Татьяна Догилева

Жизнь и приключения Светы Хохряковой

Часть первая

Остров

Я открыла глаза и прислушалась. Кроме шума волн, не было слышно ничего. Солнце светило в полную мощь, и казалось, что остров и море подсвечивают специальными приборами. Я улыбнулась, вспомнив свои первые дни на острове. У меня тогда приключился настоящий шок. Я потеряла дар речи от этих красоты и великолепия. И несколько дней просто сидела на берегу и пялилась на океан. Даже не спала. Мне казалось, что, если закрою глаза, это сказочное место вмиг исчезнет и я вновь окажусь в своей привычной дерьмовой жизни.

Шакалы меня тоже не трогали. Не животные, конечно, а люди. Мои, так сказать, соплеменники, чтоб они все передохли. Не трогали первые дни, потому что было чем заняться. Они давали интервью, делали что-то еще, повторяю, мне было не до них. Я словно сошла с ума.

Вдалеке взметнулся в воздух фонтан воды. Киты! Я улыбнулась своими разбитыми губами. Как все-таки здорово! Могла ли я когда-нибудь подумать в своем задрипанном Ежовске, что вот так, живьем, увижу китов. А вон они. Знакомая семейка – мама, папа и сынок, который сейчас начнет играть. И точно, китенок развлекался – выскакивал из воды и переворачивался в воздухе. Улыбаться было больно, но губы расползались сами. Что-то зачастила эта семейка к нашему острову. Точно позируют специально, зная, что здесь есть кому их снимать; сейчас прибегут полоумные мужчины с камерами и начнут орать: «Быстрее! Уйдут! Быстрее! Ай, молодцы, ай, красавцы! Ну еще, еще!» И точно, за спиной послышался топот. Я вздохнула – надо уматывать, а то и ко мне привяжутся. Встала и пошла вдоль берега, подальше от людей. Но кто-то явно увязался за мной. Лучше оглянуться. И я оглянулась. Это был Славка – тоже говнюк, конечно, но наименее говнистый из всех. Я остановилась и молча ждала, когда он подойдет.

– Здорово! – буркнул он на ходу. – Поговорить надо. – И, не останавливаясь, направился в сторону зарослей, я – за ним. Продравшись сквозь плотные кусты, мы выбрались на свободное местечко вроде маленькой полянки. – Курить будешь?

Он протянул мне пачку «Мальборо» в целлофановом пакете.

Я удивленно уставилась на него.

– Не бойся, здесь нет ни камер, ни микрофонов.

– А-а, – сказала я, взяла сигарету и жадно затянулась, прикурив от Славкиной зажигалки. Голова сразу закружилась, и я села прямо на песок.

– Повело? – без интереса спросил Славка. Вместо ответа я легла на спину и закрыла глаза.

Славка помолчал и сказал:

– В общем, расклад такой – сваливать тебе надо.

Я аж дымом поперхнулась, чтобы унять кашель, перевернулась на правый бок, жопой к Славке и скрючилась в позе эмбриона, но курить не перестала.

– Сделать можно по-разному. Либо идешь к камню желаний, плачешь там, то да се, сил нету, слаба оказалась, хочу домой к маме…

– У меня мамы нет. Померла… – сообщила я и, чтобы закрыть тему, добавила: – Папа еще раньше погиб, родственников не имею, – и затянулась, ожидая реакции. Хотя, конечно, какая реакция, он-то здесь вообще ни при чем, но облегчать ему жизнь я не собиралась, пусть покрутится.

– Тогда… Тогда… Собирай совет племени – отпустите домой, проявите великодушие, оказалась неприспособленной к тяжелым условиям и…

Вот это «и» было самым интересным, я ждала, что последует за ним, ну и дождалась.

«И не смогла справиться со своим эгоизмом, не умею жить в коллективе. Простите за все, не поминайте лихом. Вы меня многому научили…»

Я перевернулась на другой бок, лицом к нему – понаслаждаться; Славка замялся. Я же говорю, он не самый говнистый.

– Чего уставилась? – заорал он и заметался по нашей микрополянке, что было довольно проблематично – Славка толстый. – Это не я придумал – решение руководства – вывести тебя из игры, пока все не закончилось каким-нибудь ужасом!

– Не ори! – сказала я. Лежать в позе эмбриона мне надоело, и я опять села. – Дай еще сигарету.

Славка сел рядом и протянул почти полную пачку, оставив себе одну сигаретку.

– И это, Светка… Давай хоть сегодня без эксцессов, в мое дежурство. Я тебя прошу.

– Бздишь?

Славка помял сигарету в пальцах.

– Бздю.

А потом запричитал, как баба:

– Проклинаю себя, что ввязался в это дерьмо. Ведь знал, что так будет. Зачем полез, зачем? Старый болван…

– Да ладно, Славик, не ной, знал ты, зачем полез – за деньгами. Вам папашка Илькин столько бабок отвалил, что вы снимаете то, что Большому Папику надо. Надо, чтобы Илька стал героем, будет этот подонок героем. Конечно, сделать такое будет трудно, но ничего, постараетесь. В противном случае еще месячишко тут посидите, москитов покормите… – От такой перспективы Славка аж передернулся и застонал. – Не стони, Славец, не стони. Приедешь, «мерседес» себе купишь. Купишь «мерседес», Славец?

– Квартиру куплю нормальную. Двадцать лет пашу как папа Карло на этом гребаном телевидении, известный журналист вроде, а живу в хрущобе.

– Ну вот, квартиру купишь, будешь жить в хоромах, видишь, как здорово, а то что меня тут пиздят каждый день – это херня, Слав. Попрошу прощения у этого гондона и дело с концом. С большим таким жирным концом, с головкой. Большого Папика конец, и этим концом он вас всех тут имеет во все места; меня, Слава, только бьют, а вас всех имеют.

Я поднялась, засунула целлофановый пакет с сигаретами в карман грязных шорт и вломилась в кусты. Славка остался сидеть, свесив голову. Жалел, наверное, себя. Я еще раз подивилась мужикам. В любой ситуации они найдут повод пожалеть себя. Вот и сейчас известный журналист Вячеслав Погорельцев, снискавший любовь телезрителей своими неподкупными спецрасследованиями, сидел на небольшом острове в Тихом океане в зарослях колючих кустов и жалел себя за то, что снимает спецпроект для Главного канала TV под названием «Супергерой» – Суперигра за бешеные бабки. Одна неувязочка – суперпроект оплачен Большим Папиком, главным олигархом страны Шамилем Калгановым, а супергероем страны должен был стать его сын Ильдар Калганов – подонок из подонков, наркоман и просто псих. Но Большому Папику вздумалось двинуть сыночка в политику, и он начал рекламную кампанию своего отпрыска, а поскольку у них вся семейка прибабахнутая, то начали они с Академии успеха. Потому что Ильке попала шлея под хвост, и он сначала захотел стать певцом. Папик купил Ильке Академию, целиком купил, и запер Ильку с хористами на три месяца в Звездном доме под видеокамерами с надеждой, что он хоть чуть-чуть попридержится с наркотой, которой начал баловаться с тринадцати лет. Наркологи дежурили там круглосуточно, и Илька три месяца был бы хотя бы вменяемым. Стал он победителем Академии, и вся страна наслаждалась его хитами «Я непобедим в своей любви» и «Девчонки-потаскушки». Петь-то он, конечно, не умел, но с другой стороны, там вообще никто не умеет петь. Я тоже хреново пою. Но я никого и не победила. На Ильку работали лучшие специалисты шоу-бизнеса. Ему даже Пол Маккартни песню подарил. Услышал, мол, случайно Илькино исполнение и потрясся. Сколько Папик отвалил за потрясение сэра Пола, даже и догадаться нельзя, тот тоже вроде не бедняк, но до Папика ему, конечно, как до Луны. Песня так и называлась «Как до Луны». Никто ничего не понял, но охренели все. Даже мы, участники Академии, зная, что это на самом деле фуфло и залепуха, какое-то время взирали на Ильку, как кролики на удава – все-таки с Маккартни на дружеской ноге. Сам Илька тоже сбрендил от своего величия, он ведь совсем молодой – 17 лет тогда было, обнюхался кокса прямо на очередном концерте и свалился в бессознанке прямо на сцене. Скандал заминали как могли, но слухи поползли, и песня была отозвана. Я вообще думаю, что сэра Пола развели как лоха на что-то душещипательное и благотворительное. Папик практически всесилен, нет такой службы и структуры, какую он не смог бы купить на корню. Крутой, аж дым из жопы. Один прокол у крутого – недетопроизводителен. Илька – единственный его отпрыск и наследник. И ничего папаша сделать не может. Куда тогда всю х…ву кучу деньжищ девать? Некуда. Вот Папик и носится с ним, вернее, за ним, то с кнутом, то с пряником. Тогда, после концерта скандального, только Илька отошел от бессознанки, Папик вломился в Звездный дом и отметелил сыночка прямо у нас на глазах. Страшная была картина. На что я уже тогда этого гондона Ильку ненавидела, но чуть не описалась от страха. Чувствительная была. Чего-то верещать стала, на руке Папика повисла, ну и тоже в стенку отлетела. Так нас двоих и отвезли в больницу с диагнозом сотрясение мозга. А потом в больницу камер понавезли и снимали на белоснежных простынях с гвоздиками на тумбочке. Типа, мы с Илькой танец акробатический разучивали и грохнулись во время поддержки. Танец потом доснимали, когда мы уже вышли. Папик к тому времени остыл и расплачиваться начал. В приступе отцовской любви Ильке яхту подарил, а мне комнату в коммуналке в Черемушках, так как я не москвичка. И стали они считать, что я им по гроб жизни обязана. А мне после этого подарка вообще в Академии п…ец наступил. Там же половина только Илькиных корешей была, вторую половину набирали из таких же придурков, как я, по всем провинциям нашей великой Родины.

Понтов было! Не описать. Поперлись по малым городам, по глубинке так сказать. В смысле бедную талантливую молодежь искали, у которой денег нет до больших городов добраться.

А тут Великий шанс на дом. Ну и к нам в Ежовск их занесло. А я тут как тут, талантливая и бедная. Правда, не совсем молодежь – лет мне уже было 25, но собирателям талантов к тому времени осточертело шляться в захолустьях, где даже гостиниц нормальных нет, только с тараканами да клопами, и сроки поджимали, так что они решили не заморачиваться и велели мне паспорт потерять, а в новом паспорте возраст переделать, сами все в нашей милиции и уладили. Сунули сколько надо на лапу, наши-то менты не балованные, им много не надо. Так и стала моложе. Потеряла пять лет жизни вместе со старым паспортом. Хотя я его, конечно, заныкала за печкой в своей развалюхе. На всякий случай. Стала 20-летней Светланой Хохряковой, официанткой из города Ежовска. А два года обучения в театральной студии и три – работы в кукольном театре этого самого забытого Богом Ежовска как корова языком слизала. Обозвали меня Пеппи и под этой кликухой запихнули в Звездный дом. И начала я, в общем-то уже взрослая тетка, косить под enfant terri ble. Внешность позволяла, я всегда моложе выглядела. А тут еще нарядили в шорты и гольфы, выкрасили волосы в зеленый цвет, заставили говорить высоким голосом и шепелявить, чтобы педагоги по сценической речи исправить могли. Полученным результатом вся компания, во главе с главным продюсером Марком Поплавским – делателем звезд, осталась страшно довольна. Хохотали как безумные, тыкали в меня пальцем и повизгивали: «Полная идиотка». Хрюкали от удовольствия – очень уж им своя нехитрая придумка нравилась. На мой-то взгляд, все это было обычной ерундой. «Плохих девчонок» в Академии и без меня хватало – из Илькиного окружения. Вот это уж просто хуже некуда, но поскольку их пребывание было проплачено Папиком напрямую и намного дороже, чем наше (найденышей, так сказать), то против их капризов не особенно попрешь. А они все как одна захотели стать роковыми женщинами, вот и стали им волосы удлинять, сиськи увеличивать и брюлики на них навешивать.

А я что – Пеппи так Пеппи. На все согласная, мне по-любому в Звездном доме лучше, чем в родном Ежовске. К тому времени как Великий шанс к нам в гости нагрянул, я уж совсем никакая была. Тоска заела, считай, до смерти. Ей-богу, просыпалась по утрам и плакала – зачем проснулась, еще один день жить. И ничего не помогало, а я старалась, честное слово. Я ж не совсем дебилка, понимала, что болею – депрессия моя болезнь называется. И по-умному-надо бы мне к врачу обратиться – психотерапевту. Да где тот врач у нас в Ежовске? Даже если и есть кабинет в больнице с такой табличкой – «Психотерапевт» – никому в этот кабинет заходить не посоветовала бы. У нас в Ежовске врачи еще те. На собственном горьком опыте знаю: маму мою они только так ухандокали. Всю жизнь у нее голова болела и всю жизнь они ее от гипертонии лечили. Боли сильнее – таблеток больше. Она их уже пригоршнями поглощала в конце жизни, но только какая-то полоумная сделалась и совсем старуха в свои сорок пять, а голова не проходила. А умерла она от болезни почек. Пока ее от гипертонии лечили, обе почки потихоньку отсыхали. Это уже в больнице выяснилось, куда ее в бессознательном состоянии доставили. Недолго она там пробыла. Через три дня я ее уже хоронила. И осталась тогда одна-одинешенька в суровом Ежовске. Город этот – не совсем моя родина. Родилась я здесь, но после моего рождения родители сразу уехали в Таджикистан – папа военным был. Так что выросла я в Душанбе. Дитя солнца. Мама там в музучилище аккордеон преподавала, папа месяцами на танкодроме пропадал. Жили хорошо. Солнце, фрукты; таджики такие симпатичные. А потом все рухнуло. Сначала папа погиб на учениях, а потом заваруха под названием «перестройка» началась. И таджики стали вдруг совсем несимпатичными. Пришлось нам с мамой бежать. Она бы не уехала из Душанбе, но решила меня спасать. Ей так наши соседи и посоветовали: «Спасай дочку, пока не поздно». Они сами таджики были, соседи наши, всю жизнь мы дружили семьями. Когда папа погиб, от мамы не отходили, во всем помогали, роднее родных были. А тут пришли, денег дали и сказали: «Уезжай, Маруся. Спасай Светку. Убьют за то, что волосики светлые и глазки голубые. Сейчас не разбираются, а дальше еще хуже будет, страшные люди с гор спустятся».

Как они плакали, когда нас провожали, а мы с мамой – нет. Мама тогда как окаменела, а мне интересно было – в Россию едем! Сначала в Москву, а потом в Ежовск. Но недолго я путешествию радовалась, в дороге трудно было, а уже когда прибыли к цели своего путешествия, меня будто парализовало от ужаса – вообще не понимала, как здесь жить можно. Представляете – из центра красивого солнечного Душанбе – на окраину промозглого северного Ежовска. Из чудесной двухкомнатной квартиры с таджикскими коврами – в крохотный бревенчатый дом-развалюху без всяких удобств на вечно грязной улице. Мне тогда казалось, что жизнь моя уже кончилась и меня в могилу закопали. Что казалось маме, я не знаю, маленькая была, но боли головные у нее именно тогда начались.

Болезни болезнями, тоска тоской, а выживать надо было, ну и стали выживать. Школа музыкальная в Ежовске была, со временем мать туда училкой устроилась, но зарплата чисто символическая, слезы, а не зарплата, так что поголодать здорово пришлось, пока не научились на огороде что-то выращивать. Трудно было, мать уже давно отвыкла от подсобного хозяйства, да и не любила она этого, но когда зиму на геркулесе просидели, вопрос о любви к сельскому хозяйству отпал сам собой. Так что в мае я, считай, в школу не ходила. Вместе с мамой, жопой к солнцу, башкой в грядку, осваивали наш небольшой земельный надел. Хотя про солнце сильно сказано. Оно нас по большим праздникам баловало. Вообще погода в Ежовске – это отдельная тема. Город вечного ноября. От одной погоды повеситься можно – всегда серая муть на улице. Так что на огороде не то чтобы все цвело и пахло. Помогали прожить еще и леса кругом. Лесов там много. В них и кормились лето да осень: грибы, ягоды, орехи. Я большим спецом стала по сбору запасов на зиму. А потом и к рыбалке пристрастилась. Ежовск на озере большом стоит – Ежовое озеро называется. Так что перебивались как-то, не помирали. Ходили, правда, оборванками, что я, что мать. Но это в Ежовске не очень унизительно, там многие граждане на бомжей смахивают.

А потом мать на свадьбы стали приглашать. Она аккордеон в голодное время продать не смогла – никому не нужен был, а тут у соседей сын женился, гостей полон дом, а баянист раньше времени назюзюкался до невменяйки, ну они к маме: «Маруся, выручай!» Мама взяла аккордеон и пошла, вернулась домой поздно и с головной болью, зато с месячной зарплатой в кармане. Снискала она там на свадьбе шумный успех и славу лучшей гармонистки – что гармонь, что баян, что аккордеон. Деньги потекли рекой, мы с мамой приоделись и стали даже мечтать о поездке к морю и к солнцу, которого нам так не хватало. Но не суждено было мечте нашей сбыться, потому что пришла новая большая беда – мама стала выпивать. Свадьбы же. Не выпил – значит, презираешь. Ежовцы – народ занудный – пока не выпьешь, не отвяжутся. Ну и споили они мою мамочку совсем. Так что деньги эти свадебные нам боком обернулись. Лучше бы их не было.

Мама моя была очень хорошей и очень несчастной. И сильно меня любила. Считала себя виноватой передо мной за все – за Ежовск, за погоду, за огород. И была у нее одна, но «пламенная страсть» – желание дать мне хорошее образование, которое помогло бы вырваться из ежовской жизни. Заработать на такое образование она не могла. В Ежовске хоть и часто женились, но все же не каждый день. Зато она, когда деньги свободные появились, запихнула меня во все секции и кружки, какие в городе были. Так я занималась карате, плаванием, в детской театральной студии и музыкой дома. Это чтобы на улице не болталась и по плохой дорожке не пошла. И спорить с ней было бессмысленно – она сразу начинала плакать. А после слез – приступ головной боли, да такой страшный, что я сама от жалости к ней чуть не умирала. Вот и бегала с плавания в студию, из студии на карате, а по вечерам гаммы на аккордеоне разучивала. Не то чтобы у меня здорово все получалось, но в середнячках ходила. А мама радовалась моим скромным успехам так, будто я гений.

А потом она умерла, радоваться стало некому, и я все забросила. Школу к тому времени закончила и пошла работать официанткой в один из трех ресторанов г. Ежовска. «Веселый Ежик» назывался. Официанткой я была старательной и непьющей, что по ежовским меркам большая редкость, на жизнь денег хватало, правда, жизнью это назвать трудно. Полная беспросветка и скука. Да и стыдно мне было перед мамой покойной, вроде как подвела я ее, не получила образования хорошего. А где его в нашем городе возьмешь? И сунулась я в актерскую студию при местном кукольном театре. Театр этот – наша достопримечательность. Казалось бы – ничего нет, а театр есть. Вот такая заковыка. Для чего он нужен, да еще и студия при нем – никто не знает, но все гордятся. Детей туда по воскресеньям водят, а в будни труппа по колхозам разъезжает. За живой продукт приобщает к искусству сельских тружеников – с деньгами-то в селах трудно, так зрители тащат, кто чем богат: яйца, картошка, молоко. Народ там добродушный, с жалостью к артистам относился, как к болезным. Да честно говоря, артисты этого самого Ежовского ордена почета кукольного театра и были болезные. Сборище полоумных. В Ежовске психушки нет, так, по-моему, всех сумасшедших в кукольный театр отгружали, кого только не было в труппе! Даже один самый настоящий даун, Коля его звали. Громадный мужик с нечеловеческой силой и умом семилетнего ребенка. Встретишься с таким случайно на улице – помрешь со страху, а на самом деле – добрейшее существо, помешанное на куклах. Он у нас артистом вспомсостава считался, правда, вспомсостав только из него одного и состоял. Он нам ящики с куклами и декорациями грузил, ну и давали ему иногда с деревом или замком за ширмой постоять, так для него это большой праздник был. Он потом дерево обцелует, прежде чем в ящик уложить, и все приговаривает: «Коля-дерево, Коля-дерево». Мы его любили, привыкли к его виду страхолюдному и своим считали. Мать его на нас только что не молилась. Она парикмахершей работала, не старая еще тетка. В Коле своем души не чаяла, но везде он – придурок, а у нас на фоне остальных – вроде и ничего.

Труппа действительно та еще была – выдающаяся. Такую коллекцию собрать – сильно постараться надо. А главный коллекционер – Антон Хуанович Пинто-Гомес, главный режиссер и художественный руководитель дома дураков под названием Ежовский кукольный театр. Вот уж личность была незабываемая, оригинал из оригиналов. Один внешний вид чего стоил. Его когда народ неподготовленный на улице встречал – столбенел просто. Еще бы – идешь себе по грязюке, по дырявому тротуару, среди обшарпанных покосившихся домов, навстречу тебе – родные знакомые лица спивающихся сограждан, все тихо, все привычно, и вдруг – бабах! – навстречу чудо-юдо, наш Антон Хуанович! Волосы у него были до плеч и абсолютно белые – седина такая странная, не серая, в смысле, соль и перец, а одна соль. Сверкающая прямо-таки соль. Да еще волосы всегда чистые. Наш-то народ с помывкой голов традиционно не заморачивался. Да и, к слову сказать, мыть-то особенно и нечего было. Видимо, из-за постоянной нехватки в организмах ежовчан витамина D, который, как известно, поступает с солнечными лучами, буйной растительностью жители города похвастаться не могли. Так, две волосины в три ряда, да и те сальные. Шевелюре Антона Хуановича любая модница позавидовала бы. Просто сверкающий белый ореол вокруг смуглого лица. Почему оно смуглым было, тоже никто понять не мог. Лето у нас, как говорится, короткое, зато малоснежное. Посветит солнце слабенько июль да август, не очень-то за это время загоришь. А вот Антон умудрялся. На улице дождь да слякоть, а он как из солярия. Правда, он иногда исчезал из Ежовска – в командировки на съезды кукольников ездил, его в той среде ценили очень. Вся квартира Антона Хуановича, которая прямо при театре располагалась, дипломами разными на иностранных языках завешена была. Места пустого на стенах не найдешь. Смотрелось впечатляюще.

Чем уж этим неведомым заграничным кукольникам изделия Антоновы полюбились, простому человеку не понять. Странные они какие-то были, жутковатые. Например, имелась у него «принцесса» – только плюнешь да перекрестишься. Огромная желтая голова на маленьком зеленом тельце. Оказывается, принцесса – тыква. Но это когда тебе объяснят, а так – уродина и есть уродина. И много еще такого же в квартире Антоновой обреталось.

Он и сам на куклу здорово смахивал. Небольшой, аккуратненький, чистый – будто только что сделанный. А одежду ему театральные швеи шили. Пиджаки все больше из бархата. Его-то в театре всегда навалом: то на задник, то на ширму, то на одежку куклам. Но это не значит, что Антон служебным положением пользовался и театр обворовывал. Он для театра и главным кормильцем был. Сгоняет в свою командировку с очередной куклой-уродом и возвращается с добычей. Антон на стенку очередной диплом, а кукла с денежной премией. «Детишкам на бархатишко», – как говорил наш странный худрук.

Так вот, если его кто из неподготовленных встречал, так прямо столбенел на улице. А Антону хоть бы что, пилит себе дальше по своим делам, ни на что внимания не обращает. Волосы развеваются, полы длинного пальто развеваются, шарф развевается. Красотища! Остолбенелый гражданин постоит, постоит, головой потрясет и тоже по своим делам пошлепает, но уже прибалдевшим.

Ежовчане Антону не удивлялись. Он вроде как всегда здесь был и всегда в одном и том же виде, ну разве что шарфы у него менялись. А так – черное бархатное пальто в пол, черный пиджак бархатный и белые шелковые рубашки с отложными воротничками. И еще запах лаванды. Это у него духи такие были, без названия. А когда спрашивали, чем от него пахнет, он отвечал: «Лавандой, – и добавлял: – В чисто гигиенических целях, чтобы моль не съела. Вам известно, что моль боится запаха лаванды?»

В театре-то было известно. Везде мешочки с этой травкой лежали, потому что для кукол моль – главный враг. Это нам всем Антон внушил. С чего он такое взял, никто не знал, но раз в полгода устраивался субботник с целью выявления моли. Никто ее ни разу в театре не видел, но угроза появления ее над нашим культурным учреждением висела постоянно. Так что через каждые шесть месяцев мы перебирали нашу рухлядь в поисках мерзкого насекомого или его личинок. А рухляди было много. Антон ничего выкидывать не разрешал. Старые куклы складировались в особом помещении и доживали свой век в уважении и почете. Так что накопилось их видимо-невидимо. И вообще в театре куклы были главными, а мы уже при них – обслуживающий персонал вроде как. Да только никто не жаловался, наоборот, оберегали кукольное царство как могли, потому как податься многим из нас просто некуда было. Кругом Ежовск в своем неприглядном виде – хмурый, злой, полуголодный, пьяный и вечно сквернословящий. А у нас – странные куклы, юродивые артисты, да маленькие дети. Загляденье!

Однако как меня занесло в воспоминаниях! Сначала Академия, потом Ежовск… Это все Антон виноват. За те три года, что он меня опекал да воспитывал, сумел вбить в мою бедную голову, что фантазии или воспоминания – так же реальны, как сама жизнь, и неизвестно еще, что реальнее. «Ну сама подумай, – говорил он мне, – разве ты не кукла в чьем-то спектакле? Сначала режиссер решил, что ты будешь официанткой в ежовском заплеванном ресторане, но ты оказалась слишком хороша для такой роли, он пожалел тебя и придумал кое-что получше: ты стала артисткой. Не надо делать такое лицо, я знаю, какого ты мнения о нашем театре и обо мне. Видел я, как ты крутишь пальцем у виска за моей спиной, когда тебе что-то не нравится. Ну что ж, примадонна имеет право быть капризной, это естественно. Было бы нелепо, если бы прима была скромна и покладиста, не хотелось бы мне иметь такую приму в труппе. Но анархии и саботажа я не потерплю! – строго повышал он голос. – Все должно быть в рамках вкуса! Ты меня поняла?»

А рамки вкуса определял он – Антон Хуанович Пинто-Гомес, и никто другой. Например, была у нас в труппе семья алкашей – Борис и Клава Козины. Так вот, им разрешалось играть пьяными, но пьяными до определенного предела. Если они приходили на спектакль аккуратно одетыми и причесанными, Антону было плевать, что от них сильно потягивало перегаром.

– Это не нарушает художественной целостности. Пьяницы должны пить, иначе они не были бы пьяницами. А пьяниц русский театр знал неисчислимое множество. И некоторые из них были великолепными и пьяницами и артистами. Я не буду называть имен, вы их и так знаете.

Но стоило Клавдии припереться раскосматой и с подбитым глазом, она была тут же с позором изгнана из театра. На свою беду она решила еще и повыступать, права покачать, но только рот раскрыла, чтобы высказать все, что думает, по поводу нашего театра и его художественного руководителя, как Антон сморщился и сказал:

– Фу, какая гадость.

И велел Коле-дереву «отнести пьяную женщину домой».

Коле два раза повторять не надо: взял Клавку поперек туловища и понес словно куклу через весь Ежовск. Она орала, визжала, царапалась, только все без толку. Притомилась в Колькиных лапах и домой была доставлена тихой и пристыженной. Через неделю приползла чистенькой и умытой, с замазанными остатками фингала, с челобитной до царя нашего батюшки свет Хуаныча. Царь был строг и определил ее дворничихой на два месяца, чтобы не повадно было. Она опять разъярилась и плеваться начала.

– Да я, да чтоб дворничихой, да ноги моей здесь больше не будет!

И убежала взбешенная. Антон только вздохнул. А Клавка побесилась-побесилась на стороне и обратно к нам подалась. Пришла молча, метлы взяла и давай листву мести на театральной площади. Так два месяца и промела в молчании, пока на доске объявлений приказ не вывесили: «Зачислить Клавдию Козину в труппу театра артисткой 12 категории».

Хватит, хватит вспоминать. Это бессмысленно. При чем здесь Антон, Коля-дерево и Клава Козина? Было и прошло, и быльем поросло. Рухнуло наше кукольное царство, нет его больше. Началась другая пьеса, где Света Хохрякова давно уж не Света, а Пеппита. И дела у этой Пеппиты хуже некуда. Кругом облом. И в пьесе нынешней куколке с зелеными волосами не поздоровится, сломают, не пощадят, разобьют на мелкие кусочки.

А может, и пора? Лет мне, конечно, не очень много, но это по человеческим меркам. А по кукольным? У нас в театре кукол на покой заслуженный отправляли после определенного срока. Куклы живы, пока они нужны и пока их любит кто-то. А кто меня любит? Любила мама, потом Антон, да еще может дети меня любили, когда я артисткой была, да сказки стоя за ширмой им разыгрывала. А сейчас никто меня не любит и никому я не нужна.

От этой мысли я вздохнула, и стало мне вдруг очень легко и очень спокойно. Раньше-то всегда плакала или тосковала, когда так думала. А сейчас обрадовалась. А что? Может, и в самом деле хватит? Наигралась от души, чего только со мной жизнь не вытворяла. Все успела, все попробовала, и хорошего и плохого, и вроде все поровну. Закончить бы как-нибудь поэффектнее.

Я опять села и уставилась на океан.

План созрел мгновенно. Я утону. Вот он океан – передо мной, без конца и края. Надо только заплыть подальше, чтобы сил возвращаться уже не было. Как в «Мартине Идене». Да здравствует мировая литература! Ура!

Я вошла в воду и задумалась, не должна ли что-нибудь сделать напоследок? Да нет, вроде ничего. Только поглядеть на остров. И я поглядела. Что ж, прощай Чалунгва, мираж зеленый в бесконечном океане. Ты прекрасен, ты идеален, и не твоя вина, что безобразные существа, именуемые людьми, оккупировали твои золотые песчаные берега. Потерпи, они скоро уберутся в свою далекую холодную страну, а ты останешься сиять под солнцем экватора и восхищать Бога своей красотой. Прости и меня, если я нарушила невольно твою гармонию, но надеюсь, что из всех прибывших принесла тебе наименьшее зло. Если есть рай, то он выглядит именно так, как ты, Чалунгва. Прощай, прости – я уплываю.

И я поплыла. Четыре гребка – вдох, четыре гребка – вдох – как учили в секции по плаванию. Видишь, мамочка, ты была права, когда говорила, что все в жизни пригодится. Не зря, оказывается, я наматывала километры в хлорированной воде занюханного ежовского бассейна. Теперь я плыву в Тихом океане, и моего умения и сил хватит, чтобы уплыть далеко-далеко, чтобы уплыть навсегда от моих многочисленных врагов. Четыре гребка – вдох, четыре гребка – вдох.

«Главное – чувство воды! – кричал мне тренер с бортика. – Чувствуешь воду?»

Ничего я тогда не чувствовала, кроме хлорки.

«Нет! – кричала я в ответ. И тренер сердился, топал ногами по потрескавшемуся белому кафелю. – Бездарь, бестолочь. Вода – это стихия, ее надо любить, ей надо отдаться!»

Ах, Иван Петрович, Иван Петрович! Жаль, что вы не видите вот этого заплыва. Вы гордились бы своей ученицей. Четыре гребка – вдох… Стоп машина, немного подустала, дыхание стало сбиваться. Надо отдохнуть. Я перевернулась на спину и легла звездочкой – отдышаться… Солнце припекало здорово, но ничего, обгореть не успею, а если и обгорю, то невелика беда, напоследок-то. Я лежала, распластавшись в теплой воде под солнцем в зените, и была абсолютно счастлива, мыслей не осталось никаких. Я закрыла глаза и, кажется, даже стала засыпать. Волны покачивали меня, словно баюкали, и в голове в такт ритму волн плескались два слова: «Я счастлива, я счастлива…» И вдруг меня пронзил страх, мгновенный и острый. «Акула», – подсказало испуганное тело, и я закричала истошно, как будто кто-нибудь мог мне помочь. Я орала и бессмысленно колотила руками и ногами по воде, способность соображать пропала совсем, и я бы, наверное, утонула, окончательно выбившись из сил, утонула бы позорно и бесславно, а не как романтическая героиня, если бы Джонни не надоела моя истерика и он не ткнул бы меня в бок своим скользким носом. От боли и неожиданности я скрючилась, захлебнулась и погрузилась в воду. Еще ничего не соображая, я рефлекторно ухватилась за плавник, и Джонни вынес меня на поверхность. Он плыл не быстро, пока я отплевывалась и откашливалась, а когда, по его мнению, я пришла в себя, начал набирать скорость. И мы неслись с ним, разрезая изумрудную воду океана, и я опять была счастлива.

Джонни был огромным дельфином, и у нас с ним был роман. Платонический, естественно, но полюбили мы друг друга с первого взгляда. Дело было так.

Началось все в день нашей высадки на остров. Но высадка была не объявленной. Наоборот, организаторы затуманили все до предела. Это же суперигра, и им надо было придумать что-то экстраординарное. Они и придумали. Объявили всем участникам, что мы едем на спецприем к губернатору Корунда-сити в его загородную резиденцию. Нарядили всех девчонок в вечерние платья, а парней в смокинги и посадили на огромную красивую океанскую яхту. Два часа мы на ней плыли, а они нас снимали. Такая вот роскошная буржуазная жизнь. Оркестрик в национальных костюмах наяривает латиноамериканские песенки, официанты из местных предлагают дамам и господам шампанское и омаров, а эти самые дамы и господа кривляются изо всех сил перед камерами, изображая радость бытия и еще что-то, им одним ведомое. Я-то в сторонке от праздника жизни прохлаждаюсь, меня камеры не донимают. Как-то не очень я вписывалась в их сногсшибательную картинку. Ну, во-первых, я одна была не в платье. Так как к тому времени уже давно в эфире не появлялась и зрители меня практически забыли; решено было напомнить телеаудитории, кто я, собственно говоря, такая. А я кто?

Выпускница Академии успеха-5, имидж – плохая девчонка, кликуха – Пеппи. Покрасили мне опять волосы в зеленый цвет и обрядили в длинные шорты. Получилось, честно говоря, не очень. За время моей полудобровольной ссылки в Ежовск я порядочно растолстела и в таком наряде выглядела как взбесившаяся свиноматка из уголка Натальи Дуровой. Творцы почесали в затылках, расстроились, а потом плюнули, велели мне срочно худеть и в кадр не лезть, а камерам держаться от меня подальше. Вот я и лежала послушно в тенечке и наблюдала, как рушится великая задумка режиссуры Спецпроекта. Потому что партисипанты (это участники Суперигры) поизображали леди и джентльменов, да и стали напиваться. Тут режиссеры сообразили, что сценарий их под угрозой, и запретили винишко детишкам подавать, но было уже поздно. Джин из бутылки был выпущен и начал творить свои безобразные дела на палубе роскошной губернаторской яхты.

Сначала завязалась драка между партисипантами и нежелавшими больше подавать вино и ром официантами. Конечно же ее начал Илька, он же не привык к отказам. Сначала Илька вроде как всем доволен был, посматривал на все хозяйским глазом да кивал милостиво и показывал большой палец, мол, «круто». Потом начал раздражаться: все плывем да плывем, скучно, херня какая-то. Пошел к капитану разбираться, где, мол, эта самая резиденция губернаторская. Капитан ему карту развернул, пальцем куда-то тычет и по-английски лопочет, далеко еще, мол. Илька решил сам порулить и приказал капитану скорость яхты увеличить, а седой капитан попросил сеньора покинуть рубку. Сеньор Ильдар стал орать, что он и капитана, и яхту, да и губернатора этой самой Корунды сраной может купить с потрохами, что у него самого три яхты и что «всякая голожопая обезьяна не смеет ему приказывать».

Капитан про обезьяну-то вряд ли понял – Илька по-русски орал, но матросов позвал, и те доставили орущего сеньора Ильдара на палубу. Все это было снято, но лица у операторов были растерянными и испуганными. Стали они прозревать, что за клиент им достался. Поэтому снимать-то они снимали, но на режиссеров вопросительно поглядывали, а те тоже с лица спали, настроение у них испортилось. Попробовал один партисипанта Калганова урезонить, но услышал в ответ: «Отвали от меня, педераст, пока я тебя не изувечил». Он и отвалил; режиссура срочно заперлась в одной из кают для мозгового штурма, а в пока они думали, на палубе, как пожар в джунглях, разгорался скандал. Официанты в ответ на Илькины приказы принести выпивки только улыбались и качали головами: «Ноу». Я-то знала, что это они зря – и улыбались, и отказывали. Пусть бы пил, сколько влезет, глядишь, напился бы и уснул, уложили бы его проспаться – все бы и обошлось. А тут «Ноу» и «Ноу». Ну и в ответ на очередное «Ноу» Илька врезал по улыбающейся физиономии официанта со всей дури. Тот аж упал от неожиданности, а Илька накинулся на него, лежащего и начал дубасить ногами куда попало. Другие официанты-корундосы побросали свои подносы и бросились выручать своего амиго. Корундия – страна малоразвитая, дикая, жители ничего не знают про Большого Папика и его сыночка, вот и повели себя как непуганные идиоты.

А на выручку Ильке бросилась вся банда, шестерки его, дружбаны типа. И началась потеха. Куча-мала на палубе губернаторской яхты из официантов, ледей и джентльменов. Где кто не поймешь, официанты-то тоже при смокингах и бабочках, все орут, визжат, а обалдевшие операторы это великолепие снимают. Пока режиссеры не прибежали и не заорали: «Стоп кадр!»

Кто-то помчался к капитану, тот выслал матросов и всю эту кучу-малу растащили по каютам. Про меня в суматохе окончательно забыли, и я имела удовольствие наблюдать продолжение происшествия.

Пока партисипанты бесились в запертых каютах, все съемочники собрались в кают-компании и решали, что делать. Седой капитан что-то орал и активно размахивал руками. Слышно-то мне было не очень – окна кают-компании закрыты, а шезлонг мой достаточно далеко от тех окон находился. Я, конечно, могла бы и поближе подобраться, но решила на рожон не лезть и издалека наслаждалась истерикой всесильных творцов Главного канала. Что-то они гундели в ответ красавцу капитану и в свои ручные часы пальцами тыкали. Я так поняла: потерпи, мол, старичок, немного осталось. Долго они так препирались, пока капитан, махнув рукой, не убрался к себе в рубку. Яхта резко набрала ход, и вскоре на горизонте появился остров. Я его и разглядеть-то толком не успела, когда завыли сирены и наш звукорежиссер заорал: «Внимание, внимание! Тревога! Досрочная высадка, всем немедленно покинуть яхту! В борту пробоина, яхта под угрозой затопления, срочная эвакуация! Всем участникам надеть спасжилеты и прыгать с правого борта, плыть по направлению к острову. Без паники, все под контролем!»

Но паника началась. В небе откуда ни возьмись появились два вертолета и стали кружить над яхтой. Мне было видно, как операторы чуть не падали с них, стремясь запечатлеть сверху все, что творилось внизу, на воде заревели моторные лодки, тоже набитые операторами. Яхта не собиралась тонуть, но партисипантам с пьяных глаз и после драки это было невдомек, и они заметались, как крысы, по палубе. Девки плакали и выли, потеряв от страха остатки разума, нацепили поверх вечерних платьев оранжевые спасжилеты из пенопласта и полезли в спасательные шлюпки, закрепленные на палубе, девок оттуда стали вынимать и тащить к правому борту, куда уже успели примчаться лодки с операторами, готовыми запечатлеть грандиозную высадку грандиозного проекта. Мужики, надо отдать им должное, успокоились пораньше, уже толпились тоже в спасжилетах и только матерились для мужественности.

– Заткнитесь, бляди! Мы не тонем! Высадка!

Вот тут-то и появились дельфины. Первыми их заметил один из операторов и заорал:

– Дельфины!

И все сразу увидели стаю, она неслась в нашу сторону, словно спешила насладиться зрелищем и принять участие в человеческой забаве. Дельфины выпрыгивали из воды и переворачивались в воздухе, их летящие тела сверкали на солнце, и картина была просто сказочная.

Сначала я решила, что стая дрессированная, уж очень вовремя они появились и уж слишком картинно себя вели, как на заказ. Но потом поняла, что для режиссеров и операторов появление стаи дельфинов – такая же ошеломляющая неожиданность, как и для участников. Режиссеры орали:

– Снимайте дельфинов! Снимайте!

И все камеры развернулись в сторону этих красавцев. Они подплыли совсем близко к нашей яхте, продолжали развлекаться прыжками и ныряли, кружа практически на одном месте, словно приглашали людей повеселиться вместе. Но люди вели себя как истуканы, одни застыли за камерами, а другие – просто так, открыв рот.

Дельфины попрыгали, попрыгали и заскучали. Я просто кожей почувствовала их разочарование. Они, как маленькие дети, примчались с середины океана, думая, что их ждет что-то замечательно интересное и веселое, а тут обыкновенные зануды.

Они уже собрались уплывать, и мне показалось, даже развернули в сторону открытого океана свои острые носы, когда я сиганула к ним с правого борта губернаторской яхты без спасательного жилета.

Дельфины обрадовались и закружили вокруг меня затейливым хороводом.

– Привет! – кричала я им и трогала их серые бока. – Привет, меня зовут Света! Привет!

И они тоже здоровались со мной, честное слово, я видела их хитрые веселые глаза, они разглядывали меня, а я их, и друг другом мы остались довольны. Но они, конечно, были стократ красивее меня. Они были совершенны. Сколько я с дельфинами хороводилась, не знаю, время остановилось, пока Джонни не поднырнул под меня несколько раз. Он словно говорил: «Аллё! Подруга! Кончай сюсюкать, пора плыть».

А когда я, наконец, поняла, то ухватилась за благородно подставленный плавник, и мы понеслись к острову. Я ощущала себя Фрэзи Грант, я бежала по волнам и была всесильной.

На яхте же началась суматоха. Когда мы с дельфином порядочно удалились, режиссеры сообразили, что снимать больше нечего: либо на лодках надо гнать за нами, либо заняться оставшимися. Решили заняться оставшимися. Потому что Света с дельфином – это круто, конечно, но потенциальный герой – Ильдар Калганов – на борту, и надо бы осветить его высадку, а то там, в Москве, могут не понять.

Слава богу, к тому времени все уже поуспокоились, ну и посигали в воду с мужественными лицами. Все пошло по сценарию: вертолеты сверху гудят, в воде между ног подводный оператор крутится, ну и с лодок камермены стараются ни малейшей подробности не упустить. Поснимали, поснимали, потом всех из воды вытащили и в лодки усадили. Так в лодках к острову и повезли. Это я уже с берега наблюдала, с береговой съемочной бригадой. Мое-то прибытие на остров Чалунгва было просто сногсшибательным. Они там чуть камеры свои дорогие не пороняли. Стоят себе на бережку, покуривают, ждут, когда двадцатку уродов-партисипантов к острову доставят, знают, что заварушка там какая-то, на яхте, видать, расслабились, дело долгое. И вдруг, нате вам пожалуйста, Афродита с зелеными лохмами верхом на дельфине. Еле камеры успели включить. Так что запечатлели с трех точек, как я дельфинами была доставлена на мелководье, как дельфины еще покружили вокруг меня, как я с ними прощалась, а самого здорового целовала в скользкую спину и орала:

– Я люблю тебя, Джонни!

Почему Джонни – не знаю, но он не возражал. По его глазкам видела, что доволен. Даже что-то повизгивал мне в ответ. Долго мы с ним миловались, уже вся стая отплыла, а он все не мог со мной расстаться. Но пришлось. Отплыл подальше и вдруг «свечку» сделал – проехал вертикально на своем здоровом хвосте. Съемочники аж захлопали от восторга – ясное дело, не каждый день такое поснимаешь. Я долго махала рукой своим неожиданным приятелям, стоя по пояс в воде, пока они совсем не скрылись из виду, и вдруг враз обессилела – еле выбралась на берег и рухнула на песок под камеры. Вот тут Славка и подскочил ко мне. Он был главным по береговой съемке.

– Что это было? – спросил ошалело.

Но я ничего ответить не смогла, только тяжело дышала.

– Воды, воды ей! – заорал Славка.

Мне принесли пластиковую бутылочку, я попила, и Славка снова дал камерам знак снимать.

– Что это было, Светлана? – опять ласково спросил он.

– Это был заколдованный принц, он увидел и полюбил меня с первого взгляда, а я его. И скоро он заберет меня в свое морское царство. Вот как-то так.

– Стоп камеры! Она не в себе!

Славка обиделся и оставил меня в покое. Смешной! Что я могла ему ответить, особенно тогда? Потом-то версия у меня появилась. Скорее всего Джонни был когда-то военным дельфином в какой-нибудь хорошо вооруженной стране, уж больно он к людям снисходительно относился. А потом ему служить надоело, и он дезертировал. А почему ко мне любовью воспылал – кто его знает. Может, я на его тренершу из прошлой жизни смахивала, а может, мои зеленые волосы ввели его в заблуждение, и он решил, что я русалка, а своим помогать надо. Но факт остается фактом. Он полюбил меня, а я его, и любовь наша документально запечатлена в видеоматериалах Главного канала TV.

Там еще много чего запечатлено. Прибытие остальных партисипантов на остров Чалунгва, конечно, тоже есть. После моего триумфального появления они смотрелись, прямо скажем, слабовато. Ну довезли их на лодках до нужного места, дальше они сами в воду попрыгали и уже последние метры плыли. Вышли на берег и давай обниматься и целоваться. Встреча на Эльбе практически. А камеры вокруг бегают, режиссеры суетятся. Полный кайф для бывших «успешников». Они, мои коллеги бывшие, вообще питают не очень здоровую любовь к камере. Патологическое желание все время перед ней кривляться, на все пойдут ради этого, и на подлость любую, и на подвиг любой. Вот чего девок академических на остров Чалунгва занесло? Они же все раскрученные, известные, богатые да избалованные, сидели бы в Москве да наряды меняли. Нет. Лучше голодать да москитов кормить, только чтобы снимали день и ночь. Я поражалась им до глубины души и даже восхищалась: им на все трудности плевать было, если камера рядом болталась.

Ну и понятно, мой экзотический роман с Джонни им как спица в печень, все внимание нам, понимаешь, а им фиг с маслом. Они пытались как-то пристроиться, «Джонни, Джонни!» – кричали, как только дельфин приплывал, хотели моего дружка сделать общественным достоянием, рыбкой прикармливали, особенно Илька старался. Но Джонни всю рыбу сожрет, а близко к себе никого не подпускает, только меня. Ну все и злятся. И партисипанты, и съемочники, которым особой радости не было каждый день зеленоволосую дегенератку снимать, а куда денешься? Стали они ко мне подкатывать, повлияй, мол, на своего-то. Пусть хотя бы Калганова покатает на спине. Вот тут у меня крыша и поехала от своего величия. Так-то я ничего, вменяемая, самокритично к себе отношусь, знаю, что ничего особенного собой не представляю. А тут первый раз в жизни такая кодла людей, которые и богаче меня в миллион раз и знаменитее, передо мной унижается и подлизывается. Стала я практически королевишной на острове Чалунгва. Даже Илька решил со мной резко задружиться.

– Светочка, Светочка, пойдем рыбки для Джонни наловим! Светочка, Светочка, давай я помогу тебе костер разжечь!

И Светочка такая первая по красоте и таланту по острову разрезает да милые улыбки в камеры посылает. Это же ужас, как даже маленькая власть человека меняет. Оглупляет очень. Почему я тогда решила, что от меня действительно что-то зависит? Сбрендила, видать. Я же женщина взрослая и не совсем глупая, ситуацию просекала. Спросит Большой Папик у продюсеров Главного канала в Москве: «Что за дела? Почему какая-то засратая Пеппи на дельфине катается, а не мой сынок? Я вам за что, падлам, деньги плачу?» Что продюсерам отвечать? Действительно, неувязочка. Илька должен быть первым, лучшим и самым ярким везде и во всем, заказ ясный и определенный. А тут такая засада – история с дельфином. Можно, конечно, эту историю долбаную вымарать на фиг, но рука не поднимается, больно интересная история-то. Приплыл дельфин ни с того ни с сего из середины океана и такие чудеса перед камерами творит, что только держись. Да такое даже в самых смелых мечтах не привидится. А продюсеры, они хоть и продажные, но все же творцы. И шлют они депешу в Корунду: «Действовать через Хохрякову кровь из носу – снять Калганова с дельфином».

Стали режиссеры меня на свои заседания на Большую Землю вывозить.

– Светлана, ты должна нам помочь, весь проект застопорился: пока проблему с дельфином не решим – не можем двигаться дальше.

Ну а Светлана пальцы веером:

– Ну не знаю, не знаю…

Стали они меня покупать тогда:

– Сделаем тебя второй. Ильдар, естественно, первый. Победитель Суперигры, ну а ты будешь вторая. Его, так сказать, верная подруга. Годится?

Ну и головка моя закружилась. Представила себе триумфальное возвращение на родину и продалась.

Стали мы с Илькой не разлей вода. Даже спали рядышком, это кому-то в дурную голову пришло, что он должен моими запахами пропитаться. Да и Илька, сволочь, очеловечился. На острове совсем другим стал. Я же говорю – он чистый псих, а психи, когда им надо, могут быть очень обаятельными и привлекательными. Вот и он стал белым и пушистым. Лицо доброе, глаза лучистые, улыбка открытая. Загляденье, подарок съемочной группе. После яхты-то они здорово напряглись, снимальщики наши. Деньги деньгами, но как из этого чмо супергероя делать – вопрос каверзный. А тут – снимай не хочу.

Калганов строит дом, Калганов ловит рыбу, Калганов обследует джунгли, Калганов находит источник. Из источника этого воду пить категорически запретили, привозили нам на остров покупную в больших бутылках, а потом переливали в глиняные кувшины, так что «неформат» в кадр не попадал. В общем, в Москве продюсура писала от восторга. Все шло отлично, «только бы эту историю с дельфином добить – и мы в шоколаде». А добивать «историю с дельфином» должна была я – Пеппи, она же Светлана Хохрякова. Ненавижу себя ту, просто ненавижу. Так мне вдруг понравилась вся эта бодяга – в первачах ходить, что просто сил нет. Каждый мой поступок и даже движение фиксировались камерами, и меня прямо раздувало от собственной знаменитости. Пеппи нашла банановое дерево, а это не сняли. Как же так! Подлость! Чего вы снимаете, придурки, самое главное остается за кадром! Устроила целую истерику.

Они, правда, все равно не пошли запечатлевать это самое дерево. Потом-то до меня доперло, что деревце не совсем форматное. Они его специально подсадили еще до игры, бананы-то на острове не растут, и это дерево тоже не прижилось, листья пожелтели, а плоды зеленючие. Но это я потом дотумкала, а тогда чувствовала себя кормилицей всего нашего племени.

Правильно я в школе учила, что бытие определяет сознание. То мое бытие лишило меня сознания совсем. Стала я такой же, как и все академистки – чванливой и самовлюбленной дурой. Но «час икс» приближался. Лирика лирикой, в смысле – быт на острове, а оседлать дельфина Калганов должен, так что давай Пепита, отрабатывай свою звездность. Стала я Джонни потихоньку к Ильке приучать. Он приплывет, красавец мой, я к нему в воду, а за мной Илька осторожненько.

Джонни вокруг меня кружит, играется, а я ему на Ильку показываю и приговариваю:

– Это Ильдар. Ильдар хороший, хороший.

Лучше б я себе тогда язык откусила. Дельфин-то умнее меня был, не очень моим словам верил – я по глазам его видела, но стал Ильку потихоньку к себе подпускать. Играть с ним не играл, но пару раз дотронуться до себя позволил. Вот счастья-то у съемочников было – чуть с лодки не попадали. Но катать Ильку – ни в какую. Перетерпит его прикосновение и быстро отплывет, и смотрит на меня оттуда – «Кончай, мол, дурака валять!».

Долго тянулась моя дрессура. Джонни ведь не каждый день приплывал, у него и свои дела были, мне неведомые. Ну а у нас свои, людские, партисипантские – выживать на острове необитаемом. Остров действительно необитаемым был, типа заповедника. Но снимали там часто. Корунда сдавала свой островок для всяких проектов телевизионных. Многие страны там свои реалити-шоу производили. Удовольствие это, прямо скажем, не дешевое и раньше Главный канал сюда не совался даже – слишком накладно выходило. Ну а тут Большой Папик раскошелился. «Где снимают?» – «В Корунде». – «Вот и мы там снимать будем».

Сказано, оплачено, сделано – Российский флаг гордо развевается над заповедным островом маленькой нищей латиноамериканской страны. А мы под этим российским триколором варганим свое реалити-шоу.

«Реалити» оно было очень относительно, скорее, просто телешоу с элементами «реалити». Ну, например, начали дом строить. Дом – громко сказано, большой навес, чтобы укрыться в случае дождя. А из чего строить-то? Рубить деревья нельзя – заповедник. Приволокли с Большой земли огромные бревна. Надо было выкопать ямы, укрепить там эти самые бревна, а потом на них сооружать навес. Ну все партисипанты с энтузиазмом схватились за лопаты и давай землю ковырять. Вырыли две ямы и охладели к физическому труду.

– Пошли лучше загорать!

И пошли. Улеглись на золотом песочке рядком, солнцезащитным кремом намазались и лежат. Режиссеры им:

– Надо строить!

А те в ответ:

– Это не наша обязанность!

– А в чем же ваша обязанность?

– Людям радость приносить своими песнями.

Это Руслан Зайкин ляпнул. Он всегда самый простодушный был. Хвать свою гитару и давай гнусавить прямо в камеру: «Твои губы словно розы без шипов». У операторов аж лица перекосились. Выключили камеры и бежать от него куда глаза глядят. Не удалось Руслану пропиарить свой единственный хит. Других песен он просто не знал.

Одна я со столбами возилась. Не потому что сознательная, а как-то мне в охотку пошла вся эта жизнь на острове. Я ожила, встрепенулась. Мне все нравилось. Даже мои соплеменники иногда симпатичными стали казаться. И Илька. Иногда я лежала рядом с ним ночью, смотрела на его профиль и думала: «Как правильная жизнь меняет человека. Ведь он почти красавец здесь, на острове, а там, дома, мне казалось, что он воплощение всего самого ужасного, и все это отражается на лице. И лицо его казалось мне там безобразным, и я не понимала совершенно искренне, как миллионы девчонок-фанаток влюбляются в Ильдара Калганова – этого урода из уродов. И как могла в него влюбиться Маняша. А теперь смотрю на это юное беззащитное лицо и вижу, что черты его почти правильные. Губы слишком пухловаты, но это даже трогательно. Может, он не такой ужасный, как я думаю. Просто условия жизни и люди, его окружавшие, заставляли быть исчадием ада, а здесь экваторские ветры вымели из него всю гадость, и вот лежит – нормальный пацан». С этими мыслями я и засыпала. Луна там очень большая, в Корунде. Это она на меня так действовала.

Так что строительством дома одна я занималась, ну иногда Илька подойдет поможет. А много я одна настрою-то? Режиссура поняла, что новоселья ждать до скончания века придется и нагнали корундосов. Те за полчаса возвели нам хоромы. А уже партисипанты последние пальмовые ветки на крыше уложили для камер. Илька руководил. Будущий политик должен уметь руководить людьми. Это и была главная фишка проекта. Как Илька руководит людьми и как благодаря ему двадцать отчаянных смельчаков выживают на острове, полном опасностей. Опасности, естественно, были запланированы и хорошо организованы. Пять лучших спасателей страны из МЧС всегда были под боком, у них даже палатка своя стояла в дальнем конце острова, чтобы ни в коем случае в кадр не попасть. Командировку эту спасатели воспринимали как отпуск-награду за свои предыдущие заслуги и с нами особо в отношения не вступали, да и запрещено это было правилами игры.

Ну вот, с первой задачей Ильдар справился на ура – организовал людей и выстроил дом-красавец для защиты соплеменников от стихии. За это получил десять баллов – на совете племени решили. Собирается совет племени в красивейшей пещере, освещенной факелами, и решают тайно, кто сколько баллов получил за участие в жизни племени на данном этапе островного обитания. Так вот, Илька – 10 баллов, я – 8, остальные по 7. После третьего Совета начинается выбывание, т. е. набравший меньше всех баллов отправляется домой. Домой отправляться никто не хотел. Все хотели пиариться. Продюсеры велели своим подопечным певцам и певичкам «сидеть до последнего». Мне одной никто ничего не велел. Наоборот, в Москве меня ждали, но ждали неприятности. Правда, я про них даже не вспоминала. Они были на другом конце света. А здесь – лазоревые небеса, ослепительное солнце, бесконечный теплый океан, дельфины и киты. Всегда бы здесь жила. Да и умерла бы здесь, под этими кокосовыми пальмами. Вот чего-чего, а кокосов было навалом. Они и являлись нашей основной пищей, палочкой-выручалочкой. Накормить народ – это был второй подвиг Геракла – Ильдара Калганова. Сначала на первые дни нам сухой паек выдали – немного консервов, соков. Мы это быстро схомячили, а дальше должны были пропитание добывать самостоятельно. Тут все партисипанты подрастерялись. Как это «добывать»? Им, конечно, было сие неведомо, все они или из богатеньких, или из подзабывших бедность семей. А мне ведомо. Я ежовские леса и озера не забыла. И пошла у меня пищедобыча на ура. Сначала я нашла всю растительность, которую для нас организаторы насадили. Найти ее легче легкого было, она подвялая была – не прижилась на острове, но в пищу пригодная. Например, те же бананы зеленые, так их в рот не возьмешь – гадость гадостью, а если запечь в углях – как сладковатая картошка «пионеров идеал». Потом их местная картоха – хлебное дерево, лимоны дикие, тростник сахарный. Здорово! Естественно, главным кормильцем все же Илька считался, ну а я уж при нем. Так что на следующем Совете племени у него опять десятка – высший балл, а у меня – 9. Все остальные далеко отстали, мы, так сказать, в лидерах безусловных пребывали, все чин чинарем. Ну и насели на меня со всех сторон: «Давай, Света, с дельфином ситуацию разруливай». Илька мне практически дружбаном стал, а для дружбана – чего не сделаешь. Вот я и стала разруливать.

Сидим мы как-то с Илькой, костерок наш раздуть пытаемся, а дело это непростое в условиях 100 %-ной влажности. Вдруг со всех сторон как заорут:

– Света! Света! Дельфин!

Это, значит, Джонни объявился, до этого он два дня пропадал, и все дико нервничали. А я сижу на карачках да дую на угольки, вроде как и не собираюсь на свиданку. Илька меня за руку схватил и говорит:

– Света, пожалуйста, прошу тебя!

И аж дрожит весь, так ему хочется верхом на дельфине прокатиться. Я взглянула на него – ребенок ребенком, лицо жалобное, беззащитное. В тот момент все ему простила, такое на меня великодушие накатило!

– Пошли, – говорю. Взяла его за руку и повела как ребенка к берегу.

А на берегу уже полная боевая готовность, камеры как пулеметы – одна на нас, вторая на Джонни, а третья в лодке. Джонни меня увидел и давай выкаблучиваться. Выпрыгнет высоко, несколько раз перевернется в воздухе, нырнет, морду свою высунет вертикально, пропищит что-то, опять нырнет, только теперь хвост свой огромный над водой выставит и помахивает им, приветствует меня. Зрелище сногсшибательное.

А я Илькину ладонь из своей не выпускаю.

– Привет, Джонни! – кричу. – Привет, красавец!

Илька от волнения слова произнести не может, идет за мной послушно в воду. Как по пояс зашли, Джонни к нам подплыл осторожно, я дельфина одной рукой глажу, а второй крепко Илькину ладошку держу, а тот стоит как вкопанный в воде, во всем на меня полагается. Мне Ильку совсем жалко стало, как старшей сестре младшего братика. Почувствовала ответственность за этого человечка и сейчас, и в будущем. И решила, что все для него сделаю и от всех врагов защищу. Странные существа женщины, честное слово. Иногда такое учудят, что только диву даешься. Это я про себя в данном случае.

У Джонни тоже настроение изменилось, видно, почувствовал мой эмоциональный благородный порыв и присмирел из уважения, прямо-таки застыл в воде. Я наши нерасцепленные ладони ему на плавник положила и говорю тихонько:

– Плыви, Джонни, только медленно, не напугай Ильдара, это мой братик.

Джонни вильнул хвостом и поплыл. Тишина стояла обалденная, съемочная группа дышать боялась, только мотор у лодки затарахтел, это рядом с нами камермены пристроились, но без своих идиотских указаний: «Смотри в камеру, не щурь глаза», молча снимали торжественный момент. Так мы и плыли. Одна я что-то приборматывала: «Молодец, Джонни, спасибо, а теперь побыстрей!»

Ну, дельфин просьбу выполнил и скорость прибавил. И понеслись мы триадой по океану. Такой восторг меня охватил, что стала я орать во все горло:

– Жизнь прекрасна! Ура! Все будет хорошо!

И Илька засмеялся и тоже стал что-то орать, только я не слышала что, поглощенная восторгом момента. Мне, правда, тогда казалось, что я победила все свои беды и что с этой минуты жизнь моя пойдет по-другому, я теперь ведь не одна – у меня есть дельфин Джонни и друг, почти брат – Ильдар Калганов.

И вдруг сквозь мою безумную эйфорию я услышала слово: «Сука! – Это мне, оказывается, мой братик Ильдар давно орал. – Теперь отваливай, сука полоумная, я один теперь!»

Я заткнулась, но окончательно в ситуацию не въехала. Джонни-то въехал, я почувствовала, как он нервничает, плывет медленно и как-то подрагивает или мне казалось… Я взглянула на Ильдара и увидела прежнее мурло, даже еще страшнее – глаза налились кровью и как-то выкатились из орбит, губы стали фиолетовыми, огромными, как у негра, и дрожали от ненависти. Брызгая слюной, эти губы грязно матерились и орали:

– Убью, если не отвалишь!

Отваливать и подальше надо было немедленно, мозг мой отчаянно подавал сигнал опасности, но я просто глаз не могла отвести от жуткого лица моего «братика» Ильдара. И получила в лоб. Это Илька мне свободной рукой заехал. Удар получился несильный, но от неожиданности я выпустила плавник и погрузилась с головой в воду. Когда вынырнула, на воде уже вовсю шел морской бой. Джонни мутузил Ильдара Калганова, как мячик. То еще было водное поло. Бил его хвостом, разгонялся и поддавал своим длинным носом. На лодке как-то пытались вмешаться в ситуацию, но без толку. «Братик» Ильдар уже захлебывался и не матерился, зато с лодки несся трехэтажный отборный. Еле-еле операторам удалось за волосы втащить Калганова-младшего в лодку; Джонни шарахнул по лодке хвостом, и там взвыли:

– Уйми свою скотину!

Это, видимо, адресовалось мне. Из последних сил я крикнула:

– Джонни!

Дельфин помедлил и ринулся ко мне. Дождался, когда я кое-как уцеплюсь за него, и поволок к берегу. Я болталась на воде как вареная сосиска. Он доволок меня до мелководья, и когда я слабеющими ножонками нащупала дно, вдруг как даст мне своей башкой в бок! Я, конечно, не устояла. Возвращение на берег было бесславным – ползла практически на четвереньках, захлебываясь водой и слезами. Соплеменники, выстроившись в ряд на золотом песке, наблюдали это упоительное зрелище. Когда я немного очухалась и посмотрела на океан, Джонни уже не было. Он уплыл. И больше не появлялся.

Зато на всех парах мчалась лодка. Ничего хорошего возвращение лодки мне не сулило. Тоскливо мелькнула мысль – убежать и пересидеть опасность. Но сил у меня уже не было никаких, и я продолжала сидеть на берегу и плакать. Ну, типа,

My Bonny is gone the ocean, my Bonny is gone the sea. O bring back my Bonny to me.

И океан bring-нул мне Ильдара Калганова. Все по-честному. Он выпрыгнул из лодки как бешеный и сразу понесся ко мне. Я как-то неожиданно для себя подобралась и сгруппировалась. Поэтому, когда Ильдарчик захотел меня ударить ногой, у него ничего не получилось – я резко откатилась в сторону. Он аж завизжал и просто прыгнул на меня, видимо, желая разорвать зубами мое тельце на мелкие кусочки. Это последнее, что я помню, потому что дальше тельце работало самостоятельно, без помощи, так сказать, мозга. Иногда пронзала мысль: «Елки-палки! Что я вытворяю! Я же вроде все забыла из карате-то! Черный пояс какой-то!»

А потом опять все застилал красный туман.

Разнимали нас спасатели. Их, видимо, на подмогу вызвали. Они же и уволокли меня в свою палатку. Заставили выпить залпом стакан водки, и я отрубилась.

На этом мои воспоминания оборвались. Память не захотела идти дальше. Да и мы с Джонни уже приплыли. Я даже сразу не поняла, куда попала, куда мой дружок меня доставил, и долго вертела головой, как заблудившаяся курица, не понимающая, откуда ждать опасности. Потом сообразила, что это обратная сторона нашего острова, в общем-то недоступная. Остров с одной стороны был пологий и зеленый, но постепенно шел в гору, пусть и невысокую, но резко обрывающуюся скалами с другой стороны. И на эту другую сторону можно попасть только на лодке, т. к. плыть замучаешься – весь остров обогнуть нужно, да и неудобно на лодке – маленькие коралловые рифы затрудняют проход. Так что эту часть мы видели, только когда нас вывозили на другие острова поснимать. Ну и сама я один раз от нечего делать сюда заплыла и про себя отметила, что местечко это буду держать на крайняк. Но крайняк этот, видимо, уже наступил.

Я посмотрела на Джонни. Он неподвижно лежал в мелкой воде, я подошла к нему и бухнулась на колени.

– Прости, – сказала и заплакала. Прижалась к его мордочке и тихо-тихо, потому что дельфины не любят громких звуков, забормотала: – Прости меня, любимый. Прости за все, я виновата, я предатель. Я раскаиваюсь. Никогда больше так не сделаю, никогда.

Дельфин молчал и не двигался. Прощения не было.

Я подняла голову к прекрасному, бесконечному и бездонному небу без единого облака и завыла в голос. Отчаянные конвульсии сотрясали мое похудевшее на семь кило тело. Я всем приношу горе, всем, кого люблю. Мама угробилась, чтобы я стала человеком, а я разве человек?..

Она сейчас плачет, глядя на меня, там, на небесах. И я закричала так, чтобы мама смогла услышать:

– Прости меня, мама! Прости! И Антон, прости! Видишь, что стало с твоей Коломбиной, видишь? П…ец твоей Коломбине, полный п…ец, Антон! Так ей и надо! Дрянь, сука, нелюдь!

И Джонни уплыл. Рванул в океан как ошпаренный. Я же говорю, дельфины не любят громких звуков. И я осталась одна-одинешенька на скалистом берегу. Зато истерика прекратилась в одну секунду, ругательства и рыдания прямо застряли в моей глотке. Я ими даже поперхнулась и начала кашлять. Вылезла на берег – меня зазнобило непонятно с чего – в общем-то жарко было. Я обхватила себя руками и вдруг что-то нащупала в кармане шорт. Славкина пачка сигарет! Я осторожно вытащила ее из пакета и обалдела. Мало того что все было цело – мокрые слегка, конечно, но целые сигареты, – так там еще лежала зажигалка! Вот это да! Курить захотелось страстно. Я, боясь дышать на тонкую бумагу, словно микрохирург, разложила сигаретки на горячем камешке, а на зажигалку стала дуть – главное, чтобы туда песок не попал – тогда ей конец. Через несколько минут активного обдувания я ею щелкнула и – о счастье! – она загорелась. Я захохотала, но услышав свой смех в полной тишине, испуганно заткнулась и подумала: «Может, я с ума сошла?» Но самоанализ на этом и прервался. Я посмотрела на вожделенные сигареты, они спокойненько подсыхали на камешке, курить их было рано. И я занялась физическим трудом. Это первое дело на острове. Надо себя чем-то занимать, тогда всякий дурняк в голову не лезет. Ну и, конечно, я стала искать сухие бревна и ветки для костра. Этого добра в общем-то всегда навалом на берегу – океан выбрасывает. Они сначала, конечно, мокрые, но часа за два под палящим солнцем отличненько высыхают, и твое дело – стащить их в кучу, подальше от воды, чтобы прилив не унес назад океанские подарочки. Я плохо понимала, зачем начинаю обустраивать свое новое неожиданное пристанище, все делала рефлекторно, как муравей. Вижу беленькую сухонькую корягу – хвать и волоку поближе к природному уютику в скалах. Много наволокла, устала, тут и сигаретки подсохли, я взяла одну, присела на бревнышко и закурила – точь-в-точь работяга после тяжелой работы. Стала думать, что делать дальше. Мыслей не было. Будущее мое представлялось абсолютно туманным. Откровенно говоря – полная жопа. Но организм был почему-то спокоен. Видно, отказывался реагировать на внешние и внутренние раздражители. Умотался. Я с сожалением докурила сигарету, жадно посмотрела на оставшиеся, но запретила себе сразу тянуться за следующей – не заработала. Надо сделать еще что-нибудь полезное. А что – ясно – отыскать воду, без воды я долго не протяну, придется сдаваться врагам. Встала и пошла знакомиться со своими новыми владениями.

Осмотрелась довольно быстро – узкая полоска песка полумесяцем и скалы, скалы, скалы… кое-где поросшие кустарником. Вверх лезть бессмысленно – не долезу, но, с другой стороны, и ко мне никто не спустится. Так что опасности можно ждать только со стороны воды, если меня искать будут. А вот будут ли искать? Я села возле своего догорающего костерочка и хоть не сделала ничего полезного, взяла сигарету и прикурила от уголька. С одной стороны, на фиг я им нужна? Они только и мечтали, чтобы я убралась с острова. Но с другой – нужно им было, чтобы я ушла с позором, а то бы давно объявили меня больной дизентерией и эвакуировали. Но нет. Этот вариант не проходил из-за взбесившегося Ильки.

Из нашего импровизированного боя без правил победителем-то вышла я, хоть нас и растащили спасатели. После этого Илька на полном серьезе решил меня убить. В общем-то понятно – восточный человек, злой татарин, батыр, а его на глазах всего честного народа отмутузила какая-то сраная девица без роду, без племени, без бабок. Позор смывается только кровью. Если бы тогда в первые дни он до меня добрался, то, думаю, просто зубами бы разорвал, так ненавидел. Я бы, конечно, так просто не сдалась, но смотреть на него было страшно.

Помогли спасатели. Они его ко мне не подпускали. Только этим и занимались, блокировали меня. Ор стоял над заповедным островом Чалунгва страшный. Орали все – Илька, спасатели, режиссеры, операторы, партисипанты. Только этим и занимались, никаких съемок, никакой работы. К третьему дню все подустали от этого сумасшедшего дома и немного успокоились.

И вдруг наших спасателей (на тот момент конкретно моих) отзывают с острова к месту основной службы, т. е. в Москву. Приказ из МЧС. Ха-ха. Началась новая потеха. Спасатели же не дураки, сразу поняли, кто приказик продавил, и стали орать, что меня забирают с собой. Особенно главный их, Володя Тенин, – боевой мужик, во всех горячих точках был – орал так, что я думала, у него голова лопнет.

– Угробить ее втихаря хотите! Хер вам!

– За кого ты нас считаешь, Тенин? – визжит съемочное руководство.

– За х…сосов Калгановых! – хором отвечают спасатели.

Ах, какие мужики! Может, и не красавцы и пьяницы порядочные, но мужики! Я их всех даже полюбила в тот момент самой горячей любовью. Но они все равно уехали. Всунули Тенину под ухо мобильник с криком: «Москва!» Тенин то слушал, то матюгался в трубку, потом сказал:

– Ладно. Но если с ней что случится, я клянусь, на всю страну шум подниму, обещаю!

Бедный Володя! Собирался молча, и слезы в глазах стояли, честное слово, я как раз в палатке у них сидела. Обнялись мы с ним на прощание, как любовники или фронтовые друзья, расстающиеся навеки, и он сказал мне:

– Держись!

Кино да и только.

Сели в лодку мои красавцы защитники и затарахтели в направлении Большой земли. А я осталась на малой, на острове Чалунгва. И скоро на этот благословенный островок прибыли другие бравые ребята, из местных, я так поняла, что совсем уж без спасателей этот маленький рой оставлять нельзя было. Корундосы в какой-то подозрительной форме держались строго и по-русски, естественно, ни бум-бум. Расхаживали как полицейские, и опять никаких съемок не производилось. Но строгость эта длилась всего сутки. А потом почти все как-то разом повеселели.

Первыми повеселели партисипанты. Я подумала, что чокнулась, когда они хором запели. Как раз дремала недалеко от палатки спасателей, где теперь обосновались корундосы. В дом-то я, естественно, не совалась и не собиралась, жила изгоем под большим кустом. Вот дремлю я себе, несчастная и отверженная, в голове муть всякая и ужасы; и вдруг слышу:

– Мы свое призванье не забудем, смех и радость мы приносим людям!

И хохот. Я аж подпрыгнула. Смотрю – мои враги сидят рядком и орут во все горло, веселые-развеселые. Тут, как пишут в книгах, холодок ужаса пробежал по моей спине. Веселье это я знала хорошо. Кокс. Понюхали для расслабухи. И Калганов, смотрю, сидит и блаженно улыбается. Но это у него первая стадия, когда все хорошо.

В общем, ошибочка вышла с корундскими полицейскими. Корундия – это же что? Это наркотрафик. У них этого дерьма – наркоты в смысле – больше, чем грязи. Еще в первые дни мы пытались к местным лодочникам поприставать по поводу сигареток, пальцами показывали – «Smoke, smoke очень хочется». А они башкой печально мотают: «No sigaretts, no» А потом сами жестами – мол, нюхнуть – пожалуйста, а sigaretts no.

Так что местные полицейские быстренько разобрались, как наладить среди русских идиотов свой национальный бизнес. Деньжата у партисипантов водились, особенно, думаю, у Ильки. Тот без денег вообще никуда. Ну и началась веселуха. Островное party, так сказать. Линейный продюсер проекта Леня Бартош бегает по Чалунгве как бешеный таракан, орет что-то партисипантам, то режиссерам, то операторам. Даже к корундосам побежал. А главный полицай смотрит на него не мигая и молчит, Леня прыгает, слюной брызжет, а полицай – точь-в-точь каменное изваяние, индейский божок. Может, тоже поднюхивал, кто их разберет, корундосов этих, они странные. У них в Корундии смешение всех рас, но мы больше индейцев видели, сначала они нам странноватыми казались, а потом попривыкли – и ничего, вроде симпатяги. Но лица у всех подозрительные, полубандюковские по нашим российским меркам. В общем, Бартош пометался на развалинах, образно говоря, суперпроекта и укатил куда-то.

Только кокс коксом, он, конечно, аппетит притупляет, но голод все-таки не тетка. Партисипанты через сутки очухались, потому что захотели жрать! А жратвы нет. Ее же добывать надо, да готовить. Вот тут-то они и взялись за меня, всей стаей, злобной, обнюханной и голодной.

– Приготовь жрать!

Это они мне. Я знала, что связываться с ними не надо, пыталась спрятаться где-нибудь поглубже в лесу, но они с энтузиазмом объявили на меня облаву и избили в первый раз. Весело как-то били, я бы сказала, беззлобно. Они же все-таки не совсем в себе еще были, и это вроде у них игра такая, наказать непослушную. Непослушную кого? Рабыню? Не знаю, что у них там в башках рисовалось. Может, Илька папочкины рассказы про зону вспомнил. Папик-то Большой прежде, чем олигархом стать, посидел прилично, чего, кстати, никогда не скрывал, а даже гордился этим, называл себя пострадавшим от советской власти. Очень любил фильмы про зону и блатные песни. Ну сыночку с кокса и захотелось папочкиной романтики хлебнуть. Стал он съемочникам орать на все их призывы опомниться:

– Волки позорные!

Партисипанты стали братвой, а я, видимо, опущенной. Правила зоны соблюдались не строго, опущенность моя заключалась в том, что я должна была их кормить и вообще всячески обихаживать. За малейший протест они меня били.

Полицаи, видя, что начинается конфликт, тут же уползали в палатку, держали нейтралитет. Пока режиссеры да операторы прибегут, я уже получу изрядно. И все это снимали камеры слежения, установленные то тут, то там на верхушках деревьев в зоне недосягаемости. Не знаю, отправлял ли Бартош эти видеоматериалы в Москву или сам любовался, но сердце у него прихватило и отправили его с сердечным приступом в местный госпиталь Корунда-сити. Полежал там под капельницами и понял, что совсем помрет, если меня с острова не изъять. Но изъять надо было как-то официально, чтобы и волки сыты, и овцы целы. Овцы не я, конечно, а уже отснятый материал. Потому как если он не предоставит в Москве блистательную версию Супергероя, ему полный шандец, лучше из корундского госпиталя даже не выходить, а тихо и спокойно лежать под капельницами. Столько Папиковых денег ухнул, а Папик денежкам счет любит, не дай бог у него в должниках оказаться, долго по земле не проходишь.

Вот Бартош и родил идею, чтобы подлая Пепита показалась во всей своей подлости и несостоятельности и со слезами попросилась домой. Главное, эту гадину с острова выкинуть, а там уж разберемся как-нибудь. Как сказал Эйзенштейн? «Кино – это монтаж». А уж телевидение… Хе-хе-хе. Слепим, там подрежем, тут урежем, музычку подложим – даже весело будет. И очень завлекательно. А Пепита эта и не Пепита вовсе, а сраная Светка Хохрякова, официантка из сраного Ежовска. Тьфу на нее, заразу, столько мук и нервов.

Я думаю, Ленька именно так думал, когда в него капельницы впивались. Я их, телевизионщиков, хорошо изучила, пока в Академии парилась. Люди они специфические. В общем, даже и не совсем люди. Они мир по-своему воспринимают – деньги, власть, рейтинг. И главное – из обоймы не вылететь. Обойма – это такие местечки, где обитают люди, у которых все это есть – деньги, власть, связи и прочая фигня, – перечислять долго. Поэтому Бартош и направил ко мне Славца с предложением раскаяться. Жизнь моя на острове такая дикая и вымороченная была, что вроде бы и для меня это выход. Попросить прощения. Что, я этого не проходила? Проходила. У каких только уродов прощения не просила с большой даже легкостью. Да в той же Академии. Там я не очень ко двору пришлась. Взяли-то меня, чтобы было кого выгонять. Да чего-то там не срослось. Девки-то все гламурные – длинноногие, сисястые да худые, чистый Голливуд, но одну от другой не отличишь, не запоминаются. Одна я помпушка, стриженая да еще с зелеными волосами. Песни-то у меня были одна хуже другой, они там со мной не заморачивались. Творцы. Но народ стал за меня голосовать как подорванный. Видно, все со смеху помирали, глядя, как ежовская официанточка выеживается, певицу из себя корчит. Я только этим могу объяснить любовь зрителей к своей особе, и не потому что у меня самооценка низкая (хотя и не заоблачная, конечно). Просто честно не понимаю, как могла нравиться моя песня:

Завтра, завтра выходной,

Проведи его со мной,

Приходи ко мне домой,

Будет ой-ой-ой.

Мне когда ее предложили, я дар речи потеряла. Стою, молчу и глазами хлопаю. А музыкальный продюсер, известный композитор и исполнитель своих песен Косой Бобби (это мы его так называли втихую, потому как, правда, он косоват был; а так его звали Борис Николаевич Кучер), как забьется в истерике:

– Дрянь, дрянь! Да как ты смеешь! Мои песни вся страна поет, а она морду воротит! Дрянь!

А я слова не сказала, честно, но это мало кого волновало. Тут все подключились, и директриса наша сволочная, у которой вообще, между прочим, слуха не было, она ни одной ноты отличить не могла. «Танька, неси обед!» Это ее кликуха. Во-первых, потому что она всех достала предложениями, чтобы кто-нибудь из девочек спел из «Карнавальной ночи»: «Ах, Таня, Таня, Танечка, неси скорей обед», а во-вторых, – строила из себя перед камерами такую добренькую-добренькую, заботливенькую-заботливенькую. Все время спрашивала нас: «Вы не голодные? Вы обедали? Может, вам принести чего-нибудь?» Когда она надоела нам, мы нарочно орали:

– Принесите, Татьяна Викентьевна, принесите!

– Чего вам, детки? – ласково спрашивала она, злобно глядя на нас.

– Холодца! Винегрета! Борща!

Ну каждый выламывался как мог. Ни разу она нам, конечно, ничего не принесла. А на фиг? Это все аккуратно вырезалось при монтаже и выбрасывалось. И оставалась одна добренькая мамочка Таня, которая с ума сходила от беспокойства за своих деток. В конце концов, она себя и велела так называть – мама Таня. Ну мы и называли, а когда никто не видит – «Танька, неси обед».

Так вот, сначала Косой Бобби на меня накинулся, потом мамка Танька стала причитать:

– Как же тебе не стыдно, деточка! Борис так старается, всю душу вкладывает в песни, которые вам пишет! Как можно быть такой неблагодарной!

И стали заводиться друг от друга. Я-то как молчала, так и продолжала молчать. А у них такой психоз пошел! Целый час орали. Танька даже про доброту забыла. Как только меня не обзывала! Я девушка ежовская, меня руганью удивить трудно, но даже я прибалдела от ее словосочетаний. Видать, дела у них не здорово шли, рейтинги низковатые, и начальство недовольно было руководителями Академии. Вот их и прорвало. Вдвоем им орать надоело, они стали всех участников подключать:

– Ребята! Света оскорбила Бориса Николаевича! Она ему такое наговорила! Я передать не могу. Ой, плохо с сердцем, дайте капель!

Какое там сердце. По мне, так у нее вообще этот орган отсутствует. Поэтому ей капли и не помогли, они же сердечные. Пришлось «скорую» вызывать. Врачи с ней уже разбирались без нас, при закрытых дверях, но что-то подозрительно быстро уехали. Однако дело было сделано, эффекта нужного добились. Светка Хохрякова чуть маму Таню не угробила. Позор, позор, гадина! Все академисты «Таньку, неси обед» сразу залюбили, один Калганов в общей сваре участия не принимал, сидел себе за компьютером, мышкой пощелкивал. Другие же как умом двинулись.

«Выгнать ее из Академии, тварь неблагодарную!» И давай голосовать. Все свои ручонки вверх вытянули, а Калганову плевать – даже глаз от монитора не оторвал. Все: «Ильдар, Ильдар! Ты что – против?» Он их ответом не удостоил и даже зевнул. Тут все как-то сникли, ручонки поопустили и топчутся в недоумении, не поймут, в чем закавыка. Может, эту придурочную Светку Хохрякову трогать нельзя? Может, расклад какой, им неизвестный? Мама Таня тоже стонать перестала: видит, сюжетец с выгоном не проскакивает, и тоже поднапряглась, глазками, пережившими не одну пластику, туда-сюда зыркает. Но женщина боевая, все огни и воды на телевидении прошла, быстро новый сюжетец в башке ее высветился, и давай она его продвигать.

– Не шумите, ребятки, – сказала она слабым голосом, хотя уже никто и не шумел, все молча репы свои почесывали. – Не надо из-за меня Светочку выгонять! Правда, Борис Николаевич?

Борис Николаевич тоже в некотором опупении пребывал: уж быстро очень все произошло, и он не очень понял, как и почему центральной фигурой стала мама Таня; вокруг нее все бегают, суетятся, он как бы и ни при чем вовсе. Это его несколько смущало.

– Правда, Татьяна Викентьевна! – буркнул он не очень уверенно.

– Это она от молодости и неопытности, правда, Светочка?

Светочка ответить не успела, потому как от всего происходящего находилась в столбняке. Стою как соляной столб и продолжаю глазами хлопать. Такое представление я первый раз в жизни видела и, конечно, изумилась до невозможности.

– Что-то я спать захотел, – громко заявил в полной тишине Ильдар Калганов.

Все аж вздрогнули, потому что никак такого не ожидали, а наоборот, ждали, что именно Светочка ответит и в какую сторону понесутся дальше события.

Академистка Роксана Беж, которую вообще-то звали Раиса Беженцева, даже вякнула:

– Как спать?! Ильдар! Надо же что-то решать!

Продолжить ей не удалось, потому что Ильдар рявкнул – Заткнись, дура! Решать она будет! А решалка у тебя есть?

Роксана зарыдала, а Калганов преспокойненько продефилировал в спальню, демонстративно потягиваясь. И дверью хлопнул.

Немая сцена у всех, кроме рыдающей Роксаны.

– Да и то правда, – закудахтала самым своим неестественным голосом Татьяна Викентьевна. – Не будем режим нарушать. Завтра тяжелый день. Спать, детки, спать! Кстати, вы не голодные?

И, не дождавшись ответа от деток, подхватила Косого Бобби и потащила его буксиром к выходу. Они удалились.

Академисты постояли, постояли и разбрелись по углам перешептываться. Ко мне только Васька Углов подошел.

– Да! Попадалово! – протянул он сочувственно.

И на том спасибо.

Назавтра, как и обещала Танька, день был тяжелый. Устроили общий сбор, то есть к нам еще и всех педагогов повызывали – мол, ЧП. А мне уже несколько человек на ухо шепнули, что я должна прощения попросить. Так, значит, ситуацию и разрулим.

– Только пожалостливее проси, чтоб страна рыдала. – Это мне Роксанка в сортире говорила, глядя сочувственно. – Свет, ты со слезами-то можешь?

– Не знаю, – честно ответила я.

Плакать мне совсем не хотелось. Я даже как-то и не очень расстроилась из-за всего этого цирка. А даже, наоборот, немного собой завосхищалась.

«Во, – думаю, – из-за меня сыр-бор какой! И не лень им комедию ломать из-за такой незначительной фигуры».

Что выгонят, я вообще не боялась – и так знала, что меня очень быстро турнут с этого звездного TV-местечка. И ко всему относилась, как к кино, в котором я почему-то играю небольшую эпизодическую роль. А роль, оказывается, со слезами. Такая вот неприятность.

– Ну, что мне сказать Таньке? – понизив голос до свистящего шепота, с видом заговорщицы спросила Роксанка. – Может, у гримеров слезный карандаш попросить? А? Знаешь, у них есть такой специальный карандашик для слез: потрешь им в уголках глаз – и плачь себе на здоровье! Здорово?

– Здорово! – согласилась я.

– Чего только люди не придумают!

– Да уж!

Мы обе призадумались. Но тема карандашика Райке покоя не давала.

– Надо бы выпросить у гримеров. Вещь полезная. Не тебе, так мне, может, пригодится.

– Тебе-то зачем? – изумилась я. – Ты и так ревешь с пол-оборота.

– А-а… – протянула она, – так-то я много плачу, ну когда сама хочу, а когда надо – фигушки. Я тут на кастинг прорвалась, ну, до Академии еще, наврала, что студентка театрального, а они поверили. И вроде подходила. Но на кинопробах надо было заплакать, а я ни в какую. Вот позор был! Там я про карандашик-то и узнала. Режиссер как заорет: «Сделайте с ней что-нибудь!» Он не сразу заорал. Сначала по-доброму со мной: «Вспомни что-нибудь плохое, – говорит, – и задержи дыхание». Я, наверное, минуту не дышала, но только глаза из орбит вылезать начали, да вспотела вся, а толку ноль. Тут гримерши и прибежали, потыкали мне в глаза штучкой какой-то, и тут же слезы полились. «Снимаем! – кричит режиссер. – Текст!» А я от удивления все слова забыла. Режиссер шварк сценарий на пол и кричит: «Когда же это кончится?! Мучение! Двадцать человек в день и все такой же кошмар!» И выскочил из павильона как ошпаренный. Очень неприятно было.

Райка вздохнула. Она вообще смешная была, когда не выламывалась. Родом из дальнего Подмосковья, из никому не известного города Мышлаевска. Стала там королевой красоты и решила в Москву пробиваться; в театральный провалилась, но домой не уехала, а стала по всяким кастингам таскаться; вот в «Академии успеха» ей и повезло. Взяли. Но, видимо, тоже ненадолго, как и меня. Только она в ситуацию не врубилась, серьезно все воспринимала, считала, что и правда ей великий шанс представился, и старалась вовсю.

Мы сидели на полу в сортире, прислонившись спинами к стенам, друг напротив друга. Я смотрела на нее, на эту хорошенькую и не противную Раису-Роксану, и думала о том, что сваливать мне надо из этой Академии. А то какие-то крутые дела начинаются. «Сначала плачь им, потом еще чего-нибудь захотят. Так и до сумасшествия заиграться недолго». Были у меня такие мысли, были. Но потом я решила никаких усилий не прикладывать, потому что была уверена – все сделается само собой. Чего ж нервничать?

– Ладно, Рай, скажи тому, кто тебя прислал, что все будет тип-топ.

– Правда? – она почему-то очень обрадовалась.

– Ага! – подтвердила я.

– Светка! Ты, ты… – Рая бросилась мне на шею. – Ты классная!

И она заплакала. А я начала хохотать, ну потом и она. Мы смеялись, пока нас из туалета не выгнали.

А дальше было собрание, на котором я отлично плакала и просила прощения у всех – у Таньки, у Бобби и заодно у товарищей. Плакать мне было нетрудно, потому что неожиданно для себя я заговорила голосом Пьеро. Я его в «Буратино» часто играла, и у меня для этой роли выработался довольно-таки придурковатый тембр голоса, высокий, но хрипловатый, на зажатых связках. Я когда так говорила, у меня всегда слезы появлялись. Меня Антон за это хвалил. За ширмой слез, конечно, никому не видно, но он говорил, что самочувствие верное и оно передается зрителям. Пьеро же плачет весь спектакль.

Вот когда меня на середину зала выставили, я автоматом и выдала монолог в стиле Пьеро. Несу всякую чушь про молодость и неопытность, а в башке бьется ужас: «Господи! Что я делаю?! Сейчас меня побьют!»

Но они все схавали. Танька ко мне подбежала, стала целовать, по голове гладить:

– Деточка, не плачь. Конечно, мы все понимаем… Правда, Борис? Правда, ребята?

И все сказали дружное «да».

* * *

Потом, когда мы с Танькой остались наедине в ее кабинете, без видеослежки, она на меня зыркнула недобрым взглядом и сурово изрекла:

– Ты все сделала очень хорошо, качественно, но почему говорила таким странным голоском?

У меня мурашки по телу побежали.

– От волнения, – пролепетала я.

– Волновалась, значит? – спросила она холодно.

И я поняла, что ни капельки она мне не верит, ну просто ни капельки.

– Ладно, иди пока. Подумаем, что с тобой дальше делать.

– До свидания, – вежливо попрощалась я.

Но она не была вежлива со мной, вяло махнула рукой, мол, убирайся; и я убралась к своим окопным товарищам, хотя и товарищами они мне не были.

Академисты, как ни странно, совсем не обсуждали яростное событие, которое приключилось на нашей Звездной поляне. Все как-то затаились. Не очень расклад понимали, раздумывали, почему Калганов вроде как заступился за меня. А он и не заступался вовсе, он просто играл на компьютере, а все остальное ему было по фигу. Но не по фигу моя эпопея оказалась телезрителям. Они как-то взбодрились и стали проявлять повышенный интерес к нашему, до этого вялотекущему, шоу.

Рейтинги у «Академии успеха» сильно скакнули вверх, а наши начальники стали ходить именинниками. Бобби и Танька светились не очень здоровой радостью, со всеми были ласковы, но глаза их алчно посверкивали, когда они поглядывали на участников проекта – соображали, какой бы еще скандал учинить, раз все так удачно получилось. Со скандалом не вырисовывалось. Все вели себя, как дрессированные мышки. Пошла обычная работа – занятия и подготовка к концерту, где номинантами были объявлены я, Роксана и Васька Углов. Я-то еще до собрания в номинацию была заявлена, а Роксанку с Васькой уже после него добавили. Они, конечно, затрепетали, но не удивились: в самом деле, не Ильдара же Калганова с его корешами в первую номинацию запихивать.

Стали мы свои песенки разучивать, каждый – свою. Я, естественно, «Завтра будет выходной». Тягомотина с записью была страшная. Мне песня по-прежнему не нравилась, а я по-прежнему не нравилась Косому Бобби, но оба, как могли, скрывали свои «горячие» чувства. Он хотел, чтобы я пела задорно и весело. «Зажигай, зажигай!» – требовал. Но мой организм отказывался зажигаться от этой белиберды; я все-таки книжек много хороших читала, стихи наизусть учила, даже некоторые на испанском языке, которого знать не знаю, но для своего дорогого Антона постаралась, чтобы приятные сюрпризы ему устраивать. А тут:

Милый, милый, дорогой,

Ненаглядный козлик мой!

Как-то неудобно мне было это выпевать. Но я себя превозмогла. «Ладно, – думаю, – отмучаюсь. Это же в последний раз. Терпи».

В общем, ничего хорошего из моей песни не получилось. Это было ясно абсолютно всем.

Пришел режиссер-постановщик концерта, услышал мою запись и обалдел. Позор был неминуем. Режиссер вздохнул – деваться некуда и стал выстраивать мне номер.

Танька с Бобби не встревали, хотя все всегда под контролем держали, а тут не появлялись даже, когда режиссер работал. Стыдно, было, наверное. Режиссер Андрей Колов мне нравился. Не внешне, внешне он, как большинство режиссеров, был чудаковатый, мелкий и лысый, но живой такой, энергичный и, на мой взгляд, талантливый. Почесал, почесал он свою лысину, поприкидывал что-то, глядя на меня, и заявил:

– Пойдем от обратного. Песня вроде веселая, а мы будем делать грустный номер.

И начал делать. Поставили березу на сцене, под ней пенек, на который усадили меня в моих шортах и с зелеными волосами и сунули мне в руки аккордеон. Это уже я сама попросила:

– Дайте аккордеон, я на аккордеоне умею играть.

Думала, хоть за аккордеон спрячусь, когда совсем стыдно будет.

– Отлично, – согласился Колов. – Дайте ей инструмент.

Большей нелепицы и несуразицы, чем мой номер, вообразить было невозможно. Но он произвел большой фурор у зрителей. Я отказываюсь понимать почему. Зал как с ума сошел. Все вскочили и стали скандировать «Молодец!». Я думала, студия обвалится. Уже следующий петь должен, а публика не успокаивается: «Козлика давай!» – орут, как на футболе. Публике в микрофон объясняют, что бисировать в проекте «Академия успеха», мол, не по правилам, что крики и вопли мешают проведению концерта и сейчас всех попросят очистить зал. Куда там! «Козлика!» – и всё. Не вызывать же ОМОН.

– В порядке исключения песня Бориса Кучера «Выходной» в исполнении номинантки Пепиты прозвучит второй раз!

И я схватилась за аккордеон, еле успела до включения фонограммы. Сижу на пенечке, рот раскрываю, мехи инструмента растягиваю и на руководство пялюсь. Вижу, не в себе они малость. Никак не ожидали такого поворота. Косой Бобби совсем окосел и улыбается, ну чисто артист Крамаров.

Естественно, никто меня не выгнал. Типа, спасли зрители. Но не очень-то я верила в честность зрительского голосования; видимо, Танька с Бобби решили меня еще помурыжить в Академии, а выгнали в тот раз Роксанку. Все академисты отдали свои фишки Ваське Углову, мотивируя свой выбор тем, что мальчиков и так меньше, чем девочек. Роксанка прорыдала всё голосование, а когда ей предоставили заключительное слово, то она вместо того, чтобы благодарить педагогов, Главный канал и маму с папой, как заорет в микрофон:

– Да пошли вы в жопу с вашей Академией! Я и без вас звездой стану! Правда, Вовик?

– Конечно, станешь, Рай! – заорал из зала здоровый парень бандюковатого вида. – В гробу мы их видали, пидоров этих!

– Я согласна выйти за тебя замуж, Вовик! – докрикивала в микрофон Райка, потому что секьюрити уже пытались утащить ее со сцены.

Но тут взвыл зал, выражая свое недовольство. Секьюрити растерялись, а Райка уже визжала:

– Не трогайте меня, гады! Вова! Вова! Спаси меня!

И давай лупить парней в форме. Да так разошлась, что любо-дорого смотреть было; видно, вспомнила свое боевое прошлое на подмосковных дискотеках.

Залу зрелище понравилось. Все повскакивали с мест и что-то орали в поддержку дерущейся женщины. За это время Вовасик протаранился к сцене и одним могучим прыжком вскочил на нее. С разбегу вмазал по физиономии одному охраннику; второй, хлипкий, сам отвалил за кулисы. Влюбленным больше никто не угрожал, и они естественно сошлись в жарчайшем поцелуе. Браво! Зал зашелся от восторга – аплодисменты, топот, крики.

Вовасик оторвался от губ любимой, посмотрел в зал, улыбнулся смущенно и проникновенно сказал в микрофон:

– Любовь, братва.

Подхватил возлюбленную на руки и понес к выходу под оглушительное одобрение зала. Прямо как в финале какого-нибудь американского блокбастера. Я хохотала как сумасшедшая.

В телеверсии весь этот эпизод выглядел поскучнее. В заключительном слове Райка просто рыдала, потом ни с того ни с сего закричала: «Вова, я согласна выйти за тебя замуж!» Дальше сразу их страстный поцелуй и триумфальный уход через ликующий зал и наши идиотски-счастливые лица и крики: «Поздравляем, поздравляем!»

В общем, Райка оказалась молодцом. В один миг стала мега-звездой. Пресса рвала ее на части. Вовасик быстренько отвалил деньжат на клип, и его стали крутить по всем каналам, кроме Главного, естественно. Главный Райку не жаловал, потому что она во всех интервью гадости про Академию говорила не стесняясь. Продюсеры Академии дико психовали и злились, пока не сообразили, что Райка на самом деле льет воду на их мельницу. Рейтинги у проекта стали просто заоблачными. Зрители прилипали к телеэкранам, когда шла «Академия успеха». Так что все в результате остались при козырях, кроме бедной меня. Потому что Райка рассказывала журналистам, что единственный нормальный человек в этой фашистской Академии – это Света Хохрякова, поэтому долго она там не продержится. Я, конечно, по-человечески была ей благодарна, меня как-то умилила ее простодушная поддержка, но это еще больше усложнило мое пребывание в застенках. Я вдруг оказалась лидером проекта. Зрители стали меня жалеть. На сайт Академии приходили послания типа: «Как там дурашка Пепита? Смотрите, не обижайте ее, а то приедем и разнесем и вашу Звездную виллу, и ваше Останкино. Руки прочь от Пепиты!» Народ, похоже, принял меня за юродивую, а к юродивым испокон веков на Руси питали слабость.

Поэтому, как только я появлялась на сцене, зал радостно улюлюкал, как будто я им всем родственница какая, и дружно скандировал после номера, каким бы он ни был: «Пепита! Пепита!»

Академисты приуныли и на всякий случай перестали со мной общаться. «Народ любит дешевку», – не раз заявляли они прямо в камеру. Обстановка в Звездной вилле нагнеталась. Мне было очень не по себе, я все ждала какой-то подлости, взрыва. И он, конечно, произошел. Но жахнул не в мою сторону. Илька обнюхался и свалился на сцене прямо во время выступления. Дальше я уже рассказывала – Папик, больница, акробатический танец и наш дуэт с Илькой. Разложили песню «Огней так много золотых на улицах Саратова» на мужскую и женскую партии. Получилось здорово. Мне очень понравился номер. Я признаюсь ему в любви, а он мягко отказывает и жалеет меня. Илька был классный, он включил свое обаяние на полную, трогательный, беззащитный и невероятно добрый. Абсолютно другой человек. Он умеет вдруг меняться; правда, делает это крайне редко.

Короче, номер был шикарный, но закончился он, как и все мои номера. Народ орал: «Пепита!» Какая-то группа молодых ребят попыталась противостоять общей массе с визгами: «Ильдар!» Но общая масса только возбудилась еще больше и усилила децибелы. Я чуть не оглохла. Мы сто раз выходили кланяться, а как только откланялись и ушли за кулисы, Ильдар сразу мне спокойно сказал:

– Ну всё! Теперь тебе пи…ц!

Я посмотрела на его лицо. Оно было таким же, как во время пения – чудесным и обаятельным, да и глаза беззлобные, только немного нервные. Мы молча пялились друг на друга, а потом, так же молча, направились в разные стороны.

Илька не соврал. Сразу после концерта я ясно поняла, что это последняя неделя моего пребывания на Звездной вилле. Если раньше со мной практически не общались, но я чувствовала по отношению к себе зависть, раздражение и даже злобу, то теперь никаких эмоций я не вызывала. Меня как будто уже не было. Невыносимое ощущение. Я считала денечки до заветной даты, когда вырвусь из этого выморочного мира и глотну воздуха свободы.

Танька и Бобби с некоторым испугом объявили, что я выставляюсь на ближайшую номинацию, и всучили мне песню про солнце, море и песок. Песня, естественно, была дрянь, но я так ей обрадовалась, как предвестнице моего освобождения, что просто вырвала у них ноты и текст и прижала к груди с криком: «Не песня, а мечта!»

Тут Танька и Бобби вообще сильно испугались. Смотрели на меня, как кролики на удава, довольно долго; а потом истерично потащили меня в Танькин кабинет. В кабинете усадили на диван, сама Викентьевна уселась в рабочее кресло за стол, Бобби примостился рядом.

– Ну? Что ты еще учудить задумала? – первой спросила меня Танька.

Я сделала удивленные глаза. Вдруг Танька как заревет:

– Не могу больше, не могу! Как же я от тебя устала, Хохрякова! Вечно из-за тебя проблемы и неприятности. Что ты задумала? Отвечай! – она почти визжала.

Татьяна Викентьевна у нас женщина эмоционально неуравновешенная, но сейчас попахивало настоящей истерикой. Кошмар! Бобби совсем растерялся, положил ей руку на плечо и попробовал утихомирить:

– Танюша! Танечка! Успокойся!

– Что «успокойся»?! Как мне «успокойся», если я боюсь, слышишь, придурок, боюсь!

Она сбросила руку Бобби с плеча, закрыла лицо ладонями и зашлась совсем уж не по-детски.

Бобби вздохнул, выматерился и посмотрел на меня. Я аж мурашками пошла, потому что увидела совсем другого человека. Передо мной сидел пожилой грузный дядька с очень усталыми глазами.

– В общем, так, Света, дела наши, как говорится, скорбные. Приезжал Старший Калганов, он крайне недоволен тем, как развивается проект, и заявил, что если ничего не изменится, он все закроет.

Танька перебила его диким смехом:

– «Заявил»! Ха-ха! Он заявил, что я – сука пучеглазая, просераю его деньги и что от меня даже очков не останется, если фамилия Калгановых не засияет, как ей положено! Ха-ха!

Смех так же неожиданно оборвался, и Татьяна Викентьевна снова зарыдала.

– Никто никогда в жизни так со мной не разговаривал. Никто и никогда, – бормотала она между всхлипами.

Я сидела и осмысливала информацию. Не про этих долбаных Калгановых. Здесь ничего неожиданного не было, Илька же предупредил, что мне – п…ец. Новость заключалась в том, что Танька и Бобби – живые люди. Я их, честное слово, таковыми не воспринимала. Они были куклами – неискренние, выпендрежные, поддерживали какие-то выдуманные ими самими имиджи – успешные, влиятельные, медийные, богатые. Имидж покрыл их человеческие сущности непробиваемой посверкивающей броней. И на «человеков» они почти не походили. Как рыцари в стальных доспехах.

Неизвестно, кто или что там внутри, да не очень хочется знать. Страшновато. А сейчас доспехи развалились от угроз Калганова-старшего и оказалось, что под блестящим железом сидят пожилые, усталые дядька и тетка, замученные своей тяжелой ношей донельзя. Это открытие мой мозг переварил, и оно ему, видимо, понравилось. Со знаком плюс было открытие. Потому что я себя вдруг очень хорошо почувствовала – все было правильно. Люди существуют. Мне-то иногда казалось, что ни все куда-то подевались; во всяком случае, в шоубизнесе их точно нет. А они есть – вон двое сидят, тоскуют-печалятся. Живые человеки – это вызывало оптимизм.

И я сказала:

– Да не нервничайте вы так, Татьяна Викентьевна, Борис Николаевич. Их штербе. – Они уставились на меня. – В смысле, я ухожу. Чудить не стану. Все сделаю, как вы скажете. Честное слово. Только и вы уж все хорошо придумайте, чтобы накладки какой-нибудь не вышло.

– На счет этого не волнуйся, – сказал Бобби, – все сделаем. – Встал, подошел ко мне, приобнял. – Хорошая ты девка, Света!

– И талантливая, – пискнула из-за стола Викентьевна. – Очень талантливая. При другом раскладе мы бы из тебя знаешь, какую звезду сделали. Всю страну порвала бы!

– Помолчи, Тань! – оборвал ее Бобби. – Ни к чему это. Повернулся опять ко мне и сказал:

– Спасибо.

Мне стало неловко, я засуетилась:

– Ладно, пойду. До свидания. Жду указаний, так сказать.

И все пошло как по маслу. Я была уравновешенной и покладистой. Бобби тоже вел себя «на пять с плюсом». Мы понимали друг друга с полуслова. На записи песенки про море он говорил мне: «Здесь поглупее», – я глупее. Он: «Эту строчку пропой никак». Я постаралась и никакнула никакостее не бывает. Видела, что он доволен. А я, как ни странно, тоже получала удовольствие от этого процесса. Даже как-то залюбила Бобби. Мы ведь с ним вместе творили, создавали глупую бездарную певичку, ничем не отличающуюся от других безмозглых дур, которые открывают свои пухлые, накачанные гелем губки под фонограмму. Это я не к тому, что я сама суперпевица. Нет. Если честно, я вообще не певица. Это мои соученики по Академии все время трындели, что не представляют себе жизни без музыки и сцены, а я – запросто.

Беда в том, что я плохо представляла свою жизнь вообще. Никаких определенных желаний и целей у меня не было. При всей самостоятельности мною всегда кто-то руководил: то мама гоняла по секциям, потом я почти сразу попала в руки Антона. И мне ведь было очень хорошо в театре. Я обожала Антона. Мне нравилось играть для детей и слышать их искреннюю реакцию по ходу спектакля. Но затосковала. Затосковала хуже некуда. От обыденности, от постоянной серости за окном, и, конечно, от отсутствия… любви. Я не была девственницей. У меня, так сказать, случились две интрижки. Это когда еще официанткой в «Веселом Ежике» работала. На меня запал старший официант Володя. Я была новенькая, и на первых порах приходилось непросто. То заказы перепутаю, то обсчитаюсь. А Володя стал меня опекать. Иногда не стеснялся моих клиентов сам обслуживать. И чувство благодарности незаметно переросло во влюбленность. Мы стали жить вместе. Он был хороший, Володя, но невероятно скучный. Когда горячка влюбленности прошла, он подраспустился: не стеснялся пукать и рыгать при мне, ходил полдня по дому в трусах. И когда через семь месяцев нашей совместной жизни он, почесывая живот, ляпнул: «Слышь, мышонок? Я думаю, чего уж там. Давай жениться!» – я в ужасе сбежала из его квартиры в центре Ежовска в свой сельский сектор.

Володя несколько раз пытался выяснить отношения:

– Мышонок, чё-то я не врубаюсь, чё произошло-то?

Отчаявшись дипломатично прекратить наши отношения, на его очередное требование объяснить ему, «чё произошло», я сказала правду:

– Ничего не произошло, просто я тебя не люблю.

Он удивился и не поверил:

– Как это – не любишь? Не придуривайся!

Он даже улыбнулся и попытался меня поцеловать. Но я вывернулась и заорала прямо ему в лицо:

– Я не люблю тебя, не люблю!

И убежала в темноту, так как очередная разборка с Володей происходила у служебного входа «Веселого Ежика». Потом был недолгий период страданий. Володя страдал от того, что я его бросила, я от того, что страдал он. В ресторане на меня все окрысились, особенно официантки. Все были на стороне Володи, все жалели его, и я тоже, особенно после того, как он однажды отвел меня в уголок на кухне и печально прошептал:

– Я буду ждать тебя. Возвращайся.

У меня перехватило дыхание, слезы подступили, и я вылетела из кухни пулей, чтобы не разрыдаться на глазах у всех. Побежала в парк, села на скамейку и разревелась. Стояла ранняя осень, был редкий для Ежовска солнечный денек, деревья пожелтели и покраснели. Короче, было обалденно красиво, и я, рыдающая в одиночестве на скамейке, чувствовала себя героиней романтического широкоформатного фильма. Сердце сладко щемило, я была почти счастлива. Кстати, именно тогда впервые обратила внимание на плакат с объявлением о наборе в студию Ежовского кукольного театра. Не то чтобы запомнила и что-то определенное подумала, просто прочитала – мол, «объявляется набор учащихся в студию на конкурсной основе, обучение бесплатное, необходимо знать стихотворение, прозаический отрывок и басню». Прочитала и опять погрузилась в свои сладкие мучения.

Два месяца я чувствовала себя роковой дрянью, губящей хорошего, доброго мужика. Я боялась на него смотреть, старалась попасть в разные смены; а все официантки обращались с Володей как с тяжелобольным.

– Володечка, может, перекусишь? Не хочешь? Что же с тобой делать, совсем с лица спал. Кушать-то надо, а то откуда силы брать? Может, тебе таблеточку успокоительную? А то еще пустырник хорошо помогает от нервов. Сбегать в аптеку?

– Ничего мне не поможет, – отвечал Володечка. – От моей болезни лекарств нет.

В общем, ресторан жил насыщенной эмоциональной жизнью; на работу бежали, как на праздник, чтобы пообсуждать развитие нашей трагической истории. Ко мне тоже подобрели и стали в перекурах психологически обрабатывать: «Чего ты парня мучаешь, вертихвостка? Исстрадался же весь. Чего тебе надо? Принца? Не дури. Принцев не бывает. Лучше Володьки не найдешь. А любит-то тебя как! Смотри, сейчас упустишь, потом локти кусать будешь. Ах, если бы меня кто так любил!»

И, надо сказать, их ежедневные психообработки начали действовать. Я сама себя стала уговаривать: «Ну пукает. Но все же пукают, – это просто физиологический процесс. Может, я его приучу выпускать газы в туалете, и вообще вылеплю из него нужного мне мужчину. Буду Пигмалионом, а он Галатеей».

Я очень возбудилась от этой идеи. И стала поглядывать на Володю все чаще и подмечать в нем все больше и больше достоинств. Он тоже вроде повеселел. В общем, все катилось к счастливой развязке. Я уже внутренне репетировала, как подойду к нему и скажу: «Я вернулась, Володя. Прости меня за всё!»

Официантки в ожидании Мендельсона носились по ресторану с реактивной скоростью и пугали клиентов своей невероятной добротой и предусмотрительностью. Как вдруг грянул гром среди ясного неба. Володя объявил, что увольняется, но напоследок заказывает в «Веселом Ежике» свадьбу на сто персон.

– Какую свадьбу?

– Свою собственную. Я женюсь на Ире Газиматовой.

Ира Газиматова была единственной дочерью начальника пожарной охраны всего города Ежовска. А пожарная охрана – это сила, кому как не ресторанным это знать.

Коллектив онемел. У меня так просто ноги подкосились. Я рухнула на стул и разревелась. Не от того, что Володя женится, это ладно, я сразу вспомнила, как он бродил по дому в несвежих трусах и какой он в принципе был противный. Нет. Меня пронзил ужас от воображаемой картинки, которая чуть не стала явью: я прихожу к нему с повинной и робко с любовью заглядываю в глаза, проникновенно говорю: «Прости меня за все, милый, я вернулась!» А он мне в ответ: «Поздно, дорогуша! Я женюсь на Ире Газиматовой! Ха-ха-ха!»

Меня аж заколотило. Мое состояние всполошило всю женскую часть официантского состава (а у нас, считай, весь официантский состав женским был, за исключением Володи и еще одного мужика – Игоря). Они стали носиться по ресторану как сумасшедшие курицы и, не обращая внимания на посетителей, орать истошными голосами:

– Ей плохо! У нее шок! Она сейчас умрет! Вызывайте «скорую»!

Мне стали брызгать в лицо водой, да с таким энтузиазмом, что ровно через минуту я была мокрая насквозь. Меня и так колотило, а тут от холода еще и зубы стали стучать.

– А-а! Судороги у нее, кончается! Коньяку ей!

И в меня влили полстакана коньяку. Поскольку мой организм к алкоголю непривычный, то коньяк подействовал почти мгновенно: зубы стучать перестали и меня разобрал смех. То есть я стала похихикивать. Бедные женщины застыли в скорбном молчании, и только самая старшая, Наталья Григорьевна, констатировала:

– Всё! Чокнулась девка!

По-моему, они собирались заголосить, как на поминках. Но тут появился в зале директор, обматерил всех, велел заканчивать это безобразие и убираться в подсобку. Это он мудро поступил, потому что официантки пребывали явно в нерабочем настроении. Клиентов было мало, и их обслуживание легло на плечи Игоря, плюс в помощь ему поставили бармена Славика.

В подсобке все расселись кто на чем, меня попытались уложить на обшарпанный диван, но я воспротивилась и сказала:

– Я в порядке, просто пьяненькая; и холодновато – мокрая вся.

Маринка, с которой я не очень-то ладила раньше, притащила мою одежду, я переоделась и сидела, в общем-то не очень понимая, что делать дальше. Знала только одно – уходить не хотелось.

– Спасибо вам, женщины, за вашу доброту и заботу, – совершенно искренне сказала я.

Наталья Григорьевна обняла меня:

– Доченька, кто же женщину поймет и посочувствует ей? Только другая женщина. От мужиков столько подлости и предательства. Я сама от них натерпелась, вспомнить страшно. – Она помолчала и добавила: – И сейчас терплю.

Махнула рукой и тихо заплакала. Нрав у нее был легкий, любила посмеяться, но все мы знали, что жизнь у нее непростая: муж всегда на шее сидел, двоих парней вырастила, болезней кучу приобрела, особенно ноги ее беспокоили, а горбатилась, «чтобы детишкам подсобить», которые уже переженились. У других тоже заблестели глаза, а некоторые зашмыгали носом.

– Представляете, будет этот гаденыш сидеть во главе стола со своей богатой грымзой, а мы вокруг бегать и улыбаться. Фу! Кошмар какой! – это сказала Ольга, официантка лет тридцати пяти, год назад брошенная мужем.

– Нельзя этого допустить! – яростно поддержала коллегу Маринка. – Надо бойкотировать эту свадьбу! Идите, Наталья Григорьевна, к директору и заявите от имени всего официантского состава, что мы эту свадьбу поганую обслуживать не будем!

Все одобрительно загудели. Наталья Григорьевна утерла слезы салфеткой, припудрила лицо и тяжело встала с дивана:

– Правильно говорите, девочки. Что, в Ежовске других ресторанов нет? Вон пусть в «Чародеях» гуляют! Так и скажу. – Она встряхнулась и решительно вышла из подсобки. Все остальные стали горячо обсуждать, какой негодяй этот Володька – ведь нарочно глумился над всеми, ходил с кислой рожей, как будто завтра прямо помрет от любви своей несчастной. А мы стелились перед ним от жалости: «Володечка, Володечка». Искренне волновались. А он… В души нам наплевал, Иуда!

Обсуждение шло по нарастающей, и когда уже приступили к рассмотрению разнообразных вариантов мести моему бывшему сожителю, в подсобку вернулась Наталья Григорьевна.

– Послал в жопу, – с ходу объявила она. – И еще добавил: «Будете обслуживать по высшей категории. Все тузы города будут, даже мэр». Если кто чего выкинет, сказал, придушит на месте собственными руками. Сегодняшний срыв смены он, так и быть, прощает, потому что все бабы – дуры заполошные, но если кто чего вякнет на эту тему, уволит на хер без выходного пособия.

Наталья Григорьевна плюхнулась на диван и приказала:

– Маринка, беги в кладовку к Славику, принеси выпить чего-нибудь дорогого, а вы, девки, закуси понабирайте. Будем пить! Без алкоголя такое унижение не пережить!

И девки мгновенно метнулись исполнять приказ. Ну и стали выпивать, именно не напиваться, а тихо выпивать. Эмоциональная возбудимость как-то от коньяка улеглась. Все рассказывали истории своих несчастных любовей, но не надрывно, а просто печально. Мне наливали мало, и я сидела в окружении усталых добрых женщин и всех их любила. Слезы иногда текли, но я уже не понимала: от обиды они или от умиления. Потом незаметно перешли к пению. Песни в основном были о несчастной женской доле. Некоторые, надо сказать, пели прекрасно, с очень большим чувством. И вдруг Наталья Григорьевна сказала: – Сейчас спою песню своей молодости, любила я ее очень. Не помню уже, кто исполнял, но крутили часто и по радио и по телевидению. Она прямо про тебя. И запела:

Как при встрече случайной

Молчишь ты

И отводишь испуганно взгляд.

До свидания, мой первый мальчишка,

Ты ни в чем, ты во всем виноват.

А любовь у нас с тобой была недолгой.

Видно, просто не дождались мы любви.

Позови меня на свадьбу, мой любимый!

Посмотреть твою невесту – позови!

И еще два куплета. Когда она закончила, все посмотрели на меня. Слезы-то плавали в моих глазах, но я была абсолютно спокойна, и сказала: – Давайте споем эту песню на его свадьбе. Мол, подарок от коллектива ресторана жениху!

– Здорово! – восхитилась брошенка Ольга. – Это ты здорово придумала!

– Только надо хорошенько отрепетировать. Я на аккордеоне буду играть.

Все очень обрадовались этой затее, решили завтра же собраться на репетицию, а сейчас идти по домам. Марина пошла меня проводить, мы взяли с ней такси ради такого случая, и она осталась у меня ночевать – «чтоб чего не вышло». Проснулись без всякой головной боли, бодрые, и пока Маринка жарила яичницу, я стащила с антресоли аккордеон и вытерла с него пыль.

– А ну сбацай чего-нибудь, – попросила Маринка.

Я попробовала пробежать пальцами по клавишам и поняла, что ни пальцы, ни клавиши меня не слушаются.

– Да, – огорчилась Маринка, – прямо скажем, не шедеврально.

– Ничего, – ответила я оптимистично, – терпение и труд всё перетрут!

И это оказалось чистой правдой. Я, не жалея сил, репетировала на инструменте, и вскоре пальцы обрели былую беглость, ну, может, и не былую, но играть я стала вполне сносно.

Параллельно шли спевки. Являлись все, даже у кого смены не было, и являлись с удовольствием. Так что вскоре номер был готов. Я солировала, а припев уже пели все вместе. До свадьбы оставалось еще четыре дня, и мы, боясь потерять энтузиазм, с ходу выучили еще и «Свадьбу», чтобы никто ничего не подумал. То есть мы жаждали, чтобы, наоборот, подумали, а мы им сразу вторую: «Широкой этой свадьбе было места мало…» Какие претензии? Самодеятельность.

День X настал, началась свадьба. Зал разукрасили, как положено, цветами и воздушными шариками, меню было бесконечным. Мы вырядились в парадную форму, сделали прически и косметики на лица наложили раза в три больше, чем обычно. Все официантки жутко волновались перед премьерой номера. Уже и забыли, ради чего он был затеян – чтобы таким образом отомстить гаденышу Володьке. На Володьку никто даже не смотрел, всем было на него плевать; женщины-официантки метали тарелки как заведенные, время от времени спрашивая друг друга истеричным шепотом:

– Я нормально выгляжу?

Свадьба шла по всем свадебным законам. За огромным столом действительно сидела вся знать города во главе с мэром Егозиным. Речи, подарки, тосты, «горько». Нам все было неинтересно. С приклеенными улыбками мы четко делали свое дело, ожидая момента, когда Наталья Григорьевна скажет: «Пора!»

И он настал. Наталья Григорьевна точно усекла, что гости уже набрались, но еще вменяемые. Она решительно двинулась к музыкантам, взяла микрофон и объявила:

– А теперь сюрприз. Официантки «Веселого Ежика» тоже хотят сделать подарок молодым. Тем более Володя нам не чужой, уж сколько лет руководил нами. Песня! Девочки, на сцену!

И девочки ринулись на площадку, встали, как положено, тесным полукругом, а я с аккордеоном уселась перед ними на стуле. Руки у меня дрожали и губы подергивались, так что первый куплет я пропела не очень, за что и получила в спину от кого-то из своих товарок. Спасая положение, припев они грянули отчаянно. Раздались аплодисменты, я сделала проигрыш, чтобы зрители успокоились, и уже нормально, как на распевках, начала второй куплет:

Я приду, как обычная гостья, И о прошлом я буду молчать. Только вот оттого, что мне горько, Громче всех буду «горько» кричать.

И опять хор, но уже не так бодро, а с жалостью:

А любовь у нас с тобой была не долгой…

Видно, просто не дождались мы любви.

Позови меня на свадьбу, мой любимый,

Посмотреть твою невесту – позови!

На третьем я уже даже сумела найти глазами Володю, он сидел окаменевший и смотрел в свою тарелку. Ирочка Газиматова, напротив, смотрела на поющих, улыбалась и ей все нравилось. И, неотрывно глядя на жениха, я расстаралась на третьем куплете:

Мы с тобой незаметно простимся,

Видно, нет нам дороги назад.

До свиданья, мой первый мальчишка,

Ты ни в чем, ты во всем виноват!

А на последнем припеве у меня из левого глаза покатилась слеза, видимо, от облегчения, что я не подвела своих коллег-подружек. Ну что сказать? Стены «Веселого Ежика» не слышали таких сокрушительных аплодисментов. Триумф, в полном смысле этого слова. Мэр Егозин сначала хлопал с такой силой, что было страшно за ладони, а жена его кинулась к нам и давай всех обнимать и целовать. – Гениально! – говорила она каждой, и глаза ее блестели. Ну, естественно, за Людмилой Егозиной на музыкальную площадку целоваться и обниматься с нами потянулись и другие. Мы были на седьмом небе от счастья и чувствовали себя хоккейной командой, выигравшей чемпионат мира. Потом гости стали требовать повторить песню.

– Бис! – громче всех кричал Егозин.

Мы повторили, уже без дрожи в голосах и конечностях – почувствовали себя чемпионками. А потом, не дав никому опомниться, сразу грянули «Свадьбу». Восторгам не было предела. Некоторые даже пустились отплясывать на танцполе. «Свадьбу» тоже настойчиво просили пробисировать, но Наталья Григорьевна с сияющими глазами твердо объявила:

– На этом наше выступление закончено. Спасибо за такой добрый прием. Сейчас мы должны приступить к своим прямым обязанностям. Дорогие гости, вас ждут горячие блюда, искусно приготовленные нашими поварами. Приятного аппетита!

И мы под крики «браво» устремились в подсобку. Там все визжали, прыгали, обнимались, но недолго, уложились минуты в три, так как горячее грозило превратиться в негорячее.

В общем, наш сюрприз удался на славу: и успех снискали, и Володьке торжество подпортили, потому что стали героинями вечера. Про жениха и невесту практически забыли. Все обсуждали наше грандиозное выступление. Мэр произнес речь о том, как богата земля русская талантами и таланты эти надо поддерживать. Ему похлопали. Мы расставляли тарелки с мясом и рыбой, но чувствовали себя именинницами. Гости не уставали делать нам комплименты, а Егозин подзывал к себе официанток по одной и расспрашивал: как зовут, какие проблемы. (Не знаю, что ему отвечали другие, но очень скоро старший сын Натальи Григорьевны получил квартиру.) Меня мэр вообще усадил на стул и обнял.

– Ну, рассказывай, кто такая, как зовут, какие проблемы, чем могу помочь?

Володька сидел напротив мэра, через стол, довольно далеко, но я все равно чувствовала его тошнотворный страх. Я даже увидела, как у него дергается щека. Боялся, гад, что сейчас поведаю Егозину нашу «love story». Ух, как же мне было сладко в этот миг! Я рассмеялась колокольчиком и ответила главе города правду:

– Меня зовут Света Хохрякова. И у меня все хорошо.

Мэр подхватил мой смех, а потом сказал:

– Ладно, скромница. Вот тебе моя визитка с прямым мобильным, если что – звони, не стесняйся!

Потом поцеловал меня троекратно и отпустил с Богом, а через некоторое время начал откланиваться:

– Спасибо тебе, Валерий Геннадьевич, – поблагодарил он лично Володькиного тестя, – прекрасная свадьба. Сроду на таких не бывал. Просто праздник сердца. И вам еще раз низкий поклон, певуньи наши замечательные. Вы это дело не бросайте, сам буду лично проверять. Я теперь, похоже, у вас частым гостем буду!

И с этими словами удалился вместе с супругой. За ним потянулись его клевреты и другие начальники. Столы опустели, жених и невеста остались, так сказать, с представителями близкого круга. Ну а дальше было неинтересно. Пили, ели, танцевали. Торжество закончилось далеко за полночь. Мы, официантки, валились с ног от усталости, даже не было сил обсудить наш триумф. Закончив свои дела, мы отправились по домам, отложив посиделки на послезавтра, так как следующий день директор объявил выходным.

Все оказались «в шоколаде». Мэр позвонил директору ресторана, еще раз выразил восторги официантским хором и велел привести ресторан в приличный вид, он на него имеет большие виды – будет водить туда важные делегации и гостей, а то и принять их негде. Денег выделит на ремонт – как на ремонт архитектурного памятника сталинской эпохи, только уж и внутри надо сделать, как в те времена: красные дорожки на полу, соцживопись на стенах, льняные скатерти и хрусталь на столах.

– Будет сделано! – пообещал счастливый директор и вызвал всех официанток в кабинет. Объявил нас большими молодцами, обещал выписать каждой премию и велел работать над расширением репертуара – за каждое выступление будет большая надбавка к зарплате.

Мы вышли довольные донельзя. Пошли попить чайку и пообщаться. За чаепитием выяснилось, что весь Ежовск говорит про свадьбу Иры Газиматовой, о том, как официантки что-то там отчебучили, и всему городу хотелось выяснить, что же именно.

Версии выдвигались самые дикообразные: то жениха обварили кипятком, то мэр ушел из-за стола с молоденькой официанточкой, на глазах у всех бросив жену. Мы смеялись как дети малые – бездумно, беззаботно и искренне. Так что не вся моя жизнь в Ежовске была вымазана темными и унылыми красками. Бывали светлые минуты. Я до сих пор люблю тех женщин, вставших как одна на мою защиту. Тем более довелось нам и дальше поработать и попеть.

«Веселый Ежик» стал самым популярным рестораном в городе. Народ ломился, даже очереди вечерами выстраивались. Нас стало не хватать, и на двери прилепили объявление: «Требуются официантки».

Претенденток было хоть отбавляй, но брали не всех, а только тех, кто умел петь. Прослушивание проводили мы, но решающее слово было за Натальей Григорьевной. Она как-то умела чувствовать людей. И если видела, что претендентка голосистая, но вульгарная («из блядей» – как выражалась она), то ей сразу давался решительный отказ.

– Нам нужны душевные, простенькие, – говорила она нам, и мы соглашались.

С большими хлопотами набрали четырех женщин разного возраста; и пятой, видать из жалости, взяли осетиночку Карину. Вида она была самого побитого и по-русски говорила плохо. Даже прослушивания не было, не получилось прослушать, потому что Карина не поняла, что ее просят спеть; она твердила, что умеет работать официанткой, а «певица – нет! Нет!» – и в ужасе махала руками.

– Берем! Наша! – объявила Наталья Григорьевна директору.

Тот подивился такому выбору, но спорить не стал. Он вообще нас зауважал, советовался часто по поводу новой мебели и ремонта, который делали понемногу, чтобы не закрывать ресторан – денечки-то шли золотые.

С первых дней Карининой работы стало ясно, что официанткой она никогда не была. К клиентам шла как на расстрел; а если клиент выражал недовольство, что вынужден третий раз повторять заказ, она вся съеживалась, как собачка в ожидании удара. К тому же выяснилось, что живет она далеко, в деревне, в 20 километрах от города. Автобусы туда поздно не ходят, и она просила назначать ее только в первые смены.

В общем, по-всякому выходило, что Карина в ресторане не приживется. Но жалко ее было до слез. Чувствовалось, что горя она нахлебалась под завязочку.

Мы решили побороться за нее. Собрали совет и пригласили Карину.

– Ты, деваха, зачем в ресторан сунулась? – как можно мягче спросила Наталья Григорьевна дрожащую от страха Карину.

Та заплакала:

– Работа нужна. Деревня работа нет. Денег нет. Семья очень плохо. Мама болеет.

И завыла дальше по-своему. Мы молчали, оглушенные таким количеством бед.

– Ты, Карина, не реви. Мы тебе поможем. Значит так, в зале девчонки за тобой присмотрят. Одна к клиентам не подходи, попроси кого-нибудь – не откажут. Дальше – русский язык учить надо. Светка тебя учить будет, у нее мама училкой была, значит – это самое ее дело.

Я согласно кивнула и внесла свое предложение:

– А может, она и поживет у меня? Одни первые смены – фигня полная, никто не разрешит, да и денег в первой не заработаешь. Ей же деньги нужны.

– Умно, – обрадовалась Наталья Григорьевна. – Будешь у Светки жить. Выходные копи и на три-четыре дня домой будешь ездить. Идет?

В ответ Каринка отрицательно затрясла головой.

– Денег совсем нет за жилье платить.

Мы все почему-то рассмеялись этому ее в общем-то несмешному ответу.

И Каринка стала жить в моем доме. Сожительницей она оказалась замечательной. За три дня вылизала весь дом, готовила завтраки и всячески старалась мне услужить.

– Ты это, кончай. Я тебе не госпожа, а ты мне не служанка. Мы на равных. Понятно?

– Понятно, понятно, – кивала Каринка, видимо, чтобы не перечить мне, и продолжала вести себя по-прежнему.

С учебой у нас не очень пошло. Я сбегала к соседке Мане, старшекласснице, набрала старых учебников и попыталась по ним учить Карину. Но через час абсолютно озверевала, потому что объяснений моих она не понимала, и чтобы не разораться на нее, прекращала занятие. Помощь пришла неожиданно от соседки Мани. Девочка она была чудесная, жила с больной теткой, ухаживала за ней. А родители ее были лесниками в запретной зоне К-14, часто приезжали то поодиночке, то вместе. Мне от них перепадали подарочки разные, а главное – дрова.

К осени дядя Петя подгонял машину дров из прекрасного сушняка. Хорошие люди. Так вот, дочь их, Маня, собиралась поступать в педагогическое училище, мечтала работать учительницей младших классов. Зашла она к нам как-то во время наших мучений по изучению русского языка и вдруг робко предложила:

– Давай, Свет, я попробую. Ты с ней по учебнику 7-го класса занимаешься. А мне кажется, ей с букваря начать надо.

И дело пошло.

Мане, видимо, нравилось чувствовать себя учительницей. А Каринка просто на глазах расцветала и обожала Маню, у которой, в отличие от меня, был педагогический талант. И через месяц Карина порхала по залу экзотической бабочкой. Подбегала с радостной улыбкой к клиентам и, приняв заказ, готова была просто пуститься в пляс оттого, что все поняла. Всех клиентов обслуживала, как дорогих родственников. Все были довольны, а мы – так просто гордились ею. Только не пускали ее обслуживать бандюков. Ну их, еще обидят и опять испугают. Перестав походить на жалкую собачонку, ожидающую удара, Карина внешне очень изменилась. Попросту говоря, стала неимоверной красавицей: оленьи глаза, смуглая нежная кожа, прекрасные густые каштановые волосы, стройная. Просто картинка. Пора было приобщать ее к искусству. В технический перерыв хор собрался прямо в зале, и Наталья Григорьевна сказала:

– Ну-ка спой нам что-нибудь по-своему.

Карина уже знала и про хор, и про прослушивание; и без всякого волнения и напряжения запела. Вот это был для нас шоковый сюрприз – голос у Карины оказался сильный, красивого тембра и огромного диапазона. Мы невольно зааплодировали, когда она закончила.

Наталья Григорьевна потрясенно покачала головой:

– Да, с таким голосиной тебе у нас явно делать нечего. В консерваторию двигать надо. Будешь оперной певицей. В Париже где-нибудь выступать!

Каринка вся съежилась как от удара, заплакала и вдруг рухнула на колени:

– Пожалуйста, не выгоняйте меня. Что я неправильно сделала? Простите, я исправлюсь, я буду стараться, только не гоните меня. Так много плохого, так много беды, и все время злые люди, только злые – обижали, обманывали, били. Никто ничем не помог. Кругом беда, плохо без родины. Вы первые добрые. Спасли меня. Вы мне все как родня. Не гоните от себя, пожалуйста. Пропаду без вас, и семья пропадет. Деньги получаю, лекарств маме купила. Мама ходить начала, за всех вас молится, и я молюсь каждый день. Чем я вас обидела?

Мы опешили. Бросились ее успокаивать, обнимать, целовать.

– Мы тебя любим, Каринка. Просто как лучше хотели!

– Не надо лучше. Я хочу как сейчас. Пожалуйста!

– Ты, Каринка, успокойся, – строго сказала Наталья Григорьевна. – Не хочешь в консерваторию – не надо. Будешь с нами петь. Только в хоре голосишко свой не выпячивай, пой, как все. А пару песен сольно споешь, но не на осетинском, а на русском. Чего-нибудь такое… такое… Во! Придумала! Будешь Нани Брегвадзе!

– Грузинский никогда не буду! – вскинулась Карина.

Глаза ее так сверкали, что мы поняли – точно не будет.

– Тьфу ты! Не грузинский, это я ошиблась, – соврала Наталья Григорьевна. – Романсы русские петь будешь.

– Русские буду, – сразу согласилась Карина.

И все вздохнули с облегчением.

Жизнь началась неплохая. Все с энтузиазмом ходили на спевки, выучили еще две казачьих. А Каринка в свободные вечера, под руководством Мани и под мой аккомпанемент, разучивала «Отвори потихоньку калитку». Получалось. Свадебные заказы посыпались на «Веселый Ежик», как из рога изобилия. Директору даже приходилось отказывать. И всегда в середине свадьбы Наталья Григорьевна объявляла:

– А сейчас официантки нашего замечательного ресторана тоже поздравят молодых и их гостей.

Проходили мы всегда на ура. А чего, прикольно же: бегают в белых фартучках, улыбаются, еду подносят, грязные тарелки убирают, а потом вдруг – бац! – и поют на сцене.

Пели мы хорошо, складно и душевно. Нравилось нам это занятие. А Каринка со своим голосищем вообще потрясала. Никто не верил, что она официантка, все считали, что это просто переодетая артистка из Москвы. И все время мучили ее:

– Ну скажи, что ты артистка. Сознайся. Небось консерваторию заканчивала?

При слове «консерватория» Каринка пугалась и убегала на кухню и больше уже обслуживать не выходила, чем еще больше заинтриговывала.

Так что жизнь, повторяю, была неплохая. Но вдруг на мою голову свалилась неожиданная напасть. Повадился в наш ресторан Володька, чтобы меня «доставать». Первый раз я его просто не узнала. Сел за столик в обеденное время какой-то военный, заказал 200 г водки, борщ и жаркое. Я стала его, как положено, обслуживать. Принесла графинчик с водкой, борщ и пожелала приятного аппетита. Вдруг он говорит:

– Может, присядешь, подруга?

Я вежливо отвечаю:

– Нам не положено.

А он грубить:

– Хорош выкобениваться!

Я взглянула на него строго и чувствую, кого-то он мне напоминает. Долго на него глядела, перебирая в памяти, кто бы это мог быть. Вдруг щелчок в мозге, и я даже вскрикнула: «Володька!» и плюхнулась на стул рядом с ним.

– Чего придуриваешься!

Он выпил полстакана водки и начал хлебать борщ. Подтянулись все официантки, которые были в зале.

– Володь, рассказывай, как живешь. Мы ведь тебя не признали. Смотрим – военный какой-то незнакомый. Ты чего в форме-то?

– Тесть велел к форме привыкать. Решил по своему ведомству меня пустить. Сейчас прохожу краткий курс обучения, потом первое звание получу. Буду вас от пожаров охранять.

Он продолжал хвастаться, как у него все здорово. А я смотрела на него ошарашенно, потому что никак не могла понять – как человек за два месяца мог так измениться, он растолстел; появился, как в деревнях говорят, «мясный подбородок», на шее сзади тоже наметились жировые складки, на лбу обозначились залысины; а его родинки, которые меня раньше умиляли, превратились в противные бородавки. Цвет лица стал красноватым от полопавшихся сосудов, что было признаком употребления изрядного количества алкоголя. А ведь раньше он вообще не пил, так – винца по праздникам.

– Володь, ты что, пить стал? – спросила я.

– Ага, спиваюсь из-за любви к тебе, прошмондовка! – он противно и громко захохотал. Я отметила, что и смех у него изменился. – Ну-ка, плесни еще полстаканчика.

Я выполнила пожелание клиента. Он поднял стакан и важно объяснил:

– Нам, пожарным, без этого никак нельзя. Служба очень опасная. Каждый день как на войне, в любую минуту погибнуть можем. Тесть сказал, если не выпивать, от стресса загнешься. Оно мне надо?

И он снова захохотал. Я пошла за вторым, и пока шла, поняла, на кого стал похож мой бывший возлюбленный – на своего тестя Газиматова Валерия Геннадьевича. И что-то подсказывало мне, что скоро он станет точной копией начальника пожарной охраны г. Ежовска. Надо же! А ведь симпатичный был, я влюблена в него была, мучилась, страдала, можно сказать, – и вот такое преображение: мурло-мурлом.

Я принесла ему жаркое. Он допил водку и начал жевать мясо, одновременно продолжая хвастаться своей новой жизнью, какую чудесную квартиру выбил им тесть на одной лестничной площадке с ним, какая в квартире прекрасная мебель и что скоро тесть обещал подарить иномарку. Все это было уже неинтересно и волновал меня один-единственный глупый вопрос: пукает ли Володька в присутствии Иры Газиматовой. Но этот вопрос я ему задать, конечно, не могла.

Он доел, встал, браво оправил свою военную форму без всяких знаков отличия и поблагодарил:

– Спасибо за хлеб-соль, за общение. Приятно вас всех увидеть было. Бывайте.

И направился к выходу. Я побежала за ним:

– Ты счет забыл оплатить!

Он развернулся в дверях и с наигранным удивлением спросил:

– Какой счет, Светочка?

– Перестань дурака валять – деньги за еду и напитки.

– Деньги тебе? – он мерзко зацокал языком, захохотал и громко пошутил: – Гусары и пожарные денег не берут!

И вышел.

Мне полагалось в таких случаях бежать за нерасплатившимся клиентом и на выходе, с помощью охранника, задержать хулигана, но здесь был нестандарт, и я побежала к директору, рассказала о случившемся. Директор, по-своему обыкновению, выматерился и, скрежетнув зубами, злобно сделал печальный вывод:

– Значит, еще один нахлебничек. Ладно, переживем. Ты, главное, не психуй и не нарывайся. Перетерпи, может, отвяжется.

Но гад этот не отвязывался. Повадился обедать каждый день в «Ежике» и, если была не моя смена, издевался над другими официантками, с каждым днем все больше наглел и оскотинивался.

Взялась было урезонить его Наталья Григорьевна, стала сама обслуживать, да с великой лаской, которую этот засранец никак не заслуживал:

– Володечка, как на службе, как дома, как Ирочка?

И получила:

– Чё ты, старая грымза, вокруг меня вертишься? Мне на твои отвисшие сиськи смотреть противно. Давай гони молодую. Светки нет? Тогда Маринку зови!

Наталья Григорьевна – женщина закаленная и спокойная – решила продолжать воздействовать добром:

– Зачем же ты, Володя, меня обижаешь? Столько лет работали вместе; я помню, как ты сюда первый раз пришел. Ой, совсем молоденький был. Прямо мальчишечка, хоть и после армии. Помогала тебе, помнишь? Но ты очень понятливый был, на лету все схватывал. Не зря тебя старшим назначили. И старшим ты хорошим был, справедливым. Авторитет себе сразу заслужил. Мы и сейчас тебя все любим…

Про любовь было лишнее.

– Любите?! – возопил Володька. – Всю свадьбу мне изговняли, поганки. И ты, дура старая, на сцену полезла. Не стыдно? Тебе уж в дом престарелых пора, а она – в певицы. Пошла от меня, видеть тебя не могу, дохлятиной от тебя несет.

Закалка Натальи Григорьевны не выдержала: она закрыла лицо руками, заплакала и, тяжело ступая, пошла. Мы все бросились за ней.

– Испортили все настроение, твари! – крикнул Володька, одним махом выпил стакан водки и ушел.

В подсобке Наталья Григорьевна лежала на диване с очень болезненным видом. Лицо было красным, как ошпаренное, и она очень странно всхлипывала с какими-то хрипами. Мы сразу вызвали «скорую». Врачи приехали, диагностировали гипертонический криз, 220 на 180, и увезли в больницу, где она пролежала две недели. Так закончилась попытка ответить добром на зло.

Мы ходили к директору, жаловались, объясняли, что все это плохо кончится: или он нас изведет поодиночке, или мы его отравим крысиным ядом. Но директор только скрежетал зубами и цедил:

– Не вижу выхода, не вижу.

Не хотелось ему ссориться ни с Володькой, ни с его тестем. Пожарная охрана всегда найдет, к чему в ресторане придраться, и прикрыть его. А уж Володька знал ресторан как свои пять пальцев и знал все слабые места его.

Директор отстегивал Газиматову круглую сумму каждый месяц, чтобы быть с ним в ладах. Директор скорее разгонит всех официанток и наберет новых, чем пойдет на конфликт с пожаркой. Но и нас он разгонять не хотел, так как мэр Егозин уже пару раз устраивал закрытые банкеты для важных гостей, а мы ублажали их своим пением. Гости оба раза обалдели от такого необычного явления, как хор официанток, и мэр был горд и счастлив.

Поэтому-то директор и скрежетал зубами от злости, но поделать ничего не мог.

И так как Володьку никто даже не одергивал, он отрывался вовсю. Нас к обеденному времени уже колотило, а он являлся в приподнято-возбужденном настроении и давай всех мучить. Язык его нес что попало, не стесняясь в выражениях. Когда мы подослали к нему красавицу Каринку, единственную ни в чем перед ним не виноватую, так как она не обслуживала его проклятую свадьбу, то он заявил на весь зал, что не желает, чтобы его обслуживала «чурка немытая с купленной санитарной книжкой».

– Да после нее вся зарплата на врачей уйдет, – обратился он, громко смеясь, к другим посетителям, считая свои гадости шуткой.

Карина сначала оцепенела, потом глаза ее вспыхнули недобрым огнем и она рванула на кухню, мы за ней. Когда прибежали, она стояла с огромным кухонным ножом. Повара попрятались в шкафах и за плитами.

– Я зарежу его сейчас, зарежу!

Мы перекрыли своими телами выход из кухни.

– Брось нож на пол, – сказала я.

Каринка непонимающе взглянула на меня, и я, как Маня на занятиях по русскому языку, медленно, ровно и спокойно повторила, словно диктовала Каринке предложение:

– Брось нож на пол.

И Каринка бросила. Я отшвырнула его подальше к плитам, обняла Карину и увела в подсобку. Там я велела ей переодеться и идти к Мане, Карина так и сделала; только пожаловалась, что очень холодно. Мы понадавали ей своих свитеров, но зубы у нее все равно выбивали мелкую дробь.

Все хмуро молчали, и было слышно, как в зале разоряется Володька.

Я сказала:

– Все, надо с этим кончать.

И пошла в зал, за мной боевым отрядом выдвинулись остальные. Я быстро подошла к столику нашего мучителя и села напротив:

– Хорош орать! Чего тебе надо?

Он, оглядев нас, весело ответил:

– Во! Чего надо? Жрать надо! Тащите водку, солянку и судака с картошкой! Живо!

– Марина, принеси! – скомандовала я.

И Маринка быстро все исполнила. Моментально на столике появились графин, горшочек с солянкой и хлеб. Но Вовка есть не стал, откинулся на спинку стула, блаженно потянулся и процедил:

– Что, сучки, достал я вас?

– Достал, – согласилась я.

– И это только начало, – пообещал представитель сильного пола собравшимся вокруг женщинам.

– Чем же мы тебе так не угодили, Володечка?

– И ты еще спрашиваешь, тварь? – веселость его сменилась злобой, глаза покраснели, и рожа как будто мгновенно раздулась.

«Сейчас его удар хватит», – понадеялась я мысленно.

– Это ты небось придумала, как мне свадьбу обговнять?

– Если кто и обговнял свадьбу, так только ты сам. Я-то видела, когда Светка спела и ей все зааплодировали, ты в сортир рванул, как подорванный, и сидел там полчаса, – сказала Маринка. – Что, обосрался на собственной свадьбе, герой?! За это ты нам мстить собираешься?

Для многих это сообщение было новостью, мы-то не следили за женихом, упиваясь триумфом, поэтому некоторые стали хохотать и, как злые дети в детсаду, кричать:

– Обосрался! Обосрался!

Вовка с каким-то утробным рыком поднялся и, тяжело опираясь на стол руками, трясясь от злобы, пообещал:

– Я вас всех угондошу, и поодиночке, и скопом – всех! А тебя, – он посмотрел мне в глаза, – тебя первую.

– Гондон может! – заорала я на весь зал.

И вдруг он плюнул мне в лицо, а я схватила со стола горшочек и плеснула солянкой в его харю.

Тут же кто-то завизжал:

– Охрана!

Володька хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на песок, и хлопал глазами, видимо, не совсем понимая, что произошло. Все лицо и китель были покрыты жиром, кусочками колбасы, капусты, лука. Но никто не смеялся, все ожидали смертоубийства.

– Ты – труп, – прохрипел Володька и одной рукой перевернул довольно тяжелый деревянный стол, а другой схватил стул и замахнулся, чтобы пришибить меня одним ударом. Шагнул вперед, я – синхронно назад. И тут с дикими воплями все официантки вцепились в стул, а я каким-то образом прыгнула на Володьку и начала его лупить изо всех сил по лицу, выдирать волосы и царапаться. Остальные последовали моему примеру, потому что стул Вовка выронил от неожиданности и боли. Потасовка получилась нешуточная.

Я где-то читала, что некоторые отдаленные храмы в Индии охраняли специально обученные кошки, и вот тому, кто непрошенно вторгался в храм, не было никакого спасения от этих бойцовых животин. Мы тогда напоминали как раз этих кошек, защищающих свои сокровища. Вовка тоже махался не по-детски – многим доставалось очень сильно, но травмы никого не останавливали.

Остановила милиция, которая ураганом ворвалась в зал; небось подлый охранник вызвал, сам-то не стал вмешиваться в инцидент, трус. Милиция нас долго растаскивала и укладывала на пол лицом вниз. В принципе это они хорошо сделали, потому что все устали очень после такого боя без правил.

Тут же нарисовался директор, раньше не мог, – дела, видать, у него какие-то важные были, пока его официанток убивали.

Ну а дальше скука пошла. Дознание, опрос свидетелей. Получилось, что виновных нет, то есть все виноваты в равной степени. За пострадавшим Владимиром Терещенко приехал тесть и увез растерзанного Вовку домой. А пострадавшая Светлана Хохрякова пошла к директору в кабинет и написала, что это она лично подбила всех женщин на драку, признает свою вину и просит уволить ее по собственному желанию. И пошла домой.

Дома были Каринка, уже пришедшая в себя, и Маня. Они бросились ко мне с расспросами, но у меня не было сил разговаривать. Я попросила у Мани теткино снотворное, она принесла. Я выпила таблетку и сразу заснула. Но во сне продолжала драться: то с Володькой, то еще с кем-то. Спала долго, до 12 часов. Дома уже никого не было, только завтрак стоял на столе. Я поела, снова легла и опять заснула. Проснулась, уже когда Каринка пришла из ресторана. Ей в красках расписали битву в «Веселом Ежике», и она испуганно смотрела на меня, но ни о чем не спрашивала. Правда, я ей все равно сказала:

– Ничего не будет, успокойся, все рассосется.

И я была права. Все рассосалось. По показаниям свидетелей, виноватым все-таки оказывался Терещенко. Ему так объяснили, когда этот придурок подал на меня в суд. Я подала встречный иск, и новый опрос свидетелей показал, что сначала «разжигал национальную рознь, потом угрожал жизни всех официанток и конкретно мне; нанес ущерб ресторанному имуществу». У меня была самооборона. Ко мне домой приезжал лично Газиматов и просил забрать заявление, а они, мол, отзовут свое. И положил на стол толстую пачку денег за «моральный ущерб».

Я деньги взяла не задумываясь. И заявление отозвала.

Терещенко стал пугалом в городе. Все в него тыкали пальцами и говорили: «Это тот, которого официантки отдубасили». Просто прохода не давали. И тесть отправил его, от греха подальше, в Поповскую пожарную часть. А Ирочка осталась в родном городе и раскатывала на новой иномарке.

Так закончилась наша битва за честь и достоинство. Мы победили. Но заявление об уходе директор подписал. Видимо, это условие входило в сложный переговорный процесс. Я только усмехнулась, когда мне об этом сообщили. Не хотелось обратно в ресторан. Как отрезало. Это заведение мне почему-то опротивело. Как представлю столики с крахмальными скатертями и красные дорожки на полу – прямо передергивало всю.

Неделю я провалялась в кровати не вставая. Сил не было, да и причины вылезать – тоже. Каринка готовила еду и убиралась, а я лежала лицом к стене, разглядывала старенький гобеленовый коврик и размышляла. Вывод моих размышлений был печальным: все мужики – подлецы. Никто за нас не заступился, из них, из мужиков. Ни директор, ни охранник. Никто из посетителей слова не вставил, когда Володька нас оскорблял. Сильного пола, видимо, больше не существует. То есть они, конечно, еще не женщины, но уже и не мужчины, так – мутанты.

А женщины молодцы, – наши, по крайней мере, – слабым помогли, обиженных защитили, предательниц не оказалось. И правильно, что я подала заявление об уходе. В общем-то в начале истории, приведшей к такой жестокой развязке, была я со своим первым опытом серьезных, как говорят, отношений с мужчиной. Значит, мне за все и отвечать. А то стали бы их всех дергать или увольнять – несправедливо.

Минус во всем этом был один – совершенно непонятно, как жить дальше. Вторую неделю лежания в кровати я посвятила обдумыванию именно этого вопроса. Он оказался крайне трудным, начинала болеть голова, а никаких решений на ум не приходило.

Тут приехал отец Мани, дядя Петя. Как всегда, подогнал машину дров. Дрова приняли Маня с Каринкой, потом поили дядю Петю чаем на кухне и о чем-то с ним шептались.

В результате шептаний дядя Петя ввалился в мою комнату и приказал:

– А ну вставай, Светка! Со мной поедешь в заповедник, подмогнешь нам с Люсей.

И я сразу встала, собралась и поехала с ним на грузовике в К-14. Объект этот был загадочным. Везде, где к нему могли подобраться люди, он был обнесен колючей проволокой, и везде стояли знаки «Радиоактивная опасность». Поэтому туда особо никто и не лез. А на самом деле это был заповедник. Возник он потому, что еще в советское время какой-то очень большой правительственный чин любил здесь бывать, так прикипел к этому месту, что объявил его закрытым заповедником всесоюзного значения, устроив нужные для этого документы в правительстве. Да еще, на всякий случай, соответствующие службы пустили слух, что на К-14 проводятся опасные военные испытания и чтоб туда ни-ни.

Потом началась перестройка, но К-14 остался со своим статусом. Новые правители охотиться не приезжали, но содержали объект в порядке; раз в год делали ремонт четырех охотничьих домиков, правили колючку и подкрашивали «Радиоактивную опасность». Ну не сами, конечно, а подгоняли солдат. Дальнейшая судьба объекта была неясна, но видимо, новые вершители судеб имели на К-14 какие-то планы, раз не давали заповеднику загнуться и никто ничего не приватизировал.

Царили здесь нынче дядя Петя, тетя Люся, олени и косули. Для охоты это местечко уже явно не годилось, так как животные абсолютно не боялись людей. Ну, не то чтобы они стали совсем домашним, но подходить к себе позволяли. Меня-то поначалу сторонились, но на пятый день уже плевали на мое приближение, пережидали недовольно, пока я их гладила. А к тете Люсе так прямо ластились. Стадо было небольшое: оленей особей тридцать и косуль столько же. Я целыми днями бродила за стадами и все не могла налюбоваться этими удивительными животными.

Однажды пришла замерзшая в дом, а тетя Люся как раз тесто для пельменей раскатывала. Я села поближе к печке, оторвала себе небольшой кусочек теста и стала лепить косульку. Косулька вышла корявенькая, но я вдруг увидела перед собой объявление о наборе в студию кукольного театра. Четко увидела, как наяву, каждую буковку, даже оторванный от объявления угол.

Поставила я свою косульку сохнуть и сказала:

– Загостевалась я у вас. Пора домой собираться.

Тетя Люся была женщина добрая, но малоразговорчивая.

– Надо так надо. Послезавтра Петр поедет, вот и отвезет тебя.

При воспоминании о вкуснейших тети-Люсиных пельменях, рот мой наполнился слюной, а желудок дал знать, что пора подумать и о нем. Он был неприхотлив, мой бедный маленький желудочек, мог подолгу обходиться без еды, но время от времени в него все-таки надо было что-нибудь забрасывать.

Я встала, огляделась и сразу сообразила, где добыть пропитание, на необитаемом острове этому быстро учишься. Один край моего песчаного полумесяца состоял из огромных валунов, погруженных в морскую воду, но верхние их части были на воздухе, лишь слегка омывались волнами. Самое место для морских улиток, сварить мне их не в чем, но можно сделать крохотные шашлычки, это, конечно, не очень-то вкусно, не то что суп из них, но вполне съедобно. И я полезла на камни.

Улитки были, и в большом количестве, но все какие-то мелкие, а мне нужны были покрупнее. И я перебиралась с камня на камень все дальше и дальше, набивая карманы крупняком. Так увлеклась, что когда камни кончились и передо мной открылся новый пляжик с золотым песком, просто не поверила глазам. Это местечко было гораздо красивее моего прежнего, а под пальмами валялись кокосы, вполне приличные на вид.

Я радостно вздрогнула: кокос – это не только еда, это еще и возможность утолить жажду. Про воду я даже запрещала себе думать, потому что знала – на островах ее практически не бывает, если нет какой-нибудь речушки.

Побежала к пальмам, уже на бегу отыскивая желтые или зеленые орехи. Схватила небольшой желтый кокосик, – я знала, в таких обязательно есть молоко. И вдруг что-то почувствовала. Не опасность, не страх, а острое ощущение обитаемости этой части Чалунгвы.

Стала оглядываться внимательно, но больше прислушивалась к себе, и интуиция подсказала двинуться по зарослям между пальмами. Я подкралась к кустам, стараясь не издать ни звука, раздвинула колючие ветки и увидела диво дивное: на тенистом берегу, между большими деревьями, стояла вместительная серая палатка, около нее виднелись явные следы человеческого присутствия – потухший костер, кастрюли, пустые пластиковые бутылки из-под воды, а неподалеку стояли на песке два плотика, один уже полностью готовый, а второй – недостроенный.

Я забыла и про голод, и про жажду. Час просидела в кустах, кормя москитов, чтобы понять, что людей нет. И только тогда вылезла на разведку.

Первым делом я обшарила палатку и среди матрасов и подушек нашла полбутылки воды. Боже! Это была самая вкусная вода на свете! Но я не допила, оставила про запас. Дальнейшее расследование привело меня к выводу, что здесь обитают местные рабочие, которые строят плоты. Валялись рубанки, топоры, острые мачете и веревки и кругом – стружки и опилки.

Так-так-так. Дело начинало проясняться. На мачте готового плотика гордо реял вымпел «Супергероя». Видно, по сценарию проекта, участники должны отправиться куда-то на плотах, но дело, как известно, застопорилось. Я стала осматривать готовый плотик. О! Это был не плотик, а мечта! Там все было, просто все! В центре стояла маленькая палаточка, а в палаточке – запас необходимого продовольствия: галеты, кокосы, пакеты растворимого молока и даже мешочек с сухофруктами. И конечно, несколько больших фляг с питьевой водой. Были ножи, вилки, кружки – и вообще всё-всё-всё. Плотик был небольшой, очень профессионально устроенный; поместиться на нем могли человек пять от силы.

Разорвала я пачку галет и съела их все, запивая оставшейся водой из найденной мной в палатке бутылки. Покопалась еще в запасах плотика и нашла блок сигарет и несколько зажигалок. Вот это да! Хотя чего удивляться-то. Официально на острове курить было строго запрещено, но в особых случаях сигареты выдавали сами администраторы. Видать, поход на плотах был причислен к особым случаям. Я, конечно, сразу закурила и подумала: «Ну вас всех в жопу! Поплаваю на плотике». И, даже не докурив, я стала двигать плотик по песку к воде, толкая его сзади. Работенка не из легких, но меня охватила маниакальная энергия, и скоро плот покачивался на воде.

Взошла на него и оттолкнулась веслом. Я имела представление, как управлять этим плавучим средством, – все-таки на озере выросла, – и потихоньку выгребла на большую воду. Легла на теплые бревна и расслабилась. Смотрела на заходящее солнце и думала, что делать дальше. Скоро станет совсем темно, свет здесь словно включался и выключался, как солнце пряталось – все, никаких сумерек, сразу кромешная темень, пока не взойдет Луна. Тогда опять все прекрасно видно, очень сильно светит.

Мне так славно было на плоту. Впервые я никого и ничего не опасалась и дышала легко и свободно. Дышала, дышала, да так и заснула. И хорошо так спала, без снов-кошмаров, которые меня мучили на Чалунгве, стоило только задремать где-нибудь под кустом. Наоборот, мне снилось, что я одна в целом океане, меня не кусают москиты, я смотрю в черное небо, усыпанное ярчайшими звездами и растворяюсь в этой красоте; потом появился Джонни, он положил свою чудесную морду на бревна плота и ласково на меня поглядывал, я погладила его, и он не отпрянул. Мы снова стали друзьями. Плот шел очень быстро, и я спросила:

– Джонни, почему он так быстро плывет?

И Джонни ответил:

– Здесь сильное течение.

– А-а! – понятливо закивала я, радуясь, что стала понимать язык дельфинов. – А куда же мы плывем?

– В Корунду, на Большую землю.

– Что я там буду делать?

– Сообразишь. Пойдешь в посольство.

– А долго до Большой земли?

– Если ничего не случится – еще три ночных перехода.

– Почему ночных?

– Так тебя же искать будут. Ночами незаметнее. Днем переждешь на острове, я тебя туда подгоню, а как солнце сядет – снова двинемся в путь.

– Как здорово, Джонни. Как ты изумительно все придумал. Спасибо! Я люблю тебя, Джонни!

– Я тоже тебя люблю, хоть ты и ведешь себя иногда, как последняя дура!

– Прости меня за все!

– Да ладно! Что я, женщин не знаю! Слушай, я буду иногда исчезать, но ты не бойся – я обязательно появлюсь вновь.

– Не пропадай надолго, я буду ждать тебя!

– Жди! – сказал Джонни, сделал «свечку» и исчез в глубинах.

Проснулась я оттого, что стало светать, то есть, всходило солнце. Я уже давно вставала по солнцу. И каждый раз захлебывалась от восторга, видя такое величие и красоту. Огромное оранжевое светило медленно выползало из океана и становилось все ярче и ярче. Я погрузилась в созерцание, и сердце мое билось все радостней. Когда солнечные лучи набрали силу и на солнце стало больно смотреть, я поняла, что пора заниматься делами: искать сухие ветки и вообще все, что сгодится для костра, идти за юккой, долго ее чистить, отбивать, промывать, а потом отваривать, чтобы…

Чтобы что? Кормить Илькину шайку? Так. Я же сбежала с Чилунгвы! Горячая волна счастья прокатилась по моему организму, от пяток до башки. И я стала прыгать и орать истошно:

– Сбежала! Сбежала! Ура! Свобода!

В тот момент я не думала о том, что со мной будет. Меня переполняло чувство победы. Я заставила себя успокоиться, чтобы понять хотя бы, где я.

А была я на совершенно новом незнакомом острове. Он был просто крохотный. Как водится – скала, дальше заросли невысоких деревьев и небольшой пляжик. Полоска песка совсем узкая, и сам песок черный, ну не то, чтобы антрацитовый, а так, скажем, цвета асфальта. Плотик мой наполовину лежал на этом самом песке, а наполовину в воде.

Я поднатужилась и целиком вытащила его на сушу. Донельзя осталась довольна своими действиями, но чтобы не растерять энтузиазм, решила заняться чем-нибудь полезным. Видно, боялась всяких мыслей и рассуждений, которые могли испортить мне настроение. Решила устроить себе пир – сварить суп из улиток. Тех, которых я насобирала на острове плотостроителей, я, естественно, там же и выкинула. Поэтому бодро отправилась на скалу, их там было видимо-невидимо. Одна беда – камни острые, в нескольких местах ноги поранила. А это плохо. Раны здесь заживают очень медленно от высокой влажности и песка. Плевать. Зато набила карманы битком крупными жирненькими улиточками. Набрала сушняка, его было не очень много, и не слишком сухого, но такому ассу по добыче огня это не проблема. Сначала я из самых сухих веточек наделала щепок, веточки наломала примерно по размеру спичек, дальше кучка потолще, а дальше уже шел ствол, его конечно можно и разрубить, но я не стала заморачиваться. Все делала с удовольствием: сначала подожгла обертку от галет, на нее домиком наложила щепочек, они быстро занялись, теперь тонких веточек, они пошипели малька, но стали гореть, и уже можно было по одной подкидывать толстые – они тоже шипели и дымили, но я помогала огоньку тонкими, которые быстро вспыхивали. А когда появились угольки, пришло время ствола: я положила его конец на угли сверху, еще подбросила веток и начала раздувать, и раздула – ствол был почти сухой. У меня получился полноценный костерок. Я быстро сбегала в палатку на плотике, схватила кастрюлю, зачерпнула морской воды, побросала туда улиток и поставила прямо на ствол, который уже превращался в хорошие крупные угли. Вода быстро закипела. Теперь предстояла тягомотина. Улиток так просто не съешь, – они же в домиках, – от горячей воды они сварились и наполовину вылезли из раковин, но надо было их извлечь целиком. Делать это надо чем-то острым; сгодилась вилка. Я вытаскивала улиток, складывала в тарелку, не забывая поглядывать на костер, подбрасывала веток. С улитками справилась, бросила их уже в питьевую воду в кастрюле и начала варить суп. Через десять минут он был готов. Я поставила кастрюлю в тень чуть-чуть остыть. Конечно, по уму туда надо бы юкки – местной картошки, и тушить все это с добавлением дикого лайма. Но чего нет, того нет. Зато есть соль и галеты. Я посолила и накрошила галет. Получилось офигенно. Я съела все и в блаженстве растянулась в тенечке. Но блаженство длилось недолго, как только я оказалась в бездействии, в мозг гадюками стали заползать противные мысли. Я представила, какой шухер сейчас на Чалунгве, все-таки исчезновение человека – неприятное событие и неизвестно, чем оно этому человеку грозит. Предположим, я даже доберусь до российского посольства и, предположим, меня даже отправят в Москву. Что меня ждет там? Совершенно ничего хорошего. Вдруг они объявят, что я сорвала дорогостоящий проект, повесят невменяемый штраф, который я, естественно, не смогу заплатить, и меня упекут в тюрьму? Это вполне в духе Калганова-старшего.

А младшенький может не захотеть тянуть всю эту канитель со штрафами и судами, он нетерпеливый, просто прибьет по-тихому. Мне от него даже в Ежовске не скрыться. Был он в Ежовске, два месяца прожил, не выходя из моего дома.

Часть вторая

Камино Хусто

После моего изгнания из Академии я некоторое время поболталась в Москве. Обжила свою комнату в Черемушках, она была обставлена подержанной мебелью, видно, съехавшие жильцы оставили, так что я докупила только по мелочи. Помогала мне в этом соседка – пожилая женщина Кира Кирилловна, лет за семьдесят, но она была бодра, весела и в светлом разуме. Конечно, она смотрела «Академию успеха» и была моей ярой фанаткой. Приняла меня с восторгом и опекала, как собственную внучку. Мы сразу с ней поладили. Она готовила мне сырники и супчики, а взамен требовала рассказов про Академию. А мне что – я рассказывала. Через неделю выгнали Ваську, и он объявился у меня, так как на Родину ехать не собирался, а жить ему было негде. Я приняла товарища по несчастью, и мы стали жить вместе, в прямом и переносном смысле.

После того как несколько месяцев проведешь на Звездной вилле, к обычной жизни привыкать трудно, и нас потянуло друг к другу. Возникла какая-то нежность. И хотя я понимала, что это не любовь, а, наверное, что-то другое, но мне было так хорошо с ним, так спокойно. Васька не пукал и не рыгал, а в сексе был очень нежен.

Кира Кирилловна гордилась тем, что «может наблюдать расцвет таких романтических чувств». Стала заботиться о нас обоих, и Васька пожирал ее сырники в невероятных количествах. Я смеялась над его аппетитом и стала покупать творог сама, чтобы он не объел старушку совсем. Вместе смотрели концерты Академии по телику и горячо обсуждали. Жили почти семьей. А вскоре я и вправду услышала предложение выйти замуж.

Звучало оно так:

– Свет! Я тут думал, думал – давай распишемся! Смотри – будет у нас молодая перспективная семья. Кира все равно когда-нибудь помрет, и нам достанется ее комната. Скажи, здорово?! У каждого будет своя жилплощадь в Москве. А, Светусик?

Попахивало Достоевщиной. Я представила, как мы строим перспективную семью и каждый день наблюдаем за соседкой, когда она нам, живоглотам, сырники жарит – скоро она «концы отдаст»? Я желала чудесной Кире Кирилловне долгих лет жизни и здоровья, поэтому отказалась от Васькиного предложения. Он обиделся и свалил, видимо, уже было куда. Я тоже засобиралась в Ежовск. Расцеловала напоследок Киру Кирилловну. Она прослезилась, наказала часто звонить ей и не засиживаться в Ежовске, «потому что надо же карьеру развивать». Я пообещала, хотя была уверена, что карьера моя гакнулась с треском и никто из продюсеров со мной связываться не захочет.

С тем я и отбыла на Малую родину.

В Ежовске я первым делом отправилась в театр, очень соскучилась по Антону. Он был, как всегда, прекрасен, но сильно уменьшился в размерах. Как-то подсох. Но черные глаза сияли оттого, что он снова видел меня. Он этого и не скрывал:

– Как же я рад тебя снова видеть, Света, голубка моя. Ну, что, попорхала по звездным небосклонам? Крылышки сильно опалила?

– Досталось, если честно.

– Ну ничего, ничего. Молодцом держалась. Я ведь наблюдал за тобой.

– Каким образом?

– Обычным, по телевизору.

– У вас его нет, вы же ненавидите телевидение.

– Ради тебя сделал исключение. Велел поставить шайтан-ящик у себя в комнате. Очень я смеялся, наблюдая все это безобразие, очень.

И он расхохотался, аж слезы выступили на глазах. Я подхватила, чтобы он не заметил моего испуга. У него потрясывалась голова и старчески дрожали руки. Мне не удалось его обмануть.

– Что ты так испугалась, Светочка? Да, наступила настоящая старость. Когда-нибудь она все равно должна была до меня добраться, это она еще сильно задержалась, ходила кругами. В нашем роду вообще так долго не живут. Я практически рекордсмен.

Все это он говорил, продолжая посмеиваться. А я уже плакала.

– Ты можешь поплакать сейчас, но, пожалуйста – в последний раз. Ты мне нужна очень сильной, тебе предстоит много дел. Я хочу передать тебе театр и уже даже предпринял кое-какие шаги.

Я оцепенела.

– Не бойся – у тебя все получится. Других кандидатур просто нет. Твой отказ убьет меня. Как бы ни был смешон наш театр – это дело всей моей жизни, и у меня сердце разрывается при мысли, что все исчезнет, когда исчезну я. Что будет с артистами без театра? Что будет с маленькими зрителями, которые приходят сюда по выходным? Мне их очень жалко, останутся без всякой культурной помощи, они этого не заслужили. Не подвели меня, Светлана, соглашайся!

Я разрыдалась, сказала: «Согласна» – и убежала.

Прорыдала весь вечер, пришла Маня, которая все время присматривала за моим домом, я ей все рассказала, она тоже всплакнула. А потом строго сказала:

– Соглашайся. Не должен театр пропасть. Я сама туда все детство ходила и все спектакли до сих пор помню. Это было такое счастье для меня! И для других тоже. Ты вспомни, как дети ведут себя на спектаклях. Не хулиганят, не галдят, сидят и впитывают каждое словечко!

– Мне Антона жалко. Я его так люблю!

И мы опять заплакали.

Утром я отправилась в театр и практически уже не выходила из него. Только ночевать домой ходила. Антон объяснял, как руководить театром, где добывать деньги, как вести себя с начальством… и многое, многое другое.

Потом объявил меня И. О. художественного руководителя, и я потихоньку начала руководить.

Руководила я так:

– Антон Хуанович сказал сделать то-то, – и все бросались выполнять, потому что понимали весь драматизм ситуации. Антон почти не выходил из кабинета, лежал на диване при полном параде, но почему-то очень часто стал говорить по-испански. Я даже сначала не поняла, что это он со мной разговаривает, думала, сам с собою, пока он однажды не рассердился:

– Ты что, совсем ничего не понимаешь? Я попросил тебя приготовить чаю себе и мне.

– Не расслышала просто, задумалась.

Соврала я, чтобы не раздражать его, и пошла на кухню. Пока мы чаевничали, Антон заявил, что я должна подучить кое-что из испанского. Я даже не сопротивлялась. И он стал обучать меня некоторым фразам. Я быстро все запоминала. Потом он вдруг обрадовался какой-то своей мысли и сказал:

– А ты помнишь песню из «Кровавой свадьбы»?

Это у нас такой спектакль был. Антон иногда экспериментировал и ставил серьезные пьесы для старшеклассников. Спектакль был не очень понятен даже нам, но такой красивый, с такими обалденными куклами и музыкальным сопровождением, что год продержался в репертуаре с большим успехом. И мы там все пели по-испански. Антон написал нам испанские слова русскими буквами, а мы зазубрили и примерно знали, про что.

– Спой, Света! Ублажи старика!

Я песню хорошо помнила и спела. Антон был счастлив. Обнял меня и поцеловал. И я предложила:

– Раз вам так нравится, давайте я еще что-нибудь выучу.

И мы стали учить песни и баллады. Антон писал по-русски, но часто путался и переходил на испанский, я спрашивала, что значит это испанское слово и как оно произносится. Он объяснял, а потом вместе разучивали мелодию.

Очень нам обоим нравилось это, и я даже стала немного понимать Антона, когда он, забывшись, переходил на испанский. А Антон как-то приободрился, повеселел и даже стал иногда выходить и смотреть спектакли, но уставал сильно, и замечания артистам уже делала я. А потом у него в кабинете пела ему по-испански. Он жмурился от удовольствия, смеялся над моими ошибками и смотрел на меня с обожанием.

«Академия успеха» давно закончилась. Как и следовало ожидать, победил Ильдар Калганов. Мы с Антоном хохотали сильно, а потом Антон спросил:

– Мальчик, видимо, не совсем здоров?

– Больной на всю голову, – подтвердила я.

– Да нет, здесь, скорее, с душой проблемы, – задумчиво произнес Антон.

Но мне были по фигу проблемы Калганова, я руководила театром, учила испанские песни, пела их обожаемому мной Антону и искренне надеялась, что никогда больше не пересекусь с этим придурком.

Но пересеклась ровно через месяц. На собственном пороге. Я поздно возвращалась от Антона. И вдруг увидела, что на моем крыльце сидит какой-то заснеженный человечек. Бомжей я не боялась и поэтому грозно крикнула:

– А ну вали отсюда!

Человечек вздрогнул, быстро поднялся и сказал:

– Привет, Пепита!

У меня чуть ноги не подкосились. Это был Калганов. Я даже не смогла ничего ответить.

– Пусти в дом, замерз очень, больше часа тебя дожидаюсь.

Я быстро открыла дверь. В доме было тепло. Маня, умница, успела протопить печь.

Ильдар сразу прислонился к ней. Он действительно сильно замерз, и его срочно надо было спасать. Я приготовила чай с малиновым вареньем, подарком тети Люси, и вылила туда четверть стакана водки. Ильдар не мог оторваться от печки, и я сунула бокал ему в руки. Он выпил, и ему стало получше.

Я быстро сварила пельменей.

– Ешь, – сказала, и он уселся за стол.

Ел жадно, видно, был очень голоден. Я опять налила ему чаю и только тогда спросила:

– Чем обязана?

– Прячусь от отца!

– Другого места не нашлось?

– Не нашлось. Обложил со всех сторон. Карточку заблокировал, без денег не очень-то побегаешь.

– А дружки твои?

– Дружки забздели. Он их всех обзвонил и предупредил: если кто мне помогать вздумает – его личным врагом станет.

– Мне не звонил, – усмехнулась я.

– Ну! И я подумал: у тебя меня искать уж точно никто не будет. Мне бы месяца два пересидеть, пока он перебесится, а потом заскучает, ныть начнет: «Где мой сынок, где моя родная кровинушка?!» Я его хорошо знаю. А сейчас, если поймает, – точно, пришибет в сердцах, но вообще-то в тюрьму посадить решил, чтобы я понял, что такое жизнь.

– Здорово ты его достал.

– Да уж, достал.

– Чего натворил-то?

– Да, понимаешь, после Академии мы с пацанами оторваться решили по полной, ну и переборщили. Да еще эти папарацци долбаные все снимают. Ты правда, что ли, ничего не читала? Все газеты про меня в подробностях расписывали. Да я, правда, и не особо от них прятался. Потом они мне надоели и одному мудаку я разбил морду и камеру. Скандал был! На меня в суд подали. Отец все замял, но разозлился и карточку заблокировал. Без денег скучно, да и не нагулялся я еще. Ну, я у отца денег спер с его счета, много бабок конфисковал, мне столько и не надо было, это я назло ему, чтобы не очень-то залупался. Надо было обналичить сразу, но я все время под кайфом был и просто забабахал их все опять на карту свою. Дома-то я не жил последнее время: то по друзьям, то в гостинице. И вот звонит как-то один верный человечек из отцовского окружения и говорит: «Беги на край света, срочно! Отец обнаружил пропажу и помешался, схватил револьвер и расстрелял все твои фотографии. Беги прямо сейчас. Скоро объявят облаву. Мобильник брось, дело нешуточное заварилось. Месяца через два свяжешься со мной. Все». Спасибо, на кармане какие-то деньги были. Я на разных машинах в Ежовск, ну не напрямик, конечно, маршрут зигзагами, и машины, какие пострашней, выбирал. Сроду в таких колымагах не ездил, а сюда вообще на грузовике въехал. Еле твою улицу нашел, ты ж не говорила, что в деревне живешь. Спрячь меня, Свет!

Я видела, что он сидит совсем измученный и явно нездоровый. Глаза блестели простудой. И мне ничего не оставалось, как уложить его на диван, укрыв двумя одеялами и еще раз напоив чаем с малиновым вареньем. Напоследок он сказал с жалобным удивлением:

– У меня совсем нет денег, вот просто совсем.

И уснул.

Спал он отвратительно – стонал, кричал, вскакивал. Я измерила температуру – 39. Утром вызвала на подмогу Манечку. У нее были каникулы в педагогическом училище, а тетю ее еще осенью схоронили. Она жила одна. Родители приезжали нечасто. Они были абсолютно уверены в дочке, которая только радовала их своими успехами в учебе.

Увидев Ильдара, Манечка выдохнула в счастливом восторге:

– Калганов!

– Да, это Ильдар Калганов. Он болен, и у него большие неприятности. Он пробудет здесь какое-то время. Но об этом никто не должен знать, понимаешь, абсолютно никто. Никто даже не должен заподозрить, что в моем доме кто-то живет. На улице ему появляться нельзя категорически; без нашей помощи, как ты понимаешь, ему не обойтись. Но я сейчас очень занята в театре, у нас там начинаются невеселые времена. Так что у меня надежда только на тебя, – строго сказала я.

– Да-да, конечно, все сделаю, – горячо зашептала Манечка. – А почему он прячется, Света?

– Тайна, – ответила я.

– Тайна… – повторила Манечка с детским благоговением и влюбленно уставилась на спящего Ильдара.

Царапнула меня тогда какая-то нехорошая мысль, но я не стала ее ловить, потому что голова моя была забита другим.

Самочувствие Антона после улучшения, когда мы все в театре на крыльях летали, резко стало ухудшаться. Он начал падать в обмороки; последний раз совсем неудачно упал и поранил кожу на виске. Мы вызвали «скорую», его увезли в больницу, зашили ранку, сделали обследование, какое могли, и объявили, что с головой все в порядке.

– Вот и ладно, – сказал Антон и приказал вести его домой, что и было исполнено.

Медсестра приходила в театр, меняла ему повязки, а он с ней разговаривал на испанском.

– Что это он? – трусливо спрашивала она.

– Благодарит тебя, – соврала я, потому что ни слова не поняла из его быстрого монолога.

– Не за что, дедушка! – прокричала, как глухому, добрая сестричка. – Если чего – вы ко мне обращайтесь. Меня Тамарой Прохоровой зовут. Когда вставать перестанете, так и скажите: «Мне нужна Тамара Прохорова». Я лучшая сиделка у лежачих. Запомните, дедушка – Тамара.

Я очень надеялась, что Антон не въехал, что несет эта идиотка.

Но он въехал.

– Спасибо, милейшая. Я запомнил – Тамара Прохорова.

Я вытолкала «милейшую» за дверь и застыла, боясь взглянуть на Антона. А он засмеялся, я тоже стала подхихикивать:

– Вот дура стоеросовая!

– Ну, зачем ты так, девочка моя. Она действительно милейшая женщина, и я уверен – отличный специалист. Простодушная. А простодушные всегда говорят правду. Подойди ко мне, Света!

Я присела на кровать. Он протянул руку и начал нежно гладить мое лицо, словно пытался запомнить его руками. Я не выдержала, сползла на пол, схватила его ладони и стала их целовать. Он лежал, неподвижно глядя в потолок, и спокойно говорил:

– Нет таких слов, чтобы описать мою благодарность судьбе и Господу за подарок – встречу с тобой. Ты скрасила последние годы моей путаной жизни. Я не чувствовал старости, глядя на тебя. Мне нравилось в тебе все, даже недостатки, и только мужская несостоятельность не позволила мне вести себя иначе, чем я себя вел по отношению к тебе. Это и к лучшему. Неизвестно, как бы ты среагировала на любовь иностранного чудаковатого старика. Мог случиться фарс. Фарсы хороши только на сцене, но вообще я не поклонник этого жанра. А так во мне жили очень светлые, хрустальные чувства. Это было прелестно. Да, девочка, благодаря тебе у меня была прекрасная старость. Тебе и театру, разумеется.

Слезы беззвучно лились из моих глаз, я прятала лицо в маленьких ладонях Антона.

– Поплачь, но недолго, – ласково сказал Антон, – побереги свои чудесные глазки. Ты многое пережила, но еще больше тебе предстоит пережить. У тебя будет трудная судьба; у таких, как ты, не бывает простой. Будут минуты, когда тебе не захочется жить. Помни – только Господь Бог волен решать, сколько тебе жить и когда тебе умереть. – Он вдруг хохотнул. – Меня всегда потрясала твоя способность самосохраняться. Природа заложила в тебя живучесть кошки. Я на нее надеюсь. И запомни еще – в жизни бывают кризисные ситуации, когда кажется, весь мир от тебя отвернулся, – знай, есть люди, которые всегда будут на твоей стороне, что бы ты ни натворила. И сейчас мы будем говорить с этими людьми. Принеси мне телефон.

Он долго набирал какие-то цифры, а когда соединили, радостно закричал:

– Алё!

Там, видимо, тоже обрадовались и так кричали, что мне было слышно. Антон весело что-то объяснял собеседнице, но та заплакала.

– Мерседес, Мерседес! – успокаивал он собеседницу. И начал строго давать указания.

Он говорил долго, но уловила я только четыре слова: «Забирай меня домой, в Испанию».

Эти слова были из испанской песни, которую я часто ему пела. Там испанец, оказавшийся на чужбине, обращался то к облакам, то к ветру, то к горному орлу и припев: «Забери меня домой, в Испанию!» Красивая такая, печальная песня.

– Вы уезжаете в Испанию? – спросила я.

– Да, умирать надо на Родине, – было мне ответом.

– Нет-нет! В Испании прекрасная медицина, там доктора поставят вас на ноги!

Я так волновалась, что почти кричала. Он ласково улыбнулся и согласился со мной:

– Конечно, поставят.

– И вы вернетесь!

– Конечно, вернусь. А может быть, ты приедешь за мной. Испания – прекрасная страна, тебе там понравится. Веришь, нашей семье принадлежит поместье со старинным замком, все это очень захудаленькое, но впечатление производит. Семья старается держаться вместе и очень гордится своими дворянскими корнями, хотя сами давным-давно простые сельские жители, деревенщина, держат виноградники и собирают урожай вместе с наемными рабочими. Открой нижний шкаф буфета, там лежат несколько бутылок нашего вина. Достань одну и приготовь стол, мы будем дегустировать вино семейства Пинто-Гомес.

Я все исполнила, поставила два хрустальных бокала и приготовилась открыть бутылку штопором, но была остановлена хозяином:

– О нет! Открывать вино – дело мужчины.

Он медленно встал с кровати, подошел к столу и взял бутылку из моих рук; элегантно, одним уверенным движением избавился от пробки, разлил вино по бокалам и предложил мне стул:

– Прошу вас, прекрасная сеньорита. – Сам уселся напротив и поднял бокал: – За вас, моя дорогая Светлана!

Я благодарно кивнула и пригубила вино. В винах я не понимала абсолютно ничего, предпочитала сладенькие сорта, а это, наоборот, отдавало немного горечью, было необычного темно-бордового цвета, который завораживал, если долго на него смотреть.

– Ну, каково? – поинтересовался Антон.

Я не знала, как правильно оценить напиток, и в смущении молча смотрела на Антона.

– Не правда ли, волшебно? – подсказал он.

И я облегченно вздохнула:

– Очень правильное слово – «волшебно».

– Добавим волшебства.

Антон встал и направился к аудиосистеме. Я вскочила помочь ему, но он жестом остановил меня – сиди. Он поставил диск – я сразу узнала Шопена, – зажег две свечи и поставил их на стол, убрав верхний свет. Движения его были не быстрыми, но уверенными. Так, под прекрасную музыку, при свечах, мы молча пили темнобордовое вино, смотрели друг на друга, и каждый вспоминал что-то свое. Никогда в жизни у меня не было такого вечера, и я знала – больше и не будет. Душа моя рыдала, но сама я была спокойна. «Печаль моя светла…» – бились в голове строки великого поэта. Вино закончилось, и я поняла, что пора уходить, встала и сказала:

– Спасибо, дон Антонио, за прекрасный вечер.

Он тоже поднялся, подошел ко мне:

– Счастлив, что не разочаровал вас, сеньорита!

– Это был самый чудесный вечер в моей жизни, – честно призналась я.

В благодарность он поцеловал мне руку, но, поцеловав, руки не выпустил, а я взяла его за другую. Мы стояли, взявшись за руки, и смотрели, смотрели друг на друга, словно не насмотрелись за целый вечер.

– Прощай, – сказал он нежно.

– Прощайте, – сказала я и поцеловала его.

Губы наши лишь слегка соприкоснулись. И, больше не взглянув на него, я спокойно вышла из комнаты.

Домой пришла очень поздно, и именно тогда первый раз увидела Манечку и Ильдара, спавших вместе. Они лежали, обнявшись, на разложенном диване и даже во сне улыбались. Оба такие молодые, такие красивые, просто Ромео и Джульетта. Я вздохнула только – и пошла спать.

Утром я вяло пыталась образумить Маню:

– Ты хоть понимаешь, что делаешь?

– Понимаю, – счастливо и серьезно ответила она, – я люблю!

– Ильдар очень непростой человек, – настаивала я. – Это здесь он так изменился, что даже пугает меня. А вообще-то он…

– Он ангел, он самый лучший на свете, он дарит мне настоящее счастье. Я о таком и мечтать не могла.

– Счастье твое будет недолгим.

– Пусть. Я это знаю. Когда все неприятности кончатся, он вернется в свой мир, там я ему не буду нужна, да и мне тот мир совсем не нужен. Зато я буду знать, что у меня была настоящая любовь. – И вдруг засмеялась: – Что-нибудь от нее да останется!

Тут вошел Ильдар. Они не таясь поцеловались, и Маня начала хлопотать вокруг возлюбленного. Он все время пытался помочь ей, но она не позволяла. Я смотрела на них и чувствовала себя почти старухой. И не верила, что все это может кончиться хорошо.

Я допила чай, собиралась помыть за собой посуду, но Ильдар приветливо остановил:

– Мы все уберем! Иди в театр.

И я пошла.

Через три дня за Антоном приехали сестра и племянница. И переводчица с ними. Сестре на вид было не больше шестидесяти – такая настоящая испанская сеньора – в норковой шубе, но с непокрытой головой. Дочка была ее точной копией, только помоложе. Звали ее Солидад.

Два дня прошли в беготне, в сборах, в последних наставлениях. Напоследок был устроен прощальный ужин в фойе театра. Тетки наши расстарались – и стол был хоть куда. Все говорили, как они любят Антона Хуановича и какой он великий.

У Мерседес глаза блестели, она всех благодарила за брата. Антон сидел с торжественным видом, но иногда подмигивал мне – мол, каково? Надо сказать, что последние денечки он выглядел молодцом, совсем здоровым и веселым. И все театральные наивные люди уверили себя в том, что их художественный руководитель и впрямь отправляется на лечение, а потом вернется. Поэтому прощальный ужин не походил на поминки. В конце даже пели, всё подряд: и из спектакля, и русские народные, и меня заставили по-испански. Мерседес и Солидад были в искреннем восторге, кричали «браво», а меня всю зацеловали. Антон был невероятно доволен и гляделся именинником. Одна я знала, что ему плохо. Сидела рядом на подстраховке и видела, как бьется жилка на лбу, как он прикрывает глаза и иногда ищет и сжимает мою руку. Но он вел себя так, что ни один человек не понял, каково ему на самом деле. Народ подпил хорошо и расходиться не собирался. Но я встала и сказала:

– Дорогие коллеги, пора по домам. Завтра рано вставать, и Антону Хуановичу надо выспаться.

Разошлись все после объятий и поцелуев в прекраснейшем настроении. Я не стала сопровождать Антона в его квартиру, попрощалась прямо в фойе и сказала:

– Вы великий!

Он похлопал меня по щеке своей маленькой ладошкой и произнес:

– Ну-ну! До завтра!

И они с Мерседес и Солидад отправились в апартаменты. Переводчица жила в гостинице.

Утром провожать Антона явился весь театр в полном составе и даже Коля-дерево с мамой пришел. Прощание было тоже оптимистичным. Все твердили одно:

– Возвращайтесь поскорее.

– Непременно, – весело заверял всех Антон.

Мерседес отвела меня в сторону и спросила, говорю ли я по-испански?

– Нет, – ответила я.

И та сделала знак переводчице подойти. Мерседес передала конверт и что-то горячо и быстро говорила по-испански. Переводчица еле поспевала за ней:

– Здесь все наши координаты. Я знаю, как много ты сделала для Антонио Хуана. Вся наша семья очень благодарна тебе. Мы все теперь твои друзья. Обращайся к нам по любому поводу, и тебе ни в чем не будет отказа.

Я все-таки заплакала.

Мерседес поцеловала меня и сказала:

– Не плачь. Антонио не хочет слез. Спасибо, родная.

Я вытерла слезы и улыбнулась. Стали грузить вещи в давно ожидавшую машину. Она была диковинной на вид, очень большая и с одним лежачим местом. Антон уселся с довольным видом рядом с водителем, испанки и переводчица тоже загрузились. Наши стали пихать «гостинцы в дорогу». Антон всех благодарил. Я подошла пожелать счастливого пути, и он спокойно ответил:

– Счастливо оставаться!

Но голубая жилка на лбу пульсировала так сильно, что казалось, вот-вот разорвется. Я дотронулась пальцами до этой жилки и сказала скорее ей, чем Антону:

– Все будет хорошо!

– Конечно, – ответил Антон, прикрыв глаза.

Я захлопнула дверцу и крикнула водителю:

– Трогай!

И машина двинулась. Мы долго весело махали руками, а когда она скрылась из виду, Клава Козина вдруг завыла. Наша маленькая труппа стояла на площади. Мела позёмка. Мы давно были все в снегу. И выла женщина. Больше всего мне хотелось присоединиться к ней, но я сказала:

– Клава, выть каждый дурак умеет. Кончай! Надо делом заняться.

А Клава ответила горько:

– Какие, Свет, теперь дела?

– Как «какие»? Свинарник после вчерашнего банкета в фойе разгрести. И вообще объявляю субботник. Сто лет ничего не мыли и моль не травили. Сожрет на фиг всех кукол и бархат. Вот здорово будет! А ну марш работать!

И все послушно потянулись в театр.

Субботник (хотя была среда) длился весь день. Драили, мыли, скребли с остервенелым энтузиазмом. А с травлей моли сильно переборщили: воняло так, что пришлось проветривать.

Театр сиял идеальной чистотой, а руки и ноги у всех отваливались. Выпили с устатку из вчерашних запасов и поползли домой с одним-единственным желанием – рухнуть на постель и заснуть. Зато выть уже никому не хотелось.

Ближе к ночи мне на мобилу позвонил Антон (мобилу я купила давно, еще на «пожарные» деньги) и спросил:

– Как прошел день, дорогая?

Я ему подробно рассказала про наш вдохновенный субботник.

– Театр сияет, но сильно воняет антимолью.

Антон хохотнул и похвалил:

– Молодец. Я был уверен в тебе. Знал, что ты правильно доведешь этот сложный спектакль до конца. Я уже в самолете, тебе привет от моих родственниц, они очарованы тобой. Буду звонить из Испании. Все, уже попросили отключить телефоны. Целую тебя, держись!

И связь прервалась.

И он действительно звонил. Сначала часто, потом реже. Потом позвонила Мерседес и сказала:

– Antonio se na muerto.

Я поплакала совсем немного. Все мое существо отказалось принимать известие о смерти Антона, для меня он просто уехал в одну из своих заграничных командировок, на этот раз очень долгую. И с этим ощущением я занялась организацией траурных мероприятий. Велела художникам оформить театр, сделать красивые траурные объявления, развесить везде портреты Антона в черных рамках и назначила день гражданской панихиды. Панихида вылилась в мероприятие городского масштаба. Было много начальства во главе с мэром и простые граждане. Все поднимались на сцену к засыпанному цветами огромному портрету Антона Хуановича Пинто-Гомес и рассказывали, что значил худрук кукольного театра для города Ежовска и для выступавшего в частности. Выходили и артисты, и зрители. Очень хорошо говорили, нежно, искренне. Стало понятно, как много значил кукольный театр и сам Антон для нашего несчастного замызганного городка. Я тихо гордилась и Антоном, и горожанами.

Потом были поминки для своих, но мэр Егозин тоже остался с некоторыми представителями власти. Помянули, как положено, потом мэр поблагодарил меня за прекрасную организацию мероприятия, а я в упор ему задала вопрос, который волновал всех наших:

– Что будет с театром?

И мэр твердо пообещал:

– Театру – быть! Детали обсудим потом!

Всем пожал руки и удалился руководить городом Ежовском дальше. Остались только театральные. Стали вспоминать всякие веселые и не очень случаи из жизни Антона; кто-то смеялся, кто-то плакал. И вдруг Клава Козина вздохнула и громко сказала:

– Эх, мало пожил!

Все стали выяснять, сколько же Антону лет, но так и не выяснили.

– А сколько бы ни было, все равно мало. Жил бы еще и жил. Это Светка его того… почву из-под ног выбила.

– Клав, ты чего несешь, напилась, что ли? – Я обалдела от такого обвинения.

– Нет, Света, не пьяная я. Пью много, да вот не берет. Да ты не обижайся, я не со зла. Только тебе каждый подтвердит – как ты в Москву умотала, наш-то сразу как сдуваться начал. Мы уж и так и этак, развеселить его пытались, а он все сохнет да сохнет. Совсем старичком сделался. Тосковал по тебе, видать. Все твои выступления по телику смотрел, на следующий день вроде как оживал немного: «А наша-то, наша – видали, что учудила?» А потом снова сникал. Мы уж тут все Богу молились, чтоб тебя выгнали поскорее. А они все не выгоняют и не выгоняют. Да и выгнали когда, не очень-то ты сюда заспешила. Мы думали: все, останется Светка в Москве, звездой станет. Да, видно, не сложилось там у тебя.

– Да, не очень, – подтвердила я и заплакала. – Я же звонила ему несколько раз, – предприняла я слабую попытку оправдаться.

– Позванивала, знаем, – миролюбиво согласилась Козина. – Да ты не плачь, мы же тебя не осуждаем, ты – девка молодая, энергичная, вперед рвешься. Как получилось, так и получилось. – И Клава тоже заплакала.

– Он же сам меня и отправил на прослушивание к москвичам, – размазывая слезы, продолжала я.

– А чего ему делать оставалось? Ты же после своего летчика застекленела вся. Он и нам говорил: «Пора что-то с Хохряковой решать. Необходимо, чтобы она поменяла место обитания и род занятий». А тут – телевизионщики московские, он тебя туда и направил. А когда тебя взяли, радовался как ребенок. Но не долго. Во как в жизни-то бывает…

Она сказала это так горько, что заплакали почти все за столом. Мы сидели, ревели и горевали о нашем обожаемом художественном руководителе; и он, наверное, смотрел на нас сверху.

– Хорошие поминки получились, правильные, – сказала наша старейшая реквизиторша баба Тоня, которая, кстати, тоже не помнила, когда в Ежовске появился Антон. – Пусть земля ему будет пухом. Главное, чтобы театр не пропал, а то много желающих на сладенькое найдется. Вместе надо держаться. Вот как сейчас.

Мы дружно разобрали столы и отправились по домам.

В эту ночь я не смогла заснуть, сердце щемило так, что мне пришлось принять таблетку валидола, – первый раз в жизни. Валидол был в маминой аптечке, которая хранилась на кухне со времен болезни Ильдара. Маня, видимо, проснулась от моего шуршания и заглянула в кухню в одной ночной рубашке. Что-то меня в ней удивило, в ее внешнем облике, но сердце не отпускало, и я не сообразила, что именно.

– Плохо тебе, Света? – спросила она обеспокоенно.

– Да нет. Только сердце щемит.

– Посижу с тобой немного?

– Давай.

И я ей стала рассказывать про панихиду и про поминки. Все рассказала. Маня только кивала, вздыхала и изредка восклицала: «Ой!» Но сердце успокоилось; Мане с утра надо было на занятия в училище, и я ее отправила досыпать. Сама тоже вернулась в постель и впала в какую-то тревожную дрему, из которой меня вытащил Ильдар.

– Вставай, Свет! Дело есть. Да и завтрак стынет!

– А Маня ушла уже?

– Ушла.

– Надо же, я и не слышала даже, а казалось, не сплю.

– Бывает.

Я накинула халат и пошла на кухню, где уже возился с бутербродами Ильдар.

– Какое дело? – я уселась за стол.

– Важное. Но ты поешь сначала.

И налил мне кофе с молоком. Аппетит у меня почему-то пропал. Я пила кофе и глядела на веселого, жующего бутерброд Ильдара. Взяла сигарету – к тому времени я уже покуривала, – и, не выдержав, повторила вопрос:

– Какое дело?

– Сваливаю я, – объявил мне Калганов.

– Сваливаешь, – тупо повторила я.

– Ну да! Вчера с Маниного телефона позвонил верному человечку, тот сказал: «Все ОК, ты даже пересидел, папахин воет: „Все прощу, пусть только вернется“. Так что закончилась моя эвакуация, теперь домой, в родные пенаты. Здесь тоже важно нужный момент не прошляпить, пока он в кондиции. Завалюсь к нему блудным сынком, покаюсь – и все тип-топ: можно будет из него веревки вить. Здорово?

– Здорово… А Маня?

– Маня знает. Я ж с ее телефона звонил. И давай договоримся сразу: ты обо всей этой истории забудь навсегда; не было меня в Ежовске никогда, а то большие хлопоты получишь, очень неприятные хлопоты.

В голосе его послышались нотки угрозы, но я не испугалась и не расстроилась. Как сказал известный принц: «А впрочем – что ж, на свете нет чудес, как волка не корми – он смотрит в лес».

И Ильдар Калганов остался Ильдаром Калгановым. Меня, надо сказать, как раз попугивала метаморфоза Илькина, когда он больше двух месяцев жил в моем доме в строгой конспирации, не выходил даже на улицу и был сущим ангелом. Любой спокойный человек стал бы беситься. А Илька все с улыбочкой, помогал Мане убираться и готовить, ни одного грубого слова, а, наоборот, все шуточки да прибауточки. Конечно, маленькая дурочка влюбилась в него без памяти. Что с ней теперь будет, я боялась даже представить.

– А что тебе от меня надо? – спросила я.

– Доведи до автовокзала, сам не найду, а расспрашивать прохожих – мордой светить нежелательно. И денег дай на билет до ближайшей деревни, там меня ждать будут уже на машинах.

– Деревень-то много. Автобусы в разных направлениях идут. Тебе какую деревню-то?

– Смешное название такое – Кутерьма.

– Смешное, – согласилась я. – Ну, пойдем!

Мы шлепали по лужам, снег уже таял, Калганову было жарко в зимней куртке, он всю дорогу матерился, но не снял ни шапки, ни капюшона. Добрели до автовокзала, я купила билет, автобус отходил как раз через десять минут.

– Ну ладно, долгие проводы – лишние слезы. Я пошел место занимать.

И он направился к автобусу. Когда он был уже в дверях, я зачем-то спросила глупость:

– А как же Маня?

Его всего передернуло, и он, забыв про конспирацию, заорал:

– Не было никакой Мани! Поняла, идиотка?! Никакой Мани никогда не было!

Я повернулась и пошла прочь. В спину мне было брошено:

– Хохрякова! Что тебе должен – все верну!

«Да подавись ты своими деньгами», – пожелала я ему мысленно и не повернулась весело помахать ручкой на прощание.

Доплелась до дома и плюхнулась на диван. Позвонила в театр, дала указание разбирать сцену после панихиды и готовиться к субботнему представлению, как-никак я еще была и. о. художественного руководителя театра.

Лежала на диване и думала, что скажу Мане и чем ее отпаивать, если ей вдруг станет плохо. А плохо будет, может быть, не сразу, а как у меня, где-то через месячишко. Манина любовная история до смешного напоминала мою. Только мой роман уложился в две недели, – аккурат детские зимние каникулы.

Детские каникулы для кукольного театра – самое хлебное время, играем по три спектакля, и обязательно хоть раз в день «Снежную королеву». Спектакль был удачный, мне нравился, играла я там несколько ролей, в том числе и Маленькую Разбойницу – это вообще, можно сказать, была моя любимая роль. В последней сцене Маленькой Разбойницы, ну, когда она прощается с Гердой, всегда были большие аплодисменты, и меня так и тянуло выскочить из-за ширмы и раскланяться перед публикой. Еле сдерживались. И вот, в первый же день каникул, после окончания последнего спектакля я вышла через служебный вход, а там меня поджидали два благодарных зрителя – папа и сын. Мальчику было лет семь, а папе… Я как взглянула на него, сердце стало колотиться так, будто решило разбить грудную клетку и упасть в снег ему под ноги. Он был такой красивый! Похож на артиста Домогарова в молодости. В нем все было совершенно.

– Добрый вечер, – произнес мистер Совершенство. – Мы с сыном получили огромное удовольствие от спектакля. На каникулы сюда приехали, к бабушке. А она нас в театр отправила.

– Да, а я еще идти не хотел, – подхватил сынишка. – В жизни не видел таких хороших спектаклей. Так здорово! Как будто по-настоящему всё! Я только не понял, куда Маленькая Разбойница делась. Все ждал, ждал, а она так и не появилась. Вот хочу узнать, что с ней дальше-то стало?

– Вы Светлана Хохрякова? Мы не обознались?

Я тупо кивнула, не отводя взгляда от его лица.

– Ну, видишь, Паш, – вот тебе Маленькая Разбойница. Мы ваш портрет в фойе разглядели, а в программке прочитали, кто кого играет. Решили дождаться лично вас, выразить горячую благодарность и прояснить дальнейшую судьбу вашего персонажа.

– Вы не из Ежовска? – проблеяла я.

Он расхохотался, показав свои идеальные зубы.

– Нет, мы из Питера. Прибыли на две недели проведать родственников и посмотреть на настоящую русскую зиму. В Питере ее не очень-то разглядишь. А здесь – красота, скажи, Паш?

– Красота, – подтвердил мальчик. – Только я хочу про Маленькую Разбойницу…

– Сын, видишь, тетя устала и замерзла. Что нам на холоде разговаривать. Пойдемте в кафе!

И мы пошли в кафе. Там он представился:

– Александр Волков, летчик гражданской авиации.

Я никак не могла сообразить, что придумать про Маленькую Разбойницу, потому что в башке билось: «Господи! Какой красивый!» Пообещала рассказать завтра после спектакля, на который их пригласила. Пашка обиделся и стал проситься домой. Александр Волков подмигнул мне и решительно заявил:

– Давайте сделаем так. Я сейчас отведу Пашу к бабуле. А потом вернусь за тетей Светой и провожу домой. А по дороге все-таки выведаю у нее про Разбойницу. Идет?

– Идет! – мгновенно ответила я, хотя вопрос скорее был обращен к мальчику.

Так начался этот роман. Сказать, что он был бурным – значит, не сказать ничего. Голову мне снесло абсолютно. Я начинала плакать, если долго его не видела, а оргазм у меня начинался от одного его прикосновения. Ухаживал он потрясающе, ни от кого не таился, водил меня по ресторанам, все время делал милые подарочки, смотрел с обожанием и придумывал всякие прозвища, называл меня и артисточкой, и малышом, но чаще всего, конечно, Маленькой Разбойницей. Но кольца обручального никогда не снимал, даже в постели, и ничего-ничего не обещал. Так что, когда детские каникулы кончились, кончился и наш роман. Последнюю ночь он провел у меня, я даже накормила его завтраком. Он все шутил, был весел, и я, как ни странно, тоже; только все смотрела и смотрела в его необыкновенные глаза и никак не могла наглядеться. Простился он тоже весело:

– Ну что, малыш, прощаемся? Я тебе очень благодарен, ты подарила мне настоящую сказку. Надеюсь, ты меня тоже будешь вспоминать с удовольствием? – Я в ответ улыбнулась. – Ну и молодец! – Он немного посерьезнел и, погладив меня по голове, произнес: – Ты – редкая женщина. Бриллиант. – И протянул мне коробочку.

Я открыла ее, в ней лежала тоненькая цепочка белого золота с крошечным бриллиантиком-кулоном.

– Спасибо, Саша.

Я обняла его и поцеловала.

– Ну, я пошел.

– Иди. Пашке привет. Счастливого пути!

– Спасибо!

И дверь захлопнулась.

Телефона своего он мне не оставил, и сам звонить не обещал. «Было и прошло». По крайней мере, честно.

Первое время после отъезда красавца летчика я, как мне казалось, держалась абсолютным молодцом. Даже гордилась собой: вот, мол, какая сильная женщина, все эмоциональные бури нипочем, не плачу, плюю на жалостливые взгляды и перешептывания за спиной, – можно сказать, мужественно справляюсь. Только вот кулончик Александра Волкова не носила, спрятала подальше, чтобы на глаза не попадался. Да Антон стал поругивать за плохую игру.

А потом меня как накрыло черной пеленой, и конец пришел всей мужественности и эмоциональной устойчивости. По инерции ходила в театр, топталась за ширмой и думала только об одном: зачем я это делаю, кому нужен весь этот балаган? Аж тошнило, – так не хотелось кукол двигать. Антон Хуанович сильно рассердился и в наказание перевел меня в гардеробщицы. Но на новой должности я тоже не прижилась, меня так раздражали дети и их мамаши, что я практически швыряла куртки и пальто им в лицо. Зрители были очень недовольны, несколько раз случались небольшие скандалы, не скандалы, а так – базарные некрасивые перепалки, – мне пригрозили увольнением, и я сама перестала ходить в театр и полностью погрузилась в депрессию. Тихо загибалась дома, пока на мобильный не позвонил Антон и не сообщил, что у нас в Ежовске будет конкурсный отбор в «Академию успеха» и я должна принять в нем участие. Я повиновалась без особого восторга, а меня вдруг взяли.

Так было у меня, а как будет с Маней, я предугадать не могла, мы с ней очень разные. Она была моложе и не прошла через многие невзгоды, которые достались мне. Очень я за нее опасалась.

Она пришла после занятий, как всегда, радостная; с порога заявила, что «день прекрасный, весной пахнет до невозможности». Скинула верхнюю одежду и сразу нырнула в кухню, стала там греметь посудой и рассказывать какие-то новости из педучилища. Я, конечно, не врубалась в ее рассказы, потому что ждала вопроса: «А где Ильдар?»

– Свет, ты меня не слушаешь, что ли?

Маня появилась в гостиной.

– Нет, не слушаю, – честно ответила я.

– Свет, ты чего так скукожилась? На тебя смотреть страшно. Это ты из-за Ильдара? Считаешь себя виноватой? Светочка, родная, все не так, как ты думаешь. Я знала, что он уедет, он мне об этом сказал. А тебе я благодарна буду до конца дней своих за то, что получила такое счастье. Ты думаешь, вот пожил он два месяца, уехал навсегда и оставил меня со сломанной судьбой? А вот и нет. Счастье мое продолжается, только оно теперь в сердце. – Маня приложила руку к левой стороне груди, показывая, где именно ее счастье, и вдруг прыснула как девчонка: – И еще кое-где! – И она положила руку на живот. – Я беременна! – радостно закричала она на весь дом и закружилась от переполнивших ее чувств.

Я, как дура, тоже засмеялась, но Маню, видимо, что-то насторожило в моем смехе, потому что она спросила:

– Может, тебе валерьянки накапать?

– Лучше водки немного.

– Айн момент.

И она попрыгала в кухню, из которой через несколько минут сообщила:

– Все готово! Прошу!

На столе стояла стопка водки и тарелочка с нарезанным сыром и кусочками соленого огурца.

Я так четко увидела эти кусочки крепеньких, домашнего засола, огурчиков и старомодную, еще от мамы оставшуюся стопку, наполненную до краев водкой, что меня передернуло. Потому что стопочка наполнялась в тот вечер неоднократно. Я сильно надралась, и похмелье на следующее утро было ужасным. Я решила больше ничего не вспоминать. Хватит. Все равно никакими воспоминаниями от реальности не прикроешься.

А реальность такова, что я сижу на крохотном острове в Тихом океане. Осталось часа два до заката; я вроде бы жду своего дельфина Джонни и совсем не уверена, что он приплывет. Может, и не было никакого дельфина, может, я просто заснула, и ветром мой плотик вынесло на течение, а течение прибило плотик к этому островку с черным песком. Вопрос следующий: как долго я продержусь на маленьком клочке суши посреди бескрайнего океана. Неделю точно, ну может, и две, если сильно экономить воду. А потом? Потом суп с котом. Можно, конечно, поплыть самостоятельно, только в какую сторону? И я полезла на скалу. Очень скала оказалась неудобной для восхождения, но я ее победила, хотя и поранила руки и ноги до крови. Но муки мои были не напрасны, потому что я с вершины углядела какую-то землю. Она была очень далеко, почти расплывалась на горизонте, и остров это или материк – понять было невозможно, – но все-таки! Я приобрела цель. А с целью-то всегда повеселее. Я стояла на вершине скалы, сложив по-наполеоновски руки, смотрела гордо вперед, и уже воображала себя Туром Хейердалом, который на своем плоту Кон-Тики пересек целый океан, а мне-то – всего ничего, вон она темнеет, моя земля обетованная. Конечно, всякие неприятные мыслишки жужжали вокруг моего эйфорического в тот момент мировосприятия, типа, – а вдруг акулы, а вдруг шторм, а вдруг плот развалится, но я их гнала к чертям собачьим, будут они мне тут настроение портить. Всё! Решаю – если Джонни сегодня не явится, завтра с утра отправлюсь в самостоятельное плавание. Вполне насладившись своим величием и храбростью, я попыталась спуститься со скалы. Не тут-то было. Я поняла, что сломаю шею, потому что спускаться в сто раз тяжелее, чем подниматься. И я стала разглядывать воду под скалой. Она была такая прозрачная, что виднелось дно, хотя глубина, похоже, порядочная. Скала со стороны воды была практически отвесная, высота ее была большой, на взгляд определить сложно, но за метров шесть-семь я ручаюсь. Прыгать было страшно. Я в раздумьях присела на корточки. Раздумья длились долго; на вершине чувствовался ветерок, и я даже стала зябнуть. И вдруг справа от себя увидела стаю дельфинов, явно державших курс к моему острову.

– Ура! – заорала я и солдатиком сиганула в воду.

Погрузилась глубоко, мягко достала ногами дна и, оттолкнувшись, за несколько мгновений выскочила на поверхность, а потом изо всех сил погребла навстречу дельфинам.

Это был Джонни с тремя дружками. Доплыв, я обхватила его голову руками и начала неистово целовать куда попало. Он повозился со мной чуть-чуть и отволок к пологому берегу, где стоял готовый к путешествию плотик.

Я быстро собрала вещички и столкнула плот на воду. Почувствовала, что Джонни чем-то озабочен: когда я пыталась погладить его рукой, он ее отталкивал, мол, не до нежностей нынче. Мне оставалось только растянуться на животе на досках и посылать свою нежность взглядами. Солнце село, стало совсем темно, потому что луна еще не взошла, дельфины гнали мой плот, по-моему, в направлении земли, которую я разглядела со скалы. Была спокойна, потому что Джонни был рядом и потому, что все шло по плану. Я абсолютно расслабилась и заснула.

«Слава богу! – вдруг сказал Джонни. – Я думал, ты никогда не угомонишься!»

«Почему ты беспокойный такой? Что-то случилось?»

«У нас проблемы. Тебя начали искать. Пока на катерах обшаривают ближайшие от Чилунгвы острова. Но скоро вспомнят про течение».

«Но мы к тому времени будем уже далеко?»

«Не так далеко, как хотелось бы. Боюсь, дело только катерами не ограничится, поэтому будем плыть всю ночь и весь день, без остановки, и высадим тебя не в том месте, где намечали вначале».

«Я видела землю со скалы».

«Нет, на этой земле высаживать тебя совсем не хочется. Это опасная земля. Но если вдруг не успеем, придется десантировать тебя туда. Запомни: наверх не поднимайся, иди лесом вдоль берега, я появлюсь».

«Спасибо. Ты так много для меня делаешь! Почему?»

«Я люблю женщин».

«Что, всех женщин?»

«Нет, только тех, которые похожи на Каролину».

«Кто такая Каролина?»

«Ты же все равно не отвяжешься, поэтому отвечу. Каролина меня спасла».

«Расскажи, как это было?»

«Связь окончена».

И больше Джонни не сказал ни слова. Проснулась я поздно, потому что изо всех сил удерживала сон, надеясь, что Джонни снова выйдет на связь.

«Джонни, ну расскажи еще что-нибудь. Где ты научился делать всякие цирковые штучки? Ты работал в дельфинарии? Сколько лет было Каролине? Она была красивой?»

Молчание было мне ответом. Я поняла, что мое канючинье абсолютно бессмысленно, и вылезла из палаточки, куда, видимо, забралась ночью. Солнце стояло высоко, «Опасная земля» просматривалась очень хорошо, а Джонни вообще не было. Плот таранили два дельфина, а Джонни с дружком, видимо, отправились по своим делам, и правда – надо же им покормиться или просто отдохнуть. Я не спеша позавтракала галетой и водой, было жарко, очень хотелось искупаться, но об этом не могло быть и речи, дельфины так сосредоточено и быстро двигали плот, что я запросто могла и отстать. Я просто зачерпнула воды и намочила лицо и волосы, которые от грязи, песка и соли жесткой зеленоватой соломой торчали в разные стороны. При этом кожа головы жутко чесалась. И я решила: первое, что сделаю после высадки, – помою голову питьевой водой. Мыло есть, воды достаточно, и я представила, какое это счастье – жить с чистой головой, промытыми волосами; потом надо будет обязательно выпить кофе, денег нет, но может быть, удастся поменять удочку на чашечку вожделенного напитка в какой-нибудь забегаловке.

Уж не знаю, насколько опасна эта земля, но не может быть, чтобы там не было забегаловки, где можно выпить настоящего кофе. А потом, что значит «опасная»? Может, местные жители охотятся на дельфинов? Или в лесах водятся дикие животные – хищники? Или змеи? Но я буду очень осторожна. У меня ведь четкие инструкции – идти лесом вдоль берега. Если почувствую опасность – сразу в воду. В общем, настроение у меня было боевое, никаких трудностей я не боялась. А вскоре появился и Джонни. Я стала радостно приветствовать его, но он даже не посмотрел в мою сорону, уткнулся носом в край плота, и скорость моего плавсредства заметно увеличилась. Я настырно, сев на колени, погладила его по голове и сразу отдернула руку. Чувствовалось, как сильно он нервничает, никогда я не видела его в таком состоянии. И вот тогда я испугалась, от моего благодушного настроения не осталось и следа. Значит, опасность действительно серьезная. Джонни не будет так нервничать из-за всякой ерунды. Я стала беспокойно оглядываться и прислушиваться и сразу поняла, в чем дело. Давно уже слышался какой-то гул, но он был смутным, и я просто не обращала внимания, занятая планами на будущее. Теперь гул стал отчетливее, и в небе показались три вертолета. Они были далеко, я пока даже не различала их цвета, но они явно летели по мою душу. Значит, меня обнаружили и значит – погоня. Ой-ой-ой! Мамочка моя родная! Вот я и влипла! Что они со мной сделают? Ну, по головке не погладят, это уж точно. В животе заныло, но я не поддалась панике. Хрен с ними, не могут же они меня убить, в самом деле. Попрошу я у них их поганое прощение и улечу домой. Еще раз с ненавистью взглянув на вертолеты, я полезла в палатку за сигаретами. Закурила прямо в палатке, хотя там и так дышать было нечем, очень уж припекло, выкурила сигарету до самого фильтра и хлебнула из маленькой фляжки джина. И сказала себе: «Ты не можешь просить у них прощения, потому что как только это сделаешь – сразу умрешь. Прямо там, на месте. Сколько можно плевать себе в душу и делать вид, что тебе все нипочем? Почему богатые подонки решили, что им все можно? Потому что их все боятся, и все им подыгрывают. Но я не хочу больше играть в их скотские игры. Я сыграю в свою игру. Убегу, доберусь до консульства, не дамся им в руки». И вылезла из палатки.

Берег, казалось, был уже близко. Он вдавался в океан огромным, покрытым зарослями утесом; за утесом берега были высокие, но не скалистые – забраться можно. На воде расстояние обманчиво, я прикинула, что нам еще километра полтора. Но дельфины устали, двигались мы не так быстро, как раньше. Зато винтокрылые летели на всех парах, – я уже могла хорошо их разглядеть. Один был наш, съемочный, выкрашенный в камуфляж, зато два других – серые, с грозной надписью Police. Во козлы, какие воздушные силы бросили против никому ненужной Светланы Хохряковой. Я курила очередную сигарету и наблюдала, как они приближаются. Они меня, видно, тоже разглядели, спустились пониже, сразу поднялись волны, и плыть стало еще тяжелее.

– Светлана Хохрякова! Немедленно остановите плот! – услышала я сквозь гул винтов истошный крик Бартоша, усиленный мощными динамиками. Я широко развела руки – мол, рада бы, но не в моих силах.

– Прыгайте в воду, вам будет спущена веревочная лестница, по которой вы подниметесь на борт вертолета! – поступило предложение с неба.

Интересно, снимают они эту водную феерию? На всякий случай, я показала камуфляжному вертолету неприличный жест.

– Хохрякова! Больше с тобой никто канителиться не будет. Ты перешла все границы. Мы открываем прицельный огонь по дельфинам!

И серые вертолеты плюнули какой-то огненной гадостью в воздух.

– Это предупредительный выстрел, ты видишь – мы не шутим. Прыгай в воду. Считаю до трех: раз…

На два я уже прыгнула и изо всех сил поплыла к берегу. Через мгновение под меня поднырнул Джонни, я растянулась вдоль его гладкого туловища, и попасть в него, не пристрелив меня, было невозможно. Два других дельфина ушли в глубину, так что на этом этапе мы всех обдурили. С вертолетов что-то кричали и по-русски, и по-испански, но я ничего не разбирала. Корундосы еще и постреливали, но как-то бестолково, в утес. Берег стремительно приближался. Я подумала: «Эх! Голову-то я так и не помою», а вслух тихо сказала:

– Я все помню: лесом вдоль берега.

И услышала: «Молодец!» Или мне послышалось. Я опустила руки, Джонни мгновенно исчез, а я почувствовала под ногами дно, и стала выбираться на каменистый берег под непрестанный истерический крик Бартоша, но до меня доходили только отдельные слова; он кричал почему-то про каких-то сепаратистов, я, естественно, не обращала ни малейшего внимания, потому что у меня была единственная задача – выбраться на берег, взобраться по достаточно крутому подъему и скрыться в лесу. Я уже даже приглядела подходящее местечко: среди камней виднелось нечто вроде тропинки, и я всем своим существом стремилась туда. Вылезла я из воды недалеко от намеченной тропинки, но сразу подниматься не получилось, совсем выбилась из сил, мне надо было хоть немного передохнуть, я рухнула около кромки воды и тяжело дышала.

Вертолеты гудели. Крики Бартоша перемешивались с какими-то призывами корундосов, которые тоже почему-то решили выйти в эфир. В общем, сумасшедший дом. А я лежала на берегу и говорила себе: «Сейчас встану и полезу наверх, вот еще немного полежу и встану».

И вдруг началась война. С утеса стали бабахать какие-то пушки. Я завизжала, совершенно обезумев от страха. Полицейские вертолеты отвечали пушкам летящим огнем. Земля подо мной дрожала, все было в дыму, и грохот стоял страшный. Я не оказалась смельчаком и, закрыв голову руками, с зажмуренными глазами только бессмысленно кричала:

– А-а-а!

На меня сыпались камни, было очень больно, и мелькнула мысль: это конец. И это действительно был конец – что-то с невероятной силой ударило меня по затылку. Под закрытыми веками полыхнул режущий оранжевый свет, отозвавшийся невыносимой болью во всем теле, от которой я не могла вздохнуть; потом свет стал тускнеть и заволакиваться постепенно усиливающейся чернотой. Я сказала себе: «Все, умираю» – и чернота стала абсолютной.

Потом чернота сменилась картинкой: какие-то люди несли меня по тропическому лесу, люди эти были страшные и злые, и я поняла, что они несут меня в ад. Боль во всем теле была такой всепоглощающей, что я заплакала, представив себе, что теперь так будет всегда.

Потом снова чернота, из которой я выныривала, чтобы увидеть очередную картинку – меня везли в каком-то автомобиле. Я подумала, что ад, видимо, не очень близко и что же ждет меня там, если уже сейчас так невыносимо больно и страшно. Мелькнула дикая мысль: нельзя ли сбежать? И сразу передо мной возникла большая бетонная труба, вроде тех, которые прокладывают для теплоцентралей. И я поползла по этой трубе, в конце которой виднелся легкий свет. Меня никто не преследовал, только боль. Я ползла на четвереньках и выла, реально ощущая ладонями и коленями шершавость бетона. Труба была бесконечной, но я все ползла и ползла; стремилась к свету, потому что знала: там – мое избавление.

И вот, когда меня уже стали касаться лучи света и боль стала не такой нестерпимой, вдруг появилась моя прекрасная мама Маруся. Она была в нарядном цветастом шелковом платье с красными бусами на шее и красиво уложенными волосами. Мама улыбнулась и спросила ласково:

– Ты куда это, Светочка?

– К тебе, мамочка. Я так соскучилась!

– Знаю, родная. Я тоже сильно скучаю. Но надо потерпеть, тебе сюда пока нельзя.

– Мамочка, – заплакала я, – за что меня в ад? Я знаю, что жила неправильно, даже хотела утопиться, но ведь все говорят, что Бог добрый, заступись за меня, мамочка, я очень хочу к тебе.

Мама покачала головой:

– Пока нельзя. Ступай, доченька, обратно.

Я закричала:

– Нет! Нет! Нет!

И вдруг рядом с мамой появился Антон, как всегда, он был весь в черном бархате, белой рубашке, и его ослепительные волосы развевались от слабого ветерка.

– Что за истерика, Светлана? – строго спросил он.

– Мама не пускает меня в свет, – пожаловалась я своему любимому учителю.

– Абсолютно правильно. Ты многого еще не сделала. За тобой долги.

– Какие?

– По крайней мере, ты должна выучить испанский.

– Зачем?

– Потом узнаешь, а сейчас возвращайся обратно. Мы будем молиться за тебя.

Обратный путь был недолог, меня почти сразу накрыла чернотой. Потом она сменилась густым серым туманом, из которого время от времени снова проступали картинки, словно показывали кино обо мне. Вот я лежу на кровати под капельницей в чистой комнате, и вокруг меня толпятся какие-то люди, говорящие по-испански. Я не понимаю ни слова, но почему-то уверена, что речь идет обо мне. И я думаю, что мама и Антон все-таки заступились за меня, потому что боль уже не такая нестерпимая. Потом появляется Антон и говорит:

– Хватит бездельничать, пора заниматься.

И начинает урок испанского. Я повторяю и повторяю за ним красиво звучащие слова и их перевод, пока голова не начинает раскалываться, и я прячусь от Антона в тумане.

В тумане хорошо и спокойно, но откуда-то все равно летят испанские слова, это уже не Антон, а другие мужчины, они разговаривают между собой, и я вдруг ловлю слово «шпионка», очень удивляюсь и сама начинаю искать своего учителя.

– Антонио – Хуан!

Кричу я, и он вырисовывается из тумана, на этот раз не один, а вместе с мамой. Мама сразу начинает ругать меня за то, что я плохо занимаюсь и не слушаюсь. Она очень сердита. Мне обидно до слез, я пытаюсь объяснить, что у меня болит голова, но Антон кричит:

– Не говори по-русски! То же самое скажи на испанском!

Я произношу по-испански, и мама сразу начинает улыбаться и восклицает:

– Молодец, Светочка! Какая ты у меня умница, я горжусь тобой!

Мне так приятна похвала мамы, что я перестаю плакать и предлагаю:

– Мама, а я еще песни испанские знаю. Давай спою!

– Спой, конечно, – радуется мама, и я начинаю петь.

Она смотрит на меня с такой любовью, что я забываю про боль в голове. Она хлопает в ладоши, когда песня заканчивается:

– Очень красивая песня, и спела ты ее замечательно. Только я не поняла, о чем она?

– Ну как же, мама! – горячусь я и начинаю ей переводить слово в слово.

Тут аплодирует уже Антон и заявляет:

– Пять с плюсом. Ни одной ошибки. Продолжай в том же духе. Урок окончен.

И они под ручку уходят.

– Не уходите, пожалуйста! – кричу я.

И слышу твердый приказ Антона:

– По-испански, по-испански!

И я кричу на испанском:

– No vayanse, por favor!

Фильм обо мне стал совсем скучным. Кто-то все время делал мне уколы, измерял давление и поливал из смешного чайника. Я ждала очередного урока испанского с Антоном и мамой, и они приходили. Это было такое счастье! Я просто купалась в их любви и была прилежной ученицей. Я слышала только ободряющие слова от Антона и скоро начала говорить с ним на испанском почти не запинаясь. Мама сияла от гордости за меня, а Антон говорил:

– Маруся, ваша дочь – моя самая лучшая ученица.

И мы все трое смеялись от радости.

Туман почти рассеялся, кадры кинофильма стали длиннее, а уроки испанского короче; боль присутствовала в моем теле, но уже не жгучая, а какая-то ноющая, тупая, я к ней привыкла. И у меня, кроме боли и испанских слов, в голове стали появляться мысли. Например, я задумалась, где же нахожусь. Точно не ад, но и не рай. Кусочки рая приносили своим появлением мама и Антон, но они ведь уходили…

Тогда где же я? От этих мыслей я быстро уставала и бросала их не додумав.

Я понимала все, что говорили приходившие в мою комнату люди, но в их разговорах не было ничего интересного. Пока не появились новые персонажи: трое мужчин в камуфляжной форме и банданах. От них исходила какая-то угроза, и сердце мое сжалось от ужаса. Я подумала, что передышка кончилась, и меня сейчас снова потащат в ад.

– Ну что? – спросил один из них, самый здоровый.

И женщина, делавшая мне уколы, ответила:

– Кризис миновал; может быть, выкарабкается. Все время что-то бормочет и поет.

– Все так же на испанском?

– На испанском.

И она вышла из комнаты.

– Не нравится мне все это, – сказал второй. – Иностранка, бредящая на испанском. Фуфло какое-то! Что мы ее вообще в лагерь притащили?! Серхио, это твоя идея была! Ты можешь объяснить, чего мы с ней возимся?

– Пока не могу, – ответил третий. – Просто чувствую, что она фигура интересная и может нам пригодиться.

– Ты, конечно, начальник безопасности, и я не буду мешать тебе, но все это попахивает дерьмом. Почему ее сопровождали военные вертолеты, ты мне можешь объяснить?

– Пока нет.

– Ладно, – снова заговорил здоровый. – Если у тебя в отношении нее какие-то планы – действуй, но предупреждаю: если она окажется шпионкой, я ее лично пристрелю.

Слово «пристрелю» потрясло меня. Как он может меня пристрелить, если я уже умерла?

– Пристрелить ты ее всегда успеешь, это дело нехитрое. Не торопись, Мигель. А вдруг она наш товарищ, и вертолеты не сопровождали, а преследовали ее?

Я поняла, что этот Серхио по-любому за меня и решила его поддержать. Открыла глаза и сказала:

– Да, я ваш товарищ. И я хочу есть.

Мужчины вопросительно посмотрели на Серхио. У того как-то алчно сверкнули глаза, и он крикнул кому-то за дверь:

– Филу! Наша спящая красавица проснулась и требует завтрак в постель!

В дверь заглянула моя сиделка, поглядела на меня, обрадовалась, воскликнула: «Наконец-то!» – и снова исчезла.

– Кто ты такая? – грозно спросил Мигель, не выказывая никакой радости оттого, что у него появился новый товарищ.

– Пепита, – прошелестела я.

– Откуда ты?

– Из Голландии.

Мой ответ напугал меня саму, потому что я ровным счетом ничего не знала про эту благословенную страну, кроме того, что в Амстердаме есть улица Красных фонарей.

Мигель нахмурился, видимо, собираясь задать новый вопрос, но тут появилась Филу с чашкой куриного бульона, а Серхио мягко сказал:

– Я думаю, у нас еще будет возможность хорошенько расспросить нашу гостью обо всем, на сегодня хватит. Ей надо спокойно поесть.

Мигель и второй без возражений покинули комнату, даже не попрощавшись, а Серхио остался. Он придвинул стул к моей кровати и весело наблюдал, как я маленькими глоточками пью бульон. Он разглядывал меня как неизвестное редкое насекомое и глаза его светились радостью энтомолога-первооткрывателя. Филу тоже была радостно возбуждена, но это понятно – она столько со мной возилась, и ее труды не пропали даром. Она забрала у меня пустую чашку и сказала Серхио, что теперь мне надо поспать.

– Конечно, конечно, – согласился тот. – Всего один вопрос, Пепита. Кто такой Антонио-Хуан? В бреду ты постоянно повторяла это имя.

– Антонио-Хуан – мой учитель испанского.

– Прекрасно! – восхитился Серхио. – Поправляйся. Я буду к тебе наведываться, – пообещал он и ушел.

Его место на стуле заняла Филу, поправила одеяло, погладила меня по лбу и похвалила:

– Молодец, живучая. Не думала, что ты выкарабкаешься.

– Спасибо вам! – сказала я и закрыла глаза.

Я пыталась сообразить, откуда я выкарабкалась и что значит «живучая». Они что, хотят убедить меня в том, что я не умерла? Какой-то здесь подвох. Конечно, бульон был вкусный и явно настоящий, и я ощущаю пальцами мягкость простыней, но ведь я так же четко ощущала и шероховатость бетона, когда ползла по трубе.

– Филу! – позвала я, не открывая глаз.

– Да, – отозвалась женщина.

– Я что – живая?

– Живая, живая, – как-то странно ответила она.

И я ей совсем не поверила: «Это ловушка или всем что-то от меня надо. Стоит быть осторожнее!» – в полной уверенности, что всех «раскусила», я спокойно заснула.

Постепенно я начала поправляться. Когда тело немного окрепло, потихоньку вставала и доползала до туалета. Филу меня хвалила, но на этом наше общение заканчивалось. На все мои вопросы типа «где я, собственно, нахожусь и что со мной произошло», она отвечала коротко:

– Потом узнаешь.

Узнать я, видимо, должна была от Серхио, который приходил довольно часто и всегда улыбчивый. Мы с ним беседовали, но мои вопросы он как-то весело игнорировал и больше спрашивал сам:

– В какой стране ты находишься, Пеппи?

– В Корунде, наверное.

– Как ты сюда попала?

– Не помню. Просто помню, что ехала в Корунду.

– С кем ехала?

– Серхио! В моей памяти сохранилась только война на берегу, все остальное – полный провал.

– Амнезия, значит?

– Амнезия.

– А сколько тебе лет?

– Было двадцать три.

– Что значит – было?

– Когда-то, в другой жизни мне было двадцать три года.

– Что еще помнишь из той жизни?

– Больше ничего.

Серхио ласково потрепал меня по щеке, велел отдыхать и ушел.

Я и правда очень уставала от этих коротеньких допросов, и веселый начальник безопасности меня пугал. Хотя внешне мне он очень нравился. У него была бронзовая от загара кожа, длинные темные волосы, которые он забирал в хвост, и европейские черты лица. Глаза серые, с длинными, не по-мужски, ресницами. Просто шоколадка. Так бы и съела. Но, похоже, он был абсолютно несъедобен. Тем не менее в мою контуженную голову пришла мысль пококетничать с ним на всякий случай. И я попросила Филу принести мне зеркало. Она принесла мне небольшое круглое зеркальце. Я взглянула в него и не поняла, кого вижу. Почему-то в голову сразу пришла мысль о колдовстве. Из зеркала на меня с ужасом смотрела какая-то женщина без возраста, в последней стадии анорексии и абсолютно лысая. Я не увидела ровным счетом ничего, что напоминало бы мне Светлану Хохрякову. Я отложила зеркальце на тумбочку, решив, что надо будет найти другое, но с кокетством решила повременить.

Скоро мне представилась возможность увидеть себя целиком. Мне разрешили выходить и сидеть на скамейке около госпиталя. А в холле висело большое зеркало. Меня сопровождала Филу, и мы затормозили около него. Первым делом я глянула на изображение Филу. Филу отображалась очень правильно. Тогда я осторожно перевела взгляд на себя: рядом с Филу стояла знакомая лысая апорексичка, да еще кожа, обтягивающая кости, была в шрамах и шрамчиках. Значит, зеркала были не заколдованные, теперь я просто такая.

«Ну и дела!» – подумала я, нисколько не расстроившись.

Филу усадила меня на скамейку и ушла, пообещав забрать через полчаса. Мне ничего не было видно, кроме деревьев, окружавших здание лазарета, сквозь их листву пробивалось солнышко и дул легкий ветерок. Было так хорошо, что на глаза навернулись слезы, и мелькнуло подозрение: может быть, я правда живая? Но я не хотела напрягать мозги и отдалась блаженству полностью. Кто-то нежно погладил меня по щеке, и я инстинктивно прижалась к ладони.

– Что же ты плачешь, Пеппи? – спросил меня голос Серхио, и я открыла глаза.

Начальник безопасности сидел рядом на скамейке.

– Просто хорошо, – ответила я. – Воздух, деревья, солнце, птицы. Как это все прекрасно. Как называется это место, Серхио?

– Тебе это знать необязательно.

– Но это Корунда?

– Не совсем. То есть официально – это Корунда, но отдельная ее часть, не признающая действующее правительство. Географически эта местность называется Долина Соматэ, мы же называем ее территория Camino justo. Это организация такая – «Правильный путь». Ты что-нибудь о ней слышала?

– Нет!

– Ну а о перуанском «Светлом пути»?

– Ни слова.

– Это похожие организации, правда, перуанской уже больше не существует, ее разгромили, но остались мы. Перуанцы мечтали свергнуть правительство и наладить в стране справедливую жизнь; организация была очень сильная и большая, но и они не справились с поставленной задачей. Наша цель – отделить территорию от Корунды и создать новое свободное и прогрессивное государство.

От всех этих сообщений у меня закружилась голова, словно меня засунули в центрифугу, и я снопом повалилась на Серхио. Страшное открытие, что я все-таки живая и попала к террористам, потрясло меня так, что руки и ноги тряслись, будто меня внезапно поразила болезнь Паркинсона.

– Вы сделаете из меня смертницу? – с тоской спросила я.

– Смертницу? Почему ты так решила?

– А на что я еще гожусь? Я ничего не умею из войны. А отпустить – вы меня не отпустите? Так ведь?

– Не отпустим! – подтвердил Серхио. – Ты была на секретной базе «Камино Хусто», ты видела всех ее руководителей, за головы которых и правительство и американцы готовы отдать миллионы. И хотя на шпионку ты мало похожа, все-таки эту версию тоже нельзя исключить полностью, сейчас придумывают все новые и новые технологии. Может, ты зазомбирована под Пепиту из Голландии. Кстати – почему из Голландии, ты явно не знаешь ни одного голландского слова, акцент у тебя не европейский. Эта недоработка меня немного сбивает, не бывает шпионов, заявляющих, что они из Голландии и не знающих при этом родного языка. Меня очень забавляет эта головоломка. Конечно, я бы мог ее быстро разрешить – вколоть тебе нужный препаратик, и ты бы запела как птичка. И не осталось бы никаких тайн у Пепиты. Но я не буду его колоть по нескольким причинам: во-первых, препаратик непростой и ты можешь совсем сдвинуться, а мне жалко и тебя, и своего чутья; потому что мне кажется, что ты можешь здорово пригодиться – и это вторая причина.

Он посадил меня прямо, а сам встал.

– На сегодня хватит, ты совсем плохая. Я позову Филу, пусть она тобой займется.

– Можно задать вопрос?

– Задавай, – кивнул он дружелюбно.

– Ты ведь тоже не латиноамериканец? Откуда ты?

И он захохотал:

– Из Голландии! Так что мы с тобой, считай, земляки, Пепита. А земляки должны друг другу помогать. Верно?

И он ушел.

Филу помогла мне вернуться в палату, и я попросила ее сделать мне какой-нибудь укол, потому что голова гудела и раскалывалась. Она выполнила мою просьбу, и я погрузилась в вязкое забытье. Спала весь остаток дня и ночь и проснулась почему-то абсолютно спокойной. Мозги, видимо, переварили страшную информацию и дали приказ – не паниковать. Это они правильно сделали, потому что стрессов впереди, похоже, ожидается множество, и если я на каждый буду реагировать также истерично, как вчера, то Мигелю не придется тратить на меня пулю – я отдам концы самостоятельно. А умирать второй раз не хотелось. Страшно. Мозги, наверное, еще кое-что приказали телу, потому что мне захотелось движения. Филу просто обалдела, когда принесла мне завтрак и увидела меня медленно расхаживающей по комнате.

– Пеппи! Что ты делаешь?!

– Хожу.

– Ты же можешь упасть и удариться головой.

– Не упаду.

И она только неодобрительно вздохнула.

Хорошо позавтракав, я выразила желание самостоятельно отправиться на прогулку и получила решительный отказ:

– Нечего тебе здесь расхаживать. Будешь сидеть на скамейке.

– Логично, – сразу согласилась я. – А то ненароком увижу какие-нибудь секреты, и тогда меня точно пристрелят.

Моя сиделка ничего не ответила, вышла из комнаты и принесла мне комплект из хлопковых брюк и блузы зеленого цвета. Точно такие же были на ней.

– Кроме формы, другой одежды здесь нет.

– Спасибо, – сказала я и сняла ночную рубашку.

Филу молча наблюдала, как я одеваюсь. Я тоже поглядывала на нее. Она стала строгой и закрытой. Ухаживала за мной совсем другая Филу; та Филу, может, и не охала и не сюсюкала надо мной, но возилась как с родственницей, я чувствовала тепло, идущее от нее, и ее поддержку. Сейчас я ничего не чувствовала, передо мной стояла чужая женщина лет сорока пяти, не очень красивая, с глубокими морщинами на лбу, с резко очерченными скулами и с замечательными глазами, которые холодно смотрели на меня.

– Филу! – я подошла к ней. – Чем бы ни закончилось мое пребывание здесь и кем бы я ни оказалась, все равно знай – я очень благодарна тебе за то, что ты меня выходила, а значит, спасла. Спасибо. Бог вознаградит тебя за это.

Я уткнулась ей в плечо и почувствовала ее руку на моей бритой голове, она погладила меня и сказала:

– Жизнь научила меня быть осторожной.

– Конечно, конечно, – быстро согласилась я и снова взглянула на ее лицо. Оно было по-прежнему бесстрастным, но глаза все-таки чуть потеплели. Мы тихо пошли в садик. По дороге меня прорвало на болтовню: – Конечно, я ничего не помню, но мне все равно кажется, что я не шпионка. Ну с чего мне быть шпионкой? Меня совершенно не тянет узнавать какие-то секреты «Камино Хусто». И никакой враждебности я в себе не ощущаю.

– А что ты ощущаешь? – спросила Филу.

– Беспокойство и желание убраться отсюда подальше. Отпустили бы они меня с миром.

– Так не получится. У Серхио на тебя планы.

– Знаю, – уныло вздохнула я. – Он мне уже сообщил об этом.

– У Серхио очень большой авторитет, он почти никогда не ошибается. Ты должна слушаться его. В конце концов ты в долгу перед организацией. Мы тебя спасли, ты должна отработать.

Запахло пропагандой, и я решила перевести разговор на другую тему:

– Он такой красавчик!

– Кто? – удивилась Филу.

– Ну как же! Начальник безопасности, Серхио.

Филу недоуменно взглянула на меня:

– Никогда не думала о нем с этой точки зрения.

Мы уже дошли до скамейки, но Филу не торопилась меня покидать.

– Наверное, все местные женщины влюблены в него?

Филу усмехнулась и жалостливо посмотрела на меня:

– Товарищи «Камина Хусто» не позволяют себе таких глупостей. Все силы и эмоции должны быть отданы борьбе. Проблемы секса решаются очень просто – каждый мужчина может подойти к любой женщине и сообщить о своем желании.

– И женщина не откажет?

– Конечно нет. Секс – это физиологическая потребность организма, и она должна быть удовлетворена.

– А если женщина захочет удовлетворить свою физиологическую потребность, она тоже может подойти к любому мужчине?

– Естественно, к любому, исключая руководство.

– Почему?

– Так сложилось. Их нельзя отвлекать. На них слишком большая ответственность и нагрузка.

– И что же? Никто никогда ни в кого не влюблялся?

– На базе нет. Сюда попадают только самые проверенные и надежные товарищи. Для каждого главное – борьба за справедливость.

– И для тебя тоже?

– Конечно, иначе меня здесь не было бы, – твердо ответила Филу.

Разговор вроде бы был окончен, но Филу осталась сидеть на скамейке, а язык мой, видать, сильно соскучился без работы, и я продолжила приставать к ней.

– Филу, а если вдруг какой-нибудь мужчина предложит мне секс, я тоже должна ответить согласием?

И тут я впервые услышала смех своей сиделки, а сама покраснела от стыда, щеки так и горели.

– Конечно, я сказала глупость. Я сейчас и на женщину-то не похожа, кто захочет ходячий скелет с проломленным черепом.

– Не в этом дело, – продолжая смеяться, ответила Филу. – Просто ты – чужая. Ты не товарищ. Но, похоже, и не шпионка, если столько глупостей в голове. В любом случае я очень рада, что тебя так интересует секс, это означает, что ты резко пошла на поправку. Здорово. Я не ожидала такой прыти.

И глаза ее сверкнули профессиональной гордостью.

Тут подошел не ошибающийся начальник безопасности, мой нынешний начальник и командир и вообще владелец моей судьбы. Он как всегда улыбался, но улыбка его не показалась мне абсолютной.

– Как дела, милые дамы?

Хотелось мне ему ответить «дела как сажа бела», но язык свой я вовремя прикусила. Вместо меня ответила Филу:

Дела хорошо. Наша красавица бодрее день ото дня.

– Я видел, вы тут беседовали. О чем шла речь?

– Не поверишь, Серхио, об отношении полов. Я ее немного просветила, как обстоят дела с этим вопросом в «Камино Хусто».

– Ну и как впечатления?

Это он меня спросил. Я жутко разозлилась, что Филу меня сдала, и меня понесло:

– Круто! Мне нравится! Вот выполню твое задание, стану товарищем – и сразу трахну тебя. Изласкаю до полусмерти, ты выдашь все секреты, а я их продам, разбогатею и стану жить припеваючи!

– А кому ты их продашь? – он по-прежнему скалился.

– В том-то и беда, что пока не соображу, кому нужны ваши секреты.

Филу стояла прибалдевшая, а Серхио захохотал:

– Или она окончательно пришла в себя, или окончательно сбрендила. Филу, оставь нас. У меня с Пеппи намечается интимный разговор.

И Филу ушла. Серхио подсел ко мне поближе и положил руку на мое костлявое плечо. В ответ я чмокнула воздух около его лица.

– Ты очень смелая сегодня, с чего бы это?

– Наверное, либидо взбесилось. Или все-таки хлебнула твоей сыворотки правды. Откуда я знаю, чем вы меня пичкаете.

– А почему свой коварный план соблазнения ты решила воплотить после исполнения задания, а не до?

– Смеешься? Сейчас я не в форме. Вряд ли ты клюнешь на мешок с костями. Вон, даже грудь куда-то подевалась, волос нет, только шрам на башке. Сама себя в зеркале пугаюсь.

– А раньше была красавицей?

– Наверняка, – уверенно сообщила я. – А потом сейчас я же чужая, а у вас тут с чужими ни-ни, мне Филу объяснила. Так что подожду до лучших времен, совершу геройский подвиг, отращу грудь и волосы, и уж тогда-то ты от меня не отвертишься, начальник.

– Ты, оказывается, очень коварная, Пеппи.

– Да мы все голландки такие, тебе ли этого не знать, земляк.

Наконец он перестал скалиться, секунду посверлил меня своими серыми глазами, убрал руку с плеча и предупредил:

– Опасно играешь. Попридержись.

У меня сразу пропала охота нарываться, и я смиренно ответила:

– Хорошо.

– Вот и отлично, – одобрил меня начальник, спокойно и, слава богу, без своей вечной улыбочки. – Но и не скисай, мне понравился твой настрой. С завтрашнего дня начнем работать. Пока только подготовка.

– Есть, товарищ командир.

Как я ни старалась, в словах все равно прозвучала издевка. Серхио, уже собиравшийся уходить, застыл как вкопанный. Я зажмурила глаза и подумала: вот сейчас он вынет пистолет и пристрелит меня прямо здесь, на скамейке. Но вместо выстрела я услышала странное признание начальника безопасности организации «Камина Хусто»:

– Я съел лягушку.

Он ушел, а я еще долго сидела на скамейке не в силах подняться. Я никак не могла истолковать его слова, но призналась себе, что эта игра осталась за ним.

На следующий день Серхио пришел за мной сам и предложил прогуляться. Я согласилась гулять только вокруг здания лазарета:

– А то увижу какую-нибудь пушку, а мне это совсем ни к чему.

Серхио не возражал, да и вообще был не очень-то веселый. Я спросила, как он себя чувствует.

– Почему ты задала этот вопрос?

– Да так, что-то ты без улыбочки сегодня.

– Всё, отулыбались. Начинаем работать. Сначала я расскажу тебе, кому нужны наши секреты…

По его словам, секреты «Камино Хусто» нужны были практически всем. У организации не было друзей, а только одни враги. Главный враг – американский империализм, который сделал из всей Латинской Америки свою вотчину, грабит и подавляет народ, насадили во всех странах угодные ему марионеточные правительства, которые не думают о благе своих стран, а пляшут под американскую дудку. Но самое гадкое правительство, по словам Серхио, было в Корунде.

– Люди крайне глупые, ленивые и тупые. Умеют только одно – воровать. И если бы не американцы, Долина Соматэ давно бы была самостоятельной республикой. Но существует и еще один, конкретный и на сегодняшний момент главный враг – дон Эскобар Санчес.

– Ты что-нибудь слышала о нем?

– Ничего.

– Странно. Года два назад о нем писали все газеты. Это наркокороль всей Корунды, да и не только Корунды, он скупал плантации коки во всех близлежащих странах. Немыслимо богат, владел несколькими фабриками по переработке коки и целой системой транспортировки кокаина. Ему все было мало, и он положил глаз на Долину. Здесь крайне плодородные земли и существуют природные плантации коки. У Санчеса была целая армия, вооруженная до зубов, и он вторгся в Долину. Мы защищались. Погибло много людей. И наших товарищей, и простых жителей. Наше влияние в Долине было главенствующим, люди понимали, что мы боремся за их счастье. Эскобар со звериной жестокостью уничтожал целые деревни, оказывающие сопротивление его головорезам. Мы хотели вооружить народ и поднять восстание, но Эскобар подключил правительственные войска, и мы вынуждены были уйти в подполье. В горы он не полез, и горная часть Соматэ по-прежнему наша. В равниной части воцарился Санчес. Заселили деревни своими практически рабами, а в знак победы построил на плато Лунг целую крепость. Там же у него и фабрика, и склад уже готового кокаина и, конечно, оружие, оружие, оружие.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Чтобы ты была в курсе. Это политинформация. Слушай дальше, – приказал он, и мы опять начали нарезать круги вокруг лазарета. – После победы в Долине Эскобар Санчес почувствовал себя Наполеоном и решил стать президентом Корунды. С его деньгами это было несложно. Он скупил все правительство на корню, а самых жадных, кто не соглашался на его условия, просто убивал. В Корунде воцарился страх, как раз приближались очередные президентские выборы, и все города и села были завалены плакатами с портретами спасителя Отечества Эскобара Санчеса. Сомневаться в исходе выборов не приходилось. Но тут вмешались американцы, им не понравилось, что Эскобар становится неуправляемым и выходит из-под контроля. А когда уж Эскобар хлопнул какого-то их посланника, который пытался припугнуть зарвавшегося кандидата в президенты, они совсем обозлились. Быстро объявили угрозу интересам США и ввели несколько корпусов. Когда мировая пресса загундосила об американской агрессии и вмешательстве в дела суверенного государства, было поздно – американцы практически уничтожили империю Эскобара; но сам он скрылся в замке на плато Лунг. Сюда они почему-то не полезли. Вернее, я знаю почему. Отложили на потом, чтобы уже одним ударом уничтожить и Эскобара Санчеса и «Камина Хусто» – мы им как кость в горле.

Когда с Эскобаром было покончено, американцы устроили пародию на выборы и усадили в президентское кресло американца корундского происхождения – Хуана Медейроса, к которому сразу приросла кличка Хуанболван. Население его ненавидит, и каждый корундец считает своим долгом, увидев портрет президента Хуана Медейроса, плюнуть в него. Поэтому сейчас портреты президента вывешивают под самым небом. У народа появилась новая забава – найти способ, как испоганить изображение Болвана и не попасться полиции. Практически сейчас полиция Корунды занимается одним – оберегает портреты президента. Сам же Хуан Медейрос на людях старается не показываться, окружил себя американской охраной, экстрасенсами, психологами и колдунами. Он хоть и американец, но корундская кровь дает о себе знать. Все корунцы очень суеверны. И хотя все население – католики, местных индейских богов тоже не забывают. Как-то у них все органично переплетается. Поэтому колдовство не грех, а местный обычай. На смерть обычно не колдуют – это под запретом, но напакостить врагу – с огромным удовольствием. Вот президент и трясется от страха в своей резиденции и ждет не дождется истечения срока полномочий. Ошиблись американцы с Медейросом. Хотели такого, чтобы не выступал, но переборщили и приволокли сюда совсем уж слизняка. Сейчас злятся, но не будешь же ни с того ни с сего менять президента, тем более что сами обеспечивали свободу и демократичность его выборов. Единственное, чего они добились от своего ставленника, чтобы тот объявил войну наркотикам, так что теперь Эскобар Санчес вне закона и за его голову назначена огромная награда. Но получить эту голову не очень-то легко. Крепость Лунг практически неприступна; людей у него еще предостаточно. Правда, разбегаются потихоньку, но очень потихоньку. Уже год бывший наркокороль сидит в крепости, почти не выходя из дома вместе с семьей. У него жена Анита и двое детей: мальчик и девочка.

Серхио замолчал.

– Ну, дальше, – попросила я.

– Ну дальше так дальше, – решил что-то для себя мой политинформатор. – Все равно узнаешь. Только давай сядем на скамейку, ты достаточно находилась. Вижу, устала. Филу меня отругает, велела не переутомлять тебя.

Мы добрели до скамейки, уселись, и Серхио продолжил:

– Нынче территория снова почти вся под нашим контролем, кроме плато Лунг. Эскобар Санчес для нас – бомба. В любой момент сюда могут вторгнуться войска для ликвидации государственного преступника. Если бы это были только войска Корундии – не проблема. Солдаты не стали бы воевать против «Камино Хусто», мы очень популярны в стране среди простого населения. Санчеса они ненавидят, потому что уж больно много крови на нем и преступлений. Он обращался с соотечественниками как завоеватель. Например, безжалостно выжигал их поля и заставлял выращивать для него коку. Народ умирал от голода. Да много еще чего творил страшного, тебе об этом знать не надо. Но раньше его боялись и ненавидели. А теперь просто ненавидят и молятся о возмездии. Возмездия этого ждут от нас, но мы пока не можем взять крепость, у нас не хватает нужного оружия. Атака сейчас возможна только с воздуха, у нас всего два вертолета, а Лунг напичкан зенитными установками. Нужно время, чтобы хорошо подготовиться или придумать другой способ ликвидации Санчеса. А у нас, похоже, времени не слишком много. Зашевелились американцы. Во-первых, начали поставки оружия армии Корунды; во-вторых, на территорию зачастили иностранцы. Раньше их и в помине не было здесь. А теперь то миссионеры заявятся, то антиглобалисты, то волонтеры какие-то. То вот ты. Но ты попала на территорию самым экстравагантным способом – в сопровождении военных вертолетов. – И Серхио засмеялся.

– Почему военных – на них было написано – полиция.

– Деточка, полицейские вертолеты оснащены совсем другим оружием. Конечно, наши вообразили, что это неудачная высадка супершпионки и ни за что не хотели с тобой связываться, оставить тебя, прибитую камнем, на берегу и понаблюдать, что будет дальше. Но я понял, что дальше будет только твоя смерть и откомандировал бойцов доставить тебя на базу. Ты долго решала, какой свет выбрать – тот или этот, но видно совесть в тебе заговорила, и ты осталась с нами, чтобы отблагодарить спасителей и поработать на «Камина Хусто». Я правильно говорю?

Я спросила безнадежно:

– Серхио, ты не мог бы меня отпустить просто так?

– Нет! – жестко ответил он.

– Я слабая, больная женщина. Какой от меня может быть прок?

– «Камино Хусто» – это не Красный крест, а боевая организация. Мигель и Хорхе до сих пор подозревают тебя, поэтому если в твоей раненой головке водятся мысли о побеге, немедленно и навсегда выкинь их; при первой же попытке тебя уничтожат. Я тоже не добрый дядя, хотя и симпатизирую тебе. Ты – часть моего плана, а я привык свои планы исполнять, иначе я не был бы хорошим профессионалом. И если ты не захочешь выполнить работу, намеченную мной для тебя, я сразу потеряю к тебе все симпатии. А потом, Пеппи, мне тобой обещана ночь огненной любви после выполнения работы. Какой мачо откажется от такого наслаждения? Только не я! – Потом он приблизил свои губы к моему уху и прошептал: – Я очень хороший любовник, – и пощекотал языком кожу возле уха.

Я вздрогнула и очумело уставилась на него. Он смотрел на меня придурочным взглядом киногероя из плохого фильма. И я заплакала от обиды, встала и, не прощаясь, ушла к себе.

– Что случилось? – спросила меня Филу, когда я вернулась в палату. – Почему ты такая красная и заплаканная?

– Козел, козел, козел! – заорала я в ответ.

– Кто? – поинтересовалась Филу.

– Да ваш Серхио! Дешевый фраер!

Продолжить я не успела, потому что Филу влепила мне увесистую пощечину. Было больно. Я заткнулась, схватившись за щеку.

– Не смей так говорить о наших товарищах. Ты ногтя на их мизинце не стоишь. Наши руководители великие люди, они доказали это на деле. Сколько жизней они спасли, сколько страданий выпало на их долю. Они настоящие герои. А ты… Ты не шпионка. Ты просто пустая избалованная дрянь, как все европейки.

Она отвернулась, собираясь выйти.

– Не уходи, Филу, прошу тебя. Прости меня, я не должна была этого говорить. Просто… Просто… – Филу уже открыла дверь, не обращая внимания на мои покаянные слова. – Просто Серхио мне ужасно нравится как мужчина; а он издевается надо мной.

Признание было неожиданностью не только для Филу, но и для меня самой. Я заплакала от стыда, а Филу присела ко мне на кровать в полной растерянности.

– Ты все-таки пошла дорогой глупости, – вздохнула она. – Но не всем же шагать дорогой справедливости, – шмыгнула я носом. – Я знаю, ты ему все расскажешь, я не обижусь, так положено, просто попроси его не издеваться и не насмехаться надо мной. Я сделаю все, что он скажет.

– Я попросила бы тебя больше не плакать, Пеппи. У тебя, наверное, поднялось давление. Дай-ка я его измерю. – Ее голос звучал ласково. – Ну, вот, действительно повышенное. Это никуда не годится. Вот тебе таблетка, вот тебе чай. Постарайся заснуть. Я посижу рядом.

Таблеточка оказалась снотворной, и меня быстро потянуло в объятия Морфея. И, уже засыпая, я задала Филу вопрос:

– А что значит выражение «Я съел лягушку»?

– Ничего не значит. У нас не едят лягушек. Они практически все ядовитые. Спи.

И я заснула.

Утро было хорошим, но я слегка подергивалась перед встречей с Серхио. Подергивалась зря, потому что он не пришел. Вместо него заявился его подчиненный, товарищ Буко. Сказал, что начальник занят, и я облегченно и одновременно разочарованно вздохнула. Буко был индейцем с чуть приплюснутым носом и кожей цвета кофе; говорил понятно и вразумительно, но я все время невольно отворачивалась от него и смотрела в окно. Все лицо его ни на секунду не оставалось в покое, он страдал сильнейшим лицевым тиком, но смеха это не вызывало. Тик явно был не врожденный и вызывал у меня ужас. Буко объяснял мне мою задачу на ближайшее время, и если не смотреть на его дергающееся лицо, а смотреть на деревья за окном и на синее небо над ними, то ничего страшного в моем задании не было. Меня собирались внедрить в Лиану.

Лиана – всего-навсего город, неофициальная столица Соматэ. Легенда – я полусумасшедшая иностранка с амнезией. Буду нищенствовать. Главная задача – чтобы я привыкла к людям, а люди ко мне, что очень непросто, так как иностранцев в Соматэ вообще не любят, и они там долго не задерживаются.

– Только нищенствовать – и всё? – уточнила я, все-таки взглянув на Буко.

Лицо его перекосила страшная гримаса – это он, видимо, попытался улыбнуться, – сердце мое сжалось от сочувствия.

– Пока – да. Но нищенствовать по-настоящему. Тебе никто ни в чем не будет помогать. Выживай сама. За тобой будут приглядывать, но только на предмет того, чтобы ты не сбежала. А так – никакой связи.

– Все-таки не доверяете?

– Нет, – коротко ответил Буко. – И еще. Ты знаешь английский?

– Очень… – хотела я честно сказать «плохо», но вовремя спохватилась, сообразив, что вряд ли бывают голландки с плохим знанием английского, поэтому уверенно сказала: – Хорошо.

Фраза звучала как-то коряво, но Буко этого, похоже, не заметил и продолжал инструктаж:

– Лучше бы на время тебе совсем забыть этот язык. Он вызывает ненависть у жителей Соматэ. Поэтому иностранцы здесь и не задерживаются, они сразу начинают лопотать на английском или мешают английский с испанским, а для нас английский четко ассоциируется с Америкой. Криминал в Соматэ практически отсутствует, но ограбить или избить иностранца не считается преступлением. А жаловаться или просить защиты им не у кого.

– А полиция?

– Полиция контролируется «Камино Хусто», как, впрочем, и все другое.

– А я могу обратиться туда, в полицию, ну если меня сильно уж допекут?

– Ни в коем случае.

– Почему?

– Ты же сумасшедшая.

– Понятно.

– На тебя могут выйти иностранцы. Они все прикидываются добряками, в контакт с ними не вступай. И помни об английском. Да, еще – волосы брей, во-первых, так необходимо для имиджа, во-вторых, сразу завшивеешь.

– Когда меня отправят в Лиану?

– Скоро, через несколько дней. Уж больно быстро ты поправляешься. Нам нужна больная. Тебе все понятно? Вопросы есть?

– Есть один. Что означает выражение: «Я съел лягушку».

Лицо Буко на время застыло. Я была потрясена.

– Это означает, что у человека неприятные ощущения, – ответил он, и мышцы на лице Буко снова начали свою безумную пляску.

Он приходил еще два дня и в основном рассказывал о стране и о «Камина Хусто». Бедная страна последние десять лет все время воевала. Это была гражданская война. Хотя, по словам Буко, более мирных людей, чем жители Корунды, нет во всей Латинской Америке. Традиционно их главное занятие – сельское хозяйство. Самое главное в их жизни – семья и дети; детей в семьях помногу, как правило, пять-шесть.

Я спросила, употребляют ли корундцы сами кокс, раз его здесь так много.

– Коренные сельские жители, как правило, нет. Для них кокс связан только с большими религиозными индейскими праздниками. За этим строго следят старосты деревень. Но это здесь, на Территории, где «Камино Хусто» защитило традиционный уклад жизни. В основной же Корунде американский империализм практически уничтожил национальное сельское хозяйство и сделал из страны банановую республику, полностью зависящую от Америки. Купит США урожай бананов, будут хоть какие-то деньги. Захотят наказать – откажутся от корундских бананов, и тогда – голод и разруха. И такое положение в принципе во всех небольших странах Латинской Америки.

Еще он мне рассказал, что «Камино Хусто» контролирует практически всю Территорию и только плато Лунг – как гнилой зуб торчит. Две деревни работают на Эскобара Санчеса. В них живут чужаки, которых он привел с собой. Это совсем нищие, запуганные люди, много иностранцев. Деревни эти не трогают только из жалости, «Камино Хусто» не хочет больше кровопролития. Как только Эскобар будет уничтожен, чужаки или разбегутся, или перейдут на сторону большинства. Как, впрочем, и вся армия Эскобара, которая и так понемногу разбегается.

– Больше тебе знать пока ничего не надо.

– Как поживает командир Серхио?

– Теперь я твой командир, – отрезал Буко.

Хотела я безразличным видом сказать: «О’кей», но вовремя одумалась, вспомнив про английский, и только молча кивнула.

Когда он ушел, я легла и попыталась представить, что меня ждет, но мозгам стало щекотно, там, в голове, как будто бегали маленькие воздушные шарики, как в газированной воде. И я сказала себе: «Ни о чем не думай». И у меня получилось. Я поела и заснула среди дня.

Проснулась, когда уже вечерело. И сразу затосковала. Стало так скучно! Делать было абсолютно нечего. Я лежала на постели и вдруг подумала: «Хоть бы уж скорее отправили меня в эту Лиану».

Зря я так подумала, потому что почти сразу же открылась дверь и вошли Филу и Буко.

– Выспалась? – поинтересовалась Филу.

Что-то такое было в ее голосе, что мне сразу захотелось ответить отрицательно.

– Вот и прекрасно, – продолжила Филу, не удосуживаясь выслушать мой ответ. – Тогда собирайся.

– Куда?

– В Лиану. Время настало, – буднично объяснил Буко.

Не дав мне опомниться, Филу положила мне на стул легкие брюки, майку и мужскую рубашку. Вещи были чистые, но хорошо поношенные.

Я, ни слова не говоря, отправилась в ванную комнату переодеваться. А воздушные шарики в мозгах разыгрались не на шутку. Я никак не могла попасть ногой в брючину. Филу даже заглянула и с подозрением спросила:

– Что ты так долго возишься?

И осталась наблюдать, как я затягиваю процесс одевания. А когда я вышла из ванной переодетой, она вдруг заявила Буко, что никуда меня не отпустит, что я не готова, что ей не нравится мой безумный взгляд и что неизвестно, чем все это закончится.

– Чем бы ни закончилось, я все равно поеду, – услышала я чьи-то слова.

Непонятно, кто их мог произнести, но я не зацикливалась, полностью сосредоточившись на своей газировке в голове. Филу о чем-то шептала Буко, и лицо его дергалось так, что я испугалась, что у него сейчас порвется кожа.

– Не надо так нервничать, командир, – снова произнесла женщина-невидимка. – Все будет хорошо. Поехали.

– Раз так, то поехали, – Буко резко встал.

– Ну пусть хотя бы выпьет таблетку, – закричала Филу.

Тут-то я поняла, что речь обо мне; кому еще могли понадобиться таблетки – только мне, и поторопила:

– Давай скорее!

Филу достала пузырек, высыпала из него две таблетки на ладонь и протянула мне вместе с бутылочкой воды.

Я проглотила таблетки, запивая водой, сразу повеселела в надежде, что пузыречки в башке перестанут безобразничать, и заявила:

– Ну! С Богом!

И мы пошли.

Прямо перед выходом нас ждал джип с водителем. Буко сел рядом с ним, я устроилась сзади; там лежал небольшой рюкзачок затрапезного вида, про который Буко сказал, что это мое снаряжение. Как только машина тронулась, мой командир протянул мне черную повязку:

– Завяжи глаза, так положено.

– Хорошо.

Но перед тем, как выполнить его приказание, я обернулась, чтобы взглянуть на Филу. Она стояла перед входом в лазарет, скрестив руки на груди; выглядела она очень печальной. Я помахала ей рукой, но она не ответила. И я натянула повязку на глаза. Пузырьки в голове стали успокаиваться, это меня обрадовало чрезвычайно. Я облегченно вздохнула и растянулась на сиденье, положив голову на «снаряжение». В голове становилось все спокойнее и спокойнее, и я, почти счастливая, заснула.

Проснулась от жары. Я лежала под огромным деревом, завернутая в индейское одеяло. У нас были такие же на острове, они сделаны из шерсти ламы, тонкие, в полоску, с разными орнаментами, совершенно не впитывающие влагу, и, как нам объясняли, отпугивающие змей. Змеи, оказывается, не любят ничего шерстяного, потому что боятся стад копытных животных, которые могут их растоптать. В общем, очень полезная и красивая вещь эти индейские одеяла. Когда холодно, их еще используют как плащи, просто закутываешься в них – и полный порядок. Сейчас я наоборот раскуталась, но не встала, а лежала и любовалась деревом. Оно было прекрасно. Ствол метра полтора в диаметре, покрытый яркой шелушащейся корой цвета меди. От ствола шли ветви, которые запросто могли бы быть самостоятельными деревьями, они изящно прогибались и напоминали формой бивни сказочных слонов-великанов. От больших ветвей-деревьев шли поменьше, от тех еще меньше, но все сохраняли форму бивней, даже самые маленькие и тоненькие веточки. Они были покрыты мягкой длинной хвоей изумрудного цвета, а через нее проглядывало синее-синее небо. Я даже засмеялась от такой красоты и мысленно поблагодарила Буко за то, что он оставил меня именно в этом месте.

Что ж, мой первый день в Лиане начинался не так уж плохо. Я села, прислонившись спиной к стволу, и стала осматриваться. Справа от меня был рынок. Несколько рядов деревянных прилавков были укрыты навесами из сухих пальмовых ветвей. За прилавками стояли продавцы и предлагали свой товар, в основном продукты сельского хозяйства: фрукты, овощи, сыры, еще что-то, мне незнакомое. Встречались прилавки с одеждой, посудой, гамаками и всякой всячиной. Жизнь бурлила, народу было много. Впереди было свободное пространство с хорошо утоптанной землей – видимо, рыночная площадь. Сейчас она была почти безлюдна, только играли несколько ребятишек.

Я посмотрела направо: метрах в семи от меня стояло деревянное здание с вывеской «У Берналя», а перед зданием – длинные деревянные столы, опять же с пальмовыми навесами и деревянными скамьями, на которых могло уместиться человек десять. Скамьи не пустовали. Все время подходили клиенты и присаживались, чтобы выпить кофе, поболтать или перекусить.

За «У Берналя» шли аналогичные заведения, но они явно пользовались меньшим успехом. Посетителей обслуживала симпатичная девушка лет семнадцати, а когда она не успевала, ей помогала беременная женщина почти на сносях. Ходить ей было тяжело, она все время отирала пот с лица, но посетителям улыбалась, а к некоторым присаживалась и перебрасывалась парой фраз.

Мое присутствие не осталось не замеченным. Многие из пьющих кофе поглядывали в мою сторону. Я улыбалась, как могла, столкнувшись с кем-нибудь взглядом, но ответной улыбки не получала. Все чаще стала озадаченно поглядывать на меня и беременная. Я решила больше не пялиться на «Кафе Берналя», а заняться каким-нибудь делом.

Первое дело, что пришло в голову, – разобрать свое «снаряжение». На это у меня ушло минуты три. В рюкзаке лежали бутылка воды, таблетки в кулечках с пометками Филу, как и когда их принимать; женские прокладки, тампоны, станок, чтобы брить голову, и почему-то пластмассовая расческа. Я уставилась на нее. Для чего ее засунули в рюкзак, если мне велено бриться? Это явно насмешка. А кто мог получать удовольствие от насмешек? Только Серхио.

Я хотела отшвырнуть пластмассовую дрянь подальше, но вместо этого почему-то засунула ее обратно в рюкзак вместе со всеми другими богатствами. Потом секунды три я пила воду из бутылки. На этом дела закончились, и я снова повернула голову в сторону кафе. И сразу перехватила взгляд сердитого мужчины. Он стоял на крылечке дома и из-под руки пристально смотрел на меня, а беременная что-то горячо шептала ему на ухо.

После того как она замолчала, мужчина кивнул и направился в мою сторону. Господи, помилуй! Я поняла, что начался процесс вживания. Сердитый подошел ко мне, несколько секунд разглядывал, а я в ответ – его. Мне-то он, несмотря на недоброжелательность, понравился. Невысокого роста, но повыше среднего корундоса; плотный, но не жирный – явный полукровка – с чистой кожей и красивыми кудрявыми волосами.

– Ты кто такая? – задал он мне вполне ожидаемый вопрос.

Ответ я знала хорошо, поэтому без промедления ответила, словно на уроке:

– Я сумасшедшая голландка с амнезией. – Повернула голову, показывая шрам на затылке и дополнила: – Ничего не помню, что со мной произошло и как я здесь очутилась.

Я осталась довольна своим ответом, но он, похоже, не очень.

– А что ты здесь расселась?

Я собиралась опять же честно ответить «нищенствую», но решила придумать что-нибудь позаковыристей и затянула в стиле российских попрошаек:

– Сама я не местная, хочу попросить добрых людей помочь собрать денег на билет.

– На какой билет? – опешил мужичок.

– Обратно домой.

– В Голландию, что ли?

– В Голландию, – миролюбиво подтвердила я и еще раз напомнила аккуратно: – Я же сумасшедшая голландка с амнезией.

– То есть ты собираешься попрошайничать у моих клиентов?

– Да!

Говорить правду было легко и приятно, но мой собеседник рассвирепел, схватил «снаряжение» и с криком «Убирайся!» зашвырнул мой рюкзак далеко за чудесное дерево. Точно так он собирался поступить и со мной, судя по его виду. Он уже вцепился в мои плечи, а я сказала ему прямо в лицо, которое оказалось в пяти сантиметрах от моего:

– Сеньор, ваша жена на сносях, она скоро родит мальчика, вы сейчас не должны сердиться, дайте дорогу своей доброте.

До него не сразу дошел смысл моих слов, но намерение швырнуть меня следом за пожитками было парализовано. Несколько секунд он дышал в мое лицо, а потом плюхнулся рядом на индейское одеяло. Еще помолчал, а потом совсем другим голосом спросил:

– Почему ты думаешь, что будет мальчик?

Не могла же я ответить, что живот у его жены был точь-в-точь такой же, как у Манечки перед родами, огромный, и, как у нас говорят, огурцом; поэтому я выложила мужчине другую версию:

– Сумасшедшие иногда что-то чувствуют и понимают то, что не дано понять нормальным людям. Взглянув на вашу жену, я сразу увидела, что у нее в животе большой, здоровый мальчик Илия.

– Значит, мальчик? – даже как-то подобострастно переспросил мужчина.

Я с энтузиазмом кивнула. Он быстро встал и чуть не вприпрыжку поскакал к своей женушке.

– Теа, Теа! – кричал он взволнованно.

Теа тоже очень заволновалась, когда, добежав до нее, он, размахивая руками, видимо, пересказал наш разговор.

Она как-то суетливо заметалась на крылечке, а потом поманила рукой, предлагая мне подойти. Я не двинулась с места. У сумасшедших своя гордость. Тогда ее муж снова побежал ко мне. Он, похоже, «дал дорогу своей доброте», потому что заговорил очень вежливо:

– Моя жена просит тебя подойти к ней.

Я взглянула на его жену, она уже сошла с крылечка, присела на край скамейки и почти с мольбой смотрела в мою сторону. Но я решила зачем-то покочевряжиться:

– Я с удовольствием познакомлюсь с вашей очаровательной женой, но сейчас мне надо найти свои вещи.

И я гордо встала, но тут же испугалась, что веду себя не очень-то по-сумасшедшему, и попыталась пустить слюну из уголка рта. Слюны как назло не было, во рту совсем пересохло.

– Я сам найду твои вещи, а ты, пожалуйста, иди к ней.

Он осторожно подтолкнул меня в нужном направлении. И я пошла.

– Здравствуйте, сеньора, – поприветствовала я Теа.

Бедная женщина смотрела на меня снизу вверх, и лицо ее покрылось красными пятнами от волнения.

– Добрый день. Присаживайтесь. Хотите кофе?

– С удовольствием!

– Кончита! – И тут же прибежала молодая официантка. – Принеси сеньоре хорошего кофе. Может быть, что-нибудь еще? – спросила она меня.

– Если можно – сигарету, – неожиданно попросила я.

Кофе у меня крепко ассоциировался с сигаретой, а того и другого я не пробовала уже сто лет, это было из другой жизни.

– Поняла? Давай быстро! – приказала Теа.

И молодая мгновенно исчезла.

– Это моя младшая сестра, – объяснила Теа.

– Очень красивая девушка, как и вы, сеньора.

– Берналь сказал, что ты видишь в моем животе мальчика? – Она так волновалась, что, кажется, готова была заплакать.

Я, конечно, поспешила ее успокоить:

– Абсолютно точно. Большой мальчик, просто богатырь. У него там все в полном порядке, но он горит желанием увидеть наконец своих папу и маму.

– Да услышит твои слова Господь! – прошептала она, и слезы все-таки полились из ее прекрасных глаз.

Вытирая их ладонями и улыбаясь мне с благодарностью, она, как подруге, сообщила:

– И правда очень толкается. Прямо измучил, безобразник.

Она счастливо засмеялась и с нежностью погладила свой живот. Кончита принесла чашечку кофе и пачку сигарет, сама присела рядышком, глазки горели любопытством.

Я попробовала кофе, он был невероятно вкусный.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Как тебя зовут? – спросила Кончита.

Вместо ответа я осторожно закурила, я не была уверена, что мне это можно, но хотелось нестерпимо. Первая затяжка прошла благополучно, и я улыбнулась от удовольствия.

– Зовут меня, девчонки, Пепа.

Я решила, что Пеппи – это все равно как-то по-английски, а мне захотелось быть своей в доску. Видать, я переборщила, потому что мое панибратство вызвало у «девчонок» удивление. Я тут же затушила сигарету:

– Извините, у меня такое бывает. Я же сумасшедшая.

Они облегченно вздохнули.

– Как, ты сказала, зовут моего мальчика?

– Илия.

– Почему Илия? – Теа была по-прежнему радостной, но имечко младенца ее удивило.

– В честь пророка Илии, – объяснила я.

Потому что не могла же я сказать, что Илья – в честь Ильдара Калганова. Манечка захотела назвать своего сыночка обязательно именем его папы, только на православный лад.

– Пепа, у нас принято называть первого мальчика в честь отца.

– Ничего страшного, – успокоила я, – будет двойное имя – Илия-Берналь. Очень красиво.

– Илия-Берналь, – попробовала на слух имя будущего сынишки Теа, ей понравилось. – Правда, красиво! Тебе нравится, Кончита?

– Очень-очень.

Они готовы были прыгать от радости.

– Пепа, может быть, еще кофе?

– Нет! Мне уже достаточно.

– Чего-нибудь другого?

– Если возможно, кокос с молоком.

– Никаких проблем! – Кончита полетела на кухню.

– Понимаешь, Пепа, у нас уже есть три девочки, и я отчаялась родить мальчика. В эту беременность даже не пошла к сеньорам гадалкам, чтобы не расстраиваться. Решили с Берналем – как будет, на все воля Божия, но мы страстно мечтаем о мальчике. Отец не может быть полностью счастливым, если у него нет сына. А мой Берналь очень хороший муж и отец. Ты его сильно обрадовала сегодня.

У меня дернулся правый глаз, и я невольно потянулась за сигаретой, потому что я поняла, что добрый Берналь повесит меня на толстой ветке моего чудо-дерева, если родится девочка.

В общем-то я сильно попала и надо бы уносить отсюда ноги и искать новое местечко. Тут одновременно появился хороший муж и отец и младшая сестра с открытым кокосом.

– Угощайся, Пепа.

Я начала пить через трубочку божественный напиток, а они молча смотрели на меня как на икону.

Когда я допила, Берналь не выдержал и спросил:

– Ты можешь рассказать что-нибудь еще?

Терять мне уже было нечего, и я продолжила радовать своих слушателей:

– Роды будут быстрые, парень торопится, поэтому сделает тебе немного больно, поранит внутри, но не волнуйся, все скоро заживет.

Это я описывала, не стесняясь, роды Манечки.

– Ничего, ничего, – согласно закивала Теа. – Я потерплю.

– А сейчас тебе надо больше отдыхать. Сеньор Берналь, пожалуйста, пожалейте свою жену, у нее очень болит спина.

– Она не жаловалась, – и он вопросительно взглянул на Теа.

– Болит, Берналь, верно, – стесняясь своей боли, произнесла Теа.

– А как спина может не болеть, если женщина таскает такой аквариум, – пояснила я незадачливому мужу.

– Да! Живот у нее в этот раз будь здоров; в прошлые беременности был намного меньше. Это я сплоховал, не сообразил. Теа! С завтрашнего дня ты не работаешь, езжай в деревню к дочкам.

– Берналь, тебе одному будет тяжело, сейчас самое горячее время!

– Я сказал – в деревню! А то еще какой-нибудь вред причинишь себе или Берналито, не дай Бог!

И он осенил себя крестом, естественно, католическим.

Хотела я предложить свои услуги, но передумала. Решила, что не стоит форсировать события. Я и так сегодня уже отлично «внедрилась», по крайней мере, до родов Теа.

Тут подошли новые посетители, и Кончита с Берналем пошли их обслуживать.

Мне тоже надо было убираться, чтобы не надоесть, и я поднялась, но Теа спросила:

– Ты такая удивительная женщина. Может быть, ты знаешь, как у меня дальше будет с детьми? – Теа засмущалась. – Мой муж очень страстный любовник, – проговорила она, понизив интимно голос.

Она была такая славная, доверчивая и наивная, что я никак не могла ее огорчить. В конце концов, беременным необходимы положительные эмоции, и я объявила свой прогноз на будущее:

– Следующий тоже будет мальчик. Теодор.

Теодора я придумала просто так, от балды.

– Теодор… – завороженно повторила за мной женщина.

– Ага! Видишь, как здорово. Ты – Теа, а он будет Тео. Теа и Тео. Прекрасно!

Ей тоже понравилось, она прямо засветилась от удовольствия.

– А второе имя ему можно будет дать?

– Да сколько угодно! – весело разрешила я. И чтобы больше не говорить уже ни о каких детях, предупредила: – А если дальше надумаешь рожать, знай – пойдут одни девчонки. Спасибо за кофе и кокос. Пойду отдохну, устала.

И пошагала к своему дереву. Рюкзачок мой лежал на прежнем месте. Я села на одеяло, прислонившись спиной к мягкому стволу, закрыла глаза и стала вспоминать Манечку. Наблюдая ее беременной, я тогда в Ежовске сделала открытие – хороших женщин беременность делает еще лучше. Вон Теа какая чудесная; Манечка же вообще тогда стала походить на ангела с животиком. Она вся звенела радостью и не собиралась радость свою скрывать. Когда животик явно обозначился, старухи и тетки нашей сельской слободы забеспокоились, хотя ранние беременности в нашем краю дело абсолютно привычное. Но тут – Манечка, которая считалась образцово-показательной девочкой. Не пила, не курила, на дискотеках не дралась, в милицию не попадала, все за учебниками да книжками; мать и отца слушается, за теткой лежачей два года ходила. Все дружно завидовали дяде Пете и тете Люсе и, встречая их, непременно фальшивыми голосами ныли:

– Люсь, Петь, какая у вас дочка-то хорошая, не то что наши непутевые. Вот радость-то родителям на старости лет.

На самом деле дядя Петя и тетя Люся вовсе не были старыми, было им соответственно 45 и 43 года. Но у нас с возрастами не канителились: или «молодые» или сразу «старость лет». Но тетки не могли все время быть добрыми, гадость им надо было обязательно сказать, и, похвалив Манечку, они сразу, поджав губы, начинали пугать:

– Только, Люсь, засиживается в девках. Все книжки да учеба. Парня-то у нее нет. Смотри, Люсь, высохнет над книжками, совсем никому нужна не будет. Годы-то идут.

Тетя Люся только отмахивалась:

– Найдет еще.

И тут такое ошеломительное событие – у правильной Мани растет пузо. Весной родители Мани почти не приезжали – дороги сильно развезло и грузовику или мотоциклу было не проехать. Дядя Петя все же иногда прорывался на грузовике, чтобы сделать какие-нибудь дела по дому – снег с крыши покидать, забор подправить, печку прочистить, но ему Маня ничего не говорила, а сам он замечал только, что дочка поправилась, и очень радовался этому факту.

Я спросила Маню, почему она не сказала отцу; Маня объяснила, что сообщит, когда родители приедут вместе, а то по отдельности они с ума сойдут.

Так что первыми засекли Манину беременность местные злые сплетницы. Началось как обычно – они стали собираться кучками и шептаться, если Маня проходила мимо, они замолкали, жадно вглядывались в ее фигуру, а потом начинали горячо обсуждать изменения в облике. Потом решились на пробную атаку. Аня Дудкина, тетка лет пятидесяти, старший сын которой отбывал срок в колонии, а младший шалопайничал, завидев Маню, возвращающуюся из училища с занятий, притворно-ласково позвала:

– Мань, а Мань, подошла бы ты к старухам, поговорила бы с нами.

Маня улыбнулась и подошла.

– Здравствуйте! – сказала она всему содружеству.

– Здравствуй, здравствуй, – ответили тетки голосами злых волшебниц. – Как, Маня, поживаешь? – взяла инициативу в свои руки все та же Дудкина. – Без родителей не скучаешь?

– Скучно. Да они скоро приехать должны. Подсохло вроде.

– Подсохло, подсохло. Весна совсем. И ты, Мань, по весне расцвела прямо. Хорошеешь день ото дня.

– Да я просто беременная, теть Ань, – вдруг сказала Манечка и тихонько радостно засмеялась.

У теток от такого ответа отпали челюсти, они-то приготовились к длительной и приятной процедуре травли. «Преступница» сначала должна была долго отпираться и бегать от них, а они бы ее, наоборот, подлавливали бы, изобличали и стыдили. А тут – нате вам, сразу – я беременная. Что теперь дальше делать прикажете? Одной злой волшебнице все же удалось захлопнуть челюсть, потому что она как-то неуверенно произнесла:

– Шалава бесстыжая!

Но товарки ее не поддержали:

– Да ладно вам, баба Катя. Я не бесстыжая, я счастливая.

И Маня легкой походкой отправилась к своему дому. Очнулась Дудкина и прокричала Мане вслед:

– Родители-то знают?

Маня обернулась и тоже крикнула весело:

– Приедут – скажу! До свидания!

И она помахала всем рукой. Очень расстроились ревнительницы нравственности, что лишились привычного развлечения, но духом не пали, а возложили все свои надежды на приезд Маниных родителей.

Ну и тетя Люся их уже не подвела. Приехали они утром в воскресенье. Все жители слободы были свободны и поэтому, как только завидели грузовик дяди Пети, сразу высыпали на свои крылечки. Я же стремглав понеслась к Мане. Столкнулась с тетей Люсей и дядей Петей у их калитки.

– Здравствуй, Света! Ты куда так несешься-то? – спросила тетя Люся.

– С приездом, теть Люсь! Да вот борщ варю, а лаврушка кончилась, хочу у Мани попросить.

– Борщ – дело хорошее, – вступил в разговор дядя Петя. – Может, пригласишь похлебать?

– Ой, дядь Петь! Как вы загорели уже! Да Маня сама небось наготовила вкуснятины, она у вас хлопотунья. Вот рада будет, что вы приехали! – тараторила я громко, а уж как к двери подошли, я вообще заорала во всю глотку:

– Маня! Встречай! Родители приехали!

Тетя Люся аж шарахнулась:

– Ты чего орешь, Светка?

А Манечка уже открыла дверь и с радостным визгом бросилась обнимать и целовать родителей. Они вошли в дом, а я задержалась и увидела, что тетки со всех ног стекаются к Маниному дому, боясь пропустить представление. Зрителей собиралось достаточно. Прибывших первыми я попыталась урезонить:

– Ну чего вы приперлись? Ступайте по домам, вам здесь не театр!

– Вот ты в театре своем и командуй, кому куда идти. А здесь ты не указчик.

Я еще погавкалась с ними, но тут из дома раздался дикий крик, и я рванулась внутрь. Кричала тетя Люся, и кричала вполне ожидаемые в данной ситуации слова: бесстыжая, опозорила родителей, как теперь людям в глаза смотреть, и еще, что она сейчас придушит дочь своими руками. Но она не только кричала, она гонялась за Маней с большим вафельным полотенцем, пытаясь огреть. Маня же бегала от нее, уворачивалась, но иногда все-таки получала. Бегать с пузечком ей было нелегко, она придерживала его одной рукой, второй пыталась отбить полотенце. Лицо у Мани было красным, она время от времени просила:

– Мам, ну не надо!

Но родительница ее вошла в раж, волосы растрепались, на лице поблескивали капельки пота, глаза горели. Маня вдруг надрывно закричала:

– Ну и убивай! Убивай вместе с внуком!

Плюхнулась на диван и заплакала. Тетя Люся и давай лупить ее полотенцем куда попало, та только пузо закрывала да плакала громко, как ребенок.

– Опомнись, теть Люсь!

Я попыталась оттащить ее в сторону. Но мамаша падшей дочери не опомнилась, а начала лупасить полотенцем меня. Это было так больно! Сначала я, не ожидавшая такого поворота событий, офигела и стояла пугалом недвижным, получая удары, потом адреналин вдарил в голову, и я начала сопротивляться. Завязалась нелепая женская драчка. Тетя Люся била меня и обвиняла во всех смертных грехах:

– Это ты, шалава, с толку ее сбила. Артистка хренова! Да чтоб ты провалилась, дрянь городская!

Я тоже в долгу не оставалась:

– Совсем одичала в лесу своем! Променяла дочь на оленей! Следить за дочерью надо было!

Тут она как хлестанет меня по лицу.

– Глаз! – заорала я. – Глаз мне выбила!

И я, завывая, картинно рухнула на пол в позу эмбриона. Глазу действительно досталось, но не так сильно, как я изображала. Зато тетя Люся испугалась, бросила полотенце и завопила:

– Петя, я ей глаз выбила! Меня теперь в тюрьму посадят! Петя! – И она рухнула на диван рядом с плачущей Маней и тоже зарыдала: – Доченька моя единственная! Мамку твою в тюрьму теперь посадят. И помочь тебе теперь некому будет, и защитить от злых людей. И внучка теперь не увижу!

Они начали так истово обниматься и целоваться, словно «воронок» уже прибыл за тетей Люсей и безжалостные милиционеры прямо сейчас утащат ее в тюрьму.

Я решила, что достаточно мы повеселили народ за забором своими радиоспектаклями, поднялась с пола и, не переставая моргать правым глазом, из которого все время лились слезы, заявила:

– Да нет, вроде видит, – и плюхнулась к ним на диван третьей.

Сидели мы втроем, молчали и только всхлипывали. Силы покинули воительниц. Никто не выиграл. Ничья.

– Ну хватит сырость разводить! – впервые за всю катавасию нарушил молчание дядя Петя. – Побуянили и хватит!

И вдруг как-то беззащитно улыбнулся:

– Люська! У нас же маленький будет! Елки-палки! Мань, ты говоришь мальчик?

– Мальчик, пап. УЗИ показало.

– Слышь, Люсь, – мальчишка!

Тетя Люся почему-то закрыла лицо руками.

– Нормально у тебя там все, в животе-то? – с беспокойством поинтересовался будущий дед.

– Врачи сказали, что все хорошо.

– Когда ждать?

– В сентябре.

– Не так уж и долго. – Дядя Петя встал, подошел к Мане и как-то неуклюже, смущенно поцеловал ее в голову. – Ты это… Теперь поаккуратнее, что ли. Береги мальца-то.

Он осторожно положил свою здоровенную ладонь на живот дочери, тихо засмеялся:

– Привет, парень!

– Шевелится? – шепотом спросила тетя Люся.

– Шевелится, мам, еще как шевелится. Потрогай!

И Маня положила руку матери на свой живот. Не знаю, что уж там почувствовала тетя Люся, но она вдруг нагнулась и поцеловала Манин животик. В доме явно пролетел ангел, потому что наступила какая-то радостная тишина.

– Вы там живые? – раздался крик с улицы. Дядя Петя подошел к приоткрытому окну и гаркнул:

– Живые! – а потом обернулся к нам: – Надо народ успокоить, а то после вашего ора с испугу кто-нибудь милицию вызовет. – И он пошел к дверям, распахнул их настежь и объявил: – Все нормально, гражданки и граждане. Поучила мать дочку как положено, а теперь радуемся. Внук у меня будет, бабоньки! В сентябре! Всех на крестины приглашаю. Ух, выставлюсь! Никто трезвым не уйдет!

Все-таки одна из «бабонек» робко поинтересовалась:

– А как же без мужа, Петь? Нехорошо это!

Но она не смогла сбить дядю Петю с радостной ноты:

– Да Бог с ним, с мужем, мы на него зла не держим. Сами вырастим. Силенки еще есть. Вы, бабоньки, дочку мою, смотрите, не обижайте! – он, шутя, погрозил собравшимся.

Те чуть не хором ответили:

– Не обидим, Петь, не обидим!

Ссориться с дядей Петей никто не хотел, человек он был нужный и часто помогал соседям. Некоторые из них стали подхалимничать:

– Маня – девочка хорошая. Мы все ее любим!

– Вот и спасибо! А теперь идите по домам! Концертов больше не будет. Повеселили народ и хватит. За стол садимся, новость обмыть. Если водки не хватит, выручите?

Народ в ответ засмеялся и стал расходиться донельзя довольный.

– Все! Уважил народ! Теперь тебя, Мань, никто не тронет. Собирай на стол, дочка, – скомандовал он, и сразу Маня с тетей Люсей захлопотали. – Светка, как глаз твой, видит?

– Видит вроде, дядь Петь.

– К врачу-то все равно сходи, здорово Люська тебя огрела.

– Схожу.

Из кухни выскочила тетя Люся с приказом:

– Света! Борщ!

Я не поняла:

– Какой борщ?

– Ты же к Мане за лаврушкой шла! Борщ у тебя на плите! Выкипел небось весь. Кастрюля сгорит!

– Не сгорит. Не ставила я борща. Это я просто к Мане на подмогу.

– Ишь ты, защитница. Вот и получила. – Тетя Люся обняла меня: – Прости бабу глупую.

– Да ладно, теть Люсь.

– Петя правильно говорит – к врачу сходи. Вон глаз красный!

– Схожу!

– Значит, Светка, борща у тебя нет? – спросил дядя Петя.

В ответ я только вздохнула и развела руками.

– А у меня есть! – выскочила из кухни Маня. – И борщ, и мясо с картошкой, и селедка с луком!

– Может, и бутылка припасена?

– Припасена!

– Вот это дочка! Не дочка, а загляденье. Тащи все на стол! Праздновать будем!

Усевшись за стол, мы все, кроме Мани, конечно, выпили по рюмке водки и с удовольствием закусили селедочкой с лучком. Вдруг дядя Петя расхохотался: «Девки, ну и рожи у вас! Красные-красные, прям как из бани!» Мы поглядели друг на друга и тоже прыснули. У всех троих лица алели маковым цветом, у меня и Мани от вафельного полотенца тети Люси, а у нее от беготни, крика и эмоций. «А тебе, Светка, вообще ни за что досталось!» – хохотал дядя Петя. «Ничего! На будущее!» – весело ответила я и посмотрела на Маню. Она поняла мой взгляд, обняла быстро и поцеловала в щеку. «Светка – человек. Я ей так благодарна. Она моя лучшая подружка!» – сказала она родителям, а мне захотелось заплакать и повиниться перед соседями, объяснить, что мало меня отходила тетя Люся, надо бы и второй глаз подбить, потому что на самом деле я во всем и виновата. Раненый глаз уже наполнялся соленой влагой, но слезы так и не пролились, тетя Люся меня опередила: уткнувшись в то самое полотенце лицом, начала всхлипывать. «Мать, ты чего?» – изумился дядя Петя. Маня гладила ее по плечу и просила: «Мамочка, ну не плачь, пожалуйста». Тетя Люся опустила полотенце и, стесняясь, сказала: «Да это я сейчас от радости. Петь, налей еще». Дядя Петя с возгласом: «Вот это другое дело!» – живенько наполнил три рюмки. Мы снова чокнулись и выпили. Маня шмыгнула на кухню за борщом. А тетя Люся обратилась ко мне: «Я же, Свет, столько лет о маленьком мечтала, сказать не могу. Манечку когда родила, жили мы с Петей тяжело, денег совсем не было. Дочку все бабкам да теткам подбрасывала, чтоб лишнюю копейку заработать. И не заметила, как она выросла. А как на ноги вставать начали, захотела еще деток, да Бог не давал. Уж старались с Петром, старались, а все зря. Бывало войду в детский магазин, ползунки тереблю и думаю, и это ребеночку купила бы, и это, и то. Машенька-то у нас в обносках, считай, росла. А сейчас деньги есть, одела бы ребеночка как куколку, во все самое лучшее. А потом вспоминаю, что ребеночка у меня не будет, и сердце просто разрывается». Она вытерла мокрое от слез лицо полотенцем и голос ее изменился. «А последнее время все мне мальчишечка-грудничок снился. Прямо извел меня всю. Как ночь – он тут как тут. Я гадала, к чему бы?»

– Мальчик – значит маяться, – обозначила я свои небогатые познания в разгадывании снов.

– Ну теперь они обе помаются! – дядю Петю ничего не могло сбить с хорошего настроения. – Даст им прикурить!

Маняша уже расставляла тарелки с дымящимся борщом.

– Да я и не против. Я с радостью. Только здоровенький бы был. Отец его как, ничем не больной? – спросила тетя Люся почему-то у меня, я аж борщом поперхнулась и закашлялась.

– Здоровый у него отец. И хватит, мама, больше о нем ни слова, – выручила меня Маня.

– Молчу, молчу, – покорилась тетя Люся.

– Как назовешь-то? Придумала уже? – поинтересовался дядя Петя.

– Придумала, пап. Ильей назову.

– Это парня ее так звали? – громким шепотом опять спросила меня тетя Люся. Кашель, который почти закончился, навалился с новой силой, раздирая мне глотку и грудь. Из раненого глаза все-таки покатились непрерывным ручейком слезы.

– Мама! – повысила голос Маша. – Что ты пристала? Света ничего не знает, она целыми днями в театре крутится, у нее своих забот полон рот. Оставь ее в покое! Ильей решила назвать в честь дедушки!

Дядя Петя довольно крякнул: «Молодец, дочка. Вот уважила. Дед твой – геройский человек был. Два ордена имел. Давайте батю моего помянем». И мы снова выпили. Стали есть борщ, вкусный был безумно. Потом в ход пошли пельмени. К концу обеда мы осоловели так, что попытка попеть песни ни к чему не привела. Дядя Петя стал клевать носом за столом, и тетя Люся с Маней стали укладывать его на диван, а я оставила счастливое семейство, пошла домой и вырубилась. Первый раз спала спокойно, безо всяких снов.

Маня была права, в то время я билась как рыба об лед, старалась спасти кукольный театр Ежовска. Как и предсказывали, охотников на «сладенькое» нашлось много. Во-первых, из областного управления культуры нам прислали нового директора – Дрончука Богдана Андреевича. Нам его крысиная морда сразу не понравилась. Известен он был тем, что два театра в области уже закрыл из-за их нерентабельности. А как интересно детские театры в маленьких городах могут быть рентабельны, всю жизнь они везде были на дотациях.

Первым делом Дрончук облазил все помещения театра, собрал совещание и объявил, что здание требует ремонта. Театральные страшно удивились – здание было в идеальном состоянии, Антон за этим строго следил. На наше возмущение Дрончук только заулыбался, показывая свои дешевые вставные зубы, и ласково запел: «Дорогие мои, счастья своего не понимаете, вы же на золотом месте сидите. Сделаем здесь шикарный развлекательный центр. Надо только правильно распределить площади. Зачем, например, такие огромные фойе? Колонны, зеркала, картины, аквариумы – чушь. Разделись – и пошли в зал. Две трети освобождаются и устраиваем заведения, реально приносящие доход, – казино, стрип-бар…» «И публичный дом», – добавила Клава Козина.

– Фу, как грубо! Публичный дом здесь ни к чему, но несколько номеров для отдыхающих спокойно можно разместить на чердаке, если его переоборудовать.

Глаза нового директора светились алчным блеском, на него напало вдохновение, и он продолжал расписывать, какая нас ждет сытая жизнь.

– Сцену тоже надо переоборудовать, чтобы можно было показывать самые разные шоу.

– А наши спектакли? – поинтересовался муж Клавы.

– Спектакли? – Богдан Андреевич недовольно сморщился, оттого что его перебили. – Спектакли… Ну если вам так хочется – играйте по утрам в каникулы. Но я вас уверяю, если все переделать правильно, вам и играть не надо будет, денежки и так будут капать, уж не меньше, чем вы сейчас получаете, это точно…

Собрание молчало, потрясенное планами и наглостью нового директора. Я подумала, что он, наверное, полный идиот, если сразу вывалил на трудовой коллектив все это говно и что он не похож на удачливого жулика, раз у него такой замызганный видок, и что повоевать с ним очень даже можно, если правильно выбрать способ ведения войны, но кто-то из актрис заплакал, нарушив тишину, она плакала так горько, и никто ее не утешал. Вдруг взорвался Коля-дерево, сначала он крайне возбужденно замычал, а потом сквозь мычание стали прорываться его слова: «Плохой, плохой! Уходи! Все маме скажу!» – и со своей нездоровой силой затопал ногами. Успокоить его можно было в два счета, но никто даже с места не двинулся.

– Это что за придурок? – заорал новый директор. – Как он здесь оказался?

– Это не придурок. Это наш Коля, артист вспомсостава, – мрачно ответила начальница отдела кадров Клара Евгеньевна.

– Немедленно вывести идиота из зала! – отдал первый свой приказ директор.

– Сам убирайся, крыса! – посоветовал кто-то громко.

– Ах так! Всех поразгоняю, всех! – И Дрончук двинулся на Колю, Коля продолжал топать своими огромными ступнями по полу, мычать и твердить: «Плохой! Очень плохой!»

Надо отдать должное Дрончуку – был он не из пугливых, но из не очень умных. Что он, интересно, собирался сделать с Колей? Тот был в два раза больше. Ну и случился ожидаемый инцидент. Как только Дрончук приблизился к Коле, тот схватил его поперек туловища и, не обращая внимания на вопли нового начальника и попытки кусаться, потащил его из зала, мы все стадом носорогов бросились в фойе и прильнули к окнам. Коля оттащил Дрончука на газон и бросил под голубую ель, потом спокойно вернулся в театр и запер входную дверь на задвижку. Дрончук опомнился, вскочил и заметался около входной двери, заколотил в нее, визжа и плюясь. Ругался матом и грозил нам всем немыслимыми карами. Мы с удовольствием наблюдали за беснованиями нашего нового директора. Потом он куда-то побежал.

– За милицией, – предположил Козин. И точно, вскоре Дрончук явился в сопровождении двух стражей порядка. Мы их хорошо знали – Паша и Алешка, они частенько дежурили во время спектаклей. Лица у них были хмурые, не хотелось им против своих идти, пацанов их всегда на спектакли бесплатно пускали. Они вежливо постучали, и им мы, понятно, открыли. Разгоряченный директор сразу бросился на Колю. А Коля просто вытянул руку и прихватил директора за лацканы пиджака. Тот пытался вырваться, извивался, царапался и орал: «Убью! В сумасшедший дом засажу! Бандитов натравлю!» Все ждали, когда у Дрончука закончатся силы, ну и, конечно, скоро они у него иссякли, уж больно большой был выброс энергии, и он буквально повис в руке Коли и попросил: «Отпусти». Коля отпустил. Дрончук доплелся до банкетки и рухнул.

– Граждане милиционеры! – вежливо обратилась Клара Евгеньевна к Пашке и Алешке. – Прошу настоятельно зафиксировать, что в присутствии многих свидетелей Дрончук Богдан Андреевич угрожал артисту нашего театра Николаю Анатольевичу Чуйкову смертью и другими противоправными действиями.

– Это мы зафиксируем обязательно, Клара Евгеньевна, не беспокойтесь. Но Дрончук Богдан Андреевич обратился к нам с жалобой, что сам получил оскорбление и телесные повреждения. Свидетели тому имеются?

– Нет! – хором ответили сотрудники театра.

– Я бы даже сказала, что Богдан Андреевич искажает ход событий, – с интонацией адвоката продолжила начальница кадрового отдела. – Во время производственного совещания Дрончук Б. А. предложил перепрофилировать детский театр в публичный дом и получил несогласие трудового коллектива. После этого у него начался нервический припадок, и он сам стал угрожать сотрудникам театра поголовным увольнением. Аффектация его была такова, что мы испугались за его здоровье, и Николай Чуйков помог ему выйти на свежий воздух.

Когда она закончила, весь «трудовой коллектив» зааплодировал. Клара Евгеньевна с достоинством поклонилась и села. Пашка и Алешка стояли обалдевшие.

– Публичный дом?

– Да! – снова рявкнули мы.

– Вот это да! – Пашка изумленно посмотрел на полулежавшего на банкетке Дрончука.

– Ну что, граждане, будем составлять протокол. Прошу не расходиться. Нужны свидетельские подписи, – бодро объявил Алешка. Милиционеры удалились с Кларой Евгеньевной в ее кабинет. Дрончук и все остальные остались в фойе. Кто уселся на банкетках, кто стоял, но никто не переговаривался. Царила тишина. Дрончук сел прямо и вдруг заговорил: «Думаете победили? Прямо как дети. Я-то пешка. А глаз на ваш театр положили короли. С ними вам не справиться. Даже не рыпайтесь, не советую». Сказал и ушел.

Народ сидел с хмурыми лицами. Вдруг Козина грустно запела: «Мы смело в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это». Я расхохоталась, меня поддержали несколько человек.

«Ни фига! – сказала я. – Первую атаку отбили! Мы тоже, знаете ли, себя не на помойке нашли! Повоюем! Развязываем информационную войну. Начнем с местных каналов, а там, может, выйдем и на центральные. Победа или смерть!»

И все как-то воспряли духом. Тут появились милиционеры с Кларой Евгеньевной. Мы все подписали заявление, и Пашка с напарником удалились. Мы же рассказали Кларе Евгеньевне о наших боевых планах, она их полностью одобрила и преподнесла нам сюрприз – оказывается, речь Богдана Андреевича она умудрилась заснять на видео своего мобильного, так же как и некоторые эпизоды собрания. Мы все были в шоке. Никто ничего подобного не ожидал от милой незаметной Клары. Она, смущаясь, объяснила, что ее покойный муж был юристом, и она часто помогала ему с бумагами, да и на процессах в судах часто присутствовала, так что поднахваталась кое-чего.

Я с Кларой и начальником билетного стола Виталиком сели на телефоны и стали обзванивать местную прессу, сообщая, что в кукольном театре ЧП и мы хотели бы дать интервью. Так как подобные события в нашем городе случались нечасто, все, до кого дозванивались, коротко отвечали: «Сейчас будем!» Никто из театральных не ушел, только Коля-дерево взволнованно заявил: «Побегу маме все расскажу!» И умчался.

Минут через пятнадцать стали подгребать журналисты. Много их набралось – человек десять, даже из «Пчеловодства Ежовского края» явились, а мы всем были рады. Слово мы предоставили Кларе Евгеньевне, она очень точно рассказала, что произошло, а потом все как с цепи сорвались и стали орать кто во что горазд. Журналисты бегали от одного к другому и глаза их алчно сверкали. И тут вломились в дверь Коля-дерево со своей мамашей. Мамаша его, Лариса Петровна Чуйкова, прямо с порога заголосила: «Люди добрые, что же это делается! Беспредел, бандитизм! Есть одно культурное место в городе и то хотят в вертеп превратить! Граждане! Защитим родной театр! Матери! Не дайте обездолить своих детей!» Слезы текли по ее перепудренному лицу. Все фотоаппараты и камеры нацелились на нее.

– Представьтесь, пожалуйста!

– Я от имени зрителей и матерей зрителей. Каждый ребенок Ежовска хоть раз побывал в кукольном театре. А теперь его хотят закрыть! Не дадим! Живой цепью встанем! Голодовку объявим! До Путина дойдем! Может, защитит женщин и детей, раз местные власти бездействуют! И давай горько рыдать. К ней присоединились некоторые артистки, и я в том числе. Отдельных журналистов тоже пробило на слезы, но время им терять было некогда, и они понеслись по своим редакциям.

На следующий же день информационная бомба взорвалась. Не только наши дешевенькие листочки на плохой бумаге типа «Новостей Ежовска», но и центральные газеты вышли с яркими заголовками «Проститутки вместо кукол», «Беспредел в Ежовске» и в том же роде. Горожане взбодрились, в кои веки наш Богом забытый городок стал практически центром России-матушки. Это приятно возбуждало. Решили пойти дальше. На следующий день была как раз суббота, на театральной площади стали появляться палатки. Палатки были в каждой семье, потому что основным летним развлечением ежовчан являлась поездка на берег озера, рыбалка там, костерок, пивко да водочка. Теперь жители повытаскивали свои палатки и устанавливали их рядками перед театром. Все были такие веселые, будто начался общегородской пикник. Тут же разложив листы бумаги разных размеров – у кого какие нашлись, – прямо на асфальте писали лозунги протеста: «Руки прочь от театра!», «Не дадим обездолить детей!», «Хватит произвола!» и даже «Путин, спаси нас!». К середине дня город наводнили журналисты и телевизионщики всех мастей. Они алчно носились между палатками и у всех подряд брали интервью. Протестующие интервью давали охотно, особенно женщины. Они объясняли, что без театра в городе никак нельзя.

– И я в этот театр все детство ходила, и детей теперь туда вожу. Нарядишься, причешешься, деток приоденешь и идешь спектакль смотреть, как на праздник. И спектакли все такие хорошие, красивые, добрые, без мата. А теперь хотят в центре города казино да публичный дом устроить, чтоб мужей с толку сбивать. И так во тьме живем, из сил выбиваемся… – женщина заплакала, дети, глядя на мать, тоже разревелись.

– Снимай крупно, – звонко скомандовала журналистка оператору, и тот закружил вокруг плачущих женщины и детей, выделывая замысловатые па, чтобы снять со всех ракурсов.

– Есть? – спросила молодая журналисточка.

– Шедеврально, – заверил оператор.

– Молодец! Бежим дальше! – и парочка помчалась дальше, выискивая нужные типажи и сюжеты.

Я наблюдала за всем этим балаганом из окна фойе и не знала – плакать мне или смеяться. Во-первых, я не могла понять, всерьез горожане решили защищать театр или этот стихийный бунт просто-напросто общегородское развлечение и неизвестно еще, как власти отнесутся к такому бурному проявлению чувств своего электората.

Только я подумала о властях, как они и явились. Прикатили черные «БМВ» и «волги». Мэр со своей свитой выстроился на площади перед входом, быстренько установили микрофон, и Егозин начал свою речь. Все объективы нацелились на него.

– Ежовчане и ежовчанки! – начал он неудачно. – Я ваш мэр. Вы меня сами избрали, значит, оказали доверие.

– Это мы зря сделали! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Разве я вас хоть в чем-то подвел? – Это Игнат Федорович зря спросил, потому что толпа загудела и засвистела.

– Что ты вообще хорошего сделал? Пообещал с три короба, а пока только себе дачу трехэтажную отстроил.

Егозин растерялся, не хотелось бы ему при таком скоплении прессы обсуждать свое материальное благополучие. Его место у микрофона быстро занял один из заместителей и, шелестя бумажками, начал сыпать какими-то цифрами, которые обозначали положительные достижения родного города за предшествующий период.

Толпе эти цифры были по фигу, и она начала мычать, как мычат школьники на уроках, чтобы извести учителя. Но заместителю мычание не помешало продолжать бубнить в микрофон, пока кто-то храбрый не заорал: «Пошел вон, болван!» И запустил в болвана яблоком. Бедный заместитель был весь погружен в отчет о проделанной работе и, когда понял, что в него летит какой-то снаряд, бросился ничком и закрыл голову руками. Радости присутствующих не было предела. Все улюлюкали, хохотали и даже аплодировали. Обозначилось явное противостояние между руководством и населением, и неизвестно, к чему бы это могло привести. Но тут мэр выкинул фортель – сначала захохотал, потом протянул руку заму со словами: «Вставай, вояка!» Тот поднялся совершенно обалдевший. А мэр подобрал яблоко, обтер рукавом своего дорогого пиджака, смачно надкусил и так, жуя яблоко и посмеиваясь, добродушно заявил в микрофон:

– Мне самому иногда хочется в него чем-нибудь запустить, когда он вот так нудеть начинает.

То, что мэр в одно мгновение сдал своего зама, народу очень понравилось. А Игнат Федорович продолжал наращивать успех:

– Эти горе-работнички не доложили мне вовремя, как обстоят дела с театром. Кто виноват – всех поувольняю. Это же надо – тянуть загребущие руки к нашему театру, можно сказать, жемчужине всего города. Не позволим! – пригрозил он невидимому врагу. Толпа подхватила: «Не позволим, не позволим, не позволим…» И я поняла, что мы проиграли.

Вечером даже не стала участвовать в спектакле, так сердце ныло. У меня во всех ролях были замены. Мне сообщили, что театр был полон и что мэр со всеми домочадцами сидели на почетных местах. Можно было и не рассказывать – все новостные программы дали сюжет о событиях в городе Ежовске. Уж расстарались как могли. А могли неплохо. Пришла радостная Манечка, живот у нее был уже дай бог.

– Видишь, Света, как грандиозно получилось. Какой у нас народ замечательный! Отстояли театр! А ты что такая печальная?

– Голова болит, – соврала я.

– Небось не ела ничего? Сейчас что-нибудь сооружу, – и пошла она хлопотать на кухню. Сварила супчик, из чего было, себе чаю налила, и мы уселись за стол. Я попросила:

– Маня, давай про театр не будем говорить. Ты давай про себя да про Илюшку!

И Маня защебетала, что все хорошо, сессию сдала, оформила академический на следующий год, маму отправила в К-14, потому что та замучила ее заботами.

– Все время есть заставляла, как помешалась. Врач сказал даже: «Вы, мамаша – это он меня мамашей уже называет, – Маня хихикнула, – куда, говорит, ребенка раскармливаете, не разродитесь. Сократить питание до разумных пределов и побольше двигаться». А мать вообще делать ничего не давала – все полежи, отдохни. Она, кажется, немножко не в себе от радости. Вот я и отправила ее проветриваться, да и отцу одному трудно. Я сразу похудела, как она уехала, хожу много, по дому суечусь, но так, в меру. Илюшка в животе безобразничает, – Маня ласково погладила свой животик. – Активный. Только спина болит. Но ничего, потерпим, не так долго и осталось!

Хотела я ей сказать: «Вот и театру нашему не так долго осталось». Но не стала портить настроение беременной женщине, а только предложила: «Пойдем погуляем?» Она с радостью согласилась. И мы пошли. Всю прогулку Маша болтала о пустяках, а я слушала, и стало меня потихоньку отпускать. Я вспомнила, что поражение в битве еще не означает поражение в войне. Первую-то битву мы проиграли, но об этом пока знаем я да мэр. Но войны бывают разные, у нас будет затяжная партизанская. Надо просто набраться терпения. Мои размышления прервала Маняша, сказав, что спина болит, сил нет и надо бы возвращаться. Мы потопали обратно. Возле ее калитки я спросила:

– Мань, Ильдару-то будем звонить, о ребенке сообщать?

– Ни в коем случае. Зачем? Мне от него ничего не надо. Он же знал, что я беременная. Захотел бы – позвонил. У него сейчас другая жизнь, и Ильдар совсем другой, а мне другой не нужен. Я своего люблю и буду любить всегда. А тот, другой, сейчас в Англии, в Оксфорде, его папаша учиться отправил, и вроде даже невеста у него, какая-то модель английская. Очень красивая, я в журнале видела, – вдруг Маша весело рассмеялась. Я с удивлением посмотрела на нее. Это я представила, как звоню ему в Англию и говорю: «Ильдар Тимурович, это я, Маня, из города Ежовска, вы меня помните? Я вашего сына родила!»

– Ага! – подхватила я сюжет. – А он сидит в кресле, вискарик попивает, а красавица-модель у него на коленях устроилась, за ушком его чешет. Он ставит бокал и говорит: «Извини меня, модель, освободи колени, мне срочно в Ежовск надо. У меня там сын родился!»

Боже! Как мы хохотали! Я даже испугалась, что у Мани преждевременные роды начнутся. «Хватит!» – кричала я Мане и сама заходилась новым приступом смеха. Еле успокоились, поцеловались на прощание и очень довольные разошлись по домам с каким-то странным чувством, что мы здорово обхитрили злых богачей. Они-то думали, что мы помрем тут без них, а они нам на фиг не нужны. Вон хохочем, живот растим и убиваться по богатой жизни не собираемся. Здорово!

Еще неделю вся пресса гудела о событиях в славном городе Ежовске. В воскресенье мэр устроил экстренный внеочередной праздник города, который заключался в том, что между палатками, еще стоявшими на театральной площади, установили столики с продажей алкогольных напитков по небывало низкой цене и кое-какой закуской. Пели какие-то местные группы, а мэр ходил и братался с народом. Все это ожесточенно снимали на камеры журналисты, которые тоже оказались не дураки выпить практически на халяву. Мэр убеждал культурную общественность не останавливаться и защитить кукольный театр. От кого – не говорил. Да никто и не интересовался. Всем было весело. Праздновали торжество добра над злом. Я поболталась по площади, стараясь не попадать в объективы камер, своих театральных никого не обнаружила – все затаились по домам.

К вечеру мужская часть электората города Ежовска была пьянее пьяного, и женская часть потащила мужскую на себе по домам. На площади осталось несколько сиротливо стоящих палаток и горы мусора. Акт гражданского неповиновения закончился.

Дальше мы отработали нормально в летнем режиме. На неделе ездили по детским лагерям, а в выходные играли на своей площадке, народ ходил хорошо. В августе, как положено, ушли в отпуск. И вот где-то в середине августа мне позвонил сторож и сказал, что пришли какие-то люди с важными бумагами и собираются осматривать театр.

– Пусть осматривают, – разрешила я. – Только следи, чтобы не сперли ничего. – Я даже не пошла узнать, что за комиссию на нас наслали. Чего-то подобного я и ожидала. Комиссия шныряла по театру с неделю, а потом исчезла. Я ждала, что будет дальше. А дальше позвонили от мэра и велели явиться на прием. Я надела строгое платье и явилась. Встретил меня Игнат Федорович Егозин просто как дочь родную:

– О! Наша знаменитость! Гордость наша! Заходи, заходи, давненько не виделись!

Мне было противно делать вид, что я его обожаю, и я просто сказала: «Добрый день!»

– Присаживайся! – он указал мне место не за большим совещательным столом, а в углу кабинета стоял низенький столик с двумя креслами, и я села туда.

– Я тебя как старую добрую знакомую пригласил. Давай без официоза?

– Да зачем же нам официоз?

– Правильно! Может, выпьем за встречу? У меня коньяк отличный есть.

– Выпьем.

– Вот молодец! – Он достал из шкафа бутылку «Хеннесси» и два пузатых бокала, при этом не переставая нахваливать меня. – Люблю таких, а то начнут жеманничать. А ты наш человек, простой, открытый, да к тому же талантливый.

Бокалы на четверть наполнились коньяком.

– Ну, давай, Светлана, за тебя!

Чокнулись, выпили, он пододвинул мне коробку с конфетами, я взяла одну. Мэр взял дольку лимона с блюдечка, положил в рот и сморщился. И так, сморщенный, посасывая лимон, попенял:

– Вообще я на тебя в обиде. Не позвонила ни разу… Я же дал тебе прямой номер мобильного…

– Не хотела вас беспокоить.

– Не хотела она, видишь ли… Вот с театром, например, чего сразу к журналистам? Надо было ко мне обращаться в первую очередь.

– А разве плохо получилось? Теперь все ваши. Поддержка народонаселения на ближайших выборах вам обеспечена.

– Думаешь?

– Уверена.

– Умная ты девка, Света, мне такие нужны. Пойдешь ко мне в аппарат работать после выборов?

– Нет, Игнат Федорович, мне бы хотелось заниматься тем же, чем я сейчас занимаюсь – быть худруком ежовского кукольного театра.

– Чтой-то ты сама себя худруком назначила? Рановато тебе худруком-то. Вот поучишься у меня в аппарате людьми управлять, тогда и о должности худрука говорить можно. – Он разлил по бокалам новую порцию коньяка. – Да и потом дурные вести о театре. Областная комиссия на нас тут навалилась. Здание театра признано аварийным, балка там главная, которая прямо над сценой, подгнила совсем. Так что придется закрывать на ремонт.

– А денег на ремонт, конечно, нет?

– Нет, Светлана, нет, – горько подтвердил мэр. Я отхлебнула «Хеннесси» и засмеялась тихонько. – Не понял, ты что, не веришь мне? – насупился мэр.

– Не верю, Игнат Федорович. Театр каждый год проверяют как детское учреждение, уж давно бы что-нибудь обнаружили. Что же, балка за год сгнила? С какой такой радости? Может, это предстоящие выборы на нее так подействовали?

– Что ты хочешь этим сказать? – грозно рыкнул мэр.

– А то, что продали вы театр на корню, Игнат Федорович. Не срослось у вас там что-то в политике вашей, а денежки на предвыборную кампанию ой как нужны. Вот и нашелся покупатель на зданьице в центре города. Мужик-то вы не плохой, получше многих будете, но, видать, приперло вас здорово. – Игнат Федорович набрал в грудь воздуха, чтобы заорать на меня, но передумал, выдохнул шумно, хватанул еще коньяку и спросил:

– Сигарет у тебя нет? Покурить захотелось.

Я молча протянула пачку, он вытащил сигарету, я дала ему прикурить и закурила сама.

– Много ты понимаешь своей бабьей головой, – пробурчал он. – Не тронул бы я театра, я свои обещания помню. Тут другое дело. Большие люди глаз на Ежовск положили, желают тут курортную зону строить. Экологический туризм – рыбалка, охота. Но для богатых, а богатым развлечения нужны. Люди такие, что мне против них и не рыпнуться. Тут не то что должность, тут и башку потерять можно. Втемяшилось им с театра начать, а потом домиков фешенебельных на берегу настроить, посмотреть, как дело пойдет. – Он затушил сигарету и вдруг ни с того ни с сего спросил: – Хочешь, я тебе квартиру двухкомнатную роскошную дам? На Малофеева сейчас дом сдают высшей категории.

– Не хочу.

– Экстремальная ты очень, Светлана. Хоть и нравишься ты мне, но, похоже, надо уезжать тебе из города, ты же не удержишься – выступать начнешь. А я никакого сопротивления не потерплю.

Я сама плеснула себе коньяка на два пальца, глупо хохотнула и сказала:

– Я себя сейчас Джеком Бердом чувствую.

– Кем? – изумился мэр.

– Ну фильм такой старый, «Вся королевская рать» называется. Там артист Казаков журналиста американского играет. Разговаривает с новым губернатором, который конкурента убил, ну не сам, конечно, чужими руками. А Джек Берд ему объясняет, что все знает. Офигенная сцена. Так вот, Игнат Федорович, я ваших больших людей с их большими деньгами ненавижу. У них ничего святого нет. Лишь бы все захапать, чтобы еще больше денег было, неизвестно для чего. Всю страну разворовали. А чего им страна, дети-внуки давно в англиях-америках живут, и сами туда на покой отправятся. И никак им без театра нашего не обойтись. Мы его берегли, любили, сколько Антон Хуанович, святой человек, души и денег собственных вложил. Театр для нас не просто место работы, театр для нас живое существо. Не пустим мы туда обкуренных придурков с золотыми карточками, чтобы они там похоть свою тешили. Это я с вами честно, как вы со мной. А заканчивается сцена в кино так. Казаков говорит: «А сейчас я допью свой виски, плюну в стакан, и ты мне ничего не сможешь сделать». Вот так, смотрите, – и я, глядя на мэра взглядом Казакова, медленно допила коньяк, плюнула в бокал и пошла к двери.

– Уезжай из города, – ударили мне в спину жесткие слова. Я обрадовалась, что по крайней мере только слова, а не бутылка «Хеннесси», быстро выскользнула за дверь и только тогда выключила диктофон.

Август прошел муторно. Я, конечно, сообщила всем сотоварищам, какие силы встали против нас. Все сказали, что сдаваться не собираются, но растерянность и уныние охватили ряды защитников театра. Решили выжидать.

В начале сентября Маша родила мальчика Илью. Это было единственное радостное событие. Парень родился огромный, выскочил пулей, и много чего порвал внутри своей мамочки. Но все было не смертельно, врачи подзашили чего надо и выписали парочку из роддома, велев мамаше побольше лежать.

Тетя Люся ополоумела от счастья, вцепилась в Илюшку мертвой хваткой и практически не спускала его с рук. Парень был просто загляденье, красавец. Я долго его разглядывала, стараясь выявить в нем ильдаровские черты. Ничего, только жидкие, но достаточно длинные волосенки темного цвета. Но гордый дядя Петя заявил, что внук пошел в их казачью породу, у них все черноволосые были. На том и порешили. Илюшка был спокойный, большей частью спал, а о том, что голоден, извещал громовым басом. Все семейство было бесконечно счастливо.

В середине сентября театр не открыл сезон впервые за много лет. Горожане заволновались, что их обдурили, и многие пришли на площадь. Стояли хмурые, группками и о чем-то недобро переговаривались. Я вышла на площадку перед входом, народ стал стягиваться к лестнице.

– Светка! Чего театр не открывается? Объясни народу! – крикнул кто-то из толпы. Я стала орать, чтобы всем было слышно про комиссию, про балку, про ремонт. Договорить, вернее доорать мне не дали – с сиренами и мигалками подлетели черные машины с начальством. Меня оттеснили люди в комбинезонах, шустро установили микрофон с динамиками и на площадку, как горох, высыпали «слуги народа» в серых костюмах.

Первым поспешил к микрофону мэр Егозин, он развел руки как бы в недоумении и весело спросил:

– Ну что, опять бузим?

– Чего театр не открывается? – злобно выкрикнули из толпы.

– Да тут такое дело, театр-то весь гнилой оказался. Балка над сценой на честном слове держалась. Это чудо, что не разломилась до сих пор и не поубивала ваших детей! Я заплакала. Мэр взглянул на меня.

– Театральщики просто преступники, что скрывали, в каком состоянии находится здание, позволили себе рисковать жизнями зрителей ради своих сомнительных интересов!

– Он врет, все врет! – заорала я изо всех сил. – Театр каждый год проверяли, он в отличном состоянии!

– Это я вру? – рявкнул мэр, оглушив всех. – Уберите гражданку, она мешает проводить мероприятие.

Ко мне двинулись два мордоворота, но неожиданно из толпы поднялись трое взрослых мужиков, загородили меня и мрачно заявили: «Девку не трогать!» Охранники оглянулись на хозяина, тот заволновался, дело принимало нехороший оборот. Егозин напустил на лицо скорбь и пожаловался:

– Обидели вы меня, мужики, сильно обидели. Значит, какой-то аферистке, певичке недоделанной верите, а мне, мэру вашему, которого сами же избрали, не верите?

– Да с чего тебе верить, балабол?

Мэр задохнулся, выпучив глаза, просипел в микрофон:

– Кто это сказал?

И вдруг получил ответ:

– Ну я сказал. – И какой-то невысокий мужичок двинулся по направлению к лестнице, толпа перед ним расступалась, а он не спеша шел, к нему присоединился еще один. Так вдвоем они и поднялись к микрофону. – Я это, Парфенов Виталий, по профессии сантехник, а это дружок мой – Иван Николин, каменщик. Мы, собственно, каждый год театр и проверяли, ну не одни, конечно, там много еще специалистов разных. Так вот, здание еще лет сто простоит без всякого ремонта. За трубами, конечно, следить надо, старые, но держатся, а балка эта нас переживет, подтверди, Вань.

Ваня, смущаясь, потоптался у микрофона, но все-таки выдавил:

– Сам смотрел, балка, как куколка, ни трещинки, ни червоточинки. Раньше строить умели.

– Смелый ты, видать, мужик, Виталий Парфенов, – мэр явно уже не владел собой.

– А чего мне тебя бояться? Что ты со мной сделаешь? Уволишь? Да вон все столбы увешаны объявлениями – требуется сантехник. А вот «требуется мэр» не встречал, не нужны мэры никому. Меня везде с руками оторвут, я свое дело хорошо знаю, если б не я, Ежовск давно бы в говне утоп. В таком состоянии канализация… Ты бы лучше ее ремонтировал.

– А то еще школы, – не выдержал Иван. – Школы, граждане, в ужасе. Вот в школах точно скоро что-нибудь обвалится и пришибет кого-нибудь.

– Молчать! – заорал мэр и с силой оттолкнул Ивана Николина, тот не удержался и упал.

– Ты чего руки распускаешь? – закричал Парфенов и стал надвигаться на мэра. Два охранника ринулись защищать Игната Федоровича и быстро скрутили сантехника. Это не понравилось толпе, и она волной хлестанула на защиту своих. Серые костюмы исчезли в мгновение, будто растворились вместе со своими черными машинами. Мэр остался с охранниками, которые прикрывали его с двух сторон. И он побежал мимо колонн под свист и улюлюканье толпы.

Виталий Парфенов, когда машина мэра укатила, сказал в микрофон:

– Ну что, мужики, теперь, это, вместе держаться надо. То есть друг за дружку. Видать щас закрутится. Они этого не любят, когда им поперек. А теперь расходитесь. А то наверняка ОМОН пригонят.

И все стали расходиться. Так что, когда ОМОН прибыл, площадь была абсолютно пустой.

А ночью ко мне заявился Ленька Грач, глава нашей слободской шпаны, знали мы друг друга сто лет, считай, росли вместе. Отношения у нас были нормальными. Наша шпана в слободе вообще не безобразничала, они больше в городской части орудовали, чем вызывали возмущение городских бандитов и любимым развлечением тех и других были драки между собой. Ленька ходил без двух зубов и на вопросы, почему он не заделает себе голливудскую улыбку, отвечал: «Зачем? Все равно выбьют».

Когда в два часа ночи кто-то стал колотить в дверь моего дома, я, конечно, испугалась. Но Ленька крикнул:

– Светка, открывай, не бойся. Это я – Грач. Поговорить надо!

Я открыла. Ленька сразу протопал на кухню и попросил попить.

– Компот подойдет?

– Отлично.

Я налила кружку, он выпил залпом.

– Еще?

– Давай!

Вторую порцию он уже смаковал. Я налила себе тоже и уселась напротив. Оба закурили.

– Светка, рассусоливать не будем. Сегодня городские нам срочно стрелку забили. Только главняки. В общем, заказ им на тебя поступил, не на смерть, но нехороший заказ. Городским вроде как неохота, не то что они тебя сильно любят, хотя ты вроде как в уважухе, типа звезда, а девка простая, не высовываешься. Тут другая заморочка. Если сюда столичные деньги повалят, то обязательно перед этим своих отморозков пришлют. А нам это надо? Либо под них придется ложиться, либо всем нам головы поскручивают, как цыплятам. Нас такая перспектива не устраивает. Мы хотим, чтоб все оставалось как было. Так что, Светка, собирайся быстро, в Москву тебя повезу. Спрятаться тебе надо как следует. И с театром своим не вылезай, ничего с ним в ближайшее время не случится. Выработали мы кой-какой планчик, на время с городскими объединимся, повоюем. Хватит столбом сидеть, собирайся!

И я пошла складывать вещи в сумку в полной прострации.

Я хотела устроиться на заднем сиденье старенького Ленькиного «нисана», но он велел сидеть рядом и развлекать его, чтобы он не заснул за рулем. Развлекальщица из меня была никакая, я тупо смотрела в темноту за окном и гадала – разобьемся мы или нет. Ленька гнал машину так, что она вся дребезжала и, казалось, вот-вот развалится.

Ленька не стал огорчаться и стал развлекать себя сам, то песни пел, то пускался в монологи.

– Вот театр этот ваш, например, вроде абсолютно бессмысленное заведение, денег от него никаких и приспособить его можно подо что угодно, в смысле стоящее. А с другой стороны – куда детей-то водить? Я своего Ромку уже два раза водил, на поросят на этих. Так сам чуть со смеха не помер, на него глядя. То хохочет, то слезы в глазах. На волка вашего так разозлился, что кричать начал: «Уходи, гад!» А он, волк-то, все не уходит, ломает дома, так Ромка в меня вцепился: «Папа, пойди побей его!» Ну прямо толкает со всей своей силы меня из кресла. Слава богу, все путем закончилось. Хороший спектакль! – Ленька помолчал и продолжил: – А что ведь самое здоровское. Ромка-то у меня не разговаривал почти, врачи заключили – отставание в развитии, ну, типа дурачок, четыре года – все му да бу, дай, папа, мама и все. А после поросят пробило его, болтает без умолку, всем, кого встретит, сразу про спектакль рассказывать начинает, не остановишь. Да показывает так здорово, играет, дома какие-то строит, загляденье, а не пацан. Ленка моя успокоилась, а то совсем было с глузду съехала, как приду к ней, она орать: «Чего приперся, идиот? Из-за тебя мальчик такой. Вечно пьяный в постель меня тащишь. Что его теперь в жизни ждет?» А теперь ласковая, на Ромку не наглядится. А я ей, дуре, всегда говорил: не может у Леньки Грачева сын дурачком быть, ошибаются докторишки. Так что у меня театру вашему, можно сказать, личный долг.

И в таком духе он болтал всю дорогу, я дремала и изредка, сквозь дрему, вставляла «да ты что?», «вот, значит, как», «угу», «нет, я не сплю», «ты говори, говори». Пару раз останавливались кофе попить, который Ленька предусмотрительно налил в термос, а в десять утра мы уже стояли около моего дома в Черемушках. Я простилась с Грачевым, и он отправился к какому-то корешу спать перед обратной дорогой.

Кира Кирилловна встретила меня как родную, всю обцеловала, обобнимала и спросила: «Ты насовсем, надеюсь?» «Не знаю», – ответила я. Она тут же стала жарить свои знаменитые сырники и рассказала, что комната моя сдается, студент платит регулярно, выгонять его нет никакого резона и предложила пока пожить в ее комнате. Мне было абсолютно все равно. Я мечтала только лечь и поспать. Поэтому, как только наелась, упала на диван Киры Кирилловны и вырубилась намертво.

Проспала я практически сутки, с редкими подъемами в туалет, съедением сырников и ответами Кире Кирилловне, что я не больна, просто очень хочу спать. Пришла в себя только утром следующего дня. Кира Кирилловна была счастлива и говорила, не останавливаясь, но я даже не слушала, о чем она щебечет. Просто смотрела на нее и иногда улыбалась. Никто никогда за мной так не ухаживал.

Я согласилась пожить у нее, и обе выиграли от совместного проживания. Мне не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, и во всем своем организме я чувствовала невероятную усталость, так что большую часть времени я проводила на диване, либо дремала, либо читала женские романы, которых у Киры Кирилловны было в избытке, либо ела всякие вкусности, приготовленные моей доброй соседкой, иногда мы перекидывались в дурачка, а то она бралась обучать меня раскладывать пасьянсы.

От меня требовалось слушать ее, хвалить обеды, ужины и завтраки и иногда вымыть пол во всей квартире. Через день после моего побега я позвонила Маше и сообщила, что со мной все в порядке, просто какое-то время буду отсутствовать. Она рассказала, что в городе шухер – арестовали сантехника Виталия Парфенова по обвинению в хулиганских действиях в отношении должностного лица – мэра города Ежовска.

– Перед мэрией стоят пикеты с лозунгами: «Свободу Парфенову!», «Егозин! Вспомни о совести!» Опять подтянулись журналисты из Москвы и ждут развития событий.

Я попросила Маню по возможности приглядывать за домом и сообщить театральным, что какое-то время посижу в Москве. Она обещала выполнить все на пять с плюсом и похвасталась Илюшкой: растет и уже начал улыбаться. А через тройку дней позвонила Клава Козина и, захлебываясь эмоциями, начала рассказывать о событиях в городе:

– Светка! Привет! Мы все знаем, сиди в Москве и не рыпайся. За театр не волнуйся, его пока никто не тронет. ЧП в городе. Всю мэрию говном залило, им сейчас не до нас, – и она захохотала так громко, что мне пришлось вытянуть руку с трубкой, чтобы не оглохнуть. Я подождала, пока она успокоится, а потом потребовала подробностей.

Мэру, видать, надоели пикетчики, которых снимали и у которых брали интервью, он вышел к ним, стал по-хорошему, как он это умеет, по-свойски уговаривать не мозолить глаза и перестать дурить.

– Чего Витальку Парфенова в кутузку засадил? – задали ему вопрос, мол, не по-честному.

– Нет, мужики, тут все правильно. Если каждый сантехник на мэра бросаться начнет, что же тогда будет? Это что же за власть такая?

– Да ты сам Николина повалил, все видели, Виталька за товарища заступился. Он тебя и пальцем не тронул, все свидетели. И все свидетели, как ты драпал от избирателей своих. Очко заиграло, Федорыч?

Тут мэр взбесился, нервы у него, видать, и так на пределе были, и он стал орать:

– Не хотите по-хорошему, будет по-плохому. Каждая шавка еще рот свой поганый на меня разевает. Все к своему дружку отправитесь. Вызываю наряд милиции! – И пошел исполнять свою угрозу. Но пикетчики не испугались, спокойно дождались милицейских машин и организованно загрузились в них. Некоторым места не хватило, они пообещали ментам, что придут сами, и отправились к зданию ГУВД.

А на следующий день работники мэрии не смогли попасть на свои рабочие места. Каким-то образом прорвало все трубы, и все этажи были залиты фекалиями. Вонь стояла такая, что даже подойти к мэрии было невозможно. Кинулись сантехников со всего города собирать, а они все в кутузке сидят. Мэр орет:

– Саботаж! Диверсия! Всех в тюрьму засажу!

А как он их засадит, у них алиби – всю ночь под замком провели. Мэр требует, чтобы они бежали мэрию спасать, а те из камер выходить отказываются.

– Не-е-е, – говорят, – у тебя опять что-нибудь случится, а ты на нас всех собак повесишь. Мы уж лучше здесь свои пятнадцать суток отсидим, а ты там сам разбирайся.

– Во какие дела, поняла? Чего дальше будет, позвоню. Не унывай, Светка. Все тебе приветы шлют. Пока!

Козина и правда звонила и сообщала о развитии событий. Когда положение стало совсем уж катастрофическим, в город пригнали войска химзащиты, и люди в серебристых костюмах, похожие на космонавтов, начали выгребать дерьмо из здания мэрии, вроде и трубы залатали, но все равно – здание было безнадежно испорчено. Что делать дальше, никто не знал, мэр взбесился от злобы и укатил на свою новую трехэтажную дачу, сидит там и на звонки не отвечает. А в городе безвластие практически.

От всех этих сообщений мне было не по себе. Больно все далеко зашло. Ну и, конечно, предчувствия меня не обманули. Скоро стали звонить не только Клава Козина и Маша, но и другие, не так дружески расположенные ко мне люди. Они, в основном мужскими голосами, обзывали меня и как-то туманно угрожали. Я позвонила Леньке Грачу и сообщила о звонках.

– Твою мать! – сказал Ленька. – Вон как дела закрутились! Тебе, Светка, лучше сейчас куда-нибудь уехать, в какую-нибудь дыру, чтобы тебя там никто достать не смог. Поняла?

– Поняла, – ответила я и отключилась. Легла на диван и стала придумывать дыру. Ничего путного в голову не приходило. Я затосковала. И тут, хотите верьте, хотите нет, раздался звонок.

– Светочка? Вас беспокоят с Главного канала ЦТ. Вы не могли бы послезавтра вылететь в Корунду? У нас отпала одна из участниц и нам нужна срочная замена… – добрая женщина еще хотела что-то объяснить, но я ей не дала.

– Да! Могу! – заорала я в трубку.

– Прекрасно! Приезжайте на канал и все оформим. – И через день я летела в Корунду.

И вот сейчас я сижу под бивневым деревом и вспоминаю Ежовск. Театр, Манечка, мэр Егозин… Даже не очень верится, что они вообще существуют… «Сохрани театр», – попросил меня Антон Хуанович. Но, похоже, не смогу я выполнить просьбу своего учителя. Будущее мое туманно, если оно вообще будет, будущее это. Так мне стало горько, что я заплакала, а что мне еще оставалось делать? Нищенствовать уже было поздно, рынок работу прекратил, а попрошайничать у клиентов кафе Берналь строго запретил. Поплакав, я решила уже устраиваться спать, как ко мне заявилась Теа и привела с собой молодую беременную женщину. Сначала Теа сунула мне пакет, сказав: «Это твой ужин», а потом, сильно смущаясь, объяснила, что молодая женщина, пришедшая с ней – ее подруга, рожать будет в первый раз, очень волнуется, и, может быть, я могла бы ей что-нибудь сказать?

– Как тебя зовут? – первым делом спросила я.

– Рула, – последовал ответ. Я стала внимательно разглядывать молодую женщину. Красавицей ее назвать было нельзя, в ней, видимо, преобладала индейская кровь. Но она была такой открытой, такой доброй и славной, что я сразу прониклась к ней симпатией.

– Ну что, Рула, наверное, о мальчике мечтаешь? – Она закивала. А мне так стало обидно за девочек, что я пробурчала: – Всем вам мальчиков подавай. А девочкам что делать – вообще не рождаться?

– Нет, без девочек тоже невозможно. Но, понимаешь, наша страна все время воюет. Мужчин много гибнет. А нам нужны защитники, – объяснила мне спокойно Теа, но в словах ее звучала просьба, как будто в моих силах было назначить пол будущего ребенка. Но живот у Рулы был круглый, как мячик, и я не могла врать. Словно увидела эту девочку в животике, и сразу она мне так понравилась, что я встала на ее сторону. И изрекла:

– В общем так, Рула, в животе у тебя девочка, она специально первой рождается, чтобы тебе потом с сыновьями помогать, ты еще замучаешься с мальчишками этими. Девочка добрая, работящая и невозможная красавица, но ты, мамаша, можешь навредить ей, если будешь расстраиваться, что первый твой ребенок – девочка. Тогда она почувствует, что ее не хотят, и тоже не захочет вылезать на свет божий, а если все же вылезет, то будет очень злой и непослушной. Подойди ко мне поближе.

Рула приблизилась. Я положила ей руку на живот, и рука моя ощутила слабый толчок, точно девочка в животе меня приветствовала. Я тихо засмеялась и поцеловала то местечко, где чувствовала движение.

– Прелесть, просто прелесть у тебя там, в животе. Вы с отцом будете ею гордиться!

– Правда? – Глаза Рулы стали круглыми от удивления, радости и других смешанных чувств.

– Точно говорю, – уверила я будущую мамашу.

– А как ее зовут? – спросила меня Теа. Я подумала немного и выдала: – Лана. Второе имя давай, какое захочешь. Но она Лана.

Обе беременные рассмеялись, как девчонки, имя, видно, понравилось. Я присоединилась к ним, мне было весело думать, что в Корунде будет проживать моя тезка. Лана – это сокращенно от Светланы. Так что вечер закончился хорошо. Я поела бутербродов, принесенных Теа, и улеглась спать.

Утро тоже было ничего. Меня разбудила Теа и пригласила выпить кофе. Они с Берналем отправлялись в деревню. Теа накормила меня очень вкусными маленькими кукурузными блинчиками, потом принесла вкуснейший кофе и дала кое-какие рекомендации – разрешила пользоваться туалетом в кафе, сказала, что мыться можно в озере, которое прямо за полосой деревень, кормить меня будет Кончита, которая остается здесь за главную. А в завершение сунула мне деньги – объяснив, что это от Рулы и что та потихоньку настраивает мужа на появление девочки, а сама, счастливая, летает и уже обожает будущую дочь. Потом они с Берналем уехали на разбитом пикапчике с надписью «У Берналя». Мы с Кончитой долго махали им вслед.

Кончита принесла еще по чашке крепчайшего ароматного кофе и пачку сигарет. Мы прихлебывали кофе и с наслаждением курили.

– Не думала, что ты куришь, – сказала я.

– Покуриваю. Прячусь. Моя семья строгих правил, не любят, когда женщины молодые курят. Курят в основном старухи.

Мы помолчали.

– Слушай, Пепа, – Кончита выпустила колечко дыма и рассматривала, как оно медленно тает в воздухе. – Когда я увидела тебя в первый раз вчера, ты и впрямь была похожа на ненормальную. А сейчас гляжу – глаза умные, поступки обыкновенные, вид, конечно, странноватый, но, в общем, вполне здоровый человек. Ты правда о себе ничего не помнишь?

– Ровным счетом ничего, – лениво ответила я. – Видала, какой шрам на затылке, кто-то шарахнул, наверное, вот мозги и перемешались, просто часть их, видимо, осталась там, где ей и положено находиться.

– Нет, просто я к тому, что, может, поработаешь у меня, пока Берналь не вернется?

– Не думаю, что твои посетители будут рады новой официантке. Лично я на их месте не обрадовалась бы.

– Нет, официанткой тебе никак. А вот убраться, посуду помыть, столы протереть…

– Заметано. По утрам и вечерам буду посудомойкой и уборщицей. – Поскольку посетителей еще не было, я тотчас взяла метлу и стала подметать мусор, оставшийся со вчерашнего дня. Работенка была нетрудной и недолгой, справившись с ней, я отправилась к своему дереву. Села на любимое местечко и стала анализировать ситуацию. С одной стороны, я вроде и внедряюсь, как мне и велели, но с другой стороны, абсолютно ломаю имидж сумасшедшей голландки, вон даже Кончита заявила, что не очень-то я сумасшедшая. Не думаю, что в «Камино Хусто» меня погладят по моей лысой голове. Потом другая заковыка – живот у Тео хоть и был огурец огурцом, но я же не аппарат УЗИ, и спокойно из пузика может выползти не Илья-Берналь, а какая-нибудь Хуанита, и Берналь меня просто повесит на моем бивневом дереве. Так что мне надо на всякий случай подыскивать другое место обитания, и времени у меня немного, максимум через неделю Тео родит.

Рынок оживал, и я решила пойти побираться, хотела было отправиться на озеро и помыться, но решила, что для попрошайки лучше немытой.

Рынок уже был полон продавцами и покупателями и ходить по нему было одно удовольствие. Сначала я просто глазела на людей и на незнакомые мне дары местной земли, потом все-таки вспомнила о работе и начала робко протягивать свой пакет то покупателям, то продавцам. Ни одной медяшки я не получила, все меня грубо гнали и даже оскорбляли. Я ныла, что я больная иностранка и прошу на пропитание. Но мне отвечали, что я бездельница, и пропитание спокойно могу раздобыть в лесу. Жалости у местного населения я не вызывала ни на грошик, сделала вывод, что здесь просто не любят бездельников, и решила зарабатывать пением. Такая сумасшедшая певица. Я пристроилась у одной лавчонки и начала петь песенку из моего испанского репертуара. Пение мое вызвало страннейшую реакцию у хозяйки лавки – она завизжала. Потом стала прогонять меня, говоря, что своим воем я разогнала всех покупателей. Это меня страшно расстроило, я хотела ей даже сказать: «Дура корундская, не тебе судить о моем пении, мной вся Россия восхищалась». Но сдержалась, а только злобно сказала: «Где хочу – там и пою». Она стала угрожать, что сейчас позовет мужчин и они меня побьют. Я завелась не на шутку и тоже заорала, что у нее нет сердца, я зарабатываю, как умею, а мужчин я не боюсь, потому что сумасшедшая. Я их все перекусаю, и они тоже взбесятся, а потом еще громче затянула свою грустную песню. Хозяйка явно растерялась, похоже, силу тут уважали, и замолчала. Я продолжала голосить. Нельзя сказать, что на мои вопли прохожие не обращали внимания, они как-то изумленно косились на меня и старались пройти мимо, и ни один из них не подошел к прилавку. Я явно срывала торговлю. Уже почти хрипя, я закончила песню, ни я, ни торговка не заработали ни монетки. Обе пребывали в унынии.

– Им что, не нравится песня? – спросила я хозяйку.

– Ты очень плохо поешь. Давай так договоримся – на тебе монетку и три банана и ступай в другое место.

На том и порешили, она дала монетку, я на всякий случай сказала, что мало, ничего не понимая в местных деньгах, она прибавила еще две, я их сунула в карман, а бананы положила в пакет. Дислоцировалась к другому прилавку, через один от предыдущего, но краем глаза заметила, что к моему бывшему месту выступления ринулись несколько женщин – и из торговок, и из покупательниц. Они начали бодро сплетничать обо мне, хозяйка что-то горячо и выразительно объясняла, слушательницы охали и ахали и параллельно покупали овощи и фрукты, поглядывая на меня. Когда рассказы иссякли, женщины, видимо, чтобы разглядеть меня получше, ринулись к моему новому месту выступления. Хозяином прилавка был пожилой мужчина, поспокойнее, чем первая торговка, да и я уже не орала, а тихо напевала детскую песенку. Тетки делали вид, что поглощены покупками, а сами жадно разглядывали меня.

– Вы на ней дырку просверлите своими взглядами, – вдруг благодушно сказал хозяин. – Лучше бы подкинули денежку несчастной. – Тетки фыркнули и, забрав покупки, отошли. Хозяин насмешливо посмотрел им вслед и сказал: – Сейчас сплетничать побегут. Иностранцев у нас не любят. Но ты, прости уж старика за правду, больно страхолюдная.

– Я сумасшедшая голландка, – на всякий случай миролюбиво вставила я.

– А, – сказал старик без выражения, почмокал губами, что-то соображая, и заключил: – Поешь ты, конечно, хреново. У нас так не поют, но пооколачивайся здесь еще какое-то время, может, кто прибежит на тебя поглазеть, глядишь, и мне выгода будет. – И он протянул мне свежую морковку. Я стала задумчиво ее грызть, когда сгрызла всю, обратилась к своему покровителю:

– Сеньор, можно ли узнать ваше имя.

– Отчего же нельзя, зовут меня Фаробундо, но все кличут просто Фаро. И ты меня так называй.

Мы одновременно увидели, что к нам направляется группа женщин с корзинками для покупок. Я быстрым шепотом спросила:

– Так мне петь или нет?

Фаро также шепотом приказал:

– Пой, только тихо.

И я загундосила опять детскую песенку про кораблик. Вновь подошедшие покупательницы стали шумно здороваться с Фаро, спрашивать о его здоровье, об урожае и еще о чем-то, я уже не понимала – они трещали одновременно и разобраться в смысле их речей не представлялось возможным. Я отключилась, даже перестала наблюдать за ними, только старательно выпевала слова про маленький кораблик, который борется с большой волной и обязательно победит ее. Песенка была очень длинная, типа считалки, там все время все повторялось, но я как-то увлеклась, при этом погрузилась в некое сонное состояние, даже глаза закрыла, но губы мои неумолимо продолжали считать волны, которые должен одолеть кораблик.

– Замолчи, ради Святой Девы Гваделупской! – Фаро тряхнул меня за плечо. – Они уже ушли. – Я очнулась и, ничего не понимая, уставилась на продавца. Он протянул мне бутылочку с водой.

– Ты и впрямь с большим заскоком.

– Ну! – подтвердила я радостно.

– У нас попрошаек не любят. Народ трудолюбивый, знают – чтобы кушать, надо работать и за просто так денежки свои никому не отдадут. А вот к юродивым ничего относятся, с уважением. Вон сколько тебе надавали, видала? – И он протянул мне стаканчик, почти доверху наполненный монетками. – А у меня накупили чего надо и не надо. Трещали да тебя разглядывали, а ты все про кораблик, я думал, у меня голова лопнет, как арбуз. Ты больше про него не пой, ладно? А то и я чокнусь. А чего ты кислая такая? Вон сколько денег заработала.

– Да чего-то голова побаливает.

– На солнце пересидела. Жара начинается. Как тебя зовут-то?

– Пепа.

– Вот что, Пепа, лавочку свою я закрываю. У нас днем не торгуют, поеду домой, живу недалеко, прямо на озере, если хочешь – поехали со мной, помоешься, отлежишься. Живу я один, никто тебя тревожить не будет. А то небось не очень здорово, когда на тебя все пялятся…

Я кивнула больной головой в знак согласия и благодарности и только попросила:

– Давай сходим к Берналю, кофе попьем, мне надо поговорить с Кончитой.

– Что ж, можно. Ты иди, я пока остатки соберу, их немного, потом зайду за тобой.

И я поплелась. Кончита обрадовалась мне, но сдержанно. Посетителей не было. Она принесла две чашки кофе, и мы сели за столик, закурили.

– Сил никаких. Очень трудно одной, – пожаловалась она и воскликнула: – Скорее бы уже Тео родила!

Я безразлично отнеслась к ее восклицанию, мне было действительно нехорошо.

– Кончита, ты уж извини, сегодня я тебе не помощница. Приболела. – Лицо Кончиты враз осунулось еще больше. – Но ты не переживай. Как кафе закроешь – ничего не убирай и не мой. Я завтра очень рано появлюсь и все-все сделаю, только кухню не запирай, чтобы я тебя не будила.

Кончита вздохнула, абсолютно мне не поверив. Я почувствовала, как резко изменилось ее отношение. Я, между прочим, тоже на нее обиделась: во-первых, мне действительно было плохо, а во-вторых, как сумасшедшая, я имела право на снисхождение. Так мы и сидели молча, докуривая сигареты и дуясь друг на друга, пока не подошел Фаробундо.

– Привет, Кончита, не угостишь ли старика хорошим кофе?

Кончита вмиг оживилась, заулыбалась.

– О, Фаро! Какая честь! Вы редкий гость в нашем заведении. Для вас я сделаю самый лучший кофе на свете!

Фаро добродушно хохотнул, Кончита скрылась в кухне. Я думала, что Фаро будет расспрашивать, что за отношения у меня с Кончитой, но ни фига подобного, он откинулся на спинку стула, вытянул ноги и прикрыл глаза. Я воровато стянула из Кончитиной пачки еще одну сигарету.

– Подворовываешь? – вдруг сказал Фаро, не открывая глаз.

– Очень курить хочется, – объяснила я.

– Хочется курить – купи сигарет. Деньги у тебя есть.

– А где?

– Да здесь, в зале стоит автомат, бросишь три желтые монетки – получишь пачку. Отправляйся.

И я послушно заковыляла в зал. Из кухни уже торопилась Кончита, неся свой «самый лучший в мире» кофе. Я остановила ее и спросила:

– Ты прямо сияешь, кто этот Фаробундо? – Она быстрым шепотом ответила:

– Герой.

Быстро справившись с автоматом, я вернулась к столику. Фаро молча попивал кофе, а Кончита сияющими глазами его разглядывала. Я вытащила из новой пачки сигарету и положила на стол.

– Я тут у тебя сигарету из пачки позаимствовала, а Фаро сказал, что это воровство. Прости. Я действительно забыла, что у меня есть деньги в кармане. Просто я их давно не держала в руках, деньги эти, и совсем от них отвыкла.

Кончита слова не могла произнести от изумления. А Фаробундо окончательно добил ее, заявив, что забирает меня на ночь к себе, чтобы нормально отоспалась и поела.

– Кофе и правда был хорош, – закончил он и выложил на стол монетки. Кончита замахала руками.

– Не обижайте меня, сеньор Фаробундо. Берналь будет счастлив, узнав о вашем посещении.

– Тогда купи себе мороженого. Порадуй старика. Мне будет очень приятно угостить такую красавицу и умницу. – Он щелкнул пальцами, и лицо Кончиты зарделось, она даже прижала ладони к щекам. Видно, редко доставались ей такие комплименты.

У Фаробундо был мотоцикл с прицепом. Я села на сиденье, обхватив водителя сзади. Он предупредил, что дорога неважная. Мне показалось, что это была не дорога, а жестокий аттракцион, я пару раз чуть не вылетела из седла, и как только мотоцикл остановился – меня сразу вырвало. Мне было очень плохо, я с трудом стояла на ногах, а люди и предметы расплывались, как будто от жары плавились. Люди… Я имела в виду Фаробундо и Бабу-ягу, которая сидела каменным изваянием перед потухшим костерком. Я даже подумала, что у меня галлюцинации. Точь-в-точь у нас в театре была такая – седые длинные лохмы выбивались из-под черного платка, лицо темное-темное, а когда она открыла рот, приветствуя Фаро, обнаружилось во рту два зуба – снизу и сверху. Я поняла, что меня сейчас зажарят на костре и съедят. Но ни страха, ни желания сопротивляться такой жуткой перспективе в организме не возникло, ему было по фигу, и он, организм, рухнул, где стоял, и скрючился.

– Больную привез, бабушка Мейра. Надо помочь.

Баба-яга кивнула и что-то сказала. Фаробундо взял организм на руки, поднес к старухе, положил туловище на землю, а голову ей на колени. Старуха тотчас прижала свои костлявые ладони к моей бедной лысой голове и стала поглаживать. Я закрыла глаза, давно меня никто не гладил по голове с такой нежностью. Боль начала проходить, а я почему-то стала почмокивать, как младенец, и вскоре уснула. Спала я, видимо, недолго, проснулась от дикого голода, и мне сразу протянули кружку с горячей, очень жидкой кашей, я невежливо схватила ее и быстро, почти в один глоток выпила. В животе приятно заурчало, и я пришла в себя окончательно.

Старая Мейра сидела на низкой скамеечке перед небольшим костерком и с удовольствием попивала из своей кружки кашицу, Фаробундо был занят тем же, только глядел на меня.

– Ну как? – спросил он, встретив мой взгляд.

– Потрясающе!

– За это вымоешь всю посуду.

– За это я сделаю что угодно.

Мейра, доев свою кашу, протянула пустую кружку мне. Я осталась сидеть рядом с ней, ожидая, когда Фаро закончит трапезу. Он не торопился, потом задумчиво произнес:

– Бабушка Мейра, а не поможешь ли еще одной беде? Пепа сильно ударилась головой и ничего не помнит. Может, ты это исправишь?

Старуха повернулась ко мне и с удивлением спросила:

– Совсем ничего не помнишь?

Мне ничего не оставалось, как ответить:

– Совсем ничего.

Но в голосе моем звучала мольба. Похоже, Мейра ее услышала, усмехнулась и велела положить снова голову на колени. Я повиновалась, трепеща от страха и жгучего интереса. Она погладила меня и вдруг влепила довольно ощутимый подзатыльник.

– Поняла, за что? – прошепелявила старуха.

– Да, – ответила я.

– Ты из очень далекой страны. Я такой страны не знаю. Убежала из-за врагов. У тебя там много сильных врагов. Ты убежала. Потом жила здесь среди воды. Но жила плохо. Тебя обижали, и ты уплыла на плоту, тебе кто-то помогал. Большой камень ударил тебя по голове, но ты выжила. Сейчас побираешься в Лиане.

Мейра закончила монолог, вытащила откуда-то трубку и начала ее раскуривать. Я завороженно смотрела на нее. А Фаробундо, похоже, не удовлетворился полученными сведениями и с досадой сказал:

– Побирается, да все как-то неудачно. Ей бы делами какими заняться. Чем ты там у себя на родине занималась, кем работала?

Мейра посмотрела на меня и объявила:

– Она пела и играла с куклами.

Фаро опять остался недоволен:

– Что значит пела и играла с куклами? Богачка, что ли?

– Нет, бедная, – пыхнула трубкой Мейра.

– Иди мой посуду, – приказал мне Фаро, видимо, чтобы пошептаться со старухой наедине. Я собрала кружки и котелок. – Вон таз и ведро, – подсказал он, и я направилась в указанном направлении и занялась делом.

Фаро приставал к старухе, она отвечала односложно, а потом закрыла глаза и уснула или сделала вид, что уснула. Фаро постоял, понял, что ничего не добьется больше, и недовольно крикнул мне:

– Чего копаешься?

– Я готова.

– Тогда поехали домой.

Я молча забралась на мотоцикл. Теперь ко мне вернулись зрение, слух, обоняние и любопытство, и я жадно рассматривала окрестности. Похоже, это была деревня, но совсем не такая, как наши. Дома стояли очень далеко друг от друга, окруженные полянами и маленькими плантациями разных деревьев и кустарников. Но наблюдать пришлось недолго, скоро мы свернули на наезженную широкую тропиночку и очутились перед деревянным домом на сваях.

– Приехали, – сказал Фаро. – Добро пожаловать.

Я слезла с мотоцикла и обалдело уставилась на дом. Дом-то был как дом, ничего примечательного, я такие видела всюду в Лиане, но этот стоял почти на берегу озера, укрытый могучими старыми деревьями от солнечных лучей. Картинка была настолько прекрасной, что я завизжала от восторга и со всех ног, забыв обо всем на свете, побежала к воде. Не раздеваясь, забежала по пояс в озеро, вода была прохладной и абсолютно прозрачной, я нырнула с головой, а потом поплыла. Я плавала и плавала, ныряла, просто лежала, бултыхалась, пока Фаробундо не закричал:

– Вылезай немедленно!

Я вернулась и вылезла на берег, распласталась на песке и сказала:

– Блаженство!

Фаробундо захохотал:

– Какая же смешная! А тощая – ужас!

Одежда облепила тело, ткань была тонкая, просвечивала, так что я валялась, считай, голая. Но мне было по фигу, я была счастлива.

– Вставай! Пойдем, переоденешься. Поищу что-нибудь из своего!

Внутри дом оказался очень приятным. На редкость убранным, чистым, обставленным недорогой местной мебелью. Состоял он из просторной кухни – она же столовая, комнаты Фаро и еще одной маленькой, где стояла только кровать и маленький платяной шкаф без зеркала.

– Это твоя комната. В шкафу – одежда. Поройся, подбери чего-нибудь, – сказал Фаро и оставил меня одну.

Я открыла дверцы шкафа. В одном отделении висели рубашки, костюм темно-синего цвета и камуфлированная форма. А в другом – на полочках были майки, белье, шорты, на самых нижних аккуратными стопочками были сложены какие-то тряпочки и старые рубашки, которые хозяин, видимо, не носил уже. Именно там я и стала рыться. Обнаружила для себя гавайскую рубашку без рукавов и разорванные по шву камуфляжные шорты или мужские трусы.

Гавайку я напялила сразу, потому что в мокрой одежде в доме было достаточно прохладно. Она была мне безнадежно велика, но все, что надо, скрывала. А вот с шортами, конечно, нужно было что-то делать, и я крикнула:

– Сеньор Фаробундо! У вас есть нитки и иголка?

– Ну и вопрос! Чтобы у военного, пусть он даже и на пенсии, не было нитки и иголки? Держи, – и его рука просунула в комнату катушку ниток черного цвета с воткнутой в нее иголкой.

Я поблагодарила и занялась рукоделием. Очень скоро мой новый наряд был готов, я продемонстрировала его хозяину, тот сначала похохотал и сказал:

– Ты меня уморишь, скелетина. Все время с тобой хохочу. На улицу в этом не выходи. Деревня не Лиана, побить могут. Дома, конечно, болтайся, мне все равно. Ну-ка, подойди, дай разглядеть получше.

Он внимательно рассмотрел шорты, даже швы пощупал.

– Так. Шить ты, похоже, умеешь. Может, тебя портнихой определить?

Я пожала плечами. Шить я умела, но портнихой быть не хотелось, шитье – было занятием не из любимых. Вдруг в голове сверкнула мысль:

– Сеньор Фаро, там на нижних полках еще много барахла лежит. Можно его взять?

– Конечно, бери. Это я на тряпки по хозяйственным нуждам складываю.

– Отлично! – Я попросила ножницы, заперлась в комнате и начала рукодельничать. Возилась долго и с азартом, но когда света уже было мало – кукла на три пальца была готова. Хорошая такая получилась, в клетчатом сарафанчике.

– Фаро! У вас есть ручка, карандаш или фломастер? – Он дал мне синюю и красную ручки. Я быстро нарисовала лицо, а вместо прически короткими черточками обозначила стрижку-ежик, как у меня. Мне так понравилась кукла, что я сказала ей: – Привет, Пепа-2! – И поцеловала. Надела куклу на руку и пошла хвалиться хозяину. Он был на кухне и занимался приготовлением ужина.

– Здравствуйте, сеньор Фаробундо! Я ваша новая гостья, – заверещала я кукольным голосом. Мужчина от неожиданности уронил нож. – Ничего, ничего, прекрасный сеньор, не беспокойтесь. Пепа подберет. – Кукла двумя руками взяла нож и подала опешившему Фаро.

– Ну и ну! Если хотела удивить, то у тебя получилось, – выдохнул хозяин. У него что-то зашкворчало на плите, он резко ее выключил и опять повернулся ко мне: – Дай поглядеть.

Он взял Пепу-2, внимательно осмотрел, поцокал языком: «Занятно!», вернул куклу и спросил:

– И для чего она нам?

– Пригодится! – уверила я, и мы сели ужинать. Кормил он меня тушеными бобами с мясом, кушанье было вкусное, но очень острое. Я съела ложки три и больше не смогла, зато воды выпила немерено. Фаро был недоволен:

– Тебе надо есть, набирать вес. Так ты долго не выдержись, все время болеть будешь.

– Обещаю набирать вес, но завтра. Куплю что-нибудь из продуктов, которые мне подходят.

– И одежды купи. У нас нельзя ходить в одном и том же каждый день. На это обращают внимание. Жара, люди потеют. А продавец должен быть чистым и аккуратным.

– Я же не продавец.

– Но стоишь рядом с продавцом и покупателями.

– Значит, завтра я опять буду с вами на рынке?

– Поболтайся пока.

– Только можно я пешком выйду пораньше, а то ваш мотоцикл меня доконает.

– Да делай что хочешь. Не побоишься одна-то?

– Мотоцикла я боюсь больше.

– Нежная какая!

Я хотела вымыть посуду и прибраться в кухне, но он запретил:

– Кика придет и уберет.

– Кто это?

– Соседка. Я ее овощи тоже продаю. Мужа нет, детей пятеро. Все на огородах ковыряются, стоять на рынке некому и некогда. Если ты тут хозяйничать начнешь, она сильно обидится. Поэтому – отбой.

Я ушла в свою комнату, легла, мгновенно вырубилась и так же мгновенно проснулась. Солнце еще не взошло, но было уже светло. Настроение было хорошее. Хозяин встал еще раньше и уже возился на кухне.

– Доброе утро, сеньор Фаробундо!

– Ты думаешь? – ответил он мне приветливо.

– Я на озеро!

– Возьми полотенце, – покопался в каком-то шкафчике и выдал мне небольшой кусок старой простыни.

Озеро было как зеркало, вокруг царила тишина, только издали слышались звуки просыпающейся деревни да щебетание и песни невидимых мне птиц. Я разделась догола и вошла в воду. Она, конечно, была еще прохладнее, чем вчера, я взвизгнула и поплыла. Я как будто получала энергию от воды и готова была целовать эту воду. Подумав, что я излишне эмоциональна и надо с этим завязывать, я деловито выбралась на берег. На завтрак, слава богу, была яичница, совсем не острая, и я решила, что это добрый знак.

Одежду свою я нашла висящей на веревке в саду, видно кто-то ее постирал и повесил сушиться. Облачившись, я повесила на веревку полотенце и объявила Фаробундо, что готова идти.

Он дал мне бандану зеленого цвета, острую длинную палку, засунул в мой рюкзачок бутылку с водой и объяснил путь – все время прямо по дороге, выйду из деревни, будут поля, потом лес – «смотри под ноги, не наступи на змею», а потом начнутся домики, дома и сама Лиана. Инструкции были ясны и понятны. Я помахала рукой на прощание и, чувствуя себя пионеркой, отправилась в путь.

Деревню миновала быстро и вышла к полям, там росли какие-то злаковые, кукуруза и еще много чего, что я не могла опознать. Дальше начинался лес, мне стало жутковато. Лес был черным и абсолютно безжизненным. Место нехорошее, во всяком случае, мне стало не только страшно, но и самочувствие и настроение резко ухудшились. Я прибавила шаг. И только через полчаса среди горелых стволов стали появляться живые деревья, которых по мере моего продвижения становилось все больше и больше, а потом пошли пастбища, нормальные тропические заросли. Только тут я передохнула, села на дорогу и попила водички.

Сердце колотилось как бешеное, и я вдруг засомневалась, смогу ли добраться самостоятельно до Лианы, и ужасно расстроилась, потому что вдруг осознала, каким слабым стало мое тело. Порасстраивалась, а потом решила завязывать с телесной беспомощностью и бороться за восстановление формы, но ничего не форсировать, без фанатизма. С этой бодрой прекрасной мыслью я встала и медленным прогулочным шагом пошла по дороге. Стали появляться машины и мотоциклы. Ну и в конце концов мой поход закончился бесславно, так как около меня затормозил мотоцикл Фаробундо, и я заняла место позади него.

За пятнадцать минут мы докатили до рынка, и я рысью побежала к Кончите. Конечно, я опоздала, и девушка уже сама металась между столиками. Она зло посмотрела на меня и не ответила на приветствие. Я схватила смешную метелку и начала подметать утоптанную землю между столами, собрала мусор и руками понесла его в контейнер. Тут заместительница Берналя сжалилась и молча дала мне совок и ведро. Потом я из шланга полила территорию кафе, облилась сама и мокрая плюхнулась за стол в полном изнеможении.

– Ни фига себе! – еще раз поразилась я своей слабости и расстроилась. Из расстройства меня вывел запах кофе. Кончита сменила гнев на милость и поставила передо мной чашку. Протянула пачку сигарет, но я отрицательно мотнула головой и полезла в свой рюкзачок. Прямо в рюкзачке надела на пальцы куклу. Кукла вынырнула из-под стола и заканючила плаксивым голоском:

– Прости ты ее, прекрасная добрая девушка. Пепа такая соня! Я уж будила ее, будила, даже кусала, но она валялась как бревно. Я отчаялась и даже заплакала. У-у-у! Так горько я плакала. Потом слезы кончились, и я подумала: конечно, Пепа так долго не спала на кровати и на простынях. Ее можно понять и простить, правда?

– Конечно, можно, – очень серьезно ответила Кончита и вдруг начала хохотать. Я чмокнула ее в щеку и понеслась на рынок.

Фаробундо уже разложил свой товар на прилавке и спокойно сидел в плетеном старом кресле-качалке, ожидая, когда появятся покупатели, заинтересуются его овощами. Раньше я бы, не задумываясь, плюхнулась на землю, но после внушения Фаро о чистоте одежды воздержалась. Примоститься, кроме деревянной табуретки продавца, было некуда, и я плюхнулась на нее. Оглянулась на Фаро, он продолжал покачиваться в кресле и никак не отреагировал. Покупателей становилось все больше, жизнь рынка набирала обороты, но наш прилавок был сегодня как заговоренный, все проходили мимо.

Я ерзала на табуретке, ожидая хоть каких-то действий или указаний от хозяина, а ему или не хотелось торговать сегодня, или еще чего, он вообще прикрыл глаза и вроде как задремал. Я подождала-подождала, а потом, надев куклу на руку, начала от ее имени зазывать покупателей:

– Ах, добрые красивые сеньоры! Не проходите мимо этой молодой зеленой фасоли! Просто полюбуйтесь ею! Видите – на ней еще капли росы, они сверкают как бриллианты. Еще утром фасоль росла на грядке, но трудолюбивая Кика и ее пятеро детей своими руками собрали ее для вас!

И около нашего прилавка стала собираться небольшая толпа женщин с корзинками для овощей. Пока они еще не покупали, а только глазели на куклу, но с большим интересом и удовольствием, Пепа-2 явно нравилась зрительницам, многие из них были с детьми. Я заливалась соловьем, расхваливая каждый овощ, мое выступление оживило зрительниц, они начали посмеиваться и переговариваться одобрительно, но покупать не покупали, стеснялись вступить в разговоры с такой необычной продавщицей. Спасла положение маленькая девочка лет пяти. Она дернула мать за юбку и, сверкая глазами, возбужденно закричала:

– Мама, мама! Купи у куклы фасоль с бриллиантами!

Раздался взрыв хохота.

– А и то правда – раз в ушах бриллиантов нет, так пусть хоть на фасоли!

И мамаша со смехом подошла к прилавку:

– Почем нынче драгоценности?

Я оглянулась на Фаро.

– Три корунды – пакет, – объявил он и подошел к товару. Дальше я шутила и переговаривалась с покупательницами и их детьми, а Фаробундо отвешивал товар и получал деньги. Веселый гвалт привлекал новых покупателей. Так что через два часа у нас не было ничего, весь товар смели подчистую. Но народ не спешил расходиться, требуя продолжения диалога с куклой. Но Пепа-2 сказала:

– Я бедная куколка, очень устала с непривычки. Мне надо отдохнуть. Благодарю вас, добрые сеньоры и сеньориты, за такое прекрасное общение. С нетерпением буду ждать вас завтра, – поклонилась, послала два воздушных поцелуя и скрылась под прилавком. Там я незаметно сняла куклу и показала пустые ладони. Зрители зааплодировали и стали медленно расходиться, обсуждая между собой увиденное. Фаробундо пересчитал выручку и часть денег протянул мне:

– Заслужила.

– Самый прекрасный в мире кофе? – предложила я. Он согласно кивнул, и мы отправились к Берналю.

В кафе мы застали необычное оживление: и посетителей было немало, поэтому Кончита на бегу поприветствовала нас, указывая рукой на незанятый столик, но главное, около моего бывшего дерева начиналась какая-то стройка. Были завезены уже бревна, доски, куски железа, провода и еще какие-то стройматериалы, и несколько рабочих споро рыли ямы под сваи. Зрелище строительства меня не обрадовало. Я почему-то считала это местечко уже своим, и когда Кончита подбежала принять заказ, я поинтересовалась:

– Что сооружаете?

– Берналь прислал построить маленький домик, где Тео с ребеночком могли бы передохнуть! – Сердце мое бухнуло вниз живота.

– Родила? – почему-то прохрипела я.

– Нет! – Кончита махнула рукой – мол, некогда лясы точить, и исчезла, как привидение.

Настроение у меня подпортилось, и не исправилось оно ни от запаха кофе, ни от кукурузной каши, когда Кончита принесла наши заказы. Я без всякого аппетита ковыряла горячую кашу и не испытала ни малейшего желания проглотить хоть немного. Достала сигареты из рюкзачка и начала дымить. Фаро смаковал свой кофе, изредка поглядывая на меня.

– Проблемы? – коротко спросил он. Хотела я ему выложить все-все-все: и про Илью-Берналя, и даже про «Камана Хусто», и что мое триумфальное внедрение обернется полнейшей катастрофой, если из пуза Тео вылезет девчонка, и что в конце концов я не знаю, где буду ночевать сегодня. После кровати и простыней место под бивневым деревом уже не казалась таким уж привлекательным, да и лучше бы мне вообще держаться подальше от кафешки. Но я наступила на окурок и уныло ответила:

– Какие могут быть у сумасшедшей проблемы?

Фаро усмехнулся. Я помялась да и спросила в лоб:

– Я сегодня ночевать где буду? Здесь или вы меня к себе возьмете?

Фаро допил свой кофе и ответил:

– Если не будешь такой нежной – возьму с собой. Но только если развеселишься, нечего на меня тоску нагонять. – Я невольно улыбнулась. – Другое дело! – похвалил Фаро.

– Сеньор! Вы не подождете меня немного – пробегусь по магазинам, одежки прикуплю и вообще кой-чего. Я же теперь богатенькая!

– Да беги, конечно, торопиться некуда. Вон как рано сегодня торговать закончили. Я здесь посижу. – И я рванула по магазинам.

Оказалось, что денег у меня действительно немало, это меня приятно удивило. Ну, то есть немало для местных магазинчиков. Я накупила белья, одежды, мыла и еще всякой всячины, которая мне пригодилась или которую я сочла необходимой. Потратила ровно половину денег, а для второй приобрела кошелек-мешочек, который можно было носить на шее или повязать на поясе.

Нагруженная пакетами, я вернулась к своему благодетелю. Он сидел за столиком и читал газету. Я плюхнулась на стул, бросила все пакеты рядом и вдруг, почувствовав дикий голод, стала уминать холодную кашу, миска с которой все еще стояла на столе.

– Да подожди ты. Кончита новую принесет! – возмутился Фаро.

– Сойдет! – промычала я с набитым ртом. Фаро засмеялся.

– Господи! Что делают с женщинами магазины. Да ты, Пепа, оказывается, транжирка. Все истратила?

Я отрицательно мотнула головой.

– А что так?

– Копить буду, – я продолжала поглощать кашу.

– На что же копить, Пепа?

– На билет в Голландию!

– О! – рассмеялся мой старикан, как будто более удачной шутки он в жизни не слышал. Я облизала ложку и тоже засмеялась. Смех – дело полезное.

Застучали молотки. Это строители маленького домика уже установили сваи и начали настилать пол.

– Быстро они, – прокомментировала я.

– Да, у нас строят быстро. Такой домишко могут сколотить за день-полтора, – объяснил Фаро и посмотрел на меня.

– Ну что, поехали? А то шумно очень.

– С Кончитой прощаться не будешь?

– А ей сейчас не до меня. Вон, даже не глядит в мою сторону. Завтра с утра приду и приберу здесь, авось, она не обидится.

И мы поехали домой. Конечно, я с опаской забралась на мотоцикл Фаро, но на этот раз поездка оказалась не такой чудовищной, я ойкала на ухабах и холодная каша в моем желудке прыгала баскетбольным мячом вверх-вниз, но наружу не рвалась. Но, проехав участок горелого леса, я все-таки попросила Фаро о передышке. Он затормозил. Мы оба слезли с железного коня и уселись прямо на обочине. Он достал из кармана фляжку с водой и протянул мне. Я хлебнула и вытянулась на придорожной травке. Фаро тоже попил, спрятал фляжку в карман и сидел молча. Дорога была пустой и тишина стояла первозданная.

– Какой страшный этот горелый лес. Почему он такой, Фаро?

– Война! – коротко ответил он. Я пригляделась.

– Но ведь война была везде, насколько я понимаю, но везде все зеленое, а здесь местечко как из фильмов ужасов. Ничего не зарастает. Почему?

– Не люблю я все это вспоминать, – отвернулся от меня старик.

– Пожалуйста, расскажите, – я погладила его по плечу.

– Ладно, ты сегодня вроде как заслужила… – И он начал рассказывать, скучно, коротко, но очень понятно.

Война, оказывается, была не везде. Именно в этом месте она и остановилась. А дело было так. Войска Эскобара Санчеса совместно с правительственными захватили практически всю Долину Соматэ. Оставалась только Лиана и шедшие за ней пригородные и горные области. В стране был страшный голод, потому что «серые» уничтожали безжалостно и бездушно, а может быть, и намеренно все, что стояло на их пути. От войны и голода люди спасались в предгорных районах, только здесь хоть как-то еще можно было прокормиться, потому что только здесь еще были целые деревни и что-то выращивалось на полях. Выше, в горах, такому количеству народа прокормиться было уже невозможно. Предстояло решающее сражение, дальше отступать было некуда. И все были готовы умереть, но не сдавать Лиану. Но получилось все по-другому.

Фаробундо рассказывал, конечно, все более складно и подробно, настоящий доклад военного, участвующего в событиях, но в этом месте приостановился, как бы размышляя – продолжать или нет.

– Мы тогда все сгруппировались в Лиане, время было тяжелое, и вдруг в штаб стали приходить гонцы из деревни Гуландос с дикими сообщениями, что какая-то старуха требует встречи с главными командирами. Она, мол, знает, как победить «серых». Конечно, их гнали ко всем чертям, даже кой-кому из мужиков накостыляли, чтоб не морочили голову, но количество гонцов все увеличивалось и увеличивалось, а в одно утро здание штаба окружила огромная толпа женщин с детьми, которые стояли на коленях и плакали, и умоляли встретиться с прорицательницей. Чтобы остановить это безумие, командование отправило в Гуландос несколько человек, в том числе и меня.

– Это была Мейра? – догадалась я, хотя и понятия не имела, что деревня называется Гуландос.

– Она… – помедлил Фаро.

– Что она сказала?

– Сказала, что мертвые не дают ей покоя, и днем и ночью твердят, что командиры хотят погубить Долину своими планами. Что Лиану надо оставить пустой, чтобы все до единого человека ушли из города сюда. А лес встретит врагов огнем.

– Каким огнем? – спрашивали мы ее.

– Большим, небывалым. У людей с гор есть такой огонь. Мертвецы говорят, настала пора его использовать, они помогут огню.

Я поглядела на горелый лес.

– Вы послушались Мейру?

Фаро усмехнулся:

– Среди мертвецов, донимавших старуху, видать, много было толковых военных. Это был стратегический план, и очень толковый. От Лианы в эти районы дорога только одна, лес ограничен горами, практически горлышко, самое удобное место для встречи неприятеля. Ну и мы тоже не пальцем деланные, кое-что соображаем в войне-то. Подкорректировали мертвецов и рискнули.

– Ушли из Лианы?

– Все ушли. И жители, и военные. Бросили укрепления, оружие и ушли. Уходить незаметно мы умели. В горах действительно была кой-какая химия, которую быстро доставили сюда…

– Дальше, Фаро, рассказывай дальше!

– А дальше что… Серые даже не задержались в Лиане, увидев брошенные артустановки и другое оружие, и кинулись добивать безоружного врага. Мы уже слышали их победные крики, но тут и полыхнуло…

Мертвецы очень постарались, показали нам, смертным, в каком огне горят грешники в аду. Какая там военная операция. Мы все решили, что начался конец света, и сейчас сгорит вся земля. От страха выли даже все видавшие боевики… И длилось это целую вечность.

Фаро замолчал. Я тупо смотрела на горелый лес.

– Не смотри туда. Садись. Поехали.

Я повиновалась. До дома доехали молча, а там Фаро, помыв руки, сразу начал греметь кастрюлями и сковородками, собираясь кашеварить, и даже что-то напевал себе под нос, видимо, давая мне понять, что беседовать со мной не намерен. Я поняла, что приставать к нему сейчас не стоит, но все равно спросила:

– А дальше – вы победили?

Он как грохнет сковородой о плиту. Потом взял себя в руки, продышался и, указав мне на стул, буркнул:

– Садись!

Я села с видом тихони-троечницы.

– Значит так, Пепа. Я сейчас тебе дорасскажу, что было, потому что сам виноват, старый дурак, начал рассказывать слабоумной страшные сказки, но чтобы потом я тебя не видел и не слышал. Поднадоела ты мне за сегодня. На рынке без остановки языком молола, сейчас вопросами достаешь. Я много лет холостяк, я уже подзабыл, как это суетно, когда женщина в доме!

Я вылупила на него глаза в немом изумлении.

– Да! – продолжал он, все больше горячась. – По виду ты не женщина, средний пол, но болтаешь и свой нос суешь во все щели, как самая распоследняя баба!

– Ни фига себе! – только и смогла вымолвить я. Встала и пошла в свою комнату, вернее, в комнату, где мне разрешено было спать.

Но о сне не могло быть и речи. Во-первых, меня всю трясло от обиды. Во-вторых, Фаробундо не угомонился и шумел на кухне так, будто решил ее разгромить, попутно он громко ругался, то конкретно на меня, то вообще на «молодых умников», потом ушел к себе и начал стучать молотком, видимо, у него там дело тоже не заладилось, потому что я услышала, как он отшвырнул молоток с проклятиями, что-то разбив при этом, потом что-то бурчал, бурчал и наконец захрапел. Храпел старик так, что я всерьез испугалась за его здоровье, как бы у него там внутри чего-нибудь не лопнуло. Я посидела в комнатушке, униженная и оскорбленная, к тому же голодная, и решила дом покинуть, во всяком случае, на время, а к ночи видно будет. Взяла кое-чего с собой из новых покупок и выползла на свет божий. Первым делом нашла на огороде морковку, помыла, сгрызла и пошла купаться, накупалась в волю, позагорала, пришла в себя и отправилась к Мейре. Было у меня к ней дело.

Старуху я нашла на прежнем месте у тлеющего костерка, хотя жара только-только начала спадать, она вроде как дремала, сидя на своей скамейке, но как только я подошла поближе, глаза открыла и уставилась на меня.

– Здравствуйте, бабушка Мейра! – неуверенно поприветствовала я. Но старуха почему-то обрадовалась.

– Во! Внучка явилась не запылилась! Зачем пришла-то? Опять голова болит?

– Нет. Ничего у меня не болит. Наоборот, пришла поблагодарить за вчерашнее.

– Ну благодари!

– Спасибо большое, что помогли мне, – и я протянула ей свои подарки, купленные на рынке на честно заработанные деньги.

Выбирая подарки для Мейры, я руководствовалась следующими соображениями: что обычно дарят древним старухам у нас в деревне? Платки, как правило, и леденцы. Наши старухи без зубов, очень любили пососать сладенькую карамельку. А еще вспомнила из всяких книжек, что индейским вождям очень нравились яркие бусы и стекляшки, которые им всучивали белые завоеватели, поэтому мною были приобретены ярко-красные недорогие бусы из стекла. И все это я неуверенно протянула Мейре.

Реакция ее была странной. Платок она долго щупала, нюхала, то складывала, то раскладывала, то трясла перед глазами, то прижимала к уху, словно прислушивалась к чему-то, наконец, зачмокав довольно губами, сняла старый линялый и повязала мой с ярким рисунком.

– Какой красивый платок! – сказала она, и у меня отлегло от сердца. Бусам же Мейра обрадовалась как маленький ребенок.

– О! – выдохнула она с восторгом, стала разглядывать каждую бусинку на солнце, перекладывать из ладони в ладонь, постукивала бусинками друг о друга и наконец даже полизала. А когда все-таки надела на шею, то радостно засмеялась.

– А еще чего? – жадно спросила она, и я протянула ей коробку с леденцами. Она долго и счастливо рассматривала жестянку, пока не потребовала ее открыть. Я открыла и на всякий случай предупредила:

– Это конфеты такие, их можно сосать.

Мейра тут же засунула желтый леденец в рот и даже глаза закрыла от удовольствия. Так она сидела ну очень долго, я уж подумала, что заснула, и собралась потихоньку уматывать, но она сначала произнесла:

– Вкусно, вкусно! – Потом открыла глаза, засмеялась и сказала мне: – Иди сюда, поцелую!

Я села на землю у скамеечки, она погладила меня по голове, как в прошлый раз, и чмокнула в макушку. И мы обе одновременно довольно засмеялись.

– Ох ты и молодец, девчоночка. Рассмешила старую Мейру! А главное эти-то, эти-то… от зависти аж замолчали! – И старуха захохотала так, что из глаз ее потекли слезы, она вытирала их ладонями и продолжала хохотать.

– Это вы сейчас про кого, бабушка? – аккуратно спросила я.

– Да про мертвецов!

– Про каких мертвецов?

– Да сестры мои и подруженьки ходят и смеются надо мной. Вот, говорят, Мейра, все уже давно поумирали, а ты все живешь и живешь. Вон какая старая и некрасивая стала, а мы-то молоденькие и хорошенькие.

– А они молоденькие?

– Молоденькие, хорошенькие, – радостно подтвердила бабка. – Да ты про них плохо не думай. Они добрые и меня любят, скучают по мне, вот и приходят поболтать. Просто всегда насмешницы были. Да еще модницы, очень наряжаться любили. Вот и завидуют, дурочки, сейчас моим обновкам. Ой, и насмешила ты меня, девочка, ой насмешила, – и она опять погладила меня по голове. – Ты чего притихла? Мертвецов, что ли, испугалась?

– А они сейчас здесь?

– А кто их разберет, здесь они или нет, когда молчат. Да ты их не бойся, они тебе зла не сделают. Они хорошие. Чего ты застыла, как истукан? Небось есть хочешь?

– Хочу.

– Ну и давай, вари кашу. Поедим вместе.

И я начала работу – подбросила в костерок дровишек, поставила котелок с водой, нашла рис и принялась варить кашу. Когда вода уже закипала, на дороге появилась женщина, которая явно направлялась к Мейре, старуха махнула ей рукой:

– Иди с богом, Кика, за мной сегодня девчоночка поухаживает! – Женщина послушно закивала и пошла обратно.

– Я смотрю, вас тут слушаются.

– Слушаются. Побаиваются и слушаются.

– А почему побаиваются?

– А то сама не понимаешь. Я старуха не простая. За меня есть кому заступиться. Вон когда на меня военные наседать стали, ну после Большого Огня, Фаро тебе небось рассказал, пристали люди в форме, как блохи, чтоб, значит, я у них прогнозы какие-то делала, колдовала для них. Я и по-хорошему просила и ругалась, и грозила – ничего не слушали. А потом кто с поносом слег, кто с лихорадкой. Сразу поотстали, за версту обходить начали. Вона как! Я у них за главную колдунью в стране теперь. А какая я колдунья! Сестры с подружками потешаются, тобой, говорят, Мейра, скоро маленьких детей пугать будут. А я им говорю: «Смейтесь, балаболки, смейтесь. Деревенские меня не боятся, а чужаков здесь нет». Военные поглядывают, чтоб не совались. Я у них все равно как секретный объект, боятся, чтоб кому чего про войну опять не наговорила.

Каша поспела, и я разложила в две миски и поставила на землю остыть.

– Можно я про войну спрошу?

– Спрашивай.

– А почему ты не захотела помогать военным?

– Фу-ты ну-ты. Да не могу я. Те мертвецы, которые про войну знают, ко мне больше не приходят. Тогда их видимо-невидимо было, а сейчас ни одного. А сама-то я что ценного про нее сказать могу? Ничегошеньки. Я им так и объясняла, тут тайны никакой нет, да они не верили, пока не пропоносились. – И Мейра довольно хихикнула. – Ну что, подстыла каша-то? Давай.

Мы начали нашу скромную трапезу. Сегодня явно был мой день. Бабка кашей осталась довольна, хотя заявила, что делаю я ее «не по-нашему». После каши Мейра долго выбирала леденец по цвету, наконец достала зеленый и начала сосать его.

– Бабушка Мейра, а что, мертвецы все хорошие, разве плохих не бывает?

– Бывают. Только они ко мне не ходят. Они, наверное, к своим наведываются. А ко мне им зачем? Я свою жизнь просто прожила, никому зла не делала. Им со мной скучно. А и кто захочет, так моя родня меня в обиду не даст. А родни у меня много, очень много. – И она довольно зачмокала.

– И что, все поумирали?

– Все до одного.

– Как это грустно.

– Да чего грустить-то? Душа-то моя давно с ними, это тело все здесь обретается, уж и не знаю по какой причине. Долго живу, очень долго, уже устала, да видать так мне положено. Ничего, потерплю, сестренки с подружками скучать не дают, да вот и ты сегодня распотешила. – Вдруг она захихикала: – Здорово ты сегодня с куклой-то играла.

– Это вам сестры рассказали?

– А то кто же? Им по базарам пошастать всегда любимым развлечением было. Говорят, смеялись очень. Я тебя сегодня поджидала. Хотела попросить куклу показать. Покажешь как-нибудь, девочка?

– Обязательно покажу, только почему вы меня все время девочкой называете?

– А как же мне тебя звать? Пепой, что ли? Ты же не Пепа.

И я заткнулась. Чтобы сменить тему, я перевела стрелки на своего хозяина.

– Фаробундо взбесился. Кричит на меня, ругается, домой идти боюсь, – я начала мыть миски, рядом, в ведре с водой.

– А чего ты хочешь? Фаро большой командир был. А теперь все не по его. Вот и злится. Не бойся, иди домой, скажи, Мейра передала: не долго ты у него заживешься, еще скучать по тебе будет. А ты, девочка, играй с куклами, играй. У тебя это хорошо получается. Все. Иди. Я устала. За три года не говорила столько, забавно, но утомилась. Иди.

И Мейра мгновенно уснула, прямо так, сидя. Я прибралась еще немного и поплелась к дому Фаробундо. Я шла и пыталась хоть как-то разложить по полочкам впечатления и информацию, полученную от Мейры. Ничего не раскладывалось, были одни эмоции. Жутковато и захватывающе интересно. Потом стало просто жутковато, потому что на дороге я встретила Фаробундо. Он сразу начал орать:

– Я тебя что, по всей деревне искать должен? Навязалась на мою голову! То помирает, то исчезает, ни слова не сказав. Выпороть бы тебя хорошенько!

Я втянула голову в плечи, потому что мой визави готов был выполнить свое намерение, похоже, прямо на дороге. С видом побитой собаки я трусцой понеслась домой. На самом деле меня душил смех, много таких сцен я наблюдала на улицах родного Ежовска.

Дома все продолжалось в том же духе.

– Ничего эти молодые не ценят, никакой благодарности. Готовил для нее, фифы, специально, наша еда ей, видите ли, не годится, остро ей, видите ли. Как самая распоследняя гринго. Небось и есть гринго.

И он швырнул миску с куском отварного мяса на стол:

– На! Ешь, вражина!

И «вражина» стала покорно есть, хоть есть ей совсем не хотелось. Старик не ожидал такого монашеского смирения, он ожидал скандала, но придраться было не к чему, поэтому он просто так, безрадостно выругался в потолок кухни и сник. Вздохнул, сел на стул и стал смотреть в окно. Тут, по идее, должно было бы начаться мое соло, но мне было лень. Я сосредоточилась на мясе. Фаро, видимо, не нуждался сегодня в тишине и спросил недовольно:

– Вкусно хоть?

– Очень, – ответила я подобострастно. Он побурчал что-то себе под нос, а потом снова заговорил:

– Сама во всем виновата. Кто тебя просил так быстро все распродавать? Я сначала, дурак, обрадовался, вон, думаю, как бойко торговля идет. Потом только сообразил, дома уже, что торопиться не надо было. Весь день свободный, пустой. Чем его занять? Когда это я спал столько днем? Встал – все мозги как сварились, прямо убить тебя захотелось. Влезла в мою жизнь и хозяйничает в ней.

Он еще что-то бубнил, а я смотрела на него и полностью осознала всю свою вину. Быстро я превратила бывшего полевого командира в старого пердуна. Мне совсем не хотелось видеть его таким, моего славного, молчаливого пожилого сеньора, которого Кончита считала героем, да он наверняка им и был.

– Не расстраивайтесь, Фаро. Мейра сказала, что я недолго у вас задержусь и все будет по-вашему.

– Ты все это время была у Мейры?

– Да.

– И что ты у нее делала?

– Ничего особенного, каши поели, поболтали.

– Поболтали? Не очень-то она болтлива, как это ты ее разговорила?

– Подлизалась.

– Много таких подлиз около нее крутилось, да ни у кого не получилось.

– Дуракам везет.

– И что она тебе сказала?

– Чтобы я продолжала играть с куклами, раз у меня это хорошо получается, а вы чтобы не волновались – у вас все будет хорошо.

– А у тебя?

– Я ее об этом не спрашивала.

Потихоньку мы с моим стариком помирились. Он в виде извинения представил даже объяснения своего плохого настроения – мол, торговля для него не самоцель, а часть образа жизни – сидишь, вроде при деле, а сам мир наблюдаешь, людей, с кем словом перемолвишься, с кем поспоришь, с кем порассуждаешь, выводы для себя какие-то сделаешь, как нравы меняются. А тут я – как шаровая молния, шум, песни, куклы. Какие уж тут миросозерцания. Корунда – страна жаркая, тут быстрота хороша только на войне, а в мирное время все должно быть неспешно, спокойно. Надолго ли этот покой – неизвестно, его ценить надо.

Я все поняла и тоже повинилась:

– Ну не буду тогда торговать с куклой.

– Ага, не будет она. Мейра велела, значит будешь, – и добавил по-военному: – Это не обсуждается!

Тогда я предложила набрать на завтра побольше овощей.

– Побольше! Где их взять?

– Давайте соседям предложим, может, у кого лишние есть?

Эта идея Фаробундо понравилась, и он отправился по соседям предложить свои услуги в качестве продавца излишков урожая. Я в это время занялась поделками, были у меня кое-какие задумки.

Вернулся Фаробундо в хорошем настроении и доложил:

– Обрадовались!

– Ну вот! Здорово! А сейчас пойдемте рыбу ловить?

– На рыбалку?

– Точно! Я в жизни не поверю, что, живя на таком озере, у вас удочек нет.

– Есть, конечно, только давно я ими не пользовался.

– Тащите. Посмотрим.

Он притащил из чуланчика две удочки, лески и крючки. Все было в очень плачевном состоянии.

– Да, с такими много не нарыбачишь, – сказала я, но с энтузиазмом взялась исправлять то, что можно было исправить. Фаробундо мне помогал, но крайне неумело. Я на него покрикивала, когда он делал не то, что надо. Он не обижался, лишь сказал:

– Я смотрю, ты в этом разбираешься.

– Так в Голландии, наверное, все разбираются, там же море, – ответила я расплывчато.

Когда, по моему мнению, снасти были готовы, я отправилась на огород, быстро накопала червей, и мы пошли удить.

– Где у вас тут хорошее место? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Фаробунто. – Я же не местный. Это как от дел отошел, здесь обосновался. А так-то я горный. Поэтому рыбак никудышный. Купил удочки, пару раз половил около дома, да и плюнул.

– Ничего, сейчас определимся, – пообещала я и стала обследовать берег озера. Выбрала местечко, и мы забросили удочки. Минут двадцать ничего не происходило, и Фаро начал вздыхать и чесаться, но тут его поплавок дернулся, я шепнула: – Тащите, только осторожно! – И он поймал приличную рыбину, размером в две ладони. Радости его не было предела, он, конечно, не прыгал и не кричал, но весь как-то приосанился, глаза заблестели – загляденье стал, а не мужик. А тут я маленькую рыбешку вытащила. Фаробундо посмотрел на меня с видом победителя, я была только рада.

Мы увлеклись и ловили почти до заката. Он бы и дальше стоял на берегу, но я его заторопила:

– Солнце сядет, а мы даже фонарика не взяли, как до дома добираться будем?

И мы пошли с полным ведром рыбы домой. Дома Фаробундо был в таком хорошем настроении, что даже допустил меня до кухни, а я сварила уху. Уха получилась на мой вкус не очень, потому что не было картошки, но Фаро остался крайне доволен, съел целую миску, попросил добавки, а когда закончил, спросил:

– Это у вас в Голландии так готовят?

Я почему-то не ответила, а только неопределенно пожала плечами. С тем и отправились спать.

Всю ночь мне снились мертвецы Мейры. Они были на редкость приятные – какие-то молодые черноволосые женщины в ярких нарядах, все время смеялись, переговаривались, пританцовывали и пели. Прямо карнавал. Смотреть на них было легко и радостно. Потом они захотели мне что-то объяснить, но поскольку говорили очень быстро и все сразу, я не понимала, они смеялись звонко моему непониманию и опять хором что-то втолковывали, я уловила лишь одно слово – подарок. Только я собралась вступить в беседу с ними и спросить: «Какой подарок? Кому?» – как меня разбудил Фаробундо. Я даже закричала от страха, когда вместо смуглолицых красавиц неожиданно увидела перед собой лицо пожилого мужчины.

– Испугал.

– Извини. Вставай быстро, Пепа, проспали мы с тобой. Соседи уж со своим товаром пришли, а мы дрыхнем. – Началась суматоха, Фаро пошел грузить овощи, я одновременно умывалась и варила кашу, наспех позавтракали и поехали, но мотоцикл Фаро не привык к такому перегруженному прицепу, и тащились мы еле-еле, так что когда прибыли на точку, рынок вовсю торговал. Около нашего прилавка стояла небольшая толпа вчерашних покупательниц, но на этот раз почти все были с детьми. Как только мы с Фаро заняли свои рабочие места, все нас радостно поприветствовали и выжидательно замолчали. Я не стала их мучить и быстренько натянула куклу.

– Ой, сколько хороших людей пришло к нам сегодня, и больших, и маленьких! Ура! – взвизгнула Пепа-2, и публика зааплодировала. Такого быстрого успеха я еще никогда не добивалась. А вчерашняя маленькая девочка весело закричала:

– Я же говорила, что она придет, я же говорила!

– Молодец, правильно говорила, как же я могу пренебречь такой чудесной покупательницей. Одной так невесело, так скучно! Правда?

– Одной очень невесело! – искренне подтвердила девочка. – Когда мама уходит по делам и оставляет меня одну, я даже иногда плачу.

– Ой-ой-ой! Плакать не надо, а то мама будет расстраиваться и не сможет хорошо сделать свои дела. Давай поступим так: я подарю тебе цветочек, он волшебный, когда тебе вдруг станет скучно, ты вспомни, что у тебя есть подружка Пепа, и разговаривай с цветочком, как будто разговариваешь со мной, а цветочек мне все будет передавать. Согласна?

– Очень согласна, – зажглись восторгом глаза девчушки.

– Как тебя зовут, подружка?

– Лурдес!

– Держи, Лурдес! – и Пепа-2 протянула девочке ромашку с разноцветными лепестками, сделанную мною вчера. Лурдес взяла поделку как величайшую драгоценность и, боясь дышать, спросила:

– А поливать его надо?

– Ни в коем случае. Это же волшебный цветок!

– Я не буду, – пообещала мне новая подружка и прижалась к ноге матери. Я взглянула на мать. Господи! Несмотря на цвет кожи и широкоскулое лицо, она была похожа в этот момент на мадонну Рафаэля – столько нежности, гордости и любви было в ее взгляде на дочурку!

Слава богу, Фаро уже успел разложить товар на прилавке и началась торговля.

Я плела все, что взбредет в голову, типа «Морковь – молодая кровь и пробуждает любовь. У кого недостаток любви – покупай морковь и иди! А вот кабачок – крепкий мужичок». Все мои глупости пользовались неизменным успехом. Некоторые покупатели вступали со мной в веселый диалог под одобрительный смех других. В общем, потеха да и только. Я уже начала подхрипывать, когда Фаро ткнул мне в спину и предупредил, сбавляй обороты, всего ничего осталось. Я набрала в легкие воздуха, чтобы как-нибудь поярче выйти на финал и вдруг увидела в толпе Берналя. Он молча смотрел на меня, без улыбки. И я по инерции выдала:

– Мы вам пели и плясали, наши куклы подустали. Всем спасибо за вниманье, ждем вас завтра. До свиданья! Пепа-2 поклонилась под бурные аплодисменты и скрылась под прилавком.

– До свиданья! Завтра придем! Молодец!

Многие зрители-покупатели говорили хорошие слова конкретно мне, а не кукле, некоторые даже, перегнувшись через прилавок, похлопывали меня по плечу. Мать Лурдес вообще начала рассказывать, как у дочки улучшился аппетит и с каким удовольствием она ела «бриллиантовую» фасоль. Я машинально улыбалась собеседнице и не отрывала глаз от Берналя, чтобы не пропустить момент старта. Была слабая надежда, что смогу спастись бегством, все-таки я стала покрепче. Наконец мамаша Лурдес рассказала все, что хотела рассказать о своей дочке, тепло попрощалась со мной и ушла. У прилавка никого не осталось. И Берналь направился к нам.

– Здравствуйте, сеньор Фаробундо, – улыбкой и вежливым наклоном головы поприветствовал он хозяина. – О! Здравствуй, Берналь! Рад тебя видеть. Хочу поблагодарить тебя за кофе, которым нас угощает твоя Кончита. Ох, хорош. Право, хорош!

– Да, она у нас мастерица!

– Хорошая девушка. Приветливая, работящая.

– Я тоже ею очень доволен.

У мужчин завязалась неспешная беседа ни о чем и обо всем понемногу. Чтобы не стоять столбом, я начала старательно протирать прилавок и собирать мусор в мешок. Они поговорили о здоровье, о погоде, об урожае, обсудили каких-то знакомых. И когда сердце мое немного успокоилось, и я решила, что Берналь из презрения меня даже замечать не хочет, он вдруг произнес:

– Я смотрю, сеньор Фаробундо, у вас тоже помощница появилась.

– Да! Вот – помогает старику понемногу! – Фаробундо приобнял меня за плечи, и мне стало не так страшно, отчего я не к месту хихикнула.

– Веселая, смотрю! – как-то странно улыбнулся Берналь.

– Да, скучать не дает, – подтвердил Фаро.

– Только невежливая какая-то. Не здоровается. Тем более со старыми знакомыми. Нехорошо это.

– Действительно нехорошо. Но ты уж прости ее, Берналь, с головой у нее не все в порядке, к тому же не наша, иностранка. – Берналь закивал, мол, знаю, знаю.

– Пепа! – укоризненно обратился ко мне Фаро. – Поздоровайся, наконец, с Берналем!

– Здравствуйте, сеньор Берналь, – послушалась я. – Как поживаете?

– А вот пойдем ко мне в кафе, там я тебе и расскажу подробно, как я поживаю. И вас, сеньор Фаро, тоже приглашаю, окажите честь моему заведению!

Я незаметно наступила Фаро на ногу, но он не обратил внимания на мой сигнал тревоги, а наоборот, сдал меня противнику:

– Пепа, ты что мне ноги топчешь? От усталости не стоишь уже? Значит, и впрямь пора подкрепиться. Спасибо, Берналь, за приглашение. Мы идем.

Он взял меня за руку, и мы, сопровождаемые Берналем, направились в кафе. Я шла как на заклание и с тоской вдруг подумала, что зря я так далеко отошла от своего имиджа сумасшедшей, все-таки с ненормальных спрос меньше, и от полного бессилия ни с того ни с сего вдруг затянула песенку про кораблик. Мужчины обалдели, но ничего не сказали. Так я была доставлена в кафе «У Берналя» в сопровождении, глядя себе под ноги и гундося заунывную песенку о том, как трудно маленькому кораблику в море.

Мы уселись за стол, вокруг нас собрались какие-то люди, но я на них не смотрела, я смотрела на свои ноги в новых шлепанцах и пела противным голосом противную песенку.

– Что это с ней? – спросил женский голос, по-моему, Кончиты.

– Припадок, наверное, – предположил обеспокоенно Фаро, – еще десять минут назад была в полном порядке!

– Ох, не вовремя! – воскликнул Берналь. – Она же сейчас ничего не поймет. А мы так старались, так торопились!

– Бедная, бедная!

Кончита заплакала. Фаро расстроено крякнул. И мне вдруг стало так стыдно! Я заткнулась на полуслове, почесала опущенную башку, подняла ее, посмотрела на всех и спросила:

– Покурить можно?

После нескольких секунд молчаливого рассматривания меня началась всеобщая радость.

– Можно! – закричал Берналь, схватил меня и сжал в медвежьих объятиях. – Тебе теперь все можно! Ты теперь член нашей семьи, дорогая!

Кончита завизжала:

– Берналито родился! Все как ты говорила! Богатырь! Красавец! Все счастливы!

Она бросилась меня целовать. Я тоже завизжала от радости и начала прыгать.

– Здорово! Здорово! Ура! – На такие радостные вопли нельзя было не обратить внимания, стали подходить соседи и знакомые и, узнав грандиозную новость, присоединялись ко всеобщему ликованию. Берналь крикнул: «Заведение угощает!» И на столах появились бутылки местного вина и сладкие закуски. Все стали пить за здоровье малыша, родителей и всех-всех-всех. Откуда-то появились люди с гитарами и запели веселые песни, некоторые пустились в пляс. Я то помогала Кончите, то наблюдала невиданный праздник, то пыталась сама присоединиться к танцующим, но у меня ничего не получалось, они двигались как боги, на их фоне я выглядела неуклюжим медвежонком, все смеялись, и я вместе с ними.

Господи! Как мне было весело и хорошо! Какие хорошие, добрые, красивые и талантливые люди меня окружали, я была счастлива, что нахожусь среди них и что со мной обходятся как со своей. Праздник смогла остановить только беспощадная жара.

– Продолжим вечером. А сейчас все по домам, отдыхать, набираться сил! – объявил Берналь, и гости стали расходиться.

Я поглядывала на Фаробундо – держался он прекрасно, но, по моим расчетам, выпил старик немало.

– С мотоцикла-то не свалитесь, сеньор Фаро? – поинтересовалась я.

– А если и свалюсь, ты поднимешь! – веселье не покидало старого вояку.

– Какой такой мотоцикл? Куда это вы собрались? – всполошился Берналь. – Здесь отдыхайте! – И рукой указал на маленький уже готовый домик, красовавшийся около моего бивневого дерева.

– Неа, – отрицательно помотала я головой. – Это для Тео и Берналито, там все должно быть стерильно, мы туда не пойдем!

Вдруг Берналь обнял меня, поцеловал в обе щеки и сказал:

– Это не для Тео. Это от всей нашей семьи – подарок тебе!

Кончита звонко засмеялась, у нее одной остались еще какие-то силы. Я посмотрела на нее и тоже улыбнулась, похоже, Берналь был абсолютно пьян.

– Отлично! – сказала я. – Вот завтра туда и заселюсь. А сейчас, сеньор Фаро, собирайтесь. Авось, с божьей помощью, доберемся до нашей деревни.

Фаро встал, и я вместе с ним.

– Да ты не слышишь меня, что ли? Пепа! Никуда ехать не надо. Отдыхай у себя.

Я взглянула на Кончиту. Мне хотелось, чтобы она вмешалась и как-нибудь помогла бы мне справиться с ее родственником. Но она опять к моей досаде начала хохотать.

– Берналь, она думает, что ты пьяный и поэтому даришь ей дом!

Берналь тоже громко захохотал:

– Нет, Пепа, пьяный я был два дня назад, когда Берналито появился на свет божий, а сейчас я абсолютно трезв, разве отец может напиваться на празднике по случаю рождения сына? У нас это невозможно, отец должен управлять праздником, чтобы духи предков видели, что не зря ему выпало такое счастье. А праздник должен быть большой, красивый и очень шумный. И он таким будет. А подарок наш – это тоже часть праздника. Ты ведь когда первый раз про Берналито рассказала, я сразу решил, если слова безумной окажутся правдой – будет у нее дом.

Я безмолвствовала. Глаза Берналя и так были как горящие угли, а теперь еще и заблестели, даже слеза выкатилась.

– Я не стесняюсь своего счастья. А первым его вестником была ты. И ведь все сказала, все. И что быстро родится, и что богатырь, и что маму немного поранит. Тео моя сейчас лежит, но, похоже, быстро идет на поправку. Ты же сказала, что с ней тоже все хорошо будет, с моей Тео?

– Конечно, хорошо…

– Ну а теперь иди в свой дом, а сеньора Фаробундо мы приглашаем отдохнуть у нас в задних комнатах. Вам там будет покойно и прохладно.

– С удовольствием принимаю ваше приглашение.

И они пошли, больше не обращая на меня внимания. Я осталась одна и как завороженная смотрела на дом. Ноги стали ватные, но я заставила их шагать, и они медленно, подгибаясь в коленях, понесли мое тело к моей новенькой недвижимости. Еле-еле я поднялась по ступенькам и толкнула дверь. Голова закружилась так, что я ничего не увидела, кроме кровати, заправленной свежими простынями. Держась за стенки, я медленно добралась до нее.

«Мне плохо, – подумала я, рухнула на кровать и вырубилась».

Сколько я спала, не знаю, но разбудила меня Кончита.

– Вставай, Пепа! Весь праздник проспишь! Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Там так весело, столько людей, даже из нашей деревни приехали, от Тео тебе поцелуй привезли! – И она звонко чмокнула меня в щеку. – Тео очень волнуется – понравился ли тебе твой новый дом.

– Он прекрасен! – сказала я и заплакала. Кончита тут же поддержала меня:

– Ой как мне трудно было не проговориться! Я ведь как узнала про Берналито, сразу хотела бежать к тебе и целовать, целовать, но Берналь строго приказал молчать, и вообще поменьше улыбаться и радости не показывать. Хотел сам тебе сообщить обо всем. И вон как здорово получилось! Чего ж мы ревем-то? Побежали, праздник же!

Мы утерли слезы и пошли к остальным.

Праздник был в самом разгаре. Все плясали какой-то общий танец. Я загляделась. Зрелище было великолепное, гости пришли нарядные, многие женщины были, видимо, в национальных костюмах, светлых и ярких, точь-в-точь как на сестрах и подружках Мейры. Я почувствовала себя замарашкой, поэтому в гущу празднества я не полезла, а спокойно взяла на себя роль обслуги, меняла тарелки, подносила бутылки с вином и водой и улыбалась гостям. Почему-то мне очень нравилось все это делать, и я никак не могла понять, почему мне так приятно и спокойно, а потом сообразила – елки-палки! я же занимаюсь знакомым делом, я ж по первой профессии официантка. Это меня так развеселило, что я еще с большим рвением принялась обслуживать гостей. Честное слово, если бы параллельно с праздником по случаю рождения первенца у Берналя проходил бы конкурс официанток, я бы заняла первое место.

Иногда я, конечно, присаживалась за стол – то к Фаробундо, то к Берналю, но ненадолго, мне не сиделось за столом, мне нравилось обслуживать. Я любовалась праздником и думала: «Господи, как же не похоже это торжество на наши застолья». Гости, конечно, попивали местное винцо, но пьяных не было вовсе. Вся энергия уходила в танцы и песни. Не все они были общими, одна женщина громко объявила:

– Сейчас спою песню, которую мне пела моя бабушка. – И все дружно и одобрительно загудели. Женщина запела. Это была песня-мольба, обращенная к небесам, чтобы они хранили сына, где бы он ни был и что бы с ним ни случилось.

– И я верю, что мой сын будет достоин своей земли и достоин неба Родины, к которому обращается с молитвой его мать.

Я заплакала, настолько пронзительным и величественным было исполнение. Я поняла, почему все отвергали мое пение.

– Браво! – крикнула я и зааплодировала. Все в удивлении посмотрели на меня, но аплодисменты поддержали. Дальше пошли веселые песни, типа наших частушек, и к солистке присоединились еще три женщины, а потом и все остальные, некоторые пустились в пляс, и было полное ощущение, что это хорошо отрепетированная профессиональная постановка. Я наслаждалась.

Но праздник начали портить дети. Их было предостаточно, самых разных возрастов. Сначала они веселились вместе со взрослыми, ну а потом, конечно, подустали и начали вести себя соответственно. Кто канючил: «Хочу домой!» Кто уже начал хныкать, мальчишки, так те вообще передрались. Я решила прекратить это безобразие и выступить в роли организатора. Собрала распустившуюся мелюзгу и отвела к длинному освещенному столу:

– Сейчас будем играть в сказку.

– Какую сказку? – спросил мальчик лет семи.

– Про трех поросят. Знаете такую?

Дети дружно ответили:

– Нет!

– А как же мы будем играть? – заинтересовалась хныкавшая до этого девчушка в пышном платьице. – У нас даже кукол нет!

– Куклы сделаем сами!

– Как это?

– А вот так! Сидите смирно, сейчас принесу кое-что!

Все заинтересовались таким поворотом событий и послушно ждали, пока я сбегала на кухню и притащила огромную корзину с нужными мне овощами.

– Жили-были три поросенка – Наф-Наф, Ниф-Ниф и Нуф-Нуф. – Дети засмеялись, странные имена им очень понравились. – Сейчас мы их с вами сделаем. – И мы начали творить. Поросят решили сделать из кабачков, ничего, что они будут зеленоватые. Все дети очень увлеклись и радовались взахлеб, когда у овощей появлялись глазки, ушки, хвостики и ножки. И если Ниф-Нифа я сделала сама, Нуф-Нуф был совместным производством, то Наф-Нафа дети сделали уже самостоятельно. Он был косоглаз, разноух и кривоват на пятачок, но дети безоговорочно признали его самым красивым.

С волком получилась загвоздка. Дети попросту отказались поверить, что маленький волчишка может ломать дома поросят.

– Тогда кто? – спросила я.

– Крокодил! – было мне ответом.

– Ага! – сообразила я и понеслась на кухню за ананасом.

Над крокодилом пришлось потрудиться, все, в том числе и я, перепачкались сладким соком, ничего поначалу не получалось, но мы старались, и крокодил – не крокодил, но какое-то чудо-юдо из пресмыкающихся у нас слепилось. Порадоваться нашей творческой победе смогли лишь самые стойкие, человека три, остальные позасыпали прямо за столом, положив головки на столешницу. Это они не от скуки, просто было уже за полночь. Я пошла к взрослым, которые тоже уже притомились и вели общую мирную беседу за столом и объявила:

– Там дети позасыпали.

– Ой! – встрепенулись мамаши и папаши. – А мы думаем, чего это они так тихо сидят! – И побежали за своими чадами, поразбирали их и стали сердечно прощаться друг с другом. Все как-то разом устали и пошли спать. Для этой цели, оказывается, приезжим гостям повесили позади владений Берналя специальные гамаки. Никто не захотел спать под крышей, даже мой Фаробундо, который пребывал в прекраснейшем умиротворенном расположении духа, на мою просьбу переночевать в моем новом доме ответил отказом:

– Нет, дочка. Хочу под звездами поболтаться, молодость вспомнить! А ты – молодец! – И он поцеловал меня в лоб. Так прекрасно закончился этот невероятный день.

А дальше началась какая-то расчудесная жизнь. Вопервых, я перестала быть бомжихой (без определенного места жительства), потому что благородный и благодарный Берналь решил оформить свое дарение принципиально и потащил меня в муниципалитет. И там я стала гражданкой Долины Соматэ, потому что законы в этом месте были крайне простые – владеешь недвижимостью и не вредишь территории – все, гражданин. То, что я не враг, а полезный член общества, подтвердили три свидетеля – Берналь, Фаробундо, Кончита. И мне выправили бумагу – местный паспорт.

Возникла заморочка с фамилией, я ничего голландского от волнения вспомнить не могла, кроме Ван Гога, но чиновника это вполне устроило, и он вывел красивым почерком – Пепа Ванхох, проживает по адресу такому-то, домовладелица, пол женский, незамужняя. Все присутствующие радовались моему вновь обретенному гражданству никем не признанного государства больше меня. Хотя и мне, конечно, было очень приятно, только я побаивалась гостей из «Камина Хусто», потому что, по моему разумению, уж более глубокого внедрения и придумать было нельзя. Но никто меня не тревожил, и я успокоилась.

С утра я начинала торговать с Фаробундо, но не очень долго, чтобы старому вояке тоже дать поучаствовать в процессе, в основном Пепа-2 реализовывала товар деревенских соседей, а уж дары своего огорода Фаро продавал сам. Потом я шла в кафе к Берналю, где меня повысили до официантки, в жару отдыхала в своем домике, ну а вечером… вечером у меня тоже появилось занятие, которое постепенно становилось главным в моем распорядке дня. Моя возня с малышней в честь рождения Берналито не осталась незамеченной ни детьми, ни взрослыми. Дети требовали у родителей отвести их к веселой тете играть в сказку с куклами, и родители тащили их ко мне.

– Поиграй ты с ними, ради Девы Марии, Пепа, целый день приставали. А мы пока тут, у Берналя отдохнем.

Я и играла, с одобрения хозяина кафе. И детей становилось все больше и больше, потому что в Лиане вообще не было никаких детских учреждений, кроме школ и больницы, и детишки, выросшие в стране, которая постоянно воевала, очень потянулись к новому развлечению. Сначала мы делали разных зверей и человечков из овощей, но потом мне это надоело и я объявила, что начинаем делать настоящих кукол для настоящего детского спектакля. Известие о том, что ребята будут выступать, окрылило их, они долго не могли поверить в возможность этого, потому что никогда не видели ни одного представления, только слышали, что такое бывает. Но я сказала: «Глаза боятся, а руки делают», – и объяснила смысл этой поговорки. Родители должны нам помогать, одним нам не справиться. И дети напрягли родителей.

Известие о спектакле у взрослых вызвало небывалый энтузиазм, и мои просьбы они воспринимали как приказы. Таким образом, что-то делали взрослые, что-то мы с детьми и вскоре три поросенка и крокодил были готовы, начались репетиции, чтобы никто не подсматривал, а таких желающих было много, репетировали мы в моем домике в тесноте, да не в обиде, сначала дети учили слова и песенки, потом движения, а потом я научила их обращаться с куклами. Дети были крайне дисциплинированными и исполнительными. А артистизм у них был в крови, я не уставала восхищаться ими, а они мной.

Мы нарисовали огромные плакаты, что такого-то числа состоится кукольное представление «Три поросенка и крокодил» в таком-то месте, вход бесплатный, но желающие посмотреть спектакль должны самостоятельно обеспечить себе сидячее место, в скобках – «приносите с собой стул». До премьеры оставалась неделя, когда случилось одно незначительное происшествие.

Рано утром я стояла за прилавком с куклой на руке, Фаробундо подремывал в кресле, мы поджидали покупателей. Они только-только одиночками стали появляться, самые ранние пташки. Я обычно к таким не цеплялась, для Пепы-2 требовалась аудитория. И вдруг я заметила необычную девушку, она шла между рядов, внимательно разглядывая товар на прилавках, иногда спрашивала цену, но в торговлю с продавцом не вступала, либо покупала молча, либо шла дальше. Ее сопровождали двое мужчин, один молодой, высокий и крепкий, второй низкорослый и какой-то испуганный. Троица была явно не из местных. Но не это привлекло мое внимание. Потому что на рынке последнее время приезжие уже не были странным явлением. Много приезжало оптовых покупателей даже из главной Корунды, потому что продукты в метрополии сильно подорожали, а корундцы не жалели потратить несколько часов на дорогу, чтобы приобрести свежих и дешевых овощей. Но эта троица была странной, одеты они были очень просто, но одежда была какая-то очень новая, как только что купленная, не «отфактуренная», как сказали бы в театре.

Мне захотелось их разглядеть получше, и я, взяв в руку луковку покрасивее, заголосила:

– Пепа, Пепа! Это я, лучок Чиполлино, посмотри, какая красивая сеньорита, глаза ее, как бездонные озера, губы, как лепестки роз, волосы, словно черные реки. Познакомь меня с ней, Пепа, познакомь.

– Отстань, дурачок Чиполлино, неприлично приставать к незнакомым сеньоритам!

«Незнакомая сеньорита» уже с удивлением смотрела на наш прилавок.

– Пепа, Пепа, я такой молодой, такой крепкий и сочный, витамины бурлят во мне. Я влюбился в эту сеньориту. Что мне делать, что мне делать?

– Что ему делать? – обратилась я уже к незнакомке, которая смотрела на нас округлившимися от удивления глазами. – Страдать, дурачок. В такую красивую сеньориту наверняка все влюбляются! – Девушка засмеялась и подошла к нам.

– Я не сеньорита, лучок, я сеньора! – сказала она с улыбкой.

– Это неважно, прекрасная сеньора. Я молю о двух вещах – узнать ваше имя, чтобы я мог молча повторять его!

– Катарина!

– Какое красивое имя. Оно годится для баллад и стихов! И вторая моя просьба – возьмите меня в свои прекрасные руки!

Сеньора Катарина взяла луковку и, смеясь, поцеловала:

– Вот тебе за хорошие слова в начале дня, ты меня развеселил!

Тут вступила Пепа-2:

– Нет, сеньора Катарина, оставьте этого дурачка себе. А то он так начнет страдать, когда вы уйдете, что сгниет и испортит мне весь товар!

– С удовольствием! – сказала Катарина и опустила луковку в карман юбки.

– Педро! Хосе! – позвала она своих спутников. – Я нашла лучшую торговку на рынке с лучшими овощами! Покупаем все! – Я оглянулась на Фаро, его в кресле не было, и нигде поблизости – тоже.

– Сеньора Катарина! Я, к сожалению, все продать не могу, – сказала я своим голосом. – Только вот эту часть! Остальные овощи ждут постоянных покупателей!

– Не беда! Берем все, что отдаете! – И мужчины начали укладывать овощи в мешки. – Покажите мне вашу куклу.

Я протянула Пепу-2 девушке, та серьезно ее порассматривала и попыталась надеть на руку. Я помогла ей, перегнувшись через прилавок. Катарина порозовела от удовольствия, когда куколка на ее руке стала оживать – крутить головой, двигать ручками.

– Педро, смотри, у меня получается! – засмеялась она. Педро, молодой парень, оторвался от работы и восхищенно посмотрел на красавицу. В его взгляде было столько любви, что я поняла, что он-то как раз и есть сеньор сеньоры.

– Это ваш муж? – спросила я.

– Муж, муж, – закивала Пепа-2 головой, управляемая пальчиками Катарины.

– Похоже, он вас очень любит?

– Не жалуюсь. Хороший муж. Я его тоже очень люблю! – И Катарина подошла к парню, погладила его рукой куклы по голове, а потом коротко поцеловала в губы и звонко рассмеялась. Педро обнял красавицу жену, тоже засмеялся и сказал тихонько, но я услышала:

– Как же я счастлив, любимая, что снова услышал твой смех!

– Все готово! – прервал их третий человек по имени Хосе. Катарина с видимым сожалением стянула Пепу-2 с ладони и протянула мне.

– Нельзя ли у вас купить эту куколку? – с надеждой спросил Педро.

– Нет! – растерянно отказала я и, поняв, что он тоже расстроился, быстро начала говорить: – Сеньор Педро, это очень простая самодельная кукла. Здесь просто нет специальных магазинов, а в Корунде они наверняка имеются. И если вашей жене так хочется куклу, вы сможете ей купить много-много кукол, гораздо красивее, чем эта!

– Ну вот! – обрадовался Педро. – Съездим в Корунда-сити и накупим тебе кукол, каких только пожелаешь!

– Перестань, Педро! Дело, конечно, не в кукле, а в ее хозяйке. Вы идите, докупите нужные продукты, а мы немного поболтаем. – Мужчины ушли.

– Как вас зовут? – спросила она дружелюбно.

– Пепа.

– Вы, похоже, иностранка.

– Да, я из Голландии. Но тут заболела и потеряла память. Но местные жители не дали мне пропасть, и ныне я имею дом, работу и гражданство Соматэ.

– Работаете на рынке?

– О! У меня много работ! Помогаю одному сеньору на рынке, официанткой в кафе у Берналя, но основное мое занятие на ближайшее время – подготовка кукольного спектакля с местными ребятишками!

– Ой! Как это необычно и интересно!

– Необыкновенно интересно! Местные дети – чудо! Спектакль состоится через неделю, приходите, если сможете!

– Постараюсь. Вон и мои мужчины идут! Быстро они управились. Жалко! Я бы еще с вами поболтала. Вы очень приятная женщина.

– Спасибо, Катарина! Вы мне тоже симпатичны. Не могу покинуть рабочего места, хозяин куда-то делся. А то с удовольствием посидела бы с вами, попила кофейку!

– Я надеюсь, у нас еще будет такая возможность! Педро! – обратилась она к подошедшему мужу. – Мы забыли заплатить! – И она засмеялась. Педро вытащил несколько купюр и положил на полупустой прилавок. Я видела, что денег слишком много, и открыла было рот, чтобы сообщить об этом, но Педро поднял руку:

– Даже не спорь. Настроение моей жены стоит дороже!

– До свиданья, Катарина.

– До свиданья, Пепа!

– Удачного дня! – крикнула я в спины уже удаляющейся троицы, и они помахали мне в ответ. Я долго смотрела им вслед, непонятно почему, потом встряхнула головой и подумала, что надо искать Фаро, потому что свою часть я уже продала, и только в уме стала прикидывать, где он может быть, как услышала прямо за спиной:

– Что призадумалась?

Хозяин сидел в своем кресле как ни в чем не бывало, я хотела было поинтересоваться, куда это он испарился, но потом решила, что это неприлично.

– Да вот, все свое продала.

– Вижу! Что так быстро?

– Да оптовая покупательница попалась!

– Из Корунды?

– Не поняла. Но точно не местная. Симпатичная такая. Катарина. И муж у нее Педро. Обещали прийти на спектакль.

– Неужели?

Мне почему-то не понравилась его интонация, неприятная она была. Я потопталась еще за прилавком, спросила Фаро, как он себя чувствует, и, получив в ответ: «Сносно», – пошла к себе домой, до работы в кафе еще оставалось время.

Дел у меня было по горло. Предстоящий спектакль требовал постоянных доделок и улучшения кукол. Но больше всего у меня болела голова о ширме и освещении. Спектакль я назначила на восемь вечера, в это время уже было темновато, я подумывала о факелах, но сильно беспокоилась о технике безопасности: открытый огонь и дети – вещи несовместимые. Решила попросить Фаро и Берналя включить фары мотоцикла и фургона, но и это, конечно, был не выход. Выход нашелся совершенно неожиданно, помощь пришла оттуда, откуда я совершенно не ждала.

Ночью меня посетил Серхио. В дверь вежливо постучали, я уже валялась в постели и пыталась заснуть, но, как всегда перед премьерой, сон перестал дружить со мной, мысли обо всяких мелочах и неожиданностях, которые могли случиться во время представления, гоняли по кругу, и я даже обрадовалась, когда услышала стук, подумала – Кончита, ей иногда не спалось, и она прибегала ко мне покурить.

– Входи! – крикнула я безбоязненно, и вошел мужчина.

У меня горела слабая настольная лампочка, и в полумраке я не признала вошедшего. Испугалась, хотела закричать, но он приложил указательный палец к губам и сказал: «Тихо!» И я онемела, потому что сразу узнала голос. Он бесшумно переместился к стулу и без приглашения уселся.

Я натянула простыню до подбородка, потому что была в маленькой ночной рубашке.

– Здравствуй, Пепа Ванхох, гражданка Долины Соматэ. Не ждала? – Глаза его поблескивали в полумраке, а голос был как раньше, все с той же насмешливо-веселой интонацией. Мне стало почему-то очень жарко под простыней.

– Тебя – нет. Но кого-то из ваших поджидала, не могли же вы на меня плюнуть. Конечно, иногда такие мечты меня посещали, но я хоть и чокнутая, но не настолько, чтобы поверить в них.

– Ах, Пепа Ванхох, неужели ты не рада меня видеть?

– Рада, – ответила я, и это было правдой. Он засмеялся. – Только ты рановато появился, командир. Видишь, волосы еще не выросли, – я стянула простыню, а потом и вовсе вылезла из постели. – Подвига не свершила. Так что могу предложить только чаю.

– Не откажусь!

Я завозилась у своей небольшой кухоньки, разместившейся в одном из углов моего дома.

– Я пришел тебя похвалить, с первой частью задания ты справилась отлично, – сказал он мне в спину.

– Значит, будет вторая?

– Обязательно.

– Что я должна делать?

– Пока ничего. Живи как живешь, у тебя это неплохо получается.

Чай был готов, и я поставила на столик две чашки. Серхио положил сахар и начал аккуратно размешивать его ложечкой.

– Если я выполню задание, вы отпустите меня?

– Отпустим? – удивился Серхио. – А куда тебя отпускать? Разве тебе здесь плохо? У тебя появились друзья, почитатели даже, собственный дом и работа. Что еще человеку надо для счастья?

– Свобода!

– Свобода нужна не только тебе, но и всей нашей стране. А ты же полюбила нашу страну?

– Да. У вас очень хорошая страна.

– Ну вот! А что тебе делать в твоей скучной дождливой Голландии? Или ты что-то или кого-то вспомнила?

– Нет!

– Слишком быстро ответила, – засмеялся Серхио. Хорошо, что в комнате был полумрак, и он не увидел, как я покраснела. – Кстати, я принес тебе подарочек, – он протянул мне толстую книгу.

Я взяла ее и прочитала название:

– Испано-голландский словарь.

– Может, это подстегнет твою память, Пепа!

Я взглянула ему прямо в глаза, и очень мне захотелось запустить этим словарем в его довольную рожу, но вместо этого я злобно заявила:

– Какой же ты противный. Я тебя разлюбила. Проваливай.

Он только засмеялся. Мне стало совсем хреново от собственной беспомощности, я плюхнулась на кровать, отвернулась к стене и натянула простыню на голову.

– Ну-ну, я ухожу, не злись, тебе надо беречь силы для спектакля. Кстати, весь город взбудоражен, и товарищи одобряют твою затею. Может быть, нужна помощь?

– Еще как нужна! – Я вскочила с кровати, разом забыв обо всех обидах и тревогах. – Мне просто необходима бархатная ширма и хотя бы пять фонарей!

– Объясни конкретно!

Я схватила листок бумаги и торопливо начала объяснять и записывать размеры. Серхио внимательно слушал. Взял листок с моими записями.

– За день до спектакля все это у тебя будет.

– Спасибо!

– Удачи!

– До свидания!

Он вышел. А через несколько секунд я тоже выскочила на улицу. Было темно.

– Ты уже ушел?

– Нет! – Ответ прозвучал откуда-то из-под деревьев, и я быстро пошла на голос.

Глаза мои не привыкли к темноте, я ничего не видела, но куда идти знала хорошо, и шла быстро и смело. В результате просто-напросто наткнулась на него.

– Ой! – сказала я от неожиданности, а его руки вдруг обвились вокруг меня и прижали к себе. Я вздрогнула.

– Серхио! Если ты обо мне что-то знаешь, не можешь ли ты сообщить моим друзьям, что я живая, если у меня, конечно, есть друзья.

– А родители?

– Родителей, похоже, нет.

Он помолчал, а потом поцеловал меня в губы. Я ответила так горячо и бурно, что самой стало стыдно. Потом отошла, передернулась, как собачонка, и сказала:

– Уходи, а то я тебя изнасилую.

Но его, похоже, уже не было. Растворился в темноте.

Часть третья

Лунг

«Камино Хусто» не подвела. За день до спектакля приехал грузовичок с четырьмя молчаливыми индейцами, и под моим руководством они натянули прекрасную черную ширму и установили фонари. Почему-то никто меня не спросил, что это за люди и с чего вдруг они беспрекословно выполняют мои указания. Хотя смотреть на последние приготовления к спектаклю собралось много любопытных. Они восхищенно глазели на черный бархат, но я поставила табличку с надписью «Не подходить. Опасно!» и обозначила колышками черту, за которую посторонним никак нельзя. Мои юные артисты поднимали такой крик, если кто-то хотя бы приближался к пограничной линии, что нарушитель испуганно отскакивал.

Все мы, конечно, очень волновались и ни о чем, кроме спектакля, думать не могли.

И наконец настал вечер премьеры. Народу собралось видимо-невидимо. И уже по шуму перед началом я поняла, что все будет хорошо – очень уж благожелательно были настроены зрители. Аплодисменты раздались, как только заиграла музыка и осветились наши нехитрые декорации, а уж когда появились поросята – вообще воцарилось безумие.

Мы никак не могли начать говорить – зрители так хохотали, хлопали в ладоши и топали ногами, что в принципе можно было уже дальше и не играть.

Мои маленькие артисты совсем растерялись и чуть не плача глядели на меня.

– Все отлично, пусть побесятся, только говорите чуть громче и медленнее, чем на репетициях, – успокоила я, и они закивали.

Ну что сказать? Вместо тридцати минут спектакль длился полтора часа. Потому что зрители все время вмешивались в действие. Как только заговорил первый поросенок – раздался душераздирающий женский вопль:

– Маноло! Люди, это мой сын Маноло! Ему восемь лет! И все стали дружно орать:

– Маноло молодец! Отличный пацан!

Мамаша Наф-Нафа разрыдалась от гордости за сына и закричала:

– Сыночек! Я здесь! Твоя мама видит тебя!

Бедный Наф-Наф не выдержал и заорал сердито:

– Мама! Замолчи, ты нам мешаешь!

– Молчу, молчу, сыночек! – и весь остаток спектакля она сидела тихо.

Родственники других поросят оказались не менее чувствительными, и когда узнавали голоса своих детей, начиналась вакханалия родительской любви. Поросята уже не стеснялись сердито покрикивать на счастливых родственников.

Еле-еле мы доползли до строительства домов. Тут нас замучили советами, отличились мужчины. Двое даже поссорились – выдержит дом из тростника порыв ветра или нет. Опять пришлось призывать зрителей к порядку. Мы за своей ширмой успокоились и развеселились – поняли, что успех уже в кармане и зрительный зал хоть и беспокойный, но управляемый.

Крокодила играли сразу трое, он был очень большой. Голову со страшной пастью держала я, туловище поддерживал крепкий паренек по прозвищу Чика, хвостом работала бойкая девочка десяти лет по имени Ракель.

Озвучивала крокодила я сама, почему-то мне пришло в голову, что раз у него такая огромная пасть, говорить он должен, растягивая слова. Наши невменяемые от чувств зрители решили, что это американский акцент, и как только Крокодил произнес свои первые слова, все с ненавистью закричали: «Гринго! Гринго!» – и в куклу полетела всякая гадость. Я испугалась, что испортят нашу драгоценную ширму, и резко заявила, что если хулиганство не прекратится, спектакль будет остановлен.

Зрители присмирели, и слава богу! Дальше действо сопровождалось либо криками и аплодисментами, либо звенящей тишиной, когда очередной поросенок попадал в опасную ситуацию.

Мы все-таки сумели увлечь зрителей, и более благодарного зала придумать было нельзя. Взрослые реагировали абсолютно как дети – так же испуганно вскрикивали, а женщины даже плакали, когда рушился очередной домик, кричали: «Беги! Беги!», правда, раздавались и другие советы: «Позови друзей, сыночек! Залезь на дерево! Эта тварь не умеет лазить по деревьям!» Но это все равно уже были правильные, нужные нам реакции.

И когда, наконец, проклятый Крокодил-Гринго лопнул от натуги, а поросята спели заключительную песенку победы, началось такое ликование, что я подумала, будто начался ураган, такой стоял шум, даже кто-то пострелял в воздух в честь победы.

Мы аккуратно сложили кукол и вышли на поклоны. Слава богу, я вывела ребят подальше от ширмы, а то бы ее непременно снесли. Родители кинулись с поцелуями и объятиями к своим гениальным детям. «Зал» рукоплескал стоя, и родители маленьких актеров кланялись вместе со своими детьми и плакали от счастья.

Постепенно все переместились в ближайшие кафе и гомонили уже там. Моей ширме уже ничего не угрожало, и я пошла домой перевести дух. Но как только я плюхнулась на кровать, в дверь вежливо постучали.

– Войдите! – крикнула я. Дверь открылась, и вошла красавица Катарина с большим букетом белых роз. Я ужасно обрадовалась.

– Катарина! Какие чудесные цветы!

– Это вам. Хозяйка сказала, что в Европе артистам принято дарить цветы после спектакля, и велела нарезать в саду самых красивых! – с этими словами она вручила мне букет.

Розы были огромные белые, и пахли божественно. Почему-то этот знак внимания так тронул меня, что захотелось плакать. Чтобы как-то отвлечься, я засуетилась и затараторила:

– Присаживайся. Хочешь чаю, кофе? У меня все есть. Только вазы нет, чтобы поставить эти чудесные цветы. Ничего, эту ночь постоят в ведре, а уж завтра что-нибудь придумаю. Ты была на спектакле?

– Да, мы с Педро приехали посмотреть.

– Ну и как, понравилось?

– Вы – волшебница. Я плакала и смеялась, и жалела только об одном – что не все дети могут видеть это чудо!

– Так у тебя есть дети, Катарина?

– О, нет! Я имела в виду детей моей хозяйки.

– А почему же ты не взяла их с собой?

– Мы живем далеко, и дети эти не совсем обычные.

– Болеют?

– Можно и так сказать, – и Катарина заторопилась: – Нам нужно ехать. Педро тоже в восторге. Можно я вас поцелую?

– Конечно, только почему ты стала говорить мне «вы»? Давай опять на «ты».

– Нет, сеньора Пепа. Мое уважение и восхищение не позволит мне больше говорить вам «ты», несмотря на вашу молодость.

Мы искренне расцеловались, Катарина пошла к двери и уже на пороге спросила:

– Я слышала, что вы из Голландии, это так?

Почему-то мне не хотелось врать, и я ответила:

– Один Бог знает, откуда и зачем меня сюда занесло!

– Бог просто так ничего не делает.

– С этим я согласна.

– Вы верующая?

– Да. Христианка.

Я почувствовала, что Катарина обрадовалась моему ответу, хотя внешне ничем этого не показала, только кивнула будто в ответ на свои мысли, попрощалась и ушла.

На столе остались лежать роскошные белые розы, и я отправилась в кафе поискать для них какую-нибудь подходящую посудину.

Шум и гам в кафе стояли невероятные. Все столики был заняты, некоторые сидели на своих стульях, а то и просто на земле. То же творилось и в соседних кафе.

Кончиту я поймала на кухне.

– Народу – тьма! Не успеваем обслуживать! – радостно сообщила мне она и даже не поняла, о чем я ее прошу, только махнула рукой – мол, не отвлекай, сама разбирайся, и убежала с подносом, уставленным всякими сладостями.

Я отыскала пластмассовое ведро, набрала воды, пошла домой, стараясь не привлекать к себе внимания. Лишь на секунду остановилась посмотреть на веселых возбужденных людей, обсуждавших спектакль, и гордость в эту самую секунду пронзила мое сердце – это моя работа принесла людям радость и веселье. Но мне к ним не хотелось, хотя я их всех и любила – этих благодарнейших зрителей, хотелось побыть одной, и я потопала к домику.

Поставила цветы в ведро, полюбовалась ими, умылась и легла спать. И мне опять приснились мертвецы Мейры – ее сестры и подружки. Они опять хохотали, хлопали в ладоши и пели песенку поросят. Они что-то говорили мне, но так быстро и вразнобой, что я не поняла ни слова. Я просила их передать привет Антонио и спросить его, понравился ли ему спектакль, но они меня не слушали и продолжали трещать. Я устала от них и проснулась.

Башка болела. Это меня испугало, потому что в последнее время я почти забыла про боль.

Солнце еще не встало, но было светло. Я умылась и от нечего делать взялась зарисовывать снившихся мне женщин, их трескотня еще стояла в ушах. Нормально получилось, похоже. Я осталась так довольна результатом, что у меня прошла голова, да и трескотня в ушах умолкла, и можно было вновь слышать тишину и пение птиц. Совсем развеселившись, я сварила себе кофе и села на крылечке наслаждаться напитком, хорошим настроением и восходом солнца.

И вдруг увидела направляющегося ко мне Фаро. Это было неожиданно: значит, он ночевал здесь, а следовательно, был на вчерашнем представлении.

– Доброе утро, Пепа! Не угостишь старика кофейком? – Во-первых, вы не старик, – засмеялась я, – вы еще хоть куда. Во-вторых, конечно, угощу, с превеликой радостью. В-третьих, предупреждаю, что мой кофе не самый лучший в мире.

– Сойдет, – махнул он рукой, и я заторопилась исполнить просьбу.

Когда очередная порция была готова, мы торжественно уселись на крыльце и молча начали пить. Конечно, меня разрывало от любопытства – хотелось узнать, как ему спектакль, но он бесконечно долго пил кофе, и я не нарывалась. Наконец допил, поставил рядом с собой пустую чашку и заявил:

– Торговать сегодня нечем, товара нет. Объявляю выходной, поехали ко мне.

– Но… – попыталась я было возразить.

– Никаких «но», надо тебе смываться на сегодня, а то уморят восторгами и благодарностью, наши люди такие.

Волна удовольствия от его слов пробежала по всему моему организму. Он встал, я тоже, и не удержалась, спросила:

– А вам-то самому понравилось?

Он с очень серьезным видом обнял меня, поцеловал и сказал:

– Я гордился тобой.

Это было так пафосно, что напомнило мне хроники, где советское правительство встречает первых космонавтов, и я расхохоталась. Он тоже засмеялся и сказал:

– Нет, все-таки ты дурочка. Все бы хи-хи да ха-ха. Собирайся, пока народ не зашевелился.

Собралась я за минуту, мы уселись на его старого «железного коня» и понеслись в Гуландос.

В деревне день пролетел как бабочка – красиво, легко и быстро. Событие было только одно – я наведалась к Мейре. Причем дважды: первый раз – как только приехали – бабка сидела, как изваяние на своей скамеечке у тлеющего костерка, и похрапывала. Я побродила рядышком, но она и не думала просыпаться, и пришлось мне убраться восвояси. А второй раз – уже ближе к вечеру. Тогда меня ожидал более теплый прием. Мейра заулыбалась во все свои два зуба и начала похлопывать себя по коленям.

– Девчоночка пришла, ай да девчоночка! Иди скорей сюда, рассказывай, что ты там учудила?

– Кашу сварить? – предложила я.

– Не откажусь. Только свою давай, жидкую.

Я начала хлопотать и попутно рассказывала про спектакль. Старуха перебивала меня на каждом слове, ее интересовало все, например, я долго рассказывала ей про ширму – какие столбы, как поставили, сколько их, что за материал, сколько его ушло. На каждый мой ответ она восхищенно цокала языком, но откуда взялся этот самый бархат, не спросила.

Я подробно описала и кукол, и ребятишек-артистов, даже спела песню поросят и рассказала два раза саму сказку.

Любопытство Мейры было ненасытным. Так что под ее вопросы и мои ответы я успела и кашу сварить, и съесть ее, и запить чаем.

Очень бабушка осталась довольна.

– Ну вот, другое дело, теперь все поняла, а то эти трещотки совсем запутали. Все у них в одну кучу – куклы, люди, взрослые, дети, наряды, сплетни. Поняла только, что что-то совсем необычное, а что – совсем не поняла. Слава богу, ты рассказала.

И Мейра долго качала головой, пытаясь переварить услышанное. Я поняла, что ни одного спектакля в своей долгой жизни она не видела. Потом я протянула ей новую коробочку с леденцами.

– Ой, спасибо! А то те-то берегу, открою коробочку, полюбуюсь, ну, может, возьму один сладкий камешек, не выдержу и уберу коробочку с глаз долой. Где у нас в деревне такое чудо раздобудешь!

– Бабушка Мейра, да не глядите вы на них, ешьте. Если не я, то Фаро еще вам привезет!

– Нет, старухам не положено ничего просить. А то так недолго и разбаловаться. Что заслужила своей жизнью, то и получаешь. Кормят меня, поят, моют, дом убирают – чего мне еще надо? А что скучно – меня мертвецы так развлекают, что иной раз и прогнать их хочется…

– Эти? – спросила я и протянула листочки.

Бабка так долго молча и неподвижно рассматривала первый рисунок, что я уж решила, будто она заснула с открытыми глазами. Не знаю, сколько времени прошло, пока она взялась за второй рисунок.

Поняв, что оценки своим художествам не получу, я вытянулась прямо на земле, наслаждаясь лучами мягкого закатного солнца, и закрыла глаза. Нежилась я, нежилась, да и задремала. Ничего мне не снилось, так – какие-то красивые картинки сменяли одна другую. Картинки не относились ни к нынешней моей жизни, ни к прошлой. Красивый дворец, богатые комнаты и залы, гобелены, хрусталь – музей какой-то.

Как только я пытаюсь получше рассмотреть огромную диковинную вазу на полу, она исчезает, и появляется бронзовая фигурка оленя, не успею я восхититься тонкой работой, с которой сделана антикварная вещица, как моему взору представляется шелковое покрывало с затейливым орнаментом на большой кровати. Калейдоскоп красивых вещей менялся так быстро, что я начала раздражаться и поэтому даже обрадовалась, когда услышала голос Мейры:

– Где же ты этому научилась?

Я как раз пыталась рассмотреть мраморную многофигурную подставку для письменных принадлежностей, которая медленно расплывалась, и ответила автоматически:

– Так в студии при кукольном театре были уроки рисунка. – Открыла глаза и встретилась с пронзительным взглядом старухи. – Надо же! Бабушка Мейра, столько лет вам, а зрение отличное!

– У нас в роду у всех глаза сильные были. Мы же от Большого Орла.

– Я хочу писать, – выдала я второй раз кряду правдивую информацию о себе и спринтером понеслась в ближайшие кусты.

Кстати, еле добежала. Справив нужду, подумала: «Вот что значит – описаться от страха». Потом, продолжая сидеть в кустах, стала размышлять, как поступить дальше. Пописать-то я пописала, но страх не прошел. Что же делать? Сказать, что вспомнила о себе кое-что, или… «Или» никак не придумывалось. Полная засада.

Я уныло вылезла из кустов, потому что сидеть там дальше было просто неприлично, и поплелась к Мейре.

Та никак не отреагировала на мое длительное отсутствие, все еще разглядывала мои злосчастные рисуночки.

– Даже не знаю, что с ними делать, – сказала наконец она.

– Не понравились?

– Очень понравились. Особенно Вавула. – Старуха положила поверх остальных изображение самой молодой и маленькой девушки. – Ей-богу, лучше, чем в жизни. Такая аккуратная, чистенькая. Так-то она всегда растрепой ходила, – и Мейра засмеялась. – Да и Хора – красавица. Подружка моя. Потом-то она исхудала и сгорбилась… Да… С мужем ей не повезло, лентяй оказался. А я говорила – не ходи за него, одумайся! Куда там! Больно лицом хорош был, Хоре весь ум его сладкое личико отшибло. Тебе тоже небось красавцы нравятся?

И в моей башке мелькнул образ Серхио.

– Да, – ответила я и залилась краской.

– Вот, – старуха сердито взмахнула рукой. – Такая же дурочка, как Хора. Чего от них, от красавцев, хорошего ждать? Они себя очень любят, больше, чем других. И все под себя подгребают. Весь век на него вкалывать будешь.

Я передернулась от такой перспективы, в моей ситуации она была просто чудовищной, весь век вкалывать на начальника безопасности «Камина Хусто».

– Брось его, пока не поздно, – посоветовала мне Мейра. – Тем более сама ты неказистая, тебе кого-нибудь попроще надо. А то твой красавчик из тебя такую же размазню сделает, которую ты мне готовишь и кашей называешь.

– Вам же нравится! – возмутилась я.

– Сейчас нравится, когда зубов нет. А так каша должна быть твердой, хрустеть должна.

– Знаете что, уважаемая сеньора Мейра, может, я и не такая красавица, как Хора, но у себя на Родине я уродиной не считалась!

– Вот и езжай к себе, а здесь нечего голову любовью забивать, ни к чему хорошему это не приведет.

И мы уставились друг на друга. Она, конечно, победила в поединке взглядов, куда мне до потомков Большого Орла. Я отвернулась и заплакала. Бабку как подменили.

– Иди сюда, – ласково позвала она.

Я подошла, присела рядом, она положила мою голову к себе на колени и начала, как в первую встречу, поглаживать меня по ежику.

– Не реви. Рисунки твои хорошие. Просто у нас не принято людей рисовать. Опасно. Вдруг рисунок с лицом человека попадет в недобрые руки? Эти руки что угодно с рисунком сделать могут и навредить изображенному.

– И мертвецам?

– Про мертвецов не знаю, надо будет спросить у них. А ты чего их вообще нарисовала?

– Приснились. Хотела вам приятное сделать.

– Спасибо. Мне и впрямь приятно было на них посмотреть. Но живых не рисуй.

– Не буду.

Все расстройства и разочарования мои прошли. Мы снова, если так можно сказать, дружили с Мейрой, и я осмелилась спросить:

– Бабушка Мейра, а почему вам снятся только сестры и подружки? У вас что – мужа не было?

– Почему не было? Был. Хороший муж, я за вдовца пошла, у него уже двое детей было, жена родами умерла. Он, конечно, постарше был и не красавец, но я видела, как они с женой жили, и все мечтала, вот бы и мне такого мужа – тихий, спокойный, умный. Жена не разродилась, год вдовел, а я все рядышком крутилась – помогала. Вот тогда ко мне первый раз мертвец пришел – жена его покойная, пришла с сыночком нерожденным и сама сказала: «Иди замуж за Чоли. Трудно ему одному. Хорошо жить будете». Добрая женщина была. Я послушалась ее и сама Чоли предложила пожениться. Всем бы такого мужа, как мой Чоли. Уважал меня, заботился обо мне и детях, ласковый был…

– Значит, у вас и дети были?

– А как же. Много детей было, уж и не припомню сколько, и внуков, и правнуков…

– И где же они?

– Да поумирали все.

– Как это?

– Да обыкновенно. У нас вообще долго не жили, то болезни, то голод, то война. Все ушли. Одна я здесь кукую.

– А что же, дети и муж к вам не ходят?

– Сейчас не ходят. Сейчас только подружки и сестренки из молодости. Веселят меня непоседы. Правильно рассудили, я уж сама старая да немощная, что мне печаль-то вспоминать, да по родным грустить, все одно скоро встретимся. Мертвецы – они мудрые, они не ошибаются.

– А зачем твои подружки мне приснились?

– Так говорю, непоседы и озорницы, до всего им дело, – она опять стала разглядывать рисунки. – Понравилась ты им. Ничего у меня и у них не просишь.

– А чего же мне просить-то? – удивилась я.

Мейра засмеялась:

– Вот за это и понравилась, простая душа. Даже не понимаешь, о чем мертвецов попросить можно!

Она продолжала смеяться, как будто ничего смешнее в жизни своей не слышала.

Я похлопала-похлопала глазами и тоже расхохоталась.

– Ладно, пойду, спасибо за рассказы, бабушка Мейра. Буду к вам наведываться, если не возражаете.

– Приходи, приходи. Я тебе рада. Вон какая ты потешная, рисунки твои сохраню пока, полюбуюсь. Но больше никого не рисуй, а будут мои безобразницы одолевать, ты им пригрози, что мне пожалуешься. Они меня с молодости побаивались.

– Да я не против, пусть приходят, они симпатичные, мне нравятся.

Действительно, пусть уж лучше мне сняться веселые молодые женщины, чем какая-нибудь гадость. И в отличном настроении я побежала к Фаро.

После удачного ужина, который снова был рыбным, я пристала к Фаро с расспросами, верит ли он, что к Мейре приходят мертвецы. Он ответил не задумываясь:

– Конечно, верю. А чего им не приходить? Местные индейцы своих умерших очень почитают. У них самый большой праздник – День мертвых. Только чужих на эти праздники они не пускают, собираются кланами и уходят каждый в свою пещеру.

– В пещеру?

– Да здесь все горы с каким-нибудь своим секретом, то туннели бесконечные, то пещеры, напичканные всякими непонятными истуканами – изваяния там, арки, внутренние реки, да еще черт знает что.

– Остатки древней цивилизации?

– Они называют их дворцами мертвецов. И двери этих дворцов открываются один раз в году – в праздник мертвых.

– А в другие дни?

– В другие дни туда никто не ходит, для индейцев это закон.

– А для остальных?

– Ну, во-первых, индейцы о пещерах помалкивают, а о ходах к ним и подавно, а во-вторых, я было сунулся в одну, не от любопытства, по военному делу, хотел разораться, что да как. Не много разведать удалось… Задыхаться начал. Кислорода там очень мало. Красиво, а рассмотреть не получилось, голова кружится, грудь дерет, товарищ мой вообще рухнул… Уж не помню как и выбирались. Очнулись на солнышке полудохлые. Так что с мертвецами шутки лучше не шутить. Сказано – нельзя, значит – нельзя. Но они нам и помогли, недоумышам…

– А зачем помогли? Какое им дело-то?

– Не хотят чужаков на своей земле. Это все знают. Еще когда белые Корунду завоевывали, сунулись сюда – да быстро убрались.

– Почему?

– Помирать стали не пойми от чего.

– И никто даже не объяснил, от чего умирали?

– Ну объяснения-то нашли. Вон за окном куст растет, видишь? Называется – смерть европейцу. Ядовитый вроде. Аллергию вызывает.

У меня после этого заявления запершило в горле, и я начала кашлять.

Фаро захохотал. Дал мне воды и приказал:

– А ну, перестань!

Я, надо сказать, сразу перестала.

– Что же вы его не уничтожите, сеньор Фаро?

– А зачем? Куст красивый, цветочки маленькие, пахнут приятно, а потом ягодки такие кисленькие, варенье из них очень вкусное. Сам-то я не варю, а Кина иногда угощает. Так что куст здесь ни при чем. Просто мертвые не хотят сюда пускать никого. Это их земля.

– А как же вы?

– Во-первых, я тоже с индейской кровью, правда, сильно разбавленной. Во-вторых, я эту землю защищал. А в-третьих, еще неизвестно, на сколько меня сюда мертвецы погостить пустили. Пока вроде ладим.

– Что-то мне страшно после ваших речей.

– Э! Тебе-то чего бояться, если ты с Мейрой сдружилась. Она у нас главная по мертвецам. Когда надо будет убираться – подскажет, даст знак. Так что живи на здоровье.

Ночью мне впервые приснился Ежовск: дом, театр, Манечка, тетя Люся, Клава Козина. Проснулась я бодрая в нормальном настроении, но долго лежала и думала: к чему этот сон. Может быть, у меня начинается ностальгия? Я прислушалась к своим эмоциям. Нет. На Родину меня не тянуло, некое беспокойство вызывали судьба театра и моя ответственность перед Антоном Хуановичем, поручившим мне его сохранить. Но что я могу сделать в сепаратистской Долине для кукольного театра в Ежовске? Я так долго думала над этим, что Фаро пришлось стучать мне в дверь с призывом просыпаться и поспешать.

За столик в кафе «У Берналя» я села, окруженная двойным кольцом благодарных зрителей, и передо мной стояло чашек пятнадцать кофе.

Еще мне подарили кучу прекрасных подарков: вышитые салфеточки, маленькие корзиночки, домашние пироги, самодельные покрывала самого разного назначения и другие вещицы, применения которых я не знала.

Минут пять я кайфовала и восхищалась собой мол, надо же, какая я расчудесная, талантливая и великая, а потом мне стало стыдно.

Лица у женщин были такие открытые и наивные, они так искренне благодарили меня за своих детишек и готовы были все для меня сделать – предлагали убираться в моем домишке, готовить для меня специальную еду, потому что узнали, что «у сеньоры Пепы болит живот от их обычной еды», звали пожить в их домах или свозить в «красивые места». А я была агентом «Камина Хусто» и блестяще выполнила задание – «внедрилась».

Мне дико захотелось опять стать Светланой Хохряковой и вернуться в Ежовск. Горло сдавило спазмом, и чтобы не разрыдаться, я начала поглощать кофе чашку за чашкой. Народ примолк и облегченно вздохнул, только когда я остановилась после шестой порции крепчайшего кофе, потому что меня замутило.

Я попросила у Кончиты воды, выдула всю бутылку, немного пришла в себя и заговорила:

– Мои дорогие сеньоры, я очень благодарна за вашу любовь, но, пожалуйста, больше ничего не дарите и не хвалите, на меня это плохо действует. Вспомните – еще недавно я была сумасшедшей, думаю, что болезнь притихла, но не ушла. Эмоциональные всплески мне вредны.

Женщины расстроились, повесили головы, завздыхали, но не разошлись.

Одна робко произнесла:

– Ну нет так нет.

Это была мама Ракель – хвоста крокодила.

– Что – нет, сеньора мама Ракель? – нелепо построила я фразу.

– Мы-то пришли просить вас повторить спектакль. Многие не видели, да и мы не успели насладиться как следует. Ракель плачет – так скучает по вашим занятиям… Но если здоровье сеньоры не позволяет…

– Позволяет! – радостно заорала я. – Будем играть, сколько хотите, а потом новый поставим, еще лучше!

И тут воцарилась всеобщая радость. Появились дети-артисты, которые, видимо, прятались в ожидании важного решения, завизжали от восторга, запрыгали вокруг, и все мои духовные терзания сразу испарились, потому что я занялась привычным делом.

– Мой домик слишком мал для хранения кукол и декораций, поэтому не могли бы вы попросить мужчин построить длинный сарай?

– Построят, что скажете, сеньора Пепа! А мы можем помочь с шитьем!

– Нет, главное – сарай. С остальным мы справимся!

Так началась изумительная жизнь. Рано утром я торговала с Фаробундо овощами, причем Пепа-2 отдыхала, потом Фаро оставался за прилавком, а я шла руководить строительством сарая, потом обед и отдых, а после прибегали ребятишки. Я занималась с ними. Мы даже готовились делать настоящих кукол из папье-маше, а пока лепили из пластилина что кому вздумается. Потом репетиции «Поросят» и вечером – представление. Оно проходило с неизменным успехом. Все были довольны и счастливы.

Владелицы кафе меня просто обожали, потому что после спектакля зрители неизменно усаживались за столики посудачить.

Приехала из деревни Теа с Берналито. Оба были как с картины – красивые, счастливые, здоровые. Старший Берналь пытался казаться строгим и деловым, но каждую свободную секунду бежал к малышу. Это было трогательно и забавно.

Теа посмеивалась:

– Плохой из него теперь работник.

Я побаивалась, что он начнет подсылать ко мне новых беременных, но этого не случилось.

У меня потихоньку скапливались деньжата: немного от торговли, немного от родителей детишек, с которыми я занималась, – они давали, а я не отказывалась – и большая часть от владельцев кафе, которым я обеспечивала вечернюю заполняемость их заведений.

До билета в Голландию было, конечно, далеко, но я уже запросто могла добраться до посольства в Корунда-Сити. Это чисто теоретически, конечно. А на практике я не была уверена, что хочу возвращаться на Родину.

Совершенно не понимала, что меня может там ждать. В местных газетах ни слова не писали о России, как будто и не было такой страны вовсе.

Америка, Корунда, Долина Соматэ. Ситуация обостряется, Корунда ввергнута правлением Хуана-болвана в хаос, сам президент прячется и от своих, и от американцев в какой-то секретной резиденции и т. д. и т. п. Так что и в Корунду соваться страшновато, если даже допустить, что «Камина Хусто» забыла про меня.

Ничего я придумать не могла и продолжала жить своей новой жизнью, которая мне в общем-то нравилась.

Сарай достроили, внутри все было так, как мне хотелось. Места для хранения кукол и реквизита, длинные столы для занятий и площадка для репетиций. Дети мечтали о новом спектакле, и я стала подумывать о «Буратино», но уже с настоящими тростевыми куклами.

Работа предстояла долгая и серьезная, но я была к ней готова и даже рада. Чтобы не ломать голову о своей дальнейшей жизни, решила жить сегодняшним днем, а там – будь что будет. Но на самом деле я так не умею. Не привыкла, чтобы все спокойно и благополучно. Меня потихоньку стала грызть гордыня, очнулась я, только когда стала ощущать себя чуть ли не Матерью Терезой, которая облагодетельствовала местное население.

Милые добрые люди, изголодавшиеся по нормальным радостям, и счастливые родители, гордые тем, что их детишки «занимаются на артистов», так уважительно ко мне относились, что я немного сбрендила и стала поглядывать на всех снисходительно.

Однажды, когда Кончита в кафе не сразу бросилась ко мне, а задержалась с другими клиентами, я раздраженно встала, обиженная ушла в свой домик и стала там материться. Видно, я делала это вслух и по-русски, потому что у Кончиты, возникшей в дверях с подносом, на котором стояла чашка кофе, были круглые от изумления глаза:

– Ты вспомнила голландский? Память возвращается? Я не знала, что врать.

– Похоже, немного возвращается. Какие-то словечки. Мне кажется, это из какой-то роли, роли очень плохой и гадкой женщины, способной только ругаться.

– Ты играла таких плохих женщин?

– Чего я только не играла… Во всяком случае, мне так кажется…

– Ах, Пепа, как прекрасно, что ты начинаешь вспоминать. Я схожу в церковь и помолюсь Святой Деве, чтобы выздоровление шло побыстрее.

И светлая душа Кончита, поставив поднос с чашкой на стол, бросилась меня обнимать и целовать. Боже! Как же мне было стыдно! А тут еще Кончита стала просить, чтобы я повторила голландские слова, которые вспомнила.

– Не буду! – твердо заявила я.

– Почему?

– Не хочу, чтобы первыми словами моего родного языка, которые ты услышишь, были такие отвратительные слова! Вот вспомню что-нибудь хорошее, тогда скажу!

– Обещаешь?

– Обещаю. Только ты никому не говори, что я начала вспоминать голландский. Пусть это будет нашей тайной!

– О! – воскликнула Кончита, потрясенная моим доверием. – Никому ни слова! Клянусь! А ты научишь меня голландскому, если вспомнишь?

– Зачем?

– Ну это так здорово – знать другой язык. Вдруг я встречу голландца? Представляешь, как он обалдеет, если я заговорю на его языке? – и Кончита радостно засмеялась.

– Обалдеет, точно, – пообещала я мрачно, и романтическая Кончита унеслась на работу.

С голландским получилась полная фигня. Он никак не лез в мою бедную голову. Я с ненавистью брала словарь, который приволок мне Серхио, и честно пыталась хоть что-нибудь выучить.

«Папа, мама, здравствуйте» я еще одолела, а дальше никак.

Я явно не была полиглотом. Наоборот, проклятый голландский что-то сломал в моей голове, и я начала думать по-русски, а это уже вообще никуда не годилось, потому что от русских мыслей у меня дико портилось настроение.

Светлана Хохрякова начала подавать признаки жизни. Так ее вроде и не было, была какая-то Пепа. Ванхох без прошлого, жила своей странной жизнью, а тут эта Светочка со своими вопросами: что дальше? Зачем я все это делаю? Как возвращаться домой? Влюблена ли я в Серхио? Кто он такой? Может быть, съездить к Мейре? Или сказать, наконец, правду? Что же, я всю жизнь буду Пепой? Конкретное раздвоение личности, практически шизофрения.

В результате я развела костер и сожгла испано-голландский словарь. Обучила Кончиту «папа, мама, здравствуйте» и заявила, что больше ничего не вспоминается.

Она, конечно, расстроилась, но мне психическое здоровье было важнее.

И как только Светочка Хохрякова во мне подавала голос, я с ненавистью приказывала ей заткнуться. А чтобы она не ныла, я шла заниматься тяжелым физическим трудом – например, мыла полы в длинном сарае, иногда по три раза в день.

Народ удивлялся, но молчал, видно, у меня было такое мрачное лицо, что отпадала всякая охота лезть с вопросами.

Зато от гордыни и следа не осталось. Величие растаяло, как дым от сигареты, которые я начала смолить одну за другой, и с облегчением опять осознала себя придурком в чрезвычайных обстоятельствах.

Вот тогда и появилась Катарина. Как и в прошлый раз, это было рано утром. Мы с Фаро еще только раскладывали овощи на прилавке. Народу почти не было, так что я заметила ее издалека, почему-то страшно обрадовалась и закричала:

– Привет, Катарина!

Она улыбнулась и приветственно помахала мне рукой. Пока она быстро шла к нашей торговой точке, мой хозяин, почтенный сеньор Фарабундо, вдруг заявил:

– Ну, ты давай сама, мне по срочному делу… – и удалился по направлению к центру рынка, так и не разложив товар до конца.

Удивиться я не успела, потому что Катарина уже стояла рядом, и я полезла к ней целоваться прямо через прилавок.

– Где Педро? – сразу спросила я.

– Возится с машиной, сейчас подойдет!

– Что брать будете?

– Все!

– Здорово! Тогда пусть Педро грузит вот эту часть, – я показала на мешки с овощами, которые должна была продать. – А мы с тобой пойдем пить кофе. Давай?

Катарина согласилась, и мы пошли. По дороге встретили Педро, объяснили, что забирать, а потом болтали так, будто три дня до этого сидели в одиночных камерах. И кафе выбрали самое дальнее, к «Берналю» не пошли, почему-то мне не хотелось делиться Катариной со своими знакомыми. Она явно была птичкой из другой стаи, хоть и маскировалась под местную.

Нам принесли кофе, но я к нему даже не притронулась. Я рассказывала, как долго стояли ее розы, а потом я их засушила, они и сейчас украшают мое жилище. Она страшно обрадовалась. Я поведала, что мы теперь почти каждый день играем спектакль, кроме понедельника и среды, что он пользуется успехом, хотя зрители знают его уже наизусть и иногда произносят текст вместе с артистами, не говоря уж про песенки, что дети сердятся и расстраиваются из-за этого и что мы задумали сделать новый.

Катарина восторженно-внимательно слушала и звонко смеялась над моими шутками. Как же нам приятно было общаться! Но подошел Педро и сказал, что пора ехать. Я расстроилась ужасно.

– Ну посидите еще… Так не хочется расставаться… Я еще не наболталась…

– Я тоже, – сказала Катарина и вдруг предложила: – Поехали с нами.

– С вами? – изумилась я. – А хозяйка?

– Мне кажется, она будет довольна. Я ей о тебе рассказывала, и она выразила желание с тобой познакомиться.

– Зачем?

– Она сама иностранка, живет затворницей, а главное – дети. С ними не все в порядке. Даже есть почти перестали.

– Какой кошмар!

– Кошмар – не то слово! – веселость Катарины вмиг улетучилась, и она явно стала нервничать.

Занервничал и Педро. Он почему-то сказал:

– Может быть, не стоит, Катарина. Во всяком случае, не сегодня…

Девушка промолчала, зато я, как самая умная, ответила:

– Здрасьте! А когда? Сегодня как раз среда, спектакля нет, значит, я свободна. Обратно отвезете? – и, не дожидаясь ответа, понеслась домой, крикнув: – Я за куклой!

Быстро схватила Пепу-2, забежала к Фаро. Он был на месте.

– Я все продала и исчезаю.

– Куда?

– В гости еду! – похвалилась я, но вдруг осеклась и почему-то спросила: – Можно?

– С какой стати ты у меня-то спрашиваешь?

– Мне показалось, что вы недовольны.

– Да Бог с тобой, конечно, езжай!

– Ура! К вечеру вернусь!

Я на бегу попросила Кончиту передать детям, которые придут вечером, что занятий не будет, и понеслась к машине.

Какая-то мыслишка пыталась пробиться к моему сознанию, но возбуждение от предстоящей поездки задавило ее слабые попытки.

Я и Лианы-то толком не видела, вся моя жизнь крутилась около рынка, да еще были поездки к Фаро в Галундос. А тут мне предстояла поездка на машине «далеко отсюда».

Так что я в самом прекрасном расположении духа уселась в джип на заднее сиденье рядом с Катариной. Педро завел мотор, и мы тронулись. Я даже не поняла, сколько времени мы ехали – так красиво было вокруг. Глазела в отрытое окно и вслух восхищалась увиденным.

Восхищаться было чем: дорога петляла по горам, поросшим красивейшим лесом, мы то поднимались, то спускались, я видела стайки волнистых попугайчиков и визжала от восторга каких-то непонятных мне зверьков, прыгающих с ветки на веку, и даже небольших крокодилов, греющихся на берегу реки, которую мы переезжали по мосту.

– Крокодилы! – заорала я, когда поняла, что зелено-грязные, медленно передвигающиеся бревнышки – это хорошо известные науке пресмыкающиеся. Мне показалось, что Катарина и Педро не поняли меня, и я стала толкать их с воплями: – Вон они! Смотрите!

– Да, да, мы видим. Они всегда здесь лежат. По дороге мало кто теперь ездит, они не боятся!

Отъехав от лежбища крокодилов, мы свернули в лес.

– Сейчас будет не очень комфортно, – предупредил Педро, и джип запрыгал по корням деревьев.

Я сначала испугалась, что заблюю салон, но вестибулярке было плевать на «американские горки», и я только ойкала.

Мои попутчики молчали, я тоже, хотя очень хотелось как-нибудь весело прокомментировать экстремальное вождение, но существовала опасность конкретно прикусить язык.

А потом мы въехали в Пальмовую аллею. Это было невероятно красиво. Высокие пальмы стояли близко друг к другу, и кроны их переплетались высоко в небе.

Я крутила башкой и ощущала себя участницей съемок рекламного ролика о красотах Корунды.

Но внезапно вся красота кончилась, и джип уткнулся в пошлую, серую бетонную стену с витками колючей проволоки наверху.

«П…ц тебе, Пепа», – подумала я и очень захотела в туалет.

Педро нажал на какой-то пультик, и часть стены отодвинулась. За ней стояли люди в камуфляже и с автоматами, мне они были по фигу, потому что отвлекал мочевой пузырь, готовый взорваться. Поэтому, когда охранники открыли дверь, я выпрыгнула, как кенгуру, в ближайший куст и моментально стянула штаны.

Заканчивала процесс я под дулами автоматчиков, натянула штаны и под изумленными взглядами охраны направилась к джипу. Молча залезла на свое место и уставилась в окно.

Джип тронулся.

– Ты нас напугала, – сказал Педро.

– Вы меня тоже.

Больше разговоров не было. Мы продолжали ехать по пальмовой аллее, которая продолжилась после бетонной стены. Миновали широкий ров с водой и въехали в парк, вернее, бывший парк – трава разрослась чуть не по колено, деревья и кусты, посаженные явно по какому-то дизайнерскому плану, имели вид неухоженный и свободный. А потом засиял и замок.

– Это Лунг? – спросила я, причем вопрос был риторический, но мне на него ответили.

– Лунг, – кивнула Катарина.

– Зачем ты меня сюда привезла?

– Хозяйка очень хотела тебя видеть.

– Ах, Катарина, Катарина! Зря ты это сделала.

– Посмотрим, – бесстрастно ответила девушка и вышла из машины.

Педро тоже вышел и открыл мне дверь. Ну я и вылезла.

– Если у вас появятся какие-нибудь желания, прошу заранее предупреждать о них меня или Катарину. Ваши движения могут быть истолкованы как-нибудь не так.

– Яволь! – по-военному ответила я, Катарина и Педро нахмурились.

– Так делать тоже не надо.

– Да пошли вы в жопу! Приволокли меня хрен знает куда и еще командуют, корундосы долбаные.

– Мы из Аргентины, и, пожалуйста, не надо ругаться, сеньора Пепа.

На «сеньору» я злобно захохотала и почти заорала:

– Яволь! Сеньор Педро!

А потом какой-то бес в меня вселился, причем бес немецкого происхождения, потому что я принялась выкрикивать все немецкие слова, какие знала: «Ахтунг, ахтунг! Ин люфт Покрышкин! Дойче зиладотем, дойче официр, дружба – фройндшафт». И при этом я маршировала и вскидывала руку в фашистском приветствии.

– Хайль Гитлер, группенфюрер Штирлиц! Я, я, цурюк нах хаус!

Я сама себе поражалась, но понимала только одно – Катарина и Педро не хотят, чтобы я произносила немецкие слова, и я кривлялась и изображала всех придурочных немцев из советских фильмов, которые когда-то видела.

Мои похитители оцепенели от этого представления, а когда словарный запас уже иссякал, я вдруг услышала смех и вопрос:

– Шпрехен зи дойч?

– Я, я, натюрлих, – повернулась я на голос.

Высокая блондинка стояла в дверях, отделенная от меня десятком мраморных ступеней. Она задала мне еще один вопрос на немецком, и я скорее догадалась, чем поняла – дама спрашивает, правда ли, что я из Голландии.

– Натюрлих, – ответила я и добавила три выученных голландских слова: – Мама, папа, здравствуйте!

На этом моя творческая энергия иссякла, я плюхнулась на нижнюю ступеньку и объявила Педро:

– У меня большое желание покурить, и я намереваюсь осуществить его прямо сейчас.

Достала сигарету и задымила.

– Катарина! Она совсем не такая, как ты описывала. Ты рассказывала о каком-то ангеле, а это явная хулиганка и бандитка.

Голос у блондинки был очень красивым, такие голоса называют хрустальными.

– Сеньора Анита! Кем бы она ни была, уже то, что ей удалось рассмешить вас, – большая удача.

– Да, это было очень потешно и необычно. Благодарю вас! – Красавица спустилась ко мне и соизволила присесть рядом. – Но вы не из Голландии?

Я вздохнула:

– Затрахали вы меня все своей Голландией!

Она засмеялась и тихонько щелкнула пальцами:

– Как приятно слышать живую речь!

– Вы еще живее услышите! – пообещала я.

– Буду только рада! Ругайтесь, сколько хотите. У вас это забавно получается! – Она обратилась к Катарине: – Накрой нам, пожалуйста, в беседке. Принеси все самое вкусное из детских запасов. Они все равно ничего не едят, а мы полакомимся. У меня желание хорошо провести день – я буду наслаждаться вином, сладостями и беседой с гостьей. – Дама снова зазвенела тихим смехом и добавила, обращаясь ко мне: – У нас уже целую вечность не было гостей, тем более европейцев. Следуйте за мной, – и она пошла по дорожке в парк.

Я хмуро поплелась за ней. Дорожка привела нас к мраморной беседке причудливой формы, внутри которой стояли кожаные белые диванчики, кресла и несколько мраморных столиков. Кожа на некоторых диванах была дырявой, но хозяйка королевским жестом указала мне на один из них, а сама уселась в кресло напротив и с легкой улыбкой уставилась на меня.

Я заерзала, не зная, как себя вести и что ждать от загадочной красавицы.

– Боже мой! – воскликнула она. – Нас же не представили друг другу! Вы Пепа, мне Катарина много о вас рассказывала, а я – Анита, – и женщина протянула мне руку.

Я вяло пожала кончики ухоженных пальцев и уставилась на незнакомку.

– Я вам не нравлюсь, Пепа? – задала она дурацкий вопрос. Слава богу, мне не пришлось на него отвечать. – Знаете, это просто удивительно – до чего я никому не нравлюсь в этой стране. Как только я появилась в Корунде, меня сразу невзлюбили, хотя тогда я еще ничего никому не делала – ни плохого, ни хорошего. Конечно, все, кто от нас зависел, скрывали свою нелюбовь и улыбались, говорили комплименты, дарили цветы и подарки. Не поверите, подаренные букеты увядали, как только их ставили вводу, а подарки непременно терялись или портились. Смешно, право, смешно. И не очень справедливо. Молодая девушка, чужестранка, желающая полюбить всем сердцем страну, куда привез ее молодой муж-красавец, сразу встречает такую неприязнь. Во всяком случае, я по молодости очень расстраивалась и плакала. Глупышка Анита. Я очень тосковала по Аргентине. Я выросла в Аргентине, вы, наверное, об этом знаете?

Я понятия не имела, где выросла Анита, но ее это не смущало. Ей, похоже, ответы вовсе не требовались, она даже и не смотрела на меня почти, просто говорила с милой улыбкой на красиво очерченных губах, и скользила взглядом.

Подошла Катарина, принесла поднос с бутылкой вина и вазочками с конфетами и печеньем.

Анита обиженно надула губки и укоризненно произнесла:

– Ну почему так мало? Я же сказала – всё. Мороженое, коньяк, ликеры. Всё-всё-всё!

Катарина собралась возразить, но ее белоснежная хозяйка хлопнула ладошкой с длинными тонкими пальцами по мраморному столку, и служанка молча отправилась за «всем, всем, всем».

Анита взяла в руки уже откупоренную бутылку и принялась ее разглядывать.

– О! Кэтти молодец! Это мое самое любимое. Угощайтесь, вино просто драгоценное. Может быть, даже последняя бутылка.

Она наливала мне и себе, не переставая говорить, рассказывала, в какой области Франции выращен виноград и почему именно урожай того года считается выдающимся. Я же думала только об одном – не притравят ли меня этой золотистой жидкостью прямо сейчас.

Анита долго нюхала свое винишко и даже глаза закрыла от удовольствия, а потом сделала глоток и долго сидела неподвижно. А я тосковала, замерев, даже мозги как будто парализовало – не было ни одной мысли.

Наконец хозяйка открыла глаза и, увидев, что я сижу не притронувшись к бокалу, удивленно спросила:

– Вы не любите белое вино?

Мне нечего было ей ответить. Слава богу, появились Катарина и Педро с огромными подносами, уставленными всякой всячиной, и Анита переключилась на слуг.

– Моя милая Кэти, ты очень славная, но все-таки полная дурочка. Я же говорила тебе – не может прилететь ангел из Европы и просто так жить в Лиане. Она из «Камина Хусто». Она враг! – Анита сбавила децибелы и устало махнула рукой: – Впрочем, как и все остальные. – Она обреченно спросила Педро: – И что теперь с ней делать? Убивать?

Тут у меня произошел прямо-таки взрыв мозга, и я стала одновременно рыдать, хохотать и материться:

– Вот это попадалово так попадалово! Одни – убить, другие – убить. Что я вам – комар какой-нибудь?! Пошли вы все в жопу с вашими разборками! Они мне вообще по х… Я из России, понятно? У нас по улицам ходят белые медведи, мы стаканами пьем водку и заедаем черной икрой. У нас самые большие атомные бомбы и лучший балет в мире. Меня тошнит от ваших бобов и кукурузы! Я хочу жареной картошки и соленых огурцов. И никогда, слышите, никогда больше не видеть Латинской Америки вообще!

Я повалилась на диван, и из уст моих полились русские отборные ругательства, я получала огромное удовольствие и была просто счастлива, что снова стала Светланой Хохряковой, а не придурочной Пепой из Голландии. И даже помирать мне было совсем не страшно.

Когда поток ругательств иссяк, я бодро села и спросила Катарину:

– Водка есть? Неси!

И та, даже не взглянув на хозяйку, понеслась исполнять приказание. Педро и Анита не мигая смотрели на меня.

– Я слышал, что «Камино Хусто» заигрывает с русскими, – произнес Педро.

– И правильно делает! – гавкнула я. – С кем ей еще заигрывать – с америкосами? Россия – великая держава, хочет восстановить свое влияние в Латинской Америке и восстановит. Правда, уже без меня. Если даже не помру здесь, вероятность чего очень велика, то ноги моей больше не будет на вашем придурочном континенте.

Тут Катарина принесла водку «Абсолют». Я хлопнула в ладоши и почему-то стала изображать из себя какого-то купца.

– Ну-ка, давай ее сюда, голубушку.

Свинтила головку, взяла со стол стакан для воды, наполнила его водкой и, ухарски крякнув, выпила залпом. Утерла губы тыльной стороной ладони и заявила всем зрителям:

– Вот так-то! – Потом зачем-то по-испански добавила: – После первой не закусываю.

И вдруг раздался детский голосок:

– Мама! Она сейчас умрет?

– Фигушки! – ответила я. – Русские не сдаются! – И налила себе второй стакан.

Тут появились дети. Мальчик и девочка лет восьми – десяти встали по бокам от Катарины и круглыми от изумления глазами смотрели на меня.

– Подглядывали?

– Да, – просто ответила девочка.

– Предлагаю выпить за Россию, – я встала и запела гимн.

Катарина с детьми и так стояли, а Анита, к моему изумлению, поднялась и взяла в руки свой бокал. Весь гимн я, увы, не знала и ограничилась первым куплетом с припевом.

Только я собралась хлебануть водяры, как мальчик заявил:

– Я тоже хочу выпить за Россию.

– И я, – присоединилась девочка.

– Молодцы, – похвалила я и взглянула на Аниту, та согласно кивнула и сама наполнила два бокала на четверть красным вином. – А эти? – Вопрос относился к Педро и Катарине.

– Обязательно, – ответила Анита, и Катарина налила вина в оставшиеся два бокала.

– За Россию! – гордо повторила я, и все торжественно выпили. Я конечно же не могла осрамиться и опять вылакала свой стакан до дна.

– Ты сейчас точно не умрешь? – поинтересовался мальчик.

– Ни в коем случае! – успокоила я. – Только надо съесть чего-нибудь. Огурцов соленых у вас нет, конечно. Ладно, будем лопать мороженое!

Я плюхнулась на диван, взяла вазочку и начала закусывать уже успевшим подтаять фисташковым мороженым с шоколадной крошкой.

– А вы что стоите, малышня? Налетай, а то совсем растает!

Мальчик помялся и сказал:

– Мы не едим.

– С чего это?

– Нас всех скоро убьют, поэтому мы много молимся и постимся, чтобы Господь Бог простил грехи мамы и папы.

– Ну, как знаешь, пацан! – Я продолжала уминать мороженое. – Только по мне, заморить себя голодом – тоже не выход. Смахивает на самоубийство. Не думаю, чтобы Бог сильно этому обрадовался. Меня, видать, тоже скоро укокошат, но я уж напоследок порадую себя.

Вдруг девочка молча взяла вазочку с мороженым, села рядом со мной и начала есть. Катарина сдавленно ахнула.

– Как тебя зовут?

– Светлана. Можно Света.

– А меня – Анна.

– Рада знакомству.

– Я тоже.

– А тебя кто будет убивать? – деловито поинтересовалась она. – Ты же из «Камина Хусто»?

– Да не совсем, Анюта, – и стала я рассказывать свою историю.

К концу моего недолгого повествования уже все сидели за столом и слушали, открыв рты, а мальчик время от времени клал в свой открытый рот ложечку окончательно растаявшего мороженого.

– Значит, тебя спас дельфин? – спросила Анита.

– Да. Мой прекрасный Джонни.

– Так не бывает. Я тебе не верю, – сказал мальчик.

– Как тебя зовут?

– Кристиан.

– Очень приятно. Знаешь, Кристиан, я и сама частенько не верю в то, что со мной происходит.

Воцарилось молчание, видно, сказать было больше нечего.

Энергия моя побушевала, побушевала и перешла в дикую тоску плюс меня стало тошнить. То ли от водки с мороженым, то ли от ситуации. Самое интересное, что опьянения не было никакого. Мне захотелось выть, но я не имела права опозорить Россию.

– Слушайте, я так не могу. Сидеть и вести беседы о том, кто кого и когда убьет. Вы же прямо сейчас не собираетесь меня расстреливать? – Хозяева как-то неуверенно переглянулись и ничего не ответили. – Ну вот! Вам же надо теперь обдумать, как со мной поступить, раз первый эмоциональный порыв не привел ни к какому результату. Может, из меня можно извлечь какую-нибудь пользу?

Анита громко заявила:

– Я думать не хочу. Я последние месяцы только и делала, что думала. Устала. Пусть думает Педро.

– Меня устраивает, – согласилась я. – Пусть мужчина думает, а женщины и дети будут развлекаться!

Опять повисло недоуменное тягостное молчание, ему нельзя было дать затянуться, поэтому я встала и заявила:

– Хотелось бы начать с водных процедур. У вас есть где искупаться? Плавание меня всегда бодрит.

– Бассейн не работает. Рабочий сбежал. А Педро в бассейнах ничего не понимает, – печально сообщила маленькая Анна.

– Есть озеро, но очень холодное – там купаться нельзя, – вступил в беседу Кристиан.

– Фигня! Холодная вода – это то, что нам сейчас необходимо. Показывайте!

Первой двинулась Анита, я зашагала за ней, через несколько секунд к нам присоединились дети, Катарина и Педро. Шли мы довольно долго через запущенный парк, который все-таки еще оставался парком. Я иногда подходила к диковинным деревьям или кустам, а белоснежная хозяйка объясняла мне, откуда дерево, как за ним ухаживать и чем оно знаменито. Просто экскурсия по ботаническому саду. Я не уставала восхищаться.

Дорога пошла в горку, было очень жарко, мы примолкли, и когда поднялись на вершину холма, то я не сразу поняла, что это передо мной. Сначала мне просто показалось, что я вижу картину гениального художника. Нет слов, чтобы описать эту гармонию и совершенство, только самые простые – сапфировая вода, окруженная изумрудными разновысокими берегами, довольно высокая скала, передняя часть которой состояла из огромнейших валунов, и из этих валунов билась горная речка, разбиваясь неоднократно об следующие более низкие глыбы камня, создавая каскад водопадов с облаками брызг, и в это облаке ярко сияла небольшая, но очень четкая радуга.

Именно шум воды вывел меня из шока.

– Мать честная, да это все настоящее! – подумала я и завизжала.

И так, с визгом, полетела по дорожке, ведущей к небольшому пляжику рядом с искусственной лужайкой, где опять же стояла беседка из дерева и рядом с ней валялись несколько шезлонгов.

Я бежала, как в детстве, ноги сами несли меня, так частенько бывает во сне, когда ты летишь счастливая только от самого движения и скорости, и нет никакого веса, а только свобода и восторг.

И в этом же состоянии, добежав до озера, без остановки, я влетела в воду, прямо в одежде. Вода была ледяная, и это опять напомнило детство, когда мы, несмотря на строгий запрет матерей, в какой-нибудь редкий погожий денек в мае, не выдерживали, и раздевшись, с криками отчаяния и восторга, бросались в не успевшие прогреться воды нашего Ежового озера.

И сейчас меня так же обожгла вода, и сердце ухнуло куда-то вниз живота и перехватило дыхание, но в следующую секунду я начала хохотать, прыгать, как мартышка, и поднимать вокруг себя брызги.

Побесившись так минут пять, я выскочила из сапфировых вод и растянулась на горячем песочке пляжа на самом солнцепеке. Я лежала неподвижно и блаженство заполнило каждую клеточку моего организма. И я подумала: «Хорошо бы умереть сейчас, когда я уже в раю».

Подошли мои хозяева, встали около моего блаженствующего тельца и молча смотрели на меня. Я не стала тянуть кота за хвост и обратилась к тому, кто должен решать мою судьбу:

– Педро, если ты все-таки решил пристрелить меня, то сделай, пожалуйста, прямо сейчас, когда мне так хорошо. Или лучше дайте мне яду, какого-нибудь качественного, чтобы я как-нибудь незаметно умерла. Есть у вас такой яд?

– Есть, – ответила Анита, и уселась в грязный шезлонг в своих белоснежных одеждах. – Только, пожалуй, мы тебя убивать не будем. Ты нам еще ничего плохого не сделала. Наоборот – ты такая занятная! В этом озере никто никогда не купался, вода выше 13 градусов никогда не прогревается. Все русские купаются в ледяной воде?

– А где нам другую взять?

– И вы получаете от этого удовольствие?

– Огромное. Хотите попробовать?

– Нет, пожалуй.

– А я хочу, – заявил Кристиан и начал раздеваться.

– И я, – мужественно пискнула Анна и стала стягивать с себя розовый сарафанчик.

Катарина заволновалась:

– Сеньора Анита, не разрешайте им. Они простудятся, а доктора мы вызвать не сможем.

– Катарина, ты очень хорошая, мы тебя очень любим, но иногда ты несешь полную несуразицу, – сказал Кристиан и тихонько засмеялся: – Мы уже несколько месяцев живем в ожидании смертного часа, а ты волнуешься о какой-то простуде. – Он аккуратно сложил свою одежду и стоял в одних трусах.

– Сколько тебе лет, парень? – поинтересовалась я. Он был высок, но страшно худой.

– Десять, – ответил он.

– А мне восемь, – встряла Анна и решительно объявила: – Мы готовы!

– Уважаю, – сказала я детям и взглянула на Аниту.

– У меня необыкновенные дети, – она как-то рассеянно улыбнулась. – Я, пожалуй, останусь на берегу.

– Действуем так, – начала я инструктаж малолетних смельчаков. – Забегаем, один раз окунаемся с головой и сразу выбегаем, греемся минуты три и опять лезем в воду, во второй раз она не покажется такой холодной. Готовы?

Дети синхронно кивнули.

Что тут началось! Все-таки холодная вода – это вещь. Первый раз она обожгла так, что мы выскочили с диким ором на берег, но, чуть-чуть пожарившись на солнце, самоотверженно закрыв глаза, с дикими индейскими криками снова ринулись в жидкий лед сапфира.

– Двигаться, двигаться! – кричала я и начала брызгаться и толкаться, они отвечали мне тем же, началась веселая возня, двое против одной, вода уже не казалась холодной, я пыталась притопить малышню, а они меня. Я получала такое же удовольствие, как и Анна с Кристианом, но когда увидела, что губы у них посинели, скомандовала: – На берег! – И все купальщики выскочили на солнце.

Мы плюхнулись на песок и замерли, прислушиваясь к тому, что происходит с нашими телами. Я-то знала, каково это – из горячей парной в ледяную прорубь, какими воздушными становятся голова и тело, как несколько минут ты вроде как и не существуешь вовсе, полная нирвана, а потом потихоньку возвращаешься в бытие.

На солнышке становилось жарковато, и мы переползли в тень к шезлонгу Аниты. Мы валялись у ее ног, все покрытые белым песочком пляжа, и постанывали от удовольствия.

Глаза Аниты сияли:

– Смотрелось все это жутковато, но смешно! Каково это – плескаться в ледяной воде?

– Это самый крутой аттракцион в моей жизни! – ответил Кристиан и сел: – Попробуй, мама!

– Нет-нет, Крис, что ты, сын. Мне от одной мысли об этом сразу дурно становится. Эта забава не для таких беспомощных созданий, как я. А вы так – как всегда молодцы, не только умные, воспитанные, но еще и отважные. Как я горжусь вами!

Кристина и Анна уткнулась в колени матери, а она гладила их по головам и говорила нежные слова.

Вдруг маленькая Анна заплакала и сказала:

– Мамочка! Я не хочу умирать. Мне так нравится жить!

– Перестань! – одернул ее строго брат. – Это бессовестно – мучить маму. Ты же знаешь, она ничего не может сделать! – Он обнял колени Аниты и начал их целовать.

Девочка продолжала плакать:

– Но я все равно очень хочу жить! Чем я виновата? Я еще маленькая, у меня нет столько разума и мужества, как у тебя, Кристиан!

– Не придумывай, ты самая лучшая девочка из всех, кого я встречал.

Анна вдруг засмеялась сквозь слезы и ехидно сказала:

– Как будто ты много их встречал!

Мальчик смутился:

– Да, это правда, но кое-кого встречал. Ты была еще маленькой, мы еще жили в Корунда-сити, мне исполнялось 6 лет, и мама пригласила на день рождения много детей. Все девочки были противные, они и мизинца твоего не стоили, Анна!

Я взглянула на Аниту. Поглаживая головы сына и дочери, она объяснила:

– Нам очень рано пришлось их прятать, потому что как только Эскобар стал заметной фигурой в политике, моих детей стали называть «отродьем фашистки Аниты». И ненавидеть стали так же, как меня. Да, самой моей большой ошибкой жизни стал переезд из Аргентины в эту страну. Но я следовала за моим любимым молодым красивым мужем, полностью доверив ему свою судьбу. Вы с таким изумлением смотрите на меня… Позвольте, я буду все-таки называть вас Пепа, ваше настоящее имя довольно трудно произнести правильно на испанском, да и Катарина так долго рассказывала про Пепу-волшебницу, что я иначе, мысленно вас и не воспринимаю. По мне, так вы действительно волшебница. Дети мои играют и у них появился аппетит. Что конкретно вам хотелось бы съесть, мои дорогие?

– Им хотелось бы куриного бульона и мягкой, мягкой курочки, – ответила за детей Катарина.

– Пусть курочка будет побольше, – добавила я и сделала жалобное лицо.

Катарина засмеялась и побежала вверх по тропинке.

– Сколько у нас времени? – спросила я.

– Минут сорок, – ответил Педро, все это время незаметно сидевший в тени кустарника.

– Я хочу путешествовать, хочу пальцами дотронуться до всей этой красоты.

Дети встрепенулись.

– Крис, давай покажем Пепе водопад!

Крис мгновенно вскочил на ноги.

– Наш водопад почти как ниагарский! – с гордостью произнес мальчик.

Педро хохотнул:

– Надо признать – чуть-чуть поменьше.

– Конечно, он намного меньше, но я имел в виду, что под водопадом есть проход и смотровая площадка.

– И еще там есть пещера, правда маленькая и без воздуха, но на секунду забежать можно, – Анна с горящими глазами уже стояла рядом с братом. – Нам строго запрещено туда соваться, но сегодня миленький Педро наверняка разрешит? – И она, подлизываясь, подбежала к все еще сидящему в тени мужчине.

– Конечно, Педро проводит вас туда, – ласково сказала Анита, и мужчина сразу встал:

– С условием, что вы останетесь здесь, сеньора.

– Конечно, конечно, – Анита даже подняла руки вверх. – Я очень неловкая и, один раз там я уже сломала сразу две руки и чуть не свалилась под воду. Меня спас Педро. Ох, как он ругался тогда, наш вежливый Педро! – И она расхохоталась над воспоминанием.

Дети расцеловали мать, и мы отправились к водопаду. Шли мы гуськом за Педро, который строго-настрого запретил сворачивать в сторону и внимательно оглядывал тропинку и все, что рядом с ней.

– Ты ищешь змей?

– Да, здесь много всякой дряни, сейчас по этой тропе мало кто ходит, это раньше – хо-хо! Такие праздники дон Эскобар устраивал!

– Нас никогда на них не пускали, но мы видели с балкона фейерверки. Папе надо было устраивать дела с какими-то важными дядями. А дяди эти всех нас сдали и продали. Стоило их тогда веселить, так? Но это не мое дело. Я ничего не понимаю в политике! – пыталась перекричать все нарастающий шум воды семенящая Анна. – Но все же что это за политика такая. Ездили-ездили какие-то важные американцы, я для них даже на рояле играла, я их всех помню, они меня все хвалили и говорили, что я будущая звезда пианизма, а потом эти же американцы объявляют нас всех врагами человечества, подлежащими уничтожению, как взбесившихся скорпионов. Я даже письмо написала этому сенатору в Белый дом, что же он мне подарил серебряную статуэтку святой Анны, раз я скорпион? А Крису вручил, как истинному корундцу, какой-то старинный мачете и обозвал его надеждой Корунды? Письмо не дошло, ответа не было. И папе тоже не ответил никто из них. Поэтому мы все и закрылись в Лунге. Все эти Джени, Джоны, Лоретты просто хотели от папы денег, а он им, наверное, мало дал. От папы все всегда хотели денег. У него их было очень много. А теперь все кончились. Знаешь, сколько у нас слуг было? Полный дворец, иногда от них прохода не было просто. Сейчас без слуг даже лучше, на самом деле. Все разбежались, и учителя, и даже священник. То был при нас каждый день. Говорил, что Господь не оставит нас, если мы будем себя хорошо вести, а сам сказал, что ему по делам надо, и не вернулся. Вот так падре! Я его не осуждаю. Мама сказала, что за него я тоже должна молиться, а перед Богом он сам ответит. Но, Пепа, дорогая, если я буду молиться за всех, кто сбежал, согласись, у меня не хватит времени.

Она что-то еще говорила, эта маленькая в светлых кудряшках девочка-женщина, но уже, видимо, больше себе.

Чем я могла утешить ее или пообещать ей, если уж даже падре смылся. Я только закричала:

– Смотри, какой восторг!

Брызги острыми пчелками уже впивались в нас, мы поотбивались от этих безобразниц и пробежали под главный поток. Там нас уже ждали мальчик и мужчина.

Место было такое, что только фильмы снимай: сказки там или фэнтези. Упасть было невозможно, потому что под потоком была действительно устроена смотровая площадка с бетонными заграждениями и, о класс! выбитыми в скале сиденьями. У богатых свои причуды, так эта причуда была сказочна.

Мы плюхнулись на каменные сиденья, но ненадолго. Они были ледяные. Мы вскочили и стали ловить брызги руками и поливать друг друга. Было не холодно, но скользко.

– А где пещера? – заговорила я.

Педро махнул рукой и опять гуськом отправились к пещере.

Она меня очень разочаровала. Я думала, что увижу сейчас нечто грандиозное, а увидела неприлично неказистую, после всего, что я видела, дыру в горе.

– Какая же это пещера?

– Надо пройти вовнутрь, пещера там, – постарался защитить свою дыру Кристофер.

– Что-то мне туда не хочется.

– Ну, пойдем, там интересно. Только не дыши.

– Пойдем, – просила Анна. – Это же наша пещера.

Мне никак не торкало лезть в непонятную дыру, из которой чем-то воняло. Но дети! Я зажала нос пальцами и шагнула в дыру.

Увидела я их пещеру, так она была на троечку с минусом. Не то чтобы я знаток пещер, наоборот, видела в первый раз в жизни это творение природы. Мне просто не понравилось: сосульки сверху, сосульки снизу, цветов самых распротивных, я бы сказала, цвета говна, различных спектров, под ногами что-то булькало и пугало меня. И лишь одно мне показалось необычным: осклизлые стены пещеры слабо светились голубоватым светом. Наверное, какие-нибудь микроорганизмы покрывали осклизлые стены пещеры и что-то на них кушали. Нет, подземное царство меня не впечатлило – мне хотелось на свет солнца, на яркость, на лазурь, а в пещере было ощущение, что ты находишься в причудливом, но склепе.

Мы все выскочили оттуда и стали жадно ловить ртом воздух с водопадными брызгами.

– Понравилось? – гордо поинтересовался Крис.

– Отпадно, – соврала я.

– Я мечтал исследовать «Крошку» – так мы ее называем, нашу пещеру, и даже потихоньку копил снаряжение, но родители говорили, что я еще не дорос до самостоятельных исследований, а никому другому я «Крошку» не отдам, вот так!

– Крис хотел быть ученым сначала, у нас ведь вес род – ученые, начиная с прапрадедушки. А потом началась эта кара Господня, и он захотел стать священником. Пепа! Если бы ты знала, сколько всего он знает про Господа и его святых. Падре Игнасио его постоянно гладил по голове и довольно кивал, когда Крис ему что-нибудь рассказывал из урока. А теперь Крис не будет ни ученым, ни священником. Он просто будет покойником.

Лица детей и так были покрыты брызгами водопада, и не угадать в неярком свете солнца, пробивающегося сквозь толщу падающей радужной воды, мешались ли слезы с брызгами. Крис и Анна были внешне абсолютно спокойны, но азарт и радость из их глаз исчезли.

Дальше должен был быть обед. Когда мы подошли к замку-дворцу, вышла заминка. Хозяева отошли от меня в сторону и начали все ожесточенно спорить. Я делала вид, что мне не обидно. Села на травку, достала из рюкзачка куклу Пепу 2 и начала с ней беседовать. Надо же было мне с кем-то почесать языком, чем погружаться в отчаянные мысли о своем несветлом будущем.

– Видишь, детка, в этой стране никто не знает, что больше двух – говорят вслух.

– Наверное, они не хотят пускать тебя в дом. Ты такая грязная, а переодеться тебе не во что.

П 1: Как купаться со мной и лезть во всякие вонючие пещеры – так я ничего была, годилась.

П 2: Плюнь на них. Это же богачи. Чего от них еще ждать?

П 1: Пули в лоб или яду. Хоть бы сюда принесли куриного бульона, пусть даже с мышьяком. Юродивым всегда давали поесть объедки с барского стола.

П 2: И ты бы взяла?

П 1: Нет, конечно. Чего я, голод не умею терпеть? Ха-ха. Пусть они отдохнут со своим бульоном. Это я зря расклеилась. Тем более я уже пила водку и ела мороженое, так что калорий во мне ого-го!

П 2: Ты выпила два стакана водки. Почему же ты не пьяная?

П 1: Сама ох…аю. Видно, адреналин все сожрал, ненасытный.

П 2: Что делать будем?

П 1: Лучше бы поспать. Завалиться под этим кустом, захрапеть и запукать. Что смеешься? Испортить им тут воздуха побольше перед трапезой.

Пепа 1 и Пепа 2 захохотали.

Первой, конечно, обратила внимание на разговор Пеп маленькая Анна. Она подбежала к нашему кусту и уставилась на нас. Мы помахали ей ручками, но диалог не остановили, говорили мы по-русски, они с нами не церемонятся, ну и мы не будем.

Пепа 2 вдруг затянула мелодекламацию из дипломного спектакля Олега Куся, выпускника ГИТИСа, который мы сыграли в мало экспериментальном зале для взрослых всего несколько раз. Я даже не поняла, с чего это он вдруг.

П 2:

Всё получилось – я стою у трона,

На волосах уложенных корона.

П 1: Но почему?

П 2: Сегодня будет бал. Сын короля меня в невесты отобрал!

П 1: Ура! Триумф! Ты счастлива?

П 2: А то. Со мной случилось славное кино!

П 1: В словах твоих – цинизм, а это зря!

П 2: Меня не любит королевская родня.

П 1: Принц держит под руку тебя?

Не чувствуешь опоры?

П 2:

Ты погляди на морды светской своры,

Все сладко замерли в предчувствии потехи.

Сегодня принц от них получит на орехи!

П 1: Но почему? Ты выглядишь прекрасно:

Шелка, муслины, жемчуга.

П 2: Ну ясно, ясно! Мой имидж идеален, только жаль, что стопы заковали мне в хрусталь.

Анна засмеялась и захлопала в ладоши, хотя не понимала ни слова. Вот, надо сказать, что и в Ежовске зрители недетского возраста на экспериментальном спектакле тоже хлопали и смеялись, хотя в программке для них, зрителей, крупно выделили жанр пьесы, написанной самим Кусём – «поэтическая драма». Но добрые женщины и редкие мужчины смеялись, как будто им рассказывали анекдоты.

Нам-то, артистам, что: зал радуется, и мы довольны. Но Кусь весь исплевался и истопался ногами, дергал своей бритой головой. И если бы во время спектакля, не дай бог, ему в руки попал бы каким-нибудь образом автомат Калашникова с полной обоймой, я не сомневаюсь, он расстрелял бы с криком и зрителей, и артистов, и прекрасных тростевых кукол.

Потом Антон перестал пускать его на его же спектакль «Помолвка Золушки». Написал прекрасное заключение на диплом, где обозвал Куся «исключительным дарованием».

Но Кусь оказался свиньей. Уехав в столицу, получив диплом и будучи приглашенным в престижный театр, отозвал из нашего Ежовского театра авторские права на пьесу «Помолвка Золушки» и на свою постановку.

– Зря это он… – только промолвил тогда Антон.

– О чем вы беседовали? – вежливо поинтересовалась девочка.

– А вы о чем? – поинтересовалась Пепа 2.

Анна замялась.

– Вот и мы тебе не скажем, – отрезала кукла. – Давай дальше, – это она уже мне, можно сказать, своей хозяйке.

Я стала вспоминать вирши Куся.

– Дай мне, пожалуйста, подержать твою куколку, – попросила очень вежливо Анна.

– На, – и помогла надеть Пепу 2 на руку девочки и показала, на что способна Пепа 2.

– У нас есть кукольный театр, но твоя не идет ни в какое сравнение с нашими куклами. Твоя такая смешная, добрая и… живая. Мне кажется, я играла бы с ней целыми сутками.

Надо сказать, что у девочки хорошо получалось управлять моей нехитрой куколкой. Она не висела на ладони жалкой тряпочкой, а все время что-то делала – причесывалась, оправляла платьице и даже смеялась смехом восьмилетней девочки.

– Пепа 2, – вдруг спросила я свою куклу. – Хочешь остаться с Анной?

– Как остаться? Навсегда?

– Ну, хотя бы на эту ночь.

– А это возможно?

– А почему бы и нет. Кстати, тебе очень идет твой новый голосок.

Анна прижала куклу к сердцу и смотрела на меня широко раскрытыми влажными глазами.

– Вы… вы… Вы правда подарите мне Пепу?

В голосе девочки звучали сдерживаемые слезы, и вообще вопрос звучал так, готова ли я ей подарить не самодельную куклу, просто жизнь.

Я уткнула голову в колени, потому что неожиданный спазм перехватил горло, продышалась и, не поднимая головы, проговорила:

– Скажи маме, что я не хочу есть. Я хочу домой. Я завтра приеду.

Я так и сидела, уткнувшись в колени, и думала о том, как я действительно хочу домой, до тоски смертной хочу в Россию, хочу в Ежовск. Я стала раскачиваться из стороны в сторону, чтобы не плакать, тихонько напевать:

– «Им салютует шум прибоя. В глазах их небо голубое. Ничем орлят не запугать. Орлята учатся летать! Орлята учатся летать».

Не все песни я знала до конца. Допевала то, что помнила, начинала новую, например – «Там, вдали, за рекой, догорали огни». И так погрузилась в военно-патриотическую тему, что не сразу пришла в себя, когда кто-то тронул меня за плечо, не переставая петь:

– «А, значит, нам нужна одна победа, одна на всех – мы за ценой не постоим», – я обнаружила рядом с собой Аниту, сидящую на траве.

Другие же мои новые знакомые стояли в полном составе полукругом и смотрели на меня.

– «От Курска и Орла судьба нас довела до самых вражеских ворот, такие, брат, дела».

Анита собралась мне что-то сказать, но я ее остановила жестом и пока не допела:

– «Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим. А нынче нам нужна одна победа, одна на всех – мы за ценой не постоим, одна на всех – мы за ценой не постоим!»

И, только закончив, я посмотрела на Аниту и предложила:

– Говорите.

– Вы нас, наверное, не так поняли. Наше нежелание приглашать вас в дом. Это обусловлено несколькими причинами.

– Зачем вы оправдываетесь? Не стоит. Причины меня не интересуют. Нечего мне знать лишнего. Я просто очень устала и хочу домой, – при слове «домой», слезы все-таки выкатились, но я их вытерла и попросила: – Отпустите меня, пожалуйста, я ведь не хочу, да и не могу нанести вам вреда. Если даже все палачи «Камина Хусто» будут меня пытать, и ведь все равно ничего не смогу им сообщить особо интересного. Что я видела? Озеро, пещеру и очень милых воспитанных людей. За такие разведданные меня сразу расстреляют. А если не расстреляют, то пришлют меня завтра сюда снова с каким-нибудь заданием. Я приеду, куда денусь. А вы уже сами решите, как со мной поступить. Вон Педро какой умный. Да и хозяин дома, которого я не видела и не слышала, наверное, скажет свое веское слово. Педро, отвези меня домой.

Все молчали.

– Я отпускаю ее, – решительно сказала Анита. – Педро, отвези ее в Лиану.

– Но я не отпускаю Педро, – это произнесла Катарина. Все в изумлении посмотрели на служанку. – Это неразумно, – девушка вцепилась в плечо мужа. – Очень опасно вечером появляться чужаку в Лиане, а сейчас, когда «Камина Хусто» наверняка знает, что Пепа была в Лунге, Педро обязательно схватят. И мы останемся без всякой защиты.

Педро молчал. Он был явно храбрый парень, явно не так прост, как хотел показаться.

– А можно, я поеду сама?

– Ты умеешь водить машину? – задал вопрос Педро.

– Машину нет, но мопед – отлично. Тут все ездят на мопедах, наверняка какой-нибудь мопедишко завалялся, раз у вас было так много слуг. Не могли же они все разъезжать на авто.

– Это правда! В гараже полно мопедов! – радостно закричала Катарина и рванула куда-то вправо от дома, видимо, в гараж.

Педро стал объяснять дорогу и какие неприятности меня могут ожидать.

Но я почти не слушала. Я стала со всеми прощаться.

Кристофер пожал мне руку и буркнул: «Спасибо за доставленное удовольствие. Вы очень интересная женщина», – и ушел в дом.

Анна бросилась мне на шею и стала целовать меня и плакать.

– Ты приедешь завтра, ведь правда?

– Конечно. А пока у тебя есть Пепа 2, если загрустишь – поговори с ней, и все пройдет. Хорошо?

– Конечно. Мы будем тебя ждать!

– Вы правда собираетесь завтра вернуться в Лунг? – это спросила Анита, когда велела девочке идти в дом.

– Собираюсь.

– Зачем?

– Сама не знаю. Я сейчас правда очень устала и не соображу. Но вернусь, если получится.

– Странно, – пожала она плечами. – Я вам совсем не верю, но испытываю симпатию. Если вы завтра здесь появитесь, я буду очень удивлена, но приятно. На всякий случай – прощайте. – Она резко повернулась и пошла.

Появился Педро на тарахтящем мопеде, остановился около меня.

– Опробуй!

Я взгромоздилась на обшарпанный мопед и тронулась. Сначала я виляла, но когда тело вспомнило, как держаться в седле и куда глядеть, дело пошло ловчее. С мопедом я была знакома. В нашей слободе он был почти в каждом доме, кроме нашего, разумеется. Поэтому практика езды на этом движущемся средстве была не то чтобы очень большая, но была.

– Доеду как-нибудь, – пообещала я Педро, который неодобрительно смотрел на меня с мопедом.

Он только вздохнул и снова объяснять дорогу и те неприятности, которые меня могут поджидать на ней.

Только он закончил, и я уже собиралась нажать на рычаг, как подбежал запыхавшийся Крис с большим мешком.

– Мы решили отдать это вам, Пепа, – и протянул мне мешок.

– Что это?

– Наш кукольный театр. Мы давно его не трогаем, он нам не нужен, а вам может быть и пригодится.

Я заглянула вовнутрь – там лежало богатство. Я даже не могла сказать «спасибо». Слезла с мопеда и обняла парня.

– Я буду за вас молиться, и Анна тоже.

– Молитесь. Молитесь о том, что если нам даже и придется умереть, чтобы мы умерли в бою. Солдаты, гибнущие на поле сражения, сразу попадают в рай.

– А мы разве солдаты?

– А кто? Мы еще посражаемся за жизнь.

Больше я сказать ничего не могла, стала прилаживать мешок на багажнике, оседлала мопед и рванула. На пропускном пункте мне не сказали ни слова, молча открыли ворота, и я оказалась на воле. По грунтовой дороге ехала тихо, а уж как оказалась на шоссе – выжала газ до конца, потому что было страшновато. И ехать было страшно – сумерки начали сгущаться, но еще страшнее было добраться до точки назначения.

От одной только мысли, что меня ждет в Лиане, руки начинали дрожать, а мопед вихлять, что на такой скорости можно кончится катастрофой – ДТП с летальным исходом.

Чтобы ни о чем не думать, я начала орать песни на спортивную тематику, когда они кончились – всё, что помнила из «Любэ».

Так, с божьей помощью и с помощью советских композиторов и моей любимой группы я добралась до славного городка Лианы.

Тут я примолкла, но скорость мопеда не сбавила, пулей пролетела столицу Соматэ и направила своего тарахтящего конька-горбунка прямо в Гуландос. Этот отрезок пути превратился в чудовищный аттракцион – мопед подскакивал как резиновый мяч на всех неровностях дороги, я боялась, что он просто развалится прямо подо мной. Но коняшка выдюжила, и я тоже. Мы оказались молодцами, только добравшись до первых домов деревни, я слезла с мопеда, чтобы не шуметь – деревня готовилась к ночному отдыху, а мне не надо было лишнего внимания. Я знала, куда мне идти – мне надо было идти к Мейре.

Никому не нужные и никем не замеченные мы с мопедом добрались до ее обиталища.

Бабка сидела возле костерка и курила трубку.

– Пришла? – спросила она меня без удивления.

– Явилась, – подтвердила я факт своего прибытия, положила мопед на землю, подошла к старухе, долго пила воду из ведра, зачерпывая ее глиняной кружкой, а потом легла возле ног Мейры и заплакала.

– Про что слезы? – поинтересовалась старуха, не вынимая трубки, когда рыдания пошли на спад.

– Боюсь, – я прижалась к ее ногам, как бы ища защиты от своих бед у немощной долгожительница.

– Смерти? – бесстрастно спросила Мейра.

– Смерть тоже страшно. Но больше всего я боюсь попасть после нее к плохим мертвецам, – и я опять зарыдала.

Бабка подождала-подождала, потом сердито приказала:

– Хватит реки из глаз пускать, затопишь тут все! Меня слушай!

Я затихла.

– Опять ко мне военные начали приходить. Большая война может быть. Совсем скоро. Американцам не терпится тут все расколошматить, народу нашего совсем не останется, пусти их сюда. Наши должны начать первыми. Завтра я позову кого-нибудь с гор, расскажу. Но твоей смерти мертвецы не хотят, ты должна уйти и уехать к себе.

– Как я это сделаю?! Это невозможно!

– Прекрати сердить меня, глупая! Скоро праздник мертвых. Наш главный праздник. Ночью пойдешь в пещеру.

– Какую?

– Которая под водой.

Я сразу поняла, что она имеет в виду пещеру под водопадом на плато Лунг.

– Я не смогла пробыть там и нескольких минут, такая вонь.

– Перетерпишь, там есть проход дальше, надо только отвалить несколько камней. Сходи в дом, на столе стоит бутылочка. Это тебе.

Я рванула в дом. Увидела на столе бутылку кока-колы, схватила ее и вернулась к костерку.

– Не вздумай пить, пока не войдешь в пещеру. Это специально для праздника мертвых. Мы пьем это, когда отправляемся в пещеры славить наших мертвецов.

– Я могу взять с собой детей?

Мейра засмеялась.

– Про детей никто ничего не говорит. Мне про их судьбу ничего неизвестно. Так что бери, кого хочешь, мертвецы сами решат, что делать с твоими спутниками. Если кого в пещере увидишь – в разговоры не вступай. Иди прямо и все. Да! Сестры велели отдать их портреты тебе. Их надо держать в руках, пока идешь. Если одолеешь все пещеры – выйдешь уже в большой Корунде. Дальше выпутывайся сама. Помощи уже тебе не будет.

Я помолчала, пытаясь хоть как-то осмыслить столь экзотический план, и не смогла осмыслить.

– А ты не думай. А то вон как лоб наморщила. Ничего ты не надумаешь. Это земля такая – Саматэ. Здесь так.

– Бабушка Мейра, можно я у вас переночую. Не хочется никуда идти. Отвести вас в дом?

– Я эту ночь здесь посижу, дышится легче, лучше запомню, что военные говорят.

– Ну, тогда и я здесь, около вас.

– Делай, как хочешь.

Я вновь растянулась у ног старухи, и мы обе закрыли глаза. Я в попытке уснуть, она, видимо, в ожидании своих мертвецов.

Скоро она начала тихонько монотонно бормотать, я вслушивалась, вслушивалась, не поняла ни слова и незаметно заснула. Спала я на удивление крепко и ничего мне не снилось, а проснулась, когда светать только начинало.

Мейра, сидя на своей скамеечке, похрапывала. Я была почему-то бодра, спокойна и даже весела. Не стала ни о чем думать и занялась физическим трудом, развела костерок, что было совсем не трудно, так как угольки еще тлели. Сварила «свою» кашу. Тут, видно, Мейра от вкусного запаха проснулась и улыбнулась в свои два зуба: «Давай, давай поем твоей кашки напоследок».

Я наложила ей кашки в миску, себе тоже и поставила воду для кофе. Мейра была в прекраснейшем расположении духа.

Нахваливала завтрак и, если так можно сказать о древней старухе, вся светилась изнутри.

Утро было распрекраснейшим, мы все время подшучивали друг над другом. Мейра много смеялась, причем смех ее был каким-то на удивление молодым, и меня почему-то это страшно радовало. Очень мы были похожи на настоящих, любящих друг друга бабушку и внучку. Мне не хотелось никуда уходить, и я все отыскивала новые дела: вымыла посуду, убрала весь двор, и когда уже решила мыть полы в доме, Мейра сказала: «Подойди ко мне».

Я подошла, она взяла меня за руку, и я присела возле нее на камни, она начала гладить меня по голове и ласково смотреть мне в лицо.

– В нашем племени женщины всегда был главнее мужчин. Мужики только делали вид, что они верховодят и что от них зависит жизнь племени. Женщины всегда с ними соглашались, зачем спорить. Мы хорошо знали своих мужчин. Но добывали пропитание женщины, растили детей – женщины и женщины даже решали – воевать мужчинам или нет. И если понимали, что война неизбежна, – готовили своим воинам оружие.

Много, много лет прошло, а я, смотри-ка, опять решаю, когда начинать войну, и мужчины меня послушаются, какими бы умными и хитрыми они себе ни казались. Вот как! – Она тихонько и радостно засмеялась. – Бери пример с женщин нашего племени, соглашайся с всем, что тебе скажут мужчины, но поступай, как решишь сама. Плохих мертвецов не бойся, наши тебя в обиду не дадут, северная птичка. И я помогу, чем смогу, – она опять радостно засмеялась. – А теперь иди к Фаробундо. Война начинается, у каждого своя. И мы победим. – Она поцеловала меня нежно, а потом оттолкнула, повторив: – Иди!

И я пошла. Уже у дороги я оглянулась, чтобы помахать ей рукой, но она уже сидела с закрытыми глазами и снова, похоже, что-то бормотала.

Я уже ступила на дорогу, когда услышала: «Нинья! Вернись!» И я вернулась.

– Сестры сказали, чтобы это было у тебя, – и она стала вытаскивать из-за пазухи листочки с портретами, которые я рисовала. – Держи их на виду, когда пойдешь пещерами, хотят похвастаться перед другими. – Она протянула мне помятые портретики.

– Что мне делать с ними, если я все-таки выберусь?

– Возьми с собой, на север. Хотят, проказницы, хоть с портретов поглядеть на твою страну. И еще… – Старуха замялась в первый раз за всю историю нашего недолгого знакомства. – Меня тоже нарисуй, только молодой и красивой. Мне тоже хочется увидеть, как люди в снегу живут…

– Обещаю, бабушка Мейра, вы будете самой красивой, молодой и нарядной.

– Вот-вот, я и на самом деле такой была. Да ты сама увидишь. Я не вру. Еще – если будешь сильно волноваться – хлебни немного из бутылочки, только совсем немного. Отвар действует по-разному на земле и в пещерах. А теперь все, прощай. Молись своему Богу, я и ему помолюсь, и своих побеспокою просьбами. Теперь прощай!

– Прощайте! – сказала я и заплакала неожиданно для себя.

Шла по дороге к дом у Фаробундо, и какая-то невыносимая печаль разрывала мне сердце, я знала, что надо остановиться, успокоиться, не могу же я зареванная предстать перед командирами «Камина Хусто», а то, что они скоро заявятся – в этом не было никаких сомнений.

И чтобы прекратить это слезливое безобразие, я прямо на ходу достала бутылку кока-колы, да и хлебнула из нее. Села на обочину и стала ждать последствий. Я так внимательно прислушивалась к своему организму, в смысле, что с ним происходит после принятия волшебной жидкости, что как-то забыла про печаль и слезы. И даже повеселела, что бабкино зелье мне ничего плохого не сделало, вспомнила, что оставила свой мопед недалеко от дома Мейры, но решила не возвращаться – сколько можно прощаться в самом деле!

В деревне все свои, ничего с моим транспортным средством не случится. Я встала и бодро зашагала, готовая ко всему.

Фаробундо как раз укладывал овощи в прицеп, когда я предстала перед его очами.

– Ты как здесь? – удивился он как-то чересчур спокойно.

– Делишки кое-какие намечаются.

– Какие же?

– Тебе потом твои дружки с гор все расскажут.

Фаро пошел красными пятнами и попытался что-то сказать, но я не дала:

– Да ладно тебе, дед, меня же предупредили, что за мной будут присматривать, вот ты и присматривал. Я не в обиде, а даже благодарна. Присмотр был отличный. Я тебя, дед, полюбила, даже очень. Но сейчас начинаются крутые дела. Иди к Мейре, она тебя зовет. И, пожалуйста, там мопед лежит около кустов с большим мешком на багажнике, приволоки его сюда. Это мой мопед. Хочешь спросить, откуда у меня мопед? Считай, подарок любовника. Больше говорить ничего не стану, пошла купаться, буду в своей комнате ждать гостей. Ступай, сеньор Фаро, к Мейре. Ей срочно надо что-то сообщить. – И я, насвистывая (очень плохо, со свистом у меня всегда были проблемы), направилась к озеру.

Фаробундо что-то сказал про женщин, но я даже не прислушивалась, неинтересно мне было сейчас его мнение о женском поле.

Вода в озере Гуландос показалась мне парным молоком после ледяного озера в Лунге. Я долго плавала и плескалась совершенно голая, пока не почувствовала усталость. Вылезла, обсохла, пошла в дом, сделала омлет; позавтракала, надела чистую длинную майку и завалилась спать.

И спала тихо и спокойно, пока не почувствовала, что меня кто-то трясет. Я открыла глаза и увидела перед собой красивое и злое лицо Серхио.

– Здравствуй, любимый! – поприветствовала его я.

В ответ услышала ругань, но не расстроилась.

– Не мог бы ты приготовить для меня кофе и принести сюда. Морфей не хочет выпускать меня из своих объятий.

Он опять начал ругаться, но на кухню отправился. А я осталась в постели. Услышала голоса нескольких мужчин, переговаривающихся между собой, и поняла, что начальство «Камина Хусто» в сборе. Сейчас опять начнут орать и пугать меня. Да и фиг с ними, сегодня-то они точно со мной ничего не сделают, я им нужна.

Вошел один Серхио с чашкой пахучего кофе и подал мне.

Я приподнялась, взяла чашку, отхлебнула и оценила:

– Прекрасный. Благодарю тебя, Серхио.

Он промолчал и отошел к окну, я стала нести всякую ахинею про прекрасное утро, про красоту местной природы и так далее, пока он не рявкнул:

– Хватит!

– Молчу, – согласилась я, решив действовать как женщины из племени Мейры.

– Где ты была весь вчерашний день и всю ночь?

– Милый, если это допрос, то я должна переодеться. Без нижнего белья я чувствую себя голой, серьезного разговора не получится, – настрой другой. Ты можешь не выходить, а просто отвернуться.

И он снова уставился в окно.

Я быстро натянула на себя свою одежонку и уселась на кровати, прислонившись к стенке.

– Я готова, командир!

Он взял стул, уселся напротив меня:

– Я повторяю свой вопрос – где ты была.

Хотелось мне поерничать, но я решила не злить его, он так был крайне сердитый.

– Я была весь день в Лунге, а всю ночь спала около Мейры.

– Как ты попала в Лунг?

– А вы не знаете?

– Не твое дело. Отвечай.

Я честно все рассказала. Он встал и походил о комнатушке, что-то обдумывая.

– Идем на кухню, – приказал он.

Я повиновалась. На кухне конечно же сидели командиры Мигель и Хорхе. Я поприветствовала их с видом скромницы, хотя рожи у них были такие, что они не стоили никаких приветствий. Уселась напротив них.

– Ты была в Лунге? – нервно спросил Мигель.

– Была. Разве Серхио не рассказал вам про это?

– Вопросы здесь задавать будем мы! – заорал главный командир.

– Вы бы не кричали на меня, сеньор Мигель. Поберегите нервы и свои, и мои. Похоже, они нам скоро пригодятся.

Тут начали орать все трое, орали на меня, друг на друга, обвиняли в чем-то кого-то.

Я не стала вслушиваться, поняла только одно – руководство «Камина Хусто» в панике. Зрелище было неприятное, все-таки в глубине души я их держала за героев, а тут хрен знает что, а не герои. Я закрыла глаза, чтобы этого ничего не видеть, и заткнула уши указательными пальцами, а чтобы вообще от них отключиться, стала напевать песенку трех поросят.

Не успела я пропеть первый куплетик, как получила страшный удар в левую скулу и свалилась прямо со стулом. Открыв глаза, я увидела перед собой перекошенное от ненависти лицо Хорхе.

– Я тебя, сучка, даже не пристрелю, я тебя на куски разорву, если еще посмеешь обозвать нас свиньями.

Я зарыдала и припала к его ботинкам:

– Простите меня, сеньор Хорхе. Простите, я просто так пела, я никого не имела в виду. Не бейте меня больше, мне страшно.

Я валялась у его ног, заливала пол слезами и молила о пощаде.

Хорхе рывком поднял меня на ноги, схватил мое лицо двумя руками и прошипел, брызгая слюной:

– Ты будешь делать все, что тебе прикажут.

– Конечно, – ответила я как женщина из племени Мейры и изо всех сил ударила его коленом по яйцам.

Он согнулся с завываниями, а я мгновенно добавила ему стулом по голове. Он рухнул прямо в лужу моих слез. И пока корячился, я выхватила пистолет из кобуры и заорала: «Руки вверх!», взвела курок и засандалила поверженному командиру носком под дых, чтобы не отвлекал.

Мигель и Серхио стояли обалдевшие, потому что все действия произошли буквально за несколько секунд.

Они и не думали поднимать руки вверх, потому что, похоже, не верили своим глазам.

– Руки вверх! – завопила я истошно и выстрелила в потолок.

Тогда они мое требование быстренько исполнили. Так и стояли, изумленно глядя на меня.

– Дорогие сеньоры командиры организации «Камино Хусто», я удивлена и обижена вашим отношением ко мне. Я явно этого не заслужила, я в точности выполняла все ваши приказы. Мне поставили задачу – внедриться. Разве я не внедрилась? Я стала абсолютно своей в рыночной части Лианы, я даже сумела побывать в Лунге и наладить контакты с тамошними обитателями. Сегодня меня там опять ждут в гости. Я готова и дальше выполнять ваши приказы, но только в том случае, если вы избавите меня от оскорблений и унижений. Я не потерплю больше ни единого плохого слова в свой адрес. Конечно, я понимаю, что один пистолетик – ненадежная защита против орды борцов за справедливость. Но кое-каких неприятностей я сумею наделать, последнюю пулю оставлю себе. Так что думайте, господа, решайте. Я буду ждать в своей комнате Серхио. Я больше ни с кем разговаривать не стану, он один еще остался похож на человека, а не на оголтелого фаната справедливости. Какая такая справедливость, если вы так несправедливо поступаете со мной? Я вам не марионетка, я – человек, а как сказал один писатель, которого вы наверняка не читали: «Человек – это звучит гордо».

– Это сказал пролетарский писатель Горький, – произнес Мигель с каменным лицом.

– Не забывайте об этом, сеньор Мигель, – сказала я и ушла с кухни.

Я сидела на неубранной постели, прислонившись к стене спиной, и меня била нервная дрожь.

«Красный гнев» еще не прошел, и мне очень хотелось стрелять, просто стрелять, стрелять и стрелять. Не в кого-нибудь, а хотя бы в отрытое окно. Я осмотрела на пистолет, который стоял на предохранителе, и вдруг подумала: «А с чего это я так быстро с ним справилась? Я ж вообще стрелять не умею».

«Умеешь, – подсказала мне память, – тебя папа учил».

«Да, – сказала я себе. – Папа учил. В детстве. А пистолет у него был точно такой».

Я стала гладить пистолет, название которого не знала, и вспоминать моего красивого веселого отца Володю. Я вспомнила, как он любил меня, как все свободное время, которого было совсем немного, посвящал мне. Как мы ходили на базар и покупали овощи, как ловко он разрезал арбузы, и протягивал по красному сладкому ломтю мне и мамочке, и как мы не вставали из-за стола, пока не съедали его целиком. А потом весь день по очереди бегали в туалет и хохотали. Эти дни у нас так и назывались – писательские.

Папа иногда брал меня на полигон. Мама была очень против, но папа строго говорил: «Дочь военного должна знать, чем занимается ее отец».

А я горячо его поддерживала. Мне там очень не нравилось, на этих полигонах: пыльно, жарко и в общем-то ничего интересного. Но зато как круто было заявить на следующий день одноклассникам: «Я вчера каталась на танке» или «Я вчера стреляла из настоящего пистолета» – и чувствовать себя целый день королевой в глазах мальчишек, которые приставали ко мне с расспросами.

Да, именно на полигонах, куда папа брал меня в тихие дни, чтобы похвастаться перед товарищами дочкой, он учил меня стрелять из пистолета. У меня ничего не получалось, пистолет был слишком тяжелым и тугим для моих пальчиков, но пару раз я все-таки бабахнула самостоятельно, никуда, естественно, не попав.

Но папа все равно был горд и доволен своей боевой дочерью. Я редко вспоминала папу – слишком рано он ушел от нас, а потом началась такая тяжелая жизнь, что я всю любовь сосредоточила на мамочке, но сегодня папа Володя послал мне привет.

Спасибо, папа, я тебя помню и люблю.

Дрожь унялась, и я почувствовала дикую слабость. Вытянулась на кровати, положила пистолет рядом на подушке и стала просто смотреть на него.

Из кухни слышалась какая-то возня, видимо, оказывали помощь придурку Хорхе. Какие-то разговоры, но я не прислушивалась – я смотрела на папин пистолет.

Какая-то дрема напала на меня, и сколько времени прошло, до того как открылась дверь в мою комнату и вошел Серхио, я сказать бы не могла.

Он оценил мое состояние, подошел и присел на край кровати. Нежно погладил меня по щеке – это было приятно, но когда он попробовал меня поцеловать – я передернулась от отвращения, резко села и сказала:

– Это уже перебор, командир. Давай ближе к делу.

– К делу, так к делу. – Он опять поставил стул напротив меня и начал задавать вопросы.

Я все честно рассказала, как я попала в Лунг и что там со мной произошло, умолчала только о пещере.

Серхио встал и начал ходить по комнате, что-то обдумывая.

– Что ты делала у Мейры?

– А куда мне было еще податься?

– Она говорила тебе что-нибудь?

– Да, она сказала, что вы должны опередить американцев. Чтобы не началась большая война.

– Зачем она тебе это сказала?

– Спросите у нее. Видимо, она считает, что я тоже из «Камина Хусто».

– Знает, что ты русская?

– Нет. Но назвала меня северной птичкой.

– Кто помог тебе добраться с острова до Территории?

– Дельфины.

– Я тебе не верю.

– Твое дело. Я говорю правду.

– Скорее всего тебя каким-то образом вынесло на течение, а дельфины просто твои галлюцинации от перегрева, недоедания и стрессов.

– Считай, как хочешь. Приступай к делу, командир.

И Серхио приступил. Он провел долгую политинформацию, потом еще раз в подробностях пересказал все злодеяния Эскобара Санчеса, пытаясь разжечь ненависть в моем сердце к этому преступнику против человечества. Но ненависть не разожглась. Сердце мое билось ровно, я ждала продолжения, хотя уже догадалась, куда он клонит. Потом стал рассказывать про Аниту.

– Анита Санчес, в девичестве Анита Грасс, является внучкой нацистского преступника Иоганна Венцелля, бежавшего из Германии еще в 1944 году в Аргентину. Он работал в военной химической лаборатории, специалист по газам.

В Аргентине взял имя Иоганн Грасс и сделал большую ученую карьеру. Ни от кого не скрывался, открыто ездил за границу на разные симпозиумы, пользовался большим авторитетом в мире ученых-химиков.

Женился тоже на немке, немцев очень много появилось в Аргентине после войны. Она была его студенткой, разница в возрасте около 10 лет, звали ее Лотта Шнайдер. Родилась дочь, которую назвали Анитой.

Анита тоже решила стать химиком и, окончив школу, поступила к отцу на кафедру. Там же она и познакомилась с Эскобаром Санчесом, который тогда являлся любимым аспирантом профессора Грасса.

Санчес был выходцем из Корунды, из бедной семьи, всего добился сам, учился на госстипендию, которую выбил ему немецкий профессор.

Бедный провинциал влюбился в белоснежную красавицу Аниту до потери разума, но понимал, что надежд у него никаких – слишком велика социальная пропасть.

К тому времени Грассы стали очень состоятельной семьей – имели прекрасную квартиру в Буэнос-Айресе и особняк за городом.

Эскобар же снимал комнатушку в дешевом квартале, вечерами подрабатывал официантом. Не видать бы ему Аниты как своих ушей, но тут в благополучную жизнь семьи Грассов вмешалось государство Израиль.

У них, видимо, горел план по поимке и уничтожению нацистских преступников, и они вышли на Штайна-Грасса, который считался пропавшим без вести. Официально Штайн не был в списке преступников – он не проводил смертельных опытов на людях и вообще считался чистым теоретиком, но все лаборатория считалась преступной. Многие, кто не успел скрыться до падения Германии, понесли наказания, вплоть до расстрела. Израиль не верил в невиновность Штайна, и Моссад разработал операцию по его похищению и суда над ним в Германии. Это была одна из самых провальных операций легендарного Моссада. Глупее придумать было нельзя. Они долго следили за стариком, хотя каждый из соседей мог подробно рассказать о расписании профессора – 3 дня в Буэнос-Айресе, остальное время в загородном доме, где либо отдыхал, либо отправлялся на долгие пешие прогулки. Он был уже стар и нездоров. И когда наступил час икс – само похищение, он как раз шел в магазин по каким-то своим надобностям. Они вчетвером напали на него, не успели ничего, он просто умер у них в руках. У стальных парней наступила большая паника, этого не было в их расчетах, и они не придумали ничего лучшего, как просто бросить тело на дороге, загрузиться в свои машины и скрыться.

Профессора Грасса любили и уважали в Аргентине, его смерть вызвала много шума, общественность потребовала серьезного расследования, и оно началось.

Нашлись свидетели происшедшего, аргентинская разведка, не самая сильная в мире, все-таки вышла на след Моссада, и начался политический скандал.

Аргентинским властям не понравилось, что похищают их граждан прямо на территории их родины.

В ответ Израиль выложил досье на профессора Штайна-Грасса. Началась такая шумиха, что Анита с матерью не могли выйти из дома, окруженного кольцами папарацци. Тут верный рыцарь Аниты решил спасать свою королеву. Предложил руку и сердце и вывез Аниту Грасс с ее матерью в Корунду.

Там они отсиживались в какой-то Богом забытой деревушке, где и официально поженились.

Скандал ничем не закончился, через год мать Аниты умерла, и молодые супруги стали строить свою жизнь. Оба устроились преподавателями химии университета в Корунда-сити, но зарплата учителей не удовлетворила Санчеса. Он по-прежнему боготворил Аниту и обещал ей, что она будет жить, как королева. И начал по кирпичику строить для возлюбленной королевство.

Для начала вернулся в Буэнос-Айрес, устроился в столичный университет и очень быстро прослыл молодым гением. Он действительно был талантлив, и еще ему помог имидж любимого ученика профессора Грасса.

Он не боялся прессы, давал откровенные интервью и скоро стал медийной личностью. Вышел на наркобаронов и предложил свои услуги. Они заинтересовались его предложением. Так Эскобр Санчес начал свою жизнь в мире наркопроизводителей. Он оказался хватким и жестким и сделал большую карьеру на этом поприще. Разбогател и перевез свою Аниту опять в Буэнос-Айрес, окружив ее кучей охраны, родились дети, которых он просто обожал.

Ну а дальше полез в политику. В Аргентине развернуться было сложно и семья переехала в Корунду, где для него открывались неограниченные возможности.

Мне так надоело слушать бесконечную речь Серхио, что я брякнула по-русски:

– Кончай языком молоть, Серега. Говори, что от меня надо?

Надо отдать ему должное – никаких эмоций не отразилось на его лице.

– Во-первых, тебе запрещено говорить по-русски. Во-вторых, главная цель этой операции – физическое устранение Эскобара и Аниты Санчес.

– Ты это сейчас серьезно? – перешла я невольно на родной язык.

– Говори по-испански!

– Нет уж, земляк, уж по-русски. Позволь уж шахидке-смертнице напоследок наболтаться, не притворяясь. Хотя, впрочем, о чем мне с тобой болтать? Тебе надо выполнить задание и получить орден или повышение по службе. Ты сейчас в каком звании-то, Серега? Я думаю, уж никак не ниже полковника. Будешь генералом, я тебе говорю – будешь! – Я перекурила и сказала уже по-испански: – Слушать тебя сил у меня нету. Ты подробно напиши инструкцию, я обещаю выучить ее наизусть и уничтожить. А сейчас уж я по делам поеду – сначала поторгую с Фаробундо, потом соберу ребятишек – у них сегодня спектакль – объясню им кой-чего, пообедаю, дома изучу инструкцию, да и помолясь поеду. Большая просьба – чтобы я не видела рядом с собой людей «Камина Хусто», а то все может как-нибудь плохо кончится, вы поручили Фаробундо приглядывать за мной, вот пусть и дальше приглядывает. Берналь тоже ваш соглядатай?

– Нет, он никак не связан с «Камино Хусто».

– Слава богу, хоть здесь все по-честному.

– Где ты научилась пользоваться оружием?

– Мой папа был военным, танкистом, в детстве пытался научить. В трудный час пальчики вспомнили.

– Звучит неправдоподобно.

– Предлагаю другой вариант – я суперагент невидимой державы, а ты просто обосрался, несмотря на всю твою проницательность, опыт и ум. Ты уж сам разбирайся, земляк, который из вариантов тебе больше нравится.

В ответ он только улыбнулся, как будто мы мило болтали о погоде.

А дальше я со своим рюкзачком на спине села на свой мопед и покатила в Лиану на рынок. Хотела попрощаться с Мейрой, но еще издали заметила, что около ее дома ошиваются серьезные парни в камуфляже и банданах, и я просто помахала рукой, мне никто не ответил.

В Лиане я как ни в чем не бывало встала рядом с Фаробундо, вежливо поздоровавшись с ним, и начала торговать.

Фаро, буркнув что-то в ответ на мое приветствие, уселся в свое кресло и больше не проронил ни слова. А я почему-то торговала очень весело, была смешлива, и шутки мои были остроумными и задорными. Вдохновение напало, я же понимала, что это в последний раз, хотелось блеснуть. Продала все, и соседскую долю и долю хозяина. Люди мне улыбались, говорили хорошие слова и это было очень приятно – им-то я была небезразлична, они-то меня, если и не любили, то, по крайней мере, симпатизировали.

Продав все, до последнего кривого кабачка, я пошла к тем, кто меня точно уж любил – я пошла к своим детям.

– Я в сарай, – сообщила я своему надзирателю – он как будто не слышал, даже не шевельнулся в своем кресле.

Я повела под уздцы свой мопед с большим пыльным мешком на багажнике. Дети меня уже ждали. Они, видимо, о чем-то догадывались и смотрели на меня встревоженно.

– Привет, артисты! Чего невеселые?

– Сегодня будет спектакль? – спросили они практически хором.

– А то как же?

– Ура! – заорали дети.

– Только спектакль будет не совсем обычный. Маноло будет играть за меня.

– Как это? – опешил мальчик.

– А вот так. Пора вам становиться самостоятельными. Ты у нас лидер и самый старший. Прекрасно справишься, остальные тебе помогут. Ведь поможете? – обратилась я остальным.

– Да! – прозвучал многоголосый ответ.

– А выбудете смотреть?

– К сожалению, не смогу. Я вынуждена уехать в Корунда-сити, в голландское представительство – пришла повестка. Видимо, кто-то из родственников отыскался! – радостно сообщила я.

Дети же не понимали: радоваться им или нет. Несколько детей обрадовались, что у сеньоры Пепы нашлись папа и мама, и они начали меня искренне поздравлять. Другие же не бросились с поцелуями и объятиями, а молча стояли в задумчивости.

– Так что какое-то время вам придется обходиться без меня. Но я спокойна, вы у меня настоящие молодцы, практически профессиональные артисты и не дадите загнуться нашему маленькому театру.

– Взрослые вам будут во всем помогать, я об этом позабочусь. И вот вам небольшой сюрприз, – я подняла вверх пыльный атласный мешок.

– Что это?

– Сейчас посмотрим!

Все сгрудились вокруг меня, а я как волшебница стала доставать из мешка куклу за куклой и передавать их детям.

Куклы были невероятно красивы – идальго в атласных плащах и широкополых шляпах, дамы в роскошных платьях с невероятными прическами из искусственных волос, все украшенные драгоценностями, злые и добрые, король в короне и принц с принцессой.

Дети благоговейно рассматривали кукол и передавали их из рук в руки.

– Поступайте с ними, как хотите. Можете даже взять их домой, только не перессорьтесь кому какая. А когда наиграетесь, мой совет – принесите их сюда, в сарай, играйте вместе, глядишь, в общей игре придумается какая-нибудь история, и из нее сделайте спектакль. А сейчас участники крокодила ко мне, будет репетиция по вводу Маноло.

Ракель и Пабло мгновенно подошли, оставив кукол. Мы начали репетицию, она оказалась недолгой и плодотворной. У Маноло все прекрасно получалось. Я первый раз видела работу ребят со стороны и даже расплакалась от гордости.

Работали они прекрасно. Предваряя их вопросы, я так и сказала: «Плачу от восхищения вами. Какие же вы талантливые! Я вас всех очень люблю, спасибо вам за сотрудничество. Да поможет вам Бог, мои дорогие!»

Повернулась и вышла, потому что дальше я бы не выдержала. Добралась до домика и рухнула на постель.

Долго мне поваляться не дали. Когда идет подготовка к войне, мешкать, знаете ли, нельзя. Конечно, явился мой красавец – командир Серхио с черным небольшим рюкзаком.

– Вот инструкция, – и он протянул мне листок.

Много мне чего предстояло сделать, например, вывести из строя противовоздушную оборону объекта. Я заставила себя сдержать истерический хохот. Не могли же они всерьез считать, что я на это способна. Еще от меня требовалось физически устранить владельцев объекта и после этого дать сигнал из ракетницы.

Я легла на кровать и закрыла глаза. Или они там все сумасшедшие, в своей «Камина Хусто», или таковой считают меня.

– О чем ты думаешь? – спросил Серхио.

– Думаю, проронишь ли ты хоть одну слезинку, любимый, когда я сдохну?

Он ответил:

– Если тебе удастся сделать хоть что-нибудь – это уже будет большая помощь.

– Значит, не проронишь.

– Ты умеешь пользоваться ракетницей?

– Конечно нет.

– Папа-танкист не обучил?

– Да я бы ее и в руках не удержала в то время.

– Это почти как пистолет. Смотри.

И я без интереса стала смотреть на эту байду, понимая, что выстрелить из нее мне уж никак не удастся.

Потом он достал флакончик духов и объяснил:

– Это сильнейший яд. Действует даже через кожу, достаточно несколько капелек. Так же можно подмешать в еду или питье. Обращайся очень осторожно, если случайно попадешь на себя – много-много воды на место попадания и вот таблетки – противоядие.

– Тогда давай и кинжал.

– Зачем?

– Ну я же теперь рыцарь яда и кинжала.

– Вместо кинжала – старый твой дружок, – и он протянул мне пистолет Хорхе и запасной блок патронов. – Удастся тебе выполнить задание или нет – на третий день мы все равно начинаем штурм. У нас нет времени. Американцы наметили свою операцию через полтора месяца. Мы сильно рискуем, обращаясь к тебе с таким почти невыполнимым планом, ты абсолютно не готова. Но ты только представь, что будет, если американцы придут в Соматэ. Они не пощадят никого, и твоих талантливых детей тоже, они все погибнут, все.

– Но почему?

– Корунда слишком близко к Америке, и неуправляемое самостоятельное государство им совсем ни к чему, а во-вторых, уничтожение Санчеса им еще более необходимо, чем нам. Он слишком много знает, и если останется живым и начнет говорить, многим высокопоставленным чиновникам грозит просто тюрьма.

– Зачем убивать Аниту?

– По тем же причинам.

Он сел ко мне на кровать.

– Так что, помогая с Лунгом, ты спасешь много хороших людей, которые были добры к тебе и полюбили тебя. Ты спасешь Теа с маленьким Берналем, Кончиту, Мейру, Фаробундо…

– И тебя?

– И меня…

Он обнял меня и начал горячо целовать мое лицо, потом впился в губы, я чувствовала, как он возбудился, и стала дрожать сама. Когда он уже начал стягивать с меня рубашку, я вывернулась из его объятий и со всей силы дала пощечину своей правой рукой по его левой щеке. Он даже об стенку башкой бабахнулся от неожиданности. Мы оба тяжело дышали и смотрели друг на друга. Когда мое дыхание пришло более-менее в норму, я сказала: «Это было лишнее, командир. Дополнительная психподготовка мне не нужна», – и стала перекладывать из его рюкзака в свой шпионские орудия.

Положив кой-чего из бельишка и портрет сестер Мейры, я затянула рюкзачок, повернулась к нему, все ее сидящему на постели, и четко отрапортовала: «Агент Ромашка к выполнению задания готов!»

Ни один мускул не дрогнул на его лице, только ярко алела левая щека.

– Сейчас пообедаю и поеду.

Вышла из своего домика, посидела на ступеньках перед дорогой и пошла к Берналю.

Встретили меня как всегда радушно. Сама Теа принесла мне кофе и кашу и уселась напротив пощебетать о Берналито.

По ее словам, месячный младенец уже и улыбался, и благодарил ее за кормление гугуканьем, и когда не спал – смотрел на нее очень умными глазами, а она каждый день бегает в церковь ставит свечки за мое здоровье.

Каша не полезла в горло, и я расплакалась. Надо же! Пока мне грубили, грозили, посылали на смерть без всяких эмоций – я ни-ни. А стоило услышать доброе слово – и я поплыла, никаким усилием воли я не могла заставить треклятые слезы остановиться, мои слезные железы взбесились.

Естественно, добрая Теа испугалась. Я ей кое-как объяснила, что это нервное, и изложила версию про вызов в Голландское посольство. Выпила кофе, закурила, уже даже не обращая внимания на соленую воду, льющуюся из моих глаз, я сказала:

– Вот так, моя золотая Теа. Передай всем своим, что я их всех очень люблю и тоже буду за них молиться. Но сейчас уеду не попрощавшись – ты же видишь, что со мной творится. Не осилю я прощаний.

– Но ты же не навсегда уезжаешь? Мы еще увидимся?

– Как дело пойдет. Может, завтра заявлюсь, а может, не скоро. У меня к тебе просьба. Завтра праздник мертвых, вы поедете в деревню?

– Да, обязательно.

– Оставайтесь там подольше. Не думайте о кафе. Возьмите неделю отпуска. Не спрашивай меня почему? Просто послушайте меня. Договорились?

Она была настолько обескуражена и ничего не понимала, что только кивнула в знак согласия.

Я вышла из-за столика, села на мопед и поехала. По дороге остановилась и купила много мороженого, мне его упаковали, обложив льдом, пристроили в багажнике, и я затарахтела на своем мопеде на объект.

Как только я выехала на большую дорогу, я сразу заметила сопровождение – черный джип с затененными окнами.

«Вот дураки!» – подумала я и порадовалась, что слезные железы работают в нормальном режиме, потому что, даже покупая мороженое и расплачиваясь, слезы лились сами по себе.

А сейчас встречный ветерок высушил мои опухшие глазки, и я очень хорошо видела дорогу и все вокруг.

Добравшись до поворота в лес, я остановилась, слезла с мопеда и помахала джипу, из него вылез могучий парень и направился ко мне.

– Амиго, если вы поедете со мной дальше, то вряд ли доберемся даже до ворот. Эта дорога просматривается, так что если вы задумали массовое самоубийство, то сообщите об этом своему командованию, как оно решит – так и будет. Только я снимаю с себя всякую ответственность по выполнению поставленных передо мной задач.

Я села на землю возле мопеда. Мне сильно захотелось мороженого, но я решила потерпеть.

Парень отправился в джип и через какое-то время машина развернулась и умчалась в обратном направлении.

Я не выдержала и полезла в мешок с мороженым, достала рожок и съела его секунды за три, подумала о следующей порции, но запретила себе, решив, что съем ее вместе с Анной и Кристианом.

Зато вытащила из рюкзака белую бандану, пристроила ее к ветке, валявшейся рядом, и так с белым флагом отправилась дальше. Как только я подъехала к воротам, они сразу открылись.

Оказывается, меня здесь ждали – сразу за воротами стояли Педро, Катарина и Анита.

Женщины улыбались.

– Добрый день! – поздоровалась я с ними и протянула рюкзак и мешок с мороженым Педро.

Он передал все это Катарине и сам аккуратно обыскал меня.

Я еще засмеялась:

– Педро, как ты можешь щупать другую женщину на глазах собственной жены?

Катарина поддержала мой смех, Анита улыбнулась. Когда Педро закончил, я предложила:

– Пойдемте в беседку. Я привезла много мороженого и мечтаю слопать большую часть. Там и поговорим.

По дороге мы мило болтали, но очень неискренне, говорили о пустяках, но нервозность чувствовалась в каждом слове и жесте. Когда мы обосновались в беседке, Анита вежливо поинтересовалась:

– Ты опять будешь пить водку?

– Водку – нет. Но коньячка бы хлебнула. Нервничаю. Разговор будет серьезный.

– Катарина, принеси Пепе коньяк и вазочки для мороженого.

– Да, сеньора Анита, – и Катарина пошла в замок.

Я начала:

– Педро, вот это – мешок с мороженым, которое я купила в лавке на окраине Лианы. А вот это – мой рюкзак. Предлагаю тебе проверить содержимое, только аккуратно, там много чего интересного.

Педро медленно развязал мой рюкзачок и стал вытаскивать из него всякую дребедень, которая лежала сверху, и выкладывать на стол. Вытащил и семь помятых портретиков.

– Это кто?

– Родственники одной очень старой женщины. Сама рисовала, ей понравилось.

– Мне тоже нравится, – похвалила мои работы Анита.

Педро вытащил флакончик и только собрался без интереса оставить его к моему барахлу, как я сказала:

– Стоп. С этой стекляшкой поосторожней. Там сильный яд. Надо его как-нибудь уничтожить. Я не знаю как. – Я знаю, – сказала Анита, которая перестала быть веселой.

Дальше Педро извлек пистолет, ракетницу, патроны, противоядные таблетки и инструкцию, которую я умудрилась стащить и незаметно перепрятать на дно рюкзака. Начал читать.

Катарина принесла бутылку коньяка и бокалы, сама налила мне и Аните.

Я подняла свой, Анита не стала, она в ужасе смотрела на орудия убийства, лежащие на столе.

Я выпила и, сказав: «Умираю, хочу мороженого». Потянулась к черному мешку.

Вдруг Педро ударил меня по руке и закричал:

– Не двигаться! Стреляю без предупреждения!

И я увидела дуло своего пистолета, направленное на меня.

– Всем покинуть беседку на безопасное расстояние. Она враг, она убийца.

– Ты очумел, Педро? Зачем бы я тебе все это дала, если бы хотела причинить зло?

– Ты можешь пудрить мозги женщинам. Я профессионал. Все, что ты сейчас сделала, – обманка. Настоящий план другой. И я сделаю все возможное, чтобы узнать, что ты намерена сделать!

– Да я тебе и так скажу, придурок! Я пришла сюда, чтобы попробовать спастись самой и спасти детей. Вонючие профессионалы, у вас ничего в башке не осталось, кроме профессионализма. Тебе непонятно, что женщина не может ждать, пока убьют детей. Я собиралась в ночь мертвых уйти с Анной и Крисом пещерами, а потом сдаться в Российское консульство.

– У нас нет прохода в пещеры!

– Есть, профессионал несчастный! Даже не удосужился проверить хорошенько пещеру под водопадом. Из нее есть ход наружу. Если бы хотела вас сдать, я бы сообщила об этом «Камино Хусто», и вас бы тихонько перерезали, как цыплят, вы бы этого даже не заметили. А я приехала сюда… ты думаешь, со мной были ласковы герои «Камина Хусато»? Видишь этот фингал на скуле, а теперь ты тычешь мне пистолетиком в морду, мудак!

Я вдруг почувствовала, что в моей голове что-то запузырилось. Я перестала орать и закрыла глаза. Услышала плач в кустах, наверняка Анна и Крис подслушивали и подглядывали. Я как-то враз обессилела и поняла, что страшно хочу мороженого, просто невыносимо. Я попросила тихо:

– Дай мне мороженого, а потом можешь застрелить меня.

– Нет!

Я положила голову на мраморную столешницу и тупо завывая, начала твердить:

– Дай мне мороженого и застрели, дай мне мороженого и застрели…

А в голове начали взрываться маленькие бомбочки, стало трудно дышать, я встала, опираясь о столешницу.

– Сидеть! – заорал Педро. – Сидеть, а то стреляю!

А бомбочки все взрывались и взрывались, а воздуха было все меньше и меньше. И я только прохрипела:

– Погоди стрелять, вояка. Не бери лишний грех на душу. Я сейчас сама помру. Мороженого хочу. Дай…

Тут взорвалась одна большая бомба в голове, и я рухнула на пол.

Во сне бабочки учили меня летать. Это были очень красивые и большие бабочки с необычными мордочками, очень похожими на человеческие лица, только очень маленькие лица. Сначала они просто кружили вокруг меня в затейливом танце, и я смеялась от удовольствия и нахваливала их:

– Какие же вы красавицы, какие же вы прелестницы!

Им это было приятно, и они начали присаживаться то на мое плечо, то на голову, то прямо на мой нос. Присядут на мгновение и сразу взлетают. Радость переполняла меня, и я в шутку спросила:

– А здорово вам – вот так порхать в воздухе? Как же я вам завидую!

– Давай с нами! Летать, это действительно большое удовольствие!

– Увы. Люди летать не умеют. Мы слишком громоздкие, тяжелые и неуклюжие. Нам не оторваться от Земли.

– Глупости, глупости, глупости! Ты просто никогда не пробовала! Это не так трудно. Мы тебя научим.

– Да нет, мои прелестницы, многие люди пытались научиться летать, для них это плохо кончалось.

– Они просто все делали не правильно. Ты просто прыгни вверх! Прыгни!

Я засмеялась и в шутку подпрыгнула – прыжок получился на удивление высоким.

– Браво! Браво! – засмеялись бабочки. – Видишь, это уже начало полета. Но у тебя очень тяжелая голова, тяжелая она от всяких тяжелых мыслей. Вот мы ни о чем не думаем, мы просто летаем и наслаждаемся красотой, радостью существования, наше существование не бывает долгим, мы не должны упускать ни мгновения радости. А ты все думаешь, думаешь. Зачем? Люди живут намного дольше, чем мы, поэтому не ценят свои дни и ночи. Как это глупо! Выброси все из головы, выброси! Смотри – небо, солнце, лужайка, лес и мы! Прыгай к нам! Давай! – И они разноцветным облачком поднялись на метр от моей макушки и затанцевали, затанцевали в воздухе.

Я смотрела, смотрела на них, да и прыгнула. Я попала прямо в середину пестрого облачка, никогда в жизни я не прыгала так высоко.

– А теперь задержись, задержись здесь, с нами!

Я послушалась и зависла. И я увидела лужайку сверху, и верхушки деревьев рядом со мной и волна счастья, кажется, подняла меня еще выше – я уже была над деревьями, и, кажется, могла улететь в самое, самое небо.

– Ура! – щебетали бабочки. – Ты летишь, только вверх, нам туда нельзя. Опускайся на землю!

И я плавно и мягко приземлилась.

– Ты молодец! Видишь, если ни о чем не думать, то можно летать!

– Да, это правда. Спасибо вам за урок! Мы ее встретимся?

– Конечно! – и мои говорящие бабочки растаяли, в смысле, я проснулась абсолютно счастливая тем, что я теперь умею летать вверх.

Я открыла глаза и обнаружила, что лежу в чудесной кровати, белье на ней было белоснежное, тончайшее, украшенное замысловатым кружевом. А сама кровать стоит в самой красивой комнате в мире. Не комната, а какой-то музей. Все красивое, старинное, изящное и дорогое. Я аж глаза закрыла от восхищения и подумала: «С чего это я здесь?»

На ум ничего не приходило, но это меня не напугало. Ощущения были только положительные. Я открыла глаза и вновь осмотрела комнату – кое-какие вещи были мне смутно знакомы, например – вот эта напольная ваза, ковер, покрывало на диванчике, статуэтки на комодике. Вещи были настолько прекрасны, что их можно было разглядывать часами, но не стала этого делать, а вновь закрыла глаза и дала мозгу задание посоображать.

Он вяло откликнулся на приказания и нехотя заработал. Во-первых, он сообщил мне, что ничего не помнит, кроме того, что я Светлана Хохрякова, певица и принимаю участие в каком-то TV-проекте, реалити-шоу. «В каком?» – «Не знаю». – «Академия успеха закончилась, ты пожила в Ежовске, а потом тебя снова позвали на телевидение». – «А почему я ничего не помню?» – «А фиг их знает, этих телевизионщиков. Страшные люди. Может, они опоили тебя чем-нибудь, засунули тебя в эту красоту, и сейчас животики надрывают от смеха, надеясь, что ты заколбасишься и начнешь метаться, как бешеный таракан. Скажи спасибо, что не в говне лежишь, а на кружевных простынях. Расслабься, отдыхай».

«Молодец!» – похвалила я мозг и последовала его совету. Я еще понежилась в постели, потянулась и встала. На мне была офигенная батистовая ночная рубашка бежевого цвета, а на стуле лежал в тон рубашке пеньюар, тоже батистовый с кружевами того же цвета, я его быстро накинула и почувствовала себя королевишной.

На стене висело большое старинное зеркало, и я взглянула в него. Даже захихикала от радости, так мне понравилось то, что я увидела в мутноватом стекле зеркала. Загорелая, худая, прикольная стрижка ежиком – просто звезда.

«Ля, ля, ля», – пропела я и поцеловала свое отражение в зеркале.

Потом опомнилась и индифферентно стала рассматривать свое обиталище, ну и засекла камеры. По потолку шел карниз с лепниной, украшенной разными фигурками зверей и деревьев и разноцветными большими камушками, две-три камушка спокойно могли быть глазками камер, хотелось мне подмигнуть им, но не стала портить съемку, только задумалась: какой же это может быть канал? Может быть, Первый – программа «Розыгрыш». Это было бы здорово, засветиться на Первом, но, конечно, может быть, и Главный, и это куда хуже.

Если я опять имею дело с Большим Папиком, значит, надо ждать неприятных каверз. Ну да фиг с ним, пока все отлично, а что дальше будет – то и будет.

Только я приняла это мудрое решение, как открылась дверь и вошла красивая черноволосая девушка. Она вскрикнула: «Ах!» – и привалилась к косяку, из глаз ее полились слезы.

Ну я тоже стояла дура дурой, на всякий случай помахала ей рукой и улыбнулась.

Она бросилась ко мне и, заливаясь слезами, начала меня обнимать, целовать и причитать:

– Слава Иисусу! Вы живая, вы очнулись! Какое счастье! Мы все думали, что вы в коме и вот-вот умрете!

Она опустилась без сил на колени и уткнулась в мой живот. Играла она так здорово, что я сама чуть не пустила слезу, но сдержалась, вежливо сказала: «Ну что вы, смотрите, я абсолютно живая и прекрасно себя чувствую».

Она отпрянула от меня, села на пол и в каком-то непонятном уставилась на меня. Так минуты две мы играли в игру «кто кого переглядит». И еще я думала: «Ни фига себе, я по-испански насобачилась! С чего это? Полная непонятка!»

Девушка на полу наконец открыла рот и тихо спросила:

– Сеньора Пепа! Я – Катарина. Вы не узнали меня? Или просто не хотите разговаривать?

Поскольку я не знала, что ответить, а отвечать надо было, то я неопределенно пробормотала: «Конечно, конечно. Катарина. Мне бы хотелось, милая, чтобы вы поднялись с пола, сели на стул, перестали плакать и мы бы спокойно с вами все обсудили».

Но девушка не вняла моей просьбе, а, наоборот, вскочила и с дикими рыданиями умчалась. Я подумала: «Все-таки перебор. Индия какая-то!» И сразу заинтересовалась, где я, собственно, нахожусь? Куда меня забросили? Почему испанский язык?

Я высунулась в окно, присвистнула – пейзаж был сказочный, конечно, не российский, я почему-то подумала про Латинскую Америку и страшно обрадовалась. Здорово на халяву побывать в Латинской Америке! Я опять радостно залялякала, сделала небольшую зарядку – просто помахала руками и ногами и решила принять ванну.

Но дверь снова отрылась, появились новые действующие лица. На этот раз женщина невероятной красоты, европейка с белыми волосами, красиво уложенными «ракушкой», и молодой, по-видимому, латинос с горящими глазами.

– Здравствуйте! – вежливо поприветствовала я их.

– Здравствуй, Пепа, – ответила мне европейка, настороженно глядя на меня.

Латинос только кивнул. Они молчали и сверлили меня взглядами. Мне стало неловко, и, чтоб прервать паузу, я светски заявила:

– Прекрасное утро, не правда ли?

Мужина сказал мне с каким-то подтекстом:

– Сегодня праздник мертвых.

– Правда? – заинтересовалась я. – Как интересно!

– Пепа, я обидел тебя своим недоверием. Прости. Ты сама понимаешь, в каком мы сейчас состоянии.

– Ничего, ничего, сеньор. Я все забыла, – сказала я и подумала, что суть интриги сюжета в том, что меня с кем-то путают. Ну и я подуркую. – Присаживайтесь, уважаемые. Извините меня за мой вид, я только что встала. Заспалась немного.

Мужчина и женщина нерешительно сели на два шикарных стула возле небольшого круглого столика, я же подвинула небольшое кресло и устроилась в нем.

– А у кого бы здесь можно попросить кофе и что-нибудь поесть. Завтраки здесь, наверное, чудесные!

Женщина позвонила в стеклянный колокольчик и тут же в дверях возникла первая артистка с опухшими глазами.

– Катарина! Всем кофе, а для Пепы завтрак. Что бы ты хотела? – обратилась ко мне блондинка.

– О! ничего особенного! Что здесь обычно подают и… странно, почему-то очень хочется мороженого!

Катарина снова зарыдала, а латинос так хряпнул по столу кулаком, что я ойкнула, дернулась в своем удобном кресле.

– Катарина! Ты слышала, перестань рыдать и начинай работать.

– Слушаюсь! – И она исчезла.

А дальше началась какая-то мутотень. Они сообщили, что верят мне и что согласны с моим планом вывести детей пещерами. Они хотя бы сделают попытку спасти Анну и Киса.

Оказывается, замок, в котором я нахожусь, дон Эскобар заминировал несколько месяцев назад в припадке отчаяния и мании преследования. И с началом бомбардировок все взлетит на воздух.

Я застонала.

«Конечно же это не Первый. Это не „Розыгрыш“. У них хоть и случаются придурочные сюжеты, но не такие, и потом там коротенькие истории – ну от силы день. А здесь явно поработали полоумные креативщики Главного. У них же все через жопу. Своруют идею у других каналов и доведут ее до абсурда. С исполнителями нигде на TV не церемонятся, а на Главном они вообще – пушечное мясо. Это надо допереть – отправлять меня в ночь с детьми в какие-то пещеры! Зачем я только с ними опять связалась! Интересно, хоть за деньги или опять за „промоушен“?»

Я не выдержала, посмотрела на самый большой и темный камень потолочного карниза и покрутила указательным пальцем у виска. Настроение испортилось, я затосковала и начала вредничать.

– А где я, собственно говоря, нахожусь? В какой стране? Мужчина и женщина молчали.

Я злобно захохотала. Артисты явно не знали, что ответить.

– Давайте, давайте – колитесь! Я не могу тащиться в пещеры с незнакомыми детьми, ничего не понимая. А потом меня обвинят в киднеппинге и посадят в тюрьму? Вам этого хочется? – Последний вопрос я адресовала потолку.

Пришла Катарина и принесла поднос со всякими вкусностями. Налила всем кофе и осталась стоять у двери.

– Ты – самая лучшая, – заявила я девушке, имея в виду ее игру и показала ей большой палец. – Коллеги твои не очень подготовились, так себе, на троечку. Ни на что не могут мне ответить. Давай, ты рассказывай, где я, зачем здесь и что, в конце концов, происходит?

– Сеньора Пепа! Что вы такое говорите?

– Да хватит тебе! Выкладывай, что про меня знаешь. Будем считать, что у меня амнезия.

И девушка, якобы по имени Катарина, понесла такую белиберду, что я пару раз чуть не подавилась омлетом, принесенным ею же.

Из ее путаного рассказа получалось, что я сумасшедшая голландка Пепа и в то же время русская Света, что у меня в самом деле была амнезия, но вроде как ее и не было, а я просто обманывала какую-то «Камина Хусто», шпионом которой и являлась. А сюда, в замок Лунг я явилась, чтобы спасти детей, увести их пещерами, потому что замок будут бомбить или «Камина Хусто» или американцы, и мы все погибнем.

– А страна-то какая? – спросила я, закончив с омлетом и приступая к кофе.

Ответ был такой:

– Корунда, сеньора Пепа, но правда не совсем Корунда, место, где мы находимся, называется Долина Соматэ, она отдельно от Большой Корунды.

– Так… – Я откинулась в кресле. – Сигареты здесь можно где-нибудь раздобыть или пропагандируем здоровый образ жизни?

Мужчина протянул мне пачку «Мальборо».

– Ура! – И я скоренько затянулась. – Теперь второй вопрос – мы хорошие или плохие?

– Плохие, – спокойно ответила блондинка.

Я захохотала:

– Кто бы сомневался! Я у Главного всегда плохая!

Я подняла лицо к камере и состроила несколько мерзостных рож. Все другие артисты передернулись, а Катарина страшным голосом спросила:

– Сеньора Пепа! Это… это… это вы сейчас кому?.. Неужели Господу нашему Богу?

– Это они считают себя Богом, а на самом деле бездарные говнюки и уроды. Плевать мне на них. Буду играть свою игру. Где тут мое мороженое?

Я пододвинула к себе мороженое и начала есть. Оно было светло-салатового цвета с шоколадной крошкой и чуть подтаявшее – как раз так я люблю.

– В жизни не ела такое вкусное! – одобрила я продукт. – Как оно хоть называется?

– Фисташковое с шоколадной крошкой, – ответила блондинка.

Она была спокойной внешне, но в глазах стояло такое отчаяние, что я отвела от нее взгляд и сосредоточилась на лакомстве. И вдруг все вспомнила, машинально поглощала ложечку за ложечкой фисташковую вкуснятину, а память моя оживала и пробиралась по извилинам мозга на свое место.

Так что, когда вазочка опустела, я действительно была уже сумасшедшей голландкой Пепой и русской шпионкой-нешпионкой Светланой Хохряковой.

Вытащила еще одну сигарету из пачки Педро, прикурила, затянулась, посмотрела на потолок и сказала:

– Красивый у вас карниз. – Еще затяжка. – Дурак ты, Педро. Чего ты вчера не дал мне мороженого? Ничего этого бы не было…

Педро не успел ответить, потому что Анита закрыла глаза и стала сползать со своего стула. Все мы бросились к ней, перетащили ее на кровать, я брызнула ей в лицо водой и, слава богу, она открыла глаза.

Поскольку я переборщила с количеством воды, то все лицо ее было мокрое, но мне показалось, что она плачет. И я, потрясенная тем, что первый раз вижу слезы ледяной Аниты, начала не к месту шутить:

– Все, Педро, конец. Твой женский батальон совсем расклеился, бери командование в свои руки, две особы рыдают, а у третьей мозги прыгают. Ты нам приказывай, а мы будем просто подчиняться.

Анита взяла мои руки и спросила:

– Ты спасешь моих детей?

– Конечно, – пообещала я, как будто речь шла о походе с детьми в Луна-парк. Я совершенно не понимала, как себя вести, и чувствовала, что веду себя как идиотка, поэтому с мольбой посмотрела на Педро.

Он внял и скомандовал:

– Всем надо выпить. Катарина, неси коньяк!

– И мороженого, – жалостливо добавила я.

Катарина мгновенно исчезла. Я не могла смотреть на плачущую Аниту. И стала бесцельно бродить по комнате и разглядывать предметы, которые мне по-прежнему казались знакомыми, даже присела на корточки перед огромной напольной вазой, чтобы разглядеть получше ее замысловатый диковинный узор.

– Ты нас здорово напугала, Пепа. Всю ночь ты лежала как мертвая, мы даже решили, что ты в коме, а когда ты очнулась, то добила окончательно… Что это было? – спросил Педро.

– А хрен его знает. Я так долго играла в амнезию, что, видимо, Господь Бог дал мне попробовать, что это за вещица на вкус. Спасибо Ему, что ласково со мной обошелся, – я перекрестилась. – Кусочек был совсем небольшой. – Я села на пол около вазы. – Представляете, я решила, что я снимаюсь в реалити-шоу, а вы все – местные артисты, – и я засмеялась, но смех мой никто не поддержал.

Катарина вкатила столик с бутылками, бокалами и несколькими вазочками с мороженым.

Педро всем налил коньяка и раздал пузатые бокалы всему «женскому батальону», ну и себе взял.

Каждый поглощал напиток на своем месте: я на полу около вазы, Анита – полусидя в кровати, Катарина – стоя у столика на колесиках, Педро сел на стул.

Я отхлебнула сразу половину своей небольшой порции и автоматически захотела курить, поэтому я встала, самостоятельно плесканула в свой бокал еще порцию, села за стол напротив Педро и закурила сигарету из его пачки.

После двух-трех глотков и половины сигареты я почувствовала себя в рабочем состоянии.

– Значит так, Педро. Бери руководство операцией на себя. На меня надежда плохая – видишь, как мозги у меня, я не знаю, что они выкинут в этих самых пещерах, за детей страшно. И потом, если даже пройдем эти пещеры – я понятия не имею, что делать дальше. Была бы одна – положилась бы на Волю Божию и добиралась бы потихоньку в Корунда-сити в Российское консульство. Но полоумная одинокая хиппи – это одно дело, а полоумная хиппи с двумя детьми – дело совсем другое, на такую компанию нельзя не обратить внимания, согласен? Так что в пещеры я одна с ребятами не пойду. Чокнусь от ответственности. Мне сейчас вообще мозги напрягать нельзя и нервную систему тоже, мне надо, чтобы много командовали, а я бы тупо выполняла приказы. А по пещерам я вас проведу. Пойдем вместе?

Педро кивнул:

– Твое решение совпадает с нашим. Мы же не знали, очнешься ты или нет, а поскольку другого пути нам нет, то рискнули идти без тебя: я, Катарина, Анна и Крис.

Я взглянула на Аниту.

– Я остаюсь с Эскобаром и утром выстрелю из ракеты. Педро уже показал мне, как это делать. Слава богу, ты очнулась, Пепа, теперь я почти не боюсь. Я почти счастлива. И мой бедный Эскобар первый день почти здоров и спокоен.

Я пригубила коньячка, и вдруг страх молнией пронзил меня и я закричала:

– Педро, что с моей кока-колой? Ты не выпил ее?

– Нет, успокойся, она в полной сохранности, как и все другие вещи в рюкзаке, кроме… кроме мороженого…Я даже засмеялась, на этот раз моей смех подхватили неуверенно и Анита, и Педро, а потом робко присоединилась и Катарина. Смех был недолог. Как-то все разом замолчали и впали в ступор, и сразу в моей голове запрыгали обрывки мыслей, что мне не понравилось.

«Всё! Общий сбор окончен. Теперь каждый по себе. В смысле пусть каждый решает, как провести время до ночи. Я лично сейчас в ванну, а потом будут наслаждаться жизнью, и попрошу не сбивать меня с оптимистического настроя, сбить меня не сложно, потому что, конечно, страшно. Но ничего, будем считать, что мы просто идем на ночную экскурсию в пещеры. Экстремальная такая экскурсия, страшновато, но интересно. Больше ничего знать не желаю. После ванны я погуляю, пойду к озеру, хорошо поем и если удастся – засну. Всем пока. У меня – водные процедуры».

Все вышли, а я начала «радоваться каждому мгновению». Делала я это с трудом. Как назло, в одиночестве голова стала кристально чистой и легкой, а вот в животе, особенно снизу, поселился ежик и стал колоться. Я все усилия сосредоточила на том, чтобы не обращать на него внимания – напевая всякие бодрые песенки, почему-то все больше про Ленина и партию, которые приведут нас к коммунизму, я наполнила ванну с пеной и погрузилась, решив поблаженствовать. Не получилось. Не лежалось.

В результате я устроила себе контрастный душ, изо всех сил распевая: «Коммунистический субботник, с нами Ленин – впереди!» Репертуарчик не моего поколения, но мама часто пела и играла эти песни и меня заставляла разучивать их на аккордеоне.

Но и душ, и Ленин не повлияли на ежика в животе, он продолжал делать свое подлое дело – заставлять меня нервничать и бояться. Конечно, можно было бы попробовать утопить его в алкоголе, но было стремно за физическое состояние к вечеру, шляться с бодуна по пещерам тоже радость небольшая. Я помаялась с полчасика в своей роскошной комнате и решила осмотреть замок.

Я вышла и стала бродить по совершенно пустому и тихому огромному помещению.

Музей музеем, который не вызывал у меня ни капли заинтересованности, было полное впечатление, что я его уже видела. Стала вспоминать, где и когда. И тихо вспомнились эти залы и эти интерьеры, и причудливые украшения дома мне снились, когда я спала у Мейры.

Я присела на ближайший диван, а ежик в животе обрадовался чему-то и начал, видимо, пританцовывать. Я решила, раз радоваться мгновениям никак не получается, то стоит заняться делом и срочно найти Педро. Но я не знала, где его искать и просто пошла прямо, заглядывая во все двери, много комнат было пустых. Я отчаялась и хотела найти хоть кого-нибудь. И только собралась орать: «Помогите!», как обнаружила людей, толкнув очередную дверь.

Анита сидела на кровати и держала в своих руках ладонь огромного толстого мужика. Она ему что-то ласково бормотала, а он смотрел на нее, и лицо его было каким-то очень счастливым.

Он первым и заметил меня, Анита сразу же повернулась в сторону его взгляда.

– Пепа, я как раз собиралась послать за тобой. Дон Эскобар очень хотел на тебя посмотреть и познакомиться с тобой.

Я с силой захлопнула дверь и побежала с криком:

– Педро! Педро! Я заблудилась! Выведи меня отсюда!

Но Педро меня, видимо, не слышал. Я забежала совсем в какую-то путаную часть замка и металась, как крыса, в каких-то лестницах и переходах. Наконец выскочила на большое пространство, украшенное растениями в горшках и креслами, и увидела большую высокую темного дерева дверь. Я аккуратно открыла ее, стараясь успокоить дыхание, и сразу увидела Анну и Кристиана. Они молились. Я тихонько вошла и присела на скамеечку около двери.

Это была настоящая церковь. Только, естественно, католическая. Отовсюду на меня смотрели лики Иисуса, Богородицы, святых и ангелов.

Я никогда не была в католической церкви, и мне непривычны были красивые картины вместо строгих православных икон.

Я бы тоже помолилась, но ничего не смогла сделать с ощущением, что я в музее, а не в божьем храме, и только вертела башкой, разглядывая богатое убранство внутренней церкви замка Лунг.

Дети же молились очень сосредоточенно, вполголоса хором читая молитву за молитвой, они даже не обратили никакого внимания на мое появление.

Я осторожно выскользнула за дверь и аккуратно ее прикрыла. И уже стоя за дверью, закрыв глаза, я стала вспоминать молитвы, какие знала. Знала я их не много и очень мне стало стыдно и обидно, что очень скоро мои слова к Богу закончились. Я повторила еще раз все, что знала, а самой обращаться к Вседержителю с просьбами мне как-то было неудобно, уж больно большой грешницей я себя ощущала, поэтому я попросила у него только о спасении детей и закончила:

– Да свершится Воля Твоя.

Потом пошла искать кого-нибудь живого в этом мраморном заминированном склепе. Я как-то быстро сообразила, что домашняя церковь находится в левом крыле огромного помещения, потому что именно на левом краю замка я видела католический крест, еще и удивилась его странному местоположению, потому что оказалось, что крест всегда должен возвышаться в центре. А раз церковь слева, то мне надо двигаться вправо.

Я так и шла. Слава богу, не сбилась и хоть поплутала замысловатыми переходами, но все-таки к огромной красивой лестнице и по ней уже спустилась в большой холл с огромными французскими окнами и выходом в парк.

Вышла я и увидела знакомую мраморную беседку, и направилась к ней. Там я растянулась на потертом диване и начала думать.

Во-первых, я установила, что ежик из живота сбежал, чему тихо обрадовалась. Во-вторых, хоть я и назначила Педро командиром, но за пещеры несу ответственность я. А что будет после пещер, хотелось хоть что-то знать, пусть немного, но все-таки представлять общее направление, потом мне необходимо вернуть мой рюкзак.

В общем, есть у меня кое-какие делишки и, по идее, мне надо встать и идти искать Педро, но уж больно не хотелось возвращаться и опять плутать по этому мрамору и дорогим коврам.

Я почему-то возненавидела это сияющее на солнце сооружение, оно мне стало казаться безобразным и опасным, и я осталась лежать на диване.

Другие мысли, более философского плана поставили передо мной вопрос – как сочетается мое православие, католицизм обитателей замка и явно языческая обещанная мне помощь мертвецов Мейры.

Я пришла к выводу, что нормально сочетается, потому что это такое место – Долина Соматэ. Здесь так сложилось исторически, что все со всем сочетается, кроме семьи Санчес и его замка.

Я бы еще углубилась в эти исторически-философские размышления, но услышала, что меня зовут:

– Пепа! Пепа!

Звал меня хмурый и нервный Педро. На ловца и зверь бежит.

– Я здесь! – ответила я и встала.

Педро зашел в беседку, сел за стол и начал барабанить пальцами по столу. Долго он это делал. Я поняла, что с таким нервным командиром мы далеко не уйдем.

– Перестань! – я накрыла рукой его ладонь. – Завязывай психовать, а то дети испугаются и вообще никуда не пойдут. В пещерах все будет нормально, – уверенно заявила я, как будто я спелеолог или по крайней мере машейдер. – А дальше-то что? Куда двинем? В Российское консульство? На чем? Пехом? По дороге-то нас не поймают?

– Про Россию забудь. Полетим в Испанию, в Мадрид. Должны успеть к самолету.

– Как мы это сделаем?

– За эту часть не волнуйся. Здесь все готово. Паспорта с испанским гражданством на всех и даже квартира на окраине Мадрида.

– Поддельные паспорта?

– Нет, настоящие. Просто купленные и немножко переделанные.

– Что, и на меня есть паспорт?

– Да. Ты будешь матерью-одиночкой Софией Альбада с сыном Кристианом и дочкой Анной. По профессии учительница, проживала в Корунде два года, работая гувернанткой в богатой семье. Возвращаешься на родину, заработав денег.

– Крис и Анна – мои дети? – изумилась я.

– Ну чьи же еще? Не мои же с Катариной. У Катарины не может быть таких взрослых детей. А во-вторых, ты – европейка. А дети вон какие белые. По возрасту в матери ты им годишься, потому что вообще непонятно сколько тебе лет. Кстати, правда, сколько тебе лет? Я опешила от такого вопроса.

– А сколько этой Софии?

– Тридцать пять.

– Ну, значит, и мне тридцать пять, – смирилась я. – Педро, не покрасить ли нам детей, сделать волосы потемнее, а то они уж больно яркие, заметные…

– Можно. Сейчас этим и займемся. Еще это… Пепа… Дон Эскобар… Он ведь болел сильно…

Я напряглась.

– Сеньора Анита держала его на всяких там успокоительных или еще чем, я уж не знаю. Больше всего на свете он любит свою семью, ну а как понял, что не может защитить… не хочу тебе все ужасы пересказывать… То выл словно зверь сутками, то к совместному самоубийству готовился. Замок вот сам заминировал… Много чего… пока сеньора не стала применять препараты… А сейчас он узнал, что детей можно спасти… Короче, очень просит встречи с тобой.

– Нет! – резко ответила я. – Я не желаю иметь с ним никаких дел. Забудь об этом. Мне его не жалко. И, пожалуйста, даже имени его не упоминай. У моих детей другой отец, сеньор Альбада. Кстати, что с ним?

– Бросил тебя с малолетними детьми и исчез в неизвестном направлении.

– Вот сволочь! Впрочем, мне на мужиков никогда не везло, – попечалилась я и закурила.

Посидели мы немного, да и пошли в помещение, каждый по своим делам. Педро показал, как пройти в мою «гостевую» комнату и отдал мой рюкзак.

Все было на месте, кроме пистолета и ракетницы. Листочки-портретики немного помялись, но не смертельно.

– Я в порядке, в смысле готова, – заявила я Педро.

– А обувь?

– В каком смысле?

– Ты пойдешь в сланцах?

– Ну…

– А вдруг там змеи? Я приготовил для всех резиновую обувь и противогазы. В пещерах невозможно дышать.

Я почесала макушку.

– Пусть будут противогазы, там посмотрим. Сланцы возьму с собой, вы все тоже. Еще водички, какого-нибудь сладкого печенья и конфеток.

– Это зачем?

– Ну вроде как праздник – День мертвых. Типа, на кладбище идем. У нас принято на могилах печеньице оставлять и конфетки, чтобы птички прилетали и покойным пели.

– Какие в пещерах птички?

– Не знаю. Но вы как хотите, а я возьму. Мне так спокойнее.

– Будет тебе печенье и сладости. Еще чего?

Я вспомнила, как Мейре понравились стеклянные бусы.

– Украшений дешевых в доме нету?

– Украшений? – Педро растерялся. – Зачем?

– Не смогу объяснить. На всякий случай.

– Ладно, поговорю с Анитой и Катариной…

– Лучше с Анной.

– Хорошо, – Педро пожал плечами и ушел.

Я посидела еще в беседке, да и пошла к озеру. Было уже очень жарко, но я и не думала прятаться в тени – вдруг я в последний раз вижу огненное светило? Может, навсегда моим косточкам лежать в пещерах Долины Соматэ?

Я шла и пыталась насладиться и впитать в себя всю красоту места, которое может быть станет последним местом пребывания моего бренного тела на этом свете. И поняла, что у меня ничего не получается. Мне ничего не нравилось. Яркость природы меня несказанно раздражала, я бы сказала, что как-то очень сильно раздражала, на физическом уровне, а проще говоря – видеть я больше не могла всю эту экзотику, поэтому быстрее припустилась к пещере.

Педро Педром, но самой посмотреть надо. Поэтому когда я добралась до водопада и нырнула в темный вонючий лаз, мне как-то даже стало там уютно. Понравилась. Темненько, серенько, пованивает, но сегодня меньше, чем в прошлый раз, терпеть можно было. Стены слегка светились теплом микроорганизмов, и я увидела работу Педро – пещера перестала быть замкнутым пространством. Появился проем, в который спокойно можно пролезть, чтобы продвинуться дальше. Я пролезла дальше и увидела огромный внутренний зал, по-другому это внутригорное пространство назвать было сложно. Хотелось мне его поисследовать, но дышать было уже тяжело, голова немного кружилась, и я посчитала за лучшее не рисковать. Выбралась наружу и села у входа отдышаться. Камни приятно холодили спину и попу. Я знала, что это опасно и для спины, и для попы, но я продолжала сидеть.

Я как-то враз устала, причем вся: руки, ноги, шея, спина, язык, мозги. Я ничего не хотела делать, ничего. Наверное, это было неправильно, наверное, надо было преодолеть эту усталость и начать действовать. Я попыталась, но отреагировали только голосовые связки и легкие. Я глубоко вздохнула и изо всех сил прокричала:

– Я устала!

Но мне никто не ответил…

Я подошла к окну, но живых существ во дворе не обнаружила, еще бы, самое пекло, сиеста, твою мать, все попрятались по своим углам. Дворик был красивый: клумбы, постриженный кустарник, пальмы, но меня передернуло от отвращения – не могу я всего этого видеть. Я плюхнулась на диван и в который раз подумала: надо бы мне убираться отсюда, а то сдохну от этого пейзажа, не корунда. Конечно, но здорово на нее смахивает…

Content

Татьяна Догилева
Жизнь и приключения Светы Хохряковой

Часть первая Остров

Часть вторая Камино Хусто

Часть третья Лунг