Врублевская Галина Владимировна

Загадки любви

...Так, руки заложив в карманы,

Стою. Меж нами океан.

Над городом – туман, туман.

Любви старинные туманы.

М. Цветаева. Любви старинные туманы

Часть первая

Всё под контролем

1

День не предвещал сюрпризов. С утра чтение лекций в универе – дело уже привычное, психологию преподаю третий год. Могу и пошутить со студентами, и одернуть записных острословов. Две пары отчитала как следует. За ними шел семинар по семейным отношениям – мой конек! И старшекурсники любят эту тему – равнодушных не было: низвергались авторитеты, сыпались вопросы, скрещивались мнения. Особенно когда разговор коснулся брака по расчету. И даже звонок не остудил спор. Парни и девушки осаждали мой стол, перебивали друг друга и меня – никак не хотели принять тезис, что можно выстроить хорошую семью без любви. Спонтанно возникший диспут прекратился лишь с приходом в аудиторию нового преподавателя.

Я вышла в коридор, прижимая к груди папку с карточками тестирования, рисунками, табличками. Отнесла методические материалы на кафедру и здесь узнала приятную новость: назначенный на сегодня совет кафедры отменяется. Моментально решила для себя всякую писанину и отчеты тоже перенести на другой день. Как школьница, узнавшая о болезни учителя, поторопилась поскорее удрать, чтобы не навесили еще какой работы, – освободиться в середине дня удавалось крайне редко.

Едва сдерживая шаг – как-никак преподаватель, – я резво спускалась по широкой лестнице. Вспоминала дискуссию, возникшую на перемене. Запальчивость ребят мне понятна: я тоже когда-то считала брак без любви большим несчастьем. Вот и мои студенты не могли поверить, что такие союзы оказываются более прочными, если вовремя и грамотно решать супружеские конфликты. Разумеется, тут без нас, психологов, не обойтись.

Я на своем опыте убедилась, что симпатия и взаимное уважение – достаточная основа для совместной жизни, союза двоих. Два года прекрасно живу с человеком, хотя вначале Кир, мой гражданский муж, мне не слишком понравился – виделся кичливый бизнесмен, не отягощенный интеллектом. Но он так красиво ухаживал – дарил цветы, присылал романтические мелодии на мобильник, – что я сдалась, решила пожить с ним вместе. И ничуть в этом не раскаиваюсь – нам хорошо вдвоем. Договорились, что если появится ребенок, то сразу распишемся.

Вышла на улицу, было ветрено и промозгло. Но даже одетая в легкую куртку, я не опасалась каверз погоды. Ведь рядом, у поребрика, меня дожидалась малютка-«лимончик» – желтовато-салатный «опель» – тоже подарок Кира!

Мы с Киром снимаем квартиру в питерских новостройках. Путь не близкий, и в часы пик случается застревать в пробках. Однако сейчас, днем, я летела по улицам без помех! Сделала лишь одну остановку у гипермаркета, чтобы купить продукты. И здесь ни толкотни у прилавков, ни очереди у касс. Управилась быстро: минут через двадцать уже выходила из магазина, толкая тележку с продуктами. Везение продолжалось, если не считать маленькой неприятности: уронила упаковку яиц на асфальт, когда перекладывала пакеты в багажник. Но ничто не могло испортить моего настроения! Аккуратно обошла ядовито-желтую лужицу с белоснежными половинками скорлупы и села в машину.

Все же, поднимаясь по лестнице своего дома с грудой пакетов в охапку, уже осторожничала и даже позвонила в квартиру в надежде, что Кир откроет. Его работа связана с разъездами по городу – он глава фирмы по продаже мобильных телефонов, – иногда и домой в середине рабочего дня заскочит. Но за дверью было тихо. Пришлось самой исхитриться, достать ключи и открыть дверь – никого!

Отнесла продукты на кухню, бросила на стол и только потом сняла куртку. Напевая мелодию, приставшую из дорожного радио, и чуть пританцовывая, я переместилась в спальню, чтобы поскорее скинуть официозный брючный костюм и облачиться в пижаму канареечного цвета. Я люблю желтоватые оттенки, и как психологу мне известно, что в этом проявляется надежда на лучшее, устремленность в перспективу. Но я – не фантазерка, а просто позитивный человек.

Радостное настроение, связанное с возвращением с работы в середине дня, не оставляло меня. Я наслаждалась краткой возможностью ничегонеделания. Включила телевизор, пробежалась по каналам – скукотища! Отбросив пульт в сторону, положила на колени ноутбук, откинула крышку. Дала себе слово, что поброжу в Интернете только полчасика, хотя знала, что вряд ли ограничусь отведенным себе временем. Заглянуть в «контакт» – это святое! Неизвестные мне гении придумали мир социальных сетей, где встречаются и давние друзья, и люди незнакомые. Хотя времени эти встречи-разговоры пожирают будь здоров! А если вдруг объявится старый друг или одноклассник – пиши пропало! Зависнешь с ним в личной переписке, пока угар первой встречи не пройдет.

Две недели назад и на меня такое испытание обрушилось – в Сети объявился Артур. В школьные годы я сходила с ума от «моего Арта», а он, Байрон доморощенный, даже не смотрел в мою сторону. Артур в то время встречался с моей подружкой Люсьеной – сколько слез я тогда в подушку пролила! Потом они поссорились, и меня сразу надежда окрылила, но увы... Зато с Люсьеной мы дружим до сих пор: общие воспоминания всегда сближают.

Про Артура мы обе долгое время ничего не слышали. У Люсьены печалиться времени не было, потому что вокруг нее всегда много парней крутилось, а я долго в себе эту безответную любовь изживала. Потом на психфаке, где каждый разбирал свои тревоги по косточкам, я слегка образумилась. Узнала, что поиск своей половинки – это такой комплекс, вроде любви к собственному отражению, только не в зеркале, а в своем бессознательном. Но умом-то я это поняла, а душа еще долго болела. Потому, волей-неволей встретившись в Интернете с Артуром, я разволновалась, но голову не потеряла. Не хватало еще сейчас, когда моя личная жизнь стала налаживаться, снова в безумную романтику, как девчонка, впасть. Дала себе зарок: никаких фантазий по этому поводу. Но конечно, Артур вызвал во мне интерес больший, чем другие одноклассники, всплывшие в Сети. Однако мы стали с ним лишь «френдами», виртуальными друзьями в интернет-сообществе без всяких обязательств по отношению друг к другу. Он тоже общался со мной сдержанно.

Я включила комп и вошла в почтовый ящик. Меня дожидались несколько писем, и я щелкнула мышью по строчке «Артур Палецкий». В том, что я начинала просмотр ящика именно с его писем, тоже проявлялись отголоски былых чувств к этому человеку: зажившие раны ноют перед дождем.

В маленьком прямоугольнике справа на экране я, как обычно, увидела его фото. Нынешний облик Артура добавил мне скепсиса. Его располневшее лицо с отчетливо видным двойным подбородком не вызывало романтического чувства, как и жиденький клочок темных волос надо лбом; не говорю уж о залысинах над висками. Лишь взгляд моего Байрона оставался прежним: умным и насмешливым. Артур был сфотографирован в ярко-синей рубашке с распахнутым воротом.

Интонации письма были спокойны: «Привет, Долли! Куда ты запропастилась? Три дня не было! Без тебя и поболтать не с кем тут. Прочие виртуальные подружки не могут спокойно относиться к моему холостяцкому положению, все рвутся отношения в реал перевести. Хорошо хоть ты – замужняя дама. Еще не собираетесь скрепить свой союз казенными печатями? А я теперь заделался совсем отшельником – сижу дома, пишу книги. Ты еще не читала моих романов? Посмотри на Гугле. Хотя женщины в большинстве своем фантастику не жалуют... С кем из наших общаешься? Я уже писал, что сейчас живу в Москве, но думаю, что по семейным делам, бабушка-то в Питере одна осталась, придется наведываться в ваш город. Тогда, надеюсь, пересечемся».

Слова Артура – «Без тебя и поболтать не с кем!» – польстили моему самолюбию. Вот, раньше не ценил, зато сейчас... Но тут же оборвала себя. А может, ему нужен материал для своих романов? Захотел узнать, в кого превращаются влюбленные дурочки, когда взрослеют? Чувство обиды за былое невнимание с его стороны пересилило спокойное радушие нашего теперешнего общения. Однако я не дала разгореться обиде. Хорошо. Пусть он решил писать с меня женский образ для своей новой книжки, но ведь и я пытаюсь, вступив в эту переписку, разобраться, чем околдовал меня в свое время Артур. Есть ли в нем хоть капля того, что я ему приписывала тогда? Но прежде всего надо показать ему, что я теперь – другая! Теперь я самостоятельная, уверенная в себе девушка. Впрочем, пора привыкать к другим словам: «молодая женщина» – недавно один старичок в очереди так меня назвал. И студенты давно зовут по имени-отчеству.

Потом меня осенило: раз я другая, я не должна показывать радость от общения с ним и, хотя бы ради приличия, поинтересоваться его братом Витей. Ведь Витя считался моим парнем. С какой легкостью мы забываем тех, кого не любили!

«Превед-медвед! Извини, что пишу редко. В универе куча дел, а дома я редко бываю одна, так что понимаешь. Кстати, Арт, ты ничего не написал о Вите. И на сайте он вроде бы не зарегистрирован. Что он поделывает? Чем дышит? А ты сам давно стал писать книги? Кем работал до этого? Когда надумаешь ехать в Питер, сообщи заранее, мы всех наших соберем, объявим на сайте. Люсьена у нас классный аниматор по любой части, думаю, и зал в ресторане закажет, и всех ребят дополнительно обзвонит, и учителей вытащит. Впрочем, ты сам лучше и напиши ей о своем приезде».

Прежде чем выключить компьютер, я решила сохранить фото Артура в файле. Я бы и на принтер его вывела, но Кир может неправильно понять... Я не знала, зачем я делаю это, но иногда так трудно объяснить свои поступки. Толстяк в синей рубашке с воротом нараспашку плохо накладывался на романтический образ парня, что жил в моей памяти. Мало того что он начал лысеть, но и вмятина на переносице – родовая черта братьев – углубилась. Артур теперь походил на брата Витю больше, чем в юности. Однако то, что у Вити меня отталкивало, в Артуре казалось милым. И лишь поредевшая его шевелюра расстроила меня не на шутку. Что ж, и мое лицо утратило девичью свежесть.

Закрыв ноутбук, я посмотрела на часы и поняла, что следует поторопиться, если я собираюсь сегодня побаловать Кира добротным ужином. Да и мне самой уже надоели готовые покупные блюда, разогретые в микроволновке.

Я поспешила на кухню, где на столе высилась груда привезенных мною продуктов, закупленных на неделю вперед. Поругала себя, что сразу не убрала лишнее в холодильник: оставила сметану в теплом помещении, теперь скиснет. Думала ведь, что на минутку выбежала, только переоденусь и назад, а сама зависла в Сети, как мои студенты. Знали бы они, как их препод проводит свой досуг! Шагнув к холодильнику, чтобы убрать в него сметану и готовые салаты в баночках, я заметила на его дверце белый листок бумаги, прилепленный крыской-магнитиком. Год, проходящий под знаком Крысы, привлек в наш дом немыслимое количество сувенирных грызунов. Я взялась за пластмассовый темно-бурый хвост крыски и высвободила записку.

Боже! Таких аккуратных, ровных букв в исполнении Кира мне видеть не приходилось. Обычно он оставлял наспех нацарапанные летящие строчки: «Ушел, задержусь, скоро вернусь». Обычно, но не сегодня... Я вновь всмотрелась в отдельно стоящие, почти печатные буквы, соединенные в разящие слова: «Даша, прости, я уезжаю совсем. Квартира оплачена до конца месяца. Объяснений не будет».

Я присела на табуретку, опустив руки – теперь мне не для кого готовить царский ужин! Я не могла поверить, что все закончилось. Мы с Киром жили так дружно, даже весело! Мы даже редко повышали голос друг на друга! И хотя Кир был чуть моложе – ему еще не исполнилось тридцати, – он стал для меня надежной опорой и защитой. Кир серьезно относился к своей работе и много времени отдавал ей. И что устраивало меня: в быту, дома, он был на редкость неприхотлив. Никогда не попрекал отсутствием горячего ужина, довольствуясь тем, что есть в холодильнике. Не сердился, что я допоздна засиживалась над проверкой студенческих курсовиков, написанием рецензий на их работы. Он часто засыпал, так и не дождавшись, когда и я тоже лягу. А я в свою очередь не пилила его, когда он возвращался навеселе с какого-нибудь корпоратива или деловой встречи. Зато мы охотно путешествовали вдвоем, посетили немало экзотических стран, а по выходным любили посидеть в ресторанчике. Хорошие доходы Кира позволяли ему не считать деньги, потраченные на наши удовольствия. Мне казалось, что нам обоим было комфортно в этом союзе. Я даже думала о ребенке, только тянула с этим, потому что хотела закончить работу над диссертацией.

Вроде бы обоих устраивало существующее положение, но, выходит, я заблуждалась. Я не заметила недовольства Кира, ведь он не жаловался на недостаток моего внимания к нему. Я, говоря профессиональным языком, просмотрела скрытую фазу конфликта. А ведь еще утром я была готова демонстрировать студентам нашу с Киром жизнь как образец прочной семьи!

Я всегда считала, что позволяю Киру любить себя, не испытывая ответных чувств. Но сейчас вспышка страсти охватила меня – только не могла понять: любви или негодования. Я не заметила, как Кир вошел в мою жизнь и стал ее частью! Неужели я с такой силой полюбила его? Или взыграло уязвленное самолюбие? Меня трясло от обиды и возмущения: брошенная, брошенная!

С яростью вскрыла упаковку колбасной нарезки и вцепилась зубами в дробленный жиринками твердый кружок. Челюсти ритмично двигались, будто перемалывали беглеца! Что теперь делать, как вести себя? Еще утром я умно вещала студентам про то, как следует разрешать семейные конфликты, и была уверена в эффективности алгоритмов. Но проверить эти способы на практике я уже не смогу: интуиция подсказывала, что Кир ушел совсем! Он не вернется.

Достав из холодильника початую бутылку водки, я плеснула в стакан, ненароком налив до половины, и, морщась от отвращения, выпила до дна. Пока я жевала второй кусок колбасы, приятная теплота обволокла меня, острота положения притупилась. Прислушалась к себе. Болит душа? Точит обида? Ничего, полный штиль.

Слегка касаясь рукой стенки, прошлепала в комнату и, не раздеваясь, распласталась на неразобранном диване. Устремила взгляд к потолку, к трехрожковой люстре, висящей над головой. Люстра заметно покачивалась вместе с потолком, а я испытывала тупое безразличие. Отстраненно вспоминалась история нашего знакомства с Киром. Вспоминалась будто недавно просмотренное кино.

Мы впервые увиделись с Киром, когда я проводила в его фирме тренинг продаж. Как директор, он был вправе отказаться от участия в ролевой игре, однако выразил желание наблюдать за процессом. Рослый, крепкого сложения, Кир выглядел весьма солидно. Директор сидел, вальяжно откинувшись в рабочем кресле и вытянув ноги вперед, будто дома перед телевизором. Краем глаза я заметила, что на меня он смотрит чаще, чем на свой персонал. После завершения тренинга он пригласил меня в ресторан, на неделе мы сходили в кино, а в следующие выходные я осталась у него на ночь. Вскоре я переехала на съемную квартиру Кира.

Наши отношения походили на те, что складываются у пассажиров дальнего поезда. Мы ехали в одном купе, забыв о том, что на любой станции один из нас может сойти. Продлись наша поездка дольше, может, мы бы и скорректировали свой маршрут в единый, но не успели... Регулярный секс вместо ежевечернего дорожного чая и совместный просмотр фильмов перед сном как замена разглядывания проносящегося за окном поезда пейзажа – только это и отличало нас от железнодорожных попутчиков. Почему лишь сейчас, когда Кир оставил меня, я поняла это?

Как большинство мужчин, Кир не распространялся о своих чувствах, у меня тоже потребности обсуждать их не возникало, потому и романтика в наших отношениях быстро выветрилась. Да и в самом начале вместо томных взглядов мы обменивались лишь мелодиями на мобильниках. Иногда меня охватывали сомнения. Уйти? Остаться? Но он ушел первым...

Яркие лампы слепили глаза, и я смежила веки, прибегнув к испытанному средству: психологическому аутотренингу. Никаких трагических мыслей, никаких тревожных воспоминаний. Руки-ноги наливаются теплотой, ресницы тяжелеют. Легкая улыбка растянула мои губы. Кир ушел, и я свободна! Я никого не люблю и любить не собираюсь. Впрочем, нельзя при самопрограммировании использовать частицу «не», потому что до сознания дойдет только ненавистное «люблю». Но правильная форма не приходила в захмелевшую голову. Поленившись встать, чтобы выключить верхний свет, я натянула на лицо покрывало и вскоре забылась исцеляющим сном.

В середине ночи лень-матушка отомстила мне: ярко горящая люстра, бьющая светом в глаза, причудливым образом преобразилась в сновидческий глюк – слепящий свет в конце темного тоннеля. Про такой свет вспоминают очевидцы, пережившие клиническую смерть. Но в этом ярком пятне передо мной возник не благословенный образ Спасителя, а всего лишь полузабытое лицо мальчика из школьной поры. Он протягивал ко мне руки, он беззвучно звал меня, шевеля пухлыми губами. Но в тот момент, когда кончики наших пальцев соприкоснулись, меня обожгло невыносимым жаром и выбросило из сна. Поэтому я так подробно и запомнила свой сон.

Сердце било в набат, как в школе на уроках физкультуры, когда приходилось бежать ненавистный кросс. Я еще ощущала покалывание в пальцах, и не только в пальцах: бешеным ритмом пульсировала кровь в глубине меня.

Артур! И вовсе не пресный, лысеющий толстяк, что писал мне письма в Интернете. А тот Арт, что с огромным трудом был выкорчеван мною из сердца. Тот, что сохранился в пыльной папке воспоминаний с пометкой «первая любовь». Наяву я давно контролировала себя, избавилась от любовного невроза, но рецидивы его вылезли через сон. В этом сне я испытала чувство ошеломляющей радости! Эта радость короткой вспышкой полыхала во мне еще несколько секунд после просыпания. Неужели избавление от болезненной влюбленности – это всего лишь спасительное самоутешение?

Мой любимый Арт приходил в мои сны считаные разы. Приходил таким, каким он помнился мне по выпускному классу: юный атлет, с густыми темными волосами и тренированным, мускулистым телом. Расстегнутый ворот рубашки выгодно открывал взору окружающих накачанные мышцы шеи: большой кадык, соблазнительная ямка под ним. Возможно, этот образ с расстегнутым воротом так впечатался в мое подсознание, поскольку когда-то Артуру пеняли за разгильдяйство – ради дисциплины требовалось, чтобы мальчики в старших классах носили галстуки. Но вне школы – а нам приходилось общаться всюду – его шея зимой и летом была открыта всем ветрам.

* * *

Мне посчастливилось часто бывать в компании с Артуром, потому что у него был брат Витя, и я считалась его девушкой. Однако о Вите, хотя я дружила с ним, я почти не думала, как и о прочих одноклассниках, но сейчас я вновь вспомнила всех.

Братья Палецкие, Артур и Витюша, появились у нас в предпоследнем перед выпуском классе. Они были погодки, Витюша—младший, но из соображений удобства родители определили их в первый класс одновременно: старшему брату, когда он пошел в школу, сравнялось почти восемь, а младший не дотягивал до семи. Витя позднее рассказывал, что, когда братья пошли в школу, внешне их разница в возрасте почти не проявлялась, потому что Витя был крупным ребенком, а его старший брат имел средние данные.

Но в переходном возрасте разница в год сказалась в пользу Артура. В девятом классе он, как часто бывает у мальчишек, начал стремительно расти и намного обогнал Витю. Причем, занимаясь спортом, вытянулся не только вверх, но и раздался в плечах. Так что, когда оба появились у нас в классе, Артур казался старше брата года на два – неудивительно, что он пользовался успехом у девочек. Даже фамильная черточка их внешности – слегка расплющенная, вогнутая переносица, – хотя и придавала сходство братьям, порождала разные ассоциации. Артур походил на боксера, чей нос ненароком пострадал в ожесточенной схватке, а Витюша выглядел просто курносым, по-девичьи круглолицым домашним мальчиком.

Хотя заглядывались на Артура многие, а не только я, выделил он в классе мою подругу. Теперь я понимаю, что в первую очередь вызывала интерес у мальчиков ее пышная грудь с ложбинкой, видной в глубоком вырезе джемпера. И оба – Артур и Люся – оказались в одинаковой позиции непримиримых стоиков. В тот год и у девочек отменили школьную форму, и учителя отчитывали Люсю за откровенные декольте так же часто, как Арта за отказ носить галстук. Но если Люся хотя бы молчала, слушая выговоры, то Артур смело вступал в споры с учителями, отстаивая свою позицию. В общем, Арта было за что любить.

Особенно меня восхищало неиссякаемое острословие героя моих грез, хотя ныне, как психолог, я знаю истинную причину его возникновения: иронией подростки маскируют внутреннюю неуверенность. И часто используют ее как оружие нападения. Весь стиль общения Артура с одноклассниками был снисходительно-насмешливым. Себя он именовал Артом, Люську прозвал Люсьеной, а меня снисходительно нарек Долли, переиначив имя Даша. К счастью, Витюша – вычурное Виктóр так к нему и не приклеилось – вскоре превратил холодноватое Долли в ласковое Долька; так меня стали звать и остальные.

Имя с французским оттенком Люсьене понравилось, и она использовала его в дальнейшей жизни, требуя от знакомых такого обращения. Я же продолжала для других оставаться Дашей и только в нашей компании именовалась Долькой.

Но сильнее всего меня обижало, когда Артур называл меня «девочкой в чепчике». Дело в том, что у меня в детстве часто болели уши. Даже в старших классах, когда никто головные уборы уже не носил, мне приходилось с ранней осени и почти до начала лета ходить в дурацких шапках. Потому что после того, как врачи в больнице дважды долбили мне воспалившуюся кость в ухе, я смирилась с этой печальной необходимостью.

В том пубертатном возрасте, когда расцветала моя безответная любовь, принято тусоваться несколькими парами, поэтому и образовалась наша четверка: Арт с Люсьеной и я с Витюшей.

Витю я лишь терпела, он абсолютно мне не нравился. По сравнению с братом он выглядел низкорослым, волосы его, тоже темные, неряшливо топорщились, а примятая переносица и вовсе казалась мне уродливой. И учился Витя так себе. Но я героически несла крест, считаясь «девушкой Витюши», чтобы пребывать в компании и быть ближе к Артуру. Мечтала, что в один прекрасный день рыцарь моей мечты заметит наконец мою прекрасную душу. Ведь я была умнее Люсьены, почти отличница, и втайне считала, что и лицо мое одухотвореннее, чем у нее. Обрати тогда Арт на меня свой благосклонный взгляд, я бы предала Люсю не задумываясь. Ведь говорят, что любовь оправдывает все.

И как-то раз я почти приблизилась к своей цели.

Весенними майскими днями мы вчетвером готовились к экзаменам в пригородном лесопарке. Мы жили в центре города и ездили на окраину, до конечной станции метро. Однажды утром мы еле втиснулись в вагон, он, как всегда в часы пик, был переполнен. Но мне удалось изловчиться так, чтобы пассажиры прижали меня не к Витюше, а к Артуру. Мой нос уткнулся в ямку на его шее, под вызывающим мой восторг кадыком. Запах крепкого мужского тела закружил мне голову. Я едва заметным движением языка лизнула его шею, но тут же устыдилась своих действий и попыталась отступить на полшага – но отступать из-за теснивших меня со всех сторон пассажиров было некуда. Хуже того, своим натиском они сдвинули мою ногу с места, загнав ее в узкий промежуток между слегка расставленными ногами Артура. В следующие мгновения мне показалось, что стало еще теснее, что усилились толчки вагона и чей-то зонт уткнулся в мой живот. Но это не могло быть зонтом! Внезапное открытие почти лишило меня сознания, и легкая судорога впервые в жизни пробежала по моему телу.

Придя в себя, я подняла глаза и взглянула на Артура: он стоял, откинув назад голову, чуть прикрыв веки, но на лице его не отражалось никаких эмоций. Ближе к конечной станции в вагоне стало свободнее, и мне пришлось отодвинуться от Артура, и тут же к нему приблизилась Люсьена, любимая им девушка. Не стесняясь пассажиров, Артур обнял ее, и они начали целоваться. А Витя – он был, ко всему прочему, еще и робок – осмелился лишь дотронуться до моей руки, слегка вспотевшей от пережитого ранее волнения.

Увы, я почти предала подругу, бессовестно следуя своему чувству, но в этот же день насмешки Артура снова возвратили меня в русло добропорядочности. Мы четверо вынырнули из метро и пошли в сторону лесопарка, туда, где изумрудная дымка полураспустившихся листьев дрожала в голубизне майского неба. Облюбовав две стоящие друг против друга скамьи, мы уселись на них привычными парами, раскрыли учебники химии. Скамейки стояли на некотором отдалении, и я не расслышала заданный мне Артуром вопрос. И не в том дело, что у меня в ушах были ватки, чтобы не продуло в ветренный день. В мыслях я все еще находилась там, в вагоне метро, с Артуром. Но и оставить уши незащищенными я не могла. День был хотя и солнечный, но ветреный – в те дни по Неве шел ледоход, и подхватить очередное воспаление уха перед экзаменами было бы совсем некстати.

Вопрос касался какой-то формулы – я считалась непререкаемым авторитетом в химии, к сожалению, только в химии и точных науках. Я попросила Артура повторить последние слова. Он с досадой мотнул головой:

– Да ну тебя, Долька, глухая тетеря! Лучше уж свой чепчик носи, чем уши ватой затыкать. Кстати, тебе следовало бы подлиннее отрастить волосы над ушами, чтобы нас не позорить своими затычками.

Мочки моих многострадальных ушей запылали кумачом, будто чьи-то руки в праведном возмездии за секунды счастья в метро надрали их. Витюша заступился за меня, промямлив что-то о том, что мои ватки почти незаметны, только если прямо в уши заглядывать. Этим он только подлил масла в огонь. Артур и Люсьена разразились дружным хохотом. Я, отбросив учебник в сторону, вскочила со скамьи и побежала по аллее прочь от насмешников. Кажется, Витюша потом догнал меня, пытался успокоить, но что для меня были его слова!

Позднее, когда появились плееры с наушниками, я решила свою проблему. Я всегда выбирала большие и теплые наушники и уже в университете перестала чувствовать себя белой вороной. Тогда вся молодежь слушала музыку на ходу, нацепив наушники. Теперь и вообще разноцветные пушистые наушники вошли в моду, как вариант головного убора. Я воспользовалась новыми веяниями среди первых. Мои студенты только восхищаются такой «продвинутостью» преподавательницы, несколько девчонок тоже нацепили разноцветные пушистые помпоны на уши. А иные даже сидели в них на лекциях.

Хотя теперь я прикрываю уши скорее по привычке, потому что они давно не беспокоят меня. Но подозреваю, что создала себе психологическую защиту, не хочу слышать, что нашептывает порой внутренний голос и что говорят другие. Надо будет с кем-нибудь из коллег проработать этот вопрос.

* * *

Пока я не то грезила, не то вспоминала, мрак за окном рассеялся. Скоро вставать. Я уже не чувствовала себя брошенкой, как вчера. Напротив...

Застыв перед зеркалом ванной комнаты с зубной щеткой у рта, с пастой, пенящейся на губах, я думала о новых возможностях, подкачивая себя постулатами личностной психологии. Кир отчалил, ну и ладно. Неприятно лишь, что сбежал так трусливо, отделавшись запиской. Но с ним – уговаривала я себя – у нас перспектив не было: я чувствовала, что он человек безответственный, хотя в бизнесе как-то держится на плаву. Да он и моложе меня, ведь мне скоро исполнится... Не хочу больше о нем. И вообще, хватит случайных попыток, теперь всерьез возьмусь за устройство личной жизни. В брачное агентство можно сходить, пройти с претендентом тест на совместимость, а потом уже лезть под одеяло.

Но насильно выстраиваемые мною планы не вдохновляли меня. Нет-нет да и выскакивала из каких-то закоулков мыслишка: а вдруг судьба сохранила Артура холостяком, чтобы дать мне шанс попробовать еще раз? Я категорически мотнула головой: не стоит себя тешить вредными иллюзиями: Артур и в Сети со мной по-доброму общается, пока я никаких видов на него не обозначила. Вспомнила, как он отзывался на сайте о девицах, желающих продолжить отношения в реале, – называл их липучки. Я их ряды пополнять не собираюсь.

Однако следовало решить, что сегодня надеть. После лекций заседание кафедры, значит, надо подобрать наряд поизысканнее: пойдет костюм с удлиненной юбкой. В обычные-то дни я в джинсах, бывает, прихожу лекции читать. Перед выходом посмотрела на термометр за окном и приятно удивилась: за ночь выпал первый снег, хотя столбик термометра застрял у нулевой отметки. Но раз снег появился, можно уже облачиться и в меха. Легкая шубка из благородной коричневой норки – едва доходит до бедер – в самый раз для такой погоды.

В прихожей последний раз взглянула в зеркало. И осталась довольна отражением: вчерашний «дринк» следов не оставил. Юбка и поблескивающий мех придавали мне элегантность, хотя в этой одежде я казалась себе взрослее, чем привыкла считать. Недавно я начала отращивать волосы, и теперь они, приподнятые над затылком заколкой-крабом, открывали мое вполне симпатичное лицо: и большой лоб, и красиво изогнутые брови. Над ушами выпустила игривые локоны – специально подвивала, – чтобы смягчить присущую мне серьезность в облике. Сегодня я особенно нравилась себе. Жизнь не закончена, мы еще поборемся! А норковая шубка, пусть и подарена подлецом Киром, тоже добавляла мне уверенности.

2

В университет добиралась долго. Выпавший ночью первый снег утром под колесами начал таять, и даже главные улицы покрыло грязным месивом – моя малютка тонула в нем. В такую погоду непременно образуются пробки, и, застряв перед светофором, я с тревогой поглядывала на часы.

Сегодня после лекций на кафедре состоится предзащита. Леонид Александрович Лунин – ведущий доцент нашей кафедры – готовится предстать с докторской диссертацией. Мужчина, что называется, в самом расцвете сил. На кафедре к нему хорошо относятся, и он со всеми дружелюбен. У него и за пределами кафедры много знакомых и друзей. Активен чрезвычайно! Ездит на конференции, состоит в правящей партии и, пользуясь связями, выбил для нашего университета новые компьютеры. Однако при такой занятости находит время и для научной работы. Все прочат его в завкафедрой, уже и шефом привыкли называть, потому что нынешний, профессор Аношин, болен и дряхл, на кафедре редко появляется.

Кстати, я тоже диссертацию готовлю, пока кандидатскую, и как раз Аношин числится моим руководителем. Но из-за его болезни я на обочине оказалась. Кругом одни проблемы: найти рецензентов-оппонентов, втиснуться в план защит – все самой приходится пробивать, потому моя защита отодвинулась на неопределенное время. И без степени меня держат на ставке старшего преподавателя, а защитилась бы – доцента получила! Тем не менее статьи я исправно пишу, набираю публикации.

Мне интересно послушать выступление Лунина и потому, что тема его работы созвучна моим научным интересам: «Бессознательное планирование негативных результатов». Только моя работа с уклоном в семейную психотерапию, а его исследования касаются политики и выборов.

Колонна машин продвинулась, и вот уже показался наш Коммерческий университет. Учредители в свое время арендовали здание старой школы, привели его в порядок, потом выкупили в собственность и открыли частный вуз. Успешно набрали профессоров и доцентов для статуса – должны были прозвучать имена и регалии в документах на аккредитацию; остепененным по месту основной работы платили копейки, а здесь и вознаграждение достойное, и нагрузка невелика. А повседневный воз тянули рабочие лошадки вроде меня – старшие преподаватели.

Я припарковала машину, вошла в серое кирпичное здание с барельефами классиков на фронтоне и поднялась на четвертый этаж, где располагалась наша кафедра психологии.

Сняв в преподавательской свою восхитительную шубку, вызывающую зависть у наших теток на кафедре, задержалась у зеркала. Вопреки вчерашнему лечению сорокоградусным «лекарством» мои глаза сверкали счастливым блеском. Сегодня подлость Кира уже не убивала меня. Сбежал – и ладно. Своим студентам я говорю, что каждый крах – это всегда новое начало, новые перспективы. Я столько раз предлагала им рассмотреть абстрактные примеры, а теперь проверю эту теорию на себе.

Все же, хоть я и пыталась бодриться, перспективы мои выглядели туманно. Съемную квартиру, прежде оплачиваемую Киром, придется освободить, потому что одной мне не потянуть арендную плату. И времена-то наступают непростые, нас, преподавателей, тоже уже коснулся финансовый кризис, в этом месяце задержали зарплату. Придется возвращаться к родителям, и у мамы опять появится возможность пилить меня ежедневно, как и много лет назад. Одно примиряет с этой перспективой: родительская квартира расположена удобно, в центре Питера, у Пяти Углов – до любого района за четверть часа можно добраться, если в пробку не попадешь. И в квартире у меня имеется отдельная комнатка. Не знаю, насколько обрадуются предки моему возвращению, но они любят меня, а я их. Начнем заново притираться друг к другу.

Свобода уже наполняла душу! Нет, не случайно мне сегодня приснился когда-то любимый Артур, мужчина моей мечты – мой Анимус по Юнгу. Такой сон – согласно теории великого швейцарца – означал мою готовность любить. А вдруг я встречу человека, похожего на свою мечту. Артур – это прошлое, согласна, но за ближайшим поворотом может быть...

Однако громкие, возмущенные восклицания моих коллег вырвали меня из мира грез. Я, продолжая улыбаться, прислушалась.

– Вы представляете, как теперь будет решаться вопрос с оплатой, когда категории отменят? Все будем зависеть от него! – Чей-то палец выстрелил в сторону кабинета доцента. Впрочем, кабинет был сейчас пуст.

– Ничего страшного! – вступила я в разговор. – Базовые оклады останутся. Леонид Александрович будет распределять только надбавки, не думаю, что на них отпустят значительную сумму. Притом у нас и вуз частный, мы мало зависим от государства.

– Вам, Дарья Гелиевна, легко рассуждать, – возразила одна из пожилых преподавательниц, формирующих общественное мнение на кафедре. – Вас-то муж обеспечивает, такую шубу и машину, извините, не приобретешь на преподавательское жалованье. А я, к примеру, одна живу. И хожу ежедневно в одной и той же кофте, заметьте, вынужденно. – Сотрудница одернула полы красного вязаного кардигана. Выглядело ее одеяние, на мой взгляд, вполне прилично.

«Какая тактичность! – усмехнулась я про себя на слова коллеги. – Случись такой спор среди базарных торговок, наверняка прозвучало бы слово «любовник», а тут все интеллигентно – муж!»

– Я тоже теперь одна, вчера муж ушел от меня.

Я отвела глаза в сторону, вдаваться в подробности мне не хотелось.

– Как он посмел! – тотчас сменила тон на сочувственный минуту назад осуждающая меня женщина. – Может, с нашей помощью вы сумеете его вернуть? Если желаете, приходите, Дашенька, вместе с мужем ко мне на беседу в консультационный семейный центр, я там по совместительству... Разберем конфликт всесторонне...

Только этого мне не хватало! Сдержав возмущение, я вежливо ответила:

– Спасибо. Я буду иметь в виду этот вариант. Однако я почти уверена, надежды на его возвращение нет. Представляете, он сбежал и даже не объяснился, только записку оставил на дверце холодильника.

– Вот как оно бывает, – неопределенно заметила другая преподавательница, то ли сочувствуя, то ли втайне радуясь моему, по их предположению, горю.

Прозвенел звонок. Разговор коллег прервался: преподаватели настраивались на предстоящие лекции, и лица их приняли серьезное выражение. И я тоже, сегодня с ноутбуком в руке, направилась в аудиторию, уверенно выбивая дробь каблучками туфель. Предстоял очередной раунд вечного боя со студентами. Теперь встреча со студентами не пугала меня, а когда-то...

Начинать, как и всем, мне было нелегко. Студенты, парни особенно, пытались меня подловить на неточности, смутить, забросать каверзными вопросами. Читай я другой предмет, не психологию, наверняка бы впала в растерянность, запаниковала. Но у меня было несколько хорошо освоенных психологических приемов, и с каждым годом я овладевала ими все лучше.

И нынешняя лекция шла без эксцессов: я показывала на большом экране подготовленные схемы из ноутбука, приводила примеры из жизни. Студенты, сидящие за длинными рядами столов, вели себя сносно, лишь влюбленные парочки изредка перешептывались, нарушая рабочую тишину. Но им я прощаю эту вольность, потому что прислоненные друг к другу головки, как желтые одуванчики на зеленой поляне, оживляют мою аудиторию.

Пока студенты перерисовывали в конспекты схему с большого экрана, я вспомнила, что и у меня первые отношения с мужчиной, с таким же желторотым однокурсником, сложились в университете, мы так же перешептывались с ним на лекциях. Мы провели с ним несколько беззаботных студенческих лет, но, получив дипломы, разбежались. И случилось это по моей инициативе: уж слишком часто, общаясь с ним, я мысленно сравнивала его с Артуром – поскольку и встречаться с бедным парнем начала лишь для того, чтобы вылечиться от первой любви. Теперь рядом со мной нет ни глупого «желторотика», ни ветреного Кира. Зато снова появился в моей жизни абсолютно равнодушный ко мне Артур. И пусть мы только переписываемся по имейлу, в Сети, но волнение я начинаю испытывать вполне настоящее.

После лекции в расписании стояло семинарское занятие, там были «мои» студенты, выпускники гуманитарного факультета. И они чуть не сбили меня с намеченного плана.

– Это правда, Дарья Гелиевна, что вас муж оставил? – спросил один студент, всегда донимающий меня неудобными вопросами.

– Нет, неправда, – отчеканила я.

– Но как же... – осекся он, – слух прошел, что вчера...

У кого-то из наших теток на кафедре оказался длинный язык! Однако не успели студенты решить, что я пытаюсь от них скрыть обстоятельства личной жизни, как я ловко повернула разговор на тему занятия:

– Сегодня мы рассмотрим тему: почему все, что происходит с нами, нами же и предопределено. Ни один муж не уйдет от вас, – сейчас я обращалась к девочкам, – если вы сами не пожелаете этого!

– Как это? – недоверчиво переспросила студентка. – Мой отец оставил нас с матерью, когда мне было всего три года.

Мы поговорили со студентами о сознательных и подсознательных желаниях, о том, как они влияют на события, происходящие с нами.

– Значит, Дарья Гелиевна, вы сами виноваты в том, что произошло?

– В каком-то смысле – да. Только я бы не стала тут говорить о вине, скорее о предпосылках.

Затем мы рассмотрели другие примеры, и, таким образом, моя беда перестала бедой, а перешла в контекст семинара.

Я едва успела перекусить в студенческом кафе перед заседанием кафедры. В два, как и было намечено, началась предзащита. Леонид Александрович встал перед белым экраном, куда с компьютера проецировались картинки. Я сидела на заднем ряду и новым взглядом рассматривала нашего зама. Чем не кандидат в мужья? Недавно развелся, выглядит сносно. Свой имидж он подгонял под облик вождя мирового пролетариата: такая же лысина с остатками волос над ушами, короткая бородка, лишь заметно скошенный лоб напрочь лишал его желаемого сходства. Как-то прежде я не замечала этой особенности, потому что не смотрела на него как на мужчину. Но вскоре я вслушалась в текст и вдруг ощутила полную растерянность, забыв о внешности выступающего: Лунин опирался на доводы, полностью заимствованные из моей статьи. При этом даже не потрудился дать ссылку! И эта статья лежала в основе моей собственной диссертационной работы. Она называлась: «Маскировка бессознательных желаний демонстративным поведением». В ней я развивала теорию поведенческих игр Эрика Берна, но подтверждала примерами из российского уклада жизни. Леонид Александрович, разумеется, упомянул великого Берна, но проведенные мною полевые исследования по теме выдал за свои!

Он закончил говорить, вытер огромным платком капельки пота с покатого лба, дежурно улыбнулся присутствующим, предложил задавать вопросы.

Меня охватило смятение. Если я сейчас промолчу, я потеряю к себе уважение навсегда! Вчера меня бросил мужик, сегодня этот тип нагло воспользовался результатами моей работы. Да, мне было страшно, потому что теперь у меня не было тылов, если меня выкинут с работы, я останусь без копейки. В то же время отчаяние придало мне сил: я резко вскинула руку вверх. Лицо Лунина сделалось непроницаемым, улыбку смело с его лица. Нехотя он кивнул.

Я, заикаясь от волнения, начала говорить. Сообщила, что в работе шефа использованы мои результаты. И может, я не расслышала, но он не дал ссылки на мои исследования.

– Ваши исследования? – Бесцветные брови шефа сдвинулись над переносицей, поскольку подниматься в уходящий назад лоб им было трудно. – У вас есть опубликованные работы по этой теме?

– Опубликованные работы? – Я растерянно приоткрыла рот. – Я вам отдала три месяца назад статью, вы сказали, что пристроите ее в хороший журнал.

– Я ничего не получал от вас, любезная Дарья Гелиевна. Вы, должно быть, что-то забыли.

Я села. Потом выступали другие преподаватели, оппоненты и рецензенты, и обсуждение перешло в бесконечное «одобрямс», как будто и не было моего замечания. Я понимала, что никто не хочет портить отношения с влиятельным человеком, каким был Леонид Александрович Лунин. В итоге работа доцента была рекомендована для защиты в диссертационный совет. В мою сторону никто не смотрел.

Едва соответствующее решение было объявлено, как все поспешно стали расходиться. В комнате остались беспорядочно сдвинутые пустые стулья, и секретарь кафедры Галочка Тишковец стала расставлять их по местам. Я помогала ей.

Галя – абсолютно натуральная блондинка, почти даже альбиноска: и брови и ресницы бесцветные, когда не накрашены. Меня удивляет, почему ей родители такое имя неподходящее дали, ведь в природе все галки черные. Отношения у нас с ней простые, мы даже дружим, хотя она почти на десять лет моложе меня. Познакомились с ней в больнице. Мне лечили в ЛОР-отделении воспаление среднего уха, надеюсь, последнее, а Галя лежала там с гайморитом, нагноением носовых пазух. Она была еще студенткой и все время пребывания в больнице корпела над конспектами. И только перед сном у нас начинались откровенные беседы. Узнав, что я закончила психфак, пыталась получить у меня психологическую консультацию, как понравиться парням. Но, как известно, нельзя смешивать профессиональную помощь и девичью болтовню в больничной палате. О чем я ей и сказала. Галя сразу, в отличие от многих, приняла этот закон, и наши беседы перестали быть обременительными для обеих. Я призналась ей, что тоже до третьего курса успехом у ребят не пользовалась, и даже рассказала ей свою историю неудачной школьной любви.

Мы продолжали общаться и после выписки из больницы. Галя напоминала мне меня в юности: и держалась скованно, и одевалась скучно – водолазки-свитерочки да джинсы. Зато теперь я с легкостью чередую брюки и юбки, строгие пиджаки и модный трикотаж. И ее к разнообразию приучаю.

Также выяснилось, что к своей будущей профессии инженера Галя тяги не испытывала – поступала, потому что конкурс меньше, – однако диплом получила своевременно. Долго не могла найти места работы и приноровилась программировать сайты случайным заказчикам. Поэтому была несказанно обрадована, когда я сообщила ей о вакансии референта – или просто секретарши – на нашей кафедре: оклад хоть и мизерный, зато постоянный. Обычно эту ставку студенты занимали, но Галя согласилась, решив, что продолжит подрабатывать изготовлением сайтов.

Расставив стулья, Галя вскипятила чайник и предложила мне присоединиться к ней. Теперь она уже не носила водолазки. На ней был строгий брючный костюм, черный, в узкую полоску, белая блузка с английским воротником и черный же, с приспущенным к груди узлом, галстук. Ее бесцветные прямые волосы спускались ниже плеч по спине – вид и деловой, и сексуальный одновременно. Галя недавно пережила свой первый в жизни роман, тоже неудачный, а потому чувствовала себя теперь совсем взрослой и говорила со мной на равных.

– Ну, рассказывай, Дашуля. Отчего ты сегодня, как тигрица, набросилась на нашего Леонида Александровича? Все из-за Кира? Он тебя бросил, а ты на Лунине отыгралась? А ну как он возглавит кафедру? Ведь тогда тебя в два счета вытолкает вон.

– Кир здесь абсолютно ни при чем! – возмутилась я. – А то, что мне боком выйдет мое выступление, я и сама понимаю. Профессор Аношин опять в больницу угодил на какое-то обследование. А кроме него, меня никто не решится поддержать! Ну а ты что предлагаешь мне: молчать? У меня в статье были такие красивые результаты, теперь все коту под хвост. Уже никуда с ними не сунешься.

– И все же ты не зли тигра, извинись перед Луниным, скажи, что перепутала там что-то.

– Галя!!! – Я резко встала, опрокинув стул.

– Ладно, ладно, Дашуля. – Галя подняла упавший стул, усадила меня осторожно, словно больную, положила руку на плечо. – А из-за Кира ты тоже не переживай. Сама ведь говорила, что он не понимает тебя.

– Меня не то убивает, что он ушел, а то, как он это сделал! Ничего не объяснил, не предупредил, прилепил к холодильнику записку и был таков!

Я снова поднялась на ноги, подошла к окну. На улице уже стемнело. На парковке перед университетом почти не осталось машин, и только мой яркий «лимончик» светился, как фонарь, перед входом.

Галя тряхнула своей белоснежной гривой, переживая за мои обиды. Потом, чтобы подбодрить меня, произнесла:

– Может, он еще вернется?

– Вернется? – Голос мой стал звонче. – А мне надо? Я ведь его никогда по-настоящему не любила!

– Ты никогда прежде об этом не говорила. Тогда я не пойму: ты горюешь или радуешься?

Я снова уселась, взяла бутерброд с сыром и надкусила его.

– Понимаешь, сожаление о потерянном – это невроз.

– Невроз? Вроде того, о каком ты мне когда-то рассказывала? О любви к своему однокласснику. Его Артур звали, да? О том, как плакала ночами, когда он куда-то уехал с родителями.

Я хотела небрежно ответить Гале, что письма этого одноклассника теперь лежат у меня в электронном ящике, но, разглядывая розово-синий узор по бокам чашки, решила промолчать.

Я помнила выпускной вечер в мельчайших подробностях. Мы с Витюшей стояли в полупустынном коридоре у подоконника, а из актового зала доносилась музыка – и он сказал, что собирается ехать с родителями в Прагу, куда отца переводят по работе. Хочет посмотреть новую страну и учебу продолжит, скорее всего, за границей. Отец готов оплатить ее.

У нас в то время платных отделений не было, а преодолеть барьер вступительных экзаменов в государственном вузе для Вити, с его тройками в аттестате, было почти нереально. Кроме того, здесь ему светила армия, куда он не жаждал идти.

Я слегка удивилась этому его решению, но беспокойство у меня вызвала мысль: а как Артур? Он тоже уедет с семьей? Тогда в России все кувырком шло: нищета, безработица. Возможность вырваться за рубеж многим казалась счастливым решением проблем.

– Артур еще не решил, поедет ли он с нами, – недовольный моим вопросом, поморщился Витя. – Да и я... Если бы ты любила меня, Долька! Без раздумий здесь бы остался, хоть мне и грозит в армию загреметь.

Витя ненадолго замолчал, с надеждой глядя в мои глаза. Вдруг его надежды оправдаются. Но я была беспощадна к нему и, откинув голову назад, высокомерно произнесла:

– Останемся друзьями, Витя. И никогда больше не заводи этот разговор.

Тогда он засучил рукав белой нарядной рубашки и предъявил мне доказательство своей преданности, вытянув передо мной руку ладонью вниз. Между локтем и кистью, на воспаленной коже я увидела неровную, похожую на баранку синевато-черную наколку в виде буквы «Д». От нее отходили маленькие лучики, как от солнца.

– Твое имя, Долька, всегда будет со мной.

Я расхохоталась! И сказала, что расшифровка буквы – «дурак»! Какой жестокой я была, я – «девочка в чепчике»! Сама нескладная, с ватками в ушах, я все же считала Витюшу парнем, недостойным себя. Продолжая смеяться, я заметила Артура и Люсьену, входящими в коридор с лестничной площадки. Наверняка они там целовались, поскольку выглядели заговорщиками, хранящими общую тайну, а рука Артура обнимала Люсину талию. И тогда я, закатываясь в последних приступах смеха над Витиной татушкой, вдруг зарыдала. Я поняла, что Артур никогда не станет моим. Витюша с тревогой взглянул на меня и предложил носовой платок. Он продолжал успокаивать меня, пока я сквозь рыдания не бросила ему в лицо:

– Чего пялишься? Оставь меня в покое! Я тебя ненавижу. Я люблю Артура!

Чай в моей чашке остыл. Галя легонько коснулась моей руки – я очнулась. Она, глядя на меня наивным, каким-то рыбьим взглядом, робко спросила:

– А что, твой Артур так и не объявился во взрослой жизни? Ты не искала его в Сети, на сайтах «Одноклассники», «В контакте»?

И тут, вопреки своему решению молчать, я с торжествующим видом выпалила:

– Его и искать надобности не было! Сам объявился. Теперь засыпает мой ящик своими письмами. Только у меня времени лишнего нет с ним философствовать.

Сказав так, я тут же устыдилась своих слов. Такого со мной еще не было, чтобы похваляться тем, чего нет. Видно, устала от пощечин, полученных в эти дни!

– А про что вы пишете друг другу? – Любопытство засветилось в рыбьих глазах Гали.

– Думаешь, у меня время есть что-то содержательное ему писать? На работе не до того, а вечерами мы с Киром... – Я осеклась, ведь этого «мы» больше не существует. И менее уверенно завершила фразу: – Вот теперь, когда Кир сбежал, может, и напишу Артурчику большое любовное письмо. – После этих слов на моих глазах показались слезы, и Галя поняла, что мне хреново.

– Хочешь, я к тебе сегодня приеду, Даша? Мы тебе блог на хорошем портале заведем, познакомишься с кем-нибудь в Интернете. Я знаю, где лучше.

Я покачала головой. Обращаться к Гале за помощью я не собиралась. Как не собиралась искать женихов в Интернете или тем более пытаться оживить отношения с Артуром. Что прошло, то прошло. Я точно знала, что нельзя поддаваться ностальгии и оборачиваться назад. До добра такие попытки не доводят. Люди меняются с возрастом, и только инфантилы ищут в бывших одноклассниках «того парня» или «ту девчонку».

Надев шубку, я попрощалась с Галей и уклончиво сказала ей, что пока нет необходимости в ее помощи. Я привыкла полагаться на себя.

* * *

Я неприкаянно бродила по квартире, сломленная навалившимися на меня обстоятельствами: ни мужа, ни карьеры. Опять было взялась за бутылку, но, погладив пальцем этикетку, благоразумно поставила спиртное на место: слишком хорошо я, как психолог, знала о последствиях таких пристрастий, чтобы пренебречь этим знанием. Включила телевизор: на всех каналах или стреляли, или целовались – ни то ни другое сейчас не привлекало моего внимания.

Если бы была возможность всесторонне обговорить ситуацию с понимающим человеком! Но по-настоящему близких подруг у меня нет: Галя слишком молода и неопытна, чтобы стать советчицей, а Люсьена просто не способна задумываться над проблемами. К ней можно обратиться за конкретной помощью: пройтись по магазинам в поисках нового наряда, пожаловаться, что где-то болит. Кстати, со вчерашнего дня у меня заболела шея, с трудом поворачивается. Это тоже понятное дело – огорчения часто переходят в соматику. Может, попросить Люсьену сделать массаж, ведь массажистка она классная!

Едва я подумала о Люсьене, как зазвонил телефон, и в нем прорезался ее голос. Разговор удивил меня: вместо обычных, нудно долгих рассказов о своей особе, подруга проявила интерес к моим делам. Спросила о самочувствии, о работе, о том, что поделывает Кир. В ее голосе звучала странная тревожность: так иногда разговаривают с тяжелобольными. Что случилось с Люсьеной, откуда такая чуткость? Массажистка-то она отменная, но экстрасенсорных способностей у нее я прежде не замечала.

– Люсенька, ты прям как баба Ванга стала: чуешь, что не все ладно в Датском королевстве, – сказала я с легкой насмешкой. – Так вот, сообщаю: Кир больше не живет со мной – бросил, кинул, сбежал.

– Бедняжка! Когда это случилось? Он нашел другую женщину?

– Уехал вчера. Про женщину мне ничего не известно, но, наверно, без знойной красотки здесь не обошлось.

Люсьена замолчала, я слышала только ее вздохи в трубке. Сочувствие подруги мне было сейчас очень кстати.

– Да-а-а. Все мужики сволочи! – изрекла она и замолчала.

После паузы она переменила тему:

– Но ведь у тебя появился Артур. Ты говорила, что вы в Интернете уже личными письмами обмениваетесь. И о встрече в реале небось договорились?

– Люсьена! Ты никак ревнуешь? Уверяю тебя, для этого нет ни малейших оснований! Мы с ним просто обсуждаем на портале общие вопросы, ничего личного.

Будто не слыша моих слов, подруга с тоской продолжила:

– Эх, какую дурочку я по молодости сваляла! Сейчас была бы женой известного писателя. Но Артур, видите ли, не простил мне измены. Даже в Интернете не пожелал со мной лично общаться. Сослался на занятость, что, мол, много работы и продолжить переписку со мной он не может. И это при том, что в школе по уши был влюблен в меня. Подумаешь, ошиблась я в юности, так сколько воды с той поры утекло! Ты ведь помнишь, как нелепо все сложилось?

Эту историю я помнила хорошо, поскольку поведение Люсьены давало мне шанс на внимание Артура. Тогда по глупости я считала, что если бы не крутилась рядом Люсьена, то Артур полюбил бы меня. Он вгляделся бы в мою душу, оценил бы мой богатый внутренний мир и те де, и те пе...

Все в нашем классе считали, что после школы Артур и Люсьена поженятся. Они наметили это торжество на конец лета. Артур уехал в Москву штурмовать МГИМО, он решил пойти по стопам отца, стать журналистом-международником. А Люсьену родители отправили в Сочи, к родственникам на отдых. Она собиралась определиться с будущей профессией осенью, поскольку не рассчитывала попасть в вуз. Однако Артур не прошел по конкурсу, а вернувшись в Питер, обнаружил дома письмо от Люсьены. В нем она просила забыть ее и простить, потому что она полюбила своего дядю, живущего в Сочи, и собирается за него замуж. Только в юности возможны такие скоропалительные решения. Сорокалетний дядя, работник местной администрации, сумел вскружить племяннице голову. Ей затмили разум и его служебное положение, и богатый особняк, и внешний шарм. Девочка из рабочей семьи увидела шанс подняться по социальной лестнице без особых усилий, причем сразу, немедленно.

Артур с разбитым сердцем, вслед за Витей, уехал к родителям, в Прагу.

А Люсьена через несколько месяцев вернулась в Питер и вскоре родила ребенка. Проклиная всех мужиков, она передала сына Васю на воспитание бабушке, своей матери, и пошла учиться на медсестру. Разумеется, тогда же она рассказала мне, что жених-чиновник оказался подлецом. Дядя прямо почти накануне свадьбы переметнулся к другой невесте, дочке министра. Он, как многие политики, ставил на первое место карьеру.

Неправдоподобно быстро Люсьену постигло возмездие за ее собственную измену Артуру – но в жизни и не такое случается. Люсьена с ее легким характером горевала недолго. Помимо училища она окончила курсы массажистов, работала, заводила любовные связи. Жила, что называется, на полную катушку.

Ныне Васе было уже шестнадцать лет, и он учился в профессиональном лицее на повара.

– Все эти полудетские влюбленности сейчас кажутся такими смешными, – нейтрально заметила я.

– А тогда было не до смеха. Неужто забыла, как сама только о том и мечтала, чтобы отбить у меня Артура? – В трубке послышались легкое кудахтанье.

– Отбить Артура? Как тебе пришло такое в голову? – поспешно возразила я.

– А разве не правда?

– Правда, правда, – сдалась я и делано рассмеялась. – Но все это быльем поросло. Ручеек давно пересох, и русло травой заросло.

– Но сейчас, когда Кир тебя оставил, а Артур к тебе в Интернете прибился, ручеек вновь может водичкой наполниться! – продолжила мою метафору Люсьена. Умеет она, оказывается, умное словечко вставить.

О том, что Артур вчера приснился мне, я Люсьене не сказала.

Телефонный разговор так взволновал меня, что, повесив трубку, я сразу включила компьютер и зашла на сайт «В контакте». Меня уже ожидало очередное письмо от Артура. Я щелкнула мышью по опции «читать».

Снова в прямоугольнике справа я увидела его фото. С особенной пытливостью я вглядывалась сегодня в округлое лицо Артура, чтобы отыскать мало-мальские признаки мужественности, отличающие его в юности. Не может быть, чтобы время все растворило! И я увидела, что хотела! Какой проницательный взгляд! И с давнего времени знакомая вмятина на переносице, будто у непобедимого боксера, показалась мне красноречивее, чем в прошлый раз. И в вырезе голубой рубашки я разглядела мощную, выразительную шею. Сегодня будто пелена спала с глаз, и я поняла, что Артур стал по-новому интересен для меня. В нем удачно соединились прежнее «ковбойство» и нынешняя обстоятельность, серьезность. Я уже не замечала ни его двойного подбородка, ни нелепого клочка волос надо лбом. Во мне вновь загорелся неуверенный огонек желания. Легкий озноб охватил меня, я встала и накинула на плечи теплую кофту. Вернулась к компьютеру и вновь сосредоточилась на тексте. Интонации письма были сдержанны: «Привет, Долька. Сообщу горестную весть: Вити уже нет на белом свете. Я про него ни тебе и никому из наших ребят не сообщал, потому что опасался, что это может как-нибудь до бабули дойти. Мы с родителями от нее скрываем, что Витя погиб, ведь она души в нем не чаяла. Так что на всякий случай предупреждаю, если бабушку вдруг на улице встретишь, про Витю ни слова. Ведь твои родители по-прежнему по соседству с ней живут? Смотри Люсьене не говори, на ее умение хранить тайну я тем более не полагаюсь. А вообще в письме всего не опишешь, что с нами происходило. Если у тебя есть скайп или другая программа для живого общения, то давай договоримся, когда нам обоим будет удобнее, выйдем на связь. Тогда я расскажу тебе все подробнее. Я предпочитаю диалог, а не эту тягомотную переписку».

Мысль о гибели незаметного Витюши расстроила меня. Да, я не любила его и считала посредственностью, однако он был частью моей юности. Я открыла тумбочку и извлекла из ее недр старый школьный альбом. Вглядываясь в лица братьев, я вдруг увидела, как схожи их черты, хотя тогда они казались мне абсолютно разными. И неудивительно. Витя даже на снимке выглядел испуганным истуканом: нелепо сжатые губы, выпученные глаза, наверное, среагировал на вспышку. Зато Артур, чье фото красовалось в овальном окошке рядом, уже тогда смотрелся победителем: подбородок вздернут, брови вразлет, улыбка почти до ушей – и это при том, что все остальные выпускники старались выглядеть серьезно.

Назад, в тумбочку, я убирать альбом не стала, потому что все равно пора паковать вещи и готовиться к переезду. Этот вечер я и посвятила неспешным сборам. И еще: я вывела наконец на принтер цветное фото Артура из ноутбука. На нем Артур улыбался почти так же, как на фотографии в выпускном альбоме, – и только задора в его нынешней улыбке было меньше, чем прежде.

3

Вскоре я вернулась в родительскую квартиру, и жизнь моя стала совсем тоскливой. Не было отрады и в работе. Я отводила глаза, сталкиваясь с Леонидом Александровичем, потому что мне было стыдно за него, за наглое воровство моих идей. Всегда больно разочаровываться в человеке. Ведь он казался таким открытым, радушным. К праздникам дарил всем женщинам сувениры и мне всегда улыбался приветливо. И именно он, услышав мое выступление на конференции психологов два года назад, пригласил меня работать на кафедру. Теперь-то я понимаю, что его привлекла не я, а тема, созвучная с темой его диссертации. Дальновидный мужик, ничего не скажешь. А мои наработки теперь можно выбросить за ненадобностью. Ведь Лунин не только ловко выкрутился, сведя на нет мои обвинения, но выставил меня перед всей кафедрой слабым специалистом.

Галя передавала мне слухи, циркулирующие на кафедре. Большинство считает, что я повела себя неразумно: вначале, говорят, пусть защитится, а потом можно и права качать. А иные думают, что я принимала только техническое участие в работе, помогала доценту проводить социологические опросы, так что и возникать нечего. И однажды сам Лунин подошел ко мне и отеческим тоном заявил:

– Дашенька, не спешите поперед батьки в пекло. После своей защиты я помогу и вам определиться с диссертацией. Вам следует изменить направление исследований, приблизить их к сегодняшнему дню.

Каков наглец! Я чуть не плюнула ему в глаза, но сдержалась. Я уже решила искать новое место работы, но, пока не нашла, приходится терпеть его издевки.

Дома тоже стараюсь выглядеть беззаботной, не реагирую на мамины колкости. Она предупреждала, что Кир примитивен и мне не пара, а я ее не послушала, вот теперь и кукую одна – это ее выражение. Представляю ее реакцию, расскажи я, с каким нахальством он кинул меня. Но я молчу, однако не перестаю думать о том, что заставило его бежать с такой поспешностью. Пыталась звонить ему на мобильный, но ответом было «абонент вне доступа». У Кира десяток мобильников, и он вполне может выкинуть один. Я поставила точку в этой истории и решила больше не искать с ним встречи.

Зато все живее становится моя переписка по Интернету с Артуром. Вечерами я надолго зависаю перед компьютером, паря между небом и землей. Понимаю, что в реале ничего серьезного быть не может, но уже не могу без его писем.

Не забывает меня и Люсьена. Звонила, интересовалась, как я привыкаю к своему одиночеству, сочувствовала, что я теперь вынуждена жить с родителями. А на днях пригласила к себе в массажный кабинет. Обещала обслужить бесплатно, по-свойски – знает, что я в долгу не останусь. Год назад я немало времени потратила на ее непутевого Ваську, помогая как психолог определить его склонности. Выбор-то мест для учебы у парня был невелик: еле одолел девятый класс, в свидетельстве пестрели одни тройки. Теперь доволен – учится на повара.

Я улеглась животом вниз на высоком массажном столе, опустив лицо в овальный вырез на его краю, – мои глаза смотрели в пол, на желто-коричневые разводы линолеума. У Люсьены мощные, крепкие руки, ладони с лопату, но пальцы ее так ловко и умело гладили и мяли мою спину от головы до копчика, что по телу разливалось приятное тепло. Работа руками не мешала Люсьене болтать. Ругала Ваську, говорила о ценах, попутно жаловалась на усталость и слабость. Это с ее-то лошадиным здоровьем! Не может понять, что всех денег все равно не заработаешь – ослабила бы прыть. Также интересовалась тем, притерпелась ли я к отсутствию Кира. Однако я не могла отвечать ей в своем неудобном положении и только слушала. Но Люсьена не очень и нуждалась в моих ответах – мысли ее постоянно скакали, а слова не поспевали за мыслями. А когда она вспомнила об Артуре и спросила, как идет наша переписка, я порадовалась, что имею право не отвечать.

Потому что секундой ранее, разомлев от массажа, я увидела вдруг среди размытых разводов напольного узора лицо Артура. И как бы часто я ни моргала, избавиться от возникшего наваждения была уже не в силах. Некстати вспомнилось научное объяснение: подсознание видит то, что хочет видеть – хоть в облаках, хоть в кофейной гуще, хоть в рисунках на линолеуме. Тесты Роршаха на этом основаны. И вновь пересилило иррациональное – какой выразительный портрет!

Ничего общего с неудачной фотографией из почты, где его улыбка кажется слегка вымученной. Изображение, увиденное мною сейчас на полу, было навеяно нашим недавним сеансом видеосвязи в Интернете. Поскольку веб-камера была только у Артура, я могла лицезреть его, сама же оставалась невидимкой. Он сидел за сотни километров от меня, у своего компа. Изображение было нечетким: скользящие тени, случайные блики, сдвоенные линии, но движение превращало образ в живого человека – теперь я окончательно узнала своего Арта! Обхватив ладонями пылающие щеки, пыталась усмирить свое волнение и радовалась, что собеседник меня не видит. Когда сон становится явью, трудно сохранять спокойствие. А голос Артура, низкий с хрипотцой, был для меня абсолютно нов и совершенно завораживал. Я с трудом улавливала смысл того, о чем он говорил. Между тем Артур вспоминал о первых годах пребывания за границей и о поздних, уже печальных событиях в его семье. Рассказ впечатлил меня.

Какое-то время братья Палецкие учились в одном из университетов Праги, совмещая редкое посещение лекций с необходимостью зарабатывать деньги на обучение. В их университете не исключали за неуспеваемость, отчисляли только за неуплату, так что братья со временем перешли в разряд «вечных студентов». Они участвовали в манифестациях, зеленом движении, увлекались музыкой и девушками. Подрабатывали на бензоколонке, в кафе. Артур начал писать статьи, подумывал о карьере журналиста, но затем его увлекло писательство. А Витя так и оставался неприкаянным, немного переводил, но ничем особенным себя не проявил, разве что сумел окончить курс и получить степень бакалавра гуманитарного профиля. И когда мой Артур – я смею назвать его моим – уже определился с призванием и продолжал идти к своей цели – публикации книги, Витя бездумно путешествовал на отцовские деньги по миру.

Отца братьев Палецких продолжали перекидывать по работе с места на место, пока он не оказался в Югославии. В то время там уже шла гражданская война между сербами и хорватами. И бедный Витя, приехав погостить к отцу в не слишком подходящее для этого время, попал в Белграде под натовские бомбардировки и нелепо погиб.

Отец после потери младшего сына начал сильно болеть и вскоре был отозван из корреспондентов. Вернувшись в Россию, старшие Палецкие обосновались в Москве, поскольку сумели там заблаговременно купить квартиру. Со временем они собирались перевезти к себе и бабушку из Питера, но, пока та была на ногах, она противилась переезду.

Артур вернулся на родину недавно, когда в России уже было издано несколько его романов. Он надеялся стать своим человеком в московской писательской тусовке, получать премии и проводить автограф-сессии, одним словом, быть поближе к своим читателям. В Москве он жил на съемной квартире. Под конец телефонно-интернетовского разговора Артур сказал, что на днях будет в Питере, едет навестить бабушку, и уже взял билет на «Красную стрелу» на ближайшую субботу. И неуверенно спросил, захочу ли я встретиться с ним.

Я удивилась его робости. Кажется, мы поменялись ролями, теперь я стала смелее его и сама назначила место и время.

Однако, когда подошло время исполнения мечты, я начала трусить: вдруг все покатит не так, как хочется. Я зажмурила глаза, чтобы не выделять из очертаний напольного рисунка тревожащий меня абрис. Но теперь лицо Арта возникало и при закрытых глазах – я снова оказалась в капкане чувств.

Люсьена в последний раз прошлась руками вдоль моего туловища, постукивая ребрами ладоней, и объявила, что процедура закончена.

– Не уснула? – заботливо поинтересовалась она.

Я перевернулась на спину – яркий свет люминесцентной лампы рассеял все наваждения. Передо мной маячила лишь могучая, осанистая фигура моей подруги. К концу сеанса широкоскулое лицо Люсьены слегка порозовело от усердия. Хотя сейчас, после ее жалоб на усталость, я заметила, что она впрямь слегка похудела: клиенты-то один за другим идут, без передыха. Но, постройневшая, она выглядела лучше, на мой взгляд. В свою очередь, Люсьена участливо поинтересовалась:

– Как самочувствие? Голова не кружится?

– Спасибо, Люсенька. Все замечательно!

Немного полежав в расслабленной неге, я встала и оделась.

Люсьена уже разливала чай по чашкам в закутке своего кабинета.

– Садись, Долька, поболтаем. У меня следующий клиент только через четверть часа. Я решила себе маленькие перерывчики хоть раз в день устраивать. Когда в следующий раз придешь?

– Неудобно тебя напрягать. Если согласишься брать с меня деньги, как с прочих клиентов...

– О деньгах забудь! Приходи, не стесняйся. Только предупреди, чтобы я тебя в график вставила.

– Спасибо.

– Ты так и не ответила: как ваша переписка с Артуром? Он сюда приезжать не собирается?

Оказывается, мысль об Артуре не оставляла подругу, раз она снова вернулась к этой теме. Как-никак он и для нее был первой любовью, и даже взаимной. Но я приняла решение не посвящать ее в подробности. Это будет только моя история. А Люсьена, если пожелает, сама может написать Артуру: адрес знает, и общение в Интернете никому ни заказано. Поэтому я ответила небрежно:

– А ты сама поинтересуйся его планами!

Я передернула плечами, с трудом сдерживая раздражение: видит, что я не желаю обсуждать эту тему, и все же пристает с расспросами.

– Почему ты злишься, Долька? Зря, что ли, я тебя тридцать минут мяла? Расслабься, дыши глубже. Я собиралась тебе одну новость о своей жизни сообщить, но раз ты секретничаешь, то и я ничего говорить тебе не буду.

– Разве я секретничаю? Просто предложила тебе самой Артура спросить. Ты ведь можешь написать ему.

– Я тебе говорила, что он свернул переписку. Что писателю обсуждать с простой массажисткой! Хотя, столкнись мы в жизни, у меня нашлось бы, чем заинтересовать его. Посмотрела бы я, кого из нас он выбрал бы для своих бесед.

Я усмехнулась: Люсьене кажется, что она так же неотразима, как в десятом классе, а я, по ее мнению, всего лишь умненькая дурнушка. Однако теперь я знаю себе цену: и одеваюсь со вкусом, и внешне привлекательна – посещаю спа-салоны, слежу за фигурой, и опыт интимных отношений у меня имеется. Про ум и эрудицию и говорить нечего, тут даже сравнение неуместно. И все же при всей нынешней моей уверенности в себе я не была уверена в выборе Артура. Говорят же, что старая любовь не ржавеет. Вряд ли он совсем забыл Люсьену. Нет, сообщать подружке о приезде Артура не стану.

* * *

Промозглый декабрьский вечер мало располагал к прогулке. Но я, не подумав о прогнозе, предложила Артуру встретиться именно здесь, у памятника Достоевскому. Мокрый снег у земли превращался в капли воды, лишь в воздухе, под фонарями кружились вполне веселые снежинки. Снег покрыл и склоненную голову гранитной фигуры писателя, установленной на оживленном пятачке пешеходной улицы. Этот памятник находился между моим домом и домом бабушки Артура, где он остановился, так что каждому из нас до этого места идти не более пяти минут. Первая встреча после целой вечности! Я слегка волновалась, не ждет ли меня разочарование, хотя уже начала привыкать к увиденному по Интернету нынешнему облику любимого.

Мы с Артуром могли бы показаться подросткам, тусующимся с банками пива, просто стариками, но по ощущению нам снова было по семнадцать лет. Под насмешливыми взглядами тинейджеров Артур не постеснялся, взял в свою руку мою ладонь и церемонно поцеловал ее. Он держался, как прежде, независимо! И хотя теперь, раздавшись вширь, он показался мне немного ниже, чем в юности, и черты лица потеряли утонченность, все же весь облик его стал значительнее. Впрочем, мне было уже не важно, как он выглядит – мой друг вполне соответствовал моим представлениям о новом Артуре, о настоящем писателе.

На Артуре была надета темно-синяя спортивная куртка с капюшоном, откинутым назад. Я несмело дотронулась до капюшона и натянула Артуру на голову. И не столько для того, чтобы защитить его от падающего мокрого снега, сколько желая разорвать завесу отчужденности, все еще разделяющую нас.

Артур с удивлением посмотрел на меня, улыбнулся: видно, он заметил, что я стала намного смелее, чем в школьную пору. Затем склонился к моему лицу и поцеловал еще раз – теперь в лоб, как заботливый дядюшка. Подростки, расположившиеся по соседству, наблюдая сцену нашей встречи, вначале лениво ухмылялись, потом стали подначивать моего нового старого друга, побуждая к более горячим поцелуям.

Артур шутливо погрозил им кулаком и, взяв меня под руку, отвел в сторону.

– Ты совсем не изменилась, Долька, только похорошела, обрела свой стиль.

– И ты все тот же... Арт, – отозвалась я, почти не лукавя.

Все наслоения времени: и легкая тучность, и глубокие залысины надо лбом, так искажающие рисунок лица, тоже располневшего, уже не имели для меня никакого значения.

– Тут есть где-нибудь приличный ресторанчик? – спросил он, оглядываясь.

– Вокруг муравейник из ресторанов и кафе, но сейчас везде полно народу. Разве что пойти в кафе к кришнаитам, если ты, конечно, не законченный мясоед. У них, к сожалению, только легкая пища.

– Ты намекаешь на мой излишний вес? – широко улыбнулся Артур. – Впрочем, еда меня сейчас не волнует: бабушка накормила до отвала. Но, надеюсь, выпить у них найдется что?

– Не уверена, – задумалась я. – Пошли посмотрим.

В кафе кришнаитов спиртного не подавали, зато мы оказались чуть ли не единственными посетителями, а потому остались. В этот час в другом месте мы едва ли нашли бы свободный столик. И я любила это кафе, эти стены, расписанные золотыми изображениями Будды. Мы сели за угловой столик и, заказав пиццу с грибами и пару овощных салатов, стали ждать заказ.

Глядя на волшебный лотос, украшающий стену, я думала: неужели он расцвел для меня? Вот сидит напротив меня мужчина моей мечты, мой Артур! Могла ли я надеяться на такое счастье, проводя время с другими? Сейчас рюмка-другая облегчила бы нам сближение, помогла бы прорваться словам – ведь мы, теперешние, были почти незнакомы. Но здесь не позволялось пить... Зато острее чувствовались все эмоции: влюбленность, возможность невозможного и стыд, возникший неведомо отчего. Я боялась раскрыть рот и вспугнуть охвативший меня восторг.

– Здесь жарко! – Артур разделся, повесил куртку на стоящую рядом вешалку.

Помог снять пальто и мне, пристроил его на тот же крючок. Наши вещи уже обнимались, а мы еще оставались незнакомцами. Артур протянул руки через стол и коснулся моих ладоней:

– Ну, здравствуй еще раз!

По нашим сцепленным рукам побежала дрожь. Или эти токи ощущала лишь я?

– Ты прямо вся наэлектризована, – сказал Артур. – Ты всех мужчин так обжигаешь, Долька?

Наконец-то! Не утерпел, начал иронизировать! Артур и прежде не мог обходиться без иронии, и теперь... Что ж, я готова поддержать пикировку:

– Через одного! – и, гладя его пальцы, весьма тонкие, добавила: – С такими пальцами ты мог бы стать музыкантом, а не писателем. Кстати, я купила несколько твоих книг и уже прочитала. Фантазия у тебя богатая!

– Не надо сейчас о книгах.

– А я думала, что писателям нравится, когда говорят об их творчестве.

– Да, но только не сейчас. Лучше расскажи что-нибудь о себе.

– Я тебе писала: мужчины рядом со мной были, но как-то не удержались. Последний гражданский брак тоже недавно развалился. Подступала к работе над диссертацией, но и там облом. Но в целом все приемлемо: преподаю в универе и крыша над головой имеется.

Принесли пиццу с грибами. Несколько минут мы ели молча. Я выковыривала из теста сочные шампиньоны, не замечая этого – будто ужинала дома, а не в общественном месте. Но Артур подметил мою привередливость и, улыбаясь, спросил:

– Расскажи все, не выковыривай факты, как для анкеты. Расскажи главное: ты любила кого-нибудь, кроме, разумеется, меня?

Эта улыбка была мне почти незнакома. В ней теперь было больше грусти, чем прежней победоносной уверенности.

Что я могла ему ответить? Что старательно избавлялась от своих болезненных чувств к нему? Что казалась себе влюбленной каждый раз, как с кем-нибудь начинались новые отношения? Даже сейчас во мне не было уверенности в том, что возродились мои прежние чувства. Может, на них наложилось нечто новое, что я испытываю к этому почти незнакомому мне мужчине, писателю с именем. Нет, я не буду портить замечательный миг нашей встречи необязательными словами и копаниями в себе.

– Ну зачем тебе, Арт, пытать меня о прошлом? Ты ведь не любовные романы пишешь! Лучше расскажи о своих похождениях, раз уж сам завел разговор.

– Какие похождения могут быть у писателя?! Так, мимолетные отношения со случайными женщинами! Я ведь почти все время провожу за компьютером, потому и семью создать не удосужился. Но тебя я не забывал, честное слово!

– Хм... Меня? Когда вспоминал Люсьену? За компанию?

– Ну при чем здесь Люсьена! – с досадой воскликнул Артур, сощурив глаза, и неохотно добавил: – Надеюсь, ты помнишь, как она со мной обошлась. Мужчины предательства не прощают. Давай не будем больше о ней, хорошо?

Я тоже не хотела говорить и думать о прошлом, о Люсьене. В конце концов, сейчас мы с ним – другие люди. Писатель Артур Палецкий и преподаватель вуза Дарья Ветрова! В новом, так сказать, воплощении – кафе кришнаитов навевало мысли о нескольких жизнях.

Скоро неловкость первых минут прошла. Когда нам принесли чай с фруктовыми пирожными, мы беседовали весело и непринужденно, не касаясь судьбоносных моментов каждого. Мы были словно начинающие влюбленные, сделавшие полшага от дружеских отношений к более глубоким. Оказалось, что нам нравились одни и те же книги, мы оба любили смотреть фигурное катание и игнорировали футбол. И оба смотрели на жизнь с легкой иронией.

Покинули кафе в легком хмелю, возбужденные не вином, а друг другом.

Хотя мы шли медленно, до моего дома добрались за десять минут. Снег уже окончательно превратился в дождь.

Вошли через низкую подворотню в полутемный двор, освещенный лишь светящимися окнами квартир. Остановившись у двери подъезда, одновременно потянулись друг к другу, обнялись – мои пальцы скользили по его мокрой куртке, а руки Артура с силой обхватили меня. Наши губы, как слепые котята, поискали друг друга... И сомкнулись.

– Нет, я так не могу. – Артур резко отстранился. – Я в конце концов – не мальчишка. Пойдем к тебе, у тебя ведь отдельная комната?

Я стояла опустив голову. Мне нужен был этот почти юношеский невинный поцелуй, мне требовалось отыграть свои давние мечты. Да, мы оба были взрослыми людьми. И начало было таким обещающим, что уже не возникало сомнения в финале. Однако я не могла решиться на то, чтобы позвать Артура к себе:

– Дома родители. Прежде чем мы сможем уйти ко мне, тебе придется выполнить ритуал вежливости. Мама всех, кто приходит ко мне домой в первый раз, потчует чаем. Ты перенесешь китайские церемонии?

– Ты права, Долька. Я не подумал, не хочется сейчас этикету подчиняться. Может, двинем ко мне? Бабуля вопросов задавать не будет. Я ее предупредил на всякий случай.

– Какой предусмотрительный! И все же уже поздно, Арт. Я лучше зайду к тебе завтра. Вечером, после работы.

– Завтра я уезжаю ночным поездом, – напомнил Артур.

– Я постараюсь освободиться пораньше.

На самом деле пойти к нему прямо сейчас я не смогла, потому что внезапно меня охватил страх: я оказалась не готова к столь быстрому сближению.

Когда я открыла своим ключом дверь в квартиру, меня уже поджидала мама – волосы скручены в затейливое сооружение, шелковый алый халат в пол, лицо недоброе. Королевским жестом она указала в угол прихожей:

– Дарья, до каких пор будет продолжаться это безобразие?! – На сей раз маме помешали мои книги, лежащие в прихожей нераспакованными со дня моего приезда. – Я без конца спотыкаюсь об эти коробки. Хотя бы отнесла их в свою комнату!

Моя мама работает врачом в санитарной инспекции и привыкла всех к порядку призывать. И для домашних исключения не делает. Но у меня было слишком хорошее настроение, чтобы всерьез реагировать на ее нотации. Сполохи недавнего свидания еще метались во мне.

– Уберу, мамочка. Как только, так сразу.

Я сняла пальто, начала стягивать сапог, отвернув взволнованное лицо от мамы.

Однако она, и не видя моих глаз, каким-то шестым чувством поняла, что сейчас не слишком подходящий момент, чтобы воспитывать меня. И своей проницательности скрывать не стала:

– Дашуля! На нашей улице праздник? Светишься, словно ребенок! Выиграла в лотерею?

Я влезла в тапочки, выпрямилась и встала напротив – мы были с мамой одного роста – и улыбнулась ей:

– Мам, ты помнишь братьев Палецких? Ну, с которыми я в школе училась?

– Палецкие? Минуточку... Ну как же! Они ведь оба у нас бывали. За тобой еще этот невысокий крепыш, Витя, ухаживал. Тихий такой мальчик, помнится, так на тебя смотрел, так смотрел! Но ты, кажется, не слишком его жаловала. Все к брату его тянулась, тот заводной парень был. Забыла, как его: Арнольд или Альфред, имя такое вычурное...

– Вовсе не вычурное, – обиделась я за Артура, – просто редкое. Артур его звали.

– Пусть Артур. И Люська твоя от него ни на шаг, однажды я их в нашем коридоре застукала, целовались без зазрения совести. А с какой стати ты их вспомнила? На сайте «Одноклассников» встретила?

– Ты у меня такая продвинутая, мамочка, и про «Одноклассников» слышала. Признавайся, просила секретаршу дружка юности в Интернете поискать?

– Фу, нельзя так с матерью разговаривать! Я, кроме твоего папы, никого в жизни не любила. А про все эти «Контакты» и «Одноклассников» молодежь в нашей инспекции уши прожужжала. Я в точку попала? На «Одноклассниках» братьев отыскала?

– Я сегодня встречалась в кафе с Артуром Палецким.

– Вот как? – Мамины глаза округлились. – С Артуром? Не с Витей? Какой неожиданный кульбит!

– Вити уже нет на свете, мама.

– Как? Такой молодой! Что с ним случилось?

Я кратко пересказала маме про жизнь Вити и Артура за границей и про гибель «невысокого крепыша».

– Вот ведь как получается, – вздохнула мама. – Нередко скромные ребята героями становятся. А мы в юности всё на бойких парней пялимся... Жаль мальчика, жаль. Ну что ж мы в прихожей стоим? Ужин стынет. Ты поешь с нами или сыта после кафе?

Я согласилась попить с родителями чай, потому что разговор об Артуре как бы продлевал мое свидание с ним, делал его реальнее. Хотя мне не слишком нравился мамин взгляд на него. Возбуждал в душе какие-то сомнения. Почему Артур так активно идет на сближение со мной? Действительно заинтересовался мною или пытается что-то доказать Люсьене? Отомстит ей за давнюю измену, удовлетворит с моей помощью свои амбиции, а затем скажет: «Гуд-бай, Долли!»

На кухне папа уже доедал жаркое и готовился перейти к чаю. В противоположность маме он не имел королевского вида: простоватый мужичок в спортивных штанах и в растянутом пуловере. Не зная его, и не подумаешь, что доктор физико-математических наук.

– Вернулась, труженица? На кафедре заседали?

– Представляешь, Гелий! Наша дочь повстречала мальчика, с которым в школе училась, Артура. Помнишь, братья Палецкие в нашем доме бывали? Один, этот самый Артур, был Люсиным кавалером, а другой...

– Извини, Маша. – Папа виновато развел руками. – Спроси меня формулу Планка – среди ночи отвечу, а на имена у меня памяти нет. Люсю, разумеется, знаю, но помнить чужих кавалеров – это чересчур. Так что? Люся выходит замуж за этого товарища? Рад за нее, интересная женщина!

У меня реплика папы не вызвала ответной радости, а еще сильнее укрепила сомнение в помыслах Артура. Прихлебывая пустой чай, я снова восстановила всю цепочку событий. Люсьена отыскала Артура в Интернете (или он ее). Затем он почему-то зацепился за меня. У них опять не срослось?

Ладно, не буду думать о Люсьене. У нас с Артуром пока все катится как по маслу. Мы понимаем друг друга с полуслова, каким взглядом он смотрел на меня в кафе! А целовал с каким неистовством у подъезда!

Отдав дань общению с родителями, я поблагодарила их и встала из-за стола.

– Ты все-таки книги, Даша, из прихожей убери, – снова напомнила мама.

– На выходных займусь, мамочка.

В эту ночь я опять видела сон.

Я забиралась на какие-то крутые горы, и склоны осыпались, щебенка уходила из-под моих ног. А на вершине горы, я отчетливо это видела, росла одинокая сосна, а на ветках ее виднелся зеленый виноград. И мне оставалось совсем чуть-чуть, чтобы добраться до сосны и сорвать ягоды, потому что ветви опускались довольно низко. Но, как обычно это бывает во снах, я так и не сумела достичь своей цели.

4

В эти дни я ощутила прилив энергии. Мне хотелось доказать, прежде всего самой себе, что я достойна Артура. Какими бы мотивами он ни руководствовался, возобновляя со мной отношения, он должен понять, что я ему необходима. А что делает нас привлекательными в глазах других? Правильно – уверенность в себе, сознание, что ты неотразима, неповторима, восхитительна!

Прежде всего я решила отказаться от строгого брючного костюма. Да здравствует короткое женственное платьице – с моей фигурой и ножками я могу позволить любые модные вещички. Тем более что и в моем шкафу они имелись, только надевались редко.

По восхищенным взглядам студентов я поняла, что мои старания не прошли незамеченными. Но не ради студентов я провела утром час перед зеркалом. Я примеряла на себя роль успешной, уверенной в себе женщины и готовилась к решительной схватке с доцентом Луниным, присвоившим мои труды. Даже Галя мне сказала, что я выгляжу сегодня как грациозная пантера, готовящаяся к прыжку.

Задержавшись на кафедре, я проверяла студенческие работы, когда в комнату вошел Лунин. Я вскинула голову и потребовала у него принять меня для серьезного разговора. В глазах шефа промелькнул легкий испуг: решительность подчиненных способна насторожить начальника. Он жестом пригласил меня в кабинет.

Сидя боком у его стола, я разглядывала его профиль: бородку клинышком, скошенный лоб, брови без растительности, мясистые губы. Водя взглядом по его лицу, я принципиально молчала. Иногда лучше выждать и не начинать разговор самому.

– Так что привело вас в мой кабинет, Дарья Гелиевна? Вас не устраивает расписание или неудобная аудитория? – спросил доцент, нервно постукивая карандашом по столу.

– Леонид Александрович, я хочу вас предупредить, что, если вы сами не исключите из диссертации мой материал, я подам заявление в научный совет университета и попрошу рассмотреть свой иск по поводу вашего плагиата.

Бородка доцента дернулась, лицо резко повернулось в мою сторону. Маленькие круглые глазки смотрели на меня угрожающе.

– Вы отдаете себе отчет в ваших обвинениях, Дарья Гелиевна? Ваши фантазии завели вас слишком далеко!

– Это – не фантазии. Это правда, и я буду за нее бороться.

На этот раз замолчал Лунин. Потом, смягчив интонации, он проникновенным голосом сказал:

– Хорошо, Даша, это ваше право. Но я хотел бы попросить вас... перед тем как вы обратитесь в научный совет...

– Я готова к обсуждению.

Но шеф не спешил переходить к сути вопроса. Он опустил глаза, полез в карман за платком, чтобы вытереть неожиданно взмокший лоб. Сейчас он стал похож на студента, вымогающего у меня повышенный балл, и я поняла, что сила на моей стороне. Убрав платок, Лунин пожаловался:

– Извините, Дарья Гелиевна, у меня давление скачет, сосуды ни к черту.

Ага, взывает к сочувствию! Нет, почтенный, ты меня не разжалобишь. Когда присвоил мои труды и смешал автора с грязью, сосуды не помешали!

Я набрала в легкие побольше воздуха и четко проговорила:

– Я приняла решение, Леонид Александрович, и пойду до конца.

– Но вы не выслушали, о чем я хотел вас попросить! Уделите мне часик-другой. Сейчас у меня лекция, а вечерком дождитесь меня, пожалуйста, на кафедре. Обсудим нашу ситуацию. Думаю, мы сумеем договориться...

– Вряд ли. И сегодня вечером я занята, Леонид Александрович. – Я слегка растерялась от его предложения, к тому же вечером я обещала заехать к Артуру. Он уезжал ночным поездом.

Леонид Александрович усмехнулся, снова почувствовав себя хозяином положения:

– Сразу в кусты, уважаемая Дарья Гелиевна?! Потому что сами понимаете, что позиции ваши очень шатки. Кроме домыслов о моем якобы плагиате, у вас ничего. Доказательств никаких.

В то время как речь Лунина становилась все пафоснее, мои мысли метались между служебной коллизией и личными обстоятельствами. Согласись я на вечерний разговор с Луниным, превращусь в выжатый лимон. Да и времени до отъезда Артура останется совсем мало.

– Видите ли, Леонид Александрович, у меня на сегодняшний вечер другие планы. Предлагаю перенести наш разговор на завтра.

– Я не в кино вас приглашаю, коллега. Вы подняли вопрос, и я пошел вам навстречу. Поскольку вы уклоняетесь от конструктивного обсуждения, больше нам говорить не о чем. Идите, Дарья Гелиевна. Пишите куда угодно, жалуйтесь! Ваше право. Но вряд ли этим вы упрочните свою научную репутацию. Боюсь, что и с прохождением конкурса на должность у вас могут возникнуть проблемы. Научная общественность не потерпит в своих рядах таких вздорных дамочек, как вы!

Леонид Александрович сгреб бумаги, лежащие перед ним, в ящик стола и встал, давая понять, что разговор окончен.

И я пошла напопятную: согласилась продолжить беседу с шефом сегодня вечером. Иначе мои обвинения и впрямь превращались в пустопорожнюю болтовню. Я не имела права уходить от острого разговора.

Вскоре прозвенел звонок, и каждый из нас поспешил к своим студентам.

В перерыв я позвонила Артуру по мобильному и сообщила, что приеду к нему не ранним вечером, а несколько позже. Артур только вздохнул. Какая деликатность, а мог бы послать меня к чертовой матери.

Вечером, когда учебный день закончился и университет обезлюдел, мы вновь встретились с шефом на нашей кафедре. Наш разговор затянулся, и прервать его не было возможности. Я сварила две чашечки кофе: себе и шефу, и мы расположились у журнального столика в углу комнаты – за «круглым столом», как называли это место коллеги.

Беседа началась на дружественной ноте. Лунин, блистая эрудицией, сыпал именами швейцарских психоаналитиков, ссылался на отечественные авторитеты. Я кивала, лишь изредка дополняя его тезисы. Все, о чем распинался шеф, можно было прочитать в известных учебниках.

Но я повернула разговор в предметное русло. Выложила на стол свои статьи, откуда были выдраны большие куски, – я обвела их карандашом, еще готовясь к беседе с доцентом.

Он завелся, стал метаться по кабинету, выкрикивая, что в работах всех ученых можно найти пересечения. Открыл сейф и достал из него бутылку водки, откуда-то извлек и стопки. Наполнив их, шутливо заметил:

– Остудим наши головы?

Я отказалась. Шеф залпом опрокинул свою стопку – резко вздернулся клинышек его бородки, как бы отметая прочь все сомнения. Налил себе еще. Подошел ко мне совсем близко и склонился над креслом, над моей головой. Понизив голос, зловещим шепотом произнес:

– Вы еще слишком молоды, Дарья Гелиевна, и не знаете, что такая прямолинейность бывает наказуема. Предлагаю вам разумный компромисс. Вы снимаете свои обвинения, а я, сразу после защиты своей докторской, забью в план вашу кандидатскую. Обещаю всяческое содействие. Ведь, насколько я понимаю, ваш научный руководитель, профессор Аношин, сейчас не в силах подталкивать и продвигать вас?

Лунин положил руку на мое плечо – я съежилась, вобрав голову в туловище. Но его потные пальцы уже коснулись моей обнаженной шеи, поскольку в последнее время я приподымала волосы к затылку, закрепляя их заколкой-крабом. Сейчас крабом казались его пальцы, еще чуть-чуть – и он задушит меня. Но доцент резко сбросил руку и отошел к окну. Я последовала за ним взглядом. За окном уже была кромешная темень. Мы не смогли прийти к согласию, и разговаривать далее не имело смысла.

Я твердо заявила, что не соглашусь ни на какую сделку, и пошла одеваться. Пока я застегивала шубку, Лунин стоял, покачиваясь с пяток на носки, и задумчиво приговаривал: «так-так-так». На мое вынужденно-вежливое «до свидания» растекся туманным предупреждением:

– Вы привлекательная молодая женщина, Дарья Гелиевна. До сей поры судьба благоприятствовала вам, но фортуна переменчива, может и выкинуть с седла. И не всякий способен подняться после этого. Подумайте все же над моим предложением.

Я вцепилась в руль, пытаясь унять бессильное раздражение. Во что я ввязалась?! Мне не одолеть этого поганого козла. У него все куплено-схвачено. Никто на кафедре не станет с ним связываться, чтобы защитить меня. Он еще и смеет угрожать мне! Надеюсь все же, что он не опустится до физической расправы?

Мое лицо в зеркальце автомобиля имело зеленовато-серый оттенок и казалось старше лет на десять. Вряд ли я в таком виде понравлюсь Артуру. Я решила заскочить домой, принять душ.

Пока я, заехав домой, приводила себя в порядок, времени на свидание почти не осталось. Я снова позвонила Артуру и сказала, что приеду попрощаться к поезду.

Примчалась на вокзал незадолго до отправления состава, мы успели посидеть только четверть часа в дорожном кафе. Артур держался со мной суховато, совсем не так, как в наше с ним посещение кафе. Не брал мои ладони в свои руки, не смотрел на меня влажным взглядом. Он обиделся, что я так и не приехала к нему. Артур полагал, что разговор с шефом для меня лишь отмазка, что я просто избегаю сближения с ним.

– Арт, ты зря так говоришь. Я сама расстроена, что так получилось. Мне очень хотелось побыть с тобой наедине.

Я попыталась дотронуться до его руки, но Артур убрал ее со стола и сказал, чуть скривив губы:

– Что ж, пиши по Интернету. Это у тебя лучше получается, чем непосредственное общение.

На перроне, перед вагоном, я сама обняла Артура и поцеловала его. Его губы остались неподвижны. Хотя бы не оттолкнул, и на том спасибо.

Едва состав тронулся, Артур из-за спины проводницы крикнул:

– Не забудь передать привет Люсьене! Скажи, что в следующий приезд в Питер я обязательно ей позвоню или навещу. Можно будет и втроем куда-нибудь сходить!

Значит, все же о Люсьене он думал! Еще некоторое время я стояла на платформе, глядя вслед отходящему составу. Поезд увозил от меня и Артура, и робкие надежды на счастье.

Часть вторая

Никто не является таким, каким кажется

1

После отъезда Артура в Москву я ощутила в душе кричащую пустоту: не смогла использовать такой шанс! Ничто теперь не волновало меня, не затрагивало всерьез. Я механически читала студентам лекции, вовремя сдавала руководству отчеты, но пропал драйв. Теперь даже не было охоты отстаивать право авторства на свое исследование. Мне хотелось забыть о нечистом на руку доценте, похитившем мои идеи, но отступать было поздно, потому что за конфликтом уже наблюдала вся кафедра.

Мой руководитель Николай Тимофеевич Аношин формально еще возглавлял кафедру, хотя после перенесенного инфаркта уже три месяца находился на больничном. Несмотря на свое состояние, он время от времени звонил мне, интересовался, как продвигается работа, – я рапортовала бодрым голосом, что все в порядке. Я не хотела расстраивать его и втягивать в наш с Луниным конфликт, но профессор узнал о нем от других сотрудников и попросил навестить его.

Николай Тимофеевич проходил реабилитацию в загородном санатории – туда я и отправилась однажды утром. День выдался хотя и морозный, но безветренный, что редко случается в начале зимы. Мы вышагивали по заснеженной аллее санаторного парка, среди елей, тоже засыпанных снегом, и я не знала, как начать разговор. Я поддерживала профессора под руку, и она казалась мне слабой и дистрофичной даже под защитой его грубого драпового пальто – разве можно тревожить такого больного человека? Чем мне сможет помочь он, едва держащийся на ногах?

Но Николай Тимофеевич сам заговорил на волнующую меня тему:

– Ну, рассказывайте, Дашенька, из-за чего у вас с Луниным сыр-бор разгорелся. В общих чертах я уже в курсе, но мне важно услышать ваш рассказ.

Я изложила свою историю.

– Да-а. За Луниным и прежде водились мелкие грешки такого рода, но я списывал это на его рассеянность и небрежность: забыл дать ссылку, не упомянул соавтора. Но с возложенными на него функциями по руководству кафедрой он справляется. А теперь... не знаю, что и сказать. Обкрадывать аспиранток – это слишком уж мелко. Я вот что вам посоветую, Дашенька...

Глуховатым голосом, слегка задыхаясь на морозном воздухе, профессор объяснил мне, какие документы я должна заверить у нотариуса, с каких снять копию, куда следует подать заявление. Николай Тимофеевич, хоть и был слаб, мыслил ясно и дал мне очень полезные советы.

Мы прошли еще круг по аллее, и я, поблагодарив профессора за участие в моих делах, проводила его к санаторному корпусу. Напоследок поинтересовалась, когда он рассчитывает вернуться на кафедру. Он неопределенно пожал прямоугольными, ватными плечами пальто и поднял палец вверх, давая понять, что это известно лишь Всевышнему. Но тут же многозначительно добавил, что от дел он не отходит и, находясь на лечении, даже пишет статьи.

Последняя неделя декабря, как всегда, оказалась сумбурной. Принимала у студентов зачеты, составляла планы на будущий семестр, бегала, чтобы утвердить их в ректорате. Вопрос со статьей пришлось на время отложить. И моя электронная переписка с Артуром протекала вяло. Личное мы не затрагивали, обсуждали лишь общие материи. Иногда проводили сеансы видеосвязи, и тогда, глядя на его оживленную мимику, улыбку, прищур глаз, я вновь сожалела, что не смогла переступить в себе какой-то барьер, что испытывала сомнения, когда он гостил в нашем городе.

Текучка захлестнула меня с головой, а к ней прибавились и хлопоты с машиной! Неудачно маневрируя в нашем тесном дворе, я повредила левую фару и часть корпуса моего «лимончика», так что пришлось отогнать тачку в сервисную службу и оставить там на неделю.

За последний год, приобретя авто, я отвыкла ездить в метро и теперь тяготилась толчеей в подземке. Зато новое приближение к реальности отрезвило меня. Личные неприятности и служебные проблемы показались мне мельче и незначительнее. В общем-то у меня не так все и плохо. Имеется хорошая работа, в то время как кто-то уже потерял ее ввиду кризиса; возможность ездить на эту работу с комфортом, ведь скоро отремонтируют мой «лимончик», и я смогу забыть об этом кошмарном, душном метро.

Но сознательный позитив в один миг разрушила неожиданная встреча в вагоне. Случайные встречи в метро – почти закономерность. Тут можно столкнуться и с бывшим одноклассником, и соседом, и сотрудником с прежнего места работы. И теперь я регулярно встречала здесь своих студентов, тоже пользующихся метро.

В очередной раз, машинально отметив знакомое лицо, я кивнула парню, севшему рядом на скамью вагона. Однако его ответ заставил меня «проснуться». Он сказал: «Здрасте, здрасте, тетя Даша!» Я вскинула голову, сосредоточила на нем взгляд и поняла: это вовсе не мой студент, а Вася – сын Люсьены. За полгода, что я его не видела, он заметно вытянулся, отпустил усики – неудивительно, что в первый момент я не признала его.

– Как дела, Вася? Нравится в лицее? – прокричала я ему в ухо сквозь грохот движущегося поезда. Мне было интересно узнать, не ошиблась ли я в своей рекомендации. Ведь именно с моей подачи Вася пошел учиться на повара.

– С лицеем все о’кей! Но ваш последний подарочек, тетя Даша... Лучше бы вы его оставили себе.

Я плохо слышала его слова на фоне несмолкаемого шума – разговаривать в метро вообще трудно, приходится все время напрягать голос. Все же слова о подарке удивили, так что я была вынуждена переспросить:

– Подарок? Ты о чем? Напомни, Васек!

Поезд затормозил на очередной станции, и в наступившей относительной тишине я отчетливо услышала:

– Было бы лучше, если бы Кирилл оставался с вами. Мне такой родак на фиг не нужен, и мать с ним наплачется. Я его в упор видеть не желаю.

Я ошеломленно замолчала. И сквозь грохот вновь набирающих ход стучащих колес прошелестел мой вопрос:

– Кирилл ушел от меня к твоей маме?

Я вышла вместе с Васей на его станции, чтобы подробно расспросить: как, когда, почему.

Вася, прислонясь спиной к мраморной колонне и глядя куда-то в сторону, рассказал мне последние новости о его семье.

Кирилл появился в доме Люсьены именно в тот день, когда оставил прощальную записку на моем холодильнике. И подруга, получается, с радостью обихаживала моего бывшего мужа, притворно сочувствуя мне и расспрашивая, куда делся Кир. Я заскрипела зубами, вспомнив, как она проводила мне массаж, как советовала расслабиться и выбросить из головы «этого негодяя Кира».

Разумеется, теперь, когда моими помыслами уже завладел Артур, а жизнь с Киром казалась далекой и почти нереальной, я приняла новость скорей с профессиональной позиции, нежели с личной. На Кира я уже «забила», как говорят мои студенты.

Но как быть с Люсьеной? Решительно вычеркнуть ее из списка своих подруг? Но разве я узнала о ней что-нибудь новое? Точно так же она изменила Артуру в юности, а уж сколько раз подводила знакомых по мелочам – и не счесть! Однако ниточки нашей дружбы тянулись из детства, и рвать их было очень трудно. Естественно, теперь у нас было мало общего, и все же... Как я могла, так хорошо зная Люсьену, думать, что ее эгоизм не отольется и мне слезами?

Голос Васи вернул меня к действительности:

– Тетя Даша, что-нибудь передать Кириллу? Могу сказать, что вы его любите, просите вернуться назад. Или лучше – что вы ждете от него ребенка!

– Не надо фантазировать, Вася. Лучше скажи новому папе, что я рада, что он свалил.

– Это же неправда?! – Подросток с недоверием заглянул мне в глаза. – Вы просто гордая! Да?

– А чем уж Кирилл тебя так достал? Требует хороших оценок в лицее, ругает за поздние возвращения домой?

– Ха-ха! Пусть только попробует! Так, вообще. У нас ведь между комнатами не стена, а легкая картонка. Вы понимаете...

– Так ты ревнуешь, братец? Охладись! Ты ведь уже взрослый парень! Скоро вылетишь из гнездышка, а мама твоя одна останется. Вот что. Приходи-ка к нам на молодежный тренинг знакомств. Камасутру не обещаю, но скучно не будет.

– А сколько занятия стоят?

– Для тебя – ничего!

Я подрабатывала там и сям, проводя краткосрочные тренинги, и была рада, что смогу чем-то помочь этому мальчишке, чья мама так скверно обошлась со мной, лучшей подругой. Однако в моей истории точка еще не поставлена. Я предпочитаю решать такие вопросы цивилизованно.

– И еще, Васенька. Передай, пожалуйста, Киру, чтобы он обязательно позвонил мне. Скажи ему, что мне теперь известно, с кем он и где.

– А если он мне врежет за то, что я вам все выложил? Я же не думал, что вы не в курсе.

– Он тебе спасибо скажет, я уверена. Ты разве не знаешь, что человеку трудно вину свою переносить. А тут она так очевидна. Но я его готова простить.

– А он говорил, что вы сами виноваты, не заботились о нем как следует.

– Все же пусть он позвонит мне.

Не знаю, передал ли Вася мою просьбу Киру позвонить, но звонка от Кира я не дождалась. Он определенно трусил и избегал объяснений со мной. И разве я не достаточно узнала Кира за два года, чтобы удивляться такому поведению? Он не любил создавать себе сложности там, где можно было обойтись без них. Да и что мне дал бы такой разговор, ведь я не собиралась бороться за возвращение этого человека. Однако я позвонила Люсьене, чтобы расставить нужные акценты в наших отношениях. Сказала ей, что мне известна вся история.

– А как ты узнала, Долька, что Кир переехал ко мне? Он тебе сам позвонил?

– Предлагаю встретиться где-нибудь, тогда поговорим.

– Приезжай к нам домой, раз ты теперь все знаешь! Я все хотела тебе сказать про нас с Киром, но не решалась. Нашей дружбе это ведь не помешает? – заискивающим тоном спросила Люсьена.

Ехать к ней домой я не собиралась, поэтому мы договорились встретиться в знакомом обеим кафе.

Я отказать приезжать к ним домой не только потому, что пришлось бы тащиться через весь город в спальный район, где Люсьена жила в квартире брежневской эпохи с матерью, сыном, а теперь и Киром. Я не готова была к встрече с бывшим бойфрендом, предавшим меня.

Мы встретились с Люсьеной недалеко от моего университета, в кафе «Сладкоежка». Весьма подходящем месте, чтобы подсластить горькую пилюлю ее предательства.

В последние годы Люсьена, отчасти благодаря своей работе, требующей физических усилий, все более становилась похожа на киношную колхозницу из советских фильмов. Ядреная, мускулистая фигура, грудь, будто силиконом раздутая, широкоскулое лицо, прямые, гладко зачесанные назад волосы. Никто из девчонок нашего класса не подурнел со школьной поры так, как она. Из длинноногой девицы с потрясающими воображение мальчишек сиськами превратиться в такую тетку! Хотя сейчас, как я заметила в прошлый уже раз, она сбросила вес – чтобы мужика отбить, на какие ухищрения не пойдешь! И одета она была по моде нынешнего сезона: явилась в короткой, обтягивающей бедра юбке и белой куртке, украшенной серебристыми блестками, едва сходящейся в груди. Видно, Кир еще не успел подарить ей шубу.

Сразу, как мы сели за столик – перед каждой чашка кофе и огромный кусок торта на блюдечке, – я высказала Люсьене все, что думаю про ее поведение:

– Это называется предательство, милая подружка. Не уверена, что смогу продолжить отношения с тобой в прежнем формате.

И тут из глаз Люсьены брызнули слезы и потекли по щекам. Было странно и неприятно смотреть, как плачет эта дылда, – ее слезы казались мне бутафорскими, театральными. Тем более я знала, что ее никто не обижал, а, напротив, это она развалила наш с Киром вполне благополучный союз. Когда она всхлипнула раз-другой, на наш столик стали поглядывать другие посетители. Я достала из сумочки бумажный платок и протянула ей:

– На, вытри слезы и перестань разводить сырость. Это я должна реветь, а ты утешать меня.

– Но ты ведь не любила Кира? – с надеждой спросила Люсьена.

– Любила не любила, а жили мы хорошо.

– А он говорил, что ему было плохо, неуютно с тобой. Вы были каждый сам по себе. Кроме путешествий – ничего общего.

Люсьена, промокая платком уголки глаз, постепенно успокаивалась и переходила в наступление. Пересказывала отдельные нелицеприятные моменты нашей с Киром жизни – нажаловался ей, гад. Наконец, мне надоело выслушивать ее обвинения. Если бы она просила у меня прощения! Нет, она считала правой себя!

– Что ж, тогда у меня вопросов больше нет. Прощай, Люсьена. Думаю, у тебя достаточно большой круг знакомств, и мое отсутствие в твоей жизни не станет для тебя трагедией. Тем более сейчас, в разгар вашего медового месяца!

Но Люсьена снова разрыдалась. И изволила наконец просить у меня прощения. А также стала жаловаться на сложности семейной жизни, связанные с тем, что сын Вася не хочет замечать нового папу и считаться с его мнением.

– Долечка, дорогая! Неужели двадцать лет нашей дружбы для тебя ничего не значат? Неужели из-за Кира ты оставишь меня? У меня ведь никого ближе тебя нет! Кто даст мне совет в трудный момент? Ты такая умная!

С признанием моего ума Люсьена сейчас льстила мне, вообще-то она всегда считала себя более искушенной в житейских делах. Мое образование пыталась принизить, иронически называя его верхним, а психологические тренинги считала и вовсе ерундой. И все же я почувствовала, что она переживает и действительно опасается потерять меня – свою самую давнюю подругу.

Я выпила кофе и отодвинула чашу. Люсьена тоже стала собираться, потеряв надежду разжалобить меня.

И вдруг она выпалила:

– Зато скоро ты будешь вместе с Артуром!

Я с любопытством взглянула на нее:

– Откуда такие поспешные выводы? Мы всего-навсего общаемся с ним в Интернете.

– Он недавно написал мне на «мыло», спрашивал, правда ли, что ты теперь одна, что у тебя нет мужчины.

– И что ты ответила?

– Угадай с трех раз! Ладно, не буду мучить: написала, что ждешь его и влюблена, как прежде, до одури!

Я всплеснула руками, покачала головой. Ну разве можно сердиться на такую пустомелю!

Вечером, бессмысленно уставившись в телевизор, я вновь вспомнила эту встречу в кафе. С удивлением обнаружила, что я действительно не сержусь на Люсьену, потому что сердимся или обижаемся мы только на близких людей – на тех, кого любим, кому доверяем. А Люсьену я уже никогда не смогу считать близкой подругой – просто знакомая, а значит, никаких обид. Люсьена мне теперь виделась будто издалека, мелкой букашкой, но я не желала ей вреда.

* * *

О подруге я больше не думала, лишь ее слова о том, что Артур уточнял, есть ли у меня мужчина, запали мне в память. Значит, я ему интересна! Почему я не доверяла ему, подозревала в каких-то играх, затеянных с целью вернуть Люсьену? У меня как будто раскрылись глаза: ему нужна я – именно я.

Теперь я тоже приобрела веб-камеру и к очередному сеансу видеосвязи готовилась как к первому свиданию. Надела недавно купленную тунику с оригинальным принтом на груди, на шею набросила серебряную цепочку, уложила по-новому волосы. Но Артур появился на экране моего компьютера в домашней одежде, в растянутой фуфайке.

В последнее время мы говорили только о программных новинках для компа, иногда о делах Артура в издательстве, но никогда о нас самих. Мы общались на деловые темы, просто как друзья. Но моя сегодняшняя подготовка к виртуальной встрече сразила Артура.

– Долли, ты куда-нибудь собираешься, такая красивая?! – глядя в камеру прямо на меня, спросил он.

И будто не было шестисот километров, разделяющих нас.

Я ответила искренне, борясь с волнением:

– Я пришла к тебе на свидание, жаль только, что мы не можем прикоснуться друг к другу.

– Вообще-то на Новый год я собирался вновь навестить бабушку, приехать в Питер...

– Зачем ждать три недели! У меня в следующее воскресенье день рождения. Ты сможешь приехать?

– Много народу соберется?

– Ближайшие друзья да родители.

– Родители... – Он сморщил свой приплюснутый нос.

Я рассмеялась.

– Ты что? – не понял он моего веселья.

– Родители уйдут спать в свою комнату, а ты, если захочешь...

– Ты разрешишь мне остаться у себя? Мне трудно понять перемену твоего настроения.

Я теребила цепочку на шее, растянув в улыбке рот.

Он выкрикнул в микрофон:

– Завтра же закажу билет. В воскресенье утром буду в Питере!

На домашнюю вечеринку в честь своего дня рождения я пригласила Галю, свою подругу с кафедры, и еще супружескую пару, друзей студенческой поры. А в воскресенье утром позвонила Люсьена, поздравила меня и конечно же спросила, где я буду отмечать очередную дату.

– Дома, посижу с родителями. Цифра проходная, решила не напрягаться.

– А когда же я тебе подарок вручу? – озабоченно спросила Люсьена. – Я могла бы подъехать без Кира...

– Спасибо, подружка. Ты мне и так уже подарок сделала – увела Кира! Больше подарков я от тебя не хочу!

– Долли, я же не виновата...

– Ну конечно!

– Тогда приходи ко мне в массажный кабинет, я тебе снова бесплатно массаж сделаю. Ну, обещай!

– В кабинет как-нибудь загляну, только при одном условии: ты берешь с меня за сеанс массажа столько, сколько с остальных клиентов. Направь свою филантропию на кого-нибудь другого.

– А филантропия – это что?

– Любая работа должна быть оплачена, – уклонилась я от объяснений.

Люсьена, думаю, наконец-то осознала изменение моего отношения к ней. Ненадолго в трубке повисло молчание. Однако спустя секунду-другую невыносимая подруга защебетала вновь:

– Еще раз, любимая моя Долечка, желаю тебе здоровья, счастья в личной жизни и успехов в работе.

Я усмехнулась стандартному набору пожеланий, но попрощалась с Люсьеной достаточно спокойно. В конце концов, ее коварство в итоге освободило меня от ненужной связи с Киром.

Мама помогала мне устроить стол. Когда мы расставляли тарелки, она поинтересовалась, кто приглашен. Услышав фразу «лаборантка Галя с кафедры и Артур», она уточнила:

– Артур Палецкий? Тот, который сейчас живет в Москве? Ты говорила, что он как-то приезжал к тебе, тогда почему сейчас он придет с Галей?

Я подошла в маме, обняла ее за полные, покатые плечи и пояснила:

– Мамочка! Каждый из них: и Галя, и Артур придут сами по себе! И я предлагаю тебе поближе познакомиться с Артуром, потому что он мне очень нравится. И я ему, кажется, тоже...

– Дашенька, я рада за тебя, конечно... – мама остановилась, держа охапку вилок в руке, как маленький букетик, – но не слишком ли поспешно ты завязываешь новые отношения? Надеюсь, ты не обманываешься? Не пытаешься таким образом клин клином выбить? Я имею в виду Кирилла.

– Мама! О чем ты говоришь! Я совсем не тужу о Кире. Хочешь, я признаю, что ты была права, считая, что он мне не пара?

В глазах мамы блеснул горделивый свет, а я была готова откровенничать дальше:

– А сейчас... Сейчас все по-другому, ведь для тебя не секрет, что Артур нравился мне еще в школе.

– Ох и скрытная ты у меня, Дашуля! Твои школьные страдания я помню, но мне казалось, что ты переросла их, еще когда сошлась с однокурсником. И вдруг снова – Артур!

– Но Артур – это... Не знаю, как тебе объяснить. Я не парила в облаках, не мечтала о встрече с ним, ведь и надежды не было ни малейшей. Просто он оставался частью меня, с кем бы я ни была.

– Вечно вы, психологи, мудрите без надобности, – покачала головой мама и, положив на скатерть последнюю вилку, удалилась на кухню делиться с отцом новостью про меня и Артура.

В назначенный час все были в сборе.

Наша семерка свободно расположилась за длинным обеденным столом. Я, как именинница, сидела во главе стола. Напротив, через натюрморт бутылок, вазочек и салатниц – мама с папой, принаряженные и помолодевшие. Слева от меня – институтская подруга с мужем, а по правую руку – Галя и Артур. Оба тоже смотрелись славной парой. Бесцветная Галя на сей раз подкрасила ресницы и брови и уже не выглядела абсолютной альбиноской. Прибавить бы яркости ее тусклым волосам, и она вполне перешла бы в категорию привлекательных блондинок. И оделась она в этот раз продуманно, явно готовясь произвести впечатление на публику. К своим вечным джинсам подобрала черный тонкий джемпер с вырезом, в котором поблескивали какие-то молодежные украшения, на пальцах тоже были перстеньки, сверкающие простыми камешками. Хотя я сама не намного ее старше, но от блестящих побрякушек уже начинаю отходить. Впрочем, полудетский облик Гали выгодно оттенял мужественную зрелость соседа по столу. Солидного сложения Артур и одет сегодня был соответственно: строгий костюм, нежно-розовая рубашка, галстук с голубой полоской. И недавно вымытые поредевшие волосы казались пышнее, чем обычно. Определенно он хорош собой и в этом новом облике! Артуру, как и мне, тридцать четыре. Но если мне, как женщине, уже впору огорчаться от очередного дня рождения, то для него – самый расцвет. Обычно такие женихи девушек помоложе уже ищут.

Неудивительно, что и моя Галка ошалела от соседства с писателем. И, с удовольствием принимая его джентльменскую заботу о ее рюмке, принялась вопреки правилам этикета сама ухаживать за великолепным соседом. Наполняла его тарелку салатами, подкладывала под руку кусочки хлеба. То и дело лица их оказывались обращены друг к другу – я чувствовала покалывания ревности. Зачем я посадила их рядом?!

Следующие один за другим тосты славили меня, и я услышала немало хорошего о себе, даже от мамы, обычно не балующей меня похвалами, но чувствовала я себя очень одиноко, потому что по своей беспечности оказалась без пары. Вино лишь усугубляло эту грусть.

Впрочем, зря я накручивала себя. Я была в центре внимания! И друзья студенческой поры расспрашивали о работе, об обстановке на кафедре – они оба работали практическими психологами, и их интересовали новые веяния в нашей науке. И папа через стол громко хвалил приготовленное мной жаркое, перебивая мамин рассказ о том, где и как она покупала это мясо. И Артур, несмотря на то что Галя пыталась привлечь его внимание, то и дело обращался ко мне и следил, чтобы и моя рюмка не пустовала. Он что-то говорил о своей новой книге, о том, что хочет перенести действие в Питер и что испытывает к городу наилучшие чувства, хотя прожил здесь лишь два года, заканчивая школу.

Дискотеку затевать в такой разношерстной компании было неуместно, мы лишь встали из-за стола, чтобы немного размяться перед чаем. Мама с отцом заботу о перемене блюд и посуды взяли на себя. К ним присоединилась и разрумянившаяся Галя, когда Артур дал ей понять, что хочет поговорить со мной.

Он взял меня под руку, провел в мою комнату, осмотрел книжный стеллаж, гравюры на стенах. Присел на диван, похлопал по нему ладонью, испытывая пружины.

– Так я смогу у тебя сегодня остаться, Долли?

– Буду только рада, я маму уже предупредила.

– Почему ты красивее раз от разу?! Тебе очень идет эта геометрическая блузка. В жизни она выглядит еще эффектнее, чем на экране компа. Так и хочется исследовать ее с изнанки...

– Не торопись, Арт. Скоро гости уйдут и ты сможешь исполнить свое намерение. Я тоже этого хочу.

– А гости точно не застрянут здесь до полуночи?

– У коллег-психологов дома остались маленькие дети. Малыши с бабушкой, но и родителям придется поторопиться. А трусишка Галя побоится возвращаться слишком поздно, думаю, она тоже скоро уйдет.

– Может, мне следует ее проводить?

– Это уж как пожелаешь! За столом ты оказывал ей немало знаков внимания! – не удержалась я от укола.

– Не ревнуй, дурочка! Мы вызовем для Гали такси или спровадим ее вместе с твоими психологами!

– Я думаю, так будет лучше, Арт!

За чаем Артур уже следил за собой, чтобы зря не обнадеживать Галю. Был с ней хотя и обходителен, но сдержан. И до Гали наконец дошло, что Артур не случайно оказался в моем доме, он очень личный и значимый для меня гость. Ей ничего не оставалось, как благоразумно удалиться вместе с супругами-психологами.

После того как гости покинули дом, праздничная часть вечера закончилась. Мама пошла мыть посуду, отец отправился спать, а мы с Артуром закрылись в моей комнате. Впервые в жизни мы оказались наедине!

2

Мягкий свет от настенного бра освещал мою девичью келью – в этой комнатке я провела школьные и студенческие годы. Промелькнула мысль, что мой диванчик узковат для двоих.

Мы не успели раздеться, как Артур дернул за шнурок бра и в комнате стало темно.

– Зачем? Я хочу тебя видеть! – Моя ладонь потянулась к шнурку, чтобы вернуть свет в комнату.

Артур перехватил мою руку:

– Стой, не надо.

Он на ощупь стянул с меня тунику, потом стал возиться со своей одеждой. Видимо, впотьмах было трудно нащупать пуговицы. Я удивилась, подумав, что Артур – далеко не мальчик, да и мальчиком-то он был бойким, – вдруг проявил такую робость, не захотел заниматься любовью при свете. Что ж, мне действительно предстояло еще многое узнать о нем. Мы ведь никогда не были вместе.

Но мысли уже растворялись в нежных касаниях его губ. От этих касаний во мне вдруг пробудилась давно позабытая девичья тревога, а вместе с ней и давняя болезненная страсть к этому человеку. Я давно рассталась с невинностью, но сейчас вновь ощущала себя девушкой, чье тело впервые ласкают мужские руки. В глубине меня вспыхивали молнии, метались стрелы, но это мало походило на обычный секс, всегда слегка механический. Взрывы были настоящими! А наслаждение возникало еще до соприкосновения. Все происходило само собой, от одной лишь мысли, что я – в объятиях любимого. И неведомые вихри уносили нас все дальше и дальше к слепящему свету взаимной любви!

И все повторялось снова.

Наконец, полностью опустошенные, мы откинулись на подушки. Я лепетала глупые слова бесконечной благодарности – Артур эхом вторил мне.

Проснулись мы почти одновременно. Артур, сразу накинув рубашку и чуть смущаясь перед возможной встречей с родителями, прошмыгнул по коридору в туалет и ванную, но вылазка его прошла удачно: пробежал незамеченным. Затем и я последовала его примеру. Когда я вернулась в комнату, он уже полностью оделся, даже галстук нацепил. К чему такая спешка? Или перед родителями хочет выглядеть достойно? Пришлось одеться и мне. На кухне мы вдвоем позавтракали остатками праздничного ужина.

– Тебе когда в университет? – спросил Артур, допивая кофе.

– Я договорилась с одной преподавательницей о замене. Ведь ты приехал на такой короткий срок!

– Я рад, что теперь мы понимаем друг друга. В прошлый приезд ты меня озадачила, не придя на свидание из-за каких-то служебных проблем. Я решил, что безразличен тебе.

– Да проблема на кафедре у меня нешуточная. Но главное, я ведь думала, что ты затеял встречу со мной, чтобы Люсьену вернуть, – оправдывалась я.

– Вернуть Люсьену? Как тебе такое могло прийти в голову?

Артур взял мою ладонь, опирающуюся на край стола, и поцеловал пальцы. При этом посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

Испытывая подзабытую неловкость в общении, я сказала:

– Я все еще не могу поверить, что ты полюбил меня так вдруг. Ведь тогда, в одиннадцатом классе, не обращал внимания на «девочку в чепчике».

– И тогда обращал, но гордость не позволяла признаться. Ведь ты такая умная была и насмешливая. Я тебя побаивался.

– Если бы я знала это тогда!

– У нас еще полжизни впереди!

– Значит, так. Сегодня я свободна весь день, Арт. Пойдем куда-нибудь?

– Куда ты хотела бы?

Я, взглянув на карниз, заметенный снегом, вспомнила, что однажды мы нашей школьной четверкой друзей собирались за город, покататься на лыжах. Но я тогда заболела, подвели, как обычно, уши, и я не смогла поехать. А Люсьена потом восхищалась, какой отъявленный смельчак Артур, как ловко спускался с Кавголовских гор на простых, не горных, лыжах.

– Поехали в Кавголово! – предложила я. Я горела желанием наверстать упущенные радости и двигаться дальше. – Покатаемся с гор, я теперь даже на слаломных могу!

– А я сто лет на лыжи не вставал, боюсь, что и по равнине ходить разучился. Но если хочешь, поедем, только не в столь людное место.

Мы вернулись в комнату, быстренько нашли по Интернету адрес подходящей базы отдыха в Ленобласти и забронировали два места. Затем любимый побежал домой переодеться во что-нибудь попроще – не ехать же за город в строгом костюме. Родители выглянули из комнаты, едва за Артуром захлопнулась входная дверь. Они делано удивились, что гость уже ушел, и я была им благодарна, что родные проявили такую тактичность, не стали напрягать моего друга разговорами.

Это был едва ли не самый счастливый день в моей жизни, хотя в конце его меня ожидало безмерное разочарование.

В двенадцать мы с Артуром уже были на базе отдыха в Репине – на Кавголовские горы он ехать все же отказался. База удачно располагалась на берегу Финского залива, сейчас покрытого льдом и снегом. Приехали туда на моей машине, шоссе, хотя и было скользким, все же убиралось снегоочистителем. Администратор дала нам ключ от номера люкс – самого дорогого из имеющихся. Артур, хотя и жаловался как-то, что издатели занижают гонорары, такие траты мог себе позволить: все же это не путешествие на Мальдивы.

Позавтракали мы дома, а по приезде зашли в кафе лишь перевести дух после дороги. И за чаем впервые разговорились по душам, почти так, как привыкли общаться в Интернете. И о чем бы ни заходил разговор – о кино, о книгах или о строительной политике крупного бизнеса, – разногласий у нас не было. Казалось невероятным, что мы столько лет могли жить друг без друга!

Взяв в пункте проката лыжи, мы пошли по припорошенной снегом двойной колее, проложенной от базы отдыха по заливу в сторону горизонта. Вскоре редкие сосны остались позади, и глазу открылась бесконечная белизна – даже небо казалось выбеленным. Мы были вдвоем в этой снежной пустыне. Артур шел впереди, в тесноватой ему куртке и непродуваемых спортивных брюках, а на голове его красовалась красная вязаная шапочка. Лыжня уже закончилась, и ему приходилось прокладывать ее по заметенному снегом льду. Я с легкой улыбкой смотрела на чуть нелепую фигуру любимого человека, на то, как косолапо он перебирал ногами, как смешно взмахивал палками. Увы, все навыки теряются, если их не поддерживать. Ведь когда-то Артур был неплохим спортсменом, а теперь разленился, совсем почти двигаться перестал. Но, если мы будем вместе, я заставлю его быть в форме! Я уже строила планы на совместную жизнь.

Артур притормозил, обернулся вполоборота: лицо его было покрыто неровными алыми пятнами, а дыхание – сбивчивым и частым. Очевидно, пробег давался ему с трудом.

– Успеваешь? Может, передохнем?

Я улыбнулась, жалея его, и, пытаясь изобразить естественность, заявила:

– Ты как марафонец мчишься! За тобой не угонишься. Постоим немного.

Но Артуру не стоялось на месте, он приблизился ко мне задним ходом, склонился к моим ботинкам, проверил крепления. Затем выпрямился, снял перчатки и стал тереть мне щеки, хотя отморозить их при нулевой температуре воздуха я никак не могла. И наконец, сжал ладонями мои декоративные наушники в виде круглых меховых подушечек.

– Ушки больше не болят, а, «девочка в чепчике»?

Теперь детское прозвище меня не обижало, а, напротив, казалось очень нежным и приятным.

Мы обнялись, стоя вполоборота друг к другу. Наши губы почти соприкоснулись, однако ноги, зажатые креплениями лыж, мешали свободе движений. Когда Артур шутливым рывком привлек меня к себе, мы оба повалились в снег. Две пары лыж скрестились над нашими головами, и я испугалась, что мы сломаем или лыжи, или ноги. Но Артур ловко высвободил мои и свои ботинки из креплений, и уже ничто не мешало нам дурачиться и барахтаться в снежной постели. Казалось, мы оба вернулись в детство.

Прекратив дурачиться, мы встали, с трудом отряхнули мокрый снег с одежды. В запале игры с моей головы слетели теплые наушники, но я не замечала этого. Однако заметил Артур и быстро натянул на мою голову свою вязаную шапку. Потом и наушники отыскались, но они безнадежно вымокли, так что я просто сунула их в карман куртки. Наконец мы снова встали на лыжи, но повернули назад, чтобы успеть к обеду.

В столовой после улицы показалось душно. И малоприятные запахи кухни – смесь подгоревшей картошки и квашеной капусты – наполняли обеденный зал. Кроме того, обнаружилось, что на базе есть и другие отдыхающие: пенсионеры, инвалиды, мамаши с малолетними детьми. Причем всех нас уплотнили, усадив за несколько близко стоящих столиков, хотя половина зала пустовала. Вся эта кормящаяся масса гудела, как улей, поэтому мы, быстренько отобедав, покинули сей бедлам. Вот он, ненавязчивый российский сервис.

Однако на базе отдыха обеспечивали и развлечения. Возвращаясь в номер, мы остановились в вестибюле у стенда с объявлениями. Артура привлекло название фильма в видеосалоне, что-то о звездных войнах. А я обратила внимание на приглашение в сауну. Захотелось прогреться, потому что после утренних игр на снегу я чувствовала уже покалывание в ушах. Попаримся, а потом можно пойти и в кино.

Артур, против ожидания, не поддержал идею с сауной. Сказал, что не любит париться, что плохо переносит жару.

– Так это ж финская баня! В ней жара не ощущается! – пылко возразила я.

Мы продолжали спорить все время, пока шли по длинному коридору, возвращаясь в номер. Его нежелание идти со мной в сауну задело меня. Ведь в сауне можно не только париться... Я намекнула Артуру о возможностях. Он промолчал.

Войдя в комнату, я замолчала и демонстративно стала собирать вещи для сауны и душа: пойду одна. Артур, однако, нарушил гнетущую тишину и произнес испугавшую меня фразу:

– Что ж, Долька, видно, скрывать дольше смысла нет. Рано или поздно пришлось бы сказать правду.

Я замерла, подумав о худшем:

– У тебя что-то со здоровьем не так?

Артур отошел к окну и устремил взгляд на заснеженные вершины елей.

Я подошла к нему, участливо сказала:

– Ну ладно. Не можешь идти в сауну, отдохнем в номере.

– Раз ты настаиваешь, пойдем в сауну, – возразил Артур, будто не слыша моих слов.

Мы побросали полотенца-шампуни в пакет и вновь спустились на первый этаж, где располагалась сауна. Однако радостного ожидания у меня уже не было. Напротив, меня грызла тревога.

Оказалось, что полотенца мы взяли зря, служащий выдал нам простыни, объяснил порядок пользования сауной. Сказал, что в ее помещении мы можем находиться нагишом, но если захотим освежиться в бассейне, то придется взять напрокат купальник и плавки – бассейн был общим: для взрослых и детей.

Артур отказался от бассейна, сказал, что обойдется душем.

Я разделась первая и поспешила из раздевалки в теплое нутро сауны. Посидев две-три минуты в одиночестве, обеспокоилась, почему нет Артура. Но беспокойство мое было напрасным: открылась дверь и он вошел. Вошел и остановился.

Накануне вечером, когда волнение первой встречи наедине затмило мне разум и глаза, мне не удалось посмотреть на обнаженного Артура. К тому же он выключил тогда свет, и мы занимались любовью во тьме. А здесь в сауне все же было освещение, достаточное, чтобы разглядеть человека.

Я сидела на широкой теплой скамье. В желтоватом мареве передо мной возвышался Артур в небрежной позе философа с переплетенными у груди руками. Почему накануне он стеснялся показать себя? Да, слегка полноват, но мускулы грудной клетки достаточно развиты, да и животик выпирает не слишком. Я опустила глаза к полу и вновь скользнула ими – теперь снизу вверх: крепкие ноги, слегка поросшие волосами, упругие, хотя полноватые бедра. И выше. О-о-о! Вздрогнул, пришел в движение... Еще секунда, и Артур чуть ли не прыжком приблизился к моей скамье – я подалась назад. Но он схватил меня, как игрушку, утвердил на своих коленях, с силой прижал к себе. Я откинула голову назад и отдала себя в его руки. Артур был неподражаем, а я потеряла ощущение реальности.

Спустя бесконечность его руки осторожно вернули меня на скамью. Я открыла глаза. Мы оба вспотели от тепла, разлитого по сауне, и от охватившего нас экстаза. Я прислонила голову к его плечу и вдруг заметила на его руке расплывшееся синее пятно. Чуть отстранясь, я распознала его – солнышко с буквой «Д» в центре. Я вспомнила эту татушку и растерянно молчала. Потом неуверенно произнесла:

– Ты сделал такую же наколку, Арт, какая была у Вити?

Артур медленно покачал головой:

– Долечка, мне давно следовало признаться: я не Артур, я и есть Витя.

Вот почему вчера он погасил свет в спальне, почему не хотел идти со мной в сауну, почему стоял, так нелепо скрестив руки у груди. Пытался отдалить момент признания!

Вселенское разочарование охватило меня: даже не было желания выяснять детали. Мы возвращались из сауны в полном молчании. В вестибюле Артур-Витя сказал, чтобы я шла в номер, а он забежит в магазин.

Спустя полчаса, забыв про намерение посетить видеосалон, мы сидели напротив друг друга за маленьким столиком, приставленным длинной стороной к стене. Бутылка коньяку и несколько салатов на прощальный ужин.

Все было в номере так, как утром, и все уже не так: сдвинутые вместе кровати – наше самоуправство, но «нас» ведь больше нет. Мебель надо расставить как прежде: кровати врозь – тумбочки между ними. Да и следует ли оставаться здесь на следующую ночь?

Артур-Витя плеснул в чайные стаканы коньяку. Не чокаясь и не вымучивая тосты, выпили. Я со скукой смотрела на своего визави: жиденький клочок волос на темечке, придавленная переносица, неуверенность во взгляде, по-бабьи расплывшаяся фигура. Нелепый облик слабовольного мужчины. Как я могла принять Витюшу за его брата Артура? И ведь поначалу я заметила, что в его лице проступают Витины черты, но вот что значат настрой и ожидание!

– Но ведь ничего не изменилось, Долька! – почесывая затылок, бормотал Артур-Витя. – Я все тот же! Ведь тебе было хорошо со мной вчера?

Истинный Артур никогда не стал бы оправдываться, он всегда чувствовал за собой правоту. Мне не хватало уверенности в словах Вити. Хотя я пребывала вместе с ним в счастливом полете почти сутки, теперь они казались мне просто сном. Пробудившись, я не смогла удержать ускользающие ощущения счастья. Я запивала горечь разочарования коньяком, а Витя продолжал рассказывать, как получилось, что он назвался именем брата.

Правдой было то, что братья учились за границей в университете и оба не слишком утруждали себя учебой. Настоящий Артур, как и в отрочестве, много времени отдавал спорту, перепробовал много занятий и любил приударить за девушками. А Витя пропускал лекции, загоревшись идеей стать великим писателем. Он сошелся с кружком студентов-литераторов. Пытался писать на английском, чтобы получить мировое признание и быть лучше понятым иностранными сверстниками. Однако более-менее складно изложить свои мысли удавалось только на родном языке.

Родители оплачивали сыновьям учебу и проживание, а на карманные расходы братьям приходилось подрабатывать самим. Оба владели словом, но Артур предпочитал факты, потому ему удавались статьи и репортажи – их через отца он пересылал в московские газеты. А Витя корпел над переводами, испытывая комфорт от пребывания наедине с книгой.

Позднее отца перевели в Югославию, и Артур, легкий на подъем, поспешил следом. В многострадальной стране уже шла гражданская война, уже взрывали и стреляли по всей территории. И Артур начал писать репортажи с места боевых событий, а затем влился в братство волонтеров восточноевропейских стран, встал в их ряды на защиту сербов.

Съездил в Белград и Витя, но военная стезя его не привлекала. В тот приезд он повидал Артура. Возмужавший, повзрослевший Артур дружески похлопал брата по плечу. Кратко сказал, что все у него в порядке. Что планов на будущее пока не строит и что сейчас его главное дело – борьба за справедливость. Это была их последняя встреча.

Витя вернулся в Прагу и продолжил овладевать писательским мастерством. Он писал теперь книги только на русском языке и рассылал рукописи в российские издательства, но до поры до времени безуспешно.

Когда начались натовские бомбардировки Белграда, отец потерял связь с Артуром. А еще через какое-то время до него дошла весть, что старший сын погиб. С этого момента отца начали одолевать всякие хвори, да и возраст уже становился помехой для нелегкой работы репортера в горячей точке. Заслуженного газетчика отозвали из Белграда. Он вернулся в Россию, оформил пенсию.

К Вите, в Прагу, известие о смерти брата пришло одновременно с долгожданным письмом из московского издательства: ему сообщили, что готовы издать его книгу. В память о брате Виктор взял псевдоним Артур Палецкий, хотя для тех, кто прежде знал его, разумеется, оставался Виктором.

Однако гонорар за первые книги был символическим, и отец, выйдя на пенсию, уже не мог помогать взрослому сыну, живущему за рубежом. И Витя, промаявшись еще несколько лет на случайных заработках, в конце концов тоже вернулся в Москву.

А здесь книги Артура Палецкого уже были известны в определенной аудитории, и в новой тусовке автора стали называть не иначе, как Артур! Настоящим именем – Виктор – писателя называли только родители да бабушка.

Коньяк постепенно окутал меня спасительным теплом и смягчил горечь разоблачения лжеАртура, поэтому я сказала примирительно:

– Хорошо, пусть так: ты взял псевдоним для книг и для посторонних людей тоже стал Артуром, но почему мне-то ты не открыл свое настоящее имя?

– Я помнил, как ты относилась в школьные годы к Артуру и как – ко мне! Проведя параллели, не слишком рассчитывал на твою взаимность. Я-то тебя никогда не забывал. Хотя и встречался с другими девушками, всегда искал на тебя похожую. Потому, возобновив наши отношения, и назвался Артуром. Думал, что, когда ты избавишься от предвзятости, узнаешь меня получше, полюбишь, тогда и скажу правду. Извини, что использовал твой детский потенциал чувств. Не был уверен, что ты обрадуешься именно мне.

– Ты большой экспериментатор, – заметила я.

– Не обижайся. Я – писатель, мы все немного того.

– Писатели – чокнутые, психологи – чокнутые, – продолжила я его мысль. – А есть ли вообще нормальные люди?

Собеседник проигнорировал вопрос и в свою очередь спросил:

– А ты продолжала любить Артура все эти годы?

– Годы? Вряд ли. Но сейчас, когда ты появился, во мне нечто ожило. Будто замороженное в азоте тело оттаяло. Только все это относилось к настоящему Артуру, а не к тебе.

Артур-Витя передвинулся вместе со стулом в мою сторону, взял мою руку:

– Долька, подумай, ведь начало наших отношений было таким обнадеживающим. И ты мне показалась ныне во сто крат краше и интереснее, чем в школьные годы.

Я пересела на край кровати, голова у меня кружилась. Но я не хотела падать в объятия этого обманщика. Слишком много коварства я видела в последний месяц: бегство Кира, предательство Люсьены, а еще и этот...

– Слушай, не знаю уж как и называть тебя. Как Витя ты никогда не был мне интересен, и Артуром тебя назвать уже язык не повернется. Ты не против, если я буду называть тебя Сочинитель?

– Как тебе нравится, так и называй, Долечка! Пересядь, пожалуйста, на стульчик, я постель приготовлю. У тебя совсем глаза слипаются!

– Будь добр, раздвинь кровати. Поставь между ними эту тумбочку!

– Ну зачем же...

– Если ты этого не сделаешь сейчас, то я уеду в город, благо и машина моя рядом стоит.

– Какая машина, Долечка?! Ты еле на ногах держишься!

Но я была уже настолько пьяна, что здравый смысл почти покинул меня. Сознание сузилось, едва посверкивало узким лучом. Но я ни за что не лягу с ним в одну кровать. Уехать, убежать, удрать. Насчет сесть за руль я, пожалуй, погорячилась, но я могу вызвать такси... Я взяла с тумбочки мобильник:

– Такси?

Артур-Витя вырвал у меня из рук трубку и нажал отбой.

– Никуда ты сейчас не поедешь! Я поставлю кровати, как ты хочешь, и могу даже уйти спать на диван в комнату отдыха.

Мы переночевали в одном номере, но спали на разных кроватях.

Утром, после завтрака, мы поехали домой.

Я высадила Артура-Витю из машины у дома его бабушки, в квартале от своего дома.

Уже выйдя из машины, Сочинитель, опять сунув голову в красной шапочке в салон, спросил:

– Я уезжаю в Москву послезавтра. Мы еще встретимся, Долька?

– Вряд ли, Арт... то есть Витя.

3

Елки на площадях, мерцающие огоньками гирлянды и таблички о скидках в витринах магазинов напоминали о приближении Нового года. Неужели мне придется встречать его со своими предками? К семейным друзьям, обремененным детьми, идти не хотелось. Галя Тишковец уезжала на несколько дней к родителям в другой город, а Люсьена... Что говорить о ней: мало того что больше я не считаю ее близкой подругой, мне было бы неприятно лицезреть Кира, живущего в ее доме.

Но в университете я отвлеклась от своих раздумий: заканчивалась зачетная неделя, самая горячая перед сессией. С утра собирала рефераты у первокурсников, до обеда разбиралась с должниками, в конце дня принимала экзамен у досрочников. Общение со студентами забрало столько сил! Беспечные разгильдяи отличались едва прикрытой наглостью и полным невежеством в предмете, а дрожащие от страха отличники, бледные или раскрасневшиеся от волнения, поражали своим стремлением к высшему баллу. Они лебезили передо мной, как перед «королевским высочеством». По этим наблюдениям – на языке психологов их называют включенными – тоже можно писать статьи, но после ссоры с Артуром-Витей у меня пропал интерес и к научным исследованиям.

Когда я вернулась из аудитории на кафедру, здесь уже было все готово к празднованию Нового года: столы сдвинуты в один длинный, на нем выставлены закуски и бутылки. Леонид Александрович, в отлично сидящем на нем темном костюме, безупречной рубашке в узкую полоску, оживленно командовал подготовкой к празднику. У него был повод для хорошего настроения: накануне стало известно, что врачи перевели профессора Аношина на инвалидность без права работы, а значит, возрастали шансы Лунина занять официально освободившееся место. Зато моя надежда доказать право авторства на исследования потерпела полный крах.

Сегодня Леонид Александрович – брюшко скрыто умелым кроем пиджака, волосы вокруг лысины коротко подстрижены, бородка аккуратно оформлена – держался с подчеркнутой вальяжностью: «избранный президент», еще не у власти, но фактически на престоле. Он и речь за праздничным столом произнес соответствующую. Обрисовал перспективы и акценты. Сказал, что будет усилен контроль за исполнительской дисциплиной и что в связи с финансовым кризисом на кафедре неминуемы сокращения.

И первой назвал фамилию Гали: «Должность Тишковец упраздняется. Держать лаборанта – это роскошь в наши дни!» В тот миг я подумала одно: хорошо, что подруга уже едет в поезде и не знает о том, что потеряла работу. Понятно, что она попала под сокращение, потому что встала на мою сторону в нашем конфликте с Луниным. В любом случае я постараюсь сделать для нее все, что в моих силах, поспрашиваю у друзей, нет ли где подходящей вакансии для Гали.

Не успела я озаботиться положением Гали, как стрела полетела в мою сторону.

– А что касается вас, Дарья Гелиевна, – Лунин метнул грозный взгляд и заговорил медленнее, – то вам, уважаемая, придется взять на себя обязанности вашей приятельницы: отслеживать задолженности по кафедре, проверять сроки исполнения планов, готовить документы на выпускников и прочее, прочее.

– Но это же работа секретаря! Почему вы хотите навесить ее на меня? – не выдержала я наката. – Я и так загружена до предела, у меня лекции чуть ли не ежедневно! А еще семинары, проверка работ.

Леонид Александрович сочувственно покачал головой:

– Я все это учел. Количество часов вам будет сокращено. Часть учебной сетки мы освобождаем для кафедры социологии, а ваш предмет на непрофильных специальностях будет предлагаться как факультатив.

Как дважды два ясно, что эти пертурбации с учебной сеткой – не случайность. Подлый вор и научный фальсификатор выживает меня с кафедры! Однако на другом конце стола я заметила подобострастные кивки отдельных коллег: для них начальник всегда прав. У Лунина, я заметила, всюду друзья. Наверняка мое заявление о плагиате, отданное ученому секретарю совета, тоже упрятано под сукно. Кто в университете захочет ссориться с влиятельным человеком!

Я взяла бутерброд с семгой и стала жевать его.

А Лунин продолжил речь, не оставив без назидания ни одного сотрудника. Наконец сменил тему:

– А теперь, дорогие коллеги, – торжественно приподнял стопку с водкой, – предлагаю тост за успешное преодоление нашей кафедрой финансового и иных кризисов.

Присмиревшие от его сентенций сотрудники торопливо чокнулись, и вскоре праздничное оживление вернулось в комнату. Лунин тоже больше не возвращался к делам, а ухаживал за близсидящими дамами.

Я не стала дожидаться окончания празднования и незаметно выскользнула за дверь.

Едва я вошла в квартиру, как попала под град маминых упреков: и мебель я обещала пропылесосить, но забыла, и продукты к новогоднему столу не закупила, и еще множество прочих не. А завтра уже тридцать первое!

– Извини, мама, сегодня я устала. Но все, что ты просишь...

– А я устала просить! Ты уже взрослая женщина, пора бы самой подумать о порядке в доме!

– Девочки, девочки, не ссорьтесь! – Это мой добрейший папа пытался нас примирить.

– А ты не защищай свою дочь! Живет как в гостинице, на всем готовом.

Быстренько повесив шубку на вешалку и переодев обувь, я юркнула в свою комнату. Нет, с гостиничным мое житье-бытье не сравнить. Там за тебя все сделают, неслышно-невидимо твой быт обустроят и врываться без спросу в твой номер не посмеют. Я прилегла на диван и включила негромкую музыку, чтобы не слышать продолжающейся в коридоре перепалки. Но, как бы мы ни ссорились, завтра в полночь сяду вместе с родителями за стол перед телевизором, чтобы поднять новогодний бокал под чеканную речь президента. А куда мне деваться?

Легкая дрема уже накрывала меня, когда раздался телефонный звонок. Я лениво потянулась к трубке принять новогоднее поздравление от полузабытой подруги и убить несколько минут в бессмысленной болтовне. Абсолютно неожиданный, но, безусловно, знакомый мужской голос заставил меня собраться. Звонил Кир! Я, спустив ноги на пол, застыла в ожидании его извинений.

– Дашуля! Я дико виноват, что не объяснился, не попрощался с тобой, как говорится – ушел по-английски. Но Люсьена меня умоляла не говорить тебе... А теперь ты все знаешь. Васька проговорился. В общем, я – жалкий трус. Казнить или миловать – все в твоей воле!

Я набрала побольше воздуха в легкие, не спеша выдохнула и приняла расслабленную позу, откинувшись на диванные подушки.

– Ты не хочешь со мной разговаривать? Почему ты молчишь, Дашуля? – обеспокоился Кир.

– Время для разговоров, мне так кажется, упущено, – отозвалась я.

Теперь замолчал он. Затем заговорил вновь:

– Дашуля, а где ты встречаешь Новый год?

– По-моему, тебя нынче это не должно касаться.

– Мы с Люсьеной подумали тут... Если ты никуда не идешь, то приезжай к нам...

– К вам?! – От возмущения я чуть не задохнулась и вскочила на ноги. Заходила по комнате взад-вперед. – И вы смеете мне это предлагать после вашей совместной подлости по отношению ко мне?

– Люсьена сказала, что ты ее простила. И я подумал: может, мы все сможем сохранить дружеские отношения. Ведь мы с тобой, Дашенька, всегда находили общий язык.

Эмоциональный взрыв, охвативший меня, затих. Что я, в самом деле, взбеленилась? Я же профессионал в психологии отношений, а тут представился прекрасный случай проверить теорию на практике – конвертировать обиды в позитив. И пожалуй, предложенный Киром вариант ничуть не хуже сидения перед телевизором вместе с родителями.

– А кто еще будет в вашей компании?

– Значит, ты не против? А у нас, так вышло, больше никого не будет. Хотели встречать Новый год с одной парой, но друзья купили горящую путевку к финикам и уже укатили. А втроем нам будет даже лучше: Люсьена, я и ты. Все обсудим, расставим точки над «i».

– А где сама Люсьена? Передай-ка ей трубочку. Я хочу у нее тоже кое-что спросить.

– Она уже спать легла. Последнее время сутками напролет работает, выматывается до крайности. Как домой вернется, так в кровать валится.

– Легла и заснула? – уточнила я.

– Даже похрапывает тут рядом.

– Тогда скажи мне, Кир: ты давно замыслил свой побег от меня? Сколько времени жил на два лагеря?

– Даже не знаю, что точкой отсчета считать, Дашуля. Поначалу я к Люсьене в массажный салон приезжал, как обычный клиент.

– Понятно.

– Что тебе понятно! – вдруг взъярился Кир. – Разве ты меня когда-нибудь по-настоящему любила? Ничем поступаться не хотела! Работа у тебя на первом месте, а женщина должна...

– Слава богу, я уже ничего тебе не должна.

– Все же ты мне нравилась, Дашуля.

– А я тебе верила, Кир.

Под конец наш разговор принял и вовсе миролюбивый характер. Я даже пожаловалась на доцента Лунина, Кир посочувствовал, в свою очередь посетовал на свои проблемы с кредитами. Жизнь каждого полна трудностей! Зачем создавать дополнительные?! Напоследок я сказала Киру, что согласна встретить в их семье Новый год и что приеду к ним домой ближе к полуночи.

Окутанная усталостью и равнодушием к своей судьбе, я раскинула диван и улеглась окончательно. Радовала лишь единственная мысль, что завтра выходной день и вставать по будильнику не придется.

Однако ранним утром тридцать первого декабря, как назло, меня разбудил телефонный звонок. Поднеся трубку к уху, спросонья не сообразила, кто звонит.

– Долечка, доброе утро! Я тебя разбудил? Извини, поезд из Москвы приходит рано...

– Артур? То есть Витя...

– Да, это Витя. Я решил сделать тебе сюрприз.

– Ты большой любитель сюрпризов. – Теперь я проснулась окончательно и села в постели, подтянув под себя ноги.

– Ты, кажется, не слишком рада моему приезду, Долька! Я надеялся, что мы вместе встретим Новый год где-нибудь в ресторане...

– А мне казалось, что в прошлый раз мы все расставили по своим местам. И тебе не приходила в голову мысль, что я уже определилась, где и с кем встречаю этот праздник?

– Я предполагал что-то в этом роде. Но думал, для тебя не составит труда перестроить планы. Но если ты против, то, конечно, я не смею настаивать. Сейчас я еду к бабуле. Она-то всегда рада меня видеть. Ладно, всего хорошего. С наступающим тебя!

– Подожди, Витюша. – Я решилась соединить несоединимое. – Очень хорошо, что ты приехал. Мы встретим Новый год у Люсьены. Она и Кир – ее новый муж, а мой бывший – пригласили меня к себе. Присоединяйся к нашей компании.

– Как все удачно складывается! – воскликнул Витя. – Я и на Люсьену посмотрю, и с тобой пообщаемся. Меня только удивляет, что тебя не смущает столь щекотливая ситуация – веселиться с людьми, подложившими тебе свинью. Или у тебя теплится надежда вернуть этого Кира? А там еще гости будут?

– Ты – четвертый, и все.

– Я заеду за тобой, Долечка! Ты не против?

– Приезжай в десять вечера.

Я разговаривала с Витей сдержанно, однако, отключив трубку, почувствовала прилив бодрости. Может, мне удастся преодолеть свое ничем не обоснованное предубеждение против него. Ведь поначалу, пока я считала Витю Артуром, у нас все складывалось неплохо. Обозначились общность интересов, сходство характеров, а секс вообще был великолепен. И все же, пригласив Витю встречать в нашей компании Новый год, я меньше всего думаю о развитии с ним близких отношений. Мелочное желание утереть нос Люсьене и Киру двигало мной, я готова признаться в этом. Ну не смогла я удержаться в роли стороннего исследователя, препарирующего сущность предательства! Меня коробит от их притворного сочувствия, пусть лучше оба завидуют мне! Изображу перед ними счастье и довольство. И в этой игре мне должен будет помочь Витя!

* * *

Тому, что «молодые» пригласили меня к себе в дом, я не могла найти объяснения: хотят очистить свою совесть или опасаются моей мести? Но черного кобеля не отмоешь добела, а строить против них пакости у меня и мысли не было. Я обозначила им свою позицию – сказала обоим, что они подлые предатели и что я не собираюсь преследовать их. Однако требуется внутренняя работа, чтобы восстановить свое душевное равновесие.

Собираясь в гости, тщательно выбирала наряд. Надела платье с глубоким вырезом, малиново-вишневое – лучшее из имеющихся и Киром, между прочим, подаренное. Пусть вспоминает, как мы вместе выбирали его!

Перед тем как войти в квартиру Люсьены, я предупредила Витю:

– Витюша, давай в этом доме не будем раскрывать твое инкогнито. Оставайся для них писателем Артуром Палецким, который в детстве был влюблен в Люсьену.

– С тобой, Долечка, не соскучишься! Хоть ты и не писательница, а мне по части фантазий не уступишь.

– Моя профессия тоже касается человеческих душ. Только ты создаешь их, а я – чищу и реставрирую.

Наше совместное появление с «Артуром» произвело впечатление на хозяев дома! Но Люсьена, в отличие от меня, сразу назвала Витю Витей!

– Витенька, это ты! Жив! А говорили, что ты погиб! А где Артур? – Она выглянула на площадку.

– Витя действительно погиб, – покачал головой Витя. И, как я его просила, представился: – Я – Артур! Неужели ты не узнала меня, Люсьена!

Люсьена отпрянула, вглядываясь в лицо повзрослевшего одноклассника, в поредевшие волосы. Недоверчиво заключила:

– Прости. Вы же братья и всегда были похожи! В Интернете ты мне больше Артура напоминал. Ну там, после фотошопа, все на одно лицо выглядят. А сейчас... даже не знаю, почему я так решила. Может, из-за роста? Помню, когда мы с тобой обнимались, мои глаза на уровне кончика твоего носа были. А теперь где-то посередине.

– А я как была Артуру до подбородка, так и сейчас, – продолжая путать Люсьену, заверила я. Не так-то просто ввести в заблуждение девушку, когда-то знавшую парня близко.

Но все обошлось. Как известно, если девять человек скажут, что король голый, то и десятый уверится в этом.

Люсьена снова покачала головой:

– Артюша, как ты изменился! И выглядишь как настоящий писатель: рубашка классная, и шейный платок к ней идет!

Я поморщилась от ее приторного «Артюша», для меня мой Артур всегда был Артом.

Кир, чуть склонив коротко стриженную голову, стоял рядом и с любопытством наблюдал за нашими охами-вздохами. Выглядел он не слишком радушным хозяином.

Люсьена представила их друг другу. Между мужчинами промелькнула искра неприязни. Казалось, даже одежда их вступила в поединок. Строгий офисный костюм Кира – и неизбежная часть его: затянутый узел галстука – казался смешным и неуместным рядом с небрежно изысканным стилевым решением одеяния Вити. И Кир, теперь муж Люсьены, с обидой посмотрел на меня: я торжествовала – он ревнует меня к Вите! Останься я одинокой и брошенной, он бы продолжал чувствовать себя виноватым и жалеть меня. Но тут он не знал, как реагировать: по его мнению, я слишком быстро обрела нового друга!

Потом мы прошли в гостиную. Выяснилось, что мать Люсьены уехала отмечать праздник к родственникам, а сын отправился в свою подростковую компанию. Однако утром они помогли Люсьене приготовить стол. Он ломился от еды. Для Вити добавили еще одну тарелку, рюмку и столовый прибор. Но Люсьена не позволила ему присесть, а сразу потащила в другую комнату. Сказала, что для краткого разговора.

– А вы тут без нас пообщайтесь, – добавила она, оставляя нас с Киром наедине.

Подозреваю, что Кир должен был все еще чувствовать свою вину. Однако музыка, льющаяся из магнитолы, заполнила первые минуты тягостного молчания. Я отошла к стеллажу и рассматривала диски с видеофильмами: зарубежные мелодрамы, записи уроков по массажу и последние дефиле с модных подиумов – весь мирок Люсьены. Кир приблизился сзади и положил мне руку на обнаженное плечо:

– Дашенька, дорогая, прости меня!

– Ты что, спятил? – Я передернула плечами. – Думаю, что руки тебе лучше убрать.

– Я понимаю, ты вправе на меня обижаться, я оказался последним свином! Но это все Люсьена виновата, она так внезапно велела мне переехать к ней, заворожила, как ведьма, я был как во сне...

– Бедненький!

– Не иронизируй, Даша. Я действительно оказался в дурацком положении. Мне казалось, она выделяет лишь меня, а выяснилось: строит глазки подряд всем мужикам! Ладно, замнем, ты о себе расскажи. Откуда взялся этот писатель? Ты давно с ним знакома?

– Он – друг детства.

– А! – Облегчение послышалось в голосе Кира. – А я думал...

– И что же ты думал? – Я поставила на полку коробку с видео, повернулась наконец к Киру и насмешливо посмотрела на него.

– Ну... Думал, что между вами что-то есть.

– Конечно есть.

– Не дразни меня, Даша. Ты же сказала, что вы – друзья детства?!

Наши бессмысленные препирательства были прерваны появлением Люсьены и лже-Артура. Не знаю, о чем они там секретничали, но на лице подруги явно отпечаталась досада: губы были скорбно поджаты, отсутствовала привычная улыбка. А ее черное платье, с безвкусной золотистой розой у плеча, вдруг приобрело траурный оттенок. Лже-Артур, он же Витя, напротив, был в хорошем настроении и, поправ приличия, насвистывал какую-то мелодию. Впрочем, музыка заглушала его свист, и слышала его только я, поскольку оказалась ближе всех.

Между тем стрелка часов неуклонно двигалась к полуночи. Люсьена, приглушив громкость магнитолы, включила телевизор – президент уже заканчивал традиционную предновогоднюю речь.

Мы сидели семейными парами друг против друга, и я поощряла фривольное поведение Вити. Подыгрывая моему замыслу и сам получая удовольствие, он то поглаживал мою руку, то поправлял тонкую лямочку платья на моем плече. Общий разговор не завязывался. Сквозь непрерывный хохот артистов и зрителей, водопадом льющийся из телевизора, обсудили новую звезду сезона. Поотгадывали продукты, намешанные в салаты, поговорили о марках спиртного на столе. Затеяли танцы. Прыгали вчетвером, не разделяясь на пары, потому что оба мужчины интересовались только мной, забыв о Люсьене. Поэтому она отдала команду: «Танцуем в круге!» Кир давно снял пиджак и приспустил галстук, но в такт попадал плохо, зато Витя, хоть и смахивал временами пот со лба, двигался вполне ритмично. Они оба были тяжеловесами и смотрелись слегка комично.

Позднее, когда мы с Люсьеной готовили на кухне чай, она заметила:

– Артур сильно изменился не только внешне! Он стал как-то мягче, взгляд более внимательный. Что значит – настоящий писатель! И похоже, я теперь его совершенно не интересую. Неужели ты сумела увлечь его? Хотя ничего удивительного: ты всегда стремилась отбить его у меня.

– Да, был – твой, а теперь стал моим! – Я поддразнивала Люсьену, окончательно уверившуюся, что Витя – это Артур.

– А ведь когда-то любил меня, – сказала она с легкой ностальгией. – Ты не обижайся, Долька, но в детстве ты была какой-то недотепистой, не от мира сего.

– Зато ты была у нас первой красавицей в классе! – проглотив обиду, подтвердила я. – Как с Киром жизнь складывается? Не ссоритесь?

– А зачем ты сегодня весь вечер Кира соблазняешь? Мало тебе Артура!

– Я? Соблазняю Кира? Да на фиг он мне нужен!

– Правда не нужен? – Люсьена заискивающе заглянула мне в глаза. – Ты отдаешь мне его?

– Тебе расписку написать? Не нужен он мне.

Сразу после чая с тортом мы с Витей вызвали такси и уехали.

Внимание в эту ночь ко мне сразу двоих мужчин восстановило пошатнувшуюся было уверенность в себе. Больше меня не задевали ни уход Кира, ни коварство подруги. И даже невинный подлог Виктора, назвавшегося Артуром, уже не казался катастрофическим.

4

По ночным полупустынным улицам таксист доставил нас в центр. Вопрос, куда ехать, перед нами не стоял – ведь мы с Витей были почти соседями – на Владимирскую площадь. Миновали красиво подсвеченный собор и высадились около моего дома.

Стоя на тротуаре, я топталась на месте, оттягивая расставание, хотя прежде я заявила Вите, что продолжения не будет. Узнав, что он не Артур, я чувствовала себя одураченной и не хотела видеть самозванца. Но сегодня обида моя притупилась: к черту дурацкие принципы! И такие мужики, как Витя, тоже на дороге не валяются: он столько лет помнил меня, добивался встречи! Легкий морозец пощипывал нос и щеки, в ближайшем сквере с завидным постоянством раздавались взрывы петард. Гроздь разноцветных огоньков освещала ночное небо, но лицо Вити оставалось в тени и казалось мне тоже обиженным. Сейчас повернется и уйдет? И тут я услышала желанные слова:

– Пригласишь, Долька? А хочешь, ко мне пойдем?

– Лучше к тебе. – Вдруг захотелось снова побывать в квартире, где я была лишь однажды, давным-давно. – А твою бабушку мы не потревожим?

– Она давно спит и вообще глуховата.

Мы прошли неполный квартал – вот и его дом. Пешком поднялись по лестнице на последний этаж. Витя осторожно открыл ключом дверь, и мы оказались в его квартире. Он включил тусклый свет в прихожей.

– Бабуля на лампочках экономит, – пояснил Витя.

Я не узнала этого извилистого коридора, хотя надеялась и боялась вспомнить его. Подумала, что, должно быть, в здешних закоулках отчаянная Люсьена целовалась с Артуром – это случилось, когда нас обеих однажды пригласили к нему на день рождения. А что делали мы с Витей в тот вечер, в моей памяти не отложилось.

– А ведь я здесь не впервые, помнишь, день рождения Артура...

– А ты помнишь, как я тебя тогда поцеловал?

– Ты? Меня?

– Неужели забыла?

– Кажется, в тот вечер я впервые напилась, – с виноватой улыбкой за девичьи проказы призналась я. – Мне потом плохо было.

– Да, я потом отпаивал тебя чаем с лимоном. А сейчас хочешь чаю?

– У меня уже глаза слипаются.

– Сейчас я постель расстелю, ты ложись, а чай я тебе принесу.

Витя сидел на краю раздвинутого дивана, поддерживая чашку у моих губ. Мне было очень приятно, что он так внимателен ко мне.

Крепкий чай вернул мне бодрость. Я откинула край одеяла и взглядом позвала Витю к себе.

– А я думал, что мне уж на полу придется спать, – усмехнулся он.

– Не прикидывайся дурачком. Если женщина на ночь глядя приходит к мужчине домой, то не для того, чтобы его из собственной постели вытолкать.

– Ты такая непредсказуемая, я не знаю, как и вести себя. В прошлый раз...

– Глупый. Я хочу тебя.

Я протянула руки к Вите, начала медленно стягивать с него рубашку.

Разговор прервался.

И на этот раз нас подхватил безумный вихрь, и было так же чудесно, как и при первой нашей встрече. Этот мужчина умеет доставить удовольствие, и какая разница, зовут его Артур или Витя. Я старалась себе внушить, что разницы нет.

Мы выползли из комнаты так поздно, что январские сумерки уже затуманили окно. В кухне мы встретились с бабушкой Вити. Ее спина, а точнее, изогнутый позвоночник был склонен в таком низком поклоне, что застиранный халат из фланели сзади казался много короче, чем спереди. Старушка была костлява и очень дряхла. Мы не стали испытывать ее память или напрягать долгими объяснениями о том, что учились вместе с Витей в школе. Я просто назвала свое имя, а ее он представил по имени-отчеству: Варвара Владимировна. Тут же я выразила желание помочь с подготовкой завтрака.

– Какой завтрак, дочка! Ужинать пора! – Старушка была вполне адекватна, только руки ее мелко тряслись.

Вдвоем с ней мы накрыли обеденный стол. Разогрели какой-то супец на газовой плите и на сковородке – помятые пирожки, купленные в магазине. Бабушка призналась, что раньше сама пекла, а теперь уже разучилась.

За поздним обедом Витя был предупредителен с бабушкой, расспрашивал ее о том, какие телепередачи она посмотрела минувшей ночью, как спала.

Старушка оживилась: щеки ее раскраснелись от горячего бульона, в бесцветных глазах появился едва заметный свет. И вдруг на них навернулись слезы.

– Пропадаю я тут в одиночестве, Витенька. Даже за пирожками нет сил спуститься в кондитерскую. От чужих людей полностью зависима.

– Соседки продукты приносят? – встряла в разговор и я.

– Какое соседки! Из собеса женщина приходит.

– А мы с мамой обсуждали этот вопрос. Хотим тебя в Москву перевезти. Согласишься хоть теперь?

– Я всю жизнь в Ленинграде прожила и блокадную зиму пересилила. О Москве и слышать не хочу: мне все там чужое! Если бы ты, Витенька, сюда переехал... мне уж недолго осталось!

– Все под Богом ходим! – с наигранным оптимизмом прервал ее причитания внук, налегая на пирожки.

Я думала, как неискоренимы русские традиции. На Западе давно бы такую дряхлую старушку пристроили в подходящее учреждение. Разумеется, отличный уход, пансион и прочее. Но для нас – это исключительный вариант. Долг совести – самим закрыть глаза близкому человеку.

Между тем Витя загадочно улыбнулся, крылья его по-крестьянски бесформенного носа поползли в разные стороны вместе с уголками губ. Он торжественно произнес:

– А я, бабуля, и над этим вариантом размышлял! Подумывал и о том, чтобы пожить в Питере. Я же писатель, мой офис там, где мой компьютер!

Мое сердце ухнуло! Витя не говорил мне о планах на переезд. Неужели сегодняшняя ночь подтолкнула его к такому решению? Значит, мы сможем встречаться в любой день, как обоим удобно будет! Ведь живое общение с виртуальными коммуникациями не сравнить.

Я тоже высказалась в том роде, что, как психолог, знаю, насколько трудно пожилым людям менять обстановку. Варвара Владимировна обрадовалась моей поддержке, прослезилась. Заодно я пообещала навещать бабушку Вити, пока он не расправится с неотложными делами в Москве и не переберется в Питер окончательно.

За разговором вспомнила о своих родителях, тут же позвонила им и поздравила с наступившим Новым годом.

* * *

Когда на следующий день я принимала у третьекурсников экзамен, чуть ли не всем подряд ставила пятерки. То, что мы так стремительно сближались с Витей, кружило мне голову, как пьянят закипающие пузырьки азота в крови водолаза при резком его подъеме на поверхность воды. Неделю назад мне казалось, что весь мир настроен против меня, кругом все предатели и обманщики. Я отвернулась от священной чаши Грааля лишь потому, что ее положил к моим ногам не король Артур, а тот, кого я считала его вассалом, – Виктор. Но в новогоднюю ночь мне открылось, что в чаше пылает огонь страсти и не суть важно, кто наполняет ее топливом.

Думаю, что студенты крутили пальцами у висков, обсуждая мою внезапную снисходительность: даже те, кто поленился подготовиться к экзамену, увидели в тот день в своих зачетках кудрявое «хорошо». Но я просто щедро делилась охватившим меня восторгом.

Однако сохранялась неясность с академической нагрузкой, поскольку доцент Лунин, как и обещал, в новом семестре вполовину урезал мою ставку. Материальный урон я рассчитывала поправить частными консультациями, а моральный аспект сейчас выбросила из головы. Хуже обстояли дела у Гали Тишковец. Она совершенно растерялась, узнав, что ее увольняют: попасть под сокращение, когда безработица в стране набирает обороты, – нелегкое испытание. Я искала для Гали новое место, но она демонстрировала полную апатию, просто в тормоз превратилась.

Целыми днями Галя, непричесанная, в блеклом халате, лежала дома на диване и бесцельно пялилась в телевизор. Она стала похожа на тетку сорока лет, а ей ведь не исполнилось и двадцати пяти. Если я пыталась ее расшевелить, уговаривая куда-то пойти, позвонить, узнать о вакансиях – Галя начинала всхлипывать, беспомощно моргая бесцветными ресницами. Единственное, что мне удалось, – это заставить ее зарегистрироваться на бирже труда. Но прожить на копеечное пособие было трудно, тем более оплачивать съемную комнату. Однако признать свое поражение, возвратиться в провинцию к родителям ей было стыдно. И однажды Галя с двумя чемоданами явилась ко мне в квартиру, объявив, что ей негде жить. Я не смогла выгнать ее на улицу и на несколько дней приютила у себя.

Пока Галя жила у меня, я рассказала ей о фантастическом превращении Артура в Витю, о наших с ним планах на совместную жизнь. Галя робко поинтересовалась, не нужна ли его бабушке помощница.

Вскоре я договорилась с Варварой Владимировной, что Галя поживет до приезда Вити в свободной комнате, а платой станет ее помощь старушке по хозяйству. А мне предстояло за это время подыскать Гале другое жилье и помочь ей найти работу. Я продолжала чувствовать себя перед подругой в долгу, помня, что она лишилась своего места, потому что поддержала меня: при всех возмутилась поступком Лунина.

Витя звонил мне из Москвы почти ежедневно, говорили о его и моих делах, но разговоры наши были суховаты. Как-то не получалось у нас заочно наполнять слова чувствами, поэтому оба с нетерпением ждали новой встречи. Переезд Вити в Питер был запланирован на начало марта.

Завершилась сессия, пробежали зимние каникулы, потянулся новый семестр. У меня образовалось масса свободного времени, поскольку лекции я читала теперь лишь одному курсу, а техническую работу брала домой. К счастью, меня не заставляли отсиживать на кафедре допоздна.

Галя исправно ходила отмечаться на биржу труда, но безуспешно. Ее отправляли на какие-то собеседования, но работодатели неизменно отказывали странной соискательнице в унылой одежде, не выказывающей рвения и желания работать. Поэтому она продолжала квартировать у Варвары Владимировны, изредка помогая ей по хозяйству. Впрочем, себя старушка обслуживала сама.

Однако комнату ей пора было освобождать, поскольку Витя обещал приехать совсем скоро. А до приезда попросил меня сделать косметический ремонт, выслав деньги на рабочих и материалы. Галя опять разрыдалась: куда ей деваться? Варвара Владимировна пожалела бездомную девушку и разрешила ей поставить раскладушку в тупике коридора.

Галя, инертная при поиске работы, охотно отправлялась со мной в кино или в музей. Она сама выискивала в афишах интересные места и завлекала меня. Однажды в мой выходной день мы собрались с ней на очередной вернисаж, но мне пришлось изменить планы. Позвонила сотрудница и взволнованным голосом сообщила, что состоится внеочередное заседание кафедры. Не вдаваясь в подробности, предупредила: «Не опаздывай, Даша. Вопрос для тебя важный».

Меня охватило беспокойство. Лунин в последнее время не раз угрожал, говорил, что если я не уйду по собственному желанию, то подведет меня под статью. А выживал он меня с кафедры за то, что я отказывалась забрать свое заявление из конфликтной комиссии. Не только он, но и секретарь ученого совета дала мне понять, что мои притязания – просто бред. Что даже в Москве, куда передали на рассмотрение мою апелляцию, у Лунина имеются связи. Определенно сегодня мне предстояла показательная порка. Позвонив Гале, я сказала, что наш поход откладывается, и поспешила в университет.

Заседание проходило в конференц-зале. Народу в зал набилось, будто на концерт модного исполнителя. Пришли преподаватели с других кафедр и сотрудники деканата и какие-то неизвестные мне люди. Мероприятие было открытым, и задние ряды заполнили вездесущие студенты. Даже в проходе сидели на ковровой дорожке парни с фотоаппаратами, нацеленными на сцену.

Ко мне подошла секретарь ученого совета и предложила сесть поближе к сцене, поскольку мне тоже будет предоставлено слово.

– По какому поводу?

– Ну, вы же подавали апелляцию против доцента Лунина?

– То есть вы хотите сказать, что весь зал собрался, чтобы решить наш научный спор с Леонидом Александровичем?

– Как? Вы ничего не знаете?

– Что вы имеете в виду?

Но секретарь ответить не успела, так как ее отвлекли другие люди. Они тоже просили включить их в список выступающих.

Я села на первый ряд, с краю, рядом с другими потенциальными ораторами, и с интересом посмотрела на сцену. Ее оформление говорило о важности предстоящего мероприятия. Длинный стол для авторитетных персон, повернутый наискосок одновременно к зрительному залу и к высокой тумбе-кафедре, задник сцены, представляющий масштабное полотно с нарисованными флагами разных стран, – наш частный университет позиционировал себя как международный. Длинноногие девочки в коротких юбчонках сновали по сцене взад и вперед, расставляли на столе для комиссии бутылочки с водой, раскладывали блокноты с ручками перед каждым стулом, стучали пальцами по микрофону. Не заставили себя ждать и те, кому была адресована забота организаторов.

Среди персон, вышагивающих к столу, я узнала и вечно румяного колобка, нашего ректора, и бодрящихся старичков из ученого совета, но главное – и это меня удивило и порадовало – увидела замыкающего цепочку Николая Тимофеевича Аношина, моего научного руководителя. Пусть он был нездоров, приволакивал ногу и опирался на палочку, но ведь смог прийти! Видно, и звали настойчиво, и сам проявил охоту. Но ради чего случился весь этот сбор? Ответ лежал на поверхности: Леонида Александровича Лунина будут, что называется, приводить к присяге: сейчас он и. о., а станет завкафедрой. Настроение резко испортилось. Вот ведь сумел организовать свое вступление в должность, будто президент! Тогда что же требуется от меня? Неужели Лунин, планируя мероприятие, вписал туда и мое покаяние? Тогда почему не предупредил сам?

Секретарь вышла на середину сцены – стройная девушка, гладкие волосы на прямой пробор, костюм, похожий на мужской, под пиджаком скромная водолазка. На сцене она казалась значительнее, чем была, когда подходила предупредить о выступлении. Она постучала карандашом по микрофону, призывая к тишине, и объявила:

– Разрешите открыть чрезвычайное собрание университета.

Говорок в зале не утихал.

Я посмотрела на соседей по ряду. Что происходит? Почему зал находится в таком возбуждении? И такая революционная риторика: чрезвычайное собрание! Но на лицах сотрудников читалась лишь тревога. В голову пришла и вовсе нелепая мысль: неужели издан приказ о закрытии университета?

Девица постучала по микрофону еще раз, добиваясь порядка, попросила выключить мобильники. И наконец объявила повестку дня:

– Сегодня мы собрались по чрезвычайно неприятному поводу, – повторила она пугающее слово «чрезвычайно». – Среди преподавателей нашего института, более того, среди руководителей образовательного процесса, выявлен самозванец. Этот человек не только не достоин быть наставником студенчества, но даже называться специалистом-психологом. Я говорю о Леониде Александровиче Лунине, еще недавно претендовавшем на звание профессора и заведующем кафедрой общей психологии. Нашему собранию предстоит не только осудить этого господина, но сделать все возможное, чтобы не допустить в учебном заведении подобного позора впредь.

Из зала раздались выкрики: «Мы ничего не понимаем!», «Требуем объяснения!», «Пусть сам Лунин скажет...».

Но секретарь лично изложила факты. Перед назначением Лунина на новую должность были заново проверены его документы и выявилась подделка. Его диплом о высшем образовании оказался фальшивым! Лунин не учился в том вузе, диплом которого представил. У него, правда, имелось подлинное свидетельство о прохождении двухгодичных курсов по психологии, однако и оно теперь теряло силу, поскольку на курсы принимали при наличии высшего образования. В довершение всего сообщалось, что кандидатская диссертация была написана для Лунина другим человеком за деньги, а в докторской незаконно заимствованы исследования сотрудников кафедры.

Все затихли. Никто не решился подвергнуть критике отдел кадров, поскольку знали, что главный менеджер по персоналу – дочь учредителя университета. Однако выступающие отыскались.

Вышел едва переставляющий ноги профессор Аношин. Борясь с одышкой и временами заходясь в нервическом кашле, он начал критиковать себя. Признался в том, что из-за нездоровья не смог вовремя заметить профнепригодность человека, работающего под его началом. Следом потянулись на сцену другие ораторы и тоже привели примеры некомпетентных высказываний доцента Лунина. Потом вышла к трибуне я и без утайки рассказала о своих злоключениях.

Собрание длилось больше двух часов. Сам виновник на сцене так и не появился, хотя устроители приглашали его на собрание. Но тот якобы позвонил и сообщил, что внезапно заболел.

Отдельные участники попытались поднять вопрос о полной неразберихе, царящей в университете, о назначениях не по конкурсу, а по связям, о диссертациях, продвигаемых по знакомству, но их прервал ректор. Теперь не просто румяный, а пунцово-красный, он выкрикнул:

– Пожалуйста, не надо голословных утверждений. Из-за этого инцидента наш университет может лишиться лицензии, а вы еще масла в огонь подливаете!

Народ испугался такой перспективы, поутих, перешли на обсуждение менее острых вопросов.

После завершения шумного собрания ко мне подошел, опираясь на палку, Николай Тимофеевич.

– Ты хорошо выступила, Дашенька, – обратился он по-отечески. – Теперь, думаю, все у тебя наладится. И отнятые у нашей кафедры часы, надеюсь, вернут. Я уже разговаривал с ректором на эту тему. Диссертацию твою пора оформлять, надо выходить на предзащиту в ближайшее время. Тема актуальная.

– А вы не думаете вернуться на кафедру, Николай Тимофеевич?

– Возможно – консультантом, но руководство уже не потяну, милая.

Узнав, что Николай Тимофеевич приехал в университет на такси, предложила подвезти его домой на своей машине. По дороге мы вкратце обсудили дальнейший план моей работы и сроки выполнения. Он поторапливал меня:

– Только не волыньте, голубушка, а то знаю вас, девиц, одни фигли-мигли на уме, не ровен час – и рожать надумаете.

Я заверила, что в ближайшее время таких намерений не имею.

В эту ночь я долго не могла заснуть: вспоминала выступления ораторов и свое собственное. Затем в мозгу стали громоздиться амбициозные планы о защите, о научном звании, о должности доцента. И, уже проваливаясь в глубину сна, мельком вспомнила о Вите. Не помешает ли он моей карьере, если станет моим мужем? А то, что он станет им, я уже не сомневалась.

Часть третья

Не хочу сходить с ума

1

Наша с Виктором совместная жизнь началась не в лучшую пору. Финансовый кризис сказался и на моих, и на его доходах. Издательство задерживало Вите выплату гонораров за уже вышедшие книги и не торопилось с изданием новых. Он снова обратился к поденным заработкам: переводы, правка чужих рукописей, а то и неблагодарная корректорская работа. Необходимость всюду успеть, тратить себя на рутинную работу заглушала в нем искры творчества, но я старалась поддержать в нем живой огонек и полностью освободила его от бытовых забот, хотя самой тоже катастрофически не хватало времени. Также приходилось помогать и Витиной бабушке, но, к счастью, она не вмешивалась в наши семейные отношения – живи я и Витя с моей властной мамой, непременно возникли бы трения.

Однако существовала проблема, нами же и созданная. Галя, въехав на время в квартиру Варвары Владимировны, осталась здесь жить вместе с нами – она так и не нашла работы. А мы оказались ответственны за ее судьбу, как случается, когда подберешь с улицы котенка. Я не знала, как разрулить ситуацию. Хотела переместить инертную подружку к родителям, в свою комнату, но мама воспротивилась, заявила, что не позволит превратить их квартиру в коммуналку. Отец, как всегда, поддержал ее. Поэтому Галя осталась жить у нас на правах дальней родственницы.

Ночевала подруга на раскладушке в тупике коридора, там же у нее появилась полка с книгами и настенный светильник и возможность подключать свой ноутбук к Интернету. В Интернете она искала вакансии, завязывала необременительные знакомства, перебирала женихов. Но все ее поиски были такими неуверенными, вялыми, что она радовалась любым отказам и сама избегала встреч. Она свыклась со своим нынешним положением и, казалось, не хотела перемен.

Однако присутствие Гали радовало старушку. Вместе они коротали дни за телевизором в комнате у Варвары Владимировны, смотрели бесконечные сериалы. Лишь иногда Галя нехотя подметала квартиру, оставляя пыль в углах и под мебелью, еще реже – кухарничала, разводя при этом немыслимую грязь в кухне. А мыть посуду приходила как раз тогда, когда мы с Витей начинали ужинать. Я просила ее дать нам спокойно поесть, она ненадолго покидала кухню. Но проходила секунда-другая, и Галя появлялась вновь: выпить воды, помыть яблоко или взглянуть на уличный термометр за окном. Эти мимолетные вторжения напрягали меня. Я испытывала беспокойство и, к своему удивлению, даже ревность. Однако обвинить Галю мне было не в чем. Она не стреляла в сторону Вити глазами, не пыталась заговорить с ним, а просто с опущенными белесыми ресницами скользила мимо нас к раковине, включала кран, что-то мыла, набирала воду и уходила, не проронив ни слова.

Порой Витя, не выдерживая ее убогого смирения, приглашал Галю вместе с нами попить чаю, но она, мотнув головой, поспешно покидала кухню. Когда же ее маленькая фигурка скрывалась за дверью кухни, он со вздохом облегчения произносил:

– При Гале я чувствую за собой непонятную вину: скромная, порядочная девочка, а своего угла не имеет.

– Именно, что углом и довольствуется, – с раздражением роняла я.

– Ты бы поспрашивала у знакомых, может, у кого есть комната на примете?

– А платить кто будет? У нее только пособие по безработице. Мы тоже концы с концами едва сводим. А при своей работе я должна прилично выглядеть! Туфли новые не на что купить! Ведь для студентов одежда преподавателя не менее важна, чем содержание его лекций.

– Ну, загнула! Я в универе даже не замечал, во что преподы одеты. Думаю, и твои студенты такие же! А для меня ты – красавица в любой одежде. А без одежды еще лучше!

Витя сгреб своими руками мои ладони и поцеловал их:

– Я заново влюблен в тебя, Долечка! Так счастлив, что ты пришла ко мне жить! Теперь один вопрос: когда поженимся?

Я оглянулась на дверь – привыкла держать обстановку под контролем, поскольку в квартире мы никогда не оставались одни. Так и есть, дверь скрипнула, и на пороге кухни показалась бабушка – я едва успела выдернуть свои руки из Витиных.

– Ребятки, вы телевизор сейчас не смотрите? Там по пятому каналу показывают, как иностранные наемники в Афганистане воевали. Я все думаю, вдруг лицо Артурчика где промелькнет. Он тоже, наверно, как ты, представительным мужчиной стал. Вы всегда были похожи, вот я и смотрю такого же лысоватого, только худого – у солдат-то жизнь беспокойная.

– Бабуля, да выключи ты этот телевизор! И Артур погиб не в Афганистане, а в Сербии.

– Значит, опять в моей старой голове все перепуталось.

Когда бабушка вновь ушла в свою комнату, я попеняла Вите:

– Зря вы бабушку расстроили, о гибели Артура ей сообщили. Пусть бы думала, что он в Москве или за границей живет.

– Ей еще тяжелее было бы знать, что он жив, а про нее забыл: не пишет, не звонит.

Пока мы спорили, что можно и нельзя говорить престарелым людям, в кухню заглянула слоняющаяся без дела Галя:

– Ой, извините, я думала, что вы в комнату ушли, и хотела кастрюлю почистить. Сожгла, когда утром кашу бабуле варила! Совсем забыла, что отмокать ее поставила, а сейчас вот вспомнила.

– Мы сейчас уходим, Галя. Занимайся своими делами. – Витя встал и потянул меня за рукав.

Я последовала за ним.

Когда мы снова остались с Витей наедине, теперь уже в комнате, где могли закрыться на задвижку, он с жадностью прижал меня к себе.

– Не могу, Долечка, терпеть! Все эти помехи меня сильнее распаляют. Как только за редактирование учебника деньги получу, обязательно снимем для Гали комнату. И ты так и не ответила на мой вопрос: когда поженимся?

– Думаю, в конце лета в самый раз будет. Сейчас работы в университете прибавилось, учебный год к концу подходит. Да и вопрос с нашей горемыкой надо вначале утрясти.

В следующий момент Витя нетерпеливо рассек «молнию» на моей спортивной курточке, стянул колечко резинки с хвостика, взъерошил ладонями мои теперь распущенные волосы – так он нередко начинал любовную игру. Когда мы оказались на диване, комната чудесным образом расширилась, растворились стены, исчезли посторонние звуки, исчезли отвлекающие детали. Журчащий ручеек ласковых слов, произносимых Витей, как шелест молодой листвы, усыплял мое сознание. Пальцы Вити нежно касались моей шеи, будто травинкой щекотали ее. Впечатление жаркого летнего полдня становилось все явственнее.

Однако на настенном календаре белела лишь апрельская страница, украшенная картинкой с тающим снегом и бегущими ручьями. На улице также держался легкий морозец.

Весна, однако, уже чувствовалась во всем. Дни становились длиннее и светлее, воздух – прозрачнее, и прохожие на улицах как-то разом начали одеваться ярче и разнообразнее. По службе все у меня теперь шло гладко. Мне вернули отнятые часы, и под руководством Николая Тимофеевича я форсировала свою диссертацию. Снова вечерами я засиживалась под настольной лампой, выискивая подтверждение своим открытиям в трудах классиков психологии.

Исследуя личность по признакам Эрика Берна, я могла опираться на собственный опыт. По Берну, в каждом человеке попеременно живет поучающий «родитель», наивный «ребенок» и адекватный «взрослый». Свои «родительские» функции я отыгрывала в университете на студентах, зато становилась «ребенком», поддаваясь грезам о первой любви. С Витей я заняла позицию «взрослого», принимая жизнь такой, как она есть. И чувствовала себя в этой роли комфортно.

Теперь я могла окончательно сформулировать тему диссертации – «Верность чувству «первой любви» как проявление психического комплекса внутреннего «ребенка». У меня собрано достаточно примеров, иллюстрирующих, что этот комплекс не поддается контролю сознания. Да что далеко ходить – с какой легкостью я обманулась совсем недавно при имени Артур.

Я и сейчас не вполне избавилась от своего наваждения. Поэтому испытывала вину перед Виктором за то, что не могу забыть его брата. Но в глубине души понимала, что тем самым предаю память об Артуре. «Изменяя» тому и другому, я в общем-то изменяла себе.

Однако внутренние сомнения и терзания почти не влияли на мою повседневную жизнь – жизнь протекала нормально.

Но... Но стало рассыпаться благополучие Люсьены.

Общались мы в последнее время мало, изредка перекидывались по телефону общими фразами, да несколько раз я приезжала к ней на массаж, теперь скрупулезно оплачивая ее услуги. И вот я снова приехала к ней в салон. Сегодня я собиралась раскрыть ей, что писатель Артур Палецкий на самом деле – Витя. До сих пор не выпадало подходящего случая, ведь тогда пришлось бы признаться, что в Новый год мы с Витей на пару разыграли ее.

В этот раз Люсьена вышла встречать меня к стойке администратора: прежде осанистая фигура ее показалась мне сегодня долговязым привидением в белом халате. То уже не стройность, настоящая худоба, а волосы... Они топорщились, как сухая пакля, выглядели неухоженными, хотя к внешнему виду работников в этом салоне всегда предъявлялись жесткие требования. Я разглядела и синеватые круги у ее глаз, и горестные складки, сбегающие от носа к губам.

– Что с твоими волосами? – спросила я, делая вид, что не замечаю весь ее болезненный облик. И даже пошутила: – Сожгла краской?

Люсьена взяла меня под локоть и поспешно отвела в свой кабинет. И только закрыв плотно дверь, со вздохом ответила:

– Когда я болею, волосы всегда такие непослушные и слабые, и когда несчастна – тоже.

– Ты несчастна? – повторила я удивившее в устах подруги слово. – Что случилось, Люся?

Она снова подошла к двери, закрыла ее на задвижку:

– Извини, Долька. Но я не в состоянии работать. У меня беда.

– С Киром поссорилась? – опережая ее рассказ, предположила я.

– Он бросил меня, сбежал, потому что... – Она опустила глаза. Руки Люсьены мелко дрожали от волнения, она сцепила их в замок, едва заметный стон вырвался из ее груди.

– Встретил другую девушку? – Я насмешливо посмотрела на разлучницу, испытывая меленькое удовлетворение.

Мне явно недоставало благородства в этой ситуации, видимо, я не смогла забыть, что именно Люсьена увела у меня хорошего парня Кира. Пусть в итоге это обернулось для меня плюсом, но у меня раскрылись глаза на Люсьену, от нее можно было ожидать любых гадостей. Также «порадовалась» я и за Кира. Со мной он прожил два года, а его союз с Люсьеной едва ли продержался шесть месяцев. Если дальше так пойдет, то Кир будет менять женщин как перчатки. А перчатки, между прочим, джентльмены прежде меняли несколько раз на дню.

Я ожидала подробностей, но пауза затянулась. Свои прежние отношения с мужчинами она пересказывала мне в деталях, но сейчас что-то скрывала. Только несколько раз, меняя порядок фраз, повторила:

– Если б кто-нибудь поговорил с ним, убедил вернуться. Я его совсем не упрекаю.

– Ты хочешь, чтобы я выступила посредницей? – разгадала я ее замысел.

– Ты? Конечно, Долли, ты психолог, ты могла бы... Но я еще не готова рассказать все даже тебе.

– Нет, говори все, без этого ничего не получится.

– Я понимаю, что должна быть откровенной, но пока не могу. Ладно, Долли, раздевайся и ложись на массажный стол, а я пойду руки вымою.

Люсьена сделала мне обычный массаж спины, но движения ее были так вялы, что я не почувствовала никакого эффекта. Однако я отдала ей деньги, не выказав недовольства. И так и не рассказала ей фантастическую историю превращения Артура в Витю.

Я обдумывала положение Люсьены несколько дней. Прежде она оставляла своих мужчин, а теперь сама столкнулась с предательством. Удивлялась, что Люсьена способна на серьезные чувства! Страдать и худеть от неразделенной любви!

Но заботы подруги в один ненастный день вылетели из моей головы: Варвару Владимировну на улице сбил автомобиль! Старушка выжила, однако состояние ее было тяжелым.

Мы все трое – я, Витя и Галя – враз осиротели, почувствовали, что тихая, безропотная хозяйка квартиры являлась ее душой. На подоконниках начали чахнуть цветы, хотя Галя исправно поливала их, и одна за другой перегорели три лампочки в доме. А между мною и Витей ни с того ни с сего стали возникать ссоры. Витя сильно переживал трагедию, так как любил бабушку, и, как это нередко бывает, вымещал свою боль на окружающих. Порой от него доставалось и Гале, но она теперь почти не показывалась на глаза: тихо сидела в комнате Варвары Владимировны – зато я всегда находилась рядом с Витей. Он осунулся, исчезла припухлость щек, стал выглядеть старше и серьезнее.

Когда Варвару Владимировну перевели из реанимации в обычную палату, мы трое установили дневное дежурство в больнице, а ночами за ней присматривала оплаченная нами санитарка. Однажды Витя, проведя у постели бабушки день, вернулся домой особенно расстроенным. Мы поужинали с ним, сели в комнате перед телевизором с выключенным звуком. Обсуждали состояние больной, возможности дальнейшего ухода за ней. И тут Витя с горечью сказал, что если даже Варвара Владимировна и встанет на ноги, то с головой у нее так и останется совсем плохо.

– Помнишь, она в телевизионных сюжетах, в репортажах из горячих точек все Артура высматривала? Надеялась на чудо, жаждала увидеть его. А теперь и вовсе помешалась. Меня теперь Артуром называет. Сижу я сегодня в больнице у ее кровати. Поглаживаю ей руки, они у нее слабые стали, бледные, и вены почти не заметны, только синяки от уколов. Бабуля и говорит: «Артурушка, сынок, ты вернулся, радость моя. Почему, проказник, так долго не приезжал? Совсем забыл свою старенькую бабушку».

– А ты что ей ответил?

– Поначалу пытался разубедить ее, потом махнул рукой. Пусть называет как хочет!

– А что родители? Твой отец когда приедет? Ведь он у нее – единственный сын, сейчас его приезд был бы очень кстати. Мало ли как обернется.

– Я сегодня звонил им. Мама сказала, что отец с гриппом и высокой температурой свалился, сейчас совсем не транспортабелен, да при его сердце...

– Да, несчастья в одиночку не ходят. Тут – Варвара Владимировна, там – отец.

– Отец-то скоро встанет на ноги, уверен, а что с бабулей делать, не представляю. Мы с тобой оба работаем, у мамы все силы на заботу об отце уходят...

Витя окончательно сник, склонил свою крупную лысоватую голову мне на плечо – беззащитный мальчик, растерявшийся от непосильных проблем. С виноватой улыбкой попросил:

– Пожалей меня, Долечка! Оттого, что для бабули я, как Витя, уже не существую, и сам засомневался, что живу, что кому-то нужен.

Я обхватила руками голову Витюши, прижала к своей груди, поцеловала в макушку. А он, задрав подбородок, снова пытался поймать мой взгляд:

– Ты ведь любишь меня? Именно меня, Витю, а не Артура во мне?

Я почувствовала, как сердце сбилось с ритма: такой простой вопрос и такой сложный! Однако укоризненно покачала головой: мужик, мол, а распустил нюни.

– Ну кого же мне еще любить, дурачок? – убеждала я скорее себя, чем его.

Теперь уже наши губы блуждали в поисках друг друга.

Краем глаза я еще замечала безмолвный экран телевизора – вспышки яркого света озаряли темную комнату. Но когда на экране пошли новости – заполыхали зарева пожаров, замелькали искореженные в катастрофах автомобили, – я взяла пульт и выключила телевизор. Чужие беды угнетали настроение и усиливали собственные неприятности.

Теперь, когда ничто постороннее не отвлекало, когда все горести растворились во тьме, в целом мире остались двое: только я и Витя. Наши тела переплелись, дыхание становилось все более согласованным, и стоны уже не замечались нами.

Но мир напомнил о себе: за стеной неожиданно бабахнула музыка. Мы с Витей забыли, насколько тонки в нашей квартире перегородки. А Галя, видимо, заглушала проигрывателем оркестр наших вырвавшихся на волю чувств.

На следующее утро мы узнали, что Варвара Владимировна минувшей ночью умерла. Витя позвонил в Москву и сообщил печальную весть родителям. Услышал, что грипп у отца осложнился воспалением легких, что мать безотлучно находится при нем, что приехать сейчас в Питер они не смогут.

Через несколько дней состоялись скромные похороны на одном из кладбищ в пригороде Петербурга. Масштабы кладбища впечатляли: огромное поселение из тысяч захоронений, свежих и не очень, и вовсе старых, всеми забытых. Именно в старой части кладбища, где кресты покосились, надгробия покрылись мхом, а надписи об усопших почти стерлись, было отведено место для захоронения. В этом укромном уголке уже сорок с лишним лет покоился муж Варвары Владимировны, ее хоронили в могилу супруга. Хотя апрельское солнце уже заметно пригревало, кресты на могилах только-только начали высвобождаться из-под снежного одеяла. И земля была мерзлой. Тем неправдоподобнее желтела гора песка у края старой, разрытой могилы. Гроб опустили, снова закидали грунтом. Сверху положили временную бетонную плиту. Еще одна земная судьба завершилась.

Вскоре после похорон бабушки Витя снова уехал в Москву, чтобы проведать родителей и обсудить с ними наследственные дела.

А я в его отсутствие наконец приналегла на диссертацию.

2

По моим расчетам, Вите уже пора было возвращаться из Москвы, однако он задерживался. По телефону сказал нечто невнятное, сослался на возникновение непредвиденных осложнений, а голос его показался мне печальным.

– Что-то случилось, Витюша?

– Все путем, Долечка, я жив-здоров. А можно тебя спросить, если я не вернусь в Питер, тебя это очень расстроит? А если мы вообще сейчас расстанемся?

Если бы он видел мое лицо! Расстроит ли? Да меня это просто убьет! Может, напрасно мы, психологи, высмеиваем доморощенных колдунов, слыша их заклинания о венчиках безбрачия, о кармических долгах. Почему Витя решил меня бросить? Я так искренне старалась полюбить его! Сдерживая рыдания, я спросила:

– Витюша, я не знаю, чем вызваны твои слова. Ты встретил другую девушку?

– Если бы!

– Разочаровался во мне? Или заболел?

– Не пытай меня, Долька. Скоро сама все узнаешь.

– Я хочу все узнать от тебя самого, Витюша. Ты же не станешь уподобляться Киру, сбежавшему тишком? Обязательно приезжай, хотя бы попрощаться.

Витя замолчал, в трубке слышалось лишь его пыхтение и вздохи. Наконец он обреченным голосом произнес:

– Ладно, встречай меня завтра-послезавтра. Возьму билет, позвоню. Но ты обязательно должна приехать на вокзал, прямо к вагону. И лучше на машине.

– У тебя будет много вещей? А про такси ты забыл? В мою машинку ведь много не влезет. Да и в университете, как всегда в зачетную неделю, дел невпроворот.

– И все же я попрошу меня встретить.

– Хорошо, конспиратор. Целую тебя, Витюша.

Удалось договориться в универе о подмене, чтобы встретить Витю с утренним поездом. Накануне мы с Галей в четыре руки наводили порядок в квартире, запущенной в последние недели, – я слишком увлеклась работой над диссертацией, а Галя без напоминания и пол лишний раз не подметет. Однако мой призыв она поддержала.

Я возилась с пылесосом, наполнив квартиру гудением, Галя молча терла мыльной губкой окрашенную белой краской дверь комнаты – той комнаты, где совсем еще недавно жила Варвара Владимировна. Завершив уборку коридора, я выключила на минутку адскую машину, чтобы насладиться тишиной. Однако сама же и нарушила ее, спросив у подруги, продолжает ли она искать работу.

Галя продолжала водить пористой губкой по двери – капли воды стекали на пол – и молчала. Я чувствовала, что ее молчаливое упорство выводит меня из себя. Раздражение нарастало! Это невыносимо: сколько месяцев она живет у нас? А вид ее? В присутствии Вити еще кое-как следит за собой, но сейчас распустилась донельзя: белесые волосы даже не расчесаны, бесформенная футболка, свисающая с угловатых плеч, растянута настолько, что из-под нее только голые ноги видны. Такое впечатление, что девица без штанов бродит, хотя знаю, что шорты на ней надеты. Сделав несколько глубоких вдохов, я сосчитала до десяти, чтобы не сорваться на крик, и задала вопрос вторично:

– Работу, спрашиваю, не нашла?

– Уже почти договорилась в одном месте, – тихо, как на смертном одре, ответила она. – Разносить по подъездам рекламные листовки. Конечно, это не то, что мне хотелось бы...

– Надо хоть с чего-то начинать, полгода уже дома сидишь.

Но я понимала, что, разнося листовки, она по-прежнему будет перебиваться с хлеба на квас и никогда не съедет. А я устала от этой жизни втроем: хочу в нашем доме видеть только Витю. Может, Витя потому и не захотел возвращаться, что Галя ему тоже глаза мозолит?

В последнее время и мама уже обеспокоилась тем, что моя «наперсница», как она называла Галю, так долго живет вместе с нами. Она развила бешеную деятельность, опросила всех знакомых и отыскала-таки недорогую комнатку для Гали. Хотя понимаю, оплачивать ее все равно придется мне.

Галя, не услышав в моем голосе сочувствия, теребила край злосчастной футболки, затем, будто прочитав мои мысли, пообещала:

– Даша, ты сердишься, что я тут у вас загостилась. Потерпи еще чуть-чуть.

Ее плачущие интонации заставили меня говорить жестче, так я отчитывала нерадивых студентов. Я сообщила ей о найденном мамой жилье и сказала, что оплачу на первых порах ее отдельное проживание.

Галя вытерла тыльной стороной ладони вспотевший лоб, посмотрела на меня тоскливо-жалостливым взглядом, громко вздохнула и согласилась:

– Спасибо, Даша. Пусть будет по-твоему. Я уеду. И получается, что снова вынуждена одолжиться у тебя, но обещаю, что отдам тебе всю сумму за съем квартиры. Отдам, как только найду настоящую работу.

Я шагнула к Гале, приобняла ее за плечи. Мельком подумала, что дружить гораздо легче за чашечкой кофе в «Сладкоежке», чем толкаться локтями в одном коридоре; совместный быт – штука сложная. С минуту мы постояли молча, прощаясь с ветреной и легкой девичьей дружбой. Мы обе – взрослые женщины и обе понимаем, что каждый должен идти своей дорогой, преодолевать трудности самостоятельно. Я снова включила пылесос, а Галя продолжила тереть дверь. Закончили уборку мы почти в полночь, зато квартира сияла как новенькая.

Едва я смежила веки, и вот уже будильник прервал мой сон. Между откосом окна и шторой только-только проступила полоска тусклого света, но следовало поторапливаться – поезд прибывал рано. Я быстренько вскочила и через четверть часа уже была готова к выходу. Поскольку утренники у нас в Северной столице холодные, пришлось надеть плащ. Хотя насчет «пришлось» я лукавлю. Он мне очень идет! Быстрый взгляд в зеркало на свою особу: черный плащ, перетянутый широким поясом, джинсы в обтяжку и туфли модной коллекции. Думаю, Витя останется доволен моим видом! И чтобы свои уши не подвергать риску – в такую рань еще прохладно на улице, – я легкой завесой распустила волосы по плечам.

Вышла во двор. Мой «лимончик» поблескивал свежими каплями ночного дождя на капоте. Я протерла ветровое стекло и села в машину.

Мне тут и пешком до Московского вокзала полчаса ходу, но Витя просил меня приехать на машине, только не сказал, что он везет.

На площади перед вокзалом, несмотря на ранний час, было оживленно, но местечко для своего крохотули «опеля» отыскала. Успевала едва-едва. Бежала вдоль платформы навстречу подплывающему составу как чумовая, поскольку Витин вагон оказался в хвосте.

Из вагона один за другим выходили с чемоданами и сумками пассажиры, а Вити все не было. Отчего он замешкался? Или в последний момент передумал ехать, сдал билет? За фирменными занавесками купейного вагона по узкому коридору медленно продвигались фигуры пассажиров. Еще один показался в тамбуре. Опять не он! Бомжеватого вида мужик в клетчатой фланелевой рубахе навыпуск, с седыми лохмами чуть ли не до плеч, спрыгнул на платформу и встал передо мной, кого-то поджидая у двери вагона. Он бесцеремонно загородил мне обзор. Пришлось отойти на шаг, однако я невольно скользнула по невеже взглядом. Он стоял с небрежно откинутой назад нечесаной головой, вскинув к небу скверно выбритый, пепельно-серый подбородок, и барабанил пальцами по висящей на боку сумке. И тут же увидела Витюшу! Он вышел из вагона, таща за собой чемодан на колесиках – опять, наверное, привез ворох книг, подаренных друзьями-писателями. И это весь багаж?

Мы обнялись с Витей, обменялись быстрыми, почти родственными поцелуями. Затем он отстранился и с непонятной мне болью во взгляде внимательно посмотрел на меня. Краем глаза я заметила, что лохматый седой мужик тоже не спускает с нас глаз.

Витя нарушил молчание, криво усмехнулся:

– Не узнаешь моего попутчика, Долька?

Я внимательно всмотрелась в обветренное, красновато-бронзовое лицо, с суровой складкой на переносице, подернутое серой щетиной. Седые лохмы сбивали меня с толку, направляя мои мысленные поиски в сторону старшего поколения. Отец Вити? Однако совсем не таким представлялся мне успешный журналист-международник. Губы незнакомца растянулись в широкой улыбке. Его рот оказался на уровне моих глаз. Я заметила, что у мужчины довольно приличные зубы и видимый ряд их был целехонек – выходит, не старик. Перевела взгляд на щелочки его глаз, прикрытых отечными веками. Такие отечные, несвежие лица часто бывают у законченных выпивох. Я продолжала недоумевать. Оценив наконец возраст – мужчине вряд ли больше сорока, – я поняла, что это не Витин отец. Может, его дружок-литератор, московская знаменитость? Приехал погостить в Питер? Пока я перебирала в уме обойму модных писателей, откуда-то из глубин вырывалась немыслимая догадка: полузабытая вмятина над переносицей, но теперь разрезанная надвое глубокой продольной морщиной, высокий лоб, обжигающие искорки во взгляде – они вылетали из амбразуры глазных щелей со скоростью автоматной очереди. И, подчиняясь шестому чувству, я тихо произнесла:

– Артур?! Ты жив?

– Что, милая Д-Д-олли, не узнаешь с-свое-го п-принца? – каким-то утробным голосом, заметно заикаясь, отозвался он. Совсем не его речь – прежде он был оратором хоть куда! – А я тебя сразу узнал, как из вагона вышел!

Артур взял меня за плечи и настойчиво приблизил к себе. Я вынужденно уткнулась лицом в грудь незнакомца, вдыхая сквозь выстиранную чьей-то заботливой рукой фланелевую рубашку запах крепкого табака, пота и неизвестной мне войны.

Когда мы втроем шли по платформе к выходу на площадь Восстания – толпа торопящихся пассажиров то и дело разбивала нашу тройку, – я спросила у Вити, почему он не сообщил мне о появлении Артура по телефону.

– Сам не знаю. Хотел посмотреть на вашу встречу. Вижу, ты узнала его, хотя узнать его невозможно.

– Что же с ним случилось?

– Сам расскажет, если захочет.

За те десять минут, пока мы ехали к нашему дому, Артур поведал свою историю. Воевал в добровольческом полку на стороне сербов, был контужен, ранен, попал в плен к тамошним боевикам. Несколько лет провел в плену, чуть ли не в земляной яме. Бежал, окольными путями через множество границ добирался до Москвы.

* * *

Увидев вместе с Витей еще одного мужчину, Галя вопросительно посмотрела на меня. Весть о том, что он оказался Артуром, братом Вити, ошеломила ее. Она засуетилась, сказала, что снова переберется в коридор, если для гостя потребуется комната. Но Артур пресек ее поползновение, решительно заявив, что девушке в коридоре не место, что сам превосходно перекантуется одну ночь на раскладушке – у него уже имелся обратный билет на завтрашний поезд.

Хотя вопрос со спальными местами решился быстро, напряженность, связанная с появлением Артура, не проходила. Когда мы все вчетвером сели завтракать, за столом повисло тягостное молчание. Я в задумчивости кромсала вилкой и ножом большой блин, отщипывая от него мелкие кусочки. Артур вообще ничего не ел, а редкими глотками вливал в себя густо-коричневый чифирь, самим себе и приготовленный. Он блуждал рассеянным взглядом по знакомым ему с детства предметам, а я, как загипнотизированная, следовала за ним: бабушкин буфет, чугунный утюг, медный таз для варенья. Прошло уже несколько месяцев, как я жила в этом доме, но только сейчас поняла, что я погрузилась в мир детства братьев.

Только Витя, казалось – невозмутимо, поедал блинчик за блинчиком, обильно сдабривая их сметаной, но тоже молча. Галя выпекала следующие порции, едва успевая поворачивать готовые блины на сковородке.

Затянувшееся молчание нарушил Артур:

– Я помню, как бабуля мне этим чугунным утюгом брюки на выпускной вечер отпаривала.

– А теперь кто вам брюки гладит – жена или сами научились? – живо обернулась Галя. Она наконец закончила кухарничать и тоже присела к столу.

– Теперь надобность в этой м-мороке отпала.

– А чем ты сейчас занимаешься? – попыталась и я подкинуть топлива в тлеющий разговор. Хотя в опухшем лице Артура, в его седых, непричесанных лохмах и трехдневной щетине уже заключался ответ.

– Мой братец стоит с протянутой рукой в подземном переходе, – бесстрастным тоном диктора ответил Витя. – Разве по его виду не ясно?

Галя, услышав этакую дикую новость, тотчас пристала к Артуру с расспросами. Сколько подают? Не гоняет ли милиция? Не стыдно ли просить, в конце концов? В качестве извинения за настырность добавила:

– Я уже столько месяцев не могу найти работы, может, и мне в нищие податься?

Артур, пропустив мимо ушей залп вопросов, откомментировал лишь последнее заявление Гали:

– Это не самый легкий хлеб, милая д-де-вушка. Не дай вам бог в лапы этой мафии п-по-пасть. – Он встал. – Спасибо за хлеб-соль, как говорится.

– Что ж вы ни одного блинчика не скушали? – растерянно заметила Галя.

Пришлось похвалить ее:

– Очень вкусные блинчики, Галочка! И тонкие, и нежные. У тебя особенный рецепт имеется?

Но Галя догадывалась, что рецепты ее никого за столом не интересуют – Артур ни единой штуки не съел, я едва одолела один блинчик – потому пересказывать рецепт выпекания блинов она не стала. Но, убирая Витину опустевшую тарелку, измазанную разводами сметаны, заметила:

– Вот для хозяйки лучшая благодарность. Я тебе, Витюша, как-нибудь еще испеку.

– Я, пожалуй, вместе с Артуром завтра уеду, – неуверенно сказал он, посмотрев на меня.

– Куда тебе торопиться, когда под боком такая женщина, – усмехнулся Артур.

Так и не решив вопрос о Витином отъезде, мы стали планировать нынешний день.

Поскольку день стоял теплый – конец мая, почти лето, – я предложила соответствующие варианты: царскосельские музеи, прогулку по центру Питера или катание на теплоходе.

После секундной паузы Артур захохотал, причем так резко, что я отвернулась, хотя прекрасно слышала его ядовито-насмешливые слова:

– Смотрю, Д-Долли, ты так и осталась интеллигентной «девочкой в ч-чепчике». Мы тебе – не гости из п-провинции, чтобы нас по музеям водить. П-прежде всего я должен съездить к б-бабуле на кладбище. Витек, покажешь д-дорожку? Или план нарисуй, как к ее могилке пройти.

– Нарисовать можно, но зачем? Все вместе и поедем! Долька, ты едешь?

– А мне можно с вами? – напросилась Галя.

Два плечистых мужика, рослый Артур и плотного сложения Виктор, едва уместились на заднем сиденье моего женского автомобильчика. Они вмялись боками один в другого, как неразделимые сиамские близнецы. А худенькая Галя, сидящая в «опеле» рядом со мной, почти не занимала места. На дороге, стелющейся впереди, помех не было. Через полтора часа мы добрались до пригородного кладбища. Оставив машину на парковке и купив у цветочниц алых гвоздик, наша четверка двинулась в глубь кладбища.

Сейчас все вокруг выглядело веселее, чем в начале весны, когда хоронили Варвару Владимировну. Снег растаял даже в низинах, и многие могилы были теперь украшены свежими венками. Ожила и природа: в черноземе цветников близ памятников синели низенькие свечки крокусов, а по краям даже заброшенных могил рассыпались мелкими крестиками белесые подснежники. Вот и песчаный холм, под ним покоилась Варвара Владимировна вместе с супругом. Прежний крест и раковину с могилы скинули, когда делали новое захоронение, а на временной плите значилась только написанная от руки черной краской фамилия вновь усопшей. Да и эта невзрачная плиточка была почти не видна под наваленным сверху мусором: ветхие искусственные цветы, бутылки, разорванные полиэтиленовые мешки – у нас не слишком-то уважают чужие могилы. Артур, тихо матерясь, перекинул хлам на заброшенную могилу по соседству. Тоже не слишком достойно действовал! Витя не поленился, перебросил мусор в канаву – так-то лучше.

Артур задумчиво стоял у бабушкиной могилы, склонив голову. Затем заскорузлой рукой осенил себя скорым крестом.

– Надо б-будет старикам п-памятник установить и оградку, – сказал он. – Чтобы в-всякая сволочь не валила что ни п-попадя.

– Я запланировал это на следующий год. Пусть земля осядет. Следующей весной и поставим, – деловито отозвался Витя.

– П-Палецкая В.В., – прочитал Артур, наклонился и погладил пальцем цементную плитку. – Странно свою фамилию видеть на могиле.

– А мы с мамой в Москве, в крематории, узнавали, нельзя ли на тебя табличку сделать, чтобы было куда цветочки класть, – вдруг признался Витя и обнял Артура. – Какое счастье, что ты оказался жив, брат.

– Мы пойдем, ребята. – Я положила букет гвоздик на песчаный холмик и взяла Галю под руку.

– Да-да, идите, д-девочки, к воротам. Мы догоним вас.

Стоя у ворот кладбища, мы с Галей довольно долго дожидались братьев – машины одна за другой подъезжали к кладбищу, уезжали, а наших спутников все не было.

Наконец показался Витя.

– А где Артур? – спросила я.

– Он старого приятеля среди здешних работников встретил, они пошли отмечать встречу. Меня к вам отправил, сказал, чтоб ехали, его не ждали. Он самостоятельно вернется, электричкой.

На обратном пути Галя, скинув с себя бремя сочувствия, уже говорила о чем-то постороннем, а Витя охотно поддерживал разговор. Я высадила их обоих у метро, поскольку ехала не домой, а в университет: там меня ждали для консультации заочники. Разворачиваясь на площади, я еще раз, в зеркале заднего вида увидела своих пассажиров: Галя, просунув свою руку под локоть Вити, едва поспевала за его широким шагом. Выглядели они вместе очень трогательно. Надо поторопить квартирантку с переселением, в очередной раз подумала я. А утром за столом как она себя вела? Мужчин не только блинами ублажала, но мурлыкала, как кошечка. Нет, Галя только на первый взгляд кажется сонной рыбой, на самом деле женщина в ней не дремлет.

Вернувшись домой в одиннадцатом часу, я снова застала Витю и Галю вдвоем. Сидя на кухне, они пили чай и оживленно беседовали. Я поинтересовалась, где Артур, почти уверенная в том, что он спит в своем закутке на раскладушке, ведь завтра ему рано подниматься на поезд. Но Витя, покачав головой, ответил, что Артур еще не возвращался. Галя добавила, что и мобильник его заблокирован.

– Что же вы сидите тут, как божьи одуванчики! Звоните в милицию, в бюро несчастных случаев! – вспылила я.

– Что с тобой, Долька? Охолонись! Еще и одиннадцати нет, мало ли где взрослый мужик может гулять в белую ночь.

Я ушла в комнату, включила телевизор и стала с середины смотреть какой-то фильм. Вскоре появился Витя, широко зевая. Одетый, прилег на диван и уснул. А я, приглушив звук телевизора, продолжала бодрствовать. Ведь кто-то должен открыть Артуру дверь, когда он позвонит, ведь ключей у него нет. Фильм закончился, пошли полуночные новости: сплошная череда несчастных случаев, убийств, катастроф. Я не выдержала, вскочила с дивана, извлекла из тумбочки телефонный справочник и начала обзванивать разные службы.

Не знаю, чего я опасалась сильнее – не услышать ничего или получить информацию об Артуре. Однако у меня гора с плеч упала, когда по одному из телефонов мне удалось выяснить, что Артура замели в вытрезвитель. Это была меньшая из всех возможных бед! Я записала адрес и спросила, когда можно будет приехать за ним. Мне посоветовали забрать его завтра утром. Но ведь утром я должна быть в университете. Придется встать пораньше.

Я разбудила Витю, растолкав его, сообщила, где Артур. Затем расстелила диван и завела будильник – времени на сон оставалось меньше четырех часов. Заснула мгновенно.

И тут же яркая вспышка, словно молния, разбудила меня. Откуда столько света, ведь висящая под потолком люстра была средней мощности? Но, внимательно оглядевшись, поняла, что я нахожусь не в своей комнате, а в каюте корабля. И слепящий свет – это луч солнца, бьющий в окошко иллюминатора. И сразу я очутилась на носу корабля. Корабль казался огромным, а рассвет неописуемо красочным. Я с опаской смотрела вниз, на воду, придерживаясь за железный ржавый прут, перекинутый между двумя стержнями, вбитыми в носовое ограждение палубы. Волны пенились и вздымались, но так далеко от меня, что едва проглядывала синевато-черная поверхность моря. В следующее мгновение я увидела маленькую точку, чью-то голову, захлебывающуюся в морской пучине. Она быстро вырастала в размерах, и теперь я различала тонущего в подробностях: седые лохмы, развевающиеся, как у русалки, подмигивающий глаз и рот, открытый в неслышимом оре. «Артур! – закричала я и заметалась в поисках спасательного круга или какой-нибудь доски. – Артур!» И тут проснулась уже окончательно.

– Ну вот, уже и Артур появился в твоих грезах! Признавайся, трахалась во сне с братцем? Ишь глаза совсем ошалелые!

Я услышала голос Вити и посмотрела на будильник: время вставать. Проспала пиликанье, а Витя встал и успел даже одеться: свежий, как огурчик!

Поскольку я не ответила на грубую шутку, ему вообще-то несвойственную, Витя перешел к серьезным расспросам:

– Так где ты Артура отыскала? Я спросонья не очень разобрал. И почему в такую рань будильник трезвонил?

Я повторила новость про вытрезвитель и сказала, что надо поторопиться, сначала поедем вызволять Артура, а потом мне надо на работу.

Говоря это, я продолжала вспоминать сон. В голову услужливо лезло юнгианское толкование – какой психолог незнаком с ним: море, вода – это твои неосознанные чувства и стремление к сексу. И откровенно подсмеивался основоположник анализа Фрейд: корабль – вагина, а стержни – хи-хи – сама знаешь что.

Хотя не так уж смешно все это. Сон обнажил правду: Артур опять вторгся в мою душу. Но и Витя уже стал для меня родным человеком, они оба мне дороги, о каждом сердце щемит.

Однако предаваться лирическим размышлениям времени не было. Мы с Витей быстро выпили по чашке растворимого кофе, вышли из дому в предрассветную прохладу и, сев в мой «лимончик», поехали выручать Артура.

Ехать предстояло на незнакомую окраину. Пока я, изредка сверяясь с дорожным атласом, плутала по каким-то проездам, Витя, оттягивая ремень безопасности на груди, рассказывал, как Артур превратился в босяка-маргинала.

Артур появился в Москве, когда в Питере хоронили бабушку. Витя вспомнил, как бабушка перед смертью приняла его за Артура: вот оно, мистическое предчувствие умирающего. Артур в родительский дом явился не сразу: боялся взволновать стариков неожиданным воскрешением, ведь за годы его отсутствия семья свыклась с горестным фактом его смерти. Также он хотел устроиться на работу, чтобы предстать перед родителями в достойном виде.

Но найти работу оказалось нелегко, в кризис и более успешные люди оказались на улице. А у Артура не было ни опыта, ни специальности, ни полезных знакомств. Давала знать себя и его контузия, и пребывание в плену. У него нарушилась речь, серьезно пострадала нервная система: Артур легко закипал и раздражался. Но самым скверным оказалось то, что у него не было должных документов. В зарубежном посольстве ему оформили справку, помогли вернуться на родину. Но в милиции не торопились выдать по справке паспорт, гоняли по инстанциям. А без паспорта на работу не принимали.

– И на что же он жил, бедняга? – Мне снова пришлось развернуть машину, поскольку передо мной возник забор, отсутствующий на карте.

– Вот ты уже и жалеешь его! – дернул головой Витя. – Конечно, положение у него оказалось не из простых, но он мог бы на стройку приткнуться или в грузчики на рынок, так нет! Предпочел в нищие податься!

– А паспорт он до сих пор и не получил?

– Документы выправил, когда пришел-таки к родителям. И паспорт, и прописку, и даже школьный аттестат восстановили по запросу. Спасибо, старый друг отца, работающий в органах, помог.

– Не лучшее время он выбрал для возвращения домой! Кажется, нам сюда.

Я завернула направо и остановилась перед невзрачным двухэтажным домом с решетками на окнах. Витя, расстегнув ремень, блаженно потянулся, выпятив и без того заметный живот. Ответил мне со вздохом:

– А на Западе Артур кому нужен в своем состоянии? Он держался там на подачках от благотворительных обществ. Это разве жизнь?

– А попрошайничать в переходах метро лучше?

– Отец с мамой могли бы его прокормить, пока он не нашел работу. Я бы подкинул чуток, но он гордый, видите ли, не хочет на родительской шее сидеть, прибился к попрошайкам. Оттого, кстати, и в нормальный вид себя не приводит: прохожие видят седые лохмы, думают: старик, особенно когда он в три погибели согнется.

– А поседел он там, на войне? – Нам следовало поторопиться, но я продолжала расспросы.

– На войне. И поседел, и погрубел. Такие вещи рассказывал, не для женского уха. А прежде таким был красавцем джентльменом, куда мне до него.

Я осталась в машине, а Витя пошел в вытрезвитель, чтобы оплатить услуги за пребывание там Артура.

Артур вышел из здания еще более помятый, чем был вчера на вокзале, хмуро кивнул мне и сел на заднее сиденье, Витя устроился рядом с братом. Артур не оправдывался, не распинался о своем приключении, но салон машины наполнился таким въедливым запахом перегара, что объяснений не требовалось – кондиционер не справлялся с очисткой воздуха. Однако я мужественно вытерпела этот кошмар, довезя братьев до ближайшего метро, а сама поехала на работу.

Вновь все вместе мы собрались вечером, дома за прощальным ужином. Через два часа Артур уезжал в Москву. Выпив, Артур разговорился. Он бурно возмущался тем, что накануне, на кладбище, хитроватые бабули подсунули ему с приятелем бутылек самопальной водки. В ней он видел причину своей отключки, а не в количестве выпитого.

Галя поддакивала ему, сочувствовала и предлагала гостю и нам закуски:

– Ешьте маринованные огурчики! И заливное мясо, и селедку под шубой! Все свежее, только сегодня купила.

Выпили мы понемногу, внимательно следя за Артуром, чтобы его не развезло, а то в поезд будет не посадить.

Обсуждали финансовые вопросы. Гадали, когда Витя получит в издательстве аванс, а мне дадут надбавку. Прикидывали, как мы сможем помочь Артуру, чтобы он прекратил попрошайничать на улице. Артур молча слушал, попыхивая сигаретой, даже кивал, будто соглашаясь с нами. И вдруг, вмяв окурок в пепельницу, резко встал:

– Д-думаю, дискуссию фонда благотворительности пора закрывать! Зря вы обо мне б-беспо-коитесь. Д-деньги от вас мне не п-потребуются. Однако ж т-терпеть мое присутствие п-придется. Через пару недель я снова п-приеду в Питер, и думаю, что надолго. Обосноваться на первых порах мне п-придется в этой квартирке, д-другой возможности пока не вижу. Но меня к-коечка в коридоре, где я ночку провел, вполне устроит. Так вот: н-нахлебником я у вас не буду, с работой определился. Берут в бригаду на к-кладби-ще. Представьте, старого кореша по с-спортив-ной секции встретил! Я его первым приметил, а потом и он меня п-признал. Так что зарабатывать буду как б-белый человек, только черным налом!

– А кем вы там будете работать? – спросила недогадливая Галя, выпучив рыбьи глаза.

– Директором к-кладбища, кем же еще! – поддразнил ее Артур.

– Неожиданный кульбит! – озадачился новостью Витя. – Родители в Москве снова одни останутся. Только-только сына обрели...

– Родителям, сами п-понимаете, от меня лишь одно беспокойство было. Мать слезы ручьем лила, г-глядя на мои седые лохмы, все уговаривала п-подстричься и п-побриться. Но мне для работы надо б-было вид отшельника иметь. А порадую-ка я ее, братцы, хоть немного! Долли, т-тащи ножницы, отсечешь мне космы. А в Москве я уж и в п-парикмахерскую схожу. Мне дружок с к-кладбища сказал, что п-придется себя в чистоте и аккуратном виде содержать, тогда и к-клиенты б-больше платить будут.

– Значит, к усопшим уважения больше, чем к живым? – поглаживая гладко выбритый подбородок, заметил Витя.

– Родственникам требуется б-благостность при п-похоронах. Или когда могилку надо п-подправить. Так займемся моей п-прической, Долли?

– Я тоже могу! Я на курсах парикмахеров училась, – вызвалась помочь вездесущая Галя.

– Столько профессий, а без работы сидишь, – вставил Витя.

А я, оставив без внимания Галину инициативу, взяла Артура за руку и повела за собой.

В ванной, под краном, я вымыла ему голову и, слегка подсушив его косматые пряди, отвела в комнату. Усадив своего клиента на стул, поставленный в середине, накинула ему на плечи широкое полотенце. Подтыкая края у ворота рубашки, я коснулась рукой шеи Артура и удивилась, что кожа может быть такой шершавой, жесткой на ощупь. Начала перебирать пальцами еще влажные, седые волосы, спадающие ему на спину и плечи, и тоже ощутила отсутствие в них жизни.

– Долго отращивал космы? – поинтересовалась я.

– Уж и не п-припомнить. После вызволения из п-плена меня раз подстригли в обществе милосердия, а п-потом уж сам управлялся, как мог.

Я взяла ножницы и, щелкая ими, начала двигаться вокруг стула. Клочки омертвевших волос посыпалась на пол и колени Артура. Отойдя на пару шагов и критически взглянув на свою работу, осталась недовольна. Подравняла у одного уха, затем у другого, уподобясь лисице, делившей сыр для медвежат.

– Да не мучайся, Д-Долли. Давай под ноль.

Снимать волосы наголо без машинки я все же не решилась, боясь совсем изуродовать голову Артура. Сделала фольклорную стрижку под горшок. Посмотрев на свое произведение, я с гордостью произнесла:

– По-моему, неплохо. Кое-где клочья в сторону торчат, но у стилистов, слышала, это в моде.

Я подвела его к овальному зеркалу, висящему на стене, и отошла в сторону.

– Ну-ка, Долли, п-присоединяйся!

– Присоединиться? К чему?

– П-приставь свою мордочку рядом с моей. Хочу сравнить.

На несколько минут мы оба застыли перед зеркалом. Ну никак мы не смотрелись вместе. Мое лицо казалось еще моложе на фоне помятого, с глубокими морщинами лица Артура – никто бы не поверил, что мы с ним ровесники, бывшие одноклассники.

Однако Артур остался доволен нашим двойным портретом в зеркале. И своей новой скороговоркой, видимо связанной с его заиканием, вызванным контузией, быстро произнес:

– Красавица и чудовище! А было время... П-помню, как ты сохла по мне в школьные годы! Н-надеюсь, теперь-то излечилась?! Оценила братца! Он хотя и валенок, но всегда был светлым парнем.

Излечилась ли? Находясь в такой близости от Артура, я опасалась, что возможен рецидив, и всячески противилась этому. И кроме того, он вызывал во мне глубокую жалость: ведь столько страданий выпало на его долю!

Я прижалась губами к его щеке. Пусть былой покоритель девичьих сердец думает, что все еще неотразим. Надеюсь, это придаст ему силы выстоять в битве с самим собой.

Артур криво усмехнулся, обнажив сбоку брешь в нижнем ряду зубов, – все понял, бедняга.

Через четверть часа наш пока еще гость, с сединами, худо-бедно облагороженными моими усилиями, облаченный в коротковатый ему пиджак брата, стоял на пороге квартиры. Витя торопливо всовывал в его сумку подарки для родителей и говорил напутственные слова. Артур не слушал брата, а продолжал балагурить:

– С-слез не н-надо, д-друзья. С-скоро опять увидимся, еще успею вам н-надоесть. Я п-по-шел, до п-поезда всего ничего.

– Может, все же подкинуть тебя на машине? – в десятый, наверное, раз предложила я.

– Я же с-сказал, хочу п-прогуляться по любимому городу.

Артур закинул сумку на плечо, повернулся и, изображая легкость, вприпрыжку поскакал вниз по лестнице. Глядя на его спину, обтянутую узковатым пиджаком брата, я заметила, как вздымалось и опускалось у него одно плечо. Разве он еще и прихрамывает?

Захлопнув дверь, я повернулась к стоящим в прихожей Вите и Гале и с грустью заметила:

– Нелегко ему будет вернуться к нормальной жизни.

– Теперь надо побыстрее ему комнату освободить. Увы, Галочка... – развел руками Витя.

Галя не спорила, нахмурясь побрела к себе.

Тучный Витя побегал по квартире взад-вперед с неестественной резвостью, потом загромыхал в коридоре раскладушкой, убирая ненужную постель брата. Я подошла, чтобы забрать белье и унести его в стирку.

При тусклом освещении этой части коридора лицо Вити казалось почти бронзовым, и он больше походил на Артура, чем при свете дня. Я не торопясь развела руки с простыней в стороны, чтобы сложить ее уголки. И вдруг Витя рубанул ладонью по верхней кромке – простыня упала на пол. А он, отпихнув ногой белый ком тряпья, сжал меня в объятиях.

– Я не отдам тебя брату! Не отдам!

Витя начал исступленно и торопливо целовать мое лицо. Я пыталась уклониться:

– Пусти, дурачок! При чем здесь Артур! Теперь я – твоя женщина.

– Зачем ты вызвалась его стричь? Хотелось полапать горемычного?

Я увернулась от грубоватых ласк Вити. Подняла с пола скомканную простыню, но складывать уже не стала.

– Витюша! Я тебя не узнаю! Что за выражение – «полапать»! А еще писатель!

– Хватит софистики, Долли. Я должен знать: нужен ли я тебе или всего лишь являюсь «раком на безрыбье». Если имя Артура по-прежнему приводит тебя в трепет, то оставайся с ним в этой квартире, когда он вернется. А я найду себе другое жилье.

– Ты – просто сумасшедший, Витюша! Как тебе такое могло прийти в голову. И если на то пошло, скажу, что твое воркование с Галочкой мне тоже не нравится.

– Ну, знаешь ли!.. Воркование с Галочкой! Я сам жду не дождусь, когда она съедет с нашей квартиры. То Галя, то Артур. Я хочу, чтобы были только ты и я...

Взрыв Витиной ревности уже проходил, голос его становился ниже, ласковее. Он больше не терзал меня поцелуями, будто любовник из немого кино, а растерянно и нежно гладил по оголенному плечу. Затем снова прикоснулся к нему губами. Я запрокинула голову и стояла теперь молча, прислонившись к стене, оклеенной шероховатыми обоями. Мои ноги подкашивались, но я могла уже не беспокоиться о том, что сползу на пол. Сильные руки Виктора резким рывком подхватили меня за бедра, приподняли, подтянули к себе – старенький сундучок в коридоре принял нашу двойную тяжесть, но он казался мне ковром-самолетом.

Теряя ощущение пространства и времени, я вдруг заметила в узком просвете длинного коридора, со стороны кухни, бесформенную тень. Мелькнула безумная мысль, что это призрак покойной хозяйки! Фигура приблизилась, явственно шаркая тапками, и я узнала Галю в ее просторной длинной футболке.

Мгновенно я отыскала свободной рукой выключатель бра на стене, и тотчас спасительная темнота накрыла меня и Витю. Шарканье тапок прекратилось, тень замерла на месте, затем развернулась и вновь удалилась в кухню. Витя, уже взлетевший к облакам, даже не заметил досадной помехи. Зато мой полет прервался. Я спустилась с небес на обычный сундук.

3

Через два дня я объявила Гале, что пора собирать вещи. Разумеется, нам с Витей самим пришлось организовать ее переезд. Пожиток у квартирантки накопилось видимо-невидимо, несмотря на то что подруга жила на съемных квартирах. Могу представить, какой завал она устроит когда-нибудь в собственном доме. Я пыталась уговорить ее выбросить часть хлама на помойку. Ткнув пальцем в короткое детское одеяльце, спросила:

– Ну скажи на милость, зачем ты тащишь с собой эту ветошь? Одеяльце все в пятнах, по краям обтрепалось.

– Я ноги им укутываю, когда читаю. Ты же знаешь, какая я мерзлячка.

– Не начинай. Мы с Витей купим тебе на новоселье шотландский плед. Договорились?

– Нет, не уговаривай. Я всегда его с собой вожу, много места оно не займет.

Устав спорить с подругой по поводу каждой банки, коробки или старой тряпки, мы с Витей отнесли в машину все, что она приготовила для перевозки. Пришлось сделать три ездки.

Распрощавшись с Галей, мы с Витей наконец остались вдвоем в квартире. Теперь ничей случайный взгляд не смог бы подглядеть, как его рука ныряет под подол моего халата, когда я жарю блинчики у плиты. А Витя, не стесняясь, выходил на кухню в трусах – при Гале такое было немыслимо. Мы вплетали невинные ласки в повседневную жизнь, будто переживали медовый месяц. Тем более что оба понимали, что скоро приедет Артур и наша свобода закончится. В отличие от Гали он имел полное право жить в бабушкиной комнате, потому что каждый из братьев получил равную долю в этой квартире.

Мы надеялись лишь на то, что Артур передумает работать на питерском кладбище и останется в Москве.

Приподнято игривая атмосфера в доме благотворно повлияла не только на наши отношения с Витей, но и на дела каждого из нас. Когда личная жизнь налажена, то и в работе все спорится. Витя целыми днями не отрывался от компьютера, говорил, что испытывает творческий подъем. А вечерами читал мне новые главы о злодеяниях вампиров и вурдалаков. Когда я спрашивала, зачем он изображает такие кошмары, Витя с гордостью объяснял, что в его историях заложен особый философский подтекст.

Его страсть к ужасам вполне укладывалась в теорию бессознательных импульсов. Я как раз заканчивала главу об «играх» людей, о психологических вампирах, изматывающих души близким. Аналогия была налицо. Те, кто открыто заявляет о пристрастии к жанру хоррор, оказываются тихими, спокойными людьми, а кто стонет о своей немощности, оказываются опаснее любого вурдалака. Чехов, кстати, вывел такую героиню – классическую «слабую» женщину.

Передо мной стоял пример из сегодняшней жизни – моя близкая подруга Галя. Тихая, безвредная, только и беды, что не научилась сама о себе заботиться. И живет, вымогая жалость от окружающих. Подумать только: несколько месяцев просуществовала на нашем иждивении! А мы еще и виноватыми чувствовали себя перед ней.

И после Галиного переезда нам приходилось поддерживать ее. Витя подыскал ей работу «фри-ланс»: пусть хоть дома, у своего компьютера трудится. Гале поручили создать сайт для группы писателей, при этом в ее задачу входило не только программирование, но и раскрутка сайта. Теперь она стала модератором форума, пыталась разжечь страсти в дискуссиях, выдумывая записи за воображаемых читателей. Как ни странно, эта работа ей удавалась и приносила небольшой заработок. Однако она, сидя в четырех стенах, сокрушалась, что одинока, что у нее нет молодого человека. Но в этом мы не могли и не хотели ей помогать.

Добавив в свою диссертацию примеры из литературы и из жизни, я могла считать ее завершенной. Еще раньше я прошла предзащиту на кафедре и теперь стремилась к победному сражению на диссертационном совете. Как всегда, не хватало одного дня, я не успевала получить нужные рецензии. С окончанием учебного года заканчивался и сезон научных выступлений и защит. А уже наступил июнь. Я собиралась перенести защиту на осень. Но добрейший Николай Тимофеевич не давал мне расслабляться. Профессор учинил мне форменный разнос:

– Уважаемая Дарья Гелиевна, вы не забыли, что на ближайший понедельник назначена защита вашей диссертации? Надеюсь, доклад уже готов?

– Как? – ахнула я. – Но я думала, что теперь уже осенью. Если...

– Никаких если! Надо мобилизоваться, Дашенька, – уже с отеческой доброй улыбкой подбодрил меня шеф. – Я добился, чтобы вашу защиту включили в план. Потому что с ее результатами связано и рассмотрение вашей кандитатуры на должность завкафедрой. Вы обязаны, дорогая, оправдать мое доверие!

И наступило решающее для меня событие. Я не припомню в своей жизни минуты более глубокой концентрации, крайней мобилизации всех сил, как в тот день и час. Случилось чудесное превращение! Когда я входила в аудиторию, где в первых рядах амфитеатра уже расселись члены совета, мне казалось, что все слова вылетели из моей памяти. Я думала о том, как нелепо я выгляжу. Зачем я надела эту узкую черную юбку и туфли на шпильках? Еще споткнусь, вышагивая по маленькому подиуму у высокой кафедры. А пиджак! Как можно париться в таком пиджаке, когда за окном плюс двадцать пять? Причем створки окна пришлось закрыть наглухо, чтобы непрерывный гул машин с транспортной магистрали не заглушал мой голос. Я беспомощно посмотрела на задний ряд, где сидел Витя, по такому случаю тоже надевший строгий костюм. Но вскоре я забыла о его существовании.

Едва я включила экран проектора и направила лазерную указку на изображенную компьютером таблицу, реальный мир для меня исчез. Краткая, учащенная дробь сердца, но вот я перестала ощущать и свое тело и воспарила над аудиторией. Мне не было ни жарко ни холодно, я не слышала уличного гула и не видела даже членов комиссии. Зато ощутила незримое присутствие столпов психологии, покинувших сей мир. Усатые и бородатые, лысые, взлохмаченные, они болели за меня, посылая неслышимые подсказки прямо мне в мозг. А самым страстным болельщиком был мой руководитель, профессор Аношин, единственный в группе поддержки психолог во плоти.

После моего доклада выступали рецензенты и оппоненты. Я отстреливалась от вопросов, как от мячиков в пинг-понге. Не знаю, как это мне удавалось. Но один вопрос доцента с соседней кафедры чуть не пробил брешь в моей бронированной защите:

– Уважаемая Дарья Гелиевна, вы тут произнесли слова «психологический вампиризм», ссылаясь на понятия, введенные итальянцем Манегетти. Эта западная лексика, засоряющая научный лексикон, не слишком уместна на нашей почве. Я категорически возражаю против таких шарлатанских выражений!

Я сжала лазерную указку в пальцах так, что они побелели. Как у меня могли выскочить эти слова? Я использовала их на лекциях, чтобы студентам было понятнее, но так опозориться здесь, перед коллегами! Непринужденно улыбнувшись зануде, я перешла на язык классической психологии, употребив термины «навязчивые состояния» и «обсессивный характер». Суть выводов от этого не менялась: индивиды, переживающие фрустрацию, создают проблемы близким. Так одинокая мать порой душит взрослых детей болезненной любовью, не отпуская их от себя. Так мужчины, потерпевшие неудачу в карьере, донимают спутниц жизни нытьем и необоснованными обвинениями.

Еще раз подчеркнув особенность своей методики работы с фрустрированными клиентами, я положила указку на стол и выключила компьютер. Проекционный экран за моей спиной погас.

Вопросы закончились. Бесконечно долго, как мне казалось, тянулось голосование, ожидание результатов. Сейчас объявят... Почти единогласно! Лишь один «черный» шар. Уверена, что его подбросил зануда-доцент, но мне это уже не повредит. После утверждения защиты ВАКом мне будет присвоена ученая степень.

Коллеги один за другим подходили ко мне с цветами, поздравляли. Последним приблизился Витя и, увидев, что мне не хватает рук, чтобы держать букеты, переложил цветы на стол. Потом, не стесняясь присутствующих, наградил поцелуем. А затем мы всей толпой – и сотрудники кафедры, и мои болельщики – двинулись в университетское кафе, по случаю торжества превращенное в банкетный зал.

* * *

Прошло несколько дней. Я слегка отошла от стресса, связанного с защитой, впереди меня ждали новые, приятные хлопоты. После некоторых раздумий я согласилась подать с Витей зявление в ЗАГС – более заботливого и нежного мужчины нет на свете. Мы начали готовиться к свадьбе.

Составляя список гостей, немного поспорили. Слишком много у Вити было друзей-писателей и в Москве, и в Питере. Договорились, что для собратьев по перу он устроит мальчишник. И все же мужская часть гостей перевешивала, на церемонии получится явная нехватка девушек. Я вдруг обнаружила, что обеднела подругами. В свидетельницы я пригласила Галю, могла позвать знакомых из университета, но вопрос с Люсьеной повис в воздухе. Во-первых, поскольку наша дружба с ней перешла в прохладное приятельство, я так и не удосужилась рассказать ей запутанную историю Вити-Артура. А теперь, затянув признание, трудно было найти подходящий момент для откровений. Правда, однажды я собралась записаться к Люсьене на массаж, но в салоне сообщили, что она уволилась. Позвонила раз-другой ей на мобильник и на домашний телефон, но ответа не было. Решила, что Люсьена сама позвонит, когда вспомнит. А потом, закрутившись с диссертацией, вовсе забыла о подруге.

Я предположила причину ее исчезновения:

– Наверно, Люсьена нашла нового мужа и переехала к нему, с нее станется. А родственники ее, видать, на даче.

– Продолжаешь злиться, что она у тебя бой-френда увела? – Глаза Вити зло сощурились.

Неужели он ревнует меня к своему предшественнику? Ну и пусть: ревнует, значит, любит!

– Что за глупости ты говоришь, Витек! Я давно простила Люсьену. Мы оба с тобой должны быть ей благодарны: ее коварство соединило нас. Позвоню-ка ей еще раз на домашний!

В квартире сняла трубку ее мать. Сказала, что удачно, что мы ее застали, она всего на день приехала в город. Получит пенсию и назад, на дачу. Что они действительно живут там всей семьей с начала лета, потому что Люсьену уволили с работы.

– Неужели трудно новую найти с ее-то специальностью – массажистки везде требуются! Или Кир вернулся к ней и теперь ее содержит?

– Кир? Этот буржуй? Да он так перетрусил и деру дал! Только пятки сверкали!

– Чего он испугался? – удивилась я странному факту.

– Так ты, Даша, ни о чем не знаешь?

– Про что?

В трубке повисло молчание. Потом иным, каким-то усталым тоном женщина произнесла:

– Не мое дело вмешиваться в дочкины дела, да и не телефонный это разговор. Вот что, Даша, приезжай к нам на дачу, как сможешь. Люся, думаю, тебе обрадуется.

Озадаченная ее невнятными намеками, пообещала приехать. И, вспомнив, зачем я, собственно, звоню, сообщила о своей свадьбе, пригласив на нее Люсьену. Поинтересовалась, не изменился ли у подруги номер мобильного и хорошо ли работает сотовая сеть в их поселке. Мать ответила, что она сама мобильные телефоны не признает и ничего сказать по этому поводу не может.

Откровенно говоря, меня мало взволновали проблемы подруги, с которой мы фактически рассорились. Понятное дело: потеряв одновременно Кира и работу в дорогом салоне, мается-кручинится без дела. Однако многие работающие женщины могут лишь мечтать о том, чтобы летом месячишко-другой побездельничать на природе, поваляться на пляже.

Пересказала разговор Вите:

– Доволен? Люсьена после увольнения живет на даче и упивается тоской покинутой женщины, потому что Кир ее тоже бросил. Он однажды жаловался, что она попкой перед всеми мужиками крутит. А мать ее жалеет, поит-кормит. Хорошо, что родительница еще крепкая и зарабатывает порядком. Кажется, она торгует собственной выпечкой.

– А я и сам бы укатил на «недельку в Комарово». Может, махнем куда, хотя на пару денечков?

– Сейчас никак не получится. Меня в приемную комиссию запрягли, раньше августа на свободу не вырвусь! А нынче с этим ЕГЭ заявлениями по самую макушку завалили. Даже по субботам работаю!

Наш мирный уже разговор прервал настойчивый телефонный звонок, каким обычно трезвонит межгород. Витя взял трубку:

– Привет, братишка! Вот как? Все же решил? Когда приезжаешь? Завтра! О’кей, твоя комната уже свободна.

Я смотрела на Витю, вслушиваясь в каждое слово. Бодрым голосом он сказал, что рад приезду Артура, хотя радости на его лице я не увидела. Напротив, лицо Вити так перекосилось, будто он съел пол-лимона. Закончив разговор с братом, Витя присел рядом на диван и разнылся:

– Вот и заканчивается, Долечка, наш медовый месяц. Честно признаюсь, я надеялся, что Артур откажется от переезда в Питер. Его затея работать на местном кладбище не слишком мне нравится.

– Все лучше, чем с бомжами якшаться, на улице с протянутой рукой стоять.

Надеюсь, присутствие Артура в квартире не будет для нас слишком обременительным.

Однако я понимала, что забот мне прибавится. Новый жилец, в отличие от Гали, и раз в неделю швабру в руки не возьмет. Но ситуация лучше, чем прежде. Женщине приятнее находиться в мужском обществе, чем терпеть присутствие потенциальной соперницы.

Сняв Витину руку со своего колена, я встала с дивана и направилась в приготовленную Артуру комнату. Я успела привести ее в порядок, вымыть и отпылесосить, оставалось лишь застелить свежую постель. Задержалась взглядом на полуторной кровати старого образца: гнутые никелированные спинки, железная панцирная сетка, брошенный поверх нее ватный матрац. Незастеленный, в голубую полоску матрац производил неприятное впечатление. Надо было накрыть его хотя бы пледом, поругала я себя.

Достала с полки шкафа постельное белье. Взмахнула простыней над кроватью, разгладила полотно руками, подворачивая его за края ватного матраца. И вдруг мои пальцы наткнулись на толстую тетрадку. Вытащила ее на свет божий. Красная коленкоровая обложка. Записи Варвары Владимировны? Повертела в руках, раскрыла, с любопытством погрузилась в чтение. И сразу без труда узнала Галин почерк: замысловатые петли букв почти стелились по листу. Дневник? Странно! В наше время если и ведут дневники, то электронные. Современная девушка, на ты с компьютером. Зачем ей понадобилось доверять свои мысли бумаге?

Поначалу дневник не вызвал у меня интереса. Галя жаловалась на трудности, сетовала, что ни жилья, ни работы. Что живет в чужом доме и ее используют как бесплатную домработницу. Делай после этого людям добро!

Но вот появилось нечто новенькое: «Витюша – настоящий мужчина, но шансов у меня немного. Я такая невзрачная по сравнению с Дашей. К тому же – он от нее без ума! – Почерк был красивый, но едва разборчивый. – Очень жаль, что мне придется скоро выехать из этой квартиры. Как я буду жить, не видя его!»

Вот так-то! Я подозревала нечто подобное, но тут полное подтверждение моих мыслей. И дневник, думаю, специально оставила, решила признаться в своих чувствах Вите. Что ж, я не побоюсь показать ему ее откровения. Я решительно направилась в соседнюю комнату, где Витя бездумно пялился в телевизор. Села рядом и вложила в его руки тетрадь, сообщив, чей это дневник.

Витя покачал головой:

– Ох уж это женское любопытство! Тебе не совестно читать чужие «письма»?

– Щеки от стыда пылают! – притворно повинилась я, прижавшись лбом к его подбородку. Сейчас мне хотелось его гораздо больше, чем полчаса назад.

Обнимая меня одной рукой, Витя читал записи. Однако вскоре неразборчивая вязь букв утомила его.

– Читай ты, а я послушаю.

Я, пропустив нытье Гали на жизнь вообще, прочитала вслух поразившие меня откровения.

– И что с того, Долечка! Мало ли кто на меня внимание обращает, я люблю только тебя.

– И Галя тебе, ну ни капельки...

– Какая может быть Галя!

Витя, отшвырнув тетрадь на диван, повернулся ко мне. Брошенный дневник пролетел мимо дивана, упал на пол, но никто из нас не потянулся, чтобы поднять его. Мы одновременно обхватили друг друга руками – очередная вспышка безумия охватила нас.

Часть четвертая

Жизнь полна сюрпризов

1

Узнать Артура в новом облике было нелегко: подстрижен, выбрит, в зеленой спецназовской форме с черными загогулинами, ладно сидящей на нем. Форма делала его похожим на боевого генерала в отставке. Колючий ежик седых волос тоже работал на образ, как и изрезанное глубокими бороздами лицо – оно выглядело все таким же болезненно-усталым.

Вопреки нашим с Витей опасениям, Артур не слишком осложнил нашу жизнь. Приехав, сразу приступил к работе. Неизвестно, приняли его в штат или он работал в бригаде на подхвате, однако дома мы его видели редко. Всем известно, что лето для работников кладбища – горячая пора: там могилку поправить, тут памятник установить, ну и текущие захоронения никто не отменял.

Возвращался он поздно и почти всегда навеселе – порой задевал стул в прихожей или слишком громко хлопал дверью уборной, но потом быстро затихал в своей комнате, проваливался в сон. Где он питался, с кем общался кроме работников бригады, для нас с Витей оставалось тайной. Разговоры между нами не велись.

По утрам, в трусах и майке, не стесняясь меня, он направлялся в ванную комнату, обронив лишь небрежное «здрасте». На миг замерев в коридоре, я невольно любовалась крепким тренированным телом Артура, даже не пытаясь по этому пункту сравнивать его с братом. Наскоро выпив кофе, Артур убегал, теперь подарив благосклонное «пока».

Витя вставал позже, мы завтракали, он мыл посуду, поскольку торопиться ему было некуда, а я уезжала на работу. Этим летом в приемной комиссии работы было невпроворот. Абитуриенты шли и шли – ведь они получили право подавать заявления сразу в несколько вузов. Я даже не могла вырваться к Люсьене на дачу, хоть и держала себе на заметку, что надо бы навестить ее.

Вечерами мы опять пересекались с Витей за поздним обедом. Он рассказывал, что успел написать за день, я о своих делах. Вскоре он убегал на встречу с друзьями или на литературный вечер, и теперь посуду мыла я – наша семейная жизнь входила в свои берега.

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее.

Когда я вернулась, Вити уже не было дома – ушел на очередную сходку. Я не спеша нарезала себе овощей и села на кухне ужинать. Надеялась, что успею поесть до прихода Артура. Но он вдруг объявился раньше привычного времени и, как всегда, под хмельком. Но, вопреки обыкновению, не скрылся тотчас в своей комнате, а вышел на кухню. При появлении Артура я плотнее сдвинула колени под столом, поскольку мой любимый розовый халатик слишком короток. Однако вскакивать с места, чтобы обиходить Артура, не стала. Мы с самого начала совместного проживания обговорили, что он обслуживает себя сам. Артур и не претендовал на мою заботу, однако сегодня явно стремился к общению.

Он распахнул холодильник и стал высматривать что-либо съестное. Обычно он не питался дома и в холодильнике не держал продуктов, кроме бутылки водки для опохмела. Ее он и достал в первую очередь, посетовав, что осталось лишь на донышке. Потом углядел на полке начатую подкову аппетитной домашней колбасы, с крупицами сала на срезе. Вытащил на стол, отрезал острым ножом несколько толстых кружков, бросил на хлеб:

– Витька, надеюсь, не обижу? Сегодня не успел п-пожрать в столовке.

Приподнял стопку, приглашая жестом составить ему компанию. Я сделала глоточек. Артур выпил свою до дна, принялся за бутерброд. Затем обратил внимание на мое блюдо:

– Ты что, словно к-коза, траву щиплешь?

Я опустила голову к тарелке, продолжая перемалывать зубами капустные листья. Ну не станешь же объяснять этому ковбою, что у меня диета, фигура и все прочее. Враз засмеет.

– Была б ты моей женой, я запретил бы эту д-дурость с диетами. Кстати, запамятовал, когда у вас с братцем б-брачная церемония?

– Через две недели.

– Любишь Витюху? Скажи ч-честно. Или так идешь, лишь бы замуж выскочить? – Артур говорил с набитым ртом, и я вновь брезгливо отвела глаза. – Чего притихла? П-попал в яблочко?

Выговорив эту тираду, Артур машинально взял мою стопку и допил то, что там оставалось.

– Ты не судья мне, чтобы такие вопросы задавать. – Вилка дрогнула в моей руке, и я поспешно сменила тему: – Лучше скажи, привык ли к новому делу? Ведь на кладбище сплошной негатив: покойники, их родственники, слезы...

– Работа как работа! Напротив, д-даже адреналину добавляет, к-когда видишь, что жмурик уже в ящик сыграл, а ты еще землю т-топчешь.

– Вы все там такие циничные? – Я встала из-за стола и, взяв тарелку, отошла к мойке, включила воду.

И вдруг Артур приблизился ко мне сзади, обхватил за плечи и резкими толчками бедер стал вдавливаться в мои ягодицы. Грубое армейское полотно его штанов скреблось о мои обнаженные ноги – короткий халатик не защищал их. Я стала вырываться, и мне удалось повернуться к нему лицом. И тут я увидела глаза Артура, мне трудно передать их выражение, но в них помимо желания сквозила мольба о помощи. На миг я ослабила сопротивление и сразу оказалась в железных тисках его мускулов. Дальнейшее от меня уже не зависело. Артур понес меня на сильных руках в свою спальню – я обхватила руками его шею.

Бросив меня на бабушкину кровать, Артур лихорадочно рванул пуговицы на моем халате, будто во сне я слышала их дробное подпрыгивание на полу. Чувствовала его шероховатую ладонь там и сям и жадные поцелуи, больше похожие на укусы. Но самое ужасное случилось в конце: потеряв рассудок, я захлебнулась восторгом.

Закончил он так же внезапно, как начал свой натиск. Устало откинулся на подушку, дыхание его становилось все ровнее. Вот-вот заснет.

– Что же мы натворили! – Я говорила больше с собой, чем с Артуром. – Ведь это невозможно скрыть от Вити!

– А зачем скрывать! – полусонным голосом пробормотал он. – Пусть все идет как идет. И нечего тебе перед ним к-каяться. Скажи как есть!

– Зачем ты это сделал, Арт?!

– З-зачем, зачем! Я же в-видел, что ты этого сама хотела. И вырядилась невесть во что, едва з-задницу прикрыла. Вот и не с-сдержался. Чего уж тут...

Я, ползая на корточках, подобрала оторванные пуговички, вытащила из-под ноги Артура свои трусики и выбежала из его комнаты.

– Спокойной ночи! – Я все же обернулась на пороге.

Ответом мне был уже набирающий силу храп.

Вернувшись в нашу с Витей спальню, я запахнула халат без пуговиц и села на край дивана не в силах принять случившееся.

Я противилась своему влечению к Артуру, ведь помимо инстинктов в нас есть и разум. И разум говорил мне, что никто не сможет любить меня сильнее, чем Витя. Что с Витей мы понимаем друг друга и сможем быть счастливы. Артур – это просто наваждение, болезнь. И в кого он теперь превратился! Груб, несдержан, взял меня почти силой. Правда, был момент, когда я могла бы остановить его строгим взглядом, решительным «нет». Я не сделала этого...

Из глаз моих полились слезы. Я ненавидела себя, ненавидела Артура.

Посмотрела на часы. Вот-вот должен вернуться милый Витя. Что же мне делать? Сразу признаться, как советует Артур? Но к прямому разговору я еще не готова. Скрыть? Тем более постыдно. Я лихорадочно полезла в шкаф, достала джинсы, свитер, куртку. Еще не слишком поздно! Я должна куда-нибудь уйти, уехать, сбежать. Вспомнилось, как сбежал от меня Кир. Так и не решив, куда отправлюсь, я быстро переоделась в дорожную одежду, побросала в сумку несколько вещиц и выскочила из квартиры.

Не успела я преодолеть и один пролет лестницы, как внизу хлопнула входная дверь. Это мог быть Витя! Быстро понеслась назад, наверх, пролетела мимо своего этажа и притихла у чердака.

Так и есть – он! Витя поднимался, мурлыкая себе под нос какую-то мелодию. Он всегда что-то напевал, когда у него было хорошее настроение. Остановился на нашем этаже, провернул ключ в замочной скважине. Открылась и закрылась дверь нашей квартиры. Затаив дыхание, пересидела на корточках у закрытой чердачной двери еще некоторое время, а потом неслышно – мимо своей квартиры и вовсе на цыпочках – стала спускаться вниз.

Только на улице я пришла в себя. Влажный питерский воздух освежил меня, как охлажденный коктейль. Миновала квартал, раздумывая, куда же податься. В июле одна заря уже не спешит сменить другую, ночи темнеют. Прохожих не было, лишь машины с большой скоростью пролетали по опустевшим улицам. Мне стало неуютно. Не вернуться ли назад?

Я замедлила шаг, обдумывая свое положение, и тут на глаза мне попалась девица-великанша, по виду «ночная бабочка». Девушка неуловимо смахивала на Люсьену и крупной фигурой, и одеждой: вызывающе открытое красное платье, как у подруги, высоченные каблуки, черные колготки в сеточку. Когда она повернулась в мою сторону, минутное наваждение прошло: нет, это не Люсьена. Но, обознавшись, я получила подсказку, куда мне двигаться. Остановила ехавшего вдоль тротуара левака и спросила, довезет ли он меня до дачного поселка Белоостров, где жила Люсьена. А к кому еще я смогу без предупреждения нагрянуть среди ночи? Кто не осудит меня за легкомыслие, ведь Люсьена и сама много что наворотила в своей жизни. Спрошу у нее, как мне быть.

Водила заломил немалую цену, но я не торговалась. И минут через сорок мы подъезжали к не слишком престижному, но близкому от города дачному местечку. К счастью, я хорошо помнила и улицу, и дом, так как раньше частенько приезжала на дачу к Люсьене. Машина сбавила ход, еще один-другой поворот, и мы остановились у знакомого забора из ячеистой сетки. Я расплатилась с шофером и, толкнув калитку, оказалась на участке. Хотя было час ночи – не так уж и поздно для летнего отпускного времени, – окна, смотрящие на улицу, не светились. Неужели все спят? Обошла дом кругом. На веранде горел свет! Приподнялась на цыпочки и заглянула внутрь. Люсьена, лежа на диване у глухой стены веранды, под яркой лампочкой читала книгу. Вот она пробежала глазами страницу, взялась за уголок, чтобы перевернуть ее, о чем-то задумалась. Что случилось с моей школьной подружкой? Она сама со смехом не раз говорила, что книг вообще не читает, что ей вполне хватает телевизора. Может, у них на даче плохая антенна или сломался ящик? Я уже занесла руку над стеклом, чтобы постучать, и заметила, что у Люсьены из глаз выкатились слезы. И такой чувствительности я не знала за ней!

Все же я осторожно коснулась согнутыми пальцами стекла.

Люсьена резко повернула голову, быстрым движением ладони вытерла мокрые щеки.

– Кто там? Марья Семеновна, это вы? – Возможно, Люсьена приняла меня за соседку, не узнав в полутьме. – Что случилось?

– Это я – Долли.

Люсьена вскочила с дивана, пробежала босиком к двери, скинула крючок.

Подруга поцеловала меня, окончательно осушив щеки о мой нос, потом отступила на шаг. Хотя она стояла босиком, возвышалась надо мной на полголовы. Люсьена слегка поправилась с того дня, что я ее видела. Тогда совсем отощавшей казалась, а теперь на отдыхе снова набрала вес.

Люсьена радостно засуетилась, сунула мне в руки начатую коробку конфет, лежащую рядом с диванной подушкой.

– Угощайся! А то я одна полкоробки уже слопала! Я так рада, что ты не побоялась. Мама говорила, что ты обещала приехать! Я ждала...

Ждала! Нет, чтобы позвонить, пригласить самой. Зато ни грамма удивления, что я явилась среди ночи без предупреждения! И почему я должна чего-то бояться?

– А чего бояться? Не лесом же в одиночку. Взяла такси и прикатила.

– Значит, мама тебе главное не сказала? Давай самовар включим, ты ведь с дороги. За чаем все и расскажу тебе.

Темнота сгустилась за стеклами веранды, и в них отражался и старинный абажур, висевший над столом, и поблескивающий металлом электрический самовар, и наши с Люсьеной фигуры с керамическими чашками в руках. Не знаю, сколько времени длился разговор, лишь мельком заметила, что отражение в стеклах веранды начало таять.

История ее и впрямь оказалась трагична.

Люсьена начала издалека. Рассказала, что три года назад встречалась непродолжительное время с парнем, оказавшимся наркоманом. Узнав, что он колется, она резко оборвала отношения, потом и вовсе выбросила из головы едва начавшийся роман. Но вот недавно сотрудников их салона отправили на плановый медицинский осмотр и у нее в крови обнаружили ВИЧ. Мало того – уже обозначились и первые признаки грозного заболевания.

– И похудела, и любой насморк у меня теперь вместо недели месяц тянется, и ангины замучили. Иммунитет – ниже плинтуса.

– Кир проверялся? – Краткий испуг за себя, любимую! Впрочем, с бывшим дружком у нас всегда был защищенный секс.

– Первые анализы у него отрицательны. Если и повторные ничего не выявят, значит, Кир под счастливой звездой родился.

– А риск был, в смысле...

– Я же не знала, что инфицирована, хотела от него ребенка, думала, что верней привяжу. А сам Кир довольно беспечно относился к этой теме. Да что теперь вспоминать, жить мне недолго осталось.

Озноб охватил меня: Люсьена с такой простотой говорит о жизни и смерти, видно, совсем отчаялась. Захотелось ободрить ее:

– А я слышала, что сейчас имеются медикаменты, которые поднимают иммунитет, продлевают жизнь. И ученые работают над новыми лекарствами.

Но подругу не слишком утешали общие фразы. Она считала себя приговоренной к казни. Вновь вспоминала, как, узнав о диагнозе, бежала под дождем без куртки и зонта. Бежала, рыдая, куда глаза глядят. Как призналась Киру, и он сразу уехал от нее. Как ее вскоре выставили с работы.

– Откуда же ты знаешь, что у него анализы отрицательные?

– Он звонит иногда, – всхлипывая, сказала Люсьена, – переживает за меня.

Я облизала чайную ложечку после варенья, но, спохватившись, отложила ее в сторону.

Люсьена заметила мой жест, усмехнулась:

– Вирус передается лишь через кровь и секс. Посуда, чиханье, слюна – неопасны. Но все стали бояться меня, боятся заразиться даже за столом.

Я виновато пожала плечами. Пересела на диван, взяла в руки книжку:

– Не знала, что ты сказки любишь читать. А эта, про Царевну-лягушку, и вообще для малышей.

– Да это старая книжка, завалялось тут несколько из моего детства, но сейчас они мне нужнее стали, чем прежде.

Я захотела помочь подруге. Знала, что у психологов в ходу сказкотерапия, но сама этой методикой не владела. Однако спросила наугад:

– Тебе жаль лягушку? Смешон Иван-дурак?

– Не пытай меня, Долли. Я никогда не умела объяснять свои чувства, а только чувствовала.

– И что ты чувствуешь сейчас? – спросила я не как подруга, а как психолог.

– Боюсь, что Вася сиротой может скоро стать. А у него ведь самый опасный возраст.

– Я не про Васю, а про твое состояние, когда ты читаешь эту сказку.

– Что с меня тоже лягушачья кожа слезает, но и царевной я себе не кажусь. Просто голая больная девка. – Слезы вновь навернулись на глаза Люсьены.

Отвлекая подругу от горестных мыслей, я наконец-то решилась рассказать о своем происшествии. Начала осторожно:

– Понимаю, тебе сейчас ни до чего. Но я тоже в неприятную историю влипла.

– Рассказывай, – ответила Люсьена безучастно. – А я, извини, на диван прилягу. Устаю теперь быстро. Ты, если хочешь, возьми подушку, в ногах можешь пристроиться.

Мы обе переместились на диван. Теперь в основном говорила я. Пришлось начать издалека, рассказать, какая катавасия произошла с братьями. Что осенью, в Интернете, а потом и в реале, я общалась с Витей, принимая его за Артура. Но недавно появился и настоящий Артур. Люсьена испуганно таращила глаза. Наконец, разобралась, подвела черту под моим рассказом:

– Значит, ты живешь в одной квартире с Витей и Артуром. Как же ты выбираешь между двумя?

Виноватая улыбка тронула мои губы. Приготовившись к нелегкому признанию, я слегка приоткрыла рот, но следующие слова подруги окатили меня холодным душем:

– Или теперь с обоими трахаешься? – В глазах Люсьены светились холод и презрение.

Мне известно, что порой люди, больные неизлечимой болезнью, завидуют здоровым, поэтому я проглотила ее реплику, однако прервала свою исповедь, кляня себя. Какая дура, собиралась выложить Люсьене, что сдалась перед натиском Артура и теперь не знаю, как вести себя с Витей. Зачем? Ожидала сочувствия? Подруга невольно попала в больную точку, и я растерялась. Приняв мое молчание за обиду, Люсьена смягчила свои слова:

– Да ладно, Долька. Я типа пошутила! Я знаю, что ты – не такая. Да и Витюша – отличный парень, добрый и порядочный. Я ведь тогда, в Новый год, думая, что он Артур, пыталась его хоть на один поцелуйчик подбить. Так он быстренько от меня свалил. А хотелось бы мне увидеть настоящего Артурчика, хоть одним глазком! Я ведь, было время, на него круто запала. Но мозгов не было, вот и помчалась дальше свое счастье искать. А теперь что ж, кому нужна голая Царевна-лягушка.

Почти под утро мы отправились спать. Мне отвели каморку на чердаке, а Люсьена ушла в свою комнату.

Солнце, палящее прямо в окно моей комнатушки, разбудило меня. Я посмотрела на часы: ого, час дня! Снизу, с веранды, доносились обрывки разговора обитателей дачи, среди них я узнала ломкий басок Васи и низкий, грудной голос Люсьены. Я высунулась в чердачное окошко – слова стали явственнее. Подруга говорила о причине моего визита, объяснив тетушке и матери, что у меня дома ремонт. Все же она молодец, прикрыла меня, хотя я так и не выдумала сносную причину того, почему явилась ночью.

Я была виновата перед всеми: перед ней, перед Витей и, наверное, перед Артуром. Моя рука потянулась к мобильному телефону, лежащему на тумбочке, чтобы позвонить Вите. Он обрадовался, услышав мой голос:

– А я все утро жду, когда ты позвонишь. От Артура слова путного не дождешься. Ему все шуточки, сказал, что ты удрала к старому любовнику. Надеюсь, ты не у Кира?

– Глупый! Я у Люсьены на даче.

Пока я находилась далеко от Виктора, мне удавалось сохранять вид, что ничего не произошло. Но смогу ли я лгать ему глаза в глаза?

– Сегодня вернешься?

– Нет, поживу здесь несколько дней, пока не выгонят.

Вскоре я спустилась с чердака вниз и присоединилась к дачным хлопотам хозяев дома.

Я пробыла у Люсьены на даче три дня. Ходила с ее матерью в лес за черникой, пропалывала грядки, мыла посуду за всей разношерстной компанией, готовила с Васей, уже получившим в лицее поварской разряд, немыслимый соус из можжевельника. Я все время была на людях и что-то делала, лишь бы не оставаться наедине с собой, не думать о своей измене Вите. Но дела в городе требовали моего присутствия, мне уже звонили из приемной комиссии, просили поскорее приехать в университет. Я попрощалась с гостеприимным семейством.

Я ехала в город, приняв твердое решение покинуть квартиру братьев. Вернусь к родителям. Позже съезжу за вещами, когда Вити и Артура дома не будет. Решиться на прямой разговор с Витей я так и не смогла – ведь он был дорог мне, как, впрочем, не безразличен и Артур.

В квартире родителей меня ждал неприятный сюрприз. Оказалось, минувшей ночью сверху прорвало водопровод и моя комната представляла теперь жалкое зрелище: отставшие от стен обои, промокшие диван и кресло, вспученный местами паркет. Комната родителей пострадала меньше, но и там были заметны следы потопа. Я, как могла, утешила маму с отцом, обещала добавить денег на ремонт, но о том, чтобы остаться здесь сейчас, не могло быть и речи. И посвящать родных в свои путаные отношения с Виктором и Артуром сейчас тоже было не ко времени.

Что ж, никуда не деться: подруг с просторной жилплощадью у меня нет – придется возвращаться в квартиру к братьям. Учила своих студентов не бежать от конфликтов, а встречать их лицом к лицу? Вот теперь и проверь на своей шкуре, что значит предстать перед лицом того, перед кем виноват. Сегодня, сейчас же ты признаешься во всем Вите! Лицо мое заливалось краской, а сердце выскакивало из груди, едва я представляла этот момент.

2

Я долго кружила на машине по городу, прежде чем решиться вновь припарковаться в знакомом дворе. Когда я вошла в квартиру, Витя сидел на диване и настукивал текст на клавиатуре ноутбука, пристроенного на коленях.

– Наконец-то приехала! Кошка, гуляющая сама по себе, – улыбнулся он мне, оторвавшись от текста. – А я эти дни вкалывал, как папа Карло. Абсолютно один! Артур тоже свалил с квартиры. Сказал позавчера, что на кладбище работы много, так он договорился со сторожем, что будет ночевать у него в каморке, пока дни теплые. Чтобы туда-сюда, значит, не мотаться.

– Что ж, солдату не привыкать к полевым условиям, – заметила я нейтрально, догадываясь, однако, что побег Артура тоже не случаен. Не захотел присутствовать при наших с Виктором объяснениях.

Витя сохранил на диске набранный кусок романа и выключил ноутбук. Шагнул мне навстречу, распахнув объятия:

– Ну, здравствуй еще раз!

Я уклонилась от прикосновений: готовилась сказать Вите все, что я обязана ему сказать.

– Витенька, извини, не надо. Я должна признаться, что... – продолжать у меня не было сил.

Я отошла к окну, взяла с подоконника кувшинчик с водой, полила цветы. Закончив, так и осталась стоять спиной к Вите. Он робко коснулся моего плеча:

– Признаться в чем? Ты не любишь меня, Долечка? Ты снова видела Кира и хочешь к нему вернуться. Ты обманула меня, ты была не у Люсьены?

– Ну что ты, глупыш! При чем здесь Кир? Я правда была у Люсьены на даче.

– Тогда ничего не понимаю.

Я охотно переключилась на историю подруги, чтобы не говорить об Артуре. Обстоятельно пересказала Вите, какой опасный диагноз выставлен Люсьене, как она боится умереть от СПИДа.

Витя покачал головой, заложив руки за спину и опустив голову, начал шагать по комнате из угла в угол.

– И виновник Кир?

На его лице промелькнул тот же испуг, что, наверное, и на моем, когда я выслушивала признания подруги. Я успокоила Витю, сказав, что Кир здоров.

– Да, хреновое дело у твоей подружки. Ты на всякий случай подальше от нее держись.

– ВИЧ через бытовые предметы не передается.

– Береженого Бог бережет. Наука много чего не знает. Сегодня одно говорят, завтра другое придумают.

– Вот именно. Некоторые полагают, что СПИД – это не болезнь, а кара за грехи или что-то в этом роде.

Наш разговор о причинах возникновения болезни затянулся. Потом мы пошли обедать, и я так и не нашла момента, чтобы сделать признание. А после обеда я сразу уехала в университет.

На работе я специально задержалась подольше, рассчитывая, что к моему возвращению Вити не будет дома – вечерами он тусовался с литераторами. И как приду сразу в постель. Нескончаемо длинный день утомил меня, на ногах с самого рассвета. Наверняка засну до его прихода – а утром, утром, может, и наберусь смелости...

Однако мой расчет не оправдался. Витя был дома и весьма оживлен, потому что выспался днем. Уже в прихожей начались недвусмысленные ласки.

Напоив меня крепким чаем – сам и горячие бутерброды приготовил, – заторопил в спальню. Диван уже был раскинут, а на нем постелена новая простыня в веселых цветочках. Витя разделся, по-супружески основательно, первым нырнул под одеяло, приоткрыв его на моей половине. Он глядел на меня с вороватой хитрецой в глазах, как игривый щенок, грызущий тапку: дескать, да, виноват, но мне невтерпеж. Наши любовные игры Витя часто начинал так, будто вымаливал у меня милостыню. Обычно я мучила его недолго.

Но сегодня я не торопилась прилечь рядом. Забыть, что я была ему неверна, мне не удавалось. Я присела на стул, сведя вместе ноги и сцепив пальцы рук, и выпалила Вите, глядя прямо в его щенячьи глаза:

– Витя, прости. Я должна тебе сказать, что переспала с Артуром. После чего и удрала к Люсьене.

Он молчал. Маска игривости не сразу сползла с его лица. С минуту он продолжал улыбаться – «человек, который смеется». Наконец медленно приподнялся с подушки, глаза его сузились, на скулах заиграли желваки. Было видно, что он старается сохранить самообладание.

– С Артуром? – деревянным голосом переспросил Виктор. – По собственной воле?

– Не пытай меня, Витя.

– Вот как... Полагаю, кайф получила изрядный! И что же дальше? Уходишь к нему? Предложишь поменяться спальными местами? Наш-то с тобой диван шире, чем бабушкина кровать.

Витя говорил много и бестолково, то пытаясь сразить меня злым остроумием, то изменив тон, умоляя:

– Долька, прости меня, больше не буду. Клянусь, даже не вспомню. Ведь это случайность? Да? Все случилось ненароком? Он поддался инстинктам, а ты не устояла? Он всегда был сильный и напористый, не то что я, валенок.

Хотя картина, описанная Витей, была похожа на реальную – не зря писателей считают чуть ли не пророками, – я не стала подтверждать его догадки ради оправдания.

– Витя, можно мне в коридор уйти, на раскладушку?

– Я бы на твоем месте вообще оставил этот дом, если, конечно, ты не сговорилась с братцем...

Не глядя на Витю, я сказала, что мне сейчас идти некуда, поведала о том, что случилось в квартире родителей.

Он помолчал. Затем опустил ноги с дивана:

– Ладно, оставайся здесь. Я переберусь в коридор.

Мне было бесконечно жаль Витю, такого верного, покорного, несчастного. В этот момент мне даже казалось, что я его люблю.

Он уловил мою нерешительность. И вдруг запел чуть ли не серенаду:

– Приди-приди-и-и ко мне, любимая-я-а! Дай сно-ова мне еще разо-ок, еще гло-оток!

Витя пытался сдержать слезы, пряча свою боль за нелепой маской то ли рыцаря, то ли восточного хана, но не выдержал и разрыдался, уткнувшись лицом в ладони. Затем бессильно опустил руки, снова умоляюще посмотрел на меня и торопливо заговорил:

– Долечка, можешь считать меня тряпкой, половиком, но прошу, родная, только позволь мне еще раз...

Я присела на край дивана, взяла Витину руку, поднесла ее к своим губам, коснулась его влажной от слез кожи пальцев губами.

– Прости, Витя. Я не могу.

Гримаса отчаяния вновь перекосила его лицо. Если сейчас он вновь заплачет, то этого я не выдержу, сдамся. Но Витя резким движением провел ладонью по лицу, встал, схватил в охапку лежащий на стуле плед и выбежал с ним в коридор. За стеной комнаты загромыхала раскладушка, потом стало тихо. Я разделась и легла под одеяло, еще сохранившее тепло Витиного тела.

Выключив свет, я смотрела в затененный потолок. После того как я смогла выдавить из себя признание в измене, мне не стало легче. Напротив, Витина боль наполняла теперь и мое сердце.

На следующее утро, когда Витя еще спал, внезапно вернулся домой Артур. Сказал, что у него выходной и он решил насладиться домашним покоем. Увидев спящего в коридоре на раскладушке брата, Артур сразу все понял. Он вошел в кухню, где я завтракала в одиночестве.

– Акценты, вижу, расставлены, милая Долли! – усмехнулся он. – Вечером жду с вещичками в своей берлоге.

– Артур, ты должен понять... Я не смогла дать тебе отпор потому, что...

– Не смогла или не захотела?

– Мне казалось, что я мало что для тебя значу, Артур.

– Не заморачивайся, Долли. Тебе понравилось трахаться со мной?

– Нет! Нет! Нет!

Я выскочила из-за стола, оставив недопитый кофе.

В машине, по дороге в университет, я планировала, как мне быть дальше. Выехать из этой квартиры я пока не могу. Придется ждать, когда высохнет моя комната в родительском доме, когда там сделают ремонт. Надо держать себя нейтрально по отношению к обоим братьям, чтобы напрасно не обнадеживать ни того ни другого. И возможно, мне удастся за это время разобраться в своих собственных чувствах.

Вернувшись вечером с работы, я обнаружила в кухне страшный беспорядок. На столе – неряшливые следы пиршества: опрокинутая бутылка из-под водки, огрызки хлеба, рыжий ручеек от сельди, источающий острый запах, и рядом накромсанная колбаса. Дополняли картину надорванные упаковки от продуктов и разбросанные там и сям вилки и ножи. И сердце замерло от ужаса, когда я, посмотрев на пол, увидела валяющийся там нож-пилу: он показался мне окровавленным! Я подняла нож с пола, с опаской мазнула пальцем по темно-бурой капле и с облегчением выдохнула... Нож был запачкан томатным соусом.

И все-таки тревожные предчувствия не оставляли меня. С колотящимся сердцем я заглянула в тупик коридора: Витя спал на раскладушке. И громкий храп его, и запах перегара свидетельствовали о том, что он живой. Я подошла ближе: вроде цел и невредим. Затем приоткрыла дверь в комнату Артура, осторожно заглянула в щелку. Хозяин сидел в майке на стуле, держа на коленях рубашку с наполовину оторванным рукавом. Иголка с длиннющей ниткой, зажатая в его пальцах, ходила огромными кругами над краем проймы. На скуле Артура, обращенной в мою сторону, краснела ссадина.

– Т-тебе чего? – Он услышал скрип двери и заметил меня.

Я вошла в комнату, отобрала у него рубаху. Присев на край кровати, распорола стянутые кривыми стежками края и стала зашивать заново.

Все это время мы молчали.

Возвращая Артуру рубашку, я все же спросила:

– Подрались с братом? – и ткнула пальцем в сторону его ссадины.

– О березу на к-кладбище поцарапался.

– Поцарапался, упал, все понятно. Скажи, как Витя? Сильно переживает?

– Надо уметь правде в глаза смотреть! Проиграл, уступи б-бабу. А он, размазня, п-просит меня уехать.

– Баба – это я? Не слишком-то ты уважительно отзываешься о женщине да еще говоришь так ей в глаза.

– Ну, знаешь, Долли, не придирайся к словам. Лучше скажи, надумала ко мне перебираться? А то не дело это, Витьку в коридоре обитать.

– Мне казалось, что у нас с тобой все произошло случайно. Ведь ты не любишь меня, Артур... У меня тоже голова кругом, сама не знаю...

– Тебе доказательства любви нужны? Тогда раздевайся и марш к-ко мне в п-постель! – Артур растянул рот до ушей.

Я быстро ретировалась и закрылась в своей комнате на защелку. Ужасное положение! Я так виновата перед Витюшей! Я вспоминала его нежные руки, ласковые слова, наши бесконечные разговоры. Казалось, нет для меня человека ближе. Но меня тянуло к грубияну Артуру, хоть ныне он и отдаленно не напоминал благородного, чистого парня, жившего в моих полудетских грезах. Он не выдержал испытаний войны: герой превратился в циничного варвара! И я не хочу быть игрушкой в его руках, мне ведь не шестнадцать лет.

На другой день ко мне в комнату осторожно постучался Витя. Я разрешила ему войти. Он робко напомнил о том, что близится день нашей свадьбы. Я вытаращила глаза.

– Какая свадьба, Витя?! – Я немного помолчала и тихо добавила: – Во всяком случае, не сейчас.

– А может, сыграем, как намечали? А все эти передряги забудем, как дурной сон! Я знаю, что ты любишь меня. Артур на спор убеждал меня, что ты к нему в комнату переберешься. Но ты ведь не стала этого делать!

– Витя, пожалуйста, сходи и забери наше заявление.

– А если передвинуть срок регистрации на осень? Прошу, Долечка, не будем рубить концы. Отгуляем отпуск, хоть вместе, хоть порознь. Отдохнем, осмыслим.

Я малодушно, не желая убивать Витю отказом, согласилась на перенос срока.

Свою лепту в мирное урегулирование вопроса внес и Артур.

– А не съездить ли нам на рыбалку к-как-нибудь? Что-то вы закисли, ребята, з-здесь в четырех стенах. А я, хоть и п-провожу целые дни на свежем воздухе, т-тоже устал: покойники уже сниться начали. Тянет на живую п-природу, к речке, к озеру. Вода здорово умиротворяет. Кстати! Я т-тачку купил, обновим.

– Так быстро? – удивился Витя. – Ты ведь и месяца еще не проработал, что, у вас такие высокие гонорары?

– Был тут один заказец. Хорошо наварили! А тачку, п-подержанную, мне один к-кореш продал, в кредит. И пробег – всего ничего, – обращаясь ко мне, добавил он. – Только п-просьба к тебе, Долли, будет: пригласи в нашу к-компанию еще девочку, чтобы б-братан не нервничал и ты не д-дергалась. М-может, Люсьену? Что-то ты о ней ничего не рассказываешь. Она з-замужем, естественно?

Меня царапнуло, что Артур готов утешиться с другой женщиной, хотя еще накануне звал в свою постель.

– Люсьена разведена! У нее есть сын, семнадцатый год пошел.

– Ого! Ну, сынка мы з-звать не будем, а с подружкой юности с удовольствием п-по-видаюсь. Повезет, так и п-перепихнемся разок.

– Не стоит ее звать, – хмуро сказал Витя, но говорить о болезни Люсьены не стал. – У нее теперь своя жизнь.

– А с-сказал – разведена. Ну да ладно, меня и другая к-красотка устроит. Слушай, Долли, а та д-девчонка, которая в этой к-квартире шарилась в мой первый п-приезд, забыл, как ее...

– Галя ее зовут.

– Она сейчас в г-городе? Позови ее. Очень занятная п-пташка.

– Я позову кого-нибудь, – нехотя пообещала я.

Заканчивался июль, и лето раскочегарилось вовсю. В помещении приемной комиссии было душно от палящего за окном солнца, и я завидовала тем коллегам, кто нежился сейчас где-нибудь на морских пляжах. Я отдувалась в приемной комиссии за всех. Сделав сводную справку о прошедших по результатам ЕГЭ абитуриентах, я выключила компьютер и встала. Еще один рабочий день закончился. Я – свободна!

Не успела я выйти из комнаты, как нос к носу столкнулась с Люсьеной. Она была принаряжена, но, как всегда, с оттенком вульгарности. Леопардовые вставки вокруг декольте ее блузки совсем не сочетались со стеклярусом, поблескивающим среди черных пятен. Впрочем, лицо ее было бледным.

– Долли, хорошо, что я тебя отыскала! Домой к тебе не дозвониться, мобильник тоже не отвечает...

Я пожала плечами.

– Хоть здесь тебя поймала! Скоро ведь в отпуск уйдешь?

– Что случилось, Люсьена?

– Хочу напроситься в гости, Долли. Посмотреть на настоящего Артура хоть одним глазком. Ведь в Новый год я, дура дурой, поверила вашему розыгрышу. Приняла за Артура Витю.

– Не знаю, как это устроить. Он так редко бывает дома. На кладбище летом много работы. Днюет и ночует там.

– А сегодня? Позвонить ему можешь?

– Могу номер телефона дать, сама и назначь ему свидание.

– Неловко как-то! Посмотри, на кого я похожа – кожа сухая, как у воблы, волосы паклей. Я бы хотела так, невзначай, на людях...

– Не преувеличивай, Люсь! – внутренне соглашаясь с ее самокритикой, возразила я. – Ладно, я уже домой собралась, поехали вместе.

Мы сели в мой «лимончик» и покатили по раскаленному солнцем асфальту. Вскоре влились в тесные ряды уличных автомобилистов.

– Спечемся, окошко можно открыть? – спросила Люсьена, нажимая кнопочки на дверце.

Я покачала головой и включила вентиляцию, прохладный воздух с легким жужжанием наполнял салон.

Люсьена жаловалась:

– Знаешь, Долли, я от духоты постоянно мучаюсь и укачивает быстро, потому что лекарства горстями ем. Полной развалиной стала. Но держусь пока, еще и подрабатываю. Наши-то дачники, как на грядках спину потянут, так ко мне за массажем бегут. Надеюсь, что, когда в Питер вернутся, станут постоянными клиентами. Надо же мне как-то выживать.

Я восхищалась мужеством подруги и, искренне сочувствуя ей, решила почаще приглашать домой.

Машина остановилась у светофора, застряв в растянувшейся на квартал пробке. Я потянулась рукой к приемнику, отыскала станцию «Эрмитаж», передающую классику.

– Позвони Артуру, скажи, что я с тобой еду. Вдруг он тоже захочет меня увидеть и постарается пораньше вернуться с работы, – напомнила о своей цели Люсьена.

– Да что звонить! Мы почти приехали, давай лучше ему сюрприз устроим, если он дома окажется. А нет, так все равно заглянешь к нам. Надо только в магазинчик заскочить, наверняка холодильник дома пуст. У нас сейчас всяк сам по себе живет и питается отдельно.

– Что значит «всяк сам по себе»? Ты поссорилась с Витей?

Я сделала вид, что не расслышала вопроса. Светофор как раз переключился на зеленый, и, коснувшись рычага передачи, я нажала на газ. Машина устремилась вперед.

* * *

Когда мы с Люсьеной вошли в квартиру, то обнаружилось, что мои мужчины уже дома. Их возбужденные голоса доносились в прихожую из кухни. Пока гостья выбирала на обувной стойке тапочки, я заглянула к братьям, предупредить, что пришла не одна. Сразу бросилась в глаза ополовиненная бутылка водки, жухлые кожурки вареной картошки на столе, недоеденные корки, обглоданный хребет сельди и пустые стопки, захватанные нечистыми пальцами. Взглянув на улыбающихся братьев, я поняла, что они помирились.

– Выпей с нами, – радостно предложил Витя. – И скажи, с кем ты решила остаться!

– Мальчики, все разговоры потом. Я пришла не одна, а с Люсьеной! Она в прихожей. Витенька, встреть ее, пожалуйста, и развлеки, пока я стол в порядок приведу.

Витя вышел из кухни, а Артур уставился на меня туманным взглядом. Вдруг вспышка сознания озарила его глаза.

– Как ты с-сказала, Люсьена? Та самая, н-наша Люська?

– Она, Артур. Она захотела с тобой повидаться. Ты не против?

– Она, с-сука... ж-жизнь мою сломала!

– Артур! Столько лет прошло! Она тыщу раз раскаялась, что изменила тебе. Уж я-то знаю, поверь.

– П-предательство не прощают!

– Ты ее продолжаешь любить?

– Ну что ты несешь, Долли! Я ее ненавижу!

Артур плеснул себе в стопку водки и махнул ее, не закусывая. Затем, наблюдая за тем, как я вытираю стол и расставляю чистые тарелки, попросил:

– Свари-ка, Долли, мне кофе, да покрепче. Ты права, пожалуй. Взглянуть на первую свою девчонку мне не помешает.

– Переоденешься? – Я намекнула Артуру на его майку и пестреющие рябью солдатские штаны.

Он мотнул головой.

Я металась между плитой, холодильником и столом. Постелив на стол скатерть, поставила в центр вазочку с цветами, перенесенную мужиками на подоконник. Разложила старинное серебро, оставшееся от бабушки братьев, достала из холодильника бутылку вина, а оставшуюся водку перелила в графинчик.

Проветрила кухню и позвала Витю и гостью. Витя переоделся, надел свежую рубашку и галстук, и рядом с ним Люсьена в своих леопардовых заплатках смотрелась еще вульгарнее. Я заметила, что пятнистость ее наряда и полевых, рабочих брюк Артура имеют явное сходство. Кажется, это заметил и сам Артур! Он чему-то усмехнулся, однако привстал, поздоровался и снова сел. Ни один мускул не дрогнул на его лице, а ведь когда-то он ее любил! Да, такие, как он, измены не прощают! А Люсьена при виде поседевшего, нетрезвого сейчас Артура в грязной майке не смогла скрыть разочарования. В ее глазах промелькнуло превосходство, свойственное ей в девичьи годы. На миг она забыла, что сама давно уже не та.

Артур жестом показал гостье на диванчик:

– С-садись, Люсьена, поближе! Т-ты по-прежнему неотразима, как дикая кошка! Какой классный прикид!

– И ты все тот же неисправимый шутник! – Люсьена села рядом с Артуром, тщательно расправив под собой широкую юбку.

Разложили по тарелкам новую порцию картошки, уже поджаренную мной, разлили по рюмкам спиртное. Но Артур пить не стал, только приподнял рюмку, «за встречу», и поставил, едва пригубив. Понимал, что принял уже достаточно. Я оценила его волю – может держаться, когда очень захочет.

Люсьена, напротив, выпила до дна и вскоре расслабилась. Ее натура брала свое: она уже строила глазки обоим братьям. Раскраснелась от выпитого, похорошела.

Артур поглядывал на соседку все мягче, даже начал улыбаться. Затем сказал:

– А не хочешь ли, Люсьена, с нами на пикничок съездить в ближайшие выходные?

Я не слишком стремилась к этой поездке, но оказалось, что братья уже и срок запланировали. Люсьена стала пунцовой то ли от предложения, то ли от очередной рюмки. И кокетливо произнесла:

– Если будете хорошо себя вести, мальчики, то могу и украсить вашу компанию. А Долли едет?

– Куда она денется! – ответил за меня Витя.

Необременительный застольный разговор продолжался. Артур нещадно дымил, и в пепельнице уже возвышалась гора окурков. Попросила сигарету и Люсьена.

– Может, тебе не стоит? – Я тронула подругу за рукав кофточки, напомнив таким образом о ее болезни. – Ты говорила, что бросила курить!

Одну сигаретку можно! Правда, Артурчик?

Он дал ей сигарету и поднес зажигалку.

Люсьена с блаженством затянулась и проговорила:

– Я забыла, что значит радоваться жизни. Спасибо вам, ребята. Я обязательно поеду с вами на пикник.

Потом затронули расхожие темы: цены, заработки, финансовый кризис.

Витя пожаловался на издателей, поддел брата:

– У тебя-то, Артур, выплаты, надо полагать, как по маслу идут. Слышал, люди в кризисные времена чаще из жизни уходят.

– На заработки не жалуюсь. Однако не знаю, задержусь ли я в этой лавочке. Рассказывал сейчас Витюхе, какие заморочки на кладбище возникают...

– Да, ситуация у вас там хреновая, я бы в такой обстановке и дня не выдержал, – согласился Витя, отодвигая от себя опустевшую тарелку. – Спасибо, Долли. Я – пас, уже в горло не лезет жрачка, два часа тут заправляемся.

– Расскажи подробнее, – потребовала я.

– Не надо про кладбище, – возразила Люсьена.

Но Артура тревожила тема, поэтому он продолжил. И, как в любом разговоре, слегка ерничал:

– Ну, если любопытство распирает, м-могу удовлетворить. Только, ч-чур, на меня с-собак не вешать, что я за столом всякие с-страсти рассказываю.

Артур раскурил новую сигарету и глуховатым голосом начал рассказывать. Признался, что поначалу работа на кладбище его вполне устраивала, ведь он видел на войне столько смертей! На его глазах гибли и молодые, здоровые солдаты, и ни в чем не повинные мирные жители, так что он научился смотреть на смерть философски. Его абсолютно не напрягало то, что работники похоронной бригады заламывали умопомрачительные цены на свои услуги. Что брали деньги повторно за то, что было оплачено уже под квитанцию. И, посмеиваясь, голоском раешного персонажа говорил:

– А неча людишкам за д-дензнаки цепляться, когда их б-близкий из жизни ушел. Пускай-ка покажут, как любили д-дедушку!

– Какого дедушку? – таращила глаза Люсьена.

– А если ребенка хоронят? – Я укоризненно покачала головой.

Артур склонил голову над столом, стряхнул пепел с сигареты – седой ежик его волос подкатился к моим глазам, и я заметила розоватый шрам надо лбом. Меня тотчас охватили жалость и стыд: он столько перенес! Разве я имею право его воспитывать?

Но Витя подталкивал Артура к признанию:

– Давай о главном, братишка. Скажи, с чем ты столкнулся на днях. Что душа отторгает.

Артур снова приподнял голову, но посмотрел не на меня, а в окно, будто там за окном и находилось то, что его возмущало. Он продолжил рассказ:

– Ну, вы все, наверно, видели на кладбищах бесхозные могилы. Родственники умерших сами уже умерли, ухаживать за могилами некому: оградки ржавеют, памятники мхом зарастают, надписи дождем и ветром стирает. У нас пятая часть таких заброшенных могил, и книги учета или потеряны, или пришли в негодность. А новых жмуриков куда-то захоранивать надо, кладбище ведь не резиновое. Все бы ничего, но старые кости выбрасывают из могил к чертовой матери!

Артур замолчал, и на глаза его, или мне показалось, навернулись слезы. Он попросил налить ему еще кофе.

– В мировой практике этот вопрос цивилизованно решен, – пришел Витя на помощь брату. – Когда еще в Чехии жил, был на экскурсии на одном из кладбищ, запомнил удивительный факт. Там под могилу определен срок аренды в двадцать пять лет, а после, если никого из заинтересованных в этой могиле не остается, останки кремируют и пепел сохраняют в общем склепе, вроде братской могилы. Таким образом и имена сохраняют, и должное уважение усопшим.

– А у нас, значит, покойников просто выбрасывают из могил? – Это Люсьена снова повернула разговор на родные просторы. – И куда?

Артур посмотрел на Люсьену:

– Ладно. Точка. Хватит о покойниках. Пошли-ка лучше сами на покой. Мне завтра рано вставать на работу.

Артур встал и резким шагом покинул кухню, ни с кем не попрощавшись. Но главное, даже не взглянул на Люсьену. Совершенный мужлан стал.

Люсьена в недоумении взглянула на меня, потом на часы, висящие на стене:

– И мне пора домой.

Собиралась Люсьена неторопливо, то возвращалась в кухню попить воды, то начинала перед зеркалом в прихожей подкрашивать губы.

Витя, сказав «до свидания», ушел в ванную, а я терпеливо стояла в прихожей. Перед самым уходом Люсьена шепнула:

– Спасибо тебе, Долька, что в ваш дом позвала. Может, у нас с Артуром снова слепится, мне сейчас так нужно крепкое плечо! На пикнике расскажу ему про свой ВИЧ. Надеюсь, он не испугается, как Кир. Ведь огонь и воду прошел!

– Только будь осмотрительнее, Люсьена. Сейчас секс с тобой чреват...

– Не учи ученого. Все будет в ажуре, резинку захвачу, и не вздумай прежде меня рассказать Артуру про мою болезнь! Я рассчитываю на твою порядочность, Долька.

– А как с твоей порядочностью? – Мой голос прорвался на крик.

– Пока, пока, – заглушила мой выкрик подруга. – А кстати, кто у вас в коридоре на раскладушке спит?

– Это так, Витин приятель ночевал.

– Еще раз спасибо за все. – Люсьена наконец выкатилась за дверь.

Проводив гостей, я вернулась на кухню убрать со стола, мыть посуду. Ко мне присоединился Витя. Я сунула ему в руки полотенце.

Задумчиво водя полотенцем по тарелке, он сказал:

– Ты поняла, что Артур не слишком встроился в команду?

– Разве? Мне казалось, что он просто расстроен ситуацией с двойными захоронениями, но в остальном доволен работой, а главное, заработками.

– Нет, он там на волоске висит. Сам мне говорил. Земля дорожает, каждый квадратный метр золотым становится, и старые могилы все равно будут ворошить. Артур попытался что-то вякнуть, что не дело, мол, с чужими костями, как с камнями, обходиться, так ему велели помалкивать и не встревать в чужое дело. Иначе, сказали, из бригады попрут.

– А он?

– Он и помалкивает, только с души воротит. Артур и прежде не умел прогибаться, а теперь вообще психом стал. Взрывается, как порох, если что не по нему. Помнишь, когда мы с ним из-за тебя поцапались? Думаешь, кто драку затеял? Я только сказал, чтобы он от тебя подальше держался.

– Так ведь и ты ему навешал, Витек, – улыбнулась я, вспомнив царапину на лице Артура. И, задумчиво покачав головой, добавила: – Надо твоему брату ноги делать из этой конторы!

– Я ему то же самое сказал. Но он иногда таким упрямым бывает! Ладно, давай не будем больше о нем! Я вот о чем хочу попросить тебя...

Упитанный и неповоротливый, Витя вдруг резво приблизился ко мне, положил руки на плечи, обдав водочным облачком. Посмотрел мне в глаза плывущим взглядом провинившегося ученика:

– Можно я сегодня вернусь ночевать в нашу комнату, Долечка? Мне на раскладушке так одиноко! Прости меня!

У меня, что называется, челюсть отвисла. Просит прощения! Да это я должна в ногах у него валяться. Я – не сумевшая дать отпор Артуру!

– И ты прости меня, Витюша. – Я ткнулась носом в его мягкую, как ватная подушка, грудь.

Примирение произошло легче, чем могло бы, поскольку мы оба были в этот вечер во хмелю. И снова нам было замечательно вдвоем!

Артур, увидев нас с Витей утром на кухонном диванчике тесно прижавшимися плечами друг к другу, по нашему счастливому виду понял, что мы помирились.

– Рад, ч-что у вас все о’кей! А меня, дурня, простите, что не сдержался. Только, Долли, пожалуйста, носи халаты подлиннее, а то, не ровен час, опять кровь во мне взыграет. – Артур широко улыбнулся, уже явно поддразнивая брата.

Витя молча погрозил ему большим пухлым кулаком.

Артур, снова став серьезным, сказал, что в ближайшие дни опять переселится в кладбищенскую сторожку, но к понедельнику, намеченному нами для выезда к озерам, вернется. Затем напялил на себя свой рабочий спецназовский костюм и сразу стал выше ростом и мощнее. Почему-то пришли в голову слова: «могильщик империализма». Сколько людей он уже проводил в последний путь!

Я закрыла за Артуром дверь, вернулась в комнату, посмотрела в окно. Небо голубело: день обещал быть ясным.

– А я знаю, куда мы сегодня отправимся! – объявила я Вите. – Поедем в Петергоф, фонтанами полюбуемся! И, говорят, там новые павильоны открыли. У меня же отпуск с сегодняшнего дня начинается!

– Сегодня не срастается, Долечка. Жутко занят. Ты же знаешь, что я в оргкомитете предстоящего конвента фантастов и времени до начала мало осталось, а дел невпроворот: звонки, электронная рассылка, рассмотрение заявок. Сейчас вот на встречу с одним челом еду. Извини, но сама понимаешь...

– Я могу тебе помочь сделать электронную рассылку, или скажи, что еще.

Витя покачал головой:

– Потом сам сделаю, а то в курс дела вводить и объяснять, что к чему, – больше времени займет. И по компьютерной части у меня есть помощница, Галя. Спасибо, что ты ее мне порекомендовала.

– Галя так Галя! Ладно, езжай, куда тебе требуется, а я домом и уборкой займусь.

– Я постараюсь, любимая, сегодня все провернуть, чтобы для пикника время выкроить.

Витя ушел. Оставшись в одиночестве, я стала подбирать одежду для выезда на природу.

Вытащила из шкафа джинсы, лосины, прочие штанцы и футболочки к ним. Полчаса ушло на примерки-переодевания. Так ничего и не выбрав, присела на диван и взяла телефонную трубку, чтобы узнать у Люсьены, что она решила с поездкой.

Длинные гудки, означающие отсутствие абонента, разочаровали меня – хотелось поскорее определиться с составом компании. Я уже собиралась нажать кнопку отбоя, когда в телефоне послышалось долгожданное «Але!». Голос Люсьены был хрипловат, и я решила, что она только что проснулась. Вчера ведь разошлись поздно, могла и до середины дня проспать! Я спросила, что она все же решила относительно поездки. С прежней хрипотцой Люсьена ответила, что поехать не сможет. Пояснила, что, когда возвращалась домой, она сильно промерзла на ветру – ночи у нас прохладные даже летом, – долго стояла, с трудом поймала машину: метро-то уже закрылось и маршрутки не ходили. В общем, простыла и утром сразу же ощутила последствия: в горле свербит, нос расхлюпался, суставы ломит.

– Я же говорила, Долли, что у меня иммунитет теперь ни к черту. Да еще выпила вчера. Так что не смогу я поехать. И с Артуром, понимаю, снова хороводиться не стоит. Напрасно ты беспокоилась о его здоровье.

Я выразила ей сочувствие и сразу же перезвонила Гале, пригласив ее в поездку. Она согласилась без колебаний. А я теперь, когда мы помирились с Витей, уже не тревожилась о ее заигрываниях с ним. На этот раз придется ей искать общий язык с Артуром.

3

С погодой нам повезло! В намеченный понедельник день стоял ясный, с утра на небе ни облачка. Жары пока не чувствовалось, но днем воздух прогреется, и, если в полдень доберемся до озера, искупаться будет в самый раз. А доехать мы рассчитывали быстро: будний день, машин в сторону Карельского перешейка умеренно, пробки маловероятны.

Галя приехала к нам домой рано утром, как договаривались. Я ее не узнала: блеклая альбиноска выкрасилась в такой огненно-рыжий цвет, что глаза слепило! И оделась она сегодня по-девичьи соблазнительно: короткая юбчонка, яркий топик, куртка с блестками и светлые тапочки из текстиля. Вот что значит работу нашла, сразу и кураж появился! Наряд, правда, не совсем уместен для выезда на природу: о первый же куст ноги поцарапает и обувь малоподходящая. Однако я сделала комплимент ее новому имиджу. Галя слегка зарумянилась, отчего контраст между ее бледной кожей и апельсиновыми волосами смягчился. Хороша она сегодня, хороша!

А на мне были джинсы в обтяжку и розовая футболка. К моим каштановым волосам нежные цвета в самый раз! Тапки такие же легкие, как и у Гали, но в сумку я засунула не только шорты, но и резиновые сапожки, если вздумается побродить по лесу. На мой вопрос Гале, не нужно ли и для нее взять обувь покрепче, она лишь замотала головой. Сказала, что в лес ходить не любит, поскольку в трех соснах может заблудиться.

Пока мы с Галей обсуждали нашу экипировку, Витя впихивал в тесный багажник моего «лимончика» сумку с провизией, свернутую палатку, котелки и упаковки разовой посуды. Забота о второй палатке, о спальниках и удочках была возложена на Артура, так как у него машина большей вместимости. Я вынула мобильник и высветила часы: Артур задерживался, хотя обещал быть не позже девяти. С электричкой он теперь не связан, может приехать на своей новенькой тачке в любое время. Застрял в пробке? Или с работы не удалось вырваться? Я стала вызванивать его. Ответа не было. Неужели опять напился и дрыхнет, забыв о договоренности? Ни в чем нельзя положиться на человека!

– Все, едем! – решительно заявила я, когда прошло еще полчаса, а Артур так и не объявился и не позвонил. – Садись, Галочка, на заднее сиденье, а Витя рядом со мной поедет. Если что, будем с ним вместе по карте дорогу искать.

– Я тоже больше не намерен ждать братца! – Витюша грузно впихнулся в мою машинку, продолжая уговаривать больше себя, чем нас. – Обойдемся и без рыбалки. Купим по дороге шашлыки, пожарим на костре. Искупаемся в озере, на солнышке понежимся!

Мы выехали втроем. Дорога оказалась длинной и утомительной. То место, что прежде наметил для рыбалки Артур, на карте не было обозначено. Мы плутали по каким-то проселочным дорогам, спорили с Витей о том, куда свернуть в очередной раз. Скучающая на заднем сиденье Галя время от времени подавалась головой вперед, в узкий промежуток между нашими с Витей креслами, обращаясь к нему с какими-то неуместными сейчас вопросами об их компьютерном сайте. Нашла время для производственных разговоров! Пришлось прекратить это безобразие:

– Галя, убери, пожалуйста, голову! Ты закрываешь мне задний обзор!

Галя откинулась на спинку сиденья, замолчала. Я видела в зеркальце ее насупленные брови – заметила, что на этот раз она подрисовала и их. Рыжая копна волос, по-детски надутые губы – научилась она строить обиженные рожицы! Прежде я велась на ее уловки, но теперь они вызывают у меня только усмешку непосредственностью, и эти рожицы украшают их. Да... А если тебе уже за тридцать, то демонстративные эмоции не вызовут у окружающих ничего, кроме насмешки. Кажется, я начинаю завидовать Галиному возрасту!

Заметив удобный съезд на проселочную дорогу, я свернула с шоссе, а вскоре, притормаживая над корнями сосен, съехала в низину, и мы оказались на берегу лесного озера.

Солнце уже стояло в зените, и первым желанием было искупаться после утомительного пути. И хотя берег оказался топким, а дно илистым, это не стало для нас препятствием. Поваленная береза с вывороченными корневищем и кроной, уходящей чуть ли не к середине озера, подсказала нам, как добраться до глубокой воды.

Витя встал на четвереньки и неуклюже, по-медвежьи, пополз по стволу. Чуть обождав, пока он одолеет путь, следом пробежала Галя, изящно балансируя руками, как акробатка. Я замешкалась, переодеваясь в купальник, потому успела услышать звонок мобильника, лежащего под одеждой. Быстро схватила и, взглянув на экранчик, увидела имя «Артур». Не слушая его извинений, обрушилась с упреками:

– Мы тебя ждали столько времени! И выехали поздно! И с дороги сбились! И удочек у нас нет, а рыба прямо у берега плещется! Признавайся, опять вчера перебрал?! Проспал будильник?

– Я же тебе сказал, Долли. Возникло срочное дело. Я никак с утра не мог подъехать.

– И позвонить не мог!

– Не до того было! Понимаешь, вышла такая скверная заварушка... Впрочем, разговор не телефонный. Приеду, лично расскажу. Скажи, вы в каком квадрате?

– То есть?!

– Ну по атласу области если смотреть, вы где?

– Минуточку, сейчас разберусь с картами и сразу перезвоню.

Я полистала атлас, прикидывая, на какой сегмент карты попадает место нашего привала. Вот одно голубое пятнышко, чуть в стороне – другое. Озер в этих краях не счесть. Надо определить по форме обвода. Отложив атлас, вскарабкалась на огромный валун неподалеку, чтобы охватить все озеро разом. Ненадолго меня отвлек визг Гали, приковав мой взгляд к купальщикам. Те расслаблялись так, что позавидуешь. Вот Витя подставил дощечкой свои ладони под ступни моей соперницы. Подтолкнул ее снизу, как мячик! Она невысоко взлетела и плюхнулась вниз, уйдя под воду с головой – лишь фонтан брызг взметнулся над сизой поверхностью озера. Кувыркнулся и Витя, нырнул, всплыл – Галя повисла у него на шее. Недовольство шевельнулось во мне: как они слаженно резвятся! Я отвела взгляд от пары и, крутя головой, осмотрела озеро, но так и не смогла оценить береговой контур, поскольку многочисленные заводи искажали изгибы прибрежной полосы. Сравнить наше озеро с нарисованными на карте голубыми пятнами я не сумела.

Снова набрав номер телефона Артура, честно призналась, что не могу точно определить, где мы находимся.

– Хотя бы приблизительно обозначь. Я вас отыщу, мобильник-то на что?

Окрыленная разговором с Артуром, я тоже наконец отправилась к воде, но Витя и Галя уже выбрались на берег.

– Брр, вода холоднющая, – прыгая на одной ноге, чтобы вытряхнуть из уха воду, пожаловался Витя. – В этих лесных озерах она никогда не прогревается.

А Галя, дрожа как осиновый листок, молча пробежала мимо, задев меня мокрым плечом.

Но их вид и разговоры не лишили меня желания искупаться. Легко сохраняя равновесие, я тоже прошла по упавшей березе до ее раскидистой кроны, притопленной в воде, села – ноги почувствовали освежающую прохладу. Я соскользнула вниз и поплыла к середине озера. Плаваю я не слишком хорошо, а в одиночестве и вовсе почувствовала себя неуверенно. Казалось, в озере с темным дном и неподвижной водой таится неведомая опасность. Руки все хуже слушались меня, дыхание сбилось. Однако тонуть не входило в мои планы, и я повернула назад.

То, что я увидела, прибавило мне сил! Парочка уже и на берегу цирк устроила. Галя, смеясь, растирала розовым махровым полотенцем Витино туловище и время от времени резко, как фехтовальщица, наносила ему неожиданные тычки пальцами то в живот, то в подмышки. Витя увертывался от ее попаданий, хихикал и верещал. Хохот и визг разносились по всей глади озера.

– Галка, хи-хи, перестань! Я щекотки боюсь!

Я доплыла до березы и села на толстый ствол, наблюдая за представлением дальше. С моих волос стекали капли воды, ветерок обдувал мокрый купальник, но я не испытывала дрожи: слишком уж впечатляло зрелище.

Галя накинула полотенце на голову Вити, ослепив его, снова въехала пальцами в его подмышки и штопором закрутила ими. Витя завалился спиной на траву и стал отбиваться, с грациозностью слона дрыгая руками и ногами. Интересно, кто тут третий лишний? Может, я?

Я выбралась на берег и приблизилась к резвящимся.

Галя, растянув руками широкое полотенце, как тореадор боевой плащ, готовилась к новой атаке на Витю, но тут заметила меня. На секунду замерла, улыбка погасла на ее лице. Легкой пробежкой, с опаской ступая босыми ногами по колючей гальке и сосновым шишкам, приблизилась ко мне:

– Уже накупалась, Даша? Что так быстро? Замерзла?

Я кивнула. Она накинула мне на плечи влажное Витино полотенце. Передернув плечами, я сбросила его на землю – потом достала из сумки свое, сухое.

Какое-то время я чувствовала себя обиженной Витей и Галей, но вскоре собственная ревность показалась смешной, и настроение мое улучшилось. Мы все вместе наскоро перекусили бананами и чипсами, запив их соком. Немного позагорали, втроем перекинулись в картишки. Пока то да се, на наш бережок наплыла тень. Солнце приспустилось над озером, потом и вовсе скрылось за верхушками деревьев на другом берегу. Спохватились, что пора заняться костром и шашлыками.

Вновь позвонил Артур. Признался, что устал мотаться по проселочным дорогам, разыскивая нас. Сказал, что два озера объехал вокруг, но нас нигде не заметил. Что бензин уже на исходе, и скоро начнет темнеть. Он решил вернуться домой.

Я расстроилась, попеняла ему:

– Но у нас только одна палатка, вторую ты обещал привезти, как и спальники, и удочки!

– И в одной п-превосходно уместитесь, если поплотнее п-прижметесь друг к д-другу, теплее будет, – хмыкнул он в трубку.

– Всю поездку нам испортил! Мы же собирались дня три отдохнуть, а тесниться не слишком и хочется, чай, не школьники на экскурсии!

– Доброй ночи, Долли! И остальным п-передай, чтоб меня не ж-ждали.

Я пересказала разговор друзьям, и мы с поправкой на эту новость стали готовиться к ночевке. Собственно, и трагедии никакой не было в том, что придется ночевать в одной палатке: мы же на озеро не спать приехали, а дышать свежим воздухом. Уверена, что у костра до рассвета просидим! Однако, поскольку ночевать предстояло без спальников, положили в палатку под пляжное покрывало побольше еловых ветвей. Ну и, понятное дело, самим придется укутаться во что только возможно. Устроив место для ночлега, снова вернулись к костру.

Собрали все упавшие ветки и сучья в округе, разожгли костер. Когда большой огонь прогорел и замерцали красноватые огоньки угольков, Витя занялся приготовлением шашлыка. Наконец дождались ответственного момента: готово и мясо и все прочее. Разлили по пластиковым стаканчикам водку и произнесли первый тост – за погоду! И тут заморосил мелкий дождик.

Застолье пошло наперекосяк. Пришлось натянуть над скатертью-самобранкой тент, и костер потребовал дополнительного внимания. Однако вновь сели, продолжили пиршество. Водка смягчила козни погоды, принесла естественное оживление, захотелось подвигаться, побегать, подурачиться. Однако дождь усиливался, сверкнула молния, пришлось втиснуться в палатку и в кромешной тьме располагаться ко сну. Витю положили в середке, а мы с Галей легли по сторонам, закутавшись во все, что имелось. Причем я-то была в плотных джинсах, а Галя – в тонких лосинах по колено. Минуту-другую я еще слышала раскаты грома над лесом, но вскоре провалилась в глубокий сон.

Когда я проснулась, в щель палатки уже пробивался тусклый свет. Соседи мои еще дрыхли, но в какой позе! Витя спал, повернувшись к Гале боком и положив ей на одну грудь свою ладонь – будто сжимал пухлыми пальцами едва заметный холмик соседки по спальному месту. Мало того – он и свою босую ногу ногу закинул на Галины обнаженные голени! Да и спят ли они? У меня вдруг возникло подозрение, что их закрытые глаза – это форменное притворство. Я прислушалась к их дыханию, оба сопели, как паровозы. Даже если и спят, это не оправдывает их! Я разозлилась на Витю, еще больше на Галю. Вспомнила, как накануне они дурачились в воде, потом – на берегу. Волны ревности снова взыграли во мне! Что ж, не буду им мешать обниматься.

Тихонько выбралась из палатки. Небо над озером уже озарилось бледно-розовым светом, от ночи осталась синяя кайма по краю. Дождь прекратился, только отдельные капли с мокрых листьев осины падали мне за шиворот. Я взмахнула пультом перед машиной – тихо пискнула сигнализация. Повернула голову к палатке: не разбудить бы спящих. Достала из багажника резиновые сапожки, корзинку и на всякий случай зонтик: вдруг дождь опять зарядит! Вчера-то, от возбуждения и суматохи, я совсем забыла о нем. Да и сидели мы под тентом.

Вначале я пошла в гору, по дороге, поднимающейся от озера, зная, что в топких местах, у самого берега, хорошие грибы не растут – не считая тех, что собирают для солений. А я мечтала о боровиках и красненьких!

Колея, оставленная вчера колесами моей машины, за ночь превратилась в русло небольшого ручейка, местами уже подсохшего. Поднявшись из прибрежной низины наверх, я задумалась, куда идти. Если отправиться в сторону шоссе, там не заблудишься, и бензоколонка на перекрестке – заметный ориентир. Но в том лесочке наверняка много грибников. А другие варианты? Я осмотрелась вокруг: неприветливый еловый лес с обеих сторон. Лишь кое-где вплетаются рыжие стволы сосен да к самой дороге выбегает густой черничник. Я нагнулась, сорвала несколько ягод, но пробираться в коротких сапожках по кочкам и ямам было неудобно. Снова вышла на дорогу и продолжила идти, выглядывая в лесной чаще просеку или тропинку. Звонок мобильника взорвал окружающую тишину. Поднесла трубку к уху. Услышала голос Артура:

– Доброе утро, Д-Долли. Разбудил небось! Вчера д-долго гудели или дождь п-помешал?

– А ты что в такую рань звонишь? Ты уже дома?

– Представь с-себе, нет. Переночевал в м-мо-теле, в-вчера обнаружил у бензоколонки маленький домик и к-кафе рядом – п-полный комфорт. Решил остаться! Хочу сейчас п-поиски вашего лагеря п-продолжить. Сердце м-мне подсказывает, что вы н-неподалеку!

– А как кафе называется! Случаем, не «Ласточка»? – Радостный всплеск охватил меня.

– Сейчас п-посмотрю, я н-напротив стою. «Ласточка!»

– Я тут тоже неподалеку, уже вижу бензоколонку. Стой на месте, я сейчас подойду.

Продолжая разговор по телефону, я подошла к бензоколонке, за ней было кафе – я заметила его еще вчера, когда проезжала мимо, и еще через минуту увидела Артура с трубкой у щеки.

Оказавшись у Артура за спиной, весело отрапортовала:

– А вот и я!

Артур оглянулся, и веселье разом оставило меня: огромный синяк под глазом, ссадина на скуле, вспухшая губа украшали его лицо. Теперь мог и не объяснять, почему вчера с нами не поехал: опять по пьянке в какую-то заварушку попал. Я сделала вид, что не замечаю этого неприличия. И он разговаривал как ни в чем не бывало:

– К-как ты здесь очутилась, Долли? Я, п-признаться, опасался, ч-то ты меня разыгрываешь.

– Это ты любитель розыгрышей, Артур! А я, как видишь, действительно здесь. Предлагаю для начала заглянуть в кафе, я проголодалась до чертиков: встала рано, ушла в лес, не позавтракав.

– Нет проблем! Пошли.

За столиком я сообщила Артуру, что наша машина, палатка и озеро находятся неподалеку, километров в трех. Что я пошла за грибами, когда остальные еще спали. Он рассказал, в каких местах кружил вчера в поисках нашего лагеря. Однако мы не торопились присоединиться к нашим.

Артур вдруг высказал желание тоже побродить по лесу, поискать грибы. Обещал рассказать по дороге, почему вчера не смог выехать вместе с нами. Тут же он заказал официанту приготовить нам «на вынос» пирожки и пару банок пива. Парень принес требуемое, и мы покинули кафе.

Бензоколонку окружал прекрасный сосновый бор: светлый, радостный. Седой мох приятно пружинил под ногами. Вскоре я заметила яркую шляпку сыроежки, потом высмотрела и шоколадную головку боровика. Напрасно я думала, что за бензоколонкой хоженое место – в середине недели нашествия грибников не наблюдалось. Я вновь и вновь наклонялась, чтобы срезать очередной белый гриб, моховик или сыроежку. Особенно удачными находками хвасталась перед Артуром, однако он оставался равнодушен к моим трофеям, да и сам не замечал грибов, бросающихся ему под ноги.

Он нес пакет с пирожками в руках и насвистывал себе под нос что-то грустное. Моя корзина быстро заполнилась грибами, и я решила, что пора передохнуть. Артур охотно поддержал меня. Расстелил свою куртку на мху, выложил на нее провизию. Раскупорил банки с пивом, одну протянул мне.

Я с аппетитом жевала пирожки, запивая их горьковатым теплым напитком. Как хорошо, что я встретила Артура! Как замечательно в лесу! Зачем мне думать о Вите и Гале, спящих в палатке в обнимку? И может, оттого, что я подумала о них, Витя тут же объявился, звонком на мобильник. Он беспокоился, куда я пропала. Я ответила, что все в порядке, что встретила Артура и к обеду мы вместе вернемся на наше озеро.

Закончив с едой, я распласталась на мягком мху, устремив глаза ввысь. Так хорошо мне еще никогда не было! Надо мной плыли розоватые облака причудливых форм, и я всматривалась в них, пытаясь выявить образ. Пьянящий лесной воздух, позолоченные солнцем сосны, жужжание шмелей над вереском заворожили меня, перенесли в иной мир.

Артур тихим голосом, слегка заикаясь, что-то рассказывал: про конкуренцию работников кладбища, борьбу за участки, за выгодные заказы. Я не вникала в смысл его унылого повествования, а просто наслаждалась веселым щебетом птиц и стрекотом насекомых. А еще я радовалась, что освободилась от болезненной зависимости от этого человека: я не испытывала ни растерянности, ни волнения в его присутствии.

–...и кости деда, и останки моей бабушки выкинули из могилы! – вдруг проникли в мой мозг ужасные слова.

Я открыла глаза и приняла вертикальное положение. Уставилась на помятое лицо Артура, украшенное синяками, и переспросила:

– Артур, мне послышалось? Ты говорил сейчас именно о своих стариках? Их могилу раскурочили? Кто это сделал?

– Я же б-битый час т-тебе жалуюсь, как у нас в-все не ладно.

Ему пришлось, видимо, повторить то, что он говорил раньше. Солнечный свет вокруг будто померк, и птицы затихли! Это же настоящая трагедия! Оказалось, что свежая могилка Варвары Владимировны – даже памятник еще не успели установить – поначалу превратилась в свалку: неряшливые посетители завалили мусором песчаный холмик. А затем экскаваторщик, готовя место под чей-то семейный склеп – видно, заказчик хорошо заплатил, – грунт перекопал, а то, что под землей покоилось, раскидал куда ни попадя. Это варварство случилось на прошлой неделе, но Артур нам не сообщил, не желая расстраивать.

Поверить в такое было невозможно! Ведь есть журналы захоронений, планы, но документация оказалась, по словам Артура, совершенно запущена. И управляющие действовали с беспримерной наглостью, особенно на старых участках, куда подзахоронили бабушку. Ради больших денег махинаторы, крутящиеся в ритуальном бизнесе, шли на любые уловки. Но пока действия беспредельщиков не коснулись могилы близких Артура, он помалкивал: боялся против мафии выступать. Но тут взорвался, взъярился и переполох устроил нешуточный. Отбутузил исполнителей-землекопов – правда, и те в долгу не остались, навешали ему отменно. Теперь для меня лицо Артура, покрытое ссадинами и кровоподтеками, осветилось светом героизма. Он хотел ведь и до главаря тихой банды добраться, но тот оказался вне досягаемости – отдыхал от трудов праведных где-то на Лазурном Берегу.

Артур продолжал:

– Ладно еще, ч-что обнаружил разор м-мо-гилы п-почти сразу. Останки б-бабули удалось б-быстро отыскать, да и косточки д-деда п-подсобрал. В общем, в-восстановил захоронение. Даже временную оградку п-поставил! Но эти бандюганы т-тумаками не отделаются! – пригрозил Артур. – Я решил, что в-выведу эту шайку-лейку на ч-чистую воду!

– Артур, может, тебе лучше уйти с этой работы? Я поговорю о тебе с мамой, у них в санэпидстанции всегда персонала не хватает.

– Я уйду, а б-безобразия продолжатся? Нет, общество д-должно знать, что т-творится в этой с-сфере. И знаешь: пришлось в-вспомнить журналистское п-прошлое! Накатал с-статью о делишках к-кладбищенской мафии. Правда, намучился, п-пока пристроил ее: куда т-только не совался с нею, везде глаза отводили. Едва нашел п-печатное издание, где согласились п-принять. Вчера и отвез в редакцию, в-вот почему с вами утром не смог п-поехать.

Я с еще большим уважением посмотрела на Артура: не просто герой, но умный, отважный человек! Наверняка понимает, в какое опасное дело ввязался.

– А когда газета выйдет?

– Как выйдет, т-так мне сообщат. Ну что, д-двинули назад? Машина моя на п-парковке у мотеля стоит.

Едва мы вышли на дорогу, как в кармане Артура заверещал мобильник. Он поднес его к уху.

Догадаться, о чем идет разговор, я бы не смогла, так как Артур издавал лишь междометия и короткие да—нет. Однако побитое лицо его осветилось такой радостью, что ссадины уже казались бутафорскими. В глазах играли задорные искорки, рот растянулся до ушей, он корчил веселые рожи то ли мне, то ли невидимому собеседнику. Отключив трубку, все пересказал мне:

– П-представляешь, главред в восторге от моей с-статьи! Сказал, что материал убойный и форма п-подачи – отличная! Предлагает работать м-мне у них в агентстве ж-журналистских расследований.

– Как здорово! У тебя же есть журналистский опыт! И парень ты отчаянный.

– Скажешь т-тоже – парень. Д-дед уже. Вся голова б-белая. К-какой из меня журналист после контузии, и т-три слова п-подряд не выстрелить, и память ни к черту. А п-при журналистском р-расследовании надо все в-время с людьми общаться, интервью б-брать, оборванные н-ниточки связывать. Это сейчас м-мне п-просто было: что видел, о том и н-написал.

– Ты все же попробуй, не отказывайся сразу.

Мы вернулись к машине Артура, тарахтящему шарабану неизвестной мне марки, сели в нее и поехали в сторону озера, к друзьям.

Витя с Галей слонялись у берега, не зная, чем занять себя, и оба обрадовались нашему появлению. Тоже поохали, глядя на разбитое лицо Артура, и тоже из деликатности не стали приставать с расспросами.

Галя взяла у меня корзинку и пошла чистить грибы, а Витя вновь занялся костром.

А мы с Артуром, умаявшись в лесу, поторопились искупаться. Пробежали по толстому стволу опрокинутой в воду березы. Поплыли. После прошедшего минувшей ночью дождя вода была еще прохладнее, чем вчера.

– Давай наперегонки! Сейчас согреемся! – предложил Артур, увидев мои враз посиневшие губы.

Размашистыми саженками он быстро устремился вперед, я барахталась позади. Артур, заметив, что намного обогнал меня, повернулся и поплыл назад. Сравнявшись со мной, распластался на спине, раскинув руки в стороны.

– Хорошо-то как! Вот оно – счастье, – сказал Артур, ни разу не запнувшись. – Умеешь на спинке лежать? Отдохни.

Я тоже легла на воду, мы сцепились ладонями, чтобы течение озера не разнесло нас в разные стороны. Нас слегка покружило на одном месте, потом медленное течение стало подталкивать в сторону берега. Вот так и плыть бы всегда: с ним ли, с другим – какая разница? Или разница все же была? Никогда прежде я не чувствовала рядом такой надежной руки.

После купания, пока Галя и Витя колдовали у костра, мы с Артуром ставили вторую палатку. Ведь в предстоящую ночь нас будет уже четверо.

– Ты Галку к себе ночевать пригласишь? – поинтересовалась я.

– Неудобно как-то! Я ведь ее п-почти не знаю. Лучше с б-брательником лягу.

– А когда собирались, просил для себя «девочку» на пикник, – напомнила я.

– Наст-троение сейчас не то.

– Сам расскажешь брату, что случилось на кладбище? И о предложении редактора...

– А стоит ли Витька расстраивать? Ведь он с б-бабулей последние дни жизни б-был рядом. Давай не будем портить народу п-праздник. Я уж на т-тебя вывалил свои беды-несчастья, но ты, Долли, «свой парень». К т-тому ж – психолог, привыкла небось всякое выслушивать.

Я проглотила и «своего парня», и «психолога», слегка взгрустнув, что Артур не видит во мне женщину.

Обедать сели поздно. Галя сварила душистый суп из моих грибов, и сейчас повариха находилась в центре внимания: рыжеволосая, в соблазнительном топике и юбке, почти открывающей попку, светящаяся гордостью за отлично приготовленный обед. Витя и Артур не только похвалили ее словами, но и одобрили фактом: выскребли кастрюлю до самого дна. Облизнув напоследок пустую ложку, Артур заметил:

– С обедом расп-правились, с-спасибо еще раз нашей Галочке, а теперь в самый раз об ужине позаботиться. Солнце-то уже к западу повернуло, надо поторопиться: сейчас к-клев начнется. Ведь и ухи испробовать не помешает!

Артур встал и пошел к машине за рыболовными снастями.

Когда солнце умерило пыл, а мягкие полутени от высоких берез заскользили по берегу, мы, разобрав удочки и наживку, парами разбрелись по ближайшим заводям.

Мы рыбачили вместе с Витей, но клев шел вялый: изредка цеплялась дуриком плотвичка или зависал на крючке колючий ерш. Мне казалось, что Витя отпугивал рыбу непрестанным ворчаньем. Вздумал выговаривать мне за то, что утром я ушла в лес, не разбудив его. А потом полдня шастала по лесу с Артуром. Я возмутилась, высказала в ответ свою обиду:

– Сам-то хорош! Спал с Галей, обняв ее, как любимую игрушку, а меня побоку.

– Так в палатке не повернуться было! Но я Галю не обнимал! Проснулся, она сама мне чуть ли не на пузо заползла!

– Вот видишь! – с горечью торжествовала я.

– Ты сама и виновата, что оставила нас вдвоем. Галя все утро меня своими заботами донимала.

– А вчера? Когда вы после купания, как дети малые, возились! Ты опять был ни при чем? Все Галя виновата? Не бойся, я и сама ей выскажу что следует. Ведь сегодня мы с ней ночуем, а ты, само собой, с Артуром в палатке.

– Не надо! – воскликнул Витя и преждевременно подсек добычу. Рыба ушла, и поплавок вновь замер на поверхности озера.

– Что не надо? Галочку тревожить? По-моему, ее следует поставить на место!

– Поступай с Галей как посчитаешь нужным! Только меня не прогоняй. Зачем мне ночевать с Артуром? Я должен быть эту ночь с тобой!

– Ладно, потом решим. Посмотрим, как вести себя будешь, – учительским голосом сказала я и улыбнулась.

Витя бросил удочку на землю и обнял меня.

– Я хочу тебя, и прямо сейчас!

– Пусти, дурачок! Слышишь? Сюда кто-то идет!

Раздвигая прибрежные заросли, к нам приблизилась Галя.

– Ребята, а большое ведро у нас есть? Артур леща поймал! Вот такущего! – Галя развела руки в стороны, невольно изобразив собою большой крест.

Я стряхнула наваждение – вот что значит сверх меры выслушивать кладбищенские истории, – и вместе с Витей, оставив снасти на берегу, мы пошли смотреть улов Артура.

День завершился знатной ухой и рыбацкими рассказами. Потом мы наконец определились, кто с кем будет ночевать – я с Витей, Галя с Артуром, – и разошлись по палаткам. Правда, Галю пришлось долго уговаривать: видимо, синяки на лице Артура отпугивали ее. Он ее успокоил:

– Я тебя п-поедать не собираюсь, Галочка, ты слишком к-костлява. Да и раздеваться в палатке не обязательно, к тому же к-каждый из нас устроится в отдельном спальнике. Б-безопасность стопроцентная!

А мы с Витей ночью помирились окончательно. Снова повели разговор о свадьбе, и будущее опять виделось в розовом свете. Но помимо моей воли в эти приятные мечты в мою голову вторгалась история, поведанная днем Артуром, – все эти ужасы, происходящие на кладбище. Меня так и подмывало рассказать о ней Вите, но Артур просил до поры до времени молчать, пока не будет опубликована статья. А что будет после выхода статьи? Подумать страшно! Те, чьи интересы окажутся затронуты, вряд ли будут бездействовать.

Однако по мере того, как Витя все настойчивее блуждал губами по моей груди, пробуждал нежным прикосновением беззащитные соски, не только тревожные мысли растворялись в моем сознании, но гасло и само сознание. Витя совершил очередное чудо: снова увлек меня в пучины бездумного наслаждения.

Покидали мы озеро утром следующего дня. После завтрака мужчины складывали палатки и утварь, а мы с Галей собирали мелкий мусор в мешки, чтобы оставить берег чистым.

– Ну как, довольна поездкой? – спросила я подругу, уже перестав сердиться за ее легкомыслие, потому что Витя минувшей ночью доказал, как сильно меня любит.

– Как сказать. Все было неплохо, только ночевать с Артуром в одной палатке не слишком-то приятно.

Я насторожилась: Артур был слишком напорист? Выходит, что его невоздержанность – уже тенденция, а не случайность.

– Хотел взять тебя силой? – высказала я свою догадку.

– Силой?! Я бы не возражала... Шучу, конечно. – Галя растянула губы в печальной улыбке. – Представляешь! Мало того что меня и пальцем не коснулся – слова доброго не сказал! Улегся, как чурбан, ко мне спиной: не то что поболтать, спокойной ночи не пожелал. Сразу захрапел, невежа.

– Витюша был обходительнее? – не удержалась я от провокационного вопроса.

– Виктор по всем статьям человек замечательный. Одно слово – писатель!

Через полчаса обе наши машины уже катили по шоссе. В моем «лимончике» мы опять ехали втроем, поскольку Артур предупредил, что сразу поедет на работу. Немного не доезжая до города, он свернул в сторону кладбища, а мы без приключений доставили Галю до ее дома, а потом поехали к себе.

* * *

В августе улицы города заметно пустеют: большая часть работающих уезжает в отпуск, дети и пенсионеры на дачах. Остаются те, без кого работа остановилась бы, или такие, как я, кому ехать некуда. Денег для дальних путешествий у меня не было, дачи тоже. Позвонила Люсьене, решив напроситься к ней на отдых в Белоостров. Оказалось, подруга вернулась в город, потому что завтра ей предстоит лечь в больницу.

– Так все плохо, Люсьена? – расстроилась я.

– Долли, ты сможешь через час подъехать к «Сладкоежке», где мы обычно встречаемся?

– Без проблем.

В середине дня в кафе народу было немного. Мы сели в дальний уголок в зале для некурящих – Люсьена сказала, что сигаретный дым теперь вызывает у нее нестерпимую тошноту. Заказали сладкий десерт и кофе.

– А надолго ты в больницу? Тебе хуже стало?

– Не знаю, как и сказать, Долечка! Выяснилось, что я – беременна.

Я взглянула на крупную фигуру Люсьены: хотя подруга и похудела в последнее время, ее широкие бедра по-прежнему могли скрывать какой угодно срок. Есть такие женщины, чья анатомия позволяет им маскироваться чуть ли не до рождения ребенка. Но я понимала, что о рождении ребенка речь идти не может.

– Понятно, беременность при СПИДе – вещь опасная. Идешь на прерывание?

– Нет. Я решила сохранить ребенка. Если вовремя провести специфическое лечение, то есть вероятность родить здорового малыша.

– Ребенок от Кира? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Да, я и ему сообщила. Сказал, что если рожу здорового, то запишет себя отцом. А если больной родится, тогда только материально поможет.

– Все мужики сво...

– Я не могу его осуждать.

Мы заказали мороженое. Продолжили разговор.

– И Вася знает, что у него будет братик или сестренка? Кстати, пол уже определили?

– Пока не удалось. Но Васе я сообщила, взрослый все ж парень. На старшего сына вся надежда! Как с Киром отношения сложатся, еще неизвестно. А Васенька и родичи обещали меня поддержать.

– Все же рискуешь ты, Люсьена.

– Я – такая, – вымучила улыбку подруга.

Когда мы стали прощаться, Люсьена вспомнила, что я собиралась отдохнуть на ее даче:

– А на дачу в Белоостров поезжай, если хочешь. Мама возражать не будет и тетя тоже. Места там достаточно. Поезжай, пока погода хорошая!

Но меня не прельщало ехать на дачу, населенную чужими тетушками. Я поблагодарила подругу и отказалась. Потом довезла Люсьену на машине до ее дома и пожелала удачи. Даст Бог, у нее все еще наладится.

Как-то приезжал ночевать Артур. Наконец он рассказал и брату о том, что случилось с могилой их бабушки. И тут же успокоил впечатлительного Витю, что все уже в порядке. Могилка восстановлена и обихожена. Он уже и памятник у знакомых мастеров заказал. Сообщил и о своем выступлении в газете, о предложении редактора сотрудничать с изданием.

Я поинтересовалась, как отнеслись к его статье работники кладбища. Кажется, он опасался угроз. Артур сардонически расхохотался:

– Да уже все з-забыли, что я статейку про их д-делишки тиснул. Кое-какие шестерки, правда, грозились м-меня поучить, но д-другие ребята на мою сторону встали. Но д-дело-то ведь не в этом!

– Вот именно, – поддержал брата Витя. – Главное, как власти отнеслись к твоей публикации. Был ли поставлен вопрос хотя бы о смене руководства кладбища?

– Я тоже д-думал, что расшевелил этот муравейник. К-какое там! Никто и не заметил мою статью, тираж-то у г-газеты невелик, а власть слепа: не хочет видеть, а х-хочет иметь.

– А как насчет предложения редактора? Ты его обдумал?

– При такой немощи п-печатного слова не хочется мне в эти игры играть. Я б-буду что-то расследовать, рискуя жизнью, а п-потом все коту под хвост? В макулатуру, печки на д-даче растапливать? Лучше п-продолжу свою скромненькую работенку и б-больше ни во что вмешиваться не стану.

И снова Артур сутками пропадал на кладбище, а издержки финансового кризиса, безработица и разорения прибавили заказов похоронной бригаде.

А Витя наконец отбывал на конвент фантастов. Пока он собирал всякие бумаги – свои тексты и рассказы друзей, – я выспрашивала, надолго ли едет, какова программа. Он прерывал сборы, садился на диван, рассказывал без утайки, какие мероприятия и развлечения у них намечены. Только однажды я заметила смущение в его глазах.

– Кстати, Галя тоже едет со мной.

– В каком качестве? – Усмешка тронула мои губы.

– Ты же знаешь, что она ведет веб-сайт нашего творческого объединения. Будет работать во время конвента в режиме онлайн, вести с ноутбука интерактивные дискуссии на форуме.

– Надеюсь, она будет этим заниматься в своем номере или вы заказали один на двоих?

– Долька! Ты опять ревнуешь!

– Я не хочу, чтобы между нами стояла другая женщина.

– Какая женщина! Мы же с тобой без пяти минут муж и жена. Сразу после моего возвращения пойдем и распишемся обычным порядком. А потом еще разок все торжество и свадьбу специально для друзей воспроизведем. Сейчас так часто делается.

Витя пригасил вспыхнувшее во мне беспокойство, и я стала думать, какую тактику выбрать в общении с ним. Еще раньше я проанализовала свои ошибки, допущенные в союзе с Киром, и поняла, что с мужчинами надо больше разговаривать. А почему бы и мне не поехать с Витей на конвент? Делать ведь все равно нечего! Сразу озвучила удачную мысль.

Витя, против ожидания, не выразил готовности взять меня с собой.

– Как ты не понимаешь? Там своя компания сложилась: все друг друга знают. Если бы ты была новым автором и хотела приобщиться – это другое дело. Нет, своих женщин возить с собой не принято.

– А Галя не в счет?

– Опять двадцать пять!

Мы поссорились и на этот раз, однако перед сном помирились. Я чувствовала себя виноватой за то, что не доверяла Вите. Ведь знаю, что при настоящей любви не должно быть места ревности. Знаю, что добродушный толстяк Витя предан мне. Мне с ним вовек не рассчитаться даже по количеству признаний в любви. Особенно если вести счет им со школьной поры...

Я тоже скажу Вите десять раз, что люблю его.

После отъезда Вити я несколько дней бродила по квартире неприкаянной. Но однажды, в середине дня, домой приехал Артур. Он выглядел неряшливее, чем в прошлый раз: выбрит кое-как, подросшие седые волосы уже не стояли аккуратным ежиком, а бесформенно топорщились вокруг головы. Артур начал быстро собирать сумку, предварительно вывалив все вещи из шкафа на пол.

Дверь его комнаты оставалась распахнутой, я осмелилась заговорить с ним:

– Артур, ты уезжаешь! Куда?

– Еще сам не знаю, Д-Долли. Но надо т-торопиться.

– К чему такая спешка?

– П-приходится шкуру спасать. Наш г-главный мафиози вернулся из отпуска, ему п-про мою историю настучали и про с-статью тоже. И про расследование на к-кладбище.

– Какое расследование? Ты же говорил, что статья прошла незамеченной, что никакой реакции властей...

– Я и сам так д-думал. Однако под к-кладбище уже начали подкапываться люди в сером. И всем ясно, чей к-камень рас-ш-шевелил лавину.

– Представляю себе зрелище: на кладбище темной ночью подкапываются серые фигуры. – Я улыбнулась, чтобы унять собственный испуг и успокоить Артура.

– В-все намного серьезнее, чем я д-думал, Долли. Кореш краем уха слышал, что шеф заказал меня. Спасибо, п-предупредил, и я драпанул вовремя, но д-дома мне т-тоже нельзя оставаться.

– Куда же ты, в Москву, к родителям?

– Ни в коем разе! П-пока сам не знаю, надо з-залечь на дно где-нибудь. Они вначале сюда, к-конечно, сунутся, п-потом московский адрес проверят. Ты, Долли, тоже уехала бы на м-месячишко, ведь сейчас в отп-пуске?

Меня тотчас озарило.

– Я знаю, куда мы поедем, поедем вместе, Артур. Минутку.

Достав мобильник, я позвонила матери Люсьены и спросила, можно ли мне с другом недолго пожить у них на даче в Белоострове. Сослалась на приглашение ее дочки и добавила, что мы оплатим сколько следует. Мама Люсьены обрадовалась и сказала, что приготовит для нас комнату. Требовать две комнаты я постеснялась.

Через полчаса, закрыв квартиру и поставив ее на сигнализацию, мы с Артуром поехали в сторону Карельского перешейка.

4

В Белоострове нас приняли хорошо, показали подготовленную для нас комнатку на чердаке, умывальник и «удобства» во дворе. Мама Люсьены, естественно, не узнала в седом, не слишком опрятном мужчине школьного ухажера своей дочки. А он, чтобы и вопросов не возникало, назвался Андреем. Общими приветствиями и завершилось наше общение с обитателями дачи. Мы отказались от предложения пообедать вместе с хозяевами, а отправились в ближайшее кафе, потратив совсем немного денег.

Хотя поселок, где мы нашли приют, находится в отдалении от Финского залива, доехать машиной до побережья не заняло много времени. Мы проехали по шоссе мимо обустроенного песчаного пляжа и остановились поодаль, на каменистой, загроможденной валунами кромке берега – Артур опасался быть замеченным теми, кто разыскивал его.

Солнце уже клонилось к закату, становилось прохладнее, но здесь, у нагретых солнцем камней, сохранялось тепло. На безлюдном побережье мы были одни. Разулись. Я переоделась в купальник. Артур снял только футболку и поддернул вверх штанины – у него не было плавок. Держа узелки с одеждой в руках, мы побрели друг за другом по самой кромке воды. Брызги набегавших волн освежали наши лица, мокрая, скользкая галька расползалась под ступнями, сковывая лодыжки, зато ветер помогал идти, подталкивая в спину. Впереди показалась защитная дамба какого-то санатория, и дно под ногами стало хуже, все чаще впивались в подошвы неровные камни.

Неожиданно что-то острое чиркнуло по моей ступне, я вскрикнула. Артур обернулся, увидел, как исказилось от боли мое лицо.

– Ты ч-что?

– Не знаю, может, на осколок стекла наступила.

Он сделал несколько шагов назад, подхватил меня на руки и, широко вышагивая по неровному дну, понес меня к дамбе.

Таким образом меня несли впервые в сознательной жизни. Я лежала на сильных, согнутых руках Артура, как в люльке, – жесткая, кудрявая поросль на его груди поддразнивала мои губы. Но я отвернула лицо, устремила глаза в небо. Оно было прозрачно-голубым и соврешенно бездонным. И в глубине его плыли причудливо меняющиеся облака. Я парила среди них, не чувствуя тела. В то же время какая-то часть меня осознавала мир с необычайной остротой. Я слышала шорох мокрой гальки, рассыпающейся под ногами моего спасителя, и шелест набегающих на берег волн и ощущала покалывание освежающих брызг очередной волны.

Артур вышел к дамбе, бережно опустил меня рядом с теплой бетонной стеной, покато восходящей вверх. Я осмотрела ногу, ничего страшного: маленький порез у большого пальца. Ветерком обдует, и ранка подсохнет. И хорошо, что солнышко еще краем над заливом светит.

– Назад с-сможешь идти? – спросил озабоченно Артур.

– Не хочу назад! Давай навсегда здесь останемся! – Мне вздумалось шутить и смеяться не знаю отчего. Я еще не спустилась на землю.

– Я бы т-тоже никуда не пошел. Завидую ч-чайкам, никаких забот.

Однако черно-белые птицы, летающие над водой, не казались такими уж беззаботными. У них тоже кипели свои страсти: с резкими криками они что-то делили между собой.

– Давай забудем о делах хотя бы на час, Арт. А знаешь, я давным-давно мечтала оказаться с тобой наедине, на берегу моря. И вот эта мечта сбылась, но сбылась тогда, когда ее исполнение бессмысленно.

– Не п-понимаю, ты ч-что имеешь в виду? Могу т-трахнуть разок. – Было непонятно, говорит он всерьез или шутит.

Артур сидел, прислонившись спиной к стене и вытянув босые ноги в подвернутых по колено джинсах. Он смотрел перед собой, в сторону залива.

Наши тела почти соприкасались, но души... Я сорвала листок с растущего неподалеку безымянного для меня кустарника, закрыла им ранку на ноге и надела туфли: если ступать краешком подошвы, то доковыляю.

Ни с того ни с сего вдруг подумалось о Вите: как-то он там развлекается на своем конвенте. Будь он рядом, как собака облизал бы мою рану. Он всегда бывает нежен в таких случаях. Это Артур слова доброго не сказал, хотя и нес на руках. Нет: то, что мы сейчас сидим рядом, сбывшейся мечтой не назвать.

Мои размышления прервал звонок мобильника. Я вытащила трубку из-под вороха одежды: Витин номер!

Но голос был чужой, женский. Я не сразу поняла, что это Галя.

– Даша, это я... звоню с Витиного телефона... Он убит.

– Кто убит? – не поверила я услышанному.

– Витюша. Я вошла сейчас в его номер... лежит на полу, весь в крови. Не знаю, что делать. Его телефон лежал на столике, я воспользовалась...

– Что же ты теряешь время! Звони в скорую, в милицию! – закричала я, не в силах вынести Галин беспомощный лепет.

Я отключила трубку и растерянно посмотрела вокруг. Разом смерклось. И небо давило свинцовыми тучами, и вода в заливе застыла цветом стали.

– В-Витьку убили? – Артур, резко откинув голову назад, стукнулся ею о бетонную стену. И еще раз, и еще. – Его убили вместо м-меня! Я уверен!

– Это какое-то недоразумение. Может, Витю только ранили? Едем в город! Сразу на Московский вокзал, берем билеты до места их слета...

Я старалась словами заглушить свою боль и страх. Вскочив с места, побежала по каменистому берегу в сторону нашей машины. Артур бежал следом.

Не заезжая в Белоостров, мы вернулись домой. Взломанная дверь и перевернутая вверх дном квартира не слишком удивили нас: охотились за Артуром. Но какая оперативность! Наверняка не один и тот же киллер мотался по стране. Проверили в Питере, потом пошли по ложному следу. Артур Палецкий, засветившийся на конвенте фантастов в Подмосковье, привлек их внимание.

– Ну зачем, зачем Витька в-взял п-псевдон-нимом мое имя! – чуть не стонал Артур, мечась по комнате, как взъяренный зверь. – П-поме-нялся судьбой!

В следующий момент мы с Артуром уже выходили из своей разоренной квартиры, наскоро закрепив дверь кусочком скотча. Мы спешили на поезд, отбывающий в нужном нам направлении через полтора часа.

* * *

Безутешные родители похоронили Витю Москве. Наше предположение, что он был убит по ошибке, подтвердилось. Сравнительно быстро нашли исполнителя преступления и даже нащупали ниточку, ведущую к заказчику, – сдали его конкуренты. Однако задержать главаря не смогли, так как он оперативно скрылся.

Над Артуром по-прежнему витала опасность, однако он не хотел теперь убегать и прятаться. Решил, что отомстит за жизнь Виктора. Трагедия встряхнула моего друга, дала новые силы для активной деятельности, но боль свою он избыть не мог. Изредка мы заходили вместе в церковь. Стоя у икон в приделе храма, каждый мысленно обращался к Богу с мольбой о том, с чем не мог справиться сам. Однажды Артур шепнул мне, нарушив благостную тишину:

– Уже д-дважды смерть к-касалась меня крылом: в Сербии и т-теперь вот. Неспроста все это. Значит, я д-должен выполнить какую-то миссию здесь, на Земле.

– Ты нужен мне, Арт... – выдохнула я, ожидая услышать ответное признание.

Но его не последовало.

Мы вышли из храма. Артур продолжал развивать мысль о своей миссии, о борьбе против разной нечисти, о последних газетных публикациях.

Я слушала его вполуха, потому что меня переполняла не находящая выхода любовь к нему. Может быть, благодаря ей Артур выжил? Я долгие годы отрицала свои чувства, пыталась забыться в чужих объятиях, а все же любила его одного. Но мое сердце вело сольную мелодию, и надежд на взаимность не было.

Работу над наследием Вити, разбор рукописей и издание книг взяла на себя Галя. Рыжая краска окончательно еще не сошла с ее бесцветных волос, но брови уже посветлели – Галя снова превращалась в ту альбиноску, какой я привыкла ее видеть. Но теперь во взгляде ее было достоинство, почерпнутое из общения с Виктором. Хотелось думать, что она еще найдет свое счастье.

Мы обе скорбели о смерти Вити, но скорбели по-разному.

* * *

После похорон мы с Артуром вернулись в Петербург.

Начался новый учебный год. Я снова целыми днями пропадала в университете. Из ВАКа пришло подтверждение защиты моей диссертации. Теперь я исполняла обязанности завкафедрой. И только в моей личной жизни все оставалось по-прежнему – я была одинока. И уже не хотела выстраивать семью, следуя законам семейной психотерапии. Пусть другие живут по расчету, женятся или выходят замуж. Я так больше не смогу. Не смогу жить с кем-то вместе, не любя по-настоящему. Это никому не приносит счастья, но беду принести может.

Артур теперь сотрудничал с агентством журналистских расследований. Рисковал, изыскивал ходы, собрал досье на главаря банды – того объявили в международный розыск и вскоре задержали за границей. Мой друг был удовлетворен первой ощутимой в его деятельности победой. Покачивая головой, говорил: «Еще с-случаются чудеса в нашей жизни!» Однако по-прежнему оставался хмурым, сторонился журналистского сообщества, куда был охотно принят, а если и напивался, то чаще в одиночку.

Хотя моя комната в квартире родителей, пострадавшая от протечки, была давно отремонтирована, я медлила с переездом, не решаясь оставить Артура одного в таком депрессивном состоянии. Он не возражал против моего затянувшегося пребывания в своем доме, но мы почти не общались.

Зато сообщение о задержании опасного преступника, связанного с делом Артура, мы отметили с ним вдвоем. Впервые за минувшие после похорон его брата месяцы сели вместе за стол, сделали бутерброды с семгой, нарезали сыр, раскупорили бутылку коньяку.

Я поведала о своих успехах на научной стезе и заметила, что, кроме работы, иной жизни не имею. Сообщила, что Люсьена родила мальчика, что ребенок оказался здоров, и Кир записал себя его отцом. А Галя хлопочет, чтобы одной из новых улиц присвоили название «Улица писателя Артура Палецкого». Только мне это не кажется удачной идеей, поскольку настоящий Артур – жив и не является писателем.

На что Артур возразил, что раз была воля Виктора взять этот псевдоним, то он не против улицы имени писателя. И, помолчав, признался, как трудно ему жить, потеряв любимого брата. Что никогда он не простит себе, что не уберег его.

Я прижала к себе голову Артура и, перебирая седые колючки его волос, с грустью сказала:

– Не вини себя, Арт. Мне тоже нелегко. Мое положение хуже. Ведь вольно или невольно причинила Вите огромную боль, когда изменила ему с тобой. Да и вообще...

– Всего-то раз! С к-кем не бывает. И вы ведь п-потом помирились. Или я не все з-знаю?

– Мне пора съезжать с этой квартиры, Артур.

Артур молча выпил стопку, закусил семгой. Озадаченно посмотрел на меня и произнес с легкой обидой:

– А м-мы ведь с-славненько жили вдвоем.

Его взгляд выражал недоумение.

– Арт! – Я зажала руками рот, чтобы удержаться от бесполезных признаний, спасти остатки своей гордости, но заставить молчать глаза я не сумела.

Кажется, до него что-то дошло. Он передернул плечами:

– Тогда к ч-чему спешить, Долли? П-по-живи здесь еще! И мне легче, к-когда ты ряд-дом.

В этот момент я поняла, что мои уши вылечились окончательно.

Неожиданно для нас обоих я выпалила:

– Арт! Давай поженимся! Вместе мы одолеем любые трудности.

Он резко отстранился:

– Это н-невозможно, Долли! И я не в-выдержу твоих т-требований.

– Никаких требований не будет, любимый. Ведь я люблю тебя, Арт, и ты это знаешь!

– Можешь п-перебраться в мою комнату, я не возражаю. Но про ш-штамп в паспорте з-за-будь.

– Тебе придется его поставить!

– А сказала, н-никаких т-требований!

– Одно-единственное.

Я задержала на любимом бесстрастный взгляд преподавателя, тем временем одной рукой, на ощупь, включила электрочайник. Не отводя глаз, ожидала, что ответит Артур.

– Т-такой напор т-тебе идет, Д-долли. Это куда лучше, ч-чем размазывать сопли, рыдая в п-подушку. – Он улыбнулся и вдруг призывно похлопал ладонями по своим бедрам: – А ну-ка, ж-живо, иди сюда! Испытаем т-твою любовь на мою м-морковь, а там решим...

Вода в чайнике закипела, и бульканье лопнувших пузырьков становилось все громче.

Медлить далее было невозможно: я подалась вперед. Мосластые коленки Артура приняли мой вес, сильные его ладони подстраховали мое тело. Я обхватила руками его крепкую шею... Вселенная смолкла! Теперь раскаты ликующей радости бушевали внутри нас.

Content

Врублевская Галина Владимировна
Загадки любви

Часть первая Всё под контролем

1

2

3

4

Часть вторая Никто не является таким, каким кажется

1

2

3

4

Часть третья Не хочу сходить с ума

1

2

3

Часть четвертая Жизнь полна сюрпризов

1

2

3

4