщаю, что нам только что доставили информационный бюллетень в трех экземплярах. В прошлую субботу двух фельдфебелей расстреляли за фальсификацию документов. Что предложите теперь? Но только не яйца!

Мюллер с жалким видом смотрит на Вольфа.

— Это чуть ли не шантаж! — злобно рычит Вольф.

— Чего ты ждешь от еврея? — спрашивает Гофман. — Адольф прав. Они только и хотят угнетать нас, немцев.

— Предложи ему ящик шотландского виски, — нехотя бормочет Вольф. Он интуитивно сознает, что вахмистра Залли задешево не купишь.

— Можешь получить ящик настоящего шотландского, — передает Мюллер сообщение по телефону.

— Это пойдет, — довольно усмехается Залли. — Нет ли там поблизости Вольфа или Порты?

Гофман отрицательно качает головой и подмигивает.

Мюллер понимает.

— Нет, а зачем они тебе?

— Когда увидишь их, спроси, не хотят ли они купить дикого кота? У меня есть один из этих дьяволов. Если кто из них интересуется, могу прислать это чудовище почтовым самолетом. С оплатой доставки.

— С какой стати кому-то понадобится дикий кот здесь, за Полярным кругом? — удивленно спрашивает Мюллер.

— Если у тебя есть враги, он разделается с ними в два счета. Если станет еще более свирепым, чем сейчас, обратит в бегство целую пехотную дивизию. Подожди, не вешай трубку!

Вскоре из трубки слышатся шипение, фырканье и рычание.

— Что скажешь? — с гордостью спрашивает Залли. — Слышишь, какой свирепый? И это он еще в нормальном настроении. Раздразнить его слегка — и никто, кроме меня, не посмеет остаться в штабе. Если выпустить из клетки, в Падерборне тут же не останется гарнизона. Отправить его вам? Можно будет не выставлять часовых на ночь.

— Не нужны нам здесь дикие коты, — кричит Гофман. — Скажи ему, что мы сегодня отправим виски!

— Мы? — надменно рычит Вольф. — Можно подумать, у тебя оно есть!

— Дикий кот, — с удовольствием произносит Порта. — Это один из тех зверей с острыми, треугольными ушами?

— Совершенно верно, — отвечает Вольф, — от этих зверей нужно держаться подальше. Брось такого в ад, так дьявол и его бабушка дадут деру, оставив свое хозяйство дикому коту.

— Кажется, у меня появилась идея, — говорит Порта, еще пристальнее глядя на свое отражение в зеркале. — Дикий кот! Недурно, недурно!

— Никаких диких котов, — испуганно кричит Гофман. — Понял, Порта? Это приказ!

— Слушаюсь, герр гауптфельдфебель, — рявкает Порта. — Дикий кот, — мечтательно шепчет он чуть погодя и смотрит на Вольфа, тот подмигивает ему.

— Мюллер, есть у тебя еще крючконосые друзья в Падерборне? — спрашивает Гофман, нервозно расхаживая по канцелярии. — Тогда позвони им, пусть соберутся вместе. Ты знаешь это учение. Не рассредоточивай силы. Klotzen, nicht lockern[94], как учит нас генерал бронетанковых войск Гудериан.

Весь день и большая часть вечера проходят у телефона. Однако, несмотря на все старания, их единственной надеждой остается вахмистр Залли.

Гофман садится в свое американское кресло и водружает ноги на стол.

На другой день в канцелярии роты стоит гнетущая тишина. Мы все подскакиваем всякий раз, когда звонит телефон. Черный, зловещий, он стоит посередине стола перед Гофманом.

— Даже если фюрер захочет поговорить лично со мной на любую тему, — рычит Гофман, — меня здесь нет! Вы не знаете, где я и когда вернусь. Ясно, псы?

Перед самым полуднем телефон громко, пронзительно звонит много раз подряд.

— Пятая рота, — отвечаю я.

— Как там у вас дела? — спрашивает масляный голос, который кажется мне знакомым.

— Кто звонит? — спрашиваю.

— Не догадываешься?

— Нет, но твой голос мне знаком.

— Приятно слышать, что узнаешь голос старого друга. Гофман там? Скажи этому дерьму, что кое-кто хочет поговорить с ним.

Я указываю на телефон и вопросительно смотрю на Гофмана, тот отчаянно трясет головой и указывает в окно.

— Гауптфельдфебеля здесь нет. Что-нибудь передать ему?

— Да, скажи, что вам сейчас, наверно, приходится несладко, но если я не сыграю роль доброго друга и не стану помалкивать о том, что знаю, дела будут из рук вон плохи!

И тут я понимаю, с кем разговариваю. Этот смех узнал бы из тысячи. Штабс-интендант Зиг!

Гофман бледнеет. Видимо, догадался, кто звонит.

— Это штабс-интендант Зиг? — спрашиваю с беспокойством.

— Инспектор тайной полевой жандармерии, — поправляет он. — Меня перевели в гефепо[95]. Вот что происходит, когда человек хорошо делает свое дело и разоблачает преступников, чтобы они понесли заслуженное наказание. Как поживают мои старые друзья, Вольф и Порта? Все еще фальсифицируют документы в соучастии с Гофманом? Я слышал, они заменили ваши эмблемы на звезды Давида!

Гофман несколько раз бесшумно ударяет по столу кулаком. Лицо у него почти зеленое от подавляемой ярости.

— Не понимаю, о чем ты.

— Еще как понимаешь! Думаешь, я не выведал, что за игры у вас идут, пока служил в вашей вонючей роте? Можешь сказать остальным, если они еще этого не знают, что еврею за позволение оставаться живым с документами убитого немца выносится смертный приговор!

— Какое отношение это имеет к нам? — спрашиваю с жутким предчувствием.

— Не притворяйся дурачком, — злобно ухмыляется Зиг. — Прекрасно знаешь, что все вы стоите на тонком льду! Если я развяжу язык, то считайте себя счастливчиками, если вам оставят головы на плечах! В лучшем случае получите пожизненный срок в Торгау!

— Сколько будет стоить твое молчание? — отрывисто спрашиваю я.

Гофман постукивает себя по лбу и смотрит на меня так, будто хочет съесть.

Я протягиваю ему телефонную трубку, но он отшатывается, словно она нагрета до красного каления.

— Вот теперь ты говоришь дело. Я хочу пятьдесят тысяч марок, чтобы забыть свой долг перед национал-социализмом, притом хочу получить их в течение суток. Кто-нибудь из вас встретится со мной на тропинке за фортом и передаст деньги. Только не пытайтесь устроить какую-то хитрость!

Я вопросительно смотрю на Гофмана, он заговорщицки шепчется с Портой и Вольфом.

— Нy, так что? — нетерпеливо спрашивает Зиг. — Платить будете? Или прийти и забрать этого обрезанца?

Я снова смотрю на Гофмана. Он кивает с откровенным неудовольствием.

— Хорошо, — отвечаю я. — Мы тебе сообщим, когда придем туда с деньгами. Нужно сперва собрать их!

— Будет разумно собрать их побыстрее!

Зиг с демонстративной резкостью кладет трубку.

— Паршивый шакал, — орет Гофман, и так колотит кулаком по столу, что телефон подскакивает. — Это мерзкое дерьмо нужно убрать с пути! Он опасен!

— Герр гауптфельдфебель, теперь мы должны сохранять спокойствие и ясную голову, — выкрикивает Порта. — Может, нам все-таки нужен дикий кот, — говорит он задумчиво. — Такая тварь способна в два счета превратить человека в фарш!

— Не разумнее ли заплатить ему? — говорит Гофман. — Мы можем наскрести пятьдесят тысяч!

— Я могу, а ты — нет, — надменно говорит Вольф.

— Не забывайте, что я тоже в этом деле, — сухо говорит Порта. — Если придется выкладывать деньги, я внесу половину суммы. Но в принципе я против платы шантажистам. Этот гнусный ублюдок не удовольствуется пятьюдесятью тысячами. Он ненасытен. Мы станем его рабами!

— Эмиль Зиг — грязная, подлая тварь, — негодующе кричит Малыш. — Пошли, наделаем в нем дырок! Такие дела нужно быстро улаживать!

— Паршивая крыса, он считает себя умным, — говорит Порта и плюет на пол.

Гофман с трудом сдерживается. До сих пор еще никто не осмеливался плевать на пол в его канцелярии. В бессильной ярости снова пытается пнуть ротную кошку, но, как всегда, промахивается.

— Он был дерьмом, когда мы терпели его в этой роте, — продолжает Порта и берет без разрешения одну из сигар Гофмана.

— Хватит! — предостерегающе рычит Гофман и запирает коробку с сигарами в ящик стола.

— Может, если сказать Зигу, что лучше быть старым, чем мертвым, — говорит с улыбкой Малыш, — у него хватит ума попросить о переводе в какое-нибудь отдаленное место?

— И вся эта заваруха ради какого-то чертова еврея! — злобно говорит Гофман. — Порта! Ради бога, найди выход. Как правило, ты быстро соображаешь!

— Давайте выпьем по чашке кофе, — предлагает Порта, без приглашения идет и находит драгоценный запас Гофмана. — Кофе прочищает мозги!

Малыш разносит чашки. Проходя мимо гауптфельдфебеля, козыряет ему.

Порта отпивает большой глоток кофе и с удовольствием оглядывается вокруг.

— Можно как-нибудь вечером пригласить Эмиля прогуляться. В одно из мест с лапландскими девицами. Вы знаете их. Поднимайте стаканы и спускайте брюки! На обратном пути стукнем его по башке и спустим в канализационный люк. Покончим одним махом с ним и его corpus delicti[96]!

При мысли о Зиге в канализации Малыш хватается за живот и громко хохочет.

— У нас на Реепербане был стукач по имени Эмиль. Мы звали его Эмиль-карлик, потому что он был карликом. Мы спустили его в канализацию на Давидштрассе. Сперва хотели бросить в реку, но потом одной из девиц пришла блестящая мысль о канализации. Он ушел вниз с громким хлюпаньем, будто вода в унитазе!

— Похоже, ты знаешь все о таких делах. Может, вы с Грегором займетесь этим? — коварно предлагает Вольф.

— Почему бы тебе не пойти с нами? — спрашивает Грегор, нервно раскачиваясь вместе со стулом. — Как, по-твоему, это нужно сделать?

— Идея насчет канализации неплоха, — говорит Вольф, задумчиво потирая подбородок. — Вы можете, конечно, отправиться прямо в его свинарник и стрелять во всех, кого увидите. Наверняка уложите Зига вместе с остальными.

— На меня не рассчитывайте, — категорически заявляет Малыш. — Как нам уходить, когда в рожках кончатся патроны?

— Что-нибудь подвернется по ходу дела, — шутит Вольф.

— Не пойдет, — решительно отвергает эту идею Грегор. — Слишком опасно.

После долгого совещания Малыш с Грегором соглашаются пойти в Петсамойоки и быстро, основательно выполнить свою задачу.

— Зиг каждый вечер возвращается после службы в свою квартиру на улице Старкайя, — объясняет Порта. — Обычно один. Будет проще простого ухлопать его на аллее Йивескуле. Если выстрелите одновременно, один из вас наверняка погасит его свечу.

— А если с ним будет одна из этих лапландских шлюх? — беспокойно спрашивает Грегор.

— Окажется помехой — стреляйте и в нее тоже, — с важным видом говорит Вольф. — Такие женщины должны понять, что опасно путаться с немцами, особенно из полевой жандармерии. Может, это даже послужит предостережением, шлюхи станут отшивать жандармов, и я буду рад это видеть.

— Не нравится мне план, — с беспокойством говорит Грегор. — Первобытные инстинкты подсказывают, что он негодный. Вдруг там окажется толпа любителей пострелять? Пули летят без разбору, им все равно, кого дырявить.

Они с тревогой влезают в десантную гусеничную машину, которую Вольф организовал для этого дела.

— Действуйте, когда Зиг свернет на улицу Старкайя, — предлагает Гофман. — Там темно, как у вас под касками. Прикончить его будет так же легко, как каннибалу сорвать банан.

— Разве каннибалы едят бананы? — спрашивает Малыш с глуповатым выражением лица.

— Не задавай нелепых вопросов, Кройцфельдт, — резко отвечает Гофман. — Отправляйтесь и уменьшите бремя наших невзгод на одно!

Сворачивая на улицу Тёлё, они видят Эмиля Зига.

— Пресвятая Богоматерь Казанская, вот он! — взволнованно кричит Грегор. Совершает громадный прыжок из машины и идет на него, будто танк на лягушку.

Малыш тут же делает поворот и въезжает на тротуар прямо перед Зигом, тот быстро отскакивает, чтобы не оказаться вмятым в стену. Машина врезается в нее.

— Чего не стоишь на месте, трусливая тварь?! — негодующе кричит Малыш.

Зиг издает хриплый вопль и в отчаянии озирается, ища помощи.

— Черт возьми! — рычит Малыш, выскакивая с пистолетом в руке из кабины.

Зиг резко поворачивается. Он понимает, что происходит, и хватается за кобуру, но кобура нового, элегантного типа и расстегивается с трудом.

Малыш поднимает наган и вытягивает руку в его сторону.

— Хана тебе, гнусная тварь! — злобно кричит он.

Зиг молниеносно падает на землю и закатывается под стоящий грузовик.

— Вызывай похоронную команду, он уже труп! — восторженно вопит Грегор и опускается на колени, чтобы застрелить Зига, полагая, что тот под грузовиком. Но видит только его ноги в офицерских сапогах, так топчущие на бегу подтаявший снег, что он разлетается во все стороны.

Не обращая внимания на прохожих, Грегор стреляет по этим сапогам, но лишь попадает в шины финского артиллерийского грузовика. Вся улица в смятении. С грузовика спрыгивают трое полевых жандармов и открывают огонь не в ту сторону.

Несколько солдат из снабженческого корпуса говорят, что видели, как по улице бежали пятеро русских парашютистов, таща за собой на веревке немецкого генерала.

Малыш с Грегором вскакивают в десантную машину и едут за Зигом, который уже довольно далеко.

Зиг бежит по переулку, слишком узкому для проезда их машины.

— Теперь он попался! — орет Малыш, напоминающий бульдога, который нашел собаку, укравшую у него кость.

Они бегут следом за Зигом, уверенным, что удирает ради спасения жизни. Он клянет себя за то, что занялся шантажом.

Позади него двое убийц, несущихся с шумом двух скорых поездов через туннель, готовых сеять вокруг смерть и разрушение.

— Выходи, подлый пес, чтобы я мог всадить в тебя пулю, — орет Малыш. — Мы укокошим тебя! Будь уверен!

В переулке раздаются два выстрела, пули рикошетом отлетают от стен домов. Переулок длинный, но посреди него есть узкий боковой проход, в котором человек может скрыться, если знает, где он находится. Зиг знает. Несколько дней назад он схватил в этом проходе дезертира.

Зиг видит проход и едва не взлетает в воздух, сворачивая в него.

Через две с половиной секунды Малыш с Грегором пробегают мимо, обрызгивая талым снегом стены домов. Зиг видит только светло-серый котелок Малыша, глубоко натянутый на голову.

Переулок оканчивается стеной, торцовой стеной пятиэтажного дома. Малыш с Грегором замедляют шаг, высекая коваными сапогами искры из мостовой, и в изумлении смотрят на непреодолимую стену.

— Куда делся этот гад? — недоуменно спрашивает Грегор.

— Здесь он не мог перелезть, — отвечает Малыш. — По этой стене не взобраться даже финской кошке. Говорят, что страх может придавать людям крылья, но это такая же чушь, как и многое другое. Этот ублюдок сидит где-нибудь, дожидаясь пули. Помоги ему Бог, когда я вопьюсь зубами в его задницу. Я вырву ему глаза, а потом оторву уши. Какая крыса! Убегать так, когда мы идем застрелить его!

Они бесшумно поднимаются по какой-то черной лестнице и чуть ли не до смерти пугают старуху, спускающуюся с ведром мусора.

Малыш спрашивает, не видела ли она человека, которого нужно застрелить, и старуха швыряет ведро ему в голову. Он падает на спину, сбивает с ног Грегора, и они вылетают во двор.

— Ты уверен, что это был не он? — спрашивает Грегор, стряхивая с шинели картофельные очистки.

— Это была уродливая лопарка, — отвечает Малыш, выковыривая из ушей яичную скорлупу. — Она приняла нас за мусорные баки!

— Неужели мы похожи на мусорные баки? — спрашивает оскорбленный Грегор.

— В темноте легко допустить такую ошибку, — отвечает Малыш, — но Эмиль поплатится и за это! Я оторву ему яйца и затолкаю в его вонючую задницу!

Вскоре они замечают кого-то, стоящего возле стены в глубине переулка.

— Пресвятая Богородица, это он! — кричит Грегор и разряжает наган так быстро, что выстрелы звучат автоматной очередью.

Видимый тенью человек исчезает в воротах, оставив большую лужу крови. Кровавые пягна ведут в дом, но постепенно исчезают.

— Мы проделали в нем дырку, — удовлетворенно говорит Малыш и с презрением плюет на кровавые пятна.

— Он истечет кровью, как паршивая крыса, — говорит довольный Грегор.

— Однако если этот ублюдок выживет, нам придется скверно, — с беспокойством говорит Малыш.

— Думаю, можно вернуться и сказать нашим, что мы продырявили эту тварь, — решительно заявляет Малыш. — Кровь не могла вытечь из него, если он не ранен, так ведь?

— Они удавят нас, если узнают, что мы их обманули, — уныло говорит Грегор.

— Кончай ты ныть, — спокойно говорит Малыш. — Если мы проделали в нем недостаточно большую дырку, то вернемся и сделаем дело получше. Только он должен быть мертв. Черт, он потерял, по меньшей мере, пятнадцать литров своей крысиной крови, это больше, чем Бог дает людям!

— Это странно, — соглашается Грегор, — давай посмотрим еще раз. Я бы хотел иметь возможность сказать, что пнул его труп. Но тот, который мы видели, убежал, так ведь? А трупы бегают не особенно часто!

— Может, мы так напугали его, что он будет помалкивать? — говорит Малыш.

— Возможно, — соглашается Грегор, — тогда он переведется куда-нибудь подальше отсюда, чтобы мы не смогли до него добраться, и другие не узнают, что он еще жив. Это знаем только мы двое, и то не уверены. Давай будем искренне верующими. Мы верим, что он мертв!

— Послушай, — нервно говорит Малыш, сдвигая котелок на затылок, — Не думаешь ли ты, что мы ранили кого-то другого и видели его кровь?

— Думаю, так оно и есть, — убежденно говорит Грегор. — Этот тип был выше Эмиля. И, кажется, на нем была финская форма!

— Господи, Господи, — кричит Малыш, складывая руки, словно на молитве. — Давай больше не думать об этом! Если мы ранили какого-то финна, эти северяне пожалуются немецким властям. Эмиль знает, что мы преследовали его, и расследованием займется его отдел. Не нужно быть никаким Шерлоком-чертовым-Холмсом, чтобы выяснить, кто стрелял в этого заполярного героя!

— Ты прав, — уныло говорит Грегор. — Перспектива мрачная. Но в любом случае будем утверждать, что мы его прикончили. Не отходили от тела, пока не нашпиговали его пулями, ясно?

— Надеюсь, ты знаешь, что мы делали, — бормочет, кривя гримасу, Малыш, — только не забывай про Порту и Вольфа! Эти двое коварных типов будут расспрашивать всех и, если Зиг еще жив, наверняка это выяснят!

В этот же вечер на квартире Гофмана устраивается веселый праздник, Малыш и Грегор на нем почетные гости.

— Вот так мы обходимся с шантажистами, — восторженно кричит Барселона. — Никаких разговоров. Молниеносное действие!

Пиво сдобрено сливовицей, и веселость компании поднимается до небывалых высот. Пение слышно даже на позициях русских:

Denn wir wissen, dass nacht dieser

Not Uns leuchter hell das Morgenrot![97]

— Мы всадили ему пулю прямо между глаз, — с привычной легкостью лжет Малыш и даже сам в это верит. — Пули с чмоканьем входили в него! — похваляется он, с силой ударяя по столу обеими руками.

— И кровь била из него струями, — радостно улыбается Грегор. — Все вокруг было в крови! Она струилась по сточным канавам! Это походило на Стокгольмскую кровавую баню[98]!

— Перед уходом я всадил ему в задницу три пули, — нагло заявляет Малыш, сгибая указательный палец.

— Merde alors![99] Что вы сделали с трупом? — деловито спрашивает Легионер.

— Бросили в очень глубокий подвал, — с пылкостью отвечает Малыш. — Слышали б вы, как он шлепнулся на дно!

— Надеюсь, ты сможешь найти этот подвал снова? — спрашивает Порта с недоверчивым блеском в глазах.

На другое утро Гофман выводит их на чистую воду.

— Много вчера было крови? — саркастически спрашивает он, встав перед Малышом.

— Много, — заверяет его Малыш. — Литров двенадцать — пятнадцать, не меньше!

— А труп вы бросили в глубокий подвал? — продолжает Гофман.

— Честное слово, — торжественно заверяет Грегор. — Мы слышали тяжелый удар, когда он шмякнулся.

— Тогда, может быть, вам будет интересно узнать, что я только что разговаривал с этим трупом по телефону и что этот труп обещал обратить на нас очень серьезное внимание!

Малыш хочет повернуться и побежать со всех ног, но в живот ему упирается дуло автомата.

— Стой на месте, — угрожающе улыбается Порта. — А то покажу, как лживых ублюдков вроде тебя стирают с лица земли!

— Тут, должно быть, какая-то ошибка, — в смятении мямлит Грегор.

— Конечно! И очень большая! — рычит, скрежеща зубами, Гофман. — Но ясно одно. Я разговаривал с Эмилем Зигом. Может, вам также будет интересно узнать, что поступило сообщение о попытке убийства финского сержанта и что это дело поручено Зигу!

— Скверное дело, — вздыхает Малыш.

— Рассказывайте, — требует Порта, сузив глаза.

— Было темно, как у каннибала в заднице, — объясняет Грегор. — Мы стреляли в какого-то идиота, но, видимо, это был не Эмиль, раз герр гауптфельдфебель разговаривал с ним сегодня по телефону. Не часто бывает, чтобы звонили покойники!

— Нужно его прикончить, — решительно говорит Вольф. — Другого выхода просто нет.

— Еще бы, — замечает Порта. — Он опасен, как кобра в теплой постели, и теперь жаждет нам отомстить!

— А нельзя заявить на него в гестапо? — наивно предлагает вестфалец. — Шантажировать людей — это преступление.

— Ты до того туп, что вообще странно, как до сих пор живешь на свете! — презрительно кричит Малыш. — Только слабоумные просят гестаповцев о помощи!

— Предлагаю устроить налет на его берлогу и отстрелить ему башку, — говорит Грегор, наполняя стаканы пивом из запасов Вольфа.

— До него будет трудно добраться, — говорит Барселона с сомнением в голосе. — Он живет в центре старого форта. Ворота там крепкие, как в тюрьме.

Порта поднимает свой стакан и с жадностью пьет, потом запускает зубы в кусок горячей свинины.

— Я знаю этот треклятый форт. Без большого количества тротила туда не ворваться. При этом взлетит на воздух много людей, но и для нас дело может кончиться внезапной смертью. Дайте мне чашку кофе, я придумаю что-нибудь еще!

— У меня есть план, — говорит Малыш, вертя свой автомат. — Давайте пригласим этого идиота к себе и основательно обработаем. Я знаю способ сделать из него приличного, рассудительного гражданина.

— Не годится, — говорит Порта. — Зиг — жулик и не успокоится, пока не оберет нас до нитки.

— Я могу превратить его в учителя воскресной школы, — самоуверенно кричит Малыш. — Послушайте! Вот замечательный план. Когда он появится, поднесем ему приветственный стакан в память о старых временах. Потом позаботимся о его личном удобстве. Он наверняка захочет сделать педикюр. Я вынимаю свой боевой нож и отрезаю ему мизинец на левой ноге, чтобы ступне было просторнее в его узких офицерских сапогах. Если после этого он не образумится, мы объясним ему, что обе стороны попусту тратят время и лучше разойтись. За дверью обратим внимание, что этот бедняга хромает, потому что на ступнях у него разное количество пальцев. И что делают старые друзья для помощи этой твари? — вопрошает Малыш и с гордостью оглядывает нас.

— Капают кислотой ему на затылок, — великодушно предлагает Порта.

— Нет-нет! Никаких жестокостей, — отвергает это предложение Малыш. — Оставим их нацистам и коммунистам. Мы гуманные люди. Не расстреливаем человека только потому, что он хромает. Нет, мы снимаем с него правый сапог и отрезаем мизинец. Тогда сапоги будут хорошо сидеть и он не натрет мозолей!

— Вряд ли ему это понравится, — говорит Барселона, с нежностью глядя на свои ноги.

— Ну и пусть, — с презрением говорит Малыш. — Но, думаю, после этого он останется с нами ненадолго обсудить дела. Во всяком случае, подумает, что у него еще есть восемь пальцев на ногах, десять на руках, два больших вислых уха и большой безобразный нос посреди рожи, и мы можем избавить его от них.

— Не забывай, что у него еще есть детородный орган, — радостно выкрикивает Порта. — Отрежем его и воткнем ему в рот, чтобы он представил, будто попал в компанию извращенцев!

— Не пойдет, — угрюмо говорит Барселона. — Если не сможем расплатиться с этим ублюдком, чтобы он помалкивал, остается только одно: ликвидировать эту крысу! Это будет первое разумное убийство за всю войну!

— Я тоже так думаю, — соглашается Гофман.

Мы решаем приступить к делу немедленно.

Инспектор Зиг чувствует себя не очень уверенно, покидая свой кабинет. Уходит он рано. Его бросает в жар и холод, когда он узнает, что со склада ночью исчезли десять килограммов тротила. Насколько Зиг знает Порту, именно он мог похитить тротил для эффективной ликвидации.

Он идет в чрезмерном напряжении всех чувств, держась поближе к стенам, прячась за другими людьми. Всякий раз, завидев десантную машину, в ужасе останавливается. Внезапно до него доходит, что шантаж — очень опасное дело.

Зиг испуганно вздрагивает, когда на дороге резко тормозит какая-то машина, и прячется за детскую коляску с двумя плачущими близнецами.

Держа руку на рукоятке пистолета, он крадется по улице. Долго стоит, наблюдая за домом, в котором у него квартира. Входит в него, лишь убедясь, что его никто не подстерегает.

Зиг переодевается в гражданское и поздравляет себя с поистине блестящей мыслью. Эти болваны будут искать человека в ядовито-зеленой форме. Гражданские будут им так же неинтересны, как пучок моркови сытой собаке.

На улице Холланти Зигу снова кажется, что он видит Малыша с Портой, и бедняга достает из кармана пистолет. К его громадному облегчению, это оказываются два обычных пехотинца, которые обхаживают трех финских девушек-солдат. Он уже давно понял, что не может передать это дело кому-нибудь из коллег. Если передаст, то сам окажется за решеткой.

— Черт! — бранится он, с тоской думая, как приятно было бы вести скучную гражданскую жизнь, платить налоги и квартплату и каждый вечер в десять часов ложиться спать с женой с папильотками в волосах.

С этими унылыми мыслями он заходит в бар Хурме выпить чашку кофе и большую порцию коньяка. Это поможет собраться с духом. Больше всего ему сейчас нужна способность ясно мыслить.

В длинной комнате бара всего несколько человек. Полусонная барменша приваливается к стойке. Не говоря ни слова, она подает ему чашку кофе и рюмку коньяка. Зиг втискивается в узкую, тускло освещенную кабинку, обжигает язык горячим кофе и злобно бранится. Бережно выливает напиток на блюдце и дует на него. С прихлюпыванием выпивает, и настроение у него слегка улучшается.

С довольным выражением лица Зиг оглаживает свой черный костюм. Портной сказал ему, что черный цвет элегантен, потому что у него не было ткани другого цвета. Рубашка у него белая. Галстук красный. Государственные цвета — красный, черный и белый. С удовольствием смотрит на штиблеты из лакированной кожи, стоящие двести марок. Не каждый может позволить себе такие.

Зиг выпивает третью чашку кофе и рюмку коньяка. Лелеет розовую мечту о расстреле всей пятой роты.

— Я доберусь до этих преступников, — произносит он вполголоса.

В баре кроме него остаются всего двое посетителей. Заглядывают двое финских солдат-лыжников, но тут же уходят. Один из них, сержант со значками за борьбу с партизанами, смотрит на него подозрительно долго. Неужели эта свора убийц объединилась с финскими союзниками? Зиг содрогается и встает, собираясь уйти.

Под левую лопатку ему немилосердно упирается дуло нагана.

— Хана тебе, подлый сукин сын, — сурово говорит Малыш. — Попробуй только сделать глубокий вдох и твое собачье сердце вылетит из груди! А без сердца, сам знаешь, жить трудно!

Во вращающуюся дверь с шумом врывается Порта, за ним следует Грегор. Последние двое посетителей быстро исчезают, дремлющая барменша внезапно пробуждается. Она не впервые видит деловую встречу вооруженных людей

— Вот ты где, мерзавец, — дружелюбно говорит Порта, похлопывая его по щеке. — Будь у тебя побольше мозгов, ты бы не совался к нам и не умер бы молодым!

Зиг от страха теряет дар речи.

— Позволь дать ему пинка перед тем, как мы его кончим, — просит Малыш, отводя назад ногу в громадном сапоге.

— Включи пианолу, — отвечает Порта. — Нам нужна музыка для этой небольшой драмы.

— В нее нужно опустить деньги, — говорит Малыш, суетясь возле пианолы. — За один раз марку!

— Ну так опусти, — приказывает Порта.

— У меня нет ни пфеннига, — говорит Малыш, шаря во всех карманах.

— Дай нам несколько марок, — обращается Порта к Зигу и лезет к нему в карман. Вынимает оттуда горсть монет.

Из пианолы раздается громкая песня:

Eine Frau wird erst schon durch die Liebe…[100]

— Ты не представляешь, где мы только ни искали тебя, — укоризненно говорит Порта, доставая из кармана тонкую веревку. Ловко оборачивает ее вокруг шеи Зига.

— Теперь ты отправляешься в дальнюю дорогу, — добродушно говорит он и затягивает петлю.

— Мне эта песня не нравится, — протестует Грегор. — Когда люди отправляются в такое путешествие, нужно что-нибудь с «бум-да-да-бум»!

Он изучает список грампластинок и нажимает восьмую кнопку. Комнату громко оглашает «Прусская слава».

— Говорят, удушение — самый быстрый способ проститься с жизнью, — утешает Зига Порта и открывает рот так, словно его самого душат.

— Вы не можете задушить меня, — выдавливает в испуге Зиг. — Это преднамеренное убийство!

— Ерунда! — раздраженно обрывает его Малыш. — Будь мужчиной! Всем нам когда-никогда умирать!

«Прусская слава» кончается, и тут Зиг впервые пронзительно вопит.

— Музыку, черт возьми! — рычит Порта, нервно оглядываясь.

Малыш грузно топает к пианоле и нажимает пятую кнопку: «Марш финской кавалерии».

Зиг вопит снова. Издает протяжный, сдавленный вопль, словно человек, которого тащат на плаху.

— Еще музыки! — требует Порта. — Побольше музыки! И погромче!

На кухне барменша выпивает третий стаканчик шнапса и жадно затягивается армейской сигаретой.

Зиг хрипло вопит, как больной кот.

«Теперь они бьют его, — содрогается барменша. — Как только они уйдут, — думает она, — позову жену дворника, чтобы помогла оттащить этого беднягу в канаву. Потом пусть за дело принимаются полицейские! Для того они и существуют!»

— Монета застряла, — кричит Малыш, раздраженно пиная пианолу. — У этого ублюдка были фальшивые деньги! — Колотит по пианоле кулаками. — Играй, черт возьми, мы за это платим деньги! — неистово кричит он.

— Теперь мы будем душить тебя медленно, как американцы негров на глубоком Юге, — посмеивается Порта. — Это научит тебя впредь не пользоваться фальшивыми деньгами.

Зиг раскрывает рот и вопит. Какая-то лопарка думает, что там проходит собрание секты возрожденцев, и хочет войти в помещение.

— Пошла отсюда, — кричит Грегор и машет руками, словно отгоняя стаю голубей. — Не твое дело, что здесь происходит. Иди-иди!

— Шумный ты парень, — укоризненно говорит Порта Зигу. — Пора окончательно остановить твое дыхание.

Малыш сатанеет. Осыпает пианолу всеми ругательствами, какие приходят на ум. Потом поднимает ее и с жутким грохотом швыряет об пол.

Снова начинается во всю громкость «Марш финской кавалерии». Кажется, что через помещение бара скачет галопом целая кавалерийская дивизия.

Малыш открывает окно и кричит толпе на улице:

— А ну, проваливайте! Geheime Staatspolizei[101]! Расходитесь по своим иглу и ложитесь спать, заполярные ублюдки!

Последний из уходящих получает удар снежком в затылок и переходит на бег.

Зиг бросается на пол и вопит как резаный. Сучит ногами. Руки судорожно дергаются.

— Орешь, как теряющая девственность индианка, — говорит Малыш, пиная его. — Будь немцем! Покажи, что можешь уйти из жизни, как подобает члену нации господ! — Постукивает по золотому партийному значку Зига. — Не забывай, что ты один из старых воинов!

— Вялый член, вот что он такое, — презрительно говорит Порта, ища взглядом крюк в потолке. Но не находит. Повесить человека не так легко, как можно подумать, насмотревшись американских фильмов.

— Может, застрелить его, и дело с концом? — предлагает, осушив залпом кружку пива, Малыш. Вынимает из кармана большой армейский пистолет и целится в Зига. — Когда одна из этих девятимиллиметровых штучек пройдет навылет от затылка через мозг под углом в сорок градусов, этот мешавший нам сын шлюхи умолкнет навсегда!

— Будет много грязи, — говорит Порта. — И разве не понимаешь, какая может подняться кутерьма из-за одного выстрела? Тут же появятся его гнусные друзья, — и кого они прежде всего заподозрят, когда обнаружат его простреленный труп? Обер-ефрейтора Йозефа Порту! Армия сделала все возможное, чтобы очернить мою репутацию. Полицейские со свастикой и я всегда не ладили.

Он щелкает пальцами, и лицо его озаряется веселой улыбкой.

Пока Порта говорил, ему пришла на ум замечательная мысль. Несколько минут он недоумевает, почему пришлось так долго искать ответ, который так прост, что найти его могла бы невинная монахиня.

Он дружески пинает Зига, который стонет с веревкой на шее, лежа на полу.

— Кончай скулить! Ты обрадуешься, узнав, что мы для тебя придумали! Умрешь со смеху, когда мы начнем! Вставай! Тебе отведена главная роль!

Порта ставит Зига посреди комнаты и затягивает веревку на его шее.

— Ты стой здесь, — приказывает он Малышу, — крепко держи свой конец веревки и, когда я подам команду, беги со всех ног. Через кухню, пока натянутая веревка не остановит тебя!

— Никаких проблем, — говорит Малыш и скребет ногой, будто скаковая лошадь на старте. — А что этот болван? Тоже побежит со мной на кухню?

— О нем не беспокойся. По моему плану он остается здесь.

Под последние ноты «Финского кавалерийского марша» Порта с другим концом веревки подходит к Грегору.

— По моей команде беги к вращающейся двери во всю прыть! Ты, Эмиль, стой на месте и не двигайся. Вы оба ждете моей команды: «На старт — внимание — марш!», и при слове «марш!» бежите в указанном направлении!

— А тело этого ублюдка остается в петле? — с обеспокоенным выражением лица спрашивает Грегор.

— Конечно, — заверяет его Порта. — В том-то все дело.

Зиг стонет и просит сохранить ему жизнь.

— Да заткнись ты! Мой метод очень быстрый, ты даже не поймешь, что умер. Кстати, пока еще жив, не знаешь кого-нибудь, кого могут заинтересовать польские яйца или уродливого вида русские пишущие машинки?

Зиг печально качает головой. Они не знает никого, кто хотел бы готовить омлеты или печатать на русских пишущих машинках.

— Что ж, тогда прощай, — говорит Порта, сердечно покачивая головой. — На старт! — кричит он, идя к вращающейся двери, чтобы быстро дать деру, когда это дело успешно завершится.

— Пресвятая Богоматерь Казанская, — восхищенно шепчет Грегор. — Башка его оторвется, как редиска от ботвы. Эту идею можно продать любой диктатуре!

— Что ж, кое-кто рождается умным, — застенчиво отвечает Порта.

Из присутствующих не веселится только Зиг. Мозг его работает так напряженно, что, кажется, слышна вибрация веревки.

Малыш с Грегором становятся спинами друг к другу и не видят, что происходит позади них. Порта, стоящий в ярком свете у вращающейся двери, видит Зига лишь темным силуэтом в тускло освещенном ресторане.

Зиг каким-то образом забрасывает на веревку одну ногу, висит, как обезьяна на лиане, и отчаянным усилием ухитряется высвободить одну руку.

— Марш! — выкрикивает Порта, Малыш и Грегор со всех ног бегут от пленника.

Зиг изо всех сил бьет свободной рукой по веревке, и она вылетает из руки Малыша. Малыш со скоростью обращенного в бегство артиллерийского отделения ударяется в закрытую дверь кухни и сбивает с ног барменшу; той на миг кажется, что она убита. Малыш пробивает собой стену, вылетает на лестницу и кубарем катится в подвал. Шум стоит такой, что кажется, в доме происходит крупнейшее сражение этой войны.

Грегор, крепко держащий свой конец веревки, влетает на полной скорости во вращающуюся дверь. Четыре раза прокручивается в ней вместе с Портой, потом их выбрасывает, как мины из миномета, они катятся по мостовой и влетают в булочную. Окровавленные, смятенные, они поднимаются на ноги.

Стонущий, ошеломленный Малыш, выбирается из угольной кучи в подвале и ползет вверх по лестнице и по полу бара, совершенно забыв о Зиге, который перелетел через пианолу. Над ней торчат его шитые на заказ туфли за двести марок.

Порта, шатаясь, вваливается в бар и вежливо кланяется барменше, которая сидит на полу и смеется, как слабоумная.

— Фантастика, — гордо кричит Малыш, когда они мчат из города на десантной машине. — Ни разу не видел ничего подобного за всю войну!

— Голова его слетела целиком! — восторженно смеется Грегор. — Ударилась лицом в потолок и повисла на лампе!

— Отличная, отличная работа, — стонет Малыш между приступами смеха. — Вот так нужно разделываться с гнусными шантажистами!

— Вы должны признать, мои идеи недурственны, — хвастается Порта, попыхивая одной из сигар Зига. — Я точно знаю, как обделывать мелкие дела вроде этого!

И снова Гофман обнаруживает, что изобретенный Портой метод казни оказался недостаточно эффективен. Преступник все еще жив и находится в госпитале. Говорить он не может, но, к сожалению, может писать. По какой-то непонятной причине он не сообщил никому, что стал жертвой нападения убийц, но шепотом поведал врачам, что ощутил внезапную боль в горле и лишился голоса. Красные отметины на шее он назвал родинками.

— Нельзя давать этому паршивому полицейскому псу времени на то, чтобы он оправился и залаял, — злобно говорит Гофман, глядя прямо перед собой. — Если залает, нам грозит не только серьезное обвинение в фальсификации расовых документов, но и в двух покушениях на убийство, одно из которых едва не оказалось удачным. Этого более чем достаточно, чтобы трижды лишиться головы и сверх того получить двадцатилетний приговор, представ перед трибуналом.

— Выхода нет, — решительно говорит Вольф. — Эту нацистскую вошь нужно убрать, чтобы и дальше наслаждаться краткой жизнью, которую даровал нам немецкий бог.

— Дикий кот! — задумчиво говорит Порта, подняв взгляд к потолочным балкам. — Давайте звонить в Падерборн!

Гофман быстро связывается с вахмистром Залли и отдает трубку Порте.

— Имей в виду, я ничего не знаю. Ничего не слышал о диких котах, — предупреждающе шепчет он.

Порта сразу приступает к сути дела.

— Я бы хотел поближе взглянуть на твоего дикого кота. Предлагаю отправить его сюда, в холодную местность, как образец.

Вахмистр Залли долго и громко хохочет.

— Скажи, Порта, ты думаешь, что я родился слабоумным? Отправить дикого кота как образец? — И снова разражается хохотом. — Нет, когда я получу тысячу марок наличными, кот будет отправлен к тебе почтовым самолетом!

— Я не могу ехать в Падерборн только затем, чтобы заплатить за какого-то дикого кота, — возмущенно протестует Порта. — Разве не знаешь, что я один из самых значительных участников в этой войне?

— Хватит-хватит! Я знаю все о твоих знакомствах в батальоне связи. Тебе будет просто перевести тысячу марок мне сюда в штаб.

Порта отпивает большой глоток кофе, чтобы лучше соображать.

— Ты сказал, тысячу монет за какое-то чердачное животное? Думаешь, лопарки высосали мне мозги?

— Чердачное животное? — возмущается Залли. — Подожди, пока его не увидишь! Когда он выходит из себя, то становится похожим на миллион обыкновенных котов, собранных в одного!

— Пятьсот, — лаконично говорит Порта.

— Восемьсот, — требует Залли.

Сходятся они на семистах пятидесяти с оплаченной доставкой.

— Не пытайся обмануть меня, — предостерегает Порта. — Пока что я здесь глубоко замороженный обер-ефрейтор, и, возможно, в конце от немецкого вермахта мало что уцелеет, — но один из нас останется в живых, и им, по Божьей милости, будет обер-ефрейтор Порта. Если завтра утром я не получу этого чертова кота, доставленного первоклассной почтой, сходи в церковь и приготовься к очень быстрой смерти!

— Я никогда никого не подводил в сделках, — бесстыдно лжет вахмистр Залли. — Ты получишь это злобное чудовище завтра вечером с последним почтовым самолетом. Обратись к командиру экипажа, только смотри, не открывай клетку, иначе он бросится прямо в рожу тебе и тем, кто будет с тобой. Ему все равно — рядовые перед ним или генералы. Вместе с котом я отправлю небольшой аппарат. Он издает звуки, доводящие кота до бешенства. Если хочешь, чтобы эта зверюга растерзала в клочья какого-то ублюдка, положи аппарат поближе к жертве, и дьявольский кот сделает все остальное. Я уже использовал его на одном парне; тот через двадцать одну секунду оказался в шоке.

— Черт возьми! — удивленно восклицает Порта. — Именно такой нам и нужен. Что он ест?

— Я обычно даю ему то, что едим мы, и он втягивает все в себя, как пылесос.

— Кофе пьет? — изумленно спрашивает Порта.

— Да, и пиво, — отвечает Залли.

— Какая у него кличка?

— Динамит!

— Звучит многообещающе, — утробно посмеивается Порта. — Скажи Динамиту, что у нас есть для него интересная работа!

Малыш с Портой идут к взлетно-посадочной полосе, чтобы забрать Динамита, который прибывает, гневный и злобный, на борту почтового «Юнкерса-52».

— На вашем месте я был бы осторожным с этой хищной тварью, — говорит летчик, нервно глядя на клетку с диким котом.

— Привет, киска, — говорит, наклоняясь к клетке, Порта.

Дикий кот отвечает бешеным шипением и рычанием, яростно кусая прутья клетки.

— Господи, Господи, до чего злющий, а?! — восхищенно говорит Малыш. — Понесли его к себе и составим план!

Все отходят в сторону, когда Порта и Малыш несут клетку с рычащим диким котом через взлетно-посадочную полосу. К ним подходит пожилой лейтенант, любитель кошек.

Не успевает Порта предостеречь его, как лейтенант сует ручку между прутьями, чтобы почесать коту шею. И с воплем отдергивает. С руки течет кровь.

— Динамит, черт тебя возьми! Нельзя так! — предупреждает кота Порта. — Прошу прощенья у герра лейтенанта!

Когда они возвращаются в расположение роты, поднимается жуткий гвалт. Один из волкодавов Вольфа оказывается с разодранным носом, когда пытается дружески обнюхаться с вновь прибывшим в пятую роту.

— Время посещения в госпитале с одиннадцати до тринадцати часов, — сообщает им Гофман. — Не более двух посетителей к каждому пациенту.

— Этого будет достаточно, — отвечает Порта. — Малыш и Динамит!

Он достает из кармана звуковой аппарат, чтобы его опробовать. Результат превосходит все ожидания. Дикий кот вертится в клетке, кусаясь и царапаясь, как бешеный. Нет никакого сомнения, что он хочет броситься на Порту, который держит аппарат.

— То, что нужно! — радостно говорит Порта, бросая в клетку кусок мяса. — Малыш с Динамитом завтра входят в госпиталь в начале двенадцатого. Малыш тайком сует аппарат под задницу Эмилю и выпускает Динамита. Я очень ошибусь, если дела после этого не пойдут очень бурно и мы избавимся от этого мерзкого сукина сына раз и навсегда!

— Мне это не очень нравится, — слабо протестует Малыш. — Кошки и собаки не особенно меня любят!

— Оставь! — решительно говорит Порта. — Делай, как я говорю!

— Приказ есть приказ, Кройцфельдт, не забывай этого! — хрипло кричит Гофман.

Динамита кладут в багажник «кюбеля». Нам слышно сквозь шум мотора, как он шипит и рычит, накапливая ярость.

— Он в наилучшей форме, — удовлетворенно говорит Порта. — Можно подумать. Динамит знает, кого навестит!

Пожилой, медлительный ефрейтор-медик показывает нам, как пройти в палату Эмиля Зига.

В начале коридора нас останавливает увидевшая Динамита грозного вида главная медсестра.

— Это что такое? — возмущенно спрашивает она, указывая на клетку.

— Фрау главная медсестра! — отвечает Порта, щелкнув каблуками. — Это клетка!

Главная медсестра носит офицерское звание.

— Я спрашиваю, что в ней? — раздраженно рычит она.

— Кошечка, которая очень хочет навестить больного приятеля, — льстиво улыбается Порта.

— С кошками в палаты нельзя! Ее нужно оставить снаружи!

Малыш делает вид, что выходит, но как только сердитая главная медсестра скрывается, бежит по коридору, держа клетку чуть позади.

— От тебя трудно отделаться, — говорит Порта, протягивая Зигу руку. — Но нам нужно отделаться от восьми миллионов русских, и от тебя мы тоже отделаемся! Вот увидишь!

— Уходи! — шепчет Зиг и тянется к звонку, но Порта оказывается проворнее и срывает его со стены.

— Зачем звонить? — спрашивает Порта с притворным дружелюбием. — Давай повеселимся. У нас с собой друг, тебе будет интересно с ним познакомиться. Он поможет тебе скоротать время!

— Дикий кот, — шепчет в ужасе Зиг, испуганно глядя на рычащее животное.

— Как тебе наверняка известно, у кошек девять жизней, — объясняет Порта, — а ты — после того, что уже случилось, — кажешься почти бессмертным! Мы решили провести небольшой научный эксперимент. Кот против человека! Если ты такой же удачливый, каким был в двух предыдущих случаях, то сможешь управиться с Динамитом. Почеши его за левым ухом, и он замурлыкает, как домашняя кошка под печкой!

— Послушай, — шепчет Зиг вне себя от страха и натягивает одеяло до подбородка. — Я только хотел пошутить с вами, посмотреть, как вы среагируете.

— Ты видел, как мы среагировали, — ухмыляется Порта. — То, что мы сейчас делаем, просто шутка!

— Клянусь, я ничего не слышал о ваших еврейских немцах, — хрипло шепчет Зиг, — и я больше никогда не доставлю вам никаких неприятностей!

— Я это знаю, — усмехается Порта. — Но теперь хочу, чтобы ты познакомился с Динамитом, а потом оставим все в прошлом.

— В прошлом? — хрипло шепчет Зиг и пытается вылезти из постели. Малыш хватает его за волосы и возвращает обратно.

— Оставайся на месте, — грубо приказывает он. — Бедное животное может запыхаться, гоняясь за тобой!

Зиг открывает рот, чтобы закричать, но из него выходит только слабый хрип.

Малыш включает звуковую машинку, и дикий кот выходит из себя.

Мечась в клетке, Динамит опрокидывает ее, дверца открывается. Мохнатой ракетой он вылетает наружу, вспрыгивает на стол посреди палаты и сжимается, готовясь к прыжку. Из его горла раздаются предостерегающие звуки.

— Нет, нет! — кричит Малыш, дико сверкая глазами, когда Динамит летит к нему по воздуху. Он забыл, что все еще держит в руке звуковой аппарат. — Это не я! — кричит он, падая вместе с диким котом. Ему кажется, что с него медленно сдирают через голову кожу. Непонятно, как он падает на койку Зига, все еще держа аппарат в руке.

От страха Зиг вновь обретает голос. Из его широко раскрытого рта вырывается протяжный гортанный рев.

По комнате летают постельные принадлежности. Стол разбит на куски. С оглушительным треском падает шкаф. Позвякивают стекла. Перья из разорванной подушки тучами плавают в воздухе.

Малыш несется к двери, по лицу его струится кровь, форма разодрана. Он так спешит убежать от дикого кота, что увлекает с собой дверную коробку.

— Звуковая машинка, — предостерегающе кричит Порта, когда Малыш, преследуемый диким котом, подбегает к нам.

Малыш на секунду останавливается. Кот его настигает.

— Машинка! — кричит в отчаянии Порта. — Выброси ее ради бога!

Наконец Малыш понимает его и швыряет звуковой аппарат, тот, подскакивая, летит по коридору. Тут из-за поворота появляется начальник госпиталя с помощниками.

Динамит несколько раз прокручивается вокруг своей оси, определяя, откуда раздается ненавистный звук. Сжимается в комок и обращает горящие глаза на главную медсестру, поднявшую звуковую машинку.

— Что это за штука? — с любопытством спрашивает начальник госпиталя.

Получить ответ он не успевает. Дикий кот бросается на них. Никогда в жизни главная медсестра не оказывалась так быстро раздетой. Начальник катится кубарем вниз по лестнице, сопровождающие разбегаются в разные стороны.

— Пошли отсюда! — кричит Порта. — Становится опасно!

Но мы успеваем пробежать лишь несколько шагов по коридору, и тут машинка летит вслед за нами.

— Не-ет! — успевает выкрикнуть Порта. Тут дикий кот настигает нас.

Никто не знает, как мы спаслись; должно быть, кто-то отправил аппарат пинком в палату Зига, потому что светопреставление начинается уже там.

Окровавленные, дрожащие, потрясенные, мы кое-как забираемся в «кюбель», где нас с нетерпением ждет Вольф.

— Что это, черт возьми, с вами? — спрашивает он, тараща глаза. — Вид у вас такой, будто вы сражались с целой танковой дивизией!

— С меня хватит диких котов! — стонет почти неузнаваемый Малыш.

— Ну и зрелище вы собой представляете! — говорит Вольф. — Что с Динамитом? Не везете его обратно?

— Забудь о нем, — стонет Порта, пытаясь приладить оторванный рукав. — Этот зверюга выгонит всех из госпиталя до того, как его пристрелят!

Отъезжая, мы слышим звон разбитого стекла. Из окна вылетает Зиг, за ним два санитара. Не успевают они приземлиться, как дикий кот уже на них. Все скрываются в туче снега.

— Пресвятая Богоматерь Казанская, — мямлит Порта сквозь распухшие губы, — какая энергия в этом животном!

— Опять неудача? — в отчаянии спрашивает Гофман, увидя нас.

— Не волнуйся. Там только все началось, — успокаивает его Порта.

На другой день Гофман приносит радостную весть, что Зиг объявлен непригодным к несению какой бы то ни было службы и отправлен жалкой развалиной в армейский психиатрический госпиталь в Гиссене. Никто не обращает внимания на его бессвязный лепет об убийстве, фальсификации расовых документов и диких котах. Все лишь смеются над его безумными обвинениями.

— Ему никогда не выйти из Гиссена, — довольно усмехается Порта. — Он повсюду будет видеть диких котов.

Гофман поднимает трубку звонящего телефона. Звонит вахмистр Залли.

— Можете спокойно спать, ребята, — весело смеется он. — Документы Бирфройнда навсегда исчезли! Однако это будет стоить еще одного ящика виски! — добавляет он. — Если в будущем кто-то увидит его полуголый орган, он может сказать, что кожу с головки ему отрезал какой-то треклятый еврей, и это даже не будет ложью!

Облегченно вздохнув, Гофман кладет трубку на место.

— Из соображений безопасности нам нужно на время убраться отсюда, — говорит он. — Собственно, сейчас очередь четвертой роты идти на фронт, но, пожалуй, нам лучше с ней поменяться. Через час командиров отделений и групп ко мне! — приказывает он и вновь становится гауптфельдфебелем.

В эту же ночь мы незаметно переходим линию фронта.

НОВОПЕТРОВСК

Мне даже не снилось, что я когда-нибудь возглавлю такую смесь плохо экипированных солдат, как Пятая танковая армия.

Генерал-полковник Бальк в письме генерал-полковнику Йодлю, сентябрь 1944 г.

Я машинально заношу правую руку над плечом. Ребро ладони твердо от мизинца до запястья.

Бросаю руку вперед, прямо на его адамово яблоко.

Грегор уже убил другого, ударив ребром ладони между плечами и шеей. Я отчетливо слышал хруст костей.

Порта ловко отскакивает в сторону от длинного штыка и молниеносно бьет русского сержанта кончиками пальцев в горло с такой силой, что он падает навзничь; голова с треском отламывается от позвоночника.

Мой удар был превосходным. Наш инструктор-японец остался бы доволен. Я разбил противнику гортань. Удар был таким сильным, что моя рука вошла ему в горло и остановилась только у позвонка. Я допустил одну скверную ошибку. Посмотрел в лицо противнику, увидел искривленный рот и налитые кровью глаза.

Это была женщина!

Я долго сидел в снегу, и меня выворачивало наизнанку. Наш инструктор был прав: никогда не смотрите на противника! Убивайте его и идите дальше!

Я долго не мог забыть ее искаженного лица.

— Поднимайся, красный ублюдок, — кричит фельдфебель Шрёдер со зверским выражением лица. — Беги, вошь, беги!

— Нихт большевик, — испуганно кричит пленный. Быстро снимает меховую шапку и кланяется. — Нихт большевик, — повторяет он, поднимая руки. И кричит в смятении: — Хайль Гитлер!

— Должно быть, один из тех шутов, которых мы захватили, — усмехается унтер-офицер Штольц, злобно подталкивая пленного автоматом.

— Пошел, ленивая тварь, — шипит Шрёдер с убийственным блеском в глазах.

— Нихт большевик! — выкрикивает пленный и неуклюже бежит по глубокому снегу.

— Похож на мокрую курицу, — говорит Штольц с громким смехом.

— Еврейский ублюдок, — рычит фельдфебель Шрёдер, вскидывая автомат.

Штольц злобно смеется и бросает снежок вслед пленному, уже значительно спустившемуся по склону холма. Потом строчит автомат, и пленный катится вниз.

Шрёдер спускается к трупу уверенным шагом охотника, идущего подобрать подстреленного фазана. Испытующе толкает мертвого дулом автомата.

— Мертв, — оборачивается он с гордой улыбкой.

— Если Старик узнает об этом, — холодно говорит Грегор, — я бы не хотел быть в твоей шкуре.

— Пусть Старик поцелует меня в задницу, — самоуверенно отвечает Шрёдер. — Я выполняю приказ фюрера. Уничтожаю недочеловеков повсюду, где нахожу.

— Однако твой фюрер не велел тебе совершать убийства военнопленных, так ведь? — замечает Порта, наводя на него ствол автомата.

— Можешь донести на меня, если хочешь, — высокомерно усмехается Шрёдер. — Я это переживу!

— Ради тебя же надеюсь на это, — презрительно отвечает Грегор, уходя в лес, где отдыхает остальная часть отделения.

Старик раздражен и сердит. Отделение обременили двумя прикомандированными. Финн, капитан Карилуото, и немец, лейтенант Шнеллё, должны наблюдать за нами в этом долгом путешествии к Белому морю. Кроме них есть еще несколько новичков, сдавших экзамены на переводчиков с русского. Как ни смешно, они не понимают ни слова из того языка, которым разговаривают здесь, за Полярным кругом. Порта и Барселона справляются с местным наречием гораздо лучше.

Офицеры потрясены тем, что уже видели, и это привело к нескольким столкновениям между ними и Стариком. Но поделать они ничего не могут. Оберст Хинка совершенно определенно сказал им, что командует нами Старик, а за ним — при любых обстоятельствах — следует Барселона Блом.

Мы, ворча, собираем снаряжение. Порта готов избить унтер-офицера Штольца из-за убитого пленного, а Старику приходится откровенно поговорить с лейтенантом Шнелле. Малыш безо всякой видимой причины бьет фельдфебеля Шредера, и тот валится с ног.

— Не иди по дороге, — кричит Старик Малышу, который возглавляет колонну.

— Почему? — кричит Малыш так громко, что в лесу откликается эхо.

— Потому что так мы выйдем прямо на противника, — раздраженно шипит Старик.

— Разве не это наша цель? — довольно улыбается Малыш. — Если будем все время избегать друг друга, эта чертова война никогда не кончится!

— Делай, что говорю! — грубо кричит Старик.

— Я отдам этого солдата под трибунал! — злобно кричит лейтенант Шнелле, уже достав записную книжку и карандаш.

— Предоставьте это мне, — говорит Старик, быстро проходя мимо лейтенанта.

— Навстречу нам идет целая армия противника! — кричит Грегор, выбегая из леса в туче снега.

— Я так и думал, — удрученно вздыхает лейтенант Шнелле. — Вот, пожалуйста! Вот что случается, когда фельдфебелю дают слишком много власти!

Старик бросает на него суровый взгляд.

— Можете пожаловаться на меня, когда вернемся, герр лейтенант, но до тех пор должен попросить вас воздерживаться от критики моих приказов. Говоря напрямик, здесь командую я!

Лейтенант Шнелле переглядывается с финским капитаном, тот лишь пожимает плечами и мечтает о том, чтобы вернуться в Хельсинки и никогда больше не участвовать в операциях в тылу противника.

Малыш лежит на снегу, прижавшись ухом к земле, и напряженно слушает.

— Много их? — грубо спрашивает Старик, ложась рядом с ним.

— Судя по шуму, который они издают, не меньше батальона. Но, на мой взгляд, от силы какая-то паршивая рота! Возможно, они ищут подснежники!

— Далеко они? — шепчет Старик.

— Трудно сказать, — отвечает Малыш с умным видом. — Эти русские леса могут сыграть с тобой ту еще шутку!

— Встали, — командует Старик, — и вниз по склону! Бегом, без моего приказа не стрелять! Если придется принять бой, действуйте ножами и саперными лопатками!

Лейтенант Шнелле уже держит в руке пистолет и выглядит очень воинственно.

— Уберите этот ствол, — раздраженно рычит Старик. — Если он выстрелит, будет слышно в Москве!

Лейтенант с оскорбленным видом сует пистолет обратно в кобуру и принимает вид мальчишки, которого слишком рано отправили спать.

Мы слышим русских задолго до того, как они показываются. Громко споря, они огибают угол возле купы елей. Двое лейтенантов с автоматами на груди на русский манер идут впереди. За ними беспорядочной толпой следует рота.

Мы тихо лежим в снегу и наблюдаем за ними в прицелы. Перестрелять их было бы нетрудно, но они не представляют собой ничего серьезного. Убивать их не в наших интересах. Задача у нас гораздо более важная.

— Противник, — взволнованно шепчет фенрих[102] Тамм. — Почему не стреляем?

— Насилие — не всегда лучший метод, — презрительно отвергает это предложение Порта.

— Но это же противник, — громко шепчет Тамм, прижимая приклад ручного пулемета к плечу.

— Смотри не нажми на спуск слишком сильно, — весело предупреждает его Порта, — а то будешь мертвым героем!

Тамм расслабляет пальцы и растерянно оглядывается.

— Фюрер приказал, чтобы противника уничтожали, где бы ни увидели!

— Почему бы тебе не явиться в ставку фюрера и не почистить ему сапоги? — предлагает с широкой усмешкой Грегор. — Самое подходящее для тебя занятие! Может, тебе даже попадет под ногти грязь с его ступней!

Шум, создаваемый удаляющейся ротой русских, постепенно затихает. Последнее, что мы слышим, это взрыв разудалого хохота.

Весь день и почти всю ночь мы продолжаем идти. Ветер режет словно бы острыми ножами. От масок, когда температура опускается ниже тридцати градусов, проку мало.

Низкие, серые тучи плывут все быстрее и быстрее. Приближается буря. Страшная полярная буря, когда ветер может нести по снегу лося, будто снежинку.

— Черт возьми, до чего же холодно, — стонет Малыш, колотя руку об руку. — Какого черта Адольфу нужно в этой треклятой местности? Отняв ее у русских, мы только сделаем им одолжение!

Перед самым рассветом Старик разрешает краткую остановку для того, чтобы перекусить сухим пайком.

— К чему такая спешка? — стонет усталый лейтенант Шнелле и валится в снег.

— Нужно быть у озер раньше транспортных самолетов, — недовольно отвечает Старик. — У нас очень сжатый график. Если не поспеваете за нами, герр лейтенант, можете остаться здесь! Вы не приданы моему отделению, вы просто наблюдатель! Приготовиться к маршу, — командует он и презрительно поворачивается спиной к лейтенанту.

С вершины холма нам видно Белое море, громадные волны поднимаются к хмурому небу. На горизонте еле-еле видна темная линия, похожая на далекий берег.

— Как думаете, это Америка? — с любопытством спрашивает Малыш.

Тут же разгорается оживленная дискуссия. Не участвуют в ней только офицеры-наблюдатели.

— Святая Агнесса, — хрипло кричит Грегор, — туда можно доплюнуть, и если это Америка, давайте махнем рукой на Адольфа и пойдем туда к черту от этой гнусной войны!

Мы лежим в снегу, мечтательно смотрим на темные тени и стараемся превзойти друг друга в фантазиях. Малыш представляет себе, что он встретил в Нью-Йорке меховщика Давида, где тот дожидается поражения Гитлера.

На четвертый день под вечер мы подходим к озерам и едва успеваем расстелить длинные красные полотнища, служащие ориентирами для самолетов, как из-за облачного покрова с ревом появляется первый «Юнкерс-52». Самолет летит так низко над снегом, что на минуту кажется, он готовится сесть.

Старик выпускает ракету, и с него начинают падать контейнеры.

Из снежной дымки появляются еще два самолета, кружат над нами и буквально волочат свои контейнеры друг за другом.

— Похоже, они торопятся повернуть обратно, — саркастически говорит Порта, делая им непристойный жест.

Последний «юнкерс» неуверенно кружит. Один из его двигателей работает с перебоями и дает обратные вспышки. Потом самолет опускается на брюхо, ползет по снегу и переворачивается. Одно крыло отлетает, обломки вспыхивают.

— Оставьте его, — отрывисто говорит Старик. — Нам все равно не спасти экипаж!

Голос его заглушает сильный взрыв, обломки разлетаются далеко во все стороны.

— Этот грохот, должно быть, заставил подскочить всех в Мурманске, — говорит потрясенный Малыш. И швыряет обломок крыла на противоположный берег озера.

Едва мы успели собрать сброшенный груз, из леса раздается залп. Мы залегаем и готовимся к бою.

Залпы продолжаются, но, как ни странно, мы не слышим свиста пуль.

— Это просто-напросто трещат от мороза деревья, — усмехается Порта и поднимается на ноги. — Адольфу не хотелось бы видеть своих героев, испуганных таким пустяком.

Старик собирает нас и распределяет между нами тяжелый груз. Наблюдатели-офицеры неохотно принимают свою долю.

Внезапно мы останавливаемся и смотрим в испуге на север, где весь горизонт словно бы охвачен огнем. Тонкие языки пламени взлетают на фоне неба и тут же превращаются в зеленые, красные, белые пятна света, которые то гаснут, то снова вспыхивают. С секунды на секунду мы ждем грохота взрывов, но до нас не долетает ни звука. Даже олень Порты удивленно фыркает и, помигивая, смотрит на север.

Медленно копья света превращаются в длинные, мерцающие, глянцевитые подвески, похожие на те, что свисают с антикварных люстр. Эти блистающие подвески пляшут по всему горизонту, медленно превращаясь из белых в красно-золотистые, потом внезапно превращаются в гоняющиеся друг за другом по небу волны огня. Далёко над Белым морем появляются новые вспышки. Кажется, весь мир гибнет в вулканическом извержении разноцветья. Вокруг нас светло, как в ясный солнечный день.

Внезапно все чернеет. На нас словно бы набросили черный бархатный покров.

Олень фыркает и бьет о землю передним копытом.

Огни несутся по небу еще более бурно, чем раньше, и прямо к нам.

Мы поспешно ложимся в снег. Это странное явление проносится над нами и исчезает за морем. Снег блестит и переливается, словно усеянный миллионами бриллиантов.

— Фантастика, — бормочет зачарованный Старик.

— Чем это вызвано? — спрашивает Малыш с почтительностью в голосе.

— Это совершенно естественно, — говорит Хайде, который, как всегда, знает все.

— Если это Бог играет в игры, человек легко может стать верующим, — неуверенно бормочет Малыш.

Старик приказывает строить иглу. Никто не возражает. Все ждут возможности забраться в укрытие и отдохнуть несколько часов. Луна висит в небе громадным светлым диском среди зеленых и красных огней. Свет у нее бледный, но яркий, как у ацетиленовой лампы, которая вот-вот взорвется. На горизонте появляются тучи. Сперва они серовато-синие, как айсберги, потом внезапно вспыхивают, словно унизанные сапфирами. Снег превращается в пелену хрустящей серебряной фольги, совершенно слепящей нас.

— Уже из-за этого стоило совершить такое путешествие, — кричит в изумлении Барселона.

— Это северное сияние, — поучительно объясняет Хайде.

— На Давидштрассе есть пивная под названием «Северное сияние», — говорит Малыш. — Большие шишки приходили туда посмотреть на местную публику. Такое путешествие называлось у них Hamburg bei Nacht[103]. Мы с приятелем Ловкачом наткнулись на трех первоклассных дамочек, которые сидели там, ожидая, что их оттрахают по-реепербански. Мы втиснулись между ними и принялись их щупать, как обычно в «Северном сиянии».

— Не можешь говорить ни о чем, кроме непристойностей? — шипит возмущенный Хайде.

— Заткни уши и не раскрывай рта, — советует Малыш. — Это вполне в духе твоего фюрера! Ту, которую я подцепил, звали Глория и выглядела она соответственно[104]. По дороге на Бланкенезе мы поссорились с таксистом, австрийцем из Инсбрука, которому не нравилось, что мы бросаем бутылки в окошко. Когда мы свернули на Фишермаркт, то решили, что таксисту пора принять ванну, и швырнули его в Эльбу. Чтобы ему не идти пешком на другой берег, столкнули в воду такси, прокрутив счетчик обратно до нуля, так что поездка была бесплатной.

Последнюю часть пути мы проехали в полицейской машине, которую два шупо поставили в переулке. С сиреной, синими огнями и всем прочим. Дамочки были очень довольны. Они первый раз в жизни ехали в полицейской машине.

У Глории был отличный дом с красивым, большим газоном, на нем паслись коровы, чтобы не разрасталась трава. Она сказала, что коровы английские и в расовом отношении чище большинства немецких. Одна из них хотела боднуть меня, но я схватил ее за рога и повалил, будто чахоточную козу. Глория разбушевалась и натравила на меня злобного добермана, но я схватил его и отправил в самое длинное путешествие по воздуху в его жизни. Тогда она укусила меня. Поскольку собак больше не было, она, видимо, решила сама сделать это. Вскоре девчонка успокоилась, и мы пошли в ее гнездышко.

Мы поднялись по винтовой лестнице и пошли по длинному коридору, похожему на туннель под старой крепостью. По всему дому висели картины, на которых тощего вида людишки трахались так, что у них шел пар из задниц!

— Классические репродукции из Помпеи, — объяснила Глория с таким видом, будто это были заспиртованные яйца кайзера.

— Господи! Давно ты здесь? — спросил я, подумав, что это какой-то бордель для извращенцев.

— Дубина, — прорычала она с обаянием гадюки. — Это со времен древних римлян!

— Тогда тоже трахались? — спрашивает Ловкач, из чего стало видно, какой он тупой.

Дамочки начали разливать портвейн и шерри, но нам с Ловкачом они не понравились; мы спустились к Эльбе, принесли ящик «Лёвенброй»[105] и тут же начали пить.

Глория скулила, страсть так и лилась у нее из ушей, но когда я собрался залезть на нее, она мигом вывернулась и села на другом конце кровати, такой большой, что по ней можно было ездить на машине.

— Почему ты такой примитивный? — вздохнула она и выпила полстакана портвейна. Потом начала раздеваться, медленно снимая одну вещь за другой, как в кафе «Лаузен» по субботам, когда туда приезжают крестьяне с болот. Когда разделась, задрала ноги к потолку и стала шевелить пальцами с педикюром.

Я хотел забраться на нее, но она сбросила меня пинком с кровати и начала читать лекцию, что мы, немцы, культурный народ. Так торжественно, что я готов был подняться и отдать фюреру салют членом.

— Она что, ударила тебя молотком по яйцам? Или облила твой член купоросом? — спрашивает Порта с похотливой усмешкой.

— Нет, не так страшно, — отвечает с громким смехом Малыш. — Один глаз у нее был стеклянным, и она могла его вынуть, чтобы ты заглянул ей в голову.

— Хочешь, сделаю все морганием? — спросила она, схватив меня за член.

— Кончай ты, похабник, — кричит Старик, всем видом выказывая отвращение.

— И такой свинье дозволено носить почетный немецкий мундир! — ярится Хайде, гадливо отворачиваясь.

Офицеры молча переглядываются и думают об армии, к которой принадлежат.

— И в самом деле сделала? — с любопытством спрашивает Порта после долгой, мучительной паузы.

— Хотела, — без малейшего стеснения отвечает Малыш.

— Ты подвергался большому риску, — задумчиво говорит Порта. — Подумай, что было бы, если бы ты ее обрюхатил и она родила ребенка со стеклянным глазом во лбу! Тебя обвинили бы в расовом осквернении!

Ночью ветер утих, и над самым горизонтом поднялось солнце, такое большое и красное, что, кажется, его можно коснуться, протянув руку.

Старик расстилает зеленый армейский носовой платок в снежной ямке.

— Помочись на него, — говорит он Порте.

— Пожалуйста, — усмехается Порта и опорожняет на платок мочевой пузырь. Платок медленно меняет цвет с зеленого на белый с розоватым оттенком.

Старик расстилает платок на пне, смотрит через визорный механизм специального компаса, несколько раз поворачивает регулирующий винт и наконец сжимает обе стороны прибора. Наверху возле регулировочного винта появляется узкая зеленая лента. Он обрывает ее, потом отрезает верхний край, делает из ленты квадратную рамку и кладет посередине нее компас. Платок уже стал розовым, как канты на наших мундирах. Старик списывает с компаса несколько цифр и смотрит на солнце, которое вот-вот скроется. Потом плотно прижимает к рамке платок.

— Черт возьми! — удивленно восклицает Порта. — Неужели моя моча такая крепкая, что может окрашивать платок в разные цвета?

Старик, не отвечая, вынимает из двух патронов пули и сыплет порох на платок, пока ткань не скрывается под ним. Ждет несколько минут, потом сдувает порошинки.

Потом он ставит компас в верхний правый угол рамки и нажимает крохотный винтик. Компас отбрасывает на платок резкий синий цвет, и из платка вдруг получается топографическая карта, на которой видны даже самые мелкие надписи. Подсветив ткань изнутри, он читает название цели нашей совершенно секретной задачи.

— Новопетровск, — лаконично говорит он, поднимаясь на ноги.

— Где это, черт возьми? — спрашивает Барселона. — Я никогда о нем не слышал.

— И очень многие не слышали, — сухо говорит Старик. — Новопетровск до того секретен, что официально не существует. Абвер получил сообщение о нем от своих агентов. Города там нет, только громадный лагерь, замаскированный под лес, с полосой обороны шириной в сто километров. Если окажешься в этом районе без разрешения, то прощайся с жизнью. Наша задача до того GEKADOS[106], что о ней знают только старшие офицеры в штабе Канариса[107]. Реактивные снаряды, сброшенные нам с транспортных самолетов, совершенно новой конструкции. Никаких сведений о них не должно попасть в руки противника. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?

— Мы, немцы, мозговитый народ, — говорит Малыш. — Потремся лбом о стенку, и получается что-то вроде этого фокуса с носовым платком. Спорю на свои яйца, что если русские схватят нас, они будут сморкаться в этот платок, даже не догадываясь, что это секретная немецкая разработка, лучшая в двадцатом веке.

— Там, куда мы идем, есть мины? — испуганно спрашивает Барселона. С того случая на минном поле у него страх перед минами.

— Есть, конечно, — угрюмо отвечает Старик. — А ты как думал? Непременно идите по следам переднего. От шага на несколько сантиметров в сторону могут зависеть наши жизни… Если кто из вас наступит на мину, погибнет не только он, но и половина отделения.

— Мины вовсе не так опасны, как многие думают, — говорит высокомерно фельдфебель Шрёдер.

— Можно подумать, ты это знаешь, — отвечает Барселона. — Я три раза взлетал в воздух так высоко, что мог бы почесать Христу пятки, и я знаю, что такое мины!

— И тебя произвели в фельдфебели! — язвит Шрёдер.

Барселона хочет броситься на него, но Старик быстро встает между ними.

— Можете при желании перерезать друг другу глотки, когда взорвем этот объект. А до тех пор поберегите силы! Это самое опасное и серьезное задание, какое мы только получали. Теперь три часа отдыха и обед. Больше не будет ни еды, ни отдыха — с той минуты, как мы выйдем отсюда, и до тех пор, пока не уничтожим этот лагерь.

Мы зарываемся в снег, спасаясь от ледяного ветра, который несется над этой снежной пустыней с протяжным, унылым воем.

Порта открывает несколько консервных банок и делит между нами еду.

— Реактивные снаряды будем запускать с помощью пусковой установки, она в этом зеленом ящике, — объясняет Старик. Поднимает один из этих новых снарядов, чтобы мы все его видели. — Слушайте внимательно, — продолжает он, — и ты, Малыш, тоже! Если будете неосторожно обращаться с ними, от вас не останется даже пуговицы. Поворачиваете этот диск влево до цифры пять. Приподнимаете его, пока не раздастся щелчок. Поворачиваете диск до цифры девять. Вдавливаете его и снова поворачиваете к пятерке. Теперь снаряд на боевом взводе, и ничто не может помешать ему взорваться через пять часов. Резиновая штука на его конце — присоска, она пристает к поражаемому объекту. Если кто-то попробует снять ее, снаряд взорвется у него в руках. Как только мы выпустим все снаряды, пусковая установка будет уничтожена. Ничто, ни малейшая деталь, не должно попасть в руки противника! Если на вас внезапно нападут, когда будете готовиться к пуску, выдерните эту чеку, и через секунду вы и снаряд разлетитесь на атомы! Понятно?

— Эта чертова армия крепко держит нас за яйца, — равнодушно говорит Малыш. — Теперь нас заставляют совершить массовое самоубийство.

— Жизнь — это бросание игральных костей, — вздыхает Порта. — Мы стараемся выбросить шестерку изо дня в день!

— Я не стану выдергивать никакой чеки, — уверенно заявляет Грегор. — Тот, кто это делает, на мой взгляд, тупой болван. Самый надежный способ пережить войну — случайно оказаться на территории противника с чем-то совершенно секретным в кармане!

— Не лучше ли перейти прямиком к ивану, отдать ему эти штуки — и плевать на отечество? — предлагает Малыш.

— Государственная измена! — неистово орет Хайде.

Лейтенант Шнелле покачивает головой и демонстративно отходит от Малыша и Грегора.

— Каждая группа получит три снаряда и прицельное устройство, — продолжает Старик. — Как только снаряды будут на боевом взводе и готовы к запуску, сообщите мне по рации, и я их запущу. Напоминаю еще раз: поворачивайте диск только влево, и вы должны услышать щелчок. Если щелчка не будет или вы повернете диск вправо, снаряд взорвется у вас в руках! Малыш, ты понял?

— Полностью, — заверяет его Малыш, постукивая по лбу костяшками пальцев. — Запечатлелось в башке навеки, аминь! Инструкции по взрывчатым веществам я слушаю, кореш!

— Очень на это надеюсь, — смеется Порта, — иначе прощай, до встречи в аду!

— Пошли, — говорит Старик и взводит затвор автомата. — Курить запрещается!

В небе над лесом то и дело появляется голубая вспышка. Шум моторов становится все громче и громче.

Ночью мы проползаем мимо внешних противозенитных позиций. Русские так близко, что мы ощущаем запах их махорки.

— Мины, — предостерегает Старик, подняв руку в знак того, что нужно соблюдать еще большую осторожность.

Легионер достает из рюкзака минный щуп и с саркастической улыбкой протягивает фельдфебелю Шредеру.

— Peau de vache[108], это занятие как раз для тебя, — злобно шепчет он.

Шрёдер нервно покачивает головой и отстает на шаг.

— У меня нет опыта в подобных делах!

— В таком случае помалкивай, когда другие говорят о минах! — рычит сквозь зубы Барселона.

— Трус, — издевательски ворчит Легионер и осторожно достает из снега деревянную мину. «Приди, приди, приди, о смерть…» — напевает он, пока Малыш перерезает провода.

Старик включает синий свет компаса и измеряет расстояние по карте.

— Сведения агентов совершенно точны!

Отделение медленно идет шаг за шагом по минному полю. Малейшая ошибка — и сильный взрыв разнесет нас на куски.

Фенрих Тамм едва не наступает на проволоку, но Легионер хватает его ступню и мягко ставит ее рядом с безобидного вида стальной нитью.

— Охламон чертов, — бранится Старик. — Господи, нянчись с таким недотепой!

— Par Allah[109], — шипит Легионер. — Ступи так еще раз, и я удавлю тебя своей проволокой!

Из темноты яростно лает собака. В отдалении ей отвечают две другие.

— Проклятые твари, — бранится Грегор. — Если явятся сюда, я надаю им пинков!

Вспыхивает прожектор. Луч света ползет по снегу, то и дело останавливаясь. Описывает широкий полукруг, потом вдруг поворачивает обратно и останавливается, едва не дойдя до меня. Парализованный страхом, я вжимаюсь в снег и жду смертоносной пулеметной очереди. Часовые ободряюще перекликаются. Мы знаем, каково им. Караульная служба в темноте страшна для всех. Когда часового убивают на посту, это происходит так быстро, что он ничего не успевает почувствовать.

Последнюю часть пути мы ползем, и, несмотря на тяжелое снаряжение, быстро минуем линию обороны. Не раздается ни единого предательского звяканья металла о металл, способного предупредить часовых.

Один грузовик за другим выезжают из больших деревянных ворот замаскированного под лес лагеря. Ненадолго вспыхивают полевые фонарики, когда охранники из НКВД проверяют у водителей документы. Никто не может попасть сюда без разрешения высокого начальства.

— Иван настороже, — напряженно шепчет Порта. — Русские не доверяют даже своим солдатам!

— И неудивительно, — отвечает Грегор. — Принюхайся. Здесь, должно быть, миллионы литров бензина.

— Да, хватит на еще одну Тридцатилетнюю войну[110], если не больше, — шепчет охваченный ужасом Малыш.

— Влево или вправо запускать нам эти реактивные снаряды? — нервно спрашивает Порта.

— Вправо, — уверенно отвечает Малыш. — Только я забыл, поворачивать диск сперва на пять или на девять! Но должен раздаться щелчок, иначе снаряд взорвется!

Неожиданно мы все начинаем сомневаться. Малыш с обычным оптимизмом предлагает попробовать и посмотреть, что получится. Тогда взорвется только каждый второй снаряд.

— Черт возьми, не верти эту штуку! — предупреждаю я в ужасе, когда Малыш собирается повернуть диск. — Мы все можем взлететь на воздух!

— Если взлетим, будем надеяться, что дома зажгут посадочные огни, — фаталистически усмехается Порта.

Старик подползает к нам из-за большой кучи снарядных гильз.

— Что вы здесь копаетесь, черт возьми? — недовольно ворчит он. — Первая и четвертая группы уже поставили свои снаряды на боевой взвод!

— Наводить их влево или вправо? — спрашивает Порта, протягивая снаряд Старику.

— Господи, смилуйся над нами, — стонет в отчаянии Старик. — Влево, недотепы! Иван умер бы со смеху, если б мог сейчас вас видеть!

— Ну так крикни ему, — предлагает Порта. — Тогда война будет окончена и мы войдем в историю как секретное оружие Адольфа!

— Поворачивать на пять? — спрашивает Малыш, держа руку на диске.

— Не сейчас, ходячий ты сортир, — шипит Старик, ударив его по пальцам. — Сперва установите и наведите снаряды! Что ты хочешь взрывать здесь?

— Грузовики, — радостно отвечает Малыш. — Их здесь множество.

— Тихо ты! — рычит Старик. — И к черту машины. Эти снаряды предназначены для дальних целей. Ты, кажется, ничего не понял из того, что я объяснял! Сперва мы поражаем реактивными снарядами дальние цели, потом вы закладываете бомбы Льюиса и радиоуправляемые мины в указанном квадрате. Это может сделать даже болван. Ради бога, постарайся слушать, когда я говорю, что требуется. Когда выйдешь на большое открытое пространство, где стоят поезда, будь начеку. Русские заложили там сигнальные мины с натяжными проволоками. Проволок не касайся! Даже не дыши на них! Если они сработают, в небо взлетят ракеты и весь этот чертов лагерь противника будет освещен, как днем!

— Кончай нервничать, — успокаивает его Порта. — Мы можем снять шкуру со вши так, что она даже не заметит!

— Я был в еврейской школе карманников на Реепербане, — хвастает Малыш. — Могу снять тряпки с горла шлюхи, и она ничего не почувствует!

— До какой дурости ты можешь дойти! — сердито ворчит Старик и исчезает снова.

Пререкаясь, мы доходим до места, где нужно разместить пусковые установки. Собираем их. Огневое основание кажется примитивным, напоминает недоделанный упаковочный ящик. Непохоже оно только на огневую базу.

В нижней части одного из алюминиевых рельсов три колесика с тускло светящейся шкалой. Они служат для установки стартового положения.

Малыш устанавливает на место 520-миллиметровую трубу, я привинчиваю боеголовку.

Порта подсоединяет странного вида провода, выглядят они так, словно вынуты из пружинного матраца.

— Думаешь, эта штука сработает? — с сомнением спрашивает Малыш. — Я бы предпочел пулемет.

— Сработает, — уверенно говорит Порта, прикрывая рукой показатель уровня спирта.

— Шестая группа готова, — негромко сообщаю я по рации.

— Оставайтесь возле установок, пока снаряды не вылетят! — приказывает Старик. Они с Хайде лежат среди куч стреляных гильз, принимая от групп донесения о готовности.

— Повернуть диски до цифры пять, — приказывает Старик, внимательно глядя в зеленый ящик.

Малыш бежит к своему снаряду, словно боится, что кто-то из нас опередит его.

— Влево или вправо? — спрашивает он.

— Влево, болван! — раздраженно рычит Старик.

— Взрыв будет таким, что бабушка дьявола подскочит от испуга, — радостно улыбается Малыш и поворачивает диск до пятерки.

Установка слегка содрогается, раздается шипение, словно в коробке одновременно вспыхнули все спички. Снаряды бесшумно вылетают из стволов и летят в ночи, словно призрачные летучие мыши. Никаких дульных вспышек. Никакого хвостового пламени. Их полет точно управляется приборами в зеленом ящике.

Несколько снарядов падают на отдаленном складе нефтепродуктов. Другие пристают к складам боеприпасов и к мастерским на территории третьего лагеря. Через пять часов они взорвутся с невообразимой силой.

Мы быстро уничтожаем пусковые рельсы и установки. Старик нажимает белую кнопку в продолговатом ящике. Тут же раздается бульканье. Едкие пары жгут горло и нёбо, когда там разливается из маленьких ампул кислота, уничтожающая конденсаторы, катушки и блоки. Замечательный образец инженерного искусства, аппарат, какого нет больше ни в одной армии, уничтожен за несколько секунд. Странного вида антенны, похожие на матрацные пружины, мы разрезаем на мелкие кусочки и широко разбрасываем.

— Теперь бомбы Льюиса, — раздается из рации шепот Старика. — В вашем распоряжении час. Ни секунды больше!

Мы по одному бежим по широкой, хорошо укатанной дороге, ведущей в глубь громадного склада нефтепродуктов и боеприпасов. Воздух дрожит от шума моторов и раздающихся в ночи хриплых, гортанных приказов.

Несколько раз мы проходим так близко от русских часовых, что явственно слышим их дыхание.

— Чувствуешь запах бензина? — шепотом спрашивает Порта. — Какое местечко для пиромана!

— Иван Вонючкович обделается со страху, — утробно бормочет Малыш.

Мы едва не натыкаемся на проволочное заграждение шести метров в высоту.

Малыш достает кусачки.

— Будем надеяться, что в проволоке нет тока, — замечает он и подносит их к первой нити.

— Если есть, узнаешь, что представляет собой электрический стул, — сухо отвечает Порта.

— Пошел ты! — рычит Малыш, перекусывая проволоку, будто хлопчатобумажную нитку. Сила у него сверхчеловеческая.

— Господи, — восклицает Порта, когда мы оказываемся в окружении громадных штабелей бочек с бензином. — Не думал, что в мире существует столько бензина! — Постукивает по нескольким. — Порожние нам взрывать ни к чему, так ведь? — продолжает он.

Малыш наполнил свою зажигалку и собирается закурить.

— Тебя, должно быть, бешеная обезьяна укусила в задницу, — бранит его Порта. — Мы все взлетим к чертовой матери, если начнешь сыпать здесь искрами!

Напрягая все чувства, мы медленно идем среди громадных штабелей бочек и ящиков. Углубившись в лагерь, мы сворачиваем налево и идем по широкой, уходящей вдаль соединительной дороге.

Порта останавливается так внезапно, что я натыкаюсь на него.

— Иван, — шепчет он еле слышно.

Словно по команде мы достаем из карманов проволочные удавки.

В нашу сторону идут двое русских солдат в длинных шинелях. Разговаривают друг с другом.

— …б твою мать! — громко смеется один из них.

Малыш раздраженно вскидывает голову и поднимает удавку. Порта предостерегающе поднимает руку. Лучше дать им пройти.

Зайдя за угол, мы готовим первую бомбу Льюиса. Ставим взрыватели замедленного действия сроком на четыре часа. Малыш беззаботно надкусывает ампулы и выплевывает осколки в снег, будто окурки. Если одна из них окажется с трещиной, это верная смерть. Концентрированная кислота прожжет человека насквозь. Малыш не сознает опасности. Только выплевывает стекляшки и начисто обмывает язык водкой.

— Пресвятая Дева! — восклицает он, пока мы стоим, глядя на гору снарядов. — И Адольф хочет уверить нас, что песенка ивана спета! У Германии никогда не было столько боеприпасов!

— Осторожно, — предупреждает Порта, когда мы устанавливаем прилипающие бомбы. — Ради бога, не сгибайте эту треклятую чеку! Если все это взорвется, пока мы в лагере, то окажемся на Потсдамерплатц с таким грохотом, что уже не сможем зайти в «Хитрую собаку» пропустить стаканчик!

— Тихо! — взволнованно шепчет Малыш, прижимаясь к штабелю снарядов. — Иван!

— Спокойно! — шепчет Порта. — Мы не тронем их без необходимости!

Двое часовых, скрипя ногами по снегу, приближаются к нам. Негромко разговаривают на языке, который мы не можем понять.

— Монгольские обезьяны, — шепчет Порта, вынимая из кармана удавку.

Странное фронтовое напряжение начинает подниматься мурашками по спине. Я крепче сжимаю деревянную ручку удавки и нащупываю левой рукой десантный нож.

Из узкого прохода появляется третий солдат и начинает бранить этих двоих за то, что они курят. Они останавливаются в пяти-шести метрах от нас и начинают ссориться. Размахивают руками и орут друг на друга.

Сержант топает ногой в неуклюжем валенке и орет громче остальных.

Порта молча подает сигнал. Мы просто должны напасть на них.

Мы бесшумно приближаемся к трем азиатам, которые стоят спиной к нам и бранятся друг на друга.

Порта свистом подает команду, и мы бросаемся на них. Рывками затягиваем проволоку вокруг шеи каждого. Потом валимся на спину, каждый с сучащим ногами азиатом наверху.

Слабое бульканье — единственный звук, какой они могут издавать. Еще немного посучив ногами, они бессильно раскидывают руки. Проволока глубоко врезалась им в горло. Несколько секунд тела продолжают слегка содрогаться. Потом мы распускаем удавки и поднимаемся на ноги.

— Давайте уберем этих туристов в укрытие, — говорит Порта, отпив глоток водки.

— Предоставь это мне, — азартно говорит Малыш. Утаскивает два тела и втискивает между снарядными ящиками, будто узлы грязного белья.

— Он хочет обшарить их карманы, — говорит Порта. — Вот почему так охотно вызвался!

У большого нефтяного склада мы встречаем фельдфебеля Шрёдера и фенриха Тамма. Соглашаемся помочь другу передвинуть несколько больших ящиков и бочек, чтобы получше заложить маленькие радиоуправляемые мины.

Мы почти заканчиваем эту работу, когда из узкого прохода появляется часовой.

— Кто здесь? — пронзительно кричит он. — Кто здесь? — повторяет, снимая с плеча ППШ.

Парализованные страхом, мы таращимся на него, ожидая автоматной очереди, которая всем нам принесет смерть.

Потом Порта отвечает на чистом русском:

— Рабочие, переносим боеприпасы.

Рослый русский осторожно подходит к нам, держа автомат наготове.

— Крадете?

— …б твою мать, дядя, — усмехается Порта, медленно подходя к нему. — Папироску, товарищ сержант? — и протягивает пачку.

— Спасибо, — улыбается сержант. На плечах у него зеленые погоны НКВД.

Порта любезно подносит зажигалку. Малыш тут же бросается с десантным ножом. Лезвие входит почти до позвоночника и поднимается до горла.

Сержант НКВД бесшумно опускается в снег. Как ни странно, папироса остается у него между губами. Порта берет ее и кладет обратно в пачку. Мертвому она ни к чему.

Малыш вытаскивает нож и вытирает лезвие о шинель убитого. Ловко обшаривает его карманы, находит порнографические открытки и забирает себе.

Чуть погодя мы выходим на широкую соединительную дорогу, там нас грубо окликает лейтенант за то, что мы не отдали честь проходящей роте НКВД.

— После утреннего развода явитесь ко мне! — злобно кричит он на прощанье.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант, — громко отвечает Порта и щелкает каблуками.

Между большими кирпичными домами стоит длинный ряд танков «Иосиф Сталин». Их громадные 122-миллиметровые пушки угрожающе смотрят в небо.

— Странно, — бормочет Порта, — заглядывая в люк. — Они полностью заправлены горючим, загружены боеприпасами и находятся в полной боеготовности!

— Давайте взорвем их, — предлагает Шрёдер.

— Если положим бомбы на крышки топливных баков, — говорит Порта, — то добьемся хорошего результата, когда они взорвутся.

Мы делаем это за несколько минут. Потом поодиночке бежим через широкий плац и укрываемся среди упаковочных ящиков.

У самого края плаца я спотыкаюсь о что-то и скольжу на животе по обледенелому снегу; автомат, постукивая, следует за мной. Останавливает меня пара валенок, стоящих в снегу твердо, будто столбы. Я непроизвольно хватаюсь за нож и со стоном начинаю подниматься.

Русский, который вдвое больше меня, кладет на снег автомат и помогает мне.

— Спасибо, спасибо, — нервно бормочу я по-русски.

Когда он нагибается ко мне, я глубоко вонзаю нож ему в горло. Быстро поворачиваю и выдергиваю.

Русский хрипит, падает на колени и пытается выхватить пистолет.

Я бью его ногой в лицо и вонзаю нож ему в грудь. К моему ужасу, лезвие ломается.

Остальные, тяжело дыша, приходят мне на помощь. Малыш изо всей силы бьет каблуком в лицо умирающего, наполовину вытащившего из кобуры пистолет. Шрёдер колет его ножом в живот.

— Пошли, — говорит Порта. — Уходим отсюда! Нужно только положить оставшиеся бомбы среди ящиков с запчастями.

Фельдфебель Шрёдер влезает на ящики и садится на них. Малыш подает ему бомбы, Порта готовит взрыватели.

Передавая последнюю радиоуправляемую бомбу фенриху Тамму, я слышу негромкий щелчок. Малыш слышит его тоже и падает на живот. Порта скрывается, совершив длинный акробатический прыжок, я закатываюсь за какие-то бочки позади трактора.

Тамм, очевидно, не слышавший щелчка, недоуменно озирается.

Мы не успеваем его предупредить. Бомба взрывается с оглушительным грохотом. Тамм взлетает в воздух. Внутренности вываливаются из тела, словно живот его распорот по всей длине, позвоночник ломается. Куски мяса и костей разлетаются во все стороны.

У меня перехватывает дыхание. Я высоко взлетаю. На долю секунды вижу Порту, повисшего в воздухе рядом со мной, руки его разведены в стороны, словно крылья.

Малыш пролетает мимо так, будто им выстрелили из пушки.

Фельдфебель Шрёдер падает на снег в кровавом дожде плоти и костей. Своих собственных!

Я переворачиваюсь в воздухе высоко над лагерем и лечу обратно на землю. Пробиваю тростниковую крышу и оказываюсь в громадной ванне с ледяной маслянистой водой. Погружаюсь в нее и от холода полностью прихожу в себя. На какой-то жуткий миг чувствую, что вода меня душит. Отчаянно колочу руками и ногами, чтобы подняться на поверхность. «Воздуха, воздуха!» — вот моя единственная мысль. Наконец поднимаюсь и заполняю легкие ледяным воздухом. Дыхательный аппарат замерзает, и я снова чувствую удушье. Вода вокруг меня начинает бурлить, словно в нее бросили танк. Проходит время, секунды, минуты или часы, не знаю, потом возле меня появляется рыжая голова Порты; он выпускает фонтан воды, будто кит.

— Черт возьми, что случилось? — спрашивает он, тяжело дыша. — Я совершенно оглох, и в животе у меня много того, чему там не место!

В состоянии шока мы кое-как выбираемся на твердую землю. Вокруг гремят и грохочут взрывы. Мы бежим, как сумасшедшие, с единственной мыслью — удрать из горящего лагеря.

— Где Малыш? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Он летел в ту сторону, — бормочет Порта, указывая на северо-запад. — Возможно, он уже на Аляске и рассказывает медведям о своем путешествии по воздуху!

Позади нас раздаются возбужденные крики. Злобно стучат автоматы.

— Думаю, самое время убираться отсюда, — твердо говорит Порта.

За длинным склоном мы находим отделение, поджидающее отбившихся. Малыш сидит в громадном сугробе, утирая с лица кровь и грязь.

— Куда ты, черт возьми, делся? — спрашивает Порта.

— Проклятье, — пыхтит Малыш, возвращая на место свернутый нос. — Сперва я взлетел к немецкому богу и опрокинул его трон. Потом поплыл по воздуху и очутился в этом сугробе!

— Я никогда не видел ничего подобного, — говорит нам Хайде. — Он летел с неба, будто корабль инопланетян, и ушел в снег на три метра!

— Вы, должно быть, что-то напутали, — укоризненно говорит Старик. — Эти радиоуправляемые бомбы вполне надежны, рассчитаны в обращении на дураков!

— Видимо, не на таких, как мы, — стеснительно говорит Малыш.

За его словами следует оглушительный взрыв. Во все стороны летят снег, лед, земля, камни и военные материалы.

В центре этого вулканического извержения сотни танков и грузовиков.

На миг кажется, что все это плывет высоко в воздухе, потом туча рассыпается на миллионы частей, дождем падающих на землю. Взлетают два длинных казарменных здания, кажется, что они плывут по морю огня. Потом падают и разбиваются, взметнув массу крови, внутренностей, искореженных коек и бог весть чего еще. Протяжный, пронзительный, слитый вопль несется от тех солдат, которые вылетели из зданий и попадали на землю мешаниной крови и переломанных костей.

Несколько секунд стоит жуткая тишина. Потом над громадным лагерем с ревом вздымается пламя.

По небу начинают шарить скрещенные лучи прожекторов, открывают огонь зенитные батареи, расположенные вокруг лагеря. Должно быть, зенитчики считают, что это воздушный налет.

Серия неимоверных взрывов колеблет окружающую местность, словно землетрясение. К небу вздымается громадный столб пламени, все разрастаясь и разрастаясь.

Две огромные пелены огня поднимаются от тысяч и тысяч литров бензина, воспламененного взрывами бомб. По земле струится жар, словно горячее дыхание ада. На много километров вокруг снег тает, образуются целые озера. Посреди лагеря поднимается пламя, такое чистое и белое, что это переполняет нас ужасом. Потом появляется взрывная волна, сметающая на своем пути все живое и мертвое. Она вырывает деревья с корнем или ломает их, будто спички. Проносится над нами с оглушительным грохотом и разбрасывает нас далеко по замерзшим озерам.

По воздуху плывет грузовик с прицепом, кажется, что они едут по невидимой дороге. Падают далеко в лесу и превращаются в груду искореженного металла.

Три дня спустя мы все еще видим далеко позади себя зарево пожара. Весь горизонт в жутком огне, и хотя мы отошли уже на шестьдесят километров, кажется, он бушует прямо у нас за спинами.

Мы уже почти обезумели от изнеможения, по всяким пустякам вспыхивают ссоры. Малыш дважды чуть не избил лейтенанта Шнелле, так как тот постоянно грозит ему трибуналом.

Неожиданно я проваливаюсь под тонкий лед, и только быстрая реакция Грегора спасает меня от исчезновения в очевидно бездонной трещине ледника.

Сквозь шум ветра слышится странный грохот, напоминающий неистовый артобстрел. Стрелки компасов бешено вертятся.

Хайде говорит о магнитных бурях, но не может толком объяснить, что они собой представляют. Мямлит, что это особая разновидность полярных бурь, воздействующая на людей и приборы. Мы можем только соглашаться с ним. Но, как часто случается в Заполярье, ветер внезапно меняется, словно две бури дуют в разных направлениях. Снег и лед поднимаются громадными спиралями.

Внезапно унтер-офицер Штольц издает громкий, пронзительный вопль и исчезает в снегу, словно его втащили туда за ноги. Мы в отчаянии смотрим в темную расселину, куда он провалился в туче снега и льда.

Мы кричим, но из глубины нам отвечает только эхо.

— Отправился прямиком к дьяволу, — пожимает плечами Порта.

— Ну и черт с ним, — говорит Малыш. — В конце концов он был гнусным ублюдком!

— Говорить так об унтер-офицере нельзя, — делает ему резкое замечание лейтенант Шнелле.

— Неужели? — отвечает Малыш и презрительно меряет его взглядом.

Вскоре проваливается Барселона, но успевает ухватиться за выступ. Мы спускаем веревку и вытаскиваем его. Он почти обезумел от ужаса, говорит, что на дне расселины сидел дьявол и звал его к себе.

Ветер неожиданно прекращается. Наступившая тишина пугает нас. Кажется, что серо-стальное небо вот-вот упадет на нас. Всего через несколько минут буря начинается вновь и все усиливается.

— Ложись! — кричит Старик, но команда оказывается запоздалой.

Лейтенанта Шнелле сдувает в края утеса; он парит, как птица, переворачивается вверх лицом и падает в зеленые волны внизу. Мы видим его на гребне громадной волны, потом он скрывается в жадной белой пене.

— Небось поплыл заранее, чтобы устроить для меня трибунал, — говорит Малыш.

— Тут не над чем смеяться, — говорит потрясенный Хайде.

— Думаешь, я расплачусь из-за этого дерьмового офицеришки? — отвечает Малыш.

Буря усиливается до неистовства. Снег летит так густо, что видно всего на несколько сантиметров. Ветер превратил снежную пустыню в бушующее море. Снег накатывается громадными волнами, грозящими полностью поглотить нас.

Температура опустилась ниже тридцати градусов. Даже пар от нашего дыхания превращается в иней. Короткий день кончился, наступила темнота. Мы идем, словно бы нащупывая путь сквозь черные бархатные занавеси. Единственное удовлетворение от бури — в том, что русским она так же неприятна, как и нам.

Странный, меняющийся ветер относит на миг в сторону снежную завесу, и Порта видит группу солдат, идущую прямо к нам.

Старик приказывает рассеяться и окопаться в снегу.

— Куда они делись? — удивленно спрашивает Малыш после того, как мы посидели какое-то время в своих снежных норах.

— Должно быть, где-то поблизости, — говорит Порта и осторожно выглядывает из-за снежного гребня.

— Проклятый снег! Даже свой хрен не разглядишь без телескопа! — бранится Барселона, поправляя маску на лице.

Чуть в отдалении ветер намел снег высокими волнами. На миг из-за кромки сугроба появляется голова в меховой шапке.

— Дядюшка Иван, — улыбается Порта, спуская предохранитель.

— Я выбью ему зубы, когда он снова покажется, — злобно говорит Грегор, прижимаясь щекой к прикладу автомата.

Проходит почти два часа, прежде чем русские появляются, переползая через снежные горы. Один приподнимает руку и взмахом подает сигнал. Они делятся на две группы. Одна идет на север колонной по одному. Другая движется прямо к нам.

— Спокойно, — шепчет Порта, — не нужно бессмысленной разрозненной стрельбы! Мы все сделаем на пару с Малышом. Сперва прикончим задних. Ветер заглушит звуки выстрелов.

Берет снайперскую винтовку и устанавливает оптический прицел.

Малыш делает глубокий вдох и целится в задних солдат в меховых шапках.

Порта целится в предпоследнего.

Две винтовки стреляют одновременно.

Оба солдата валятся, словно от удара кулаком. Когда падают еще двое, командир отделения оборачивается и видит, что происходит. Останавливается и удивленно раскрывает рот. Потом тоже опускается, какое-то время стоит на коленях, прижав руки к лицу, в которое угодила пуля, и падает. Остальные ложатся и ползут обратно в укрытие.

Раздается залп, пули входят в снег со странным хлюпаньем.

Легионер вскидывает к плечу автомат. Три одиночных выстрела, последний из солдат противника подскакивает и падает замертво.

— До чего же глупо было выходить наверх, — говорит Порта, покачивая головой. — Если б они ползли вдоль снежного вала, мы не смогли бы причинить им никакого вреда!

— Интересно, что за болван был их командир? — говорит Малыш.

— Таким же бедолагой, как и мы, — отвечает Порта. — Из тех, кого всегда отправляют на опасное дело.

— Приди, приди, приди, о смерть… — напевает Легионер сквозь вой заполярной бури.

Мы строим иглу в глубокой лощине. Старику не хотелось отдавать такой приказ, но он видит, что наши силы почти на исходе.

— Послушайте, — говорит Порта, удобно устроясь в лучшем месте иглу. — Когда я служил в Первом танковом полку в Берлине, командир однажды послал меня отнести письмо его жене…

— Знал ты штабс-фельдфебеля Гизе из школы рукопашного боя в Виншдорфе? — вмешивается Малыш. — Я никогда его не забуду, даже если доживу до ста лет. Он умер от удушья, хотя был мастером душить людей. Как-то рано утром, в самом начале занятий, он отвел нашу роту, совершенно не понимавшую, в чем дело. Все время оборачивал проволочную удавку вокруг своей шеи и едва не задушил себя.

— Смотрите, — объяснял штабс-фельдфебель, — вы накидываете петлю мне на горло и воображаете, что я русский, который хочет вас убить. Тяните посильнее! Крепко ухватитесь за ручки и тяните в разные стороны!

Так вот, этот болван был в армии уже долго, знал, что приказ есть приказ, и потянул за оба конца что есть силы. Остальные стояли, как обычно при получении инструкций. Нам казалось немного странным, что Гизе корчит рожи и показывает язык.

— Дай ему вдохнуть немного воздуха! — крикнул кто-то из строя.

Но было поздно. Воздуха штабс-фельдфебелю Гизе уже не требовалось. Он был мертв. Поднялся жуткий шум. Явились три типа в шляпах с загнутыми полями, допросили нас, а уходя, забрали Эрнста с собой. Его повесили в назидание всем остальным.

Вскоре меня отправили в школу служебного собаководства в Хофе, где произошел еще более дурацкий случай. Там была серая овчарка в звании обер-ефрейтора…

— Пошел ты со своей овчаркой, — раздраженно перебивает его Порта. — Сейчас моя очередь. Я отправился к молодой и красивой жене командира полка. Само собой, мне полагалось войти в заднюю дверь — в парадную входили от лейтенанта и выше. В общем, нужно было идти среди розовых кустов и прочей дряни в садике командира полка. Я стал было открывать калитку в задний садик, но тут же захлопнул, потому что там был английский бульдог с теленка величиной, голова у него здоровенная, как мотоциклетная коляска; желтая шерсть стоит дыбом. Лаял он, как целая свора бульдогов, у которых ломается голос, только гораздо громче. Из пасти у него текла слюна, и он даже не пытался скрыть, что готовится запустить свои английские зубы в задницу немецкого солдата.

— Вы, треклятые англичане, уже проиграли эту войну, — сказал я бульдогу, поспешил к парадной двери и нажал кнопку звонка. Никакого ответа. Я позвонил громче. Может, жена командира плохо слышит? Лишь когда позвонил в третий раз, дверь открыла симпатичная, доступного вида бабенка.

— Ты звонил, солдат? — прощебетала она, таращась на меня сквозь очки.

— Докладываю, мадам, — заорал я так громко, что бульдог за домом спрятался в укрытие. — Обер-ефрейтор Йозеф Порта, пятый танковый полк, штабная рота, принес совершенно секретное письмо от командира полка его супруге!

Она небрежно бросила письмо в угол, будто прошлогоднюю газету.

— Новобранец? — спрашивает, сложив губы так, будто сосет член у черномазого в сезон дождей.

— Никак нет, немного послужил, — отвечаю я.

— Не выпьет ли обер-ефрейтор стакан вина? — промурлыкала она, пристально глядя на то место, где у меня за ширинкой распухали яйца.

— Спасибо, мадам, — ответил я, вешая фуражку на деревянного нефа, одну из тех штучек, которые покупают манерные люди, когда им не по карману выписать настоящего каннибала, чтобы он принимал шляпы гостей.

Какое-то время мы курили, радостно разговаривая о великих победах, которые немцы одерживали по всему миру. Она затягивалась так глубоко, что я даже заглянул под стол посмотреть, не выходит ли дым у нее из этого самого места.

Когда мы прикончили бутылку живительного сока и поведали друг другу свои страстные мысли, она вытащила наружу моего доброго дружка и принялась щекотать его так, что я готов был залезть на люстру. Вскоре после этого я взял высоту штурмом и вонзил свой флагшток. Так произошло пять раз, пока не раздался звонок в дверь. К счастью, жена командира не забыла накинуть дверную цепочку. На миг у меня мелькнула мысль, что в дом просится бульдог.

— Лиза, ты дома? — проблеял мой командир, просунув нос в дверь, приоткрытую, насколько позволяла цепочка.

— Это старый идиот, — прошептала она таким голосом, словно пила серную кислоту. — У него такой маленький член, что он не смог бы удовлетворить даже колибри!

— Лиза! Дома кто-нибудь есть? — снова раздался от двери блеющий голос.

«Черт возьми, — думаю. — И это твой командир полка! Кто мог бы выйти из дома и задернуть цепочку изнутри?»

«Конечно, мы дома, старый немецкий козел, — едва не закричал я. — Иди, сунь свой крохотный член в сперму обер-ефрейтора!» Но не успел я опомниться, как она вытолкала меня в кухонную дверь, а за ней сидел этот громадный английский пес, облизываясь при мысли о хорошем куске мяса немецкого солдата.

— Хорошая собачка, — льстиво сказал я, глядя в глаза псу, я слышал, так делают дрессировщики, когда хотят пообщаться со львом.

— Ура! — заорал пес. Во всяком случае, звучало похоже.

— Ура! — ответил я и побежал со всех ног с этим английским чудовищем, вцепившимся в мою прусскую солдатскую задницу.

Через два дня это животное забрали двое типов из СД. Новые расовые законы только что вступили в силу. В немецком доме запрещалось держать неарийских собак. Этот еврейский бульдог отправился прямиком в газовую камеру.

Вместо него мой командир полка завел пятнистую охотничью собаку, но она тоже, не подходила под расовые законы. У нее в жилах была кровь французских евреев. И она отправилась в газовую камеру.

— Не пора ли тебе вздремнуть, Порта? — язвительно замечает финский капитан. — Мы, во всяком случае, устали!

— Потом они купили датского дога, — продолжает Порта, не обращая ни малейшего внимания на капитана. — Он понравился им из-за своей невероятной глупости.

Ночью ветер утихает, и в тундре воцаряется невероятная тишина. Холод ударяет нас с силой танка, высасывая из наших тел все тепло до капельки.

«КРАСНЫЙ АНГЕЛ»

Никто, не испытавший этого, не может судить, где проходит граница физической стойкости.

Генерал-фельдмаршал фон Кейтель, февраль 1945 г.

— Настоящий министр! — кричит вожак коммунистов Вольфганг, толкая Хиртзифера, бывшего министра внутренних дел, только что доставленного под конвоем в концлагерь Эстервеген.

— Если этот бюрократ завтра утром будет стоять на ногах, — говорит шарфюрер СС Шрамм, — я лично вами займусь!

Вольфганг смотрит на него и сардонически улыбается.

— Мы о нем как следует позаботимся, — злобно обещает он.

Эсэсовец так сильно толкает Хиртзифера, что тот, отлетев, сбивает с ног двух людей возле коек. Те поднимаются на ноги и набрасываются на него.

— Это ты, паршивый социал-демократ, давал нашим голодным женам две чашки в награду за рождение двенадцатого ребенка!

Окружившие Хиртзифера заключенные рычат. Даже с лиц эсэсовцев исчезли улыбки.

— Товарищи, вы забыли, что они получали еще и двести марок, — мямлит он.

— Дерьмо! Ты вычитал их из пособий по безработице! — кричит похожий на мышь заключенный на дальнем конце стола.

— И прогонял нас пинками, когда мы хотели увеличения детских пособий! — рычит эсэсовец Кратц, стукнув прикладом винтовки о пол.

— Твои паршивые двести марок — вот и все, что мы получали, яростно кричит один из заключенных, — а потом могли умирать с голоду. Но теперь ты там, где тебе и место; почувствуешь, каково это — голодать!

— Дай ему хорошего пинка в пах, — предлагает один из эсэсовцев, хлопнув «Мышь» по плечу.

За Хиртзифера принимаются ночью. Бьют руками и ногами. Возят лицом по унитазу. Это повторяется из ночи в ночь. Когда жена приезжает за ним в большом «мерседесе», его приходится выносить.

Охранники и заключенные в ярости. Им в руки попался бюрократ, а теперь его освобождают.

Через несколько дней появляются гестаповцы, забирают троих эсэсовцев и одиннадцать заключенных. Их приговаривают к расстрелу за грубое обращение с заключенным Хиртзифером.

— Если эти паршивые немцы придут в Сосновку, мы проломим им головы, — кричит Михаил, со свистом размахивая в воздухе казачьей шашкой. — Если б я не попал под этот чертов поезд, не лишился ступни, то уже перестрелял бы тысячи фашистских свиней!

— Немцы не стоят оленьего дерьма! — презрительно кричит Коля, запуская подгнившей картофелиной в стену. Он еще не достиг призывного возраста, но уже два года проработал на руднике. Его левая нога не сгибается. Он стал калекой в прошлом году: взрыв произошел слишком рано. «Неосторожность», — к такому выводу пришла проверочная комиссия НКВД. Его отца убило тем же взрывом. Останки вынесли на брезенте. Уезжая, оперуполномоченные НКВД забрали инженера и двух взрывников. Те больше не вернулись.

— Провалиться мне, если немцы вскоре здесь не появятся, — говорит Женя, буфетчица «Красного ангела». Наклоняется, и ее громадные груди едва не касаются пола. Берет из-под стойки двустволку и наводит на Юрия, партработника. — Я отстрелю им кое-что, как только их увижу! — воинственно кричит она.

— У тебя от выстрела трусики свалятся, — усмехается Коля, выпивая стаканчик водки.

— Свалятся, да? — яростно кричит Женя. Заряжает ружье двумя патронами, взводит курки и стреляет.

Грохот жуткий. Те, кто стоят близко к ней, едва не оглохли.

— Черти бешеные, — кричит Юрий, упавший со страху на пол. — Эта сумасшедшая сука могла всех нас убить!

— Кто-то еще думает, что у меня свалятся трусики? — рычит Женя, снова заряжая ружье, чтобы оно было готово к бою, если появятся немцы.

— Немцы — самый трусливый на свете народ, — говорит Федор, хлопнув по столу ладонью так, что подскочили бутылки и стаканы. — Настоящие зайцы! Трясутся за свою жалкую жизнь. Когда я был в школе машинистов в Мурманске, один из этих тварей приехал посмотреть на наши машины. Удрал из своей страны. Едва смог спасти свою шкуру, когда к власти пришел Гитлер. Ну и гад был! Такой самодовольный, что ему мало было одной секретарши, нужно было таскаться с двоими. Все видели, что это за птицы! Дорогостоящие шлюхи из Москвы. Только и знали, что трахаться. Этот паршивый немец совался во все, где честному рабочему делать нечего. Ну, мы решили на всякий случай отделаться от него. И однажды ночью, когда он выкатывался из притона «Молния», мы схватили его и затолкали в мешок из-под цемента. Хоть верьте, хоть нет, не успели мы дойти до старых доков, как он вырвался. И пустился по улице, зовя во все горло на помощь. Но кто станет помогать кому-то среди ночи в Мурманске, особенно немцу? Мы все-таки догнали его, двинули по животу палкой, попинали немного по голове, и он притих. Но этих паршивых немцев трудно утихомирить. Мы оттащили его к Царскому стапелю. Знаете, где стоят на приколе баржи. Господи, как он вырывался и бился, когда мы сунули его головой в воду! Никак не хотел умирать с достоинством, по-мужски. Всякий раз, когда мы вытаскивали его из воды, сочтя мертвым, он начинал выпускать изо рта воду, орать, просить, чтобы сохранили его паршивую жизнь. Несколько человек начали пинать его в яйца. Пинали так, что они небось оказались у него в горле. Он предлагал отдать свои деньги, все до копейки, если мы оставим его живым, и клялся замолвить доброе слово за нас в Москве. Так что сами видите, какие они лжецы, эти немцы. Кто скажет доброе слово за человека, который старался его убить?

— Я узнал вас, Александр Алексеевич! — крикнул он нашему бригадиру в промежутке между двумя глотками воды.

Видите, даже на пороге смерти немец замечает все, чтобы потом сказать в аду дьяволу, кто отправил его туда. Теперь каждый советский гражданин знает, что Богу и дьяволу он говорит одно, а НКВД — другое. В общем, он узнал Сашку, и у нас не осталось выбора. Теперь нужно было его прикончить. Но эти немцы живучие. Мы прыгали по нему, пока, наверно, не переломали все кости. Под водой он пускал пузыри и фыркал, как лесной кот по весне, но в конце концов умер, хотя всеми силами бился за жизнь.

— Они сущая чума, эти черти! — кричит Петр, хватаясь за свою винтовку ополченца местной обороны. — Если они придут сюда, мы быстро разделаемся с ними. Бах — и одним немцем на свете меньше.

— Мне нужна парочка живых! — кричит Катя, жена молочника. — Я повешу их на балки и кастрирую. Потом можно будет сидеть, наслаждаясь их воплями, как раньше татары, когда заставали мужчин со своими женами.

— Мы схватили парочку финских фашистов в тридцать девятом году, — восторженно говорит Соня. — Повесили их за ноги и били палками между ног, пока не обессилели. Это были офицеры с зелеными кантами на брюках и свастиками в злобных глазах. Когда мы покончили с ними, их серые брюки стали красными. Перед смертью они сотню раз пожалели, что напали на Советский Союз и выкалывали детям глаза!

— Вот это приятно слышать, — неистово кричит ее муж Василий. — Когда я служил в Левгеновском лагере, у нас были много способов уничтожать врагов народа, которые мы, охранники, изобрели сами. Но когда дело доходило до фашистов, мы просто сдирали с них кожу, словно свежевали оленей. Наш начальник, изверг из Читы, собирал коллекцию перчаток. Дом его походил на музей. Однажды он обнаружил, что у него нет перчаток особого рода. Выстроил на плацу весь лагерь, прошел по рядам и выбрал мужчину и женщину нужной национальности. Отобранных повели на кухню и заставили опустить руки в кипящий котел. Потом наш начальник-азиат аккуратно снял кожу с их рук и получил две пары перчаток для своего музея, каких больше ни у кого не было. Однако какая-то тварь донесла об этом в Москву. Какой поднялся скандал! Мне повезло, в тот день я нес службу в другом месте и не был на кухне. Как-то ледяным утром появляется низенький комиссар, разучившийся улыбаться еще в материнской утробе. Он был таким маленьким, что мог, не сгибаясь, пройти под брюхом лошади! На ногах у него были казачьи сапоги без каблуков, голенища были длиной с палец, но все-таки доходили до колен. Уши у него торчали, будто крылья летучей мыши, высокая папаха касалась плеч. Она была такой высокой, что он мог сидеть на ней, как на табурете. На вынесение смертного приговора снимателям перчаток у него ушло двадцать минут. Их обезглавили саблей на плацу перед заходом солнца. Комиссар лично выбрал палача. Бандита из Ленинграда, настоящего великана, который мог бы спрятать во рту этого комиссара из Томска. Бандит отбывал пожизненный срок за убийство четырех женщин — он изрубил их тела топором на куски и бросил в Неву.

Всех нас, охрану и заключенных, построили, чтобы мы видели казнь и поняли, что случится с каждым из нас, если вздумаем коллекционировать перчатки. Ленинградский убийца женщин нервничал, как девочка, прижавшаяся задом к раскаленной печи. При каждом взгляде на маленького комиссара из Томска дрожал как осиновый лист. Начал он с того, что отрубил первому руку. Бедняга мычал, как бык, но недолго. После второго взмаха его голова покатилась по плацу. Следующему палач отрубил половину груди вместе с головой. Вот так он расправился со всеми десятью. Этот убийца из Ленинграда был силен, как медведь. Сабля у него так и свистела.

Последним оказался наш начальник из Читы. Три удара саблей — и его не стало. Потом комиссар выхватил наган и всадил ленинградскому убийце пулю прямо между глаз. Убийца зашатался, как дерево в бурю, и рухнул среди десятерых обезглавленных. Вот что мы сделаем, когда придут немцы. Сдерем с них шкуры и повесим сушиться возле парткома. Никакого комиссара не будет волновать, что мы сделали с немцами.

Его поток слов прерывается открыванием двери. В кафе врывается густая туча снега.

— Закрой эту гребаную дверь! — кричат все, как один, когда по комнате проносится ледяное дыхание Арктики.

Прислонясь спиной к двери, стоит молодая женщина, держащая за руку трехлетнего мальчика. Усталым движением она снимает с головы капюшон и утирает снег с лица. Дышит на озябшие руки и топает, чтобы согреть ноги. Потом оглядывает людный зал, окутанный махорочным дымом.

— Меня ищешь, женщина? — спрашивает худощавый человек с белым, усеянным прыщами лицом. Лоб у него низкий, как у идиота. Глаза блестят звериной жестокостью.

— Григорий, пойдем домой, — негромко просит она его дрожащим голосом.

— Еще чего! — рычит Григорий и с прихлюпыванием выпивает кружку пива. — Отвяжись, женщина! Видеть не могу тебя и твоего незаконного сына! — Выпивает большую порцию спирта и громко рыгает.

— Утром ты обещал, что не будешь сегодня напиваться, — жалобно говорит она, убирая со лба темный локон.

— Слышали? Эта сука говорит, что я пьян! — Громко рыгает и глупо улыбается. — Какое оскорбление! Кажется, ты забыла, кто комиссар в этой деревне! Ну, погоди, сука! Мне легко разделаться с тобой и твоим шлюхиным отродьем! — Он вновь наполняет кружку и пьет. Пиво льется ему на подбородок и грудь. Он отфыркивается. — Не указывай, что нам делать, киевская кобыла! На Колыме много места для троцкисток вроде тебя! Я знаю, что у тебя на уме, злобная контрреволюционная тварь! — произносит он заплетающимся языком и с кружкой в руке, пошатываясь, подходит к ней. С гогочущим смехом выливает пиво ей на голову и бьет ее по лицу. — Трахалась с красавчиками-офицерами, распутная тварь! Никто из нас не верит, что ты была замужем за этим дерьмовым капитаном! Говоришь, он пал в бою с финскими фашистами! Еврейская ложь! Этот гад застрелился, потому что боялся идти на фронт! Я знаю эти дела! Разве я не политрук?

— Ты совершенно пьян, — говорит она, утирая рукавом с лица пиво. — Станешь ты когда-нибудь взрослым? Завтра будешь жалеть об этом!

Он смотрит на нее с дурацким, пьяным выражением, потом толчком валит на пол, берет за лодыжки волочит по полу, будто сани, к ухмыляющейся толпе у стойки.

— Эй! — кричит он, распахивая на ней одежду, — пользуйтесь, кто хочет! Я, комиссар Григорий Антеньев, разрешаю вам! Шлюхи — государственная собственность!

И с грубым смехом раздвигает ей ноги.

— Свечой ее, свечой! — восторженно кричит Женя и сует толстую восковую свечу в обнаженное междуножье женщины. — Высокомерная, образованная кобыла!

И грубо валит ее на стол.

— Давайте, ребята, — усмехается Галя. — Ворота открыты! Вдуйте ей! Сука, смотрит на нас свысока, потому что мы не понимаем книг!

— Мама, мама, — вопит маленький мальчик, слабо колотя пьяную толпу.

— Давайте я, — улыбается, пуская слюни, Юрий, и расстегивает брюки. — Вот, сука, такого большого нет во всем Киеве! Кончай орать! Тебе хорошо!

— Я ее сзади, — хихикает одноногий Михаил, спустив брюки к единственной лодыжке.

— Заткнись ты, шлюхино отродье! — кричит Коснов, мускулистый охотник на пушного зверя, и швыряет мальчика на пол.

Всякий раз, когда один из пьяных, слюнявых мужиков заканчивает, Женя окатывает изнасилованную женщину ведром воды.

— Мы здесь блюдем чистоту, — говорит она с хриплым смехом, — но киевским шлюхам этого не понять!

— Шлюх бесплатно не трахают, — кричит со смехом Женя. — Один заход — копейка, мальчики!

— Такой дешевой шлюхи у меня еще не было! — радостно кричит Федор и кладет между ног женщины трехкопеечную монету.

Наскучив этим, они закатывают женщину под стол. Женщина отчаянно зовет мальчика, лежащего без сознания под скамьей.

— Как громко воет эта сука, — раздраженно говорит Юрий. — Вышвырните ее!

Женщину безжалостно выталкивают пинками в снег.

— Мой мальчик, — отчаянно кричит она, безумно колотя кулаками по толстой двери.

Григорий поднимает мальчика и выбрасывает в дверь, будто мяч. Он падает в далекий сугроб.

— Этих предателей народа нужно уничтожать! — кричит Михаил и бьет кулаком по столу. — Я недавно читал в «Правде», что они лезут повсюду. Только представьте себе, нашли еврея, который пробрался на должность замполита. Его расстреляли, — добавляет он после недолгой паузы.

— Остановка означает смерть, — безо всякой причины говорит Юрий, протягивая Михаилу кружку пива.

Поддавшись неожиданному порыву, Женя предлагает всем бесплатное угощение. Разговоры стихают. В «Красном ангеле» воцаряется тишина. Все изумлены. Никто не помнит, чтобы толстая буфетчица хоть раз была такой щедрой.

— Я затолкаю сынка этой шлюхи туда, откуда он вылез! — кричит Григорий, шумно падая на пол.

— Убери свои грязные руки с моих ног, — рычит Женя. — Ты последний, с кем бы я стала трахаться!

— Если попробуешь раз, то ни на кого больше не захочешь смотреть! — бессмысленно улыбается Коля.

— Сопляк, — насмешливо произносит Женя. — Да я плавала по семи морям, обслуживала дипломатов и генералов! Думаешь, опущусь до снежной обезьяны вроде тебя? Однажды я трахалась посреди Атлантического океана с настоящим лордом! — При этом воспоминании она радостно улыбается. — Это был настоящий англичанин, со старинным замком, по которому каждую ночь в полнолуние расхаживал призрак герцогини! Когда он кончил, его сперма была голубой. Как фонарь возле комиссариата!

— И с тех пор ты ни разу не подмывалась, — язвит Таня, сосланная на время в деревню. Никто, даже политрук, не знает, чем она провинилась. Шептались, что должен прийти приказ о ее расстреле. Такое уже случалось. Кое-кто говорит, что она доносчица.

— Я водил грузовик в Омск, Москву, Ленинград, — хвастает Дмитрий.

— А теперь путешествуешь только от «Красного ангела» к оленьему сараю, — усмехается Катя, жена молочника.

— Сама не знаешь, что говоришь, женщина, — отвечает Дмитрий и с презрением плюет. — Омск, Москва, Ленинград — самые трудные маршруты в Советском Союзе. К тому времени, когда едешь по Невскому проспекту, ты уже наполовину сумасшедший!

— Охотно верю, — пронзительно смеется Катя. — Ты никогда не был другим!

— Когда в конце концов я окончательно спятил, — продолжает Дмитрий, словно не слыша ее, — то стал бродягой, бесплатно объездил на поездах весь Советский Союз. Поезда хороши тем, что всегда есть ведущие в новое место рельсы. А если приедешь в город зимой, когда спать на улице холодно, то там есть тюрьма, где можно найти тепло и какую-то жратву.

— Да, в Советском Союзе это хорошо, — патриотически кричит Юрий, — недостатка в тюрьмах у нас нет. Да здравствует Сталин!

— Настал день, когда простился с этой чудесной, вольной жизнью, — печально улыбается Дмитрий. — Это случилось в Одессе. Я спал на скамье в парке Пролетариата, и меня кто-то пнул в задницу. Рядом стоял какой-то болван-милиционер, улыбался мне и вертел колесом свою длинную дубинку. Он ударил меня ею по пяткам, и боль прошла через все тело. До самых корней волос.

— Ухожу, — сказал я, вежливо кланяясь. — Я лег здесь по ошибке!

— Ты не так глуп, как кажешься, — усмехнулся милиционер и ударил меня по лбу дубинкой, чтобы я надолго запомнил, что спать в парке Пролетариата нельзя. Я припустился бегом со всех ног, но едва выбежал из парка, меня арестовали. К сожалению, это произошло на рассвете, когда разъезжают молочные телеги, это лучшее время для милиции. Я ждал возможности выпить кофе и перекусить.

Меня привезли на специальную станцию. Там избили и заставили признать, что работа — это великое благо для всех советских граждан. — Он широко раскидывает руки и смотрит на замерзшее окно. — И с тех пор я здесь, в обществе бутылки!

…В комнате над кафе лежит на койке капитан Василий Синцов, глядя на Тамару, которая с сигаретой между чувственных губ ходит взад-вперед, словно рассерженная кошка.

— Что, черт побери, делать в этой грязной дыре? — шипит она. — Только трахаться и напиваться! Мне это надоело! Почему ты никуда со мной не ходишь?

— Куда тут ходить? — раздраженно спрашивает Василий. — На прошлой неделе мы ходили в кино!

— В кино, — злобно ворчит она. — Ты называешь это кино? Политическая чушь! Нам нужно чем-то заняться! Иначе сойдем с ума! Умрем и даже не узнаем об этом!

— Давай походим на лыжах, когда кончится буря, — устало предлагает он.

— На лыжах? Теперь я всерьез думаю, что ты сошел с ума! В жизни больше не встану на лыжи!

Василий приподнимается на локте и обнажает красивые белые зубы в широкой улыбке.

— Как только одержим победу, устроим отдых в Крыму, — утешает он ее. — Будем ходить под парусами и трахаться на палубе, где видеть нас будут только чайки!

— А по вечерам ужинать в ресторане!

Тамара смеется, и лицо ее светится при этой мысли.

— И будем оставаться там всю ночь. Сколько захотим! Будем есть икру и пить крымское вино, — обещает капитан.

— Когда одержим победу, — печально вздыхает Тамара, выпивая стакан водки. — Думаю, ты слышал о Тридцатилетней войне? Почему бы этой не тянуться так же долго? Остается всего двадцать восемь лет.

— Двадцать семь, — поправляет ее Синцов и начинает насвистывать.

— Что такое плюс-минус один год? — обреченно стонет она. — Черт возьми, Василий, мне кажется, что я сижу в вонючей тюрьме! Ты весь день лежишь и пьешь. Какого черта ты вообще здесь делаешь?

— Я обучаю ополченцев местной обороны, ты это знаешь, — сердито отвечает он. — Кроме того, слежу за передвижениями противника и отправлю сообщение по радио, если они появятся здесь. Это очень важная задача, и ты это знаешь!

— Да брось ты! — громко смеется Тамара. — Говорят, немцы глупые, но не настолько же, чтобы прийти сюда! Нет никого настолько глупых! Только советские граждане так тупы, что живут в такой дыре! — Она гладит Синцова по угольно-черным волосам, целует его в губы и проводит языком по его языку. — Мне скучно! Четыре месяца наедине с гобой! Повсюду снег, ничего, кроме снега! Это сводит меня с ума! Нам даже не хочется заниматься любовью! Найди какое-то новое занятие, дуралей!

— Может, мы сумеем устроить собачьи бега, — говорит он, сам не веря в это. — Здесь много упряжных собак!

— Эти деревенские дворняжки слишком глупы, чтобы научиться бегать наперегонки, — говорит она. — Помнишь, мы ходили на бега в Москве, а потом вечером в Большой театр? Дай мне выпить! — Протягивает ему свой стакан. — Да встань, ради бога! Как думаешь, для чего ты нужен?

— Не наглей, женщина, — угрожающе говорит он. — Я могу отправить тебя обратно в тюрьму!

— Может, это было бы не так уж плохо! Я быстро нашла бы себе хорошенькую лесбиянку.

Тамара встает и садится на стул. Кладет ноги на шаткий столик, черная юбка задирается.

Синцов издает протяжный свист.

— Иди сюда, трахнемся! У тебя очень красивые бедра, и твое гнездышко самое лучшее. Даже у капиталистических сучек таких нет!

— Заткнись! — рычит она, зажигая длинную, надушенную сигарету. — Василий, давай уедем отсюда! Москвичи не могут жить в такой дыре! Наши мозги сгниют! Вчера я поймала себя на том, что разговариваю с оленем, а о чем мне с ним говорить?

Тамара вскакивает на койку, обвивается вокруг Василия, проводит кончиком языка по его лицу, пальцы гладят его волосатое тело.

— Ты красивый мужчина, Василий! Ты негодяй, но умеешь делать все, что нравится женщине! — Откидывается назад, испытующе смотрит на него. — Ты говорил, у тебя есть связи. Которым может позавидовать кто угодно. Тогда какого черта мы здесь сидим? Не пора ли воспользоваться связями и уехать отсюда? — Она снова целует Синцова, ложится на него и покусывает его ухо. — Давай съездим в Мурманск. Проведем пару дней там, куда ходят морские офицеры. Прикажи запрячь в упряжку собак, и мы скоро будем в Мурманске!

— Спятила? — отвечает он. — Ты же знаешь, что мы не имеем права. У меня здесь очень ответственный пост! Внезапно здесь появляются немцы! Тогда вся ответственность ложится на меня, я командир. Это может означать повышение, награды, и, если повезет, мы уцелеем одни и сможем приукрасить случившееся!

— Скажи, Василий, с головой у тебя все в порядке? Если в живых останемся только мы, нужно будет как следует обдумать, что говорить в Москве. — Тамара пристально смотрит в его наивные глаза. — Ты встречался хотя бы с одним немцем? Они хорошие стрелки! И если они в самом деле придут сюда, мне будет любопытно посмотреть, как станет действовать твоя пьяная местная оборона!

В кафе внизу слышен громкий стук.

— Послушай их, — презрительно говорит Тамара. — Да поможет нам Бог, если сейчас сюда явятся немцы! Сколько крови прольется! Русской крови!

— Думай, что говоришь, — рычит Синцов, сердито ее отталкивая. — Ты еще не знаешь меня! — Со злобным блеском в глазах достает наган из-под подушки и приставляет дуло к ее виску. — Я ликвидирую тебя, если захочу!

— Не посмеешь, — вызывающе язвит она. — Застрелишь меня, и придется тебе трахаться с этой толстой, грязной сукой внизу. Замечал, как от нее пахнет? Она не мылась с тридцать шестого года, когда партия начала кампанию за экономию воды.

Василий откидывается назад и громко хохочет.

— Что ты за чертовка! На тебя невозможно сердиться!

Бросает ей сигарету.

Они молча курят. Потом Тамара лениво тянется к балалайке.

Василий соскакивает с койки и бешено пляшет по всей комнате на татарский манер. Поднимает наган к потолку и расстреливает все патроны в барабане.

Тамара громко хохочет и запускает хрустальной вазой в стену. Мимо ее головы летят осколки.

Василий перескакивает через мебель и, совершив большой прыжок, оказывается на койке. Грубо притягивает Тамару и кладет на себя. Она бьет его балалайкой по голове и вскрикивает от боли, когда он гасит сигарету о ее голое плечо.

— Заткнись! — кричит он. — Боль и эротика неразделимы. — Хватает Тамару за волосы и сует ее голову между своих бедер. — Бери в рот, грязная шлюха!

— Скотина, — мямлит она, смыкая губы вокруг его огромного мужского достоинства.

— Действуй! — похотливо кричит Синцов.

Она смотрит на его полное, тупое лицо и внезапно изо всех сил сжимает зубы.

Он вопит от боли и пинком отшвыривает ее.

Тамара выплевывает кусок плоти и утирает кровь с губ.

Синцов с воплем падает и прижимает руки к окровавленному паху.

— Свинья! — шипит Тамара. — Думал, со мной можно обходиться, как вздумается?

Спокойно закуривает сигарету и злобно смотрит на него.

— Бешеная сука, ты его откусила, — в отчаянии кричит он и делает несколько шагов к ней.

— Ну и что? — отвечает она с гримасой и пятится к двери. — Ты все равно не умел им пользоваться. Ты всегда хотел по-французски, но никогда не получал по-французски так, как сегодня!

— Вызови врача, — просит он, вне себя от страха и боли.

— Врача, — презрительно смеется Тамара. — Единственный врач здесь — толстуха, окончившая восьмидневные курсы медсестер. Она не сможет даже помочь опороситься свинье!

— Ты поплатишься за это, — стонет Синцов, глядя на свои окровавленные руки.

— Ты умираешь, — говорит она таким тоном, будто сообщает, что на улице холодно.

— Это убийство, — всхлипывает он, падая на пол.

— Убийство, — пронзительно смеется Тамара, — а ты говоришь, что даже не знаешь, скольких людей отправил на расстрел! Испытай теперь на себе, каково умирать!

— Ты дьяволица, Тамара, но предупреждаю! Если я умру, обо всем узнают в Москве!

— Правда? — шепчет она. — Может, кое-кто и поверит этому. В Москве узнают только то, что ты мертв, вычеркнут из списков твою фамилию и забудут тебя, как и остальных мерзавцев.

— Тамара, — хрипло шепчет он, — ты должна помочь мне. Я истекаю кровью.

— Василий, — шипит она, наклонясь над ним. — Жить тебе осталось недолго, но хочу, чтобы ты знал — мне приятно видеть, как ты умираешь!

— Тамара, ты сестра дьявола. Тебя повесят! Ты убила советского офицера!

— Я убила свинью, — пронзительно смеется она. — Ты заставил меня взять в рот! У меня бывают судороги, а знаешь, людям при судорогах вставляют между зубами деревяшку, чтобы они не откусили себе язык. Видишь ли, люди без языка не смогут рассказать НКВД, что говорят другие. Вот почему ты пожертвовал своим мужским достоинством. Может быть, тебе присвоят посмертно звание Героя Советского Союза!

Из кафе внизу доносится громкий шум. Ломается мебель. Бьются стаканы. Вопят женщины. Орут мужчины.

Под звуки этой сумятицы капитан Василий Синцов умирает.

Тамара долгое время сидит, глядя на него, лежащего голым, но с форменной фуражкой НКВД на голове.

— Видел бы ты себя, — презрительно шепчет она. — Те, кого ты отправил в ГУЛАГ, были бы довольны этим зрелищем!

Тамара поднимается на ноги, закуривает сигарету, выпивает большую порцию водки и задумчиво смотрится в зеркало.

— Ты сделала доброе дело! — говорит она своему отражению.

Она надевает длинное красное платье, набрасывает на плечи черную шаль и спускается в кафе.

— Капитан Василий Синцов мертв, — торжественно объявляет она, шагая по ступеням лестницы.

— Все там будем, — пьяно икает стоящая за стойкой Женя.

— Дай чего-нибудь выпить, — хрипло просит Тамара.

Женя протягивает ей полную кружку пива. Она жадно ополовинивает ее.

— В последний московский вечер, — мечтательно вздыхает она, — мы танцевали в ресторане «Прага» на Арбатской площади. Там играет лучший в мире цыганский оркестр. Бывала там? — спрашивает она Женю, которая с задумчивым видом почесывает между большими грудями.

— Меня посадили бы в кутузку, сунь я туда нос, — широко улыбается Женя.

— Я откусила ему мужское достоинство, — говорит Тамара с довольной улыбкой. — Это было его последнее траханье!

У Жени отвисает челюсть.

— Вот тебе на! Эй, слушайте, — пронзительно кричит она сквозь шум пьяной толпы. — Тамара Александровна откусила капитану Василию Синцову мужской орган!

— И как на вкус? — спрашивает Юрий с пронзительным смехом.

Григорий с большим трудом поднимается на ноги и несколько раз спотыкается по пути к стойке.

Михаил подает ему зеленую комиссарскую фуражку. Он торжественно застегивает на талии ремень с кобурой. Теперь все видят, что он при исполнении служебных обязанностей. Он с грохотом валится на стойку, разбив две бутылки.

Женя бьет его скалкой по голове.

— Григорий Михайлович Антеньев, вы пьяная свинья. Застегните брюки, здесь есть женщины. Вы сейчас не с оленихой!

— Дай выпить, — бессмысленно улыбается он. Выпивает залпом кружку пива, громко икает и съедает целиком две селедки. Проглатывает, как аист лягушку. Почесывает голову и с удивлением обнаруживает, что на ней фуражка.

— Товарищи, — кричит он звенящим голосом, — почему я здесь на службе?

Достает из кобуры наган, размахивает им. Раздается выстрел. Пуля пробивает меховую шапку Михаила.

— Осторожней, товарищ комиссар, — предостерегающе говорит он и грозит Григорию пальцем.

— Вы арестованы, — кричит Григорий, размахивая пистолетом. — Признавайтесь, черти, чтобы мы могли устроить большой судебный процесс! Не пытайтесь ничего отрицать! НКВД известно все!

Он берет с блюда большой кусок свинины и заталкивает в рот, будто французский крестьянин, набивающий сабо соломой. Пистолет падает в суп. Пытаясь вынуть его, Григорий обжигает руку. Рыча, дует на нее и подскакивает на одной ножке.

— Ты поплатишься за это, — неистово вопит он. — Ожог комиссарской руки никому не пройдет даром. Подумаешь над этим в ГУЛАГе!

Григорий грузно опускается на стул, ему так жалко себя, что он начинает плакать. Утирает лоб и снова обнаруживает, что на голове у него фуражка.

— Черт возьми, я при исполнении служебных обязанностей, — орет он, обвиняюще указывая пальцем на Соню. — Ты опять несла чушь перед своей иконой, святоша! Ну, погоди! В ГУЛАГе из тебя это выбьют!

Григорий, шатаясь, встает и спотыкается о ноги Федора.

— Мир — это куча дерьма! — стонет он, лежа на полу.

Юрий помогает ему подняться, он садится на узкую скамью рядом с чучелом медведя и заводит с ним разговор.

— Знаешь, кто ты такой? — обращается он к медведю. — Советская шваль, вот кто!

Пытается ударить чучело и снова падает. Какое-то время лежит на полу, злобно глядя на медведя, который отвечает ему взглядом стеклянных глаз.

— Товарищ! — говорит он со сдавленным смехом. — Давай устроим военно-полевой суд, слегка позабавимся! Выпить хочешь? — спрашивает медведя. Тот не отвечает, Григорий пытается ударить его ногой, промахивается и снова растягивается на полу. С трудом встает.

— Тетя Женя, два стакана «Московской». Рассчитаюсь в ближайшую получку!

— Не пойдет! — холодно отвечает Женя. — Ты мне уже задолжал годовую зарплату. Пропил все до копейки, а какая гарантия есть у тебя? Ты совершенно ненадежен, Григорий Антеньев. Если придут немцы, они повесят тебя с твоей зеленой фуражкой. А я думаю, что придут!

— Тогда мы разделаемся с ними, — говорит Григорий с беззаботным жестом.

— Ты замечательный советский комиссар, — сухо говорит Женя.

— Тогда дай мне выпить, — просит он. — Ты знаешь, как усердно я тружусь для победы!

— Изо всех сил, — фыркает Женя. — Ты знаешь, что будет с вами, комиссарами, если вы окажетесь побежденными!

— Все дело в евреях, — угрюмо говорит Григорий. — Эти крючконосые сидят в Америке и подливают масла в огонь. Знаешь, какой у них план? — шепотом спрашивает он.

— Снести тебе башку, — усмехается Женя, опуская на стойку секач, словно нож гильотины.

— Это часть их плана, — соглашается Григорий, осторожно ощупывая шею. — Они составили чудовищный план! — Он икает несколько раз и опорожняет кружку Михаила, которую тот оставил по недосмотру в пределах его досягаемости. — Они хотят, чтобы мы и нацисты перебили друг друга. Потом отправят кайзера Вильгельма в Берлин, а царя Николая — в Москву, чтобы положить конец тысячелетней народной власти. — Икает снова и пытается вылить в рот последние несколько капель из пустой кружки. — Знаешь, я получаю секретные сообщения из Москвы, — шепчет он с важным видом. — Ну что, будешь признаваться? — неожиданно кричит он, указывая на Женю. — Или хочешь подвергнуться усиленному допросу?

— Я думала, тебе нужен кредит? — говорит, прищурясь Женя.

— Ты молодчина! — усмехается он. — Знаешь, как делаются дела в Советском Союзе. Когда буду отправлять этим свиньям в Мурманск донесения о жизни в нашей маленькой общине, я представлю тебя к званию Героя Социалистического Труда, чтобы ты смогла закатить нам большую вечеринку. Дело против тебя закрыто как несостоятельное! Ну, как насчет выпивки в долг? — Он снимает с головы фуражку и швыряет на стойку. — Теперь можешь говорить все, что угодно. Я уже не при исполнении! — Бросает фуражку в дальний конец зала. — Продолжай критиковать этих ублюдков в Кремле. Мадам, вы всегда откусываете член любовникам? — доверительным тоном спрашивает он Тамару. Пытается поклониться ей и шмякается на пол, уткнувшись лицом в плевательницу.

— Это все революционный заговор! — кричит из угла Степан Боровский. — Под конец революционеры всегда тебя обманывают. Они обещали мне совсем не то, когда я служил в Москве, а теперь эти лакеи капиталистов отправили меня сюда! Заговор, вот что это! Но Степана Боровского не обвести вокруг пальца. Погодите, вот встречусь я с немцами. Это заставит их немного подумать! Война идет для того, чтобы вознести меня на вершину. А иначе на кой черт идти мировой войне?

— Ты сам не знаешь, что несешь, — говорит Кирилл, опорожняя бутылку с долгим бульканьем. — Я здесь единственный, кто встречался с немцами. Это было во время малой войны в тридцать девятом году.

— На той войне немцев не было, — возражает Степан. — Только финские фашисты.

— Московский олух, — возбужденно рычит Кирилл. — Раз я говорю, что встречался с немцами, значит, встречался. Свастики у них были и в глазах, и на заднице, но я встречался и с финнами — это ненавистники коммунистов, кровожадные до невероятности. Им было все равно, кого убивать, мужчин или женщин. Они были дикими! Кромсали и кололи без разбору, пули вылетали у них из ртов и из задниц. Действовали они так, будто выскочили из материнского чрева с автоматами наготове и с ножами в зубах. А немцы, с которыми встречаешься на этой большой войне, в десять раз бешенее финнов. Ты не представляешь, какие они безумные, пока не встретишься с ними, и они убивают тебя так быстро, что глазом не успеешь моргнуть. Они режут на куски всех русских, которых встретят, — мужчин, женщин и животных!

— Убери свои вонючие лапы, — кричит Степан, замахиваясь на Кирилла. — Эти немцы узнают меня! Не станут окружать со своими автоматами и свастиками.

Он натягивает меховую шапку на уши, берет на ремень охотничье ружье.

— Пошли все к такой матери! Вы до того глупы, что разумному человеку невыносимо сидеть с вами в одной комнате!

С громким пением Степан, шатаясь, идет по широкой главной улице деревни. Ветер треплет его длиннополую меховую шубу, словно пытаясь ее сорвать. Степан натыкается на телефонный столб и отлетает в глубокий сугроб.

— Прочь с дороги, немецкое дерьмо! — бранится он. С громадным трудом вылезает из сугроба, хочет ударить столб, промахивается и снова падает в сугроб.

— Вот, видите! — гневно кричит он. — Всегда пытаются обмануть человека, который исполняет свой долг, но моему терпению пришел конец! — И с потоком гневной брани снова набрасывается на столб. — Паршивый враг народа, ты больше не ударишь меня по заднице. Ты уже долго стоишь здесь, ничего не делая. Следующий эшелон в ГУЛАГ — твой!

Тяжело дыша, с руганью, Степан продолжает путь к дому. Дойдя до него, не может найти дверь и вынужден обойти его трижды. По пути не ладит со старым забором и пинками разносит его в щепки. Найдя дверь, распахивает ее и вваливается в дом. Швырнув на пол шубу и шапку, пинает кота и трясущимися руками хватает бутылку.

— Я зол! — объясняет он печи. — До того, что мог бы разбивать кирпичи членом! — Делает большой глоток из бутылки. — Они всегда ухитряются обмануть тебя под конец, — доверительно объясняет он. — Ни за что не доверяй ни немецким фашистам, ни советским коммунистам.

Степан непонятно как ухитряется ступить в помойное ведро, и на него плещется грязная вода.

— Помогите! Спасите! Меня схватили немцы! — вопит он в ужасе и падает на пол с оглушительным стуком.

— Что ты делаешь, пьяная свинья? — спрашивает его жена, высунув заспанное лицо из спальни.

— …б твою мать! — рычит он. — На меня напали, женщина. Напали! Здесь, в моем служебном помещении!

— Кто на тебя напал?

— Немецкие собаки поставили капкан прямо в моей кухонной двери!

— Ты пьян, как сапожник, и притом весь мокрый! Вытри с себя грязь, свинья! За дверью лежит мешок.

— И это все, что ты можешь сказать мужу, который доблестно рискует жизнью за Советский Союз и когда-нибудь получит орден Красного Знамени?

— Ложись спать! — шипит жена.

— Нет, ты ничего не понимаешь! Ты — скотина глупее оленя. Тебе плевать, что меня чуть не убили. Можно узнать, когда ты была на политинформации, слушать которую — долг каждого советского гражданина? Ты, должно быть, не знаешь, что идет война и что немцы готовы вот-вот войти в нашу деревню?

— Ты напился вдрызг, Степан. Притом пятый раз за неделю.

— Я напился! — бурно протестует он. — Ты совсем спятила, кобыла! Я единственный трезвый милиционер на весь Советский Союз!

Жена выходит из спальни и видит опрокинутое помойное ведро.

— Это оно напало на тебя? — спрашивает она с язвительной улыбкой.

— Контрреволюционные собаки поставили в нем капкан, — отвечает он и злобно пинает ведро.

— Не кричи так, Степан! Ложись спать, чтобы протрезветь к утру!

— Убери свои грязные пальцы от моего безупречного мундира, — рычит он, пытаясь ударить ее мешком. — Может, ты не знаешь, кто я? Вытащи сено из ушей и слушай, крестьянская корова! Я советский государственный служащий, образованный человек, знаю наизусть все уставы, а ты — жалкая контрреволюционерка, которая хочет завладеть моими трудно заработанными деньгами. — Швыряет в нее кружкой. — В ГУЛАГ тебя! Лыжи там, в углу!

Жена бежит в гостиную и бросается, плача, на диван.

— Повой, повой, женщина! Это старый трюк. Даже самый глупый советский служащий его знает! Думаешь, можешь отделаться от ГУЛАГа, проливая слезы? Ошибаешься. Мы, советские служащие, тверды, как стены рудников в Казахстане, и в этом ты скоро убедишься. Поедешь с первым же эшелоном на рудники. ГУЛАГ плачет по тебе! Отправляйся туда! А я иду спать! — Тяжело дыша, Степан входит в спальню и так сильно ударяется головой о притолоку, что содрогается весь дом. — Только ударь еще раз, корова, и я тебя застрелю, — рычит он из глубины спальни. И свертывается на постели калачиком, как мокрая собака.

— Перестань, Степан! Давай помогу снять брюки. Ты насквозь мокрый! Простудишься, если будешь спать в мокрой одежде!

— Простужусь! — возмущенно кричит он, отчаянно хватаясь за брюки. — С ума сошла? Служащие Советского государства не болеют капиталистическими болезнями. — И неожиданно переходит на доверительный тон. — Послушай, Ольга, мы должны держаться друг за друга, пока не выиграем войну, иначе кончится тем, что сюда придут американские евреи и будут насиловать наших женщин.

— Но они на нашей стороне, — изумленно восклицает она, вешая его мокрые синие галифе на спинку стула.

— Ты так считаешь, троцкистская тварь?! — кричит он, чувствуя, как в груди поднимается приятный гнев. — Разве не знаешь, что еврей Троцкий сбежал в Америку и отдал гнусной американской армии наш коммунистический молот, чтобы сокрушать русских? Но ты не знаешь советского народа. Вот что мы сделаем с ними!

Он раздирает подушку в клочья. Перья тучами летают по спальне.

— Смотри, что ты наделал! — горько плачет Ольга, пытаясь собрать остатки подушки. — Где нам взять новую?

— Более важных забот у тебя нет. Это когда наше отечество ведет бой не на жизнь, а на смерть?

Степан выбегает и спальни, хватает вязаную коричневую скатерть и бросает в печь.

— С ума сошел?! — кричит она, пытаясь спасти скатерть от пламени.

— На моем служебном столе не будет скатерти фашистского цвета, — кричит он, шуруя кочергой, чтобы огонь горел ярче. — Дай мне мой автомат, женщина! Быстро! Мы должны быть готовы! Немцы этой ночью придут сюда!

— Пьяная скотина, — плачет Ольга и идет спать на диване. Но перед этим, наученная горьким опытом, прячет автомат.

Наутро Степан чувствует себя ужасно. Голова гудит, как улей, спину ломит. Он чихает и кашляет. Изо всей силы сморкается и вытирает пальцы о штору.

В обвиняющем молчании Ольга готовит завтрак. По опыту она знает, что муж до конца дня будет, мягко говоря, немногословен.

Степан надевает шубу с широкими погонами, вешает на плечо ППШ и нахлобучивает шапку с красной звездой.

— Пойду, посмотрю, все ли в порядке и не пытаются ли убежать олени, — говорит он извиняющимся голосом, примирительно улыбаясь.

Степан с трудом идет по деревенской улице навстречу воющему ветру и торжественно клянется себе не заходить в «Красный ангел», хотя горло взывает о выпивке.

Когда он подходит к псарне, появляется лопарь Золиборз в нартах, запряженных парой оленей.

— Беги, Степан Боровский, — возбужденно кричит он, — возвращайся в Москву, запрягай в упряжку своих собак и гони во всю прыть! Идут немцы!

— А ну, дыхни, эскимос, — приказывает Степан, приближая нос ко рту лопаря.

— Я не пьяный, товарищ Степан. Трезвый, как Божий Сын на кресте! Поверь, я видел немцев! Они много говорили, я ничего не понял, но видел в их безумных глазах, что они идут убить всех, рожденных русской женщиной!

— Если ты не понял их языка, откуда знаешь, что это немцы? — недоверчиво спрашивает Степан. — Может, это наши сибирские патрули. Их ты тоже не смог бы понять!

— Это были немцы, товарищ Степан. Они ударили меня только один раз и не били ногами, хотя были очень злы. Сибиряки стали бы меня пинать, а потом расстреляли бы. Эти люди меня отпустили. И те, кого встретил мой брат, тоже отпустили его.

— Когда ты их встретил? — с беспокойством спрашивает Степан, глядя на холмы.

— Часов пять назад. Перед тем как ветер сменился и задул с востока.

— Откуда мне знать, когда сменился ветер? Я не предсказатель погоды. Я милиционер! Не врешь ли ты мне, поедатель тюленей? Думаю, ты знаешь, где находится Колыма?

— Я все про нее знаю. Мой дед был там!

— Где сейчас эти немцы? — со страхом спрашивает Степан, держа автомат наготове.

— В тундре, — отвечает лопарь, указывая на северо-восток. — Степан Боровский, не думаешь ли ты стрелять в них? Тогда пусть смилуется над нами небо! Они и без того злые. Если кто-то выстрелит в них, они уничтожат деревню!

— Пошли! — решительно приказывает Степан. — Идем в «Красный ангел», там все обсудим. Нужно составить план, чтобы немцы не подумали, что мы глупее их!

Женя сидит, развалясь в шезлонге. Шезлонг представляет собой ее радость и гордость, некогда он принадлежал кинорежиссеру с государственной киностудии. Съемочная группа забыла его вместе со многими другими вещами восемь лет назад, когда снимала в деревне любовную сцену.

— Немцы здесь, — в отчаянии кричит Степан, входя в дверь. — Этот лопарь и я видели их!

Женя от испуга падает вместе с режиссерским шезлонгом. В кафе поднимается неистовое смятение. Даже старая охотничья собака-медвежатник лает во весь голос.

Григорий, спавший под столом с двумя упряжными собаками, бросается к окну и возбужденно стреляет в снег, но мало-помалу все успокаиваются и начинают расспрашивать лопаря.

— Совершенно уверен, что это немцы? — недоверчиво спрашивает Михаил. — Ты ведь не понимаешь ни по-немецки, ни по-фински.

— Какое это имеет значение?! — кричит Григорий. — Немец — это немец, даже если говорит по-еврейски; от этих коварных тварей вполне можно ожидать такого!

— Что они сказали тебе? — спрашивает Юрий. — Только без выдумок, ясно?

— Сказали — уходи, а то убьем. Пули — дело нешуточное, они не разбирают, в кого летят!

— Если не понимаешь по-немецки, откуда ты знаешь, что они говорили? — удивленно спрашивает Женя.

— Они сказали это по-русски, — упорствует лопарь. — Они знают много языков. Но немца ни с кем не спутаешь. Они хорошо образованы, как и евреи. Не то что наши солдаты, которых научили только разбирать и собирать автомат.

— Думай, что говоришь, лопарь, — сурово предупреждает его Григорий. — На мне моя форменная фуражка, поэтому никакой критики героев Красной армии быть не должно! В «Правде» говорится, что немцы глупы, как оленья задница. Ты уверен, что встретил не патруль НКВД?

— Уверен, — твердо отвечает лопарь, принимая от Жени большой стакан водки. — У них не было нагаек, чтобы бить всех, кто встретится в тундре!

— Какая у них была форма? — спрашивает Коля с лукавым видом.

— Такая же, как и все формы, — отвечает лопарь, разводя руками. — Но, поверьте, это были немцы. Они курили капиталистический табак, а не махорку, и у них был олень, такой же надменный, как финский генерал. Он даже не обнюхал моих оленей, хотя раньше они были финскими.

— Я видел немцев! — кричит Павел, вбегая в кафе с громким топотом. — Целую армию с пушками и всяким смертоносным оружием.

— Где? — бесстрастно спрашивает Григорий.

— Километрах в пяти, и они скоро будут здесь. Движутся они быстро!

— Ну, я пошел на мельницу, — нервно говорит Коснов, застегивая шубу. — Нужно смолоть пшеницу. Раз немцы здесь, кто знает, когда я смогу это сделать. Эти черти способны на любое безумие!

— Оставайся здесь, — строго приказывает Григорий. — Можешь молоть пшеницу своими ягодицами или дожидаться конца войны! Я здесь военный начальник! — С немалым трудом влезает на стул. — Замолчите и слушайте! — кричит он. — Товарищи, Советский Союз ждет, что каждый исполнит свой долг в этот самый славный час нашего района…

— Кончай эту ерунду, — непочтительно перебивает его Федор. — Сейчас ты выступаешь не в Мурманске! Слезай со стула! Сними фуражку и говори по-человечески!

Григорий снимает фуражку и садится на стул. В стропилах воет ветер, будто норовит сорвать крышу. По буфету ползет тень страха. Все какое-то время пьют в молчании, каждый думает о своем. Как лучше всего повести себя, когда придут немцы.

Женя встает и задумчиво почесывает свой большой зад.

— Кто-нибудь, помогите мне вскипятить воды! — говорит она и идет на кухню.

— На кой черт тебе кипятить ее? — удивленно спрашивает Григорий.

— Чтобы плеснуть в немцев, когда они придут сюда, — решительно отвечает Женя. — Это заставит их немного задуматься. Так делали в прежние времена, когда враги подходили слишком близко.

— Теперь кипятком ничего не сделаешь, — говорит Михаил. — Эти черти начинают убивать, когда находятся в двух километрах. Даже такая сильная женщина, как ты, не сможет доплеснуть туда кипящую воду!

— Я буду поджидать их со всеми женщинами прямо за дверью, — патриотически объясняет Женя, — и как только немцы сунут внутрь свои мерзкие рожи, мы плеснем в них ведро кипящей русской воды. Это научит их, как приходить сюда непрошеными!

— Ты сама не знаешь, что несешь, — серьезным тоном говорит Федор. — Они бросят внутрь всевозможные адские машинки перед тем, как открывать дверь. От тебя даже волоска не останется!

— Может, лучше всего перебить их снаружи, в снегу, — предлагает Соня, она сидит на полу и чистит двустволку.

— Когда все будет кончено, мы сложим трупы немцев за домом, — гордо говорит Михаил. — Потом отправим сообщение в Мурманск, путь кто-нибудь приедет и сосчитает тела!

— Застрелить немца не трудно, — говорит Федор. — Когда попадаешь в него, он вертится, как волчок, и понять не может, что делать. Даже самые умные приходят в смятение, когда пули начинают дырявить им головы!

— Ты куда? — кричит Григорий на Коснова, который опять крадется к двери.

— Смолоть пшеницу, приятель! Нужно думать и о завтрашнем дне. Один советский финн сказал, что немцы муку нам оставят, а немолотое зерно заберут. Тогда те, кто не смелет свою пшеницу, бессмысленно умрут от голода еще до конца зимы!

— Пошли на мельницу, будем молоть, — говорит, воодушевясь, Поляков. — Григорий, ты возглавишь оборону. Оставайся здесь и защищай «Красный ангел». Если услышим стрельбу, вернемся и поможем тебе. Окружим немцев и будем расстреливать их сзади, как учили в школе ополченцев. Это так же просто, как почесать задницу. Даже у немцев нет глаз на затылке. Стреляйте, пока не услышите наш крик: «Прекратить огонь!»

— Оставайтесь здесь! — истерично кричит Григорий. — Мне плевать на пшеницу! Понятно?

— Не совершайте ошибки, — говорит Женя. — Немцы опасны. Давайте запряжем собак и побыстрее уедем. Тогда немцы будут разочарованы, и ни единый советский гражданин не будет убит.

— Бежать — это трусость, — слабо протестует Григорий. — Сталин сказал, что каждый из нас, мужчина или женщина, должен повсюду уничтожать фашистов. И не думайте о сдаче фашистам в плен. Они вырежут у вас печень и съедят сырой. Я видел такие фотографии в школе комиссаров в Мурманске, так что это не просто пропаганда.

«Тогда пора трогаться в путь, — думает Женя, надевая войлочную куртку. — Мне дорога моя печень, не позволю никакому немецкому сукину сыну съесть ее!»

— Ты останешься здесь, — говорит Григорий, наводя на нее ствол автомата. — Теперь здесь действует военный закон, и этот закон — я! Ты прожила хорошие годы при советской системе, теперь должна принимать плохие!

— Пошел ты знаешь куда, — презрительно кричит Женя. — Мы знаем тебя! Побежишь, как заяц, едва немцы покажутся на горизонте!

Какое-то время они сидят в гнетущем молчании и для смелости пьют. Кое-кто пытается убедить лопаря, что ему все это приснилось. Но он стоит на том, что разговаривал с немцами.

Григорий объявляет чрезвычайное положение, и с этой минуты вся выпивка в «Красном ангеле» бесплатна. Собравшиеся разбиваются на маленькие боевые группы, и среди ополченцев объявляется боевая тревога.

— Вот-вот произойдет встреча с противником! — патетически кричит Григорий, ощущая ложную храбрость всеми фибрами своего комиссарского тела. Втайне он надеется, что немцы пройдут мимо деревни, лежащей в заснеженной низине.

Раздается громкий стук в дверь. Все грудятся в страхе, но это пришла Юлия, которая всегда стучит перед тем, как войти или выйти.

— Иди домой, — кричит она и приглашающе машет рукой Григорию, — с тобой кое-кто хочет поговорить!

— У меня нет времени разговаривать с людьми, — отмахивается от нее Григорий.

— Не говори ерунды! Иди домой, а не то надеру уши! Не думай, что стал таким уж важным, надев мундир!

Юлию все слегка побаиваются. Она деревенская бабушка, может предсказывать будущее и лечить болезни.

— Кто хочет со мной говорить? — вяло спрашивает Григорий.

— Придешь домой — увидишь, — лаконично отвечает бабушка Юля.

— Скажи им, пусть подождут. Приду, когда мы перебьем немцев!

— У тебя голова не в порядке, — говорит бабушка Юля, стучит в дверь и выходит.

Женя вешает на доску для специальных объявлений партийный призыв:

«Товарищ, ни шагу назад, отступление — это трусость, бесчестие и карается смертью!»

Сквозь вой ветра слышится треск автоматной очереди.

Все тут же прячутся под стульями и столами.

Женя каким-то загадочным образом ухитряется втиснуть свои избыточные килограммы жира на полку под стойкой.

Соня со всех ног бросается к угольному бункеру. На бегу срывает с блузки партийный значок и бросает в печь. Вслед за ним летит ополченский значок Федора.

— Наступают тяжелые времена, — доверительно говорят друг другу собравшиеся, — и пока что нельзя сказать, кто выиграет войну!

Однако вскоре выясняется, что стрелял из своего нового автомата охотник Саня. Он входит, заполняя собой весь дверной проем, нагибается и смотрит под стол, где скорчился, зажав руками уши, Григорий.

— Вылезай, товарищ! Немцы сидят в снегу, ждут, чтобы их перестреляли!

Все медленно вылезают из укрытий, и после нескольких стаканчиков Григорий вновь чувствует себя прирожденным командиром боевой группы. Решает выставить передовые посты. После долгого спора, куда идти людям, они, сутулясь, уходят на избранные позиции.

Двое тащат пулемет «максим» с водяным охлаждением, но едва выходят наружу, их валит ветром с ног. Вскоре они возвращаются в «Красный ангел» и говорят, что будут поджидать немцев здесь, иначе замерзнут до смерти. Но Григорий усвоил на курсах ополченцев в Мурманске, что очень важно выставить часового.

Никто не возражает, когда он говорит, что лопарь — самый подходящий человек на этот пост. Он привык находиться под открытым небом во всякую погоду, близок к природе, у него зоркие глаза и чуткие уши.

— Если заступишь на пост, — торжественно говорит Григорий, — я представлю тебя к ордену!

Лопарь, усмехаясь, выходит наблюдать за приближением немцев, но буря слишком сильна даже для него, и вскоре он заползает в оленье стойло. Укладываясь спать, велит оленю внимательно слушать и разбудить его, если появятся посторонние.

— А орден пусть засунут дикому кабану в задницу, — бормочет лопарь перед тем, как заснуть.

Немцы не показываются весь день, и к жителям деревни возвращается мужество. «Красный ангел» превращен в надежную крепость. За кухней установлен 80-миллиметровый миномет. Правда, мины всего две, но Григорий считает, что один только грохот нагонит на немцев страху.

У самого входа установлен «максим». Никто не думает о том, что вода в кожухе замерзла. Даже если пулемет не сможет стрелять, выглядит он устрашающе и к нему есть много патронов.

— Чрезвычайное положение все еще длится? — спрашивает Женя, когда у нее требуют выпивки за государственный счет.

— А ты как думаешь? — насмешливо спрашивает Григорий. — Даже такая дура, как ты, должна понимать, что скоро начнется бой!

— Ну и черт с ним, — недовольно сдается она и принимается наполнять стаканы.

— Ни немцы, ни финны живыми нас не возьмут! — радостно кричит Михаил, опорожняя пятую кружку пива.

— Говорят, на войне лучше всего погибать первыми! — кричит Козлов, перекрывая невообразимый шум. — Что скажешь, Юрий? Ты был на войне…

— Ерунда, — твердо отвечает Юрий. — Сам видишь, я жив. Война для людей — естественное состояние, и умный человек легко может обмануть смерть. В Восемьсот девятом пехотном полку, где я был ефрейтором, у нас был сержант, который часто предупреждал отделение об опасности, будто предсказатель, гадающий по чайным листочкам: «Ребята, не ходите на это поле, там мины, они разорвут вас на куски!»

Однако в отделении нашлись умники, которые ему не поверили и пошли прямо по траве. Бум! Вверх полетели земля и куски мяса. Этот сержант учил нас не верить всему, что предсказано, — например, что погибнешь от взрыва мины или от фашистской пули. «Если все пойдет прахом, — говорил он, — и враги начнут нас одолевать, бегите со всех ног. Главное — не мешкайте. Ноги в руки, и неситесь, как сумасшедшие!

— Когда придут немцы, — решает Григорий, — ты будешь командиром. У тебя есть опыт, мы будем учиться, глядя на тебя!

Юрий гордо выпячивает грудь, вскидывает над головой автомат и разряжает половину рожка в потолок.

— Ты заплатишь за то, что повредил! — сердито кричит Женя.

И встает на стул, чтобы осмотреть балки.

— Надеюсь только, что война не нанесет особого ущерба, — обеспокоенно вздыхает она, слезая со стула.

Теперь в «Красном ангеле» собралась уже вся деревня. Все одновременно говорят, заглушая страх словами. Никто из женщин не пилит мужей за то, что они снова пьют.

Группа возле окна обучается заряжать ручной пулемет и стрелять из него. Происходит неизбежное. Расстреливается весь магазин, пули пробивают стену и летят в кухню, где едва не гибнут Соня и Женя.

— Немцы, немцы! — раздается крик из угольного бункера, где кое-кто спрятался.

Григорий бросает в окно гранату. Михаил выпускает очередь из автомата в сугроб на противоположной стороне улицы. Женя стреляет из своей двустволки и попадает в чучело медведя. Зажмурясь, размахивается ружьем и обрушивает приклад на голову лежащего за пулеметом Федора.

— Господи! — кричит она в ужасе, поднимая руки. — Я сдаюсь! Это Григорий, большевистская тварь, приказал нам стрелять в вас! Не убивайте меня, товарищи немцы!

Вскоре паника кончается, и они начинают ссориться.

Никто не хочет говорить с Федором, который все еще сидит, разговаривая сам с собой на своей версии финского языка.

— Ты выдал меня врагам! — кричит в ярости Григорий. — И ответишь за это в Мурманске, когда кончится война.

— Я просто шутил, — оправдывается Федор, принужденно смеясь. — Неужели уже не понимаешь шуток?

В зал шумно входят пять запорошенных снегом лопарей с еще более шумными собаками.

— Немцы здесь, — объявляют они с усмешкой.

— Где?! — кричит в ужасе Григорий, бросаясь на пол.

— Снаружи, — отвечает охотник Илми.

— Гасите лампы! — кричит Михаил, задувая ближайшую.

— Проклятье, вот они! — возбужденно орет Юрий, стреляя одиночными из ручного пулемета.

Лампы быстро гасят, становится темно, как в угольном бункере.

Люди осторожно выглядывают в окна, но там только завывает буря.

— Вы не могли ошибиться? — спрашивает Григорий с надеждой в голосе.

— Никак, — отвечает с оскорбленным видом Илми. — Мы подошли к ним так близко, что ощущали их дыхание на своих шеях. Они идут длинной колонной с севера. Мы встретили и войска НКВД. Они ищут каких-то немцев, которые взорвали крышу над их головой в таком месте, куда обычным смертным вход воспрещен. Думаю, этих немцев мы и встретили. Сюда мы зашли на минутку. Сейчас уходим и вам советуем тоже уйти.

— Как думаете, когда они дойдут сюда? — спрашивает Григорий дрожащим голосом.

— Они недалеко, раз мы здесь, — говорит Илми с неопровержимой логикой.

— Оставайтесь тут, — твердо приказывает Григорий. — Все мужчины и женщины, входящие в этот район, являются членами моей боевой группы!

— Неужели не можешь говорить больше ни о чем, кроме своей боевой группы? — язвит Федор. — Меня вырвет, если я еще услышу эти слова. Все старики в этой местности с парочкой целлулоидных звезд на плечах носятся, создавая боевые группы. Помоги нам, Господи!

— А как ты хочешь, чтобы я называл нас? — спрашивает с растерянным видом Григорий. — Для роты людей мало, отделение звучит несолидно. Эти черти разделаются с отделением, как лопарка с селедкой!

— Давайте назовем нас «Баррикадой Красного знамени», — гордо предлагает Соня.

В темноте раздается выстрел.

— Попал! — кричит Павлов и стреляет снова. — Черт возьми, я завалил этого гада!

— Где он лежит? — в один голос спрашивают Михаил и Григорий, осторожно выглядывая в разбитое окно.

— Не видите? Вон, возле сарая!

Чуть погодя они обнаруживают, что Павлов застрелил одну из собак. Притом вожака упряжки. Страх сменяется гневом. Все обрушиваются на Павлова.

Где-то в снегу строчит автомат.

Они в испуге прекращают стрелять. Звук доносится до них злобными, отрывистыми очередями, будто кто-то бьет по ведру.

Соня начинает дико, истерично вопить. Михаил бьет ее по губам тыльной стороной ладони.

Далекая автоматная стрельба прекращается.

— Погаси эту лампу, — ругается Григорий, когда Женя входит с зажженной лампой в руке. — Немцы подумают, что мы напрашиваемся на обстрел!

Какое-то время все лежат на полу, прислушиваясь к вою бури.

— Вот увидите, наши ребята нашли тех немцев, которых искали, — говорит Михаил, первым поднявшийся на ноги.

— И скосили всех одной очередью, — говорит Женя, выползая из-за стойки с двустволкой в руке. Зажигает карбидную лампу и наливает себе стакан водки. Залпом выпивает ее.

— Идите, пейте, — кричит она, кампанейски наполняя стаканы.

Все медленно вылезают из укрытий, убежденные, что немцы лежат убитыми где-то в исхлестанном ветром снегу.

СЛУЖЕБНЫЕ СОБАКИ

Ни при каких обстоятельствах ни генерал, ни рядовой солдат не должны даже думать о добровольном оставлении позиции. Для того чтобы пресекать эти бесчестные мысли, у нас существуют трибуналы. Я приказываю ликвидировать этих подлецов-пораженцев.

Адольф Гитлер, август 1944 г.

— Тут не над чем смеяться, — говорит финский капрал, раздраженно глядя на нас. Но мы продолжаем смеяться. Такого смешного трупа мы еще не видели, а повидали их немало. Собственно говоря, это два трупа, так тесно сомкнутые, что сперва мы приняли их за один.

— Перестаньте, — яростно орет капрал. — Тут нет ничего смешного!

— Если это не повод надорвать животик, — кричит Порта, давясь от смеха, — то не знаю, что может быть поводом!

— Подумать только! Лежит посреди постели, с удовольствием трахается и только собирается кончить, как падает планирующая бомба и выбрасывает его взрывной волной на пол, — усмехается Малыш.

Унтер-офицер из мотоциклетного дивизиона пытается разъединить трупы, однако ноги женщины так крепко обвиты вокруг бедер мужчины, что он сдается.

— Он был единственным мужчиной, которого я любила, — говорит стоящая среди нас девушка. В голосе ее звучат слезы.

— Как жаль, что он погиб, когда занимался любовью с другой, — говорит Грегор.

— Притом с немецкой проституткой, — говорит девушка и разражается рыданиями.

Ледяной воздух ударяет нас, словно таран, и вытягивает последние остатки тепла из тел.

— Дыши медленнее, — советует Хайде, когда у меня начинается неистовый приступ кашля. — Если обморозишь легкие, твоя песенка спета.

Я утыкаюсь лицом в меховые перчатки, дышу осторожно и подавляю разрывающий грудь кашель. Даже сквозь мех и толстый маскировочный капюшон ледяной воздух жжет раскаленным железом. Стоит нам остановиться хоть на несколько секунд, неподвижный воздух тут же превращает наше дыхание в иней. Мы можем задохнуться в собственном дыхании.

Луна светит ярко, на ночном небе сверкают звезды. Воздух морозный, сухой. Тундра принимает какой-то странный, призрачный вид — жуткий и вместе с тем очень красивый.

На северо-востоке играет громадная пелена света, краски переливаются и меняются. Мы, как зачарованные, смотрим на эти трепещущие в небе электронные вымпелы.

— Знаете, что сегодня один из больших праздников? — спрашивает Порта. — Все продолжатели войны в церкви поют гимны. А мы здесь носимся по снегу и проламываем друг другу головы!

— Это один из великих немецких праздников, — гордо говорит Хайде.

— Да, еще бы! Тысячу лет назад наши германские предки поглощали в этот день много жареного кабаньего мяса, — усмехается Порта, цокая языком.

— Это правда сочельник? — спрашивает Старик, неотрывно глядя на многоцветные переливы северного сияния.

— Как думаете, кончится война к следующему Рождеству? — размышляет вслух Грегор.

Ему никто не отвечает. Мы говорили то же самое на каждое Рождество, а война все длится.

— Пошли! Пошевеливайтесь, лодыри! — ободряюще кричит Старик. — Осталось чуть-чуть пройти — и мы на своих позициях!

— Мы никогда не дойдем, — стонет Грегор, указывая на клубящиеся перед нами громадные снеговые тучи. Начинается новая буря.

Где-то в клубящемся снегу стучит автомат, и мы слышим долгий, пронзительный вопль женщины. Автомат стучит снова.

— Ложись! — приказывает Старик, бросаясь за громадный сугроб.

Взлетает ракета, заливая невероятную снежную белизну призрачным светом. Висит в воздухе, слегка покачиваясь, несколько минут. В ее свете наши лица выглядят бледными, как у мертвецов.

— Я убил одного из русских! — кричит Малыш сквозь шум бури. Она несется по тундре ревущими порывами. — Он шел прямо на меня с большим мешком рождественских подарков!

Взлетает еще одна ракета, взрывается с глухим хлопком.

— Хоть бы они перестали запускать их, — ворчит Старик. — К черту их с этими ракетами! Где труп? — шипит он, толкая Малыша.

— Вон он! Мертвец мертвецом! — отвечает Малыш, указывая на темное пятно на снегу.

— Это женщина! — восклицает Порта, подползая к трупу. — Женщина, черт возьми! И ребенок с ней! Теперь нам нужен муж! Тогда будет целое семейство!

Мы с любопытством наклоняемся над трупом. Это молодая, красивая женщина. Пули Малыша не задели ребенка, но, кажется, он замерз до смерти.

— Нужно тебе было сразу убивать ее? — спрашивает Старик, укоризненно глядя на Малыша.

— Проклятье, я думал это один из советских солдат, которые нас преследуют, — оправдывается Малыш.

— Ну ты и охламон! — говорит Барселона.

— По такой погоде не разберешь, мужчина это или женщина! — злобно кричит Малыш. — Да и чего она ходила с ребенком на руках по снегу, когда идет война?

— Она была хорошенькой, — негромко говорит Старик, поднимаясь на ноги.

— Я не собирался убивать женщину, — ворчит Малыш, надевая на плечо ремень автомата. — Вечно вы на меня напускаетесь! Только я скоро погибну, а потом выигрывайте эту свою проклятую войну, как хотите!

— Черт возьми, здоровенная ты дубина, — рычит Старик сдавленным голосом, — еще одна такая выходка, и я пристрелю тебя на месте! Теперь похорони обоих и поставь на могиле крест. Где, говоришь, ты возьмешь для него досок? Мне наплевать! Но крест у нее будет!

— Это сумасшествие, — защищается Малыш. — На кой им крест? Они коммунисты, разве не так? Они не верят ни во что из того, что проповедуют священники.

— Я сказал, у них будет крест! — яростно рычит Старик, укладываясь в ложбинку и натягивая на голову капюшон, чтобы немного поспать.

Малыш выкапывает яму и кладет в нее тела. Вколачивает в снег нечто такое, что можно принять за крест только при необузданном воображении.

— Черт бы побрал этого Старика, — доверительно говорит он Порте. — С ним просто невозможно ладить, верно? В другой раз, когда увижу русских, попрошу их подождать, пока схожу и спрошу Старика, можно ли стрелять в них!

— Заткнись ты! — рычит Старик из своей ложбинки.

— Чертова армия, — вздыхает Малыш, укладываясь рядом с Портой. — Даже говорить уже нельзя, и требуется особое разрешение, чтобы стрелять в коммунистов. Жизнь так тяжела, что и жить не стоит.

Когда Старик вновь начинает кричать, кажется, что прошло всего несколько минут.

— Пошли, — раздраженно подгоняет он нас, — надо пошевеливаться, пока иван не появился и не покончил с нами!

— Неужели эта проклятая армия не может дать никому покоя? — кричит Порта. — Когда стану штатским, пусть кто-нибудь попробует выгнать меня из постели!

Мы прошли всего несколько километров, когда нас останавливают громкие крики из-за высокого снежного вала.

При первом звуке выстрела я бросаюсь в снег и целюсь в человека на валу, но автомат не стреляет. Замерз затвор. Колочу по нему изо всей силы, и он начинает действовать. Расстреливаю весь рожок, и этот человек исчезает.

— Назад, назад, отходим! — раздается громкий, командный голос Старика.

Вокруг нас градом падают пули, вздымая фонтанчики снега.

— Прикрывающий огонь, черт возьми! — яростно кричит Старик беспорядочно отступающему отделению. — Трусливые твари! Я не давал приказа отступать!

Подбегает Хайде. Он подпрыгивает, как раненый заяц. Начинает стрелять станковый пулемет. Мы передвигаемся короткими перебежками по глубокому рыхлому снегу.

Огонь русских с вершины холма слабеет и вскоре прекращается.

Тяжело дыша, гневные, рычащие, мы поднимаемся к ним. Несмотря на полярный холод, все потеют, как в сауне.

Русских осталось всего четверо, один из них на грани смерти. Двое поднимают руки и старательно объясняют, как ждали появления «немецких освободителей».

— Где остальные? — спрашивает Старик, оглядываясь по сторонам.

— В Москву драпанули, — усмехается Порта, указывая на следы на снегу.

— Похоже, не все хотят освобождения, — смеется Грегор.

Малыш приставляет дуло автомата к затылку ближайшего пленника и делает вид, что хочет его убить.

— Я не большевик! — кричит тот, падая в страхе на колени.

— Ты — товарищ комиссар, вот кто! — кричит Малыш, толкнув его так, что он падает ничком.

— Мы не комиссары, — заверяют его пленные, говоря все разом. — Политрук прячется в «Красном ангеле». Вы найдете его там.

С двумя этими новообращенными нацистами во главе мы входим в деревню. Она буквально утопает в снегу. Мы осторожно идем от дома к дому, ударом ноги распахиваем двери и выпускаем автоматные очереди в темные комнаты. Если раздается крик, продолжаем стрелять, пока не наступает тишина.

По главной улице несется галопом, вздымая снег, стадо перепуганных оленей.

Возле одного из домов лежит мужчина с нарукавной повязкой. Он умирает. Смотрит на нас широко раскрытыми глазами и пытается уползти. Его меховая шуба залита кровью. Бормочет что-то неразборчивое и продолжает ползти. Он напоминает человека на пляже, уползающего от прилива, который неумолимо продолжает приближаться.

— Обезумел от страха, — говорит Грегор, указывая на него стволом автомата.

— Этого следовало ожидать, — говорит Барселона. — Ему, видимо, наговорили о нас всяких ужасов!

— Давайте прикончим его, — предлагает Малыш. — Жестоко допускать такие страдания.

— Par Allah, он получил в живот автоматную очередь, — говорит Легионер.

— К черту его, — считает вестфалец. — Сам виноват!

— Положите его в укрытие возле оленьих стойл, — говорит Старик. — Больше ничего мы не можем для него сделать. Пошли!

Кто-то широко машет красной шторой из окна длинного дома.

— Это кафе «Красный ангел», — говорят пленники. — Там прячется комиссар!

— Они определенно спешат сдаться, — усмехается Грегор. — Должно быть, у нас действительно скверная репутация!

Над дверью раскачивается деревянная вывеска. На ней нарисован красный ангел, сидящий верхом на зеленом лосе.

Мы стучим в окна и делаем в них несколько выстрелов, чтобы напугать тех, кто внутри.

— Руки вверх! — пронзительно кричит Хайде по-русски.

Русские выходят поодиночке — мужчины и женщины, вид у них смятенный, испуганный. Последней появляется большая, толстая женщина с половинкой дробовика в руке.

Порта приятельски щиплет ее за ягодицы и лезет под юбку.

— Где ты была всю мою жизнь? — похотливо спрашивает он. — Знал бы я, что ты здесь, пришел бы раньше!

— Внутри есть еще кто? — кричит Хайде, выпячивая грудь.

— Заткнись ты, — говорит Порта, глядя на него свысока.

— Кто из вас комиссар? — спрашивает Грегор с любезной улыбкой.

— Он убит, — отвечает толстая женщина, — пуля угодила прямо в лоб.

И касается пальцами лба, чтобы не оставалось никаких сомнений, какая судьба постигла комиссара.

— Черт, да она уродливая, — говорит Малыш, скорчив гримасу.

— Она красавица, — говорит Порта, пытаясь ее обнять. — Дай мне ощутить тебя, — глупо улыбается он, складывая губы для поцелуя.

— Ты симпатичный, — говорит толстуха, так прижимая Порту к большим грудям, что голова его скрывается полностью.

— Пойдем куда-нибудь и забудем про войну, — предлагает Порта с похотливой усмешкой.

— Можно подняться ко мне в комнату, — говорит толстуха, закрывая глаза. — Я государственная служащая, и у меня хорошее постельное белье!

— Ты комиссар? — спрашивает Порта и три раза подряд быстро выкрикивает: — Рот Фронт!

— Нет, — отвечает она, — я заведую «Красным ангелом».

И раскидывает руки, словно император, одержавший большую победу.

— Святой Николай, покровитель путешественников, чего лучшего может желать занятой человек, чем кабатчицу в любовницы? — усмехается Порта.

Малыш обхаживает высокую, худощавую женщину со спадающими на спину толстыми косами цвета пива. Вся его рука скрылась под ее юбкой.

— Что вы, советские люди, делаете в этой дыре, когда не воюете с немцами? — спрашивает он, высунув руку из выреза ее платья и помахивая самому себе.

— Обсуждаем новый пятилетний план, — отвечает она, негромко вскрикивает и кусает его пальцы.

— Тогда вам, наверно, скучно до смерти, — решает Малыш. — Мы обсуждали всего один пятилетний план, и это заняло уйму времени. Пошли к тебе, — предлагает он, — покажу тебе, как мы валяемся с женщинами в постели!

Неожиданно из двери выбегает мужчина, размахивая над головой ППШ. В туче снега соскальзывает в яму для хранения картофеля и начинает палить во все стороны.

— Наш комиссар, — говорит Михаил, поднимая глаза к небу.

— Я думал, он убит, — говорит Порта, ущипнув толстуху за круглую щеку.

— Должно быть, ожил, — беззаботно отвечает она.

— Похоже на то! — кричит Порта, бросаясь в снег. — Если нет, то я впервые вижу труп, который ведет такой огонь!

— Попробуй снять его, — говорит Старик Легионеру, наблюдающему за происходящим из окна.

— Немецкие свиньи, — кричит комиссар из ямы, — вам не взять меня живым! Я вас всех перебью!

От автоматной очереди с потолка и стен буфета сыплется пыль.

Старик осторожно высовывается из окна, складывает у рта руки рупором и кричит:

— Бросай оружие, товарищ, иди к нам. Мы не причиним тебе зла!

В ответ раздается новая очередь. Пули попадают в стену.

— Пошел к черту, коварная тварь! Меня не обманешь…

ППШ строчит снова.

— Григорий, Григорий, — уговаривает его Дмитрий. — Кончай эту ерунду, иди, познакомься с немцами. Они хорошие люди!

— Заткнись, изменник! Меня не обмануть! Немцы, я большой человек, и взять меня в плен нелегко! — кричит Григорий.

— Товарищ, — просит его Михаил. — Будь разумен! Иди сюда, вместе отметим наше освобождение. Немцы знают, что ты большой человек, и хорошо с тобой обойдутся!

— Вы скоро поймете, что взять меня нелегко, — доносится из картофельной ямы. В стену ударяет еще одна очередь.

— Ты просто сумасшедший, Григорий Антеньев! — гневно кричит Федор. — Мы заключили мир с этими немцами, и если быстро не выйдешь, они убьют тебя, как бешеную собаку!

— Если б мы смогли отправить тебя туда, ты вышибла бы ему мозги одним ударом грудей, — говорит Порта толстухе.

— Удавлю этого гада, попадись он мне в руки, — злобно говорит она.

— Он опасный человек, — предостерегает Юрий. — Учился в снайперской школе в Москве и почти никогда не промахивается.

— Сегодня он, должно быть, не в форме, — говорит Порта. — Пока что он попусту тратил патроны.

— Обычно в карманах у него лежат гранаты, — угрюмо говорит Михаил.

— Оттуда гранату не добросить, — говорит Барселона, измеряя наметанным глазом расстояние до картофельной ямы.

— Он может подползти поближе, — с беспокойством говорит Старик.

— Нет, — замечает Легионер. — Если вылезет из ямы, мы его убьем. Он не может быть настолько сумасшедшим — пока что!

— Может, разозлить его так, чтобы он расстрелял все патроны? — предлагает Грегор. — Их у него не может быть много.

— Тогда я возьму его с такой же легкостью, как дьявол — сидящего на горшке священника в пасхальный день, — громко смеется Малыш.

— Мысль, пожалуй, неплохая, — задумчиво произносит Старик.

Невдалеке от дома с резким грохотом взрывается граната, в окна летит снег.

Мы поодиночке выскакиваем из двери и перебегаем от одного снежного вала к другому, чтобы заставить комиссара израсходовать патроны. Как только один из нас оказывается в укрытии, начинает бежать другой, но этот коммунист продолжает палить, как сумасшедший.

— Давай кончать эту ерунду, — говорит унтер-офицер медицинской службы Лет. — Я работал санитаром в сумасшедшем доме и знаю, как обращаться с психами. Метла есть? — спрашивает он, когда мы все находимся в безопасности в стенах буфета.

Соня с готовностью приносит метлу.

— То, что нужно, — довольно улыбается Лет. — Мы вбивали ими в сумасшедших какой-то разум. Я ни разу не встречал психа, который не боялся бы метлы. Дайте мне русскую шапку, я покажу, как разделываться с помешавшимся.

Юрий дает ему зеленую буденовку на меху.

— Эй, ты, — кричит, выйдя, Лет. — Бросай оружие, иди сюда! Иначе приду и как следует отделаю этой штукой! Иди домой!

Наступает тяжелое молчание; кажется, сумасшедший комиссар не знает, верить ему или нет.

Лет медленно идет к картофельной яме, грозя метлой Григорию.

— Выходи сюда, помешанный черт, — громко кричит он, голос его отражается эхом от снежных валов. — А то надеру спину вот этим!

— Ложь и пропаганда, проклятый немец, — отвечает Григорий из ямы. — Ты черт, и ни рай, ни ад тебя не примут!

— Возвращайся, — нервно кричит Грегор. — Он совершенно спятил!

— Не учи ученого, — отвечает, обернувшись, Лет. — Меня обучали, как обращаться с немецкими сумасшедшими, и я знаю, что делаю!

Он медленно подходит к картофельной яме, размахивая поднятой метлой.

Внезапно раздается злобный треск автоматной очереди.

Лет вертится волчком. Сперва кажется, он поворачивается, чтобы вернуться, но потом валится, как мешок с картошкой. Вокруг его тела тучей вздымается снег.

— Теперь поняли, кто противостоит вам? — торжествующе кричит комиссар. Безумно хохочет, и теперь никто из нас не сомневается, что он действительно помешался. — Такие, как я, в огне не горят и в воде не тонут! Я сильный, могу превратить камень в песок, сев на него!

— Больше не могу этого выносить! — кричит Барселона и выпускает из автомата длинную очередь, разрядив весь рожок.

Сумасшедший Григорий тут же отвечает огнем. Неподалеку от двери падают две гранаты.

— Он просто сверхчеловек — удивленно восклицаю я. — Обычному человеку не бросить их так далеко.

— Именем всех чертей и святого тела Христа я иду содрать с вас шкуры!

Снова строчит автомат. Одна из. пуль пробивает цилиндр Порты.

— Так не может продолжаться, — решительно говорит Старик. — Кто вызовется его снять?

— Думаешь, в головах у нас дерьмо? — негодующе спрашивает Грегор.

— Один чертов сумасшедший с автоматом удерживает целое отделение! — кричит Барселона, ударяя кулаком по столу в бессильной ярости.

Автоматная очередь в окно разбивает на куски висящее на стене зеркало с изображением ангела.

— Ну, все! — яростно вопит Женя. — Эта сумасшедшая тварь узнает получше Женю из Одессы! Дайте мне немецкий автомат!

Порта дает ей МП и сумку с рожками. Женя так зла, что на губах у нее выступает пена. Она ракетой вылетает в дверь.

— Прощай, красотка! Спасибо за гостеприимство! — кричит вслед ей Порта. — Я посажу три лилии на твоей могиле!

Женя бежит, петляя, вверх по склону. Легионер прикрывает ее огнем из ручного пулемета. Трассирующий состав пуль образует зримый зонтик над картофельной ямой. Неожиданно сумасшедший появляется по левую сторону длинной ямы и выпускает по Жене очередь. Она отвечает ему тем же.

Мы ведем сосредоточенный огонь из окон и дверей.

Град пуль подбрасывает Григория в воздух. Он падает на спину, потом снова поднимается на ноги, но прежде, чем успевает выстрелить, Женя оказывается рядом с ним. Теперь кажется, что она сошла с ума. Она стоит с расставленными ногами, будто статуя, и прошивает пулями его тело.

— Если и она спятила, — обеспокоенно восклицает Грегор, — то я ухожу!

Женя прекращает стрелять, вскидывает автомат на плечо, будто лопату, и широкими, размеренными шагами спускается по склону.

— Должно быть, в древние времена так выглядели амазонки, возвращаясь с торжеством после большой победы, — смеется Старик.

— Кто-то что-то говорит о слабом поле? — спрашивает Порта.

— Зови мамочку на помощь в любое время, — говорит Женя с гордостью, возвращает ему автомат и благодарит.

Постепенно кафе заполняется деревенскими жителями, пришедшими взглянуть на немцев. По мере того как запасы выпивки у Жени уменьшаются, дружеские чувства становятся теплее.

В ознаменование этого на голову чучела медведя надевают немецкую каску.

Порта снимает со стены балалайку.

— Она побывала в Сибири с моим отцом, — хвастается Женя.

— Ну что ж, — говорит Порта, трогая струны.

— Умеешь играть на ней? — спрашивает она.

— Умею, — отвечает он, прижимая к боку балалайку.

Первые ноты негромкие, мелодичные. Потом становятся неистовыми, как топот казачьих коней в степи. Порта вытирает ладони о брюки и принимается разыгрывать с инструментом шута.

Малыш играет на губной гармошке. Порта громко поет:

Einmal aber warden Glaser klingen,

Denn zu Ende geht ja jeder Krieg[111].

Вскоре кафе трясется от пляски русских. Михаил подпрыгивает так высоко, что ударяется головой о балку. Грегор ломает палец, пытаясь сделать сальто. Порта растягивает шейные мышцы, когда Федор убеждает его попытаться перепрыгнуть со сжатыми вместе ступнями через стол.

— Как только война окончится, — говорит Соне Малыш, поглаживая изнутри ее бёдра, — мой почетный немецкий мундир отправится прямиком в мусорную кучу, и я снова гордо войду в ряды штатских правонарушителей.

— Смотри, не разочаруйся, — смеется Грегор. — Гражданская жизнь гораздо сложнее, чем ты думаешь. Там нельзя жить по уставам и наставлениям, там нужно шевелить мозгами. В армии жизнь становится тем проще, чем больше получишь звезд и галунов.

— Как сейчас выглядит Германия? — с любопытством спрашивает Юрий.

— Сплошные развалины! Куда ни взгляни, — отвечает Порта. — Все ходят в одинаковой стандартной одежде, которую выдают не бог весть как часто. Раза два в год Адольф говорит нам, что победа близка.

— И многие расстаются с жизнью, — говорит Малыш, сидящий в конце стола. — Те, кто воспринимает закон не особенно серьезно и ходит воровать во время воздушных тревог!

— Как все это кончится? — вздыхает Дмитрий. — Полтава тоже лежит в развалинах.

— Кончится тем, что одна сторона проиграет войну, и победители разграбят все добро, — с важным видом говорит Порта.

— Если проиграете вы, вам уже не позволят иметь армию, — угрюмо говорит Федор, похлопывая по близлежащему МП.

— Это будет скверно, — признает Порта с деланной улыбкой. — Армия для немцев — это святое. Как церковь! Молитвы в воскресенье и муштра в понедельник. Мы всегда завершаем неделю парадами и опять начинаем с молитв и учений!

— Правильно, правильно! — кричит Хайде, вскидывая руку. Он так пьян, что не улавливает иронии Порты.

— Армия — это Божий дар немецкому народу, — икает Грегор и козыряет чучелу медведя.

— Мы, пруссаки, рождаемся для войны! — гордо кричит Хайде, снова вскидывая руку. — бог создал мундир и винтовку специально для нас.

— Так же, как лопату и грабли — для русских, — весело улыбается Порта. — Этот немецкий Бог знает, что делает!

— Не бойтесь проиграть войну, — кричит Андрей, салютуя стаканом Барселоне. — Если проиграете, мы, русские, объединимся с вами и разделаемся с нашими нынешними союзниками. Вместе мы можем быстро победить весь мир!

— Да, у нас много общего, — задумчиво говорит Порта, — особенно благочестие и жестокость.

— Если у нас возникнут затруднения! — кричит Грегор генеральским голосом, — мы не остановимся перед применением жестоких, необычных методов войны. Мобилизуем всех немецких и русских вшей, заразим их сыпным тифом и высыплем на головы американцам. Тогда у них пропадет желание заставлять наши миролюбивые народы вести войны.

— Можно еще собрать крыс из развалин и с кладбищ прошлых войн, — предлагает Порта, — заразить их всякой мерзостью и отправить в посылках нашим ненавистным врагам, которые сознательно убивают наших женщин и детей.

— Да, мы, немцы и русские, знаем, как держать в узде другие народы! — кричит Барселона, перекрывая шум.

— Снять каски для молитвы! — икает Порта, взбираясь на стол. — Мы должны помолиться Богу о скорейшем окончании этой мировой войны, чтобы можно было начать новую!

Деревенский патриарх, сплошные кожа да кости, говорит, что может припомнить Крымскую войну, когда один английский дурак-генерал перебил свою кавалерию, а если поднапрячься, то вспомнит вступление Наполеона в Москву.

— Это было замечательное зрелище, — спокойно говорит он. — Какое множество лошадей было у французов! Наполеон ехал на белом коне.

— Наверно, для зимней маскировки, — говорит Малыш.

— На этой войне вы стреляете из пушек? — спрашивает старец Порту.

— Время от времени, — признает Порта.

— Можно будет когда-нибудь посмотреть, как действует эта штука? — спрашивает патриарх тонким, писклявым голосом.

— Можешь пойти с нами, когда будем уходить, — предлагает Порта.

— У нас есть здесь пушка, — говорит старец с блеском в глазах. Ликующе постукивает беззубыми челюстями одна о другую. — Кто-то забыл ее здесь вскоре после революции, и она с тех пор хранится спрятанной.

— Тогда что же не пробовали стрелять из нее? — спрашивает Малыш. — Может, снарядов нет?

— Есть, есть! — хвастает деревенский патриарх. — Много и всяких.

— А где эта бахалка, о которой ты говоришь? — спрашивает Малыш с любопытством и так шлепает Соню по заду, что она летит в объятия Федора.

— В оленьем сарае, спрятана в соломе, — хихикает старый крестьянин.

— Пошли, взглянем на нее, — предлагает Малыш.

— Пошли-пошли, — кивает старец, явно довольный. — Я участвовал в двух или трех войнах, но ни разу не видел, как стреляет пушка, а теперь мне больше ста лет; хочу увидеть, прежде чем умру.

— Когда ты родился? — спрашивает Порта.

— Больше века назад, — отвечает престарелый крестьянин с радостной улыбкой.

По пути к оленьему сараю старец говорит им, что великий князь Николай Николаевич однажды дал ему пять рублей. Тогда такие деньги зарабатывали за месяц.

— Князь был добрый, святой человек, — вздыхает он.

— Да, у него было золотое сердце, — весело улыбается Порта. — Только его тактические ошибки в руководстве императорской армией стоили жизни не больше чем нескольким миллионам русских.

— Ты знал его? — с любопытством спрашивает престарелый крестьянин, благоговейно глядя на Порту.

— К счастью, нет, — отвечает Порта. — Иначе бы, наверно, лежал в братской могиле.

Они совместно вытаскивают 104-миллиметровое австрийское полевое орудие.

— Старое, — говорит Порта, когда освобожденное от соломы орудие установлено на выбранной позиции. — Может запросто разлететься на куски и угробить нас.

Малыш с шумом открывают замок, заглядывает с видом знатока в ствол.

— Не хотел бы предстать перед инспекцией с этой пукалкой, — усмехается он.

— Где вы храните снаряды? — спрашивает Порта старца, находящегося во власти радости и предвкушения.

— Под соломой, — хрипит старец. — Это не опасно, да? — спрашивает, когда они подкатывают первые снаряды к орудию.

— Нет, если знаешь, что делаешь, — хвастливо отвечает Малыш, вставляя снаряд в камору.

— Выстрелим в воздух, — авторитетным тоном говорит Порта. — В кафе со страху все выронят стаканы. Малыш закрывает замок.

— Держись за яйца, а то улетят вместе со снарядом, — говорит Порта, вращая колесо подъемного механизма.

Длинный, пыльный ствол орудия поднимается и смотрит на тучи.

— Давай я выстрелю первым, — говорит Малыш, садясь на место стрелка.

— Стреляй, — усмехается Порта и уводит с собой старого крестьянина за большой валун. — Держись за шапку, — предостерегающе говорит он, укладывая его в укрытие.

— Значит, это опасно? — спрашивает старец.

— Еще как опасно! — отвечает Порта. — Все вооружение связано с определенным риском. Люди то и дело получают ранение в голову, стреляя из пушки, но не беспокойся, взрывная волна идет вверх, и если что случится, Малыш и части орудия пролетят мимо наших голов.

— Огонь! — радостно вопит Малыш и дергает за шнур.

Однако ничего не происходит.

Дергает снова, но с тем же отрицательным результатом.

— Что-то не действует, — с досадой говорит он. — Иди сюда, помоги разобраться, в чем дело.

— Нет, я только заряжающий, — отвечает Порта из-за валуна. — Орудие заряжено.

Малыш вертит и стучит, поднимает и опускает ствол, потом пинает со зла орудие.

— Все ясно! — восторженно кричит он. — Ударник застрял!

— Стукни по нему, — предлагает Порта. — Думаю, тогда это австрийское барахло заработает.

— Огонь! — командует себе Малыш и со всей силы дергает шнур.

Оглушительный грохот сотрясает деревню, взлетает громадная пелена пламени. За первым следуют новые взрывы. Из картофельной ямы, куда угодил большой снаряд, взлетает снежный смерч. С неба дождем сыплется картошка. Много картофелин залетает в кафе и разбивается о потолок и стены.

Женя вытаскивает из-за стойки свою двустволку.

— Теперь они играют с этой треклятой пушкой! Только посмотрите, как испоганили мое приличное кафе! Больше терпеть не буду. Хватит с меня этой мировой войны до конца дней!

Она ракетой вылетает из двери и бежит к оленьему сараю, где ходит вверх-вниз ствол орудия. Но, добежав до середины холма, останавливается и в ужасе оглядывает снежную пустыню. Из-за холмов выезжают, подскакивая, восемь мотосаней и несутся к деревне.

На передних санях строчит пулемет. Трассирующие пули вздымают снег по всей улице.

— Проклятые свиньи!

С этими последними словами прошитая пулеметной очередью Женя падает в снег.

Сани останавливаются у подножья ближайшего холма. В полярной тишине раскатывается громкий крик, сперва по-русски, потом по-немецки:

— Всем выйти! С поднятыми руками!

— Теперь что? — всхлипывает Михаил, залезая под скамью, в свое излюбленное укрытие.

— Приди, приди, приди, о смерть… — напевает Легионер, готовя к бою ручной пулемет.

— Эти автоматические пушки разнесут нас в клочья, — испуганно шепчет Грегор, подтягивая поближе сумку с гранатами.

— У нас нет выбора, — с иронией отвечает Старик. — Если нас возьмут живыми, то переломают все кости!

— Наверняка, — смеется Легионер. — Давайте атакуем их гранатами.

— Они прикончат нас раньше, чем мы приблизимся, — уныло говорит Хайде.

— Где, черт возьми, Порта с Малышом? — сердито спрашивает Старик.

— В оленьем сарае со старой пушкой, — отвечает Грегор. — Это они разнесли картофельную яму.

— Говорю в последний раз! Выходите с поднятыми руками, — гремит голос из громкоговорителя.

— Не думаете, что вам было бы разумно выйти и сдаться? — обращается Старик к русским, жмущимся в ужасе к стенам.

— Ни за что, ты не знаешь НКВД, — отвечает с вялой улыбкой Федор. — Если они не расстреляют нас на месте, то сделают это потом, узнав, что мы побратались с вами.

— Что станете делать после того, как мы уйдем? — спрашивает Старик.

— Никакого «после» не будет, — обреченно отвечает Федор. — Лучше погибнуть вместе с вами, чем идти на убой, как скот.

— Сейчас я им задам! — рычит Легионер, прижимая к плечу приклад ручного пулемета.

Сани с грохотом едут вниз по склону, в снегу взрывается град снарядов.

— Они стреляют фугасными, — взволнованно кричит Грегор, прячась за стойку.

— А ты как думал? — насмешливо спрашивает Старик. — Бронебойные против нас не годятся.

Трое людей в оленьем сарае лихорадочно возятся со старой пушкой. Малыш работает, как лошадь. Пушка тяжелая, неподатливая, но в конце концов им удается установить ее в положение для стрельбы.

— Теперь мы покажем этим ублюдкам! — злобно бранится Малыш, опуская ствол. Хватает один из блестящих медных цилиндров, которые подкатывает ему старый крестьянин.

— Взрыватель, черт возьми! — напоминает Порта.

Малыш роется в старых ящиках и находит несколько взрывателей.

Старец опускается на колени и зажимает ладонями уши. Длинный орудийный ствол движется раздражающе медленно, но в конце концов оказывается наведенным на задние сани.

— Целься, — шепчет Малыш, — или давай я!

Порта приникает глазом к прицельному механизму, изготовленному значительно позже самого орудия.

— Огонь! — командует он.

Малыш дергает шнур с такой силой, что вырывает его из гнезда.

Громадная дульная вспышка, оглушительный грохот. Через секунду задние сани исчезают.

Из открытой башни вылетает одетый во все кожаное труп и вертится в воздухе, словно волан.

Малыш открывает замок, вылетает стреляная гильза. В камору входит новый снаряд.

Металл лязгает о металл, замок со стуком захлопывается.

— Огонь! — кричит Порта.

Малыш дергает шнур.

Передние сани взлетают в воздух и вертикально падают в снег. Раздается громкий взрыв, желто-красное пламя выбивается с обеих сторон саней.

Крышу сарая пробивает снаряд, вверху падают обломки балок. Длинный поток трассирующих пуль пронизывает воздух, они злобно колотят по щитку орудия.

Порта снова приникает глазом к прицелу. Ствол пушки медленно опускается.

Малыш и старец возятся с подпорками. Ствол не поворачивается вбок, поэтому приходится поворачивать всю пушку.

— Огонь! — кричит Порта, поймав в прицел очередные сани.

— Прощайте, гады! — рычит Малыш, дергая шнур.

Тяжелая пушка подскакивает. Третьи сани взлетают над снегом и ударяются в те, что впереди. Они переворачиваются и скользят гусеницами вверх по заснеженному склону холма.

При каждом выстреле Старик громко смеется и восторженно хлопает себя по бедрам.

Порте удаются еще два попадания, потом 50-миллиметровый снаряд влетает в дверной проем и взрывается в сарае. Пламя охватывает груды соломы, и через несколько секунд сарай заполняется густым, черным дымом.

— Снаряды! — кричит задыхающийся Порта.

Замок орудия закрывается с металлическим лязгом. Оно снова стреляет. На сей раз промах. Снаряд со свистом пролетает мимо ближайших саней. Их башня поворачивается, короткий ствол 20-миллиметровой пушки смотрит прямо на сарай. В сарае со звоном падает на землю гильза, и замок австрийского орудия закрывается за новым снарядом.

Порта вертит, как сумасшедший, колесо подъемного механизма, потом бросает это и целится по стволу, как из винтовки.

— Стреляй, ради бога! — кричит Малыш, укрывшийся под орудием.

Гремит выстрел, и едущие к сараю сани разлетаются в куски. Башня вертится в воздухе, из корпуса саней вылетают два горящих тела.

— Попал! Попал, черт возьми! — радостно кричит Малыш. — Ну, идите, гады! Мы покажем вам, где Моисей покупал пиво!

Старый крестьянин подпрыгивает и заливисто смеется, смех его напоминает хриплое карканье.

Из-за домов появляются бронированные сани. Ствол их пушки движется из стороны в сторону, словно в поисках определенного угла возвышения.

— Побыстрее! — кричит Порта, соскакивает с сиденья стрелка и помогает Малышу со старцем повернуть орудие.

Пушка бронесаней выстреливает, снаряд с воем несется к «Красному ангелу».

— Черт! — бранится Порта. — Я думал, они будут стрелять в нас!

— Мы им не видны, — говорит Малыш. — Дым закрывает нас полностью!

— Уходи, дед, — говорит Порта, мягко подталкивая старого крестьянина. — Сейчас здесь будет жарче, чем на всей той войне, где ты был!

— Ничего, — упрямо отвечает старый крестьянин. Глаза его покраснели и опухли от едкого дыма, но он счастлив, хоть и задыхается. Мечта его жизни сбылась. Он видел, как стреляет настоящая пушка.

Тяжелые бронированные сани медленно едут к «Красному ангелу» Их пушки непрерывно гремят, снаряды сносят крышу. Большая кровать с пологом, на которой лежит тело Василия Синцова, стоит на виду на остатках второго этажа.

— Куда, черт возьми, он попал? — говорит Порта, вглядываясь сквозь густой дым.

Тут возле сарая взрывается снаряд, взрывная волна сбрасывает его с сиденья.

Стоявшего за ним старого крестьянина свалило с ног, он разбил лицо о землю. Малыш бежит к пустым стойлам, где на него с сокрушительной силой падает обломок балки.

Деревенский патриарх с окровавленным лицом взбирается на сиденье стрелка.

— Давай, — каркает он, приникая к прицелу глазом. Вертит ближайшее колесо, оказавшееся колесом высотомера. Нащупывает шнур и дергает его так, как это делал Малыш.

Пушка грохочет, дульная вспышка освещает весь сарай.

Отдача сбрасывает старца с сиденья на утоптанный земляной пол. Он растерянно смотрит между колесами орудия и довольно смеется.

Всего в двухстах метрах горят тяжелые бронесани. К небу поднимается черный дым.

— Ну и ну, черт возьми! — кричит Малыш в изумлении. — В тебе пропал превосходный истребитель танков!

— Пора уходить. Они там разносят кафе в щепки, — говорит Порта, появляясь из-под груды кирпичей.

В «Красном ангеле» настоящее светопреставление. 50-миллиметровый снаряд взрывается в море пламени в кухне и выбрасывает плиту сквозь проломленную стену.

Юрий носится с воплями, пытается схватиться за грудь обрубком руки. Через комнату летит оторванная ступня и ударяется о стену в дальнем конце.

Соня сидит под длинным столом, глядя в ужасе на левую ногу. Осталась лишь малая часть колена. Вокруг нее расплывается, все увеличиваясь, лужа крови. Она открывает рот и начинает кричать.

— Sacru nom de dieu[112], — шипит Легионер и бросает ей пакет первой помощи.

Двое бронесаней находятся так близко к кафе, что мы легко разбираем номера и эмблемы на башнях.

— НКВД, — сухо замечает Хайде.

Я связываю вместе три ручные гранаты и готовлюсь к броску.

— Подожди, — говорит Старик, хватая меня за руку. — Так далеко не добросишь!

Но уже поздно. Я выдергиваю кольцо. Вырываю руку из пальцев Старика и размахиваюсь.

Все исчезает в горячем голубом облаке. Я чувствую сильный удар в плечо. Гранаты скользят по полу.

— Milles diables[113]! — выкрикивает Легионер и пинком отбрасывает их к двери.

Они взрываются в воздухе и разрывают рядовому Люнгу всю грудь.

— Господи! — кричит ефрейтор Гюнтер. — Мои глаза, мои глаза!

Он прижимает ладони к кровавому месиву, которое было его глазами. С криком выбегает из двери на снег. Неподвижно стоит на площади и кричит, дико разинув рот.

Строчит пулемет, очередь трассирующих пуль прошивает тело Гюнтера. Он падает навзничь, сучит ногами в снегу так, что он поднимается тучей. Всхлипывая, пытается уползти. Потом, будто сани, скользит по склону и исчезает в низине.

Тонкий, длинный осколок пробил мою шинель и разодрал плоть вдоль плеча. Рана сильно кровоточит, но кость не задета.

Вся деревня в огне.

Прямо посреди зала кафе взрывается снаряд. Пол похож на море крови. Повсюду валяются оторванные конечности и кровавые куски человеческой плоти. Кафе заполняет тошнотворный запах, оно похоже на бойню, где озверели мясники. Даже на потолке большие пятна крови, а пол покрыт липкой массой раздробленных костей, крови и разодранного мяса.

Фельдфебель Карлсдорф сидит, прислонясь к стене, тупо смотрит на то место, где только что были его ноги. Теперь там только несколько осколков костей и длинные нити мяса и сухожилий. Он начинает смеяться. Сперва спокойно, будто над шуткой. Потом смех переходит в безумный, рыдающий вой.

В зале взрывается с резким грохотом еще один снаряд. Когда синевато-зеленый дым расходится, на том месте, где сидел Карлсдорф, видно кровавое месиво.

От взрывов я совершенно оглох. Подползаю к Легионеру и помогаю ему вести огонь из ручного пулемета.

Малыш лежит в горящем сарае, положив руки на затылок, и задумчиво смотрит на море пламени. То, что весь сарай может обрушиться, его как будто не беспокоит.

Порта открывает и закрывает рот, будто жует что-то отвратительное.

— Черт, — хрипло стонет он. — Во рту будто кошка ночевала!

— Я видел, как стреляет пушка, — шепчет старый крестьянин. Опускает взгляд на свою изувеченную руку, с которой исчезли все ногти.

— Скверное дело, — бормочет Малыш, поднимаясь, чтобы помочь старцу. Но, не успев подойти к нему, летит в сугроб с дальней стороны парткома. Порта взлетает вертикально, словно мина из миномета, и приземляется позади остатков картофельной ямы.

Сарай совершенно разрушен. Все спрятанные там снаряды взорвались, и взрывная волна смела на своем пути все.

— Что это было? — пыхтит Старик, вылезая из глубокой ямы, в которую его бросило взрывом.

— Порта с Малышом взлетели на воздух! С'est lе bordel[114], — говорит Легионер, утирая кровь с лица.

Прошел час, день или год? Не представляю. Голова болит, словно расколотая топором. Смутно вспоминаю что-то о сильнейшем взрыве и громадных языках пламени. Пытаюсь встать, но от сильного пинка падаю снова. Чей-то гортанный голос окончательно приводит меня в чувство. Теперь я отчетливо вспоминаю, что случилось.

Из кухни выходит группа невысоких, сильных людей с азиатскими чертами лиц и широкими погонами НКВД на плечах.

Я осторожно поворачиваю голову. Неподалеку от меня мешком лежит Грегор. Он выглядит мертвым. Чуть подальше сидят Старик и Барселона, связанные спина к спине. Вестфалец свисает с балки вниз головой, будто копченый окорок. Вокруг вижу остальных членов отделения. Все связаны. Порты, Малыша и Легионера здесь нет. Возможно, они убиты.

У разбитой двери стоит солдат НКВД с ППШ в руках и с сигаретой во рту. С балки над лестницей свисают пятеро повешенных. Трое мужчин и две женщины. С гражданскими, видно, долго не церемонились. На ведущей в подвал двери кто-то распят. Кто — мне не видно. Но он еще жив. Тело время от времени подергивается.

Невысокий, худощавый офицер сильно пинает меня в бок.

— Диверсант! — рычит он на скверном немецком. Наклоняется ко мне так близко, что я чувствую в его дыхании запах махорочного дыма и водочного перегара.

— По-русски говоришь? — спрашивает офицер.

— Нет, — отвечаю я на его языке.

— Лжец! — кричит он, обнажая ряд белых зубов. — Ты говоришь по-русски! Ты сказал «нет»! — Оборачивается за подтверждением к сержанту. Не дожидаясь ответа, продолжает: — Это вы взорвали Новопетровск?

— Нет, — повторяю я.

Офицер плюет и хлещет меня несколько раз нагайкой по лицу.

— Признавайся! — злобно рычит он. — Мы вырвем тебе язык! Если не признаешься, язык не нужен!

Нагайка свистит еще несколько раз, рассекая кожу на моей шее. Офицер жестом подзывает двух солдат-сибиряков и отдает им приказ на диалекте, которого я не понимаю.

Солдаты уходят и возвращаются с тяжелым ящиком наподобие того, в каких жестянщики носят инструменты. Офицер с усмешкой достает из него щипцы с длинными рукоятками и угрожающе щелкает ими. Солдаты заученными движениями срывают одежду с Барселоны и Старика.

Офицер повторяет те вопросы, которые задавал мне.

— Пошел ты, — отвечает Барселона, глядя на него с ненавистью.

— Мы образумим тебя, — угрожающе улыбается русский. — Кто командир отделения?

— Исчезни! — презрительно рычит Барселона.

— Раздавлю яйца, если не ответишь, — обещает русский, злобно щурясь.

С чердака доносится протяжный, прерывистый вопль. Так вопить может только человек, испытывающий жуткую боль.

— Нашли одного, готового говорить! — улыбается офицер. — Повесьте их, — отрывисто приказывает он.

Один из солдат обвивает мне шею тонкой веревкой. Другой ее конец привязывает к балке. Мне приходится стоять на носках, чтобы петля меня не задушила.

Офицер принимается хлестать Старика нагайкой.

— Кто командир? — спрашивает он после каждого удара.

Он мастерски обращается с этой жуткой сибирской плетью. Каждый удар рассекает кожу. По телу Старика струится кровь.

Вскоре крики Старика прекращаются. Он валится, будто мертвый.

Я слышал, что можно убить человека тремя ударами нагайки, и, увидев ее в руках служащего в НКВД сибиряка, не сомневаюсь в этом.

Смотрю на окружающих меня русских. Они выглядят усталыми, измотанными. Их обмороженные лица покрыты язвами, как и наши. Один из них спит стоя, автомат свисает ему на грудь.

— Вы диверсанты, — решает невысокий офицер, ласково проводя нагайкой по обнаженному торсу Барселоны.

— Нет, паршивая тварь! — рычит Барселона, ярясь и силясь разорвать путы.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает русский с не сулящей ничего хорошего улыбкой. — Охотитесь на оленей?

— Мы здесь для того, чтобы наплевать тебе в рожу! — злобно кричит Барселона.

Нагайка свистит и рассекает кожу на его лице.

— Я запорю тебя насмерть, — обещает офицер, на его плоском азиатском лице горят черные глаза. — Слышишь, свинья?

— Сукин сын, — хрипло выкрикивает Барселона.

Офицер звереет. Удары нагайкой градом сыплются на Барселону. Он издает протяжный, прерывистый вопль и теряет сознание.

— Что делать с этой финской свиньей? — спрашивает сержант, поднимаясь из подвала.

— Возьмем его с собой в Мурманск и там размажем по стене камеры, — отвечает офицер.

Помещение заполняется солдатами-сибиряками. Они ложатся на пол и сворачиваются, как собаки. Через пять минут все громко храпят.

Один из охранников спускает меня с балки настолько, чтобы я мог сесть. Несмотря на боль в руках и ногах, я погружаюсь в странный, тревожный сон.

Какой-то легкий звук будит меня. Люк в полу открывается, из отверстия вылезает худощавый Легионер и крадется, как змея, к полусонному охраннику.

Вокруг его горла быстрее мысли обвивается стальная проволока. Сильный рывок, и охранник мертв.

Порта неслышно выходит из кухни и принимается за сидящего у кона сержанта-сибиряка. Тот тоже удавлен.

Из-за чучела медведя появляются грубые черты физиономии Малыша, зубы его оскалены в убийственной усмешке. Он поднимает с пола спящего офицера, будто куклу, и прижимает головой к своей могучей груди. Раздается звук, похожий на хруст картона.

Хайде спускается на цыпочках по разломанным ступеням лестницы. На середине пути спотыкается о вещмешок и с ужасным шумом катится в зал.

Молниеносно трое остальных оказываются у стены, держа наготове автоматы. Ничего не происходит. Кто-то из русских жалуется во сне, требуя тишины.

С площади доносится шум голосов. Сменяются часовые. Шум их тоже не беспокоит. Мы так далеко за линией фронта, что они не могут вообразить ничего опасного.

В дверь входит начальник караула, зевает, бросает автомат на стол, потягивается и зевает снова, шумно, как усталая лошадь. Рот его остается открытым. Он с удивленным выражением смотрит в дуло автомата Хайде.

Хайде сатанински улыбается и салютует ему, поднося один палец к шапке. Не успевает начальник караула закрыть рот, как удавка Легионера обвивается вокруг его горла. Язык его высовывается между потрескавшимися от мороза губами, лицо постепенно синеет.

В зал входит ефрейтор и тут же видит мертвого начальника караула, валяющегося на полу бесформенной грудой. Цепенеет, раскрывает рот, но не издает ни звука.

Малыш убивает его одним ударом ребром ладони по горлу. Быстро и бесшумно, как гардеробщица, принимающая шляпу клиента.

— Приди, приди, приди, о смерть… — негромко напевает Легионер.

— Салаги, — презрительно усмехается Хайде.

Порта громко хлопает по прикладу автомата.

— Поднимайтесь, лежебоки! — кричит он звенящим голосом.

Малыш выпускает из автомата очередь по балкам, и одна из повешенных женщин падает на пол с глухим стуком.

Растерянные, сонные, солдаты НКВД поднимаются на ноги. С глупым выражением лиц таращатся на четырех усмехающихся немцев, стоящих в ряд у стены. Один из русских лезет за наганом. Легионер мечет нож. Лезвие входит в шею опрометчивого по рукоятку.

— Осторожнее, товарищи, — усмехается Порта. — Даже не смейте шелохнуться, иначе сядете на горшок в последний раз!

— Бросайте оружие сюда, — грубо приказывает Хайде, — и не делайте ничего такого, что мы можем неправильно понять, иначе конец!

— Мы на вашей стороне, — говорит дрожащим голосом какой-то сержант.

— Так мы тебе и поверили, — насмешливо говорит Малыш и бьет его по шее с такой силой, что он пролетает через весь зал и до пояса оказывается в топке камина.

— Дай ему пинка, вбей яйца в глотку, — предлагает Порта с широкой усмешкой. — Меня выводят из себя эти скулящие твари, которые, едва почуяв опасность, переходят на сторону противника.

Нас быстро развязывают, но не успеваем мы подняться, как строчит автомат, и весь зал заполняется едким пороховым дымом.

Двое пленников опускаются на пол.

— На кой черт это ты?! — обвиняюще кричит Старик Хайде.

— Они не поняли, что бой окончен, — холодно отвечает Хайде и бьет каблуком по лицу ближайшего из них.

— Чего стоишь вылупясь? — кричит Малыш. — Делай что-нибудь, чтобы я мог тебя пристрелить!

— Раздевайтесь, — приказывает Старик. — Белье и носки можете оставить. Все остальное в огонь!

Пламя вспыхивает, запах горелой ткани и меха заполняет зал.

— Мы замерзнем до смерти, — протестует один из солдат, растирая руки.

— Конечно, — саркастически смеется Хайде, — но утешайтесь мыслью, что смерть от мороза — сущее удовольствие. Будь моя воля, все вы, салаги, были бы уже мертвыми.

— Мы еще встретимся, — обещает один ефрейтор, с ненавистью глядя на Порту.

— Ты что, пророк? — спрашивает Порта.

— Говорю тебе, немец, мы еще свидимся, — злобно рычит ефрейтор.

— Хорошо деревянным солдатикам, — говорит Порта, похлопывая по щеке ефрейтора, — они не могут утонуть!

— Пес, — рычит ефрейтор и бессильно плюет вслед Порте.

На висках иней, а нос посинел,

И вся одежда бела, словно мел, —

язвительно напевает Порта.

— Берите свои вещи, — приказывает Старик. — Быстро пошли отсюда!

Порта с Малышом торжественно обходят пленных и пожимают каждому руку на прощанье.

— Эти нехорошие немцы на сей раз задали баню товарищам, так ведь? — радостно улыбается Порта. — Теперь скромно садитесь в угол и как следует подумайте, что сказать начальству, когда оно в один прекрасный день явится побеседовать с вами.

— Молчи, немецкий черт! — злобно кричит один из пленных и швыряет полено вслед Порте.

— Веселитесь, ребята, — посмеивается Малыш и, выходя в дверь, машет им рукой.

— Нужно было перестрелять их, — недовольно заявляет Хайде. — Если у них есть хоть какие-то мозги, они вскоре пустятся за нами в погоню. Если тупой эскимос способен сделать пару лыж из того, что валяется вокруг, и сшить одежду из шкуры тюленя, то и люди из сталинского НКВД наверняка смогут! Давайте, я вернусь, ликвидирую их!

— Никуда ты не пойдешь, — решительно отвечает Старик. — Мы не убийцы!

— Черт, до чего же холодно, — жалуется Порта, колотя рукой об руку.

— Мы в Заполярье, — вяло улыбается Грегор.

Куда ни глянешь — повсюду снежная пустыня, не видно ничего живого. Вскоре веселое настроение, вызванное спасением из рук НКВД, начинает портиться.

Мы делаем привал в лощине. Сомнительно, что финский капитан сможет пережить эту дорогу домой. Ступни его начинают пахнуть тухлым мясом.

— Гангрена, — лаконично утверждает Старик.

— Нужна ампутация, — негромко говорит Легионер.

— Ты ее сделаешь? — недоверчиво спрашивает Старик.

— Par Allah, если через двое суток мы не вернемся к своим, он умрет, — мрачно предсказывает Легионер.

— Пустить ему пулю в затылок, — деловито предлагает Малыш. — Финской армии он уже ни к чему, а для нас — обуза. Что мы еще можем для него сделать?

— Заткнись, злобная тварь! — сердито рычит Старик.

Мы смотрим на капитана. Он лежит на деревянных санях, которые нам приходится везти по очереди. Лицо у него испуганное. Скорее всего, он слышал циничное предложение Малыша.

— Нужно доставить его обратно как можно скорее, — решительно говорит Старик. — У нас остались таблетки морфия?

— Ни одной не осталось, — отвечает санитар, ефрейтор Брандт.

В дрожащем свете мы начинаем подниматься на холм, но не успеваем дойти до середины, как Старик командует привал. Отделение совершенно измотано.

Мы сразу же погружаемся в глубокий сон. Он очень опасен, ведет прямо к смерти, в Заполярье многие заснули и не проснулись.

После более чем двенадцатичасового сна Старик поднимает нас снова.

— Заткнись ты, — стонет Порта. — Как я мечтаю о финской сауне и хорошенькой финке!

— У меня член совсем замерз, — кричит Малыш. — Понадобится не меньше двадцати толстух, чтобы его отогреть!

— Пошли, — сопит Грегор, подпрыгивая на месте, чтобы согреться. — Если надолго останемся здесь, то превратимся в ледышки!

После нескольких часов нечеловеческого труда мы подходим к краю утесов.

Старик ложится на живот и осматривает крутой склон, по которому нам нужно спускаться. Апатично опускает бинокль.

Далеко внизу бушует Белое море. Горы зеленой, пенистой воды с грохотом бьются об острые скалы.

— Когда спустимся к приливной полосе, — говорит Легионер, — идти останется немного, от силы сто километров.

— Только и всего, — язвительно смеется Порта. — Просто небольшая загородная прогулка для группы сердечников.

— Смейся, смейся, — уныло вздыхает Старик. — Могу предсказать, дорога будет нелегкой!

— Par Allah, у нас нет выбора. Нужно спуститься по этому склону, — говорит Легионер. — У меня такое ощущение, что русские идут за нами по пятам.

— Тогда нам конец, — устало решает Старик и закуривает трубку с серебряной крышечкой.

— C'est bordel, но я видел более усталых солдат, чем это отделение, — ворчит Легионер. — Мы еще способны сражаться!

Старик опускается на колени и оглядывает отделение, апатично разлегшееся на снегу.

— Слушайте меня, — кричит он. — Нам предстоит небольшая альпинистская экспедиция, придется спускаться на веревках. Когда спустимся, до наших позиций будет недалеко. Теперь, ребята, поплюйте на ладони и соберитесь с духом!

Мы подползаем к краю утеса и смотрим вниз. Верхняя часть его поверхности кажется не особенно трудной для спуска, однако ниже до самого моря идет гладкая вертикальная стена. Но посередине ее резкое углубление. Нам потребуется раскачаться, чтобы нырнуть в эту полость и найти опору для ног.

— Господи, спаси нас, — вздыхает Барселона с таким видом, словно хочет отказаться от этой попытки.

— Мы должны это сделать, — твердо решает Старик и достает бинокль из кармана, куда положил его, чтобы не замерзли линзы.

Он осматривает поверхность утеса сверху донизу. Потом протягивает бинокль Легионеру.

— По-моему, там, далеко внизу, есть небольшой сделанный человеком пролом. Если я прав, мы сможем туда добраться!

Легионер несколько секунд смотрит в указанном направлении.

— Tu as raison[115], но спуститься туда будет очень трудно, и если мы совершим хоть одну ошибку, то окажемся в Белом море!

— Будь у нас присоски на руках и ногах и еще одна на члене, мы все равно не смогли бы преодолеть ту выпуклость, — говорит Порта, отползая в страхе назад.

— Черт возьми, — бурчит Малыш, тоже отползая от края. — Громадные камни, много снега и льда и масса холодной зеленой воды! Более чем достаточно, чтобы утопить всех солдат на всей этой мировой войне, которые пошли сражаться и умирать!

— Приготовиться! — хрипло приказывает Старик. — Это будет самый трудный спуск в нашей жизни!

Грегор готовит веревки. Никто из нас, кроме него, не занимался в альпинистской школе. С самодовольным видом он объясняет нам, как спускаться по ним.

Пререкаясь, мы делим между собой боеприпасы и делаем из них противовесы к оружию.

Старика едва не хватает удар, когда Порта предлагает бросить два легких миномета и тяжелые ящики с минами.

— Если вернемся к Рождеству, — торжественно говорит Грегор, укрываясь за сугробом, — хочу в подарок лампу дневного освещения!

— Подарю, — обещает Порта. — Я знаю магазин, где они продаются и как туда залезть после закрытия!

Грегор встает на краю обветренного утеса, надевает через голову веревочную петлю и затягивает под мышками. Подается вперед, ветер удерживает его в равновесии, будто стена. Его потрескавшиеся губы растягиваются в оптимистической улыбке. Упираясь ногами в поверхность утеса, он начинает скользить вниз. У вертикальной стены останавливается и бросает взгляд вверх. Потом словно бы исчезает в бездне. Через несколько секунд появляется снова. Он сумел встать на опасную выпуклость, с которой нужно качнуться внутрь полости.

— Мы могли бы получить работу в цирке с этим номером, — говорит, содрогаясь, Порта.

— Мировые войны — сущее дерьмо, — бурчит Малыш. — Чего только ни приходится делать! Неудивительно, что против них протестуют во всех свободных странах!

— Барселона, твоя очередь! — кричит Старик.

— Я пока что не могу, — протестует Барселона со страхом в голосе. — Хочу сперва посмотреть, не сломает ли кто шею!

— Не пойдешь сейчас, пойдешь последним! — ярится Старик. — Тогда некому будет держать веревку!

Но не успевает Барселона подойти к краю, Хайде уже спускается, за ним следует Легионер.

Барселона хочет спускаться немедленно. Угроза Старика напугала его.

Нам нужно спустить финского капитана. Он несколько раз сильно ударяется о поверхность утеса, но, к нашему удивлению, оказывается внизу все еще живым. Одна нога его повреждена от ступни до колена. Шансов выжить у него маловато.

Наступает моя очередь.

— Только сохраняй спокойствие, — говорит Старик, видя мой страх. — Все время сильно упирайся ногами. Нас здесь достаточно, чтобы удерживать веревку. Если не лишишься мужества, все будет хорошо!

Он поправляет ремень автомата, висящего у меня на груди, чтобы не перепутался с веревкой.

— Не могу, — протестую я, глядя в паническом страхе в ревущую бездну.

— Пошел, — толкает меня Старик, и я уже за краем утеса.

Далеко подо мной грохочет в своей полярной ярости Белое море. Я отчаянно ищу упора для ног, но сапоги лишь скребут по снегу. Ударяюсь о первый выступ, рожок автомата больно вдавливается в ребра.

Порта машет мне и встряхивает веревку.

Я изо всех сил держусь на узком выступе. Вокруг ревет и воет буря, словно яростное чудовище, пытающееся раздавить меня.

Три сильных рывка веревки — это сигнал мне продолжать спуск. Я осторожно сползаю через острый край. Этой части спуска сверху не видно.

Я сую носки сапог в снег и нахожу опору. Несколько раз жуткая полярная буря едва не сдувает меня с выступа и разбивает о поверхность утеса. У меня мелькает мысль выбросить сумки с боеприпасами, но я знаю, что сделают со мной остальные, если спущусь без них.

Наконец я достигаю узкой выпуклости. До низа чуть около ста метров. Осторожно ползу по снегу. Он скользкий, как стекло. Страх сжимает мне горло, когда я скольжу через край и медленно спускаюсь. По крайней мере, море сейчас не прямо подо мной. С облегчением чувствую руки, хватающие меня за сапоги и направляющие на безопасную землю.

— Молодчина, — хвалит меня Хайде, шутливо ударяя в живот.

Словно во сне я вижу, как веревка исчезает вверху.

Вскоре спускается следующий.

Последними остаются Малыш с Портой. Они стоят на самом краю и дурачатся. Порта указывает вниз.

— После вас! — говорит он Малышу.

— Пристрелю этих идиотов! — раздраженно кричит Старик.

Они спускаются вместе, будто сиамские близнецы, сильно отталкиваясь от поверхности утеса. Веревка над ними дрожит.

— Паяцы чертовы, — кричит в страхе Старик. — Шеи вам сломаю!

— Ты должен подать на них рапорт, — серьезно говорит Хайде.

— Заткни пасть, — яростно рычит Старик. — Я буду решать, на кого подавать рапорт, на кого — нет. Заруби это на носу!

— У тебя что-то болит? — спрашивает Порта Старика, когда спускается к нему. — Ты велел нам пошевеливаться, и разве мы не спустились вдвое быстрее всех остальных?

— Я отдам вас обоих под трибунал, — гневно кричит Старик. — Это уже слишком!

— Надо же, как ты способен злиться, — восторженно говорит Малыш. — Смотри, чтобы тебя не хватил удар!

— Проклинаю тот день, когда принял командование над вторым отделением! Вы — самое паршивое дерьмо во всей треклятой немецкой армии! — бушует Старик.

— Если б мы ушли от тебя, ты бы умер с горя, — льстиво улыбается Порта.

— По мне пусть весь этот треклятый мир катится к черту, и второе отделение вместе с ним! Хоть бы эта война кончилась!

Грегор смеется.

Ja, wenn's aus sein wird

Mit Barras und mit Urlaubschen,

Dann packen wir unsere Sachen ein

Und Fahren endlich heim[116], —

негромко напевает он.

Когда мы подходим к странного вида ложбине, ледяной воздух раскалывает залп.

Унтер-офицер Кер вертится волчком, шатаясь, делает несколько шагов и падает в снег. Пуля угодила ему в живот. Ощущение такое, словно боксер ударил в солнечное сплетение.

— Какая тварь ударила меня? — спрашивает он. Из уголков его рта течет кровь, он опускается, как смертельно усталый человек. Свежий, рыхлый снег вздымается и опускается, накрывая его, словно саван. — Черт, это треклятые русские, — бормочет он и с удивлением смотрит на свои окровавленные руки.

Гремят два выстрела, передо мной взлетают фонтанчики снега. В испуге я зарываюсь в снег и выпускаю очередь по ложбине. Слева от меня громко стреляет автоматическая винтовка. Позади меня в углублении Хайде и Грегор устанавливают миномет.

— Дай мне парочку чесалок для спины, — кричит Старик из-за большого сугроба. Грегор быстро открывает ящик со странными японскими гранатами, которые мы так называем. В них особая взрывчатка, их выпускают для специальных подразделений. Мы оживляемся при мысли о том, что произойдет в ложбине, когда туда упадут гранаты.

— Плоп, плоп, — стреляет миномет.

Мы наблюдаем за траекторией мин.

— Вперед, — приказывает Старик, подавая сигнал рукой бежать по одному.

Злобно стучит пулемет, подбрасывая в воздух куски льда.

— Смелее! — кричит Старик, он бежит, петляя, вперед, и постоянно оглядывается. — Почему не можете осмелеть? Шевелите ногами!

— Не кипятись! — злобно выкрикивает Порта.

Малыш ложится, отбрасывает автомат и зарывается в снег руками и ногами, чтобы скрыться от трассирующих пуль, которые жужжат вокруг нас, будто рой ос.

Порта останавливается возле него и толкает прикладом.

— Вставай, гамбургский охламон! Думаешь, можешь прохлаждаться здесь, пока мы не сделаем все дело?

— У меня в голове не дерьмо, как у вас! — истерично вопит Малыш, зарываясь все глубже. — Тот, кто стреляет в людей из автомата, сам получит очередь в башку, как говорит жена Лота!

Он вечно путает библейские истории.

Хайде бежит в туче снега и в удивлении останавливается, увидев Малыша в снежной яме.

— Ну, я все видел. Трусость перед лицом противника. Поплатишься за это головой!

— Пошел в задницу, нацист паршивый! — угрожающе кричит Малыш. Выхватывает «парабеллум» и разряжает всю обойму, Хайде в ужасе бежит в сторону русских.

— Чтоб тебе отстрелили твои фашистские яйца, — фыркает Малыш ему вслед.

— У кого есть «каспано»? — кричит Старик, бросаясь в снег, потому что из ложбины ведется яростный огонь.

— У меня две, — отвечаю я, поднимая их.

— Тогда вперед, — резко приказывает Старик. — Подложи их Ивану под задницу!

— Думаешь, я спятил?

— Это приказ! — рычит Старик, наводя на меня автомат. — Шевелись, трусливая тварь!

Все умолкают и сморят на меня. Потом впереди что-то происходит. Русские идут в атаку с хриплыми криками: «Ура, ура!». Они приближаются с удивительной быстротой, полубегут-полускользят вниз по склону, непрестанно строча из автоматов.

— «Каспано»! — кричит Старик, Зарываясь глубже в снег.

Я бросаю одну ему. Это одна из штук пяти килограммов весом, способная разнести на куски сталинский танк.

Малыш берет «каспано» у Старика, выдергивает зубами чеку и бросает так, что она описывает большую дугу. Взрывается она с таким грохотом, что кажется, наступил конец света.

Передняя группа противника буквально разорвана в клочья.

— Плоп, плоп, — раздается позади нас, минометы выплевывают свои дьявольские игрушки.

Они взрываются перед нами, взметая в воздух камни и снег. Со всех сторон несется непрерывный свист и грохот. Взрывы раздаются очень громко в морозном воздухе.

— Аллах акбар! — фанатично кричит Легионер и поднимается на колени. Его автомат изрыгает смерть в глубокий снег, где войска НКВД наступают на нас широким фронтом.

— Вперед! — кричит Старик. — Откроем эти ворота!

Мы приводим себя в звериную ярость и безрассудно следуем за Стариком под градом пуль.

Барселона падает на колени и прижимает к лицу руки в меховых перчатках. Между его пальцев струится кровь.

— Зарывайся в снег, потом подберем тебя! — кричит на бегу Старик.

Барселона скатывается в ямку и думает о ранах в голову, которые видел. Обычно они вызывают мгновенную смерть, и он утешает себя мыслью, что раз все еще жив, его рана не может быть тяжелой.

Хайде с Грегором неуклюже бегут по глубокому снегу, держа с обеих сторон миномет.

— Берегитесь этого мыла! — предостерегающе кричит Порта, и указывает на коварные тротиловые шашки, разбросанные якобы небрежно в снегу. Наступи на такую — и окажешься в ледяном море.

Малыш поднимает одну и бросает в громадного русского, одетого в медвежью шубу. Того разрывает надвое, голова летит по воздуху, словно футбольный мяч.

Ефрейтор Линде, бегущий чуть впереди меня, неожиданно взлетает в воздух, словно им выстрелили из миномета, раздается грохот, словно при конце света. На нас дождем сыплются снег и куски льда. Должно быть, Линде взорвал десять шашек, наступив на одну.

Пули свистят, рикошетят, рычат. Кто-то просит о помощи и зовет санитаров. Наши санитары-носильщики давно уже лежат в тундре глыбами льда.

Минометный и ружейный огонь становится еще более ожесточенным. Старик на грани отчаяния. Он прекрасно понимает, что отделение уже не боеспособно. Следующая стадия — бестолковая паника.

Старик жестом приказывает выдвинуть миномет вперед, и вскоре он вновь начинает стрелять.

Впереди, там, где упали мины, горит снег.

Русские неожиданно отходят обратно в лощину.

— Плоп! Плоп! — летят вслед им мины.

Хайде замечательный минометчик. Но из лощины выбегает новый отряд русских, и не успевает он поправить прицел, русские достигают его укрытия за снежным валом.

— Помогите мне с пулеметом! — кричит Легионер.

Грегор берется за треногу, но поскальзывается, падает и сильно ударяется лицом о пулемет.

— Сам поднимай его! — кричит он и злобно пинает пулемет.

— Il est con, comme ma bite est mignonne[117]! — рычит Легионер, запуская в него куском льда.

— Держите под огнем этот снежный вал, — приказывает Старик. — Не позволяйте им высовываться из-за него!

Снег, куда ни глянь, кишит русскими.

МГ-42 поливает трассирующими пулями людей в белых маскхалатах. Я стреляю, как сумасшедший. От ствола идет пар, стреляные гильзы шипят, падая в снег.

Подбегает Порта и бросается в укрытие за выступ скалы.

Позади меня строчит пулемет, и кажется, что русские невредимо идут в атаку прямо сквозь сосредоточенный огонь.

Я тщательно целюсь в переднего солдата. Он высокий, на голове у него серая меховая шапка с большой красной звездой. Когда я стреляю, кажется, что голова его балансирует на конце мушки. Он тут же падает. Автомат вылетает из его руки, описывая широкую дугу, и как будто на секунду-другую замирает в воздухе.

От удара разрывной пули мне в лицо летят каменные и ледяные осколки. Из сотни мелких ранок течет кровь. К счастью, глаза остались целы.

Я встаю на колено и бросаю «каспано» в гущу русских. С радостью вижу, как они взлетают в воздух и падают на землю.

Грохочет автоматическое оружие. Полог трассирующих пуль покрывает землю.

— Дядюшка Иван хочет схватить нас, можешь мне поверить! — кричит с широкой улыбкой Порта, перескакивая со связкой гранат в руке через снежный барьер.

Рядовой Крон приподнимается. Из его горла бьет толстая струя крови.

Ефрейтор Батик приходит к нему на помощь, но тоже получает рану и с криком падает рядом с ним.

— Весь мир гибнет, — кричит вестфалец. — Давайте уносить ноги, пока целы!

— Заткнись и марш вперед! — кричит Старик из своей норы в снегу.

— Нет, останемся здесь, — кричит Грегор. — Мы бессмысленно погибнем! Пусть они подойдут на сто метров, тогда разделаемся с ними!

Прямо напротив нас установлен станковый пулемет «максим». Место для него выбрали хорошее, русские могут вести по нам огонь почти без риска для себя.

Хайде пытается вывести его из строя, паля из миномета, но мины падают возле пулеметной ячейки, не причиняя никакого заметного вреда.

Я ползу вперед и пытаюсь бросить в нее гранату, но расстояние слишком большое. Из этого чертова пулемета уже четверо наших тяжело ранены.

Малыш встает со связкой гранат в руке.

— Палите во всю мочь, — кричит он и плюет на снег. — Я оторву этим тварям кое-что!

И идет вперед широким шагом.

— Совсем спятил, — говорит Грегор. — Его убьют раньше, чем он пройдет полпути.

Для нас загадка, как такой громадный человек может двигаться с такой скоростью.

Малыш делает большой прыжок и ложится за убитого русского. Размахивается и бросает гранаты.

Над снежным валом появляется человек в полушубке, и в сторону Малыша летит граната. Малыш ловко, как акробат, перекатывается на бок. Граната с громким треском взрывается перед трупом и сотрясает его.

Гранаты Малыша взрываются с оглушительным грохотом в пулеметной ячейке.

— Vive la mort![118] — кричит Легионер, вскакивая с автоматом в руках.

Все отделение с криками и воплями следует за ним.

Русские беспорядочно отступают к лощине.

— Бей их! — свирепо кричит Грегор, строча из автомата.

Неожиданно все кончается. Мы сидим и переводим дыхание. Порта свертывает самокрутку из махорки, кисет с которой нашел в кармане мертвого русского. Легионер перевязывает Барселоне длинную, глубокую рану на лице. Старик набивает трубку и прислоняется спиной к почерневшему от порохового дыма сугробу.

— Черт возьми, — выкрикивает Малыш. — Противник получил то, на что напрашивался!

Мы обходим молча поле сражения, обыскивая трупы. Берем то, что может пригодиться. Кое-кто из русских еще жив. Мы забираем у них оружие и оставляем их лежать. Холод вскоре их доконает. Помочь им мы не можем. Не можем ничего сделать даже для своих раненых. Вслед нам несутся проклятья, мы даже не пытаемся отвечать на них.

Старик плотно сжимает губы и с беспокойством смотрит на мерцающее северное сияние.

— Взять оружие! Колонной по одному за мной! — приказывает он отрывисто.

Две недели спустя, рано утром, мы ищем безопасное место для перехода к своим позициям.

Старик думает, что мы находимся в северном конце Финского фронта.

Русский солдат из службы снабжения попадает нам прямо в руки. Разумеется, Порта унюхал запах кофе задолго до того, как мы услышали солдата. Он спускается с холма, негромко напевая, с контейнером кофе на спине. При виде нас становится парализованным от страха, и мы сильно трясем его, чтобы привести в себя.

Солдат начинает плакать и говорит, что война — самая неприятная штука, какую он только видел в жизни.

— Не плачь, бедняжка, — утешает его Порта. — Если кофе хороший, мы не причиним тебе зла.

Потом солдат говорит, что он из Тифлиса[119], где все хорошо относятся к немцам, и по секрету сообщает, что всегда любил немцев.

Мы укрываемся среди елей и с удовольствием пьем хороший кофе.

— Подумать только! Русские пьют кофе, — говорит Порта, оглушительно испортив воздух. — Я всегда считал, что они хлебают чай с вареньем!

— Да, на этих мировых войнах узнаешь многое, — с удивлением говорит Малыш, дуя в кружку.

— Тихо! — шипит Старик. — Орете так громко, что можете разбудить мертвого!

За елями слышен какой-то глухой шум.

— Черт! — кричит Малыш, бросаясь на снег.

В следующую минуту в лесу раздается грохот, треск, и по воздуху летят, словно громадные дротики, несколько деревьев.

Мы тут же меняемся. Наша беззаботность улетучилась. Лица наши напряжены.

Противник появляется из-за деревьев на склоне холма, солдаты идут спокойно, совершенно уверенные, что здесь с ними ничего не может случиться.

Русская артиллерия грохочет снова, и мы слышим протяжный шелест снарядов, летящих к финским позициям.

— Приготовились, — взволнованно шепчет Старик. — Мы должны скосить их, не прекращая огня!

Я навожу ручной пулемет в их гущу.

Старик резко опускает поднятую руку, это. сигнал открыть огонь. Все автоматическое оружие разом начинает стрелять, эхо выстрелов раскатывается далеко среди деревьев.

Кое-кому из русских удается добежать до глубокой заснеженной лощины, но подавляющее большинство остается лежать на дороге.

— Лощина! — неистово кричит Грегор. — Огонь по ней! Этим чертям никуда из нее не деться!

Строчит станковый пулемет, пронизывая лощину пулями по всей длине. Мы бросаем в нее гранаты. Наступает полная тишина.

Пока мы вели огонь, русский солдат-снабженец исчез.

— Проклятье! — бранится Старик. — Если он дойдет до своих и поднимет тревогу, на нас набросится вся Двести тридцать восьмая пехотная дивизия.

— Ее мы тоже перебьем! — громко, хвастливо заявляет Малыш.

— Недоумок, — ворчит Старик.

На нашей стороне линии фронта падает серия снарядов. Деревья взлетают к небу, словно гигантские стрелы, выпущенные из лука. Кое-где в лесу вспыхивает пожар.

— Уходим отсюда, — с беспокойством говорит Хайде, нервозно озираясь по сторонам. — Когда этот сбежавший солдат поднимет тревогу, начнется светопреставление! Пошли на прорыв! Это наш единственный шанс!

— Тогда прорывайся сам, дрянная немецкая обезьяна! — злобно кричит Порта. — Ты до того глуп, что не понял, что тут повсюду проволочные сети и волчьи ямы!

— Волчьи ямы? — испуганно бормочет Хайде и осторожно поднимает ноги, словно уже стоит на одном из этих дьявольских изобретений.

— Да, ямы, — саркастически смеется Порта, — и если русские нас настигнут, то столкнут в них, чтобы полюбоваться вдохновляющим зрелищем того, как мы умираем, корчась на кольях!

— А у такого надменного нацистского унтер-офицера, как ты, — говорит Малыш с глумливой усмешкой, — они первым делом отрежут член и отправят в зоологический музей в Москву, чтобы там каждый мог посмеяться над нацистскими миничленами!

От потрясения Хайде не может ответить.

Пройдя километра три, мы натыкаемся на замаскированные среди елей пулеметы русских. Все происходит так быстро, что мы толком не отдаем себе отчета в происходящем, пока бой не окончен.

Строчат автоматы, поблескивают в сумерках боевые ножи. Мы уволакиваем мертвых солдат НКВД в сторону от дороги, чтобы их не обнаружили сразу.

Артиллерийский огонь с обеих сторон прекращается, и громадные леса окутывает странная, угрожающая тишина.

Олень Порты исчез. Несмотря на протесты Старика, мы идем обратно искать его.

Малыш находит оленя среди деревьев, куда он приплелся умирать. Горло его пробито разрывной пулей.

Порта в горести бросается на землю рядом с ним. Олень преданно смотрит на него, и на глазах у нас наворачиваются слезы.

Грегор достает ампулу морфия и готовит шприц.

— Это последняя, — говорит он, — но почему несчастное животное должно страдать, если сумасшедшие люди убивают друг друга?

Вскоре олень умирает. Мы хороним его, чтобы он не стал добычей волков.

Внезапно Малыш подскакивает и напряженно прислушивается.

— Собаки! — говорит он. — Треклятые собаки!

— Ты уверен? — недоверчиво спрашивает Старик.

— Совершенно, — отвечает Малыш. — Ты вправду их не слышишь? Целая свора, притом больших!

Через несколько минут и все остальные слышат сильный, заливистый лай.

— Служебные собаки, — нервно шепчет Грегор. — Они разорвут нас на куски, если приблизятся вплотную!

— Пусть только эти паршивые собаки попытаются приблизиться ко мне, — дьявольски улыбается Малыш. — Я оторву им хвосты, и они тут же забудут, что служебные!

— Подожди, пока не увидишь их, — говорит со страхом в голосе Грегор. — Голодный тиф по сравнению с ними — просто домашняя кошка!

— Ну и что делать, черт возьми? — спрашивает Барселона, поправляя толстую повязку, закрывающую почти все лицо.

— Пошли в южную сторону, — предлагает Хайде. — Они не будут ожидать этого, и лес — хорошее укрытие.

— Только не от сибирских собак, — говорит Старик, проверяя, есть ли в рожке автомата патроны.

— Тогда давайте разговаривать с ними по-русски, — предлагает Малыш, — чтобы эти коммунистические псины приняли нас за своих! В нашем обмундировании мы вполне можем сойти за красноармейцев!

— Служебную собаку не обманешь, — убежденно говорит Старик. — Их так часто били плетьми за ошибки, что теперь они не ошибаются.

— Мне вдруг очень захотелось домой, — говорит Порта и бежит в лес в западную сторону.

— Да, в этом направлении, — решительно кричит Старик, — вперед и прямо! Рассредоточьтесь, прикрывайте друг друга огнем и приготовьте ножи. Держите их острием вверх, когда собаки бросятся на вас. Тогда живот у них окажется распоротым!

Мы с громким шумом идем через густой подлесок, перебегаем через замерзшую речку и выходим на поляну.

Позади слышатся громкие гортанные голоса, автоматная очередь вздымает возле нас снег, но деревья представляют собой хорошее укрытие. В лесу трудно попасть в движущуюся цель.

Я, словно бульдозер, продираюсь через кусты.

Позади меня раздается пронзительный вопль, переходящий в предсмертный хрип.

— Кто это был? — со страхом спрашиваю я.

— Фельдфебель Пихль, — отвечает Грегор. — Похоже, его каска и волосы слетели разом!

Среди деревьев мы залегаем в укрытие. Быстро перезаряжаем оружие. И молча ждем.

Русские идут на нас во весь рост, подбадривая друг друга громкими, пронзительными криками.

Старик подпускает их поближе, потом делает взмах рукой. На близком расстоянии автомат — страшное оружие. Нужно стараться не попасть ни в кого из своих.

Яростный автоматный огонь на секунду парализует русских, и они, не успев собраться с духом, валятся в снег.

Мы в ярости бежим к ним, пинаем их, колотим по лицам прикладами.

Бегущий впереди меня финский капрал падает. Мне некогда выяснять, убит он или только ранен. Наши позиции уже так близко, что никому не хочется погибнуть, помогая раненому товарищу.

Из леса выскакивают громадные сибирские волкодавы. Первый бросается на Барселону, но тот успевает увернуться и расстреливает собаку из автомата.

Двое других, кажется, действуют парой. Они бегут прямо к Старику, споткнувшись о пень, Старик падает и роняет автомат. В испуге он вскидывает руки, чтобы защититься от кровожадных зверюг.

Грегор убивает одну из собак выстрелом из пистолета. Мы не можем стрелять из автоматов, иначе убьем и Старика.

Последняя собака падает на него мертвой с мавританским кинжалом Легионера в спине. Даже при смерти она щелкает зубами у его горла.

— Господи Боже, — стонет Порта, когда в лесу снова слышен лай, и с полдесятка злобных, кровожадных собак несутся к нам по поляне.

Вестфалец с криком падает, суча ногами, под тяжестью набросившихся псов. Через несколько секунд от него остается только груда окровавленных клочьев. Автоматная очередь убивает двух животных, когда они поднимают морды с красными челюстями от кучи костей и кровавого мяса, которые только что были живым человеком.

Громадная, серая, похожая на призрак собака несется прямо на меня. Я инстинктивно пригибаюсь, это чудовище взмывает над моей головой и падает в снег.

Хайде встречает одного пса в воздухе ножом, из распоротого живота валятся на землю внутренности.

Нападавшая на меня собака готовится к новому прыжку. Какой-то миг я, как зачарованный, смотрю на громадные желтые зубы, обнаженные в дьявольском рычании.

Я в отчаянии разряжаю в нее весь автоматный рожок. Очередь отбрасывает животное назад и буквально рассекает шкуру на полосы.

Малыш ловит одну из громадных собак в воздухе, отрывает ей голову и запускает ею в следующую. Потом хватает ее за хвост и неистово вертит над головой. Кто издает больше шума, собака или Малыш, сказать трудно, но она летит без хвоста в ту сторону, откуда появилась. Хвост остался у Малыша в руке.

Теперь остаются только две собаки. Они передумывают нападать на Малыша, в нескольких метрах от него поворачивают обратно и бегут, скуля, к лесу, Малыш преследует их, крича во все горло.

У самой опушки Малыш хватает пса за шкирку и поднимает так, будто это щенок, а не злобный, обученный убивать сибирский волкодав. Возвращается к нам бегом, волоча за собой собаку, будто мешок.

— Я пристрелю эту злобную дворняжку! — кричит Хайде, вскидывая автомат и целясь в собаку.

— Только застрели пса, — рычит Малыш, — и я сорву твою нацистскую башку с паршивых плеч! Он пойдет со мной, я научу разгонять всех крипо из участка на Давидштрассе! — Гладит рычаще животное, которое испуганно сидит в снегу, скаля зубы. — Ты поедешь со мной в Гамбург и оторвешь задницу Отто так его перетак Нассу! Понимаешь, черный дьявол? — спрашивает он по-русски.

— Я не позволю тебе взять эту чертову тварь с собой, — лаконично говорит Старик, его автомат наведен на рычащего пса.

— Еще чего, — упрямо кричит Малыш, подтягивая животное поближе к себе. — Его зовут Франкенштейн, отныне он член великой немецкой армии! Примет присягу, как только мы вернемся!

— Пусти его, — приказывает Старик. — Пусть бежит к своим!

— Он останется! — упрямо кричит Малыш.

— Черт возьми, это злобная тварь, — говорит Порта. — Смотри, чтобы она не откусила тебе рожу!

— Можешь погладить Франкенштейна, — разрешает Малыш. — Он не тронет никого из моих друзей, будь уверен. Нравится он тебе?

— Да-а, когда рассмотрел, как следует, нравится, — неуверенно говорит Порта, — но декоративной собачкой я бы его не назвал!

— Вы спятили, спятили, спятили, — сдается Старик. — Вечно тащите с собой животных. Но с этим сибирским волкодавом уже переходите все границы! Этот дьявол только и ждет возможности сожрать нас всех!

Тишину нарушают выстрелы позади нас. Стреляют подоспевшие проводники собак, которые пришли в ярость при виде лежащих в снегу мертвых животных. Совершенно не обращая внимания на наш встречный огонь, они с криками бегут вперед, твердо решив отомстить за них. В живых после этой атаки остаются лишь несколько человек.

С немецко-финской стороны взлетают ракеты всех цветов. Там явно обеспокоены неистовой стрельбой на стороне русских.

Старик заряжает ракетницу. Ракета с глухим хлопком взлетает в небо, вспыхивает пятиконечной звездой, медленно опускается и гаснет над лесом.

— Дошли до своих! — устало бормочет Старик.

Мы неуверенно идем по неровной земле, оружие у нас наготове, все чувства обострены. Последний краткий отрезок пути зачастую оказывается самым опасным.

Я кубарем валюсь в соединительную траншею и вывихиваю при падении плечевой сустав. Несмотря на боль, хватаюсь за автомат. Уже случалось, что люди радостно спрыгивали в траншею противника.

Наше отделение встречается с занимающей траншею ротой финских егерей. Ее командир, молодой, худощавый старший лейтенант с Крестом Маннергейма[120] на шее, приветствует нас и угощает сигаретами из личного запаса. Грязный, бородатый лейтенант, с виду пятидесятилетний, хотя ему, возможно, еще нет двадцати, приносит водку и пиво.

Едва мы присели, раздаются свист и грохот, и вся позиция содрогается, будто при землетрясении.

— Народные мстители, — улыбается кавалер Креста Маннергейма, протягивая Старику бутылку водки. — Они никогда не промахиваются. В нас летит все, кроме кухонных раковин, всякий раз, когда прорывается отряд партизан.

Уже сонные, мы подходим к отведенным нам квартирам в тылу. Кто-то говорит, что для нас приготовлена сауна, но нам все равно. У нас только одно желание. Улечься спать.

Уже давно рассвело, когда наконец мы поднимаемся на свои усталые ноги. Спали мы так крепко, что не слышали воздушного налета, оставившего половину деревни в развалинах.

Порта готовит картофельное пюре с маленькими кубиками свинины. Добавляет туда масла. Это не настоящее масло, а прогорклый маргарин, но нам все равно. Мы едим, как люди, готовящиеся к семи годам голода.

Орудийная стрельба слышится далеким погромыхиванием.

— Вот так я бываю самим собой, — говорит Порта, с наслаждением потягиваясь. Живот у него выпирает, словно у беременной на девятом месяце, и его раздражает, что он больше не может проглотить ни ложки еды. Наконец-то он сыт. По горло.

— Кофе кто-нибудь хочет? — спрашивает Порта, поднимаясь на ноги.

Как только кофе готов, и мы расслабляемся в свете коптилок, распахивается дверь, и в облаке снега входит гауптфельдфебель Гофман.

— Черт, как холодно, — говорит он, согревая дыханием руки. — Найдется для меня чашка кофе?

Гофман отпивает несколько глотков и бранится, обжегши язык. Быстро оглядывает нас. Делает еще глоток. Потом достает из рукава лист бумаги и протягивает Старику.

— Выход через два часа! Вас будет прикрывать артиллерия!

Все разговоры прекращаются. Кажется, что под низким потолком комнаты пролетел ангел смерти. Мы не верим своим ушам.

Гофман, сощурясь, наблюдает за нами. Как бы случайно передвигает кобуру вперед.

— К чертовой матери! — кричит, побагровев, Порта. — Мы имеем право на два дня отдыха после полуторамесячного похода!

— Никаких прав вы не имеете, — отвечает Гофман. — Приказ пришел сверху. Оберст Хинка жаловался. И не переставал жаловаться, пока ему не пригрозили трибуналом!

— А как же отделение? У нас недостает людей! — спрашивает Старик. — Я никак не могу идти за линию фронта с девятью людьми. А мой заместитель, Барселона Блом, лежит в госпитале, у него тяжелое ранение лица!

— Об этом не беспокойся, — сухо говорит Гофман. — Армия заботится о таких вещах. Твое пополнение уже здесь. Вы будете самым смешанным отделением, какое только существовало. Среди вас будут русские, лопари и финны. Грузовики будут здесь через два часа, чтобы вы не утомлялись, они остановятся прямо у двери. Hals und Beinbruch[121]! — говорит он и выходит за дверь.

— Такие вещи могут заставить человека молиться, чтобы ему оторвало ногу, — кричит Порта, дрожа от ярости. — Тогда будешь уже твердо знать, что больше не придется ходить по глуши, где полно партизан.

— Ногу? Спятил?! — кричит Малыш. — Как тогда убегать, когда за тобой гонятся с дубинками и синими огнями полицейские из участка на Давидштрассе? Руку! Вот это годится! С одной рукой стрелять из автомата не сможешь! Понятно?

— Руку хуже, — говорит Грегор. — Что делать деятельному человеку с одной рукой?

— Получать пенсию до конца жизни, — говорит Старик, — если руку он оставил здесь!

— Ты ничего не получишь, если мы проиграем войну, — уверяет его Порта, — даже если оставишь здесь обе руки.

Мы принимаемся собирать снаряжение и едва заканчиваем, как у двери уже стоят грузовики.

Снег валит так густо, что почти ничего не разглядеть, но это нам на руку при переходе линии фронта. В такую ночь наблюдателям приходится нелегко.

У Малыша осложнения со служебной собакой. Она не хочет идти. Рычит и скалит зубы. Приходится поднимать ее в грузовик.

— Вполне понятно ее нежелание, — говорит Порта, поглаживая собаку. — Кому охота возвращаться в Советский Союз?

Главный механик Вольф стоит, прислонясь к дереву, и наблюдает за нами с усмешкой.

— Вчера ночью мне снилось, что тебя разорвало надвое! — кричит он Порте, когда грузовики трогаются.

После того как он скрылся из виду, мы еще долго слышим его смех.

Грузовики поворачивают на Салу. Мы знаем, куда едем. На Заполярный фронт!

Мы засыпаем, не доехав до линии фронта, и валимся друг на друга, когда грузовик тормозит.

Тут нас принимают солдаты из финского женского батальона. Они молча смотрят, как мы переползаем через бруствер траншеи и под колючей проволокой.

Наискосок от нас злобно строчит пулемет. В небо взлетает ракета и медленно опускается к земле.

Мы ждем, тихо, как мыши, пока она не погаснет.

КОНЕЦ

Примечания

1

Нет, мой друг (фр.). — Примеч. пер.

2

Прозвище, данное немцами русским солдатам (ср. фрицы у русских). — Примеч. ред.

3

На самом деле, он был бы также унтер-офицером. — Примеч. ред.

4

Реепербан — знаменитый «квартал развлечений» в Гамбурге. — Примеч. ред.

5

Клянусь Аллахом (фр.). — Примеч. пер.

6

Задница! (нем.). — Примеч. пер.

7

Дерьмо! (фр). — Примеч. пер.

8

HDV (Heeresdienstvorschrift) — Армейский устав вермахта. — Примеч. пер.

9

От Kriminalpolizei (нем.). — уголовная полиция. — Примеч. авт.

10

Гаулейтер — руководитель партийной организации гау (области). — Примеч. ред.

11

Kraft durch Freude (нем.) — «Сила через радость», спортивное подразделение Немецкого рабочего фронта. — Примеч. авт.

Авторская неточность: «Сила через радость» — это не только спортивное, а общесоциальное учреждение Германского трудового фронта. Занималась вопросами организации досуга и отдыха рабочих — членов DAF. — Примеч. ред.

12

Имеются в виду эсэсовцы из бригады (ранее полка) Оскара Дирлевангера — частично уголовники, частично русские и белорусы; они отличались крайней жестокостью. Однако в Финлянлядии их никогда не было. — Примеч. ред.

13

Имеется в виду гвардейский артиллерийский миномет «Катюша». — Примеч. ред.

14

Соответствует чину полковника. — Примеч. ред.

15

Вальхалла (или Валгалла) в германо-скандинавской мифологии — небесный чертог для павших в бою, рай для доблестных воинов. — Примеч. ред.

16

О значении и соответствии различных званий вермахта и СС см.: Занесений К.A. III рейх. Энциклопедия. М.: Яуза-ЭКСМО, 2004. — Примеч. ред.

17

Иглу — традиционное эскимосское куполообразное жилище, составленное из снеговых глыб. — Примеч. ред.

18

Жаргонное название Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами. — Примеч. авт.

19

Черт возьми (фр.). — Примеч. пер.

20

Это война (фр). — Примеч. пер.

21

Здесь «Ни в коем случае» (фр). — Примеч. пер.

22

Буайбес (фр.) — рыбная похлебка с чесноком и пряностями. — Примеч. пер.

23

Щавелевый суп (фр). — Примеч. пер.

24

Голуби по-московски с польскими шампиньонами и салат «Беатрис» (фр.). — Примеч. пер.

25

Перигорский салат с трюфелями (фр ). — Примеч. пер.

26

С беарнским соусом (фр.). — Примеч. пер.

27

Пистолет-пулемет. — Примеч. ред.

28

Соответствует чину капитана сухопутных войск. — Примеч. ред.

29

Слушаюсь, господин лейтенант! (нем.). — Примеч. пер.

30

Конечно (арабск.). — Примеч. авт.

31

Святая Мария (исп.). — Примеч. пер.

32

Здесь: Черт возьми! (фр.). — Примеч. пер.

33

Это правда, мой друг (фр.).

34

Имеется в виду французский Иностранный легион. — Примеч. ред.

35

Здесь: Черт возьми! (фр.). — Примеч. пер.

36

На востоке сияет священный свет… (нем.). — Примеч. пер.

37

Фризы — народность, проживающая как национальное меньшинство в Нидерландах и Германии. — Примеч. ред.

38

Роскошный ресторан в Берлине. — Примеч. авт.

39

Свиные ножки, тушенные с капустой (нем.). — Примеч. ред.

40

Nazionalsozialistischer Fuhrungoffizier (нем.) — офицер по национал-социалистическому политическому воспитанию. — Примеч. авт.

41

Слава тому, что создает трудности (нем.). — Примеч. пер.

42

Как прекрасно быть солдатом! (нем.). — Примеч. пер.

43

Здесь и далее: имеется в виду полевая жандармерия (фельджандармерия). — Примеч. ред.

44

Гермерсхайм — печально известная немецкая тюрьма. — Примеч. ред.

45

Sturmabteilungen (нем.). — штурмовые подразделения национал-социалистической партии. Скорее всего, имеется в виду Спортивный значок СА. — Примеч. ред.

46

Zahlmeister (нем.). — казначей. — Примеч. пер.

47

Мы шли вперед, / Когда с неба полетело дерьмо. / Мы хотим вернуться в грязный город. / Потому что Германия — задница мира / И фюрер больше ни на что не способен! (нем). — Примеч. пер.

48

Дубовые листья различной конфигурации носили в петлицах все старшие эсэсовские чины, начиная со штандартенфюрера (полковника). — Примеч. ред.

49

Grosster Feldherr alles Zeiten (нем.) — величайший полководец всех времен, насмешливое прозвище Гитлера. — Примеч. авт.

50

Соответствует чину подполковника. — Примеч. ред.

51

Кригсгерихтрат — советник военного суда, чиновник военной юстиции. — Примеч. ред.

52

Сегодня мы румяные, / Завтра мы мертвые (нем.). — Примеч. ред.

53

Г. Гиммлер и его ведомство к фельджандармерии никакого отношения не имели. — Примеч. ред.

54

В Пенемюнде располагалось конструкторское бюро и полигон, где разрабатывались ракеты «фау-1» и «фау-2». — Примеч. ред.

55

Государственная тайная полиция (гестапо) (нем.). — Примеч. пер.

56

Я вольный охотник, / И мой простор широк, / Так широк, что вересковая пустошь / Слышит, как я охочусь… / Я вольный охотник… (нем.). — Примеч. пер.

57

Фердинанд Шёрнер был произведен в генерал-фельдмаршалы 5.4.1945, т.е. после описываемых событий. — Примеч. ред.

58

Вольф (нем. Wolf) — волк. — Примеч. пер.

59

Черт возьми, дело опасное (фр).

60

То есть с дубовыми листьями. — Примеч. пер.

61

Германский крест в серебре (назван яичницей из-за его формы). — Примеч. авт.

62

Приятного аппетита (фр). — Примеч. пер.

63

Аттила (406—453) — легендарный вождь гуннов (434—453). — Примеч. ред.

64

Полевая жандармерия. — Примеч. ред.

65

Черт возьми, здесь становится жарко (фр).

66

Она шла из Гамбурга в Бремен, / Там, где проходил поезд из Фленсбурга / Холали-холахо-холали-холахо! / Она захотела покончить с собой / И легла на рельсы. / Холали-холахо-холали-холахо. / Однако кондуктор увидел, / Нажал на ручку тормоза. / Холали-холахо-холали-холахо. / Только поезд не остановился, / И юная голова скатилась в песок… (нем.). — Примеч. пер.

67

Bund der deutschen Mädels (нем.) — Союз немецких девушек. — Примеч. авт.

68

Один рейх! Один народ! Один фюрер! (нем).

69

«Германия, Германия превыше всего» (нем.) — первые строки германского национального гимна. — Примеч. ред.

70

Дорогие друзья, узнайте, / Что одному юнкеру предложили: / Красивую девушку на ночь / Или двадцать пять бутылок пива… (нем.). — Примеч. пер.

71

Ночь и туман (нем.) — слэнговое обозначение скрытных казней — Примеч. авт.

72

Здесь: «Брось ты!» (фр). — Примеч. пер.

73

Он хотел, он не мог, он держал его в руке, / Он в отчаянии бегал по большой комнате. / Он хотел, он не мог, дырка была слишком маленькой… (нем.). — Примеч. пер.

74

OKW (Oberkommando der Wehrmacht) (нем.) — Верховное командование вермахта. — Примеч. авт.

75

Имеется в виду доктор Йозеф Геббельс, рейсхминистр пропаганды. — Примеч. пер.

76

То есть Генрих Гиммлер. — Примеч. ред.

77

SD (Sicherheitsdienst) (нем.) — служба безопасности. — Примеч. авт.

78

Значит, нужно, значит, нужно / Уходить из городка! (нем.). — Примеч. пер.

79

Я предал фюрера! (нем.). — Примеч. пер.

80

Стой! Руки вверх! (нем.). — Примеч. пер.

81

Я мародерствовала (нем.). — Примеч. пер.

82

«Желтый медведь» (нем.). — Примеч. пер.

83

Синие драгуны едут верхом / С громкой музыкой через ворота… (нем.). — Примеч. пер.

84

Высокопоставленный член национал-социалистической партии. — Примеч. авт.

85

В Берлине по адресу Принц-Альбрехтштрассе, 8 размещалось руководство РСХА (Главного управления имперской безопасности). — Примеч. ред.

86

Букв. «шея — и перелом ноги» (нем.) — традиционное немецкое пожелание «ни пуха, ни пера». — Примеч. ред.

87

Schupo (Schutzpolizei) (нем.) — гражданская полиция. — Примеч. пер.

88

Имеется в виду «Кюбельваген» — легковой автомобиль в вермахте. — Примеч. ред.

89

Франкенштейн в одноименной повести Мери Шелли — ученый, создатель человекоподобного чудовища. Оно выходит из-под власти ученого, убивает его и совершает множество злодеяний. — Примеч. пер.

90

Werhkreiskommando (нем.) — командование военного округа. — Примеч. ред.

91

Об оберст-лейтенанте фон Вайсхагене по прозвищу «Задница в сапогах» подробно рассказано в романе С. Хасселя «Колеса ужаса». — Примеч. ред.

92

Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС. — Примеч. авт.

93

«Моисеевы драгуны» — солдаты службы снабжения, учившиеся в армейской школе в Мюнхене, большинство из которых было евреями. — Примеч. авт.

94

Усиливай, а не ослабляй (нем.). — Примеч. пер.

95

Gefepo (Geheime Feldpolizei) — тайная полевая жандармерия. — Примеч. авт.

96

Составом преступления (лат.).

97

Так как знаем, что после этого бедствия / Нам вновь засветит заря! (нем.). — Примеч. пер.

98

Стокгольмская кровавая баня — расправа датского короля Кристиана II над сторонниками правителя Швеции Стена Стуре Младшего в 1520 г. — Примеч. пер.

99

Черт возьми! (фр). — Примеч. пер.

100

Женщина становится красивой только в любви… (нем.). — Примеч. пер.

101

Государственная тайная полиция (гестапо). — Примеч пер.

102

Звание курсанта второго курса военного училища. — Примеч. пер.

103

Ночной Гамбург (нем.). — Примеч. пер.

104

Gloria (лат.). — слава. — Примеч. пер.

105

Популярнейший сорт баварского светлого пива. — Примеч. ред.

106

Аббревиатура от нем. «GEheime KommAnDOSache» («секретно, только для командования»). — Примеч. ред.

107

Адмирал Вильгельм Канарис с 1935 г. по февраль 1944 г. возглавлял управление военной разведки и контрразведки (абвер). — Примеч. ред.

108

Подлая тварь (фр). — Примеч. пер.

109

Клянусь Аллахом (фр.). — Примеч. пер.

110

Тридцатилетняя война (1618—1648) — один из первых общеевропейских военных конфликтов, вылившийся в борьбу против гегемонии династии Габсбургов в Европе. — Примеч. ред.

111

Но когда-нибудь вновь зазвенят бокалы, / Потому что всякая война кончается (нем.). — Примеч. пер.

112

Проклятье (фр.). — Примеч. пер.

113

Тысяча чертей (фр.). — Примеч. пер.

114

Это бордель (фр.). — Примеч. пер.

115

Ты прав (фр.)

116

Да, когда нам дадут отпуск / И солдатский паек, / Мы соберем свои вещмешки / И наконец поедем домой (нем.). — Примеч. пер.

117

Он такой же тупой, как мой член — изящный (фр.). — Примеч. пер.

118

Да здравствует смерть! (фр.). — Примеч. пер.

119

Тбилиси. — Примеч. ред.

120

Крест Маннергейма — одна из «особых» наград финского ордена Креста Свободы. В данном случае имеется в виду Крест Маннергейма II класса — одна из самых почетных наград в финской армии. — Примеч. ред.

121

Ни пуха ни пера! (нем.). — Примеч. ред.

Content

Свен Хассель.
Трибунал.
Роман

ОТ РЕДАКТОРА

МОСТ

БОЕВАЯ ГРУППА

ТРИБУНАЛ

КАЗНЬ

ПОБЕГ

ЛИПОВЫЙ НЕМЕЦ

НОВОПЕТРОВСК

«КРАСНЫЙ АНГЕЛ»

СЛУЖЕБНЫЕ СОБАКИ

Примечания