Рассказы американских писателей

Роберт Шекли

Совершенная женщина

Мистер Морчек проснулся — во рту горечь, в ушах все еще звенит смех Джорджа Оуэн-Кларка. Он помнил: Джордж смеялся, а что было потом, сказать уже не мог. Да, вот это отпраздновали! Здорово они встретили у Морганов трехтысячный год! С Новым тысячелетием! Мира вам, благополучия, счастья!

…— Как жизнь, счастливчик? — спросил его, ухмыляясь, подвыпивший Оуэн-Кларк. — Как нам живется с любимой женушкой?

Все знали: Оуэн-Кларк — консерватор. Только, будь он трижды консерватором, кто дал ему право совать нос в чужие дела? Пусть сначала разберется со своей примитивной женой, при чем тут Мира?

— Я свою жену люблю, — решительно заявил Морчек. — Она чертовски заботливая и нежная, не то что твоя — сплошные неврозы!

Не поймешь этих толстокожих консерваторов. Похоже, они восхищаются изъянами своих жен не меньше, чем их достоинствами. А может, и больше.

Оуэн-Кларк подмигнул:

— Слушай, старина, твоей жене не мешало бы пройти осмотр. Рефлексы у нее что-то барахлят…

Вот идиот! Мистер Морчек поднялся с постели, щурясь от яркого солнечного света, пробивавшегося из-за штор. Рефлексы у Миры… Хотя, черт побери, не такой уж Джордж идиот — в последнее время с ней и вправду творится что-то неладное.

— Мира! — позвал Морчек. — Кофе готов?

Молчание. Потом с нижнего этажа донесся звонкий голосок:

— Минутку!

Морчек набросил халат, по-прежнему сонно щурясь. Спасибо государству, все три дня нерабочие. Можно будет прийти в себя после вчерашней вечеринки.

Он спустился вниз, там суетилась Мира: она отставила для него стул, налила кофе, принесла салфетки. Он сел, и она поцеловала его в наметившуюся лысинку — ему это нравилось.

— Как моя маленькая женушка? — спросил он.

— Прекрасно, дорогой, — сказала она, чуть помолчав. — Я приготовила для тебя тосты — твои любимые.

Морчек попробовал тост, поджаренный как раз в меру, и отпил кофе.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он.

Мира намазала для него маслом другой тост.

— Прекрасно, дорогой, — ответила она. — Я просто в восторге от вчерашнего вечера. Все время о нем вспоминаю.

— Я немного перебрал, — поморщился Морчек.

— А ты мне таким нравишься, — щебетала Мира. — Ты говоришь тогда как ангел, как очень мудрый ангел. Век бы тебя слушала.

Она подала ему еще тост.

Мистер Морчек просиял. Но вдруг нахмурился. Положил на тарелку недоеденный тост, поскреб небритую щеку.

— Я повздорил немного с Оуэн-Кларком, — проговорил он. — Джордж защищал примитивных женщин.

Мира намазала для него пятый тост. Поцеловала в нос.

— Примитивных женщин! — наконец усмехнулась она. — Этих невротичек! Разве ты не счастлив со мной, милый? Пусть я из новых, но какая примитивная станет любить тебя так, как я? Я же тебя обожаю!

И это было истинной правдой. С несовершенной примитивной женщиной мужчина никогда за всю известную историю человечества не был счастлив. Эти эгоистичные, избалованные создания требовали постоянной заботы и внимания. Все знали, что жена Оуэн-Кларка заставляла его мыть посуду и… дурак не противился! Такие, как она, вечно просили денег на платья и побрякушки, требовали завтрак в постель, часами разговаривали по телефону, увлекались игрой в бридж, и одному богу известно, на что еще были способны. Пытались даже овладеть мужскими профессиями и в конце концов добились равенства!

А идиоты, подобные Оуэн-Кларку, еще твердят об их исключительности.

Окруженный нежными заботами жены мистер Морчек почувствовал, как головная боль медленно отступает. Мира не завтракала. Он знал: она ест раньше, чтобы потом, не отвлекаясь, кормить его. В таких вот мелочах и заключалась огромная разница между ней и примитивной женой Оуэн-Кларка.

— Джордж говорит, что у тебя замедленная реакция.

— Да? — чуть помолчав, отозвалась она. — Эти примитивисты воображают, что знают все на свете.

Ответ был правильный, но ответила она не сразу! Мистер Морчек продолжал ее расспрашивать, проверяя реакцию по секундной стрелке на кухонных часах:

— Почту принесли? Кто-нибудь звонил? Я не опоздаю на работу?

В самом деле, реакция была замедленной. Через три секунды она открыла рот и… снова закрыла. Произошло ужасное.

— Я люблю тебя, — только и сказала она.

Мистер Морчек слушал, как стучит его сердце. Он любил ее. Безумно, страстно! Но этот идиот Оуэн-Кларк прав. Ей надо пройти осмотр. Мира, казалось, прочла его мысли. Овладела собой.

— Я одного хочу: чтобы ты был счастлив, милый, — проговорила она. — Наверное, я нездорова… Но ты ведь меня вылечишь? Ты возьмешь меня обратно? Пусть во мне ничего не меняют. Нет! Нет!

Она уронила на руки белокурую головку и заплакала. Беззвучно, чтобы не раздражать его.

— Ну что ты, это же всего лишь осмотр, — успокаивал ее Морчек, еле сдерживая слезы. Он знал так же хорошо, как знала сама Мира: она нездорова.

Какая несправедливость, думал он. Холодная рассудочность спасает примитивных женщин от подобных недугов. А новая женщина с ее хрупким строением и тонкой чувствительностью, оказывается, так уязвима. Чудовищная несправедливость! Ведь именно в ней заложены все лучшие, самые ценные женские качества. Все, кроме жизнестойкости.

Мира вновь оживилась. Пересилив себя, поднялась на ноги. Она была прекрасна: болезнь покрыла ее щеки нежным румянцем, волосы золотило утреннее солнце.

— Милый, — промолвила она, — позволь мне остаться еще ненадолго. Может, все само собой пройдет.

Но она не могла выдержать его взгляда.

— Милый… — Она пошатнулась, однако удержалась на ногах, ухватившись за край стола. — Милый, когда у тебя будет новая жена, вспоминай, как я тебя любила.

Она опустилась на стул, лицо потухло.

— Я выведу машину, — пробормотал Морчек и поспешил прочь из дома.

Еще чуть-чуть — он бы и сам разрыдался.

Измученный и подавленный, он подошел к гаражу. Мире — конец. И вся современная наука бессильна тут что-либо сделать.

Он остановился у гаража, приказал:

— Задний ход!

Автомобиль послушно дал задний ход и, подъехав к нему, затормозил.

— Что случилось, хозяин? — спросил автомобиль. — У вас озабоченный вид. Голова не прошла?

— Да нет. Мира… Мира сломалась.

Автомобиль помолчал. Потом участливо произнес:

— Разделяю ваше горе, мистер Морчек. Могу я быть полезен?

— Благодарю, — ответил Морчек. — Боюсь, мне уже никто не может быть полезен.

Хорошо, когда в такую минуту рядом друг.

Автомобиль подкатил к подъезду. Морчек устроил Миру на заднем сиденье, и автомобиль сразу мягко тронулся с места.

Машина деликатно хранила молчание всю дорогу до самых ремонтных мастерских.

Шерли Джексон

По-маминому

Дэвид Тернер — суетливый молодой человек — соскочил с автобуса и засеменил к дому. У бакалеи на углу он призадумался: что-то ему здесь было нужно… Ах да, масло. Утром всю дорогу от дома до автобусной остановки твердил себе: «Масло, на обратном пути куплю масло, пойду мимо бакалеи — не забыть про масло».

В магазине, дожидаясь своей очереди, он изучал банки на полках: появились свиные сосиски, говяжья тушенка. А вон булочки — горкой на подносе… Тут женщина, за которой он стоял, отошла от прилавка, и продавец взглянул на него.

— Сколько стоит масло? — осторожно приценился Дэвид.

— Восемьдесят девять центов, — обронил продавец.

— Восемьдесят девять? — нахмурился Дэвид.

— Дорого — не берите.

Продавец уже смотрел на следующего покупателя.

— Будьте любезны, сто граммов, — попросил Дэвид, — и шесть булочек.

«Пожалуй, не стоит больше заходить сюда, — говорил он себе, шагая с покупкой к дому. — С постоянным клиентом могли бы и повежливей разговаривать».

В почтовом ящике лежало письмо от мамы. Дэвид сунул его в сумку поверх булочек и поднялся на третий этаж. У Марсии — единственной соседки на этаже — света не было. Дэвид отпер дверь, перешагнул порог и щелкнул выключателем.

Каждый вечер возвращался он сюда с работы, и дом ждал его: приветливый, теплый, уютный; маленькая салатная передняя, где уместился столик и четыре аккуратных стула, в углу — вазончик с бархатцами… Из передней две двери — в кухоньку и большую комнату. Комната служила гостиной и спальней. Вот только с потолком беда: осыпается в углу, войдешь в комнату — сразу заметно, уж Дэвид чего только не делал…

«Конечно, в доме поновей и покрепче потолки вряд ли осыпаются, — рассуждал он, — да только за эти деньги разве снимешь там квартиру, как моя, чтобы и кухня была, и передняя, и гостиная?»

И он успокаивался.

Он поставил сумку на стол, убрал масло в холодильник, булочки — в хлебницу. Пустую сумку свернул и спрятал в ящик кухонного стола. Потом повесил пальто в шкаф, прошел в большую комнату и зажег настольную лампу.

«Красавица» — так он называл про себя эту комнату. Неравнодушный к желтым и коричневым тонам, он сам покрасил письменный стол, книжные полки и тумбочки. Стены и те выкрасил сам. А в поисках занавесок объездил весь город, ведь сюда нужны исключительно цвета дубовой коры: нить коричневая, нить бежевая… И комната получилась в его вкусе: густой темно-коричневый цвет ковра подхватывается темной нитью в занавесках, мебель — светлая охра, абажуры и плед на диване оранжевые. Цветы на подоконниках вносят зеленый штрих, дополняют гамму. Теперь Дэвид подыскивал, чем бы украсить тумбочку; он облюбовал было еще один вазончик под бархатцы — низкий, матового зеленого стекла, но такие вещи ему теперь не по карману, ведь он купил столовое серебро.

Всякий раз, как он входил в эту комнату, радостное чувство наполняло его: никогда еще не было у него такого уютного дома, как теперь. И в этот вечер он, по обыкновению, обвел взглядом комнату: диван, занавески, книжный шкаф; воображение дорисовало зеленый вазончик на тумбочке, Дэвид вздохнул и подошел к письменному столу. Взял с подставки ручку, достал из специального ящичка в столе аккуратный листок бумаги и старательно вывел: «Дорогая Марсия, не забудь, сегодня вечером ты приглашена к ужину. Жду тебя в шесть». И подписался буквой «Д». Он вытащил из пенала ключ от квартиры Марсии. Марсия вечно где-то пропадает. Принесет прачка белье, придут чинить холодильник, телефон, вставлять оконное стекло — стоят у закрытой двери. Правда, запасной ключ есть у хозяина дома, да ведь он каждый раз не захочет на третий этаж подниматься. И Марсия оставляла ключ Дэвиду. А он ей — никогда; она не просила, а сам он не предлагал: хорошо, что ключ только один и лежит в его кармане — маленький, надежный, единственный ключик к его теплу и уюту.

Дэвид оставил входную дверь открытой и прошел по темному коридору к соседней квартире. Отомкнул дверь и зажег свет.

Планировкой квартира в точности повторяла его собственную, но он не любил бывать здесь: переступая порог, он словно возвращался в свой первый после переезда день; он тогда был на грани отчаяния: одолеть ли ему этот беспорядок?

А у Марсии и сейчас ни порядка, ни уюта. Пианино — недавний подарок приятеля — стоит поперек большой комнаты, наполовину выступая в переднюю, полностью оно никуда не входит: гостиная заставлена, передняя мала. Кровать неубрана, на полу — ворох грязного постельного белья. Окно весь день было открыто настежь, и ветер разметал по комнате бумаги. Дэвид закрыл окно, призадумался: не собрать ли бумаги? — но махнул рукой и поспешно отошел. Он положил записку на клавиши пианино и захлопнул за собой дверь.

Дома он с удовольствием принялся готовить стол. Накануне он потушил мясо в горшочке, немного съел за обедом, а остальное поставил в холодильник. Теперь он достал мясо, тонко нарезал и разложил на тарелке, украсив веточками петрушки. Тарелки у него оранжевые, цветом почти такие же, как плед на диване: одно удовольствие раскладывать на них листья латука и тонкие кружочки огурца. Дэвид поставил на огонь кофейник и сковороду с мелко нарезанной картошкой. Пока закипала вода и румянилась картошка, он открыл окно, чтобы ушли кухонные запахи, и стал любовно накрывать на стол.

Прежде скатерть — разумеется, салатная. Две свежие зеленые салфетки. Оранжевые тарелки и возле каждой — одинаковые чашка с блюдцем. В центре стола — тарелка с булочками и причудливые, похожие на двух зеленых лягушат, солонка и перечница. Два бокала — недорогие, с тонким зеленым ободком. И наконец, столовое серебро… Дэвид бережно выложил его на стол. Ему так хотелось иметь столовое серебро, но осилить полный набор сразу он никак не мог, пришлось покупать по частям, присматриваться, тщательно подбирать. Начал он скромно, с прибора на двоих, время от времени подкупал новые предметы, и вот у него уже неполный прибор на шесть персон — недостает нескольких закусочных вилок и столовых ложек. Рисунок он выбрал строгий, но нарядный: и будничный завтрак оживит, и званый обед украсит. И теперь по утрам он смаковал каждое движение: начиная завтрак, сверкающей серебряной ложечкой он выбирал мякоть грейпфрута, маленьким ножом для масла намазывал тосты, ножом помассивнее разбивал скорлупу яйца, серебряным совочком насыпал в кофе сахар, а другой серебряной ложечкой размешивал его. Серебро — чтобы не потускнело — хранилось в специальном футляре на отдельной высокой полке. Дэвид осторожно снял с полки футляр и вынул два прибора. Серебряной россыпью легли на стол ножи, столовые, закусочные и десертные вилки, ложки и специальные приборы: совочек для сахара, ложки для салата и горячего, вилка для мяса, лопатка для пирога. Пожалуй, и хватит для ужина на двоих. Дэвид вернул футляр на полку, отступил на шаг от стола — все ли на месте? — и залюбовался: стол сиял чистотой и сверкал серебром.

Дэвид прошел в гостиную: пока нет Марсии, можно почитать письмо от мамы.

Но вот и картошка готова… Дверь с шумом распахнулась, и в квартирку ворвались свежий воздух и беспорядок — это явилась Марсия. Высокая, броская, громкоголосая, на плечах — забрызганный плащ, она закричала с порога:

— Дэвид, я не забыла, опоздала как всегда. Что там у нас на ужин? Ты ведь не дуешься, правда?

Дэвид поднялся ей навстречу, помог снять плащ.

— Я тебе записку оставил.

— Записку? А я домой не заходила. Чем это так вкусно пахнет?

— Жареной картошкой, — сказал Дэвид. — Все готово.

— Ты прелесть.

Марсия плюхнулась на стул, вытянула ноги и раскинула руки.

— Уф, устала! Такая холодина на улице.

— Да, я еще когда с работы шел, понял, что похолодает, — согласился Дэвид.

Он бесшумно сновал из кухни в гостиную, из гостиной — в кухню, и на столе появлялись то горшочек с мясом, то салат, то глиняный судок с жареной картошкой.

— Кажется, ты еще не видела мое столовое серебро, — сказал Дэвид. — Давно не была.

Марсия потянулась к столу, взяла ложку.

— Чудо! — Она провела по рисунку пальцем. — А есть как, наверное, приятно.

— Можно садиться, — разрешил Дэвид.

Он пододвинул Марсии стул и подождал, пока она сядет.

Марсия вечно была голодна. Она положила себе на тарелку сразу и мясо, и картошку, и салат и, забыв похвалить приборы, жадно набросилась на еду.

— Как вкусно. — Она на миг оторвалась от тарелки. — Так все здорово.

— Я рад, что тебе нравится, — сказал Дэвид.

Как приятно серебро оттягивает руку, серебряная вилка даже у самого рта Марсии не теряет своего изящества.

— Я не только про ужин, а про все. — Марсия обвела рукой комнату. — У тебя такая мебель, так уютно…

— В доме должно быть уютно, — сказал Дэвид.

— Знаю, — грустно отозвалась Марсия. — Мне бы у тебя поучиться.

— Нужно ведь, чтобы в доме порядок был, — сказал Дэвид. — Тебе бы занавески купить и окна не оставлять открытыми.

— Я все время забываю, — вздохнула Марсия. Она отодвинула тарелку. — Дэви, ты потрясающе готовишь.

Дэвид покраснел от удовольствия.

— Я рад, что тебе нравится, — повторил он и засмеялся: — А я вчера пирог испек.

— Пирог? — Марсия недоверчиво посмотрела на него. — С яблоками?

Дэвид отрицательно покачал головой.

— С ананасами?

Дэвид снова покачал головой и, не вытерпев, сказал сам:

— С вишней.

— Бог мой!

Марсия выскочила вслед за Дэвидом на кухню и, пока он осторожно вынимал из хлебницы пирог, заглядывала ему через плечо.

— Это твой первый пирог, Дэви?

— Я уже два раза пек, — сознался Дэвид, — но этот самый удачный.

Марсия с восторгом наблюдала, как он нарезает пирог большими кусками и раскладывает на чистые оранжевые тарелки. Она вернулась с тарелкой к столу, попробовала пирог и подняла вверх оба больших пальца. Дэвид тоже откусил кусочек и критически заметил:

— По-моему, кисловат. У меня сахара не хватило.

— Отличный пирог, — сказала Марсия. — Люблю, когда пирог с вишней кислый. Еще покислей, чем этот.

Дэвид убрал тарелки и разлил по чашкам кофе. Он снова поставил кофейник на плиту, и тут Марсия сказала:

— Ко мне звонят.

Она открыла дверь, прислушалась, теперь они оба слышали, что в ее квартиру звонят, — кто-то ждал в парадном. Марсия нажала кнопку, дверь внизу открылась, послышались приглушенные тяжелые шаги по лестнице. Марсия оставила входную дверь открытой и вернулась к своему кофе.

— Это, наверное, хозяин, — сказала она. — Я опять не заплатила за квартиру.

Когда шаги приблизились, она откинулась на спинку стула, чтобы видеть лестничную площадку, и крикнула:

— Кто там? — И тут же: — Ба, да это мистер Хэррис!

Она вскочила, подбежала к дверям и протянула гостю руку:

— Входите!

— Да я на минутку, — сказал мистер Хэррис.

Это был крупный мужчина; он с любопытством оглядел стол: кофейные чашки, пустые тарелки.

— Не хочу вам мешать.

— Вовсе вы не мешаете! — Марсия втащила его в комнату. — Это же Дэви. Дэви, это мистер Хэррис, мы вместе работаем. Знакомьтесь: мистер Хэррис — мистер Тернер.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Дэвид.

— Здравствуйте.

Мужчина внимательно оглядел его.

— Садитесь, садитесь, — приговаривала Марсия, пододвигая мистеру Хэррису стул. — Дэвид, можно чашку для мистера Хэрриса?

— Прошу вас, не беспокойтесь, — поспешно сказал мистер Хэррис. — Я ведь только на минутку.

Пока Дэвид доставал чашку с блюдцем и вынимал из футляра серебряную ложечку, Марсия спросила:

— Мистер Хэррис, вы любите домашние пироги?

— Еще бы! — обрадовался мистер Хэррис. — Я уже и забыл, что это такое.

— Дэви! — весело закричала Марсия. — Давай отрежем пирога мистеру Хэррису.

Дэвид молча достал из футляра десертную вилочку, поставил перед мистером Хэррисом оранжевую тарелку и положил на нее кусок пирога.

Он довольно смутно представлял, что они с Марсией будут делать после ужина. Если на улице не очень холодно, можно пойти в кино, ну а если не в кино — поговорить о том, как навести у Марсии порядок.

Мистер Хэррис между тем устроился поудобней на стуле и, когда Дэвид молча поставил перед ним тарелку, с минуту восхищенно взирал на пирог, потом отломил кусочек, пожевал.

— Смотри-ка, — наконец выговорил он. — Правда пирог. — Он взглянул на Марсию. — И преотличный!

— Вам нравится? — скромно потупилась Марсия и тут же поверх головы мистера Хэрриса весело подмигнула Дэвиду. — Я и пекла-то всего раза два-три.

Дэвид было протестующе поднял руку, но тут мистер Хэррис обернулся к нему:

— А вы? Вы когда-нибудь пробовали такую вкуснотищу?

— По-моему, он Дэви не очень понравился, — ехидно заметила Марсия. — Наверное, показался слишком кислым.

— А я люблю пироги с кислой начинкой, — сказал мистер Хэррис. Он подозрительно посмотрел на Дэвида. — Пирог с вишней и должен быть кислым.

— Во всяком случае, я рада, что он вам понравился, — сказала Марсия.

Мистер Хэррис проглотил последний кусок, допил кофе и откинулся на спинку стула.

— Хорошо, что я остался, — сказал он, обращаясь к Марсии.

Дэвиду страшно захотелось избавиться от общества мистера Хэрриса, да и от Марсии тоже. Ломать комедию в его опрятном доме, где такое дивное серебро!.. Дэвид почти вырвал из рук Марсии чашку, отнес ее на кухню и вернулся за чашкой мистера Хэрриса.

— Дэви, солнышко, ну зачем ты беспокоишься? — проговорила Марсия и вновь весело подмигнула ему, словно они были заговорщики. — Завтра я сама все вымою.

— Ну конечно, — сказал, вставая, мистер Хэррис. — Посуда подождет. Давайте сядем где-нибудь поудобней.

Марсия встала, подвела мистера Хэрриса к дивану, и они уселись на него.

— Дэви, иди к нам, — позвала Марсия.

Во что же они превратили его аккуратный стол! Груда перепачканных тарелок, скатерть засыпана пеплом. Дэвид собрал посуду, отнес ее на кухню и сложил в раковину. Он не мог вынести, чтобы она лежала там грязная. Он подвязал фартук и принялся тщательно отмывать тарелки, чашки, серебро. Моя, вытирая и убирая на место посуду, он время от времени слышал, как Марсия зовет его: «Дэви, ну что ты там возишься?», «Дэви, перестань сейчас же, иди к нам». Один раз она сказала: «Дэви, я не хочу, чтобы ты мыл эту посуду», на что мистер Хэррис заметил: «Да пусть моет, если ему так нравится».

Дэвид расставил чистые желтые чашки с блюдцами на полке; теперь чашку мистера Хэрриса не отличить: целый ряд чистых чашек — поди узнай, из какой пил мистер Хэррис, на какой Марсия оставила след губной помады, а из какой он сам допивал кофе на кухне.

Теперь серебро. Дэвид снял с полки футляр. Сначала вилки — по две в углубление, потом, когда комплект будет полным, в каждом углублении их станет четыре; теперь очередь ложек: одна над другой, они аккуратно расположились в своих выемках; ножи — лезвием в одну сторону — поместились в особых петельках на крышке. Ножи для масла, ложки для салата и горячего, лопатка для пирога — все на своих местах. Опустилась крышки, погасив сверкающее великолепие, и футляр вернулся на свою полку. Дэвид отжал тряпку, повесил полотенце на крючок, снял фартук. Вот и все. Он медленно пошел в гостиную.

Марсия и мистер Хэррис сидели рядышком на диване и увлеченно беседовали.

— Моего отца тоже звали Джеймс, — внушительно говорила Марсия, когда Дэвид вошел в комнату.

Она обернулась на шаги:

— Дэви, как это мило с твоей стороны — ты вымыл всю посуду.

— Пустяки, — пробормотал Дэвид.

Мистер Хэррис бросил на него нетерпеливый взгляд.

— Я должна была помочь тебе, — сказала Марсия.

Дэвид молчал.

— Может, присядешь?

Дэвид узнал этот тон. Так хозяйки обычно говорят с гостем, который пришел слишком рано, или слишком засиделся, или когда не знают, о чем еще с ним говорить. Он и сам собирался обратиться в таком тоне к мистеру Хэррису.

— Мы с Джеймсом только что говорили о… — начала было Марсия, но запнулась и рассмеялась: — О чем мы говорили, мистер Хэррис?

— Да так, о ерунде.

Он продолжал сверлить Дэвида взглядом.

— Ну вот, — сказала Марсия, Она посмотрела на Дэвида, широко улыбнулась и повторила: — Ну вот…

Мистер Хэррис снял с тумбочки пепельницу и поставил ее на диван между собой и Марсией. Он вынул из кармана сигару и повернулся к девушке:

— Не возражаете, если я закурю?

Марсия не возражала. Он бережно развернул сигару и откусил кончик.

— Сигарный дым хорошо действует на комнатные цветки.

Закуривая, он выразительно посмотрел на Марсию, и она засмеялась.

Дэвид встал. Сейчас он скажет что-нибудь вроде: «Мистер Хэррис, я был бы вам очень благодарен, если бы вы…» Но под взглядами Марсии и мистера Хэрриса только и вымолвил:

— Я, пожалуй, пойду, Марсия.

Мистер Хэррис поднялся:

— Искренне рад был с вами познакомиться.

Он протянул Дэвиду руку — тот вяло пожал ее.

— Я, пожалуй, пойду, — повторил он, глядя на Марсию, и она тоже встала.

— Жаль, что ты торопишься.

— Дел много.

Дэвид хотел сказать это порезче, а получилось опять мягко и дружелюбно.

Марсия снова заговорщически подмигнула ему:

— Не забудь свой ключ.

Удивленный Дэвид взял у нее ключ, пожелал мистеру Хэррису спокойной ночи и пошел к дверям.

— Спокойной ночи, Дэви, солнышко, — крикнула ему вслед Марсия.

— Спасибо за чудесный ужин, Марсия, — отозвался Дэвид, закрывая за собой дверь.

Он прошел по коридору к квартире Марсии. Пианино все так же поперек комнаты, бумаги на полу, неубранная постель…

Дэвид присел на кровать, огляделся. Холодно, грязно. С тоской подумал он о своей теплой квартирке. Он услышал, как там засмеялись, приглушенно заиграло радио.

Дэвид устало нагнулся, поднял с пола бумажный листок, за ним другой, третий…

Content

Рассказы американских писателей

Роберт Шекли Совершенная женщина

Шерли Джексон По-маминому