Колос Иван Андреевич

За час до рассвета

Иван КОЛОС

ЗА ЧАС ДО РАССВЕТА

Документально-приключенческая повесть

Рисунки А. Лурье

ПОДВИГ ПАМЯТИ

Все дальше в прошлое уходят героические события Великой Отечественной войны. Но каждое новое свидетельство, каждый возрожденный факт, каждое вырванное из небытия имя пополняют картину бессмертного народного подвига.

Книга, которую вы сейчас держите в руках, — живой, волнующий документ этой титанической борьбы.

Ее автор, Иван Андреевич Колос, прошел сложный и многотрудный боевой путь. Он был командиром группы военных разведчиков. Не раз забрасывали его в тыл врага. Не раз бывал он на краю гибели.

Причастный к событиям, историческое значение которых теперь, на расстоянии лет, еще очевиднее, Иван Колос взялся за перо, испытывая потребность рассказать обо всем пережитом и в первую очередь отдать дань мужеству своих боевых товарищей.

В книге много волнующих страниц.

Разведгруппа со своим молодым командиром действовала на территории Белоруссии, охваченной мощным партизанским движением, и передавала свои донесения командованию 1-го Белорусского фронта, в ведении которого находились разведчики, а также оказывала помощь партизанам. Автор хорошо знает быт и ратный труд партизанских отрядов, где ему и его группе часто приходилось базироваться. С неизменным восхищением говорит он о партизанах, любовно выписывая портреты и судьбы самых отважных из них.

Значительны главы, где рассказывается о работе в тылу врага немецких антифашистов. С подъемом и безграничным уважением говорит автор об отваге этих людей, о сложности их положения и верности своей антигитлеровской миссии.

В 1944 году Иван Андреевич Колос был сброшен с парашютом в восставшую Варшаву. Он был вместе с восставшими на улицах, под обстрелом, среди польских мучеников и героев.

Пронзительны в книге зарисовки жизни варшавян в подвалах города.

Зримы эпизоды выхода из разрушенного города по канализационным тоннелям Варшавы.

Нельзя без волнения читать включенные в повествование дневники юной варшавянки, передающей в своих бесхитростных записях атмосферу надежды и трагизма тех дней.

В последний год войны Иван Колос находился с особым поручением в Берлине, а затем на юге Германии.

За смелость и отвагу, за выполнение особо важных заданий советского командования в тылу врага Иван Андреевич Колос награжден многими правительственными наградами нашей страны и зарубежных государств.

И вот теперь эта книга.

Сохраняя документальную основу, верно передавая суть главных исторических событий, автор, облекая свои воспоминания в форму приключенческого повествования, иной раз отступает от буквального пересказа некоторых второстепенных фактов, меняет имена и фамилии действующих лиц.

В целом же атмосфера тех грозных лет передана И. Колосом с художественной достоверностью, и, читая книгу, испытываешь чувство благодарности к автору, совершившему много лет назад подвиг воина и в наши дни — подвиг памяти.

Генерал-майор в отставке В. Никольский

БЕЛОРУССИЯ РОДНАЯ!

Внизу сверкают молнии…

…Шел к концу второй год Великой Отечественной войны…

Я тогда командовал Лельчицкой партизанской бригадой в Полесье и вскоре был вызван в Москву для отчета.

Помню, как готовился к встрече с генералом. Надраивал сапоги, пуговицы. Волновался чертовски — до той самой минуты, пока не переступил порог просторного кабинета и не доложил о своем прибытии.

Генерал поднялся из-за стола и неожиданно просто, по-домашнему поинтересовался:

— Ну, как настроение?

— Вполне бодрое, товарищ генерал! — ответил я уже совершенно спокойно.

— Что ж, тогда приступим к делу.

Он извлек из несгораемого шкафа приказ о моем назначении командиром группы военных разведчиков, перечислил фамилии моих подчиненных — шесть человек: Дмитрий Стенько, Григорий Рудан, Алексей Панюшков, Михаил Роднюк, Николай Сидельников, Иван Казаков.[1] Генерал каждому дал короткую характеристику. Некоторых из перечисленных товарищей я уже хорошо знал. Это были не новички в разведке.

Группе предстояло действовать в глубоком тылу врага, на юге Белоруссии.

— Приказ о вылете получите дополнительно, — сказал генерал и пожал мне на прощание руку.

…Нас поселили недалеко от аэродрома, в отдельном домике, и мы стали готовиться к вылету во вражеский тыл. Подгоняли одежду и снаряжение, проводили тренировки в полной боевой выкладке: вещмешок, парашют, рация, автомат, боеприпасы. На каждого приходилось килограммов по шестьдесят!

В один из вечеров мне вручили приказ о вылете.

…Темень на аэродроме была хоть глаз выколи. Только время от времени, когда самолеты шли на посадку или взлетали, вспыхивали прожекторы и освещали бетонированную полосу.

Нас подвезли к двухмоторному «Дугласу». Инструктор парашютного спорта выстроил всю группу, еще раз осмотрел наше снаряжение, дал последние напутствия — и вот мы в самолете. Поудобнее усаживаемся, проверяем, хорошо ли зацеплены парашютные карабины за трос, натянутый вдоль бортов самолета. Я засветил фонарик, луч его скользнул по лицам товарищей: они были словно высечены из мрамора.

Взревели моторы. Вспыхнул рядом сноп света. Самолет, пробежав по летному полю, поднялся в воздух.

Все прильнули к окнам.

Я тоже смотрю на стремительно проваливающуюся землю. Там, уже далеко внизу, сверкают молнии. Тысячи молний!.. Это — фронт. На земле идет бой…

Неожиданно в самолете стало светло как днем: мы попали в луч вражеского прожектора! Тревожно заколотилось сердце. Смотрю на товарищей: они спокойны, и мне сразу становится легче. А вокруг самолета уже рвутся снаряды. Ощущение не из приятных. Но я — командир и беспокоюсь за подчиненных: как поведут они себя дальше?

Вдруг самолет резко понесся к земле. Нас отбросило назад и с силой прижало к стенкам. Еще мгновение… Нет, все в порядке! Самолет вышел из пике над самыми верхушками деревьев. Совсем близко пронеслись соломенные крыши хат…

Немного погодя из пилотской кабины вышел командир корабля Дмитрий Барилов и прокричал мне в самое ухо:

— Как самочувствие? Думали — кувырнемся?

— Черта с два тут успеешь что-нибудь подумать.

Барилов рассмеялся:

— Маневр! А теперь вот так, на бреющем, и будем лететь до самого места назначения.

Южнее Гомеля в самолете завыла сирена: это был сигнал «Всем встать!».

Барилов открыл дверцу: «Счастливо, ребята!»

Первым в темень нырнул Николай Сидельников. За ним — Иван Казаков, третий, четвертый, пятый… Предпоследним был младший лейтенант Михаил Роднюк, невысокого роста, веснушчатый парень. Он подошел к двери. Раскинув руки, уперся в края дверного проема… И тут что-то упало мне на ноги. У Роднюка расстегнулся ранец и вывалилась часть купола парашюта.

— В чем дело? — сколько было силы закричал Барилов.

Я схватил Роднюка за плечи и попробовал оттащить его от двери. Но Михаил обернулся, сноровисто подобрал стропы и… выпрыгнул из самолета.

Я было ринулся следом, но Барилов удержал меня:

— Вас отнесет слишком далеко. Пока возились с этим парнем, добрый десяток километров пролетели!.. — прокричал он.

Самолет сделал круг, вернулся к месту приземления группы. Я прыгнул. Парашют благополучно раскрылся, и я стал плавно опускаться на землю.

Основным нашим ориентиром было озеро Корма. Пристально всматриваюсь вниз, стараясь поймать отблеск водной глади, но озера и в помине нет. «А, будь что будет!» — думаю я.

Земля приближается навстречу все быстрей и быстрей. И чем она ближе, тем увереннее я себя чувствую. Овладевшее было мной состояние безразличия постепенно улетучивается, и я снова готов к действию, к борьбе — что бы меня ни ожидало там, на оккупированной гитлеровцами территории.

Толчок! Чувствую, что проваливаюсь куда-то. Не будь вещмешка — ушел бы с головой в трясину… С трудом выбрался, утопил парашют, отполз в сторону метров на двести. Прислушался — никого. И вдруг сноп света впился в черную толщу неба. Раздались выстрелы.

Я достал фонарик, опустил зеленое стекло. Просигналил. Еще! Еще! Наконец замелькали ответные огоньки: первый, второй, третий, четвертый…

Собралось пять человек. Шестой, Миша Роднюк, на мои сигналы не отзывался… Я торопливо рассказал товарищам, как неладно у него вышло с прыжком. Николай Сидельников тяжело вздохнул:

— Вот как бывает: еще ничего не сделали, а человека уже потеряли…

Снова послышались выстрелы. Надо было скорее уходить. Если немцы заметили советский самолет, круживший ночью над лесом, то наверняка сюда уже спешит карательный отряд. Вполне возможно, что район нашего приземления даже оцеплен…

Но как уйти и оставить товарища? Правда, такой вариант был предусмотрен: если кто-то отстанет от группы, встречаемся в условленное время у партизанского связного. Но одно дело обдумывать подобные варианты дома и совсем другое — принять решение здесь, под носом у врага. Ну, уйдем мы отсюда, думаю, а Роднюк, может, где-нибудь сейчас совсем рядом с нами: его могли ранить, мог удариться во время приземления и потерять сознание.

Даю команду: рассредоточиться и двигаться цепочкой. Вдруг повезет, и мы наткнемся на Мишу.

Стрельба все усиливается. Явственно послышался лай собак. Плохо дело. По следу идут ищейки…

Через каждые три-четыре километра мы останавливаемся, прислушиваемся, делаем передышку. Выстрелы и тявканье неотступно следуют за нами. Потеряв надежду отыскать Роднюка, мы ускоряем шаг…

Мы идем вторые сутки безостановочно. Стараемся не сбиваться с заданного направления и в то же время держаться в стороне от проезжих дорог и населенных пунктов. Нам все еще не удалось оторваться от погони. Мы валимся без сил. У многих на ногах появились кровавые мозоли. Ночью, в темноте, боясь, чтобы кто-нибудь не упал, мы следим друг за другом. Необходим отдых. Хотя бы на час. Гитлеровцы за этот час, конечно, подойдут совсем близко. Но если не передохнуть, они настигнут нас еще скорее — вконец обессилевших, неспособных к сопротивлению.

…Впереди, на фоне ночного неба, возникают чахленькие березки и сосенки. Болото. Решаем идти напрямик, по воде — овчарки потеряют след. Ноги вязнут в тине. Ребята, как слепые, держатся друг за друга. С великим трудом, но все же шаг за шагом движемся вперед.

Наконец, выбираемся на какой-то островок. Вот тут и остановимся. Немцы наверняка пойдут в обход болота. Это даст нам выигрыш во времени. Передохнем и снова через болото форсированным маршем двинемся дальше.

Глянул я на товарищей, а они готовы: спят все — кто сидя, кто лежа, кто ухитрился даже на корточках. Мой заместитель по политчасти Николай Сидельников, который все время подбадривал разведчиков, сидит, уронив голову на руки.

— И ты спишь, Николай? — Я трогаю его за плечо. Он вскидывается, пытается раскрыть глаза.

— Нет, не сплю… — и снова роняет голову.

Не хватает уснуть только командиру! Я кое-как добираюсь до берега, плещу в лицо ледяную воду. Прислушиваюсь к выстрелам, к лаю собак: гитлеровцы, приблизившись к берегу, свернули направо — не пошли по болоту.

Проходит тридцать минут, сорок, пятьдесят… Нет сил бороться со сном. Глаза смыкаются сами: вот-вот усну. И бери тогда нас фриц голыми руками! Решил разбудить Сидельникова — пусть теперь он постоит на часах, а я отдохну. И как раз в это время тишину прошивает длинная очередь. Следом вторая. Узнаю немецкий скорострельный пулемет. С березы, под которой я стоял, посыпались ветки. Но никто из ребят даже не шевельнулся. Все продолжают спать богатырским сном. Подбегаю к одному, хватаю за шиворот, трясу — бесполезно. К другому, к третьему — тот же результат. Я растерялся. Надо отходить немедленно, а они спят!..

Схватил автомат, чтобы дать очередь. Но вовремя одумался: противник сейчас же обнаружил бы группу. Кричать тоже нельзя. Что делать?

— Немцы!.. — в отчаянии негромко говорю я как бы самому себе.

И… все мигом вскочили! А Николай Сидельников — так тот был уверен, что и не спал вовсе…

Мы снова погружаемся по пояс в болото и идем, взяв чуть правее выстрелов. Начинает светать. Резче вырисовываются силуэты сосен, берез. Поднялись на небольшой песчаный, поросший сосняком бугорок. На некоторое время стрельба прекратилась, но затем снова — уже и слева и справа — затрещали автоматные очереди. Мы залегли и увидели идущих цепью гитлеровцев. Значит, они нас заметили! Но нам нельзя ввязываться в бой: силы явно неравные, а мы непременно должны выбраться отсюда.

Оставляю Николая Сидельникова и Ивана Казакова прикрывать группу и быстро, бегом, увожу остальных разведчиков в глубь леса. Сидельников с Казаковым автоматным огнем заставили гитлеровцев залечь, сами же, целые и невредимые, вскоре присоединились к нам.

Похоже, что на этот раз нам удалось оторваться: густой лес надежно спрятал нас, попробуй найди в нем горстку одетых в маскировочные халаты разведчиков!

Я развернул карту. Сколько еще идти? По прямой — километров четырнадцать, а лесом, обходя топи, — и того больше. Решаем все-таки идти лесом. Я еще раз напоминаю товарищам, что мы не должны ввязываться в бой, пока не установим связь с партизанами.

Вдруг где-то совсем рядом с нами загремели винтовочные выстрелы — как раз в той стороне, куда мы двигались. На немцев непохоже. Полицаи? Мы с Николаем пошли в разведку. Григорий Рудан, оставшись за старшего, расположил группу полукольцом — на случай опасности.

Метров через триста мы с Николаем увидели грунтовую дорогу со свежими следами колес и лошадиных копыт. Следы вели на запад.

И снова — в той стороне, куда уходили следы, — прогремели выстрелы. Затем наступила тишина.

Группе предстояло перейти дорогу, днем в тылу врага — это сложное дело. Мы решили выждать: не явятся ли на выстрелы немцы?

Вскоре слышим автоматную стрельбу. Лежим в кювете, ждем, наблюдаем за дорогой.

Вдруг из-за поворота показалась телега. Упитанная лошаденка, навострив уши, бойкой иноходью трусила по дороге. На телеге сидел возница в каком-то необычном одеянии: китель цвета хаки без погон, на голове замурзанная кепчонка. Он вовсю нахлестывал кнутом пегую лошаденку — видно, сильно спешил. Всматриваюсь в лицо — ничего не могу понять: это же наш Михаил!

Забыв об опасности, мы с Николаем почти одновременно вылетели на дорогу. Михаил, увидев нас, всем корпусом подался назад и выставил автомат, но в ту же минуту узнал…

Расспрашивать было некогда. Мы взяли лошадь под уздцы — и в лес. Товарищи наши уже приготовились к бою. Увидев нас, они сразу заулыбались, кинулись обнимать Роднюка.

На все расспросы Роднюк отвечал коротко:

— Был в гостях у фрицев. Показал я им!..

Григорий Рудан пошутил:

— Спасибо, Михаил, что транспорт нам схлопотал, — снял с плеч вещмешок и кинул на подводу.

Раздался пронзительный визг, и, раскидав солому, из телеги выскочил поросенок. Вот это да!

— Там еще две винтовки под соломой… Тоже подарок от фюрера, — усмехнулся Михаил.

Мы сложили на повозку наше снаряжение и стали дожидаться темноты. Тут Михаил рассказал, что с ним произошло. Он приземлился километрах в пяти от озера Корма. Увидел свет прожектора, услышал выстрелы, гул машины и решил уходить, не дожидаясь остальных.

Два дня шел Роднюк по лесу. Выстрелы преследовали его то слева, то справа. На третий день он подошел к болоту, подался в сторону и вышел на грунтовую дорогу. Сразу переходить ее не решился. Около часа лежал в кювете, наблюдал. И вот показалась повозка, в ней два полицая, оба пьяные, а рядом — эсэсовский офицер на коне, тоже «под мухой».

Полицаи развлекались. Один подбрасывал кепку, а другой палил в нее из винтовки.

Немец хохотал:

— Шлехт шиссен! Шлехт шиссен![2] — и потребовал, чтоб и ему подбросили кепку.

Один из полицаев подбросил свою кепку, и эсэсовец выстрелил из парабеллума. Да, видно, промахнулся: ругался почем зря.

Роднюк подпустил едущих ближе и дал несколько автоматных очередей. Полицейских он уложил на месте. Офицер попытался было удрать, но пуля настигла и его. Роднюк снял с полицейского китель, забрал документы, оружие.

В повозке он обнаружил поросенка. Как мы узнали позже, гитлеровцы забрали его в соседнем селе у старика со старухой, которых они потом расстреляли…

Через день мы все были у партизанского связного, а уж он благополучно переправил нас в отряд, которым командовал Антон Мищенко.

Надо сказать, что в 1943 году территория от Гомеля до Пинска была охвачена мощным партизанским движением. Здесь действовали Минский, Гомельский, Полесский и Пинский подпольные обкомы партии.

В южной части Полесской области было образовано Южно-Припятское партизанское соединение.

Мы, военные разведчики, многие вопросы, связанные с нашей работой, согласовывали с подпольными партийными органами.

«Наш шеф капут!..»

…Суровой и трагической была жизнь этого края под тенью свастики. Разоренные дотла, опустошенные деревни и села. Старики, женщины, дети, скрывающиеся в болотистых лесах, ютящиеся в землянках и шалашах. Вечный страх перед карательными экспедициями гитлеровцев и жгучая ненависть к ним. Фашисты угоняли на каторжные работы в свою неметчину подростков, забирали последний хлеб…

Летом 1943 года гитлеровское командование бросило большие силы на подавление полесских партизан. Мы узнали, что в Мозыре разместился штаб крупного эсэсовского соединения во главе с матерым гитлеровским генералом СС Зейсом. Он был одним из организаторов концлагерей, массовых казней, расстрелов, карательных экспедиций. На совести этого фашиста числилось двенадцать тысяч жизней советских людей.

О том, что готовится блокада партизан Полесья, о гестаповском штабе мы радировали в Центр. Вскоре получили приказ: хорошо разведать штаб и сообщить данные о количестве гитлеровцев в Мозыре и их вооружении.

Стали думать: кому поручить это важное и ответственное задание? В городе у нас была связная, комсомолка Мария Чернушевич. До войны работала счетоводом, жила вместе с матерью. Эта неприметная на вид девушка выполняла все, что ей поручали, с неизменной четкостью.

Мы решили, что и эту операцию проведет Мария Чернушевич.

Через связного я назначил Марии встречу в лесу. Когда я рассказал ей о предстоящем задании, она произнесла только одно слово:

— Выполню!..

Штаб эсэсовской части находился в двухэтажном каменном здании. До войны в нем располагалось наше войсковое подразделение. Мы знали, что внутри — много комнат. Здание было обнесено колючей проволокой, вокруг вырыто несколько рвов. На расстоянии трехсот метров никто к нему не подпускался. Соседние дома пустовали, жителей фашисты без всяких церемоний выселили. Если кто-либо появлялся в районе штаба, гитлеровцы без предупреждения стреляли.

Ночью Мария забралась в один из пустовавших домов и с чердака, через слуховое окно, в течение трех суток наблюдала за штабом в бинокль. Ей стало известно: когда сменялся караул, где расположены огневые точки, кто въезжал и выезжал из штаба…

Под вечер третьего дня Мария увидела, что из центрального подъезда вышли две женщины. Одеты они были обычно — в платья, кофточки, на головах платки. Кто они? Мария поспешила незаметно выбраться на улицу и, стараясь не попадаться на глаза гитлеровцам, пошла за женщинами. Когда те завернули за угол, Мария нагнала их и спросила, не знают ли они, где можно достать картошки.

Одна из них, чернявая, настороженно посмотрела на Марию и спросила:

— А ты чья будешь-то?

— Да Авдотьина я. Чернушевич Маруся…

Чернявая улыбнулась.

— Я знаю твою мать, мы вместе работали в конторе лесосплава… А где она сейчас?

— Дома, неважно себя чувствует…

— Передай ей поклон от Натальи.

— Передам непременно.

У Марии моментально созрело решение: мать и узнает, как оказалась эта женщина у гитлеровцев в штабе.

Мать встретилась с Натальей тем же вечером. Поговорили. Подруга с опаской шептала:

— Смотри не подведи… Мне офицер, он охраной и приемом на работу ведает, велел, чтоб молчала. Говорил: «Если где слово скажешь, что работаешь у нас, расстреляем»… Пропаду я…

Но мать стала просить ее замолвить перед офицером слово за Марию.

— Мочи нет голодать, — говорила мать. — Может, им там еще уборщицы нужны. Возьмут Машку, мы тебя вовек не забудем, за доброту-то твою…

— Что ты, что ты! — замахала руками Наталья. — Скажу офицеру, он меня и велит расстрелять, объясняла ж я тебе…

Наталья помолчала, потом, поколебавшись, сказала:

— Есть там ефрейтор один, попробую ему сказать, что хорошая, надежная девушка ищет работу… А там уж как получится, не обессудь!..

Через два дня женщина сообщила, что Мария может прийти в штаб для переговоров. Мария пришла в назначенное время.

Ефрейтор, о котором говорила Наталья, провел девушку в небольшую комнату и на ломаном русском языке потребовал:

— Снимай пальто!

Мария сняла.

— Снимай жакет!

Сняла.

— Ботинки снимай!..

Когда Мария осталась в одном платье и босиком, ефрейтор успокоился:

— Ну, вот так… Теперь пойдем к офицеру…

Пошли по коридорам. В просторной комнате за столом сидел толстый эсэсовец со свиными глазками. Он лениво поднял голову:

— Та самая?

— Так точно! — отчеканил ефрейтор.

Офицер подошел к Марии, потрогал за руку, за подбородок, посмотрел зубы.

— Где живешь?..

Мария ответила. Ефрейтор перевел.

— Семья какая?

— Я да мама…

— До войны где работала?

— В конторе магазина «Бакалея».

— Комсомолка?

— Нет.

— Ну, хорошо…

Приказав ефрейтору записывать, офицер продолжал:

— Связь с партизанами имеешь?

— Нет, не имею.

— Где бываешь? Куда ходишь вечером, днем?

— Да никуда не хожу… Только если продуктов достать, ведь ничего в городе нет.

— А почему решила идти к нам на работу?

— Трудно, голод…

Офицер громко выругался и больше ни о чем не стал спрашивать.

После некоторой паузы произнес:

— Придешь через три дня ко мне сюда, в это же время. Иди…

Мария направилась к выходу, за ней последовал ефрейтор. В первой комнате она надела жакет, пальто, обулась. Когда выходили, все казалось — убьют. С трудом заставила себя идти спокойно.

Через три дня, когда Мария снова явилась в немецкий штаб, тот же офицер заявил ей:

— Мы принимаем тебя на работу, но имей в виду: если кому скажешь, где работаешь, расстреляем… Приходить сюда будешь без лишних вещей… Ефрейтор будет вручать тебе метлу, ведро, тряпку и провожать к месту, где ты должна убирать. После уборки будешь все сдавать ефрейтору. Хайль Гитлер!

— Хайль! — ответила Мария.

Прошел день, второй, третий. На четвертый Мария сообщила, что кабинет генерала Зейса расположен на втором этаже, что из кабинета прорублена дверь в соседнюю комнату, в которой он спит. Он никогда не выходит из дома, даже на прогулку.

Как уничтожить этого матерого фашиста?.. Задача оказалась не из легких…

На седьмой день работы Мария, закончив уборку, вернулась к ефрейтору сдать ведро, тряпку и метлу. Начала одеваться. Вдруг он говорит ей:

— Завтра будешь убирать кабинет генерала… Вчера там убирала старая русская свинья, оставила на столе пыль. Шеф сделал замечание офицеру… Старуху посадили в карцер, скоро с ней рассчитаются. Так что учти…

— Хорошо, — ответила девушка, — я постараюсь…

Мы стали думать — как расправиться с фашистским генералом и при этом сохранить жизнь нашей разведчицы?

Решили воспользоваться магнитной миной с часовым механизмом. Мы подготовили мину, завели механизм, чтобы он сработал через два часа после установки мины.

…Ночью городские связные доставили мину Марии. Ее предупредили, что, поставив мину, она должна немедленно уйти из города на окраину, где ее будут ждать партизаны.

Утром девушка подложила мину под грудь, подвязала потуже платком, надела новое платье с короткими рукавами и отправилась на работу.

Как обычно прошла в штаб к ефрейтору, сняла пальто, кофточку, ботинки, приготовилась к работе.

Вручая Марии ведро и тряпку, ефрейтор обратил внимание на ее новое платье:

— О, какая ты сегодня красивая…

Он подошел к девушке и начал гладить ей руку…

Мария приветливо улыбалась…

Затем последовала проверка у офицера.

— Какая ты нарядная, — увидев девушку одобрительно сказал офицер. — Иди убирать кабинет шефа. Чтоб все было чисто… А не то, — офицер показал рукой на потолок, — быстро там очутишься.

— Хорошо, я постараюсь, — ответила Мария.

— Иди.

Еле передвигая ноги, Мария пошла за офицером на второй этаж. Вот и кабинет генерала. Она начала уборку. Стала протирать подоконники. Одно окно, второе, третье. Куда поставить мину? Куда? Офицер время от времени заглядывает в открытую дверь, кричит:

— Шнель! Шнель! — и продолжает маршировать по коридору.

В центре кабинета — длинный стол, накрытый сукном.

Мария влезла под стол и, делая вид, будто протирает пол, вытащила мину… Приложила ее к железной обивке ящика и со страхом оторвала руку. Мина прикрепилась.

А из коридора опять:

— Шнель! Шнель!..

Наконец уборка закончена. Мария сбежала по лестнице, пошла к ефрейтору сдавать тряпку и ведро. Тот удивленно взглянул на нее:

— Что с тобой? Ты что, больна?

— Да, что-то голова болит… — еле выговорила Мария.

Надела пальто и, изо всех сил стараясь сохранять спокойный вид, вышла на улицу. Мина была поставлена без пятнадцати десять.

Мария забежала домой, захватила заранее приготовленные узелки с вещами и вместе с матерью ушла на окраину Мозыря. Там их ждали наши разведчики.

Без четверти двенадцать в центре города раздался сильный взрыв.

Вскоре во всех направлениях разошлись эсэсовские карательные отряды, но партизаны, принимавшие участие в операции, были готовы к этому — они заминировали дороги, устроили засады…

Через месяц мы захватили в плен одного офицера из штаба Зейса. На наш вопрос, как был уничтожен его шеф, он ответил:

— О, наш шеф капут! Наш шеф подскочил под потолок вместе со столом… В потолке была даже дырочка… Наш шеф капут, капут…

«Цап-царап…»

…Осень 1943 года. Из Центра поступил приказ: тщательно разведать районы городов Пинска, Давид-Городка, Лунинца, Турова. По данным, которыми располагало высшее командование, гитлеровцы строили здесь вторую линию обороны. Первой они считали Днепр.

Получив приказ, мы тут же приступили к работе. В Туров я послал Сидельникова, разведчика опытного и умного. У него там были свои связные.

Несколько раз побывал Николай в городе. Доставляемые им сведения мы тут же сообщали в Москву. Но однажды, когда Сидельников ночью попытался пройти в Туров, гитлеровцы обнаружили его, открыли огонь, и ему пришлось вернуться. Тогда мы направили в город партизана из соседнего села, снабдив его соответствующими документами на немецком языке. Маневр удался. Партизан встретился с нашей связной Олей Саевич. Она сообщила, что в Туров два дня назад прибыло около семисот эсэсовцев и пятьдесят полицейских. Гитлеровцы зачем-то стягивают в городок большие силы, что-то замышляют.

Даю радиограмму в Центр и получаю приказ: все разведать подробно и доложить.

Нам удалось установить, что немцы окопались на северной окраине Турова, огородились колючей проволокой, что в их распоряжении три бронетранспортера и минометы, но каковы их планы, выяснить опять не удалось.

Через несколько дней Оля Саевич сообщила, что в городе появился какой-то странный гебитскомиссар. Прибыл откуда-то из-под Берлина, ведет себя необычно: не зверствует, не лютует. Придет к нему женщина, попросит паек, он напишет записочку и спокойно, на чистом русском языке говорит: «Иди на склад, получи». В разговорах с жителями все интересуется, где находятся партизаны.

В том, что гитлеровец интересуется местопребыванием партизан, ничего удивительного не было. Ведь оккупанты боялись партизан пуще огня, но вот то, что он прибыл из-под Берлина, меня очень заинтересовало. Значит, он знает о войсках, находящихся в Германии, наверняка кое-что знает и о новинках в вооружении немецкой армии. Об этом гебитскомиссаре даю подробную радиограмму в Центр и вскоре получаю ответ: «Организуйте работу». На нашем разведывательном языке это означает: взять гебитскомиссара под наблюдение, поближе с ним познакомиться и попытаться заставить работать на нас.

Задача сложная.

Я пригласил Олю Саевич в партизанский лагерь и предложил ей пойти на прием к гебитскомиссару.

— Как это, товарищ командир? — не поняла Оля.

— Ну пойдешь, попросишь паек: мол, оголодала очень. По тому, как он выглядит, как разговаривает, постарайся понять, что за тип…

Оля задумалась, долго молчала. Потом сказала:

— Хорошо, пойду.

…И вот Оля у входа в комендатуру. Ее окриком останавливает часовой.

Разведчица отступила и нарочно громко стала говорить, что ей нужен гебитскомиссар Зустель.

Открылась дверь, показался седой, высокий офицер без фуражки.

— Ты ко мне? — спросил он по-русски.

— Мне нужно к господину Зустелю, гебитскомиссару…

— Я и есть Зустель. — Офицер велел часовым пропустить Олю.

Когда она вошла в кабинет, Зустель спросил:

— Зачем ты пришла?

— Я слышала, что вы помогаете женщинам, выписываете им пайки, — ответила Оля. — В городе нет продуктов, голодно… Вот я и пришла, чтобы вы помогли мне…

— Почему я должен помогать тебе? Как ты жила до сих пор?

— Были кое-какие тряпки, меняла их в селах на хлеб. Ничего больше не осталось…

— Где ты живешь?

— На улице Подгорной, в доме двадцать пять.

— С кем?

— Мать, братишка…

— А до войны что делала?

— Училась…

Немец расспрашивал Олю и что-то быстро записывал в блокнот. На столе два полевых телефона. Звонил то один, то другой. Отвечал Зустель по-немецки. Положив трубку, гебитскомиссар вдруг спросил:

— Как тебя зовут?

— Оля.

— Оля… Ну-ка, Оля, садись.

Он пристально посмотрел на девушку.

— Скажи, кто тебя прислал ко мне?..

Оля немного растерялась, но быстро овладела собой и ответила:

— Никто не присылал, сама пришла. Когда человек голодный, он на все готов… Знаете ли, голод — не тетка. Люди, которым вы помогли, о вас хорошо говорят…

— Значит, ты пришла за пайком? — Зустель еще раз пристально посмотрел на Олю. — Ну, что же, я тебе выпишу паек, — задумчиво сказал он.

И тут же написал записку.

— По этой бумажке получишь паек на складе.

Оля взяла записку, встала, хотела идти, но вдруг услышала:

— Подожди, сядь…

Немец прошелся по кабинету, посмотрел в окно, снова подошел к Оле:

— Значит, тебя никто ко мне не присылал?

— Никто.

— А скажи, ты что-нибудь о партизанах знаешь?

Оля лихорадочно соображала, что сказать. Решила: была не была!

— Да, говорят, господин гебитскомиссар, они часто приходят на окраину города…

— Как часто?

— А вот дней пять назад ходили утром по нашей улице.

— Как? Днем, на улице?

— Да…

Офицер быстрее заходил по кабинету, явно нервничая, поднял телефонную трубку. О чем-то говорил, но слова «партизаны» не упоминал.

— Значит, партизаны бывают? — обратился он снова к девушке.

— Бывают.

— Ай, ай! И говорят, их много в лесу?

— Говорят, много.

— Оля, я вижу, ты девушка хорошая. Если тебе понадобится помощь, может, опять нужен будет паек, приходи ко мне, я все сделаю. Но и у меня к тебе просьба: когда на вашей улице появятся партизаны, сообщи мне.

Оля вскочила:

— Господин Зустель, что вы! Спасибо, что помогли, а чтобы сообщать, я не могу… Партизаны — люди жестокие, сразу расстреляют меня за это…

Но немец не отступал.

Оля долго отнекивалась, он настаивал. Наконец девушка согласилась.

— Господин гебитскомиссар, только для вас это сделаю, вы так добры ко мне…

— Ну вот и хорошо, договорились! Когда в следующий раз подойдешь к комендатуре, крикни часовым «Кинд!», и они тебя сразу пропустят…

Немец проводил Олю к выходу. Увидев Зустеля, часовые тут же расступились, разведчица вышла на улицу и быстро зашагала к своему дому. Ее неотступно преследовала мысль: сейчас вдогонку пошлют автоматную очередь — и все… Они так часто делали… Нет, тихо… Вот и поворот. Осталась жива! Как только повернула за угол, пустилась бежать.

Ночью она пришла к нам в лагерь, рассказала, как прошла встреча с гебитскомиссаром. Договорились, что она вернется в город, а мы на рассвете вышлем на окраину группу партизан: пусть постреляют, создадут видимость налета.

К рассвету восемнадцать конников подъехали к городу, спешились, сняли немецкую заставу и открыли такой огонь, что гитлеровцы в панике подняли весь гарнизон. Оля пошла к гебитскомиссару. Подбегая к комендатуре, крикнула «Кинд!». Солдаты тут же расступились. Влетела, запыхавшись, делая вид, что долго бежала.

— Ну, что? — вскинулся Зустель.

— Партизаны!

— Да, да, — немец явно нервничал, — я уже знаю. Мне сообщили из гарнизона…

Он ходил по кабинету, бледный, расстроенный.

— А ты их видела? — вдруг спросил Зустель.

— Нет, — ответила Оля, — только на расстоянии. Как крикнули, что партизаны, я тут же бегом к вам…

— Ну хорошо, хорошо, — промямлил немец, — но в следующий раз, когда появятся партизаны, ты не беги ко мне, не сообщай. Пускай они тебя задержат…

Оля сразу насторожилась.

— Да, задержат… А ты постарайся связаться с их командиром. Скажи, что я хочу с ним встретиться… Только об этом никому ни слова… Надеюсь на тебя.

Оля не ожидала такого поворота, но не растерялась.

— О, господин Зустель, попадаться им в руки!..

Беседа протекала бурно. В конце концов Оля согласилась:

— Ну хорошо, если встречу, попробую… Только и вы дайте слово, что выручите меня.

— Обязательно выручим! Слово офицера!

Когда Саевич рассказала нам об этом разговоре, мы долго гадали: что за трюк?

Я стал припоминать, были ли подобные случаи в моей разведывательной практике.

В 1942 году приходил к нам на встречу лейтенант немецкой армии. Два солдата перешли добровольно, хорошо воевали вместе с нами, потом были отправлены в партизанский штаб соединения. Один обер-лейтенант, эсэсовец, в начале сорок третьего года перешел к нам. Оказался провокатором: на лагерь напало до тысячи эсэсовцев. Целую неделю нас преследовали, еле скрылись. А что, если и этот Зустель просит о встрече с целью провокации и за ним придут сотни эсэсовцев, бронетранспортеры… Мы понесем напрасные потери. Но ведь если Зустель приедет на встречу, то будет в наших руках. Стоит рискнуть. Офицер, гебитскомиссар, только что прибыл из Берлина… Для разведки «объект» несомненно интересный.

Я снова запрашиваю Центр и снова получаю приказ: «Работайте!»

Принимаем решение: встретиться с Зустелем.

Утром партизаны выедут на опушку леса, откроют огонь. А в это время Оля побежит к гебитскомиссару, скажет, что встретилась с командиром и что командир согласен на встречу.

Так и сделали.

…Тяжело дыша, Оля стоит перед Зустелем.

— Что, партизаны? — спрашивает он. — Много их?

— Много… — отвечает Оля.

В это время, как бы в подтверждение ее слов, раздаются выстрелы.

— С командиром встретилась?

— Встретилась! Так перепугалась, думала, уж не вернусь…

— Как это было?

— Когда крикнули, что на улице партизаны, я выбежала со двора… В это время, как из-под земли, передо мной четыре человека! Наставили автоматы: «Руки вверх!» Я подняла… Один подошел, говорит: «Ты куда, красавица, собралась? Сообщать о нас?..» Я говорю: «Да нет! Я просто испугалась, убежать хотела…» Вижу, подходят еще трое — автоматы на плече. Разговорились. Тогда я спросила: «Кто из вас командир?» Один как крикнет: «А мы все командиры!» Я говорю: «Чего же вы кричите?» — «А кого нам здесь бояться? Мы здесь хозяева!»

— Просьбу мою передала? — нетерпеливо перебивает разведчицу Зустель.

— Передала…

— Ну и что?

— А один из них сказал: «Пожалуйста, гарантируем полную безопасность. Послезавтра в двенадцать часов дня. Пусть едет по грунтовой дороге в сторону Пинска. Там, в восьми километрах от города, урочище есть. Командир будет ждать…»

Зустель, как показалось Оле, смутился, еще быстрее заходил по кабинету, затем резко остановился.

— Ехать или нет?

— Конечно, ехать!

— Поеду! А тебя попрошу: ты наведайся сюда дня через два-три… Если партизаны убьют меня, будешь хоть знать, где я погиб…

— Хорошо.

— Но никому ни слова! Здесь я скажу, что еду на прогулку.

Мы начали готовиться к операции. Продумали ее до мельчайших деталей. В ней принимала участие почти вся наша Лельчицкая партизанская бригада.

Я приехал к месту встречи немного раньше. Со мной был мой ординарец Сашка Рябцев. На мне папаха, кожанка, маузер, бинокль.

Признаюсь, я сильно волновался. Было из-за чего. Мне случалось допрашивать пленных, но вести дипломатические переговоры еще ни разу не довелось.

Сашка как будто подслушал мои мысли.

— А может, товарищ командир, соорудим шалаш? Вам сподручнее будет разговаривать с этим гебитсом!

Идея Саши всем понравилась.

Пока партизаны строили шалаш, я проверил, как действуют наши «глаза» и «уши». По левую сторону от грунтовой дороги расположились тридцать автоматчиков, по правую — столько же. За дорогой в лесу замаскировался отряд Семена Шукаловича — двести человек. К месту встречи двигались еще два отряда. Я послал ординарца к командирам этих отрядов ускорить марш, занять исходные позиции и ждать дальнейших распоряжений. Если Зустель едет с целью провокации и гитлеровцы двинутся на нас, завяжется бой. Если шестидесяти автоматчиков и бойцов отряда Шукаловича окажется мало, в дело можно будет ввести и запасные два отряда. Таким образом мы застраховали себя от всяких неожиданностей.

Оставалось тридцать минут до назначенного времени. С большой сосны наблюдал за дорогой часовой.

Семен Шукалович извлек из кармана пачку папирос. Я удивился:

— Папиросы?

Это была пожелтевшая пачка «Красной Звезды» еще довоенного времени. Ребята знали, что я не курю. Но чтобы угостить нашего гебитскомиссара, они высушили отсыревшую пачку у костра и передали для меня Шукаловичу.

Я взял папиросы и жестом подал команду: «По местам!»

Все заняли свои места, а Сашка растерянно посмотрел на меня и спросил:

— А мне, товарищ командир, где находиться?

— Вот здесь, рядом… Держи нас в поле зрения.

— Понял, Михаил Петрович.[3]

— Если ты будешь нужен, я подниму указательный палец, и ты тут как тут! Понятно?

— Понятно!

Все разошлись. Прошло томительных десять — пятнадцать минут. Вдруг сигнал наблюдающего: едет…

Вижу — на повороте дороги показался гитлеровец верхом на пегой лошади. Седло из красной кожи, фуражка новенькая, блестит. Подтянутый такой. Подъехал, остановился, соскочил с лошади, пристукнул каблуками:

— Я хочу видеть командира.

— Я командир.

Он недоверчиво осмотрел меня с ног до головы. Уже после того как мы разговорились, он признался, что кто-то сказал ему, что командир партизан — генерал и с бородой. Он и ожидал встретить генерала. А у меня тогда еще и бороды-то не было.

Мы зашли в шалаш. Он осмотрелся, снял фуражку. Тут же полез в карман, вынул сигареты, стал распечатывать. Я достал свою «Красную Звезду». Он угощает меня сигаретами, я его — рыжими папиросами.

Когда закурили, я спросил:

— Господин гебитскомиссар, что вас привело к нам?

Он, явно волнуясь, встал с чурбака, на котором сидел, вновь сел и ответил:

— Понимаю ваш вопрос… Конечно, странно, что я, офицер, гебитскомиссар, и вот здесь… с вами… Дело в том, что мой отец и я, когда Гитлер пришел к власти в тридцать третьем году, понимали, что он приведет Германию к катастрофе. Так и получилось. Мы ненавидим его, никогда не доверяли ему…

Зустель делал глубокие затяжки и — говорил, говорил… Я слушал его молча.

— Знаете ли, когда он бросил немецкие войска на Россию, мы знали, что здесь он потерпит крах. Так ведь оно и получается… Я сначала работал у себя на ферме, на хуторе, выращивал овощи. Семь месяцев назад меня забрали в армию… Когда-то я окончил офицерскую школу интендантов. Мне сейчас пятьдесят пятый год. Здесь, в Турове, был молодой гебитскомиссар, его отправили на фронт, а меня два месяца назад прислали сюда на замену… Когда приехал и увидел, что тут творили эсэсовцы с народом, просто своим глазам не поверил…

Я слушал его, а у самого сверлила мысль: «Да, матерый разведчик… Каждый из вас, попав в плен, поднимает руки и кричит: „Гитлер капут!“ А этот еще хитрее поступает, антифашистом прикидывается».

Я думал так, а он рассказывал, что у него сын и зять погибли под Вязьмой, что дома остались жена, дочь, внучата, что он долгое время не получает писем, их перехватывают партизаны, что когда он приехал, то старался помогать населению, особенно женщинам, что сразу же, как только прибыл в Туров, пытался связаться с партизанами, но ему это никак не удавалось, пока, наконец, не помогла хорошая девушка — Оля. Сказал и вопросительно посмотрел на меня. Но я и виду не подал, что знаю, о ком идет речь. Думаю, он-то догадывается, кто такая Оля, но одно дело догадываться, а другое — знать наверняка.

— Конечно, вы можете не верить мне, — продолжал Зустель, — но я делом хочу доказать, что я настоящий антифашист…

Спрашиваю его:

— Как вы можете доказать это? Помогите нам продовольствием, оружием…

Он замахал руками:

— Нет, командир, оружием — ausgeschlossen, исключается! К нему имеют доступ только эсэсовцы. Продовольствие — другое дело.

— Что ж, — говорю, — продовольствие так продовольствие. Не откажемся. Хорошо бы еще медикаменты.

— Постараюсь. Но нужно тщательно продумать, как все это доставить вам, — ответил Зустель.

«Ну что же, думай, думай, господин гебитскомиссар! А мне, кажется, пора приступать к делу», — решил я.

— Господин Зустель, скажите, сколько эсэсовцев в городе?

Зустель задумался.

— Шестьсот пятьдесят!

— Семьсот, — уточняю я.

— О, вы лучше знаете!

— А бронетранспортеров?

— Пять или шесть…

— Нет, двенадцать, — поправляю я снова.

— Вы извините, я не готов к ответу, — смутился Зустель. — Если вас интересуют эти сведения, я их подготовлю.

— Договорились!

— Теперь о медикаментах. Пускай девушка эта, Оля, придет ко мне, и я через нее передам вам медикаменты. — Он снова вопросительно посмотрел на меня.

— Подумаем, — уклончиво ответил я. — А насчет продовольствия как?

Зустель снова задумался. Я напомнил ему, что в городе есть склад, который снабжает эсэсовцев, и мы его скоро заберем.

— Разгромите?

— А вы помните, как месяц назад мы вернули населению картофель?

— Это красиво было сделано — цап-царап!.. — улыбнулся Зустель.

Да, он прав: это было сделано красиво. Наши разведчики доложили, что немцы награбили у населения две тысячи тонн картофеля. Немедленно был послан партизанский отряд; он снял охрану, и в течение трех суток партизаны раздали весь картофель жителям города.

— О, это было красиво сделано! — повторил Зустель.

— Вот так и со складом поступим!

— Нет, командир, я предлагаю сделать иначе, — сказал Зустель. — Я мобилизую шесть-семь гражданских повозок, погружу на них консервы, муку, галеты и отправлю эти повозки на берег реки с целью эвакуации. Вы же устроите в кустах засаду — и цап-царап…

Зустель затянулся папиросой.

— Господин гебитскомиссар, — снова обратился я к нему, — насколько мне известно, вы два месяца как приехали из Германии.

— Да.

— А где вы служили там?

— В одной войсковой части.

— Какой?

— Это нестроевая часть. Она расположена севернее Берлина.

— Точнее?

— В пригороде Берлина.

Он долго тянул и наконец признался, что служил интендантом на складах генерального штаба в Бернау.

Я уточнил, через какие города он проезжал, какую военную технику видел по дороге. Затем попросил его написать обо всем этом подробнейшим образом и при следующей встрече передать мне.

Зустель согласился:

— Хорошо, я все это сделаю, — и посмотрел на часы.

— Вы спешите? — спросил я.

— Да. Я сказал в штабе, что поехал на прогулку. Мне пора возвращаться.

…Когда Зустель уехал, мы дали об этом знать Оле и приказали ей проследить за ним. А через два дня Оля сообщила, что о нашей встрече с гебитскомиссаром вроде бы никто не знает.

На третий день, как было условлено, в двенадцать дня, Зустель приехал снова. Он привез все сведения, которыми я интересовался.

Состоялись третья и четвертая встречи. На пятой Зустель сказал мне, что поступил приказ об эвакуации из Турова и окрестностей всех немецких войск. Я немедленно информировал об этом Центр и получил приказ подготовить нашего разведчика Михаила Роднюка для «эвакуации» вместе с гебитскомиссаром в глубь Германии.

Когда Михаил был готов к выполнению задания, я сообщил Зустелю о том, что мы хотим послать с ним а Германию нашего человека. Он насторожился:

— Кто это?

Я тут же познакомил его с Роднюком, хорошо знавшим немецкий язык. Мы договорились, что гебитскомиссар снабдит Михаила документами на имя убитого партизанами полицейского, который хорошо служил Германии и фюреру. Вскоре мы получили от Зустеля известие о сроках отъезда, и через четыре дня он и Роднюк выехали в Германию…

У Зустеля в кармане было поддельное медицинское свидетельство о том, что он болен туберкулезом и подлежит списанию из армии.

Когда в апреле сорок пятого года мы вошли в Берлин, мне было приказано найти Зустеля на его хуторе. Я уже знал, что Михаил Роднюк специальным самолетом вылетел в Москву.

Почти двое суток искали мы хутор Зустеля под Магдебургом и наконец нашли. В доме была только жена Зустеля.

Через час-полтора пришел и он сам. Он внимательно всматривался в меня и, узнав, вскрикнул:

— Мой бог, кого я вижу!

Мне бросилось в глаза, как сильно он постарел. После восклицаний, рукопожатий и первых расспросов он стал рассказывать нам, как трудно им с Михаилом приходилось.

По прибытии в Германию его, Зустеля, из армии списали, и он стал заниматься своим хозяйством. Михаил был у него в работниках, разыгрывал роль полицейского, спасающегося от кары Советской власти.

Зустель под предлогом деловых и хозяйственных забот разъезжал по городам и селениям, собирал нужные нам сведения, а Роднюк передавал их по рации советскому командованию.

Зустель рассказывал, что за эти годы много было рискованных и опасных ситуаций, в которых они с Михаилом оказывались, но, к счастью, им обоим удалось уцелеть.

Почти сутки пробыл я у Зустеля. И когда уже перед отъездом мы сели за стол и немножко выпили, он сказал:

— Знаете, командир, я часто вспоминаю нашу первую встречу в партизанском лесу. Ну и папиросами вы меня тогда угостили, я чуть не задохнулся! — И он весело рассмеялся. — Да, этой встречи я не забуду никогда, — добавил он уже серьезно, — никогда!

Артисты приехали!

…Осенью 1943 года войска Белорусского фронта подошли к реке Сож.

В это время нас, разведчиков, вернувшихся из глубокого тыла, расквартировали в удобных хатах на окраине городка Клинцы. Мы до того отвыкли от обыкновенных удобств, что даже чувствовали себя не в своей тарелке.

Наша группа в двенадцать человек была размещена на центральной улице в пятистенном доме. Хозяйка — старушка, мать семерых детей, — жила одна. Двое сыновей и дочь были на фронте, остальные жили в этом же городке и частенько к ней наведывались.

Особенно мне запомнилась ее старшая дочь — Серафима. Дородная русская женщина, красивая, но не в меру любопытная. Она чаще других приходила к матери и глядела на нас во все глаза. Вид у нас был действительно странный. Ходили мы в гражданской одежде, в шляпах. Казалось, к войне никакого отношения не имеем. Ну, а ребята, чтобы еще больше озадачить хозяйскую дочку, начинали в ее присутствии читать стихи или рассказывать веселые байки, а то возьмут старую гитару и давай бренчать на ней да романсы распевать! Будто и войны на свете никакой нет, и живется весело!

Серафима твердо решила, что мы артисты. Как-то она пришла под вечер к матери, пошепталась с ней, а затем обратилась ко мне:

— Михаил Петрович, когда вы будете выступать в нашем городе?

Я серьезно ей так ответил:

— Скоро, скоро, Серафима!

А через несколько дней Серафима снова заявилась к матери и пригласила нас на день рождения своей младшей дочурки.

— Захватите с собой гитару, споете, сыграете. Всё веселее будет… А то за войну сердце окаменело, — сказала Серафима.

И вот мы в гостях. За столом восемь женщин. Они уже знают от хозяйки, что мы артисты, скоро будем выступать в городе.

Горит большая керосиновая лампа. На столе ни хрусталя, ни серебра, но заботливые женские руки сотворили чудо. Простая картошка, посыпанная мелко нарезанным зеленым луком, так и манит. Тонкие ломтики розоватого сала столь аппетитны, что мы глотаем слюнки. А моченые яблоки! Господи!

Но испытание началось в самом начале застолья.

— Прошу вас, Михаил Петрович, — обратилась ко мне хозяйка, — скажите что-нибудь душевное, доброе. Вы же артист, можете.

Я встал и, как умел, сказал несколько сердечных фраз. Пожелал двенадцатилетней имениннице светлой жизни, радости, здоровья. Не забыл, понятно, упомянуть и ее замечательную родительницу.

Выпили, закусили. Пошел общий разговор.

Мы принесли с собой мясные консервы, хлеб, немного спирту, так что стол не оскудевал. И тут Серафима попросила нас спеть и сыграть.

— А! Где наша не пропадала!

Николай Быков расторопно схватил гитару, прошелся по ладам сверху вниз и запел «Чубчик кучерявый». Может быть, спирт помог, может, настроение подходящее было, но получилось у него неплохо. Я взял на себя роль конферансье и тоже вроде справлялся со своей нелегкой задачей.

Следующим я представил исполнителя русских народных песен Петра Северикова. И он, краснея и бледнея, запел… «Шумел камыш…».

«Публика» насторожилась — репертуар показался слишком уж странным. Но вскоре все подхватили песню, и она так загремела, что нас было слышно на другом конце улицы…

Мы потом часто вспоминали этот ужин и свой концерт и, весело подтрунивая, величали друг друга «народными» и «заслуженными».

На следующее после именин утро на квартиру, где мы стояли, прибыл полковник Белов с приказом нашей группе перейти линию фронта в районе города Словечно, продвинуться к Пинску и организовать разведку второго эшелона обороны гитлеровцев (первой линией обороны они считали укрепления по Днепру). Этот оборонительный рубеж проходил по линии — Барановичи, Пинск, Давид-Городок, Олевск, Ровно, Львов. Немцы спешно строили там укрепленные точки, подтягивали войска, надеясь остановить наступление Советской Армии. Разведгруппе было приказано сообщать по радио в Центр данные о гарнизонах противника, о строящихся укрепленных точках, о передвижении войск с указанием номеров частей и подразделений, о боевой технике и вооружении.

В боевом приказе командования особенно рекомендовалось использовать для работы в разведке партизан из местных бригад и отрядов, а также подобрать в городах и поселках связных и разведчиков из надежных людей.

Выехали ночью. Хозяйке сказали, что едем с концертом во фронтовые части. Трогательным было наше прощание с доброй старушкой.

Автоматы, радиостанцию, маскхалаты, продукты быстро погрузили в машину, тронулись. Ехали всю ночь. По дороге на запад шли наши войска: двигались танки, орудия, автомашины. Везде был слышен приглушенный говор. Мы попали в колонну 17-го кавалерийского корпуса. С запада доносилась артиллерийская канонада, «играли» «катюши». На два часа остановились в прифронтовой деревушке. Сопровождавший нас до линии фронта полковник Белов сказал, что мы должны дождаться ночи и только тогда перейти линию фронта.

В штабе полка, на участке которого мы должны были это сделать, мне разъяснили обстановку, показали место, где незаметнее всего можно было пробраться в тыл врага. Нас провожали полковые разведчики. Мы надели маскхалаты, приготовили автоматы, радиостанцию. Погрузили на себя боеприпасы, неприкосновенный запас продовольствия и двинулись в путь…

У нейтральной полосы попрощались. Полковые разведчики пожелали нам удачи и скрылись в невысоких соснах. Мы залегли, и я подал команду ползти вперед. Вижу, слева вьется дымок. Послышалась немецкая речь, какое-то шарканье. Десять, двадцать метров… И вдруг — немецкие часовые! Прошел один, второй. Мы пролежали на снегу почти полтора часа. Точно установив время смены патрулей, мы за какие-то минуты между сменами, буквально в двадцати метрах от их землянки, проникли в тыл врага…

Немного отдохнули, затем двинулись дальше. Километров через восемь на рассвете наткнулись на какой-то лагерь. Немцы? Непохоже. Наши?! Но почему они здесь? Оказалось, что полк одной нашей дивизии прорвался вперед и вышел в тыл гитлеровцам. Немцы перерезали ему дорогу, и полк оказался в окружении. Я нашел старшего офицера, подполковника, представился как командир партизанской группы разведчиков.

— Мы потеряли радиосвязь со своей дивизией, — сказал подполковник.

Я подробно рассказал ему о расположении на участке, где мы перешли линию фронта, огневых точек противника и дал маршрут, которым полк может выйти из окружения. Подполковник нанес данные на карту, от души поблагодарил за услугу, и мы распрощались.

Мы знали, что где-то недалеко находится лагерь Ельской партизанской бригады. Но где точно? По лесной тропинке мы вышли к болоту.

Вдруг раздался окрик:

— Стой, кто идет?

Мы сразу залегли.

— Пароль!

Назвали.

Из-за кустов показались партизаны. Выяснив, кто мы такие, они повели нас по болотным тропкам в штаб бригады, которой командовал Антон Степанович Мищенко. Я его хорошо знал по моим прежним разведывательным рейдам в тыл врага. Партизан проводил меня в командирскую землянку. Мищенко крепко обнял меня.

— Так это ты? Ты же только недавно был в наших краях!

— Ну и что ж, новое задание…

Пошли расспросы. Я познакомил Мищенко с положением на фронте, сообщил последние новости. Антон Степанович дал указание разместить моих товарищей, а меня оставил в своей землянке. Распорядился насчет ужина.

…После суточного отдыха мы двинулись по путаным лесным тропам под Пинск. В этом районе, по данным наших разведчиков, было большое скопление войск противника. Кроме того, мы знали, что гитлеровское командование, наметив план разгрома партизан южнее реки Припяти, где действовало около семи тысяч народных мстителей, собиралось нанести первые удары со стороны городов Лунинца и Пинска. Я решил обосноваться в одной из партизанских бригад, которой командовал бывший лейтенант Сергей Калинин.[4]

Бригада расположилась в лесном селении Терешковичи, недалеко от реки Припять.

Калинин подробно рассказал мне об обстановке, которая сложилась в южных, заприпятских районах Полесья — большого партизанского края.

Ситуация складывалась для партизан неблагоприятная. Гитлеровцы стянули в Давид-Городок, Пинск, Петриков, Мозырь и окрестные села большие силы. Укрепляя вторую линию обороны, они сосредоточили здесь войска и готовились к расправе с партизанами. Эта операция носила зашифрованное название «Винтер».[5] Гитлеровская разведка особенно усердствовала. Возглавлял ее оберштурмбанфюрер СС Штраус.

Штраус спасается бегством

В один из ноябрьских дней 1943 года оберштурмбанфюрер Штраус и его заместитель по агентурной разведке Гольдке в сопровождении усиленной охраны отправились в инспекционную поездку по своим гарнизонам. На двух катерах, вооруженных спаренными пулеметами, они плыли по Припяти.

Деревья вплотную подступали к обрывистым берегам, образуя сплошную стену, и солдаты охраны напряженно всматривались в зеленые заросли: не скрываются ли в кустах партизаны? Но если солдаты проявляли беспокойство, их шеф демонстрировал хладнокровие. Однако как только катер начал приближаться к селению Терешковичи, Штраус подался вперед и стал напряженно смотреть в бинокль. Значит, не так уж он был спокоен, как могло бы показаться со стороны. Видимо, агентура успела донести ему, что в Терешковичах расположилась крупная партизанская база. Штраус не отрывал глаз от бинокля: донесения донесениями, а собственные наблюдения — дело более надежное!

И действительно, недалеко от селения мы устроили засаду.

…Вот первый катер приблизился к нам. За ним — второй… Взвилась красная ракета. На немцев обрушился сильный ружейный и пулеметный огонь. Штраус упал на палубу и лежа кричал:

— Фойер! Огонь!!

Но «огонь» не ладился. Эсэсовцы, не видя партизан, палили вслепую по кустам и деревьям.

Первый катер резко повернул к противоположному берегу, второй сбавил ход и начал тонуть. Эсэсовцы бросались в воду. К нашему великому огорчению, Штраус находился на первом катере, который на полном ходу вышел из-под обстрела. В бинокль Штраус мог видеть, как партизаны добивали его «доблестную» охрану.

Нам удалось выловить из воды немецкого офицера, от которого мы получили много ценных сведений о войсках противника, номерах частей и операции «Винтер».

Эти сведения я немедленно передал нашему командованию в Центр. Между прочим, эсэсовец сообщил о беседе, проходившей в его присутствии между Штраусом и группенфюрером Дитрихом.

Дитрих говорил, что их главная задача — всесторонняя активизация агентуры. План «Винтер», предусматривающий полный разгром партизан в Полесье, остается в силе. Если не уничтожить партизан, говорил Дитрих, они не дадут укрепить второй эшелон обороны. Он настойчиво требовал расширить информацию о местах скопления партизан, принять меры к восстановлению утраченных звеньев агентурной сети.

Когда мы вернулись из засады, Сергей Калинин допросил пленного и после этого созвал командиров взводов, рот и отрядов. В соответствии со своими замыслами гитлеровцы начнут наступление со стороны Лунинца и Житкович, докладывал Калинин. Все должны быть в боевой готовности. Выход сегодня в двенадцать ноль-ноль.

Командиры вышли. В хате остались Калинин, комиссар бригады Дубов и я. Договорились, как будем действовать.

Калинин мне сообщил, что во многих крупных населенных пунктах у них есть связные. Но я понимал, что этого далеко не достаточно, чтобы вовремя узнавать о замыслах гитлеровцев. Поэтому решили усилить разведку и направить разведчиков партизанской бригады в Давид-Городок и Столин. Я же со своей группой должен был взять под контроль крупные железнодорожные станции: Лунинец, Микашевичи, Молотковичи, Житковичи.

«Значит, нюхал порох?»

Как-то под вечер я, Калинин и пятнадцать партизан-разведчиков выехали на Мерлинские хутора. Они находились в лесу, недалеко от реки Горынь. Там стояли два отряда Калинина. Туда же должны были вернуться из Лунинца разведчики нашей группы. Ехали мы густым лесом, в кромешной темноте. Кони наши шли рядом, и Калинин негромко рассказывал мне историю своей жизни. Хотелось, видно, поделиться с кем-то.

…Шло последнее довоенное лето. Все буйно цвело, зеленело. Студенты педагогического техникума, сдав экзамены, готовились к выпускному вечеру. Девушки были в сильном волнении: каждой хотелось выглядеть не хуже подруг. Не отставали и парни. Отутюживали видавшие виды брюки, приводили в порядок пиджаки, рубашки.

Вечер решено было провести в парке, в маленьком летнем ресторанчике.

Слушали теплые напутствия, пили вино, шампанское. Отчаянно веселились, танцевали, пели. Расходиться начали только в три часа ночи. На ночной реке раздавались гудки пароходов. Пароходы казались воздушными сказочными теремками.

Впереди была целая жизнь, полная надежд и свершений… У Сережи Калинина уже лежало в кармане предписание на работу в Бельско-Подлясский район, освобожденный от польских панов нашими войсками в числе западных земель Белоруссии.

Когда он приехал туда, его встретил заведующий роно — старый коммунист Николай Васильевич Воробьев. Он был старожилом этих мест.

— В какую деревню поедешь работать? — спросил после беседы Воробьев.

— Да в любую, — ответил Калинин.

— Ну ладно, поезжай в Пески. Это в двенадцати километрах от границы. Там начальная школа. Заведующая — Мария Воронок, тоже молодая учительница, только что закончила педтехникум. Но это не беда, я скоро подошлю вам инспектора, он поможет.

До деревни Пески Калинин добрался на попутной машине. Он соскочил у небольшого одноэтажного домика школы.

Село показалось привлекательным. Домики аккуратные, улицы чистые, вымощены булыжником. Из школы вышла девушка, статная, живая, с русыми косами. Шла будто летела. Приблизилась к Калинину, приветливо протянула руку.

— Вы, наверное, тот самый учитель, которого мы ждем?

— Да, — ответил Калинин.

— Очень хорошо! Мне позвонили сейчас, сказали, что вы должны быть у нас сегодня… А я — Мария Воронок, заведую школой. Будем вместе работать.

Калинин смущенно поздоровался. Мария сразу понравилась ему. В ее открытом взгляде, во всем облике было что-то душевное, простое.

Они вошли в дом. Детвора шумела. «Вы наш новый учитель?.. Вы наш новый учитель?..» — раздавалось вокруг.

Мария показала новому учителю его комнату:

— Вот здесь будете жить. Располагайтесь. А я закончу урок.

Оставшись один, Калинин задумался. Что ждет его здесь? Справится ли?

Его раздумья прервала Мария.

— Ну как, устроились? Да вы даже чемодан не распаковали? — удивилась она.

— Сижу вот и думаю: вы-то, наверное, уже втянулись в дело, а мне только начинать… — признался Калинин.

Мария рассмеялась.

— Я работаю всего полтора месяца. Веду все четыре класса. Трудно! Вот я и звонила каждый день в роно, чтобы скорее присылали подмогу…

Мария Воронок совсем просто взяла чемодан Сергея, положила на стол, распаковала и начала по-хозяйски наводить порядок в комнате…

Так началась жизнь. Работы было много. По вечерам Калинин составлял конспекты, проверял тетради, до поздней ночи просиживал над пособиями.

В конце учебного года молодые учителя провели школьный вечер. Пришло почти все село. Дети пели, читали стихи, танцевали. Родители говорили о том, как хорошо, что при Советской власти дети могут учиться. Много было сказано слов, благодарных, горячих, искренних, в адрес Марии и Сергея.

На следующий день Сергей и Мария с детьми ходили в лес.

Лес был майский, весенний, зеленый. Ребята бегали, пели, плели венки из одуванчиков. Сергей и Мария весело болтали, строили планы и решили вместе поехать в отпуск. Калинин вдруг почувствовал, что без этой девушки он не сможет больше прожить и дня. Он не спал всю ночь…

Перед отъездом в отпуск Сергей и Мария решили пожениться.

Свадьбу справляли в школьном здании. Все комнаты были полны гостей. Поздравления, пожелания, тосты… По местному обычаю жениха и невесту посадили за стол на мягкую шубу. Пели белорусские песни, танцевали…

После свадьбы было решено побывать у родителей — сначала Сергея, потом Марии. Уложив чемоданы, поехали в районный центр за деньгами и документами. Остановились у Николая Васильевича Воробьева. Его жена, тоже учительница, приветливо приняла молодоженов. Пили чай, вино, много смеялись, шутили. Молодые учителя вспоминали свои первые шаги на новом поприще.

Вечером все вчетвером пошли в кино, смотрели фильм «Военные будни». Вернувшись, спокойно легли спать. Тихонько похрапывал Николай Васильевич, мерно тикали настенные часы. С улицы доносились молодые голоса и смех.

Была суббота 21 июня 1941 года…

В три часа ночи вдруг раздались оглушительные взрывы. Все вокруг рушилось, горело. Обезумевшие женщины с криками выбегали из домов, стонали раненые, умирающие…

Сергей с Марией поспешили в Пески, еще не осознавая до конца случившегося. В селе уже стояли войсковые части, артиллеристы. Сергей нашел знакомого полковника.

— Война?.. — спросил Сергей.

— Да, сейчас выдвигаемся к границе. Все в боевой готовности.

— Что делать?

— Будем отправлять женщин и детей в Минск. Четыре машины пойдут. Приготовьтесь к эвакуации…

Через час Сергей и Мария, захватив чемоданы, на военной автомашине отправились вместе с женами и детьми военнослужащих в тыл. Но как только выехали из села, их нагнал на мотоцикле офицер и сообщил, что около Бельска выброшен немецкий десант. Отъехали километров восемь. Дорога была забита машинами, повозками, людьми — все спешили на восток… Четыре автомашины, с которыми ехали Калинин и Мария, тоже медленно, но упорно продвигались к Минску. Въехали в Беловежскую пущу. Мария прижалась к Сергею, сникла.

— Что творится на свете! Дорогой мой, все равно будем вместе, только вместе, — вдруг проговорила она.

— Будем, Марийка, будем, — успокаивал ее Сергей.

Наступила ночь. Ехали долго. Старались выбраться на шоссе Брест — Кобрин и дальше — на Минск. На рассвете, недалеко от Бреста, встретили два наших танка. Из люка одного из них показался капитан, лицо его было в кровоподтеках.

— Вы куда? — спросил он.

— В Брест.

— Брест занят немцами. Возвращайтесь.

Головная машина быстро развернулась, за ней последовали другие, и колонна поспешила через Беловежскую пущу по просекам к Волковыску. К городу подъехали уже днем. Волковыск горел. Над шоссейной дорогой, запруженной автомашинами, с леденящим душу воем низко проносились «мессершмитты». Гитлеровские летчики с воздуха расстреливали людей и автомашины.

Куда и как ехать? Майор, сопровождавший колонну, принял решение: пробираться окраинами городка к железнодорожному мосту. Через некоторое время машины свернули на опушку леса и там остановились.

Мария ни на шаг не отходила от Сергея. Он гладил ее руки и говорил:

— Нам бы добраться до Минска, там видно будет…

Внезапно началась бомбежка. Люди бросились врассыпную, кто куда. Гитлеровцы на бреющем полете поливали всё вокруг пулеметным огнем. Стонали раненые, кричали дети. Крик этот раздирал душу. Сергей и Мария пытались как-то помочь раненым, но что можно было сделать в этом хаосе? Вдруг в двух шагах от них разорвалась бомба. Сергея оглушило, он потерял сознание. Когда очнулся, понял, что контужен. Но где Мария? Где она? «Марийка!.. Марийка!..» — звал он. Попытался ползти, кричал… Натыкался на убитых, раненых — Марии не было. Сергей снова потерял сознание… Когда пришел в себя, увидел недалеко чудовища с крестами: немецкие танки. Они ползли, ползли все ближе и ближе…

— Нет, сволочи, я найду свою Марийку! — почти вслух проговорил Сергей. — Мария! Марийка!.. — Но никто не отзывался.

…Два дня Сергей пролежал в глубокой воронке. Когда немцы ушли, он обшарил все вокруг. Бесполезно — Марии не нашел.

Почти пять дней шел Сергей по лесу. К нему присоединились еще какие-то люди. Они тоже пробирались на восток, к Минску. Когда подошли к городу, там уже были гитлеровцы. Минск горел. Свернули на дорогу Минск — Слуцк и чудом наткнулись ночью на колонну наших автомашин. Сергей вскочил в одну из них, доехал до города Осиповичи, затем уже на поезде доехал до Гомеля. Здесь находился Центральный комитет комсомола Белоруссии, куда Сергей и пошел. Его направили в войсковую часть, затем зачислили в военное училище, которое эвакуировалось в Саратов.

Через год Калинин закончил училище и был направлен на Южный фронт. В штабе Девятой армии его принял командир. Калинин вкратце рассказал ему свою биографию.

— Значит, нюхал порох-то? Это хорошо! Будешь работать в разведке. Гитлеровцы рвутся в глубь страны, оккупировали Харьков. Сейчас передовая линия фронта проходит по Северскому Донцу. Река небольшая, но ее правый берег высокий. Наши дивизии несколько раз пытались его атаковать, пока безуспешно. Выедете на передовую к реке и оттуда по рации будете сообщать нам обстановку.

Сергей с двумя разведчиками и радиостанцией выехал на машине по направлению к передовой. Остановились в деревне Мартовая. К Донцу стягивались наши войска, чтобы занять исходные позиции, ночью ударить по гитлеровцам и выйти на правый берег реки. Противник заметил укрепления наших войск и начал усиленную бомбежку. На фоне голубого неба ярко вырисовывались «фокке-вульфы» с крестами. Они шли эскадрильями и беспрерывно сбрасывали свой страшный груз. В один миг все смешалось с землей.

Ночью Калинин с разведчиками попытались выйти из деревни. Гитлеровцы открыли артиллерийский огонь. Сергей запросил по рации штаб. Получил приказ: «Отходите!»

Подойдя к селу Красноармейское, разведчики попали в окружение. Когда по радиостанции связались со своими, получили указание оставаться в тылу, действовать по своему усмотрению, держать все время связь со штабом.

Разведчики спрятали в подвале одного крестьянского дома рацию и начали вести постоянное наблюдение за противником. Полученные сведения передавались в штаб. Но через несколько дней связь со штабом прервалась.

Из окна подвала были видны наши грузовики, застрявшие в грязи на дороге. Они никем не охранялись. Ночью, выбравшись из подвала, Сергей и его товарищи бросились к одному из грузовиков. Сергей сел за руль, включил зажигание. Отъехали несколько километров от села. Грузовик все время буксовал, вскоре кончилось горючее, и машина встала. Разведчики бросили ее и ушли.

Почти две недели Сергей со своими помощниками пробирался к линии фронта, но прорваться к своим не удалось. В результате скитаний они оказались в Полесье; там Сергей приступил к организации партизанского отряда.

Все это рассказал мне Калинин, пока мы добирались до Мерлинских хуторов.

Цыгане

…Часа в три ночи мы приблизились к первым домам. Из темноты кто-то нас окликнул:

— Кто?

— Свои!

— Пароль?

Калинин назвал. В темноте двигались едва различимые силуэты.

— Товарищ командир, это вы? — услышали мы спокойный голос.

— Я, Овсянчук, я!

Овсянчук доложил обстановку, и мы, спешившись, прошли к шалашу. В шалаше, в глубокой яме (светомаскировка), горел костер. Вокруг него сидели партизаны.

Вскоре Калинин со своими разведчиками поехал на хутор, где был расположен штаб одного отряда. Я же остался ждать на заставе своих разведчиков из Лунинца.

Начало светать. Вдруг раздался какой-то шум. Все насторожились. Я подал команду принять круговую оборону, а сам с двумя партизанами решил выдвинуться вперед, ближе к партизанам, находящимся в секретах. Едва мы прошли метров двести, встретили группу каких-то людей. В лесу было еще темно, но я понял из обрывков разговора, что часовые кого-то ведут. Окликнул:

— Шараев!

Шараев узнал мой голос.

— Товарищ капитан, ведем каких-то людей. Говорят — цыгане. Не знаем, можно ли их вести к заставе?

— Ведите!

Я вернулся с партизанами на заставу. Там мы разглядели задержанных.

Старшему было лет около шестидесяти, обросший, черный. С ним мужчина помоложе, четыре девушки и пять старых цыганок.

«Кто они? — думал я. — Откуда взялись?»

Вскоре к нам привели еще шесть человек — трех мужчин и трех женщин.

Мы собрали их всех в группу и отвели на ближайший хутор. Разместили в хате. Я стал выяснять, что за люди, откуда.

Больше всех говорил старый цыган, который назвался Абауровым. Сначала глядел исподлобья, недоверчиво. Только когда узнал, что я командир, сообщил, что все они убежали из Кракова. Было их пятнадцать человек — одна семья. Пятеро потерялись в пути. Старый цыган рассказывал и плакал.

Приехал Калинин. Стали вместе слушать этот горестный рассказ.

— Когда гитлеровцы оккупировали Польшу, многие цыгане старались не вникать в их дела, — рассказывал старик. — «Мы должны плясать, петь, веселить народ» — так говорили они. Я думал иначе и с первых же дней оккупации связался с подпольщиками. Вскоре фашисты стали преследовать нас. Поголовно расстреливали цыган и евреев. А как хлеб доставался? Кровью сердце обливалось, когда приходилось выступать перед фашистами и их прихлебателями!.. Гитлеровцы сначала вели себя нахально. Но теперь фашисты чувствуют себя в Польше неважно — как на пороховой бочке сидят… О парадах уже и думать забыли…

Выступая перед немцами, я собирал нужные сведения, сообщал их подпольщикам. Эсэсовцы что-то заподозрили, арестовали меня, моих дочерей и других цыган из нашего хора. Мы ждали: вот-вот расстреляют.

Как-то вечером приходит в тюрьму офицер в сопровождении четырех эсэсовцев, кричит: «Поднимайтесь! Следуйте за нами».

Нас погрузили в грузовики и подвезли к какому-то особняку. В просторном зале, у окна, в большом кресле сидел полковник, как мы потом узнали, по фамилии Штрубе, около него стояли пять офицеров. Они пили коньяк и вино, говорили, что Россия будет через месяц у ног Гитлера… Мы пели, плясали. А что было делать? Откажешься — расстрел!

После нашего выступления полковник Штрубе вызвал по телефону начальника тюрьмы и приказал отвезти нас обратно, а мою дочь Юнку Штрубе пытался оставить у себя, но она дала ему такую пощечину, что он чуть не упал. На нее набросились эсэсовские офицеры. Штрубе велел расстрелять ее. А сам снова бросился к телефону. Но телефон не работал. Юнку связали и потащили в другую комнату… Штрубе поднял пистолет… Вдруг в зал ввалились пять новых эсэсовцев. Штрубе показал на нас унтер-офицеру. Унтер-офицер скомандовал: «Руки вверх! За мной!» Мы подняли руки и только хотели двинуться с места, произошло чудо: пришедшие «эсэсовцы» арестовали самого гитлеровского полковника Штрубе и его офицеров. Оказалось, что это участники Краковского подполья. Вот тогда-то, под покровом ночи, мы и ушли в лес…

На четвертый день к нам в лес подпольщики привели наших детей, — продолжал Абауров. — Когда мы все собрались, решили двигаться на восток, в Советский Союз, где, как нам сообщили подпольщики, организовано большое партизанское движение. Мы рады, что встретились с вами.

Рассказ Абаурова буквально потряс меня.

Старый цыган сообщил нам некоторые сведения о скоплении немецких войск в районе Давид-Городка, что подтверждало донесения наших разведчиков.

Крах операции «Винтер»

…В те дни я получал от своих разведчиков всё новые и новые данные об укрепленных точках, которые гитлеровцы строили в районе Бреста, Пинска, по берегам реки Горынь и около Столина. Все сведения передавал в Центр наш неизменный заслуженный радист Дмитрий Стенько. Но даты наступления гитлеровцев, открывающей операцию «Винтер», у меня не было. Я вынужден был направить опытного разведчика Васильева в Туров, а сам пробрался в Пинск.

Мои связные в городе рассказали мне о некой Любови Федоровне Красик — красивой блондинке, которая сначала работала мастером в городской парикмахерской, а теперь фашисты взяли ее в комендатуру переводчицей, и она довольно часто встречается со Штраусом.

Я стал разыскивать Красик. Первая моя встреча с ней состоялась у ее подруги. Оказалось, что Красик работает в комендатуре по заданию местных подпольщиков.

Люба рассказала мне, что до войны работала в деревне на западной границе учительницей, хотела эвакуироваться, но попала в окружение.

Люба Красик стала моим активным помощником.

Как-то она сообщила, что Штраус готовит ее для засылки в партизанскую зону. Мы быстро составили план действий…

И вот я получаю от Любы сообщение: начало операции «Винтер» назначено на 15 ноября.

Партизаны начали готовиться к решающей схватке с гитлеровцами. Стали маневрировать, избегать ловушек фашистов, уклоняться от мелких стычек. Но нас поджидала неприятность. Расскажу об этом подробнее.

Для большей оперативности и безопасности Калинин решил разбить отряды на отдельные группы. В каждой группе было восемнадцать человек, которым отводился определенный район действия.

Командиром одной из групп был назначен Лонго, пожилой, очень активный партизан. Он тридцать пять лет работал портным в этих местах. Поговаривали, что Лонго выходец не то из Люксембурга, не то из Бельгии, но толком этого никто не знал.

Как бы то ни было, он с первых же дней войны ушел партизанить. Воевал храбро, а его знание здешних мест часто нас выручало. Перед группой Лонго стояла задача: блокировать большую грунтовую дорогу Симоновичи — Туров. Примерно такие же задания получили и другие группы.

В этот день группы разошлись по местам с утра. Вскоре то слева, то справа начали раздаваться взрывы — это партизаны взрывали на дорогах автомашины и танкетки гитлеровцев.

Ежедневно связные докладывали об успехах партизан в штаб бригады, который находился в те дни недалеко от селения Терешковичи. Но от Лонго сведений не было.

Время было напряженное. За последние дни мы потеряли двадцать пять человек убитыми. Людей надо было беречь. Что же случилось с Лонго? Мы ничего не знали о нем и его группе и сильно волновались.

Калинин, Дубов и я сидели в землянке и обсуждали дальнейший план действий партизанских групп. Было это под вечер. В открытую дверь землянки пробивались лучи заходящего солнца, освещая утоптанные ступеньки. Была видна поляна, за которой начинался лес. Поляна выгорела, трава на ней пожухла, свалялась, вытерлась под ногами партизан, а лес стоял красно-золотой, с мощными, еще непоредевшими кронами. Странно выглядело это соседство затоптанной травы и яркого разноцветья леса. Нечто подобное творилось и в наших душах: с одной стороны, нас радовала великолепная погода, красота родной земли, а с другой — не покидало состояние напряженности, предчувствия беды…

Вдруг в дверях землянки, на фоне серо-голубого неба, возникла сухопарая фигура Лонго. Он легко сбежал по ступеням, шагнул ко мне и непринужденно доложил:

— Группой уничтожено сорок гитлеровцев!

Он стоял в своей плоской кепке, морщинки на его удлиненном лице лучились смехом.

Комиссар спросил:

— Почему не слали связных? Почему не взорвали ни одной машины?

Не отвечая на вопросы, Лонго улыбнулся и достал из полевой сумки капсюль от мины.

— Видите? Это уже второй случай.

Капсюль был пустой и сломан пополам. Мы выжидательно смотрели на Лонго.

— Сам никак не пойму, — заговорил он, как бы отвечая на наш безмолвный вопрос. — Заминировали, замаскировали как полагается. Пошли танкетки. Прошли — взрыва нет. Раскопали — капсюль сломан.

Он пожал плечами, удивленно глядя на сломанный пустой капсюль.

— Хорошо, идите! Получите новые боеприпасы, — сурово сказал Калинин.

Лонго вышел. Мы молчали, избегая смотреть друг на друга. У каждого закралось подозрение. В чем дело? Непонятно. Лонго — испытанный боец. Тут что-то не то.

— Надо расследовать! — произнес Дубов.

Все взглянули на оставленный Лонго капсюль. Он был чем-то надрезан посредине, сплюснут и сломан. Поистине редкий случай. Но… всякое ведь бывает.

Вдруг затрещал пулемет. В землянку, запыхавшись, влетел партизан и доложил, что к нашей заставе подошли гитлеровцы.

Мы выскочили на поляну. Калинин на бегу приказал начальнику штаба погрузить обоз и с частью отряда отходить в сторону деревни Тонеж.

Я и группа разведчиков на конях поскакали к заставе, чтобы помочь сдерживать напор гитлеровцев. Не зная нашей численности, фашисты обстреливали нас не только из пулеметов, но и из минометов. Бой длился долго, затем мы начали отходить, и вскоре под покровом ночи нам удалось оторваться от оккупантов и зайти им в тыл.

Когда были выставлены заставы, ко мне подошел Лонго:

— Разрешите выполнять задание?

— Вы получили боеприпасы?

— Нет еще.

— Идите получайте и направляйтесь в свой район.

— Слушаюсь!

Он ушел, а у меня на сердце было как-то тревожно, я не переставал думать о поврежденном капсюле.

Через двадцать минут прискакал связной с заставы. Вскоре в сопровождении партизан подъехали пять всадников в немецкой форме. Один из них подал мне записку от Иванова — командира украинского соединения партизан. В записке говорилось, что в районе Мерлинских хуторов гитлеровцев нет.[6] Это означало, что для нас снова открыт путь на запад и, кроме того, что я свободно встречусь на хуторах с Любой. У нас была такая договоренность.

— Товарищ командир, — обратился ко мне командир группы разведчиков Иванова, — скажите, у вас есть такой — Лонго?

— Откуда вы знаете его?

— Теперь знаем! Это целая история. Его надо немедленно изолировать.

— Почему?

— Едем по лесу на связь с вами, — начал рассказывать командир, — и видим: недалеко от деревни Рубеж, почти у самой дороги, горит костер. Мы остановились. У костра сидят двое молодых парней в гражданском. Так как мы были в немецкой форме, я не опасаясь подошел к ним. И вдруг один из парней говорит: «Мы ждем вас с утра. Лонго должен вот-вот явиться». Я сразу сообразил, в чем дело, и спрашиваю: «Почему его так долго нет?» — «Не знаю, господин офицер… Ждем его здесь. Он должен показать вам, где находится штаб отряда, и снова вернуться сюда». — «Хорошо! Ждите!» Я оставил двух разведчиков (они были тоже в немецкой форме) охранять парней, а с остальными — к вам.

Я бросился к землянке боеприпасов, разведчики за мной. Лонго уже садился на лошадь.

Почуяв недоброе, он оглянулся и, увидев бежавших к нему сбоку двух наших бойцов, стегнул коня. Но партизаны успели подскочить и схватить коня под уздцы. Лонго с перекошенной физиономией наклонился и несколько раз выстрелил в одного из задержавших коня. Тот упал. В это время второй партизан выбил у Лонго пистолет и наставил на него свой. Лонго поднял руки.

Его увели в землянку. Злобно косясь на всех, осунувшийся, потемневший, шел он среди только что веривших ему людей.

Он жил среди них, ел их хлеб и готовил им гибель!

Как выяснилось, Лонго был связан с немецкой разведкой еще с первой мировой войны. Настоящий, матерый шпион.

Вскоре я выехал к Припяти на Мерлинские хутора для встречи с Красик. Люба подтвердила мне точную дату наступления гитлеровцев на партизанскую зону. Кроме того, Люба сказала, что работать ей стало труднее. Не получая от нее нужных сведений о партизанах, гитлеровцы стали относиться к ней с подозрением, а для засылки к нам готовят новых агентов.

В назначенный срок гитлеровцы начали наступление. Два батальона эсэсовцев, вооруженные автоматами и минометами, переправились через Припять и заняли деревню Починок.

Когда стало об этом известно, был выстроен весь личный состав бригады. Калинин отдал боевой приказ: выбить фашистов из Починка. На помощь Калинину пришел Туровский партизанский отряд, которым командовал В. И. Просолов.

К деревне партизаны подошли ночью. С осторожностью, перебежками приблизились к огородам, затаились. Взвилась красная ракета — сигнал атаки. Начался бой. Калинин и комиссар Дубов находились на опушке леса, следили за боем, отдавали необходимые распоряжения.

Партизаны с громким «ура» бросились в атаку. С запада в деревню ворвались конники. Эсэсовцы не ожидали такого мощного удара и в панике поспешно отступили к реке.

По-видимому, гитлеровцы, разрабатывая операцию «Винтер», все же недоучли силы и масштаб партизанского движения в Полесье. Бой в Починках отрезвил гитлеровское командование, оно поняло, что борьба с партизанами потребует от них значительно больших усилий и времени, чем они предполагали.

Операция «Винтер» провалилась.

После этой победы мы, разведчики, чувствовали себя счастливыми. Мы внесли немалый вклад в эту победу.

…Вскоре пошли в наступление войска 1-го Белорусского фронта.

Я получил срочное задание из Центра: разведгруппе продвигаться к Бресту…

Перед отъездом я сидел с Любой Красик в хате и договаривался, как ей действовать дальше. Люба была чем-то взволнована и не так собранна, как всегда.

Вдруг она спросила меня:

— Скажите, пожалуйста, как зовут командира бригады Калинина?

— Сергей, — удивленно ответил я.

— Сергей Петрович?

— Да, Сергей Петрович…

Люба вскрикнула и, побледнев, стала медленно сползать со скамьи.

Я подхватил ее, усадил, дал воды. Ее бледное лицо исказилось, из глаз потекли слезы.

— Извините меня, — с трудом проговорила Люба, — Сергей — мой муж. Я — Мария Воронок…

Новое задание

Через неделю мы уже были в расположении партизанской бригады «Советская Белоруссия», которой командовал Павел Петрович Томилов. До войны он был кадровым командиром, попал в первые дни в окружение, организовал в лесах южнее города Пинска партизанский отряд.

Вскоре отряд вырос в бригаду.

Бригада была боевая, маневренная. Когда гитлеровцы пытались уничтожить партизан, Томилов по запутанным тропинкам и лесным дорогам за одну ночь проезжал с бригадой по двадцати населенным пунктам, затем снова возвращался в свой лагерь. Это была своеобразная тактика. На гитлеровцев она действовала всегда одинаково — наводила панический ужас. Если за одну ночь партизан видели жители сразу двадцати сел, сколько же их было — целая армия?

Летом 1943 года разведчики бригады доложили Томилову, что в селе Оздамичи разместился гарнизон из восьмидесяти эсэсовцев и шестидесяти полицейских. Они обосновались в центре села, вырыли окопы, огородились колючей проволокой и, видимо, считали себя в полной безопасности.

Томилов, разработав план операции, решил уничтожить этот гарнизон.

Ночью партизаны с трех сторон незаметно подошли к селу и открыли внезапный огонь. В первые же минуты боя были взяты в плен более двадцати эсэсовцев и шесть полицейских. Остальные засели в центре села в каменных зданиях и начали отчаянно отстреливаться. Бой длился около полутора часов. Томилов дважды посылал ударную группу на подавление огневых точек, но безуспешно. Тогда он приказал дать три-четыре выстрела из ротного миномета. Из минометов партизаны стреляли в исключительных случаях, так как у них было всего двадцать мин.

Раздался первый выстрел, и мина со свистом понеслась к центру села. Взрыв. Еще один выстрел… И тут гитлеровцы не выдержали и стали поспешно отступать в сторону деревни Ольшаны.

В шести километрах от Оздамич находилась в засаде партизанская застава под командованием комиссара бригады Ивана Андреевича Смотрова. Застава, как и было предусмотрено планом операции, должна была отрезать пути отхода гитлеровцев из Оздамич в сторону Давид-Городка.

На рассвете партизаны заметили, что по грунтовой дороге по направлению к ним движутся немцы и полицейские. Подпустив врагов совсем близко, партизаны открыли огонь. Часть фашистов была уничтожена, остальные бросились в лес. Но тут Смотрову доложили, что на опушке леса показалась новая группа гитлеровцев. Комиссар поднял с левого фланга шестерых партизан и по кустам стал заходить противнику в тыл. Вдруг послышался голос:

— Товарищ, помогите!

Комиссар думал, что помощи просит кто-то из партизан, и бросился на зов. В кювете он увидел лежащего в красноармейской форме человека. Лицо его было в синяках, на губах запеклась кровь, в глазах застыло отчаяние, гимнастерка на груди была в темных пятнах крови.

— Ты кто? Партизан?

— Нет. Я пленный. Немцы хотели меня увезти с собой. Я сидел в Оздамичах в подвале. Они меня истязали. А сейчас, когда вы напали, убежали. Помогите мне, товарищи!..

Смотров быстро снял с ремня флягу с водой, дал ее бойцу и скомандовал:

— Огонь по извергам!

В этом бою были убиты двенадцать эсэсовцев и восемь взяты в плен… Когда бой закончился, Смотров с партизанами подошел к бойцу. Помогли ему встать, положили на повозку. В землянке его осмотрел партизанский доктор. На теле этого человека было шесть ножевых ранений, на груди вырезана звезда.

Документов у бойца не было. Только из его рассказа стало известно, как он попал в Оздамичи.

Фамилия бойца была Малашенко, родом он был из Сумской области. До войны служил на границе. В первые дни войны, как и многие другие, попал в окружение, затем — в плен. Почти два года пробыл в лагере военнопленных в Лунинце. Как-то ночью организовал побег группы красноармейцев. В поисках партизан они недалеко от села Оздамичи нарвались на вражескую засаду. Товарищи погибли в бою, а он был схвачен и брошен в подвал.

Партизаны отнеслись к Малашенко с большим сочувствием. Доктор, делая ему перевязки, говорил:

— Теперь ты, браток, поправишься. Доктор я партизанский, быстро подниму на ноги…

Через две недели Малашенко был «выписан» из партизанского «госпиталя». Он горячо всех благодарил.

После выздоровления он попросился в разведку. Но командование решило зачислить его в бригадный хозвзвод, так как Малашенко еще не окреп.

Хозвзвод часто выезжал на операции вместе с отрядами. Малашенко отличался храбростью, сообразительностью, легким, веселым нравом. Когда партизаны, измученные, возвращались в лагерь после очередной операции, Малашенко прибаутками и остротами поднимал дух своих боевых друзей.

Так прошло три месяца. В середине лета Малашенко был назначен командиром хозвзвода, а позже — командиром разведки. Когда мы прибыли в бригаду «Советская Белоруссия», я, естественно, поинтересовался человеком, который возглавлял в бригаде разведку. Мне подробно рассказали, при каких обстоятельствах Малашенко попал к партизанам. Я посоветовался со своими товарищами из разведгруппы, и мы решили не привлекать пока Малашенко к своей работе: слишком уж извилист был его путь к партизанам. Взяли к себе его заместителя, Андрея Савчука — храброго партизанского разведчика.

«Автомобильные мастерские»

Как-то в одну из январских ночей 1943 года в город Пинск прибыли немецкие разведчики майор Ходзи и капитан Фок. Утром, доложив коменданту города подполковнику СС Рейдлиху о своем прибытии, предъявили ему предписание, в котором было сказано, что им поручается выбрать в окрестностях города Пинска место для размещения специальных автомобильных мастерских, а на самом деле филиала шпионской школы.

На следующий день майор Ходзи и капитан Фок в сопровождении вооруженной охраны объезжали окрестности Пинска в поисках подходящего места для «мастерских».

Они остановились на селе Ставок, что находилось в двенадцати километрах от Пинска.

Для размещения агентов на жительство выбрали села Оснежицы и Шовкуны.

Через неделю ночью в Ставок приехали восемнадцать груженых машин, а в Пинск — специальный поезд. В село было доставлено продовольствие, экипировка и необходимое походное оборудование. Сюда же прибыл начальник школы полковник Дирлевангер и его офицеры. Въезд посторонним лицам в село был запрещен, а на здании бывшей советской школы появилась вывеска: «Специальные автомобильные мастерские».

На третьи сутки, ночью, привезли и учеников.

Вскоре «автомобильные мастерские» приступили к работе. Капитану Фоку было поручено готовить агентов для засылки в расположение советских партизан, а майору Ходзи, который считался асом разведки, — готовить шпионов для заброски в советский тыл.

Под видом партизан

В один из апрельских дней майор Ходзи представил руководству разведки агентов Василия Попенко и Петра Месяца. Они жили вместе в одной крестьянской хате в деревне Оснежицы. Попенко и Месяц были одеты в полицейскую форму: защитного цвета гимнастерка, брюки, сапоги, пилотка.

До войны Василий Попенко жил в Черновицкой области, а Петр Месяц — в Курской. В шпионскую школу их привел один путь. Попенко в первые же дни войны сдался в плен и был полицейским в Воронежской области. Петр Месяц расстреливал советских людей на Смоленщине. Он был преданным слугой шефа полиции в Смоленске. Когда части Советской Армии освобождали эти места, матерым предателям удалось бежать, позже они были направлены гитлеровцами в Ставок.

…21 декабря 1943 года на аэродроме под Пинском появились две легковые машины. В одной из них — майор Ходзи, в другой Попенко и Месяц. На аэродроме их уже ждал «Хейнкель-111».

Агенты с документами брянских партизан поднялись на борт самолета. Каждому из них выдали по пять тысяч рублей, оружие, взрывчатку.

В полночь «хейнкель» взлетел, набрал высоту и взял курс к Новозыбкову.

В те дни линия фронта проходила по реке Сож. Продвижение наших войск приостановилось. Нашему командованию нужно было подтянуть тылы, тщательно разработать операцию по дальнейшему разгрому гитлеровцев.

Линию фронта «хейнкель» перелетел на высоте четырех тысяч метров. В районе Гомеля самолет обстреляли, но ему удалось прорваться и достичь цели. В двадцати восьми километрах от Новозыбкова Месяц и Попенко были заброшены в советский тыл.

Через полчаса «партизаны», одетые в валенки и полушубки, были уже вместе. Они спрятали парашюты и двинулись на железнодорожный переезд. Утром по дороге завернули в село Бокуновка, зашли в одну из хат. Старушка хозяйка, узнав, что они партизаны, затопила печь, сварила картошки и даже угостила самогоном.

Попенко в знак благодарности вынул сто рублей и положил на стол. Старушка, увидев деньги, заохала и недовольно проговорила:

— Вы нас обижаете. Ведь мы с вами были вместе, делили горе и радость. И вот на тебе — деньги платите. Возьмите-ка их обратно, небось они вам нужнее. Мы в своей деревне как-нибудь проживем. А вот вам в городе трудно…

— Спасибо, мамаша, — вставил Месяц. — Наш народ добрый, гостеприимный. А вы были связаны с партизанами?

— Да я не связана была, а поваром в отряде имени Калинина работала.

— А у нас в отряде «Большевик» вам не приходилось бывать?

— Что вы, дорогие! Ведь ваш-то воевал в Клетнянских лесах. А у нас здесь отряд имени Калинина.

Таким образом, агенты выяснили, где действовал отряд «Большевик». А именно это их и интересовало, так как у них были документы «областного военкомата», удостоверяющие, что они партизаны из отряда «Большевик». Переночевав в селе, утром они добрались до переезда Ипуть, а вечером сели в поезд и доехали до Брянска.

Почти сутки агенты провели на вокзале. Здесь было людно, много военных. Предатели стояли в очереди к кассам, прислушивались к разговорам, знакомились с пассажирами. Взяв билеты на киевский поезд, ночью выехали в Дарницу. В Дарнице, на улице Бориспольской, жила тетка Василия Попенко — Ксения Митрофановна. Вот туда-то и направились новоявленные «партизаны».

Василий Попенко до войны только раз был у своей родственницы, затем пошел на фронт, где вскоре «пропал без вести». У тетки не возникло никаких подозрений, когда он объявился и сказал, что был в партизанах. Она приняла его и его спутника, как родная мать.

Почти неделю прогостили «друзья» у гостеприимной Ксении Митрофановны. По утрам они уезжали в Киев, бродили по улицам, наблюдали, как охраняется мост через Днепр, собирали сведения.

Полька на сто два колена

Наша разведгруппа вела активную работу на железной дороге Брест — Гомель. Усилила свои действия и партизанская бригада «Советская Белоруссия». Почти каждый день партизаны наносили гитлеровцам ощутимые удары. Подрывники выходили на железную дорогу на участке Лунинец — Пинск, закладывали мины, пускали под откос эшелоны. Но чаще, чем раньше, напарывались на засады, теряли людей.

Как-то в хату, где жила наша разведгруппа, заглянул Томилов.

— Хочу с тобой, Михаил Петрович, посоветоваться, — обратился он ко мне. — Три дня назад наши подрывники заминировали недалеко от станции Молотковичи железную дорогу и ждали в засаде эшелон с техникой. Он должен был прийти к месту взрыва, как сообщили связные со станции, в восемь часов утра. Но поезда не оказалось. К месту, где была установлена мина, подошли две дрезины с эсэсовцами; они открыли пулеметный огонь по сторонам насыпи. Конечно, нашим ребятам пришлось отойти. Больше того, немцы миноискателем обнаружили мину и извлекли ее. И ведь это не первый случай.

— А кто знал в бригаде об операции? — спросил я.

— Ну, разведчики, штаб, командиры, — ответил Томилов.

— Похоже, кто-то информирует немцев.

— Я уже поручил своему начальнику особого отдела заняться расследованием, но результатов пока нет.

Мы договорились с Томиловым, что и наша группа подключится к расследованию.

Вскоре после нашего разговора Томилов вызвал к себе Андрея Савчука и приказал ему с группой разведчиков и подрывников переправиться ночью через Припять, подойти к полустанку Березовичи и заминировать железную дорогу. В это время Малашенко с другой группой разведчиков был под городом Столином.

Андрей Савчук поднял своих партизан по тревоге, разъяснил задачу и порядок продвижения к месту действия. Партизаны любили Савчука. Он был смелым, смекалистым командиром, всегда пунктуально выполнявшим приказы командования, и заботливым другом. Правда, был он немного вспыльчив, и это раздражало Малашенко. Томилову и комиссару Смотрову Андрей Савчук нравился, и они его всячески поддерживали.

Поздно вечером группа в восемнадцать человек вышла на выполнение боевого задания. Как только рассвело, переправились на бревнах через Припять. Сначала шли лесом, затем проселочными дорогами. Впереди продвигались два разведчика. Они были «глазами и ушами» Савчука. Если что-либо подмечали, сразу же предупреждали об этом командира.

К одиннадцати вечера группа приблизилась к хутору, который находился в трех километрах от железной дороги. Савчук разрешил привал. Он ждал своих разведчиков, которые уже, наверно, были на хуторе.

Как они потом рассказали, все произошло следующим образом.

Когда они подобрались к хуторским огородам, то услышали звуки гармоники. В окнах одной из хат горел свет. Один из разведчиков направился к хате, а другой остался на огороде, чтобы в случае необходимости прикрыть товарища. Около сарая партизан увидел мужчину, нетвердо стоявшего на ногах. Пьяный курил.

Разведчик решительно подошел к нему:

— Разрешите прикурить?

Пьяный от неожиданности громко икнул. Увидев наставленный на него автомат, хотел крикнуть, но не посмел, услышав спокойный приказ:

— Молчать! Хутор окружен партизанами. Идите вперед!

Через несколько минут он уже стоял перед Андреем Савчуком и рассказывал, что делается на хуторе.

— Свадьба у нас! Сын моего кума высватал в соседней деревне девушку. Вот и гуляем свадьбу…

— Полицейские, староста есть?

Мужик недоверчиво смотрел на партизан.

— Полицейские, тебя спрашиваю, есть на хуторе? — уже резко спросил Савчук.

— Есть, есть! Пятеро их. Они тоже в хате, гуляют на свадьбе.

— Шевчук, остаешься с этим человеком, — приказал Андрей. — Остальные за мной!

С шестью разведчиками Савчук перебежками двинулся к хате. Заглянув в окно, Савчук увидел, как четыре полицейских с винтовками на плече кружились в танце. Пятый, с автоматом за спиной, играл на гармонике. Пожилой мужик виртуозно в такт мелодии выбивал дробь на барабане.

— Ковальчук, Шамрай, оставаться здесь! Прикроете нас!

С тремя партизанами Савчук ворвался в хату.

— Сдать оружие! — крикнул он полицейским.

Трое предателей сразу подняли руки. Четвертый схватился было за винтовку, но был в упор сражен выстрелом Савчука. Гармонист выскочил в окно и тут же был схвачен партизанами.

В хате поднялся переполох, раздавались визг, крики.

— Всем оставаться на местах! Хутор окружен! Этих убрать! — указал на полицейских Савчук.

Когда полицейских вывели, в углу около девушки заголосили старухи. Савчук увидел бледное лицо, в широко открытых глазах — страх. Он понял, что девушка ранена, и тут же приказал одному из партизан сделать ей перевязку.

— Ковальчук, ко мне! — крикнул он в окно.

В хату вошел партизан с автоматом.

— Вот что, Гриша: садись-ка и бери в руки гармонь. Ты в этом деле мастак. Свадьба без гармоники — не свадьба. Выручай… — тихо сказал ему Савчук и затем громко провозгласил: — Свадьба продолжается!

Грянула задорная полька, и Савчук пустился в пляс. Но он был единственным танцором. Веселье не клеилось. Настроение у всех стало несколько лучше, когда раненую девушку перенесли в другую комнату. В разговоре с ней Савчук выяснил, что зовут ее Настя, что она из деревни Оснежицы. Парень, с которым она танцевала, служил в Оснежицах в полиции. Часто заходил в их дом, приставал к ней: «Мол, ты была комсомолкой, и твоя жизнь в моих руках. Поэтому выбирай: или смерть, или принимай мои ухаживания — вот и весь сказ!»

Под конец своего рассказа попросила:

— Пожалуйста, заберите меня в партизанский отряд.

— Ладно! Сегодня вечером мы уйдем, дела кой-какие есть, а на обратном пути заберем тебя.

— Спасибо, — улыбнулась девушка.

Было далеко за полночь, когда Савчук сказал:

— Ребята, пора… А молодые-то где?

К Савчуку подошел старик:

— Я — отец молодой. Они, знаете, страшно перепугались… — Старик замялся, окликнул: — Адам! Адам! Выходите!..

Жених и невеста вылезли из-под кровати под дружный смех партизан. Вид у них был далеко не свадебный.

— А жених-то, часом, не полицейский?

— Нет, нет, что вы! — поспешил ответить старик.

— Ну, друзья, — сказал Савчук, подходя к молодым, — война войной, а жизнь жизнью! Желаю вам счастья! Только с полицейскими якшаться не советую. Гриша, смотри в оба! Да чтоб свадьба прошла как положено. А мы — в путь…

Партизаны вышли из хаты. На востоке ярко светила луна, хрустел под ногами первый снежок. Впереди понуро шли полицейские.

— Товарищ командир, — окликнул Савчука один из партизан, — что с ними возиться? В расход их — и все!

— Какой шустрый! Нет, посмотрим, сумеют ли они свою вину искупить.

Партизаны поняли, что командир что-то задумал. Подошли к железной дороге.

— Вот что, друзья ситцевые, — обратился Савчук к полицейским. — Пойдете вместе с нами на железную дорогу, обезоружите патруль и заминируете полотно. Понятно? Но смотрите: малейшее отступление от приказа — пуля в лоб.

В условленном месте партизан встретил связной с железнодорожной станции и сообщил, что через два часа должен проследовать поезд.

Приготовив две мины, партизаны, прячась в кустах, подползли к насыпи.

Минут через двадцать послышались шаги, а затем партизаны увидели силуэты трех идущих людей. Савчук подал знак, и полицейские набросились на гитлеровцев. Раздался выстрел, за ним — еще. Все трое были уничтожены.

— Ну, а теперь на насыпь! — крикнул Савчук.

Когда партизаны подбежали к рельсам, со стороны переезда застрочил пулемет. Вспыхнули и повисли в воздухе ракеты. Стало светло как днем. Нужно было отходить, но Савчук не спешил. Он знал, что гитлеровцы стреляют из окопов и преследовать партизан не будут.

Проверив еще раз, правильно ли поставлены нажимные мины, Савчук отдал приказ отойти и залечь в ста метрах от насыпи. Гитлеровцы еще долго вели беспорядочную стрельбу, потом все стихло. В семь утра подрывники услышали шум приближающегося поезда. Через несколько минут раздался взрыв. Поезд шел на малой скорости, и с рельсов сошли только платформы с песком, вагоны с гитлеровцами повреждены не были. Партизанам пришлось обстрелять эшелон и отойти.

…Вернулся Андрей Савчук со своей группой на хутор только под вечер следующего дня. Увидев командира, партизан-гармонист с трудом проговорил:

— На сто два колена польку играл, товарищ командир! Все довольны.

— Молодец! А как Настя?

— Ничего. Ждет вас.

К Савчуку неуверенно подошел хозяин дома:

— Мы за вас тут беспокоились. Такая пальба была — ух!..

— Фрицам, отец, дали прикурить по всем правилам, — смеясь, проговорил Савчук.

— Так, может, командир, выпьет за счастье молодых? А?

— Выпить так выпить. Эй, ребята! — крикнул Савчук. — Заходи в хату.

Партизаны по одному заходили в хату, выпивали по чарке самогону, поздравляли молодых и выходили на улицу. Пригласили выпить и полицейских. Савчук сказал им:

— Ну, часть своей вины вы сегодня искупили. Пейте — и шагом марш в свой полицейский участок! Там уничтожите начальника полиции и вернетесь через четыре дня сюда на хутор, доложите о выполнении задания. Ясно?

— Ясно, ясно, командир, — обрадованно закивали полицейские.

«Я его знаю!»

Группа Савчука вернулась под вечер в село, где стоял штаб бригады. Савчук отправился на доклад к Малашенко, который жил в доме бригадных разведчиков. Он вошел в хату, поздоровался с партизанами и приготовился докладывать. Малашенко сидел в углу за столом и что-то писал.

— Товарищ командир… — начал Савчук.

— Можете не докладывать. Меня уже информировали о ваших действиях.

Малашенко вскочил, выхватил пистолет и наставил на Савчука.

— Вы арестованы. Взять его! — приказал Малашенко находившимся тут же трем разведчикам.

Савчук не ожидал такого приема, но когда к нему подошел партизан, он спокойно вынул из кобуры пистолет и положил на стол.

— Это приказ комбрига? — спросил он.

— Это мой приказ! Вы отпустили полицейских!

Савчука отправили в хату, отведенную под гауптвахту, и сдали часовому.

Утром, узнав, что Савчук арестован, я поспешил к Малашенко.

— Понимаете, — объяснил он, — отпустил полицейских, спаивал на хуторе партизан и задание не выполнил. Мне кажется, что он с кем-то связан.

— А девушку кто привел сюда?

— Савчук! С полицейскими приехала на свадьбу, отплясывала с ними, из-за этого и пострадала, а он ее притащил сюда, в наш лагерь!

Вечером я навестил Настю, поговорил с ней, разузнал подробности ее появления на хуторе. На следующий день мы проверили факты, которые она мне сообщила. Все подтвердилось.

Я рассказал обо всем этом комбригу Томилову.

— Может, мы ее еще и в разведку возьмем, — добавил я. — Девушка толковая, комсомолка, здешних людей знает… Присмотримся.

— Ну, дело, конечно, хозяйское, — сказал немного удивленным тоном Томилов.

Через три дня Савчука вернули к разведчикам.

— Приказ начальника есть приказ! Заслужил, значит, вот и оказался на гауптвахте, — говорил он.

На шестые сутки вышла из лазарета Настя. Мы поручили ей кашеварить, она с радостью принялась за дело и оказалась отличным поваром.

Настя жила в хате с партизанкой тетей Нюрой. Они сдружились, и часто после похода или в часы отдыха Настя рассказывала тете Нюре о своих родителях, о том, как над ней измывался полицейский, как ее посадили в подвал эсэсовцы. Рассказала она и о своей мечте встретиться после войны с любимым пареньком, который был где-то на фронте.

Как-то Настя вбежала в хату бледная и расстроенная. Тетя Нюра никогда ее такой не видела.

— Что с тобой, Настенька?

— Ой, тетя Нюра, по-моему, это он! Я его знаю!

— Кто «он»? Кого ты знаешь?

— Тетя Нюра, кто этот человек, ну тот, что с разведчиками живет, в коричневом полушубке ходит?

— А… — улыбнулась тетя Нюра, — так это Малашенко. Влюбилась… Ох и храбрец!..

Настя огляделась и, наклонившись к тете Нюре, зашептала:

— Я этого человека видела весной в полиции в нашей деревне Оснежицы.

— Кого?

— Да вот этого, в коричневом полушубке…

— Ты, девонька, что-то попутала.

— Ой нет, тетя Нюра… Полицейский, который надо мной измывался, когда меня выпустили из подвала, привел меня к начальнику полиции, и тот сказал: «Тебя берет на попечение наш работник. Он говорит, что ты выйдешь за него замуж. А то бы тебе несдобровать, комсомолка!» В это время в комнату зашел этот человек, ну что в полушубке теперь… Мы вышли, а полицейский сказал мне, что, мол, какой-то начальник из Берлина прибыл.

— Бог с тобой, Настенька! Не может быть!

— Тетя Нюра, клянусь — он!

— Ты об этом пока никому не говори. А вечером вернется с задания наш капитан, ему и расскажешь, — посоветовала тетя Нюра.

Под вечер мы с радистом Дмитрием Стенько зашли к Насте. Она подробно рассказала, где и когда встречала Малашенко. Мы занялись проверкой, и все, что сказала Настя, подтвердилось.

Никита Малашенко был арестован. Он признался, что летом 1942 года закончил филиал Кельнской шпионской школы, который находился под Варшавой. Настоящая его фамилия Ашарбаев. К партизанам он был направлен гитлеровской разведкой. Он сказал также, что в селе Ставок расположена шпионская школа под вывеской «Специальные автомобильные мастерские».

Вот вам и Настя!

Наша разведгруппа из тридцати человек, в том числе и Настя, перебазировалась в Ивановский район, что западнее Пинска. Мы обосновались недалеко от Днепро-Бугского канала, в густом лесу. Нас интересовала шпионская школа в Ставке.

Насте, нашему связному, ветврачу Тимофею Ашуркевичу и Виктору Ковальчуку было дано задание: добыть «языка» из «автомобильных мастерских».

Родители Насти жили в Оснежицах, недалеко от Ставка, а Тимофей Ашуркевич был местным жителем. Ему ивановский бургомистр разрешил под присмотром полицейских разъезжать по селам и вести свою ветеринарную работу. Виктор Ковальчук, опытный разведчик, был снабжен документами помощника ветеринара.

Разведчики отправились в путь. Нужно было обойти Пинск с западной стороны и подойти к Ставку. Еще перед выходом на задание мы договорились, что сначала разведчики выйдут к реке Ясельда, найдут хутор, где живет Настина тетка, и уже оттуда начнут действовать.

Почти сутки пришлось им вести наблюдение за патрулями, которые охраняли железную дорогу. Две попытки перейти дорогу закончились неудачей: гитлеровцы открывали сильный заградительный огонь. И только глубокой ночью, в восьми километрах от Пинска, разведчикам удалось переползти железнодорожное полотно.

На хутор пришли рано утром, открыто, не таясь: ведь шла бригада ветеринарных работников ивановского бургомистра. Для Насти места эти были хорошо знакомы, и она смело вела разведчиков. Тетка встретила их радушно. Два дня пробыли на хуторе разведчики.

Дядько Тимох — так звали мы Ашуркевича — осмотрел нескольких поросят (они чем-то болели), что весьма укрепило престиж «ветработников».

Настя навестила в Ставке свою одноклассницу Леокадию. В доме подруги жил немецкий лейтенант интендантской службы.

Разговор Настя вела в присутствии лейтенанта. Она попросила свою подругу купить ей где-нибудь туфли. Леокадия пообещала и пригласила Настю остаться в Ставке до вечера и посмотреть интересный фильм.

Настя спросила, в котором часу начало, и вежливо отказалась, сославшись на то, что тетка будет беспокоиться и ей надо вернуться домой до темноты.

Вечером Ковальчук и Ашуркевич отправились за «языком». Они добрались к Ставку к ночи.

Разведчики пересекли поле, прошли перелеском и на берегу небольшого озера, заросшего камышами, на самой окраине залегли. Стояла непроглядная тьма. Только где-то в районе Пинска время от времени вспыхивал прожектор да слышались редкие выстрелы. Разведчики были предупреждены, что въезд в Ставок ночью запрещен и что на окраинах выставлены усиленные заставы. Поэтому они двигались очень осторожно.

Добравшись до дома в конце улицы, они притаились у забора.

Ковальчук шепнул:

— Здесь будем ждать…

Около часа пролежали на месте партизаны, наблюдая за улицей. Сначала мимо прошли солдаты, потом они заметили двух офицеров. Те приближались к разведчикам, освещая фонариками дорогу. «Что делать? Вряд ли нам с ними справиться, — подумал Ковальчук. — Малейшая оплошность — и поднимется весь гарнизон. Нет, нужно подождать».

Но вот снова замелькал луч фонарика. Шел немец с женщиной. Он несколько раз громко повторял одну и ту же фразу. Было ясно, что женщина его не понимает.

Когда идущие поравнялись с разведчиками, Ковальчук, как тигр, набросился на гитлеровца и сбил его с ног. В одно мгновение Ашуркевич заткнул фрицу рот кляпом. Женщина отпрянула в сторону и, видимо поняв, в чем дело, молча пустилась бежать. Минут через пятнадцать в деревне началась перестрелка, поднялся переполох, но разведчики с неудачливым ухажером были уже за озером, а на рассвете добрались до хутора. Только тогда тетка Насти поняла, что за «ветеринаров» приютила она под своей крышей…

Оставаться на хуторе было опасно. Разведчики вместе с пленным покинули гостеприимную хозяйку.

Уже в партизанском лагере лейтенант сообщил, что он австрийский немец, фамилия его Реетц, зовут Макс, что занимается снабжением продуктами и обмундированием «персонала» «Автомобильных мастерских», что на самом деле это филиал шпионской школы, что филиал имеет номер 0205 и был создан по приказу за номером 0374 штаба разведки адмирала Канариса. Школа готовит агентов для заброски на территорию Советского Союза и в партизанские зоны. В начале декабря двух агентов выбросили на парашютах в районе города Новозыбкова с заданием взорвать железнодорожный мост под Киевом. Фамилии агентов Попенко и Месяц. Как ему доверительно сообщил его друг Ходзи, они должны были обосноваться под Киевом в Дарнице у тетки Попенко и совершить диверсию.

В тот день две наши рации работали круглосуточно. Все, что мы узнали, было срочно передано в Центр. А в один из декабрьских вечеров, когда диверсанты Василий Попенко и Петр Месяц уже были готовы к выполнению задания, в доме Ксении Митрофановны Попенко появились работники Комитета государственной безопасности. Диверсанты были обезврежены.

Когда мы узнали об этом, я пришел к Томилову.

— Вот вам и Настя! — сказал я ему, и он весело рассмеялся.

* * *

Работа нашей разведгруппы на юге Белоруссии осенью и зимой 1943–1944 годов во многом способствовала наступлению войск 1-го Белорусского фронта.

Гитлеровцам не пришлось воспользоваться своими укрепленными точками во втором эшелоне обороны. Почти все они были уничтожены нашей артиллерией.

Под Пинском, в штабе 14-й кавалерийской дивизии, мы встретились с генерал-майором Григорием Петровичем Кобловым.

— Здорово вы поработали. От кавалеристов вам, разведчикам, большое спасибо, — сказал нам генерал.

«ГЕРМАНИЯ БУДЕТ СВОБОДНОЙ!»

Неожиданное назначение

В феврале 1944 года фронт приблизился к районам Полесья, с группой военных разведчиков меня срочно вызвали в Москву с отчетом о работе. Мои боевые товарищи, да и я сам, ни на минуту не сомневались в том, что из Москвы нас снова направят во вражеский тыл.

В Москве мы провели неделю в полнейшем спокойствии, жили со всеми удобствами: ванны, души, чистые постели, хорошее питание. Одним словом, комфорт. Но нас тянуло «домой», в леса.

В партизанском штабе меня принял полковник Белов. С Александром Васильевичем, как я уже писал, нам приходилось встречаться не раз. В этом еще молодом, с отличной выправкой офицере мне особенно нравились его оптимизм, его умение заботиться о людях.

Когда я вошел и приготовился доложить по военной форме о своем прибытии, он, улыбаясь, сказал:

— Вольно!

В просторном кабинете висело несколько карт с различными отметками — дужками, зигзагами, кружочками и жирными стрелками, нацеленными на Запад. На территории, еще занятой врагом, преимущественно в лесах, тоже были отметки — партизанские базы.

— Значит, отдыхать больше не хочешь? — спросил меня Белов.

Прищурив глаза и, как мне показалось, посмотрев на меня не без одобрения, он подошел к карте. Указав на лесной массив, Александр Васильевич спросил:

— В этих местах не бывал?

— Нет.

— Это Налибокская пуща, Барановичская область. Вот туда и отправишься со своей группой. Подробности потом. Вызову тебя еще раз. Подожди в приемной.

Из кабинета полковника я вышел довольный и немного взволнованный. В приемной совершенно неожиданно встретился с Галиной Хромушиной, давней моей знакомой. Она была в новеньком обмундировании. Шапка-ушанка делала ее круглое, румяное лицо похожим на мальчишеское. Только мягкий взгляд больших темно-серых глаз и длинные ресницы выдавали в ней девушку. Мы оба были удивлены и обрадованы. Еще бы, не виделись с 1942 года, а главное, никак не ожидали встретиться здесь, в Москве. После обоюдных расспросов Галина сообщила мне, что в партизанский штаб пришла с особым поручением.

— Видишь ли, — доверительно заговорила она, — последние полгода я работаю среди пленных немцев. Хорошие есть парни. Так вот, многие просятся в партизаны. Да, да, не удивляйся, именно в партизаны!.. Национальный комитет «Свободная Германия» решил пойти им навстречу. — Галина показала мне запечатанный пакет, попросила: — Подожди меня здесь, — и прошла в кабинет Белова.

«Немцы, фашисты — и вдруг просятся на службу к советским партизанам», — размышлял я. В первые минуты это никак не укладывалось в голове. Мы привыкли видеть в немцах врагов, нередко до фанатизма преданных Гитлеру, порой трусливых и жалких, но уж во всяком случае не друзей и не сподвижников в нашей великой борьбе.

В приемную то и дело входили офицеры, справлялись о чем-то у адъютанта полковника Белова, а я, присев на диван, ждал Галину.

Незаметно мои мысли приняли совершенно неожиданное направление. Ведь немцы, если они против Гитлера, в рядах партизан могут принести большую пользу. Я мысленно уже разрабатывал различные операции с участием немцев и не заметил, как подошла Галина.

— Все в порядке, просьба удовлетворена, — с радостью сообщила она. — Вместе с ними к партизанам отправляюсь и я. Ну как?

— Куда отправитесь?

— Завтра будет известно.

Не успел я ответить Галине, как меня снова вызвал Белов.

Александр Васильевич стал рассказывать мне о группе антифашистов и под конец сказал:

— Ты и твои орлы вылетите с этой группой. Будете заниматься разведкой. Командиром всей группы назначается Алексей Козлов.

Когда я вышел из кабинета, Галина нетерпеливо ходила по приемной. Она и не подозревала, зачем меня вторично вызвали в кабинет к полковнику, а узнав, в чем дело, просияла. Как-никак мы с ней были старыми боевыми друзьями. Это была необыкновенная девушка, но о ней я расскажу несколько позже.

Через три дня состоялось мое первое знакомство с немецкими товарищами, а теперь — с товарищами по оружию. Заранее оговорюсь: приданные нашей группе немцы, в сущности, никогда не были нашими врагами. Они служили в разных частях, были уверены в провале гитлеровской авантюры и не желали содействовать осуществлению сумасбродных планов фюрера.

Наша встреча проходила в одном из свободных кабинетов партизанского штаба. С московских улиц доносился неумолчный шум большого города. Я всматривался в лица людей, с которыми нам предстояло пройти трудный партизанский путь. Немного смущенные, но честные и открытые. О чем могли мы говорить тогда между собой? Проще всего, конечно, было завязать разговор о войне. Но у нас получилось иначе. Каждый рассказывал что-то о себе, вспоминал семью — родителей, жену, детей. Кстати, они ничего не знали о своих родных и очень горевали.

Весьма охотно поддерживал беседу Феликс Шеффлер — матрос торгового флота, родом из Гамбурга, крепкий, высокий, чуточку сутуловатый. Когда он говорил, то весь приходил в движение, особенно его длинные сильные руки и выразительное лицо с серыми навыкате глазами.

Феликс, впрочем, как и его товарищи, слабо знал русский, но нам всем помогала понимать друг друга Галина, свободно владевшая немецким языком.

«Военная карьера» Феликса закончилась под Ленинградом осенью 1941 года. Тогда пленных было не так уж много, потом их становилось все больше и больше.

Через несколько месяцев Шеффлер произнес первую в своей жизни политическую речь.

Однажды военнопленных собрали на площади и зачитали им документ о зверствах фашистских войск на временно оккупированной ими советской территории. Спросили солдат, что они об этом думают? Пленные молча топтались на месте. Тогда один из немецких антифашистов-эмигрантов, сидевших в президиуме, бросил реплику: «Что молчите? Трусите?»

Бывший матрос не выдержал. Кем-кем, а трусом Феликс никогда не был!

Он вскочил на трибуну и обратился к солдатам с горячей речью.

Тогда Феликса Шеффлера пригласили взглянуть на документы. На столе лежали фотографии замученных людей, приказы, подписанные видными фашистскими военачальниками. Это были подлинники. Феликс побледнел. Ведь фашисты скрывали от своего народа свои черные дела.

Темпераментно рассказывал Карл Ринагель:

— Неладно вышло с переходом на вашу сторону. От гитлеровцев ушел удачно, ночью было дело, а ваши приняли за разведчика и начали допрашивать. Подумали, наверно: заблудился, ну и давай вести разговор на солдатском языке… Потом слышу: «Штаб, штаб!..» Повели, и только в штабе разобрались, что я решил перейти сам, добровольно, на сторону русской армии, чтобы воевать с фашизмом.

Самым молчаливым оказался Герберт Хенчке. Внешне он был совершенно спокоен, но продолжительные паузы и сдвинутые брови выдавали его волнение, чувствовалось, что он хочет сказать что-то очень заветное, но не решается.

Герберт Хенчке был выходцем из семьи профессионального революционера. С юных лет вместе с отцом он принимал участие в работе первичных организаций Коммунистической партии Германии, за что не раз преследовался полицией.

Приход к власти Гитлера ознаменовался кровавым террором против коммунистов. С каждым днем немецким революционерам становилось все труднее и труднее вести работу среди масс. Над каждым из них, особенно над теми, кто еще до фашистского переворота был известен полиции, нависла смертельная опасность. Поэтому еще до начала войны, по предложению руководства Коммунистической партии Германии отец Герберта и он сам покинули пределы гитлеровской Германии и через Чехословакию прибыли в Советский Союз. Здесь-то и раскрылся во всем блеске пропагандистский талант Герберта Хенчке. Он сразу включился в работу Коммунистического интернационала молодежи — секции Коминтерна.

Когда началась Великая Отечественная война, Герберт Хенчке работал на заводе токарем.

Молчавший во время нашей беседы Герберт наконец не выдержал.

— Товарищ капитан, — сдержанно обратился он ко мне, — когда полетим на место?..

Все притихли. Хенчке волновало то же, что и остальных. А ведь мы уже беседовали больше часа.

— Скоро, — односложно ответил я.

Я и сам точно не знал, когда мы должны вылететь. Поэтому поспешил перевести разговор на другую тему. Обратившись к Феликсу Шеффлеру, я спросил:

— В тылу будет трудно, вы будете постоянно рисковать жизнью. Вы думали об этом?

Феликс ответил сразу. Ясно было, что он много размышлял об этом и вопрос для него решен.

— Германия Гитлера — это не моя Германия, — твердо сказал он. — Что ж, еще много прольется немецкой крови. Но она будет пролита за новый, справедливый мир.

Шеффлер умолк.

Понимаю, вопрос был для него тяжелый, но не задать его я, конечно, не мог.

— Помните Испанию тридцать седьмого года, товарищ капитан? — вступил в разговор Хуго Барс, тоже уроженец Гамбурга. — Против генерала Франко вместе с испанцами сражались французы, венгры, немцы, русские… Интернационал!.. Они дрались не только за свободную Испанию, дрались также против сил мировой реакции. В России в гражданскую войну брат убивал брата. Что поделаешь, борьба… Борьба двух миров.

— Но ведь вы можете переждать, пока советские войска не прихлопнут Гитлера, — как бы между прочим сказал я.

Тут снова заговорил Феликс Шеффлер, начал он с шутки, что вообще было ему свойственно:

— В Кельне была одна удивительная красотка; жила в светлице, в театры и рестораны не ходила. Так вот, ждала, ждала эта красотка, кто бы пришел, полюбил да приласкал ее. Но так бедняжка и состарилась, не изведав радости жизни…

Все заулыбались. А Феликс между тем уже серьезным тоном продолжал:

— Нет, в «светлице» новой Германии не высидишь! Помните стихи Гете?

Лишь только тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый час готов за них идти на бой!..

Так, кажется? — взволнованно обратился он к Галине.

— Да, так, Феликс!

Вдруг Хуго Барс взметнул огромный кулак и решительно произнес:

— Гитлер отойдет в вечность. Германия будет свободной!

У Хуго Барса была довольно любопытная биография. Еще в раннем детстве узнал он, что такое революция. Один его родственник в 1921 году вернулся из России, где несколько лет пробыл в плену и был свидетелем революционных бурь. В тридцать лет Хуго вступил в молодежный социал-демократический союз, принимал участие в собраниях и забастовках.

Как-то молодому Барсу предложили вступить в отряд штурмовиков. Хуго наотрез отказался надеть коричневую рубашку, но избежать зеленой формы солдата вермахта ему не удалось. Сапер Барс строил мосты через Вислу, был во Франции, а 22 июня 1941 года оказался на советской границе — ему пришлось налаживать переправу через пограничную речку…

Солдат Хуго Барс видел, как фашисты расстреливали мирных жителей, гнали по дорогам истощенных, оборванных пленных красноармейцев. Видел он и другое — советские люди не смирились с оккупацией.

Однажды Хуго послали узнать, нет ли в соседней деревне партизан. По дороге он был ранен, потерял сознание, а когда очнулся, то перед ним стояли партизаны.

В лагере военнопленных бывший социал-демократ Барс многое передумал.

Эта первая наша беседа была самой длинной, но зато между нами сразу установились добрые, товарищеские отношения, какие складываются у людей, стремящихся к общей благородной цели и хорошо сознающих, что путь к этой цели полон серьезных опасностей. Тут же, в штабе, мы с Галиной познакомили немецких товарищей с партизанами нашей группы.

Прошло еще несколько суток, пока мы готовились к вылету в тыл врага. Прыгали с парашютом, знакомились с техникой партизанской войны, а немецкие товарищи изучали русский язык.

Занимались они старательно, а когда выдавалось свободное время, гуляли по улицам Москвы. И тут не обошлось без приключений.

Однажды Карл, который пошел прогуляться, долго не возвращался. Мы уже начали беспокоиться, когда он наконец появился, смущенный и улыбающийся, в сопровождении старшины милиции. Оказалось, что на улице Кирова Карл заблудился. Чтобы узнать, как пройти на площадь Маяковского, неподалеку от которой мы жили, он обратился к какой-то девушке. Услышав ломаную русскую речь, девушка сразу поняла, что перед ней немец. Она была поражена.

— Как вы сюда попали? — спросила она Карла на немецком языке.

— Заблудил, барышен, — ответил ей Карл по-русски.

— Вы немец? — наступала на него девушка, оглядываясь по сторонам. — Тогда говорите по-немецки, как вы попали в Москву?

— Я — партизан, — гордо ответил Карл, стукнув кулаком себя в грудь. — Я готовлю капут Гитлеру.

— Ах, партизан! — воскликнула девушка.

Вокруг них собрались прохожие. Подошел милиционер…

Так наш партизан очутился в отделении милиции.

Этот случай позабавил нас. Мы начали подтрунивать над Карлом, особенно изобретателен был Феликс. Но и Карл шутил и смеялся вместе со всеми.

Между тем советские войска продолжали продвигаться в том направлении, куда лежал наш путь. Враг был отброшен за реку Сож. Когда мы сидели в нашем доме и высчитывали, сколько осталось километров от этой реки до лесов Налибокской пущи, меня вызвали в штаб.

— Наверно, поедем! — предположил Хенчке.

И точно: в штабе мы получили приказ выехать в Зябровку для последующей переброски к месту назначения. На сборы было дано два часа, но мы управились за какие-нибудь тридцать минут.

В пути я объяснил немецким товарищам, что Зябровка — это небольшой населенный пункт под Гомелем. Вблизи Зябровки находится аэродром, откуда мы полетим к партизанам.

В Зябровке мы провели четыре томительных дня. Был март. Погода стояла изменчивая. Мы жили в двух землянках на окраине аэродрома. Чтобы скоротать время, проверяли оружие, парашюты, укладывали вещи. О необычном населении землянок узнал технический персонал аэродрома, узнали летчики. Они то и дело заглядывали к нам.

Техник-лейтенант Виктор Скобеев — кажется, харьковчанин, — как-то обратившись к Хуго Барсу, самому старшему из немцев, сказал:

— А вот мне все-таки странно, что вы, немцы, идете бить своих соотечественников.

— Ты еще очень молод, — задумчиво ответил Барс. — По правде говоря, нам, конечно, не очень-то это приятно. Мы были бы рады, если бы Гитлер со своей компанией сам догадался уйти с дороги. Но они сами не уйдут, их надо столкнуть. Поэтому каждый здравомыслящий человек, русский это или немец, француз или англичанин, обязан взять в руки оружие.

— Представьте себе, — вмешался Феликс, — если бы в вашей семье кто-то сошел с ума и начал грабить и избивать соседей. Как бы вы поступили: тоже на соседей бросились бы или постарались бы обуздать родича?

— А вы правильно рассуждаете! — восторженно заметил Скобеев.

— Среди немцев многие сейчас так рассуждают, — ответил Барс.

— Чертовски жалко, что вы попали на удочку Гитлера, — сказал Виктор.

— Тут жалость ни при чем, — сказал Хенчке. — Это наша трагедия, а трагедия исключает жалость.

На четвертое утро Карл проснулся раньше всех и вышел из землянки. Вернулся он с радостной вестью: погода хорошая, на небе ни облачка, светит солнце.

— Наши товарищи с аэродрома расчищают взлетные площадки. Просят помочь им.

Предложение Карла встретило единодушную поддержку и в нашей и в соседней землянке.

Но мне пришлось огорчить их.

— Нет, товарищи, никто работать не будет: нам предстоит трудный полет, бессонная ночь. Надо беречь силы. Лучше проверьте еще раз, в порядке ли ваше оружие и снаряжение.

И так бывает…

Я вышел из землянки. Вокруг было ясно и солнечно. Несмотря на то что только вчера бушевали ветры с метелями и снегопадами, весна уже давала себя знать. Солнце поднялось высоко, одаряя щедрым и ласковым теплом. В небе висел непрерывный гул — плыли на запад эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков, проносились истребители. Справа отчетливо слышалась артиллерийская канонада.

— Фронт близко, — сказал подошедший ко мне Феликс. Помолчав, он добавил: — Будь у меня тысяча жизней, не пожалел бы, чтобы прекратить кровопролитие.

— Ничего, Феликс, береги и одну, она еще тебе пригодится.

— Должна пригодиться. Значит, сегодня вылетим?

— Обязательно, если не испортится погода.

Без четверти девять мы направились к самолету. Проводить нас вышли все, кто не был в эти минуты занят срочным делом. Мы сердечно распрощались с гостеприимными хозяевами и под пожелания счастливого пути один за другим поднялись в самолет. Взревели моторы. В 21.00 мы оторвались от земли, и машина, набирая высоту, взяла курс на запад.

Наблюдаю за немецкими товарищами. Лица спокойны, сосредоточенны и чуточку торжественны. Приближаемся к линии фронта. С высоты трех тысяч метров видим вспышки орудийных выстрелов, огоньки осветительных ракет. Нас обстреливают. По опыту знаю, что новички переживают отвратительные минуты. Пересекаем фронт, проходим несколько южнее Минска. Теперь недалеко.

В 23.00 мы у цели. Внизу горят костры. Слышим приказ командира самолета:

— Приготовиться!

И снова я испытываю громадное удовлетворение: ни на одном лице не вижу не то что страха — робости. Ну, а коль люди не теряют присутствия духа, значит, все будет хорошо. Самолет делает левый крен, и мы прыгаем. Первым покидает машину Иван Седов, затем Дмитрий Стенько, Хуго Барс, Феликс Шеффлер, Галина, я, замыкающий — Алексей Козлов.

Партизаны рассредоточились по площадке и лесу, чтобы встретить нас, помочь освободиться от парашютов. Они были предупреждены, что вместе с нами летит несколько немецких товарищей.

Переживая, как и все, радость встречи, я, однако, стал проверять, все ли на месте. Карла я увидел целующимся с бородатым, широкоплечим партизаном; Герберт Хенчке что-то рассказывал и громко смеялся; медленно вел речь Хуго Барс; Карл Ринагель тоже беседовал с партизаном примерно своего возраста, насколько это позволял определить слабый отблеск костра. Не было только Шеффлера.

— Где Феликс?

Партизаны сразу же рассыпались по лесу, начали поиски. Вскоре Феликса нашли. Я направился на звук голосов. Метрах в двухстах от поляны, в лесу, увидел группу партизан, затем услышал стон.

— Ничего, браток, и так бывает, — различил я густой баритон Феди Дановича, одного из партизанских командиров. — Придется потерпеть.

«Значит, с Феликсом что-то случилось, — мелькнуло в голове, — вот беда-то».

Феликс сильно ушиб ногу. Партизанский доктор уже оказывал ему первую помощь, кто-то светил ему карманным фонариком.

— Вот не повезло, — сетовал Шеффлер. — Ничего не успел сделать и уже стал балластом. Хорош, нечего сказать!..

— Не расстраивайся, браток, еще наверстаешь свое, — продолжал успокаивать его Данович. — Доктор у нас способный, быстро отремонтирует.

Но Феликс не мог успокоиться.

Шеффлера перевязали, положили на носилки, поставили их на розвальни, и мы проводили неудачливого парашютиста до партизанского лазарета.

Ночь стояла теплая. Командир Чкаловской бригады Михаил Грибанов и комиссар Иван Казак довезли нас до своей землянки.

В землянке было тепло. Лампа, сделанная из гильзы снаряда, тускло освещала помещение. Пахло хвоей.

Комиссар рассказал о последних операциях бригады: о взорванных эшелонах с боеприпасами и железнодорожном мосте, о перерезанной связи между Молодечно и Барановичами, о том, как удалось уничтожить роту эсэсовцев.

Нас накормили ужином, а ночью мы снова отправились в путь, к центральному лагерю, где находился первый секретарь Барановичского подпольного обкома партии, командир соединения барановичских партизан Василий Ефимович Чернышев, по кличке «Платон». Это имя хорошо было известно гитлеровцам, приходившим в ужас при одном его упоминании.

Сытые, бойкие кони быстро пробежали двадцать пять километров, и вскоре мы остановились в густом сосняке на склоне холма. Здесь размещался штаб соединения.

В землянке нас встретил подтянутый энергичный генерал с золотыми погонами и Звездой Героя Советского Союза. Это и был «Платон». Мы познакомились, и он тут же приказал проводить нас в свободную землянку.

— О делах потолкуем завтра, отдыхайте, — сказал он.

Наступило утро, первое наше утро в партизанском лагере Налибокской пущи. Феликсу оно принесло страдания от невозможности действовать. Карлу, Хуго и Герберту — надежды немедленно получить боевое задание.

— Я не могу не одобрить вашего решения бороться против нашего общего врага — нацизма, — сказал Платон немецким товарищам, — но мне хотелось бы знать, что вы намерены делать — взрывать, ходить в засады, разведку?..

— Мы хотим быть в одном строю с партизанами, там, где опасно, — за всех ответил Хуго.

— Хорошо, — согласился Платон, — пошлю я вас, скажем, в село разгромить комендатуру. Не сомневаюсь, вы выполните задание, но двое из вас погибнут. Спрашивается, велика ли польза от этого?

Галина, которая сидела тут же, переводила, немецкие товарищи внимательно слушали.

— Думаю, что нет, — продолжал командир. — Сейчас немецкие солдаты начинают догадываться, что фюрер их крепко надул. Так вот, я считаю, что стрелять вам надо не пулями, а листовками. Разъясняйте своим соотечественникам пагубность нацистской политики, сумасбродные цели войны, разъясняйте, кому выгодна война, наконец, призывайте переходить на нашу сторону. Хорошо наладить пропаганду — важная, ответственная задача. Кстати, недавно мы захватили немецкую передвижную типографию. Да и вы, я знаю, привезли свою. Есть где печатать листовки… Итак, товарищи, располагайтесь в двух землянках и немедленно приступайте к делу. Листовки и воззвания — на вашей ответственности, товарищ Дина.[7] Ну, а разведчик Пашуков знает, что делать, — улыбнувшись, добавил Платон.

— Есть приступать к делу! — четко ответила Дина.

Хуго, Герберт и Карл занялись оборудованием типографии. Им помогал партизан Михаил Дубко, до войны работавший наборщиком. К счастью, детали станка, шрифты — все оказалось в полном порядке, и потребовалось всего два дня, чтобы полностью наладить походную типографию. За работой друзья весело шутили, Карл даже сочинил стихи, которые в русском переводе звучат примерно так:

Ты для Германии, Гитлер, позор,

Проклятье тебе, презренная тля!

Тебе, изувер, — петля!

Начали выпуск листовок. В них разоблачались сумасбродные планы Гитлера, печатались воззвания к солдатам.

Первый поход

Когда листовки были отпечатаны, сложены в небольшие пачки, мы собрались, чтобы обсудить вопрос, каким образом мы распространим их среди немецких солдат. Легче всего, конечно, это было бы сделать при помощи самолета, но, во-первых, самолета у нас нет; во-вторых, в частях, несущих гарнизонную службу, этот способ распространения довольно сомнителен. Значит, надо самим проникать в гарнизоны, налаживать связи и действовать с помощью немецких солдат. Только так можно широко развернуть пропаганду. Подобный путь очень опасен, но зато он самый верный и надежный. Каждый из нашей группы был готов проникнуть в любой гарнизон, но на первый раз решено было послать в Барановичи Феликса. Ногу ему подлечили, хотя он еще прихрамывал.

К походу Феликс готовился тщательно. Мы снабдили его планом города, и он старательно изучил каждую улицу. Много ценного рассказали ему партизаны, жители Барановичей.

Сообща разработали маршрут. Идти было решено левее поселка Любча, мимо города Новогрудка к озеру Свитязь, а оттуда лесом на Барановичи. Это был самый безопасный путь, на нем настаивал и сопровождавший Феликса Дмитрий Стенько. Он должен был привести Феликса к нашему партизанскому связному, который жил на окраине Барановичей, и ждать его там, пока Шеффлер не выполнит задания.

Рано утром 18 марта Феликс и Стенько явились в штаб, готовые двинуться в путь. Феликс был спокоен, словно шел на приятную прогулку и ему ничего не угрожало. Платон осведомился о его самочувствии.

— Чувствую себя отлично, товарищ генерал, — сдержанно ответил Феликс. — Хочу просить вас: дайте мне одну-две гранаты. Попадусь, так живьем не сдамся!

Меня сильно взволновали эти слова, произнесенные просто, буднично. У Феликса был пистолет, но не помешают и гранаты, и он их тотчас получил. Одет Феликс был в свою фельдфебельскую форму, выглядел заправским солдатом фюрера. Когда все было готово и вся группа собралась, чтобы проводить двух смельчаков в город, Феликс подошел ко мне, протянул небольшой сверток и сказал:

— Товарищ капитан, тут письма из дома, фотографии жены и детей. Если погибну, прошу вас: наступит мир, перешлите жене, напишите, что честно служил новой Германии…

Я принял сверток.

— Будем надеяться, все кончится благополучно. Главное, будь осторожен, без надобности не рискуй, — напутствовал я его.

Мы крепко обнялись. Феликс попрощался со своими соотечественниками, и партизаны направились в путь.

Было тепло, но ветрено. Лес шумел.

…Вернулись Феликс и Дмитрий через четыре дня. С ними была надежная охрана — два вооруженных немецких солдата, которых Феликс сагитировал перейти на сторону партизан. Сначала они держались настороженно, с опаской поглядывая на Феликса и других немецких товарищей, как бы спрашивая: «Нет ли тут подвоха?» Но, видя искреннее радушие хозяев, успокоились, разговорились, на лицах появились улыбки. Да, здесь им ничто не угрожало.

Мы ни о чем не расспрашивали Феликса: пусть выспится, а потом доложит. То, что трудное поручение он выполнил успешно, я уже понял по его лицу, да и его первые слова, произнесенные по возвращении в лагерь: «Все в порядке, товарищ командир!» — говорили о том же.

Отдохнув, Феликс подробно рассказал нам о всех происшествиях, случившихся по дороге и в самих Барановичах.

До Новогрудка дошли спокойно, никого даже не повстречали. Но когда обходили этот небольшой городишко, на одной из дорог, которую им пришлось пересечь, к ним привязался мужчина лет сорока в хорошем пальто с каракулевым воротником. Незнакомец часто дышал, сытое его лицо было покрыто капельками пота. Видно, спешил человек. С Феликсом он заговорил по-немецки, тот оборвал его, сказал:

— Говорите по-русски.

Незнакомец покосился на Стенько, но, услышав от фельдфебеля, что это его приятель, продолжал:

— В домике лесника второй день скрывается коммунистический бандит. Очень хорошо, что я вас встретил. Если сейчас же нагрянем к леснику, то наверняка поймаем его. Комендатура в центре города, и я потеряю не менее двух часов, пока сообщу об этом. Он может ускользнуть…

— Ну что же, веди к леснику, — решительно сказал Дмитрий и сделал знак Феликсу следовать за ним.

«Пора бы прихлопнуть подлеца. Обстановка самая подходящая: вечереет да и от дороги отошли достаточно», — подумал Стенько и уже взялся было за пистолет, как вдруг заметил, что в правой руке Феликса что-то блеснуло — он набросился на предателя.

— Ловко сработано! — восхищенно сказал Дмитрий.

Около озера Свитязь, на хуторе, остановились на отдых у знакомого крестьянина. Тот удивился, увидев Дмитрия с немецким фельдфебелем, и первые минуты не знал, как себя вести, о чем говорить. Но сообразив, что это, верно, переодетый партизан, успокоился и приказал хозяйке накормить гостей.

— А что, Макарыч, напугал тебя мой товарищ? — садясь за стол, спросил Стенько. — Ведь Феликс и правда немец.

— Да ну! — снова удивился Макарыч.

— Правда, правда, — подтвердил Феликс на ломаном русском языке.

Макарыч понял, что его не разыгрывают.

— Да как же так? Немец и вдруг наш партизан?

Феликс улыбнулся:

— Фашисты — ваши враги и мои враги. Враги всех честных людей.

— Верно, — солидно подтвердил Макарыч, поглядывая маленькими глазками на необычного партизана и пощипывая окладистую серебристую бороду. Помолчав, Макарыч добавил: — Я так рассуждаю: коль уж и немцы идут до нас партизанить, Гитлеру скоро будет конец…

Легли спать, наказав Макарычу чуть свет разбудить…

В Барановичи Феликс и Стенько пришли на другой день вечером. С квартиры связного Феликс отправился прямо в город.

Феликс шел по улице города будто хозяин, присматривая места, где лучше всего расклеить листовки. Барановичи для этого были не очень подходящим городом: дома небольшие, огороженные палисадниками, сплошных заборов и больших зданий мало, да и то только в центре, где беспрестанно снуют солдаты. Однако к рассвету Феликс блестяще выполнил свое дело: листовки висели всюду; особенно много их было расклеено в центре и на привокзальной площади.

Немецкие власти всполошились. В одиннадцать часов утра, когда Феликс появился на вокзале, он услышал по радио важное сообщение. Злым, угрожающим голосом фашистский диктор на немецком, а потом на русском языке передавал, что в город проник русский партизан, переодетый в немецкую форму, и расклеил по всему городу листовки. Тот, кто задержит русского партизана, получит крупную награду — пять тысяч немецких марок. Это сообщение в течение дня передавалось шесть раз.

Между тем виновник переполоха действовал в это время на вокзале и привокзальной площади — в местах наибольшего скопления немецких солдат. Общительный, знающий толк в хорошей шутке, он быстро заводил знакомства, расспрашивал о настроении воинов Третьей империи, узнавал, из каких они частей, куда едут. При удобном случае вручал собеседникам листовки… и даже увел с собой двух солдат.

Новички-немцы скоро освоились в нашем лагере и часто благодарили Феликса.

— Ты открыл нам глаза, Феликс, — говорили они. — Мы прозрели. Попроси разрешения у командира, пусть пошлет нас в Барановичи, мы приведем своих товарищей.

— Не торопитесь, — отвечал Феликс.

Я тогда еще не знал, какие отчаянные планы зрели в его голове.

Через день после возвращения Феликса мы снарядили в дорогу Карла. Ему предстояло совершить не менее трудное путешествие в Молодечно. Риск для Карла был, пожалуй, даже большим, потому что за последние две недели наши партизаны почти во всех крупных населенных пунктах вокруг Молодечно сильно потрепали немецкие гарнизоны, уничтожили многих сельских старост и полицаев.

Карл вернулся на пятые сутки. Ему удалось проникнуть в казармы гарнизона и с помощью вновь обретенных друзей положить листовки под подушки солдат. Листовки появились даже в комендатуре и в самом управлении гестапо.

Командир соединения Платон поблагодарил немецких товарищей за смелые действия. С тех пор листовки и воззвания распространялись регулярно, а партизаны все чаще и чаще приводили в лагерь перешедших на нашу сторону немецких солдат.

Регулировщик

В июне 1944 года началась операция «Багратион»,[8] разведчики не раз приносили данные о том, что немцы эвакуируют из близлежащих городов различные гражданские учреждения. В это время партизаны взрывали мосты, железные дороги, пускали под откос эшелоны с боеприпасами, нападали на вражеские гарнизоны, уничтожали технику.

Наша группа готовила очередную листовку. Погода стояла отличная, и мы расположились около землянки. Лес давно оделся в зеленый наряд, пели птицы, пахло цветами и смолой. Хенчке, Шеффлер и Барс писали текст листовки, а Карл возился со станком. Надо сказать, что, несмотря на успехи Советской Армии, в настроении наших немецких друзей нет-нет да и проскальзывала глубокая грусть. Я понимал ее причины: гибли сотни, тысячи соотечественников, а во имя чего? И, может быть, Карл чаще обычного стал балагурить именно оттого, что ему тяжело было от сознания, что он не может сложить оружие. Вот и теперь он завел очередной рассказ о своих любовных похождениях.

Послышался смех, но не такой дружный, как хотелось бы Карлу. Хуго заметил:

— У тебя, Карл, всё шуточки на уме.

— Ничего. Никто не скажет: Карл не способен на серьезное. Правда, товарищ капитан? — обратился он ко мне, явно намекая на удачные операции по распространению листовок.

— Все хорошо, Карл, — ответил я.

— Кто поверит в наши листовки, останется жив, — добавил Феликс.

Подошли Козлов и Галина. Они только что вернулись из штаба. Были получены важные сообщения: немцы эвакуируют тыл. Феликс даже подскочил на месте, глаза его заблестели.

— Товарищ командир, — обратился он к Козлову, — разрешите завтра пойти на задание? Приведу целый полк солдат.

В последние дни я замечал, что Феликс стал молчалив и задумчив; иногда подходил к карте и старательно изучал ее, водя пальцем по дорогам. Своих мыслей он никому не высказывал, считая, вероятно, что еще не подошло время.

— Слушаю, — сказал Козлов.

— Я об этом долго думал, — ответил Феликс. — Возьму на себя роль регулировщика и буду направлять проходящие части прямо к партизанам.

— А ведь это мысль! — воскликнул Герберт Хенчке. — Войсковые части разбиты, солдаты пали духом, они вконец измучены. Это — мысль!

Козлову да и всем нам пришлось по душе предложение Феликса. Почему бы не попытаться? Мы тут же согласовали план Феликса с начальником штаба соединения и сообща разработали детали задуманной операции. Было решено, что Феликс выедет на шоссе и установит свой пост на перекрестке дорог Мир — Несвиж и Минск — Барановичи. Сопровождать его будет вся наша группа и два партизанских отряда, которые останутся в засаде. Мало ли что может случиться: вдруг немцы нападут на Феликса?.. Было решено также, что механизированные части регулировщик задерживать не станет.

Когда мы уточнили все самые мелкие подробности, я направился к Платону, чтобы доложить о наших замыслах. Платон одобрил план, дал ценные советы.

На следующий день к вечеру подготовка была закончена, а в одиннадцать часов наша группа уже достигла перекрестка. Два отряда замаскировались в кустах, недалеко от дороги, а Феликс занял пост регулировщика. Его фигура четко вырисовывалась на фоне темного неба.

О чем в эти томительные часы ожидания думал Феликс? Может быть, о доме, о своих близких, а может быть, о том, что вот он, немец, ждет своих соотечественников, чтобы указать им путь, который спасет их от неминуемой гибели.

Около двух часов ночи послышался треск мотоциклов. Их тусклые маскировочные огни быстро приближались к перекрестку. Еще минута — и Феликс жезлом остановил их. Затем о чем-то поговорил с мотоциклистами, и те стремительно помчались дальше. Потом Феликс рассказывал нам, что мотоциклисты были очень довольны, встретив регулировщика. Еще через полчаса мы услышали поступь кованых сапог, а некоторое время спустя — немецкую речь. Приближалась пехота.

Когда к перекрестку подошла походная застава, Феликс поднял руку и представился.

— Регулировщик такой-то! Где командир?

— Командир сзади, с полком. Майор…

Вскоре подошел и сам командир. Полк, в котором осталось не более 400 солдат, остановился. Феликс четко отдал честь, доложил обстановку.

— Путь перерезан крупными силами противника, — слегка волнуясь, проговорил он, — указание командования — следовать в обход вот по этой дороге…

— Проклятье! — выругался майор.

Среди немцев послышались тревожные возгласы: «Рус партизан! Рус партизан!..»

Немцы свернули на проселочную дорогу и направились в зону, единственными хозяевами которой были партизаны. Наши отряды продвигались параллельно немецкому полку, ничем не выдавая своего соседства. Когда полк углубился в лес километра на два, впереди колонны появился Феликс. Он поднял руку и громко проговорил:

— Дорогие соотечественники, друзья! Прошу выслушать меня спокойно, без паники. Я пришел к вам для того, чтобы спасти вас от неминуемой гибели, я хочу сохранить ваши жизни для ваших отцов и матерей, для жен и детей, для нашего народа, обманутого Гитлером…

Опешивший вначале майор схватился за пистолет, но был остановлен своими же солдатами.

— Расстреляю! — закричал майор, но, увидев, что к регулировщику подошли в немецкой форме Карл, Хуго и Герберт, умолк.

А Феликс продолжал свою речь:

— Вы видите, друзья, все мы настоящие немцы. Но мы не хотим проливать кровь за фюрера и потому перешли на сторону советских партизан. Гитлер принес несчастье многим народам, в том числе и нашему народу, он покрыл позором Германию. Вот я спрашиваю вас: зачем сопротивляться? Не лучше ли сложить оружие и тем самым ускорить падение гитлеровской диктатуры?

— Где мы находимся? — спросил кто-то из солдат.

— Вы находитесь в безопасном месте, — вместо Феликса пояснил Хуго. — Находитесь у партизан, и я, бывший солдат, гарантирую вам полную неприкосновенность.

— Да, друзья, вам ничто не угрожает, — подтвердил Феликс, — складывайте оружие!

В это время из укрытия вышли партизанские отряды. Солдаты было всполошились, но, убедившись, что «страшные русские» настроены миролюбиво, успокоились, начали складывать автоматы, гранаты, ручные пулеметы. Тут же Хуго, Карл и остальные немецкие антифашисты начали раздавать солдатам листовки.

Без единой капли крови сдалось 400 человек. Гитлеровское командование вынуждено было зачеркнуть в своих документах почти целую армейскую часть. Весть о сдаче полка дошла до Платона. Он тотчас же вызвал хозяйственников и приказал накормить солдат и найти место для лагеря.

Тотчас же в этом лагере был создан комитет, который возглавили Феликс и Хуго. А через несколько дней «население» лагеря стало быстро увеличиваться.

В начале лета после теплых майских дождей в Налибокской пуще поднялась густая трава и распустилось столько цветов, что территория лагеря казалась застланной ярчайшим ковром.

В тот день, когда на очередную операцию по распространению листовок должен был отправиться Хуго Барс, в нашей землянке выступали чтецы-декламаторы. Сперва выступил Карл Ринагель, довольно хорошо читавший стихи Гейне. Потом его место занял высокий, красивый партизан с густой темной шевелюрой. Он отчетливо и выразительно декламировал:

Достаточно познал я этот свет,

А в мир другой для нас дороги нет.

Слепец, кто гордо носится с мечтами,

Кто ищет равных нам за облаками!

Стань твердо здесь — и вкруг следи за всем:

Для мудрого и этот мир не нем.

Что пользы в вечность воспарять мечтою!

Что знаем мы, то можно взять рукою,

И так мудрец весь век свой проведет.

Грозитесь, духи! Он себе пойдет,

Пойдет вперед, средь счастья и мученья,

Не проводя в довольстве ни мгновенья!

Это был один из монологов Фауста. Читал его партизанский разведчик Анатолий Кузьмич Мягких.[9] Когда он умолк, Феликс подошел к Анатолию Кузьмичу и, положив на плечо ему свою огромную руку, с чувством сказал:

— Великолепно! Великолепно!

А через два часа Хенчке и Барс, нагрузившись листовками, в сопровождении разведчиков отправились в Койданово (так немцы называли город Дзержинск) и Воложин. Я тоже участвовал в этой операции.

В пути мы остановились на опушке леса, недалеко от небольшого хутора.

Решили на хуторе подождать наступления темноты, но едва мы приблизились к дому, раздались выстрелы и над нашими головами засвистели пули.

— Ложись! — крикнул я.

Рядом со мной упал Феликс Шеффлер. У него с головы сбило автоматной очередью фуражку.

— Два сантиметра пониже, и — капут, — рассматривая фуражку, взволнованно проговорил он. — Глупая была бы смерть.

Подполз Анатолий Мягких.

— Товарищ капитан, — обратился он ко мне, — предлагаю по одному пробраться к дому и оттуда бить подлецов.

Мое минутное молчание он, видимо, принял за согласие и стремительно пополз.

— Назад, Анатолий, нельзя!

В самом деле, а если гитлеровцев или полицаев много, они сразу же окружат дом. «Продолжать перестрелку до наступления темноты, а потом отойти в лес», — думал я. И тут произошло непредвиденное. Шеффлер, одетый в форму лейтенанта гитлеровской армии, встал во весь рост и на немецком языке гневно закричал:

— В кого стреляете, сволочи? Прекратите огонь!

Поднялись Хуго и Карл. Они тоже были в немецкой форме.

Стрельба на минуту прекратилась. Но все мы сильно волновались за судьбу наших немецких товарищей. Вдруг фашисты не поверят, что перед ними какое-то гитлеровское подразделение, тоже выслеживающее партизан?

— Кто командир? — сурово окликнул Шеффлер. — Ко мне!..

И вот из-за кустов поднялась одна, потом другая, третья… фигуры, и мы поняли, что это не немцы, а полицаи. Их было не менее двадцати.

— Огонь! — подал я команду.

Полицаи растерялись, а нам только этого и надо было. Четко заработали автоматы.

— Ур-ра!.. — громовым голосом закричал Анатолий Мягких. Стреляя, он первым побежал вперед.

Полицаи припустились бежать. Мы видели, как поспешно они удирали. И все же нам удалось многих уничтожить.

Когда все стихло, мы поблагодарили Шеффлера за находчивость и смелость. Он вытянулся, взял под козырек и с гордостью отчеканил:

— Спасибо вам, друзья!

Инспектор фюрера

В конце июня 1944 года наша группа разведчиков, в которую входил и Хуго Барс, перебазировалась в лагерь партизанского кавалерийского отряда, которым командовал Дмитрий Денисенко. Вместе с нами сюда приехал и командир разведки Столбцовского соединения партизан Михаил Новицкий. Надо было направить Хуго в Любчу на разведку полицейского гарнизона.

— Пробраться в местечко очень трудно, — говорил Новицкий. — С северной стороны Любчи протекает Неман. С южной и западной — поле. Есть сравнительно удобный подход — с востока, через графское имение, примыкающее к местечку, но там заставы гитлеровцев. Сделаем так: наши ребята переправят Хуго через Неман в пяти километрах выше по реке, а оттуда он сам пойдет.

Хуго надел лейтенантский мундир и, посмотрев в осколок зеркала, рассмеялся:

— Настоящий инспектор, от самого фюрера!

— Может, и не от фюрера, но из Барановичского управления полиции, это точно, — вставил Денисенко.

Переправа прошла удачно. Барс сначала пробирался вдоль берега, прячась в кустах, затем повернул на запад к графскому имению. К Любче он подошел в двенадцать часов ночи. Обогнув восточную часть местечка, Барс вышел на узкоколейную железную дорогу, связывавшую Любчу с городом Новогрудком. В пути его обогнал маленький паровоз, тянувший несколько вагонов.

В небольшом тесном помещении вокзала сидели несколько оборванных, обросших крестьян. Когда Барс вошел, они встали.

— Где начальник? — спросил он на немецком языке.

— Не понимаю, паночек, — ответил крестьянин.

В это время открылась дверь, и в помещение вбежал сухощавый человек.

— Я буду начальник станции, господин офицер, — с трудом подбирая немецкие слова, произнес он.

— Что ж не встречаете?

— У нас нет связи, господин офицер. Вот я услыхал ваш разговор и прибежал.

— Фамилия?

— Полицейский Адамчик.

— Пройдемте в ваш кабинет.

— Кабинета у меня нет, но есть постовая комната, господин начальник, — угодливо сообщил он.

В грязной узкой комнатушке Адамчик рассказал Барсу, где находится полицейский участок, где располагаются немцы. Барс сказал:

— Вы поведете меня к начальнику полиции. Я инспектор из Барановичей.

— С удовольствием, господин офицер, — услужливо согласился полицейский, — наш начальник любит принимать гостей.

Они вышли во двор. Адамчик повесил на плечо винтовку и повел Барса сначала огородами, а затем улицей к центру местечка.

— Почему в домах темно? — спросил Барс.

— Приказ, господин офицер!

— Что, до сих пор еще тревожат партизаны?

— Тревожат, господин офицер!

Около длинного деревянного дома их окликнул часовой:

— Кто идет?

Адамчик назвал свою фамилию и пароль.

— Со мной еще господин инспектор из Барановичей, лейтенант Дитрих. Нам нужно к начальству.

— Да, да, — подтвердил Барс по-немецки.

Сверкнул луч фонаря, и часовой, убедившись, что это Адамчик и с ним действительно офицер, услужливо проговорил:

— Проходите! Начальника нет, есть его заместитель.

В длинном коридоре тускло горела керосиновая лампа, в пирамидах стояли винтовки и автоматы.

Услышав шаги, из боковой комнаты выбежал заместитель начальника полиции, он на ходу поправил кобуру, выпрямился и, пристукнув каблуками, представился:

— Старший полицейский Бабенко! Чем могу быть полезен, господин лейтенант?

— Почему около станции не выставлена застава? — сердито спросил Барс.

— Одну минуточку, господин лейтенант, я вызову переводчика. Зусель, ко мне! — крикнул он.

К ним подошел старичок. Барс повторил вопрос.

— Заставы, господин лейтенант, у нас выставлены на берегу реки и на западной окраине, — пояснил Бабенко. — Южная сторона более безопасна, и там ходят патрули. Мы действуем согласно инструкции командира отряда СС.

В кабинете Барс посмотрел списки полицейских, поинтересовался несением службы.

— Скажите Бабенко, — обратился он к переводчику, — чтобы он выделил пятнадцать полицейских. Они будут сопровождать меня до Кореличей. По дороге, в ближайшей деревне, нужно будет организовать подводы. Понятно?

Старик перевел и тут же сообщил, что все будет сделано.

…Еще в лагере мы договорились с Барсом, что возвращаться он будет в назначенное время. Если с полицейскими или эсэсовцами, то по дороге Любча — Кореличи, если же один, то старой дорогой, по берегу реки.

К рассвету группа партизан Сердюка была уже у дороги, ведущей в Кореличи. Из-за поворота показались повозки. Сердюк передал по цепочке команду:

— Приготовиться!

На передней повозке ехал Барс с двумя полицейскими. Он дал знак остановиться.

— Что будем делать, господин лейтенант? — спросил Бабенко через полицейского, знавшего немецкий язык.

— Проведем проверку, займемся небольшой тренировкой, разъясним задачу. Постройте полицейских!

— Хорошо, господин лейтенант! Станови-и-ись!

Полицейские быстро выстроились, и Барс скомандовал:

— Сложить оружие на повозки!

Бабенко подозрительно посмотрел на Барса, но серьезное лицо Барса успокоило его, и он побрел к повозке.

— Становись! — крикнул Барс.

В этот миг из кустов выскочили партизаны. Полицейские без единого выстрела были взяты и доставлены в лагерь.

Наша «Дина»

Обстановка в начале лета 1944 года была сложная. Гитлеровское командование ежедневно посылало в Налибокскую пущу всё новые и новые карательные экспедиции. Фашисты прочесывали леса, устраивали на опушках засады, вели бои с партизанами.

Конец июня выдался дождливым. Пришлось из легких шалашей перебираться в землянки. Галина бережно переносила в землянку свои «сокровища» — сигнальные листы воззваний и листовок. Все они лежали в партизанской торбе в дальнем углу шалаша, где спала Галина. Когда мы разложили свои вещи в землянках, она подошла ко мне очень расстроенная и сказала:

— Подмокли почти все листовки. Ничего нельзя прочесть. Я их хранила для отчета перед партийными органами. Прямо беда!

Я стал ее успокаивать, ведь в тылу врага, да еще в подобной обстановке, и не такое может случиться. Но Дина никак не могла успокоиться.

Мы все очень любили и уважали нашу Дину. Ей было двадцать три года, когда началась война. Родом она была донской казачкой. Комсомольская юность ее прошла в Москве: она была студенткой Московского института истории, философии и литературы. Немецкий язык знала с детства. Сочетание отваги и настойчивости с высокой культурой делали ее облик запоминающимся.

Помню такой эпизод.

Мы с Галиной и группой разведчиков выехали под город Воложин для встречи Карла Ринагеля, ушедшего с листовками в гитлеровский гарнизон. Мы пробирались через топкое болото. Лошади то и дело проваливались по брюхо в трясину, и мы передвигались с большим трудом. Галина, как и все, была по пояс в грязи. Левой рукой она крепко вцепилась в луку самодельного партизанского седла, а правой управляла лошадью.

Наконец мы миновали болото и двинулись по лесной тропинке. Впереди, метрах в трехстах от нас, ехали два разведчика — на случай, если бы гитлеровцы вздумали прочесать лес. Показалась речушка Ислочь, а слева вдали — деревня Бакшты.

На опушке я подал команду остановиться и решил подождать разведчиков, которые должны были доложить обстановку на переправе. Ко мне подъехала Галина и поинтересовалась: почему мы остановились.

Я объяснил ей, что мост через реку может охраняться, поэтому нам нужно дождаться разведчиков.

Один из партизан, Петр Минин, услышав наш разговор, быстро соскочил с коня, приставил к сосне автомат и, сняв сапог, стал выжимать портянку.

— Пользуйтесь, братцы, передышкой, — улыбаясь, проговорил Минин. — А то впереди, глядишь, и топать придется.

Примеру Петра последовала Галина.

Вдруг слева раздались выстрелы, треск пулеметных очередей.

— За мной! — крикнул я.

В один миг партизаны вскочили на коней. К моему великому удивлению, Галина тоже оказалась на коне с автоматом в руках. Позже она мне призналась, что левый сапог надела прямо на босую ногу, без портянки.

Вернувшиеся разведчики доложили, что мост охраняется усиленной заставой гитлеровцев. Пришлось свернуть в поисках брода через реку.

Почти десять километров мы снова тащились по болоту, пока, наконец, не оказались в том месте на берегу, где глубина реки, как доложили разведчики, была чуть больше метра. Но как только мы переправились на противоположный берег, гитлеровцы открыли сильный пулеметный огонь. Значит, мы попали в ловушку. Отступать было некуда. Сзади — река. Нужно было вступать в бой.

Мы залегли и открыли ответный огонь. В первые же минуты была убита лошадь Минина. Остальных лошадей пришлось срочно отвести в лес. Галина находилась недалеко от меня. Я видел, как она сосредоточенно вела огонь из автомата. В глазах ее был ужас, волосы сползали на глаза и мешали ей, но она левой рукой отбрасывала их и продолжала стрелять.

— Обходи слева! — крикнул я.

Петр Минин и Анатолий Мягких продвинулись по берегу в сторону гитлеровцев и внезапно открыли огонь с тыла. Гитлеровские вояки не выдержали, дрогнули и стали отходить. Преследовать их мы не стали, нам нельзя было терять время.

Когда мы нашли в лесу лошадей и стали приводить в порядок автоматы, Галина подошла ко мне:

— Знаете, капитан, а все-таки их нужно было преследовать!

Лицо Галины было забрызгано грязью, гимнастерка порвана, руки в ссадинах, глаза горели.

— А Карла мы должны встретить или нет?

Галина смущенно улыбнулась.

— Понятно! Ну вот я и приняла боевое партизанское крещение! — Это она сказала не то мне, не то себе самой.

— Вы молодцом! На уровне! — отозвался я и, посмотрев ей в глаза, понял, что получить одобрение в этот момент было для нее очень важно.

Военные разведчики

Вскоре в нашей группе появились новые помощники из перебежчиков: Отто Мейер из Вестфалии, сын крестьянина, и Эрих Карвинский из Восточной Пруссии. Они хотели побывать в немецких гарнизонах, и мы начали их готовить к предстоящей работе.

А пока на очередное задание вышли Феликс и Хуго. Их проводили до условного места разведчики партизанской бригады, я и Галина.

С условленного рубежа мы с Галиной вернулись обратно, а Феликс, Хуго и сопровождавшие их разведчики пошли дальше. Они заходили в небольшие деревушки, читали жителям фронтовые сводки, переданные Совинформбюро. По пути в Дзержинск остановились ночевать в деревне Туряково. После ужина обсудили план предстоящей операции. Утром Феликс и Хуго должны были отправиться в Дзержинск, чтобы установить связь с немецкими солдатами.

Встали они рано и пошли через лес. На полянах еще висел туман. Только часа через три вышли на дорогу.

Их сопровождал разведчик Петр Шугай. Когда до Дзержинска осталось три километра, Феликс и Хуго надели немецкую форму, а их партизанскую одежду Петр положил в свой мешок.

На окраине Дзержинска наши друзья благополучно прошли контрольный пост.

В городе Хуго и Феликс узнали, где размещалась летная часть, где были бараки строительной роты, механизированный автобатальон.

В поисках связного, местного жителя Хомичковского, друзья дошли до базара. Оказалось, что несколько недель назад Хомичковского и его семью переселили на другую квартиру, а в школе, где они раньше жили, разместился немецкий лазарет. С большим трудом удалось узнать новый адрес. Дома была дочь связного Зина, которая, увидев «гитлеровцев», отказалась вступать с ними в переговоры. Случайно Хуго и Феликс увидели в голенище ее сапога нашу листовку и достали из своих рюкзаков несколько пачек точно таких же. Только тогда Зина поверила им, но была очень огорчена своей оплошностью.

Три ночи провели антифашисты в семье Хомичковского. Днем расхаживали по городу, заговаривали с немецкими солдатами, побывали в солдатском клубе, в кино.

Большинство солдат было сыто войной по горло: «Скорее бы она кончилась!» Друзья встретили нескольких гамбуржцев, недавно вернувшихся из отпуска. Они рассказали о расстрелах антифашистов в Гамбурге…

Надо было распространить листовки. В кино их удалось разбросать, когда погас свет. В клубе и в других местах сделать это было гораздо труднее.

Ночью в доме Хомичковского Хуго и Феликс поочередно стояли на часах, чтобы их не захватили врасплох. Однажды после полуночи с улицы донеслось гудение моторов и стук кованых сапог.

Хуго разбудил Феликса. Они услышали слова команды и как затем солдаты, разбившись на группы, стали расходиться в разные стороны. Снова загудели моторы.

— Наверное, облава, — забеспокоилась жена Хомичковского. — Что будет, если вас найдут? Ведь немецким солдатам нельзя ночевать у гражданских лиц.

Но все обошлось благополучно.

На следующее утро хозяйка узнала, что ночью из Минска приезжала специальная команда СД и обыскала многие дома в Дзержинске. Искали листовки и каких-то двух немецких солдат.

Это послужило для Хуго и Феликса сигналом тревоги.

В полдень по старой дороге наши друзья направились к месту встречи, где их ждали партизаны. Они сообщили нам много важных сведений: в Дзержинске находится около трех тысяч немецких солдат; на западной и южной окраинах города сооружены оборонительные линии с пулеметными гнездами и стрелковыми окопами.

Обо всем этом мы радировали в Центр.

«Хорошо, что ты пришел!»

Летом 1944 года наши войска пошли в наступление. Фронт приближался к месту действий барановичских партизан.

Как-то мы получили донесение, что в лесу скрывается группа немецких солдат. Посоветовались и решили направить для переговоров с ними Хуго. Группа партизан залегла у дороги, чтобы выручить его в случае неудачи.

По свежей вырубке Хуго направился к опушке, которая находилась метрах в полутораста от места, где остались партизаны. В лесу стояла полная тишина. И лишь когда Хуго подошел к опушке, послышался оклик:

— Хальт!

Хуго остановился.

— Кто ты? — последовал вопрос.

— Немец.

— Подойди ближе!

Хуго дошел до первых деревьев и увидел немецких солдат, лежавших на земле. Некоторые встали.

— Какие новости ты нам несешь? — сердито спросил унтер-офицер, подойдя к Хуго.

— Хорошие новости. Вам нужно сдаваться.

Солдаты обступили его.

— Ты сам у партизан? — спросил его унтер-офицер.

— Да.

— А что будет с нами, если мы сдадимся?

— Вас отправят в лагерь для военнопленных.

Тем временем солдат, окружавших Хуго, становилось все больше и больше.

— А если мы не сдадимся?

— Вас просто-напросто уничтожат.

— А много в этой местности партизан?

— Много, тысяч пятьдесят.

— Откуда ты знаешь? — не унимался унтер-офицер.

— Я здесь уже несколько месяцев вместе с группой немецких антифашистов, — ответил Хуго.

Достав листовки, он начал раздавать их солдатам. Унтер-офицер и солдаты стали их внимательно читать. Затем унтер-офицер нерешительно спросил:

— Что будем делать?

— Кончать воевать, — откликнулся кто-то.

— Правильно, — поддержало его несколько голосов.

— Есть у вас раненые? — спросил Хуго.

— Есть, но они могут идти, — ответил унтер-офицер.

— Можешь ты гарантировать, что нас не расстреляют? — раздался голос из толпы.

— Могу, — ответил Хуго.

— Сколько теперь в России пленных немцев? — тихо спросил у Хуго стоящий рядом солдат.

— Точно не скажу, но думаю, что около миллиона.

— Кто этому, друг, поверит, — вздохнул солдат.

— Вы можете сами убедиться в этом.

Унтер-офицер тем временем принял решение.

— Кто за то, чтобы кончать воевать? — крикнул он.

Несколько рук нерешительно поднялись вверх.

— Может, еще попытаемся пробиться? — раздался неуверенный голос.

Его не поддержали. Унтер-офицер подошел к Хуго:

— Скажи, что мы должны делать?

— Идти со мной на дорогу, там сложить оружие, и партизаны доставят вас в лагерь для военнопленных.

Сорок три человека пошли вслед за Хуго через вырубку к дороге. У каждого в руке была листовка. Партизаны встали и молча наблюдали, как немецкие солдаты складывали на обочине оружие.

Когда они подходили к лагерю, раскинувшемуся на большой лесной поляне, там раздавали хлеб. На каждые десять человек выдавали большую круглую буханку испеченного в партизанской пекарне хлеба. Несколько солдат из новоприбывших подошли к Хуго:

— Хорошо, что ты пришел к нам. Если бы не ты — мы, конечно, продолжали бы бесполезное сопротивление и многим из нас уже не нужен был бы хлеб…

«АХ, МОЙ СЭРДЭЧНЫ ДРУЖЕ!»

Встреча в Налибовской пуще

Однажды я сидел в землянке у генерала Платона и информировал его о предстоящей работе нашей группы. В конце беседы я спросил Василия Ефимовича, не может ли он связать меня с поручиком Павловичем?

— Вам о нем сообщили из Москвы?

— Да, но я с ним знаком еще с лета прошлого года, когда он был в Полесье.

— Старые друзья, значит? Ну что ж! Увидитесь.

На следующий день я встретился с Михаилом Павловичем. Мы расцеловались и крепко сжимали друг друга в долгом объятии. Михаил все приговаривал:

— Ах, мой сэрдэчны друже! Ах, мой сэрдэчны друже!..

И мы стали вспоминать наши встречи.

…В начале лета 1943 года я с группой разведчиков находился под Мозырем. Мы тогда усиленно собирали сведения об оккупантах. Проверенные данные передавали в Центр, сообщали, в каких направлениях немцы перебрасывают живую силу и технику, где сооружают укрепленные точки второй линии обороны, но главное, как используют приток Днепра — большую, широкую реку Припять.

Днем и ночью разведчики уходили на задания, возвращались, как правило, с важными сведениями. И вот однажды разведчик Николай Янковец рассказал, что на железнодорожную станцию Козинки, что в шести километрах от Мозыря, прибыло большое соединение словацких солдат. Их расквартировали вместе с гитлеровцами.

Я радировал в Москву и вскоре получил приказ: пристально наблюдать за словацкими подразделениями. Дело в том, что фашисты силой отправляли словаков на нашу территорию. Они неохотно выполняли приказы гитлеровцев и при первом удобном случае переходили на сторону советских партизан.

Получив приказ, мы с группой разведчиков разместились в лесу в трех километрах от Козинок. Обнаружили и передали в Центр, что, помимо словацких подразделений, ближе к Мозырю располагается и большая группа гитлеровцев из зондеркоманды. Они верховодят в городе, устраивают облавы, вешают и расстреливают людей, молодежь угоняют в Германию. Кроме того, нам стало известно, что гитлеровское командование намерено перебросить войска по реке Припяти.

Чтобы проверить все эти данные, мы с Николаем ночью подошли к реке и на плоту переправились через Припять, недалеко от пристани Пхов, где должны были встретиться с нашим связным — дедом Ахремчиком. Он работал на пристани бакенщиком. Денис Ахремчик старик был неприметный, но смекалистый. Лицо его заросло от ушей до носа густой щетиной, из которой высверкивали хитрые глазки.

У Ахремчика два сына, офицеры, были где-то на фронте, ни от одного из них он не имел весточки и очень горевал. Но когда мы встречались с дедом, он всегда как-то подтягивался, лицо его принимало добродушное выражение. Внешне он был спокоен, никогда не спешил с выводами, говорил больше глазами. И если дед утвердительно моргнул — значит, все в порядке: можно смело делать свое дело. Жил он на окраине в приземистой хатке. Ночью было удобно заходить к нему, так сказать, без посторонних глаз. Пароль встречи с дедом или его доверенными был таким: «Есть на свете только бог».

Когда мы, с большим трудом переправившись через реку, поднялись на обрывистый берег, наткнулись на какого-то незнакомца. Он ловил сетью рыбу и так перепугался, что когда его спросили, есть ли в Пхове гитлеровцы, задрожал и проговорил:

— Есть на свете только бог.

— А при чем тут бог? Спрашиваем: есть ли гитлеровцы?

— Да как вам сказать… Тут много всякого люду.

— Так есть на свете только бог? — повторил я обусловленный с дедом Ахремчиком пароль.

Он ответил:

— Есть, есть бог… А вы не за рыбкой приехали?

Отзыва не было. Неожиданный вопрос заставил нас насторожиться.

— А кто здесь рыбку продает? — задаю встречный вопрос.

— Да мы с дедом Ахремчиком. К нам сегодня должны были прийти покупатели за рыбой.

— Кто должен прийти?

— Покупатели…

…Когда мы встретились с Ахремчиком, то все стало ясно: дед специально послал этого человека на берег реки, чтобы он встретил нас.

Ахремчик сообщил, что на пристань прибыло четыре машины со словаками и немцами. Они несут охрану причалов и в Пхов никого не пропускают. Сообщил дед и о том, что он познакомился дня три назад с очень добрым словацким офицером — поручиком Павловичем, который сказал, что сюда, в район Мозыря, гитлеровское командование должно перебросить по Днепру и Припяти целую эсэсовскую часть.

Я попросил деда устроить свидание с Павловичем. Ахремчик, помолчав, сказал:

— Отважусь… Но только бы не нарваться на фрицев.

Дед вышел из хаты. С ним — Николай. Вначале я спокойно сидел в доме, но потом не выдержал: вышел на улицу и, приготовив автомат, стал ждать.

Минут через пятнадцать я увидел три приближающихся силуэта.

Вскоре передо мной предстал высокого роста, чернявый, подтянутый поручик в кожаном пальто.

— Михаил Михайлович Павлович, поручик словацкой армии, — четко на русском языке с небольшим акцентом произнес офицер.

— Командир партизанской разведки капитан Пашуков, — представился я.

Когда мы познакомились, вошли в хату и сели за стол, Ахремчик вопросительно посмотрел на меня и, поняв, что разговор будет конфиденциальным, вышел в сени.

Михаил Павлович оказался человеком общительным. Из разговора с ним я понял, что он, как и многие его однополчане, давно хотел встретиться с советскими партизанами и предложить им возможную помощь.

О себе он сказал, что командует отдельным автобатальоном. Родился в словацкой деревне Мерошице. Там живут его мать, отец, сестры. Они занимаются виноградарством и садоводством.

Павлович также сообщил мне, что в Козинках находится 2-я словацкая стрелковая дивизия и два полка эсэсовцев.

Встреча наша затянулась до трех часов ночи. Стало светать, мне и Николаю нужно было уходить. Мы договорились с Павловичем, что он будет собирать необходимые нам сведения и передавать их через деда Ахремчика. Я пожал ему руку на прощание и сказал:

— Ну, Михаил Михайлович, до следующей встречи!

Он задержал мою руку:

— Вы знаете, товарищ Пашуков, мне бы хотелось с группой своих солдат немедленно перейти к вам и действовать вместе с вами.

Я сочувственно ответил, что понимаю его желание, но помочь осуществить его не могу.

— Вы, дорогой товарищ Павлович, нам окажете большую помощь, если останетесь среди гитлеровцев. Делайте вид, что вы верно служите им, чтобы на вас не пало подозрение о наших связях.

В течение июля я двенадцать раз встречался с Михаилом Павловичем. Однажды он сообщил мне, что на баржах из Киева по Припяти в Пхов прибудет карательный отряд эсэсовцев. Благодаря Павловичу мы точно установили, какое вооружение у прибывшего отряда карателей, сколько у них танкеток, пушек, пулеметов, с какой целью отряд перебрасывается на пристань Пхов. Цель была все та же — разгром полесских партизан. А как я уже рассказывал, в этом районе партизан было немало, здесь действовали Лельчицкая, Ельская, Мозырская бригады, бригада «Советская Белоруссия», Туровский отряд и другие. Они наносили ощутимые удары по гитлеровцам. Поэтому фашисты решили блокировать все заприпятское Полесье, загнать партизан в Пинские болота и единым махом уничтожить.

Павлович с тридцатью словацкими солдатами и три эсэсовских офицера с двадцатью рядовыми получили задание подготовить причалы к приему барж с карателями.

Обо всем этом я подробно информировал Москву, и Центр очень заинтересовался поручиком Михаилом Павловичем.

«Гороховое пюре»

А дальше события развивались так.

Когда караван барж с фашистами стал приближаться к Пхову, в небе неожиданно появилось двенадцать краснозвездных самолетов. Летчики отчетливо видели длинный караван вражеских судов. И какова была наша радость, когда точными бомбовыми ударами были отправлены на дно несколько барж и катер.

А в довершение всего рота партизан Мозырской бригады из засады на берегу реки стала расстреливать барахтающихся в воде эсэсовцев. Около сотни эсэсовцев, как передал Павлович, тогда нашли себе могилу на дне реки.

Когда бы мы ни встречались с Павловичем, мы получали от него очень важные сведения. Он, например, сообщил, что в городе Петрикове 14 июля 1943 года была открыта школа по подготовке шпионов. После окончания школы агентов засылали в партизанскую зону.

Школа шпионов находилась в бывшем здании раймилиции. Партизаны разгромили шпионское гнездо.

В те летние дни среди населения Полесья неожиданно вспыхнул тиф. Вымирали целые семьи. Перед партизанскими командирами и медиками встала серьезная проблема. Была предпринята попытка по возможности изолировать больных. Но это не помогло, зараза продолжала распространяться.

Вопрос: откуда тиф, даже не возникал. Война, грязь, люди прятались в болотах, голодали. И вдруг при очередной встрече Павлович сообщил, что в одной из деревень гитлеровцы ни с того ни с сего стали делать населению какие-то прививки. Говорили — против тифа. Но после прививок семьдесят процентов жителей деревни заболело тифом, многие погибли. Стало очевидно, что каратели прививали населению тиф. Партизаны оповестили об этом близлежащие села и города. Гитлеровцы вынуждены были прекратить зверские опыты.

Однажды Павлович рассказал: гитлеровцы привезли полбаржи банок с красивыми этикетками. На банках было написано: «Гороховое пюре». Эсэсовцы развозили их по лесам, где скрывалось население. Это были мины! Мы срочно сообщили об этом в Москву. Оттуда центральный партизанский штаб послал всем соединениям, бригадам и отрядам радиограммы, в которых сообщал, что если встретятся банки с «гороховым пюре», не трогать их — это мины. Но жертвы все же были. Голодные люди набрасывались на банки и подрывались на минах.

Это было в середине июля 1943 года. Ночью во время одной из условленных встреч мы вели разговор с Михаилом. После передачи очередных сведений о второй линии обороны гитлеровцев по рекам Ствига и Горынь он повторил, что словацкие солдаты не хотят служить гитлеровцам и что он все же очень хотел бы перейти в партизанский отряд, по-настоящему бить фашистов.

— Если надо, — говорил он, — к партизанам перейдет не одна рота словацких солдат. Даже тяжелое оружие будет вывезено.

Я сообщил о просьбе Михаила в Центр. Получил категорический ответ: «Павловича в партизаны не брать. Пусть остается на своем месте».

И он продолжал работать «на своем месте».

Я часто вспоминаю мою последнюю встречу с Михаилом Михайловичем Павловичем в Полесье. Она состоялась недалеко от станции Козинок. Он много рассказывал о Словакии, о том, как мечтал перед войной жениться. Гитлеровцы спутали все его планы. Они напали на Чехословакию, оккупировали ее. А он вскоре получил приказ о направлении его батальона на восток, на территорию Советской России.

— Оказавшись на Украине, затем в Белоруссии, — рассказывал Михаил, — мы не обидели ни одного русского. Ни один словацкий солдат не тронул ребенка, старуху или старика.

Вскоре я получил приказ из Центра: «Павловича подготовить для более глубокой разведки». До этого Михаил действительно думал, что имеет дело только с партизанской разведкой. Но когда узнал, что его сведения поступают к нашему военному командованию, очень возгордился. Подобрали ему кличку — «Гром». Она соответствовала и его внешнему облику и работе, которую он выполнял.

Я сказал ему, что о разведчике «Гром» будет сообщено всем командирам и комиссарам партизанских бригад и отрядов, а также подпольным организациям. Для работы я передал ему немецкие марки и американские доллары. Договорились о пароле для встреч, если он будет в Словакии, в Польше или в Белоруссии. На этом мы расстались.

В августе его автобатальон был переброшен в Молодечно. Вскоре он сообщил, какие части дислоцируются в городе, как работает и охраняется железнодорожный узел, сказал о том, что недалеко от города расположен концлагерь советских военнопленных — их гитлеровцы выгоняют на строительство аэродрома в районе деревни Хожево, и что туда же перебросили для работы словаков. Под конец встречи Михаил Михайлович сообщил, что он готовит побег к партизанам группы советских военнопленных, человек в тридцать. (Этот побег был осуществлен. 20 августа группа военнопленных и словаков уничтожила на рассвете гитлеровских часовых и ушла в лес, в расположение Барановичского соединения партизан.)

Но самой важной новостью из сообщенных Громом были сведения о том, что аэродром «Хожево» готовится для приема самолетов «фокке-вульф», снабженных новыми усовершенствованными ускорителями, которые позволяют сокращать разбег самолета.

Вскоре на связь к Павловичу пришел его старый знакомый Василий Соус. Гром сообщил, что в четырех километрах от станции Красное есть запретная зона. Там гитлеровцы устроили полигон для испытания новых пушек. «Мы растаскивали по полю тягачами советские танки, — говорил Павлович, — и гитлеровцы стреляли по ним с разных расстояний, испытывая их броню».

Услышав эти новости, генерал Платон через Соуса попросил Павловича попытаться раздобыть документы об этих испытаниях. Вскоре Павлович передал партизанам бумаги, в которых говорилось о новых пушках.

В конце августа Василий Ефимович подготовил операцию по уходу Павловича с солдатами его части в партизаны. Он направил группу партизан в засаду у станции Красное. Выехал Павлович из поселка на грузовой машине со своими солдатами и направился прямо в партизанскую зону. Гитлеровцы всполошились, устроили погоню, но нарвались на партизанскую засаду.

Год спустя…

И вот теперь, год спустя, мы стоим в землянке Платона и обнимаемся.

— Ах, мой сэрдэчны друже! Ах, мой сэрдэчны друже! — приговаривает Павлович, а я все жму и жму его руку. Ну что ж! Теперь мы будем работать бок о бок.

…В начале июня 1944 года мы с Михаилом Павловичем и другими разведчиками выехали под Молодечно для встречи с Василием Соусом. В районе станции Красное при попытке перейти шоссейную дорогу Минск — Вильнюс нас обстреляли гитлеровцы. Пришлось залечь на опушке леса и ждать темноты. И вдруг, со стороны Минска, показались две легковые машины. Они мчались на большой скорости. Я хотел было пропустить их, но изменил свое решение и приказал обстрелять их.

Машины всё ближе и ближе. Наконец, когда они поравнялись с нами, а нас было пять человек, разведчики по моему знаку приготовились к бою. Взмах руки — и раздались резкие автоматные очереди. Первая машина рванулась вправо и свалилась в кювет. Вторая закрутилась на месте и перевернулась вверх колесами. Мы подползли к машинам и с трудом открыли дверцы. В первой находились два эсэсовских офицера и какой-то тип за рулем в гражданской одежде, во второй — четыре эсэсовца. Все они были убиты. Обыскали машины и нашли большое количество марок и документов.

Михаил Павлович прекрасно владел немецким языком. Было установлено, что в машине, которая следовала из Минска в Вильнюс, находились два эсэсовских офицера, сопровождавшие специалиста концерна «Фарбениндустри» некоего доктора Тигена.

В Минске, в концлагере «Тростянец», этот господин с группой специалистов выполнял особо секретное задание. Что же это за задание? Захваченные нами документы ответа на это не дали. Но мы обнаружили важное письмо на имя полковника Майзеля — начальника тыла 16-й гитлеровской армии, дислоцировавшейся в Вильнюсе.

Помню, с каким вниманием вчитывался Михаил Павлович в строки этого письма. В нем предписывалось, чтобы доктор Тиген по окончании своей миссии вернулся к 28 мая 1944 года в Берлин для доклада о результатах работы его группы в концлагере «Тростянец». Поэтому полковник Майзель должен был направить с доктором Тигеном в Берлин все документы, связанные с работой этой группы.

Я сообщил в Центр о засаде, о документах, захваченных в машине, и попросил разрешить послать в Вильнюс за документами доктора Тигена разведчика Грома — Михаила Михайловича Павловича.

Через два часа я получил из Москвы положительный ответ. Когда я сообщил об этом Павловичу, он крепко обнял меня:

— О друже, ты угадал все мои мысли!

Главная задача Павловича состояла в том, чтобы раздобыть в штабе тыла немецкой армии материалы, связанные с работой группы специалистов во главе с доктором Тигеном. И эти документы Павлович нам доставил.

В документах были описаны опыты, которые проводили на узниках фашистские «врачи-исследователи».

Об этих опытах говорил на Нюрнбергском процессе фашистский генерал медицинской службы Хиппке.

Позднее об этих экспериментах один из узников концлагеря Михайловский рассказывал:

— К моей спине прикрепили провода, затем заставили облачиться в летный комбинезон и меховые сапоги.

На шею мне надели автомобильную камеру, подсоединили провода к приборам и бросили меня в лохань с водой. Мне сразу же стало очень холодно, я дрожал всем телом. Я сказал людям, стоявшим у лохани, что не смогу долго выдержать такой холод, но они засмеялись и ответили, что это продлится недолго. Я старался не потерять сознание приблизительно в течение полутора часов. За это время температура у меня начала падать, сначала медленно, затем быстрее (я понял это из реплик врачей): вначале у меня было 36,6, затем температура постепенно снизилась до 33, наконец до 30 градусов. Я впал в полубессознательное состояние. Каждые 15 минут у меня брали кровь из уха. Мне протянули сигарету, но курить мне совсем не хотелось. Все же санитар всунул сигарету мне в рот и потребовал, чтобы я затянулся. Я выкурил ее наполовину. Мне дали немного спиртного, затем чашку подогретого рома. Ноги совсем одеревенели, руки тоже, дыхание стало прерывистым. Я чувствовал, что умираю, и снова стал просить, чтобы меня вынули из воды. Тогда доктор дал мне несколько капель какой-то сладковатой жидкости. Я потерял сознание. Когда я пришел в себя, был вечер. Я лежал на носилках, укрытый одеялами; сверху были синие лампы. Я сказал, что голоден. Лагерный врач приказал, чтобы мне принесли поесть.

Долгое время я чувствовал себя очень плохо: сердце работало с перебоями, болела голова, частые судороги сводили ноги.

Восемьдесят заключенных периодически сменяли друг друга в лохани; видимо, всех их анестезировали, когда страдания становились невыносимыми, ведь «подопытный материал» надо было сохранить до конца опыта.

После возвращения Павловича из Вильнюса в партизанскую бригаду мы жили в одной землянке. Можно сказать, ели из одной миски и пили из одной кружки.

Нам предстояло расставание. Центр повторил приказ о направлении Грома для дальнейшей работы в Словакию. Тщательно готовили документы на Павловича. Михаил пристально изучал свой будущий маршрут. А он был длинным. Павлович сначала должен был попасть в Брест, оттуда в Варшаву, а уже из Варшавы — в Прагу. В Праге он должен был найти своих знакомых и развернуть работу. Затем, перебравшись в Словакию, принять наших советских военных разведчиков и оказать им необходимую помощь.

Перед расставанием мы долго сидели с Михаилом на косогоре. Сосны вокруг нас источали резкий смолистый запах. Михаил Павлович смотрел вдаль и с грустью говорил мне:

— Я уже, как в России говорят, прошел огонь, воду и медные трубы, но это задание для меня, конечно, самое трудное и ответственное.

— Ничего, Михаил, выдюжишь! Я уверен. До Бреста будешь пробираться партизанскими зонами. Все распоряжения об оказании тебе всевозможной помощи в пути сделаны. Дай бог встретиться нам еще в жизни.

Мы обнялись, расцеловались.

Я провожал Михаила до соседней партизанской бригады. Там мы расстались, и он двинулся дальше. Это было 28 июня 1944 года. С тех пор я больше никогда не видел верного своего боевого друга.

Он стал Героем словацкого национального восстания. Под Братиславой ему поставлен памятник.

НАС СВЕЛА ВОЕННАЯ СУДЬБА

«ДЯДЯ КЛИМ»

«Окажу вам любую помощь…»

Среди партизан Барановичского соединения было много замечательных разведчиков. С одними я лично встречался по работе, о других мне рассказывали. В числе тех, имя которого было у всех на устах, был Семен Фомич Юхович, или, как его звали партизаны, «дядя Клим». Я позволю себе рассказать здесь о славных подвигах этого отважного и мужественного человека.

В начале 1944 года в лесах Налибокской пущи была напряженная обстановка. Стало известно, что гитлеровцы готовят очередную облаву на партизан. Они подтягивали к лесам войска и технику. Получив эти сведения, командование Сталинской партизанской бригады тщательно разработало контрмеры. Было решено, в частности, устроить засаду и нанести удар по карателям. Партизаны только и ждали приказа о выходе на боевое задание. Вот что рассказал мне комиссар бригады Алексей Мурашов.

…Как-то командир бригады Павел Гулевич, комиссар Алексей Мурашов и начальник штаба Иван Карпов сидели в землянке, обсуждая план засады, и ждали возвращения с задания группы разведчиков во главе с Семеном Фомичем Юховичем.

В полночь в землянку почти вбежал весь покрытый инеем усатый, немолодой партизан в овчинной шапке, на которой алела партизанская лента.

— Товарищ командир, место для засады выбрано недалеко от деревни Клетище, — четко доложил он. — Мы должны быть на месте не позже четырех часов. К этому времени, по нашим расчетам, туда подойдут фрицы…

— Ясно! Спасибо, Семен Фомич, — поблагодарил Гулевич партизана и, обратившись к Карпову, добавил:

— Отдайте приказ отрядам на выход. А вы, товарищ Юхович, с разведчиками — вперед!

— Есть, товарищ командир! — ответил партизан и вышел из землянки.

Гулевич посмотрел на карту:

— Вот здесь мы их и встретим. Это место я хорошо знаю. Удачно выбрал дядя Клим, молодец!

Прославленный партизанский разведчик, дядя Клим с первого дня войны вступил в борьбу с врагом.

…Гитлеровцы приближались к Лиде и высадили десант под Минском. В этих местах, западнее белорусской столицы, вела бои дивизия под командованием Кузьмы Никитовича Галицкого.

После упорных многодневных боев гитлеровцы окружили дивизию, Галицкий принял решение вывести оставшихся людей из кольца. В начале июля измученные красноармейцы пришли в леса Налибокской пущи. Дальнейший путь дивизии на восток был перерезан крупными силами гитлеровских войск.

Однажды ночью к командиру дивизии привели прихрамывающего человека в крестьянской поддевке. Когда Галицкий спросил, откуда он, тот ответил:

— Я житель этих мест и хорошо знаю леса и болота. Окажу вам любую помощь, если доверите…

Выслушав крестьянина, Галицкий поинтересовался: кто такой, чем занимается.

— Я из села Новая Рудица, — ответил крестьянин. — В гражданскую воевал с белополяками, в двадцатом сидел у них в тюрьме. В первые годы Советской власти писарем работал в сельсовете, затем в колхозе трудился. Мне здесь каждый кустик, каждая кочка знакомы…

И Семен Фомич Юхович вывел остатки дивизии из окружения. Продвигаясь по лесам и болотам к Слуцку, он размещал в селах больных и раненых бойцов и командиров, наказывал крестьянам выхаживать их и помогать добираться до своих.

В походе Семен Фомич всегда был впереди, часто ходил с бойцами в разведку.

Проводив воинов в слуцкие леса и убедившись, что они благополучно выйдут из окружения и соединятся с нашими войсками, дядя Клим сказал:

— Дальше пойдете сами. Я должен вернуться в свои края. Там ждут меня товарищи…

— Большое солдатское спасибо, — поблагодарил его командир дивизии и крепко обнял проводника.

Когда дядя Клим вернулся в свое село, там уже были гитлеровцы. Он связался с подпольщиками города Дзержинска и стал работать по их заданию.

Гитлеровцы решили организовать в селе Новая Рудица пункт по сбору молока. Вот тут-то и появился Семен Фомич Юхович. Он был беспартийным и когда предложил гитлеровцам свои услуги, они охотно назначили его заведующим молокопунктом.

Дядя Клим разъезжал по селам, тайком посещал больных и раненых красноармейцев, снабжал их продуктами.

Вскоре в некоторых населенных пунктах района были организованы полицейские участки. Обстановка с каждым днем ухудшалась. Дядя Клим создал группу подпольщиков для ведения разведки. Днем и ночью его верные люди посещали соседние села, ездили в Минск, Дзержинск, Столбцы и доставляли сведения о намерениях полицейских и их хозяев.

В те дни особенно свирепствовал гебитскомиссар города Дзержинска. (Гитлеровцы называли этот город по-старому — Койданово.) Нужно было немедленно убрать этого фашиста, по приказу которого расстреливали местных жителей. Чтобы облегчить себе выполнение этой задачи, дядя Клим решил войти в доверие к гебитскомиссару. В этом деле ему помог один из укрытых им раненых воинов — батальонный комиссар Сергей Александрович Рыжак. Согласовал дядя Клим свой план и с подпольщиками Дзержинска.

Вскоре заведующий молокопунктом поехал к гебитскомиссару «по служебным делам». На окраине Койданова его задержали эсэсовцы.

— Везу подарок гебитскомиссару, — угодливо доложил дядя Клим.

Эсэсовцы порылись в повозке, открыли кошелку, увидели масло, яйца, яблоки и пропустили крестьянина. Оставив повозку на улице и прихватив с собой подарки, дядя Клим пошел к гебитскомиссару. Стоящий у входа гитлеровец проверил документы и проронил:

— Шнель! Шнель!

Поднявшись на второй этаж, дядя Клим попросил разрешения у солдата, дежурившего в приемной, пройти к гебитскомиссару. И тут же показал ему подарки. Солдат, увидев масло, заулыбался:

— О, карашо, карашо!

Они вошли в кабинет, и гебитскомиссар, приняв подарки, через переводчика спросил:

— Где живешь, чем занимаешься?

— В селе, в селе живу, господин. При Советах преследовался. А вот сейчас заведую молокопунктом. Население теперь поставляет молоко для германских войск. Да только вот ваши часовые не пропускают в город.

Убедившись, что Семен Юхович «свой» человек, гебитскомиссар приказал выдать ему пропуск на право въезда в Койданово.

На следующий день в доме, где под присмотром надежных людей лежал раненый батальонный комиссар Сергей Рыжак, собрались дядя Клим, раненые лейтенант Алексей Мурашов и красноармеец Николай Будник. Было решено использовать пропуск гебитскомиссара для сбора оружия, а самого фашиста пока не трогать.

Шло время, дни, недели. Рискуя своей жизнью и жизнью семьи, дядя Клим на глазах у гитлеровцев смело выполнял задания подпольного центра.

Как-то эсэсовцы и полицейские прослышали, что жители окрестных сел скрывают раненых советских воинов. И гитлеровцы решили устроить облаву.

Под покровом ночи дядя Клим с помощью семьи соорудил в лесу две землянки и перевез туда на своей лошаденке двадцать восемь раненых и продукты.

В августе 1941 года, когда многие красноармейцы и командиры подлечились, они стали полноценными бойцами еще немногочисленного партизанского отряда, который возглавлял дядя Клим.

Обстановка в округе осложнялась. Гитлеровцы хозяйничали жестоко, грабили жителей, сжигали села, угоняли в Германию молодежь. Любого, кто вызывал у них хоть малейшее подозрение, хватали, бросали в тюрьмы, сажали в концлагеря, расстреливали.

Однажды в деревню Боровое направился отряд эсэсовцев для поголовной проверки документов у жителей села. В селе находилось до сорока раненых советских воинов. И тут дядя Клим прибегнул к уже испытанному средству. На виду у всех жителей села заведующий молокопунктом преподнес командиру карательного отряда два литра самогону, пять килограммов масла и несколько литров сливок.

Гитлеровец с радостью принял «дар», но тут же приказал дяде Климу попробовать продукты. Под гогот фашистских солдат дядя Клим выпил кружку самогона, съел немного масла, отпил сливок, довольно сказал:

— Зер гут!

Офицер был вполне удовлетворен и как бы между прочим спросил, нет ли в селе советских командиров и красноармейцев.

— Нет здесь никого, господин офицер, — уверенно ответил дядя Клим. — Были, но ушли. Куда — неизвестно. Это уж вы мне поверьте. Я здесь тружусь на благо Германии…

Грозу пронесло.

В каждом селе у дяди Клима были свои надежные люди. Они предотвращали облавы, предупреждали население о замыслах полицейских и эсэсовцев.

В конце 1941 года с помощью комсомольца Семена Быстримовича дядя Клим организовал сбор оружия. В лесах и болотах партизаны собрали за месяц 70 винтовок, 8 пистолетов, 20 гранат. Это было большое подспорье для отряда. Оружие складывалось в подвале дома дяди Клима.

В апреле 1942 года группы партизан объединились в один отряд, командиром которого единодушно был избран Сергей Рыжак.

— А вы как думаете действовать, дядя Клим? — спросил его командир.

— С вами в лес пойду, — решительно заявил Семен Фомич.

Но Рыжак сказал:

— И все-таки придется вам, дядя Клим, оставаться здесь. Вы наша опора.

На рассвете, захватив собранное оружие, отряд ушел в лес. С каждым днем он пополнялся новыми людьми. За два месяца боевых действий партизаны организовали четыре засады, разгромили пять полицейских участков, взорвали шесть автомашин и железнодорожный эшелон с техникой. Во многом помогли им сведения, доставленные дядей Климом.

Гитлеровцы, почувствовав силу партизан, решили окружить их в лесу и уничтожить. В назначенный день карательный отряд двинулся из Дзержинска к лесу, недалеко от села Новая Рудица. Дядя Клим узнал о готовящейся операции. Он бросился в лес и по одному ему известным тропам вовремя добрался до лагеря, сумев предупредить партизан о надвигающейся опасности.

Трое суток отряд маневрировал по лесу, нанося карателям молниеносные удары. Но численное превосходство гитлеровцев сказалось, им удалось взять отряд в кольцо. Бой длился около двух часов. В сражении погибло пятнадцать человек, но отряд все же сумел уйти от преследователей.

Летом и осенью 1942 года фашисты особенно свирепствовали в окрестных селах. Они никак не могли догадаться, кто помогает партизанам. Дядя Клим был вне подозрений. Он умело использовал свои связи с сельчанами, часто бывал в Дзержинске и вел разведку.

Как-то гитлеровцы устроили облаву, схватили и посадили в тюрьму более ста жителей района. Среди них были и подпольщики. Дядя Клим стал думать, как спасти товарищей. Прежде всего нужно было передать им оружие. Он поставил на повозку несколько бидонов с молоком. В них опустил завернутые в тряпки шашки тола, гранаты и пять пистолетов. С этим опасным грузом он отправился в Дзержинск. Полицейские и гитлеровцы, стоявшие на заставах, знали заведующего молокопунктом, и ему удалось беспрепятственно добраться до города. В Дзержинске дядя Клим несколько раз проехал мимо тюрьмы, разузнал, как она охраняется, и повез бидоны на молочный завод. Во дворе его встретили связные — подпольщики. Они незаметно извлекли из бидонов оружие и надежно спрятали его.

Ночью дядя Клим был уже в партизанском отряде. Сообщил командиру, как охраняется тюрьма, как лучше подойти к ней, посоветовал, как уничтожить охрану, и вызвался возглавить операцию. Рыжак одобрил план.

Через два дня дядя Клим провел в Дзержинск группу партизан, в которую входили Алексей Мурашов, Николай Будник, Михаил Голубцов, Семен Хазан, Василий Бляшев и другие. Ночью, огородами, им удалось пробраться к тюрьме. У церкви, что была напротив тюрьмы, их встретили подпольщики поселка. Ночь была темная, вокруг стояла тишина, только доносился ритмичный стук сапог: гитлеровцы и полицейские патрулировали по городу.

И тут дядя Клим передал по цепочке:

— Я иду к патрулю. Задержу их, а вы незаметно подтягивайтесь. Как услышите кашель, нападайте. Действовать только финками.

Обогнув церковь, дядя Клим бодро зашагал к солдатам.

— Хальт! Хальт! — услышали партизаны и увидели, как гитлеровцы наставили на дядю Клима автоматы.

— Ты кто такой? — раздался голос полицейского, патрулировавшего вместе с гитлеровцами.

— Да я Юхович, из деревни Новая Рудица, заведующий молокопунктом. Задержался вот у родственников, иду домой. — Голос партизана звучал спокойно.

Скользнул луч фонарика. Дядя Клим протянул немцу «аусвайс» — пропуск. Пока шла проверка, партизаны ползком почти вплотную приблизились к патрулю. Дядя Клим заметил это и громко кашлянул. В один миг три эсэсовца и полицейский были уничтожены.

Вот наконец тюрьма. Партизаны ворвались в караульное помещение, где находились четыре эсэсовца и два полицейских. Завязалась перестрелка. Мешкать было некогда. Будник, Мурашов и Голубцов вбежали на второй этаж, сняли часовых и открыли камеры.

— Выходи! Выходи! — кричали они.

Опомнились гитлеровцы только тогда, когда партизаны были уже на окраине города. Операция по освобождению арестованных длилась не больше часа. Были освобождены двенадцать подпольщиков и много жителей. Партизаны потеряли в бою всего одного человека.

Дерзкая вылазка партизан еще больше насторожила гитлеровцев. Они усилили заставы, ввели жесткий комендантский режим, ежедневно устраивали облавы в городе и окрестных селах. Но это не остановило народных мстителей.

«Важная особа»

Через три дня при помощи дяди Клима командование отряда разработало новую операцию по разгрому Хатовского спиртзавода. Завод охраняли пятьдесят гитлеровцев. Каждый день туда поступали награбленные у населения картофель и хлеб. Гебитскомиссар в Минске ежедневно получал сотни литров чистого спирта для нужд армии.

«Уничтожить охрану и взорвать завод!» — такой приказ получили партизаны отряда Рыжака. Сорок бойцов подошли ночью к заводу, уничтожили охрану и взорвали оборудование.

Однажды подпольщики Дзержинска сообщили дяде Климу, что по железной дороге из Столбцов должен пройти поезд, в котором едет какая-то важная особа из Берлина. В те дни гитлеровцы заметно усилили охрану железной дороги, а в назначенный день на дрезине должен был проехать отряд эсэсовцев, чтобы убедиться, не заминирован ли путь.

Узнав обо всем этом, дядя Клим приказал своему помощнику Семену Быстримовичу разузнать на железнодорожном переезде у связных точное время прохождения берлинского поезда.

Семен немедленно достал из тайника свой автомат, сел на лошадь и помчался лесом к железной дороге. Через два часа он был у переезда. И вдруг увидел, что приближается дрезина с эсэсовцами. Конечно, чтобы выполнить задание, их следовало бы пропустить. Но уж очень был зол паренек на фашистов. Он пришпорил коня и галопом помчался вдоль дороги навстречу дрезине. Гитлеровцы заметили разведчика, забеспокоились. Они, видимо, не могли понять: кто это? Возможно, местный полицейский. Не партизан же скачет к ним навстречу один средь бела дня!..

А Семен на полном галопе подскакал к дрезине и почти в упор открыл огонь из автомата. Многих эсэсовцев уложил на месте храбрый партизан. Оставшиеся в живых так растерялись, что когда сообразили взяться за оружие, Быстримович уже был далеко. Но откуда-то со стороны его обстреляли из пулемета. Как позже выяснилось, стреляли гитлеровцы с заставы на переезде. Почти у опушки леса под Семеном была убита лошадь, а сам он ранен в левую ногу. Гитлеровцы пытались преследовать смельчака, но войти в лес побоялись. Истекая кровью, парнишка под вечер приполз в свое село.

Дядя Клим с нетерпением ждал возвращения Семена. Прошло довольно много времени, а того все не было. Юхович сам пошел в разведку. На соседнем переезде ему удалось узнать, что поезд под усиленной охраной должен пройти в сторону Минска в шесть часов вечера. Дядя Клим поспешил назад, чтобы сообщить все Рыжаку.

Командир тут же приказал поднять отряд по тревоге, а минерам сейчас же сесть на лошадей, скакать к блокпосту Комолово и поставить там две натяжные мины.

Когда основная часть отряда подошла к железной дороге, мины были уже поставлены. Командир группы минеров Николай Будник успел к тому же выяснить, что на переездах усиленные заставы и что сначала по дороге пройдет проверочный поезд с балластом.

Четыре часа дня. Напряженная тишина. Вдруг отчетливо слышится шум приближающегося поезда. Еще несколько минут — и перед партизанами пронесся паровоз с четырьмя платформами, груженными песком.

— Понял, Сергей Александрович? — спросил дядя Клим.

— Понял, понял, Фомич. Проверка пути. Значит, поезд будет идти точно в шесть ноль-ноль. Немцы любят точность…

Снова гнетущая, напряженная тишина. По цепочке была передана команда: «Без сигнала (зеленая ракета) не стрелять, мины не взрывать. Может пройти еще один проверочный поезд».

Наконец из-за поворота показался паровоз. Еще минута, еще… Вот передние платформы с песком и паровоз уже проскочили первую мину. Партизаны в недоумении смотрят в сторону командира. Почему нет сигнала? Сергей Рыжак пристально всматривается. И вдруг ему становится ясно: «Тот самый поезд! Не уйдет! Впереди еще одна мина». И в воздух взвивается зеленая ракета.

Охрана блокпоста и эшелон были разбиты. Во время операции погибли любимец партизан командир отряда Сергей Александрович Рыжак и еще пять человек. Как позже выяснилось, «важной особой», ехавшей из Берлина, были новые шестиствольные реактивные минометы, которые направлялись на фронт. Благодаря отважным патриотам, они не дошли до цели…

Смерть боевого друга была большим ударом для дяди Клима. Он не мог себе простить, что не уберег этого человека. На похоронах командира дядя Клим, с трудом сдерживая слезы, говорил:

— Мы отомстим за тебя, дорогой наш Сергей Александрович… Тысячи фашистов поплатятся своими головами. Смерть немецким оккупантам!

И триста партизан отряда, хоронившие своего любимого командира, повторили: «Смерть немецким оккупантам!» Тогда же, после похорон, командиром отряда был назначен Сергей Смирнов, командир одной из рот. А вечером дядя Клим вернулся в свое село и снова занялся «сбором молока».

Наступили тяжелые дни. Кто-то донес гитлеровцам, что Семен Юхович связан с партизанами. Смельчака привели в гестапо. Допрашивал его сам начальник гестапо фон Шварценберг. Он долго и нудно через переводчика расспрашивал у Юховича биографию, затем в упор спросил дядю Клима, имеет ли он связь с партизанами.

— Да что вы, господин начальник! Я вам поставляю молоко, сливки, а вы меня подозреваете бог знает в чем… Это кто-то ложно донес на меня, — смиренно ответил партизан.

Не было, видно, у гитлеровцев улик против дяди Клима, его отпустили. Вернувшись в село, он тотчас пошел в отряд.

— Товарищ командир, больше не могу оставаться в селе. Сил нет! Нервы не выдержат. Прошу меня забрать в отряд.

Смирнов собрал командиров. Посоветовавшись с ними, сказал:

— Дорогой Семен Фомич, помощь твоя и твоих людей для нас незаменима. Конечно, гитлеровцы будут следить за тобой. Работать тебе стало труднее, но потерпи еще немного…

И дядя Клим терпел. Он знал, что без его помощи отряду будет трудно.

Чтобы усыпить бдительность гитлеровцев, дядя Клим разработал план ареста партизанами «пособника гитлеровцев», заведующего молокопунктом Семена Юховича. Замысел этот понравился командиру.

Через три дня в село Новая Рудица въехали десять конных партизан. В это время дядя Клим как ни в чем не бывало принимал у себя дома молоко от населения. На окраине раздались выстрелы. Шесть конников подъехали к хате дяди Клима и окружили ее.

Николай Будник, самый близкий друг дяди Клима по разведке, выбил прикладом автомата окно и прыгнул в хату. Послышались рыдания жены дяди Клима Елены, во всем помогавшей ему, затем раздались выстрелы. Партизаны выволокли дядю Клима на улицу. Он громко, чтобы слышали сбежавшиеся к дому односельчане, упрашивал партизан пощадить его. И тут же шепотом твердил Николаю Буднику:

— Бей меня, Коля, бей!..

Николай Будник не заставил себя упрашивать. В тот раз дяде Климу здорово попало.

Партизаны вывели Семена Юховича на огород и «расстреляли» его. А наутро по селу поползли слухи, что Семену Юховичу удалось убежать из-под «расстрела» и он чудом остался в живых. Цель была достигнута.

Дядя Клим снова начал действовать. Он организовал уничтожение бургомистра в Дзержинске, уничтожил начальника полиции в Налибоках и только после этого ушел в партизанский отряд. Сначала он был назначен командиром разведгруппы и показал себя как храбрейший из храбрейших.

Как-то в мае 1943 года разведчики узнали, что эсэсовцы привезли на мельницу в деревню Новополье много награбленного зерна.

— Заберем его и раздадим народу, — твердо сказал дядя Клим.

Поделившись своей идеей с командиром отряда и согласовав с ним все детали операции, дядя Клим взял мины и со своим боевым другом Николаем Будником и несколькими партизанами, один из которых ехал верхом, отправился в ближайшее село. Здесь был уже готов обоз из десяти подвод с крестьянами-ездовыми.

Когда подводы двинулись по дороге, дядя Клим на ходу прыгнул в первую повозку. В пяти километрах от Новополья их встретил разведчик, который сказал, что мельницу охраняют пять полицейских и четыре эсэсовца, вооруженные автоматами и ручным пулеметом.

Около часа ехали по лесу. Деревья стали редеть, между стволов проглянула двухэтажная кирпичная мельница.

Обоз остановился.

— Будете ждать здесь, — приказал дядя Клим мужикам. — Как только я махну вам шапкой, сразу же подъезжайте к мельнице. А мы сейчас пойдем «поговорим» с этой нечистью…

Дядя Клим и партизаны двинулись в обход мельницы, а ездовые, сбившись в кучу, с тревогой наблюдали за ними из-за кустов.

На посту у мельницы стояли два полицейских и один эсэсовец. Когда партизаны открыли стрельбу, постовые разбежались. Из помещения выскочили остальные охранники. Отстреливаясь, они стали отходить к шоссе.

Дядя Клим приказал Николаю Буднику и еще двум партизанам преследовать бежавших, а сам сдернул шапку и стал размахивать ею, подавая сигнал ездовым.

Через полчаса на повозки было погружено около ста мешков зерна.

— Сопровождай обоз! — крикнул дядя Клим коннику. — А лошадь оставь нам на опушке. Понял?

И подводы помчались к лесу.

Вскоре на шоссе появились автомашины с гитлеровцами. Дядя Клим видел, как они рассыпались по кювету и открыли стрельбу по партизанам.

Он вбежал в помещение мельницы, подложил под нижний жернов мину и зажег бикфордов шнур.

Выскочив во двор, дядя Клим увидел Николая Будника.

— Где остальные? — крикнул дядя Клим.

— Сердюк убит, Семен Быстримович ранен. Он здесь.

Дядя Клим подбежал к молодому партизану, взвалил его себе на плечи и потащил к лесу.

— Отходи, Николай!

Фашисты заметили, что партизаны начали отступать, и сосредоточили по ним огонь. Но дядя Клим, напрягая все силы, продолжал тащить раненого. Вот и опушка леса.

Дядя Клим тревожно смотрел по кустам в поисках лошади. Вот она!

— Николай! — крикнул он Буднику. — Дай несколько очередей и подходи к лошади.

Николай никак не мог понять, чего хочет дядя Клим. Ведь их трое, а лошадь одна. Немцы уже близко. Они справа полукольцом входили в лес, чтобы отрезать отход партизанам.

Когда Будник подбежал к лошади, дядя Клим перебросил через седло раненого Семена, крикнул:

— Хватайся за правое стремя!

Будник едва успел сделать это, как лошадь рванула и галопом поволокла партизан по тропинке в глубь леса. В это время раздался оглушительный взрыв. Сработала партизанская мина!

Дяде Климу и его боевым друзьям удалось оторваться от преследователей и благополучно добраться до лагеря.

Командир отряда

…Осенью 1943 года дядю Клима назначили командиром отряда имени Рыжака. Он продолжал вести разведку и бить врагов, за его голову гитлеровцы назначили 200 тысяч марок.

Но поймать отважного партизана им не удавалось. Тогда эсэсовцы ворвались в Новую Рудицу и схватили его жену и еще четырех односельчан. Разведка донесла, что каратели будут возвращаться из села в Дзержинск следующей ночью. Узнав об этом, дядя Клим попросил у командира бригады разрешения выехать с группой партизан под Дзержинск, чтобы разделаться с палачами и попытаться вырвать из рук жену и односельчан.

Дядя Клим и двенадцать конных разведчиков, вооруженных автоматами, поспешили на выручку.

Добравшись до шоссе, они залегли в густом придорожном орешнике и стали ждать.

И вот издалека донесся еле слышный рокот моторов. Дядя Клим тронул за локоть Будника.

— Кажется, едут.

Николай прислушался:

— Похоже — мотоциклисты, а эсэсовцы приезжали в Новую Рудицу на десяти автомашинах.

— Приготовиться! — передал по цепочке дядя Клим. — Если одни мотоциклисты — пропустить!

Гул моторов быстро нарастал, и вскоре по дороге промчались двадцать тяжелых мотоциклов с гитлеровцами. За ними показалась колонна автомашин. Вот уже видны стоящие в машинах у пулеметов эсэсовцы. Еще мгновение — и шквал автоматного огня обрушился на вражескую колонну…

Первая машина резко свернула вправо и свалилась в кювет, за ней вторая. Средние резко затормозили. Часть эсэсовцев успела соскочить с автомашин и залечь в кювете напротив. Оставшиеся в машинах гитлеровцы открыли ответный огонь.

В этот момент дядя Клим увидел, как из кузова одной из машин соскочила Елена и с ней две женщины.

— Елена! Елена! — закричал что было силы дядя Клим. — В лес! В лес!..

Женщины упали на траву и скатились в балку.

Но эсэсовцы с каждой минутой усиливали пулеметный и автоматный огонь. Они стреляли по женщинам и отрезали отход разведчикам. Дядя Клим заметил это и приказал Николаю Буднику:

— Отходи! Я буду прикрывать!

Он поднялся и по кустам бросился навстречу бегущей Елене. Та заметила мужа.

— Семен! Семен, родной!.. — услышал дядя Клим голос жены.

Но, не добежав метров двадцать, Елена всплеснула над головой руками и как подкошенная рухнула в траву.

Эсэсовцы видели, как партизан метнулся в кусты. Они усилили огонь и стали окружать его. Однако меткие автоматные очереди дяди Клима не давали возможности гитлеровцам продвигаться в глубь леса.

…Когда дядя Клим подполз к жене, она была без сознания. Он осторожно взял ее на руки и понес. Эсэсовцы продолжали упорно преследовать отчаянного партизана. Они решили, что он в их руках, и, поднявшись во весь рост, шли к нему цепью. Дядя Клим понял, что окружен. «Нет, гады, не таков дядя Клим, чтобы в руки вам сдаться!»

В последний раз всмотрелся он в бледное лицо Елены и выдернул чеку из гранаты. Раздался взрыв…

Так погиб храбрый командир и разведчик.

СИБИРЯК

«Прощай, Журавка!»

В один из майских дней 1944 года я получил из Центра радиограмму, в которой предписывалось: провести тщательную разведку крупного железнодорожного узла города Лиды.

Я уже бывал в Лиде дважды со своим помощником Дмитрием Стенько. Первый раз в город нас сопровождал командир партизанской подрывной группы из бригады имени Пономаренко Николай Алексеев. Его нам рекомендовал комбриг Семен Григорьевич Ганзенко.

Николай Алексеев оказался человеком сильной воли, опытным разведчиком. Он много помогал нам в нашей работе. Перед тем как попасть в партизаны, он успел хлебнуть военного лиха. А было это так…

Рядовой Алексеев заканчивал службу в пехотном полку под Могилевом и собирался ехать в родную сибирскую деревеньку, которая называлась ласково — Журавка.

Ночами сны частенько переносили Николая в тайгу, в окрестности родной деревеньки… Где только он не бывал за ночь: и у друзей, и на охоте с дедом… И только лишь отрывистая команда «Подъем!» мгновенно возвращала Николая к действительности. Он вскакивал, быстро натягивал брюки, сапоги, гимнастерку и одним из первых становился в строй.

Так было и в ночь на 22 июня 1941 года. Крепок был солдатский сон. Ехал Николай на попутном грузовике по грунтовой дороге в родную Журавку. Он вдыхал аромат тайги. Вот и родной дом, бабушка Улита на крылечке… А вот и сестренка… Николай лихо соскакивает с кузова машины, устремляется к дому…

— Рота, в ружье! Боевая тревога!!!

В первые секунды Николай не мог понять, где он находится; увидел, как испуганно соскакивают с кроватей его товарищи. «Тревога! Тревога!» — снова донеслось до него, и на этот раз Николай уже явственно различил голос дневального…

Было половина пятого утра. Полк выстроили около казармы. Командиры торопливо, сосредоточенно отдавали приказания… Через час полк в полной боевой готовности вышел в поход и во второй половине дня приблизился к деревне Петровичи, западнее Минска. Здесь в березовом лесу, возле небольшой речушки Волма, сделали привал. Командир полка Лихачев подъехал на взмыленном коне к первому батальону, привстал на стременах и громко отдал приказание:

— Привал продлится до пяти часов. За это время всему личному составу привести себя в порядок: постирать портянки, приготовить пищу, поесть, отдохнуть и быть готовым к новому походу.

Лихачев резко повернул коня и поскакал к шоссе. За ним следовали еще три верховых. Красноармейцы переглянулись. Стороной, в направлении Минска, через ровные интервалы пролетали немецкие самолеты со зловещими крестами, а через несколько минут стали слышны сильные взрывы.

Николай с тревогой смотрел на самолеты и чувствовал приближение чего-то страшного. Даже его друг, рядовой Сергей Артеменков, балагур и весельчак, и тот приумолк, затих. К реке подъехала радиопередвижка, и вскоре все услышали леденящие душу слова: «Германия вероломно напала на Советский Союз…»

Примостившийся рядом с Николаем Сергей Артеменков скрутил в жгут портянку и яростно выжимал ее.

— Эх, родимый, сердцем чувствую, что каша заварилась крутая… Короче говоря, Николаша, не видать нам с тобой сибирячек… По крестику получим — и аминь…

Николай с грустью посмотрел вслед очередной группе самолетов с черно-белыми крестами:

— А я думаю, Серега, что их кресты им и останутся…

Под вечер вернулся командир. Полк был поднят по тревоге. И — снова в поход. Но длился он недолго. На рассвете под Волковыском с ходу вступили в бой с немцами. Николай хорошо видел стальные громады — танки с крестами. Они нахально лезли прямо на окопы, на ходу поливая все вокруг пулеметным огнем. Пулеметная и винтовочная трескотня смешалась со взрывами бомб, воем моторов и скрежетом металла. Все это наводило ужас, сеяло смерть. Почти сутки полк удерживал занятые позиции, затем пришлось отступать…

Только под Оршей полк снова вступил в бой. В тот день немцы раз десять поднимались в атаку и каждый раз откатывались назад, оставляя убитых и раненых. Неожиданно слева появились тяжелые немецкие танки. Они на мгновение как бы замерли, а затем с неистовой силой ринулись на наши войска… Устоять против бронированных чудовищ, казалось, не было никакой возможности. Но вдруг справа вспыхнул сноп огня, а затем послышался гром пушек. Загорелся один танк, другой, третий…

— Эх, молодцы ребята! — вырвалось у Николая. — Так их и надо кромсать!..

Но немцы, встретив сильный огонь наших артиллеристов, на ходу перестроились и клином двинулись на наши позиции. Из-за леса показалась черная туча самолетов с крестами. Вот первые хищники ринулись вниз… Качнулась земля под ногами, вздыбилась рядом деревушка, и все утонуло в кромешном аду…

«Сестра, я буду жить?..»

…Очнулся Николай от нестерпимой боли. На губах запеклась кровь, во рту пересохло, на зубах скрипел песок, было трудно шевельнуть языком. Тело горело, сильно хотелось пить. Стараясь припомнить, что с ним случилось, он широко открыл глаза, осмотрелся. Сначала как сквозь туман увидел сероватое небо, затем дырявые бревенчатые стены. Это был огромный старый барак без крыши. Откуда-то издалека доносилась едва слышная артиллерийская канонада.

Мимо барака прогрохотали несколько тяжелых танков, простонали груженые автомашины. Николай увидел, что вокруг лежат раненые с забинтованными головами, перевязанными руками и ногами. Из темного угла доносились тихие стоны и рвущие душу рыдания, там лежали бойцы без рук и ног.

Вдруг лежащий рядом с Николаем раненый солдат вскочил на ноги:

— Братцы, дорогие, пристрелите меня! Пристрелите, прошу вас… О-о-о! Проклятие!..

Николай видел, как человеку худо. Но чем ему помочь? Хотел было подойти к нему, утешить, но как только сделал небольшое усилие, почувствовал жгучую боль в голове и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то увидел рядом девушку в белом халате. Она влажным тампоном смачивала ему потрескавшиеся губы.

— Пить!.. Пить!.. — просил Николай.

Девушка что-то ответила ему, но Николай не услышал ее голоса, молча смотрел на нее и тихо плакал.

— Сестра, я буду жить?..

Она с трудом улыбнулась.

— Будешь, дорогой, будешь!..

Алексеев хотел что-то ответить, но неожиданно все заслонила густая пелена. Через некоторое время он с трудом приподнял голову, безумными глазами уставился в небо и страшно закричал:

— Воздух!..

От его крика девушка испуганно отшатнулась и торопливо налила стакан воды. Одной рукой она приподняла ему голову, а другой поднесла ко рту стакан. Николай на мгновение пришел в себя. С жадностью напился и виновато улыбнулся девушке, но что-то снова загудело в голове, обдало жаром, и он снова потерял сознание.

…Трое суток Николай не приходил в себя. Медсестра наложила ему на правую руку лубки, перевязала голову. И когда он снова очнулся, то с удивлением увидел, что лежит на соломе, рядом с другими ранеными. В ушах по-прежнему гудело, он едва слышал. Медсестры в грязных халатах, печальные и притихшие, бродили между ранеными. Алексеев пытался понять, где он находится. Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, подошел к опутанному колючей проволокой окну.

— Братцы! Где мы? — крикнул он.

— Куда прэш! Жити надоело? — услышал Николай чей-то голос и не успел ответить, как кто-то с силой оттолкнул его от окна. В этот момент протрещала пулеметная очередь, били по окну.

— Что это, братцы? Где мы находимся? — снова в недоумении повторил Алексеев.

Лежавший рядом солдат с забинтованной ногой, которой и оттолкнул Николая от окна, зло сказал:

— Не бачишь, да там охрана!

— Что ты сказал, браток? — наклонившись к солдату, переспросил Николай.

— Да ты шо, глухой или хворменный идиот? — все так же спокойно проговорил солдат.

— Говори, браток, громче, я почти ничего не слышу. В ушах сильно шумит.

— Кажу, немцы нас караулят! Понял?

Николай с изумлением посмотрел на солдата. Обожгла мысль: «В плену!»

— Понял, понял, браток! Ты откуда будешь?

— Та херсонский я. А ты?

— Сибиряк.

Так они познакомились. В бараке было жарко, воздух был спертый, все время слышались жалобные стоны и рыдания. Николай левой рукой поправил повязку на голове и попытался поправить повязки на руке, но почувствовал резкую боль.

— Эх, сволочи… — простонал он.

— В яком же месте тебя так, а?

— Под Оршей. Бомбой!

— О, тоби еще повезло, браток! И мени тоже. Могло быть хужей. Тэпер треба держаться вмисти, а то замордуют нас. Так шо лигай, парень, та спокойно полэжи. А в окно смотрэть — не дай бог. Стрэляют…

Николай послушно лег на солому. Жуткие мысли заглушали боль и даже шум в ушах. Попал в плен не сдаваясь! Одно спасение — бежать, и только бежать. Тысячи вопросов возникали перед Николаем, на которые он не мог ответить. И конечно, он не мог себе представить и сотой доли того, что предстояло ему пережить в последующие месяцы пребывания в плену.

Как-то утром в барак ворвались эсэсовцы во главе с офицером.

— Встать! — раздалась команда.

Раненые переглянулись. Никто не понимал офицера. Фашист повторил команду, и на раненых набросились эсэсовцы, стали их избивать, топтать ногами. Алексеев тоже не знал, чего хотят эсэсовцы. И лишь после того как ему объяснил его новый знакомый, что это значит, Николай крикнул: «Братцы, они требуют, чтобы мы встали и шли из барака!» Одна из медсестер подбежала к офицеру и стала упрашивать его прекратить безобразие, но эсэсовец оттолкнул ее и жестом указал на дверь.

— Выходите, кто может, на улицу! — дрогнувшим голосом обратилась к раненым сестра.

Николай и его новый друг, которого он поддерживал под руки, вышли во двор первыми.

«Воды!.. Вассер!..»

Август был на исходе, но солнце еще палило нещадно. Ни малейшего дуновения ветерка. Стоять было трудно, некоторые раненые не выдерживали, падали…

— Вы сейчас не ест больной, — объявил офицер на ломаном русском языке, — а ест военнопленный. Понятно? Мы вас повезем в лагерь. Не вздумайт делать это… э-э… побег. Кто сделайт шаг в сторону, будет убит. Не разговаривайт, руки держат насат, выполнят все треповани конвойных…

Затем он вскочил на коня и первым выехал на дорогу, ведущую к Могилеву. Двадцать пять эсэсовцев окружили колонну, и военнопленные медленно двинулись вслед за офицером.

Куда вели их, никто не знал. Люди шли молча, каждый думал о своем. Серая пыль тучей клубилась над колонной, ела глаза, неистово пекло солнце, бередило раны, сушило рты, пить хотелось нестерпимо. Николаю вспомнилась родная Журавка, затерянная среди необъятных просторов Сибири, камышовые озера, куда он ходил охотиться на диких уток и гусей, где после долгой ночи, на рассвете, слушал перекличку лебедей. Вспомнил Николай и бабушку Улиту, которая заменила ему мать; хороший квас делала бабушка, крепкий, ледяной, пьешь — виски сверлит. И вдруг почувствовал Николай терпкий запах сибирских пельменей с перцем и чесноком. Никто не делал таких вкусных пельменей, как бабушка Улита. Вот съесть бы мисочку — кажется, и хворь прошла бы…

Километров десять двигались полем. Когда подходили к лесу, эсэсовцы плотней сжали колонну и приказали ускорить шаг. Вошли в какую-то деревню. Офицер остановился около колодца, из которого девушка ведром черпала воду. Он грубо взял из ее рук ведро, напился сам, напоил лошадь, потом поочередно напились и эсэсовцы-конвойные.

— Пить!.. Воды!.. Вассер, вассер!.. — пронеслось над колонной.

Оборванные, измученные, с потрескавшимися губами, в ржавых от запекшейся крови повязках, пленные смотрели безжизненными глазами и упрямо повторяли одно только слово, как будто не было на свете других:

— Воды!!! Вассер!!! Вассер!!!

Девушка стояла у колодца, растерянно опустив руки, и смотрела то на немцев, то на пленных, не зная, что ей делать.

Затем она набрала ведро воды, подхватила его и бегом, что было силы помчалась к пленным:

— Пейте, дорогие, пейте!

Колонна качнулась, и масса обезумевших людей бросилась к ведру. Каждый хотел хоть прикоснуться к воде. Офицер что-то кричал, но пленные не обращали на него внимания. Тогда он выхватил пистолет и в упор выстрелил в двух солдат.

— Будэт знайт русский Иван! — закричал он.

Пленные отшатнулись от ведра. По девушка схватила его, набрала воды и снова поднесла к пленным:

— Пейте, дорогие, это наша водичка!

К девушке поспешил эсэсовский офицер. Он толкнул ее в грудь и только хотел что-то сказать, как девушка вскочила на ноги и впилась злобным взглядом в офицера. Казалось, вот-вот она бросится на него и вцепится ему в глотку.

— Это же люди!.. Ах ты сволочь!

И она со всего размаха влепила ему сочную пощечину. Эсэсовец на мгновение растерялся, затем медленно поднял пистолет и стал целиться в девушку. Но неожиданно для всех к офицеру подскочил Николай, выбил пистолет и, почти на лету подхватив его здоровой левой рукой, наставил на офицера.

— Хэндэ хох![10] — крикнул Алексеев.

Офицер нехотя попятился назад и поднял руки. Охранники, увидев это, бросились было на помощь офицеру, но были тут же смяты ринувшимися на них пленными. Раздались одиночные выстрелы. Охрана была уничтожена. Николай не ожидал такого: почти шестьсот красноармейцев оказалось на свободе. Что делать?

— Братцы! Расходись кто куда! — крикнул Алексеев.

Пленные на какое-то мгновение застыли в недоумении: «Свобода?» А затем бросились по сторонам.

К Николаю подбежала девушка, она пристально посмотрела ему в глаза и, обхватив руками его шею, крепко поцеловала.

— Спасибо тебе! А теперь убегайте. Сюда могут в любое время нагрянуть эти изверги. Убегайте, милые…

— Как тебя зовут?

— Женя, Женя Кирсанова!

— Так ты тоже уходи отсюда быстрее, Женечка, — посоветовал Николай, с жалостью и благодарностью смотря на ее светлые волосы, на белоснежный кружевной воротничок скромного платья.

— Мы вечером с подругами уйдем в Минск.

— Сейчас вам нужно уходить, сейчас… Будь здорова, Женечка…

И они разошлись. Николай с пятью красноармейцами резко свернули вправо, и через небольшое поле они направились в лес. Двое суток ходили по лесу, искали партизан, на третьи решили зайти в деревню, чтобы раздобыть продуктов. Утром зашли в первую крайнюю хату, застали там старика. Он сидел за большим дубовым столом и ел прямо из чугунка дымящуюся, горячую картошку, рядом стояла огромная миска с капустой.

Неожиданное появление обросших до бровей незнакомцев так подействовало на старика, что он с перепугу залез под стол. Стоявшая у печи старуха от удивления так и застыла с ухватом в руках.

— Вы извините, мы напугали вас, — проговорил Алексеев. — Мы — пленные. Покормите нас, пожалуйста, если можно.

Только после этого старик вылез из-под стола, подслеповатым глазом посмотрел на Николая и сказал:

— Ах, як вы мяне перепугали, дарагенькие! Раненые?

— Да, отец, к сожалению.

— Сядайте, сядайте, сыночки, за стол. Бульбачка есть, слава богу…

Так сладко запахло обжитым домом. Николай первым присел к столу и за разговором с хозяином хаты не заметил, как не осталось ни картошки, ни капусты. Нужно было уходить. В деревню могли в любую минуту ворваться гитлеровцы. Старик на прощание каждому отрезал по большой скибке хлеба, перекрестил всех и сказал:

— С богом, сыночки… Мои тоже, могуть, где-то маются вот так…

— Спасибо, отец, спасибо, — ответил за всех Алексеев. — А как нам в Шкловские леса попасть?

— Вот за огороды выйдете и прямо лесом туда, к Шклову, и попадете. Верст так будеть с тридцать…

Был полдень. Низко плыли серые, набрякшие тучи. Сильно болела голова, рана давала себя знать. Николай шел впереди, поддерживая раненую руку, горько раздумывая над тем, как несправедливо все устроено на свете: иноземцы напали на Родину, опустошают ее земли, убивают, измываются над людьми. И вот он, простой человек, должен на своих родных просторах прятаться от фашистских пришельцев. Кто их сюда просил? Кому они здесь нужны? Нет, сволочи, пощады вам не будет!..

Алексеев так погрузился в свои мысли, что и не заметил, как они попали на широкую грунтовую дорогу, которая вилась среди дубового леса.

— Хальт! — вдруг раздалась немецкая команда, и около группы неожиданно появилось пять гитлеровцев с автоматами.

— Хэндэ хох!

Алексеев, не раз слышавший эту команду, поднял руки. За ним последовали и его товарищи. Николай еще не успел прийти в себя от страшной мысли: снова плен, — как раздалась новая команда:

— Градэ аус! — И один из гитлеровцев указал автоматом на дорогу.

«Значит, нужно идти», — промелькнуло в голове. И Николай двинулся, понуро опустив голову.

Алексеева с товарищами привели в соседнюю деревню. Там гитлеровцы долго их допрашивали, выясняли: не партизаны ли? А когда убедились, что нет, усадили в машину, привезли в лагерь военнопленных под Могилев и загнали в длинный дощатый барак.

За колючей проволокой

Как-то утром Николай и другие военнопленные стояли у проволочного заграждения, просили еду у женщин, которые ходили с узелками и кого-то высматривали.

— Мамаша, — попросил Алексеев, — дай картошки.

Вдруг одна из женщин посмотрела на него и молча подала ему через ограду прямо в руки полный чугунок еще горячей картошки. Он обхватил этот горшок левой рукой, прижал к груди. Николая со всех сторон обступили пленные. Он и рта не успел открыть, как десятки рук потянулись к чугунку, выхватывая картошку. Он только чувствовал ее аппетитный запах, но не успел взять хотя бы одну.

В мгновение ока чугунок опустел, лишь белела одна картофелина, прилипшая ко дну. Николай хотел было съесть ее, но чья-то костлявая рука потянулась к ней так, что пальцы хрустнули от напряжения. Николай поднял голову и вдруг увидел знакомое лицо.

— Сергей?! Артеменков!..

— Алексеев?.. Николай! Живой! Со мной тут из полка Петр Васильев. Мы здесь уже пятые сутки.

Николай опустил на землю чугунок, левой рукой достал картошку и подал ее Сергею.

— Бери, съешь. Как себя чувствуешь?

— Дела плохи, — вздохнул Сергей. — Надо как-то деру давать. Иначе нам всем каюк.

Подошел Петр Васильев. Он долго всматривался в лицо Алексеева, узнал, бросился к нему.

— Колька! Живой! Братец ты мой! Я слыхал, что тебя бомбой убило. А ты жив, вот какая радость! — Он осмотрелся. — Давайте отойдем вон туда, немного подальше, к бараку, а то сейчас придет душегуб. Есть тут садист один. Каждый день появляется. Выберет пленного и начинает над ним издеваться… заставляет по-пластунски ползти, пока пленный не теряет сознание, а потом избивает резиновой палкой и уходит…

Когда подошли к бараку, Петр сообщил, что собирается бежать из лагеря. Николай обрадованно закивал, но тут же помрачнел и сказал:

— Вы, ребята, совершенно здоровые, так и действуйте. Я вам буду обузой.

Сергей и Петр неодобрительно посмотрели на него.

— Ты за кого нас принимаешь? — сердито сказал Сергей.

Алексееву стало не по себе. Он понял, что обидел друзей.

— Ладно, ребята, иду с вами. Но нужно прибрать к рукам этого душегуба. Как вы?..

Сергей и Петр согласились. Тут же прикинули, как будут действовать.

…Бесконечно долго тянулось время, пронизывал насквозь колючий ветер, очень хотелось есть. Вот появился рыжий гитлеровец в мундире эсэсовца с фашистским знаком на рукаве. Он был молод, но с какой же лютой ненавистью смотрел на пленных. Каждое утро он появлялся в лагере, чтобы «попрактиковаться» в избиении людей. Увидев раненого пленного, он как зверь в бешенстве набрасывался на него, бил палкой по больному месту до тех пор, пока пленный не начинал корчиться от невыносимой боли. С ухмылкой глядя на свою жертву, изверг от удовольствия похлопывал палкой по широким голенищам сапог.

Пленные прозвали его душегубом. «Ну гад, — думал Николай, — пусть только он меня ударит! Будь что будет, но я ему не спущу, навсегда запомнит русского солдата!»

Николай не хотел попадаться на глаза немцу, да и вообще старался держаться подальше от них. Они вылавливали раненых и отправляли неизвестно куда. Голову Николай разбинтовал, а руку было еще рановато. Товарищи старались укрыть Николая в середине строя, когда гитлеровцы приказывали построиться, чтобы спрятать его раненую руку.

Однажды рано утром, как всегда, появился в лагере душегуб. Приказал построиться. Медленно удлинялся строй. Петр Васильев и Сергей Артеменков поставили Николая в середину, чтобы он был не так виден гитлеровцу. Вообще друзья вместе становились в строй, вместе ходили за баландой, которую им иногда гитлеровцы варили из отрубей.

Душегуб шел вдоль шеренги, пристально всматривался в лица, выбирая очередную жертву. Вдруг остановился против Петра Васильева. Посмотрел на охранников, которые стояли тут же рядом, потом как будто бы хотел отойти, но осмотрелся и со всей силой ударил Петра палкой по голове. Васильев упал. Немец равнодушно взглянул на него и пошел дальше.

Николай с Сергеем помогли Петру подняться на ноги. «Ну, проклятый фашист, держись!» — процедил сквозь зубы Николай. От лютой злости ему хотелось сразу же броситься на гитлеровца и вцепиться ему в горло. Но тот был уже в стороне, и к тому же Николай мог действовать только одной рукой.

Душегуб прошелся вдоль всего строя, затем вернулся. И как только поравнялся с Петром, Николай с остервенением бросился на гитлеровца и, сколько было сил, ударил его в висок. Фашист тяжело брякнулся о землю, не выпуская палку из руки. Пленные ахнули, Сергей схватил Николая за руку и втолкнул его в шеренгу.

— Что ты наделал!

Алексеев был как во хмелю, он испытывал бешеную радость. Ему показалось, что фашист больше не поднимется.

Неожиданно в ворота лагеря въехала легковая машина и остановилась около пленных. Из нее вышел гитлеровский майор. На удивление всем, душегуб очнулся, быстро вскочил на ноги и, вытянувшись в струнку, что-то доложил, сделал шаг в сторону, щелкнул каблуками и замер.

Майор пристально осмотрел его с ног до головы и на ломаном русском языке обратился к пленным:

— Кто ударил солдата великой Германии?

Военнопленные, опустив головы, молчали. Умирать никому не хотелось. Только теперь почувствовал Николай, что он натворил. Но он все равно не сожалел о происшедшем. Он был доволен, что дал в морду мучителю. И теперь был согласен на все, даже на смерть.

— Ну, ребята, кажется, все, — прошептал он на ухо Петру, затем незаметно крепко пожал Сергею руку и сделал три шага вперед.

— Я ударил его.

И с вызовом посмотрел в глаза гитлеровцу.

— За что?

— Пусть он не издевается, не избивает нас! Мы не позволим мучить нас! — выкрикнул Николай.

Он знал, что его ждет смерть. Расстрелять человека для гитлеровцев ничего не стоило. Николай посмотрел на осеннее небо, затянутое пеленой серых облаков. Мгновенно пронеслась в голове родная Журавка, друзья детства… Не хотелось так бесславно погибать, но уже ничего не поправишь.

Майор подошел к Николаю поближе и по-русски сказал:

— В Германии уважайт храбрый воин. Стать снова в строй!

Пленные облегченно вздохнули. Майор подошел к душегубу, выругался по-немецки, хлестнул его перчатками по щеке и приказал сесть в машину. Тот, удивленный, посмотрел на майора и, уловив его взгляд, пошел к машине. Майор последовал за ним. Они сели в автомобиль и укатили из лагеря.

— Разойдись! — скомандовал один из охранников.

— Пронесло! — выдохнул Сергей.

К Николаю, Петру и Сергею подошли несколько человек, присели около них. Они не могли понять, что же случилось. Николай тоже был в недоумении. Долго молчали. Затем к Алексееву обратился пожилой, заросший щетиной человек.

— Ну, браток, и отомстил же ты душегубу! Здорово! Но доброго не жди… А откуда будешь родом?

— Из Сибири я.

— Да, сибиряки — народ отчаянный, упрямый. Только ты, братец, должен отсюда немедленно нарезать винт: убьют, гады…

— Пусть проклятый фашист живьем съест, а мучить не позволю. Пусть стреляет…

— Ты еще молодой, жить тебе надо.

— Ну, а куда я денусь? От меня зависит моя жизнь, что ли? Вон как охраняют!

— Кое-что зависит и от тебя. Вот слушайте меня. Только никому… Поняли? Каждый день среди пленных немцы отбирают более молодых ребят и посылают на работу: мосты, дороги ремонтировать… Там, на работе, бежать можно, я уже говорил тут с некоторыми…

Николай недоверчиво посмотрел на говорившего человека, был он здоров, ранений не имел, однако находился здесь в плену.

— Вы бы сами пошли мосты и дороги чинить, — сказал Алексеев, — чего же вы здесь сидите? Другим советы даете… Я же раненый. Кто меня на работу возьмет с одной рукой?

— Держись лучше нас, дружок, не пропадешь, — заявили незнакомцу Петр и Сергей.

— Будем вместе держаться, другого выхода нет, братцы, — ответил он.

Назавтра, как и говорил незнакомец, в лагерь въехало около двадцати автомашин, и немцы объявили, что им нужно пятьсот человек для работы. Начали отбирать по одному, молодых и способных работать пленных. У барака скопилось около трех тысяч узников. Каждому хотелось выбраться из лагеря, бежать. Ведь люди умирали здесь от голода и холода, при этом каждый чувствовал себя виноватым перед Родиной.

Когда Алексеев прорвался в барак и предстал перед обер-лейтенантом, к нему неожиданно шагнул один из охранников, схватил его за воротник и подвел к офицеру.

— Этот, господин офицер! — отчеканил охранник.

— Вывести его на улицу и оставить в лагере.

— Слушаюсь! — так же отчеканил охранник.

Гитлеровец с автоматом на шее вывел Алексеева во двор и, жестом указав в сторону барака, крикнул:

— Градэ аус! — Прямо!

За всей этой сценой наблюдали Сергей и Петр.

Как только охранник скрылся в бараке, Сергей и Петр подошли к Николаю.

— Все будет хорошо, Николай, — шепотом сообщил Сергей. — Вместе со всеми, кого отобрали, и мы уедем. Я одному шоферу-немцу сунул обручальное кольцо, и он сказал, чтобы мы лезли в кузов его машины. Пошли…

Николай просиял. Вскоре гитлеровцы, отсчитав пятьсот человек, объявили посадку. «Счастливчики» бросились к машинам. Остальных охранники оттеснили в угол лагеря. Заурчали моторы, и под конвоем колонна двинулась в путь. Когда проехали лагерные ворота, Николай вздохнул.

Первая неудача

Пленных привезли в Могилев, на железнодорожную станцию, погрузили в вагоны. Николай со своими друзьями попал в шестой вагон. Было сыро, зябко. Пленные измокли, замерзли, были не рады жизни. Усиленный конвой оцепил вагоны. Застучали запоры, и вскоре эшелон двинулся в путь.

Двери вагонов были заперты на железные засовы. Наступила темнота, нужно было как-то открыть дверь и бежать. Петр и Сергей начали работать, но у них ничего не получилось. В этот момент эшелон остановился. Охранники открыли двери, приказали всем выйти. К эшелону подъехали несколько грузовых автомашин, осветили фарами колонну. Светло стало — хоть иголки собирай! Побег был невозможен. Гитлеровцы усилили конвой, построили пленных и пересчитали их.

Поступила команда — двигаться. Прошли мимо каких-то зданий, затем гитлеровцы повели колонну полем.

При ярком свете автомобильных фар пленных загнали в лагерь, обнесенный колючей проволокой. Вокруг возвышались караульные вышки, торчали дула пулеметов, ходили часовые. «Значит, снова лагерь, — подумал Николай. — Ах, проворонили время и подходящий случай…»

На открытой площадке конвойные эсэсовцы остановили пленных, пересчитали еще раз и приказали до утра не двигаться с места.

Петр, Сергей и Николай легли рядом. Было очень холодно. Плотно прижимаясь друг к другу, они кое-как согревались. Ночью пошел дождь. Наступило утро — пасмурное, туманное. Дождик продолжал моросить. Появился переводчик. Он объявил, что поступила команда построиться по шесть человек в ряду. Затем пленных вывели из лагеря и снова погрузили в грузовики, крытые брезентом, приказали ехать молча, не разговаривать. Николая разделили с друзьями и посадили в разные машины.

Заревели моторы, грузовики тяжело тронулись. Под конвоем нескольких бронемашин, вооруженных крупнокалиберными пулеметами, пленных везли почти весь день. По дороге часть грузовиков свернула на другой путь. Наконец машины остановились. Гитлеровцы загалдели, расстегнули ремни, откинули брезент и приказали выгружаться.

Когда Николай вылез из кузова, стоявший рядом с ним пленный огляделся по сторонам и шепотом проговорил:

— Ну, вот мы и в Минске. На Грушовке. Может, это и к лучшему.

«Как к лучшему? — подумал Николай. — Сейчас немцы заставят нас работать, а я не могу, болит рука и очень ослаб. Тут-то они и расправятся со мной…»

Пленных завели во двор, где были размещены картофелехранилища, и заставили перебирать картофель. Никому не говоря, Николай решил произвести разведку: каковы возможности для побега. Он подошел к выходу из подвала. У дверей стоял часовой: немец лет пятидесяти с автоматом.

— Пан, пусти меня… — Николай согнулся, сделав вид, что у него болит живот.

— Кранк? — спросил немец.

— Да, пан!

Немец осмотрелся вокруг, сказал:

— Шнель! — и показал рукой в сторону уборной, которая находилась во дворе, метрах в двадцати от подвала.

В это время из ворот вооруженные гитлеровцы вывели к хранилищу группу женщин. Николай на мгновение остановился неожиданно, заметив знакомое лицо. «Неужели Женя?» Немцы погнали женщин в другой подвал рядом. Мысль сработала мгновенно: нужно обязательно увидать свою новую знакомую. Женщин гитлеровцы завели в погреб и вернулись в проходную, к воротам. Алексеев, словно тигр, ринулся в хранилище. Вбежав туда, он стал звать Женю.

Женщины в испуге переглядывались. Не обращая внимания, Николай бросился в угол, где работала замеченная им женщина, и остановился в нерешительности.

— Женечка! Это ты? — выкрикнул он.

Женщина искоса подозрительно посмотрела на обросшего, в лохмотьях старика, потом подошла поближе, присмотрелась.

— Николай! Боже мой!

— Я, я, Женечка!

Женя бросилась ему на шею, стала целовать.

— Господи! Жив ты?

— Жив, жив! Я — в лагере. На работу привезли…

— Меня тоже схватили в городе и пригнали сюда, — торопливо говорила Женя.

— А ты где сейчас живешь?

— В Минске, у подруги. Гитлеровцы в деревне меня все разыскивают. Тебе, Николай, нужно бежать, обязательно бежать, к партизанам…

Женя сообщила Николаю адрес, где он может найти ее, и они разошлись.

Подбежавший конвоир заметил, как Алексеев выходил из подвала. Он подозвал его и что-то начал спрашивать. Алексеев не понял. Тогда конвоир ударил его резиновым шлангом. Николай отскочил в сторону и, вбежав в уборную, стал наблюдать за немцем-конвойным. Гитлеровец зашел в подвал, где работали женщины. И только через часа два он вывел из хранилища женщин и повел их к проходной будке.

Когда женщины подходили к воротам, Николай бросился из уборной к забору. Ему удалось незаметно вскарабкаться на него и перевалиться на другую сторону. Упал, немного ушибся, но быстро вскочил, осмотрелся. Как будто спокойно… Рядом были развалины разрушенного дома. Туда и побежал Николай. За ним никто не гнался. Он кое-как поправил на себе рваную шинель и наугад пошел к окраине города. По дороге встретилась средних лет женщина. Она тоже спешила куда-то.

— Каким путем быстрей выйти из города и не напороться на немцев? — спросил Алексеев.

— Милый, да немцы везде есть, — ответила женщина, — трудно будет пробраться. Тут вчера двоих поймали, сразу убили. Иди, милый, прямо. Но лучше дождался бы где-нибудь вечера…

Женщина вытерла кулаком слезы и пошла своей дорогой. Алексеев пошел своей. Неожиданно она обернулась и крикнула:

— Милый человек, подожди! — и быстро подбежала к нему. — Латка-то пленного на шинели пришита у тебя, давай я сорву ее.

— Ой, спасибо! — поблагодарил Николай. — Пожалуйста, сорвите, — я и забыл про нее…

Женщина молча сорвала с его шинели метку и, также ничего не говоря, отправилась дальше. Николай прошел задворками весь Грушевский поселок, вышел на окраину Минска. «Ну, пронесло», — подумал он. День был холодный, дул пронизывающий ветер. От волнения Николай дрожал, его бросало то в холод, то в жар. Но нужно было идти, гитлеровцы могли его обнаружить. Собрав последние силы, Алексеев двинулся в путь, стараясь отойти подальше от города.

Вдруг впереди показались три эсэсовца с автоматами.

Алексеев свернул на тропинку, ведущую влево от дороги. От страха подкашивались ноги.

— Э-э, камрад![11] — закричал один немец и снял с плеча автомат, другой наставил на Николая винтовку.

Николай остановился. Ему ничего не оставалось делать, как только идти к ним. Тот, что был с винтовкой, заговорил на ломаном русском языке:

— Зачем здэс ходыт? Бежат с плену?

— Нет, пан, я ходил вон в ту деревню просить хлеба. Меня отпустил офицер. Иду обратно.

— А где твоя хлеб? Показайт!

— Я съел. Нету хлеба, дали очень мало.

Гитлеровец со всего размаха ударил Николая в грудь прикладом винтовки. Алексеев потерял сознание, упал, но быстро очнулся.

— Подымайтс, большовик!

Вместе с товарищами

Немцы бросили Алексеева в кузов машины и доставили в Минск в комендатуру. Но там его держать не стали, а отвезли в лагерь пленных в Масюковщину. К несчастью, в проходной караульного помещения стоял часовой-гитлеровец, от которого Николай убежал из подвала картофелехранилища. Увидев Алексеева, он завопил:

— Швайн, швайн![12]

Охранники схватили Николая, связали его, и комендант приказал дать ему тридцать палок. Алексеева насильно раздели, повалили животом на скамейку, привязали ноги и руки, и палач начал бить его резиновым шлангом.

Николай не кричал, а только, стиснув зубы, вздрагивал, пока не потерял сознание.

Очнулся Алексеев на второй день в бараке. Лежал он на полу.

Возле него сидели его друзья — Петр и Сергей. Потом к ним присоединились знакомые по Могилевскому лагерю Иван Гармаш и Иван Биндюк.

— Ну как, браток, чувствуешь себя? — спросил Иван Гармаш.

— Плохо, — с трудом ответил Николай.

Целую неделю Николай не мог подняться: все тело болело, горело огнем, нельзя было шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Друзья ухаживали за ним, кормили чем могли. А дни шли, сменялись длинными ночами сорок первого года…

Гитлеровцы начали распространять слухи в лагере, что солдаты фюрера заняли Москву, что сам Сталин находится в плену, что Красная Армия разгромлена. Но никто им не верил.

Через неделю Николай стал чувствовать себя немного лучше, хотя из ран еще сочилась кровь. Его не покидала одна-единственная мысль: бежать, бежать и только бежать…

Как-то Алексеев сказал об этом Ивану Гармашу.

— Ты должен окрепнуть. Понял? — ответил Гармаш. — А побег мы готовим. Когда будет пора, мы тебе шепнем.

Прошло шесть дней. С вечера начал моросить дождик, поднялся ветер. Ночь выдалась темной. Около полуночи Николай вздремнул. Вдруг кто-то толкнул его в бок. Алексеев проснулся, над ним склонился Иван Гармаш:

— Ну, Коля, пора! Выходим…

Гармаш осторожно двинулся к выходу из барака, Алексеев — за ним. Когда они вышли, Николай заметил, что за бараком уже стояла группа людей.

— За мной! — шепотом сказал Гармаш.

Пригнувшись, осторожно перебегая с места на место, минули еще один барак и очутились у неглубокого рва, заросшего бурьяном. Залегли. Неожиданно скользнул луч прожектора. По спине Николая пробежал холодок: хоть бы не заметили! Наступил последний решающий момент: жизнь или смерть. Гармаш с финкой, Биндюк, Васильев и Артеменков с камнями в руках, поползли к грибку, где стояли гитлеровские патрули, остальные оставались лежать в бурьяне.

Наступили тяжелые минуты. Все будто вросли в землю. Невдалеке раздался приглушенный стон. Алексеев услышал это, по-пластунски пополз на помощь товарищам. Пять метров… десять и вдруг сталкивается в бурьяне с Гармашом.

— Николай, это ты?

— Я, я, Ваня…

— Бери, тащи этого фрица в овраг, а я — мигом за другим…

Гитлеровские патрули были сняты без шума. Группа бросилась к проволочному заграждению. Там Гармашом был заранее сделан проход. Дождь усилился, с грохотом гудел в проводах ветер, ночь — хоть глаз выколи.

Когда группа была уже в двухстах метрах от лагеря, в небо взвилась осветительная ракета, за ней вторая, третья… Завыли сирены, фашисты подняли тревогу. Застрочили пулеметы с охранных вышек.

— Уходите подальше, ребята! — почти закричал от досады Гармаш.

Николай пополз изо всех сил. Захватывало дыхание, сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит. А тут еще раненая рука… На мгновение притаился, осмотрелся — никого. Он поднялся и, пригибаясь сколько мог, побежал дальше, дальше от лагеря…

В полукилометре остановился, залег, чтобы перевести дыхание, и увидел почти рядом с собой Ивана Биндюка. Он тоже тяжело дышал и не мог проговорить ни слова. Николай так обрадовался товарищу, что почувствовал новый прилив сил.

— А где остальные?

— Видимо, в кусты побежали. А это плохо. Наверняка гитлеровцы оцепят кусты. Нужно уходить подальше в поле — и в лес… Гармаш, кажется, погиб. Он всех пропустил через заграждение, а сам хотел пройти последним. Но как только рванулся бежать, видимо, его ранило, и он повис на проволоке…

Весть о смерти Гармаша так ошеломила Алексеева, что у него горло сжалось от подступивших слез… Выстрелы стали раздаваться ближе. Беглецы поползли дальше. В небольшой ложбине наткнулись на Куценко. К рассвету они подошли к какой-то деревне; осторожно подползли по огородам к крайнему дому, в крыше сарая сделали лаз и пробрались на сеновал.

— Ну, кажется, на этот раз благополучно, — шепотом произнес Алексеев. — Здесь, похоже, безопасно. Отдохнем — и снова в путь…

Кувшин теплого молока

Еще долго прислушивались к окружающим звукам беглецы. Они боялись, чтобы немцы не пустили по их следу собак. Но только было слышно, как тяжело вздыхала корова, лежавшая где-то рядом, да спросонья горланил петух.

Запах свежего сена действовал одурманивающе, сильно клонило ко сну. Стало светать. Вдруг скрипнули ворота сарая… Вошла молодая женщина с ведром в руках. Она подошла к корове и собиралась подоить ее. Николай понял, что это хозяйка, и, чтобы она не испугалась, если обнаружит беглецов, решил сам ее окликнуть.

— Хозяюшка! — позвал он тихо.

Услышав чей-то голос, женщина со страху все же выпустила из рук ведро.

— Хозяюшка, вы не бойтесь нас. Мы свои люди, бежим из немецкого плена…

Женщина посмотрела на странных людей и проговорила:

— О господи, голубчики вы мои, у нас же полно этих иродов в деревне! Как с вами быть? Вас могут схватить… Дарагенькие вы мои, подождите, я сейчас…

Она выбежала из сарая, закрыла за собой ворота и куда-то ушла. По команде Николая все слезли с сеновала и бросились к воротам. Корова от испуга поднялась, подошла к ведру, понюхала его и замычала. Потом уставилась выпуклыми добрыми глазами на оборванных незнакомцев и принялась спокойно жевать сено.

— Бежать надо, — всполошился Куценко.

— Да молчи ты! — цыкнул на него Николай. — Слышишь?

Где-то застрекотали мотоциклы. По дороге недалеко от сарая тяжело проносились грузовики. В соседнем дворе залаяла собака. Раздались выстрелы. Собака взвизгнула, потом опять начала лаять. Последовало еще два выстрела подряд, и собака затихла.

— Можа, вона до немцев пошла, бисова баба, — проговорил снова Николай Куценко.

— Сиди уж! — осадил его Иван Биндюк. — Без тебя тошно… Хочешь снова в лапы?

Биндюк недолюбливал Куценко. Тот всегда готов был «побалакать», порассуждать, и все впустую, а Иван Биндюк, кубанский казак, человек прямой, степенный, знающий цену слову, терпеть не мог пустую болтовню.

— Не может быть, чтобы хозяйка пошла к гитлеровцам. Ведь она же белоруска. А я этот народ знаю: погибнет, но не продаст, — уверенно ответил Биндюк.

— Идет, идет! — сообщил Алексеев. — Вон она. Одна.

Все притихли. Щелкнул запор, приоткрылись ворота. Вошла хозяйка с большим свертком в руках.

— Видно, дарагенькие, волновались… Вот все, что нашла из мужской одежды, — сказала она и протянула сверток Алексееву. — Переодевайтесь. До вечера побудьте в сарае. Может, и пронесет. А вечером я вас выведу отсюда.

Николай не удержался, схватил руку хозяйки, поцеловал.

— Большое вам спасибо!

— Да не за што, дарагенькие… А откуда же будете?

— Издалека. Один с Кубани, другой с Украины, а третий дальше всех — из Сибири.

— О господи! Может, и мой скитается где-то вот так…

— Ну нет, хозяюшка, ваш воюет, — успокоил ее Биндюк.

— Воюет, говоришь?

— Непременно! Иначе нельзя. Кто же воевать тогда будет?

— А немцы вопят, что с войной скоро покончат, все войска красных разбиты, Москву забрали…

— Это, хозяюшка, брехня, вы ей не верьте, — ответил Николай и поинтересовался: — А у вас в деревне немцев много?

— Очень много, очень много! Хаты позанимали, школу. У нашей хате нет, а у соседей офицер живет… Но вы, дарагенькие, переодевайтесь, а я принесу чего-нибудь вам поесть.

И хозяйка снова вышла из сарая. Вскоре она вернулась, принесла кувшин теплого молока, две буханки хлеба и кружку. А когда стемнело, огородами вывела Николая и его товарищей в безопасное место и показала дорогу в лесную деревушку Богатырево.

— Здесь кругом немцы, — предупредила она, — а на этой дороге их нет. Но смотрите: говорят, что тут недалеко, возле леса, днем дежурит какой-то полицай. Вот таких, как вы, вылавливает и немцам выдает. А некоторых на месте расстреливает. Много людей загубил этот ирод! Будьте осторожны, дарагенькие…

Скитания

На следующие сутки беглецы дошли до Богатыревского леса. В густых соснах сделали привал. Нужно было решить, что делать дальше. Николай сказал:

— Скитаться вот так мы не можем… Нарвемся на немцев — и поминай как звали! Нужно искать партизан. Здесь они должны быть.

— Они, хлопцы, лучше пишли до мэнэ, на Черниговщину. Дома у меня тильки батько и маты… Микола наш так быстрее очуняе. Организуемость — и в партизаны, — сказал Куценко.

— Нет, — возразил Алексеев. — Иван как хочет, а я останусь здесь.

— Я тоже остаюсь с тобой, Коля, — заявил Биндюк.

— А я пийду на Черниговщину. Коли шо, не поминайте мэнэ лихом…

Куценко тут же ушел. Николай и Иван долго смотрели ему вслед.

— Пойдем, Ваня, — сказал Николай, когда Куценко скрылся в лесу. — Пойдем. Будем искать партизан. Леса здесь в Белоруссии большие, обязательно найдем их или оставшихся в окружении наших.

И они пошли искать партизан. Они прошли много белорусских деревень и к концу февраля 1942 года снова вернулись под Минск.

Последние дни февраля были очень морозными, дул северный ветер, выпало много снега. Идти было тяжело. Однажды они пришли на хутор Антонишки к старому знакомому, Антону Тарановичу, у которого уже однажды ночевали. Хозяин и хозяйка узнали их.

— Дык куда сейчас путь держите? — спросил Таранович.

— Хотим податься в сторону фронта, на восток, — ответил Николай. — А сегодня вот думаем у вас заночевать.

— Да ради бога! — сказал хозяин.

— Нет, Коля, ты здесь оставайся, а я пойду в Слободу, там есть знакомые, должны пустить меня. Может, какие новости узнаю, может, о партизанах что-нибудь разведаю. Ты, Коля, не беспокойся, я завтра вернусь, — уговаривал его Биндюк. — Вы уж тут, хозяюшка, обогрейте его: Николай больной, раненый…

И ушел.

Хозяйка стала хлопотать у печки, а мужу велела:

— Принеси дров, печь нужно натопить получше, воды согреть. Надо человека помыть, переодеть его в чистое… — И, обратившись к Алексееву, спросила: — Как вас зовут?

— Николаем.

— Раздевайтесь…

— Вы знаете, хозяюшка, я сам не могу раздеться, очень рука болит. Никак еще от ранения не очухаюсь!

Хозяйка подошла к Николаю, торопливо сняла верхнюю одежду. По рубашке и брюкам ползали вши. Алексееву стало как-то не по себе.

— Знаете, трудно выводить их, ведь несколько месяцев не переодевались, не мылись…

— Не стесняйтесь, мы все это сделаем.

Хозяйка нагрела воды, накалила камни в печи, приготовила большую кадушку. Антон раздел Николая, посадил в кадушку и начал мыть. Повязка на руке была бурого цвета, затекла гноем, от нее исходило зловоние. Таранович осторожно разрезал ножницами повязку. Из раны потекла кровь, в ней кишели черви.

— Ах, браток, дела-то у тебя неважные… — проговорил Антон.

Он быстро взял столетник, выжал из него сок и залил рану. Хозяйка нашла кусок марли и забинтовала больную руку. Затем Николаю дали чистое холщовое белье, накормили и уложили спать. Но ему не спалось, после стольких скитаний все происшедшее казалось сном. Он думал о том, где устроился Иван, узнал ли что-нибудь о партизанах… Ночь прошла неспокойно.

Утром Николай с нетерпением ждал возвращения Ивана. Полдень — нет, вечером тоже не пришел. Пришлось переждать в доме Тарановича еще ночь, а на другой день Алексеев пошел в Слободу в надежде встретить там Биндюка. Но, придя в деревню, узнал, что Иван погиб во время случайно вспыхнувшего в избе пожара.

Трагедия с другом потрясла Николая; он долго сидел обессиленный посреди деревенской улицы, прямо на снегу, на морозе, не зная, что делать дальше, куда идти. Ему казалось, что все потеряно. Иван не раз спасал его от смерти, был настоящим другом. А теперь Николай остался совсем один, раненый, больной…

Спасибо добрым людям

После трагической гибели товарища Николай Алексеев ночью, чтобы никто его не видел и не сообщил о нем гитлеровцам, перешел в деревню Дворище. Вначале его укрывали от немцев, лечили и кормили Антон Григорьевич Якутович и его жена Любовь Васильевна, затем, когда кто-то из соседей донес гитлеровцам, что в доме Якутовичей лежит раненый красноармеец, Николая переправили к Анне Радько, а потом в деревню Копеевичи, к 78-летней старушке Адели Юльевне Волчек.

Здесь, в деревне Копеевичи, его стали навещать местные ребята. Вскоре Николай узнал, что все они комсомольцы. Образовалась боевая подпольная комсомольская группа. По заданию Алексеева ребята находили оружие: автоматы, гранаты, винтовки и пистолеты. Собрали даже ручной пулемет и раздобыли четыре заряженных диска.

Группа готовилась уйти в партизанский отряд, но ждала выздоровления Николая. Ребята приходили к нему ежедневно и докладывали, сколько нашли патронов, автоматов и другого оружия, где спрятали все это. Алексеев, в свою очередь, учил ребят конспирации, направлял их в разведку, советовал, как провести ту или иную операцию.

А когда Алексеев выздоровел, член боевой комсомольской группы Станислав Мазуркевич вручил Николаю новенькие автомат, пистолет, две гранаты и патроны. Это был подарок ребят своему боевому учителю.

Однажды, после удачно проведенной разведки, Алексеев приказал членам группы собраться вечером на явочной квартире. Обсудили возможность ухода в лес и организации партизанского отряда. Но хотя Алексеев был кадровый военный с хорошей военной подготовкой, о партизанской жизни он не имел никакого понятия. Как быть, с чего начинать? И Николай решил сам пойти на поиски партизан. Об этом он и сообщил членам своей группы.

Велел соблюдать осторожность и конспирацию и ждать его возвращения. Почти всю ночь Николай не сомкнул глаз, обдумывая детали ухода в лес.

Утром Алексеев пошел в сарай, взял охапку дров, принес в хату и сказал старушке:

— Вот что, мать: дайте мне надеть что-нибудь получше. Пойду в Минск, паспорт получать.

— Дитятко мое! Куда же ты пойдешь? — запричитала старуха. — Да ведь они тебя там схватят и застрелят…

— Не застрелят. Везде объявления висят, что все, кто не имеет паспортов, должны явиться в комендатуру.

— Мало что они пишут, эти фашисты, им лишь бы обмануть! Ты только заявись, так они тебя и схватят…

— Обещают хорошо обращаться, работу дать. А я у вас даром хлеб перевожу…

Старушка, всегда ласковая к Николаю, на этот раз сердито посмотрела на него, молча подошла к сундуку, достала новенький костюм зятя, яловые сапоги, плащ серого цвета и небрежно бросила все под ноги Николаю. Пока он переодевался, старушка молча наблюдала за ним. Руки ее нервно дрожали, глаза горели презрением.

— Мне терять нечего, — вдруг заговорила старуха. — День туда, день сюда… Отжила свое. Но я тебе прямо скажу: если бы знала, что пригреваю не своего человека, я бы тогда еще, когда ты у нас лежал без памяти, в жару, вот этими руками тебя придушила бы. — И она протянула свои костлявые, натруженные руки. — А теперь иди в свою полицию, или комендатуру, как ее там называют. Но помни, что ежели ты так поступишь, я тебя прокляну, никудышный ты человек!

Возмущение старушки Алексеев принимал как благословение. Ему хотелось обнять ее, расцеловать. За ее безбоязненность, прямоту, за лютую ненависть к врагу. Было неловко перед пригревшей его старой женщиной, но сказать ей правду он не имел права.

Николай зашел в амбар, вытащил из сена автомат, повесил его на плечо под плащ, прицепил к поясу два запасных диска, вложил в карман гранаты и сунул за пазуху пистолет «ТТ». Проверил, не видно ли все это из-под плаща, вышел во двор и зашагал по хлюпкой весенней грязи к деревне Дворище. Решил сначала повстречаться там со старым своим знакомым Алексеем Стрижевским, у которого он одно время прятался от гитлеровцев. Когда Алексеев поздно вечером буквально ввалился в хату Стрижевских, в горнице была одна хозяйка… Увидев Николая, она от радости всплеснула руками, подбежала к нему и крепко обняла, приговаривая:

— Жив, Коля, жив! Выздоровел все же?

— Да, выздоровел, спасибо вам!.. А где Алексей Викентьевич?

— Он в сарае дрова колет, придет сейчас.

Через минут десять в хату вошел Алесь Стрижевский. Остановился у порога, пристально вглядываясь в незнакомца.

— Николай? — удивился он.

— Я, дядя Алесь, я!

— Ну, здорово, солдат! Какими судьбами?

— Да вот иду мимо, решил зайти.

— Ну раздевайся, погрейся.

Алексеев снял плащ. Стрижевский, увидев оружие, ахнул:

— Вот оно что! Значит, снова воюешь?

— Да, дядя Алесь.

— Раны-то зажили?

— Почти.

— Вот молодец!.. Какой автоматик новенький, пистолет, гранаты и дисков вон сколько!

После того как Алексеева накормили и он собрался уходить, Стрижевский внимательно осмотрел его с ног до головы и сказал:

— И ты так вот средь бела дня с оружием? Кругом немцы! Не жалеешь, Коля, себя, не жалеешь. Надо поосторожнее…

— Ничего, дядя Алесь, я уже не однажды встречался с ними.

— Куда же путь держишь?

— Пока на Новый Двор, к Рыбицким, а там будет видно.

— Смотри, сынок, поосторожнее. Пережил столько горя. Если зря погибнешь, обидно будет. Туда вот-вот должны нагрянуть гитлеровцы с полицаями.

Алексеев сразу в Новый Двор не пошел. До вечера просидел в кустах у дороги, ожидая гитлеровцев, но они так и не показались. Тогда вечером он все же рискнул и зашел к Рыбицким, а у них встретился с партизанами-конниками отряда имени Буденного. И уже вместе с ними прибыл на базу партизанского отряда, которым командовал Семен Григорьевич Ганзенко. Там он сразу рассказал о комсомольцах в Копеевичах, но ему сказали, что надо подождать, за ребятами пойдут позже. Возможно, хотели сначала проверить его самого.

Мины из снарядов

Николая Алексеева вызвали к командиру отряда. Николай и до этого встречался с ним, но еще ни разу не разговаривал. Когда шел в штаб, очень волновался. Переступив порог штабной землянки, неуклюже поднял к голове раненую руку и отрапортовал:

— Товарищ бригадир отряда, боец Алексеев по вашему вызову явился!

Ганзенко, усмехнувшись, сказал:

— Вольно, товарищ Алексеев! Только не «бригадир» отряда, а командир! Присаживайтесь, Николай Григорьевич!

Ганзенко показал рукой на дубовые кругляки, которые служили в землянке стульями. Алексеев, смущенный, сел. Командир начал расспрашивать его: откуда родом, в каких войсках служил, какое имел звание, как попал в плен, как бежал из плена и как жил после побега.

Алексеев рассказал командиру все, как на исповеди.

— Знаешь, Николай Григорьевич, нужно было бы сделать вылазку на железную дорогу, подорвать вражеский эшелон. — Куда, по-твоему, лучше пойти — под Минск или под Дзержинск?

— Я думаю, товарищ командир, нужно сразу послать подрывников в два пункта. Я лично мог бы пойти под Минск: места те знаю хорошо, постранствовал по ним, как бежал из плена.

— Понимаешь, мы бы послали подрывников сразу по всем направлениям, но… Пойдем-ка со мной.

Они вышли.

— Вот все богатство отряда, — сказал Ганзенко, подводя Алексеева к повозке, где под соломой лежало килограммов двадцать взрывчатки и один артснаряд. — И все это нужно использовать с наибольшим эффектом.

— Я могу и один пойти взорвать эшелон.

— Одному не положено, — ответил командир. — Пойдете с группой… Живица! Позвать Захара Бойко! — крикнул Ганзенко молодому партизану.

— Есть позвать!

Через минут пять к ним подошел грузный партизан в черном полушубке.

— Слушаю, товарищ командир отряда!

— Вот что, Захар. Сегодня же собирайтесь на железку под Минск, поведет вас товарищ Алексеев. — Знакомься!.. Поведет Алексеев, — повторил Ганзенко, — но старшим будешь ты, Захар.

Алексеев понял командира: задание ответственное, а он еще новичок, да и проверить его, видно, хотят.

На следующий день группа подрывников отправилась в путь. Алексеев ехал верхом на лошади, остальные на повозках. К полночи они добрались до деревни Новый Двор. Николай по старой памяти забежал к Рыбицким. Они сообщили ему, что под вечер в Богатырево прибыло человек двадцать гитлеровцев.

Выяснив обстановку, Николай ночью повел группу в обход, левее Богатырева, через хутор Антонишки.

Ночью группа прибыла в деревню Дворище, под Минском. Лошадей и повозку партизаны оставили у старика Алеся Стрижевского, забрали снаряд и отправились в сторону деревни Малиновка к железной дороге.

Снаряд несли попеременно, так как идти было очень тяжело, земля была мокрая, вязкая.

Метрах в ста от дороги Алексеев остановился и объяснил партизанам, куда отходить в случае боя и где нужно будет встретиться.

— Чертова ночь, — выругался Захар, — ничего не видно! Возьми шнур, привяжешь к чеке… Мы здесь будем ждать, а появится эшелон, дернем за шнур.

Намотав на руку побольше шнура, Николай осторожно поднял снаряд и пригнувшись пошел в сторону дороги. Грязь, лужи, мокрый снег, идти было очень трудно, но он, напрягая последние силы, продолжал нести тяжелую ношу. Приблизившись к полотну, залег, а затем пополз к рельсам… И вдруг заметил — в темноте мелькнула оранжевая искорка. Кто-то курит… Насторожился, плотней прижался к холодной земле и через некоторое время отчетливо увидел два черных силуэта с автоматами наперевес… «Гитлеровцы? А если фонариком посветят?» — пронеслось в голове. Поставив автомат на боевой взвод, Николай прицелился в фашистов, да так и проводил их, взяв на мушку. Гитлеровцы прошли мимо. Когда затихли их шаги, Николай вскочил, поднял снаряд и, вбежав на насыпь, быстро, прямо руками вырыл в песке углубление, положил снаряд, привязал за чеку взрывателя конец шнура и протянул его под рельс.

В этот момент со стороны станции Щемыслица послышался шум приближающегося поезда. Шум быстро нарастал. Вот уже Алексеев ясно слышит, как постукивают колеса о стыки рельс.

«А вдруг Захар в панике дернет раньше времени за шнур?» Николай кубарем скатился с железнодорожного полотна в кювет. Автомат, висевший на шее, сильно ударил по голове. Неожиданно яркий луч резанул ночную темень. Это машинист включил прожектор. Алексеев заметил, что впереди паровоза катились три платформы, груженные песком. Шнур надежно намотан на руку. Учащенно забилось сердце. Когда паровоз накатился на снаряд, Николай дернул шнур. Вспыхнуло небо, колыхнулась земля, заскрежетало железо. Алексеева оглушило взрывом, забросало землей и обломками. В небо взвились десятки осветительных ракет, гитлеровцы открыли со всех сторон бешеную пальбу.

Оглушенный и ослепленный взрывом и осветительными ракетами, Николай на ощупь бросился бежать. Бежал не ориентируясь, сколько мог. А когда перешел на шаг, чтобы хоть немного отдышаться, перед ним как из-под земли выросло большое темное здание.

— Хальт! — неожиданно услышал он.

Николай молниеносно дал длинную очередь в ту сторону, где стоял гитлеровец, а чтобы предупредить погоню, бросил в сторону здания гранату и пустился бежать.

…В деревню Дворище, где партизаны оставили лошадей, Алексеев пришел на рассвете. Люди не спали, прислушивались к стрельбе, боялись, что вот-вот в деревню ворвутся гитлеровцы.

Не спал и старик Стрижевский. Увидев около хаты Николая, он выбежал навстречу, крепко обнял его и проговорил:

— Ну, Коля, и ухнуло! Думал, что хата развалится.

— Пить, очень хочу пить, дядя Алесь!

— Сию минуту принесу, а ты присядь на бревно, отдохни. — И вдруг закричал: — Николай, смотри, смотри! Идут!..

Николай вскочил с бревна и увидел, как по огороду шли к хате его товарищи.

— А я уже, грешным делом, подумал — что-нибудь случилось с вами, — сказал Алексеев.

— Ты понимаешь, Николай, черт знает что такое! — горячился Захар. — Подошел эшелон. Дергали мы, дергали за шнур — ничего не получилось. А когда перестали дергать, раздался взрыв.

— Эх ты, подрывник! — засмеялся Николай. — Я же шнур крепко держал, чтобы ты прежде времени вместе с паровозом и меня к господу богу не отправил…

Партизаны рассмеялись. Все были довольны: ведь почти под самым носом у фашистов, у самого Минска, они пустили под откос вражеский эшелон.

Установили, что взрывом уничтожен паровоз и семь вагонов с боеприпасами, убито более двадцати немецких солдат и офицеров. На большом участке дороги движение вражеских поездов было остановлено на одиннадцать часов.

Через сутки группа Захара Бойко вернулась в расположение партизанского отряда.

А утром следующего дня командир отряда Ганзенко вызвал Алексеева в штаб, подробно расспросил об операции, поблагодарил за смелость и находчивость.

— Мы тут, товарищ Алексеев, посоветовались с начальником штаба и решили назначить тебя командиром подрывной группы. Как ты на это смотришь?

— Спасибо, товарищ командир, — радостно ответил Николай. — За доверие спасибо!

Опоздали!

В своем первом разговоре с Ганзенко, когда Николай рассказывал командиру отряда о том, как бежал из плена, искал партизан и, наконец, связался с ними, он снова заговорил о подпольной комсомольской группе в Копеевичах.

— Хорошие ребята, горячие, преданные, рвутся бить фашистов, — сказал он под конец.

— Ну что ж, — ответил Ганзенко, — люди нам нужны. Организуем поход за ними, возьмем в отряд. Ждите, Николай Григорьевич, команды.

И вот этот день настал. Алексеев вышел из лагеря с небольшой группой партизан.

Расстояние до Копеевичей было километров пятьдесят, но пробирались к ним партизаны двое суток, так как почти в каждой деревне стояли гитлеровские гарнизоны.

Въехали в деревню поздно вечером. Она словно вымерла — нигде ни огонька.

Гитлеровцев в ней не оказалось.

Расставив в разных концах деревни часовых, Николай с Василием Назаровым и Иваном Свирепо подошли к хате Адели Юльевны Волчек. Николай постучал в окно. Приоткрылась занавесочка, и в окне показалось старушечье лицо.

— Кто там?

Николай узнал голос старушки.

— Откройте, Адель Юльевна! Это я — Николай!

Старуха медленно открыла дверь, пропуская партизан в дом.

— Не узнаете? — спросил Алексеев, улыбаясь.

— Вот тебе на! — воскликнула она. — Николай! Сказал, что пойдет в Минск, а явился вон откуда!

— Партизаню, Адель Юльевна!

Старуха подвела Алексеева к лампе, с гордостью оглядела его:

— Ну здравствуй, здравствуй, герой мой! Вон ты какой, не узнать. Наверное, командиром уже?

— Да, мамаша, Николай — наш командир, — ответил за Николая Василий Назаров.

— Не зря я тебя выходила, не зря! Бог вам в помощь, дорогие мои!

— А вы-то как живете, Адель Юльевна?

— Какая моя жизнь! Вот не подвел ты меня, уже и радость.

— А мы за ребятами пришли. Как они тут?

— За ребятами?.. Эх, Николай, что же так поздно-то? Ушли они. Вчера. Очень волновались за тебя, думали, что погиб. Переживали очень. Они в сторону Слуцка подались.

— Вот беда-то!.. — с горечью сказал Николай. — Ушли! Опоздали мы. Вот беда-то! Не мог я раньше прийти, никак не мог…

Николай нервно заходил по хате.

— Не расстраивайся, сынок, — стала успокаивать его старушка. — На войне всякое бывает. Даст бог встретитесь еще на партизанской тропке.

На улице раздался выстрел. В хату вбежал партизан.

— Товарищ командир! К деревне подъезжают грузовики с гитлеровцами!

— Будем отходить. Всех давай во двор, отсюда огородами пойдем, — скомандовал Николай. Потом, обратившись к старушке, сказал: — Спасибо, Адель Юльевна, за все, что вы для меня сделали. Берегите себя!

И он крепко ее поцеловал.

Праздничный подарок

Приближались майские дни 1943 года. В те дни Алексеева часто видели сидящим в одиночестве на поляне. Он что-то делал с артиллерийскими снарядами. Как выяснилось — изучал механизмы взрывателей боеголовок. Это как-то заметил Ганзенко и пригласил Николая в штабную землянку.

— Вы с артиллерией знакомы?

— Да нет, товарищ командир!

— Так почему же вы так беспечно обращаетесь со снарядами?

— Задумал я, товарищ командир, преподнести хороший «подарок» фрицам в честь нашего праздника.

— Это что же за «подарок», если не секрет?

— Хочу вывесить прямо под носом у фашистов красные флаги и заминировать их. Пусть фрицы попробуют снять их. Вот я и изучал механизмы взрывателей, чтобы приспособить их под мины.

— Затея неплохая, — одобрительно улыбнулся командир, — но ты занимаешься очень опасным делом. Я думал, что ты артиллерист. А ведь так можно и на воздух взлететь.

— Так я один, товарищ командир, это делаю.

— Короче, Николай Григорьевич, я, как старый артиллерист, обучу тебя обращаться с боеголовками и добывать тол из снарядов. Понял?

— Понял, товарищ командир!

Через час Николай пришел в штабную землянку с двумя боеголовками в руках. Ганзенко осторожно разобрал механизм и обстоятельно объяснил Николаю его устройство. Когда он вновь собрал головку, у него вырвался облегченный вздох. Алексеев смотрел на командира и думал: «Все же при свете самодельной керосиновой лампы, пожалуй, не так легко было работать с этой смертоносной игрушкой».

— Ну как, Коля, понял?

— Да, понял, хорошо понял. Разрешите мне одну выхолостить.

— Попробуй. Ты только поосторожнее, а то обоим достанется.

Алексеев принялся за работу. Он с большой точностью и быстротой собрал боеголовку.

— Молодец!

— Спасибо, товарищ командир, за науку. Теперь все будет в порядке.

…Алексеев со своей группой приехал сначала на хутор Антонишки, а оттуда ночью в деревню Дворище, к Антону Якутовичу.

— Есть, Антон, важное дело. Нужно достать куска три красной материи к утру, — сразу, как только партизаны разместились в хате, сказал Николай.

— Да что ты, Коля?! Где же я тебе сейчас достану красную материю?

Любовь Васильевна, жена Антона, слушавшая этот разговор, улыбнулась:

— Вы, Николай Григорьевич, не знаете, кому такие поручения давать. Вот смотрите, что у меня есть.

Она достала из сундука несколько порошков красной краски и метров пять ситца.

— Сойдет такое, если покрашу?

— Конечно! — обрадовался Николай. — За первый сорт сойдет. Вот и вышли из положения.

До рассвета Любовь Васильевна успела покрасить материю, даже мелком нарисовала на каждом флаге серп и молот, Антон выстругал три длинных шеста. Все это Алексеев забрал с собой, и группа на рассвете незаметно покинула деревню и остановилась на дневку в Богатыревском лесу. Здесь партизаны разожгли костер; поочередно готовили пищу, дежурили, отдыхали, а Николай всё мастерил и прилаживал к флагам мины. Вечером двинулись к деревне Петровщина. Там стоял крупный гитлеровский гарнизон.

В первом часу ночи Николай и Иван Свирепо ползком пробрались к ограде гарнизона и недалеко от пропускного пункта установили три заминированных красных флага.

Алексеев и Свирепо видели, как из ворот вышли на патрулирование два полицая и два гитлеровца. Один из полицаев громко заговорил:

— Ну и ночка, только партизанам ходить.

— Да что ты говоришь, какой дурак пойдет в эту ночь, — отвечал другой.

— Ты потише ори, а то офицеров разбудишь, разгневаются, посадят под арест. Чего доброго, и партизаны могут сюда забрести. Слыхал, возле Малиновки недавно эшелон грохнули… Семь вагонов и паровоз как корова языком слизала. А вчера днем за Щемыслицей автомашина взлетела на воздух: пятнадцать немцев на тот свет ушли.

— Да, партизаны скоро и до нас доберутся, — снова заговорил первый.

— Все может быть…

Николай Алексеев с Иваном Свирепо сидели в пяти шагах от говоривших и все слышали.

— Давай отползем в кусты и дождемся рассвета, — шепнул Алексеев Ивану Свирепо. — Посмотрим, как они будут снимать флаги.

Стало светать. Гитлеровцы сразу же после подъема обнаружили проделку партизан. Завыли сирены. Фашисты и власовцы открыли из пулеметов и автоматов стрельбу по древкам, надеясь сбить их. Но флаги гордо реяли на ветру. Тогда по приказу офицеров несколько солдат бросились снимать флаги. И как только они схватились за древко первого из них — грохнул взрыв, за ним — другой, третий… Четыре солдата погибли, офицер, и трое полицаев были ранены.

Нужно было спешить в партизанский лагерь и доложить командиру о выполнении задания. Было ясное утро, потеплело. В небе висели жаворонки, звонко распевающие свои песни.

Уставшие возвращались с задания партизаны. Впереди группы, как всегда, верхом на коне ехал Николай Алексеев.

Еще одно задание выполнено без потерь.

«Пусть знают гитлеровцы, что и праздники свои народные мстители отмечают ударами по врагу», — думал Николай.

Под Минском

В начале лета 1943 года партизаны Барановичского соединения, уничтожив небольшие гарнизоны гитлеровских войск, почти полностью взяли под контроль многие районы довоенной Барановичской области и наносили противнику ощутимые удары. Гитлеровское командование в районе Налибокской, Воложинской и Ивенецкой пущ усилило карательные отряды эсэсовских войск солдатами и техникой. Активизировало оно и действия этих отрядов: участило поголовные облавы деревень, прочесывание лесов.

Усилили гитлеровцы охрану железных и шоссейных дорог. Партизанам нужно было менять тактику, наносить удары там, где враг их не ожидал.

В те дни Николай Алексеев со своей группой партизан-подрывников дни и ночи был в пути, действовал под Минском, в ста километрах от базы партизанской бригады. В лагерь они возвращались только для того, чтобы, как они говорили, «поднажиться», то есть взять еще взрывчатки. Ее и днем с огнем найти было трудно. Выручали найденные в лесах артиллерийские снаряды.

Как-то днем, недалеко от землянки, на открытой поляне горели два костра, а возле них «колдовали» Алексеев и его подручные: Михаил Козловский, Степан Кокуш, Иван Свирепо, Абрам Каплан, Василий Назаров, Василий Бобров, Зяма Миттель. По команде Алексеева они поочередно приносили из кустов снаряды, подносили их к костру и в некотором отдалении от огня клали осторожно на песок. Положив снаряд, партизан отходил в сторону и ложился в траншею, чтоб его не задело в случае взрыва. Командир группы подходил к костру, ставил снаряд на попа и ловкими движениями отвинчивал боеголовку. Затем к Алексееву подходили партизаны, брали обезвреженный снаряд и опускали его в ведро с горячей водой. Снаряд нагревался, и из него выплавлялся тол.

В тот день группа подрывников обработала около двадцати снарядов и изготовила пять самодельных мин.

Ночью подрывники погрузили мины на повозку, смазали колеса и ждали приказа к выходу из лагеря.

— Желаю вам успеха, товарищи! — напутствовал их командир.

Партизаны любили Ганзенко. Его опрятность, армейская выправка, спокойная храбрость вызывали уважение. Один вид его спокойной, подтянутой фигуры поднимали у людей настроение в тяжелые минуты.

Подрывники отправились в путь.

По разработанному плану группа должна была направиться к железнодорожной станции Щемыслица.

…Недалеко от деревни Новый Двор подрывники остановились в лесу. Нужно было произвести тщательную разведку в сторону станции Щемыслица. Николай выделил Ивана Свирепо и Михаила Козловского. Им было дано задание разведать обстановку в районе деревни Дворище.

Часа в три ночи, на рассвете, высоко в небе загудели самолеты. По звуку моторов партизаны определили: наши! Самолетов было много. Партизаны остановились и вслушивались затаив дыхание. Чувство радости переполняло их.

А ведь это, наверно, Берлин летят бомбить.

Николай стоял молча, смотрел на небо и самозабвенно слушал гул самолетов.

Целую ночь Свирепо и Козловский были в разведке. К вечеру вернулись, доложили: обстановка сложная, много немецких войск в Дворищах, в Малиновке и в самой Щемыслице. Подходы к железной дороге в этих местах усиленно охраняются. По ночам повсюду засады гитлеровцев.

Полученные данные озадачили Алексеева. Как быть? Но, обдумав все возможные варианты, он принял решение этой же ночью пойти под самый Минск и там заминировать железную дорогу. Фашисты не ожидают партизан в такой близости от крупного гарнизона.

Подложить мину под рельсы партизанам удалось, но не успели они отойти, как показался патруль. Гитлеровцы осматривали рельсы, освещая их фонариком.

Николай понял — мину могут обнаружить. Решение пришло мгновенно: как только немцы подойдут к мине, произвести взрыв.

Алексеев и Каплан отошли метров на пятьдесят и стали наблюдать. Группа гитлеровцев, человек пятнадцать, приближалась к мине.

Николай мысленно отсчитывал метры, зажав шнур в руке. Десять… пять… три… рывок! В ночи вспыхнуло ослепительное зарево, раздался оглушительный взрыв. В небо взлетела ракета. На переезде у станции Щемыслица немцы подняли тревогу.

Подбежав к товарищам, которые оставались для прикрытия, Алексеев крикнул:

— Отходить за шоссе!

Справа и слева шла беспорядочная стрельба. Партизаны плотно прижались к мокрой земле и по лужам поползли к шоссе. У самой дороги несколько фашистских солдат, заметив их, открыли по ним автоматный огонь. Алексеев понял, что, если не принять бой, гитлеровцы могут перестрелять всю группу.

— Огонь! — скомандовал он.

Когда партизаны открыли автоматный огонь, гитлеровцы замолчали. Воспользовавшись этим моментом, подрывники в один миг перебежали шоссе и только тогда перешли на шаг, когда оторвались от преследователей.

К вечеру стало известно, что взрывом партизанской мины уничтожено восемь фашистских солдат. Движение на дороге было приостановлено на десять часов.

Неожиданная встреча

На привале в лесу, после того как наполнили диски автоматов, поели и немного отдохнули, Алексеев завел разговор о новом выходе на железную дорогу.

— Мы не можем возвращаться в лагерь, пока не выполним задачи, поставленной командиром, — говорил Николай. — Ведь мы истратили мину, можно сказать, впустую. Это же обидно. Нужно обязательно пустить под откос эшелон. Ночью сделаем еще одну попытку.

Никто, конечно, не возражал, но Иван Свирепо сделал интересное предложение — поставить мину не натяженного, а нажимного действия.

— Уложил ее под рельс или шпалу — и уходи, — горячо говорил он.

— А что, это дельно! — поддержал Алексеев.

В двенадцатом часу ночи группе Алексеева удалось под покровом темноты незаметно для гитлеровцев подойти к железной дороге. Операция была разработана до мельчайших подробностей. Когда до насыпи оставалось метров пятьдесят, Василий Назаров продвинулся вперед и проверил, нет ли поблизости патрулей. Убедившись, что никого нет, он нащупал под ногами камешек и швырнул его в ту сторону, где оставались товарищи. Это был сигнал: можно действовать.

Борис Бобров, Абрам Каплан, Иван Свирепо и Зиновий Миттель остались на месте, чтобы прикрывать товарищей от внезапного нападения. Николай Алексеев и Михаил Козловский с восьмикилограммовой миной ринулись на дорогу. Успех операции решали минуты. Козловский сдернул с себя плащ и разостлал его на земле. Тут же весь щебень и песок, которые выбирали из-под шпалы, аккуратно клали на плащ. Через минут пять работа была закончена. Алексеев засунул мину под шпалу, вставил капсюль и тщательно замаскировал песком и щебнем.

— Ну вот, готово. Надо отходить…

Они отползли в кусты ольшаника, а оттуда бегом к оставшимся в засаде товарищам.

— Отходим! — не останавливаясь, бросил Николай.

Отбежав метров на восемьсот, подрывники остановились в густых кустах, дожидаясь взрыва. Вскоре послышался далекий перестук колес.

— Ну, сейчас ахнет, — прошептал Иван Свирепо.

— Не говори «гоп», пока не перескочишь, — наставительно произнес Михаил Козловский.

Алексеев сидел на корточках, прислонившись к ольхе, и сосредоточенно прислушивался к шуму приближающегося поезда.

— Должен бы уже быть взрыв, — проговорил он. Но паровоз остановился, и никакого взрыва не последовало. «В чем дело? — думал Николай. — Неправильно поставил капсюль? Не может быть».

Подрывники тоже стали волноваться.

— Может, обнаружили, товарищ командир? — с сожалением спросил Абрам Каплан.

— Он назад махнул, — сообщил Иван Свирепо.

— Да, и это может быть, — неохотно проговорил Алексеев.

— Не назад, а сюда идет, на Минск, слышите? — горячился Василий Назаров.

— Точно, идет, — подтвердил Иван Свирепо.

Вскоре шум поезда стал отчетливо слышен. Паровоз пыхтел, выпуская клубы пара, шел на небольшой скорости. Гитлеровцы знали, что партизаны часто минируют дорогу, поэтому машинист вел эшелон как бы на ощупь.

Томительно тянулись секунды… Еще мгновение — и высоко в небо взвился огненный смерч. Кругом поднялась стрельба.

— Так им и нужно! — громко проговорил Алексеев и, обратившись к товарищам, добавил: — А теперь, ребята, двигаем в Богатыревский лес, на отдых.

Идти предстояло километров шесть. Алексеев из осторожности приказал Ивану Свирепо и Михаилу Козловскому идти впереди и вести разведку. В лес вошли рано утром. Над низинами еще висел туман, кругом стояла тишина. И только партизаны стали пробираться сквозь небольшие кусты, как увидели идущие по грунтовой дороге две автомашины. За ними тянулся густой шлейф пыли.

— Хлопцы, в засаду! — скомандовал Алексеев.

Партизаны залегли на опушке леса и стали наблюдать за машинами, из которых одна была черным фургоном. У опушки машины остановились. Алексеев даже подумал, не обнаружили ли их фрицы. Но нет.

С грузовика спрыгнули десятка два гитлеровцев. У всех были автоматы наизготовку. Выстроились полукольцом, и офицер стал что-то кричать и усиленно жестикулировать. Алексеев понял: гитлеровцы спешат, что-то собираются сделать. Он передал по цепочке приказ: стрелять только по его сигналу. Партизаны переглянулись: мол, поняли.

Открылась дверь фургона, и оттуда сначала вывалились три эсэсовца, а затем с трудом выволокли двух женщин с наручниками и завязанными глазами. Партизаны снова переглянулись. Было ясно: гитлеровцы привезли женщин на расстрел. Они подвели их к старому окопу… Офицер крикнул:

— Ахтунг! — Внимание!

За этим должна была последовать команда «Фойер!» — «Огонь!»…

И тихое солнечное утро разбудили резкие автоматные очереди. С первых же партизанских выстрелов пятнадцать гитлеровцев вместе с офицером были уложены на месте. Остальные в панике бросились за автомашины.

— Михаил! Абрам! — крикнул Алексеев. — Обходите их справа, мы — слева…

Козловский и Каплан перебежками от сосны к сосне стали приближаться к машине. И тут неожиданно заработал немецкий ручной пулемет. Один из гитлеровцев спрятался за колесо автомашины и безудержно строчил. Козловский и Каплан стали подползать к нему. Неожиданно слева из-за фургона затрещали автоматы. Абрам Каплан решил, что огонь ведут партизаны. Он поднялся во весь рост и бросился к машине, но тут же упал. Михаил Козловский дал длинную очередь, и пулемет затих. И почти в ту же минуту фургон взлетел на воздух… Это Алексеев и Иван Свирепо бросили под машину гранаты. Автоматная стрельба прекратилась, только горел изуродованный фургон. Партизаны бросились к Каплану. Возле него на коленях, сняв кепку, стоял Козловский.

— Жив? — спросил Алексеев.

— Нет… — едва слышно ответил Михаил.

Женщины, словно каменные, продолжали стоять у окопа.

— Свирепо, Козловский, сделайте носилки. Остальные — собирать оружие, — отдал приказ Алексеев, а сам пошел к женщинам.

— Вы свободны! — еще издали крикнул он.

Обе женщины как подкошенные свалились в окоп. Николай забросил на плечи автомат, спрыгнул в окоп и вытащил несчастных — сначала одну, затем другую. Подошли партизаны. Сняли наручники, развязали глаза. Но женщины были без сознания, на лицах кровоподтеки.

— Воды, ребята, нужно, — сказал Алексеев. — Они живы… Видно, от страха все это…

От машин к ним бежал увешанный немецкими автоматами Борис Бобров и показывал в сторону грунтовой дороги.

— Что? — спросил Алексеев.

— Идут машины! Много!

— Отходим, товарищи, на хутор Антонишки.

— Так не все автоматы собрали, Николай Григорьевич, — огорченно произнес Василий Назаров.

— Отходим! — строго повторил Алексеев.

…К хутору группа подошла вечером, но он был занят гитлеровцами. Тогда партизаны свернули к деревне Богушево. По дороге нашли свою повозку и лошадей и на них отправили в лагерь тело Абрама Каплана. Женщин партизанам пришлось нести, пока они не пришли в себя и медленно не пошли следом за партизанами, испуганно поглядывая на незнакомых людей.

— Ну, теперь-то будете жить, — успокаивал их Борис Бобров, когда бедняги стали ступать увереннее, — а то я, грешным делом, подумал, что дуба дадите…

…В деревню вошли во второй половине ночи. Расположились в хате партизанской связной, женщин поместили в соседнем доме. Алексеев сказал, кто кого должен сменять на посту, и лег с товарищами прямо на полу. Беспрерывные переходы и бои давали себя знать. Через несколько секунд подрывники уже спали крепким сном…

Наступило утро. Алексеев открыл глаза и долго не мог понять, где находится. В этот момент в хату вбежал стоявший на посту Борис Бобров.

— Товарищ командир! — тараторил Борис. — Эти женщины, которых мы вчера спасли, прямо ломятся в дверь, хотят вас видеть. Особенно молодая.

— Не к спеху. Пусть подождут. Я сейчас.

Алексеев натянул сапоги, поправил широкий командирский ремень, одернул китель и вышел во двор.

Бобров, увидев Николая, кивнул в сторону женщин, которые стояли у ворот, и сказал:

— Вон они! Оттаяли. На женщин стали похожи.

Алексеев неодобрительно взглянул на Бориса.

— Ты поменьше мели, — одернул он бойца. — Здравствуйте, уважаемые, — поздоровался он с женщинами. — К сожалению, не знаю, как вас звать.

— Я — Женя, товарищ командир… — сказала молодая. — И я вас знаю. Вы — Николай.

Алексеев невольно сделал шаг назад, внимательно посмотрел в глаза женщине:

— Женя?! Боже мой! Женя, это ты?

— Я, Николай, — опустив голову, дрогнувшим голосом ответила молодая женщина. — Это я. Спасибо, что спасли нас…

ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Гром на рассвете

Из Центра поступил приказ: взять под неослабное наблюдение город Молодечно.

Мы обосновались в Воложинской пуще, и там я впервые услышал о подвигах партизанского подрывника Александра Семеновича Азончика (партизанская кличка «Лялин»). Вскоре я познакомился с ним, а позднее мне приходилось часто видеться с Азончиком, получать от него ценные сведения.

…Сорок семь вражеских эшелонов с живой силой и техникой спустил под откос отважный партизан со своими товарищами, участвовал в ста восьмидесяти шести боевых операциях, командовал сначала группой, а затем отрядом «Патриот» Вилейского соединения партизан Белоруссии, которым руководил первый секретарь Вилейского подпольного обкома партии Иван Фролович Климов.

За героические подвиги в борьбе против немецко-фашистских захватчиков Александру Семеновичу Азончику в 1944 году было присвоено звание Героя Советского Союза.

О судьбе этого легендарного человека я хотел бы рассказать. Он один из первых организовал в тылу врага партизанский отряд, он же оказывал нам, военным разведчикам, неоценимую помощь.

День нападения гитлеровской Германии на нашу Родину застал его у себя на хуторе, где он занимался обычными будничными делами.

Была тихая ночь. В хате привычно отстукивали ходики. Александр спал на кушетке. И вдруг, то ли по деревенской привычке рано вставать, то ли неизвестно от чего, он проснулся. И первое, на что обратил внимание, — остановились ходики. Он поднялся с кушетки и сделал шаг к часам, как вдруг под ногами сильно качнулся пол, вздрогнули стены хаты, до ушей донесся отдаленный грохот. «Гроза», — успокаиваясь, подумал Александр. Выглянул в окно, но небо было чистым. Снова тряхнуло хату, зазвенели стекла в окнах, хозяина отбросило в угол.

— Господи ты боже мой! — донесся сонный голос жены из кухни. — Что это робится на свете…

— Запали, Юзефа, лампу. Град, видно, будет. Надо пойти огурцы прикрыть соломой, а то выбьет все.

— Да вот не найду спички, куда-то запропастились…

Александр нащупал резиновые чуни, сунул в них босые ноги и вышел в сени. И снова неожиданно где-то совсем рядом грохнуло, снова под ногами качнулся пол. «Да что же это?» — невольно вырвалось у Александра. Он рванулся к двери, распахнул ее и выскочил во двор. Где-то близко послышался грохот взрывов, Александр отчетливо услышал гул самолетов и в следующий момент уже увидел их. Самолеты удалялись на восток. В соседнем дворе заскулила собака, в окнах хат замелькали огни. Скрипнула калитка, из темноты шагнул к Александру сосед Григорий Петрович Мельников.

— Война, Александр! — Эти слова он произнес тихо, но Азончику показалось, что прогремел гром.

— Неужто правда, Гриша?

— По детектору слышал. Немцы ревут на всю ивановскую: «Нах Москау, нах Москау!!», играют марши. — Он указал рукой в сторону самолетов и добавил: — Вот же бомбят, чуешь?

На всю жизнь запомнились Александру Семеновичу эти слова: «Вот же бомбят, чуешь?»

Война! Он до хруста в пальцах сжал кулаки, молча пошел в хату. Утром следующего дня он надел свою крестьянскую свитку, сапоги и направился в райцентр Куренец, чтобы разузнать там подробности страшного этого события. Народ кругом говорил о войне. Многие в панике собирались бежать неизвестно куда, лишь бы подальше от этих мест.

Вспомнил отца, 1918 год, когда в Западной Белоруссии установилась Советская власть. Отца Азончика, Семена Кондратьевича, народные власти уполномочили временно управлять имением княгини-помещицы Козелл-Поклевской, которая сбежала с немцами. Но в том же году немцы снова вторглись в имение, вернулась и Козелл-Поклевская. Она донесла немцам, что Семен Кондратьевич большевик. Немцы ворвались в дом старого Азончика, обыскали его, но хозяина так и не нашли. «И опять — немцы, — с досадой думал Александр. — И опять бедствие, унижение… Нет, такого не должно быть! Надо идти на фронт…» Но в военкомате ему сказали, чтобы он ждал вызова.

Вернулся на хутор Александр поздно вечером с твердым намерением идти утром в областной центр Вилейку или ехать в Минск. О своем решении он сообщил отцу и брату. Они одобрили его, но события разворачивались стремительно — немцы подходили всё ближе и ближе, шоссейные и железные дороги подвергались жестокой бомбардировке. Встретив на улице Григория Мельникова, Азончик пожаловался ему, что не успел попасть на фронт. Мельников оглянулся и доверительно сказал:

— Надо начинать борьбу с врагами здесь, у них под носом. Вон что они уже творят…

Слова эти ободрили Александра, и он принял решение остаться в тылу врага и вести борьбу с оккупантами. Но с чего начинать, где брать оружие, как организовать эту борьбу? А фашисты уже расстреливали невинных людей, устраивали облавы в селах, искали коммунистов и активистов, комсомольцев.

Штаб на хуторе

Азончик с семьей жил в маленькой хате, расположенной на хуторе Ковенево, недалеко от домика его отца. Как-то ранним утром к нему зашел брат Николай. Александр поделился с ним своими планами по созданию подпольной группы.

— Сидеть, Коля, сложа руки мы не можем. Немцы уже мордуют наших людей. Бить их надо, гнать с нашей земли! — решительно говорил Азончик.

Николай сразу согласился с планами Александра и вызвался ему помогать. Первым делом братья решили, что нужно подобрать надежных, смелых людей, которые не подведут в самой сложной обстановке.

Тогда же, поздно вечером, в хату Азончика были приглашены сельчане Григорий Петрович Мельников, Лука Кузьмич и Иван Кузьмич Узгорок, Франц Иванович Святоха, Яков Иосифович Жуков. Все они были сельскими активистами.

В передней хате коптила керосиновая лампа. Когда все расселись на длинных лавках, Александр поплотнее задернул занавески на окнах и сказал:

— Советская власть у нас просуществовала мало — два года жили мы с вами добре. Всего доставало. Дети начали учиться, и мы себя людьми почувствовали. А сейчас эти арийцы стреляют наших людей, думают, что им это с рук сойдет. Треба бить и бить гадов! Вот я и предлагаю создать у нас подпольную партизанскую группу. Все мы друг друга знаем, все друг за друга постоим.

— Я так, братцы, считаю, — взволнованно говорил Григорий Мельников, — Александр дело говорит. Бить швабов треба.

Другие высказывались за то, чтобы вместе с семьями уходить в советский тыл и мужчинам вступать там добровольцами в Красную Армию. Но Азончик понимал, что это почти неосуществимо…

На следующий вечер к Александру пришел Николай.

Братья вошли в хату и снова заговорили об организации группы. Они так увлеклись, что не заметили, как в хату, опираясь на костыли, вошел отец. Он с укоризной посмотрел на сыновей и тихо сказал:

— Вести такие разговоры, сынки, треба осторожно, враги рядом. А насчет этих швабов, мое слово послушайте. Бейте их, иродов, пока вы живые, пока они нас еще не сгубили. И я, хоть и на костылях, помогать буду…

Это было родительское благословение… Разговор отца с сыновьями продолжался всю ночь. Только на рассвете разошлись по домам. Александр, проводив отца и брата до изгороди, решил выглянуть за ворота: не наблюдает ли кто за его домом. И вдруг увидел, как из ближайшего лесочка вышло человек десять красноармейцев, лишь трое из которых были вооружены. «А красноармейцы ли это? — подумал он. — Надо поговорить, разузнать».

Он вбежал в сени, схватил лопату, забросив ее на плечо, вышел на улицу и направился вроде бы на огород. Незнакомцы остановились, стали переговариваться.

— Хозяин, — вдруг услышал Азончик, — подойдите сюда!

Воткнув лопату в землю, Александр спокойно подошел к красноармейцам.

— Кто будешь? — спросил один из них и наставил автомат.

— Я житель этого хутора. Так что, дорогие братья, не бойтесь.

— Немцы есть на хуторах?

— Вчера были.

Разговорились. Оказалось, что это бойцы из воинской части, попавшей в окружение. Красноармейцы попросили Азончика помочь им переодеться в гражданскую одежду, так как в военной форме опасно продвигаться к фронту.

— Всё зробим, браточки, всё…

Незаметно по огородам Александр провел красноармейцев в дом, накормил и до вечера оставил в сарае, предупредив, чтобы они никуда не выходили, пока он не вернется. Надо было выяснить, в каких деревнях немцы, и подсказать, каким путем лучше продвигаться к фронту.

Поздно вечером вернулся Александр домой. Он выяснил, что обстановка в районе весьма сложная, предложил красноармейцам вступить в партизанскую группу.

— Через фронт вы не пройдете, — говорил Азончик, — техники там тьма-тьмущая. Вот я и предлагаю действовать вместе с нами.

Красноармейцы согласились остаться в тылу. Как-то глубокой ночью в доме Азончика собралось уже около тридцати народных мстителей. Разговор шел о конкретных действиях группы.

— Сложилась опасная обстановка, — докладывал Александр. — Гитлеровцы расстреливают наших людей, уничтожают посевы, жгут хаты. Нам нужно незамедлительно начинать борьбу и главное — сохранять строжайшую конспирацию. Я думаю, что лучше всего действовать под кличками. Меня вы будете называть Лялиным.

В ту же ночь были решены и организационные вопросы. Партизанский отряд был создан и мог начинать действовать. Командиром отряда единодушно был избран Александр Азончик. После этой встречи каждый партизан получил задание: собирать оружие и боеприпасы, выявлять предателей и шпионов среди местного населения, вести разведку, искать пленных красноармейцев и вовлекать их в партизанский отряд. Штаб отряда решено было разместить на хуторе, в доме Азончика.

Сельчане вступают в отряд

Александр хорошо понимал, что для действенной борьбы с врагом необходимо было привлечь в отряд как можно больше надежных людей. С этой целью он решил обойти окрестные деревни, поговорить с людьми. В один день он побывал в трех селениях, встретился почти со всеми знакомыми, в которых был уверен. И почти все они дали согласие вступить в отряд.

А спустя два дня, рано утром, когда горизонт едва засветился, кто-то постучал в окно. Александр спал за печкой, тут же у стены стоял его автомат, а рядом, на табуретке, лежал новый пистолет «ТТ». Стук повторился. Азончик схватил пистолет, подошел к окну и увидел своего знакомого Франца Святоху из соседнего хутора, с которым только два дня назад беседовал и звал вступить в отряд.

— Заходи, Франц, в хату, — предложил Азончик.

Святоха кивнул головой: мол, понял. Александр встретил его в сенях.

— Случилось что?

— К нам на хутор вчера пришли двенадцать красноармейцев. Говорят, отстали от части. Мы накормили их и не знаем, что делать с ними дальше. Вот я и решил к тебе бежать…

— Они с оружием?

— Все с винтовками.

— Погоди, я оденусь.

Через час Азончик с Францем Святохой были уже на хуторе. Встретившись с красноармейцами, Александр сначала узнал, при каких обстоятельствах они попали в окружение, поинтересовался, в каких селах есть немцы, как охраняется железная дорога Молодечно — Крулевщина. Убедившись, что это не дезертиры, а бойцы, действительно попавшие в окружение и готовые в любую минуту сражаться, Азончик предложил им вступить в партизанский отряд.

— Можете, товарищи, смело полагаться на нас, — заявил один из них, Федор Волгин. — Я ручаюсь за своих товарищей. Мы хотели продвигаться к фронту, но, думаю, что разумнее будет остаться и действовать здесь, в тылу врага.

С этим согласились все красноармейцы.

Отряд с каждым днем увеличивался, но люди пока находились в подполье. Азончик понимал, что пришло время переходить на нелегальное положение. Выбрали место для базирования отряда, и было приказано всему личному составу собраться в ночь на 10 августа 1941 года в лесу, недалеко от реки Вилии. В два часа ночи семьдесят партизан с оружием в руках были в указанном месте. Этот момент положил начало открытым боевым действиям партизанского отряда, которым командовал Александр Азончик.

В те дни гитлеровцы в оккупированных районах в спешном порядке стали устанавливать в больших селениях различного рода управы и комендатуры. Из Польши и Германии привозили отпрысков бывших помещиков разных мастей, те привлекали к сотрудничеству с немцами предателей родины.

Азончик разделил отряд на мелкие группы и решил провести тщательную разведку района. Надо было установить, где размещались немецкие гарнизоны, кто стал предателем и пошел служить к оккупантам, где гитлеровцы организовали комендатуру, где управу.

Александр решил пойти в разведку в большое село Костеневичи. До него дошли слухи, что в этом селе служит в полиции его знакомый Франц Городничий. При Советской власти он даже был активистом. И вдруг — в полицию! Как-то не укладывалось это в голове.

Конечно, Городничий решительно ничего не знал о делах Азончика и когда встретил Александра на улице Костеневичей, то смело сказал ему по-польски:

— День добрый, пан Азончик.

— А, Франц! Здравствуй, здравствуй!

— Ты уже, Саша, забыл говорить по-польски?

— Ты же знаешь, Франц, я белорус.

— Знаю, знаю… В полицию пойдешь к нам служить?

— Что ты, Франц! Я дома столярничаю. Работы хватает.

Франц хитро улыбнулся.

— Может, ты против теперешней власти? А? Ты же активист… Так я тебе не советую, смотри…

— Так ты, Франц, тоже был активистом…

— Я был для отвода глаз. Сейчас моему отцу вернули мельницу, надел земли. Вот это власть!..

— Спасибо, Франц, за предложение. Но у меня здоровье не ахти какое. Я уж лучше по плотницкой или по другой какой части работать буду, — не задумываясь, ответил Азончик.

— Ну ладно, иди… Хотя надо было бы тебя в одно место отправить. Но это мы всегда успеем, — уже вслед бросил Франц.

«Ух, гад, подонок, шкура продажная! — так и кипел Александр. — Подожди, мы еще доберемся до тебя!»

Вернувшись в лагерь, Азончик на следующее утро собрал партизан. Были выставлены заставы, говорили вполголоса. Каждый доложил командиру отряда о выполнении задания, сообщил результаты разведки. Некоторые сообщения были весьма огорчительными: в двух селах гитлеровцы повесили семь комсомольцев и коммунистов.

— Жаль товарищей. Может, это и наше упущение. Сейчас нужно ни днем ни ночью не давать покоя проклятым фашистам, — сказал в заключение Азончик.

«Ни днем ни ночью не давать покоя фашистам», — как клятву повторили слова Александра партизаны.

Из леса на поляну вышел часовой, а за ним, тяжело передвигаясь на костылях, отец Александра — Семен Кондратьевич.

— Вы уж простите меня, старика, что потревожил вас, — оправдывался он. — Я тут кое-что принес вам. — И он вытащил из мешка две косы.

— Ну и дед! Вот спасибо, удружил. Мы с таким оружием Гитлера до самого Берлина гнать будем! — пошутил партизан Андрей Мулатов.

— А вы не смейтесь. Ежели в хорошие руки, так и с ними многое сделать можно. В гражданскую танков и самолетов не было. Врукопашную дрались, штыками да саблями. А тут всё тебе; хошь так ударь, хошь секи, а то и вместо штыка пригодится. Эх, кабы мне побольше сил, я бы показал вам, как этим орудовать.

— Ладно, отец, присядь да послушай. Мы задания распределять будем. Может, что подскажешь, — сказал Александр. — А за подарок большое спасибо. Косы нам тоже пригодятся… Николай, — обратился Азончик к брату, — ты подсчитал, сколько у нас всего оружия?

— Двадцать шесть винтовок, три автомата, одно охотничье ружье, два винтовочных обреза, семь гранат, семь штыков, три сабли, два тесака, два кинжала, пять обыкновенных топоров, черкесский кинжал и вот… две косы.

— Маловато, конечно, но это уже кое-что, — подбодрил товарищей Азончик.

Первые боевые операции

В то утро был разработан план засады на тракте Вилейка — Долгиново. Задача была такова: обстрелять колонну гитлеровских автомашин и, по возможности, захватить трофеи. На это боевое задание вышло двадцать партизан во главе с Азончиком.

Под прикрытием ночи группа переправлялась через реку Сервечь и на рассвете, подойдя к дороге, залегла в кустах. Вскоре партизаны увидели приближающиеся автомашины. Вот передние уже поравнялись с засадой. Нахлобучив каски, тесно сбившись в кузовах, сидели гитлеровцы. Открывать огонь решено было по двум последним автомашинам. Азончик правильно рассчитал: напасть на всю колонну — успеха не будет, слишком велики силы противника. А вот замыкающие машины вполне можно разбить и захватить трофеи.

Александр пристально осматривал урчащие машины, считал: девятнадцать, двадцать… Последние четыре грузовика были с большими зачехленными прицепами. «Удача!» — молнией пронеслось в мозгу Азончика. Напряжение нарастало. Азончик жестом дал знак: приготовиться, и в ту же минуту почти в упор дал из автомата первую очередь. Затрещали выстрелы, полетели под машины гранаты. Замыкающий грузовик грозно зарычал, вздыбился и остановился: у него загорелся мотор.

— За мной! — громко крикнул Александр и первым помчался к машине. Из-за нее выскочили два гитлеровца. Меткая очередь, одна, другая — гитлеровцы валятся как снопы. Азончик бросился к другой машине и увидел, как в кузове Григорий Мельников и кто-то еще из партизан ведут рукопашную схватку.

— Оружие есть? — крикнул Александр.

— Есть! — последовал ответ.

Александр заметил, что основная колонна остановилась, немцы опомнились и открыли огонь.

— Отходи! — крикнул он.

…Операция длилась всего десять минут, но когда партизаны в лесу подсчитали трофеи, оказалось, что они захватили четыре винтовки, автомат, шесть гранат, бинокль, пистолет парабеллум и уничтожили двенадцать гитлеровцев.

Вернувшись на базу, Азончик в тот же день собрал всех, кто был в лагере партизан, подробно рассказал о результатах операции и добавил:

— Оружия все-таки у нас маловато, но мы можем бить фрицев. Вот я и предлагаю перенести наши действия на железную и шоссейную дороги.

А Григорий Мельников предложил ночью обстрелять поезд на участке Молодечно — Крулевщина.

— Пусть знают вандалы, что и здесь они будут получать все сполна! — говорил он.

— Это хорошее предложение, Гриша, — одобрил Азончик. — Гранатами будем действовать…

Под вечер группа из десяти партизан, которую и на этот раз возглавил сам командир, двинулась к железной дороге. Путь, которым шли партизаны, был Азончику хорошо знаком еще с довоенных лет. Он часто ездил по этой дороге на поденные работы к молодеченскому помещику.

Для того чтобы забросать гранатами паровоз, нужно было выбрать участок подъема, где поезда шли с наименьшей скоростью.

В полночь партизаны подошли к дороге в том месте, где, как считал Азончик, поезд должен замедлять ход. Расположились в кустах в десяти метрах от полотна. Ночь была светлая, прохладная, пахло травой, смолистыми шпалами, монотонно гудели провода телеграфной линии.

Александр проверил, как разместилась группа, распределил обязанности — кто как должен действовать. Главное — забросить в кабину машиниста одну-две гранаты, и успех обеспечен.

Приготовив две гранаты, он подполз к насыпи и услышал, а вскоре и увидел приближающийся поезд. Из трубы паровоза снопами вылетали искры и тут же растворялись в темноте.

— Приготовились! — крикнул Азончик. — Сигнал — взрыв первой гранаты! Без сигнала ни одного патрона не тратить!

Шум поезда нарастал с каждой секундой. «Вот это скорость, — подумал Александр, — и подъем нипочем».

И чем ближе приближался эшелон, тем яснее было, что он несется на большой скорости. «Успеха не будет, — мелькнула мысль, — надо пропустить этот поезд».

И действительно, перед партизанами бешено пронесся эшелон, его двигали два паровоза — один спереди, другой в хвосте.

Когда все стихло, к Азончику подошел Григорий Мельников:

— Вот это так скорость, Александр Семенович!

— Эх, жаль, мины нет. Вот бы подложить да рвануть…

Их окружили остальные партизаны.

— По-моему, пушки на платформах повезли, — вставил Андрей Мулатов.

— В лагерь не вернемся, пока не выполним задания. Немцам все же придется этой ночью вычеркнуть один эшелон из списков, — решительно заявил Александр. — Хорошо, что охраны нет. Сейчас надо оборвать вот эти провода, чтобы немцы нашей связью не пользовались.

— А чем резать? — недоуменно спросил Николай. — Ножом простым не возьмешь.

— Булыжником, Николай, перебьем… — ответил Азончик. — Гриша, полезай на столб, а мы тебе подадим пару увесистых камней.

…Через полчаса все шесть проводов валялись на земле. Связь была прервана.

— А теперь по местам, ребята! — скомандовал Азончик. — Подождем еще один поезд. Команда к действию — та же.

Он снова поспешил к насыпи. Поднялся на полотно, прошел по шпалам. Время близилось к рассвету. Со стороны Куренца доносились неуверенные одиночные выстрелы. Александр мучительно думал, что можно предпринять для того, чтобы на этом участке поезд замедлил ход. Камни положим на рельсы — эффекта не будет; развести рельсы — нет ключей. И вдруг он вспомнил, как ему рассказывал когда-то один железнодорожник, что если рельсы смазать жиром, то на крутом подъеме состав начинает буксовать.

Азончик торопливо нырнул в кусты, где лежали в засаде партизаны:

— Сейчас мы перехитрим немцев… Григорий, Николай! Сало у вас есть?

— Есть, Александр Семенович. А что?

— Давайте его сюда…

Партизаны удивленно смотрели на командира: «Есть захотел, что ли?»

— А теперь вы вдвоем пойдете со мной.

Партизаны направились к насыпи.

В этот момент вдали сверкнул огонек. Шел поезд, но шума еще слышно не было.

— Ребята, живо смазывайте рельсы, да поторапливайтесь!

Закипела необычная работа. Метр за метром рельсы были смазаны салом.

— Теперь-то наверняка забуксует… — проговорил Азончик.

Поезд приближался. По натужному чиханию Александр определил, что его тянет один паровоз. Он с трудом преодолевает подъем, на очень небольшой скорости.

— По местам, ребята!

Через минуту паровоз дополз до участка рельсов, смазанных салом, и действительно начал буксовать… Было видно, как из вагонов с тревогой высовывались гитлеровцы. Еще мгновение — и Александр меткими бросками одну за другой швырнул к открытое окно паровоза две гранаты. Почти дуплетом они взорвались где-то внутри, и сразу же в нескольких местах с пронзительным свистом вырвался наружу пар. Локомотив остановился. Раздались частые винтовочные выстрелы партизан.

Несколько секунд гитлеровцы находились в полном замешательстве. Придя в себя, они начали выскакивать из вагонов и открыли огонь по лесу из автоматов и пулеметов.

— Отходи! — крикнул Азончик.

Партизаны сначала ползком, а затем во весь рост стали продвигаться в глубь леса. И вдруг Александр увидел, что впереди на лесосеке с винтовками и топорами расхаживают немцы. «Что делать? — подумал Азончик. — Если они нас обнаружат, нам не уйти».

Оставался один выход: резко повернуть вправо и скрыться в густом лесу.

Предостерегающим жестом Азончик дал понять следовавшим за ним товарищам, что нужно изменить маршрут, и хотел продолжать путь, но буквально перед самым его носом, из-за куста, неожиданно выросла фигура гитлеровца в каске. В руках у него был топор. Увидев Александра в рубашке защитного цвета с красными петлицами и в шапке-буденовке с большой звездой, он истошно заорал: «Хэндэ хох!» — и замахнулся на Александра топором. Но Азончик в упор выстрелил в гитлеровца, и он рухнул на землю. Тут же послышались гортанные крики, беспорядочная стрельба…

Поединок

Александр понял, что гитлеровцы пытаются окружить группу. Раздумывать было некогда. Он приказал товарищам отходить, а сам бросился бежать в сторону, совершенно противоположную той, куда пошли партизаны. Гитлеровцы начали его преследовать. Положение казалось безвыходным. Азончик бежал и бежал, лес становился все гуще, продираться сквозь частые деревья и густые кустарники стало труднее… Неожиданно совсем рядом раздался громкий лай. Александр на ходу оглянулся и увидел, что огромная овчарка вот-вот бросится на него. Она, захлебываясь от ярости, прыгала, норовила ухватить зубами ствол пистолета. Александр выстрелил прямо собаке в пасть. Она бешено взвыла и покатилась под куст… Азончик снова бросился бежать. Вскоре он очутился на берегу небольшого заболоченного озера. Теперь можно, кажется, перейти на шаг, немного отдышаться. Он остановился, огляделся вокруг и вдруг увидел, что на противоположном берегу в несколько рядов стоят немецкие танки и автомашины.

— Хальт! — раздалось в ту же секунду, и между сосен метрах в пяти Александр увидел здоровенного гитлеровца с автоматом; он бросился в сторону и прижался к толстому стволу сосны.

«А, живьем хотите взять… Все-таки загнали в ловушку. Но ничего, с одним расправитесь, а всех не убьете, — подумал Александр. — Только бы ребята спаслись…»

Гитлеровец дал две очереди. Александр пытался уйти, но гитлеровец упорно преследовал его. На пути — вывернутая ветром ель. Спрятавшись за нее, Александр выстрелил из пистолета, но не попал. Немец продолжал ломиться следом.

«Надо отрываться, уходить. Единственное спасение», — упрямо повторял про себя Александр. И снова побежал. Сто… двести метров… Силы начали покидать его. И вдруг мелькнула спасительная мысль — влезть на дерево.

Он ловко, за каких-нибудь несколько секунд, взобрался на густую, разлапистую ель, сверху увидел пробежавших мимо немцев. Они прочесали чащу, осмотрели тропинку, постреляли для порядка, выругались и куда-то скрылись. Александра они не заметили. Казалось, опасность миновала. Он чуть передохнул и решил было уже слезать с дерева, но, посмотрев вниз, к своему удивлению и великой досаде, увидел, что солдаты рубили рядом молоденькие елочки и складывали их в кучу. Вскоре к этому месту со стороны озера прямо напролом подошли танки, а за ними автомашины, полные гитлеровцев. Они стали выбрасывать из кузова палатки и ставить их под деревьями. Не обошли они и ели, на которой притулился Азончик. Прямо под ней натянули большую палатку и развели костер. Едкий сосновый дым поднимался вверх, ел глаза. Трудно было дышать, першило в горле…

Было ясно, что гитлеровцы разбили лагерь на ночлег. Они как в муравейнике двигались в разные стороны, разговаривали, стучали какими-то металлическими предметами. День клонился к вечеру. Небо нахмурилось, и вскоре большие тучи затянули горизонт. Грянул гром, хлынул дождь. Гитлеровцы попрятались в палатки, и только часовые в пятнистых зеленых плащах прохаживались около танков и автомашин. Дождь лил почти всю ночь. Александр весь промок, дрожал от холода. Он считал, что гитлеровцы утром снимутся с этого места и двинутся куда-нибудь дальше. Глотая дым, задыхаясь, он мог только прикрывать рукой слезившиеся глаза и изредка, когда внизу становилось особенно шумно, менять позу.

Наконец наступило утро. «Только бы ушли поскорей», — думал Александр. Но гитлеровцы и не думали уходить. День выдался жаркий. Нещадно пекло солнце, страшно хотелось пить, кружилась голова. Но проходил час за часом, а оккупанты всё не трогались с места. Приближался вечер. У Александра затекли ноги, онемели руки, его томила невыносимая жажда. Стало казаться, что он вот-вот упадет с дерева. Чтобы отогнать сон, он кусал себе руку. Александр потерял всякую надежду на спасение. Смерть была не страшна, но оставаться дальше в таком положении он уже не мог… Не было сил. Единственный шанс на спасение — бежать. И он с нетерпением стал ждать наступления ночи.

Когда солнце скрылось за лесом, подул сильный ветер. Лес шумел.

С наступлением темноты Александр стал потихоньку спускаться вниз. Чем ниже он спускался, тем больше дым ел глаза. Сквозь ветви он видел у костра нескольких офицеров, они о чем-то поговорили и ушли в палатку.

Остался один часовой.

Он часто присаживался к тихо догоравшему костру или ходил вокруг палатки. В полночь часовой присел у костра и захрапел. В этот момент Александр опустился на самые нижние сучья, приготовил пистолет и гранату. Ему казалось, что он почти бесшумно спрыгнул на землю, но часовой заметил его, схватился за автомат. Не растерявшись, Азончик выстрелил в него и тут же швырнул в офицерскую палатку гранату. Раздался взрыв… В лагере поднялась невообразимая суматоха. Гитлеровцы палили наугад. Но их выстрелы были уже не страшны Александру. Его скрыли шумящие сосны и непроглядная тьма.

…На рассвете Азончик вернулся в партизанский отряд.

Спецгруппа действует

Как-то ночью на базу отряда пришел отец Александра, как его ласково называли партизаны — дед Семен. Он сообщил сыну, что по селам рыскают жандармы и полицейские, ищут партизан. В их селе, правда, не были. Кроме того, немецкие власти вывесили объявления о том, что все красноармейцы, оказавшиеся в окружении, смело могут поступать на какую угодно работу: гражданскую, в полицию и в немецкие воинские части. Оплата — по соглашению.

Выслушав отца, Александр заметил:

— Очередная ловушка.

Утром следующего дня Азончик собрал всех партизан отряда и рассказал товарищам о сложившейся военной обстановке.

— Положение с каждым днем усложняется, — сказал он. — Гитлеровцы и полицейские прочесывают леса. Уже дважды гитлеровцы, приближались к нашему лагерю. Поэтому я предлагаю для более действенных операций на некоторое время разделить отряд на пять мелких групп. Каждая группа будет иметь конспиративное место базирования и район действий. Гитлеровцы будут сбиты с толку, они подумают, что действует уже не один отряд, а несколько… Как, товарищи?

— По-моему, это правильное будет решение, — поддержал Франц Святоха.

— Что же касается фашистских листовок, — продолжал Азончик, — с призывом идти служить к ним, мы должны среди населения вести свою пропаганду, разъяснить людям, что это ловушка.

Через два дня после совещания партизанские группы разошлись по своим районам. Азончик с неизменными боевыми товарищами Григорием Мельниковым, Францем Святохой, Федором Волгиным, Лукой Узгорком, Михаилом Сидоренко, Андреем Мулатовым и братом Николаем остался на старом месте. Местом встреч и связи оставался дом Александра на хуторе, там же хранилось оружие.

После разделения отряда Азончик предпринял ряд дерзких боевых операций.

Как-то ему доложили, что по шляху, который соединял города Сморгонь и Свирь, передвигаются войска. Александр решает сделать засаду. Группа, прихватив с собой пилу, два топора, несколько длинных веревок и гвозди, отправилась на дорогу. Выбрав место, где лес почти вплотную подходил к дороге, Александр залез на одну из сосен и закрепил конец веревки за ее верхушку. Со стороны дороги сосну подсекли топором, а второй конец привязали метрах в двадцати сзади к другой сосне, которая должна была сдерживать падение подрубленного дерева. Так же подрубили и закрепили еще несколько деревьев. Подсечки на соснах замаскировали мхом. Около каждой сосны, к верхушкам которых были привязаны веревки, лежали, укрывшисъ зелеными ветками, партизаны.

Чтобы задержать гитлеровцев, на дороге устроили завал. Когда все было готово, Азончик предупредил Мельникова и Волгина:

— Как только заметите на дороге колонну, приготовьте топоры, чтобы можно было, когда я брошу в первую машину гранату, в одну секунду перерубить веревки. На гитлеровцев начнут валиться сосны, это вызовет среди них панику. Вот в этот момент и будем их бить.

Вскоре партизаны услышали гул, и Азончик в бинокль увидел три автомашины.

— Едут! — вполголоса проговорил он. — Приготовиться!

Машины, подъехав к завалу, остановились. Из кабин и кузовов повыскакивали гитлеровцы. Они с тревогой посматривали на кусты у обочины дороги, громко разговаривали. Потом решили разобрать завал.

Этого момента и ждали партизаны. Вот из кустов полетели в первую машину гранаты. Мгновение — и раздался взрыв! Тут же с шумом начали падать подпиленные сосны. Послышались стоны, крики… Гитлеровцы, перепуганные насмерть, открыли беспорядочную стрельбу и, оставив две целехонькие автомашины, начали отходить в сторону города Сморгонь.

Заметив паническое отступление гитлеровцев, партизаны бросились к машинам…

Операция прошла удачно. Умелыми действиями горстка храбрецов уничтожила двенадцать вражеских солдат, одного офицера и захватила двенадцать винтовок, два автомата, три пистолета, восемь гранат и два ящика боеприпасов.

Засада

Успех предыдущей операции окрылил Азончика и его товарищей. Через три дня на дороге Долгиново — Глубокое они снова устроили засаду. По данным разведки, этой дорогой должен был пройти небольшой карательный отряд эсэсовцев.

День выдался пасмурный, дождливый. Бушевал ветер. Погода была на руку партизанам. Дорога, у которой была устроена засада, проходила через небольшой лесок. По ней то и дело сновали взад-вперед грузовые машины, в основном порожняком. Нападать на них не было смысла.

Вскоре внимание партизан привлекла подвода, ехавшая со стороны Долгинова. Лошадь шла по самому краю дороги. На телеге сидели пять полицейских. Они стоймя держали винтовки и о чем-то оживленно разговаривали.

— Полицейские!.. Действуем!! — передал Азончик по цепочке своим товарищам. — Приготовиться!!

Когда подвода поравнялась с местом засады, партизаны с первых очередей уложили всех предателей и в одно мгновение оказались около повозки. От выстрелов лошадь испугалась и метнулась было в лес, но Азончик бросился к ней и, вцепившись в уздечку, остановил.

— Не шали, дура. Мы свои! — похлопывая лошадь по шее, успокаивал ее Александр. — Ну, а теперь в лес… Надо замаскировать след.

Пробираться в густом лесу было трудно. Телега задевала осями за деревья, и партизанам приходилось приподнимать задние колеса, чтобы сдвинуть ее с места. Углубившись километра на три в лес, Азончик приказал остановиться.

Ночью партизаны постирали в реке коричневые полицейские мундиры, высушили их у костра, зашили дырки. Утром надели всё на себя. Одному лишь Михаилу Сидоренко не досталось экипировки. Он окинул взглядом своих товарищей и сказал:

— Це теперь можно и до Берлина ехать. Особенно вы, Александр Семенович, выглядите добре. Як будто вони шили для вас специально.

— Ты прав, Михась. Если нужно будет, и в Берлин поедем. Но это позже. А сейчас слушайте, какая стоит перед нами задача. Ты не огорчайся, Михась, что тебе не достался мундир. Будешь у нас ездовым, так сказать, крестьянином, которого мы заставили везти нас, «полицейских», в Долгиново. Понял?

— Понял, Александр Семенович.

Усевшись в повозку, партизаны двинулись в путь. Лошадь с трудом тянула тяжелую поклажу: как-никак пять «полицаев» и ездовой.

— В случае если на нас обратят внимание проезжающие по дороге гитлеровцы и захотят проверить документы, предъявлять их буду я сам, — сказал Азончик. — Вот они — старшего полицейского. Вы внимательно следите за мной. Если крикну «Хайль Гитлер!», открывайте по фрицам огонь. У нас четыре автомата, две винтовки и три гранаты. Сила!

— А если их много будет, — вставил Федор Волгин, — что тогда делать?

— Тогда не будем трогать, пропустим.

Было уже около девяти часов утра, когда «полицейские» выехали на широкую грунтовую дорогу, ведущую в Долгиново. Из-за верхушек сосен выглянуло бледное октябрьское солнце. Азончик то и дело приподнимался и пристально всматривался в дорогу. «Главное, — думал он, — чтобы встреча произошла в лесу».

Неожиданно откуда-то донесся гул машины.

— Кажись, со стороны Долгинова едут, — неуверенно заметил Сидоренко.

— Да, из Долгинова, — уточнил Александр. — Давай подгони лошадь, надо встретиться с ними у поворота! Там кустарник густой.

Сидоренко лихо стеганул хлыстом лошадь, она, лягнув задними ногами постромок, пробежала метров десять и снова перешла на шаг.

— А шоб ты зубы повыбивала Гитлеру! — крикнул Михась.

Партизаны рассмеялись, а Азончик добавил:

— Гитлеру не Гитлеру, а вот этим, что едут, повыбивать надо.

Из-за поворота показалась большая грузовая автомашина.

— Приготовиться! — спокойно, шепотом приказал Азончик.

Машина быстро приближалась. Было уже видно, что в кузове сидело около двадцати вооруженных эсэсовцев. На ходу из кабины вылез и встал на подножку тучный офицер. Он поднял руку и крикнул:

— Хальт!

— Придержи лошадь, Михась! — приказал Азончик.

Он соскочил с повозки, неторопливо повесил на шею автомат: мол, свои, куда спешить.

Поравнявшись с повозкой, машина остановилась. Гитлеровцы настороженно поглядывали на «полицейских», а офицер и вылезший следом за ним из кабины тип в гражданской одежде подошли к Азончику.

«Наверное, переводчик долгиновской полиции, — подумал Александр. — Может узнать мундиры знакомых полицейских».

Офицер что-то сказал по-немецки. Гражданский перевел.

— Откуда полицейские? — спрашивает офицер.

— Из Глубокого, — ответил Азончик.

Гражданский тип перевел.

— А как вы сюда попали? — продолжает офицер.

— Вчера тут уничтожили пятерых партизан и сейчас возвращаемся.

Сидевшие в кузове гитлеровцы вначале встали и взяли наизготовку автоматы и винтовки, но, когда услыхали, что это полицейские, снова расселись в прежнем порядке.

— Документы! — грозно потребовал офицер.

— Есть документ, есть, — ответил Азончик и медленно перевел взгляд на своих товарищей. — Хайль Гитлер! — вдруг громко крикнул он и тут же наповал сразил офицера и переводчика.

В этот миг в кузов полетели две гранаты.

— Бей гадов! — крикнул Азончик.

Он дал очередь по кабине и увидел, как уже в развороченном кузове орудовали автоматами Николай, Григорий Мельников и Михаил Сидоренко.

…Семнадцать эсэсовцев и предатель-переводчик были уничтожены за какие-то считанные минуты. Захватили партизаны и большие трофеи.

На свою базу партизаны вернулись через три дня.

Облава на Лялина

Успешно проведенные Азончиком-Лялиным только за одну неделю две дерзкие операции довели до истерики шефа долгиновского гестапо фон Шмайзеля. Вернувшийся из городка связной сообщил Александру, что шеф гестапо направил в разные стороны усиленные карательные группы и отдельных агентов, чтобы установить место нахождения Лялина и взять его живьем. Кроме того, в Куренецком, Долгиновском и других районах были распространены листовки, в которых оккупационные власти призывали местное население за солидное вознаграждение выдать гестапо партизана Лялина.

Выслушав связного, Азончик сказал:

— Не первый раз они это делают.

Но как было выяснено позднее, гестапо сумело в немногочисленный отряд Азончика заслать предателя Вольдемара Юнцевича.

Как-то октябрьским вечером Александр, возвращаясь с боевого задания с Федором Волгиным и Андреем Мулатовым, решил зайти к себе на хутор и взять хранившееся там оружие. Он считал, что гестаповцы о его доме ничего не знают. Партизанам удалось незаметно проникнуть в дом. В подвале Александр нашел две скибки черного черствого хлеба, кувшин кислого молока и принес все это в хату.

— Давай, хлопцы, быстро поедим и в лес, — сказал он.

Но не успели партизаны взять хлеб в руки, как раздался сильный стук в дверь.

— Засада, ребята. Главное — без паники, — спокойно проговорил Александр.

Он осторожно подошел к окну и увидел четырех эсэсовцев.

— Убегать нельзя, поздно. Мы окружены. Сделаем так: пистолеты спрячьте в печку и садитесь за стол. Отвлекать их будете. А я с автоматом — в тайник.

Стук в дверь не прекращался. Азончик быстро отодвинул доски и шмыгнул в тайник под полом. Через щели хорошо было видно, что происходит в доме. Волгин остался сидеть за столом, а Мулатов прошел в сени.

— Кто здесь? — спросил он.

— Отворяй! — грозно прорычал кто-то.

Как только Андрей открыл дверь, в сени ввалились трое эсэсовцев.

— Партизан! Ложись! — крикнул один из них.

Мулатов лег на пол. Эсэсовец поднял автомат и дал короткую очередь в потолок. Второй, увидев Волгина, заорал: «Рьюки верх!» — и тотчас же первый эсэсовец начал ощупывать одежду и карманы Мулатова. Третий стоял у двери.

Убедившись, что у Мулатова и Волгина нет оружия, эсэсовец принялся их допрашивать.

— Партизаны?

— Нет, — спокойно отвечал Волгин.

— А бандыт Азёнчук ви знайт гдэ?

— Ничего мы не знаем, — ответил Мулатов.

— Ви нэ знайт. Это плёхо… Стантэ к стэнка…

Пока Мулатов и Волгин становились к стенке, Александр по тайнику прошел в сарай, а оттуда через лаз на улицу. Ударом финки свалил стоявшего на улице часового и подбежал к окну. Две автоматные очереди — и все три гитлеровца, находившиеся в избе, рухнули наземь.

— Бежим, ребята! — услышали партизаны голос командира.

* * *

Неудавшаяся операция эсэсовцев по поимке Азончика еще больше озлобила фон Шмайзеля. Он настойчиво требовал от агента Юнцевича все новых данных о том, где находится Азончик-Лялин. Партизаны чувствовали, что обстановка усложняется. Боевые действия отряда Азончик на некоторое время перенес в соседний Свирьский район.

Прошло около месяца. Александр почти ежедневно получал сведения от приходивших из хутора Ковенево связных, что в доме все спокойно. Но было известно, что гестаповцы устраивали облавы в соседних деревнях, захватили и расстреляли тринадцать жителей, до войны избиравшихся депутатами сельских Советов.

Все это очень взволновало Александра. Поэтому он через связных передал жителям деревень и своим родным приказ, чтобы они уходили в леса.

И все же случилась беда. В руки гитлеровцев попались брат Александра — Николай и Григорий Мельников.

Их связали, бросили в повозки и повезли в сторону села Костеневичи, где находилось гестапо.

Партизаны спешат на выручку

Весть о том, что гестаповцы схватили брата и соседа, дошла до Александра под вечер следующего дня. Он тут же поднял по тревоге лагерь.

Четыре часа шли форсированным шагом по лесным тропам партизаны и вечером подошли к Костеневичам.

На исходной позиции Азончик разделил отряд на три группы, чтобы ворваться в село с разных сторон, и отдал приказ окружить гестапо и полицейский участок, уничтожить карателей и поджечь здания.

В час ночи партизаны обошли полицейские посты с трех сторон и ринулись в село. Основную группу возглавлял Азончик. В правой руке у него был автомат, в левой — смоченный в дегте клок пакли.

У высокой ограды здания гестапо Азончик и неотступно следовавший за ним Волгин остановились. Отсюда уже было видно, как у входа сновал высокий гитлеровец в каске.

— Продвигайся вдоль забора, прихлопни его — и сразу пару гранат в окно, — сказал Александр Волгину.

— Понял! — ответил шепотом Федор и тут же скрылся в темноте.

К забору подошли остальные партизаны.

— За мной! — махнул рукой Азончик и, пригнувшись, двинулся в обход здания.

В этот момент раздались выстрелы. Около полицейского участка взвились две зеленые ракеты.

Азончик метко послал в окно гранату. Темноту разрезала огненная вспышка. Еще два взрыва — это гранаты Волгина, — и здание с треском накренилось в сторону.

Из гестапо стали выскакивать в одном нижнем белье захваченные врасплох каратели.

Операция длилась всего тридцать минут. Но каково было горе партизан, когда они обнаружили своих боевых друзей мертвыми…

Как выяснилось, гестаповцы жестоко мучили пленников, стремясь узнать, кто из них Азончик-Лялин.

Не добившись ни одного слова признания, гитлеровцы расстреляли их прямо на улице.

…Хоронили героев в лесу, в мертвой тишине. Многие партизаны плакали, плакал и их командир Александр Азончик. У свежей могилы каждый из них дал клятву бить гитлеровцев до последней капли крови.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Восставшие

В середине июля 1944 года, недалеко от города Молодечно, я получил из Центра приказ соединиться с нашими войсками и прибыть в Киев, а наших немецких товарищей направить в Москву.

Через три дня я и наш радист Дмитрий Стенько уже ходили по разрушенным улицам столицы Украины. Мы непривычно чувствовали себя в безопасной обстановке.

Несколько дней еще потребовалось на подготовку отчета командованию о проделанной работе в тылу врага и — приказ: срочно прибыть в польский город Бяла-Подляска.

«…Сегодня у нас большой день; долго мы готовились и вот теперь двинулись вперед. Вы, наверное, уже знаете об этом из газет. Если успех будет развит и дальше, то всю Польшу удастся освободить в несколько недель. Близок конец войны!»

Это письмо родным я написал из города Бяла-Подляска 23 июля 1944 года. Действительно, прошло немногим больше месяца, а мы уже были в самой Польше.

Войска 1-го Белорусского фронта, перейдя Западный Буг, пересекли границу и начали освобождать братский польский народ.

Гитлеровские армии пытались оторваться от передовых советских дивизий, взрывали мосты на дорогах, яростно контратаковали, но не выдерживали наших ударов и обращались в бегство. Наступавшие советские войска не давали им ни одного дня передышки.

31 июля, несмотря на несколько ожесточенных контратак противника, советские войска освободили Минск-Мазовецкий — город в сорока километрах восточное Варшавы. Южнее Варшавы в тот же день наши части взяли Отвоцк на Висле, а северо-восточнее Варшавы — Воломин и Радзимин, в двадцати — двадцати пяти километрах от польской столицы.

Но гитлеровское командование ввело в бой новые резервы. На Варшавском фронте появились отборные дивизии: «Герман Геринг», «Викинг» и другие. Каждый новый километр приходилось брать с боями. Войска были утомлены беспрерывными боями и переходами — позади осталось четыреста с лишним тяжелейших километров. Но главное было не в этом: наши коммуникации, по которым к фронту подходили резервы и боевая техника, были очень растянуты, а гитлеровцы здесь, на подступах к Варшаве, опирались на заранее подготовленные оборонительные сооружения. Каждая атака требовала от советских командиров тщательной подготовки.

Мы с Дмитрием Стенько находились в отдельном домике на окраине аэродрома. Вокруг домика редкие сосны, окружавшие весь аэродром. Сосны были чахлые, скучные, почва песчаная. Только на полянах и кое-где по опушкам росла тощая трава, вся покрытая белой пылью, долетавшей с грунтовой и шоссейной дорог. Кажется, я нигде еще не видел подобной мелкой светло-серой пыли, похожей на цемент. Она лежала на дороге таким толстым слоем, что нога не чувствовала камней, а окружавшая нас бедная растительность, покрытая этой пылью, имела какой-то мертвенный вид.

Все это действовало на нас угнетающе.

А настроение у нас и без того было невеселое. Досадна была задержка на подступах к Висле.

Первоначальный этап общей операции, начавшийся в районе Витебска и Бобруйска, должен был закончиться на линии Буга.

Быстрый разгром противника в Белоруссии позволил нашему командованию наметить дальнейший план — форсирование Буга и освобождение Люблина. Но это был уже последний этап летней операции, дальше предстояла новая концентрация сил и сокращение растянутых коммуникаций. Ясно поэтому, что никто нам Вислы, как рубежа, не указывал. О быстром выходе на ее восточный берег думали мы сами, увлеченные успехами истекшего месяца. «Может быть, эта задержка короткая, — с надеждой думали некоторые из нас, — на два-три дня?» Нет! Те, кто был поопытнее, знали, что значит подготовить большую операцию в современной войне, и уже начинали понимать, что оставшиеся до Вислы сорок километров могут потребовать столько же времени, сколько пройденные до этого четыреста.

И действительно, на подходах к Висле развернулись затяжные упорные бои. К сосредоточенным тут ранее частям гитлеровцы подтянули новые войска и сделали попытку вклиниться в расположение наших войск. Противник беспрерывно подбрасывал в район боев крупные силы и по мере того, как наши войска приближались к предместью Варшавы — Праге, сражение становилось все упорнее и ожесточеннее.

В гитлеровских контратаках, поддерживавшихся мощным артиллерийским огнем и налетами бомбардировочной авиации, участвовали одновременно по сто — сто двадцать танков и по нескольку полков пехоты. Так было, например, под Радзимином и Седлецем, так было и в других местах. Накатывались одна за другой волны гитлеровских войск. По десять — двенадцать атак в день предпринимал противник, и хотя все они разбивались о стойкость наших войск, все же нам было явно не по себе: люди рвались к Варшаве.

Если уж нам было не по себе, то что же говорить о наших польских товарищах!

Мы встретились с одной из частей Войска Польского[13] под Седлецем. Эта часть заслужила добрую славу в боях. Многие еще помнили сентябрьскую катастрофу 1939 года,[14] отступление по пыльным дорогам под огнем гитлеровских самолетов. И теперь никакие мелкие неудачи, никакой тяжкий труд не уменьшал их радости. Освобождение родины было свершающимся фактом, и они сами участвовали в избавлении ее от гитлеровского ига. Некоторые, самые горячие и нетерпеливые, надеялись на то, что советским войскам удастся взять Варшаву с ходу. Другие, более осторожные и рассудительные, доказывали, что Висла — широкая и быстрая река, ее левый берег высок и удобен для обороны, большие дома на варшавских набережных превращены в мощную цепь опорных пунктов, и ясно, что гитлеровцы будут зубами держаться за Вислу, последнюю большую водную преграду до самого Одера.

Однако оптимистов было значительно больше.

— Ведь еще один мощный удар, и будет свободна не только Варшава, но и вся Польша! — говорил мне польский поручик Вихота.

Но даже Вихота, немолодой и опытный офицер, признавался мне, что он боится за Варшаву, страшится за ее судьбу. Остальные поляки только о ней и говорили — о ее красоте, о необыкновенном облике ее старых улиц и парков, о давних революционных традициях, о веселой молодежи, о красивых и остроумных девушках, о шоколадной фабрике Ведля. «Поверьте, такого шоколада ни в Швейцарии, ни даже в Париже нет! Его у нас все страны покупали…» — говорили польские друзья. Даже те, что оставили Варшаву, когда на нее падали фашистские бомбы, отзывались о ней так, словно она не была разрушена. Как-то само собой считалось, что разрушения эти невелики. Офицеры и солдаты Войска Польского уже видели развалины городов и сел, видели Майданек, но когда речь шла о Варшаве, они как будто забывали об этом. Они просто не могли представить себе красавицу Варшаву иначе, как городом, полным жизни.

После взятия Минска-Мазовецкого (а это так близко от Варшавы!) многие мои товарищи из соседней польской части вспоминали даже расписание довоенных местных поездов в Варшаву, перечисляли промежуточные станции. Это было в самом конце июля. А через два дня грянула неожиданая весть: 1 августа Варшава восстала.

Никто сначала в это не поверил. Однако известие подтвердилось. Что же это значило? Неужели гитлеровцы бросили на правый берег все наличные силы и настолько ослабили свой варшавский гарнизон, что с ним могли справиться небольшие повстанческие отряды?.. Это было слишком невероятно. Ведь наши летчики, делавшие ежедневно по несколько боевых вылетов, докладывали, что в Варшаве большое скопление тыловых частей специальных и вспомогательных войск противника. Много скопилось там зенитных средств и тяжелой артиллерии. По шоссейным дорогам подтягивались новые танковые соединения гитлеровцев.

На что же могли рассчитывать повстанцы, завязывая бой с регулярными войсками, оснащенными всеми видами современного оружия? И не какой-нибудь быстротечный бой, в котором используются главные преимущества партизан — внезапность нападения, неуловимость, — затяжное позиционное сражение?!

Никогда и нигде не было такого организованного, массового и героического партизанского движения, как в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны. Но даже у нас партизаны не брали на себя такой задачи, как захват большого города одними своими силами…

Почему варшавяне не пожелали дождаться нашего выхода на Вислу? Ведь тогда восстание действительно могло бы иметь успех. Внезапный удар с тыла, вызвав замешательство у врага, облегчил бы нам форсирование Вислы. Но теперь… Теперь восстание было явным безумием. Заранее можно было предвидеть, чем оно может кончиться…

3 августа южнее Сандомира советские войска форсировали Вислу и захватили большой плацдарм на западном берегу. Противник тщетно пытался восстановить здесь прежнее положение. Севернее Варшавы гитлеровцы сдерживали наши части, вступившие в Восточную Пруссию, и крупными силами вели непрерывные контратаки. Может быть, в связи с восстанием они вынуждены будут ослабить оборону на варшавском направлении.

Нет, везде отмечалось появление новых гитлеровских частей. Но сняты они были не с других участков советско-германского фронта, а переброшены из Франции и Италии.

9 августа наши наземные войска, при поддержке больших соединений авиации, возобновили наступление и освободили десятки населенных пунктов. Но бои снова приняли упорный, затяжной характер. Только через месяц, 12 сентября, передовым подразделениям удалось подойти вплотную к Праге — правобережной части Варшавы — и завязать там уличные бои. 14 сентября Прага была освобождена. Гитлеровцы отступили к северу, вдоль Вислы, взорвав мосты между Прагой и Варшавой.

Части Войска Польского 15 сентября форсировали Вислу и достигли улиц Варшавы — Черняковской и Загорной. Несмотря на сильную поддержку, которую оказывали советские соединения и авиация, расширить узкий прибрежный плацдарм и соединиться с боровшимися против фашистов повстанцами не удалось: 23 сентября плацдарм был ликвидирован.

На центральном участке гитлеровцы ввели в бой штрафные батальоны. Их оборона опиралась здесь, севернее Праги, в междуречье Буг-Нарев — Висла, на укрепленный район Модлин. Нашим дивизиям и частям Войска Польского удалось форсировать Вислу к югу от Варшавы и продвинуться в направлении железнодорожной станции Варка. Но и здесь, дойдя до реки Пилица, они вынуждены были окопаться и, несмотря на повторные атаки, не смогли продвинуться дальше.

Фронт остановился снова…

Мне приходилось бывать в Праге, Отвоцке, Гарволине, и всюду я наблюдал напряженную работу. Саперы исправляли дороги, переделывали мосты и мостики так, чтобы по ним могли пройти орудия и танки. В лесах и рощах, казалось, не осталось и метра неизрытой почвы: всюду землянки, убежища для машин, склады.

К востоку от Варшавы шло быстрое сосредоточение пехоты и специальных частей. Прибывали новые советские соединения, наши польские соседи тоже получили вновь сформированные дивизии.

Видно было по всему — готовится удар такой силы, чтобы в короткий срок освободить Польшу и не дать фашистам осуществить их план «зоны пустыни» на оставленных ими территориях.

Наши ночные легкие бомбардировщики каждую ночь летали в Варшаву и сбрасывали повстанцам оружие, боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Днем наши истребители патрулировали над городом, не допуская к нему «фокке-вульфы» и «мессершмитты». Но это мало успокаивало нас.

Все думали о трагической судьбе Варшавы. Это было настолько тяжело, что вынужденная передышка сильно всех угнетала.

Чтобы лучше понять обстановку в начале восстания в Варшаве, необходимо обрисовать политическую ситуацию, сложившуюся к этому моменту в Польше.

Как известно, польский народ с первых дней оккупации стал бороться против захватчиков. Сопротивление, выражавшееся вначале в саботаже, в отдельных террористических актах вскоре развернулось в подлинную освободительную войну польского народа. Различные классы преследовали в этой борьбе различные цели. Часть буржуазно-помещичьих группировок, не желавших признавать верховенства германского империализма, ориентировалась на помощь французских и английских капиталистов. Их лидеры, эмигрировав во Францию, основали эмигрантское правительство, главной целью которого было не допустить союза между польским народом и СССР.

После капитуляции Франции эмигрантское правительство перебралось в Лондон. По его указке на территории Польши действовала Армия Крайова, о которой будет идти речь дальше. Лондонское правительство и спровоцировало варшавское восстание.

Побудило его к этому опасение, что после изгнания гитлеровцев Польша станет народной.

Ведь к моменту восстания Советская Армия и борющееся с ней плечом к плечу Войско Польское уже освободили третью часть польских земель на востоке страны. На этих территориях рождалась новая Польша. Был организован демократический орган Национального фронта Крайова Рада Народова, принявшая в числе других декрет о создании Армии Людовой.

Правители из Лондона, зная, насколько силен у польского народа дух сопротивления оккупантам, призвало варшавян к восстанию, надеясь захватить политические и стратегические позиции в столице до вступления в нее Советской Армии. Поэтому не удивительно, что вопрос о восстании не был согласован эмигрантскими властями с командованием советских войск.

Восстание вспыхнуло. Возглавлял его командующий Армией Крайовой Бур-Комаровский.

На борьбу поднялись тысячи.

Рядом встали люди, придерживавшиеся различных политических взглядов — коммунисты, которые прекрасно понимали политическую игру лондонских авантюристов, и те варшавяне, кто слепо верил «лондонцам».

На страшные бедствия обрекли польские буржуазные заправилы из Лондона население Варшавы.

Я позволю себе привести выдержки из дневника польской школьницы Ванды Пшибыльской, которая вела свои записи с первых дней восстания.[15]

«7 августа 1944 года. Немцы начинают сильнее атаковать и бомбить так, что все время город горит, а некоторые районы просто стоят в огне. Запасы продовольствия тоже постепенно начинают иссякать…

8 августа. Уже прошла неделя Восстания. Планы сорвались, потому что кто из нас или из солдат предполагал, что это продлится дольше, чем 2–3 дня. А тем временем стало иначе — ничего не поделаешь — воля божья. Может быть, хоть теперь, спустя неделю, что-либо изменится и придет к нам свобода, засверкает перед нами блеском и золотом самых прекрасных лучей солнца. А пока сегодня положение немножко поправилось. Самое важное, что нет бомбардировки. Сегодня тишина. Она нам очень приятна после вчерашнего непрерывного рева бомб, но в то же самое время действует на нервы. Почему ничего не происходит? Что означает эта необыкновенная тишина? Подумать, до чего теперь нервозная жизнь. Трудно что-нибудь делать. Живем нервами. Хотя лучше всего было бы заняться работой, но все же ее очень трудно выполнять. Иногда бывают такие минуты, что буквально ничего не можешь делать. Все время думаешь только об одном и… буквально сходишь с ума.

24 августа. Наши отразили несколько немецких атак и прежде всего захватили несколько немецких позиций. В том числе костел св. Креста, где немцы защищались. Бой шел внутри костела. Костел разрушен. А под конец немцы его подожгли. Жалко, это был такой красивый памятник старины. В костеле содержались пленники-поляки и даже дети. Так что прекрасно все удалось, потому что они были спасены. Погода чудесная. Светит солнце. На небе — ни одного облачка, синева, чудесная синева неба. Сейчас моим самым большим желанием было бы, пожалуй, полежать немножко на зеленой траве, вообще посмотреть и посидеть „на лоне природы“. Как чудесно было бы очутиться где-нибудь над рекой или потоком, чтобы можно было выкупаться, поплавать или полежать в лесу. Вообще, как хорошо было бы отдохнуть. Я бы так хотела, чтобы можно было, когда все это кончится, выехать на время в деревню, в отдаленную и тихую (может быть, даже „заброшенную“).

Сегодня мне вспомнилась школа, мои подруги, и я думала, увидимся ли мы когда-нибудь. Я очень хотела бы, чтобы так было. Но будет ли?

Я так тоскую по учебе. Мне бы так хотелось, чтобы сейчас были уроки. Или в крайнем случае какая-нибудь работа. Но ничего, пусть только все это кончится и буду работать.

28 августа. Я не писала уже три дня, но после того, что я пережила, мне трудно даже сегодня писать. Был ад. Это началось в субботу. Уже с самого утра нас забросала снарядами „рычащая корова“[16]. И тогда уже стало страшно. Просто трудно себе представить что-либо подобное, а еще труднее пережить. Началось прямо с нашего дома… „Коровы“ не раз уже и до этого „рычали“, довольно далеко, не было даже громких взрывов, но все это было пустяком по сравнению с этим чудовищным пеклом. Первый удар застиг меня в столовой. Очень трудно повторить теперь, что я тогда почувствовала, ведь это произошло в несколько секунд, но все же постараюсь описать. Делается невероятно темно, словно в самую темную ночь, и огонь, несущийся с силой воздушной волны. Поднимается какая-то страшная пыль и дым, который дышит, кругом грохот, а во всем этом все летит и кружится. Мебель ломается и переворачивается, кирпичи, потолок и разные другие вещи — все летит и падает на голову, весь дом летает. Делается такое, что не знаешь, где находишься, что с собой сделать, в какую сторону бежать. Наконец, когда минут через пять пыль осела, квартира выглядела страшно. Все грязное и вообще поломанное. А люди выглядят еще хуже.

Когда я посмотрела тогда на лица всех, то, честное слово, мне сделалось так страшно, что, вместо того чтобы плакать, я начала смеяться. Все были похожи на негров или трубочистов, которые только что вышли из трубы. После этого утреннего взрыва, который повредил и наш дом (разрушил третий этаж), они уже повторялись непрерывно до самого вечера. Так что все время сидели в убежище. Но в убежище немногим лучше переносили все это, чем в квартире. Все тоже дрожит, и пыль поднимается такая, что мы вынуждены были делать себе маски из мокрой марли, которую накладывали на нос и рот. Тогда можно было немного вдохнуть воздух, а без марли невозможно было выдержать. Так мы сидели весь день в убежище, а в это время возле нас и над нами валились дома. Свалился также и тот дом, который был против нас, где жили солдаты. Они сидели в квартирах, а их засыпало. Спаслось только четверо, а всего их было 40, а еще вчера вечером там было так весело, пели, играли, и уже на второй день… что поделаешь! Но как же тяжело… Вечером, когда я на минуту вышла из убежища, я увидела страшную картину: кругом развалины. Вокруг ни одного целого дома и… нет также и моего. Все разрушено, развалено. Весь двор завален развалинами и балками. Как все это страшно! Какая потрясающая картина!

Ночь вроде будет спокойной, так что мы легли спать (конечно, в подвале). Однако долго нам не пришлось спать. Ночью грянуло известие, что горит соседний дом. Сделался страшный переполох, но в конце концов погасили этот пожар. Для меня эта ночь была страшной. Мы спали в подвале на полу. Ужасно. К тому же я отвратительно себя чувствовала. Я устала за этот страшный день. Ушибла руку, которая страшно болела. Ведь днем я чудом спаслась от смерти, потому что раз „корова“ встретила меня во дворе. То, что я тогда пережила, уже никакими словами не сумею описать. На мне загорелось пальто. К счастью, я еще не совсем потеряла голову и сбросила пальто, а когда уже это сделала, потеряла сознание. Это просто чудо, что я уцелела.

На другой день „коровы“, к счастью, уже не били по нашей улице. Так что мы вылезли из убежища, и словно муравьи, у которых разрушили муравейник и они на этом же месте все вместе берутся строить новый, так и люди сразу же взялись за работу. Убрали немного развалин, чтобы можно было выйти на улицу, убрали убежище и вообще опять начали, хотя и в развалинах, жить.

29 августа. Сегодня я лежу в постели, вернее говоря, на чем-то вроде нар в подвале. Температура у меня уже меньше и мне лучше. Зато вчера со мной было очень плохо. Температура 40°, но сегодня температура спала, только я очень слаба. Еле-еле могу двигаться. Сейчас относительно спокойно, но я страшно ослабла. Совсем упала духом. Все же как это плохо, когда у тебя нет дома. Жизнь теперь страшная. Все время и спишь и сидишь в подвале, в этой грязи и сырости. Умываться нельзя, потому что вода на вес золота. Канализация у нас испорчена, и за водой ходим к колодцу на третьей улице, под обстрелом. В очереди за водой стоишь по 3–4 часа. К тому же вода такая невкусная и даже для мытья не годится.

31 августа. Сегодня уже спокойнее, потому что поблизости нет ни „рычащей коровы“, ни налета. Когда выйдешь на улицу или во двор, кругом одни только развалины и руины».

За час до рассвета

Когда началось восстание, из Варшавы доносились стрельба и взрывы. В разных местах пылали пожары. Иногда прорывались одиночные фашистские самолеты и сбрасывали на город бомбы. Плотный дым застилал большую его часть, но мы уже знали, что повстанцы разделены на несколько разобщенных, окруженных противником групп. Весь берег теперь был в руках гитлеровцев.

Советское командование стало доставлять повстанцам по воздуху оружие, продовольствие, медикаменты. Одновременно, чтобы выяснить обстановку, оно забросило в Варшаву группу разведчиков. Но группа бесследно исчезла. Не отозвалась на позывные и вторая посланная туда же группа. А Ставка требовала от командующего 1-м Белорусским фронтом разобраться в положении дел в охваченной восстанием Варшаве. Вот тогда-то и было принято решение послать меня в Варшаву.

Во второй половине августа 1944 года, как-то утром, к нам в дом зашел полковник Александр Васильевич Белов. Наш старый знакомый, отправлявший нас не в один опасный путь. Он привез мне приказ: срочно явиться в город Седлец в штаб 1-го Белорусского фронта. Когда я прибыл в этот городок, по его улицам сновали штабные легковые машины, грохоча проносились грузовики. Над городом в сторону фронта пролетали, серебристо поблескивая на солнце, эскадрильи «ильюшиных». Я смотрел им вслед поверх крыш, в сторону холодного и низкого горизонта: за ним проходила линия фронта, а еще дальше, за Вислой, лежала Варшава.

Через полчаса я уже докладывал в штабе о своем прибытии и через несколько минут был принят командующим фронтом, маршалом К. К. Рокоссовским и членом Военного Совета фронта генерал-лейтенантом К. Ф. Телегиным.

Когда я вошел и представился, маршал сказал:

— Очень рад вас видеть, Олег.[17] Присаживайтесь… Вы уже знаете о том, что в Варшаве поднято восстание?

— Знаю, товарищ командующий.

— Готовы ли вы к выполнению весьма сложного задания?

— Так точно.

— Так вот. Мы отправляем в Варшаву самолетами медикаменты, оружие, продовольствие для повстанцев и не знаем, куда все это попадает. Так что вам, — командующий встал, встал и я, — поручается завтра вылететь на самолете в Варшаву, десантироваться к повстанцам, организовать разведку укрепленных точек противника, выяснить наличие войск и техники гитлеровцев в Варшаве и по радио сообщить об этом нам. Кроме того, вам надлежит связаться с командованием Армии Людовой и сообщить нам, в чем они нуждаются и какая им нужна поддержка. С вами вылетит радист — ваш старый друг Дмитрий Стенько.

— Спасибо, товарищ командующий! Действительно, боевой друг, испытанный…

— Счастливого вам возвращения!..

…Очень хорошо запомнились мне последние минуты перед вылетом.

Вечер выдался на славу: теплый, безветренный. Мы слушали выпуск последних известий с фронта по рации Дмитрия Стенько, когда к дому подкатил в «эмке» полковник Белов.

Он был, как обычно, спокоен, немногоречив, и только натянутая веселость произносимых им шуток и замечаний выдавали его глубокую внутреннюю тревогу. Мне всегда казалось, что полковник сильнее нас самих переживал наше горе и радости и те всевозможные невзгоды, которые подстерегали нас, его подчиненных, на трудном пути к очередной цели. Но еще не было случая, чтобы я уходил через линию фронта, не почерпнув моральной поддержки в силе, собранности и сосредоточенной энергии полковника.

В памяти моей странно переплетаются важные, но полустертые временем факты с фактами не столь уж важными, но по сей день сохранившими свою яркость. Очень хорошо запомнились мне последние минуты перед вылетом. Вот стоим мы в темноте, у самолета, подает мне руку и называется лейтенантом Лященко маленький человек; вот кричит что-то полковник Белов, но голос его заглушается шумом заработавших моторов. Я отказываюсь, но полковник усиленно сует мне свои кожаные, на меху, перчатки. Наверное, весь состав легкобомбардировочной эскадрильи высыпал на поле провожать нас в ту памятную сентябрьскую ночь. Мы — я и Стенько — смущенно улыбаемся: подумаешь, дело какое! Я на ощупь нахожу, пожимаю чьи-то дружеские руки. Лиц не разглядишь. Вспыхивают только огоньки папирос… Вот стоит передо мной Дмитрий Стенько. Он не подает мне руки. И я не протягиваю ему свою. Через час-два мы встретимся…

— Ну, пока! — говорит он и идет к своему самолету.

«А может быть, все-таки нужно было бы пожать руку Дмитрию? — думал я, устраиваясь поудобнее в кабине позади летчика. — Кто знает!..»

Мотор взревел с такой силой, что затряслась не только тонкая обшивка «По-2» — задрожала, казалось, ночь вокруг. Рев этот проникал в меня, и все внутри вместе с сжавшимся на миг сердцем сделалось слаженным мощным механизмом — я не существовал уже отдельно от самолета. Во мне закипела та буйная и хмельная радость, о которой с удивлением и восторгом вспоминают наши десантники, наши партизаны — каждый, кто дерзал в бою. Ее я испытывал и раньше. Точно так же огнем пронизывает все твое тело команда «Готовсь!», когда ты стоишь над немецким тылом у люка самолета или когда появляется из-за поворота автоколонна немцев и вот-вот обрушится на них шквал огня партизанских автоматов. Тогда, в эти незабываемые минуты, храня внешнее спокойствие, ты дрожишь, как этот вот незаменимый, славный «По-2», ты не в силах сдержать опаляющей огнем радости боя.

Ночь была светлая, лунная…

Под Прагой, предместьем Варшавы, занятой войсками нашего фронта, предъявили мы наш «паспорт» — зеленую опознавательную ракету и пошли на резкое снижение, перелетая Вислу на бреющем полете. Немцы сразу же нащупали нас установленными над Вислой прожекторами, открыли огонь. За гулом моторов — наши самолеты летели рядышком — слышались частые разрывы снарядов, повизгивание шрапнели. Трассирующие пули прокладывали в багровой мгле цветной пунктир, отражаемый близкой гладью реки. Трассирующие неслись навстречу нашим самолетам, задние заметно отставали, передние горели все ярче, и мы видели, как осколками метеора проносятся они совсем близко от смехотворно тонкой «кожи» наших «уточек». С каждой секундой делалось горячей — немцы вели зенитный огонь со всех варшавских окраин. Только центр города безмолвствовал, он казался нам сверху обрамленной венком орудийных вспышек глубокой черной ямой. А диаметр ее, я заметил, был не столь уж велик.

Я забыл о зенитках. Главное — не попасть к немцам. «Ну, лейтенант Лященко, не подкачай!..»

Пилот поднял руку. Это мне!.. Борясь с бешено свистящим в ушах, насквозь пронизывающим ветром, я выбрался на плоскость и какое-то время держался на ней, соскальзывая, напрягая все силы. Внизу занятые повстанцами кварталы густо дымились, местами проглядывало пламя. Очертания ясно различаемых теперь улиц, кварталов, площадей узнавались по запечатленной в памяти карте Варшавы…

Вот это, должно быть, мост Понятовского, а это, верно, Маршалковская. Последняя минута… Не зная толком зачем, рискуя сорваться, я снимаю перчатки полковника, отдаю их пилоту. Мы все еще над немцами… Мельком взглянул на часы: 3.10. Лященко выключил мотор, слышнее стало завывание ветра, слышнее выстрелы… Ближе… Ниже… Где Дмитрий? Заставляю себя смотреть вниз… Пилот, Лященко!.. Что же он медлит?!

В ту секунду, когда земля стала невыносимо близко, когда остовы многоэтажных домов часто замелькали подо мной, чуть не царапая фюзеляж, Лященко резко взмахнул рукой: «Пошел!»

Часто вспоминал я потом этот полет и прыжок, но до сих пор не могу избавиться от впечатления, что парашют раскрылся в тот самый момент, когда я приземлился, — с такой критически малой высоты я выбросился из самолета.

Помню едкий запах гари. Снизу метнулись скалы домов, пики балок, изувеченные стропила крыш. От сильного удара потемнело в глазах…

Когда я пришел немного в себя, то смутно, как бы со стороны, осознал, что жив. Правой ослабевшей рукой провел по голове, по лицу, ощупал грудь. Левая рука, по самое плечо налитая жаром и тяжестью, была неподвижна. Я попытался согнуть ноги в коленях: они одеревенели, но все-таки повиновались. Кругом — непроглядная мгла, а в ней мелькают какие-то неуловимые искры. Очевидно, у меня рябит в глазах… Кружилась голова, сильно тошнило. Неужели я ослеп?

…Медленно возвращались ко мне слух и зрение. Я лежал на груде раскрошенного кирпича, бетона и битого стекла. Откуда-то снизу сочился удушливый дым. Меня охватило такое волнение, что я едва смог трясущейся рукой дотянуться до финки… Спокойнее, спокойнее!.. Ну вот, наконец-то! Не легко одной рукой собрать стропы, обрезать их, особенно когда не можешь избавиться от этой проклятой торопливости…

Невдалеке послышался шорох осыпающегося щебня. Я выронил финку и схватился за гранату у пояса… Тихо…

Подождав немного, отстегиваю карабины лямок на груди, стаскиваю с левого плеча планшет. Пистолет на месте. Хорошо!

Снова слышится шорох. В дыму, где неясно вырисовывались причудливо изогнутые железные балки, я начал различать какие-то тени. В это время в лицо мне ударил луч прожектора. Неподалеку, выделяясь из хаотического гула, громко затрещали автоматные и пулеметные очереди. Свет скользнул и исчез, стрельба утихла. Прошла минута тишины. Опять!.. Опять тот же шорох. Глухо, неразборчиво прозвучала брошенная кем-то фраза.

Люди приближались. Что-то звякнуло, снова посыпался битый кирпич. Он падал куда-то вниз, как в пропасть, и будил гулкое эхо. Где же я? Неужели где-то высоко над землей? Я раскрыл глаза так, что от чрезмерного напряжения выступили слезы.

Шагах в десяти от меня вспыхнула спичка. Взволнованный возглас… Громко щелкнул поставленный на боевой взвод пистолет…

— Тутай, Стефек, тутай!.. Бач — спадохрон![18]

У меня отлегло от сердца: поляки!.. Да, но какие?..

— Кто вы? — с трудом произнес я, не узнавая собственного голоса.

Легко касаясь руками перекрытия, ко мне пробирался человек. За ним вынырнули из темноты еще двое.

— Стой, ни шагу! — хрипло выкрикнул я.

Люди остановились.

— Вы русский?

Не опуская пистолета, я сделал попытку привстать. В это время нас всех ослепил яркий свет. Я снова потерял сознание…

Когда открыл глаза, надо мной в тусклом багровом зареве висело серое предутреннее небо. Рядом, отброшенный силой взрыва, широко раскинув руки, лежал убитый поляк. Его одежда, скрюченные руки, лицо были покрыты слоем красной кирпичной пыли.

Новая группа людей появилась так неожиданно, что я не успел схватиться за оружие. Поздно было пробовать повернуться или встать. Я прикрыл веки и, незаметно осмотревшись вокруг, глазами нашел свой пистолет, отлетевший в сторону во время взрыва. Он упал в груду битого кирпича; слегка торчало только дуло, дотянуться до него было невозможно. Оставались нож и граната. Медленно начал я подтягивать руку к поясу…

Ко мне спокойно подходил молоденький польский офицер.

— Русский? — произнес он недоверчиво, глядя на мои погоны.

Не получив ответа, офицер пожал плечами, посмотрел на парашют и почему-то на небо. Потом бросил на меня еще один взгляд — на этот раз холодный и недоумевающий.

— Хм-м… Мне показалось, что это англичане сбрасывают груз…

— Так и есть, русский! — послышался за его спиной звонкий юношеский голос. — А вы, пане поручик, думали… Ха! Англичанин разве пойдет на риск!.. Не! Они груз и тот с большой высоты бросают, а чтобы…

Офицер нахмурился и, не поворачивая головы, бросил:

— Англичане, Юзеф, народ рассудительный — на верную гибель им идти незачем… — Он покрутил усики и снова поглядел на меня: — Интересно, как сюда попал этот русский? Может быть, выбросился с подбитого самолета?.. Кажется, он умер?

Молодой поляк, которого поручик называл Юзефом, опустился на одно колено и положил руку мне на грудь.

— Дышит! Жив русский летчик! — обрадованно воскликнул он, оглядываясь на товарищей, стоявших за офицером. Неловко ступая по кирпичам, те подошли и обступили меня.

Сделав вид, что только что очнулся, я открыл глаза и приподнял голову. Серые в рассветном сумраке лица тронула смутная улыбка, осторожные руки подняли меня. Я встал и тут только почувствовал боль в левой ноге — она подламывалась. Видно, ее здорово ушибло при взрыве, а возможно, это были последствия приземления. Левая рука была странно вывернута и распухла. Кто-то из окружающих сильно потянул ее и отпустил. Сустав стал на место. Но рука безжизненно повисла, и ее пришлось подвязать. Мое сознание работало как-то особенно отчетливо. По крайней мере я отметил про себя, что хотя и чувствую боль в черепе и шум в ушах, однако схватываю все окружающее с какой-то необыкновенной быстротой и четкостью. Только говорить не хотелось, вернее, это было слишком трудно, и я молчал.

Бережно поддерживая, повстанцы повели меня вниз по изуродованной лестнице разбитого снарядами дома. Юзеф нес мой шлем, найденный в кирпичах. Он заботливо отряхивал его, протирал очки и любовался ларингофонами.

Мне посчастливилось. Я мало пострадал, хотя и упал не на землю, а на разрушенный чердак шестиэтажного дома. Разрыв фашистской мины, убившей первого подошедшего ко мне поляка, только оглушил меня. Теперь оказавшиеся друзьями люди трогательно заботились обо мне. Будет ли так же счастлив Стенько?..

Когда мы опустились двумя этажами ниже, Юзеф остановился и сквозь пролом указал мне на соседнее здание. Это были развалины, которые, казалось, вот-вот сдует ветром.

— Гитлеровцы! — коротко произнес Юзеф.

Тут же засвистели пули. Пришлось немного переждать.

Я воспользовался остановкой, чтобы сказать Юзефу о сержанте Стенько. Как обрадовался Юзеф, услышав русскую речь! Он уже начал сомневаться, понимаю ли я его. Юзеф обещал немедленно снарядить группу на поиски «второго русского летчика».

Мы наконец спустились на улицу и сошли в подвал. Так я попал к варшавским повстанцам.

Подвалы Варшавы

Несколько подвешенных к сводчатому потолку самодельных фонарей слабо боролись с темнотой, упорно подступавшей к нам из углов. В подвале было людно. Человек двадцать повстанцев окружили нас. Каждый старался протиснуться поближе. Они разглядывали мои погоны и перешептывались — должно быть, обсуждали, какой у меня «чин». Юзеф вышел и тут же вернулся со стулом. Вместе с Юзефом явился человек, в котором я сразу признал командира. Повстанцы с уважением расступились, пропуская его. Человек этот крепко сжал мою руку и долго держал ее своей сильной, но слегка дрожащей рукой.

— Майор Сенк, командир сводной группы Армии Людовой.

— Капитан Колосовский.[19]

Так это группа Армии Людовой! Ею руководит Польская рабочая партия. Как мне повезло!

Теперь я мог быть совершенно уверен в искренней дружбе окружавших меня людей. Но кто же Юзеф?.. Кто он? Я решил выяснить это немного позднее.

— Вашего товарища мы ищем, — сказал мне Сенк.

Пока медсестра, сняв с меня китель, перевязывала мне руку, я рассказал повстанцам, как советские и польские воины в упорных боях форсировали Вислу у Пилицы и южнее Сандомира, что на всех фронтах наш натиск усиливается, а гитлеровцы несут огромные потери. О себе сказал лишь, что я прибыл по заданию командующего фронтом.

Глаза майора Сенка загорелись. Он поднял руку и крикнул:

— Вот видите, друзья, настоящая помощь идет с востока, а не с запада!.. Нет, мы не одиноки…

Когда волнение улеглось, майор Сенк взглянул на часы и подозвал Юзефа.

— Пора на баррикады, Юзеф! Но прежде позавтракаем… Пусть «Чапаев» займется распределением… Это мы так нашего Хожинского прозвали, — объяснил мне майор. — Рабочий из железнодорожных мастерских Кракова. У него усы, как у вашего Чапаева, вот и окрестили его…

На столе появилась горка сухарей и вода в кувшине с отбитой ручкой. Пожилой поляк с большими усами, стриженный под «ежик», бережно начал делить сухари и даже сухарные крошки. Я смотрел, как на столе вырастают двадцать три кучки — по три с половиной сухаря в каждой. Не отрывали глаз от них и повстанцы. Двигая мохнатыми бровями, Хожинский стал разливать воду из кувшина в стаканы, кружки, фляги. Видимо, напряженное молчание людей передалось ему: руки его затряслись, он чуть было не пролил воду. Хожинский смутился. Юзеф мягко отстранил его и взялся за кувшин:

— Позвольте мне, товарищ «Чапаев»! Командовать вы хорошо умеете, а вот это дело…

Никто не засмеялся шутке. Хожинский отошел от стола и молча стал смотреть, как Юзеф делит воду. Только теперь я заметил, как бледны лица повстанцев, как глубоко запали их глаза, как были измучены эти мужественные люди!

Положив пистолет на стол, я расстегнул карман летной куртки, достал пакет НЗ, разорвал его и высыпал на стол содержимое.

Однако Сенк тут же сгреб все выложенное мною в одну кучку, пододвинул ее ко мне и сурово сказал:

— Положи обратно! Ведь ваши самолеты сбрасывают нам продовольствие… Это большая помощь. Тут много женщин, детей, больных и раненых… наших, варшавских…

— Тогда пусть это будет для них! — упрямо возразил я.

Хожинский шумно кашлянул, пряча влажные глаза под мохнатыми бровями. Юзеф тоже отвернулся. Повстанцы шаркали ногами, выстраивались вдоль стола в очередь за сухарями и водой. Получив паек, они уходили на баррикаду.

Рука майора Сенка легла на мое плечо.

— Думаешь, не вижу? Ведь ты не все сказал?..

Долго разговаривали мы в темном углу подвала. Лицо Сенка я различал с трудом. Но слова его, когда он заговорил о трагической судьбе Варшавы, были жаркими и гневными. Я понял: положение было ужасным.

— Ты понимаешь, нам уже ведомо, что санация[20] хотела бы по нашим трупам прийти к власти до прихода советских войск. Это восстание понадобилось Буру для борьбы против нас, против свободной Польши, а не против гитлеровцев… Это нам теперь ясно. Но есть люди в Варшаве, еще не вполне представляющие себе, куда их тянет Бур-Комаровский и его лондонские хозяева. И это страшно… Мы потому и примкнули к восстанию, чтобы предотвратить катастрофу, если это удастся… Ну ничего! Клянусь честью, рано или поздно мы выбросим всех этих предателей из Польши! Пусть мы погибнем, но дети наши будут свободны!..

Окончив разговор со мной, майор Сенк подозвал Юзефа:

— Как со вторым десантником?

— Пока еще не нашли! — доложил Юзеф. — Разрешите мне самому пойти на поиски?..

Я тоже не мог больше сидеть и гадать, что случилось с Дмитрием. Медсестра не хотела отпускать меня. Она настаивала, чтобы я отдохнул и немного пришел в себя. Но разве я мог хоть минуту быть спокойным, не зная о судьбе Дмитрия?

…Со мной пошли Юзеф и Хожинский. Они повели меня по каменным катакомбам под городом. Мы шли по подвалам, котельным и соединявшим их траншеям. Трудно рассказать, что это был за путь. Мне еще и сейчас снятся узкие каменные коридоры, холодные стены, мерзкая плесень и скользкие трубы, за которые приходилось держаться, чтобы не упасть. Мы часто спотыкались во мраке этих зловещих подземелий…

Иногда стены сдвигались, и над нами нависал неровный потолок. Приходилось идти не только сгорбившись, но местами пробираться ползком. Однако и сюда доносилось еле слышное, слабое — слабее биения сердца — далекое и частое уханье снарядов.

Мы попадали то в просторные подземелья, то в подвалы домов-гигантов, но и в них дышалось не легче. Тут вповалку лежали сотни и тысячи варшавян — женщины, дети, старики. Живые рядом с умершими…

Не во всех подвалах горели фонари и лучины; в иных воздух был таким спертым, что спички тотчас гасли, как только я зажигал их.

В одной из каменных пещер, посреди небольшой группы сидевших и лежавших людей, оказались две одинаково одетые девочки — видимо, близнецы, лет по десять. Они с трудом поднялись на ноги и, тяжело перешагивая через лежавших, пошли к нам… Взявшись за руки, девочки преградили нам путь. Они стояли запрокинув головы, глядели умоляюще, но строго и твердили: «Спасите маму, спасите маму!»

Мы направились в угол, где лежала их мать. Я нагнулся над женщиной, разглядел ее лицо и понял, что она уже не нуждается в помощи. А девочки все еще жалобно шептали: «Спасите маму…»

Хожинский положил свою широкую ладонь на голову одной из девочек и хотел что-то сказать ей, но вдруг отчаянно махнул рукой и быстро пошел прочь, втянув голову в плечи. Я отдал девочкам найденный в кармане сахар. Они взяли его, но не притронулись, а так и остались стоять, неловко держа сахар в дрожащих ручонках.

Видимо, в подвалах было много больных. Но сколько людей страдало тут не от болезней, а от голода!.. А сбрасываемое нами продовольствие? Неужели оно не попадает в руки населения?..

В следующем подвале чадно горели две-три лучины. Мы пробирались между лежавшими, освещая себе путь фонариком. Люди здесь были настолько обессилены и так измучены голодом, что никто даже не поднял головы, никто не встал, никто не посторонился, чтобы освободить нам путь. Люди, не мигая, безжизненными глазами смотрели прямо перед собой.

И вдруг одна женщина хрипло вскрикнула, быстро поднялась и, прижимая к груди завернутого в одеяло ребенка, качаясь, шагнула ко мне. Глаза ее светились такой безумной радостью, что я невольно отшатнулся. Она протянула ко мне руку, пытаясь схватить меня, и с неожиданной силой крикнула:

— Бейте немецких извергов!

Если бы здесь разорвался снаряд, то эти люди, возможно, не сдвинулись бы с места. Но теперь все подняли головы. Кто-то высоко поднял лучину. По стенам и по потолку заметались косые тени. Ожил весь этот мрачный подвал.

Один из моих спутников тревожно прокричал что-то, видимо призывая к спокойствию, но слова его потонули в гуле голосов. Я крикнул с силой:

— Братья и сестры! Наши летчики каждую ночь сбрасывают вам продовольствие… Скоро наступит день освобождения!

Мои слова упали во внезапно наступившую тишину. Потом люди заговорили тише, и можно было расслышать:

— Братья, сестры… братья, сестры…

Метров двадцать мы шли по траншее, затем вступили в последний на нашем пути подвал. Он был пуст. На полутемной лестнице, которая вела на улицу, сидел белобородый поляк. Старый солдатский мундир с крестами мешком висел на его худых плечах. На коленях у старика лежала охотничья двустволка. Ее треснувшее ложе было стянуто проволокой. Услышав наши шаги, старик обернулся и кивнул головой в сторону подвала:

— Я вот дежурю пока… Нельзя никого на улицу выпускать, здесь стреляют… А может, там и нет никого?

Он пристально присмотрелся, остановив взгляд на моих погонах, затем встал.

— Ваше благородие… Кто вы такой? — торопливо, смешивая польские и русские слова, спросил он. — Неужто русский?

— Русский летчик… капитан! — ответил за меня Юзеф. — Вы, дедушка, караульте строже.

Старик вытянул руки по швам, выпятил грудь:

— Слушаюсь, пане плютоновый![21] — с неожиданной силой, по-солдатски четко ответил он. Потом улыбнулся, сунул руку в карман и показал нам сухарь: — Это ваш, советский, с неба…

Он был очень истощен и, казалось, потерял всякое представление о жизни, утратил грань между прошлым и настоящим. Именно это на минуту пришло мне в голову, когда я увидел его мундир и старые медали. Но тут же почувствовал, что ошибся. Я был свидетелем чего-то гораздо более сложного и значительного. В дни смертельного голода и губительного огня, видя несчастья своей родины, старик взял в руки оружие. Он собрал в своей памяти все, что в его прошлой жизни было связано с солдатской стойкостью, самоотверженностью. Кто и зачем поставил его на этот никому не нужный пост? Кто знает! Может быть, он сам решил оставаться тут под огнем, чтобы охранять «гражданских людей»?.. Старик был военным до мозга костей и выполнял свой долг…

Мы поднялись по ступенькам и вошли в подъезд. Дверь косо висела на одной петле.

Юзеф вдруг прикрыл рукой глаза:

— Пятый день света белого не вижу. Все больше по подземельям… Только рассветает, а мне сейчас так глаза резануло, будто уже полдень…

Улица была завалена грудами кирпича и камня. На самую высокую кучу нелепо взгромоздился и прочно стоял на ножках стол — самый обыкновенный обеденный стол, закинутый туда взрывом. Из-за ближних развалин часто бил миномет. То и дело рвались мины. Через улицу перебегали группки людей… Я видел, как бежала с чемоданом, держа за руку мальчика лет семи, высокая женщина в мужском долгополом пальто. За ней, согнувшись под тяжестью сундучка, спешила старушка в старомодном коротеньком пальто и высоких ботинках на шнуровке. Они скрылись в подъезде какого-то дома, который глядел на улицу пустыми глазницами окон.

Разглядывая исковерканные стены домов, я думал: «Как тут найдешь Дмитрия?»

Помню, что несколько раз повторил это про себя, и мысль о Дмитрии помогла мне побороть тяжелые впечатления от увиденного в пути, собрать волю. Я решительно шагнул из подъезда.

Мы пересекли улицу, то и дело спотыкаясь среди обломков. Следовало бы перебегать от укрытия к укрытию, но бежать я не мог — долгий переход по подвалам и траншеям вконец измучил меня.

— Ложись! — крикнул я по-русски, заслышав быстро нарастающий свист мины.

Мы бросились на землю. Острые камни впились мне в ладони, в колени, в щеку. В ту же секунду над самым ухом провизжали осколки, по затылку прошла горячая волна, а за ней по спине забарабанили мелкие камешки… Пронесло!..

Перейдя улицу, мы опять очутились в подземной траншее и проползли по ней метров двести до подвала. Встретившиеся нам повстанцы сказали, что мы находимся под домом, который накануне заняли фашисты. К сожалению, выбить их не удалось: у повстанцев не было ни гранат, ни взрывчатки.

— А вдруг именно на этот дом упал Дмитрий? — с волнением произнес я.

— Вряд ли, — ответил Юзеф. — Здесь весь верх снесло взрывом…

Снова подвалы и переходы. Мы подходили к самому краю обороны одного из участков майора Сенка. Навстречу все чаще попадались небольшие группы повстанцев.

— Это тоже наши, — сказал Юзеф.

Некоторые по разговору угадывали во мне советского человека, и при свете фонарика я видел на их лицах радостное любопытство. Другие проходили стороной, не разглядев в полутьме подвала незнакомую форму.

Кого мы ни спрашивали — никто ничего не знал о Стенько, а тех, кто его искал, не повстречали…

Когда мы вновь остановились у выхода на улицу, то попали в расположение одного отряда, где Юзеф нашел своих друзей. Между ними завязался оживленный разговор. Я отошел к двери, в которую вносили двух бойцов, раненных на баррикадах, и попытался узнать о Дмитрии. Нет, и эти не знали ничего…

— Послушайте, товарищ капитан! Да что же это делается? — крикнул Юзеф, подбегая ко мне.

Его собеседник, грузный немолодой поляк в кожаной куртке, увитый пулеметными лентами, тоже подошел к двери. От возмущения и гнева лицо его передергивалось, губы дрожали.

— Пане капитан! Мы хотим, чтобы вы знали, что у нас творится. Офицер из буровского штаба говорит, что нельзя сеять панику, но я говорю правду. Здесь находится взвод Армии Людовой… Гитлеровцы бьют по нашему участку без передышки, а по соседству, где наших нет, как по заказу, хоть бы одна мина упала… Не иначе как какая-то сволочь сговорилась с гитлеровцами!

— Верно, верно! — поддержал командира невероятно худой повстанец в очках и в пыльной, измятой фетровой шляпе. — Тут явно пахнет изменой. Когда советские самолеты сбрасывают груз, то его старается забрать личная охрана Бура или патрули его службы безопасности. Куда они все это девают? Ведь мы от них ничего не получаем… Сволочи, мало того, что лишают нас оружия, но еще у населения пищу изо рта вырывают!.. Сами жрут до отвала, а стреляют просто так, для потехи…

С естественным волнением слушал я поляков. То ли от возбуждения, то ли от усталости, но именно в это время я особенно резко почувствовал, как болят у меня ушибленные рука и нога. Боль физическая сливалась с душевной, и мне было очень тяжело. В голове упорно билась мысль: «Надо как можно скорее найти Дмитрия…»

Мы шли по улице. Видимо, это была торговая улица — кое-где на стенах еще сохранились вывески. Забравшись на развалины большого дома, мы огляделись вокруг.

В подворотне какого-то огромного здания увидели толпу стариков, женщин и подростков. У каждого была какая-нибудь посудина. Чего ждут эти люди здесь, на улице, которая все время обстреливается? Ведь от магазинов остались только вывески.

— Очередь за водой… — объяснил Юзеф. — С водой у нас очень плохо. Нет воды. Стоят круглые сутки у колонки, вода еще сочится. А на улице опасно…

Опасно, да… На моих глазах снаряд разорвался у дома напротив. Часть стены отделилась, на момент повисла в воздухе, потом с грохотом рухнула на мостовую. Когда дым рассеялся, все у колонки оставалось по-прежнему. Никто даже не шелохнулся…

— С ума сойдешь, думая о воде, — снова заговорил Юзеф. — Я каждый день во сне по Висле плаваю…

Патриоты борются

Было уже около шести часов утра. Мы теперь бродили в районе Сенной улицы. Каждая минута уносила с собой частицу надежды. Я совсем было отчаялся найти Дмитрия живым или мертвым, как нас догнали два бойца из отделения Юзефа. Они вышли на поиски сразу же после того, как узнали, что я был выброшен не один.

— Нашли!

Я бросился к ним, забыв о больной ноге, и чуть было не упал, меня поддержал Хожинский.

Ведя нас по знакомым уже подвалам, повстанец рассказывал:

— Он там, между Хожей и Сенной! Не так далеко от дома, на который спустились вы… Он повис на балке, на пятом этаже.

— Жив? — закричал я.

— Не знаю, пане капитан… Там дальше, за Сенной, наших нет. Вдвоем мы не смогли достать его оттуда. Поэтому и побежали к своим за подмогой. По дороге узнали от водопроводчиков, что вы здесь.

Мы бегом, насколько позволяла моя больная нога, направились к месту, где находился сержант Стенько. Дом горел, вернее, курился. Все в нем, казалось, уже выгорело, но откуда-то тянулись полосы черного дыма, затягивавшие почти всю стену. Слабый ветер порой относил дым в сторону, и тогда возникали зияющие провалы окон. Где-то там, высоко над землей, уже много часов висел Дмитрий Стенько.

Позабыв о боли, я торопливо поднялся по ступенькам первого этажа, потом второго, третьего… Лестница вперед обрывалась — целый пролет разнесло снарядом, остались только искореженные железные балки… Спасибо Хожинскому и Юзефу — они протащили меня по ним, рискуя свалиться в глубокий провал. Наконец я снова встал на твердый, надежный цемент ступенек. Четвертый этаж, пятый…

За время войны я привык ко многому, но то, что я увидел, выйдя на полуразрушенный балкон, заставило вздрогнуть. У меня потемнело в глазах…

Тело Дмитрия висело над улицей почти горизонтально. Голова упиралась в перила балкона, а ноги застряли среди исковерканных прутьев ограды. В первую секунду я не мог понять, что удерживает Стенько в таком положении. Потом увидел: тело было неестественно скрючено и обмотано. Дмитрий был без сознания или мертв. Стропы парашюта удерживали тело на весу…

Ножом я перерезал стропы, а Хожинский и Юзеф втащили Дмитрия внутрь дома. Из раненой правой ноги Стенько потекла кровь. Пульс не прощупывался. Расстегнули куртку. Я положил руку на грудь Дмитрия и вскрикнул от радости: сердце билось, хотя и очень слабо. Жив! Жив!

Я наскоро перевязал ему ногу (индивидуальным пакетом), Юзеф и Хожинский понесли его вниз. Не помню теперь, как мы перебрались через взорванный пролет, где были в это время бойцы, обнаружившие Стенько, — наверное, это они помогли мне спуститься вниз, сам я был еще очень слаб.

Когда мы вышли на улицу, она была сплошь забита колонной беженцев. Гитлеровцы захватили несколько домов, и людям пришлось покинуть прежние убежища. Отряд повстанцев сопровождал их к другому подвалу, подальше от баррикад. Все были настолько обессилены, что равнодушно и тупо глядели перед собой, оставляя на дороге свои узлы и чемоданы. Среди беженцев были матери и сестры многих восставших варшавян. Бойцы старались чем можно помочь им. В колонне то и дело слышались тяжелые стоны, крики, рыдания. Кто-то искал отставших, окликая друг друга…

— Дорогу раненому русскому десантнику!..

Люди замедлили шаг, и без того ломаный строй колонны нарушился. Нас окружили женщины, старики, дети. Странно было видеть светлые улыбки на этих изможденных лицах. Но в глазах людей сразу вспыхивали тревога и сострадание, как только они видели Дмитрия…

Меня оттеснили от друга. Несколько десятков рук подняли его и бережно понесли. Сильно припадая на ногу, я поспешил следом. Рядом со мной оказался высокий старик, который говорил по-русски.

— Пан офицер! — сказал он мне. — Как хорошо, что вы остались живы и сейчас вместе с нами в такие дни. Нам твердят, будто у нас нет друзей… Знаете, мы не очень-то этому верим. Мы верим, что Красная Армия сделает для нас все, что только возможно. И вот советские тут! Это доказывает, что наша надежда не была напрасной… Спасибо вам!..

Он не расставался с нами до самого подвала, куда мы принесли Дмитрия, и дожидался, пока привели врача. Услышав его заключение, что надежды нет, старик твердо возразил:

— Вы, пане доктор, забываете, что ваш пациент есть русский, советский человек. В эти годы только они во всем мире бьют и гонят фашистов. Не забывайте о том!..

Позже мне рассказали об этом старике. Повстанцы хорошо знали его. Это был инженер-текстильщик из Лодзи, побывавший в ссылке при царизме и дважды в тюрьме при «санационном» правительстве.

После осмотра врача Дмитрия перенесли в подвал, в котором находился командный пункт майора Сенка, и там уложили поудобнее. Майор Сенк, сидя в стороне, разложил на столе крупномасштабную карту Польши и украдкой наблюдал за нами. Я снова склонился над Дмитрием, но он по-прежнему был без памяти.

Медсестра, в черной косынке и мужских брюках — молоденькая, почти ребенок, — перевязала Стенько и потом подошла к майору. Когда она сняла с Сенка пальто и пиджак и закатала рукав окровавленной рубашки, я встревожился, увидев, что он ранен. Но майор усмехнулся в ответ на мой взгляд.

— Пустяки! — облизывая сухие губы, сказал он и стер капнувшую на стол кровь. — Плохо другое: даже приличной карты не имеем. Нет ли у вас карты города?

Я вытащил из планшета и отдал Сенку карту Варшавы.

— Вот спасибо! Теперь мы сможем всё наносить подробно.

Медсестра достала из кармана брюк кусок материи — видимо, от парашюта, — разорвала его на узкие полосы и вытерла спиртом раненое предплечье майора, перевязала его и вернулась к Дмитрию.

Обдумывая какой-то свой план и рассказывая мне вкратце обстановку, сложившуюся в Варшаве, Сенк наносил на карту отметки в местах, где находились отряды Армии Людовой.

— Эти пункты были захвачены первого августа, в первый же день восстания… А вот это — Театральная площадь, Политехническое училище. — Тупым концом карандаша он провел линию около Старого города. — Нам удалось потом расширить занятую территорию, но позднее пришлось вернуться на исходные позиции, да и те не везде удержали… Гитлеровцы с первых же дней применили методы, знакомые Варшаве еще по временам уничтожения восставшего еврейского гетто в апреле 1942 года. Они тогда ходили от дома к дому — взрывали, поджигали, забрасывали этажи и подвалы гранатами, бутылками с горючей смесью, убивали каждого, кто попадался им на глаза… Так жгут сейчас всю Варшаву. А город, как видите, красивый — даже на карте…

Он помолчал, водя карандашом по паркам и улицам. На одной из них он задержался, грустно улыбнулся какому-то воспоминанию.

— Да… В августе гитлеровцы предъявили нам ультиматум: они требовали, чтобы все население Варшавы с белыми флагами вышло из города в западном направлении. Обещали хорошо обращаться. Кое-кто поверил им.

Он сдвинул брови, глаза его сузились.

— Вы, русские, знаете, что такое ненависть. Мы тоже знаем. Всех, кто вышел из города, фашисты бросили в концентрационный лагерь… Ты был в подвалах? Даже это не так страшно — здесь человек может умереть, худшего не будет… А там, в лагерях… Ну ладно, хватит!.. — оборвал он сам себя. — Значит, обстановка такая… Точно установить число стянутых к городу гитлеровских соединений нам трудно. Каждый день появляются новые части. По сведениям разведки, в районе Варшавы насчитывается пять дивизий, из них — три в самом городе. Командует гитлеровскими войсками в Варшаве какой-то обергруппенфюрер СС фон дем Бах… Вчера Юзеф принес мне документы убитого танкиста из дивизии «Герман Геринг». Вся ли дивизия здесь, мы еще не знаем. Попадаются отдельные саперные батальоны, какие-то пулеметные роты из укрепленных районов Германии. Ну и, конечно, всякие отряды СС и гестапо. Ясно, что эти шакалы сами не воюют — они за другими следом идут, но учитывать их надо: опасны… Трудно, говорю, разобраться в этой путанице отдельных частей и подразделений, тем более что штаб Бура никаких данных нам не сообщает. Как только стало ясно, что Буру удалось поднять варшавян на восстание, мы сразу же заявили, что готовы биться плечом к плечу с аковцами.[22] Сперва Бур хотел использовать это как удобный случай, чтобы разделить нас на мелкие группы и уничтожить по частям. Должен тебе сказать, что «ясновельможные» разного сорта дружили с германскими фашистами еще до начала войны…

— Вот эти-то господа, — продолжал Сенк, — и сделали все, чтобы только вбить клин между Польшей и вашей страной. Бывшее правительство Рыдз-Смиглы и Бека привело Польшу к изоляции, а потом подготовило немецкому фашизму почву для порабощения нашей страны… Эх, да что говорить! Эти «правительственные» деятели в Лондоне и сейчас не только Варшаву, но и всю Польшу продадут, лишь бы им вернуть свое господство… Только ты не думай, что нас, бойцов Армии Людовой, легко провести — мы скоро поняли, что замышляют в Лондоне, и не позволили себя одурачить. Сначала многие наши бойцы и даже командиры не верили, что лондонская эмигрантская клика будет так открыто заигрывать с фашистами. Однако многие у нас все еще не совсем ясно это понимают… Но хорошо уже то, что многие волонтеры и офицеры из АК насторожились: им тоже не нравятся действия их вожаков.

Мне вспомнился некий поручик, которого я встретил в одном из дальних подвалов. Я спросил:

— Кто это?

Сенк нахмурился:

— Я уже слышал о нем. Кажется, офицер для поручений от Бура. Переброшен сюда из Лондона еще до восстания, фамилия какая-то выдуманная, похоже что двойной шпион. Пробовал к нам в штаб втереться, не удалось. Теперь иногда заявляется сюда как порученец…

Еще до своего вылета в Варшаву, я знал, что происходит в городе, и был подготовлен к тому, что услышу самое плохое о реакционерах, проникших в ряды участников восстания. Но то, что рассказали мне Сенк и Юзеф и что я сам увидел в подвалах, превзошло все ожидания. Гнев, горечь и ярость овладели мной.

Я попросил Сенка определить меня в любое подразделение. Нельзя оставаться в стороне от борьбы друзей. Было решено, что я пойду к Юзефу. Его баррикаду наполовину разнесло артиллерийским обстрелом, и гитлеровцы несколько раз безуспешно пытались ее занять. Когда фашисты пошли в новую атаку — шестую атаку за последние четыре часа! — повстанцы выбежали из подъездов, вылезли из окон полуподвальных помещений, где они прятались во время орудийного и минометного обстрела, заняли свои места на баррикаде и открыли по наступавшим беглый огонь. Стреляли из-за обломков развороченной баррикады, из-за простенков разбитого дома, из окон. Юзеф четко отдавал приказания. Гитлеровцы отступили, оставив убитых, и скрылись за дальними развалинами домов.

У повстанцев оказалось очень мало автоматов. Но зато у них были противотанковые ружья (ПТР), сброшенные нами с самолетов.

Сноровку в уличном бою повстанцы приобрели хорошую, действовали они с замечательным хладнокровием и боевым подъемом. Выработалась у них и своеобразная повстанческая тактика.

Обозленные неудачей, гитлеровцы бросили против нашей баррикады танки. Четыре «тигра» гуськом двигались по узкой улице. Головной танк бил из орудия прямо по баррикаде. Три других поливали пулеметным огнем дома по обеим сторонам улицы.

Подземными переходами несколько повстанцев подобрались к последнему танку, ударили по нему из противотанкового ружья и обстреляли из автомата смотровые щели. Другая группа била из ПТР по остальным танкам. В головную машину из-за баррикады полетела самодельная противотанковая граната; надо было иметь большое мужество, чтобы решиться взорвать такой силы снаряд всего в нескольких шагах от себя. Повстанец, который сделал это, был сильно контужен. Но и удача была большая — поврежденная гусеница слетела, танк покрутился на месте, уперся пушкой в дом и замер. Задний танк был поврежден мало. Правда, он задымился, но все же смог отойти, очистив путь к отступлению для второго и третьего. На улице осталась только одна вражеская машина; три скрылись за углом, со страшным грохотом перевалив через груды кирпича и камней.

После недолгого затишья гитлеровцы снова начали бить по участку Юзефа — на этот раз из ротных и батальонных минометов. Мы укрылись, ожидая начала новой атаки, и снова победа была на нашей стороне — повстанцы удержали баррикаду. Но потери были тяжелые: выбыли из строя четыре товарища. Гитлеровцы же оставили на подступах к баррикаде пять убитых солдат. Раненых они успели подобрать. Трое смельчаков во главе с Юзефом попытались было доползти до убитых врагов, чтобы забрать оружие, боеприпасы, документы и фляги с водой, но безжизненно стоявший посреди улицы танк вдруг открыл по ним пулеметный огонь.

Один из повстанцев пополз к танку.

— Назад, Карковский! — крикнул Юзеф. — Смотри-ка, на что гранату вздумал портить!.. Ребята, тащите побольше дров — мы их одной спичкой возьмем!..

Действительно, через несколько минут вокруг танка полыхал огонь.

Меня вызвал Сенк. Оставив баррикаду, я направился к командному пункту. Там шли приготовления к совещанию: два пожилых повстанца сколачивали деревянную скамью, двое других укрепляли ножки откуда-то принесенного стола.

Вечером в подвале Сенка собрались командиры двенадцати подразделений Армии Людовой, а также члены Варшавского комитета Польской рабочей партии. Совещание это напоминало сбор командиров в штабной землянке нашей партизанской бригады. В людях было что-то знакомое, родное. Они были одеты в пиджаки и френчи, рабочие блузы и военные мундиры, пальто и шинели, сапоги и ботинки.

Приветствия, с которыми входившие обращались к Сенку, были по-военному подчеркнуто четкими. На худощавом лице командира светилась приветливая улыбка. Он дружески протягивал каждому руку, обменивался несколькими словами.

Когда все собрались, майор Сенк сказал:

— Друзья, я должен ознакомить вас с обстановкой, сложившейся в Варшаве. Имеются документы, которые стали мне известны совершенно случайно… Недавно состоялось заседание Совета Национального Единства,[23] на котором Бур и его сообщники решили начать с гитлеровцами переговоры о капитуляции! Это ли не гнуснейшее предательство?.. Вести переговоры с генералом фон дем Бахом будет сам Бур! Решение командования Армии Людовой — драться до полного освобождения столицы и всей нашей родины от гитлеровцев.

— Так, только так! — сразу раздались голоса.

Сенк продолжал:

— Пока еще у нас мало успехов, но мы гордимся уже тем, что продолжаем славное дело борьбы польского рабочего класса… Наши командиры и бойцы учились военному делу в огне восстания. Но положение сейчас таково, что именно на наши слабо вооруженные рабочие дружины легли самые тяжелые боевые задачи. И мы выполняем их… Это значит, что польские рабочие имеют в своих отрядах передовых, сознательных людей. Это значит, что когда Польша будет свободной страной и трудящиеся создадут новое, демократическое государство, у него будут люди, способные защитить страну и от внутренней реакции и от нападений извне. О, как бы хотелось, чтобы все вы дожили до этого светлого времени! Однако надо смотреть правде в лицо — не всем это удастся. Мне перед вами нечего скрывать: у фашистов подавляющий перевес и в людях и в технике. И все-таки я еще раз скажу: если бы генерал Бур воевал честно, а не плел политические интриги, можно было бы сделать попытку нового прорыва к Висле, чтобы соединиться с Советской Армией и Войском Польским южнее или севернее города… Однако в числе руководителей Армии Крайовой все же есть люди, которые пересматривают свои политические позиции. А среди рядовых аковцев насчитываются тысячи настоящих патриотов, которые не разделяют политических взглядов своего главнокомандующего.

Но будем откровенны: тысячи варшавян еще и по сей день думают, что, идя за Буром, они сражаются за Варшаву, за Польшу. Наша задача каждодневно объяснять варшавянам, кто их друзья, а кто враги.

Сенк помолчал, потом посмотрел на меня, на командиров и сказал:

— А сейчас я должен сообщить вам еще одну очень важную новость. Сегодня ночью десантировались к нам два советских разведчика. Один из них тяжело ранен, ему оказана посильная помощь… А вот здесь перед вами капитан Колосовский. Давайте послушаем его.

Я поблагодарил за все, что было сделано для нас с Дмитрием, и сообщил польским друзьям, что для информации командования 1-го Белорусского фронта пойти на переговоры с генералом Бур-Комаровским и предложить ему, чтобы он отдал приказ все повстанческие силы сконцентрировать по берегу Вислы, с тем чтобы открыть артиллерийский заградительный огонь, что даст возможность передовым подразделениям наших войск форсировать Вислу.

— Я предлагаю, — сказал Сенк, — выделить несколько волонтеров и командировать их во главе с капитаном Колосовским в штаб АК для переговоров.

В штабе Бура

Снова шли мы по подвалам и траншеям, перебегали через улицы. Мы спешили, нам надо было добраться до штаба Бура, прежде чем возобновятся активные боевые действия.

И вот мы у цели.

— Пароль! — Из траншеи выпрыгнул офицер Армии Крайовой.

— Нам нужно видеть командующего! — сказал я.

Поручик отступил в сторону. Позади него стоял немолодой офицер. Вежливо, но как-то не по-военному, с полупоклоном, приветствуя нас, он сказал:

— Вас одного я провожу к заместителю командующего, а остальным придется остаться здесь, в траншее.

— Это волонтеры из отряда Армии Людовой. Они должны пойти вместе со мной, — твердо сказал я.

Офицер минуту колебался.

— Хорошо, я доложу, — наконец ответил он и пошел по траншее. На его спине болтался набитый чем-то мешок.

— Вот верный друг «свиной тушенки»! — громко бросил Юзеф вслед офицеру.

Я оборвал его. Но на веснушчатом лице Юзефа можно было прочитать лишь удовлетворение от своей меткой реплики. Командирам острота тоже пришлась по душе — они весело рассмеялись. Смех прокатился по дымной пустынной улице. Где-то с глухим шумом рухнула разбитая стена. «Как лавина в горах!» — подумал я. Смех сразу умолк. Воцарилась тяжелая, тревожная, выжидательная тишина.

Через полчаса возвратился капитан и с ним хорунжий[24] из личной охраны заместителя Бур-Комаровского генерала Монтера.

— Прошу идти…

Не менее двух кварталов прошли мы под землей. Весть о прибытии советского офицера и аловцев[25] уже опередила нас. Мы входили в просторные подвалы, и в них сразу же возникала мертвая тишина. Многие офицеры смотрели на меня пристально, изучающе, некоторые остро ненавидящим взглядом. Но я улавливал в них и другое: мгновенные вспышки отчаяния.

Рядовых солдат и волонтеров в штатской одежде было меньше, чем офицеров. Эти глядели на нас с тревожным любопытством. Иногда я замечал в их взглядах откровенную радость.

— Посмотрите-ка на тот дом! — взволнованно шепнул мне Юзеф. — Это их штаб. Видите — целехонький, всего нескольких стекол не хватает. С чего бы это, а?..

Наше внимание приковал к себе угрюмо торчащий на краю улицы немецкий бронированный автомобиль.

«Трофейный, что ли?» — подумал я. Но возле броневика стоял дюжий гитлеровец. Даже издалека были видны лаковый козырек высокой, с заломленным верхом фуражки, витые погоны полковника на крылатом плаще, рыцарский крест под высоким стоячим воротником. Позади этого «рыцаря» стояла группа гитлеровцев, на рукаве шинели у одного из них белела повязка парламентера.

Из-за плеча полковника выглядывала голова в польской конфедератке.

— Пожалуйста, налево, вот в эту дверь! — поспешно сказал сопровождавший нас хорунжий.

Мы пошли вперед. Я чувствовал горячее дыхание Юзефа, который вплотную шел за мной.

— Господа, прошу вас! — поднимаясь из-за стола, сказал высокий худощавый полковник, когда мы вошли в кабинет.

— Что здесь нужно гитлеровцам? — в упор спросил я его.

— Понимаете ли… в десятый раз предлагают нам выгодные условия капитуляции… — замявшись и как-то неохотно, глядя в сторону, пробормотал полковник. — Прошу подождать, сейчас явится адъютант заместителя командующего.

Адъютант Монтера — капитан Короб повел нас вверх по широкой лестнице.

За нами размеренным шагом кадрового военного следовал высокий полковник.

Было очевидным желание Бура придать своей резиденции дворцовый вид. Все, что я видел в этом доме, поражало меня. Так не вязался вид этой лестницы, покрытой ковровой дорожкой, этих хорошо одетых офицеров, со всем тем, что творилось за стенами дома. Можно было подумать, что штаб Бура расположен где-то в глубоком и безопасном тылу, а не на передовой, на расстоянии выстрелов из ротного гитлеровского миномета. По-видимому, Бур был уверен в том, что его не обстреляют, иначе он зарылся бы в землю, а не сидел бы на третьем этаже.

Нас ввели в просторный кабинет, ярко освещенный свечами в канделябрах. Окна были забиты досками и завешены портьерами.

Генерал Монтер — высокий худощавый мужчина — пригласил нас к круглому столу, сел напротив меня и кивнул офицеру.

Адъютант вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую обитую дверь.

Мы с интересом оглядывали комнату.

Дверь распахнулась. Сопровождаемые адъютантом, в кабинет вошли два человека в штатском. Генерал Монтер поднялся. Встали и мы. Адъютант подвинул вошедшим два кресла. Они обменялись со мной молчаливыми поклонами.

Первым опустился в кресло невысокий, узкоплечий человек с желтовато-восковым лицом, впалыми щеками, покрытыми сетью глубоких темных морщин, и лихорадочно блестящими глазами.

Второй из пришедших накинул поверх пиджака полувоенного покроя просторный плащ. Этот человек был крупнее, довольно тучен и краснолиц. Отодвинув кресло, он уселся подальше от стола, закинул ногу за ногу и с вялым интересом поглядывал на нас сквозь дымчатые очки. Затем сорвал обертку с пачки заграничных сигарет и протянул ее соседу, но тот отмахнулся: он не спускал с нас своих острых, лихорадочно блестевших глаз.

Сидевший в кресле закурил, спесиво выставил подбородок и пустил струю дыма в потолок.

— Мы слушаем вас! — проговорил Монтер, выжидательно взглянув на меня.

Я коротко изложил суть дела: примерный план Советского командования освобождения Варшавы.

— С ответом придется подождать… — помолчав, заговорил Монтер. — Но моя обязанность напомнить вам, что наши люди настроены против сотрудничества с Советами. Советы, как известно, вступают в какие-то сомнительные отношения с кучкой самозванцев, засевших в Люблине.[26] Союзнический долг по отношению к нам выполняют только англичане и американцы, с которыми мы имеем хорошую связь.

Подавляя волнение, боясь сбиться со спокойного тона, я заговорил:

— Не знаю, о каких «своих» людях говорит пан генерал… Волонтеры и офицеры отряда Армии Людовой относятся к Советам, как и к другим союзникам, с полным доверием. Мало того: командование Советской Армии каждую ночь направляет сюда, в Варшаву, десятки самолетов с продовольствием и оружием! Пану генералу также известно, что Советская Армия два месяца вела тяжелые наступательные бои, в ходе которых изгнала гитлеровцев из Белоруссии, Украины и Восточной Польши. А здесь гитлеровцы создали мощную линию обороны вдоль Вислы… Восточнее Варшавы противник сосредоточивает крупные танковые и пехотные силы, артиллерию. Вам это, конечно, известно. Гитлеровцы хорошо знают, что Висла — их последняя надежда. Ведь дальше — Одер, Германия! Разве не следовало все это учесть, пан генерал, прежде чем начинать восстание? А вы дали сигнал поднять восстание в то время, когда передовые части Советской Армии находились в пя-ти-де-ся-ти километрах от Варшавы! Вы даже не предупредили командование Советской Армии о готовящемся восстании.

Сейчас речь идет о совместных усилиях повстанцев, Советской Армии и Войска Польского в освобождении Варшавы.

Человек в очках сердито перебил меня:

— Никакого Войска Польского, кроме того, что сражается здесь, не существует!

Монтер вопросительно посмотрел на говорившего, но тот снова сидел с безразличным видом.

— Считаю разговор исчерпанным! Прошу подождать! — бросил Монтер.

Вместе со своими советниками он вышел из комнаты. Остался только адъютант.

— Слышал, капитан? — шепотом сказал мне Юзеф. — Вот что у нас делается. — А Бур-то тебе как понравился? Краснолицая лиса!

— Я так и думал, что в очках — это Бур-Комаровский, — тихо ответил я.

Вошел Монтер. Сухо бросил:

— Окончательный ответ получите на днях.

Мы молча встали и пошли к двери.

— Одну минуту, пане! — догнал меня адъютант. — С вами хотят поговорить наедине.

— Благодарю! — резко ответил я. — Разговор действительно исчерпан!

Мы почти сбежали на второй этаж.

— Идемте, товарищи, на воздух! — крикнул Юзеф.

…Вечером того же дня майор Сенк показал мне свежий номер аковской газеты. На первой странице пространно сообщалось, что в Варшаву к командованию АК от советского командования прибыл офицер связи. Написанная в тоне наигранной бодрости, статья призывала варшавян к терпению.

Об антисоветских настроениях инициаторов восстания — ни слова.

— Что замышляет Лондон? На что теперь рассчитывает Бур? Неужели они действительно капитулируют? — спрашивал я майора.

— Обстановка критическая. Как узнаешь, кому они решат продать Варшаву? Ясно одно: Бур недаром затягивает ответ и диктует газете лицемерную информацию. Но он должен открыть свои карты в ближайшие дни… А тебя хочу предупредить: мне донесли, что Бур получил приказ из Лондона: советских десантников заполучить к себе…

— Зачем мы ему? — спросил я.

— Открыто отказаться от ваших предложений он опасается. Кроме того, ему известно, что вы находитесь у нас. Он ни перед чем не остановится.

В другом конце подвала, где происходил этот разговор, лежал на носилках Дмитрий. Я пошел к нему, рассказал о нашем визите к Буру, о предостережении Сенка.

— Майор дело говорит — вы поберегитесь, — взволнованно сказал Дмитрий. — И вообще нам надо быть вместе…

— Сделаем, Дмитрий!

— Связь наладили?.. — спросил он, и голос у него дрогнул.

— Наладил! Все в порядке, Дима! — заверил я.

— Я теперь не в помощь, а в обузу. Но все-таки, если что случится, то стоять в стороне не буду…

Я смотрел на неподвижное тело друга и чувствовал, как у меня сжимается сердце.

До нас донесся голос майора, отдававшего приказания:

— Если сегодня ночью советские самолеты будут сбрасывать оружие и продовольствие, всё направлять сюда, на командный пункт. Кто добровольно хочет дежурить на улицах?

— Я! Я! — послышалось несколько голосов.

Сенк приказал:

— Мешки с грузом собирать в указанное место. Бдительность и еще раз бдительность! Район патрулирования укажу дополнительно.

Я поспешил к майору и громко сказал:

— Товарищи! Связь с фронтом налажена. Можете быть уверены, что наши летчики сбросят вам груз с предельной точностью…

От радостных возгласов запрыгало, закоптило пламя в фонарях.

В трудный час

С высоты девятиэтажных каменных корпусов — от них оставались лишь одни каркасы — группа Юзефа наблюдала за небом, на фоне которого мрачными утесами дыбились разбитые каменные громады. То слева, то справа изредка ухали орудийные залпы. Высокие зарева пожаров освещали небо, а внизу, среди развалин, пробиваясь сквозь черные клубы дыма, словно из кратеров вулканов, поднималось багровое пламя.

Бесшумно скользили лучи прожекторов. На востоке, около Праги, гроздьями рассыпались и подолгу мерцали созвездия ракет. К северу в полнеба тускло полыхали красноватые отблески сражения на Висле. Неверный багровый свет далеко раздвинул безлунную сентябрьскую ночь.

Минуя Варшаву, оглашая рокочущим гулом ее окраины, шли на запад тяжелые советские бомбардировщики.

И вдруг десятки самолетов пошли к Варшаве! Когда я услышал их приближение, мне показалось, что воздух вокруг наполнен шумом бесчисленных винтов.

Яростно затявкали автоматические немецкие зенитки. Вокруг стоял грохот от сплошных разрывов.

Я стал всматриваться в ночную темень. Верно! Вот прожектор выхватил из темноты штурмовик «Ил-2», второй, третий… Они на бреющем полете охраняли небо осажденной Варшавы.

И вот в небе возникла новая волна самолетов, на этот раз невидимых и еле слышных «кукурузников», которые сбросили парашюты с драгоценным грузом — оружием, продовольствием, медикаментами.

Парашюты неслись к нам вниз, то вспыхивая в лучах разрывов, то пропадая во мраке. Их было не менее пятидесяти. За этими последовала новая партия грузов.

— Да-а… — улыбаясь, протянул майор Сенк. — Хорошо! Вот это помощь, товарищ капитан… — Он оглядел меня с ног до головы. — Ты теперь настоящий поляк! В этом костюме тебя от миллиона варшавян не отличишь.

После известия о том, что Бур-Комаровский собирается схватить советских десантников, я ушел в подполье и действовал нелегально.

Помрачнев и подойдя к краю чердачного настила, Сенк добавил:

— Миллиона?.. Нет, конечно. Может, осталось полмиллиона, да и то вряд ли… А до войны здесь было полтора миллиона. Посмотрите вниз. Под этими камнями лежат тысячи трупов. А сколько еще Польша потеряет людей?!

Сенк, этот железный человек, вдруг скрипнул зубами, повернулся и, тяжело ступая, пошел к лестнице.

…На рассвете меня разбудил веселый голос неунывающего Юзефа. Он распоряжался раздачей сухарей и консервов волонтерам в соседнем подвале. Я встал, отряхнул подаренное им, насквозь пропыленное пальто, надел шляпу. Потом посмотрел на спящего Дмитрия. На его щеках пробивался румянец, но дышал он как-то странно.

Сам я в медицине ничего не смыслю. Неужели Дмитрию стало хуже? Нет, лицо спокойное… Наверно, он просто крепко спит, выздоравливает… Так ли это? Врач сказал, что главное — сон, запретил Дмитрия тревожить, а я его уже в третий раз сегодня переношу из подвала в подвал.

…Юзеф вздрогнул, когда я окликнул его.

— Ох, это вы, товарищ капитан!..

— Сколько подобрали?

— Сто сорок мешков, но много все-таки попало к Буру.

— А населению сколько передали?

— Шестьдесят с продовольствием.

К нам подошел Адам, командир одного из подразделений Армии Людовой, широкоплечий, бородатый гигант лет тридцати. Улыбаясь в бороду, окинул меня внимательным взглядом и подал мне руку.

— Ты, Юзеф, не очень-то раскошеливайся! — сказал он. — Экономить нужно.

— Ничего! — ответил тот бодро. — Гитлер за шесть лет хорошо научил меня экономить. Я, например, работал по канализации, получал двадцать злотых… Чего смеетесь? Хватало выкупить продукты по карточкам.

— А что ты получал по карточкам?

— О! Столько, что и домой не дотащишь. Двести граммов эрзац-хлеба на день и двести граммов сахара на месяц.

— И правда, что не дотащишь! — вставил Адам. — По дороге съешь и домой голодным придешь.

— А я всегда домой приносил, — вздохнув, вмешался Хожинский, — ребенка берег…

В подвал вдруг проник слабый утренний свет: кто-то с улицы оттащил от окна мешок с песком.

— Панове, швабы шевелятся! — вместе с холодным ветром ворвался в подвал тревожный возглас. — Все на баррикаду!

Повстанцы поспешно оставили подвал.

— Вы тоже с нами? — спросил меня Адам, увидев, что я с трудом поднимаю Дмитрия. — Давайте вдвоем!

Мы подняли Дмитрия и, по возможности бережно, перетащили в безопасный подвал.

Уходя на баррикаду, Адам попросил меня записать ему несколько куплетов песни «В чистом поле, поле под ракитой…»

— «В чистом поле, поле под ракитой…» — пропел он звучным, приятным голосом.

Дверь за ним захлопнулась. Еле слышно донеслись слова: «Где клубится по ночам туман…»

Я ходил по темному подвалу из угла в угол. Дмитрий лежал молча, стиснув зубы.

Вскоре пришла медсестра. В руках у нее была немецкая фляга. Гордо улыбаясь, она искоса взглянула на меня и сказала:

— Почти полная… Майор Сенк дал мне тысячу злотых: вздорожала вода! А стоять в очереди нам, военным, некогда. У спекулянтов покупаем.

Дмитрий лежал совсем обессиленный. Когда медсестра поднесла к его губам флягу, он поморщился, попробовал подняться, но не смог. Вдруг, видимо собрав все силы, он протянул руку за флягой.

— Молодец! — весело сказал я, подбадривая друга. — Считай, что теперь тебе станет легче…

Стенько не ответил и как-то болезненно улыбнулся. Я попробовал было снова заговорить с ним, но он молчал. Потом с трудом произнес:

— Не смотрите на меня так. Я еще…

Отчетливо помню эти его слова. Помню также, как вдруг качнулся и заскользил из-под моих ног цементный пол…

Когда я открыл глаза, яркий дневной свет свободно проникал в подвал. Стены словно и не было. Обломки ее в одном месте зашевелились, из-под них показалась чья-то рука. Рядом со мной лежал Дмитрий. Из его раздробленной головы лилась кровь. Кровь была и на посиневших губах.

Я дотянулся до него рукой. Осторожно прикоснулся к мокрой от крови щеке.

— Дима! Димка!..

Услышал ли я, или только показалось мне:

— Прощай… товарищ!..

Не стало Дмитрия…

Прибежал Юзеф, за ним майор Сенк. Пришло много незнакомых мне людей. Я не запомнил их, как не запомнил и тех, кто увел меня от Дмитрия, и тех, кто перевязывал мои царапины. Я плохо видел, плохо слышал… Из ушей и носа у меня текла кровь. Вероятно, контузило взрывом.

В подвал внесли какого-то человека и положили рядом с Дмитрием, на одну окровавленную шинель. По бороде и по огромному телу я узнал Адама.

Издалека, как бы из глухо звенящей дали, донеслись до меня обрывки какой-то речи, с трудом я осознал, что это говорит Сенк.

— …Рядом с советским воином… Старейший защитник Варшавы… Отстаивая Мадрид, он сражался и за Варшаву… Две тысячи польских волонтеров полегли у стен Мадрида… Смотрите, поляки, и не забывайте этого! Кровью лучших людей России и Польши спаяна наша дружба!..

Он поднял руку над Дмитрием и Адамом. Потом его рука тихо коснулась моей.

После контузии и гибели Дмитрия Стенько я чувствовал себя очень скверно. Состояние мое было просто тяжелым. Но надо было работать. В каменном подвале на улице Кручей, где я обосновался, ночью коптила лампочка. Она тускло озаряла стол, рацию, бумаги, оставляя углы в густой тьме.

Стены подвала содрогались. Били шестиствольные минометы. Гитлеровцы методически обрушивали на город шквал огня. Но как бы то ни было, а нужно было выполнять задание. Кое-что я уже знал. Например, то, что в Варшаву прибыли такие отборные дивизии, как «Викинг», «Мертвая голова», переброшенные из Италии и Франции. Об этом подробно рассказал взятый нами пленный офицер.

Вот как это было…

Ночью я пригласил помогавших мне польских товарищей, среди которых, конечно, был Юзеф, и изложил план похищения гитлеровского штабного офицера. Они выслушали меня.

Юзеф сказал:

— Это очень сложно. Но мы пойдем по канализационным трубам, по траншеям. Подойдем к зданию, где находится штаб, и будем дежурить у люка…

Так и сделали. За сутки нам пришлось пять раз пробираться по траншеям и канализационным трубам к зданию штаба и вести наблюдение. Наступил вечер. Мы приоткрыли люк, и я увидел, как к зданию подъехала машина. Хлопнула дверца. Смотрю — вышел офицер и тут же скрылся в дверях.

Пришлось его подождать, хоть это было не безопасно. Мы знали, что гитлеровцы периодически проверяли канализационные люки, часто бросали туда гранаты, пускали отравляющие газы.

Сидим час. Подошла грузовая машина, солдаты стали сгружать какое-то имущество. Когда машина ушла, подкатили еще две машины с ящиками. За ними — три легковых. Видно было, что кто-то прибыл из начальства. Но кто именно?

Мы приготовились действовать. У нас были гранаты, пистолеты и два автомата. Пришлось ждать еще минут сорок. Видим, из штаба вышли два офицера. Они подошли к машине, которая ближе других стояла к люку. Вот тут-то мы одного офицера за ноги — и в люк… Он даже крикнуть не успел. Второй офицер, который был за машиной, стал звать своего друга. Но, увидев, что люк открыт и напарник бесследно исчез, поднял тревогу. Пришлось дать автоматную очередь и уничтожить паникера. Шофер как сидел в машине, так и остался сидеть там, испугался, видно.

Когда мы отошли метров на триста, услышали взрывы гранат. Гитлеровцы поздно хватились…

Схваченный нами офицер оказался капитаном. С трудом притащили мы его в расположение повстанцев, стали приводить в чувство. Медсестра, бывшая в это время в отряде, нашла бинт и перевязала офицеру небольшие царапины.

Я стал рассматривать документы, которые оказались у него в портфеле. Выяснилось, что офицер — один из адъютантов штаба дивизии, расположенной в районе Океньце. Он приехал в штаб гарнизона для доклада.

В одной папке лежала докладная записка о расположении войск в одном из пригородов Океньце.

Капитана допросили. Он рассказал, что их дивизия укрепляет оборону в районе Океньце — Познаньское шоссе, что с Запада прибыли танковые части, что командование собирается в ближайшие дни полностью разделаться с повстанцами. Он не знал, что Бур-Комаровский уже готовился в эти дни к переговорам с фон дем Бахом о капитуляции.

Получив эти сведения, я сразу же передал их по радио в Центр. Сведения были важные. Из Центра их передали в штаб 1-го Белорусского фронта.

Как-то — это было на четвертый день после гибели Дмитрия — в подвал вбежал до крайности возбужденный Юзеф. Он, буквально захлебываясь от радости, перебивая сам себя, пытался рассказать что-то и хотел, чтобы я непременно пошел с ним. Я покорно подчинился.

Освещая путь фонариком, Юзеф шел впереди и громко рассказывал:

— Гитлеровцы еще ни разу такого шума не поднимали! А советские самолеты снизились до самых крыш… Майор говорит, что груз они сбрасывали со ста пятидесяти метров!.. Парашютов, парашютов сколько! И все к нам. Штук пять только к врагу попало. Нынче у нас праздник… А буровцы прямо волосы на себе рвут — до того злятся. Как же! За одну ночь мы получили больше, чем они от своих хозяев за все два месяца! Тут тебе и колбаса, и сало, и консервы рыбные и мясные! Автоматы такие, как вы тогда сбрасывали… А вот чего майор никак не простит себе, так это, что сержанта не уберег от предателей. Такой был геройский парень!..

— Постой! — закричал я, хватая Юзефа за руку. — Разве это предатели убили Дмитрия?

— Не исключено, что это их работа! Майор Сенк об этом сказал… Вероятно, кто-то шепнул гитлеровцам, а те прямо по нашему подвалу и шарахнули. Хорошо, что ты хоть жив остался…

Юзеф вскрикнул от боли — так крепко сжал я его локоть.

Ярость и ненависть душили меня… Я побежал, увлекая за собой Юзефа, оставляя позади подвал за подвалом. Мне хотелось немедленно выйти на улицу, на баррикаду.

Давно уже стал я в подвалах своим человеком, узнавал многих и старался не глядеть на умерших, чтобы не встретить знакомое лицо. Где тот старик, старый солдат русской армии? Может, и его уже нет?.. Жив старик! Вон он держит лучину там, в углу, где женщины получают из рук повстанцев сухари и консервы, сброшенные с советских самолетов…

По моим следам

Когда мы с Дмитрием появились в Варшаве, не только немецкая, но и разведка Армии Крайовой приняли все меры к тому, чтобы окружить нас своими людьми и выяснить, с какой целью мы прибыли в город.

Как-то, когда я был у себя в подполье на улице Кручей и радировал в Центр, ко мне прибежал адъютант Сенка и сказал, что майор просит меня срочно переменить место нахождения.

Я принял необходимые меры и пошел к Сенку.

— Вас спрашивала какая-то девушка, — сказал Сенк. — Она сказала, что выброшена сюда из Москвы… в 1942 году. Все допытывалась, где вы находитесь в данный момент. Что-то она мне подозрительна. Здесь, в Варшаве, сейчас кого только нет!..

Надо было узнать, что за девушка, и я попросил Сенка немедленно сообщить мне, как только она появится снова.

Это случилось через несколько дней. Все тот же адъютант сообщил мне о ее приходе.

Я поспешил в штаб. Вхожу и вижу загадочную незнакомку: бледное лицо, глаза горят — видно, волнуется. Не обращая на нее внимания, спрашиваю Сенка:

— Пан майор, как идут дела?

Сенк глазами указал на посетительницу и что-то ответил. Я шагнул к ней, протянул руку.

— Дзень добрый, — по-польски обратился к девушке, не называя себя. Но она сразу решила, что я и есть тот, кого она ищет.

— Я хотела с вами поговорить… — дрогнувшим голосом ответила она по-польски.

— Проше.

И она рассказала мне следующую историю. В 1942 году она была выброшена с одним разведчиком из Москвы под Варшаву. Она радистка. Ее кличка «Виктория». В одном поселке гитлеровцы запеленговали рацию, сделали обыск. Попытались взять их живыми, но были встречены огнем. Раненый разведчик был схвачен, а она чудом спаслась от фашистов. Затем она ушла в другое место, закопала рацию и вот из-под Варшавы попала во время восстания в город. Теперь живет у тетки (сестры отца), предлагает мне свою помощь.

Что ж, помощь так помощь. От помощи не отказываюсь. Назначил свидание. Запросил Москву, сообщил данные: кличку, позывные. Получаю ответ: данные верные. Разведчица Виктория действительно была заброшена в тыл в 1942 году. Я стал давать ей небольшие задания, и вскоре она стала моей верной помощницей.

Мы установили прочную связь с советскими войсками и Войском Польским в предместье Варшавы — Праге с целью корректирования артиллерийского огня по укрепленным точкам гитлеровцев в Варшаве.

Как-то утром мы с майором Сенком находились на позициях на Польной улице. Командир этого участка пожаловался Сенку, что уставшие отряды не выдержат атак фашистов, поддерживаемых сильным огнем своей артиллерии. Я понял, что нужна срочная помощь, спустился в подвал, передал по рации в штаб фронта сообщение о тяжелом положении на этом участке и указал координаты для обстрела. Вскоре наши артиллеристы накрыли огневые точки гитлеровцев и еще в течение нескольких часов обстреливали этот район.

В дальнейшем мне и Виктории по просьбе Сенка и его командиров доводилось часто связываться со штабом, и помощь повстанцам со стороны нашей артиллерии и авиации была очень внушительной.

Вскоре мы установили, что тетушкину квартиру посещали приближенные Бура-Комаровского. Потом нам удалось выяснить следующее: когда наши разведчики были выброшены под Варшаву, они напоролись на засаду гитлеровцев. Юноша был ранен и схвачен, а девушке удалось уйти. Каким-то образом о ней узнала английская разведка и завербовала ее. Одним из заданий, которое она получила от своих хозяев, — выйти на связь со мной и сообщать им о целях моего пребывания в Варшаве. Но это им не удалось.

Бур капитулировал

После приказа Бур-Комаровского о капитуляции повстанцев перед гитлеровцами обстановка в Варшаве еще ожесточилась. Гестаповцы буквально «прочесывали» каждый дом, разыскивали непокорившихся варшавян. Я сообщил по рации об обстановке в городе и получил приказ выходить из Варшавы вместе с польскими патриотами.

— Мы будем сражаться! Мы победим! — часто повторял Сенк.

Мне рассказали, что раньше в Варшаве по ночам обычно наступало затишье, перерывы в боевых действиях. Да, так было и в первые сутки моего пребывания в городе. Теперь же дни и ночи слились в одно сплошное сражение, тревогу не сигналили, потому что она не прекращалась. И все-таки ночи приносили нам небольшой отдых и неизменное чувство радости. Под покровом темноты с другого берега прилетали советские самолеты и сбрасывали на гитлеровцев смертоносный, а повстанцам — животворный груз. В эти минуты можно было видеть веселые лица, слышать смех…

На сторону Сенка все больше переходило людей от Бура. За оружие брались старики, женщины и подростки. Но клочок земли, удерживаемый нами, уменьшался с каждым часом.

…Это было в ночь на первое октября 1944 года. Я сидел в подвале Сенка. Он обсуждал с командирами план дальнейших действий.

— Пробраться на окраину города мы не сможем, — говорил майор. — Да мы и не имеем права оставить без помощи и руководства доверившееся нам население…

Железная дверь широко распахнулась. На пороге появился Юзеф. Он тяжело дышал, и даже в полутьме было видно, какой он бледный.

— Бур надругался над польским флагом, майор! — крикнул он. — Там режут наши флаги… Срезают красную полосу, оставляют белую!

Майор Сенк отшвырнул стул.

— Что же это?!

— Бур капитулировал, принял все позорные условия гитлеровцев! Вот читайте условия фон дем Баха. Бур прочел их вчера вечером перед своими высшими офицерами.

Юзеф протянул майору бумагу, тот прочел и гневно сказал:

— Бур рассчитывал на то, что начало восстания не совпадет с приходом в Варшаву советских войск и что его лондонские хозяева станут полновластными хозяевами столицы и всей Польши. К счастью, многие пошли за Армией Людовой и сейчас не подчиняются приказам Бура. Народ, доведенный до отчаяния, будет биться до последней капли крови и добьется победы!.. Это не только мое мнение, это мнение всего руководства Армии Людовой и наших друзей… Бур не хочет допустить, чтобы аловцы поддерживались советскими войсками, не хочет признавать народное правительство в Люблине. Буры хотят раздавить народную власть. Ради этого они капитулируют перед фашистским командованием… Все планы расположения повстанческих групп АЛ стали известны германскому командованию, которое крайне заинтересовано в том, чтобы уничтожить нас до наступления русских войск… Но мы активизируем нашу борьбу с фашистами. Мы будем стоять насмерть, как бойцы бессмертного Сталинграда!..

Людовцы не сдаются…

Холодное дождливое утро. Улица затянута не то дымом, не то туманом. Вчера еще можно было по ней пробираться только ползком, по-пластунски. Сегодня стрельбы почти нет. Редкие выстрелы кажутся нечаянными, ненужными.

Гитлеровцы в тот же день начали занимать квартиры. Майор Сенк решил по подземным ходам и канализационным трубам пробраться на окраину города. Повстанцы яростно атаковали гитлеровцев. Пробиваясь сквозь засады, мы врывались во дворы и переулки, теряя людей под сплошным пулеметным огнем. Иногда нам на какое-то время удавалось оторваться от противника, и тогда мы скрывались в развалинах, готовясь к новой атаке. Сенк громко отдавал приказания. Повстанцы сражались не на жизнь, а на смерть.

Снова появились гитлеровские танки, тарахтели мотоциклы, раздавались гортанные команды… Подъезжали грузовики, с них на ходу прыгали солдаты новых эсэсовских отрядов. Улицы простреливались плотным автоматным огнем, на изрытой мостовой валялись тела мертвых женщин и детей. Окруженные со всех сторон превосходящими силами врага, повстанцы продолжали борьбу.

Сенк отдал приказ занять полуразрушенное здание театра недалеко от Маршалковской улицы и ждать ночи.

Над грудами щебня, оставшимися от центра Варшавы, выли снаряды. Лишь изредка сквозь пороховой дым и копоть пожарищ проглядывала давно забытая многими небесная синева…

Двигаться дальше было невозможно. Может быть, когда стемнеет, удастся просочиться сквозь кольцо осаждающих?.. Но сейчас грязно-зеленые цепи гитлеровцев то и дело со всех сторон подкатывались к занятому нами зданию. Как ни были мы измучены, но наши точные выстрелы не давали врагу подняться с земли. Гитлеровцы прекратили атаки и начали забрасывать нас минами.

Под Варшавой — к Висле

Это было поздно вечером, на аллее Уездовской. Держа в здоровой руке фонарик, Юзеф по трапу спустился в канализационный колодец. Видно было, как он сразу до пояса погрузился в жидкую грязь. Я положил пистолет в нагрудный карман пиджака и спустился следом. Ледяная вода заливалась за голенища, поднялась выше колен, и намокшие брюки плотно прилипли к бедрам. Сквозь толстый слой затонувшего мусора я нащупал сапогами твердое, вымощенное камнем, скользкое дно.

— Зажги фонарик и держись рядом! — сказал Юзеф.

Его голос глухо прокатился над черной гладью гнилых сточных вод. «Зачем он так громко?» — подумал я. Но его губы едва шевелились.

Мы двигались вперед, прижимаясь к круглым стенам, подняв руки над колыхавшейся трясиной, наступая на куски железа, на осколки битого стекла. До тоннельного свода можно было дотянуться рукой.

— Вот тут я и работал, — шепотом проговорил Юзеф. — Раньше тут порядок был… Сейчас мы на глубине метров в пятнадцать. Под городом сотни километров таких тоннелей…

Бледные снопики света от наших фонариков прыгали в узком сдавленном пространстве, выхватывая из холодной мглы грязные стены, небольшое пространство зловонной воды, поднявшейся до половины тоннеля, трубы давно бездействующих насосов. Изредка до нас докатывался глухой рокот.

— Стреляют! — нарушил тишину голос Юзефа. — Иезус Мария! А что, если дальше грязь доходит доверху?..

Тоннель становился уже и ниже. По тому, как ноги стало тянуть назад, можно было догадаться, что ход поднимается, хотя и не очень круто. Жижа густела, ноги месили илистый слой грязи и песка. Юзеф шел теперь впереди. Сгибаясь все ниже, мы брели по обмелевшему дну, похожему на русло пересыхающего ручья. Воздух в этой темнице так давил на уши, что мне казалось, будто я оглох. Эта невыносимая гнетущая тишина иногда прерывалась пугающим шумом. С грохотом отскакивала задетая ногой консервная банка. Насквозь промокшая одежда, задевая о стену, громко шуршала.

Мы дошли до того места, где в обе стороны от главного тоннеля уходили в темноту несколько широких и узких боковых ответвлений.

Юзеф остановился.

— Мы под гитлеровцами, — шепотом сказал он. — Не напороться бы на них!

Вскоре мы услышали далекие, перекатывающиеся под сводами голоса.

Я остановился и выключил фонарик. Но Юзеф обернулся и успокаивающе сказал:

— Это очень далеко. Наверное, наши, из других отрядов или цивильные… Их тут должно быть много.

В одном месте свод тоннеля навис почти над самым дном — видимо, прогнулся от взрыва сильно углубившегося снаряда или большой авиабомбы. Нам пришлось ползти на четвереньках. Руки скользили в грязи, лицо покрылось противной слизью. Хорошо еще, что здесь был подъем, — будь тут пониже, пришлось бы нам возвращаться. По этой своеобразной мели табунами бродили крысы. Они неохотно и медленно отступали перед тусклым светом наших фонариков.

Неожиданно раздавшийся грохот оглушил нас. Казалось, что над нами с бешеной скоростью пронесся поезд. Минута тишины… Потом впереди замелькали частые вспышки и тот же грохот снова пронесся над самой головой. По вспышкам я понял, что бьют из пулемета. Третья очередь прозвучала уже много глуше… Мы ничком лежали в ледяной грязи, выключив фонарики.

— Это гитлеровцы… — донесся из темноты осторожный шепот Юзефа. — В обе стороны вдоль по трубе стреляют. Спустили в смотровой колодец пулеметчика…

Мы долго ползли в кромешной тьме — ползли медленно, с частыми остановками, напрягая слух до звона в ушах. Еще дважды над нашими головами пронеслись гремящие ливни пуль…

Внезапно за углом впереди вспыхнул яркий свет. Совсем близко я увидел подвесную площадку и гитлеровца с фонарем в руке. Уже целясь в него, разглядел за ним другого, с автоматом. Они тоже увидели нас. Передний со стуком поставил фонарь на пол и припал к пулемету, второй стал срывать с плеча автомат.

Я нажал спуск и чуть не выронил пистолет от оглушительного грохота. Гитлеровцы открыли беспорядочный пулеметный огонь. Они что-то истошно кричали, а когда мы были уже метров за сто от смотрового люка, нас сильно оглушило взрывной волной. Это немцы начали швырять вслед гранаты.

Мы бросились вперед и долго еще вглядывались в плотно сомкнувшуюся за нами темноту.

Юзефу было очень трудно — не прошло суток с тех пор, как он получил довольно тяжелую рану. По-видимому, у него была высокая температура. Зловонный воздух затруднял дыхание — с шумом и свистом оно вырывалось у него из горла. Тоннель здесь был широкий, мы могли идти рядом. Я обхватил Юзефа и поддерживал его, делая вид, будто сам хочу на него опереться. Юзеф старался дышать в сторону, чтобы я не догадался, как ему тяжело, но ему это плохо удавалось, так как даже тихий звук низкие своды увеличивали во много раз.

Когда мы выбрались из жидкой грязи на узкую полосу сухого цемента, Юзеф прижался спиной к стене, но не удержался, соскользнул по ней и сел, вытянув ноги.

— Плечо что-то побаливает… — виновато сказал он. — Я сейчас, только отдохну минутку…

По голосу было слышно, что он измучен вконец. Я присел рядом, положил на колени голову и задремал…

Снова далеко позади нас загрохотало. Видимо, гитлеровцы сменили пулеметный расчет. Юзеф встал и нетвердо зашагал вперед, шаря здоровой рукой по стене. Он уже не освещал себе путь, а просто волочил за собой луч фонарика. Неожиданно пальцы его разжались, фонарик упал в грязь; Юзеф ахнул, хотел искать.

— Не надо! — сказал я. — Хватит одного.

Эта потеря была нам, пожалуй, на пользу: рука Юзефа освободилась, и он стал передвигаться увереннее.

Я тоже очень устал. Мы шли, выбрасывая постепенно все лишнее. Я сбросил ремень, утопил полевую сумку.

Мы дошли до распутья. Широкий тоннель здесь раздваивался и переходил в две узкие трубы. Юзеф попросил у меня фонарик, посветил им, ощупал стены пальцем, помолчал. «О чем он думает?»

— Скоро Висла! — шепнул Юзеф.

Я почувствовал надежду. Не знаю, понятно ли это будет тем, кто не испытал такого чувства сам, но иначе сказать не умею: я почувствовал надежду всем телом, каждой клеточкой, словно всего меня медленно охватило приятное тепло.

— Налево удобней, короче, — сказал Юзеф, — но там швабы. А направо… Направо их может и не быть.

Юзеф опустился на колени. Я пополз вслед за ним в темноте — свет приходилось экономить. Пальцами вытянутой руки я касался его сапог, чтобы не потеряться в этом подземном лабиринте. Потом мы опять шли рядом по широкому тоннелю, подолгу отдыхали и, тесно прижавшись друг к другу, сидели, уперев ноги в противоположную стену. И снова ползли…

Запах, странный и непонятный, ударил мне в лицо. Юзеф засветил фонарик и пошел быстрее. Я едва поспевал за ним… И только тогда, когда что-то легкое как бы коснулось моего лица, я понял, что этот тревожный, непонятный запах — дыхание земли, свежий ветерок осенней ночи… Он прорывался в наши катакомбы через открытый люк.

Мы лежали рядом, навзничь, плечом к плечу на цементном полу и молчали. Голова кружилась от обилия кислорода, в груди что-то хрипело… Мы смотрели на затянутое тучами небо, вдыхали воздух, слушали тишину.

— Ну, Юзеф, огонь, подземные трубы и чертовы зубы мы прошли! — вырвалось у меня. — Теперь в воду!

Я стал торопливо раздеваться. Дрожа от холода и возбуждения, оглянулся на Юзефа.

Он сел и протянул мне руку. Лицо его чуть белело в темноте, видно было, как блестели глаза.

— Да-а-а… — протяжно сказал он. — Эти метры через реку будут не легче километров, что остались позади…

— Пройдем и это!

Мы осторожно спустились по наклонной трубе в холодную воду Вислы.

Над Варшавой стояло темное зарево, но выстрелов не было слышно. Неумолчный бой гремел севернее Праги, на той стороне.

Быстрое течение понесло нас вниз; мы не тратили сил на то, чтобы с ним бороться. Оно нам даже помогало. Мы старались плыть без всплесков и много раз замирали, с головой погружаясь в воду, когда над рекой взлетала ракета. В одном месте мы почувствовали, что плыть стало вдруг трудно — нас так и тянуло ко дну. Это была отмель. Отсюда до берега оставалось метров двадцать… Это было в ночь на 2 октября 1944 года.

Что же касается судьбы повстанцев и самого генерала Бур-Комаровского, то, как я узнал позже, она такова: гитлеровское командование, приняв капитуляцию командования варшавского восстания, всех волонтеров загнало в концентрационный лагерь в Пружкове, что недалеко от Варшавы. Генералу же Бур-Комаровскому, по договоренности, гитлеровцы предоставили самолет, и он вылетел на нем, сначала в Швейцарию, а затем в Лондон…

Варшавская трагедия навеки покрыла позором польских эмигрантских правителей, стала страшным символом банкротства реакционных буржуазных политиков.

Впереди Берлин

Весть о моем возвращении из Варшавы в Бялу-Подляску дошла и до наших польских друзей. В тот же вечер ко мне в комнату ворвался мой старый знакомый — поручик Вихота. Он бросился ко мне и, крепко обняв, выкрикивал радостно:

— Жив! Жив! Янек!

Говорили мы с ним о Варшаве. Я рассказал ему, что сбрасываемые нашими и польскими летчиками грузы попадали прямо к повстанцам, что население Варшавы держалось героически, что повстанцы сражались отважно. Когда же я заговорил о капитуляции Бура, Вихота вскочил, лицо его потемнело, и он резко бросил:

— Ну, этому никогда прощенья не будет! Придет время, он еще получит свое. Отольется ему святая кровь варшавян… — Он помолчал, потом уже спокойнее добавил: — Не долго страдать моему городу. Сейчас готовится удар такой силы, что вскоре вся Польша будет свободна.

Действительно, в наших войсках чувствовалась атмосфера приподнятости и ожидания. По всему фронту велась тщательная подготовка к наступлению.

В городе Седлеце, в госпитале, я прошел медицинскую комиссию и был отстранен от службы из-за сильной контузии и перелома левой руки. Чувствовал я себя в самом деле очень плохо. На семьдесят процентов потерял слух, в голове по-прежнему гудело, словно во время артиллерийской канонады. В заключении комиссии было сказано: «…Направить для лечения в Брестский госпиталь». Получив направление и запечатанный пакет, я решил просить у председателя комиссии разрешения остаться лечиться в санчасти при штабе нашего соединения. Просьба моя была удовлетворена.

В конце декабря 1944 года я получил новое назначение. Мне часто приходилось ездить в штабы частей, и я видел: по дорогам вереницей двигались к фронту пехота, танки, пушки.

12 января 1945 года войска 1-го Украинского фронта, несмотря на непогоду, исключающую поддержку авиации, прорвали сильно укрепленную оборону противника западнее города Сандомира, штурмом овладели сильными опорными пунктами гитлеровцев — Шидлув, Стопница, Вислица, Хмельник, Буйско-Здруй — и заняли более 350 других населенных пунктов. Здесь наши передовые части столкнулись с чрезвычайно мощной долговременной обороной гитлеровцев, которые пытались сделать все возможное, чтобы задержать наступление. Смерть подкарауливала наших солдат на каждом шагу: враг минировал все дороги, все подступы к населенным пунктам. Полосы минных полей перемежались с линиями траншей.

14 января перешли в наступление войска и нашего 1-го Белорусского фронта. Бок о бок с советскими солдатами сражались солдаты Войска Польского.

17 января совместными усилиями советских войск и Войска Польского Варшава была освобождена.

Как только город был занят, нашему соединению приказали перебазироваться на аэродром Океньце, вблизи Варшавы. В течение часа все было готово. Мне было приказано сопровождать штабные машины. Я несказанно обрадовался: хотелось скорее домчаться до Варшавы, чтобы узнать о судьбе моих польских товарищей.

…По дорогам к Варшаве тянутся обозы, двигается грозная техника. По обочинам идут и едут люди — возвращаются в покинутый город. Многие расселись на танках, на тягачах, не говоря уже об автомашинах. Я видел наши танки, увитые гирляндами цветов. Бойцов наших встречали, как родных — целовали, угощали кто чем мог. К нам в машину подсел старик варшавянин, сапожник Вацлав Корковский.

Въезжаем в Прагу. Предместье Варшавы выглядит празднично. Над домами развеваются польские национальные флаги, с балконов свешиваются ковры, украшенные орлом без короны — гербом демократической Польши. На улицах необычное для раннего часа оживление. По мостовой под звуки песни движется демонстрация, гремят возгласы в честь Советской Армии и ее славных полководцев, в честь Войска Польского, смело выступившего на борьбу против гитлеровских захватчиков.

Наконец мы в Варшаве.

Вацлав Корковский попросил на минуту остановить машину. У бывшего Монетного двора он снял старенькую фетровую шляпу, широко перекрестился и тихо сказал:

— Вот что осталось от тебя, дорогая Варшава!.. Но ты будешь жить…

Мы стояли возле него, как и он, сняв головные уборы.

Действительно Варшава страшно пострадала от рук гитлеровцев. Мы попросили Корковского провести нас до улицы Кручей, где я приземлился в памятную сентябрьскую ночь, где было мое подполье.

Корковский иногда просто терялся, не узнавая родного города.

— Кажется, это угол Иерусалимской и Маршалковской, — растерянно шептал он, пожимая плечами.

Неубранные трупы гитлеровских вояк еще валялись на перекрестках. Тут и там виднелись обгорелые остовы трамвайных вагонов. Вокруг зияли большие воронки, дыры канализационных люков. Здесь под землей укрывались варшавские повстанцы, по этим тоннелям выходили они из горевшей, но непокорившейся Варшавы.

Поблагодарив Корковского, мы поехали к аэродрому Океньце. По шоссе, с запада, тоже тянутся к Варшаве толпы людей.

— Варшава свободна!.. Варшава свободна!.. — кричали люди на всех дорогах.

В Океньце нам пришлось быть недолго. События на фронте развивались так, что наши передовые части, несмотря на тяжелые бои, освобождали до сотни населенных пунктов в день. Нас, разведчиков, передислоцировали в Кутно. Из Океньце мы выехали на автомашинах под вечер. С трудом передвигаясь среди хлынувшей на запад военной техники, мы добрались до железнодорожного переезда. Здесь нас остановили два регулировщика. Один солдат был поляк, второй — русский.

— Почему останавливаете? — спросил я.

— Контрольно-пропускной пункт, товарищ капитан! — четко ответил регулировщик. — Проверка!

Я приготовил документы.

К нам подошел молодой, подтянутый лейтенант.

Проверка документов продолжалась недолго. Лейтенант вернул их мне и, козырнув, сказал:

— Счастливого пути, товарищ капитан!

— А как проехать к Познаньскому шоссе? — спросил я.

— Прямо, товарищ капитан! Не доезжая до шоссе километра полтора, будет объезд вправо, там мост разрушен… — Лейтенант посмотрел на часы и добавил: — А впрочем, минуточку! Сейчас я выясню, мост, должно быть, уже восстановлен… Юзеф! Скажи, пожалуйста, по телефону не сообщали — мост восстановлен или нет?

От слова «Юзеф» у меня застучало сердце.

— Юж, Николай![27] — улыбаясь, ответил стоявший с двумя солдатами на обочине польский офицер.

Повернув в нашу сторону голову, он пристально посмотрел на меня и на какое-то мгновение растерялся от неожиданности.

— Янек, неужели ты?..

Он бросился ко мне, мы обнялись и долго жали друг другу руки.

Разговор наш, к сожалению, продолжался недолго: время было рассчитано до минуты. Юзеф записал номер моей полевой почты, я — его. Пообещали писать друг другу. Вкратце Юзеф рассказал о своей жизни после того, как мы вышли из Варшавы. Учился он в Люблине недолго: поклялся верно служить партии, родине и ушел на фронт. Не хотелось расставаться нам в тот день, но… война имеет свои нерушимые законы.

Добрались мы до шоссе уже через восстановленный мост.

…Ночь застала нас в Кутно.

В результате стремительного наступления Советской Армии Польша была освобождена.

Когда мы были уже в Германии, я получил от Юзефа письмо. Он писал:

«Трудно передать тебе мое состояние. Я был в Варшаве, когда там состоялся парад наших частей. Народ ликует, везде музыка! Гитлеровцы изгнаны из Польши. Все площади и улицы заполнены народом… Я также участвовал в параде. Откровенно говоря, когда проходил перед трибуной, земли под ногами не чувствовал… Все время вспоминаю тебя. Совсем недавно, вот здесь, мы не без страха шли с тобой по подземельям Варшавы, а сейчас я хожу по ней свободно!..

Очень хочу тебя видеть. Пиши!

Твой Юзеф».

Примечания

1

Здесь, как и в дальнейшем, имена некоторых участников описываемых в книге событий и места их действий изменены. (Прим. автора.).

2

Плохо стреляете! (нем.).

3

Михаил Петрович Пашуков — под этим именем И. А. Колос действовал на юге Белоруссии.

4

Калинин — партизанская фамилия командира бригады.

5

Винтер — зима (нем.).

6

Надо учесть, что партизаны все время меняли места своих лагерей и баз. (Прим. автора.).

7

Дина — партизанское имя Галины Хромушиной.

8

«Багратион» — кодовое название летнего наступления советских войск в Белоруссии.

9

А. К. Мягких ныне живет и работает в Москве.

10

Руки вверх! (нем.).

11

Э-э, товарищ! (нем.).

12

Свинья, свинья! (нем.).

13

Войско Польское основано 21 июля 1944 года. В него вошла 1-я Польская армия, созданная в СССР, и части Армии Людовой, организованной в самой Польше, оказавшиеся на освобожденных от гитлеровских оккупантов территориях Польши.

14

1 сентября 1939 года гитлеровские полчища без объявления войны вторглись в Польшу. Это вторжение положило начало второй мировой войне.

15

Полностью дневник польской девочки опубликован в журнале «Польша», издающемся на русском языке.

16

Шестиствольный миномет.

17

«Олег» — один из псевдонимов И. А. Колоса.

18

Здесь, Стефан, здесь!.. Видишь — парашют! (польск.).

19

Под этой фамилией И. А. Колос действовал в Варшаве.

20

Правительство санации существовало в панской Польше. В 30-х годах оно выдвинуло программу «санации» (очищения) страны от «заразы большевизма».

21

Взводный (польск.).

22

Аковцами называли солдат Армии Крайовой (АК).

23

Совет Национального Единства — реакционная организация, которой руководили из Лондона.

24

Хорунжий — воинское звание, соответствует младшему лейтенанту в Советской Армии.

25

Аловцы — солдаты Армии Людовой (АЛ).

26

18 февраля 1944 года в Люблине была организована Люблинская воеводская рада народова.

27

Уже, Николай! (польск.).

Content

Колос Иван Андреевич За час до рассвета

Иван КОЛОС ЗА ЧАС ДО РАССВЕТА

ПОДВИГ ПАМЯТИ

БЕЛОРУССИЯ РОДНАЯ!

Внизу сверкают молнии…

«Наш шеф капут!..»

«Цап-царап…»

Артисты приехали!

Штраус спасается бегством

«Значит, нюхал порох?»

Цыгане

Крах операции «Винтер»

Новое задание

«Автомобильные мастерские»

Под видом партизан

Полька на сто два колена

«Я его знаю!»

Вот вам и Настя!

«ГЕРМАНИЯ БУДЕТ СВОБОДНОЙ!»

Неожиданное назначение

И так бывает…

Первый поход

Регулировщик

Инспектор фюрера

Наша «Дина»

Военные разведчики

«Хорошо, что ты пришел!»

«АХ, МОЙ СЭРДЭЧНЫ ДРУЖЕ!»

Встреча в Налибовской пуще

«Гороховое пюре»

Год спустя…

НАС СВЕЛА ВОЕННАЯ СУДЬБА

«ДЯДЯ КЛИМ»

«Окажу вам любую помощь…»

«Важная особа»

Командир отряда

СИБИРЯК

«Прощай, Журавка!»

«Сестра, я буду жить?..»

«Воды!.. Вассер!..»

За колючей проволокой

Первая неудача

Вместе с товарищами

Кувшин теплого молока

Скитания

Спасибо добрым людям

Мины из снарядов

Опоздали!

Праздничный подарок

Под Минском

Неожиданная встреча

ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Гром на рассвете

Штаб на хуторе

Сельчане вступают в отряд

Первые боевые операции

Поединок

Спецгруппа действует

Засада

Облава на Лялина

Партизаны спешат на выручку

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Восставшие

За час до рассвета

Подвалы Варшавы

Патриоты борются

В штабе Бура

В трудный час

По моим следам

Бур капитулировал

Людовцы не сдаются…

Под Варшавой — к Висле

Впереди Берлин

Примечания