Алина Егорова

Сапфиры Айседоры Дункан

* * *

Стройный силуэт в свете лучей закатного солнца, пробивавшихся сквозь переливающуюся золотом тафту штор. Гордо поднятая голова. Если взглянуть на лицо, увидишь каре-зеленые глаза с играющим в них пламенем свечи. Волосы собраны в узел и высоко заколоты. Выбившиеся рыжеватые пряди небрежно спадают на плечи. В просторной шелковой тунике белого цвета с накинутым на плечи невесомым красным палантином Агнесса выглядела дивой, таинственной и недосягаемой. Она напоминала античную статую, на которую можно только смотреть и восхищаться. Образ дополнял красивый перстень с крупными синими камнями. Он всегда при ней во время семинаров и консультаций и не только служит украшением, а является частью имиджа, подчеркивает единственность своей владелицы. Все слушатели знают: перстень принадлежал английской королевской династии, когда-то им обладала сама Айседора Дункан; он стоит целого состояния и перешел Агнессе по наследству. Агнесса никогда не подчеркивала своего родства с английскими монархами, но и не отрицала его. Она одевалась просто, ходила босиком, и это сочетание простоты и роскоши придавало ей особый шарм.

У некоторых посетителей семинаров, особенно у тех, кто приходил впервые, возникал вопрос: а не опасно ли, учитывая уникальность перстня, держать при себе такую реликвию? Наверняка найдутся злодеи, которые захотят забрать его себе. На это Агнесса отвечала, что перстень наделен божественной энергией и сам себя оберегает. Тот факт, что перстень до сих пор при ней – лучшее доказательство его силы, и ее, разумеется, тоже.

– Я соединяюсь с Вселенной и становлюсь частью ее. Посылаю поток желаний в пространство. Они будут услышаны. Я не ограничиваю себя ни в чем, я достойна всего самого лучшего и обязательно получу это. Весь мир у моих ног!

Четыре голоса эхом повторили за ней этот странный монолог. Женщины разных возрастов – от девятнадцати до пятидесяти двух – с закрытыми глазами сидели на полу, устроившись на диванных подушках, и прилежно слушали все, чему учила их наставница.

– Не надо задумываться, каким образом осуществится желаемое, Вселенная сама найдет решение, – добавила Агнесса и позволила открыть глаза. – Хочу поблагодарить вас за внимание. На сегодня наша встреча закончена. В следующий раз я расскажу, как трансформировать пространство и изменять ритм мыслей.

– Кристина, – окликнула она одну из слушательниц, когда все засобирались к выходу. – Ты помнишь, о чем мы договаривались?

– Да, конечно.

– И ты никому не рассказывала? – усомнилась Агнесса.

– Нет.

– Процесс запущен, он необратим, помни. Нельзя нарушать своего слова и вовлекать в дело третьих лиц, иначе навлечешь беду.

В серых глазах Кристины отразился испуг.

– Я все помню. Никто не узнает, – заверила она. – А если узнают, то мне самой несдобровать. Мать со свету сживет, сестра всю душу вымотает.

Наставница проводила взглядом невыразительную фигурку – эта женщина такая аморфная, слабовольная, без твердого внутреннего стержня. Агнесса очень сомневалась, что она сдержит обещание. Она сомневалась во всех и всегда, даже в самой себе, и не верила никому. На малодушную Кристину полагаться стоило едва ли, но выбора не было.

Маски, колокольчики, шары и пирамидки, на стенах – яркие аляповатые картинки, вырезанные из глянцевых журналов. Золотистые занавески с атласными лентами по краям, подвешенные к люстре пластиковые стрекозы и мелодичный звук музыки ветра. В целом в квартире мило и уютно, а капитан Юрасов уют любил. Он уселся в глубокое кресло и блаженно вытянул ноги на пушистом ковре. Вокруг, словно снежинки, блестели осколки хрусталя, но разбитая ваза ничуть не портила интерьер, скорее дополняла его, внося необходимый элемент художественного беспорядка.

Гармонию нарушало разве что лежащее на полу тело хозяйки.

– Смерть наступила примерно десять часов назад в результате удара тупым предметом в область затылка. Предположительно, хрустальной вазой, – монотонно бубнил судебный медик. Юрасов слушал его вполуха – и так все очевидно. Подробности стоит ждать после экспертизы, а пока ничего интересного прозвучать не могло. Все как обычно: соседка обратила внимание на незапертую дверь, вошла внутрь и, обнаружив мертвую хозяйку квартиры, вызвала милицию. Соседка была степенной аккуратной старушкой лет семидесяти с ослабленным сердцем и нестабильным давлением, поэтому после увиденного оказалась в больнице.

На этот выезд Антона Юрасова вызвали в самое неподходящее время, когда он собирался идти домой после ночного дежурства – все другие опера оказались занятыми. Впрочем, так случалось всегда, с той разницей, что звонок дежурного заставал его на разных этапах сборов: за десять минут до выхода из кабинета, когда он допивал кофе, за две минуты, когда надевал куртку, или же, как в этот раз, когда он, покидая отделение, переступал порог. Антона радовало, что не он один сегодня такой «везунчик»: старлея Кострова вытащили по дороге на рыбалку, отменив его законный отгул. Миша явился на вызов в походном одеянии, с удочкой и сачком. Следователь Илья Сергеевич Тихомиров на внешний вид оперативника отреагировал многозначительным вздохом, мол, с кем работать приходится! Чтобы не давать повод следователю для ворчания на оперативный состав, Юрасов поспешил отослать Михаила на поквартирный обход.

Работа шла неторопливо и скучно: эксперт возился с вещественными доказательствами, ревностно оберегая их от других членов оперативной группы (чтобы не залапали), Тихомиров давал ценные указания, Юрасов выполнял его распоряжения, понятые стояли в сторонке и наблюдали за происходящим.

При первичном сборе информации удалось установить, что убитая Прохоренко Оксана Геннадьевна тридцати двух лет проживала одна в трехкомнатной квартире, в браке не состояла, никакого образования не имела и нигде не работала.

– На какие средства жила – непонятно, – заметил Тихомиров.

– Что тут непонятного? Дамочка симпатичная, в теле. Вот им и зарабатывала, – предположил циничный Юрасов.

– Вряд ли. Ни на содержанку, ни на проститутку не похожа. Этих сразу видно. И соседка говорит, что мужики к ней не шлялись. Вернее, шлялись, но не только они. Оксану навещала разношерстная толпа, по большей части женщины. Кстати, стоит разобраться, что они из себя представляют и зачем сюда являлись.

– Разберемся, – пробурчал Антон, совершенно не горя желанием заниматься гостями погибшей.

Дело Прохоренко выглядело легким и скорым на раскрытие. Казалось, оно выпало бонусом за все предыдущие головоломные и муторные преступления, сожравшие много времени и оставшиеся нераскрытыми.

Удача заключалась в том, что на столике в гостиной Оксаны лежали мужские часы со следами крови. На обратной стороне была выгравирована дарственная надпись: «Максиму Викторовичу Инархову к пятнадцатилетию работы в ОАО «Артемида».

– Преступник оставил свою «визитную карточку», – заметил эксперт, криво улыбаясь. – Только губы раскатывать не рекомендую – туфта все это, нутром чую, – добавил он.

С мотивом пока ничего определенного не прояснялось, но это никого не беспокоило – все считали, что он со временем найдется. Экспертиза выдала обнадеживающий результат: кровь на часах принадлежала убитой.

– Главное – «визитка», есть за что зацепиться, – уверял Юрасов. Антон, как никто другой из отдела, был заинтересован в скорейшем завершении дела: иначе его долгожданный отпуск откладывался на неопределенное время.

– Это само собой. Только все равно нужно установить круг интересов и знакомых погибшей, чтобы разобраться, в чем суть, – настаивал Тихомиров.

– Не люблю безработных, о них всегда сложно наводить справки. Трудилась бы Прохоренко, как все нормальные люди, в каком-нибудь ОАО! И обществу польза, и нам меньше мороки: офисные дамы обычно в курсе всех событий и знают подробности личной жизни каждого, – заворчал Шубин, которого незамедлительно подключили к расследованию. Капитан не обольщался по поводу красноречивых следов, оставленных на месте преступления, и приготовился к худшему, то есть к долгим и безуспешным поискам.

– Может, имеет место банальное ограбление? – предположил Миша Костров. – Тогда и по знакомым шерстить ни к чему: грабители могли действовать сами по себе.

– Возможно, если преступники знали, за чем шли и где это лежит, иначе в квартире было бы все вытряхнуто на пол и перевернуто вверх дном. Только в таких случаях, как правило, без наводки не обходятся. И спросить не у кого, что пропало – Прохоренко жила одна. Близких друзей и подруг не нашлось, с родственниками тоже незадача. Мать Оксаны, Тамара Прохоренко, проживает в Турции. Отца нет. Отчим, который ее вырастил, давно умер. Хотя бы к наследству кто интерес проявил.

– Насчет этого беспокоиться не стоит. Квартира у Прохоренко приватизированная, родственнички непременно объявятся, – заверил Илья Сергеевич.

Следователь не ошибся: уже через сутки появилась прямая наследница. Мать Оксаны прилетела хоронить дочь и заодно оформить надлежащие документы на квартиру.

Вид Тамары Васильевны не впечатлял: потерявший форму красный трикотажный халат в крупный лиловый горох, резиновые пляжные тапки, спущенные гармошкой гольфы, воробьиная взъерошенность куцых крашеных волос. Характер женщины симпатии тоже не вызывал.

– Не понимаю, чего вы от меня хотите?! Я устала, замучилась, у меня горе, в конце концов, а вы прицепились! – Она смотрела сердитым взглядом, ожидая, когда Костров с Юрасовым покинут квартиру и оставят ее в покое.

– Тамара Васильевна, – примирительно сказал Михаил, – мы с большим уважением относимся к вашим чувствам и хотим скорее найти преступника. В этом мы с вами союзники, и нам нужно сотрудничать. Расскажите о своей дочери все, что знаете: чем занималась, с кем дружила, общалась.

– Оксанка ничем не занималась, ни с кем не дружила и не общалась, – емко ответила Тамара.

– То есть как? На что же она тогда жила?

Посверлив оперативников темно-серыми горошинами колючих глаз, дама с сожалением сообразила, что незваные гости без ответов на свои вопросы не уберутся. Она обреченно вздохнула и с видом учительницы, вынужденной разжевывать простейший материал тупым ученикам, пошла на контакт.

– Женщине не обязательно работать, чтобы иметь средства к существованию. Пусть мужики работают, это их дело. Они же дорвались до власти и нашу сестру во всем ограничивают. Пока миром правят мужики, бабам ловить нечего: ни карьеру не сделать, ни зарплаты достойной не видать. Только дуры ежедневно приходят на работу и убивают там время. А оно летит ой как быстро. Не успеешь оглянуться, как тебе сорок стукнет. Сама такой по молодости была – стояла в пыльном цехе и слушала идиотские наставления мастера. Слава богу, поумнела: плюнула однажды на все, послала этого придурка куда подальше и стала сама себе хозяйкой. Бабы как рассуждают? Если они уволятся, с голоду помрут. Ничего подобного! Скорее можно зачахнуть от тоски и унижения, именуемого зарплатой. Если бы я продолжала ишачить на фабрике, разве вышла бы замуж? Познакомиться некогда, с утра через весь город туда, вечером – обратно. Приползаешь домой – телевизор и спать. Бросила работу, собой занялась, за волосами, ногтями ухаживать стала, темные круги от вечного недосыпа пропали, румянец появился на свежем воздухе. А в цехе одной пылью дышала. На меня, такую куколку, внимание обращать стали. Со своим первым я в кафетерии познакомилась. Взяла чашку кофе и сижу за столиком, глазками хлопаю. Раньше-то я по кафе не ходила, экономила. А чего экономить-то? Те гроши, что мне платили, как выяснилось, погоды не делали. Первое время жила на то, что удалось накопить, откладывая с каждой зарплаты. Родственники немного помогали, там перехвачу, тут займу… А потом поперло: поклонники косяками пошли. Заводились они стаями, как тараканы. Тут ведь как все получается: то пусто, то густо. А на это закон такой есть: мужик, он на ауру реагирует. Женщина, которая на свидания ходит, вся светится. Она сразу притягательной становится и всем интересной. Мужик – существо стадное: раз один глаз положил, так и у остальных тоже надобность появляется. Я Оксанке сразу сказала, чтобы время понапрасну не тратила, мужа искала. Только послушалась она меня наполовину: в институт не пошла, но и замуж не вышла.

– Почему вы считаете, что ваша дочь ни с кем не общалась? Соседка утверждает, что у нее часто бывали гости.

– Не смешите мои чешки! Кто к ней ходил-то?! Какие-то полоумные тетки с постными лицами. Разве это общение? Ей необходимо было вращаться в кругу успешных респектабельных мужчин.

На вопрос, зачем приходили к ее дочери «полоумные тетки», Тамара Васильевна ничего определенного ответить не смогла. Она жила своей жизнью и, по большому счету, делами Оксаны не интересовалась. Когда она иногда приезжала в Петербург по делам, останавливалась у дочери, в гостях не задерживалась, но и в те дни, когда она жила у Оксаны, ее раздражали странные знакомые дочери. «Будешь якшаться с посудомойками, сама посудомойкой станешь», – наставляла Тамара Васильевна, наблюдая очередную приятельницу Оксаны – сутулую женщину с потухшим взглядом, одетую в тряпки из «секонд-хенда». Дочь раздражалась, сообщала, что мать ничего не понимает и вообще – нечего лезть в ее дела. Тамара Васильевна демонстративно обижалась, и на этом разговор заканчивался.

– А подруги что? Неужели ни единой не было?

– Подруги не нужны, – авторитетно заявила дама. – От них один вред. Им доверяешь секреты, а потом расплачиваешься за откровенность. Подруга как ядовитая змея, пригретая на шее, – ужалит ни с того ни с сего, сколько добра ей ни делай. Кто первый мужика уведет? Тоже подруга. Влезет в душу, а потом в нее наплюет. Была у моей Оксанки одна, считавшаяся подругой, – Настя Рябинина, они с детства дружили. Ничего особенного, но из грязи в князи выбилась. Хотя какие там князи? Так, средний класс, но все же лучше, чем уборщицы с буфетчицами. Так и где она теперь, эта Настя? Где, я спрашиваю?! А? Нет ее. Разошлись пути подружек. Нет чтобы зайти по старой памяти, поинтересоваться, как дела, не надо ли чем помочь. Не нужна ей больше Оксанка. А зачем, когда у самой все в ажуре? Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

Сама Тамара Васильевна сполна отхлебнула из горькой чаши и воспитала Оксану, опираясь на собственное мировоззрение. Несмотря на кажущееся благополучие, ее жизнь не сложилась. Она три раза выходила замуж и каждый раз удачно. Хотя каким бы удачным замужество ни выглядело, если не на всю жизнь, то оно нисколько не удачное. Дочь у нее была от первого брака с кандидатом наук – перспективным и обеспеченным мужчиной. В его просторной квартире в кирпичной высотке требовалась хозяйственная женская рука. У кандидата оказалось слабое сердце, не выдержавшее больше полутора лет семейного «счастья». Второй супруг ему не уступал – интеллигентный красавец, заместитель главы районной администрации, уставший от своей идеальной до оскомины супруги. Ему хотелось разнообразия, всплеска страстей и эмоционального подъема, которого у темпераментной Тамары хватало с избытком. Красавец-чиновник потерял голову. Он оставил любимых жену и сына, о чем потом жалел до конца жизни. Какое-то время он был счастлив. Ну, а турецкий владелец сети баров был лучше обоих своих предшественников вместе взятых. Правда, ему быстро наскучила русская жена, скандальный нрав которой он поначалу принял за будоражащую кровь эксцентричность. Он купил для нее в рабочем квартале средней паршивости квартирку и на этом откланялся.

Дочку Тамара Васильевна заботой не баловала, на то полно родни: бездетные сестры с удовольствием возились с хорошенькой племянницей. Несмотря на избыток внимания, девочка росла замкнутой, и чем старше становилась, тем меньше испытывала потребности в общении. Она ни с кем никогда не делилась своими мыслями и переживаниями, держала все в себе. Никто не знал, какие чувства гнездились в ее одинокой душе.

Зима 1913 г. Петербург

Прекрасные поднятые руки, имитирующие игру на флейте, длинная сильная шея, божественные босые ноги. Каждое движение исполнено грации и красоты. Античная туника не столько скрывает, сколько демонстрирует изящное тело. Сердце у Данилки замерло, он стоял как вкопанный и был не в силах пошевелиться. Сцена опустела, овации стихли, зрители начали расходиться, а он продолжал пребывать под впечатлением танца. В воздухе повис сладкий аромат цветов, от которого у Данилки закружилась голова. Легкой величественной походкой королевы вошла она, богиня танца, сама Терпсихора. Обворожительно улыбнулась, обожгла его яркими сияющими глазами.

– Do you like my appearance? – произнесла она на чужом языке.

– Мадам спрашивает, понравилось ли тебе ее выступление? – перевел усатый тощий мужчина в щегольском костюме.

– Да, да! Очень понравилось! – затараторил Данилка. – Вы такая красивая, как ангел.

Он сказал это и почувствовал, как к щекам приливает румянец. Данилка опустил глаза и услышал заливистый смех танцовщицы.

– Ангел! – сказала она с сильным акцентом. – I will call you Аngel[1].

Мадам Дункан потрепала мальчишку по спутанным светлым кудрям и отправилась в гримерную.

– Жди здесь, – велел обладатель щегольского костюма, преграждая путь беспризорнику.

Данилка послушно опустился на деревянную скамейку и приготовился ждать. В его совсем еще детскую душу постучалось застенчивое чувство первой любви. Оно застало его врасплох, как незваная гостья, появившаяся на пороге поздним вечером понедельника: нарушает все планы, но прогнать невозможно.

Их встреча была отнюдь не романтичной. В тот день Данилка крайне неудачно выбрал домохозяйку. Кряжистая опрятная женщина лет пятидесяти степенно шла от Сытного рынка по Кронверкскому проспекту. Она несла большую корзину, наполненную снедью. Данилка видел, как она покупала на рынке продукты: придирчиво выбирала жирных карпов, взяла шмат краковской колбасы, десяток яиц, сыр, калачи… У Данилки потекли слюнки, в пустом животе заурчало. В последний раз он ел два дня назад, когда в трактире разжился остатками жаркого. Он уже предвкушал, как затолкает в рот калач с желтым, как солнце, сыром. До покупки сыра Данилка еще колебался, за кем идти – за этой неуклюжей теткой или за другой, более молодой, которая покупала картошку и сметану. От сметаны Данилка тоже не отказался бы, но сыр выглядел куда соблазнительнее. А главное – домохозяйка. Та, что старше, показалась ему более безобидной. Такая не догонит – вон какая толстая и старая. В свои одиннадцать лет он считал всех людей, перешагнувших тридцатилетний рубеж, глубокими стариками.

Несмотря на возраст, домохозяйка оказалась прыткой, руки у нее были крепкими и тяжелыми. Это мальчик понял чуть позже. Дождавшись, когда жертва свернет с оживленного проспекта, Данилка, как чертенок, выскочил из подворотни и выхватил из рук женщины корзину. Надо было брать то, что сверху, и бежать, – подумал он задним умом, когда на него обрушился справедливый гнев потерпевшей. Огромная корзина оказалась для хилого Данилки неподъемной. Сил у него было немного, и его быстро догнали. Женщина больно лупила его по узкой спине и по голове; он смиренно принимал наказание, закрывая руками лицо.

– Вот негодник! Воровать вздумал! Я тебе задам! – приговаривала домохозяйка. Она схватила за руку свернувшегося ежом Данилку и потащила за собой. – Сейчас тебя к городовому отведу!

– Тетя! Не надо к городовому! Простите меня, тетя! – стал упираться беспризорник и тут же получил увесистый удар в лоб.

Когда Данилка понял, что его песенка спета, и отчаялся, внезапно явилось спасение. Резко остановилась пролетка, из которой сначала выскочил тощий подхалим, а потом выплыла Она. Невесомая, едва касавшаяся заснеженной дорожки изящными лаковыми сапогами. Взмах пушистых ресниц, в глазах тревога. Мягкий насыщенный голос. Она что-то возбужденно говорила на непонятном языке.

– Мадам спрашивает, почему вы истязаете несчастного ребенка?

– Он вор, его в участок надо, – сердито ответила домохозяйка.

– Come with me, – она протянула купюру женщине и подала Данилке руку.

– Мадам приглашает тебя проехать с ней.

Переводчик Данилке не понравился сразу. Это чувство явно было взаимным. Он терпел беспризорника рядом, заостренное лисье лицо выражало брезгливость. Если бы не мадам, переводчик погнал бы мальца поганой метлой.

Данилка вспомнил, где впервые увидел свою фею. На Большом проспекте возле телеграфа. Она была полуодета в легкую тунику и выглядела до невозможности воздушной, словно была богиней, спустившейся с небес. Высоко поднятая голова, игривые глаза, яркие губы. Их, пацанов-беспризорников, манил запретный алый цвет ее губ, призывно-взрослый и стыдный, но очень желанный.

– Ого, какая шмара! Таких даже в Москве на Тверской не встретишь, – выразил свое восхищение Темка Калачник. Он был самым старшим среди беспризорников и самым искушенным. Его уважали за умение воровать и не попадаться. Темка начал свою карьеру воришки в калачной лавке, где вытаскивал у зазевавшихся покупателей из карманов кошельки. За место работы он и получил кличку Калачник. Темка, в отличие от всех, был в Москве, чем очень гордился. Это позволяло ему судить о жизни.

– Надо думать. Она же иностранка! Ей твои с Тверской и в подметки не годятся, – поддел его Щербатый. Он был в компании вторым номером по значимости, завидовал Темке и пытался завладеть лидерством.

– Без соплей вижу, что иностранка. Вон не по-нашенски написано.

– Ну и что там написано? – полюбопытствовали пацаны, не знакомые с латиницей.

– Что надо, то и написано, – буркнул Темка, который и сам не мог прочесть витиеватые буквы на афише: «Isadora Duncan».

После того случая все пацаны стали втайне мечтать о загадочной иностранке. Калачник со Щербатым, самые старшие по возрасту, мечтали вслух, перебивая друг друга. Их романтические грезы были не лишены похабщины. Данилка тогда и предположить не мог, что ему посчастливится не только увидеть прекрасную иностранку, но и разговаривать с ней.

Из гримерной Айседора вернулась не скоро. На ней было свободное, напоминающее тунику хлопковое платье и мягкие туфли без каблуков. Она улыбнулась усталой улыбкой и жестом позвала Данилку.

– У тебя есть родители? Где ты живешь? – спросил неприятный переводчик.

Мать Данилки, прачка, отдала его в приют, когда мальчику исполнилось шесть лет. Тогда у него родилась третья сестренка. Кормить такую ораву было не на что. Отец его, может, и бродил где-то по свету, только кто он и как выглядит, Данилка не знал. Он год назад сбежал из приюта и с тех пор жил на чердаке дома на Пушкарской улице. Перебивался мелкими кражами, просил подаяния, иногда подрабатывал подсобным рабочим. Но беспризорников не жаловали, на работу брали неохотно, поэтому основным занятием оставалось воровство.

Всего этого Данилка рассказывать не стал – отправят еще в приют или, того хуже, к городовому. В приюте несладко: ни вздохнуть, ни плюнуть, приходится постоянно терпеть тычки с подзатыльниками. Он и так едва сумел оттуда сбежать после того, как два здоровых пацана отутюжили ему физиономию.

– Мамка есть. Живу я на Большой Пушкарской, – уклончиво ответил он.

Айседора с сомнением оглядела его и что-то сказала переводчику.

В трактире на Мытницкой Данилка с жадностью ел щи, торопливо запихивал в рот пироги с рыбой, словно боясь, что отберут. Все это время переводчик сидел за столиком в стороне, сохраняя на противном лице безразличное выражение. До этого Данилку покормили в театральном буфете. Айседора сама принесла ему кучу бутербродов: с сыром, с рыбой, с копченой колбасой. Казалось, она скупила всю снедь, которая продавалась, чтобы накормить сорванца.

– Бедный маленький мальчик, – сочувственно произнесла она, но Данилка ее не понял – подхалим-то не перевел. Он только косо поглядывал на Данилку и на всякий случай проверил, на месте ли бумажник. Этот жест не остался незамеченным – ни мадам, ни мальчиком. Данилка привык, что люди видят в нем потенциального вора.

– Ты отлично сложен. Хочешь научиться танцевать? – услышал Данилка обращенные к нему слова долговязого. Мальчик понимал, что неприятный ему тип всего лишь переводит, но все равно похвала из уст этого брюзги звучала странно. Мадам приглашала его заниматься в танцевальной школе, в которую набирала детей из бедных семей. Кроме обучения, учащиеся получали бесплатное питание и одежду.

– Возьми, – черкнула она на листке, вырванном из записной книжки, свое имя. – Я обычно останавливаюсь в «Англетере». Сейчас мои гастроли в России заканчиваются, мне надо ехать. Приходи в марте. В гостиницу или в театр. Я предупрежу, тебя пропустят.

Положа руку на сердце, Данилка к танцам был равнодушен и ни в какую школу поступать не собирался. Он вообще слабо представлял себя танцором. Если пацаны узнают, что он стоит у станка и, как девчонка, машет ногами, засмеют и на всю жизнь приклеят какую-нибудь обидную кличку.

И все же… Как магнит, притягивала его к себе эта женщина, которая годилась ему в матери. Ради одного прикосновения ее длинных пальцев Данилка готов был разучивать па и батманы.

* * *

Найти Максима Инархова, чьи часы были обнаружены в квартире Прохоренко, не составило особого труда. Он работал в «Артемиде» и, по оперативным данным, никуда не собирался исчезать.

Представительный мужчина средних лет, ведущий технолог, Максим Викторович Инархов имел приличную репутацию. Не идеальную, ибо водились за ним мелкие грешки морального характера, но вполне приемлемую. Он был разведен и жил один, не привлекался, на работе нареканий не имел. Разве что был замечен в служебном романе с офис-менеджером, но это дела давно минувших лет, о которых никто и не вспоминал. Впрочем, данная подробность биографии Инархова для следствия интереса не представляла. Вызывало любопытство другое. Максим Инархов и Оксана Прохоренко были знакомы. Более того, их связывали родственные отношения – Максим приходился ей сводным братом. Ко всему прочему, Инархов был у Прохоренко в день убийства, приблизительно в то время, когда оно произошло.

С соседями, а точнее, с соседкой оперативникам повезло. Анна Ивановна оказалась из тех старушек, которые все всегда видят и знают. Она жила на одной лестничной площадке с Оксаной и отслеживала всех визитеров. Она и запеленговала Инархова. Анна Ивановна охотно отозвалась на просьбу милиционеров перечислить всех, кто приходил к ее соседке. Особенно оперативников интересовали люди, бывшие у Прохоренко в день убийства.

– Вы приходили к Оксане Прохоренко? Приходили, – задал Тихомиров вопрос Максиму и сам на него ответил. – Вас, уважаемый, видела соседка по лестничной площадке. Отпираться бессмысленно.

Инархов и не думал отпираться. Он хорошо помнил, как приехал в тот злосчастный день на Енотаевскую улицу. Раньше он был там только один раз, два года назад. Нужно было передать подарок от родственника. Пришел – отдал – ушел. В этот раз они договорились с Оксаной обсудить предстоящие похороны их общего дяди. Максим приехал в назначенное время, но Оксаны не оказалось дома. Мобильный она не брала. Потоптавшись у двери, Инархов развернулся и уехал. Соседка видела, как он шел к Оксане – это правда. Макс помнил сердитую старушку, отчитавшую его за то, что он «ходит и ходит». К сожалению, бдительная дама не видела, что в квартиру сестры он не заходил. Следователь, естественно, ему не верит. Максим никак не мог понять, каким образом его часы оказались в квартире Оксаны, откуда на них взялась ее кровь. Следователь оперировал этим фактом и склонялся к тому, что убийца – Максим Инархов. Тихомирова понять можно, улика очень весомая, для обвинительного приговора других и не нужно.

– Вы, как никто другой, заинтересованы в смерти Прохоренко. Недавно скончался ваш общий родственник, московская квартира которого должна перейти по наследству вам обоим. Вы решили ни с кем не делиться и стать единоличным владельцем дорогостоящей недвижимости.

Ну конечно! Он так и думал: мотив лежит на поверхности – дядюшкина квартира в Сокольниках. Дядя Рома тяжело болел уже который год, его смерть не стала неожиданностью.

Отец Максима ушел из семьи, когда мальчику исполнилось одиннадцать лет. Очень скоро он женился на другой и напрочь забыл о сыне. Максим отца простил бы, если бы не видел страданий матери. Она была брошена неожиданно и жестоко. Развод не прошел бесследно, он лег паутинкой морщин на ее привлекательное лицо, заблестел сединой в волосах. Мама таяла на глазах, больше не было слышно ее смеха, она совсем перестала улыбаться, а по вечерам, после того, как укладывала его спать, тихо плакала в ванной. Почему папа променял его милую, красивую маму на несимпатичную, грубую тетку с малолетним ребенком, в голове Максима не укладывалось. К отцовской падчерице, Оксане, он неприязни не испытывал, впрочем, как и каких-либо других чувств. Со своей новоявленной сестрой Макс не общался и нисколько не интересовался ею. Впервые встретиться родственникам пришлось два года назад, на свадьбе троюродного брата. Максим равнодушно смотрел на молодую женщину: она как была в его жизни пустотой, так ей и осталась. Ее род деятельности, о котором Макс случайно узнал, показался ему крайне несерьезным, и у него окончательно пропало желание общаться.

Максим не стал комментировать слова Тихомирова. Что толку убеждать его в обратном? Квартира в Москве – отличный мотив для убийства, и оспаривать это бессмысленно.

– Напрасно вы молчите. В вашем-то положении… ну, как знаете.

Илья Сергеевич вызвал дежурного и велел проводить Инархова.

Юрасов сработал быстро. После наведения справок были выяснены родственные связи Инархова и сведения о московской квартире, которая переходила им с Оксаной в наследство.

– Очень перспективная версия, – зацокал языком Тихомиров. – Квартира – это серьезно. За квадратные метры близкие родственники друг друга убивают, а мы имеем дело со сводными братом и сестрой. А это совсем другое. Они чужие люди и, по сути, соперники. Максима бросил отец и ушел в другую семью. Дополнительный мотив налицо.

– Только все слишком складно и легко выходит с этими часами, будто Инархов полный идиот, раз умудрился оставить их около трупа, – заметил Шубин. Он никогда не верил в легкую удачу и не сомневался, что в деле обязательно всплывет какой-нибудь подвох. Анатолий вместе с Юрасовым оказался у следователя и портил Антону своим пессимизмом настроение.

– Согласен, на идиота Инархов не похож. Но это не исключает, что он мог допустить оплошность. Он же не хладнокровный рецидивист, чтобы, расправляясь с жертвой, контролировать свои действия. В такой ситуации нужны крепкие нервы, любой от волнения наследит, – не сдавался Антон.

Следователь никому не возражал и ни с кем не соглашался. Он был сам с усам и имел собственную точку зрения. Илья Сергеевич захлопнул папку с уголовным делом, старательно завязал тесемки и убрал ее в стол. Его рабочий день подошел к концу.

Как все скверно получилось! Неожиданно изменились планы и перевернулась жизнь. В конце августа он собирался в отпуск, уже заказал двухнедельный тур в Италию, а тут… Какая, к дьяволу, теперь Италия! Выпутаться бы из передряг и остаться на свободе. Инархов привык трезво оценивать ситуацию и рассчитывать на самый худший вариант. Логика подсказывала, что при сложившихся обстоятельствах паршивый исход наиболее вероятен.

«Как же все-таки в Оксаниной квартире могли оказаться мои часы?» – мучился Максим вопросом. То, что часы принадлежат ему, Инархов ничуть не сомневался, да и следователь тоже. Он их потерял неделю назад. Где именно, не помнил. С ним иногда случались провалы в памяти, и это происходило преимущественно после основательных возлияний. А таковые как раз имели место – корпоративный выезд «Артемиды» на базу отдыха. Праздновали годовщину основания фирмы, которая совпадала с юбилеем генерального директора. Тот решил сделать широкий жест и арендовал на выходные коттеджи в пригороде, чтобы сотрудники могли отдохнуть на природе по полной программе: с шашлыками, выпивкой, купанием в озере и ночевкой. Инархов, в общем-то, человек непьющий, но когда выпадала возможность со вкусом заложить за воротник, старался ее не упускать. После того, как следователь обрисовал положение, в которое он попал, Максиму пришлось напрячь извилины, чтобы вспомнить, когда и где он видел свои часы в последний раз.

В четверг, накануне корпоратива, часы при нем еще находились. Это Максим помнил хорошо – в тот день было совещание, на котором он теребил металлический браслет. Инархов всегда так делал, когда его что-то раздражало, а на совещаниях раздражителей хватало. Одно выступление Вьюшина чего стоило. Мало того что Вьюшин ему сам по себе не нравился, так еще и нес сплошную ахинею. Были ли при нем часы в пятницу, Максим не помнил. По идее, должны были быть, так как до обеда у них продолжался рабочий день, а на работу он всегда их надевал. Около трех все дружно погрузились в автобусы и поехали за город. Вернулись в воскресенье. Приезд в город для Инархова был расплывчатым, он не совсем помнил, каким образом оказался дома, где уж упомнить, были при нем часы или нет. Проснулся в понедельник, привел себя в порядок – и на работу. Выходных как не бывало. В понедельник часов уже не было – это Максим знал точно. Он их поискал дома, на работе в ящиках стола и, не найдя, беспечно махнул рукой.

«Как они могли оказаться у Оксаны, вот в чем вопрос, – размышлял Инархов. – Не сам же я к ней их принес с перепоя! На корпоративе, кроме сотрудников «Артемиды», никого не было, и Оксана там оказаться никак не могла даже случайно. А если она приехала в те же коттеджи на следующий день проводить семинар или просто отдохнуть? Могла ведь приехать? Могла. Нашла там часы, опознала по надписи и взяла, чтобы потом вернуть мне».

Версия на троечку с минусом, но она хотя бы выглядела логичной. Другого объяснения появления своих часов в квартире Прохоренко Максим придумать не смог.

– Любопытно, – прищурил хитрые глаза Тихомиров, когда на очередном допросе Инархов поделился с ним своими размышлениями. – Проверить-то мы, конечно, проверим, но не кажется ли вам, что ваше предположение, как бы это помягче сказать… бредовое?

– Кажется, но другого у меня нет.

– Скажите, какие у вас отношения с коллегами?

– Нормальные. Нормальные рабочие отношения, – ответил Максим, догадываясь, к чему клонит следователь. Он считает, что кто-то из коллег воспользовался случаем и спер у него часы, а потом подбросил их на место преступления. Но это чушь! Кому из сотрудников «Артемиды» это понадобилось и зачем?! Вьюшин – придурок, никто не спорит, и «симпатия» у них взаимная, но не до такой же степени, чтобы прибить сестру и подставить его. Должность у него не последняя, но хлопотная и неблагодарная, поэтому желающих занять его место найдется не много, а таким изощренным способом – тем более.

– И никому вы дорогу не перешли?

– Нет.

– Вы все же подумайте, – порекомендовал Тихомиров.

Да что тут думать?! Не знает он, кому это понадобилось. Инархов стал мысленно перебирать всех коллег, кто мог взять часы. Никто не подходил, поэтому он решил не исключать никого.

«И какая сволочь так меня подставила?! Кому шею свернуть и ноги выдернуть?! Кто эта собака?!» – думал Инархов, уставившись на унылые стены камеры. Обстановка располагала к размышлениям, и Максим только ими и занимался. Ему во что бы то ни стало нужно найти ответ на один из вечных вопросов – кто виноват? Ответ же на второй вечный вопрос – что делать? – отыщется сам по себе.

Мотива, на его взгляд, ни у кого из его окружения не было, но в меньшей степени его не было, пожалуй, у Жанны.

Жанна Палеева – стройная шатенка с дерзкими зелеными глазами. Красавицей ее едва можно назвать, даже на «симпатичную» Жанна не тянула, но это если оценивать ее фотокарточку. В жизни Жанна преображалась благодаря необыкновенному флеру. В ней была та порочная притягательность, которая вызывает восхищение мужчин и тихую зависть женщин. Она обезоруживала прямотой, знала чего хочет и умела настоять на своем. «Ну и стерва!» – говорили мужики, млея. «Вот стерва», – осуждали дамы, втайне мечтая о таком же успехе у противоположного пола. Инархов на стерв падок. В них есть что-то будоражащее кровь, постоянно подстегивающее, держащее в тонусе и дававшее чувствовать себя героем.

С Жанкой роман закрутился легко и непринужденно. Она сама подошла к нему на вечеринке, закинула ногу на ногу, манерно закуривая сигарету.

– Поехали ко мне, – сказала она без обиняков уже после четвертой фразы светской беседы.

Макс, не привыкший к такой откровенности, несколько ошалел. Он не нашел причины отказывать даме и себе в удовольствии. Нельзя было сказать, что это Инархову не понравилось, напротив, такая тактика ему показалась удобной. «Все бы так, а то столько времени приходится тратить на глупые ухаживания», – подумал он цинично.

Жанна работала в бухгалтерии и перед глазами не мелькала, они пересекались только на корпоративных мероприятиях и иногда в холле при входе. Отношения с ней Инархова не тяготили. Жанна была неглупой и не создавала неудобств: не названивала, не задавала идиотских вопросов вроде: «о чем ты сейчас думаешь» и «когда мы поженимся». Они встречались вне работы ради развлечений и приятного совместного времяпрепровождения. Никто в «Артемиде» не знал об их любовной связи, и это Инархову нравилось – он предпочитал свободу, не ограниченную ничем, даже ни к чему не обязывающими служебными романами. Да, Жанна дурой не была. Она умела нравиться, но не прикладывала к этому усилий. Никогда не действовала по сценарию «сделай ему хорошо», по которому дама проявляет исключительно положительные стороны своего характера и носит «маэстро» пирожные на тарелочке (или что там пекла героиня Муравьевой?). Излучающая позитив женщина, поддерживающая приятную беседу, не ноющая о своих проблемах, болячках, не хотящая замуж – это прекрасно. Это очень удобно для мужчин. Но неглупый человек очень быстро поймет, что такая вот мечта поэта – не более чем роль. Умный мерзавец воспользуется ситуацией, погуляет и бросит, а дурак женится и будет бесконечно удивлен скорой трансформацией милой невесты в сварливую жену. Встречаются, конечно, сущие ангелы в женском обличье, но они большая редкость – любая женщина имеет недостатки. Нормальный мужчина предпочтет естественность притворству, даже если оно на первых порах комфортно или льстит самолюбию.

Ласковое Средиземное море тихо мурлыкало о том, что жизнь прекрасна и беззаботна. Солнце целовало голые плечи, не прикрытые тенью пляжного зонта. Максим лениво растянулся на шезлонге и смотрел сквозь темные очки, как качаются волны. Жанна в миниатюрном белом купальнике на загорелом теле походкой морской царицы вышла из воды. Намокший купальник сделался полупрозрачным, будоража воображение окружающих мужчин. На Жанну смотрели, и ей это нравилось.

Она носила платья и воздушные длинные юбки с глубокими разрезами и никогда не надевала брюк. Ветер играл с резаным подолом ее юбки и распущенными волосами. На набережной в закатных лучах солнца она выглядела восхитительно женственной. Мужчины сворачивали шеи, любуясь ею. Инархову это льстило, хоть он и не признавался себе. Жанна умела себя подать, в любой обстановке преподнести себя в выигрышном ракурсе: в ресторане, изящной ложечкой подцепляя десерт, в постели, как кошка потягиваясь на подушках, даже на кухне, когда готовила завтрак.

Одетая в шелковое струящееся платье, яркие босоножки на платформе и высоченном каблуке, делающие ноги бесконечными, вечером у бара она с ногами забиралась на диван, неторопливо пила красное вино, щуря в приглушенном свете близорукие глаза.

– Принеси мне кофе, – ласково командовала она низким голосом, опустошив бокал.

Макс с готовностью пионера шел к стойке за кофе для своей дамы. Ему нравилось выполнять ее капризы. Не все, конечно, а только такие, которые не требовали особых усилий.

Манеры Жанны были противоречивыми: то умилительная нежность, то напористость и даже развязность. Когда она слушала Макса, то слегка наклоняла в его сторону корпус, немного приоткрывая рот. Это выглядело очень трогательно. Тут же она могла громко рассмеяться над его шуткой, привлекая к себе внимание окружающих.

Жанна прекрасно смотрелась в автомобиле с откидным верхом: красном, под цвет ее платья и губной помады.

– Хочу вот этот! – ткнула она наманикюренным пальчиком в сторону ярко-алого «Ситроена». Макс не возражал – ему было все равно, какой автомобиль брать в аренду для путешествия по острову, и невинные закидоны подруги его забавляли.

Инархов никогда не думал рассматривать свою спутницу всерьез. Жанна, как и этот «Ситроен», хороша в качестве вещи напрокат. Развлечься с ней после рабочего дня, провести время на курорте, но не более. Ее, как острую приправу, можно принимать мелкими порциями, чтобы придать пикантность пресному блюду жизни. В больших количествах эта женщина невозможна.

Несмотря на свою стервозность, Жанна имела одно неоспоримое достоинство: она не претендовала на самое дорогое, что было у Инархова, – на его свободу. Сколько прекрасных женщин вокруг, с которыми у него могли сложиться романтические отношения! И сложились бы, если бы все эти милые создания не мечтали выйти за него замуж. Вообще-то Жанна тоже мечтала заполучить обручальное колечко и штамп в паспорте, но вслух об этом не говорила и ничего от Инархова не требовала. Как выяснилось, до поры до времени.

Первый тревожный звоночек раздался в самый неподходящий момент – во время любовной игры. Жанна его уже раздразнила, она сидела у него на коленях, прильнув всем телом. Она целовала его шею и между поцелуями как бы невзначай спросила: ты меня любишь? Закономерный вроде бы в такой ситуации вопрос вызвал у Макса смятение.

Инархов никогда не признавался Жанне в любви, не любил ее, и эта тема между любовниками не поднималась – они просто занимались сексом, и все. Что ответить на щекотливый вопрос подруги, Максим не знал. Ответить утвердительно – значит соврать, но в данном случае ложь не так страшна, как ее последствия. Потом ведь будет шантажировать признанием. Сказать «нет» тоже нельзя. В этом случае можно остаться без секса. Инархов сделал вид, что не расслышал, и, чтобы Жанна не смогла повторить неудобный вопрос, он закрыл ей рот долгим поцелуем.

– Ого! – сказала она, когда поцелуй прекратился. Растрепанные волосы, на щеках румянец, глаза блестят – в такие моменты она была очаровательна, и Макс ловил себя на мысли, что он с ней почти счастлив, но тут послышалось снова: ты меня любишь?

Но зачем, зачем тетки все портят дурацкими разговорами?! Ведь так хорошо было им обоим, но нет, нужно устроить допрос.

– Это очень сложный вопрос. Я никогда не задумывался над этим, – ответил он уклончиво.

– Что тут сложного? Скажи, да или нет?

– Что такое любовь, я не знаю.

– Любовь – это когда засыпаешь и просыпаешься с мыслью о любимом человеке, с нетерпением ждешь встречи с ним, запоминаешь каждое сказанное им слово и хочешь быть всегда рядом с ним.

– Романтическая шизофрения, розовые сопли.

– Семья – тоже шизофрения, по-твоему? Или ты хочешь сказать, что все, кто вступает в брак, рожают детей – законченные идиоты?

– Не передергивай. Я такого не говорил. Семья – это ответственный шаг…

– Над которым ты еще не задумывался, – насмешливо закончила за него Жанна.

Инархов с грустью посмотрел на початую бутылку вина, коробку конфет, одежду, небрежно сброшенную на пол. А ведь так хорошо начинался вечер. И так нелепо закончился.

Жанка Палеева была особой сильной и решительной. Такая вполне могла расквитаться за «бесцельно потраченные лучшие годы», в течение которых он с ней спал, но жениться не собирался.

Вторым кандидатом в сволочи Инархов считал все-таки руководителя проектов Михаила Вьюшина.

Максиму вспомнился один эпизод. Это случилось незадолго до корпоративного выезда на озера. Они вроде бы помирились с Жанной, но для секса отношения были недостаточно прочными, и на всякий случай следовало укрепить позиции. Жанна его не отталкивала, но стала более холодной. Играет, – решил Максим, ждет шагов навстречу, заглаживания вины, презентов и прочей мути. Инархов виноватым себя не чувствовал, но счел разумным умаслить подругу. Он купил коробку любимого Жанной зефира в шоколаде и вечером, когда все сотрудники разошлись по домам, отправился в бухгалтерию. Заранее со своей дамой он не договаривался – сюрприз как-никак. То, что Жанна еще не ушла, Макс определил по тому, что ее компьютер был в сети.

Инархов распахнул дверь бухгалтерии и за столом Жанны обнаружил… Вьюшина.

– Что ты тут делаешь? – спросил Макс после некоторой паузы.

– А ты что? – огрызнулся Вьюшин.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, как два кота, не поделивших помойку.

– Я-то понятно, а вот ты? – усмехнулся Макс. Он начал понимать, что к чему: Жанка решила вильнуть хвостом – назло ему флиртовать с Вьюшиным.

– И я понятно, – улыбнулся руководитель проектов противной улыбкой.

– Ну-ну, – хлопнул дверью Инархов.

Вот стерва! С Вьюшиным замутила! Это даже не смешно! Маленький, сутуленький, мозг, как у тушканчика. А Мишенька губки раскатал, думает, приглянулся Жанке. Как же! Ей этот клоун только для забавы, потешится и бросит. Ко мне прибежит.

– Ты уже на женатиков переключилась? А как же твой принцип: женатый мужчина – это мертвый мужчина? – насмешливо сказал он Жанне на следующий день.

– Ты о чем?

– О Вьюшине. Он не разведется, и не мечтай.

– А ты что, ревнуешь?

– Да боже упаси.

– Сам любезничаешь со Снегиной, вот и продолжай дальше.

Теперь Инархову стало понятно, откуда ноги растут: Жанка приревновала его к Алисе Снегиной. Он даже улыбнулся. Алиска, милая кокетка, влюбилась в него и теперь докучает своим вниманием. Он же не виноват, что бабам нравится. С Алисой Макс держался кремнем: флиртовал с ней в меру и далеко не заходил – нечего баловать. А Снегина, как ему казалось, ждала от него решительных шагов. Ждала и не дождалась.

Они с Жанной помирились, все само собой рассосалось и забылось, и вот теперь, перебирая возможных мстителей, Макс подумал, что Вьюшин, возможно, не такой уж безобидный. Женат, а все туда же. Соперника в нем увидел и устранить решил. Они с Жанкой хоть и не афишировали своих отношений, но шила в мешке не утаишь – слухами земля полнится, а офис тем более.

Вьюшин в роли мерзавца был хорош, но что-то подсказывало Максу, что это не он. В любом случае, нужно было иметь про запас и другие варианты.

«А может, Снегина? – посетила Инархова бредовая мысль. – А что? Нет никого страшнее отвергнутой женщины».

Весна 1913 г. Петербург

Вторую неделю шли дожди. Казалось, они не прекращаются ни днем, ни ночью, лишь иногда становясь менее интенсивными, переходя в морось. Природа словно сошла с ума, проливая дожди в неподходящее время года. Данилка сидел в подвале, поджав под себя ноги – так теплее. Больше всего он жалел, что не удалось спасти самую ценную вещь своего имущества – ватное одеяло. Одеяло было добротным и очень теплым, разве что слегка грязным, так это для него, Данилки, недостатком отнюдь не являлось. Главное, что грело лучше любого тулупа. Если бы не одеяло, вряд ли он смог бы пережить зиму. Эх, хорошо бы еще где-нибудь таким же одеяльцем разжиться, – думал он, дрожа от холода. Но разве может еще раз так сказочно повезти? Два раза снаряд в одну воронку не падает. Значит, и второго такого одеяла никогда не умыкнуть. Не оставляют хозяйки без присмотра хорошие вещи на веревке. Была одна клуша зазевавшаяся, но таких поискать.

Кроме отсутствия теплого одеяла, Данилку тяготили и другие думы. Например, где теперь работать? Раньше он кормился на Сытном рынке, а после того, как пришлось перекочевать с чердака на Большой Пушкарской в подвал дома на Волковском проспекте, рынок стал недосягаем из-за большого расстояния. Он однажды попытался дойти туда пешком. Добрался ближе к вечеру, когда основные покупатели уже прошли и делать, в общем-то, на рынке нечего. Голодный и уставший, как собака, он вернулся в свой подвал. «Не до жиру, быть бы живу», – вертелась у него фраза из той жизни, которую он провел с матерью. Ее по любому поводу произносила соседка, и вслед за ней так стала говорить и мать.

Дом на Пушкарской сгорел. Пожар начался утром, в то время, когда Данилка ошивался на рынке в поисках наживы. В тот день ему повезло заработать на уборке мусора. Хозяин наградил по-царски. Беспризорник потратил деньги аккуратно: купил булку и вожделенный кусок вареной колбасы. Он очень хотел леденцов, но тратиться на них не стал, остаток гонорара спрятал на черный день, который оказался не за горами.

Дом пылал синим пламенем. Это зрелище вызывало у Данилки противоречивые чувства: отчаяние от того, что горит его жилище вместе с нехитрым, но очень нужным скарбом, и необъяснимый восторг. Он стоял вместе с зеваками и завороженно смотрел на гигантское пламя, уничтожающее хрупкую конструкцию. Пожар грозил перекинуться на соседние дома и от этого еще сильнее притягивал к себе внимание толпы.

Данилка с трудом нашел пристанище в старом доме недалеко от Волковского кладбища. До этого скитался по Петроградской стороне среди знакомых беспризорников и взрослых бродяг. Его пускали ненадолго, остаться жить – нет, самим тесно. Теперь нужно было обосновываться на новом месте и отстаивать право работать на чужой территории. Район Волковки был глухим с точки зрения торговли, ближайшие лавки находились довольно далеко, на Лиговском проспекте, но туда идти гораздо ближе, чем до Сытного. Конкуренция на Лиговском жесткая, это Данилка понял в первый день, когда явился. Его отвел в сторону долговязый подросток бродяжного вида и порекомендовал больше сюда не соваться. Для убедительности Данилке всыпали увесистый подзатыльник, от которого зазвенело в ушах.

Пока Данилка питался тем, что можно подобрать с могил. По христианской традиции люди оставляли на могилах своих близких продукты, чаще всего хлеб. Урожайной обещала быть радуница. Тогда можно поживиться вареными яйцами, куличами и даже колбасой. Но до радуницы еще далеко. А в остальные дни продуктов набиралось с гулькин нос, и те норовили перехватить бездомные собаки. Вообще-то Данилка кладбища побаивался, памятуя страшные истории про мертвецов, бытующие среди беспризорников. Особенно запомнилась история про хромого рыбака, который по ночам поднимается из могилы и до рассвета ищет того, кто продырявил его казанку. Ее рассказал Щербатый, а рассказывать он умел – у всех пацанов по коже бежали мурашки, когда он вещал своим низким, нарочно переходящим в хрипоту голосом.

– Не до жиру, быть бы живу, – как мантру, повторял Данилка, кутаясь в тряпье.

Теперь школой танцев он грезил. Мадам говорила, что учеников содержат на полном довольствии: кормят, одевают в униформу, и живут они в интернате. «Сейчас бы тарелку щей», – мечтал он, вспоминая, как сытно поел в трактире благодаря Айседоре. Минул март, уже вовсю стоял сырой апрель, а мадам Дункан никак не приезжала. Данилка каждую неделю совершал дальний поход к театру в надежде увидеть афиши с ее именем. Сердитый швейцар гонял его от парадного входа. Он запомнил мальчишку и, как только тот показывался на горизонте, махал ему, изображая жест «пошел прочь», и ворчливо сообщал, что мадам приехать не изволила.

Теперь Данилки не до любви. Какая тут любовь, когда урчит в животе и вот-вот с голоду протянешь ноги? Он ждал Айседору, как спасения.

Год начался неудачно. Шлейф неприятностей тянулся из минувшего двенадцатого года. Они с Зингером в очередной раз поссорились, и Айседора поняла, что их когда-то трепетные отношения получили серьезную трещину. Будучи независимой и свободолюбивой женщиной, она не бросилась спасать уходящую любовь. Дункан погрузилась в работу, решив в этот раз отправиться с гастролями в Россию. Холодная страна была ей знакома по прошлым визитам. Щедрые застолья, разудалое веселье, тройки, баня – все это должно было привести Айседору в тонус. Здешняя публика принимала ее тепло, среди театральных деятелей у нее появились друзья. Айседора давно хотела создать свою школу танцев и рассчитывала на протекцию влиятельных знакомых. «Я научу детей слушать музыку душой. Душа сама подскажет движения, они будут не учиться, а играть, проживать на сцене жизнь, танцевать легко, как ангелы, словно их учили танцу с рождения». Выросши в бедности, она особенно сочувствовала беспризорникам. Ей хотелось всех их усыновить и отогреть своей материнской любовью. Именно их она собиралась набрать в свои танцевальные классы.

Мальчик Данилка, белокурый и тонкий, как щепка, походил на ее сына Патрика, только Патрик намного младше, с младенческой припухлостью щек, но с такими же умными выразительными глазами и ангельскими кудрями. Беспризорник ей стал особенно дорог после трагедии, которая случилась с сыном и дочерью. Айседора часто вспоминала Данилку, хотела за ним приехать, но ее сковала тяжелейшая депрессия.

Год выдался черным. Она успешно гастролировала по России, но сердце отчаянно звало домой, во Францию. Дурные предчувствия, кошмарные сны, и как последняя капля – померещившиеся в снегу детские гробы. Айседора почувствовала ледяное дыхание смерти. Она бросилась к детям в Париж. Патрик и Дидра были живы, но интуиция ее не обманула – вскоре дети погибли. Как она не сошла с ума, никто не знал. Внешне спокойная и хладнокровная, мадам Дункан находилась на грани истерики. Ей словно протянул с небес руку бог, помогая удержаться, чтобы не перешагнуть последнюю черту.

Данилка так и не дождался свою фею. «Как же она забыла свои обещания? – бредил он на грани голодного обморока. – Бросила меня, как когда-то мать. К чему ей, барыне, такая обуза? Живет своей легкой красивой жизнью, состоящей из удовольствий и развлечений».

Он не знал, что неземная женщина стоит на краю пропасти, собираясь покончить с собой.

* * *

Кострову с Шубиным выпала нелегкая задача. Они искали свидетелей или ее гостей, тех, кто мог хоть что-то рассказать об Оксане. Люди, по словам Анны Ивановны, ходили табунами.

– Никакого толка. То ли дело раньше! Пухлые телефонные книжки с потрепанными краями, где убористым почерком владелец записывал данные своих знакомых, – посетовал Шубин, просматривая список абонентов в мобильном телефоне Оксаны. Из длинного беспорядочного списка он выписал несколько номеров, которые показались ему интересными: Вивальди, Даная, Кристина. Остальные либо записаны слишком официально – по имени-отчеству, либо по фамилии, либо безлико, как название мест. Как рассудил Шубин, близких и друзей в телефонные книги заносят под сокращенными именами, во всяком случае, без отчеств и фамилий. Кроме выбранной им троицы, были еще Кати, Вали, Паши, но с ними Оксана, судя по справке, предоставленной оператором сотовой связи, на связь не выходила, зато с Данаей и Вивальди болтала часто. С Кристиной перезванивалась реже, но достаточно, чтобы указывать на их тесные отношения.

Миша копался в компьютере Прохоренко, и работа не клеилась. Непросто разобраться в чужих файлах и папках, хаотично разбросанных по дискам. Странные фотографии, картинки, тексты эфемерного содержания. Одно он понял точно: Оксана всерьез занималась астрологией и подобными направлениями. На эту мысль оперативников сразу навела обстановка квартиры Прохоренко, как только они переступили порог. Сейчас стало очевидным, что это не просто увлечение. Костров окончательно в этом убедился, когда встретился с людьми, общавшимися с Оксаной.

– Агнесса была богиней, эталоном, к которому следовало стремиться, – с жаром говорила Даная, худощавая дама около сорока. – И в то же время она всегда оставалась на равных со слушателями, подтверждая этим теорию, что каждый легко может встать в один ряд со звездой и, в конце концов, стать ею. Она вела за собой, учила видеть незримое, слышать неслышимое и осязать то, чего нет.

Чем дольше Миша слушал этот бред, тем прочнее утверждался в мысли, что перед ним сумасшедшая.

Рослая Даная постоянно сутулилась, отчего походила на стручок гороха. По паспорту ее звали Ольгой Покрышкиной. Как потом выяснилось, большинство клиентов Оксаны придумывали себе псевдонимы. Оксана именовала себя Агнессой. Это по ее наставлению появлялись псевдонимы. «Имя, – говорила Агнесса, – выражает сущность его носителя. Невозможно быть мягким и покладистым, обладая именем, состоящим из резких звуков. Волей-неволей человек, названный агрессивно, становится жестким и бескомпромиссным. Не человек должен подчиняться своему имени, и даже не имя человеку. Они должны находиться в гармонии и быть созвучны друг другу».

Мужчина лет двадцати пяти – тридцати одним своим видом являл собой образец ходячего недоразумения. Длинные грязные волосы, собранные в конский хвост, косо сшитые брюки, несвежая рубашка навыпуск, претензионная черная шляпа и галстук ярко-голубого цвета. Виктор Ивлев именовал себя ни больше ни меньше Вивальди. Он мнил себя талантливым скрипачом и нахально присвоил фамилию известного музыканта.

– Нельзя ограничивать себя в желаниях. Мы получаем то, что позволяем себе иметь. Если бояться мечтать о чем-либо, то не стоит ожидать, что это сбудется. Я – Вивальди, и это не случайно. Надо равняться на великих, чтобы самому стать одним из них. Равняться и верить в свое предназначение.

Кристина производила более благоприятное впечатление. Уже хотя бы потому, что обошлась без псевдонима. Как выяснилось позже, псевдоним она себе еще не придумала. Те, что ей нравились, – Монро, Афина, Психея, – были уже заняты другими, более проворными слушательницами. Поначалу Кристина даже показалась нормальной, пока тоже не заговорила о предназначении.

Из их рассказа сыщики кое-что вынесли: Оксана-Агнесса проводила консультации и семинары, за которые брала деньги, причем немалые.

– Мы имеем дело с народной целительницей, гадалкой, астрологом, парапсихологом и так далее в том же духе, – заключил Андрей Атаманов, выслушав доклад подчиненных. – Если преступление как-то связано с ее деятельностью, то все, пиши пропало. Среди клиентов Прохоренко сплошные помешанные. Работать с этой публикой невозможно – никакой логики в поступках.

Обнаружилась еще одна любопытная деталь. Почти все говорили про перстень: старинный, с драгоценными камнями, доставшийся Агнессе в наследство. По словам «богини», он начинал свою историю с семнадцатого века и когда-то принадлежал английским монархам. Перстень, несомненно, указывал на непростое происхождение его владелицы. Как утверждали ученики Оксаны, камни обладали магической силой – они приносили успех и открывали каналы для связи с космосом. Оперативники вскоре увидели перстень, правда, только на фотографиях, которые нашли в компьютере Оксаны. Он был представлен во всей красе: на руке хозяйки и отдельно, крупным планом. Огромные камни цвета индиго завораживающе переливались в свете свечи. Фотографий со свечами у Оксаны было много. Одна выглядела особенно эффектно: блики падают на лицо, делая его загадочным, глаза блестят колдовским блеском, пальцы с безупречным маникюром чуть касаются подбородка. На указательном – перстень. Темно-вишневые губы и ногти в сочетании с ночной синевой камней на фиолетово-баклажанном фоне. Несомненно, фотограф, снимавший Оксану, не лишен таланта. С фотографии смотрела неземная женщина, настоящая богиня, та самая, о которой рассказывали Даная и Вивальди. С точки зрения эстетики лицо Оксаны было самым заурядным, но выразительный взгляд, свет, атрибуты делали его необыкновенным. Свечи и камни создавали ореол таинственности. Невольно появлялись мысли о сверхъестественных свойствах перстня и его обладательницы.

Фотографию предъявили ювелиру. Он не стал выносить оценку заочно, лишь выдвинул версию, что ювелирное изделие должно быть очень дорогим. Внешний вид перстня говорил о том, что он действительно мог быть изготовлен в семнадцатом веке и принадлежать монаршей особе, скорее всего, английской. Это ювелир определил по характерному узору. По его предположению, перстень ввиду своей уникальности и размеров камней имеет очень высокую стоимость. Но это при условии, что камни настоящие, иначе перстень – не более чем красивая побрякушка.

Украшение необходимо было найти. Слушатели курсов Прохоренко утверждали, что Оксану убили именно из-за него. В этом оперативники с ними оказались солидарны: столь дорогая вещь вполне могла послужить мотивом убийства. И убийцу стоило искать среди слушателей. Ответ на вопрос, с кого начинать, напрашивался сам: из всех учеников Оксаны одна Кристина не обмолвилась о перстне даже вскользь.

Как ни странно, Тамара Прохоренко о старинном перстне, доставшемся по наследству ее дочери, ничего не знала или по каким-либо причинам не хотела говорить. Она лениво посмотрела на распечатанные фото, затем, смерив явившегося к ней Кострова презрительным взглядом, процедила:

– Не было в нашем роду никаких драгоценностей. Кастрюли да подушки – все наследство, на которое можно рассчитывать.

– Вы уверены? – допытывался Миша.

– Молодой человек, я, слава богу, пока что в здравом уме и отлично знаю, что никаких драгоценностей Прохоренки отродясь не имели. Откуда им взяться в деревне-то? Мать моя дояркой была, бабка тоже. Всю жизнь в коровнике проторчали. И все наши предки из простых крестьян.

Максим Инархов про существование перстня тоже не знал. По крайней мере, так ответил.

– О перстне слышу впервые, может, он и был. Мы с Оксаной не общались, поэтому, что там ей досталось в наследство и от кого, меня никогда не интересовало.

– Хочу заметить, после смерти Прохоренко перстень исчез. Стоимость его достаточно велика, и вы прекрасно понимаете, что из-за него вполне могли убить Оксану.

Следователь был прав: Макс все понимал лучше некуда. Пропала дорогая вещь, и он, Максим Инархов, первый подозреваемый.

* * *

Ближе к вечеру оперативники разошлись, и Костров остался в кабинете один, если не считать золотой рыбки, которая жила в маленьком, похожем на банку аквариуме, стоявшем рядом с Мишиным столом. На столе перед лейтенантом лежал чистый тетрадный лист. Кострову нужно было работать над версией, по которой предполагалось, что убийство Прохоренко связано с перстнем. Сначала он еще раз перечитал все, что нашел в Интернете о сапфирах. Синие камни манили с экрана и завораживали блеском. Миша и не знал, что бывает столько видов сапфиров. Яхонтовая тема оказалась такой увлекательной, что он не заметил, как стемнело. День подходил к концу. Лист, приготовленный для записи плана действий, оставался девственно-чистым. Мысли никак не желали посещать вихрастую голову. Костров вскипятил чайник, достал не съеденные днем бутерброды, заодно подсыпал корма рыбе. При сытом желудке должно соображаться лучше.

– Судя по размеру камней, перстень Прохоренко уникален, и он должен быть зарегистрирован, – рассуждал вслух лейтенант, – особенно если изготовлен в семнадцатом веке. Тогда что следует сделать? – спросил он у вуалехвостой рыбы, и тут же сам ответил: – Правильно! – он поучительно поднял палец вверх. Рыба при этом замерла. – Направить запрос в архив.

Он сделал пометку.

– Следующий момент. Оксана всем говорила, что перстень перешел ей по наследству. Тогда спрашивается, почему мать это отрицает? – рыба внимательно смотрела на него своими большими глазами. – Отвечаю. Вероятнее всего, Тамара Прохоренко вводит нас в заблуждение. Хотя, может, действительно ничего не знает. Но тогда, получается, что по каким-то причинам врала Оксана, – продолжал он втолковывать питомцу. – Что молчим? Не слышу выводов. А выводы просты, как грабли.

Костров прикончил бутерброд и, запив его остатками чая, взял ручку и сделал вторую запись:

«Тамара Прохоренко знает о перстне. Она врет по причинам:

– хочет выгородить дочь;

– преследует собственную корыстную цель».

Миша задумался. Первый вариант показался ему сомнительным: какой смысл матери покрывать Оксану, если той уже нет в живых? Напротив записи он поставил жирный вопросительный знак.

«Врет Оксана: перстень к ней попал иным путем, нежели через наследство».

– А зачем ей врать, как ты думаешь? – снова обратился он к рыбе. Та ничего не думала, махнула хвостом и уплыла. Не обращая внимания на потерю собеседника, Костров продолжал рассуждать: – Затем, что дело нечисто. К Оксаночке перстень мог попасть сомнительным путем.

Здесь Миша снова задумался: Оксана у него как-то не ассоциировалась с матерой преступницей. Но он на всякий случай оставил в плане этот пункт.

– Либо…. Не было никакого перстня! – осенило его. – А вот так, золотая моя, – мы его видели только на фото в Сети, а там чего только не нарисуешь?

В это время рыба подплыла к борту и уставилась выпуклыми глазами на хозяина.

– Без тебя знаю, что полно свидетелей, видевших у Оксаны перстень! Нашлась тут умная! – фыркнул он. – Ничего, и эту задачку осилим.

После утренней летучки Костров доложил о результатах работы шефу. Атаманов выслушал доклад про сапфиры и остался недоволен.

– Ты где пытался найти информацию о пропавшем перстне? В Интернете? Замечательно! Яндекс знает все, а если чего-то не знает, то этого вовсе не существует. А в архивы теперь обращаться не надо.

– Я послал запрос, но ответа пока нет, – сказал в свое оправдание Миша, хотя запрос он отправить еще не успел. – Я вот что думаю. У Прохоренко перстня не было!

– Ты сегодня не выспался? – вскинул свои белесые брови майор. – Сам же фото показывал. А что со свидетельскими показаниями прикажешь делать? Не болтай ерунды, лучше иди работай.

Коллеги были солидарны с Андреем.

– Вредно копаться в мистике, так и свихнуться можно, – ехидно посочувствовали Кострову.

– Сами посудите: перстень якобы ей достался в наследство, но мать при этом о нем не знает. И где он теперь, перстень этот? У Инархова его не нашли.

– То, что не нашли у Инархова, еще не значит, что он не брал. Или плохо искали, или хорошо спрятал, – вставил свое слово Юрасов, которому Инархов казался вполне подходящим кандидатом на роль убийцы. – Я считаю, что мать не обязательно должна знать о том, что ее дочь получила наследство. Перстень мог ей достаться от отца или от отчима. Например, от того самого человека, который оставил мать Максима Инархова ради Тамары Васильевны. Максим мог знать о перстне. Знать и прийти за ним к Оксане.

– Возможно, Антон прав, – произнес майор. – Отец Инархова умер семнадцать лет назад, то есть если он что-то передал Оксане, то ей тогда было не больше тринадцати лет. Возраст девичьих тайн, в которые непременно посвящаются подруги. Если бы какой девчонке тайком от матери подарили бы какую-нибудь дорогую вещь, вряд ли она смогла об этом молчать. Нужно найти подруг детства Прохоренко. Тамара Васильевна упоминала некую Настю Рябинину. Вот ею и стоит заняться.

1920 г. Париж

В последнее время Айседора танцевала все меньше, но по-прежнему оставалась любима публикой. Она располнела, ее красота неумолимо начала увядать, Дункан чувствовала приближение заката танцевальной карьеры. Она ощутила его внезапно, однажды взглянув в себя в зеркало, но не как обычно, а по-иному. Морщинки, которые раньше списывались на усталость, «случайная» седина, «временные» лишние килограммы – неотвратимые вестники стремительно уходящей молодости. Сцену нужно покидать вовремя, считала Айседора. Она знала, чем займется по окончании карьеры танцовщицы. Она всегда хотела преподавать в собственной школе танцев, чтобы «вести душу ребенка к источнику света». Она открывала школы в Германии, Франции, Америке, и существовали они, как правило, недолго. Всему виной нехватка средств. Она была талантливой танцовщицей и наставницей, но, увы, бездарным администратором. Деньги утекали сквозь изящные пальцы Айседоры, как песок, и она сама часто оказывалась на краю финансовой пропасти. «Где же бродит мой миллионер, который искупает меня в роскоши и станет меценатом для моих учеников?» – устало вздыхала она. Дункан любила жить шикарно, нищета вгоняла ее в уныние. Настроение все чаще было дурным. Приближалась депрессия, от которой ничего не спасало: ни цветы, ни поклонники, которые не переводились даже теперь.

В один из таких тоскливых вечеров, когда Айседора после спектакля сидела в гримерной, на пороге появился мужчина лет тридцати, высокий, с эффектной внешностью. Он протянул пышный букет кремовых роз и упал на колени. Звезда равнодушно взглянула на очередного воздыхателя. «Слишком молод», – оценила она.

Поклонник оказался весьма состоятельным. Мистер Граудорф был виконтом из древнего британского рода. Он дарил дорогие подарки, водил в лучшие рестораны и каждый день присылал букеты – один роскошнее другого. Очаровательные бутоны исключительной свежести и красоты. Густо-розовые лепестки, с легким оранжевым дыханием, переходящие в чистый розовый цвет. Сильный, классический аромат с нотами малины. Таких цветов Айседоре не дарил никто, разве что Лоэнгрин, но он это делал не так часто. К тому же Лоэнгрин не был столь романтичным, как пылкий виконт.

Айседора просыпалась на простынях из красного шелка. Ее коротко стриженные волосы золотило утреннее солнце, на журнальном столике ждал завтрак: вкуснейшие булочки с ароматным кофе. Около подушки лежали бархатные розы.

Виконт был нежен и обходителен. Он целовал Айседоре ладони и трогательно расчесывал ее волосы. Жизнь Дункан преобразилась, стала похожа на сказку. Она не была влюблена в своего поклонника, всего лишь позволяла себя любить, но и это очень приятно. Граудорф казался совершенством.

Роман с англичанином был летним, ярким и легким. Он ураганом ворвался в ее жизнь, закружил в танце страстей и упорхнул с первым дыханием осени, оставив массу приятных впечатлений и ворох подарков, среди которых был восхитительный своей красотой неимоверно дорогой перстень. По словам Граудорфа, он являлся фамильной реликвией, которая передавалась из поколения в поколение с середины семнадцатого века. Несмотря на свой солидный возраст, перстень прекрасно сохранился. Изящное белое золото завораживающе сверкало в солнечных лучах, камни играли небесным синим цветом. Их было восемь: семь небольших сапфиров и один огромный в форме сердца в пять карат кашмирский самородок с шелковистым блеском.

Айседора оценила широкий жест виконта. Пожалуй, это самый дорогой подарок, который она когда-либо получала. Драгоценности, родовое имение, дворянский титул – Граудорф мог дать ей многое, но он, как и все ее мужчины, был ревнивым и зеленел при виде ее поклонников. Айседора не собиралась расставаться со свободой, для этого она была слишком независимой. «Никто не может меня купить!» – повторяла она. Виконт готов был бросить к ее ногам весь мир, лишь бы она принадлежала ему одному. Но и эта плата оказалась недостаточной, чтобы Айседора покорилась.

По обыкновению, когда в любви наступала зима, душа Айседоры отогревалась танцем. Между любовниками пробежал холодок, и Дункан погрузилась в работу. Как раз в это время Советское правительство прислало ей приглашение с предложением организовать школу в России, обещая финансовую поддержку. Айседора приглашение приняла с энтузиазмом. Наконец-то началась сбываться ее мечта – собственная школа танцев. Луначарский предоставил в распоряжение Айседоры роскошный дворянский особняк.

– Вот ведь негодяй! Обещал, что я буду танцевать в храме Христа Спасителя, а пришлось в Большом театре! – говорила она позже про наркома просвещения. – Хотя он подарил мне целую школу танцев!

Большевистская Россия внушала ужас, все отговаривали ее ехать в эту голодную, разрушенную страну, но Дункан была настроена решительно. Ей чудилось, что в отдельно взятой стране будет построен идеальный мир, преисполненный братской любовью и дружбой. Она собиралась провести всю свою оставшуюся жизнь в этом прекрасном новом государстве, ходить босиком и носить просторную тунику с шарфом пролетарского красного цвета.

Дункан от своих намерений не отступилась. Вскоре она танцевала на российских сценах экспрессивный танец с шарфом. Алое полотнище вилось вокруг ее гибкого тела, облаченного в белую тунику, аллегорически символизируя бурю революции. Простые движения: шаги, легкий бег, невысокие прыжки, свободные батманы, выразительные позы и жесты. Она эмоционально проникала в музыку и точно передавала ее зрителю. Каждое движение было достойно восхищения и заставляло учащенно биться сердце. Красное и белое, страсть, темперамент, надрыв – зрелище пришлось по нраву большевистской публике. Другие революционные танцы из репертуара также пользовались популярностью. Она танцевала под «Марсельезу» и «Интернационал». Особый успех имели композиция «Славянский марш» и «Варшавянка», в которой «знамя революции подхватывалось из рук павших борцов новыми и новыми борцами».

Айседора ни разу не пожалела о том, что приняла приглашение работать в Советской России. Здесь ее творчество получило новый успешный виток, здесь же осуществилась ее главная мечта – «Студия пластики для пролетарских детей», как называли ее школу большевики. Уже в двадцать первом году ее ученики выступали на театральных подмостках. Босоногие танцоры в свободных белых туниках с красными флагами вызывали восторг. Айседора была почти счастлива.

На одном из концертов, когда Дункан вышла на поклон, на сцену поднялся одетый в гимнастерку паренек, по возрасту совсем мальчишка, худощавый блондин с голубыми озерами глаз. Его тонкое лицо с высокими скулами показалось ей знакомым. Юноша протянул букет полевых цветов. Он смотрел на приму и чего-то от нее ждал.

– Вы меня не узнаете? Я Данилка!

Айседора взяла цветы, одарив его нежной улыбкой. Юноша не уходил, она терпеливо ждала.

Он не знал английского, Дункан не говорила по-русски.

– Это я! Я, ангел! – втолковывал Данилка.

– Ангел, – произнесла Айседора знакомое ей слово.

Овации не умолкали, публика требовала танец на бис. Грянула музыка, и Данилке пришлось покинуть сцену. Он спустился в зал, не ощущая себя в пространстве. Только что состоялась их встреча. Встреча, которую он так долго ждал, но она оказалась совсем не такой, как он себе ее представлял. Узнала она его или нет, Данилка так и не понял. В его сердце проснулось казавшееся навсегда ушедшим чувство первой любви. Детское, светлое и яркое, как ее алые губы.

Данилка разузнал адрес мадам Дункан и прислал ей на Пречистенку букет ландышей. Он вложил в цветы записку со словами: «I give you my heart. Daniil»[2].

Ее помогла написать одна знакомая, старая гувернантка. После столь решительного поступка мадам, по его мнению, должна была обратить на него внимание, но никакого ответа не последовало. Данилка был упорным, он приволок очередной букет. Юноша не думал, что мировая звезда привыкла купаться в цветах и признаниях и воспринимает их как должное. Его действия не возымели успеха – его по-прежнему не замечали. «Хоть бы взашей прогнала, что ли, а то словно и не существую я вовсе», – злился Данилка.

Москву будоражила новость, все обсуждали роман Айседоры Дункан и Сергея Есенина.

«А как же я?» – недоумевал Данилка. Соперничать с поэтом не представлялось возможным, и ему больше ничего не оставалось, как тихо страдать. В своей юной жизни Данилка столкнулся с очередным вероломным предательством. Сначала его предала мать, а теперь и возлюбленная. Верить женщинам нельзя.

* * *

Молодой, стройный, голубоглазый, с пышной копной золотых кудрей, Есенин был похож на ангела. Айседора так и сказала ему при первой встрече: «Ангел!» «И чорт», – добавила, глядя в его озорные глаза. Именно так, твердо через «о», произносила она это слово, с сильным акцентом, придающим своеобразный шарм. Их роман вспыхнул мгновенно от искры, которая возникла при первом взгляде друг на друга.

Любовь накрыла их волной и закружила в сумасшедшем танце. Поэт для Дункан был очередной страстью, не менее сильной, чем предыдущие. Она влюблялась быстро, не раздумывая, подходит ли ей объект или нет, и никогда не сомневалась, достойна ли любви, станет ли ее чувство взаимным или будет отвергнуто. От этой женщины исходила колдовская сила уверенности в себе и обаяния, против которой устоять не мог никто. Любовь давала ей силы.

На ее печальном лице заиграла улыбка, и сама она расцвела. Поэт был сражен наповал невероятным обаянием знаменитой американки. Не в силах словами выразить свои чувства, он сплясал перед ней какой-то дикий шаманский танец. Она все поняла. Айседора «подошла и прищуренным глазом хулигана свела с ума», и Есенин уже на второй день переехал к ней на Пречистенку, где они стали жить вместе. Они пропадали на несколько дней, скрывшись от всех, наслаждаясь друг другом. Потом появлялись и вместе ходили на светские приемы, где среди богемы Есенин читал стихи, а Айседора танцевала. Пребывая в любовной эйфории, поэт написал несколько стихотворений. К своей возлюбленной поэт испытывал сильные и смешанные чувства – от слепой любви до презрения и ненависти. То был трогательно нежен и целовал ей ноги, то грубил и швырял в нее сапоги. Есенин уходил в ночь и напивался. Затем возвращался и рыдал на коленях. Айседора все прощала.

– Здесь мы будем жениться, – тыкал пальцем Есенин в сторону храма, когда они катались на извозчике по ночной Москве. И они действительно поженились. Это был ее первый и единственный брак. Раньше Айседора никому не позволяла взять себя в жены.

Разговаривал Есенин с Дункан жестами, прикосновениями колен и локтей. Они понимали друг друга. Айседора тонко чувствовала все оттенки настроения людей, не только мимолетные, но все или почти все, что таилось в душе. Это хорошо знал Есенин, он не раз во время общего разговора хитро подмигивал собеседнику и шептал, указывая глазами на Айседору:

– Она все понимает, все, ее не проведешь.

Вся Москва обсуждала эту странную пару.

– Знаменитый красавец поэт мог найти и помоложе, – вздыхали барышни, тайно влюбленные в Есенина.

– Что в ней особенного? Не юная, не стройная, кожа не гладкая. Из-за чего такой ажиотаж? – недоумевали замужние дамы и старые девы. Они искренне считали, что женщина за сорок никому не интересна. Двадцать пять лет – вот крайний срок, чтобы выйти замуж, и то уже считается старухой. И тут свадьба с молодым поэтом. Невероятно, чудовищно, непостижимо!

– Шестнадцать лет разницы – это слишком! Так не бывает! – сплетничали кумушки и сходились во мнении, что Дункан знает рецепт приворотного зелья.

– Секрет ее популярности у мужчин – слава. Мужики думают шаблонно: раз она знаменитость, значит – красавица, каких свет не знал, – решали дамы. Но они ошибались.

Слава привлекает, но к Айседоре влекло другое. Есенин сам был знаменит, слава Дункан ему, скорее, мешала. Увлеченность – вот что делает личность харизматичной и притягательной для окружающих. Кроме любви у Дункан была другая, более сильная страсть – танец. Любовь – вторая. И это умение увлекаться не только любовью предавало ей вневозрастное очарование. Эта женщина никогда не нуждалась во второй половинке. Она сама была целым. Ей всегда хватало самой себя для счастья.

Вся Москва обсуждала странную пару. Не только недалекие женщины, но и степенные мужчины, коих не заподозришь в способности изливать желчь, отзывались о Дункан не всегда лестно. Божественная Айседора! За что так мстило время этой гениальной и нелепой женщине? – в этом, казалось бы, комплименте явственно сквозила мысль, что ее время, увы, ушло.

Буквально все окружение танцовщицы считало своим долгом подчеркнуть ее возраст.

«Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая к груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице ее застыла ничего не говорящая улыбка. Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Непонятно, как может она почувствовать смысл высоких стихов поэта». Подобные отзывы слышались отовсюду. Дункан не знала русского языка, и «доброжелателям» было очень удобно в ее присутствии обсуждать ее же.

Мужчины ею восхищались и втайне ненавидели. Восхищались талантом, остроумием, сумасбродством, способностью жить на всю катушку. Они готовы были простить ей все, что угодно, кроме звуков фанфар. Быть успешнее, чем он, – вот чего не мог простить ни один мужчина. Есенина угнетала слава его жены. За границей, куда они отправились вскоре после свадьбы, он оказался мужем Айседоры, а не знаменитым поэтом, которым привык быть на родине. Это было невыносимо и ускорило разрыв их уже хрупких отношений.

В самом начале Айседора знала, что их союз с Сергеем будет недолгим. Но она отдалась чувствам и после говорила, что три года, когда они были вместе, оказались счастливейшими в ее жизни.

За месяц до убийства

Настя начинала медленно закипать. Наглый лохматый пес даже ухом не повел, продолжая в упоении жевать налоговый справочник.

– Чтоб ты подавился, обормот!

После третьей попытки ей все же удалось отобрать у псины книгу, которую ей выдали на работе под расписку.

– Вот зараза! Самые нужные страницы сожрал! – Настя чуть не зарыдала: бумага была разорвана в клочья и не подлежала восстановлению.

Кое-как выдворив Барбоса в прихожую, Настя закрылась на кухне. Она смолола зерна в кофемолке и достала из закромов пирожные – может, поднимут упавшее настроение. Она прибрала на столе, достала свою любимую миниатюрную кофейную чашку с супрематическим рисунком Малевича и положила на хрупкое блюдечко салфетку (в лучших традициях). Сахарница, вазочка с янтарно-желтым абрикосовым вареньем и любимые пирожные «Тирамису». Настя сварила кофе с ароматом карамели и уселась за стол, но насладиться вкусом ей не удалось: из-за двери послышалось недовольное тявканье и рычание, затем раздался скрежет когтей по дверному каркасу. Настиному терпению пришел конец. Недели не прошло, как установили новые двери: лакированное вишневое дерево, украшенное мозаикой из цветных стекол. Она за эту мозаику отдала ползарплаты, уж очень понравилась. Хотя могла бы не шиковать и взять в два раза дешевле – они тоже смотрелись здорово, но Настя решила раз потратиться и окружить себя красотой на долгое время. Приближался ее день рождения, и отец намекнул, что в качестве подарка оформит документы на квартиру. Вдохновленная приятной новостью, Настя принялась обустраивать гнездышко, которое наконец-то станет ее собственным. Кто же знал, что в доме появится стихийное бедствие в виде огромного грязного чудовища?! Сама бы Настя никогда не додумалась притащить с улицы взрослую собаку. Накормить накормила бы, но брать с собой – увольте! Ухаживать за животным нет ни возможности, ни желания. Но у нее есть безалаберная сестра. Кристина на какой-то помойке подобрала бездомного пса и подбросила ей, Настасье. Сама же, вдоволь наумилявшись и потрепав на прощание сбившуюся в колтуны собачью шерсть, упорхнула «по делам». На справедливое возмущение сестры Кристина укоризненно заметила: «Какая ты нетерпимая! Всего на денек. Завтра я передам песика в хорошие руки». Кристинино «завтра» затянулось, она и думать забыла о питомце, и Насте, как всегда, пришлось самой искать выход из ситуации.

Она обзвонила приюты в надежде пристроить Барбоса, но там либо никто не брал трубку, либо вежливо отказывали – мест нигде нет. Предлагать знакомым Настя и не пыталась, это только Кристинка наивно полагает, что все спят и видят в своих квартирах ее охламона. Если еще утром у Насти были какие-то мысли, куда девать зверя, то сейчас она разозлилась и решила поручить это дело тому, кому и следовало – своей беспечной сестрице. Она без всякого удовольствия допила кофе и набрала номер Кристины, но предъявить претензии ей не удалось.

– У меня несчастье, – слезно пожаловалась Кристина, услышав голос сестры.

– Что на этот раз? – сурово поинтересовалась Настя.

– Деньги нужны.

– Зачем?

– На курсы. Они начинаются с понедельника, а нужной суммы не набирается.

Отсутствию денег Настасья не удивлялась, у сестры их не было никогда. Она иногда подбрасывала что-нибудь Кристине, когда у той совсем ничего не оставалось – не чужая все-таки.

Кристина была из тех людей, которые любят создавать проблемы как себе, так и окружающим. Причем последним их всегда достается в изрядном количестве, поскольку они предпочитают перекладывать свои тяготы на чужие плечи. Настя была не намного старше Кристины, но несравнимо мудрее и самостоятельнее. Сестрами они считались условно. Их связывало дальнее родство и то обстоятельство, что они выросли вместе, живя по соседству. Настасья родных ни брата, ни сестры не имела, поэтому считала таковой Кристину. Кристина недостатков в близких не испытывала, но породниться с Настей ей было удобно: никогда ничего не просит, наоборот, всегда помогает.

* * *

Блеск хрустальных люстр, свечи и портьеры – роскошь, о которой она мечтала. Это был уголок ее настоящей жизни, той, которой она, несомненно, достойна. Лишь несколько часов в неделю она могла здесь бывать. Пока несколько часов. Кристина верила, что когда-нибудь, наверное, очень скоро, каждый час, каждая минута ее жизни станут протекать именно в такой обстановке, даже в лучшей. Все будет, как в кино про клан миллионеров. А пока кино не наступило, она пыталась уже сейчас хоть совсем понемногу привыкать к своей будущей жизни. Приходила в этот ресторан, садилась за позолоченный столик и проваливалась в сладкие грезы. Стоило только перешагнуть порог «Европы», она окуналась в атмосферу роскоши и сразу начинала чувствовать себя королевой. Голова приподнималась, плечи расправлялись, жесты становились плавными и неторопливыми, и уже не Золушка, а принцесса грациозно ступала по мягким паласам. А чего стоил взгляд! Серые томные глаза, слегка прикрытые веером ресниц, теперь смотрели на мир с превосходством. Еще бы! Кристина так вживалась в свою роль, что не могла отделить мечту от реальности. Платье, купленное на распродаже, собственноручно украшенное стразами, сидело на ней словно наряд от кутюрье, простая заколка в посеченных тусклых волосах выглядела ни больше, ни меньше – диадемой, инкрустированной драгоценными камнями.

Раздались звуки музыки. Кристина хорошо знала эту мелодию. Не только потому, что она часто здесь бывала, а еще благодаря оконченной в детстве музыкальной школе. Сейчас Кристина музицировала редко, лишь когда появлялось особое настроение.

Бесшумно подошел официант: элегантный и безукоризненно вежливый.

– Чай и шоколадное мороженое, – произнесла Кристина.

Она часто делала такой заказ. Это было ритуальное действо: гармонизация в себе мужских и женских энергий. Мороженое символизировало инь, чай – ян. Ела она все это очень прочувствованно, с каждым глотком ощущала, как эти действия соединяют, сонастраивают и усиливают потоки обеих энергий внутри нее.

Кристина взглянула на часы: пора возвращаться домой. Она взяла в гардеробе бледно-песочный плащ и стала не спеша одеваться перед огромным зеркалом. Подкрасив губы морковной помадой, мысленно произнесла аффирмацию: «Я прекрасна, просто великолепна, само совершенство». Из зеркала на нее смотрела молодая женщина, худощавая, с усталой неровной кожей на когда-то симпатичном лице. «Я притягиваю к себе доброе и светлое, я открыта для чудес», – твердила она.

Швейцар в белых перчатках, статный как образцовый офицер, ловко открыл перед ней входную дверь. Небольшая площадка перед рестораном: клумбы, резные фонари и гладкий асфальт – еще несколько мгновений в мире богатства. Затем грязный проспект, дождь и вагон метро.

– Где ты ходишь? Мне ехать давно пора, – услышала она недовольный голос матери, едва переступив порог.

Маргарита Степановна стояла в прихожей. Она была при полном параде: накрашенная и в выходном платье. Рядом крутился мальчик. Он то и дело дергал бабушку за руку, одновременно требуя принести ему пить, поиграть, включить мультик и еще много всего, что только может прийти в голову трехлетнему малышу.

– Зайчик мой! Соскучился! – принялась обнимать сына Кристина.

– Нет! – мальчишка капризно вырвался. – Баба, хочу с тобой! – уцепился он за руку бабушки.

– Он скоро забудет, как ты выглядишь, – заворчала Маргарита Степановна, отцепляя ребенка от себя и возвращая Кристине. – Нормальные матери сами с детьми занимаются, а не родителям подкидывают.

Кристина не стала возражать: она хотела сохранить внутреннюю гармонию, которая, несомненно, нарушилась бы, вступи она в спор. Тем более что отвечать не требовалось – Маргарита Степановна прекрасно обходилась монологом. Молодая женщина мысленно вышла «на высший уровень» и стала про себя проговаривать аффирмации:

«Я смотрю на мир широко открытыми глазами, принимаю только радостное и светлое. Я притягиваю положительные энергии».

– Работать давно пошла бы, – продолжала мать, – а то живешь на мою пенсию.

«Я принимаю богатство. Оно само ложится к моим ногам, без всяких усилий. Вселенная одаривает меня золотым дождем».

– Мужа прогнала. Чем он тебе не угодил? Хороший работящий парень, Юрочку любит.

«Я счастлива, я совершенно счастлива! Я сильная, настоящая Космическая женщина, и меня достоин лишь сильный мужчина».

– Где ты еще такого найдешь? Тебе уже двадцать девять лет! Еще год-полтора, и кому ты будешь нужна, да еще с ребенком?!

«Я достойна всего самого лучшего. Вселенная любит меня, она дает мне все, что я пожелаю».

– Да, уже иду. – Маргарите Степановне пришлось прерваться, чтобы ответить на телефонный звонок. Она с большим недовольством закончила чтение нотаций, обулась и вышла за дверь.

Маргарита Степановна собиралась провести в гостях два дня. Это обстоятельство Кристину очень радовало: какое наслаждение – не слышать маминых упреков. С другой стороны, огорчал тот факт, что некому будет присмотреть за Юрочкой.

С детства Кристина не ладила с матерью. Властная и строгая Маргарита Степановна постоянно поучала дочь, контролировала ее во всем. В доме часто происходили скандалы, которые обычно заканчивались демонстративными «сердечными приступами» зачинщицы. Кристина все переносила молча, и лишь внутри ее бушевала буря возмущения, которая позже выливалась в обиду, слезы и отчаяние.

Однажды, выходя из булочной, она столкнулась с Оксаной. Кристина так бы и прошла мимо – никак не ожидала встретиться с давней подругой своей сестры, – но та ее окликнула. Оксана все поняла сразу, каким-то фантастическим чутьем, доставшимся от матери. Тамара Васильевна безошибочно находила жертву в мужском обличье, с которой можно что-нибудь стрясти. Так же и Оксана определила своих потенциальных клиентов. Кристина сама не заметила, как выложила ей все свои печали и тревоги. Оксана не перебивала, внимательно слушала, одобрительно кивая. От этой душевности Кристина растаяла: разве Настя или кто другой поступил бы так? Никогда! С Настей у них разговор всегда был коротким: Кристина ей звонила в надежде снискать сочувствие, вечно занятая сестра прерывала поток жалоб и начинала искать решение проблемы. А может, ей, Кристине, вовсе не нужно ничего менять, может, ей и с проблемой неплохо живется? Но поплакаться-то в жилетку можно?

– Приходи ко мне на семинар, – предложила Оксана, – не сомневаюсь, что занятия пойдут тебе на пользу. – При этом она так мило улыбалась, что вызывала еще большую симпатию. – Кстати, отлично выглядишь! Потрясающий свитер, он тебе очень идет.

– Спасибо, он уже не новый, – засмущалась Кристина. Свитерок действительно был старым, по нему давно тосковала помойка. Кристина собиралась его выбросить, но все никак не решалась, а после комплимента Оксаны задумалась: может, оставить? Комплимент пришелся по душе, и Оксана это знала.

У Кристины понятие «семинар» ассоциировалось с учебой, а учиться ей совершенно не хотелось, поэтому пришла она не сразу.

Первая лекция называлась «Совершенная судьба». На ней рассказывалось, как в корне изменить свою жизнь в лучшую сторону. Оксана говорила простым доступным языком. Ее слова заряжали оптимизмом, и после занятия хотелось жить даже потенциальному самоубийце. Последующие лекции: «Таинственные силы внутри нас», «Поверь в себя», «Создай свою мечту» были не менее увлекательны. Кристина нашла в них для себя много полезного.

«Вы прекрасны именно такими, какие вы есть. Никто не вправе наносить вам оскорбления, морально травмировать вас. Вы должны окружить себя лишь людьми, благосклонными к вам. Помните, вы – само совершенство», – усвоила Кристина необходимую аксиому.

Появились первые положительные изменения. Кристина стала спокойней, у нее все реже случались внезапные перемены настроения, даже однажды сделала матери замечание, когда та, войдя в раж, перешла на крик. Маргарита Степановна опешила от такой неслыханной наглости, но кричать перестала. Она, конечно, не бросила манеру ругать дочь, но делала это теперь без повышенного тона. Кристина стала увереннее в себе. И в этом тоже заслуга семинаров.

«Постарайтесь в жизни моделировать поведение симпатичных вам людей. Поначалу попытайтесь подражать всему: манере держаться, одеваться, вести себя, говорить, посещать те же магазины, их любимые места, понять их увлечения, ценности. Вашей целью должно стать понимание того, как они мыслят. Это не значит, что вы полностью подстроитесь под них и забудете себя. Вовсе нет! Просто вы проникнете в саму суть их мировоззрения, их способа восприятия мира. И здесь – сюрприз. Вы поймете, как им удается быть такими уверенными, почему они ведут себя именно так, а не иначе в одинаковых с вами условиях. Что они думают о себе? Как ведут себя в случаях успеха и неудачи? Наблюдайте, ведите дневник».

Кристина никогда не была склонна к подражательству, она считала себя девушкой оригинальной и никогда не думала копировать чей-либо образ. Она даже поначалу не захотела придумывать себе псевдоним, как другие слушатели, но когда, наконец, соблазнилась поменять свое имя на более яркое и звучное, то оказалось, что все нравящиеся ей псевдонимы уже заняты. «Не переживай, я тебе помогу. Вселенная сама шепнет подходящее имя», – любезно отозвалась Оксана, чем окончательно покорила Кристину.

Кумиры у Кристы, конечно, были. Вернее, не кумиры – им поклоняются, а люди, чья жизнь вызывала у нее восхищение. Анжелина Джоли, например. Молода, красива, популярна, купается в славе и богатстве. Кристина решила по рекомендации наставницы взять на вооружение образ жизни заокеанской дивы и вести себя так, будто бы уже достигла всего того, что и она.

Как здорово бывать в дорогих бутиках и галереях! Там совершенно иная обстановка. А ресторан! Она сразу влюбилась в атмосферу красивой жизни. Денег, правда, едва хватало – мать давала только на продукты, а муж все чаще оказывал помощь натуральным, так сказать, продуктом – вещами или едой. Но разве можно отказать себе любимой в необходимом удовольствии? Ведь подобное привлекает подобное – это основное правило совершенной судьбы. Если жить, сковывая себя рамками экономии, то деньги никогда не появятся. Войдет в привычку покупать дешевые вещи, ограничивая себя во всем. Вселенная просто не догадается о потребности в роскоши. Тратить на себя много – это совершенно естественно. Когда люди недостаточно ценят себя, они задвигают свои потребности на второй план. Всегда находится что-нибудь поважнее, если это не жизненно необходимо. А ведь если потребности возрастают, то у Вселенной всегда найдется способ соответственно увеличить доходы. У любящих себя людей всегда есть средства, ведь то, что для других баловство, они рассматривают, как жизненно важные ресурсы, а Вселенная стремится удовлетворить запрос.

Кристина нигде никогда не работала вовсе не потому, что была лентяйкой. Напротив, если она чем-то увлекалась, то выкладывалась полностью. Она одно время неплохо рисовала и могла сутками трудиться над картинами, с удовольствием разводила цветы, красиво разукрашивала керамические горшки, а созданные ею фотографии можно было вывешивать на выставках. К сожалению, увлечений оказалось слишком много, чтобы остановиться на чем-то одном и заняться делом профессионально.

И вот однажды Кристина поняла, в чем ее призвание. Она психолог. Оксана легко решала чужие проблемы, помогала людям разложить все по полочкам. Кристе тоже захотелось непременно стать психологом. Раньше она думала, что для этого нужно получить специальное образование. Она как-то спросила Оксану, что та заканчивала. Ответ последовал не сразу – на лице Оксаны отразилось замешательство.

– Факультет психологии университета, – без зазрения совести соврала наставница. – Впрочем, не так важен диплом, как бесценный личный опыт. Я сама разработала обучающие программы, написала гору статей. Вот, возьми, – Оксана протянула журнал «Апокалипсис» с первой и единственной своей статьей.

Вообще-то планы Кристины простирались куда дальше. Она мечтала не просто стать практикующим психологом и принимать клиентов у себя дома. Кристина воображала себя хозяйкой целого научного городка. А чего мелочиться? Оксана сама учила на своих лекциях не ограничивать себя в желаниях и загадывать по максимуму. Но это, к сожалению, воплотится не сразу. Нужно еще немного подучиться, пройти практику, получить сертификат. О средствах она пока не задумывалась. Чего заранее беспокоиться, да и стоит ли? Когда имеешь позитивный настрой, все складывается само собой, главное, создать внутри себя счастливое, радостное настроение.

* * *

Когда дверь квартиры распахнулась, Миша замер на месте и на несколько секунд онемел. Потом он никак не мог понять, что на него вдруг нашло? Перед ним стояла Настя Рябинина, к которой он и шел. Обычная молодая женщина, одетая в самые обычные домашние брюки и ковбойку. Волосы собраны в хвост, на носу в тонкой оправе очки, под очками – внимательный взгляд дымчатых глаз.

– Проходите, – предложила Настя, глядя в удостоверение оперативника.

Миша вошел. На него тут же тявкнули и зарычали.

– Тихо, Барбос! – скомандовала хозяйка, и рычание сменилось скулежом. – Тихо, я сказала! – повторила она, стукнув по косяку запертой кухонной двери.

– Славный, должно быть, у вас песик, – светски заметил Костров.

– Не мой, но держать приходится. Пойдемте в комнату.

В небольшой, но просторной из-за немногочисленной мебели комнате Миша уселся в кресло, и пока Настя готовила кофе, стал изучать интерьер. Он понимал, что кофе предложили ему из вежливости и вроде бы стоило отказаться из той же вежливости, но делать этого он не стал. Костров вообще никогда не отказывался от угощений. Раз предлагают – надо брать, тем более из нежных женских рук.

Комнату наполнил карамельно-кофейный аромат. Кострову подали малюсенькую, словно игрушечную чашку с такой же игрушечной ложкой и блюдце с конфетами. Себе Настя кофе наливать не стала. Тут на один глоток, – подумал Костров, но ошибся – хватило на три, а если бы он пил, как полагается, не спеша, то растянул бы удовольствие на все пять. Кофе оказался очень вкусным, конфеты тоже – он такие любил – чернослив в шоколаде, да и хозяйка ничего. Миша поймал себя на том, что уставился на ее ноги.

– Так вы говорите, что в последний раз виделись с Оксаной Прохоренко… – Михаил запоздало отвел взгляд.

– Точно сказать не могу, недели три-четыре назад, наверное.

– И как были дела у Оксаны? Может быть, ее тревожило что-нибудь или кто-нибудь угрожал?

– Не знаю, она ничего не рассказывала. Да мы и встретились ненадолго, можно сказать, мимоходом. Вроде ничего у Оксаны не произошло, выглядела как обычно.

– У вашей подруги был странный род занятий: семинары какие-то магические. То ли гадала, то ли лекции читала. Я так и не понял, кем она работала?

– Богиней. Что вы удивляетесь? Есть такая профессия – дурью маяться и мозги людям пудрить, у кого их не особо много. Когда мамки-няньки есть, отчего бы не побездельничать? Ее тетки с детства баловали, раньше игрушками – конфетами задаривали, а когда игрушки потеряли актуальность, стали дарить деньги. Так Оксана и жила – на чужой шее висела. Проснется ближе к полудню, позавтракает, примет душ, послоняется по квартире из угла в угол, думая, чем бы заняться. Потом идет бродить по магазинам и к вечеру, если найдет компанию, отправляется в гости или клуб. Беззаботная безработная, даже домохозяйкой считаться не могла. Просто девушка Оксана, по сути – никто. Но быть никем не модно, вот Оксана и решила обрести какой-нибудь весомый статус. Ее работа должна была быть непременно престижной, такой, чтобы блистать и ничего не делать.

Она прекрасно понимала, что без опыта и образования ничего не найдет. Поэтому решила организовать свое дело – необременительное и не требующее особых капиталовложений. Оксана провозгласила себя богиней-прорицательницей. Она самозабвенно расхваливала себя в Интернете. Сначала клиентов не было совсем, но она не сдавалась, и в конце концов дело сдвинулось – появились первые сумасшедшие. Наивные, легко внушаемые депрессивные лодыри, которым удобнее заплатить за «чудо», чем самим что-то сделать. Вы видели среди ее клиентов хоть одного работающего человека? Не сомневаюсь, что вся эта публика состоит из домохозяек и великовозрастных оболтусов, находящихся на содержании у сердобольной родни. Таким не жалко расставаться с чужими деньгами, и Оксана это хорошо знала. Она брала их в оборот и не отпускала из своих цепких рук. Она и меня пыталась заманить на свои псевдокурсы. Скидку пообещала. С тебя, говорит, по знакомству всего двести евро. Я ей в лицо рассмеялась и сказала, что и даром бы не пошла, потому что время жаль тратить на всякую ерунду. Оксана обиделась, сказала, что я ничего не смыслю в высоких материях.

Видела я ее сайт в Интернете. Скромностью Оксана не страдала, судя по тому, что писала там. И психолог, и хиромант, и астролог в шестом поколении… Астрономию с физикой она в школе ненавидела, не могла толком объяснить природу лунного затмения. Образование у нее сами знаете – средняя школа и, как написано на сайте, эфемерная «академия магии». На этом основании Оксана провозгласила себя специалистом по общению со Вселенной. Ладно бы, если бы это было безобидным развлечением. У нее был вывешен список оказываемых услуг: приворот, отворот, порча, возврат любимых… разве что воскрешения из мертвых не обещала. Все это Оксана бралась делать заочно по Интернету. Причем совершенно бесплатно. Вот такой вот альтруизм.

Я обратилась к ней анонимно, мол, хочу вернуть мужа, который ушел к другой. Как требовалось, выслала фото «мужа», и получила ответ, что через неделю благоверный вернется, гарантия сто процентов, только нужно перечислить на ее счет тысячу рублей за рассмотрение ситуации. Я потом сказала Оксане, что непорядочно людей обирать, ведь для кого-то ворожба – последняя надежда. В критической ситуации, когда с близкими случается беда, даже вполне разумный человек поверит во что угодно и отдаст все свои сбережения. Надежда – она ведь дорогого стоит. Оксана и слушать не стала, сказала, чтобы я не лезла к ней со своей порядочностью. Это еще одна причина, по которой мы не общались.

Оксана играла в звезду. То есть позиционировалась как известная личность. Я не понимала, верила ли она сама в свою звездность или нет. Но, судя по записям в ее дневнике, патология налицо.

– Прохоренко вела дневник?

– Да, сетевой журнал. Общедоступный, между прочим. Я в чужих личных записях не копаюсь, но этот для того и велся, чтобы его читали все.

Чем дольше Костров слушал Настю, тем больше ей симпатизировал. Ему и самому неприятны мошенники, которые всевозможными способами выманивают у людей деньги. Самый важный вопрос Миша решил оставить напоследок, и вот теперь настала пора его задать.

– Скажите, Настя, вы что-нибудь знаете про перстень с сапфирами, который был у Оксаны?

– Перстень? – она удивленно посмотрела на оперативника своими пронзительными глазами.

– Вот этот, – достал он фото Оксаны, где она была в образе неземной женщины со свечами и с перстнем.

– Самого перстня я не видела, только на фотографиях. На ее сайте много таких.

– Те люди, которые посещали ее курсы, утверждают, что видели его на пальце Оксаны. Она специально его надевала, поскольку, по ее словам, он наделен магической силой. Это фамильная драгоценность королевской семьи, к которой принадлежала и Оксана, поэтому и получила ее в наследство. Она вам что-нибудь рассказывала о своем благородном происхождении и о наследстве?

– О наследстве не рассказывала. А происхождение у нее самое обычное. Мамаша ее – хабалка деревенская, которую королевой никак не назовешь. Отец был вроде интеллигентным, тот, наверное, мог бы иметь дворянские корни. Но я его никогда не видела, потому как он умер давно. Отчима я знала, но мы с ним не общались, поэтому про него ничего сказать не могу. Вообще же Оксана была мастерицей выдумывать всякие истории, чтобы пустить пыль в глаза.

Мише не хотелось покидать просто обставленный, но такой приятный дом Насти. При всей суровости было в этой девушке нечто располагающее, тонкое, неуловимое, что делает общение желанным. Она рассказала все, что могла, поэтому причин для новых встреч не было. И это Михаила огорчало. Он записал сетевой адрес дневника Оксаны, надеясь не только почерпнуть из него информацию о потерпевшей, но и найти повод для дальнейшего общения с Анастасией.

Вернувшись на базу, как называли оперативники родное РУВД, Костров засел за компьютер, чтобы взглянуть на страницы дневника Прохоренко. Первое, что он увидел, было обилие фотографий хозяйки. Судя по всему, фотографии среди свечей, которые он уже видел на ее «магическом» сайте, были самыми удачными – они красовались на первой странице. Другие смотрелись проще, но тоже эффектно.

Костров не представлял, что можно писать в открытых всем пользователям Интернета дневниках. Он перешел к записям и сразу получил ответ на свой вопрос.

Для чего мой дневник? Для общения с друзьями, симпатичными мне людьми. Чтобы делиться своими мыслями, высказывать свое мнение о событиях. С целью пиара я участвую только в звездных проектах.

Вот оно как. И в проектах она участвует, да не в абы каких, а звездных, – хмыкнул про себя Миша.

Люблю своих знаменитых друзей.

Лешечка Князев, Натусик Светлова, Кирочка Морозова.

Они не болтают, а делают.

Миша перечитал запись дважды и ничего не понял. Актер Князев, продюсер Светлова и режиссер Морозова часто мелькали на телеэкране и были весьма успешными людьми. Неужели они знакомы с Оксаной? Судя по записи, не только знакомы, но и входили в ближайший круг общения. А ведь никто из них не проявил интереса к ней, когда она погибла. Хороши друзья, ничего не скажешь.

В следующей записи Прохоренко обращалась к читателям:

Хотите поучаствовать в жизни своей звезды?

Тогда быстренько голосуйте, чем мне занять себя вечером:

– погулять по городу, пофотографироваться;

– поболтать с друзьями в кафе;

– встретиться с поклонником;

– посетить модную вечеринку с известными людьми.

И снова Оксане требовался совет:

Знающие люди, расскажите, как отбиваться от фотографов на мероприятиях? Мне нравятся только двое, от силы трое, у них снимаюсь всегда и с удовольствием, остальные делают меня катастрофическим уродом, но стоит только встать у банера, как их тут же куча набегает, а я потом расстраиваюсь.

Пятница. Вечер. Телефон завалило пригласительными эсэмэсками, куча звонков и приглашений на звездные вечеринки. А так хочется хотя бы один вечерок остаться дома и почитать книжку.

Судя по записям в дневнике, жизнь Оксаны Прохоренко оказалась не так легка и беспечна. Сплошные съемки, встречи, вечеринки – ее просто разрывали на части, тогда как она мечтала о покое.

– Она что, правда была звездой? – поинтересовался Костров в следующем разговоре с Рябининой.

Они встретились в парке, около Настиной работы. Шли по тенистым дорожкам под шатрами раскидистых тополей. Деревья создавали интим, отделяя их от немногочисленных прохожих, и Михаилу чудилось, что он находится не на встрече со свидетельницей, а на прогулке с барышней.

– Самопровозглашенной. Хотелось девушке быть звездой, вот и кричала об этом на каждом углу. Все достижения Оксаны – заметка в журнале «Апокалипсис». В этом вся ее сущность: ложь и сплошные фантазии. Похоже, она так завралась, что уже сама не отличала реальность от вымысла.

– Но почему она все это писала? – удивился Миша. На его взгляд, нормальный человек на такие поступки не способен.

– Скорее всего, от недостатка внимания и неуверенности в себе. Ну и от безделья, разумеется, тоже.

– Я вот что подумал. Если Оксана была склонна к фантазиям и как бы это сказать…

– Любила пустить пыль в глаза, – подсказала ему девушка.

– Так вот. Возможно ли такое, что у Прохоренко никакого драгоценного перстня никогда не было, а все, что мы видели на фотографиях, – бутафория?

– Да, пожалуй, – ответила она, немного помедлив. – Очень может быть.

Они расстались на трамвайной остановке. Анастасия поднялась на ступеньки вагона и растворилась в салоне. Миша бодро пошагал к переходу метро. Настроение у него было приподнятым. Во-первых, он увиделся с Настей, а во-вторых, ему было приятно, что она не сочла его версию бредовой, как его сослуживцы.

За окном проплывали нежно-горчичные дома проспекта. Трамвай резво шел по выделенной полосе, убаюкивая стуком колес. Настя сидела, уставившись в вагонное стекло, и перебирала в памяти недавний разговор.

Они ищут перстень. Это плохо, очень плохо. Оксанка вконец завралась и, сама того не предполагая, запутала следствие. Был у нее перстень или нет – вопрос для милиции остается открытым. Но я-то знаю, что был. То, что никакая она не наследница, и так понятно. Достаточно взглянуть на мать – благородными корнями там и не пахнет. И сама Тамара Васильевна подтвердит. Или уже подтвердила. Наверняка в первую очередь допросили ее и про перстень поинтересовались. А она женщина прямая, что думает, то и говорит. Можно себе представить ее реакцию, когда у нее спросили, не было ли у них в роду английских королей? «Я, слава богу, пока еще в здравом уме» – любимая фраза Прохоренко-старшей, когда она слышит, по ее мнению, очевидную чушь. Эта фраза наверняка красной нитью проходит в протоколе, который остался у следователя после беседы с Оксанкиной мамашей.

Но ведь перстень был. Драгоценный, изготовленный в семнадцатом веке для невесты английского короля. Из белого золота, украшенный сапфирами. Камни играли гранями, завораживая своей неповторимой красотой. Ими можно было любоваться часами, и казалось, что сапфиры на самом деле имеют магическую силу. Не зря этот перстень так приглянулся Оксане. Что же ты наделала, Кристинка!

1928 г. Красный Кут

Яшка битый час допрашивал родственницу ярого антисоветчика, мелкобуржуазный элемент, но его усилия были тщетны – задержанная продолжала молчать. Юная изящная девушка с большими печальными глазами, Элиза Краузе, обвинялась в укрывательстве своего брата Эрнеста – недобитого кулака и противника коллективизации.

Яшка был немногим старше девушки, лицо его с редким пушком усов выглядело еще совсем детским. В должности оперуполномоченного секретного отдела ОГПУ[3] Яшка пребывал вторую неделю. В деревянной избе с портретом Ленина вместо иконы, за большим крестьянским столом, накрытым кумачом, Яшка чувствовал себя значимым.

– В последний раз спрашиваю, вражье отродье, будешь говорить?

Девушка молчала. Вместо нее ответила протяжным мычанием одноухая корова, пасшаяся под окном.

Послышался шум шагов, в избу зашел Яшкин начальник, товарищ Лапкин.

– Что тут у тебя? – равнодушно спросил он и осекся – заметил Элизу. Девушка была до беззащитности хрупкой и волнующе прекрасной, очень не похожей других. У них в Красном Куте девки пышные, как булочки с румяными яблочками щек, курносые, загорелые. Перед ним же сидела лесная нимфа, с белой сахарной кожей, длинной шеей и тонкой талией.

– Молчит, контра, брата своего покрывает, – пожаловался Яшка. – Там вся семейка такая. Отец в гражданскую на сторону белых перешел, за что и был расстрелян. Теперь вот сынок зерно отдавать не хочет и других подстрекает. Дочь танцорка, ногами в кордебалете машет, вместо того чтобы грядки полоть. Артистка балета она, видишь ли. Белоручка, никогда серпа не держала, коров не доила. Вон, руки прячет. Ну-ка, чего прячешь?! Показывай! – Яшка подошел к девушке и грубо схватил за запястья, которые она кутала в длинных рукавах кофты.

Руки Элизы с длинными музыкальными пальцами на самом деле были белыми. Их не касалось южное солнце жаркими лучами в рабочий полдень; она не бывала на сенокосе, не выкорчевывала в огороде бурьян, не сажала картофель, не носила тяжелые ведра с водой и не кормила свиней.

Ее предки когда-то приехали из Баварии в Саратовскую губернию по милости самой императрицы Екатерины, которая жаловала иностранцев и создавала им всевозможные льготные условия, с тем чтобы заселить окраины Российской империи. Переселенцам давались земельные наделы и всяческие послабления. К немцам Екатерина благоволила особенно по причине собственного германского происхождения, благодаря чему мелкому лавочнику Генриху Краузе удалось набрать обороты и сколотить приличное состояние. До революции династия Краузе жила припеваючи и горя не знала, но потом началось: раскулачивания, ссылки, расстрелы. Кому-то из Краузе удалось эмигрировать, кого-то отправили на рудники, а кто-то и вовсе сгинул, попав под бесшабашную руку рабочего класса. От знаменитой на всю губернию кондитерской Краузе в Саратове не осталось и следа.

Отец Элизы Петр до революции имел хозяйство в Красном Куте. Прекрасный дом, двор, участок, в хлеву скотина. Плодородная земля Поволжья приносила богатые урожаи – только успевай собирать. Краузе богатели и удивлялись, когда видели бедность соседей. В такую землю палку воткни – прорастет, было бы желание.

Революция прошлась красным пожаром, богатый, добротный дом был сожжен. Петр работы не боялся, сумел отстроиться заново и поправить хозяйство.

– Страшные времена настали, – пророчил мудрый дед Элизы и угадал. В Красный Кут пришла белая гвардия, но ее власть была недолгой – большевики стремительно завоевывали Поволжье. Петр оказался между двух огней. Его застрелил пьяный красноармеец, когда узнал, что тот в своем доме принимал белогвардейцев. Краузе не был на стороне белых, как и на стороне красных, он не любил войн и революций. Петр ратовал за благополучие и хотел, чтобы все жили в достатке.

С потерей кормильца семье Краузе пришлось нелегко. Маленькую Элизу отвезли в Москву к тетке. Тетка, старая немка, научила племянницу хорошим манерам и иностранным языкам. Потом отдала девочку в школу танцев. Это определило ее профессию. Элиза выросла и стала танцовщицей. Она бы никогда не вернулась в Красный Кут. В легком крепдешиновом платье, в туфлях на каблуках, среди коровников она выглядела нелепо. Здесь все для нее чужое и непривычное. Но мама… Недавно тяжело заболела мама. До последнего времени ее поддерживал старший брат, а теперь его обвинили в антисоветской пропаганде, и он был вынужден податься в бега.

– А это что? – заметил Яшка на пальце Элизы перстень.

Необыкновенно красивый, с синими, синее неба, сапфирами он завораживающе блестел в лучах солнца. Даже Яшка смекнул, что вещь безумно дорогая. Он хотел было отобрать его у девушки, но его остановили.

– Отставить, – скомандовал Лапкин. – Пойди к амбару сходи. Проверь, как зерно сдают.

– Так ведь я давеча там был.

– А ты еще раз сходи.

Яшка обиженно засопел и отправился, куда велели.

Даниил Васильевич Лапкин служил в третьем отделении ОГПУ, специализирующемся на борьбе с эсерами и крестьянами-антисоветчиками. Сюда, в Красный Кут, его командировали по особому распоряжению, ввиду того, что в районе обострилась обстановка: среди сельского населения пошли волнения, людей агитировали против колхозов. Основным зачинщиком считался кулацкий сын Эрнест Краузе. Сам Краузе исчез. Поговаривали, что он прячется в ближайших лесах и продолжает вести вражескую пропаганду.

Даниил сам был не из волжан. Родился под Петербургом в бедной рабочей семье, детство провел на улице, голодал, нуждался, воровал, а впоследствии стал бороться с преступностью. Лапкин узнал этот перстень. Не узнать невозможно – других таких не бывает. Эти сапфиры он видел на пальце Айседоры несколько лет назад, когда поднялся на сцену подарить ей букет. Тогда он смотрел на них завороженно и думал, что перед ним очень дорогая женщина, раз носит такие роскошные украшения.

– Откуда он у тебя? – спросил Даниил.

– Это подарок моей наставницы, мадам Дункан.

Элиза Краузе была одной из лучших и любимых учениц Айседоры. Дункан видела в ней свою погибшую дочь Дидру и переносила на нее материнскую любовь. Она учила Элизу не только танцам. Айседора помогала постичь другую, необходимую науку – быть очаровательной женщиной. Элиза прекрасно владела немецким и немного говорила по-английски, и это стирало между наставницей и ученицей языковой барьер.

Элиза старательно впитывала все, чему учила ее Дункан: как одаривать улыбкой, каким должен быть взгляд, чтобы у мужчин замирали сердца и они теряли головы. Юной Элизе наука давалась легко: она умилительно щурила хитрющие глаза, говорила с придыханием, кокетливо поправляла непослушные локоны. Как обратить на себя внимание, что говорить, как себя вести с поклонниками – всему этому научила ее Айседора. Ну, а к танцам у нее был неоспоримый талант. Наставница пророчила ей блестящее будущее. По ее мнению, танцевала Элиза лучше ее самой.

В школе изначально было больше сотни учеников, и всех Дункан считала своими детьми. Другая ее любимица, Ирма, была бойцом, в ней Айседора видела свою последовательницу. У Элизы была красота и пластичность, но отсутствовал твердый, жесткий характер. Ирма была менее пластичной, но упорной. Настойчивость – вот что по-настоящему действенно, считала Дункан. Настойчивость и терпение Ирмы открывали перед ней все двери. Перед талантом и красотой Элизы двери распахивались сами. Элиза могла стать примой балета, но руководить студией – никогда.

Обещанное государством финансирование продолжалось недолго. Количество учеников сильно сократилось. Чтобы заработать, Айседора собиралась отправиться с гастролями за рубеж. Ученикам визы не дали, коллективная поездка сорвалась, и преподавательница поехала одна. Дункан понимала, что ее студию ожидают сложные времена. За учеников болела душа – все они были из бедняков, некоторые до поступления в школу жили на улице. Перед отъездом она сняла с руки перстень и отдала его Элизе.

– Я в Европе не пропаду, там я звезда, а ты должна выжить в разрушенной стране.

Расставаться с подарком виконта Айседоре было не жаль. Любви к Граудорфу она не испытывала, а то, что перстень дорогой, не имело значения – в ее жизнь роскошь всегда приходила и уходила легко.

* * *

Алиса примеряла наряды один за другим. Ей нравилось абсолютно все: и шифоновое платье с рюшами, и шелковый жакет, и узкие брюки, и юбка с воланом, и без, одна, другая… Что поделать, если у нее отличная фигура, на которой все сидит идеально. Еще немного повертевшись у зеркала и с сожалением отложив в сторону ворох одежды, Алиса приняла решение пойти на работу в лаконичном деловом платье цвета бордо и атласном кардигане, который с платьем смотрелся очень эффектно. Соорудив высокую прическу и нанеся легкий макияж, Алиса еще раз придирчиво оглядела себя со всех сторон и осталась довольна. Она всегда себе нравилась, и в этом не было и капли нарциссизма или еще какого-либо психического недуга. Алиса была женщиной до мозга костей: кокетливой, милой, капризной, слабой, сильной и бесконечно очаровательной. Почему-то муж Леня не хотел понимать, что хорошо выглядеть нужно не только по праздникам или, в крайнем случае, идя в гости, но уж никак не отправляясь на работу. Леня, как обычно, судил по себе и, будучи самонадеянным, считал, что женщина прихорашивается исключительно для мужчин. Мысль о том, что это делается для себя самой или на зависть подругам и дамам из отдела, приходить в его упрямую голову никак не желала. Алиса не спорила – бесполезно, в ответ на его ворчание льстиво сообщала: «Для тебя стараюсь, милый». Это помогало слабо, Леня оставался при своем мнении, но ситуацию ничем исправить не мог. К слову сказать, его ревность была не безосновательной – Алиса прихорашивалась далеко не для мужа и не для подруг, разумеется.

Она бы никогда не вздумала ему изменять, хотя бы потому, что это неудобно и чревато последствиями. Но что поделать, если Леня давно не видел в ней женщины: красивой, интересной, страстной. Не дарил цветов, не водил в рестораны. Он считал ухаживания на пятом году брака лишними. Теперь у них размеренная семейная жизнь, и ухаживать должны за ним. Он за это платит ежемесячными отчислениями со своей зарплаты в семейный бюджет. Этим Леня ей не нравился. Чем дальше, тем больше. «Надо уходить», – думала Алиса, но никак не решалась: идти ей некуда. Она мечтала встретить новую любовь: яркую до умопомрачения и счастливую, как в сказке. Чтобы сердце замирало и дух захватывало от одного прикосновения, а от поцелуев из-под ног уплывала земля. Чтобы в отпуск ездить к морю, а не к свекрови в поселок. Дождливой осенью сесть в самолет и на две недели очутиться в теплых краях, где бескрайний песчаный берег цвета ванили, бирюзовые волны, пальмы и яркие южные цветы. Чтобы утром просыпаться не от звонка будильника, а от солнечного света и от прохлады моря, просачивающихся сквозь занавески на широком окне. Вечером гулять по набережным и целоваться на пляже в лучах заходящего солнца. Или ранней весной вдвоем оказаться в Париже. Когда над холодным Петербургом хмурится небо, бродить по цветущим паркам французской столицы.

Но реальность – не сказка, она гораздо жестче, и принцев с рыцарями на горизонте нет. Есть такие же, как ее Леня, приросшие к телевизору и дивану домашние ленивцы. Будучи благоразумной, Алиса нашла компромисс: жить сегодняшним днем, довольствуясь приятными и ни к чему не обязывающими романами. Она решила остановить свой выбор на Максиме Инархове. Во-первых, он сам проявлял к ней внимание и делал недвусмысленные намеки, а во-вторых, что не маловажно, Инархов был холост. Максим Алисе нравился: видный, интересный, привлекательный. Но, к сожалению, с толпой любовниц, сменяющих друг дружку с частотой маятника. «Макс, конечно, не идеал: избалованный женским вниманием, самонадеянный, но чертовски обаятельный, к тому же у него мягкие теплые губы и выразительные глаза цвета южной ночи», – при мыслях о Максе на лице Алисы появилась мечтательная улыбка, и память вернула ее в озорной вчерашний день.

Она уверенно постучалась и, услышав ответ, вошла в кабинет ведущего технолога. Увидев Алису, Максим улыбнулся. Он посмотрел на посетительницу широко раскрытыми глазами – в последнее время Макс так смотрел на нее всегда. Алиса не понимала этого странного взгляда: то ли он означал удивление, то ли замешательство, то ли еще что-то, известное только ему одному. Макс – это Макс, пытаться понять его поведение – занятие опасное: можно свихнуться. Инархов ей нравился, и сегодня Алиса решила его слегка подразнить. Повод для этого выдался отличный – его день рождения.

– Не смотри на меня так, я не призрак, – шутя сказала она. – Пришла поздравить тебя с днем рождения. – Алиса томно посмотрела ему в глаза: они посветлели в солнечных лучах, проникающих сквозь жалюзи, и стали коньячными. Это была часть ее плана по внесению смятения в стан визави.

Он жестом предложил присесть с другой стороны стола. Алиса поставила на стул сумку, из которой достала небольшой пакет с презентом, нарядно упакованной безделушкой, и вручила имениннику. Затем, не отводя взгляда, медленно подошла к Максиму. По его лицу, на котором по-прежнему играла растерянная улыбка, пролетела тень тревоги. Алиса не без удовольствия отметила, что все складывается, как ей нужно. Кто бы мог подумать! Какой, оказывается, Инархов застенчивый! Заигрывать он герой, а как до дела дошло, превратился в мальчишку.

Она мягко опустила руку на его плечо, затем вторую, и замерла в таком положении на несколько секунд, загадочно улыбаясь. Наклонившись, коснулась губами его щеки. Алиса задержала поцелуй и почувствовала, как взволновался Макс. Он смотрел на нее, и его взгляд был смущенным и теплым. Алиса подняла голову, встряхнув светлыми кудрями, ниспадающими на шею, перевела левую руку, украшенную гранатовым браслетом, на второе плечо Макса. Обнимая, она проскользнула за его спиной и оказалась с другой стороны. Наклонилась и припала губами к его правой щеке. На этот раз поцелуй был менее продолжительный. Потом легко коснулась губ Инархова, от чего тот в изумлении немного отстранился. Алиса самодовольно улыбнулась – произведенный эффект ей понравился.

Несколько ничего не значащих фраз, хитрющий взгляд и обворожительная улыбка – Алиса спешно удалилась, оставив шлейф изысканных духов и смущение в хрупкой мужской душе.

* * *

Этого не может быть! Такого просто не бывает! Сознание Леонида всеми силами сопротивлялось и отказывалось понимать происходящее, он не желал верить собственным глазам. Разум все же победил, и Лене пришлось признать: он – рогоносец, жена нагло его обманывает и держит за идиота. Во рту вдруг стало тошнотворно-кисло, словно он хлебнул какой-то бормотухи. Не беспокоясь, что выглядит дикарем, он сплюнул в пепельницу, но противный вкус никуда не делся, а, напротив, усилился. «Вкус измены», – подумал Леня с омерзением. Случилось то, что в принципе произойти не могло, – ему изменили. Ему, умному, красивому, потрясающему, великолепному супермужчине! И с кем! С каким-то уродом, у которого на лбу написан убогий интеллект дебила.

В уютном зале кафе с лирической музыкой, журчанием фонтанчиков и улыбчивыми официантками в кружевных белых передничках за дальним столиком под ветвями финиковой пальмы сидели двое. Вальяжный мужчина с самодовольной ухмылкой на широком, как лопата, лице, утопал в мягком бархате кресла и нагло льнул к своей спутнице. Женщина жеманно улыбалась, кокетливо заправляла за ушко непослушные светло-русые локоны. Леня хорошо знал свою жену: когда Алиса вот так поправляет волосы, значит, собеседник ей небезразличен. Мужик что-то лениво изрек, и Алиса, и так сидящая к нему слишком близко, придвинулась почти вплотную. Она склонила голову набок, лукаво взглянула в его полусонные глаза и как бы невзначай коснулась вишневыми губами его щеки.

– Сучка! – прошипел Леонид и отвернулся. Наблюдать эту сцену выше его сил. Он с ненавистью отодвинул в сторону недопитый кофе, оплатил счет и направился к выходу.

Леня всегда ревновал свою жену. В верность он не верил, поскольку сам был не безгрешен, а в женскую преданность – тем более. Он давно подозревал неладное: все эти Алискины долгие сборы перед выходом на улицу… К чему наряжаться, если идешь за хлебом? Этого Леня понять не мог и жутко кипятился: в итоге ожидание свежей буханки растягивалось на неопределенный срок, пока жена не нанесет макияж, который ее устроит. В последнее время количество поводов для недоверия возросло: новые шмотки (хотя Алиска всегда была барахольщицей и шкаф ломился от вещей), задержки на работе по будням и продолжительные шопинги в выходные. То, что он сегодня застукал сладкую парочку, было случайностью, но Леонид нисколько не сомневался: если не в этот раз, то в ближайшее время ложь раскрылась бы. Он считал себя очень умным и проницательным, тонким психологом и манипулятором человеческих душ, что позволяло держать руку на пульсе событий, как на работе, так и в семье. Лишь по недоразумению ситуация вышла из-под контроля: он расслабился, наивно положившись на порядочность супруги. «Урою! Обоих!» – клокотало внутри. К жене он испытывал странное чувство. Личности он в ней не видел никогда, даже в наиболее романтический период их отношений считал ее красивой вещью, полезной, удобной и престижной. Обаятельная, пленительная, с потрясающей фигурой и милым личиком, тихая, домашняя. Друзья уплетали Алискину стряпню и молча ему завидовали – такой супруги ни у кого не было. Леня не был жадным, но если кто-либо покушался на его собственность, зверел, словно сторожевой пес, бросался на защиту имущества и ни о чем не думал. Инстинкт полностью блокировал сознание, в голове дятлом стучала единственная мысль: «Мое! Не отдам!»

Вот и теперь дятлом в печень забарабанило это «мое». Сначала ему представилось, как он сворачивает шею Алисе. Она рыдает, просит прощения, клянется в вечной любви – отрадная картина полилась бальзамом на его самолюбивое сердце. Потом он вообразил, что сотворит с тем наглым типом. Хотелось запинать его ногами, стереть в порошок и утопить в Неве. Но видение получалось неконкретным и каким-то размытым, и Леонид понял почему. Его соперник был физически сильнее, выше ростом и крепче. «Вот сволочь!» – морщась, думал он, вспоминая слащавую физиономию Алискиного поклонника. Леня его узнал, хоть и не сразу. Он его видел, когда однажды заехал за женой на работу. Они столкнулись в коридоре их паршивой «Артемиды», когда он искал рабочее место Алисы. «Коллеги, значит, – пришел к выводу Леонид. – Теперь понятно, голуба, чем загружают тебя внеурочно».

К вечеру придя домой, Леонид повел себя несколько иначе, чем собирался вначале. Он воздержался от сцен и выяснений отношений, держался спокойно, будто бы сегодняшнего инцидента не было вовсе. Это не значило, что он остыл или же выбросил из головы случившееся. Со временем его пыл, конечно, немного угас, но Леня по-прежнему был зол и крайне возмущен. Причина его миролюбия заключалась в следующем. В скором времени Алиса собиралась поехать в отпуск в Шарью. Шарья – небольшой городок в Костромской области, где вырос Леонид. Там осталась его мама, которая часто болела, а недавнее ухудшение здоровья потребовало присутствия сиделки. Сам Леня не мог отправиться к матери из-за работы, и пришлось ехать Алисе одной. Он догадывался, что жена мечтала не о таком отпуске, но это был вариант, который его устраивал. Ухаживать за свекровью – от такой перспективы Алиса была, мягко говоря, не в восторге, но она без звука согласилась с решением мужа.

В тот день Леня болтался на улице допоздна, оттягивая момент, когда придется переступить порог квартиры, где воздух был пропитан изменой. Хмельной от выпитого пива, он все-таки явился домой и с досадой обнаружил, что пришел первым. «До сих пор шляется, шалашовка!» – он зло хлопнул входной дверью так, что с накренившейся вешалки попадала одежда. Игнорируя лежащие на полу пиджаки и Алисин плащ, Леня ввалился в гостиную и рухнул на диван. Тупо глядя в экран телевизора, где мелькали артисты его любимого шоу, Леонид снова предался мечтам о расправе. Он представлял соперника – а это был Инархов – постаревшим и больным: седые волосы, морщинистое лицо, отвисшее пузо, скрюченная фигура с шаркающими кривыми ногами. У Максима ноги от природы были с небольшой кривизной, седина, как и живот, уже обозначились. «Морщины – вопрос времени, так что осталось недолго», – мечтательно подумал Леня.

Раздался звук открываемого замка и тихий шелест шагов – пришла Алиса. Разговаривать с ней не хотелось, и он закрыл глаза, притворившись спящим. «Ничего, – уговаривал он себя, – переждать всего два часа до ночи, а утром эта стерва свалит на работу».

* * *

Инархов обожал находиться в центре внимания, особенно если его проявляли дамы. Милое кокетство, нежные улыбки и тихие голоса с придыханием доставляли ему немало удовольствия. Под теплыми взглядами женских глаз Макс млел и расцветал. Он хорошо знал себе цену. Еще бы! Пользоваться повышенной популярностью среди противоположного пола и не возгордиться?! Успех вскружил ему голову и превратил в самоуверенного разборчивого ловеласа. Что к нему так притягивало, не знал никто. Не внешность – это уж точно, она была самой заурядной, даже немного уродливой. Характер – тоже нет. Закрытый, порой резковатый и грубый. Правда, грубость и резкость проявлялись только в общении с мужчинами, с дамами Максим держался любезно в любых ситуациях.

Инархов легко ловил в сети своего обаяния доверчивые женские сердца: улыбнется уголками губ, одарит волнующим взглядом и замирает в ожидании. И так повторяется несколько раз, пока у жертвы не закрепится уверенность, что все происходящее имеет особый смысл. От искусителя ждут продолжения, но так и не дожидаются: Максу оно ни к чему, он своей цели достиг – одержал очередную победу. Если бы на этом все заканчивалось! Инархов шел дальше, расставаться с завоеванными трофеями не желал, держал поклонниц в тонусе, время от времени проявляя внимание. Каждая знала, что она – фаворитка, и снисходительно смотрела на поверженных соперниц. Максим же не отдавал предпочтения никому. Ему нравилось держаться холодным айсбергом в океане бушующих вокруг него страстей.

«Черт дернул пригласить Снегину в кафе. Вернее, не пригласить, а согласиться пойти с ней, составить компанию. Да какая разница!» – Инархов совершенно запутался. Алиса теперь будет думать, что он за ней ухаживает или, того хуже, влюбился. Ладно бы, если бы она так думала и этим дело ограничилось. Но ведь Снегина станет себя вести так, словно он – ее ухажер. Сегодня в кафе, завтра еще куда-нибудь потащит, а там, глядишь, все начнут воспринимать их как пару. Этого еще не хватало! Он, Максим Инархов, не парный, ничей, свой собственный, как говорил персонаж Успенского. Но и это полбеды. Вдруг столь частое общение приведет к тому, что он влюбится в Алису? Этого Макс боялся больше всего. Он однажды уже пережил тяжелую сердечную драму и теперь делал все, чтобы больше этого никогда не допустить. Инархов сам не понимал, как смог пережить ту душевную боль, которую причинила ему любимая женщина. Прошло много лет, а сердце до сих пор саднило от воспоминаний.

Алиса – не Жанка. С Жанкой все просто и ясно: такая, как все, только более откровенная, раскованная и неглупая. Эта ее дерзкая откровенность и заводит, только приедается быстро. С Жанкой можно погулять и безболезненно расстаться. Ну или почти безболезненно. Во всяком случае, за собственное сердце можно быть спокойным – эта женщина легко скользит по самому его краю, не оставляя на нем следа. Другое дело Алиса. Она вся соткана из чувств, непосредственная, как ребенок, и романтичная, как Ассоль. Ее глаза – два горящих огонька, голос – журчащий ручеек и улыбка – магнит. Одним словом, чертовка. Макс чувствовал, что это его омут, который может затянуть на самое дно, стоит только оступиться. И он, похоже, уже шагнул на вязкую почву.

* * *

Алиса любила всевозможные корпоративные выезды на природу. Она вообще любила отдых на природе, но вытащить на пикник Леню нереально – расстаться с диваном и пультом от телевизора он не мог. «Ну и черт с тобой! – рассердилась Алиса, в очередной раз отчаявшись растормошить мужа. – Не хочешь – не надо, буду развлекаться без тебя. Может, это и к лучшему». В обстановке отдыха среди коллег по работе она чувствовала себя свободной от семьи женщиной, к ней возвращалась студенческая беззаботная веселость.

В этот раз Алиса отправлялась на озера с особым настроением. Она рассчитывала на флирт с Инарховым. Взяла новый купальник, который сидел на ней идеально и подчеркивал без того красивую фигуру, пару летних платьев и даже босоножки на каблуках, чтобы фланировать в них по коттеджу. Алиса представляла себе, как вечером, когда все соберутся в холле у камина, она подойдет к Максиму, нарядная и слегка пьяная, сядет рядом и они будут разговаривать ни о чем – за них все скажут взгляды. Потом они незаметно исчезнут, чтобы уединиться где-нибудь у озера, там, где заходящее солнце золотит блестящее зеркало тихой воды. Максим осторожно обнимет ее за плечи и нежно поцелует. Он будет целовать сначала робко, потом осмелеет, и они, отбросив ненужные условности, окунутся в пучину любви. Мечтая, Алиса ощутила, как по коже пробежал озноб, сделалось жарко, словно все это уже только что произошло на самом деле. Ей стало сладко от собственных грез, на лице появилась загадочная улыбка, в глазах зажегся дьявольский огонек.

Когда они дружно выгружались из автобусов, Алиса попыталась приблизиться к Инархову, но тот ее «не заметил». Он старательно ее избегал: нарочно выбирал такие места, чтобы Алиса не смогла сесть рядом, обходил ее стороной, когда они случайно двигались навстречу друг другу. Алиса недоумевала: там, в офисе, Максим с ней откровенно заигрывал, а здесь, где сама обстановка потворствует флирту, держится евнухом. Но насчет евнуха она ошиблась. Когда Инархов слегка поднабрался, рядом с ним появилась Жанна. Она прислонилась своим облегающим топом к широкой спине Макса, обнимая его за плечи. Инархов воспринял это как должное и положил руку на ее бедро, облаченное в миниатюрные шорты. Как заметила Алиса, шорты Жанне совершенно не шли, с такой широкой филейной частью нужно выбирать более закрытые фасоны. Грудь тоже уродливо сплющилась под безвкусным куском трикотажа – и вообще сама Жанка смотрелась страшилкой. Улыбка с лица Алисы стиралась на глазах. Ей стало очень неприятно: так неожиданно разлетелось вдребезги все, что она нафантазировала. Отдых сразу как-то скомкался, и уже ничего не радовало: ни игра в бадминтон, ни купание в озере, ни шашлык, даже сладковатое вино показалось кислым.

Никакого романтического разговора у камина у них с Максом не случилось. Камин в коттедже был хороший, почти как в лучших домах Лондона. Под вечер утомленные и довольные сотрудники «Артемиды» собрались в холле с гитарой и глинтвейном, были песни и тихие неспешные разговоры – все как представляла Алиса, но рядом с Инарховым была другая. Он что-то рассказывал Жанне, на которой уже было длинное красное платье с глубокими разрезами, открывающими колени, когда, закинув ногу на ногу, она кокетливо пила глинтвейн. Жанна, как кошка, выгибала спину, наклонившись к Максиму. Она смеялась в голос, но никто на это не обращал внимания – все давно привыкли к ее громкому смеху.

Ночевал Инархов, конечно же, с Палеевой. Алиса видела, как они вместе направились в спальню. Она предпочла бы этого не видеть, но так само получилось: они встретились в коридоре. Максим при виде Алисы улыбнулся, скользнув по ней пьяным взглядом, Жанна посмотрела с превосходством и резко шагнула вперед так, что задела струящимся красным подолом Алису.

Шелк платья ножом полоснул душу жгучей обидой и окончательно выветрил из головы все мечты, гнездившиеся там в последнее время.

«Да пошел он! – разозлилась Алиса. – Красавец выискался! Глазки маленькие, губки узенькие, поджатые, ноги кренделем, и походка призрака британского замка: бесшумная и плавучая – не идет, а по воздуху скользит». Она подумала, что перегибает. Все-таки не случайно она запала на Макса: хорош, мерзавец, как ни придирайся.

Алиса чувствовала себя отвратительно. Если бы Леня стал прежним, таким, за которого она выходила замуж и с которым прожила первый год, никакой Инархов и даром был бы не нужен. Впрочем, сейчас Макс ей и так уже не нужен. «Оревуар, дружочек», – мысленно помахала она ему ручкой.

На завтраке она его элегантно проигнорировала. Когда Макс с чашкой кофе направился в ее сторону, намереваясь сесть рядом, Алиса его «не увидела» и переместилась за столик к Михаилу, с которым Инархов не ладил. Увидев замешательство на лице Максима, Алиса осталась довольна: наконец-то он получил по сопатке.

Инархов слегка оторопел, до него не сразу дошло, что его отшили. И кто? Снегина! Женщина, которая от него без ума! Макс так привык к вниманию Алисы и не сомневался, что он для нее нечто большее, чем увлечение. Он понял это по откровенным взглядам, поступкам, частым переменам настроения. От этого делалось очень тепло и радостно на душе и одновременно страшно.

Была бы Снегина, как остальные, Макс бы с удовольствием пустился в любовную авантюру, но он чувствовал, что с Алисой легких отношений не получится и, если что-то не сложится, без драмы не обойтись. С Жанкой гораздо проще: встретились, провели приятно время и разошлись. С ней у него ничего нет и не будет, а совместные поездки на отдых и сегодняшняя шальная ночь не в счет – она растаяла, как лед в коктейле, и забылась.

1929 г. Красный Кут

Она была похожа на бабочку – хрупкую, легкую и яркую. Передвигалась, словно по воздуху порхала. Длинные стройные ножки, изящные руки, прямая спина и высоко поднятая голова. В кукольных прозрачных глазах отражался весь мир, тонкие губы с приподнятыми вверх уголками манили и обещали рай.

Элиза напоминала Лапкину его первую любовь. Та же походка, манера двигаться, наклон головы и даже улыбка – все, как у мадам Дункан. Она казалась копией Айседоры, только юной. Даниила сразу пленила эта девушка. Красота Айседоры была зрелой, как у пятинедельного пиона, любовь к ней – сыновней. Элизу, волнующе свежую, можно было сравнить с едва распустившейся майской розой.

Лапкин никогда не умел ухаживать за женщинами, хорошим манерам и воспитанию взяться неоткуда. С девицами, что его обычно окружали, все иначе, манерничать с ними не требовалось. С ними он всегда действовал по стандартной программе: незатейливые комплименты, букет лютиков или каких других полевых цветов, а если сыграть на баяне, то все, можно считать, крепость пала. С какой стороны подойти к Элизе, Даниил не знал. Он дарил ей фрукты, купил на ярмарке в Саратове шаль и даже однажды ночью срезал на чужой клумбе хризантемы. Девушка не проявляла благосклонности, но и не отвергала его. Подарки Элиза принимала, но оставалась непреклонной, лишь очаровательно улыбалась уголками губ и иногда позволяла себя проводить. Девушка вымотала ему душу. Другой на его месте давно бы плюнул на эту принцессу. Даниил был упертым, он злился на Элизу и на себя за то, что попал в паутину ее чар и продолжал ее добиваться.

Он колол для нее с матерью дрова, во всем помогал по хозяйству – сама Элиза не справилась бы с сельским бытом. Лапкин рисковал карьерой, а то и свободой. Если бы в управлении узнали, что он общается с семьей антисоветчика, его выгнали бы со службы, и кто знает, как в дальнейшем сложилась бы его судьба. Перспективы в таких случаях обычно оказывались печальными.

На его счастье, начальство было далеко, из ОГПУ в Красном Куте только они с Яшкой. Яшка молчал, поскольку своего шефа уважал и побаивался, хоть и все понимал.

Эрнест Краузе как в воду канул. Его уже не надеялись поймать, сочли, что он давно перебрался в другую губернию. Лапкину было велено возвращаться в Саратов. С отъездом он медлил, потому что расстояние усложнило бы возможность видеть Элизу.

Даниил ходил по селу удрученный и злой, часто шпынял Яшку почем зря. Яшка терпел – оставался последний день пребывания начальника в Красном Куте. Все эти дни Лапкин думал думу и в конце концов принял решение. Вечером он надел выходную рубашку, начистил до блеска сапоги, гладко выбрился и отправился к дому Краузе. По дороге заглянул во двор калмычки, которая выращивала самые лучшие цветы, купил пышный букет розовых роз.

Элизу он застал во дворе. Девушка поливала клумбу, что-то напевая.

– Здравствуй, Элиза, – начал Даниил официально.

– Привет, – игриво ответила она, оценив парадный вид визитера.

– Элиза. Элиза, я хочу… выходи за меня за муж, Элиза!

– Ты собираешься жениться на ЧСИРе[4]? – рассмеялась она. – А как же твоя служба?

– Будь моей! Я все сделаю, все брошу! – рухнул он на колени. – Мы уедем далеко-далеко и будем жить счастливо.

– Я не могу оставить маму. Она поправилась, но по-прежнему нуждается в присмотре.

– Мы возьмем ее с собой.

– Она отсюда никуда не уедет. И вообще, я замуж не хочу!

Лапкин ушел прочь, не разбирая дороги. Обида его гнала через бурьян и канавы к оврагу на краю села. Перед глазами, как наваждение, стояла Элиза, в ушах звенел ее смех.

– Чертова кукла! – взревел он. – Спасения от нее нет!

У оврага, где лес открывался, как на ладони, а бескрайнее небо переливалось цветными полосами заката, казалось, что время течет по-другому. Ветер трепал волосы, выдувая из головы дурные мысли. Даниил начал понемногу успокаиваться. Он вдруг увидел свою жизнь со стороны, как этот лес. Бескрайняя, сложная, казалось, столько всего в ней было и будет еще, а ведь вот она вся, на ладошке – один миг, который есть сейчас. Ни вчера, ни завтра, только здесь и сейчас. И это «сейчас» ему всегда представлялось таким незначительным, что на него он не обращал внимания. Лапкин всегда действовал ради будущего: завтрашнего дня, послезавтрашнего, но только не ради сегодняшнего. Он всегда готов ущемить себя в чем-то, потерпеть, переждать, чтобы получить нечто потом. И получал благодаря своему невероятному упорству. Только особой радости от результата совершенно не ощущал, потому что появлялась новая цель, очередная непокоренная высота. Положа руку на сердце, радоваться Лапкин не умел – разучился. Радость, она ведь бывает только в настоящем, но никак не в будущем и не в прошлом, которое он тоже не уважал. Любит ли он Элизу, Даниил не знал. Просто не задумывался. Она была такой же непокоренной вершиной, как и все предыдущие, только более сложной. Не добившись ее, Лапкин чувствовал себя так, словно не сумел кому-то что-то доказать – этот кто-то был он сам.

– А ну ее к бесу, эту кралю! Хватит за ней бегать, будто дел других мало, – разозлился он, вспоминая про дела. Нужно было возвращаться в село, собирать пожитки, чтобы к обеду уже быть в городе.

На прощание он окинул взглядом округу: уже почти совсем стемнело, небо приобрело оттенки индиго, а лес превратился в сплошную черную полосу. Внимательный глаз Лапкина выцепил из темноты яркую точку костра. Он тут же забыл про сборы в дорогу и быстро направился в село за оружием и подмогой. Нужно проверить, кто там в лесу. Внутренний голос подсказывал, что сегодняшняя ночь будет неспокойной.

Яшка с радостью отозвался на просьбу Лапкина идти с ним. Его юная душа жаждала подвигов. Приближаясь к костру, они стали двигаться как можно осторожнее – если это враг, его нельзя спугнуть. Кто сейчас может быть в лесу? Не охотники – сезон охоты не настал, и не рыбаки – те если и остаются с ночевкой, то располагаются ближе к реке. Предчувствие Даниила не обмануло. Вскоре они увидели Эрнеста Краузе. Он устроил шалаш, и, судя по всему, жил в нем достаточно долго.

Место было глухим, вокруг болота – не всякий туда сунется. Эрнест по ночам костры не жег, только днем, чтобы не привлекать внимание. Сейчас ночи стояли холодными, а он простудился, решил рискнуть и поплатился. Эрнест заметил, вернее, почувствовал приближение людей. Ветер донес табачный запах, и он понял, что рядом кто-то есть. Коренастый ладный мужчина двадцати восьми лет, в другой бы раз он справился с хилым Яшкой и не особо похожим на борца Лапкиным. Но его организм был ослаблен простудой, и Краузе решил не сопротивляться двум вооруженным людям.

– Добегался, вражье отродье! – приговаривал Яшка, запирая Эрнеста в сарае.

Было решено до утра подержать его под замком, а после вести в город. Яшка остался на посту, а Лапкин пошел домой отдохнуть перед дорогой.

На селе новости распространяются быстро. Несмотря на глубокую ночь, в Красном Куте уже все собаки знали, что пойман противник Советской власти Эрнест Краузе. С такими большевики не церемонились – отправляли за Енисей валить лес или, того хуже, приговаривали к расстрелу.

На востоке уже задребезжала оранжевая зорька, Даниил всю ночь не спал и только теперь почувствовал, как сильно устал. Он снял сапоги и, не раздеваясь, повалился на кровать – прикорнуть пару часиков.

Он услышал легкие шаги. Она вошла тихо, без стука, словно к себе домой. Уверенная, с бесовщинкой в больших прозрачных глазах, Элиза по-хозяйски прошла в комнату и присела рядом с сонным Лапкиным. Пленительная улыбка, распущенные по плечам волосы, прохлада тонких пальцев. Она провела рукой по его щеке, спустилась по шее ниже и стала расстегивать пуговицы на рубахе. Ошалевший Лапкин замер, как изваяние. Ее руки продолжали путешествовать по его груди. Блеснули лазоревым светом сапфиры, отражаясь искорками в необыкновенных глазах девушки. «Ведьма!» – промчалось в голове Даниила. Он знал, зачем она пришла, но сопротивляться был не в силах. Лапкин потянулся к ней, но Элиза отстранилась.

– Отпусти брата, – проворковала она.

– Я не могу.

– Не можешь? – девушка поцеловала его в губы.

– Что ты делаешь?! – он попытался спрятать руки за спину. Это не помогло – они сами потянулись к ее гибкому телу.

– Отпусти его.

– Да, я сделаю, – сдался Даниил, проклиная себя за слабость.

* * *

Леня не узнавал свою жену. После поездки на озера она стала расстроенной, нервной, даже жесткой. Он бы решил, что причина в неприятностях на работе, но такие пустяки раньше Алису никогда не беспокоили. К работе она относилась легко, воспринимая ее в качестве приятного времяпрепровождения: с приятельницами посудачить о том о сем, пообщаться с клиентами и, как на подиуме, продефилировать в обновках по коридорам «Артемиды».

«Никак со своим клоуном поссорилась», – злорадно подумал Леонид. Эта догадка его воодушевила: Леня не сомневался, что лучше него Алисе никого не найти.

Впервые Алиса проявила характер, когда отказалась стать Обносковой.

– Пойми, пупсик, мой папа всегда сокрушался, что не останется Снегиных, – щебетала она. – Я одна у родителей, и они сильно огорчатся, если я сменю фамилию.

Леониду очень не понравился демарш будущей супруги. Он сопел, ворчал, но повлиять на ситуацию не мог. Леня не знал, что его больше раздражает: что невесте не пришлась по вкусу его фамилия или ее самостоятельность.

«Алиса Обноскова! Звучит претенциозно. Первое место в хит-параде анекдотов гарантировано», – хихикала про себя она.

Своего жениха Алиса нежно любила и была готова пойти ради него на многое, но стать Обносковой ее душа воспротивилась.

– Я из дворянского рода. Обносковы служили Великому князю Донскому! – с пафосом сообщал Леонид.

– Конечно, мой дорогой. Ты у меня благородных кровей, – поддерживала она придуманную Леней небылицу.

Прощание получилось сдержанным. Леонид не смог заставить себя поцеловать жену, он лишь обнял ее за плечи, изображая внезапно нахлынувшую стеснительность. Алису ничуть не расстроил холодок мужа, ее мысли были заняты другим. Она впорхнула в вагон, затем появилась в окне тамбура, махнула рукой и растворилась.

До отправления поезда оставалось пятнадцать минут, провожающие еще толпились на платформе, торопясь сказать покидающим их родным и друзьям теплые слова. Леонид угрюмо шел к вокзалу, не глядя ни на что вокруг. Они с Алисой уже все сказали друг другу – обменялись общими, ничего не значащими фразами о надвигающемся дожде, автомобильных пробках и ценах на билеты. Больше обсуждать нечего.

Сидя на мягком плюше дивана с банкой пива и сушеными кальмарами, Леонид ненавидел жену. Он смаковал это чувство, переключая каналы телевизора.

– Чего ей, дуре, не хватало?! – спросил он у ведущего новостей, который бойко рассказывал о краеведческом музее какого-то провинциального городка. Вопрос Лени остался без ответа – ведущий был увлечен достопримечательностями районного масштаба.

– Разведусь к чертовой матери! – пообещал он и представил, как Алиса будет умолять остановиться. Как бы ни грела душу нарисованная воображением картина, логика подсказывала, что, во-первых, вздорная Алиса ни о чем просить не станет, вздернет свой хорошенький носик и сообщит, что сама не прочь расстаться; во-вторых, как ни крути, а ему самому развод невыгоден что с моральной, что с материальной точки зрения. Квартиру и имущество делить неохота, он уже к Алиске привык: взбалмошная она – что есть, то есть, но хозяйка хорошая, жена и невестка заботливая. Кто еще вокруг него на цырлах ходить станет, когда он свалится с температурой? А он болеть любит, и мама слаба здоровьем, ей уход нужен. Леня планировал перевезти мать к себе, чтобы под присмотром была – совсем старой стала, тревожно за нее. Главное, он не мог себе представить, чтобы его жена досталась кому-нибудь другому. Мужики за ней стайками ходят, каждый до ее красоты охоч. Алиса должна принадлежать ему и только ему, в любом случае!

Спустя двое суток с момента отъезда Алисы Леонид успокоился, эмоции уступили место разуму, и теперь он думал над тем, как вернуть статус-кво. Не будучи дураком, Леня сообразил: нужно понять причину, по которой его покладистая, домашняя Алиса решила предаться разгульному образу жизни. Начать с себя – столь экзотичная мысль забрести в его голову не могла даже случайно, ибо Леонид мнил себя ангелом.

Он решил-таки наконец проявить интерес к жизни супруги. Чем увлекалась Алиса, где любила бывать, ее круг общения – над этим Леня раньше никогда не задумывался. В их доме появлялись какие-то подруги жены, он знал их в лицо и по имени, изредка пил с ними чай. Леня всегда торопился покинуть их компанию, оставлял дам посплетничать, а сам шел смотреть телевизор. Дамы не возражали: Леонид им совсем не нравился, но об этом подруги предпочитали молчать. Это выбор Алисы, жить с ним ей, а они уж раз в неделю как-нибудь потерпят его презрительную гримасу.

Обносков обследовал содержимое ящиков письменного стола. Они с женой их не делили на «твои» и «мои», но тем не менее Алисины бумаги хранились отдельными стопками. Чего там только не обнаружилось! Железнодорожные билеты пятилетней давности – их свадебное путешествие, записочки от него, любимого, милые стишки, опять же его собственного сочинения, открытки, тетради с диетами и кулинарными рецептами. Леонид копался в бумажках жены, и какие-то непонятные чувства всколыхнулись в его души. Это было эхо памяти: оказывается, раньше он относился к Алисе с нежностью, раз тратил время на всю эту романтическую чушь. Обноскову даже стало чуточку жаль: нет у него прежнего трепета к жене, не дрожит от волнения голос при виде ее, не учащается дыхание от прикосновения руки. И во всем этом, несомненно, виновата Алиса.

Он как пыль смахнул подступившую ностальгию и принялся шарить дальше. В прикроватной тумбочке Леня обнаружил книжки, вызвавшие у него снисходительную усмешку: он никогда не обольщался по поводу мозгов Алисы – женщина по определению дура, а если умная, то ума у нее как у двух дур.

– Алиска читает такую белиберду?! Нет, ну это вообще клиника! – он листал брошюрку эзотерического содержания. Другие издания были того же плана: магия, фэн-шуй и прочая мистика.

Следующая находка – ежедневник – заставила его задуматься. Кроме дежурных записей – напоминаний о посещениях стоматолога, кому позвонить, что купить, в нем были короткие заметки – лозунги побудительного характера: «Не теряй себя!», «Живи и наслаждайся!», «Ты достойна лучшего!».

И опять сплошная эзотерика. Обносков вдруг вспомнил: к Алиске ходила одна приятельница с редким именем – Агнесса. Она выделялась среди других знакомых жены пространными речами, нарочитыми манерами, стилем одежды – туники и балахоны. Леня сначала решил, что Агнесса – несостоявшаяся актриса, мечтающая о больших ролях. Его забавляла ее неординарность, и он чаевничал с нею охотнее, чем с другими гостями Алисы. Дама рассуждала о бесконечности пространства и времени, силе мысли и телепортациях. Она считала, что непременно станет звездой. Агнесса уже ощущала себя таковой, но масштабы собственной известности ее не устраивали. Она не сомневалась, что сильным личностям уготована необыкновенная судьба. В этом Леня был с ней солидарен – он и сам так думал, имея в виду, разумеется, себя. Но как только Агнесса заводила разговор о том, что ему не помешает сходить к ней на курсы, Леонид беседу прекращал – он и сам прекрасно разбирался во всех вопросах. И чем больше она агитировала, тем больше вызывала протест. Он спешно допивал свой чай и оставлял подруг наедине.

Чем дольше он читал ежедневник, тем больше убеждался, что причина метаморфоз, случившихся с характером Алисы, кроется в ее общении с Агнессой.

– Так и думал! – констатировал Леня. – Эта рыжая ведьма не так проста, как кажется на первый взгляд. Она хищница! Заманивает в свою секту дур вроде моей жены и пудрит им зачатки мозгов.

* * *

– Я с этих теток офигеваю! – воскликнул Костик, читая сетевой портал некой Агнессы. – Она материализует энергию звезд! Вот чушь-то!

– Чего тогда эту чушь читаешь? – поинтересовался Веня. Он никак не мог взять в толк, что можно найти в этих «живых журналах», «контактах» и им подобных сайтах. Костик же постоянно торчал за монитором и с одержимостью маньяка шерстил Интернет. Костик – сетевой червь. Он здорово разбирался во всем, что связано с компьютерами, но имел недостаток в виде пристрастия к ним же.

– Прикольно. Она не такая, как все, хоть и сдвинутая. И еще у нее фотки нереальные. Вот, гляди, – Костик повернул монитор, чтобы продемонстрировать фотографии Агнессы.

– Да, занятная барышня, – заключил Веня. – Фотошоп на уровне чайника: мешки под глазами затерты абы как и вертикальное вытягивание слишком заметно – на фото модель не только «похудела», но и круглый циферблат часов вытянулся, превратившись в овал. Зато в буйной фантазии ей не откажешь, что есть, то есть, вон какие ракурсы необычные и образы колоритные.

– Она парапсихолог, – пояснил Костик.

– Ну, ну. Делом бы лучше занимался. Рассылки про кредитование сделал?

– Давно уже.

– А объявление о горящих турах разместил?

– Еще вчера. Все я сделал, не беспокойся. Счета тоже закрыл, как ты велел. Отпадная фотка. Ваще жжет! – снова заговорил Костик о своем и кликнул на очередную картинку, чтобы та увеличилась во весь экран. – Гляди, какая цыпочка. Мне всегда рыжие нравились, а эта еще и с большими… большими зелеными глазами. Ну, жесть, е-мое!

Веня его уже не слушал. Его внимание привлекло нечто.

– А она ничего, – пробормотал он, – дай позырить. – Вениамин согнал Костика и сам устроился за компьютером изучать сайт Агнессы.

* * *

По телу прокатилась теплая волна, затем вторая, третья. Водопад смывал отрицательную энергию, принося взамен позитивный настрой. Оксана чувствовала, как с водой уходят мелкие неприятности. Впереди только хорошее и светлое. Она еще раз повторила аффирмацию роскоши и взяла мочалку. Щедро налила геля для душа с ароматом жасмина – именно так, по ее убеждению, пахнет сладкая жизнь. Цветочный запах помог фантазии нарисовать картину будущего, в котором она королева и хозяйка судьбы. У нее будет особняк во Флориде и пентхаус в Вене, контрольный пакет акций какого-нибудь процветающего концерна, студия красоты и сеть торговых центров.

Наконец-то появился он, Космический мужчина. Не зря Оксана так упорно визуализировала свои желания и постоянно медитировала, по нескольку раз в день представляла его себе: высокий, стройный, эффектный, умный, щедрый, богатый, молодой и неженатый. Вениамин превзошел ожидания – он был гораздо лучше, чем она намечтала. Сама она не очень верила в постулаты, которые доносила до своих слушателей. Понимала, что все это не больше, чем пустые слова, религия мечтателей, но в глубине души надеялась на чудо и была к нему готова. Как неверующий, приходя в церковь, на всякий случай крестится и просит у святых помощи, так и Оксана, не веря в свою теорию, выполняла ритуалы: а вдруг получится.

Веня ворвался в ее жизнь, как ураган, очаровал сразу и бесповоротно. В первый же день знакомства он пригласил ее в ресторан, да еще и тоном, которому не представлялось возможным сопротивляться. Но ведь и не хотелось! Оксане всегда нравились уверенность в себе и дерзость, не переходящая в грубость.

– Ты необыкновенная женщина, – сказал он, наполняя бокалы. Красное вино качнулось волной, отражая блики свечей. – За тебя и твой талант, – раздался хрустальный звон, и Вениамин махом приговорил напиток. Оксана лишь слегка пригубила вино. Тост ей очень понравился, как и все, что говорил Вениамин. Никто так тонко ее не чувствовал и не понимал, как он. Этот мужчина сразу сумел разглядеть ее уникальность, неповторимость, незаурядные способности, блестящий ум и неотразимую красоту. Оксана всегда знала, что ее обязательно оценят по достоинству, но теперь, когда это случилось, растерялась и с трудом верила в происходящее. Крахмальная скатерть, изысканные блюда, охапка бархатных роз и напротив неземной красавец: безупречной лепки лицо с миндалевидными глазами и чувственными губами в форме сердца, прямой нос, высокие скулы, роскошные каштановые волосы. Вениамина не портил даже шрам, молнией пересекающий широкую левую бровь. Напротив, он придавал его облику капельку брутальной мужественности.

* * *

Обносков знал, где живет Агнесса, – пару раз заезжал за женой, когда та засиживалась у нее в гостях. Он напряг память и без труда отыскал нужный дом и квартиру.

– Привет, Леня! Рада видеть, – изобразила улыбку хозяйка, но в квартиру приглашать не стала. Обноскову приглашения не потребовалось, он без лишних церемоний толкнул дверь и пролез в прихожую.

– Я сейчас занята, – строго сообщила Агнесса, давая понять, что его визит некстати.

– Надолго не задержу. И лучше меня принять.

– Хорошо, у тебя не больше семи минут. Через полчаса у меня консультация. Я должна подготовиться.

Длинный коридор, холл, три комнаты и кухня без двери, как сейчас модно.

– Сюда, – направила его Агнесса, – пройдем в мой кабинет.

«Ишь, кабинет у нее! Занимается голубой мутью, а строит из себя доктора наук с тремя степенями», – усмехнулся про себя Леня. Он окинул взглядом помещение, походившее на будуар: мягкий ковер, диван, зеркало. Интерьер дополняли «магические» шары, свечи, дракончики и прочая мишура.

– Чего Алиске голову морочишь? Сама дурью маешься, так еще жену мою втянула. Она нормальной была, пока к тебе бегать не начала.

– О чем ты, Леня? Никого я не втягивала, тем более Алису. Она просто так приходила, на чашку кофе.

– И ушла от тебя с книжонками про эзотерическую муру, – перебил Обносков. – «Космическая женщина», «Гармония с собой», «Мир чувств и желаний», «Эстерический танец с бубном»… Бред сивой кобылы!

– Между прочим, это целая наука. Я рубрику веду в журнале «Апокалипсис». Вот, почитай, – Агнесса с достоинством протянула тонкое глянцевое издание. Леонид жест проигнорировал, одарил ее надменным взглядом и изрек:

– Я сам тебе устрою апокалипсис за то, что Алиска стала такой!

Оксану его реакция ничуть не смутила. Как ни в чем не бывало она продолжала саморекламу.

– Лучше приходи ко мне на консультацию. Ты потерялся в жизни, стоишь на распутье и не знаешь, в чем твое призвание.

– А ты знаешь? – насмешливо произнес Леня. – В общем, так, голуба, мне нужна прежняя жена: скромная, милая и смирная, без всяких завихрений. Делай что хочешь, но чтобы Алиска стала как раньше и не таскалась по мужикам, словно уличная девка.

– Внимания нужно больше уделять, – посоветовала Агнесса. – И не разговаривай со мной в таком тоне. Все, довольно. Решай свои проблемы сам, а мне работать надо. – Она встала, намереваясь проводить гостя, но тот уходить и не думал.

– Ууу, какие мы деловые, – процедил он. – А лицензия у нас есть? Нету лицензии. С налогами тоже, поди, не порядок. У меня друг в налоговой работает, вот я ему про тебя сообщу. С государством делиться надо.

– Послушай, – примирительно сказала Агнесса. Ей совершенно не хотелось иметь дело с налоговой, тем более что лицензии действительно не было. – Я не так много зарабатываю, беру с клиентов символическую плату.

– Только не надо прибедняться! Сама в брюликах ходишь и еще что-то втираешь. – Взгляд Лени остановился на перстне: изящном, с крупными синими камнями. Он соблазнительно блистал на ее пальчике, привлекая внимание. Обноскова вдруг осенила простая до гениальности мысль: стрясти с прохиндейки денег за моральный ущерб.

– Это копия, и стоимость ее невелика. – Агнесса поежилась и сжала руку в кулак.

– Копия?! А не скажешь. Нет, ну камушки как натуральные выглядят. Дай посмотреть.

– Зачем тебе дешевая подделка? – принялась уговаривать Агнесса, не желая расставаться с перстнем. Он, конечно, был подделкой, но отнюдь не дешевой. – Вот настоящий стоит целого состояния. Там одни сапфиры на миллион тянут, золото высокой пробы. И сам перстень – произведение искусства. Он из королевской династии, семнадцатый век. Такой коллекционеры с руками оторвут за любые деньги.

– И где же оригинал? – заинтересовался Леонид.

– Ходит ко мне на консультации одна девочка, Кристина. Владелец перстня – ее дед. От Кристины про перстень и знаю. Мы с детства знакомы. Тогда мы жили в Великом Новгороде, и я у нее в гостях бывала. Кристина тайком перстень показала – бабка, когда жива была, запрещала к нему прикасаться, пылинки сдувала. Хоть бы в шкатулку убрала, что ли, если так над ним тряслась, а то хранила дорогущую вещь в коробке из-под леденцов. Он и сейчас в той же коробке лежит, в серванте на самом видном месте – Кристинка рассказывала. Она к деду в Новгород ездила – я просила перстень сфотографировать, чтобы копию сделать.

– Чудной, должно быть, старик, раз так с драгоценностями обращается. Кстати, как его найти?

– Улица Заводская, а номер дома не помню. В нем раньше «Детский мир» был, «Золотой ключик» назывался. Каждый скажет. Подъезд средний – их в доме три, – второй этаж, квартира первая от лестницы.

– Врешь ведь, – голос Лени стал мягче. – Нет, ну мне тот перстень даром не нужен, так просто спросил – интересно стало про королевские цацки узнать. Ты это. Не мети языком, если что. А то меня знаешь.

Закрыв за непрошеным гостем дверь, Оксана облегченно вздохнула: кажется, обошлось. Сейчас скандал пришелся бы совершенно некстати. Она пока не стала обладательницей роскоши, живет в обычной квартире, а не в собственном особняке где-нибудь в уютной Австрии, и не обзавелась кредитной картой с внушительной суммой. Поэтому по-прежнему вынуждена заниматься тем, чем занималась: со знанием дела морочить головы наивным домохозяйкам. Слухи об отсутствии специального образования отнюдь не привлекут клиентов. Стоит ли говорить о налоговой. В поле зрения этой службы лучше не попадать: если с документами непорядок, неприятностей не оберешься.

Оксана поправила перед зеркалом прическу, подкрасила губы и толкнула дверь в спальню. Оставленный без внимания Вениамин совершенно не скучал, он сидел в кресле, сосредоточенно читая журнал «Апокалипсис», от которого так пренебрежительно отказался Леня.

– Потрясающая статья! – сообщил он восторженно. – Бесспорно, у тебя талант!

Польщенная Оксана самодовольно заулыбалась – ее оценили по достоинству. «Апокалипсиса» у нее была целая стопка, и она не упускала случая всучить журнал каждому. Только чтецов находилось немного, от чего комплимент Вени оказался особенно приятным.

* * *

– С неба к вам приближается лиловый шлейф, – вещала Оксана приятным голосом, – он мягко обволакивает вас. Лиловый – цвет богатства. Вы радостно его принимаете, вы открыты для изобилия. Многие люди живут бедно только потому, что не допускают мысли о возможном благе. Позвольте себе быть богатыми и увидите, как скоро изменится ваша жизнь.

Две пришибленные жизнью женщины и эффектный мужчина, закрыв глаза, сидели на ковре в гостиной. Они чувствовали себя очень комфортно: полумрак и звуки моря. Полное расслабление.

– Розовый цвет символизирует юность. Это беззаботность и энергия. Энергия нам нужна для того, чтобы пользоваться получаемыми благами, а беззаботность – чтобы не ограничивать себя в желаниях. Пять, четыре, три, два, один, – считала вслух Оксана. Она плавно ходила по комнате и тихо мурлыкала заклинания. – Теперь вы перемещаетесь на Небосклон Времени. Здесь исполняются все ваши мечты. Представьте себя за рулем шикарного автомобиля, затем замок на теплом побережье и яхту, идущую по океанским волнам. Вся эта роскошь принадлежит вам. Помните: мысль материальна, и чем больше вы пожелаете, тем больше получите. Обратитесь со своим желанием к Вселенной. Убедите ее, а главное, себя, в необходимости желаемого. Не сомневайтесь. Сомнения убивают просьбу.

После занятий, когда Кристина спешила к остановке, к ней подошел мужчина лет тридцати пяти. Он сегодня присутствовал на семинаре и сразу обратил на себя внимание: высокий красавец, похожий на Джонни Деппа. Стильная прическа, дорогая элегантная одежда. «Вот это мужчина!» – подумала Кристина, завороженная его внешностью.

– Меня зовут Вениамином, – представился незнакомец. – Агнесса о вас отзывалась как об одной из лучших учениц. Хочу с вами посоветоваться.

– Пожалуйста, я вас слушаю, – улыбнулась Кристина. Маленький комплимент был ей приятен.

– Я в этом деле человек неискушенный. Скажите, неужели это все действительно работает?

– Конечно. Ведь ментальная формула имеет поистине потрясающую энергетику.

Ей нравилось, что этот красавец подошел к ней и заговорил на тему, в которой она себя чувствовала уверенно.

– Простите, я не понял, что имеет энергетику?

– Ментальная формула, – пояснила Кристина. – Это правильно сформулированная мысль-желание. Допустим, я сейчас хочу побыстрее добраться домой. Я мысленно проговариваю про себя свое желание, и все. Механизм запущен.

– И что, за вами спустится вертолет? – пошутил Вениамин.

– Вселенная сама знает, каким образом реализовать задуманное. Вот увидите, мне не придется долго ждать автобуса.

– Согласен, не придется, – весело произнес новый знакомый. – Позвольте, я вас подвезу.

Кристина удивленно распахнула глаза: неужели сбывается! Он галантно открыл перед ней дверцу ослепительной иномарки.

– Вот что я и говорила, – радостно щебетала Кристина, упав в мягкое кресло, – я загадала побыстрее оказаться дома, а как – не думала. Эту задачу решает Вселенная и распоряжается по своему усмотрению. Теперь вы убедились, что все действует? Позитивное мышление открывает перед нами большие возможности. То, чему вы только что были свидетелем, – лишь малая часть. Вспомните, ведь наверняка подобных случаев в вашей жизни было немало. Случалось вам только о чем-либо подумать, как мысль тут же воплощалась?

С этим Веня не согласиться не мог.

– Да, пожалуй, – ответил он.

– Тут главное грамотно мыслить. Предположим, вы торопитесь и вам предстоит ехать на общественном транспорте. Не следует думать: «Хочу, чтобы троллейбус подошел сразу». Желание исполнится, но вы рискуете в лучшем случае увидеть, как перед вашим носом захлопнутся двери. Все правильно, Вселенная вас поняла буквально и троллейбус доставила сию же секунду, когда вы были еще только на пути к остановке.

– Как же тогда быть? – спросил Веня скорее из любопытства, чем из желания получить ответ на вопрос. Он не верил во все эти глупости, но разговор с девушкой его забавлял.

– Вы не догадались? – наставляла Кристина. – Следует подумать иначе: «Я приду на остановку, а через минуту подойдет нужный мне троллейбус». Тогда осечек не будет.

– С общественным транспортом все понял, а как быть с личным автомобилем? – допытывался Вениамин. – Я давно мечтаю о «Феррари», «БМВ» мне уже надоел. Во время медитации я так живо представлял себя за рулем новенького автомобиля, что, честное слово, глаза открывать не хотелось, так с ним сроднился.

– Это оттого, что подсознательно вы боитесь своего желания. Может, вы беспокоитесь, что «Феррари» у вас угонят или вы тут же его разобьете? Главное, вы сомневаетесь в великой силе мысли. Сомневаетесь ведь?

– Да, сомневаюсь, – признался Веня.

– Вам нужно работать над собой, чаще общаться со своим духом-покровителем. И когда однажды вы поверите в силу Высшего Сознания, выйдете на Небосклон Времени, то обратитесь к Вселенной со своим самым невероятным желанием, и оно непременно осуществится. И еще. Нужно верить. Если надеяться, но не верить, то ничего никогда не получите.

– А вы сами верите? И о чем мечтаете вы?

– О! – Кристина закатила глаза. – О многом. И у меня появилось чувство, что вот-вот это сбудется.

– Каждому по вере, – процитировал он Булгакова. – Обязательно сбудется, – Веня посмотрел на нее нежным взглядом так, что у Кристины перехватило дыхание. Сказка начинала становиться реальностью.

1930 г. Саратов

Он говорил мне: «Будь ты моею,

И стану жить я, страстью сгорая;

Прелесть улыбки, нега во взоре

Мне обещают радости рая».

Сказать, что Элиза танцевала под этот романс, было бы неправильно – она не танцевала, она под него жила. Жила всего несколько минут, за которые перед зрителем раскрывалась вся ее судьба. Руки, как крылья, то взлетали, то опускались. Айседора не ошиблась в своей ученице – Элиза стала достойной ее последовательницей в танце. То же тонкое чувство музыки и точная передача ее зрителю. Публика ее обожала. Шаг, прыжок, прямая, как натянутая струна, спина, гордый взмах головы. Она так органично вписывалась в слова романса и чувствовала каждую ноту, что казалось, что он был написан специально для нее.

Он говорил мне: «Яркой звездою

Мрачную душу ты озарила;

Ты мне надежду в сердце вселила,

Сны наполняя сладкой мечтою».

Всплеск рук, взгляд к небу, прыжок – в ее сердце поселилась любовь: робкая, недоверчивая и такая долгожданная. Разворот, еще прыжок. И вот она летит навстречу счастью. Любовь наполнила ее до краев и раскрасила весь мир яркими красками. Элиза растворилась в своем чувстве, упиваясь им. И вдруг все исчезло. В один миг мир стал черно-белым, любовь растаяла, оказавшись иллюзией.

Сладкою речью сердце сгубил он,

Сладкою речью сердце сгубил он,—

Но не любил он, нет, не любил он,

Нет, не любил он, ах, не любил меня!

Даниил называл ее звездою, дарил роскошные, насколько ему позволяло жалованье, букеты и произносил жаркие слова. В его голубых со стальной искоркой глазах было столько искренности, что Элиза ему уступила. За свою недолгую жизнь она много раз слышала клятвы в вечной любви, но не верила им. «Люди лгут, а мужчины тем более», – говорила ей Айседора. Несмотря на внешнюю холодность Снежной королевы, Элиза была весьма страстной натурой. Она любила жизнь и была готова броситься в омут с головой, но потом все могло обернуться обманом. Лучше разочароваться, но вкусить манящий плод любви, чем беречь свое сердце от ран. Она не знала, любит ли Даниил ее на самом деле или нет. Он то совершал ради нее безумные поступки, то был холоден и обращался так, словно она ему чужая. Сложным человеком был Лапкин: добрым и в то же время жестким. Его можно было уговорить на что угодно, но иной раз он упрямился по пустякам. Он был с ней то нежным и ласковым, то равнодушным. Даниил мог ее защитить, сделать для нее многое, но надеяться, что он будет всю жизнь сдувать с нее пылинки, глупо. Замуж за него Элиза выйти отказалась. «Это не мой мужчина, – решила она. – Он человек для романа, но никак не для семьи. Да и какая у них может быть семья, если его уволят со службы с волчьим билетом?» А его уволят, если они поженятся, даже за одну связь с ней Лапкину грозят серьезные разбирательства.

Элиза уехала вместе с Даниилом в Саратов. Там она поселилась в брошенном доме своего родственника. Старый, бревенчатый, но добротный, с большой белой печью, дом находился на самой окраине города. Привыкшая к столичной сцене, Элиза хотела вернуться в Москву, но это было едва ли возможно – мама часто болела, за ней требовался уход. Красный Кут рядом – всего полторы сотни километров, в случае чего можно быстро приехать. Элиза танцевала в Саратовском театре, пользовалась успехом, но все же это не то, что прежде.

В Москве с продовольствием было неважно. Здесь, на благодатном черноземе, росло все, можно было перебиться своим огородом. Мама подкармливала, передавала кое-какие продукты, что бог послал. Жить можно. В Москве из-за трудностей с финансированием их труппа распалась, а студия пластики оказалась на грани закрытия. И самой ее основательницы, мадам Дункан, уже не было в живых.

Элиза никогда не любила красный шарф. Он у нее ассоциировался с пламенем, неуправляемым огнем, который застрял в памяти, когда она ребенком наблюдала, как горит родительский дом. Красный шарф, как красный флаг – цвет революции и крови. Уж ее-то пролилось немало. Только среди родни двенадцать человек погибло, а сколько еще людей пострадало, одному богу известно.

Танец с шарфом ей не нравился, но она выходила на сцену с красным полотнищем и танцевала потому, что это любила публика. После того как шарф затянулся на шее Айседоры и задушил ее, Элиза не прикасалась к нему больше никогда.

Прежняя удалая театральная жизнь канула в Лету. У Элизы от нее остались теплые воспоминания и перстень. Она им очень дорожила, не соглашалась продать ни за какие деньги. Необыкновенно красивый, с магически-синими камнями, он давал ей силу. Когда все вокруг рушилось и небо сужалось до черной точки, когда отчаяние и горе подходили совсем близко, Элиза сжимала в кулачке подарок Айседоры. Ей казалось, что сама Дункан протягивает ей руку помощи и говорит невозмутимо: «Все будет хорошо, самое темное время обычно бывает перед рассветом».

Однажды на рынке к ней подошла цыганка, одетая в цветастую юбку, с платком на седеющих волосах. Она заметила перстень и попросила продать его. Элиза отказалась, но цыганка не отставала.

– Не твой это перстень. Его хозяйка погибла, и ты погибнешь.

Элиза спрятала руку в длинный рукав кофты. Перстень был ей велик и свободно болтался на указательном пальце.

– Дай его мне. Я очищу его карму. Иначе он беду принесет. Много людей погибнет из-за света дьявольских камней.

– Типун тебе на язык! – рассердилась Элиза и поспешила домой.

* * *

Великий Новгород по площади совсем не велик, но по сравнению с Шарьей выглядел гигантом. Леонид быстро нашел Заводскую улицу и дом, в котором когда-то располагался магазин «Золотой ключик». О детском универмаге напоминала вывеска, вернее, след от нее: розовые непокрашенные буквы на красном фоне стены.

Одно из окон нужной квартиры выходило на бельэтаж. «Очень удобно для краж», – почему-то подумалось Леониду. Первоначальный план Обноскова – заявиться к хозяину перстня и предложить выгодную сделку – по мере приближения поезда к новгородскому вокзалу поменялся. Леня благоразумно решил повременить с активными действиями и, прежде чем что-либо предпринимать, осмотреться на местности, все взвесить, навести справки о старике. Если бы Обносков был честен с собой, то признался бы: он боится и, чтобы оттянуть неприятный момент, взял тайм-аут.

«Забавный старикан», – думал Леонид поначалу. Впервые он увидел Каморкина, когда тот, выходя из подъезда и воровато оглянувшись, полил из склянки колеса джипа, припаркованного слишком близко к дому. Через полчаса Каморкин неторопливым прогулочным шагом возвращался из булочной с длинным французским батоном, торчащим из пластикового пакета. Он был доволен проделанной работой: джип подвергся нашествию кошек. Пушистая стая каталась по капоту, терлась возле шин и точила о них когти.

Ближе к вечеру на тот же автомобиль партизанская рука просыпала из окошка крупу. Птицы тут же слетелись к кормушке и застучали клювами по черной лакированной крыше. Спустя несколько минут с криком: «Убью!» из подъезда выбежал гориллообразный малый. Он повертел широкой головой по сторонам, смахнул с крыши крупу и отогнал машину подальше от окон.

Из наблюдений Леня понял, что пенсионер ведет войну не только с зарвавшимся автовладельцем. Он регулярно скандалил с соседями, ссорился с собачниками, выгуливавшими своих питомцев где попало, гонял с лестничной клетки курильщиков и ругался с недобросовестными продавцами. В общем, старик знал свои права и яростно их отстаивал.

«Такого на арапа не возьмешь», – смекнул Обносков и решил поменять тактику. Дед одинок и жаждет внимания, поэтому и затевает ежедневные склоки. Чтобы расположить его к себе, нужно проявить интерес к его персоне. Польщенный старик растает, и тогда можно будет просить у него все, что хочешь. Да что там просить! Сам предложит перстень, еще и уговаривать будет. Все-таки Леонид не зря считал себя знатоком человеческих душ – как он ловко разгадал натуру Каморкина!

Утром, облачившись в белую рубашку и повязав галстук, Леня стоял перед дверью квартиры Каморкина. К двери долго не подходили, но Обносков был настойчив.

– Степан Константинович? Здравствуйте! Я из областного краеведческого музея, – льстиво пропел он в ответ на неласковое стариковское «Чего надо?».

– Ну и что с этого? – засопел Каморкин, совершенно не собираясь отпирать дверь. – Проваливай, пока милицию не вызвал.

– Я из музея, поговорить хотел, – пробормотал Леня, совершенно растерявшись. Он удрученно побрел вниз по ступеням. Такого поворота Обносков никак не ожидал.

Перстень с сапфирами Леонид считал своим. Он уже мысленно продал его за огромные деньги какому-то сумасшедшему коллекционеру и стал почти олигархом. Он приобрел просторный дом в Барселоне, скупил акции преуспевающих европейских компаний и жил в свое удовольствие. Лучшие красотки мира принадлежали ему, а Алиса была забыта и брошена за ненадобностью. Сама виновата: мужем дорожить надо, а не разменивать его на третьесортных любовников.

Со столь сладкими грезами расстаться Леня не мог. Он продолжал приходить к бывшему «Золотому ключику» и обдумывать план действий. Обносков не сомневался: блестящая идея появится сама. И вскоре его озарило.

В тесной квартирке-мышеловке, которую ему сдала бойкая тетка с вокзала, о цивилизации напоминал лишь телевизор – старенький, малюсенький и капризный. Он то работал, то не работал. Часто шипел и показывал горизонтальные полосы. Но Леня нашел на него управу: стукнет кулаком по корпусу, и полосы пропадают. Правда, иногда вместе с изображением.

Вечером, вытянув усталые ноги на пыльном диване с продавленными пружинами, Леонид апатично смотрел на экран.

– Дачный сезон – благоприятное время для квартирных воров. Большинство краж приходится на летнее время, – известил бодрый голос ведущего криминальной хроники.

Обносков поморщился: его любимый спортивный канал в затрапезной квартирке не принимался. Он выключил телевизор и поплелся на кухню за бутербродами. «Дачный сезон, дачный сезон», – вертелось у него в голове. Дачный сезон! – пришло просветление.

Соседей Каморкина Леня не видел уже неделю. Да и сам старик второй день себя никак не обнаруживал. «Ну, правильно, – догадался Обносков, – на улице значительно потеплело, лето наконец-то наступило к середине июня. Вот дедок и дернул за город, астму лечить».

На дело он пришел подготовленным. Убедившись в отсутствии соседей и старика (никто так и не появился во дворе, и свет в окнах не включали), Леонид легко справился с замком каморкинской квартиры.

Он и не думал, что получится так просто, словно с отмычкой родился, а не орудовал ею впервые.

– Ничессе, живут пенсионеры!

Тусклый сумеречный свет с окон и узкий луч карманного фонаря – все освещение. Но и при нем Леонид сумел оценить небедную обстановку. Не то чтобы старик был Рокфеллером, но Леня ожидал увидеть нечто совсем скромное и ветхое вместо вполне пристойной мебели среднего класса.

В гостиной стоял сервант, как водится, с хрусталем за стеклянными дверцами. Новоявленный домушник стал шарить по полкам: где-то должна была быть коробка с перстнем. Коробок была тьма: с нитками, марками, квитанциями и всякой дребеденью, но только перстня он не обнаружил. Находиться в чужой квартире было страшно, особенно угнетала гробовая тишина. Все вокруг словно вымерли, и за окном не было слышно ни звука. От звука резко затормозившей машины оборвалось сердце. На улице послышались чьи-то шаги. Леня метнулся к окну и осторожно отодвинул занавеску. Он увидел припаркованный джип и его гориллообразного хозяина, шагавшего в сторону дома. Владелец джипа был не опасен, и у Обноскова отлегло от сердца, которое чуть не выпрыгнуло из груди. Лазать по чужим квартирам – занятие оказалось не для его нервов. Он вдруг подумал: если сейчас попадется с поличным, ему несдобровать. Положение было идиотским: он за пару сотен километров от дома в чужой квартире с отмычкой и карманным фонарем обыскивает пыльные шкафы и серванты со всяким барахлом и ничего не находит. Какого лешего он вообще взялся за это дело?! Нужно уходить, а перстень все не попадается. Он со злости стал вываливать из ящиков на пол вещи. Обносков перерыл всю квартиру и злой, как черт, ни с чем убрался восвояси.

«Наврала, стерва! Ну я тебе устрою!» – мысленно пообещал он Агнессе.

Утренний экспресс уносил несостоявшегося миллионера в Петербург. Его гнала злоба. Леонид не сомневался, что драгоценного перстня нет и никогда не было. Его просто-напросто одурачили, как мальчишку. И сделала это какая-то тетка с мозгами курицы, а это больно било по самолюбию.

* * *

Леонид свои обещания выполнял не всегда, но в этот раз решил выполнить. Он подъехал к Енотаевской улице, резко свернул во двор и припарковался около знакомого дома. С ненавистью хлопнул дверцей «Матиза» так, что перекосилось зеркало. Машина была не его, на ней ездила жена. Сейчас этот «Матиз» Леню раздражал, как раздражала Алиса и все связанное с ней. Причиной тому были найденные только что мужские часы. Направляясь к дому Агнессы, Леонид заглянул в бардачок за салфеткой, чтобы протереть солнцезащитные очки. Еще несколько секунд назад он точно знал, что скажет Агнессе и как будет себя вести. Это должна была быть сцена, достойная подмостков Большого театра. Леонид представлял себя воплощением возмездия, неумолимого и беспощадного. Он устроит этой твари «апокалипсис», она у него узнает, почем фунт лиха!

В следующее мгновение планы смешались. Мысли о мести были вытеснены внезапно образовавшейся пустотой. Пальцы почувствовали металл браслета, и в этот миг по спине побежал холодок: он еще не увидел этих чужих, враждебных мужских часов с классическим темно-синим циферблатом, а его уже затрясло мелкой дрожью. «Максиму Инархову к юбилею работы в ОАО «Артемида», – было выгравировано на обратной стороне. Леня швырнул находку на место и стал тщательно вытирать руки, словно они были вымазаны чем-то отвратительным. Он совершенно забыл про запотевшие стекла очков, все тер и тер кисти, но они все равно казались безнадежно грязными.

Свирепый, как бешеная собака, Леонид бросился к крайней парадной, дверь которой была открыта и подперта кирпичом, что спасло ее от удара Лениной кроссовки. Кипящая внутри него злоба требовала быть на ком-нибудь сорванной. Лифт долго не ехал, и нервный Леня пошел по боковой лестнице. К шестому этажу он устал, его пыл немного утих. Он передумал душить Агнессу сразу, в прихожей. Обносков добрался до нужного девятого этажа и уже собрался шагнуть на площадку к лифтам, как услышал ворчливый старушечий голос:

– Ходют и ходют, бесы! Покоя от вас нет ни днем, ни ночью!

– Не надо так волноваться, мамаша, – миролюбиво заметил чей-то баритон.

Раздались уверенные шаги, и к лифтам вышел мужчина, статный и со вкусом одетый.

– Ёкарный бабай! – изумился Леня: через щель дверного проема он разглядел своего врага, обладателя классических часов, Алискиного любовника – Максима Инархова. «Какого рожна он здесь делает? Неужто к Агнессе на семинар притащился, урод?» – предположил Обносков и усомнился – Инархов не производил впечатления рефлексирующего неврастеника, нуждающегося в психологической обработке.

«Рыжая сводня!» – догадался он, и перед глазами мозаикой сложилась нелицеприятная картина: Агнесса всячески потворствует свиданиям Инархова с его женой. «Задурила Алиске голову, а она уши развесила, о принцах размечталась. Она ведь королевна, хочет, чтобы жизнь была не как у всех, романтику ей подавай!» Новая волна злости накрыла его с головой, и, едва дождавшись, когда площадка опустеет, Леонид осторожно подошел к двери Агнессы. Она располагалась в закутке, который не просматривался в глазки соседних квартир. Он нажал на кнопку звонка – тишина, нажал еще раз и давил, не отпуская. Шума шагов хозяйки, торопящейся навстречу гостю, не последовало. Но уйти, не выместив злобу, Леня не мог – он смачно пнул темно-грушевый дерматин обивки. Дверь, издав жалобный сип, отворилась.

Полумрак прихожей, коридор, холл, и кругом ни души.

– Агнесса! – негромко позвал он. По телу вновь поскакали противные мурашки, предвещая очередную подлянку. Леонид доверял своему предчувствию, которое всегда было дурным и никогда не подводило. Этот раз не стал исключением.

Зайдя на порог гостиной, Леонид чуть не взвизгнул от испуга и замер: он стоял в полушаге от Агнессы. Женщина лежала на полу в тунике из белого шелка, широко раскинув руки и неестественно задрав голову. Волосы разметались по сторонам, рыжина кое-где была смешана с бурыми пятнами крови. Рядом валялась разбитая хрустальная ваза. Осколками усеяно пространство вокруг.

«Ааааа!» – мысленно заголосил он и зажмурился. Когда открыл глаза, кошмар не исчез.

Инстинкт самосохранения включил мозги и заставил думать, как выбраться из сложившейся скверной ситуации. Противный внутренний голос пророчил скорую встречу с представителями правопорядка и долгие мытарства. Сейчас Леня ему верил, как никогда, и проклинал все вокруг за то, что оказался в неподходящее время в этом жутком месте.

С трудом поборов истерику, он попытался трезво оценить ситуацию. Соседи его вроде не видели, а значит, прямых свидетелей нет. Надо стереть отпечатки с предметов, которые успел облапать, и сматываться.

Рев мотора Леонида успокоил, голова на удивление была ясная, как роса на утренней лужайке. Покинув двор Агнессы, он остановился в ближайшем кармане, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше.

До него только сейчас дошло, что он видел убийцу. В том, что Агнессу убил Инархов, Леня не сомневался: Максим вышел со стороны коридора, где находилась квартира Агнессы, а она там единственная. Мысль о том, что парапсихолога мог прикончить кто-то другой, Леня предпочел прогнать прочь – ему очень хотелось видеть в качестве преступника своего соперника. Но Обносков был неглуп и понимал, что, во-первых, Макс может оказаться действительно ни при чем, а во-вторых, если он очень даже при чем, то не обязательно будет в этом уличен.

– А вот это моя забота, – мечтательно произнес Леонид, прикидывая что-то в голове.

Он достал из бардачка часы, протер браслет, чтобы очистить потенциальный вещдок от своих отпечатков, и аккуратно завернул в бумажную салфетку. Как ни странно, теперь Леня не испытывал к этой вещи ни капли отвращения. Возвращаться в квартиру с трупом ужасно не хотелось, было страшно, но желание всерьез насолить Инархову оказалось сильнее. Он решительно двинулся к дому, из которого всего полчаса назад с неистовой силой его выгнал страх.

1946 г

Даниил Лапкин ничего не понимал в театре и за это его не любил. Зрительный зал с бархатными креслами, огромными вычурными люстрами, манерная публика, жующая в буфете миниатюрные бутерброды, Даниила раздражали. Особенно Лапкин не любил балет. Но в любом более-менее крупном городе он неминуемо оказывался в храме Мельпомены и всегда на балете. Идти туда его никто не заставлял, и если бы кто из товарищей спросил, зачем он туда идет, Даниил ответить не смог бы. Но таких вопросов ему никто не задавал, потому что характер у Лапкина был нелюдимым и исключал наличие товарищей, а те, что все-таки находились, не имели привычки что-либо спрашивать.

Он смотрел на грациозных балерин и в каждой видел Элизу. Все девушки были похожи, как близнецы. Они, словно мраморные статуи, выстраивались в ряд, вскидывали тонкие руки над высоко поднятыми головами. Выходила прима со своей партией – и в ней Даниил тоже узнавал Элизу. Балерина кружила фуэте, завораживая легкостью движений. В эти мгновения даже Лапкин был покорен красотой танца. И вот прыжок, и вот летит – зрители замирали, любуясь царственной пластикой. Лапкин уже не сомневался – это Краузе. Он думал, что сошел с ума, но это была она! Точно она, его Элиза. Даниил поймал на себе ее взгляд и едва заметную улыбку. Но включился свет, и образ Элизы растворился.

Кто ищет, тот найдет. И однажды Лапкин нашел ее. В антракте «Баядерки» отправился за кулисы. Ноги сами вели его туда, а служебное удостоверение сотрудника госбезопасности открывало двери. Она шла по узкому коридору в ярком оранжевом хитоне с этническим рисунком. Даниил узнал ее со спины даже в этом нелепом наряде.

– Элиза! – окрикнул он.

Девушка обернулась. Милые мягкие черты: плавная лодочка губ, тонкий изящный нос, крылатые брови – эта не Элиза. Но глаза! Лапкина поразила их чистота и тепло, которым она смогла к нему прикоснуться. Если прозрачные глаза Краузе можно было сравнить с холодными звездами – обжигающими и прекрасными, то глаза Антонины напоминали теплое солнце.

По характеру Антонина была совершенно не похожа на Элизу. Тихая, покладистая, ее присутствие успокаивало и убаюкивало раненую душу Лапкина. Не по годам мудрая, она идеально подходила на роль жены.

– Он не дарит цветов, не осыпает подарками. Он не влюблен в тебя! – убеждали ее подружки.

– Влюбленность проходит, надо смотреть на то, что останется после, – отвечала она.

Ради семьи Антонина легко оставила театр и стала вести в доме культуры драматический кружок. Она знала, что Даниил ее не любит, но он относился к ней с уважением и был примерным мужем, и этого ей оказалось достаточно. Антонина смотрела на вещи здраво. Главное, что должно быть у мужчины, – ум, обязательность и надежность, а остальное моя забота, – считала она. Антонина не прогадала. Семья у них получилась крепкая, жили они хоть и не богато, но в достатке, в их доме всегда царил мир и пахло пирогами.

Лапкин не терпел всевозможные памятные даты. Однако если речь шла о дне чекиста или о годовщине Великого Октября, то не почтить эти святые праздники никак нельзя. Раздражение Лапкина распространялось исключительно на семейные торжества и на день Восьмого марта, который причислялся к таковым ввиду наличия в доме жены и тещи. И, конечно же, Даниил не любил дарить подарки. Отнюдь не из жадности, хотя он был довольно экономным и практичным человеком и предпочитал не сорить деньгами. Лапкин не умел выбирать подарки и был скуп на эмоции. Он буквально выдавливал из себя поздравительные слова, всучивая вещицу (обязательно полезную) кому-нибудь из юбиляров – не круглые даты родни Лапкин позволял себе игнорировать. Обойти вниманием супругу в день их бронзовой свадьбы он не посмел.

– Вот, возьми, – Даниил протянул аккуратно завернутый в хлопчатобумажный лоскут небольшой предмет и отвел глаза.

– Какая прелесть! – ахнула Антонина. В неприглядной тряпочке лежало нечто потрясающее. «Откуда?!» – хотела воскликнуть она, но лишь улыбнулась в знак благодарности. Муж приучил ее не задавать лишних вопросов. К счастью, любоваться подарком не возбранялось.

Лапкин не случайно запретил домашним любые разговоры о своей службе. Сейчас он в очередной раз убедился в правильности своего решения. Меньше всего на свете ему хотелось отвечать на вопросы, касающиеся этого изумительного перстня. Сам он дорого заплатил бы, чтобы забыть о том, как он у него появился.

1939 г. Саратов

Город еще нежился в оранжевых лучах рассветного солнца, влажные улицы пустынны и тихи, насквозь пропитанные прохладой и свежестью поздней весны. Даниил брел привычным маршрутом по узким, извилистым переулкам. Накануне он крепко заложил за воротник и совсем не спал, но несмотря на это был бодрым и трезвым, как стеклышко. На его угрюмом лице читалась сосредоточенность, но если бы кому-нибудь удалось заглянуть в его беспокойную душу, то увиденное заставило бы содрогнуться: там обосновались беспросветная тоска и злоба. Даниил злился прежде всего на самого себя, за слабость характера, трусость и беспомощность. Во вторую очередь он ненавидел свою службу, существующую систему и весь мир с его жестокими законами.

К хорошо знакомому дому на Старой Барочной улице в другой раз он добрался бы не более чем за двадцать минут, но сейчас ноги туда не шли, и Лапкин растянул дорогу на полтора часа. Где он шлялся, Даниил и сам не знал – за это время можно было бы обойти пол-Саратова.

Он медленно прошелся под окнами, спрятанными в юной листве рябин, и поднялся на крыльцо. «Хоть бы дома не оказалась», – подумал он и постучал по массивной деревянной двери. Но надежда не оправдалась. Ему открыли. Кутаясь в шерстяной платок, сонная, с усталостью на меловом лице, стояла Элиза. Казалось, она ничуть не удивилась столь раннему визиту своего друга. Окинув взглядом Даниила, женщина молча увлекла его за собой. Не говоря ни слова, она стала хлопотать насчет чая: подожгла примус и расставила на столе посуду. Холодный и резкий голос Лапкина заставил ее оставить это занятие.

– Именем закона! Правом, данным мне советской властью… – Даниил пытался говорить твердо, но язык не слушался, слова застревали в горле. Не тратясь на ненужные речи, он вытащил маузер, реквизированный три года назад у какого-то полковника, уличенного в шпионаже, и направил холодное дуло на Элизу.

Тарелка с сушками выпала из тонких рук прежде, чем раздался выстрел. В ее больших, прозрачных, похожих на горный хрусталь глазах отразился испуг. Они расширились от ужаса, стали совсем огромными. «Почему?» – хотела спросить Элиза, но не успела – Лапкин уже нажал на курок.

«Почему?» – этот немой вопрос Даниил задавал себе позже постоянно. Почему он выбрал эту профессию, вернее, она выбрала его, поскольку особого выбора у него, вчерашнего беспризорника, тогда, в шальные двадцатые годы, не было: либо в чекисты, либо по скользкой дорожке прямиком в колонию. Почему приходится ломать судьбы ни в чем не виновных людей? И почему убить Элизу приказали именно ему? На последний вопрос ответ он знал наверняка: здесь не обошлось без участия сволочи Ерохина, ожиревшего от штабной работы майора, который давно точил на него зуб за брошенное им по глупости скабрезное высказывание в его адрес. Ерохин был самолюбив и обидчив, он не терпел замечаний по поводу собственной персоны. Майор давно его взял на карандаш. Ему было известно многое. Он знал про тайную связь Лапкина с Элизой Краузе, дочерью расстрелянного красными пособника белогвардейцев и сестрой беглого антисоветчика, и даже про то, что Даниил отпустил Эрнеста Краузе. Впрочем, насчет последнего обстоятельства Ерохин точными сведениями не располагал, только предположениями, основанными на показаниях жителей Красного Кута, но и их было достаточно, чтобы сильно испортить Лапкину жизнь.

Даниил шел, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой. Час назад он выполнил нелепый и чудовищный приказ – застрелил свою подругу. Она была для него больше чем любовь. Грациозная, гибкая, как кошка, изящная и хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, Элиза стала его страстью и наваждением. Они тайно встречались потому, что ему, офицеру НКВД, не пристало знаться с сестрой антисоветчика, имеющей легкомысленную профессию танцовщицы, к тому же немкой.

Из-за жестокой прихоти какой-то тупой и серой жабы в погонах, которой нужно было предъявить начальству показатели успешной борьбы с врагами народа, Элизы больше нет, но ее образ навсегда останется в сердце вспышкой света, ни с чем не сравнимой радостью и болью. Он, словно старая, незаживающая рана будет саднить и терзать. Во внутреннем кармане пиджака лежал взятый на память перстень: драгоценный, редкий и необычный, как и его бывшая владелица. Изящное белое золото изгибалось кольцом, словно ее хрупкое тело; сапфиры напоминали синеву глаз. Свет этот был холодным, как лед. Перстень давил, обжигал и вносил смятение в грешную душу Лапкина. Он был безмолвным свидетелем его преступления и стал для него вечным немым укором.

* * *

В маленькую провинциальную Шарью Алиса ехала без сожаления. К своей свекрови, Нине Карповне, теплых чувств она не питала, но и неприязни не испытывала, относилась к пожилой женщине уважительно и находила ее вполне приятной. Нина Карповна, на людях ворчливая, с невесткой была любезна – Алиса ее всем устраивала: сдержанная, тактичная, с хорошими манерами. «Зато не придется видеть кислую мину Ленчика и слушать его разглагольствований», – думала Алиса, сидя на полке. Она, как бабушка, подперла кулачком подбородок и смотрела в окно. Под мерный стук колес приятно мечталось: о Максе, над которым она взяла реванш, о любви – красивой и яркой, что обязательно случится, о том, как после отпуска она начнет новую жизнь: сменит привычки, прическу и, может быть, работу. «И мужа не помешает», – беззаботно подумала Алиса. Сейчас никто не мог нарушить плавное течение мыслей требованием приготовить салат, поменять полотенце или погладить футболку, не претендовал на внимание и не демонстрировал дурного настроения.

Как было бы замечательно встретить его – настоящего мужчину! Такого, который будет относиться к ней трепетно, беречь, защищать и любить. Которому можно доверять. На которого можно положиться. Который будет мало говорить и много делать. Не надо никакой обманчивой мишуры вроде милых стишков, трогательных плюшевых мишек и букетиков из маргариток. Намного важнее реальная забота, подкрепленная делами.

Нина Карповна заметно сдала, но держалась молодцом. Она расстроилась, не увидев сына, надеялась, что он приедет хотя бы на выходные, но и Алисе была рада. Скромный деревянный дом, в саду яблони и старая вишня, заросшие лебедой грядки. Алиса помнила роскошные кусты роз, за которыми еще совсем недавно любовно ухаживала свекровь. От цветника не осталось и следа, лишь неприхотливые ромашки белели в высоких зарослях травы.

Нина Карповна старалась не докучать просьбами и всегда обращалась за помощью извиняющимся голосом.

– У Юлии Львовны надо мед забрать. Если не трудно, сходи, моя хорошая.

Юлия Львовна Севастьянова была ровесницей Нины Карповны, но выглядела значительно лучше. Ее голубые глаза светились радостью, с лица не сходила улыбка. На то имелась причина – из столицы приехал погостить сын.

Прежде чем вручить двухлитровую банку с медом, хозяйка почти насильно усадила Алису за стол. Блинчики с вареньем, творогом, сгущенкой, грибами, мясом, сыром и черный чай с тонким ароматом земляники. Алиса с удовольствием схомячила три больших блина, ничуть не смущаясь волчьего аппетита.

– На здоровье, – улыбалась Юлия Львовна, подливая в чайник кипятку.

Мужчина лет тридцати, сын хозяйки. За все время Алиса от него услышала только: «добрый день» и «до свидания». Он сосредоточенно читал газету и абсолютно ничего не замечал вокруг. Лишь когда гостья засобиралась и повернулась к нему спиной, он осторожно скользнул по ней взглядом.

Крутой склон над речкой Ветлугой, причудливо извивающейся под шелест берез и степенное молчание елей. Алиса устроилась на бревнышке и смотрела вдаль на багряные полосы заката.

– Это самое удачное место. Отсюда лучше всего просматривается окрестность.

От неожиданности она вздрогнула. Алиса не услышала приближающихся шагов, и от этого прозвучавший голос ее напугал. Над ней возвышался Никита Севастьянов, тот самый неразговорчивый мужчина, которого она видела в доме Юлии Львовны.

Он присел рядом и больше не произнес ни слова. «Странный какой-то. В доме вел себя, как глухонемой, и теперь уселся и молчит», – подумала Алиса. Впрочем, ей все равно. Пусть сидит, бревно не ее личное.

Так они и просидели молча, любуясь, как меняет краски вечернее небо.

* * *

Чух-чух-чух – стучали колеса. Пых-пых-пых, – передразнивал их Обносков про себя. За мутным окошком мелькали летние пейзажи, умиротворяя и радуя глаз. «Мелколесье, степь да дали», – вертелась у Лени в голове строчка из Есенина. Свесив голову, он лежал на верхней полке и смотрел в окно. Вот бы полететь сейчас, как птичка, – вспомнил он очередную цитату из классики, наблюдая за выводком гусей, важно шагающих по пыльной дорожке. Хорошо им, гусям, их кормят, выгуливают, знай себе щипли травку и наслаждайся жизнью. А тут приходится вертеться, как белка в колесе и думать, как жить дальше. С каким удовольствием он превратился бы сейчас в одного из этих жирных гусей, у которых основная забота – как посытнее набить брюхо. Вообще-то Леня мнил себя орлом, в крайнем случае соколом, но в свете последних событий он готов был стать кем угодно – хоть тушканчиком, хоть земляным червем, только бы не расхлебывать кашу, которую он заварил.

Скорый поезд шел из Петербурга и, как казалось Обноскову, увозил его от проблем. Нервы у Лени расшатались, он подолгу не мог уснуть, а когда засыпал, то видел во сне кошмары. Оксана с окровавленной головой протягивала к нему руку и говорила: «А перстень-то у меня! Вот он, возьми!» – она разжимала кулак, и на ее ладони появлялись сапфиры. «Не надо!» – пятился назад Леня и упирался в стенку. Оксана приближалась, превращаясь в страшное чудовище. Обносков сжимался от страха, заслоняя лицо руками. «Мама!» – кричал он в ужасе и просыпался. В другой раз ему снился Каморкин. Его новгородская квартира была похожа на склеп. В ней пахло сыростью и раздавались глухие, устрашающие звуки. Старик молча вел его за собой. Леня идти не хотел, но сопротивляться не мог. Они пришли к старой заброшенной могиле с ржавым крестом. Вокруг серая тьма и огромная ворона на качающейся ветке высохшего дерева.

– Ты хотел получить королевский перстень? Забирай! – Каморкин бросил перстень ему под ноги. Леня посмотрел вниз и увидел перед собой вырытую яму.

– Нет! Я не хочу! – закричал он, падая в яму. – Мама! Мама! Спаси меня! – задыхался он в истерике и просыпался.

Три такие ночи совершенно измучили Обноскова, и он решил срочно уехать в Шарью. Там другой мир, мир его детства, где есть мама, которая его пожалеет и защитит. В Шарье сейчас Алиса, такая родная и домашняя, без своего пижона Инархова и прочих поклонников. Жену он уже почти простил. Она, конечно, была не идеальной и доставляла массу переживаний, особенно в последнее время, но без нее плохо. Рядом с ней Леня чувствовал свою значимость, а это для него важно. Сейчас, после проваленного плана обогащения, Леня слегка померк в собственных глазах и нуждался в том, чтобы самоутвердиться. Все-таки правильно, что он поехал в Шарью. Работа потерпит, никуда не денется, а собственный покой – нет. Обносков ехал и предвкушал, как он будет наслаждаться жизнью в предстоящие дни. Две заботливые женщины – жена и мама будут ходить вокруг него на цырлах, стараясь угодить. Мама потому, что это мама. Она всегда опекала своего единственного и любимого сына. Он для нее был и всегда останется Ленечкой, маленьким, сладеньким, самым лучшим. Он мамина радость, свет в окошке, ее надежда и смысл жизни. Алиса перед ним виновата, и ее прямая обязанность – расстараться и заслужить прощение. Он-то другую жену найдет запросто, стоит только свистнуть, выстроится очередь из стройных ног на высоких каблуках. Мужики нынче в дефиците, поэтому бабам любой за счастье, а он, Леонид Обносков, не любой, он мужчина экстра-класса. Алиска красивая, но этого мало, чтобы замуж взяли. И чего уж там, не первой свежести. Это мужчины с годами как драгоценное вино становятся, а девушки с возрастом обесцениваются, после двадцати трех им ловить уже нечего. Алиса раньше могла носом вертеть, когда ей девятнадцать было, а сейчас, чтобы одной не остаться, она должна за мужа обеими руками держаться, потому как быть замужем для женщины – святое. Можно иметь тысячу поклонников, но ни одна сволочь замуж не позовет. Алисе пора спуститься с небес на грешную землю, а если сама она это не сделает, придется ей помочь. Да, да, такая у него нелегкая задача – жену воспитывать. Что же поделать, если она до сих пор в розовых облаках витает и в сказочных принцев верит? Нет, все-таки один принц ей в жизни повстречался, здесь против фактов не попрешь. Ей в отличие от большинства женщин крупно повезло. Другие и одного встретить не могут. Так что Алискин лимит на принцев по-любому исчерпан. Один принц – это уже много, а двух принцев даже в сказках не бывает.

* * *

Алиса никогда не чувствовала скуки. Вообще. Или ей так только казалось потому, что в ее жизни еще не было обстоятельств, в которых ей стало бы скучно. Она могла долго обходиться без общения и телевизора. Отсутствие телевизора воспринималось ею скорее как благо, нежели как неудобство. Леня постоянно его смотрел, поэтому Алиса радовалась возможности отдохнуть от включенного экрана. Ей нравилось болтать в компании подружек, щебетать о своем, о девичьем; пить кофе с пирожными и любимым вишневым ликером, обсуждая модные тряпочки и прочие женские штучки. Но и без подруг Алиса чувствовала себя хорошо. Ей было интересно с самой собой. Вот и здесь, в Шарье, с единственным центром досуга в виде дома культуры да парочки кофеен на площади, она и не думала скучать. Она отдыхала от мегаполиса в тихой провинции и находила в этом удовольствие.

Алиса облюбовала симпатичный пятачок в саду свекрови и решила его преобразить. По ее замыслу, должна была получиться альпийская горка. Она как сумела вскопала почву и очистила ее от сорняков. На рынке с воодушевлением выбирала семена, которые собиралась посадить. Ей хотелось, чтобы клумба получилась нарядной, с яркими душистыми цветами. В садоводстве горожанка Алиса разбиралась неважно, она следовала написанному в специальных журналах и советам свекрови. Нина Карповна охотно делилась с невесткой своим богатым опытом выращивания цветов, а уж цветоводом она была знатным. У пожилой женщины светлело лицо, когда она рассказывала, как нужно выбирать семена и как их высаживать, чтобы они проросли.

– Мне очень понравился флокс. Давайте его посадим.

Алиса уже купила семена красного, как пламя, флокса. Из всех растений он выглядел наиболее привлекательно. Или это картинка на пакете с семенами флокса была такой, что хотелось вырастить именно его.

– Конечно, моя хорошая. Я буду только рада.

– А еще дельфиниум. Он такой нарядно-белый, будет смотреться торжественно, как невеста.

– Да, да, милая. Дельфиниум красивый цветок.

– И гвоздику, – в глазах Алисы заиграли лучики. Она уже представила пурпурные соцветия индийской гвоздики.

– А вот гвоздику сейчас лучше не высаживать. Она капризная, может не взойти. У меня есть семена ползучей живучки. Шикарное растение, надо сказать. И неприхотливое, что немаловажно.

– Ползучка! – рассмеялась Алиса. – Будем выращивать живучую ползучку!

– Ползучую живучку, – заулыбалась Нина Карповна.

После ужина Алиса отправилась на поиски камней для альпийской горки. Требовалось несколько крупных булыжников. Как доставить камни в сад, Алиса пока не думала – сначала их нужно найти. Она видела у свекрови в сарае старый Ленин велосипед. К багажнику была прикручена корзина, в которую можно загрузить камни. В каком состоянии велосипед, неизвестно, поэтому особо полагаться на него не стоило. Еще имелся мотоцикл. Он бы подошел идеально, но она никогда не садилась за руль, на мотоцикле ездил Леонид.

Алиса решила искать камни около реки, недалеко от оврага, где они сидели с Никитой. То ли это место связано с приятными воспоминаниями и поэтому ее туда тянуло, то ли еще по какой причине оно ее привлекало, Алиса не думала, она шла туда, куда несли ее ноги или, как сказал бы поэт, звало сердце.

По дороге она нарвала колокольчиков и ромашек. Хрупкие, нежные колокольчики быстро завяли, и Алиса их выбросила. Ромашки были крупными, садовыми, хоть и росли на обочине. Пока дошла до реки, сплела венок. Она связала его концы лебедой и надела на голову. Руки приятно пахли травой, а ромашки зачаровывали своим простым ароматом. Это был запах лета и счастья. Счастья, для которого нужно было так мало – обрыв над рекой, ромашки и она сама. И камешки нашлись подходящие. Алиса взяла один – тяжелый, но зато такой, как нужно.

Домой она вернулась в сумерках. На Костромщине темнеет быстро – только было светло, а через минуту уже полутьма.

Во всех окнах дома Нины Карповны горел свет. Обычно свекровь экономила и свет зря не жгла. Алиса зашла во двор, скрипнув калиткой, затем поднялась на веранду и заметила мужскую обувь. «Леня! Леня приехал», – догадалась она.

Она зашла в дом и увидела мужа за столом. Он наворачивал котлеты с жареной картошкой. Перед ним стояло с полдюжины тарелок с разносолами: грибы, огурцы, сладкий перец, капуста… Вокруг хлопотала Нина Карповна. Она носила из кухни посуду и была счастлива.

– Леня! Как ты здесь оказался?! И не предупредил! – Алиса подошла к нему и хотела обнять.

– На поезде приехал, – буркнул он. – Но, похоже, мне не рады.

– Рады, сынок, очень рады. И правда, мог бы предупредить, я бы борщ сварила твой любимый.

– Я-то и вижу, как рады. Стоит мужу на работе задержаться, как жена пошла по ночам шататься неизвестно где.

– Леня! В том, что ты меня не застал, когда приехал, ты виноват сам. Я не знала, что ты приедешь, – строго сказала Алиса.

Обносков недовольно засопел. Жена была не права, но спорить ему сейчас не хотелось, потому что он насытился и пребывал в расслабленном состоянии.

Утром они с Леней отправились на кладбище, помянуть бабушку. Алиса ее никогда не видела, так как Ленина бабушка умерла задолго до их знакомства. Это была замечательная прогулка, давно они с мужем так душевно не гуляли. Алиса опять нарвала ромашек и сплела венок. Леонид увидел на пригорке какой-то яркий полевой цветок, больше похожий на сорняк. Он полез за ним через канаву и чуть в нее не свалился, исколол руки в крапиве, но цветок сорвал. Он преподнес его жене, словно роскошную розу. Алиса с благодарностью взяла, ойкнула, уколовшись о колючий стебель и рассмеялась:

– Ты мой герой!

– Все для моей ненаглядной!

На обратном пути супруги зашли на рынок и купили яблок для пирогов. Алиса готовила начинку: резала дольками, Нина Карповна месила тесто, а Леня читал газету под мерное журчание телевизора и терпеливо ждал пирогов. В доме воцарилась идиллия.

– Ленечка, – вкрадчиво произнесла Алиса. – Ты мне не поможешь привести камни для клумбы?

– Какие еще камни?

– Небольшие. Всего несколько штук. Я их уже нашла. Они около оврага.

– Да ну, ерунда какая! Тоже выдумала – камни! Клумба и без камней хороша.

– Леня, альпийская горка должна быть с камнями, иначе это не горка. Поможешь?

– Ладно.

Но ни в этот день, ни на следующий растормошить мужа не удалось. Леонид откладывал поход на потом и всегда либо «был занят», либо отдыхал после «занятости».

Дождаться помощи Лени было можно. Нужно было зудить, просить, уговаривать, и он бы сдался, но путь этот был долгим, а Алисе хотелось поскорей заняться горкой. Она решила привезти камни сама. Велосипед, правда, немного неисправен – у него иногда срывалась цепь, и ехать нужно осторожно. Про цепь ей сказал Леня. Он уже падал с велосипеда из-за цепи, но ремонтировать не стал, так как считал, что легче купить новый.

– Ну, ты там осторожней, – посоветовал он на прощание.

Алиса ехала аккуратно. Сначала медленно, постоянно глядя на цепь, но та и не собиралась слетать; под конец пути она перестала бояться и поехала с нормальной скоростью. На велосипеде дорога оказалась совсем близкой, минут двадцать, не больше.

Присмотренные ею камни лежали на своих местах – никому они не понадобились и никто их не забрал, пока она уговаривала Леню. Взяла два камешка – один круглый, другой похожий на свернувшегося клубком котенка – и положила в корзину. За остальными в следующий раз. «Котенок» торчал и, подумав, Алиса оставила и его. Ничего, несколько раз съездит. У поворота на широкую дорогу педали внезапно стали крутиться слишком легко. Цепь! – вспомнила Алиса. Она посмотрела вперед и увидела приближающийся автомобиль. Старый «Москвич» несся по грунтовой дороге, словно по гоночной автостраде. Затормозить ей не удалось, и чтобы не столкнуться с «Москвичом», Алиса свернула в сторону. Велосипед съехал на обочину, подпрыгнул на кочке и потерял равновесие.

Алиса сидела на траве рядом с поломанным велосипедом и красивым булыжником. Нога очень болела. Она задрала брючину и увидела огромный синяк и ссадину. Ладонь тоже пострадала, но не сильно – обошлось несколькими царапинами. Алиса смогла встать не сразу. Она попыталась пойти – стало больно. В крайнем случае, допрыгаю, – подумала она. То ковыляя, то прыгая на здоровой левой ноге, Алиса продвигалась в сторону дома. Это получалось очень медленно, было неудобно и больно, но ничего другого не оставалось.

Мягкие, сильные руки осторожно оторвали ее от земли. Это произошло так неожиданно, что Алиса не успела даже удивиться. Леня! – мысленно обрадовалась она, хотя чувствовала, что это не он.

– Что вы делаете?! – запоздало возмутилась Алиса, узнав Никиту. – Кто вам позволил носить меня на руках?!

Мужчина ничего не ответил.

– Отпустите меня! У меня, между прочим, муж есть!

– Я знаю.

Это его спокойное «я знаю» сбило Алису с толку, возмущаться ей перехотелось.

– Хорошо, несите, – великодушно разрешила она.

Как выяснилось, нести ее до дома Никита не собирался. И слава богу, – потом думала Алиса, представляя скандал с мужем, если бы тот увидел эту милую картину. Когда Никита свернул с дороги и направился в сторону своего двора, Алиса в очередной раз подала голос:

– Отчего это вы решили, что я согласна зайти к вам в гости? Может, у меня дела и мне некогда!

– Надолго не задержу, – сухо ответил он и опять замолчал.

С ним было неинтересно ссориться. На все попытки вывести его из равновесия он либо молчал, либо отвечал лаконично.

Юлии Львовны дома не оказалась. Никита бережно опустил гостью на диван и вышел в холл. Судя по звукам, стал что-то искать в шкафчиках.

Алиса чувствовала, что она ему нравится, хоть он и не старался показать свою заинтересованность, не пудрил мозги комплиментами, не пускал пыль в глаза, представляя себя с в выигрышном свете. От этого мужчины исходило нечто неуловимое, выдававшее симпатию. Возможно, он сам не желал ее желать, но против природы не пойдешь – она бывает сильнее воли.

Алиса была недоступной женщиной, если и позволяла себе вольности интимного характера, то исключительно с теми, в кого влюблена – хоть чуточку, но чувство обязательно должно быть. Она отнюдь не принадлежала к недотрогам, которые склонны расценивать любой мужской взгляд как посягательство на их честь и скорее умрут, чем позволят мужчине прикоснуться к кончику своего платья. Она не боялась находиться с малознакомым мужчиной наедине в его доме и ничуть не беспокоилась, что он может воспользоваться ситуацией.

Никита вошел с аптечкой; он нежно и бесцеремонно задрал штанину на больной ноге Алисы и стал осматривать пострадавшее место. Ловкими точными движениями обработал рану и наложил повязку.

– Вы врач? – удивилась она.

– Нет.

– А перевязали мне ногу так проворно, словно для вас это привычное дело.

– Я офицер. А офицер обязан уметь оказывать первую помощь.

– Мне домой пора, я пойду, – сказала Алиса, начиная смущаться. Она посмотрела на часы и подумала, что действительно пора. Телефон она не взяла, и Леня опять упрекнет.

Алиса встала и попыталась пройти по комнате. Получилось неважно – нога по-прежнему болела.

– Присядьте пока, – произнес Никита и ушел.

В комнате стояла старая стенка, мечта любой советской семьи восьмидесятых годов. На полках, кроме традиционного для тех же восьмидесятых хрусталя, за стеклом стояли семейные фотографии Севастьяновых. Молодая пара – улыбающаяся женщина, похожая на Юлию Львовну, и мужчина – вылитый Никита. Как поняла Алиса – его родители. На другой фотографии Никита в форме курсанта военного училища. Рядом была еще одна фотография. На ней был запечатлен выпускной класс – одиннадцатый «а», как следовало из надписи, 1996 года. «Это же год выпуска Лени», – вспомнила Алиса. Значит, Никита с ее мужем ровесники. Леня заканчивал школу в Шарье. Учитывая, что в Шарье не так много школ, а живут оба почти рядом, они вполне могли оказаться в одном классе. Она пригляделась и узнала Леонида на фото. Смешной нескладный подросток сидел в первом ряду между пожилой учительницей и очкастой девчонкой. Никита скромно стоял на заднем плане – где же ему еще стоять при его высоком росте. Открытый лоб, прямой, средней величины нос, ясный взгляд выразительных глаз – Алиса отметила, что в юности Никита был очень симпатичным.

А он не очень-то изменился, – подумала она и увидела Никиту. Он уже стоял в комнате. Ничего не сообщая, подошел к ней и, поддерживая, повел на улицу. Там уже стоял джип – огромный вездеход.

«Лишь бы Лени не было во дворе, лишь бы Лени не было во дворе, лишь бы Лени во дворе не было», – просила у судьбы Алиса, пока Никита вез ее домой. Что-то ей подсказывало, что встреча бывших одноклассников ни к чему хорошему не приведет. Ей не повезло: когда джип Никиты подъехал к воротам Нины Карповны, во дворе маячил Леонид.

Никита вышел из машины и открыл Алисе дверь, затем подал руку и, поддерживая, повел во двор. Леня не сразу нашел, что сказать. Мало того что жена пропала на полдня, оставив мобильник дома, так у нее еще хватило наглости явиться домой в обнимку с хахалем. Прихрамыванию Алисы Леня значения не придал, все его внимание было сосредоточено на Никите и его джипе. О такой машине Леня мог только мечтать.

– Охренительно! Вместе приперлись! Нет, ну в Питере у нее один козел, здесь другой! Не жена, а потаскуха!

– Леня, как ты можешь…

– Домой пошла! – Леонид схватил жену за руку. Алиса не удержалась на больной ноге и едва не упала – ее успел подхватить Никита.

– Дверь открой! – коротко скомандовал он.

Инстинктивно подчиняясь приказу, Леня послушно распахнул входную дверь. Никита донес Алису до дивана.

– Перелома нет, но ушиб сильный. К врачу ей надо.

– Да, да, мой хороший. Обязательно, – согласилась с ним Нина Карповна. – Леня на мотоцикле отвезет.

– В нем надо тормозные колодки поменять и свечи зажигания, – буркнул Леня.

– Ох, как некстати. А может, ты, Никитушка, поможешь? Тебе не трудно?

– Да, конечно. Я отвезу.

– Не надо. Я починю мотоцикл. Нет, ну чего там чинить? Делов-то.

В местной больнице сегодня уже врач не принимал. Можно было обратиться в травмпункт, но он был слишком далеко. Решили, что подождут до завтра. После ухода Севастьянова в доме повисла какая-то странная атмосфера. Леня почувствовал себя уязвленным со всех сторон. Во-первых, этот тип на его глазах нагло обнимал его жену, по-хозяйски вошел в его дом и еще командовал им, словно сержант новобранцем. Во-вторых, мама его назвала Никитушкой. Какой он ей Никитушка? У нее есть только Ленечка – единственный любимый сын. И никаких Никитушек!

Нина Карповна всегда ставила ему в пример сына своей знакомой. В детстве Леня только и слышал: Никита то, Никита се, какой Никита молодец, как хорошо учится, на фортепьяно играет… Она хотела, чтобы Леня дружил с отличником Никитой, но дружбы между мальчиками не получалось – Никита постоянно был занят делом, а Леня валял дурака. Потом, когда сын Юлии Львовны приехал в военном кителе, она опять стала расхваливать Никиту: какой он ладный, да как идет ему форма, да молодец какой – пошел по стопам отца. Слушать это было невыносимо. То-то Леня порадовался, когда грянули реформы, после которых положение военных стало незавидным. СМИ с упоением ругали армию: в ней и дедовщина, и нечистое на руку командование. Честь мундира была поставлена под сомнение, служить отечеству стало непрестижно. Напротив, престижно не служить. Если сумел отвертеться от армии, значит, ты не лох. Леня сумел и очень этим гордился. Он своим дипломом Костромского областного заочного института утер нос Никите с его военной академией, потому как быть менеджером и сидеть в теплом офисе лучше, чем мотаться по гарнизонам.

И вот недавно выяснилось, что Никита подал в отставку. Он уехал в Москву и там с нуля организовал собственный бизнес. Лене об этом поведала мама. Что за бизнес у его одноклассника, Обносков слушать не стал, знать о чужом успехе было невыносимо.

– Разорится Севастьянов. Как пить дать, разорится, – бубнил Леня.

– Он мальчик умный, без куска хлеба не останется. И порядочный, что очень редко для нашего времени. Ты бы, сынок, подружился с ним. Работать бы к нему пошел.

– Нет уж. Я сам дело организую и еще его на работу позову охранником. Или дворником.

Ремонт мотоцикла Леонид отложил на вечер. Вечером он плотно поужинал своим любимым украинским борщом, его разморило, и он позволил себе вздремнуть.

– Мотоциклом утром займусь. Чего там чинить? Минутное дело. Делов-то, – сказал он Алисе, сладко потягиваясь на подушках.

После завтрака (часов в одиннадцать) Обносков все же пошел в гараж. Неслучайно мотоцикл простоял без ремонта больше года – ремонт Лене давался нелегко, и поэтому каждый раз, когда нужен был мотоцикл, он находил способ обойтись без него.

– В этот раз починить не получится – тросика нет, – заключил Леня.

– А нельзя ли его где-нибудь купить?

– Такой – нет. Разве что в Костроме.

– Ясно, – вздохнула Алиса. – Придется просить Никиту.

– Почему именно его?! – возмутился Леня, но сам понимал, что больше некого.

Севастьянова просить не пришлось – он сам приехал к их дому, не веря в Ленин успешный ремонт транспортного средства.

– Может, ты без врача обойдешься? Зачем тебе врач, и так пройдет, – неубедительно отговаривал жену Леня.

Алиса взглянула на него с сожалением. Ей вдруг стало обидно за себя, за то, что о ней заботится посторонний человек, а муж ничего делать не хочет.

– Не пройдет. Так ничего не проходит.

Она шагнула навстречу Никите, и, как показалось Лене, была довольна, как кошка, объевшаяся сметаной.

– Потаскуха! – злобно прошипел Обносков, глядя вслед отъезжающему джипу.

С этим нужно было что-то делать. Одного любовника Алисы Леня нейтрализовал, так она второго нашла! При мысли о том, как сейчас должно быть несладко Инархову, Обносков самодовольно улыбнулся. Омрачал жизнь невесть откуда взявшийся Севастьянов. Сидел бы в своей Москве, так нет, ему надо было в Шарью притащиться. Хорошо было бы и ему какую-нибудь пакость подложить, чтобы жизнь медом не казалась. Мед! – озарило его. – Мама всегда берет мед у Севастьяновых. Какой отличный повод для визита!

Он мгновенно оделся, взял литровую банку и отправился к дому бывшего одноклассника.

– Здравствуйте, Юлия Львовна! – лучезарно улыбнулся он, заходя во двор.

– Здравствуй, Ленечка! Ты к Никите? Его сейчас нет.

– Я к вам. За медом.

– Так ведь совсем недавно Алиса его у меня брала.

– Эээ… Ну я это… – Обносков не знал, что Нина Карповна посылала за медом его жену, и теперь попал в неловкое положение. Но Леня не был бы самим собой, если бы не сумел выкрутиться.

– Так я еще пришел. Вкусный мед. Да, очень вкусный у вас мед. Мы тот уже съели.

– Молодцы какие. Быстро в этот раз. Ты заходи в дом, я сейчас в погреб спущусь. У меня нет банки готовой. Подождешь немного?

– Да, подожду. Я не тороплюсь.

Пока Юлия Львовна ходила за медом и возилась с банкой, Леня судорожно искал, как незаметно нанести максимальный урон ее сыну. Идеально подошли бы важные документы, беспечно оставленные без присмотра, или включенный ноутбук с коммерческими тайнами. Ничего такого Леня не обнаружил. Никита свои вещи не разбрасывал, а документы – тем более. Даже носков нигде не валялось, не то что деловых бумаг. Обносков прислушался, не идет ли хозяйка. Затем стал открывать ящики серванта. Но и там ничего интересного не нашел. В серванте хранились в основном вещи Юлии Львовны: нитки, булавки, рецепты, крема…

«Что же это за невезуха такая! – злился Леня, торопливо шаря по ящикам. – Должен же этот клоун где-то хранить свое добро!»

И вот когда уже послышались приближающиеся шаги Юлии Львовны, Леня добрался до ящика в журнальном столике. Он схватил первое, что увидел, – флешку.

«Хоть что-то», – думал Леня по дороге домой. В руках у него была банка отличного липового меда, а в нагрудном кармане, согревая душу, лежала украденная флешка. Он предвкушал, как будет копаться в файлах бизнесмена Севастьянова, как раскусит его финансовые махинации и выведет его на чистую воду. Тот будет валяться у него в ногах и предлагать любые деньги за свои секреты. Гордо отвергнув жалкие севастьяновские подношения, он поставит свои условия. Какими они будут, Леня пока не придумал. Версию о том, что флешка принадлежит не Никите, он отверг – а кому же еще? Не его матери, это точно. У Юлии Львовны компьютера нет и никогда не было.

Обноскову не терпелось скорее узнать, что там, на флешке, обладателем каких тайн он стал. Но в доме Нины Карповны компьютера не было. Не нужен он был пожилой женщине, а вести с собой из Питера ноутбук ни Леня, ни Алиса не стали. Конечно, можно было бы сходить в дом культуры или на почту и воспользоваться компьютером там. Несмотря на зуд, Леня этого делать не стал – дело предстояло деликатное, даже интимное, чтобы заниматься им прилюдно. И был еще один момент. Совершив кражу, Обносков испугался возмездия. Вдруг Никита обнаружит пропажу, поймет, кто это сделал, и придет его бить? Дразнить тигра хорошо на безопасном расстоянии или когда тот в клетке. Пока Леня думал, как поступить, вопрос решился сам собой. Ему позвонил начальник и недовольным начальственным голосом сообщил, что заболел второй менеджер, а работа ждать не может. Он отпустил Обноскова под честное слово и теперь отзывает назад.

– Надо так надо, – согласился Леня и стал собираться. Только как теперь быть с женой? Матери помощь не помешает, и лучше, если Алиса останется с ней до конца отпуска. Из-за ноги ценность ее как помощницы снизилась. А главное – Севастьянов, пропади он пропадом! При муже с чужой женой шашни водит, козел. Алиску одну только оставь. Нет уж, козлу капусту не доверю!

Не дожидаясь возвращения Алисы и не спрашивая ее мнения, Обносков отправился за железнодорожными билетами. Он купил два билета на сегодняшний поезд.

– Как нога? – участливо поинтересовался Леня. Когда он вернулся с билетами, жена уже была дома. Она сидела на диване и листала журналы по цветоводству.

– Врач сказал, что ничего серьезного. Нужно делать компрессы и не очень ее нагружать. Пока ходить больно, но это скоро пройдет.

– Вот и хорошо. Я тебе меда купил.

– Спасибо. У нас же есть двухлитровая банка. Почти целая.

– Ничего. Ты же мед любишь.

– Какой ты у меня заботливый, – восхитилась Алиса. Ей была приятна нежная забота мужа – сам он мед не ел, но сходил за ним ради нее. Она ласково посмотрела на мужа и увидела в нем того милого мальчика, с которым она познакомилась несколько лет назад и была некоторое время счастлива. Годы многое изменили в их отношениях, сильно изменился и Леня, но в нем еще осталось нечто привлекательное.

Леня как кот улегся к Алисе на колени. Она перебирала пальцами его волосы, любуясь ястребиным носом в веснушках.

– Мне на работу надо, поэтому я купил билеты на ночной поезд. Собирайся, сегодня мы уезжаем, – сказал он ближе к вечеру.

– Сегодня? Я до станции не дойду. Нет, Леня. Я лучше останусь.

– Ерунда. Дойдешь. Ну, или Никиту попросим, он отвезет.

– Леня! Никита и так нам помог. Нельзя на людей взваливать свои проблемы.

– От него не убудет. Не до Костромы же ему нас везти! Всего каких-то несколько километров до станции.

– Из-за нас ему придется полночи не спать. Даже не думай его просить.

– Я думал, что попросишь ты. А ты, я вижу, просто не хочешь ехать!

– Не хочу! – выпалила Алиса. Ей не понравилось, что Леня за нее уже все решил, не нравилось его потребительское отношение к людям. Обращаться за помощью нужно лишь в крайних случаях, тем более если знаешь, что эта помощь создаст неудобства тому, кто ее оказывает.

– Я так и знал. Ты хочешь остаться из-за этого козла Севастьянова! – завопил Леня. – Что ж, оставайся! Только он не такой ангел, каким пытается казаться. Уж я-то его знаю. Он всегда был маменькиным сынком, с ним никто не хотел дружить. Из футбольной команды Никитку исключили потому, что он однажды расшиб себе затылок о ворота. Матери сказал, что его нарочно толкнули. Юлия Львовна стала выяснять, кто обидел ее мальчика, а тогда у ворот полкоманды толклось в борьбе за мяч. Выяснить ничего ей не удалось, но отношения сына с ребятами она испортила. Шарья и так город, где все друг друга знают, а большинство мальчишек, с которыми Никита играл в футбол, учились в одной школе, поэтому там сразу узнали о скандальной истории на футбольном поле. Одноклассники и раньше ябеду Севастьянова не жаловали, а теперь и вовсе невзлюбили. Никите объявили бойкот, и вплоть до окончания школы он оставался изгоем. Он обозлился на одноклассников за то, что они его игнорировали, и на учителей, которые смотрели на все сквозь пальцы. В отместку Севастьянов устраивал всякие гадости и тем и другим. Вот таким Никита был в школе. А люди, как известно, не меняются. Так что делай выводы.

– Мне его жалко. Почему ты с ним не дружил? Нельзя же всегда следовать за толпой.

– Я пытался к нему подойти. Несколько раз заговаривал, но он отворачивался. Гордый он был. Гордый и упрямый.

– Его просто затравили. Вот он и ощетинивался, как ежик.

– Жалостливая ты у меня. Но эта жалость тебе боком выйдет. Будь с ним осторожна, от таких всего можно ждать. Люди не меняются.

* * *

Приехав домой, Обносков первым делом засел за компьютер. Он вставил флешку и торопливо защелкал мышкой. Появившийся на экране новый диск был полностью занят, и это обнадеживало. Леня открыл его и вместо финансовых документов увидел… фотографии. Мир ярких красок какой-то экзотической страны. Пальмы, лианы, пески – люди в кадры почти не попадали. Кое-где мелькали папуасы, наряженные в бусы и перья, сам Никита был только на двух снимках: на одном с пандой на плече, на другом среди стада антилоп.

– Подходящая компания, – прокомментировал Леня. Он очень огорчился, что ничего путного на флешке не оказалось и шантажировать Севастьянова нечем. Фотографии его только злили – смотреть на места отдыха врага было неприятно. Обносков листал фотографии одну за другой; его ничуть не привлекали красивейшие пейзажи, ни морские закаты, ни тропики с их причудливой растительностью и животным миром. Напротив, все это вызывало у Лени раздражение. И вдруг ему на глаза попался совершенно иной снимок, а точнее, скан. Леня аж затаил дыхание, читая текст. Но и тут ему не повезло. Это был отсканированный техпаспорт на автомобиль.

– Что за хрень! – выругался Леня. Он со злостью вытащил флешку и хотел швырнуть в помойку, но передумал и бросил в ящик стола.

Едва начавшийся день испорчен. Бесцельно и паршиво прошел его маленький отпуск.

Леонид пошел на кухню, что-нибудь перекусить. Еды в доме не оказалось – опять все против него. Обиженный на весь мир, Обносков лег спать.

Утреннюю неудачу скрасило радостное известие во второй половине дня. Анька – секретарша из «Артемиды», приятельница Алисы и первая сплетница – позвонила поделиться новостью. Леня ей сказал, что жена в отъезде, и хотел положить трубку, но прежде чем он успел это сделать, Анька сообщила:

– У нас ведущего технолога арестовали. Кто бы мог подумать?! С виду такой порядочный, а на самом деле – убийца.

– Вау! – воскликнул он. – Да, неприятно. Вот как бывает, – Леня поспешил изобразить разочарование.

Он испытал гамму сладостных чувств. «Инархову кранты! – торжествовал он, едва не отплясывая барыню. – Допрыгался, пижон!» – злорадствовал Леня, предвкушая мытарства своего врага.

Леня был счастлив не только от того, что Инархову пришлось худо. Его грела упоительная мысль, что он смог одолеть соперника. Расправился красиво, элегантно, можно сказать, виртуозно.

– Не отвертишься, гад, – пообещал он своему отражению, собираясь бриться.

Он решил устроить себе праздник, пойти куда-нибудь, отметить победу и поесть заодно.

Надев новые джинсы и белую облегающую футболку, которая, как ему казалось, подчеркивала его спортивный торс, и, вылив на себя полфлакона туалетной воды, он собрался на выход. В прихожей еще раз полюбовался на себя: волосы гладко зачесаны назад и уложены гелем, на загорелом лице неотразимая улыбка, стройная, подтянутая фигура (небольшой животик не в счет) – из зеркала смотрел сам бог Аполлон. Красавчик!

Когда раздалась трель звонка, сердце Лени и не думало екнуть. Он беспечно открыл дверь, глядя чистым взором на вошедших, и по-прежнему улыбался.

– Гражданин Обносков, Леонид Николаевич? – строго поинтересовался хрипловатый голос. – Вам придется проехать с нами.

– Алиби у вас нет и быть не может, вас видели недалеко от места преступления. Запираться бессмысленно, – порекомендовал усталый следователь с равнодушным лицом. Из-за Обноскова Виктору Сергеевичу Денюшкину пришлось приехать из Великого Новгорода. А он был человеком немолодым, и вояж, даже недалекий, выбивал его из колеи. Виктор Сергеевич простудился в дороге и чувствовал себя прескверно. Ему бы в гостиницу, отлежаться, а не выбивать показания из несознательного гражданина, дело которого по-любому – труба.

– Убийство – штука серьезная, и вам нужно постараться найти себе смягчающие обстоятельства. Так что рассказывайте от и до.

Леонид сник, еще спускаясь по лестнице собственного дома, когда сотрудники милиции эскортировали его до машины. Теперь, сидя на жестком стуле в неуютном кабинете следователя, он чувствовал себя паршивее некуда. «Как же так?! – паниковал он. – Неужели Инархову удалось выкрутиться, да так, чтобы подставить меня?!» Леня не понимал ничего, кроме того, что кранты теперь пришли ему самому.

– Отпечатки пальцев вы стерли весьма небрежно, и кое-где ваши пальчики остались, – сообщил следователь.

Перед глазами Обноскова предстала картина: он в квартире Агнессы судорожно протирает ветошью дверные косяки. Неужели остались следы?! Но как же так получилось?!

– Вы оставили в квартире убитого свою визитную карточку, зажигалку с дарственной надписью. Узнаете? – Денюшкин положил перед ним «Зиппо». Серебряную, престижную и дорогущую – предмет имиджа, которым он, Леня, очень гордился. Ее преподнесли ему к тридцатилетию друзья. Хоть Обносков уже полгода как не курил, зажигалку носить с собой не переставал – она придавала ему респектабельности. Леня клал ее в карман брюк, из которого она иногда выпадала, что позволяло ненавязчиво ее продемонстрировать. Потерять ценную вещь он не боялся: зажигалка подписана, ее всегда вернут знакомые (в компании чужих людей он этот номер не проделывал – обходился другими). Агнессе он тоже решил пустить пыль в глаза. Вот и дощеголялся – выронил, а забрать забыл.

– Я ее не убивал, – прошептал Леня пересохшими губами. – Она уже там лежала. Мертвая.

– Кто она? – удивился следователь. Его маленькие глаза под массивными очками заметно округлились.

– Агне… – Обносков осекся на полуслове. Вот идиот! Следак же сказал: в квартире убитого, а не убитой. Тут явно что-то не то. Какая-то ошибка. А он взял да и проболтался про эту дуру, будь она неладна! Надо же было так спалиться.

Напрасно Леня пытался отыграть назад и прикинуться валенком, Денюшкин уже вцепился в него железной хваткой.

– Все по порядку и с самого начала, – скомандовал Виктор Сергеевич. Он буравил глазами-бусинками лицо подозреваемого. Леонид попытался упорядочить мысли, но это ему не удалось: нервы сдали окончательно, начиналась истерика. А следователь продолжал давить. Он, не отводя тяжелого взгляда, бесстрастно цитировал статьи УК. – Пятнадцать лет как минимум, а за двойное убийство, да при отягощающих – получите по полной.

– За какое двойное? – вытаращил глаза Обносков. – Я никого не убивал.

Леониду пришлось расколоться. Говорил он медленно, постоянно виляя – где-то умышленно, где-то путаясь от волнения. У следователя оказалось ангельское терпение. Он слушал молча, иногда задавая уточняющие вопросы, когда видел, что Обносков откровенно завирается.

– Вы явились к некой Агнессе поворожить на удачу. Правильно я понял? – Леня в ответ кивнул. – Позвонили в дверь, вам никто не открыл. Тогда вы решили ее толкнуть – вдруг она не заперта? Так и вышло. Затем вы без спросу бродили по чужой квартире, пока в одной из комнат не наткнулись на труп. В милицию, я так полагаю, вы звонить не стали. – Леня тут же замотал головой. – Замечательно! Адрес гадалки, – потребовал Денюшкин.

– Енотаевская, четыре, квартира двадцать шесть. Кажется.

– Что же. Пойдем дальше. Вы решили заняться предпринимательством, и ваш визит в Великий Новгород носил деловой характер. От случайного знакомого вы узнали, что некий новгородский пенсионер, чтобы свести концы с концами, продает свои награды. Старик вас пустил в дом, показал ордена, но в цене вы не сошлись, и сделка не состоялась. Я точно рассказываю с ваших слов? – Денюшкин недобро прищурился, отчего Леню передернуло. – Вы покинули его дом с миром и никого не убивали?

– Не. Ни боже мой, – заверил Обносков.

– А как же бедлам в квартире – выпотрошенные шкафы и вещи на полу? А труп в холодильнике?

– В каком холодильнике?! – изумился Обносков. – Я холодильник не открывал.

Когда Леонида увели, Денюшкин набрал номер дежурного и назвал адрес Оксаны.

– Был обнаружен труп? Дело в производстве Тихомирова? Очень хорошо. У меня для него есть информация.

«Вот как получается, – размышлял Денюшкин. – Приехал в Питер по своему делу, а приходится работать по чужому. Кто знает, может, повезет, и убийство Каморкина заберет этот Тихомиров? Было бы весьма неплохо. Сейчас бы вытянуть ноги на любимой софе и читать газеты. И от тарелки супа с грибами со сметаной и свежим батоном не отказался бы. Так ведь нет, на старости лет приходится по командировкам мотаться». Виктору Сергеевичу очень сильно захотелось домой, к жене и дочери, к домашнему теплу и запаху пирогов. Как хорошо, что есть любимая семья, отдушина и надежный тыл. Какие же идиоты те, кто не дорожат своими семьями, меняют уютных, милых жен на молоденьких свистушек. Уж он-то свою дорогую Зиночку ни на кого не променяет. Она у него одна-единственная и неповторимая, самая распрекрасная и желанная, и ничего ее не портит: ни лишние килограммы, ни седина, ни морщинки.

Встреча с Тихомировым назначена на завтрашнее утро, а сегодня уже день завершился. Виктор Сергеевич перечитал бумаги, аккуратно сложил их в папку и отправился в гостиницу.

* * *

– Инархова отпустили! – возмущался Юрасов. Его всегда бесило, когда ускользал от правосудия очевидный преступник. Атаманов к этому событию отнесся спокойно, к подобному он давно привык. – Умные все стали, адвокатов нанимать! Эти беспринципные сволочи за деньги любого урода святым представят. Защитник Инархова особо напрягаться не стал, больным своего клиента объявил.

– Чего ты разошелся? – отозвался Атаманов. – В первый раз, что ли? Лучше дополнительные улики ищи. Правильно Тихомиров сказал: то, что есть на Инархова, не доказывает его вины.

– Не доказывает?! – злился Антон. – Инархов приходил к Оксане – его видела соседка в то время, когда было совершено преступление. Его часы недалеко от трупа с кровью убиенной валялись. Мотив – лучше не придумать: собственно квартира в Белокаменной.

– Наша дорогая свидетельница Анна Ивановна, когда Прохоренко расквасили голову, рядом со свечкой не стояла. Время наступления смерти определено приблизительно, так что Инархов не обязательно был у сестрицы в «счастливый» час. Сам он утверждает, что вообще к ней не заходил, и это не исключено. Мотив, согласен, отличный – квартиры не каждый день в наследство оставляют. Часы, – Андрей задумался. – С часами незадача. Как они в доме Прохоренко оказались, если Инархов там не был и с сестрой не встречался два года? Здесь наш друг темнит.

– Вот и я о том же! – не унимался Антон. – К бабке не ходи, рыльце у него в пушку.

С Максима Инархова подозрений не снимали, но для содержания под стражей улик было недостаточно. Все понимали, что любой опытный адвокат при таких уликах дело развалит. А обратиться к адвокату Инархов не преминул, да ни к какому-нибудь, а к Когану. Тому самому, который добился освобождения матерого авторитета Гоши Невельского.

Раздался телефонный звонок. После непродолжительного разговора Андрей объявил:

– Тихомиров звонил. В деле Прохоренко еще один подозреваемый нарисовался. Леонид Обносков.

Сообщение от новгородского следователя пришлось весьма кстати. Поступила информация о том, что некий Обносков побывал у Прохоренко, когда та лежала с рассеченной головой, это давало пищу для построения дополнительных версий. Денюшкин склонялся к мысли, что Обносков убил не только старика Каморкина, но и Оксану. Доводы Виктора Сергеевича были не лишены логики. Тихомиров предпочитал не торопиться с выводами. Прямых улик против Обноскова не было – только его собственный рассказ, на котором обвинения не построишь. Чтобы выяснить подробности, он принялся изучать материалы новгородского дела.

Пятнадцатого июня в Великом Новгороде было совершенно чудовищное преступление. В своей квартире на Заводской улице был убит пенсионер Степан Константинович Каморкин. В прошлом Каморкин был их коллегой – он работал следователем районной прокуратуры. Это обстоятельство настораживало, сразу напрашивалась версия о том, что со стариком расправились его бывшие подопечные. Но улики указывали на пребывание в квартире ранее не судимого и не имеющего никаких связей в уголовном мире Обноскова: зажигалка с дарственной надписью и смазанные отпечатки пальцев. К тому же Обносков не отрицал, что заходил к старику. Только его рассказ расходился с действительностью. Из него выпадали оставленные в квартире Каморкина признаки кражи со взломом – открытая посторонним предметом входная дверь и вываленные на пол вещи. А самое главное – труп хозяина, варварски запертый в холодильнике. Каморкин был убит ударом в голову тупым металлическим предметом, предположительно, канделябром, который валялся в прихожей.

Обоим следователям – Тихомирову и Денюшкину – картина преступления представлялась предельно ясной. Леонид Обносков проник в квартиру Каморкина с целью кражи. Где лежат ценные вещи и деньги, он не знал, поэтому обыскивал все. Неожиданно вернулся хозяин, и Обноскову ничего не оставалось, как его убить. Чтобы соседи не сразу обнаружили труп по характерному запаху, преступник спрятал его в холодильник. Что пропало из квартиры, было пока не установлено – для этого нужно было допросить родственников погибшего. У Каморкина была дочь Маргарита и внучка Кристина. Обе проживали в Петербурге, но связаться с ними до сих пор не удалось.

Тихомиров решил лично допросить подозреваемого. Он не стал откладывать встречу в долгий ящик и уже во второй половине дня приехал в следственный изолятор для беседы с новым фигурантом. Только толку с этого было ноль – Леонид ничего вразумительного не сказал. Ни по делу Прохоренко, ни по делу Каморкина Обносков не произнес ни слова. Он встретил Тихомирова, как врага, твердил, что ни в чем не виноват, и требовал адвоката.

* * *

Когда Максим явился на работу, коллеги смотрели на него, как на привидение. Новость об аресте ведущего технолога мгновенно облетела «Артемиду», и сотрудники в последнее время только это и обсуждали. Событие было невероятным и оттого любопытным. Никто толком ничего не знал. История обрастала самыми причудливыми подробностями.

Игнорируя изумленные взгляды, под вздохи и шепот Инархов добрался до своего кабинета. Он пребывал на больничном и работать сегодня не собирался, однако нужно было разобраться с некоторыми делами и понять, кто же из коллег подбросил его часы в квартиру Оксаны. Максим не знал, как это сделать, он решил положиться на интуицию – подлец сам себя выдаст, стоит только завести с ним разговор на нужную тему, – решил он.

Первым, с кем требовалось побеседовать, был Вьюшин, но общаться с ним хотелось меньше всего. Пересилив себя, Максим набрал номер Михаила, чтобы пригласить его к себе. Повод искать не пришлось, с Вьюшиным они работали на одном проекте, вопросы по которому можно было обсуждать до бесконечности.

Трубку никто не брал. Ничуть не расстроившись, Инархов решил подождать – Вьюшин от него никуда не денется. Он отыскал среди бумаг грязноватую чашку и насыпал в нее две ложки растворимого кофе. Заглянул в чайник, на поржавевшем донышке которого сиротливо катались несколько капель, и отправился в холл за водой. В холле, где стоял бойлер, как обычно, толпились сотрудники. Они о чем-то судачили с чашками в руках. Это называлось чайной пятиминуткой. При виде Инархова все замолчали, и Макс догадался, что обсуждали его персону.

– Добрый день, Максим Викторович! Мы рады вас видеть, – сообщила одна дама – лиса, как называл ее про себя Инархов. Она всегда была «рада видеть» тех, кто имел мало-мальское влияние в компании. Поприветствовав присутствующих, Максим набрал полный чайник воды и пошагал в свой кабинет. В коридоре он столкнулся с Жанной.

– Привет, милый, – промурлыкала она и без приглашения зашла к нему.

Жанна закинула ногу на ногу так, что длинное шифоновое платье обнажило круглые колени.

– Ну и угораздило тебя, – посочувствовала она.

Видеть ее ему было приятно, но в то же время он ей не доверял. Может, во всех его злоключениях виновата она? Подбросила часы, а сейчас пришла разведать обстановку, узнать, как идет следствие.

– Нашли убийцу? – спросила она в лоб.

– Не знаю. Меня об этом не извещали.

– Неужели еще не нашли? А тебя насовсем отпустили?

– Надеюсь, – Инархов не переставал удивляться ее нагой прямоте.

– Бледный ты какой-то, – заключила Жанна. Она подошла к нему и провела прохладными пальцами по его щеке.

В этот момент в дверь тихо постучали и на пороге появилась Алиса. Усталая, с болезненной бледностью на печальном лице, которую не скрывал легкий загар. Она выглядела без привычной элегантности: простое платье, туфли на плоской подошве; волосы собраны в хвост, из косметики только увлажняющий блеск для губ. Увидев Жанну, она растерянно застыла на месте.

– Привет, – наконец вымолвила она. – Максим, как ты?

– Вашими молитвами, девочки.

– Я, пожалуй, пойду, – прощебетала Жанна и, бросив на Алису победоносный взгляд, удалилась. Без косметики, одетая по-простецки, Алиса заметно ей проигрывала.

– Я в отпуск уехала, а тут такое! Я даже не поверила, что тебя могут подозревать в убийстве! И надо же, оказалось правдой. Это все так нелепо и чудовищно… Я очень рада, что тебя отпустили и все обошлось.

– А я-то как рад, – криво улыбнулся Максим. Он не понимал, Алиса играет или всерьез ему сочувствует. Она по-прежнему оставалась в его списке подозреваемых – Алиса общалась с его сестрой и могла подбросить часы в ее квартиру. И причина сделать гадость, хоть и надуманная, у нее имелась.

Глядя в эти искренние, полные сопереживания глаза, трудно было им не верить. Ему вдруг захотелось обнять эту женщину и утешить, чтобы она так не переживала. Такая Алиса казалась ему близкой и беззащитной. Инархов погнал долой эти мысли и, чтобы справиться с охватившим его порывом сентиментальности, потянулся к телефону и стал нажимать на кнопки, делая вид, что что-то ищет.

Алиса терпеливо ждала. Она явно хотела продолжить беседу.

– Тогда в корпоративной поездке на озерах я нашла твои часы. Там, на тумбочке в комнате Жанны. Она уехала раньше, а часы остались. Я собиралась тебе их вернуть, но до отпуска не успела, а потом начался этот кошмар. Из головы вылетело.

– Мои часы нашли в квартире Оксаны, со следами ее крови. Это основная улика против меня. Как ты думаешь, каким образом они могли туда попасть?

– У Оксаны? Со следами крови? – и без того бледное лицо Алисы сделалось совсем меловым. Некоторое время она молчала, испуганно глядя на Максима.

– Я не передавала ей часов – знала, что вы не общаетесь. Перед отпуском я заскочила на работу, как раз хотела занести тебе их, но ты куда-то уехал, и твой кабинет был заперт. Я вернулась в машину, положила часы в бардачок и забыла.

Инархова не переставала поражать женская беспечность: только дамы способны разбрасывать вещи где попало и не помнить о них. Он вдруг осекся: сам оставил свои часы. И где! Около кровати Жанки, с которой разнузданно провел ночь.

– Палеева вообще не удосужилась их забрать, – заметила Алиса, будто прочтя его мысли. «Да она ревнует!» – пронеслось в голове Макса. – «Дался ты ей», – тут же передразнил его внутренний голос.

– Вот что. Я немедленно расскажу обо всем следователю, – решительно произнесла Алиса. – Как с ним связаться?

– Ты хорошо подумала? В поле зрения милиции стоит только попасть, потом не отстанут.

– Я знаю, что делаю. Тем более все равно на меня выйдут – мы с твоей сестрой общались.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Инархов, внимательно глядя на Алису. – Неважно выглядишь. У тебя что-то случилось?

– Да. Леню моего арестовали, обвиняют в убийстве, – тихо произнесла она.

– А твоего мужа за что?

– Не знаю. Сказали только, что старика какого-то убил. Из отпуска только вернулась, а тут такое творится – Леня и ты… Что же это такое происходит? – голос ее дрогнул, и она закрыла лицо руками, собираясь заплакать.

У Инархова отлегло от сердца. Если кто и виноват в его злоключениях, то это не Алиса, и он был этому рад потому, что, несмотря ни на что, испытывал к ней нежные чувства. Но все же… Сомнение занозой застряло в душе. Может, Алиса специально все это подстроила, а теперь, когда ее план провалился, пытается выпутаться. Дескать, она тут ни при чем, напротив, хотела как лучше. А ведь гладко придумала – не подкопаешься. И мужа ее в убийстве обвиняют. Муж и жена – одна сатана. Вот семейка!

* * *

До прихода на допрос свидетельницы оставалось еще десять минут. Андрей налил в большую кружку чаю, достал свою любимую соленую соломку и стал думать о предстоящем разговоре. Он открыл ежедневник и написал имя: Алиса Снегина. Дальше вместо пунктов плана последовали каракули. Майор рисовал цветочки, елочки, сердечки и прочую галиматью. Рисование помогало ему сосредоточиться. Когда в дверь осторожно постучались, Атаманов уже нарисовал целую композицию и выстроил структуру беседы.

Она вошла легко, как тень, неся за собой шлейф едва уловимого аромата ванили; не дожидаясь приглашения, уселась на свободный стул, закинула ногу на ногу и приготовилась слушать.

Высокая, стройная, угловатая – Андрей осторожно разглядывал посетительницу. Было в Алисе Снегиной что-то противоречивое, что именно, он сразу определить не смог. То ли сочетание грациозности с резкими движениями, то ли плавная речь, порой становящаяся отрывистой. Одно он понял точно: эта слабая на вид женщина обладает сильным характером, хотя бы потому, что явилась в отделение по собственной инициативе. «Она выше мужа на полголовы, и вообще они не пара», – отметил про себя Атаманов.

– Максим не мог оставить часов у своей сестры, потому что их у него не было. Его часы находились у меня. Он их забыл в спальне, когда «Артемида» выезжала на выходные к озерам, – заявила Алиса твердым голосом.

– Выходит, Прохоренко убили вы, – не без ехидства предположил Андрей.

– Нет, я не убивала. И Оксане часов не передавала.

– Как же они оказались в ее квартире, да еще со следами крови?

– Понятия не имею. Разобраться – ваша работа.

– Вот я и хочу разобраться. И рассчитываю на вашу помощь. Где вы хранили часы и кто имел к ним доступ?

– Носила в сумке. Хотела отдать их Максиму, но сразу это сделать не смогла, а потом уехала в отпуск. В последний раз я их оставила в бардачке своей машины. Когда вернулась из отпуска, часов на месте не обнаружила.

– Кто мог их оттуда забрать?

– Не знаю, – пожала плечиками Алиса.

– Леонид пользовался вашим автомобилем?

Она ответила не сразу. Андрей заметил, как изменилось ее лицо.

– Да.

– Они с Оксаной были знакомы? Были, – сказал Атаманов, не дождавшись ответа. – Прохоренко бывала у вас дома, и естественно, ваш муж ее знал. Что вас связывало с Оксаной?

С Прохоренко Алиса познакомилась на работе. Вернее, их встреча состоялась за пределами «Артемиды», но этому способствовали коллеги. На одной из корпоративных вечеринок изрядно набравшийся Инархов обмолвился о том, что его родственница занимается фэн-шуй, астрологией и прочей хиромантией. Дамы «Артемиды» в него вцепились и не отстали, пока тот не дал телефон ворожеи. Сначала все с интересом бегали к Оксане на семинары, но постепенно поток слушателей поредел, а потом и вовсе иссяк. Лишь одна Алиса не прекратила общения с забавной сестрицей ведущего технолога. Она изначально не проявляла особого интереса к магическим штучкам, но и без этого женщины нашли общие темы. Алиса взяла почитать у приятельницы эзотерические книжки, чтобы лучше ее понять. Они встречались в кафе и ходили друг к другу в гости, как добрые знакомые, обсуждали новости и болтали ни о чем. Оксана ей нравилась несмотря ни на что. Было в этой женщине нечто необыкновенное, она сильно отличалась от всего Алисиного окружения. И вовсе не своим специфическим увлечением, хотя в этом плане Оксана тоже всех превзошла. В ней чувствовалась дерзость, эпатаж, вызов обществу, который она не боялась бросить. Эти качества свидетельствовали об уникальности Оксаны и ее решительности – такой ее видела Алиса.

– Какие у вас отношения с Инарховым?

– Служебные.

– При этом вы привозите с корпоративной поездки часы, оставленные им в спальне.

– Забыл человек вещь, и что же с этого? Не в моей спальне, кстати.

Снегина даже и не думала возмущаться в ответ на беспардонное заявление майора. «Не видит ничего предосудительного в адюльтере», – сделал вывод Андрей.

– Ваш муж знал о ваших отношениях с Инарховым? – в вопросе сквозило откровенное хамство.

– Не знал. Леня не интересовался моими делами.

– Он ревнивый?

– Нет! – Алиса догадалась, куда клонит этот милицейский циник. Подводить мужа под статью она не собиралась.

* * *

Напрасно Обносков извивался ужом. У сыщиков день ото дня находилось против него все больше улик. После беседы с Алисой стало понятно, что Инархов ни при чем, зато Обносков замазан по уши. Как ни старалась Снегина выгородить мужа, все равно очевидно, что часы Инархова подбросил он.

– Леонид Николаевич, вы не хотите объяснить, зачем вы приходили к Оксане Прохоренко? – допытывался Тихомиров.

– Поговорить хотел, – буркнул тот.

– О чем же? О прикладной магии?

– Хотел попросить, чтобы прекратила втирать Алиске всякую чушь. Под ее влиянием жена совсем ненормальной стала.

– И что же, удалось договориться?

– Нет. Когда я пришел к Агнессе, то есть к Оксане, она была мертва. Я не стал поднимать панику. Что толку? Все равно покойница не ожила бы. Я ушел.

– И после вернулись, чтобы подбросить часы Инархова.

– Нет, ну а чего этот козел на чужих жен зарится?! Алиска моя, и я никому не позволю протягивать к ней лапы!

– У Прохоренко был старинный перстень с драгоценными камнями. Он исчез.

– Стекляшка. Мне он ни к чему. Агнесса любила лоск. Старалась выглядеть таинственной и любила подчеркнуть, что она не такая, как все. Перстень у нее должен был быть необычным, наделенным колдовской силой. Только все это – бред сивой кобылы.

– То есть вы хотите сказать, что Прохоренко носила подделку и выдавала ее за драгоценность?

– Запросто. Такая соврет, недорого возьмет.

– Тем не менее стекляшка, как вы выразились, исчезла. Что вы на это скажете?

Леонид развел руками. Тихомиров смотрел на него с недоверием. Илья Сергеевич был согласен со своим коллегой: дело Обноскова – труба.

1650 г. Шотландия

Он был молод, умен, чертовски обаятелен и любвеобилен; романтик, аристократ наиголубейших кровей. Но, увы, находился в опале и при пустой казне. Она была юна и прекрасна, не настолько благородна, как он, но с богатым приданым. Английский король Карл Второй и шотландская маркиза Изабель.

Карл жил на птичьих правах у сестры в шотландском замке. В истрепавшейся одежде он скорее походил на прислугу, чем на монарха. Жизнь в изгнании была не простой, совершенно не той, которая должна быть у короля. В Англии царили революционные настроения, и вернуться туда было бы безумием.

Молодому королю нравились все женщины на свете. Часто это бывало взаимно – редкая дама могла устоять перед изысканными манерами столь великолепного мужчины. Но вот Изабель почему-то была к нему равнодушна. Красавица с ним играла: она не отталкивала его, но и не подпускала близко, дразня пленительным взглядом и стройным станом. Пылкий Карл мечтал заполучить ее себе в любовницы, и с каждым днем его желание усиливалось. Он предложил Изабель руку и сердце. В ответ, как обычно, не последовало ни «да», ни «нет». Отец невесты, маркиз Макковаль, был согласен выдать Изабель за Карла. Он отлично понимал, что каким бы ни было нынешнее положение жениха, он не кто-нибудь, а король, помазанник божий, и даже если ему не удастся вернуть себе престол, все равно он останется королем. К слову, Изабель тоже все отлично понимала. Ей льстило внимание столь высокопоставленного человека, и она была не прочь стать королевой. Но женское кокетство, коварство и гордость… Изабель была весьма своенравной и взбалмошной особой. «Его сердце навеки мое», – пела она мечтательно, прогуливаясь по саду, в очередной раз нарочно проигнорировав ухаживания Карла.

Карл страдал. Ему казалось, что он впервые по-настоящему влюбился. Он вел довольно бурную жизнь, пропустив через свои объятия множество женщин. Но все они были одинаковыми, какими-то незапоминающимися и не давали сильных эмоций. И вот, наконец, искушенному донжуану пришло неведомое доселе чувство любви. Впрочем, Карл совсем забыл про Люси – женщину, с которой у него не так давно был головокружительный роман. Тогда любовь к Люси ему тоже казалась единственным настоящим чувством.

Он злился на себя за то, что полюбил жестокую насмешницу Изабель, когда вокруг полно милашек, которые не прочь предаться греху. Печаль от неразделенной любви не мешала Карлу развлекаться в дамском обществе. Молодой король не был разборчив в связях: в его ложе бывали и герцогини, и уличные девки. Одна из любовниц Карла, белошвейка Сандра, обмолвилась, что ее тетка-знахарка умеет приворожить девицу, сделать так, чтобы она сохла по мужчине всю жизнь. Карл потребовал немедленно вести его к тетке, дабы при помощи колдовства покорить Изабель.

Карл переступил порог ветхого дома на окраине города. В таких старых домах он еще не бывал. Казалось, стоит подуть легкому ветру, и он рассыплется и превратится в труху. Хозяйка соответствовала своему жилищу. Дама была уже не молода, но и не так уж стара, тем не менее двадцатилетнему королю она показалась дряхлой старухой. Он вообще всех, кому было больше сорока, считал престарелыми.

Она ничего у гостя не спрашивала. Проводила его к широкому осиновому столу с глубокой трещиной и пристально посмотрела тяжелым взглядом.

– Присушить девицу – дело нехитрое. Только тебе не надо. У тебя дюжина таких, как она, а скоро будет еще больше.

– Мне надо! Мне очень надо, – горячо заговорил Карл. Он был очень удивлен, что старухе известно, по какому делу он пришел.

– Как знаешь, – равнодушно ответила знахарка. Она достала из-под стола большой чан, плеснула в него воды, сорвала с подвешенной на стене веревки пучок вонючей засушенной травы и стала ее крошить в воду, что-то бормоча. Когда она вдоволь набормоталась, поставила чан на огонь. Все помещение вскоре наполнилось едким дымом. У Карла стало резать в глазах, он хотел выбраться на улицу, но знахарка его остановила.

– Пей, – приказала она, протягивая кружку с отваром.

Король одним махом выпил отвратительно пахнущую жидкость и чуть не лишился чувств. На мгновенье у него потемнело в глазах, затем выступил пот. Во рту пылал пожар, на языке был омерзительный вкус.

– Ты что сделала, ведьма?! – зарычал он, хватаясь за клинок.

Знахарка, ничуть не испугавшись, продолжала бубнить.

– Через две с половиной недели она сама к тебе придет и будет твоей, – произнесла та. – Но для этого нужно выполнить одно условие.

– Что еще? Сожрать суп из летучих мышей? Или продать душу сатане?

– Нет. Твоя душа принадлежит богу, ему и достанется, когда придет срок. Летучие мыши не помогут, в этом деле они бессильны. Камни – вот что творит чудеса. Они накапливают энергию и хранят ее многие годы. Ты должен подарить ей камень, но не простой, а драгоценный. Больше всего подойдет сапфир. Это камень, связывающий землю и небо, смертного человека с бессмертными богами. Наибольшей магической силой наделен звездчатый сапфир: три пересекающиеся в нем линии с яркой точкой посередине символизируют веру, надежду и любовь. Тот, кто получит сапфир в подарок, отдаст взамен свое сердце. Пусть сапфир будет в форме сердца. Лучше, если камней будет несколько. Они приумножат колдовскую силу во много крат. Подари ей перстень с восьмью сапфирами – семь малых и один большой. Семерка – таинственная божественная сила в природе. Символ удачи, везения и любви. Единица означает высшую целостность, единство, мудрость. Восьмерка – это священное число, гармония, истина, верность. Будешь верен своей избраннице, и она будет любить тебя всегда, а предашься утехам с другой, сила камней станет разрушительной.

Что только не сделал Карл, чтобы найти подходящие сапфиры. Да не абы какие: самые лучшие, кашмирские, один большой – звездчатый. С одержимостью безумца он собирал деньги на драгоценные камни по всей своей королевской родне. Больше остальных помогла тетка – королева Франции. Она была дамой состоятельной и благоволила к племяннику, хотя и считала его затею блажью. Карл принес сапфиры лучшему ювелиру и заказал перстень, как описала ему знахарка. Когда заказ был выполнен, молодой король обомлел: такой красоты он не видел ни у кого – даже у самого Папы Римского не было такого изумительного перстня.

На день святой Троицы Карл пришел в дом маркиза Макковаля просить руки Изабель. В качестве подарка он преподнес невесте перстень. Изабель подняла на него свои небесные глаза и благосклонно взмахнула ресницами. Отец дал согласие – он счел за честь породниться с благородным родом Стюартов.

Две счастливых недели прожил Карл, наслаждаясь любовью с красавицей Изабель. Знахарка не обманула – девушка его полюбила. Ее лицо светилось радостью, и сама она была подобна солнечному лучу. Перстень сверкал на ее тонком пальце. Когда на камни попадал свет, от них разбегались блики. Изабель направляла их на лицо Карла и заливисто смеялась. Этот смех был для него самым лучшим звуком, который он когда-либо слышал.

* * *

Из архивов ответы поступали неторопливо, если вообще поступали. Служители никуда не спешили, работали старательно, и, наверное, поэтому медленно. А если верить Обноскову, то получалось, что ждать бессмысленно – драгоценного перстня нет и никогда не было. Вместо него муляж, который, естественно, нигде не зарегистрирован.

То же самое по поводу перстня сказала и Снегина: «Оксана при мне перстень не носила. Я его лишь однажды видела. Зашла у нее дома в ванную комнату, а он на полочке лежал. Красивый, изящный, сделанный со вкусом. Камни подобраны идеально: синие, словно васильки, и прозрачные, как слезы. Но мне показалось, что они не натуральные. Хотя я не специалист, могу ошибаться».

– Вот лицемерка! – разозлился Юрасов на Оксану. – Надо же так нагло врать. У нее хоть капля совести была – занималась сплошным очковтирательством? У этой Прохоренко, куда ни глянь, сплошной обман.

– Ты, Тоха, не кипятись, – попытался остудить пыл приятеля Шубин. – Может, зря ты на Оксану наговариваешь, с перстнем пока ничего не прояснилось: есть он настоящий, нет его… Тем более что мертвых недобрым словом упоминать – грех.

– Да иди ты! – огрызнулся Антон. – Все равно Прохоренко не вызывает у меня симпатии. Все в ней ненастоящее было. Не люблю фальшь!

Антон Юрасов и не подозревал, насколько его мнение совпадало с мнением Оксаны. Она ненавидела ложь, все поддельное и неискреннее… и себя за то, что была такой.

Ей некогда скучать: полно дел, друзей уйма – их количество перевалило за вторую сотню. Она – Агнесса. Восхитительная, обаятельная, всем интересная, необыкновенная личность, которая просто обязана быть знаменитой.

Агнесса в сверкании звезд и блеске драгоценностей, на ее голове бриллиантовая корона. Несомненно, она – королева. Это фото. В ее фотоальбоме есть и не такие. Полчаса работы, и на фотографии можно превратиться в кого угодно – хоть в топ-модель, хоть в принцессу Диану. Появлялись яхты, звездные вечеринки, фешенебельные отели и вечный праздник вокруг. Вот только в жизни, к сожалению, ничего не менялось: как жила она одна в четырех стенах, так и продолжала жить.

Все умозрительное, призрачное, ненастоящее. Ее королевство построено из мечты, стоит спуститься с облаков, как оно распадется в пыль. Оксана это знала и всегда боялась реальности. Она уходила в виртуальный мир и пребывала там постоянно. Друзья все из Сети, иных нет. На ее сайте заведен раздел «друзья» – случайные знакомые, с кем когда-то вместе отдыхали в лагере, учились, оказались вместе на экскурсии, соседи по двору. Добавляла их для статистики. Впрочем, нашлись любители поболтать, такие же одинокие душой, как и она. С ними установилась прочная переписка. Делились мыслями, рассуждали на различные темы и бесконечно одобряли друг друга. Кукушка хвалит петуха… Напишет пару строк, получит ответ. Смайлики, картинки, губки и сердечки. Тебя любят, слушают и слышат, и на душе становится легко и комфортно. Ты не одинока, есть виртуальный мир, населенный единомышленниками.

А жить хотелось реальной жизнью, в которой она, в сущности, никто. Оксана это понимала, и порой ей становилось так тяжко, хоть волчицей вой. Она отчаянно спорила с собой и все больше погружалась в свой вымышленный мир. Пусть он – иллюзия, но зато в нем уютно. И чем дальше, тем болезненней становились столкновения с реальностью.

Оксана придумывала себе множество прозвищ и представлялась ими в зависимости от образа, который ей хотелось сыграть: Инфинити, Флоренция, Леди Ло. Одним из любимых образов была бабочка: беззаботная, легкая и яркая – Баттерфляй, называла она себя. Оксаной ее нарекли в честь украинской бабушки. Имя ей никогда не нравилось и для ее деятельности совершенно не годилось. Вот Агнесса – это да. Есть в этом имени что-то высокое и яркое: вспышка огня, танцующее пламя свечи.

В ее жизни все должно быть легко и складно: никаких забот и проблем. Бытовые хлопоты не для нее, она создана для служения высокому. Блистать и вдохновлять – вот ее удел. Эту мысль она постоянно внушала себе и окружающим. Ее слушали и признавали в ней богиню. Таких было немного – клиенты, которые посещали ее семинары и курсы. А раз хоть кто-то верил, значит, это уже правда. Ну или почти правда.

Людей Оксана не любила. Вернее, не так. Она не любила обычных людей, тех, которые в основном ее окружали. Ей нравились успешные, красивые, незаурядные, талантливые, самые-самые, знаться с которым было не только интересно, но и престижно. Оксана всеми силами пыталась завести знакомства с настоящими звездами. Собирала по крупицам возможности засветиться там, где могут появиться знаменитости, чтобы просочиться в вожделенный их круг. Себя она, разумеется, причисляла к касте звезд, но проблема в том, что ее-то как раз считали самой обыкновенной и в упор не видели ее звездности. Кроме нескольких глуповатых теток и «ищущих себя» великовозрастных оболтусов, кои входили в число ее слушателей, никто не желал признавать в Оксане суперстар. Тупые, ограниченные обыватели, которые дальше телевизора ничего не хотят видеть, замкнутые в своих квартирах с сопливыми детьми и убогим бытом. Предел их мечтаний – новый холодильник и поездка в Тунис всей семьей раз в пятилетку. Надо быть снисходительной к убогим. Но как быть снисходительной и терпимой, когда убожество окружает постоянно? Чтобы не раздражаться, Оксана воображала себе, что люди – это манекены. Кукла Маша, кукла Андрюша, вон пошла с авоськами кукла Света, таща за собой пупса Сему. Стоп. Это не кукла уже, а баба. Толстая, неуклюжая баба Света со второго этажа, которой было лень поднять свое необъятное тело по лестнице, и она пользовалась лифтом. Способ «люди-манекены» помогал, но слабо. Все-таки трудно быть звездой в грубом, бездуховном мире.

Оксана мечтала о красивой жизни. Как она о ней мечтала! Каждый день она представляла себя в окружении роскоши и просила о ней Вселенную. Если бы Вселенная ее услышала, она давно бы осыпала ее бриллиантами, бросила к ногам меха, подогнала яхту и шикарный автомобиль, только бы та от нее отвязалась.

Оксана втайне завидовала Алисе и восхищалась ею. Эта женщина умела быть собой, совершала смелые поступки и никогда ни о чем не жалела. Она, Оксана, учила своих слушателей не бояться жить, а сама позволить это себе не могла. Вечно сомневалась, переживала и мучилась.

Все в Алисе было истинным и красивым, как ее имя – легкое, воздушное, поэтичное – Алиса Снегина. Почти как у Есенина, только его героиню звали Анной. Она сама была бесконечно искренней сама с собой. Оксана училась у нее, заряжалась энергией и жизнелюбием. Всякий раз после встречи с Алисой она чувствовала себя так, словно ее согрел солнечный лучик. Алиса была единственным настоящим среди фальши, которой Оксана себя окружила.

Оксана Прохоренко никогда не знала, что такое материнская любовь. Одетая как кукла, с горой игрушек и конфет, она понимала, что у нее нет того, что есть у остальных детей, и чувствовала себя ущербной. Дружить ни с кем не хотелось, Оксане казалось, что друзья обязательно спросят, почему она никогда не приходит с мамой? Они поймут, что маме она не нужна и она ее бросила, как плохую, ненужную вещь. Оксану как куклу передавали теткам. Тетя Лера, тетя Рита, тетя Маша… Все они ее обожали и постоянно нахваливали: и волосы у нее пышные, и глаза красивые, а как поет, как рисует! Оксана поняла: кроме того, что она ущербная, она самая лучшая. Вот такое противоречие, и все потому, что она особенная. Она – не простая девочка, и ее ждет невероятная судьба. В этой мысли она укрепилась, когда однажды тетя Лера сказала:

– Оксанушка наша очень похожа на Айседору Дункан. Ну, просто копия!

– Да, похожа, – согласились с ней. – Такая же красавица!

Тетя Лера любила танцы. Особенно ей нравился стиль, придуманный Айседорой Дункан. Она очень хотела, чтобы ее племянница занималась танцами, но та не проявила к ним ни малейшего интереса.

Оксане было тогда тринадцать лет, и она не знала, кто такая Айседора Дункан, с которой ее сравнивают. Девочка пошла в библиотеку, чтобы найти что-нибудь об Айседоре.

Первое, на что обратила внимание Оксана, была внешность танцовщицы. Мягкие приятные черты, большие глаза, чувственные губы, высоко поднятая голова с собранными наверху волосами – женщина была красива.

Характер Дункан девочку поразил. Она была ни на кого не похожей, яркой, задорной, своевольной. В танце Айседора совершила настоящую революцию, дерзко нарушая консервативные правила классического балета. Она спустилась с высоты балетных пуантов и встала на всю ступню, носила античные туники, которые демонстрировали ее тело, что по тем временам было нонсенсом.

Чем больше Оксана читала про Дункан, тем больше восхищалась ею и находила в ней много общего с собой. Не зря тетя Лера и ее подруги считают их похожими. Особенно Оксане понравилась то, что Айседора бросила школу потому, что считала ее совершенно не нужной и бесполезной. Оксана тоже не любила школу. В ней было скучно, там никто не видел ее уникальность, напротив, считали ее самой обыкновенной, средненькой ученицей. Душа Оксаны протестовала: как это так? Почему кого-то хвалят, а ее нет? Ведь она самая-самая! Ну и что, что ошибки в диктанте и задача не решена. Разве это самое важное в жизни? Она сама по себе лучшая, только потому, что она такой родилась!

Уроки в школе утомляли, они порой длились бесконечно. Хотелось встать из-за парты и уйти гулять. Невыносимо, просто невыносимо сидеть на одном месте пятый час подряд. И главное, ради чего? Оксана не понимала, зачем ей эта физика с алгеброй и литературой. Читать она любила, но только то, что ей самой нравилось, а не то, что изучали по программе. Физику она не понимала, история казалась мрачной, биологию вела злобная, противная учительница, и поэтому ее предмет вызывал отвращение.

– Учеба, как и все, должно приносить удовольствие, и тогда от нее будет толк, – говорила она тете Лере, оправдывая свои тройки. – Дункан, между прочим, разработала систему обучения, которая не требовала изнурительной подготовки. Она сама признавалась, что не способна на это.

Тетя с ней соглашалась, она всегда соглашалась с племянницей и никогда ее не ругала.

Основной пик увлечения Айседорой пришелся на четырнадцать лет. Оксана делала такую же прическу, носила тунику и красный шарф; дома ходила босиком, хоть ей это и не нравилось. Оксане непременно нужно было, чтобы ее уникальность заметили окружающие. Шарф она не снимала никогда, даже на уроках. Учителям это не нравилось, особенно злилась биологичка, но девочке удалось отстоять свое право на самовыражение. «Хоть пиво в раздевалке не пьет», – философски заметила завуч и велела оставить ее в покое. Для Оксаны официальное разрешение носить шарф сыграло злую шутку – раньше она была героиней школы и гонения привлекали внимание к ее персоне, а когда конфликт был исчерпан, ажиотаж пропал. Нужно было как-то поддерживать марку, и она стала вести себя вызывающе: могла выйти из класса посреди урока или рассмеяться вслух, сидеть на стуле с ногами, задавать неприличные вопросы учителям. Ей очень хотелось внимания, и она его получала, но опять ненадолго. Для того чтобы постоянно выделяться из толпы, одного только нарушения дисциплины оказалось недостаточно. Оксана это вскоре поняла. Она захотела иметь не только внешнее сходство с танцовщицей, но и внутреннее, и для этого Оксана пыталась копировать ее характер. Выходило плохо. Свой характер уже был, и меняться он не желал. К тому же это оказалось очень неудобно – перестроиться внутренне. Она хотела, как и Дункан, создать что-то свое. Это должно было быть чем-то прекрасным и не требующим особого труда. Школа танцев отпадала, а ничего другого на ум не приходило. Впрочем, времени подумать еще хватало – до окончания школы оставалось три года.

С возрастом желание подражать пропало, а вот стать яркой личностью, как Айседора, укоренилось еще больше. Подошла пора определяться с профессией. Мама, как обычно, в этом не участвовала – она переживала очередной роман с турком. Зато активизировались тетушки. Они болели за нее, как за родную дочь. Хлопотали по поводу подготовительных курсов, нанимали репетиторов, да только все напрасно – Оксана не собиралась поступать никуда. Она на троечки окончила школу, в причудливом белом платье с красным газовым шарфом отгуляла выпускной и погрузилась в безделье.

– Хочу на Кипр! – капризно сложила она губки в ответ на напоминание о вступительных экзаменах.

Добродушная тетя Лера согласилась – девочка устала, ей нужно отдохнуть. Тетя Рита настаивала на поступлении в институт. Сторговались на вечернем обучении и поездке в Хорватию. Как ей завидовала Настя! Той приходилось работать, чтобы насобирать на подготовительные курсы. «Вот ненормальная, – думала о ней Оксана, – дался ей этот институт!»

Загорелая и веселая, она вернулась с Адриатики, ни о каких экзаменах и думать не желала. Оксана надеялась, что тетки от нее отстанут, но те жужжали, как пчелы. Пришлось подавать документы, как и обещала. Она принесла свой троечный аттестат в университет на журналистику, где ей сразу сказали, что шансов поступить крайне мало, но ее это ничуть не опечалило. Оксана сдавала экзамены, не особо беспокоясь о результате – к ним она не готовилась. Получив все тройки, она, конечно же, не прошла по конкурсу. С такими результатами даже в Северо-Западный заочный институт, где был самый низкий проходной балл, не взяли. Проворная тетя Маша все устроила. Она нашла, куда пристроить чадо – в областной педагогический, на факультет коррекционной педагогики. Только за учебу нужно было платить, но и тут тетушки не подвели, сбросились ради будущего единственной племянницы.

Всю осень и начало зимы ходила Оксана на лекции. Коррекционная педагогика отнюдь не была ее мечтой, но бросить учебу было бы свинством. Впрочем, после первой сессии ее отчислили за неуспеваемость. Тетушки угомонились – они сделали все, что было в их силах, но учиться за племянницу не могли. Они вообще прекратили ее опекать, но деньги давать продолжали – не чужая ведь. Только тетя Лера иногда вздыхала:

– Кем же ты будешь, Оксанушка?

– Я буду звездой, – серьезно ответила та.

– Да разве ж это профессия?

– Это единственная профессия, достойная меня. Ты же сама мне все время говорила, что я лучшая и избранная, сама сравнивала меня с Айседорой Дункан и уверяла, что меня ждет большой успех.

– Да, да, да. Я так говорила, – подтвердила она. И уже совсем тихо добавила: – Видимо, я ошибалась, деточка.

Следующие полгода после отчисления из института Оксана «искала себя», а потом с таким же успехом «искала работу». Ничего ей не нравилось, ни к чему не лежала ее тонкая душа, хотелось чего-то творческого, воздушного, звездного. Работать бы в рекламе престижных курортов, улыбаясь с плакатов с коктейлем под пальмой. Или можно вести на радио популярную передачу, вещая томным голосом о том о сем. Но, увы, это недостижимо.

Однажды от скуки Оксана забрела на психологический тренинг. Его вела энергичная дама, она говорила много и убедительно, по сути, повторяя одно и то же разными словами. Оксане тренинг понравился, особенно ощущение собственной значимости, которая появлялась во время него и сохранялась несколько часов после его окончания. Ей захотелось прийти туда вновь, благо их была целая программа. Она пристрастилась к тренингам, как курильщик к сигаретам. Денег потратила целую прорву, но она их не считала. Когда занятия прекратились, пришло понимание, что толку от них никакого, сплошная говорильня.

Вот где люди деньги зарабатывают, с завистью думала она о ведущих тренингов. А ведь и делать ничего особого не надо – болтай без умолку обо всем подряд, как акын. В двадцать пять лет Оксана Прохоренко уже захотела личный автомобиль, шубку и прочие недоступные ей удовольствия. Тетушки продолжали подбрасывать деньги, но их уже не хватало. Порадовала мама: после очередного развода она получила в качестве отступных квартиру. Квартирка была не особо большой, но в неплохом доме и, что немало важно, располагалась в Петербурге. Они с Оксаной решили продать новгородскую квартиру и за счет вырученных средств улучшить жилищные условия. Так появилась трехкомнатная квартира на Енотаевской улице, где Оксана устроила себе салон. К тому времени Тамара Васильевна уехала к очередному поклоннику в Турцию, что поспособствовало Оксане начать свою деятельность по проведению домашних семинаров и консультаций.

Однажды, гуляя между стеллажей в книжном магазине, Оксана обратила внимание на то, что на самых заметных местах выставлены книги эзотерического и психологического содержания. Обложки пестрели названиями: «Жизнь с успехом», «Танец с мечтой», «Подари себе звездопад», «Магия желаний»… Она полистала одну книгу, другую, третью.

Ее озарило! Вот оно! Люди хотят получить чудо.

«Я тоже добьюсь успеха!» – твердо решила она. Упрямства ей было не занимать, как и уверенности в себе. Упрямство было качеством врожденным, а уверенность в себе наживным – постоянная похвала, которую она слышала с детства, сделала свое дело.

Оксана решила, что лучше всего взяться за разработанное модное направление и добавить в него что-нибудь свое. В то время город охватила волна течения фэн-шуй. Люди хотели верить в сказку и охотно принимали все нехитрые постулаты китайской мудрости. Она переворошила гору литературы подобной направленности, также пригодились навыки, полученные на многочисленных тренингах – не их содержание, а форма подачи информации. Вскоре Оксана почувствовала, что у нее сложилась целая система необходимых для работы знаний. Она разрекламировала себя в Интернете. На собственном сайте, различных форумах пачками писала рассылки и при каждом случае позиционировала себя как знатока фэн-шуй. Появились первые результаты. Сначала к ней обращались по Сети. Она любезно отвечала на вопросы и бескорыстно давала консультации. Но благотворительность не входила в ее планы. Бесплатные советы раздавались лишь поначалу, для привлечения клиентов. После она вывесила прейскурант.

Нашлись и те, кто был готов платить, – домохозяйки, желающие укрепить семью и разбогатеть, улучшить здоровье, помолодеть с помощью колокольчиков, картинок и статуэток, расставленных в нужных углах квартиры. Консультации проходили как виртуально – в виде развернутых электронных писем, так и очно. Оксана принимала клиентов на дому.

Она с видом корифея растолковывала страждущим азы фэн-шуй. Оксана научилась читать людей, говорила каждому то, что тот желал услышать. Если тучный человек жаловался на свою полноту, но при этом не делал никаких попыток похудеть, Оксана приводила массу доводов в защиту его фигуры. Польщенный толстяк прекращал самобичевание и обретал душевный покой. К ней часто обращались ленивые мечтатели. Это категория людей, которая готова поверить во что угодно и заплатить любые деньги за волшебство. Главное, чтобы самим ничего не нужно было делать: сходил на прием к колдунье, она над шаром поводила руками, потом ложишься на диван и ждешь, когда все желания воплотятся.

Позже Оксана решила расширить сферу своей деятельности. На ее сайте появился целый список направлений, в которых она была сведущей: психология, астрология, хиромантия, чтение снов – все что угодно за умеренную мзду.

Оксана раньше и не подозревала, как много на свете глупцов. Своих клиентов она не жалела, обирала по полной программе. Раз человек хочет получить все блага, не прилагая никаких усилий, значит, поделом ему.

– Свою голову дураку не приставишь, – говорила она, подсчитывая барыши.

Оксана никогда не задумывалась над судьбами тех людей, которые ей верили и обращались за помощью. Люди приходили к ней не только ради развлечения. Кто-то по наивности, кто-то по глупости, а кто-то от отчаяния. Рушится семья, болеют близкие, не складывается личная жизнь – когда ничто не помогает, надеются на чудо и готовы отдать все, чтобы исправить ситуацию. Успешные и счастливые в никакой ворожбе, фэн-шуй и «тренингах счастья» не нуждались, на эту приманку ловились те, у кого жизнь не ладилась. Как результат, вместо желаемого процветания положение становилось еще хуже из-за пустых надежд, напрасно потраченных времени и денег. Чем несчастней был человек, тем более легкой добычей он был для Оксаны, а если при этом его бог обделил умом и подкинул немного денег, то он становился идеальным клиентом.

Кристина Нечаева не выглядела несчастной, но ее жизнь не была лишена шероховатостей. Она отчаянно желала перемен к лучшему, чтобы и в ее молодой, но пресной жизни наступил праздник: интересная работа, яркая любовь, достаток. Как всего добиться, Кристина не знала, и подсказать ей было некому… кроме Оксаны. Она и подсказала, едва не сломав ей жизнь.

* * *

Почему это произошло? Она соблюдала все правила, следовала всему, чему ее учили.

Вениамин куда-то исчез, так же быстро, как и появился на ее пути. Он был Космическим мужчиной, Кристина в этом ничуть не сомневалась. Он шагнул из мечты и туда же ушел, не оставив даже телефона.

Кристина сидела на кухне в своей квартире. Уже несколько дней как Маргарита Степановна уехала к своей двоюродной сестре в Гусь-Хрустальный.

– Звонила тетя Люба, приглашает к себе. Я решила поехать.

Когда Кристина это услышала, она обрадовалась: пожить неделю в спокойной обстановке, а если повезет, тогда, может, и дольше.

– Мам, а ты когда вернешься? – осторожно спросила она.

– Пока не знаю. Думаю, что не раньше, чем через два месяца. Тете Любе помочь нужно, ты же знаешь, что с ее здоровьем, а сейчас у нее обострение.

– Жаль, я так по вас с Юрочкой буду скучать, – еле сдерживая радость, произнесла молодая женщина.

Два месяца! Это, конечно, не так много, но все-таки. За это время можно столько сделать: спокойно посещать курсы, бывать где угодно, не отпрашиваясь у матери, да и вообще заниматься воплощением всего, что давно хотела сделать, но из-за малыша не имела возможности.

– Не стоит так расстраиваться, – поспешила успокоить дочь Маргарита Степановна, – Юрочка останется с тобой.

– Как, разве ты не повезешь показать его тете Любе? – дрогнувшим голосом произнесла Кристина. Такого подвоха она никак не ожидала.

Но это только полбеды. С мыслью, что теперь не с кем будет оставить ребенка, она смирилась и в отъезде матери нашла положительную сторону – по крайней мере, никто не будет пилить. Конечно, сын сильно ограничит, но безысходных ситуаций нет. Можно договориться с соседкой Люсей, у которой тоже ребенок, присматривать за детьми по очереди.

Первая неделя без Маргариты Степановны прошла вполне сносно. Юрочка оказался послушным мальчиком и почти не капризничал. Так что Кристине удалось начать оформлять собственный сайт, о котором она давно мечтала. И с Люсей все замечательно вышло: с ее помощью Кристина продолжала посещать курсы. Жить без матери ей определенно нравилось.

Однако уже в следующий вторник пришлось забеспокоиться. Собираясь в магазин, она как обычно потянула руку на верхнюю полку серванта. Там лежала коробка из-под конфет, в которой они с матерью хранили деньги на текущие расходы. Кристина никогда в нее не заглядывала, на ощупь доставала купюры из стопки. Сколько там денег, она не задумывалась, просто была уверена, что нужная сумма на покупки всегда найдется. А как же иначе? Ведь она убедила Вселенную, а главное, саму себя, что любая трата для нее всегда жизненно важна, а Вселенная всегда находит способ удовлетворить жизненно необходимые потребности. Так ее учила Оксана.

Выудив несколько мелких купюр, чего никак не хватало для покупки новых туфель, Кристина решила достать коробку. С удивлением она подсчитала, что тех денег, что остались, не то что на туфли, на продукты едва хватит.

Через два часа малыш потребует ужин, и не что-нибудь, а еду, к которой он привык. Впрочем, чего-нибудь тоже не было – Кристина давно не ходила за продуктами, и холодильник почти опустел.

До конца не оценив всю серьезность ситуации, молодая женщина решила все же пойти за детским питанием. После покупки Юрочкиной любимой смеси и йогуртов у Кристины осталось всего пятьдесят рублей. Тем не менее она не расстраивалась и ничуть не задумывалась, на что жить дальше.

Ей никогда не приходилось планировать бюджет, тем более зарабатывать на жизнь. Деньги всегда были. Откуда? Да какая разница – были и все. Вселенная знала, что они должны быть, поэтому были. Вот и сейчас Кристина не сомневалась, что необходимые ей средства непременно появятся, нужно только мыслить позитивно, и все само собой образуется.

Уложив накормленного ребенка, она уселась за компьютер. В спокойной обстановке, когда никто не читает нотации и не сверлит спину укоризненным взглядом, рисовать одно удовольствие. Все получалось легко и шло как по маслу.

Свой сайт она хотела сделать «окном будущего». Кристина собиралась выкладывать свои фотографии, отредактированные таким образом, чтобы на них она была такой, какой желала быть. Писала о себе заметки, вела «дневник будущего», в котором отмечала, где была и как проводила время. И это тоже школа Оксаны – чтобы мечта быстрее сбылась, нужно ее как можно подробнее себе представлять. Нарисовать, смоделировать, слепить из пластилина – делать все, что угодно, лишь бы всегда помнить о желаемом.

Кристина рисовала с упоением, совсем не замечая времени. Спать легла далеко за полночь. Несмотря на то что ей не нужно была с утра торопиться на работу, встать пришлось в восемь часов. С каким бы удовольствием она поспала бы еще, если бы не разбудил сынишка. К сожалению, матери нет, а то можно было бы поручить ребенка ей. Обычно по утрам, пока Кристина еще не встала, сыном занималась Маргарита Степановна.

Она лениво пошла на кухню. Привычно открыв холодильник, вспомнила, что кормить Юрочку нечем. Сама она потребности в пище не испытывала. То есть пока острого голода не ощущала, но от клубничного десерта с чашкой хорошего кофе не отказалась бы.

С удивлением Кристина отметила, что Вселенная денег так и не прислала. Но ребенок уже требовал завтрак. Бросив взгляд на листочки с аффирмациями: «Я лучше, чем я думаю» и «Сегодня – один из самых прекрасных дней в моей жизни», развешенные на кухонном пенале, она стала шарить по полкам, на которых мать хранила крупы.

Результатом поисков оказались: полпакета старой вермишели, мука, манка, острый перец, лавровый лист и сухарики, оставшиеся после какой-то вечеринки. В холодильнике она обнаружила засохший кусочек сыра и прокисшие сливки. Еще в доме нашлось растительное масло, соль и сахар на донышке сахарницы.

Из муки и сливок получились вполне сносные оладьи. Юрочка сначала сопротивлялся, но когда Кристина обваляла их в остатках сахара, малыш съел с удовольствием. Сама она выпила разведенный чай вприкуску с сухарями.

«Что же я не так сделала? – думала Кристина. – Наверное, мне был знак, но я к нему не прислушалась».

Она проверила, правильно ли стоит пирамида в квадрате достатка (на юго-востоке комнаты). Затем сняла со стены бубен, обтянутый оленьей шкурой, и прошествовала с ним по квартире, изгоняя злых духов. После под космические звуки, издаваемые специальной палочкой, Кристина стала медитировать.

Закрыла глаза, расслабилась и представила себя на «Небосклоне времени». Она общалась со своим ангелом-хранителем, пытаясь увидеть выход из ситуации. Ангел взмахнул крылом и, пообещав скорое изобилие, улетел.

На этот раз Кристина после видений все же не стала целиком полагаться на Вселенную. Конечно, она ничуть не усомнилась в воплощении своих мыслеобразов, но крутившийся в углу сын побуждал к действиям.

Настя! – сразу вспомнила она. Сестра была большой занудой, но всегда выручала. Она несколько раз в течение часа поочередно набирала ее номера телефонов – то мобильного, то домашнего – никто не отвечал, – пока не догадалась позвонить сестре на работу. «Анастасия Алексеевна в командировке», – ответил ей равнодушный голос секретаря. Пришлось звонить мужу. Просить денег у Игоря очень не хотелось. Во-первых, он недавно приносил приличную сумму, которую Кристина великодушно взяла. Во-вторых, Игорь – слабый, безвольный, одним словом, недостойный ее мужчина, с которым и разговаривать-то не пристало, не то что обращаться за помощью.

С Игорем они прожили пять лет, четыре года из которых в браке. Игорь предложил пожениться, когда Кристина ждала Юрочку. Уже тогда она увлекалась развитием своих экстрасенсорных способностей, но ее познания в этой области не стали еще настолько глубокими, чтобы в любимом человеке разглядеть уйму недостатков. В ту пору от их отношений уже веяло прохладой, а то обстоятельство, что выходить замуж пришлось по необходимости, делало их брак обреченным.

Настоящий разрыв произошел, когда Кристина услышала от Оксаны о Космическом человеке. Это человек, рожденный под тринадцатым знаком Зодиака. Он определяется не датой рождения, а набором черт характера и качеств личности. Естественно, Кристина нашла в себе все признаки, по которым смело причислила себя к этому небесному символу: целеустремленная, активная, независимая, незаурядная, яркая – она истинная Космическая женщина. По этой теории, рядом с Космической женщиной должен быть только Космический мужчина: успешный, умеющий моментально угадывать все желания своей спутницы и тут же бросающийся их выполнять; богатый духовно, чтобы Космической женщине было с ним не скучно, и материально, чтобы обеспечить своему сокровищу должный образ жизни. Словом, принц на белом коне с родовым замком в придачу.

Игорь из обычной семьи – отец шофер, мать провизор, то есть никакого фамильного замка. Собственного капитала пока не заработал – для этого был еще слишком молод. По духовному критерию тоже не подходил: простой парень, в меру начитанный, умел поддержать разговор, веселый в компании, и все. Никакого угадывания желаний и чтения мыслей.

– Ирина Станиславовна, можно Игоря?

– Здравствуй, Кристина. Игоря нет, он в отпуске. Уехал к родне на Байкал.

– Когда вернется?

– Через три недели. Что ты хотела?

У Кристины не было никакого желания разговаривать со свекровью, и она поспешила положить трубку.

Как некстати, а она так рассчитывала на его помощь. Мама далеко, вернется нескоро, Настя болтается неизвестно где, и этот укатил. Нашли время для разъездов. Больше надеяться не на кого.

Только теперь молодая женщина осознала, что источником всех доходов были близкие люди. Это Игорь приносил деньги, которые уходили на «привлечение роскоши» – рестораны, такси и покупки в бутиках. Мама на свою пенсию кормила троих. Кристина не стала корить себя за то, что не ценила их помощь, – это ведь Вселенная распорядилась так, чтобы средства на жизнь поступали к ней через родню, и поэтому благодарить следует Вселенную.

«Откуда люди берут деньги, кроме как из коробки в серванте? – рассуждала Кристина. – Маме начисляют пенсию. Не мой вариант – по возрасту не подходит. Игорь работает, причем на двух работах. Вот только получает мало. Я тоже пойду работать, пусть не думает, что без него не проживу. Еще как проживу, и уж куда больше будет доход, чем его жалкие подношения. Психологи, между прочим, очень богатые люди. И профессия достойная, не то что экспедитор – тот же грузчик, только за рулем».

С этой мыслью она быстро одела сына и с ним вместе пошла к магазину за газетами. Купив с лотка «Рынок труда», поторопилась обратно домой, предвкушая, как будет перебирать предложения работодателей.

Реклама на первой странице не обманула – в газете действительно была напечатана уйма вакансий или что-то около того. Бухгалтеры и финансовые работники, секретари со знанием английского и без, продавцы – ну это все не для нас. Дальше – инженеры-электрики, преподаватели – тоже не подходит – зарплата слишком низкая, ее только на заколки хватит. Что там еще? Рекламные агенты, курьеры, дистрибьюторы – ну, это совсем оскорбление. Дальше строители, медики, и все, на последней странице объявления соискателей.

Кристина дважды пролистала газету, но вакансии психолога так и не нашла. Что ж, придется на первых порах идти в преподаватели, не официанткой же работать.

Она открыла нужный раздел. В основном требовались работники в школу: физики, химики, географы. В учителе психологии никто не нуждался. Можно, конечно, поискать в других изданиях, но, во-первых, покупать их не на что, а во-вторых, долгий поиск работы сейчас непозволительная роскошь – деньги на жизнь нужны срочно.

Есть еще одна проблема – Юрочка. Его нужно с кем-то оставлять. Так рано отдавать сына в ясли она не хотела. Вернее, ей было все равно, ребенком занималась Маргарита Степановна, и Кристина не возражала против домашнего воспитания. Сейчас устроить сына в ясли будет не так просто: нужно собрать кучу справок, и главное, оказать добровольную спонсорскую помощь детскому учреждению. Все это пока ей не под силу.

С тяжелым сердцем Кристина опять набрала ненавистный ей номер телефона.

– Ирина Станиславовна, это опять я.

– Что-нибудь случилось? – голос свекрови, как всегда, был бесстрастен.

– Нет, то есть да. – Она не могла выдавить из себя просьбу. – Можно я приведу к вам Юрочку?

Их с сыном судьба зависела от ответа этой старой вешалки – так Кристина про себя называла свекровь.

– Что ж, приходите, только имей в виду: я тороплюсь.

«Я тороплюсь, – передразнила ее про себя Кристина. – Ты всегда торопишься. Нет чтобы дома сидеть, как все нормальные женщины твоего возраста, так тебя вечно где-то носит. То ты на выставке, на ярмарке, то у тебя курсы дизайна одежды. Какой может быть дизайн в пятьдесят лет?! Да и вообще, зачем тебе одежда? Халат и фартук – вот твой прикид. А то жакетик из Дома мод, французская косынка, юбка выше колена, губки подкрасила и пошла – фифа. Старая вешалка!»

Чем ближе подходила Кристина к дому родителей мужа, тем медленнее делался ее шаг. Юрочка тоже не жаждал увидеть бабушку: он всю дорогу капризничал, а перед самой квартирой свекрови вовсе расхныкался. Ребенок одинаково относился к обеим бабушкам, несмотря на то что Маргариту Степановну он видел постоянно, а всегда занятая Ирина Станиславовна не баловала внука своим вниманием. Сейчас малыш устал и хотел спать.

Серьезный взгляд Вешалки не предвещал ничего хорошего. В комнате повисло напряжение. Они с сыном уже явно засиделись в гостях, и нужно было либо выкладывать просьбу, либо уходить. Язык будто бы присох, и Кристина все тянула. Ей так было тяжело произнести заветную фразу, что она уже готова была уйти несолоно хлебавши, лишь бы ничего не просить.

Томящую тишину нарушил лязг замка. На пороге появился Виктор Евгеньевич, отец Игоря.

Пока хозяйка квартиры хлопотала около мужа, Кристина немного перевела дух – теперь она не была под прицелом строгих бесцветных глаз свекрови.

Свекор расплылся в улыбке, увидев гостей. Он поднял на руки внука и ласково потрепал его пушистые волосы.

– Молодцы, что пришли, совсем нас забыли. Малыш как подрос! А я еще на работу зайти хотел, как чувствовал, что дома такой подарок. А то задержался бы и, может, вас не застал бы.

«Удобнее момента не будет, – подумала Кристина, – сейчас или никогда».

Она набрала в легкие побольше воздуха и начала:

– Вы правда рады?

– Конечно, Кристиночка! Знала бы ты, как мы скучаем. Для нас внука понянчить – просто отдушина.

– Тогда пусть он у вас поживет.

Кристина принесла из прихожей пакет с детской одеждой.

– Вот, тут его вещи.

– А как же… – Ирина Станиславовна не нашла, что сказать. На ее обычно невозмутимом лице наконец-то появились признаки эмоций.

– Остальное позже занесу. – Она чмокнула сына в лоб и быстро стала обуваться.

– До свидания! – звенело в ушах супругов Нечаевых.

Они еще долго оставались сидеть неподвижно, пока их не вывел из оцепенения детский голос.

Материальные проблемы совершенно вытеснили из сознания Кристины привычку медитировать, контролировать мысли – думать исключительно позитивно и совершать прочие ритуальные действа. Она была в отчаянии. Несколько неудачных попыток устроиться на работу заставили ее опустить руки.

Оказавшись невостребованной на более-менее достойных ее должностях психолога и преподавателя, она решила снизить планку. Но в секретари ее не взяли, в администраторы тоже.

«Неужели придется работать продавцом?» – с ужасом думала Кристина.

Деньги «ниоткуда» так и не появились, в доме не осталось ни крошки. В последнее время она варила на воде манку, затем выкладывала полученную серую кашицу на сковородку. Образовывающаяся корочка придавала безвкусной лепешке иллюзию съедобности. Но манная крупа закончилась еще вчера.

Сейчас Кристина сидела с ногами на банкетке, обхватив колени руками. Для работы в продовольственном магазине потребовалась санитарная книжка; в торговый центр, что находился через две улицы от ее дома, продавцом одежды она не подошла – чем-то не понравилась заведующей. В другие магазины нужно было добираться на транспорте, а никаких денег на дорогу не было. Разносчики объявлений и курьеры пока не нужны, обещали позвонить на следующей неделе.

Что делать дальше и как жить, Кристина не представляла. В ее голове уже стали появляться нехорошие мысли. «Зачем она вообще нужна, такая жизнь, когда все так плохо?» – думала она, прикидывая, каким способом покончить с собой.

Звонок Насти прозвучал неожиданно. Вернувшись из командировки, она обнаружила на мобильном уйму пропущенных вызовов. Теперь интересовалась, что опять стряслось у ее горемычной сестренки.

– Ясно, – констатировала Настасья, услышав от Кристины сигнал SOS. – Через час буду.

В другой бы раз Настя не сорвалась бы с места, предложила бы сестре приехать самой – та все равно ничем не занята, – но сейчас чувствовала, что с Кристой творится что-то неладное.

Как и обещала, Настя явилась ровно через час. Она с любопытством смотрела на всевозможные колокольчики, «музыку ветра» и развешанные всюду листочки бумаги с призывами и увещеваниями о том, что хозяйка «танцует со звездами» и «каждый миг сказочно прекрасен».

Внешний вид Кристины ей не понравился. С той поры, когда они виделись в последний раз, она сильно изменилась: бледная, стала еще более худой, подавленный взгляд, дрожащий голос.

– Ну-ка, рассказывай все! – скомандовала Настя. Хотя она и так догадывалась, в чем дело.

Кристина говорила очень медленно, с продолжительными паузами между словами, казалось, она глубоко ушла в себя и постоянно о чем-то думала. Теперешнее ее состояние лучше всего характеризовалось словами из сказки о заколдованной Марье-Искуснице: «Что воля, что неволя – все едино».

– Сколько она с тебя взяла?! – возмутилась Настя. – Это же половина моей зарплаты. На эти деньги можно месяц жить. У тебя договор с Оксаной есть?

– Нет, – растеряно ответила Кристина, – а зачем?

– Ну, ты даешь! Как можно отдавать такую сумму без оформления документов? К тому же ни за что.

– Как это ни за что? Что ты вообще понимаешь?! Ты представления не имеешь о трансформации сознания, не подозреваешь о существовании ауры цвета индиго и не умеешь моделировать сновидения! Кроме своих балансов и кредитов, ничего не видишь и не хочешь развиваться. О чем вообще с тобой можно говорить? Я заплатила за курсы и буду их посещать. Да, сейчас мне не на что жить, но это не повод отступать от своих целей.

В потухших глазах Кристины вспыхнул огонь, и Настя поразилась, насколько быстро с ней произошла перемена: только что сестра выглядела безразличной ко всему кулемой, а теперь кипела вулканом.

– Милая моя, ты можешь сколько угодно преследовать свои цели, безрассудно раздаривать деньги всяким шарлатанкам и витать в облаках. Но кто только что мне рассказывал о своем бедственном положении, кто просил о помощи, разве не ты? Твои мозги заклинило окончательно, и ты совершенно не желаешь видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Раз твоя голова в данное время не способна выдавать разумные мысли, пользуйся чужой, пусть не такой красивой, но кое-что смыслящей в жизни. Короче, если хочешь поправить свои дела, слушай, что тебе говорят. А иначе до свидания! Я пойду, но больше мне не звони и не проси помочь.

– Настя, – жалобно окликнула Кристина поднявшуюся с места сестру, – не бросай меня. Обещаю слушаться.

– Значит, так, – решительно сказала Настасья, – с работой что-нибудь придумаем. Вот средства на первое время, – она достала кошелек и отсчитала несколько купюр. – Купишь продукты. И выбрось дурь из головы.

* * *

Настя ничему не удивлялась в этой квартире. На самом видном месте висел большой плакат, старательно выполненный Оксаной. Фото звезд кино и эстрады вперемешку с Оксаниными портретами. Она окружила себя шикарными автомобилями и яхтами. Вот Оксана нежится на побережье Майорки, в другом углу она непринужденно беседует со знаменитым киноактером, рядом она же на приеме среди бомонда.

Настя не понимала: Оксанка всерьез верит во всю эту ахинею или только прикидывается? Иногда ей казалось, что подруга свихнулась, но в то же время слышала от нее речи, указывающие на меркантильный интерес. «Здесь и то и другое», – пришла к выводу Настасья.

Когда-то подруги ближе Оксаны у Насти не было. Они давно не виделись, но Настя решила обойтись без прелюдий, не стала тратить время на не нужные вопросы вроде «как дела?» – сразу начала с главного.

– Прекрати морочить голову Кристинке. Знаешь, что у нее мозгов нет, и пользуешься этим.

– Она не маленькая и сама вправе решать, чем заниматься.

– Только деньги на свои причуды берет у меня.

– А ты не давай, – посоветовала Оксана.

– Верни их ей. Кристине жить не на что.

– С какой стати?

– Тебе богатых дур мало? Кристинка бедна, как церковная мышь, ей ребенка растить надо, а ты последнее забираешь. Верни деньги и оставь ее в покое! Иначе все узнают, что ты никакой не психолог.

– Я психолог! – зашипела Оксана.

– Да?! И что же ты закончила? Факультет общения с космосом, как написано на твоем сайте? Нет у тебя диплома психолога. Все твое образование – средняя школа и полкурса областного пединститута, из которого ты вылетела. Ты и в журнале не постеснялась назваться психологом, а редактор диплом не спросил, на слово поверил.

– Что ты понимаешь?! Институты нужны только таким грымзам, как ты. У меня колоссальный личный опыт, который не даст ни один университет. И еще сертификаты курсов и тренингов.

– Посмотрим, как отреагируют твои клиенты, когда узнают, что перед ними дилетант.

– Ты не посмеешь, – безапелляционно заявила Оксана. – Я расскажу Алексею Сергеевичу, что он тебе не отец.

От возмущения у Насти не нашлось слов, на шее и щеках выступили алые пятна румянца. Земля качнулась, Настя почувствовала, как начинает терять равновесие и перед глазами все плывет. Такое с ней иногда случалось, когда она простужалась и переносила болезнь на ногах. С температурой шла на работу, считая, что само пройдет, квартальный баланс важнее. Однажды она посреди офиса начала падать в обморок. Медленно так падала. Успела за что-то ухватиться. Несколько секунд, и помутнение отступило – так что никто ничего не заметил. Нечто подобное с Настей происходило и во время сильного волнения.

Она слышала голос Оксаны. Надменный, полный превосходства. Речь ее резко переменилась. Из уст Оксаны посыпались нецензурные выражения, она произносила их так непринужденно, словно выросла в подворотне. Насте захотелось треснуть ей чем-нибудь по голове, чтобы замолчала.

– И никакой квартиры тебе не светит, – насмешливо сообщила Оксана. – Алексей Сергеевич не станет раздаривать квартиры чужим.

Это был удар в спину. Такой подлости Настя никак не ожидала даже от беспринципной Оксаны.

Бывшая подруга знала о ней многое и теперь бессовестно этим воспользовалась.

Настины родители ссорились всегда. После одной из склок мать сказала: он тебе не отец. Девочка тогда не поняла, о чем речь – ей было семь лет. Папа, как всегда, ушел на улицу «проветрить мозги», громыхнув многострадальной дверью, мама принялась причитать и настраивать дочь против «потерявшего совесть кретина». Со временем отношения в семье ухудшались, и Настя все чаще слышала сакраментальную фразу о том, что отец ей никто. Поначалу она думала, что мать устраивает представление, но все оказалось гораздо хуже. В одиннадцать лет она получила более развернутое объяснение. Мама, распластавшись на диване с адской мигренью, разыгравшейся после очередного скандала, горстями пила таблетки и упрекала Настю за неподнесенный во время стакан воды.

– Пусть катится ко всем чертям! И не смей за него заступаться, не отец он тебе! – рявкнула мать. Увидев немой вопрос на лице дочери, она снизошла до откровенности: – Я родила тебя от другого, ему назло. От кого – не важно. Я хотела не просто наставить ему рога, а сделать так, чтобы он растил не своего ребенка и узнал об этом лишь в глубокой старости. Тогда это станет для него ударом, таким, какой он заслужил. Поэтому ему я пока ничего не говорила – рано ему еще знать. Он нагло шлялся по бабам у меня на глазах и считал, что так и надо. Любовь прошла, говорил, нужно разойтись. Скотина! Штамп в паспорте для него – ерунда, в загс он просто так ходил, прогуляться. А я взяла и забеременела, знала, что не бросит – это единственное его положительное качество, вдолбленное еще советской системой. Но сейчас-то этого нет. Это раньше был институт брака… – мать ударилась в воспоминания о прелестях минувших лет.

Настю зашатало. Она долго ходила сама не своя. Среди жаркого лета ее знобило и трясло лихорадкой. Наконец дошел смысл маминых слов, но принять их она не хотела. Как это – был отец, и вдруг его не стало? Он не умер и не бросил их, по-прежнему жил с ними в одной квартире, приходил с работы вечерами, по выходным валялся на диване, иногда интересовался успехами в школе, ругался с мамой… Все оставалось как обычно, но уже не таким.

Родители все-таки развелись. К этому событию Настя отнеслась спокойно, будто знала, что оно неизбежно. К тому времени ей пошел четырнадцатый год. Совсем взрослой стала, говорила мать, не догадываясь, насколько права. Настасья всегда была самостоятельной: родители, вечно занятые выяснением отношений, предоставили дочку самой себе. Девочка с малых лет усвоила, что о ней в этом мире не позаботится никто, нужно выживать самой. В пятнадцать лет на работу ее брать не хотели, тем более на время летних каникул, но она с упорством фаната продолжала ее искать и добилась своего: через пятых знакомых поступило предложение подменить сломавшую руку фасовщицу рыбы.

Ровесники отгуливали свое последнее беззаботное лето, плясали до рассвета в ночных клубах, развлекались и влюблялись. Настя вставала в полседьмого, на час раньше, чем в школу, отправлялась на консервный завод и проводила там весь день. Ее кожа и волосы впитали стойкий рыбный запах, нежные руки огрубели, ногти потрескались. Девчонки, которых она считала подругами, отвернулись, парни и вовсе на нее не смотрели. У них своя жизнь: легкая, шальная, упоительно-безумная, а от Насти с ее рыбой тоска. Настасья знала одно: чтобы пробиться в люди, надо поступить в институт. Для этого нужно ходить на подготовительные курсы, а они стоят денег. Мама ее кормит и одевает и на этом свой родительский долг считает исполненным, отец иногда отстегивает на бедность. Образование, по мнению родителей, являлось роскошью – не те нынче времена, чтобы на курсы тратиться.

– Раньше все бесплатным было, – ругала мама капитализм. Она принципиально не желала платить за институт.

– Да и какой тебе институт с твоей-то наследственностью! – сказала она однажды и осеклась.

– Что у меня за наследственность? – удивилась девочка.

– Ничего. Нечего тебе институты заканчивать, и так хороша.

Но Настя прицепилась пиявкой и не отставала от матери, пока та не сдалась.

– Твой настоящий отец – псих. Его с диагнозом «шизофрения» в психушку каждый год забирают. Когда мы с ним познакомились, никаких отклонений я не замечала. Мужик как мужик, только чистоту очень любил. Душ принимал раз по восемь на день, руки мыл постоянно, а если это было невозможно, протирал их влажными салфетками. В доме любил, чтобы ни соринки не было, пол мыл хлором – никаким другим чистящим средствам не доверял. Вещи складывал в строго определенной последовательности: книги в шкафу сортировались по цвету, фигурки слоников или еще какая-нибудь дребедень стояли под одинаковым углом, словно он этот угол специально вымерял транспортиром. Обувь в прихожей ставилась от стены в порядке возрастания и в то же время по цвету.

Сначала мне его чистоплотность нравилась – все же лучше, когда мужик опрятный, чем заросший в грязи. Потом забавляла, пока он не стал придираться ко мне: не вымыла руки, не протерла вилку, волосы не заколола… Послала я его куда подальше, плюнув на продезинфицированный кафель. А позже узнала, что он состоит на учете у психиатра. Как выяснилось, ему микробы всюду мерещились, он их видел без микроскопа и разговаривал с ними. Вот я и боюсь, что тебе передались плохие гены. С мозгами у твоего папани непорядок, и у тебя наверняка тоже. Не потянешь ты учебу в институте, лучше и не пытайся.

Мать никогда дипломатичностью не отличалась, нежной любовью к дочери – тоже. Ее ребенок не был, как у других, самым-самым. Она всегда считала свою дочь посредственностью. И вот еще наследственность подкачала.

Настя с детства привыкла слышать о себе невысокое мнение матери, но это не мешало ей хорошо учиться. Впрочем, успехи в школе мать за достижение не считала. Сейчас не та программа – простая, проще некуда, а вот раньше… Настя ее не слушала, у нее была цель – получить высшее образование. Она понимала, что кроме нее самой, никто ей в этом не поможет.

Насте ничего не давалось просто так. Нам выпадает столько трудностей, сколько мы способны выдержать. Ей становилось страшно, когда она думала, что эта поговорка может себя оправдать: она была сильной и выдерживала многое. Выходило, что в будущем ее ждал сплошной кошмар.

Оксану она знала давно. Настю никто так не понимал, как она. Подруге были чужды ее переживания – у нее в семье всегда все было хорошо: мама наслаждалась личной жизнью, меняя мужей, и чувствовала себя прекрасно, а это не могло отразиться на дочери, которую, впрочем, она подкидывала теткам, которые души в ней не чаяли. Оксана совершенно не чувствовала себя обделенной материнской любовью: ее с лихвой компенсировала родня конфетами, куклами, воздушными шарами и нежнейшей заботой. Сытый голодному не товарищ, и тем не менее Оксана внимательно выслушивала Настю и всегда ей сочувствовала. С ней одной Настасья могла поделиться сокровенным, к ней бежала изливать душу. Она рассказала Оксане о том, что отец ей не родной – очень сильным было потрясение, и пережить его в одиночку она не могла. Поплакалась в жилетку задушевной подруге, и отлегло от сердца.

Родители развелись – и с этой бедой она помчалась к Оксанке. Повздыхали по-девичьи, пожаловались на жизнь, погрустили, предались мечтаниям, стало легче. Оксана не сразу сказала, что Настин отец женится на ее двоюродной тетке. Когда Настя об этом узнала, не разозлилась на оказавшуюся во вражеском стане Оксану. Напротив, подруга стала ей ближе: хоть и седьмая вода на киселе, а теперь они родня.

Юность осталась позади, закружили дела, заботы, время изменило обеих настолько, что они стали друг другу чужими. Однажды Настя с удивлением поняла, что подруга ей безразлична. У той пропал интерес к ней еще раньше. Оксана с Настей не дружила никогда, это Настя дружила с Оксаной. Оксана вообще ни с кем не дружила. Они жили в одном дворе, Настя была младше ее на два года. Выслушивая Настины проблемы, Оксана росла в собственных глазах и не чувствовала себя такой посредственностью, как в школе. Раз в ее помощи хоть кто-то нуждается и видит в ней умную и рассудительную девочку, значит, она такая и есть. Настя ей нравилась, но она считалась малявкой. Повернуться к ней открытым сердцем Оксана не могла, уж слишком сильно ее приземлили учителя, и она не доверяла никому.

Выпускница экономического факультета Анастасия Рябинина двинула в Питер – родной Великий Новгород ее широкой натуре казался тесным. Съемные комнаты в ветхих коммуналках с соседями-алкашами, крохотная зарплата и роль девочки на побегушках в бухгалтерии фирмы с уровнем ниже среднего, где Насте пришлось закладывать краеугольный камень своей карьеры, – никакие трудности не могли заставить ее опустить руки. На нее орали помощницы бухгалтеров – стервозные дамы без дипломов, но с претензиями, – сваливали рутинную работу и отчитывали за каждую мелочь. Настасья не роптала, со смирением Золушки выполняла все поручения и набирала необходимый стаж. Доросла до помощника главбуха, меняла фирмы и постоянно училась. Курсы, семинары, специальная литература. Перед сном она читала налоговый кодекс, хотя любила сентиментальные романы. С начальством не везло фатально, и после очередной смены работы у Насти сложилось стойкое впечатление, что сварливость – неотъемлемая черта всех главных бухгалтеров. И только оказавшись в их шкуре, с грустью поняла, что быть ласковой и нежной невозможно – такая уж должность: ответственная, собачья, неблагодарная. Самое неприятное, что жесткий характер не получалось оставить в офисе. За Настей никогда особой мягкости и покладистости не наблюдалось, а теперь она стала совсем резкой и категоричной, что отнюдь не располагало окружающих.

Иногда случается невероятное. Насте сказочно повезло, настолько, что она с трудом поверила в происходящее. Ее отец, который раньше не слишком пекся о ее благополучии, внезапно решил проявить участие: он предложил Насте квартиру. Безвозмездно. Небольшую, в спальном районе, но в новом доме и уже слегка обставленную.

– Живи и наслаждайся, – любовно обнял он за плечи дочь, – потом перепишу на твое имя. Я твой отец, и заботиться о тебе – моя обязанность.

Дела Алексея Рябинина неожиданно устремились в гору, да так лихо, что он сам удивлялся: почему всю жизнь влачил жалкое существование в своем НИИ и только на пятом десятке решился податься в бизнесмены? Рябинин переехал с новой семьей в Северную столицу еще раньше Насти. Медленно и постепенно он разворачивал бизнес и, разбогатев, стал вкладывать деньги в недвижимость. Кроме квартиры, которую он предоставил дочери, у него полно других, более престижных и просторных. Он не случайно выделил Насте самую плохонькую – Алексей щедростью не отличался никогда. Он бы и эту пожадничал дарить, но советская система, при которой он вырос, впечатала в его мозги понятие родительского долга.

* * *

В Агнессе Веня увидел себя в ранней молодости – тогда он тоже искренне верил в свою исключительность. Веня не сомневался, что его жизнь будет не такой, как у всех. Он непременно станет знаменитым, только не знал, в какой области. Впрочем, это значения не имело.

Вениамин всегда выделялся среди окружающих. Самый ловкий и быстрый мальчик во дворе, заводила в любой компании, в школе – круглый отличник и победитель олимпиад. Его родители тоже были особенными: мама – работник гороно, папа – заведующий универмагом. Они имели просторную кооперативную квартиру в кирпичной высотке – небожители, говорили о них. Школьные учителя Веню обожали, не глядя ставили пятерки и хвалили, хвалили, хвалили… Он и в самом деле был хорошим учеником. Все без исключения пророчили ему блестящее будущее – у золотого мальчика иначе сложиться судьба просто не могла.

Первое разочарование пришло в семнадцать лет, когда он не сумел поступить в институт. Веня свернул с предложенной родителями дорожки и оказался не у дел. Мамино влияние гарантировало ему зачисление в местный вуз, но Вениамину он показался непрестижным. Он считал себя достойным большего. В Санкт-Петербургском университете хватало своих умников и умниц, и чтобы встать с ними в один ряд, требовалось побороться, а этого Веня не умел – раньше ему все подавалось на блюдечке. Выхлопотанное расторопной мамой место на факультете физической культуры продолжало его терпеливо дожидаться, но Веня гордо отказался быть детским тренером – эта профессия не отвечала его амбициям.

Весь следующий год Вениамин жил, как и хотел, в городе на Неве. Родители напряглись и купили ему квартиру, маленькую, на окраине, но зато отдельную. Веня валялся на диване, пребывая в мечтах. Его не оставляли надежды о звездном будущем, которое вот-вот должно было постучаться в дверь. Но будущее никак не наступало, все время было настоящее: пресное и обыденное, в котором он был никому не интересным бездельником. Все перевернулось с ног на голову: еще совсем недавно все им восхищались и любили, была толпа друзей, девчонки от него млели, а теперь… Один в четырех стенах, равнодушный чужой город, не с кем словом обмолвиться. Вене было неуютно и тоскливо, но мысли о собственном великом предназначении не покидали.

Мозги ему прочистил хамоватый армейский сержант. Он поднимал среди ночи роту и объяснял новобранцам, куда они попали и кто они есть. Вениамину, как самому уникальному, было разъяснено отдельно: убедительно и весьма доходчиво, после чего тот вмиг забыл о своей исключительности и почувствовал себя песчинкой.

Из армии вернулся совершенно другой человек: замкнутый и циничный. В двадцать один год Веня знал: жизнь – штука поганая, люди – букашки, а сам он – инфузория-туфелька.

Работать, как большинство граждан, он не стал. Профессии, предлагаемые рынком труда, были не комильфо даже для инфузории. Из наивного мечтателя Веня превратился в закостенелого реалиста. Он теперь объективно оценивал себя. Полный сил молодой человек, отслуживший в армии, – это бесспорный плюс. Никакого образования, кроме школьного, – минус. С такими данными приличное место под солнцем не светит, – пришел он к выводу. Учиться не хотелось совершенно, тем более что необходимых для поступления знаний в голове не было, они остались на плацу.

Вениамину раньше всегда говорили, что он красивый. Взрослые умилялись при виде умных миндалевидных глаз с веером длинных ресниц, милого детского лица с губками сердечком и каштановых кудряшек. Теперь лицо приобрело суровую мужественность, обозначились скулы; прежними остались кудри и удивительной формы глаза. Ныне они обладали магнетизмом рокового мужчины.

Женщины от него таяли, и Веня решил на этом заработать. Ему стоило только обозначить свое внимание, как дамы сами делали шаги к знакомству. Уверенные в себе состоятельные бизнесвумен тушеваться не привыкли. У них не было времени, чтобы ходить вокруг да около или тем более ждать, пока мужчина проявит инициативу. Все было по-деловому: наш спрос, ваше предложение. Это напоминало передачу «Я сама»: сама подошла, сама предложила, сама расплатилась, и хозяйка положения тоже сама. О цене договаривались безмолвно, женщины сами знали, сколько стоит миндальный красавец, и тратились на него в пределах условленной суммы. Вениамин заметил удивительную стабильность величины своих гонораров, будто он имел определенную стоимость на рынке услуг. Сначала он был вполне доволен: приятное, необременительное занятие, приносящее приемлемый доход. Напрасно его сверстники считали сорокалетних и даже тридцатилетних женщин старухами. Они очень даже ничего. По крайней мере, те, с кем он имел дело. Холеные, со вкусом одетые, с блеском бриллиантов, пахнущие французскими духами зрелые дамы ничуть не уступали молоденьким студенточкам в дешевых тряпочках с рынка и с облупленным лаком на ногтях.

Запросы Вени росли, ему надоело быть сладким мальчиком, хотелось стать хозяином жизни. Он об этом думал всегда, когда ехал на вызов к очередной клиентке. Веня обманывал себя, что этот раз – последний, но деньги кончались, и приходилось идти на работу опять. Отказаться от привычных благ он не мог. Никакое самолюбие и амбиции не могли заставить Веню курить простые сигареты, питаться абы чем, когда он привык к ресторанной кухне, одеваться с лоском и посещать спа-салоны.

Разорвать порочный круг ему помогли молодчики из охраны одного серьезного господина. У деловых женщин тоже иногда бывают мужья. И они не обязательно молодые, смазливые, безропотно слушающиеся спонсоршу – жену. Супруг владелицы цветочного салона, крепкий пожилой банкир, очень не любил, когда ему наставляют рога.

Веня лежал на городской окраине, уткнувшись разбитым носом в снег. Тело ныло, и он с трудом мог пошевелиться. Рядом валялся роскошный венок с траурной лентой из салона его последней клиентки.

Оклемавшись и зализав раны в своей берлоге, он подсчитал потери. Зубы, на удивление, на месте, руки-ноги целы, синяки с лица сошли, и оно не утратило товарного вида. Разве что появился свежий шрам над левым глазом. Он розовой полосой спускался со лба, пересекая бровь.

– Жить можно, – подытожил Вениамин.

Но жить было не на что. Накопления он истратил во время болезни и сопутствующей ей депрессии, вылившейся в затяжное пьянство. Возвращаться к прежней деятельности не хотелось до зубовного скрежета, к тому же требовался небольшой стартовый капитал для приведения себя в форму.

Ответ на вопрос, где заработать, пришел сам собой. Он позвонил в дверь и ввалился в замызганную холостяцкую квартиру с бутылкой водки.

– С меня должок. Теперь я угощаю, – объявил визитер.

Это был его сосед Вовчик, с которым он, как выяснилось, пил в течение недели.

– Прикинь, какая пруха! – затараторил Вовчик. – Сегодня двух лохов обули. Сначала старая кошелка подошла, мы с нее пять штук сняли. Потом появился ее мужик, здоровый и крикливый, как моя бывшая теща. Как начал пургу гнать про милицию, я думал, все, пора валить, пока и в самом деле менты не набежали. А Бобрик перед его носом купюрами потряс и давай шары катать: кручу-верчу – запутать хочу, – да так, чтобы этому идиоту показалось, что он самый умный – сразу определил, под каким стаканом шарик. Потом я ненавязчиво говорю:

– У вашей супруги не получилось. Но я вижу, вы человек внимательный, за шаром уследите. Сыграйте, деньги отобьете и еще с наваром останетесь.

В общем, сняли мы с него еще столько же. Два часа непыльного труда и десять штук чистой прибыли.

Работать с Бобриком и Вованом Вене не нравилось. Мелковато и несерьезно, капитала на этом не сколотишь, вдобавок опасно. Менты их брата не трогали, возиться не хотели, но иногда устраивали облавы. Но, увы, альтернативы, чем заниматься, у Вениамина не было.

Вене отвели роль подставного. На площади около вокзала, где они стояли, сновали приезжие зеваки. Они подходили к игрокам и с любопытством наблюдали представление. Играть никто не решался – ищите дураков! В эти шары никто никогда не выигрывает, наслышаны, знаем. В толпе появлялся респектабельный молодой человек с лицом провинциального интеллигента. Он задумчиво смотрел на руки Бобрика, проворно гоняющего поролоновый шарик между стаканами.

– Позвольте, – говорил он и вытаскивал из бумажника пятисотрублевую купюру.

– Что же так мелко? – улыбался Бобрик простецкой улыбкой. – Даже несолидно.

– Для начала достаточно.

Первый кон интеллигент выиграл, впрочем, как и последующие.

– Покажи класс! – шумела толпа. – Вон там шарик, под тем стаканом, – подсказывали ему.

Ободрав хозяина как липку, Вениамин с достоинством удалялся.

– Ну, кто еще? – с расстроенным видом кидал клич Вован. – У нас сегодня невезуха.

Страсти накалились, и народ жаждал зрелищ. Наконец находился самый азартный. Он с самого начала следил, как Веня угадывал шары. Да он и сам всегда замечал, под каким стаканом шарик. Что бы ни писали в газетах, сколько бы ни предупреждала «Криминальная хроника», а удержаться от игры невозможно.

Похоже, в тот день какой-то высокий милицейский начальник спустил собак на своих подчиненных. Иначе, отчего всегда смотрящий сквозь пальцы на их лоток дежурный наряд в этот раз решил не проходить мимо? Брать отступные ребята в погонах наотрез отказались и повели под белые рученьки Бобрика с Вовой к машине.

Вениамину везло, как черту. Сегодня он проспал и явился «на службу» позже обычного. Когда Веня узнал, в какой передел мог попасть, ему оставалось лишь поставить свечку Всевышнему.

«Привет! Положи триста рублей на мой номер. Лена». Веня дважды перечитал на экране своего мобильника эсэмэску. Он напряг память, пытаясь вспомнить всех Лен, которые могли знать номер его телефона. Таковых набралось штук пять. У одной из них истекал баланс, и она обратилась за помощью. Кто знает, наверное, когда-то им было хорошо вместе. Не выручить подружку было бы свинством. Триста рублей – сумма небольшая, Веня перечислил ее на указанный номер. Он был нежадным и никогда бы не пожалел этих денег, если бы в тот же день не прочел в Интернете о мошенничестве по эсэмэс. Ему вдруг стало очень противно, он сам привык все дурачить, но жутко взбесился, когда одурачили его.

Веню раздражали кидалы, он ненавидел, когда к нему приставали с предложениями взять кредит на «выгодных» условиях и с прочей ерундой. Он лучше других знал: вокруг одно ворье. Веня не доверял никому. В последнее время его тошнило от Интернета – и там стало полно проходимцев.

– Кретины, хоть бы что умное сочинили, – ругался он, удаляя из почты спам.

Веня давно подумывал наладить собственное предприятие по выколачиванию денег посредством Сети.

«А что, – размышлял он, – занятие творческое, непыльное и, что немаловажно, относительно безопасное».

Идей было море, но не хватало знаний по части компьютеров. Придумать аферу – пожалуйста, это у Вениамина получалось мастерски, но все стопорилось на этапе технического воплощения. Компьютер ему сопротивлялся, и такие простые действия, как создание рассылки, давались с трудом.

«Без толкового компаньона не обойтись», – раскинул мозгами Веня. Таковой вскоре нашелся. Он встретил Костика в интернет-кафе.

1978 г

В суровой жизни отставного полковника госбезопасности Даниила Лапкина не было и быть не могло места суевериям. Но сейчас, на восьмом десятке, он готов был поверить в существование самого сатаны. Его жена Антонина погибла нелепой смертью. Поздним вечером они возвращались из гостей. Уже вышли во двор, как Даниил спохватился о забытых в прихожей очках. Четвертый этаж, дом без лифта, уставшая Антонина подниматься с мужем не захотела, осталась внизу. Когда Даниил вернулся, жена лежала на асфальте с глубокой ножевой раной.

– Перстень забрали, все из-за перстня, – произнесла она, закрывая глаза навсегда.

Только сейчас Лапкин вспомнил о проклятом перстне. Жена никогда его не носила: достанет из шкатулки, полюбуется, бережно протрет салфеткой, примерит и убирает назад. Сегодня на юбилей к Телегиным впервые решила надеть. Благородные сапфиры подчеркивали изящество пальцев, очень подходили к ее платью цвета индиго и синим, как море, глазам.

Антонина была моложе мужа на пятнадцать лет. Она и в шестьдесят умудрялась оставаться привлекательной. Даниил жену никогда не любил, женился на ней потому, что она напоминала Элизу: стройная, пластичная, с тонким аристократическим лицом, но, конечно, не такая красивая, как Элиза. Артистка балета, Антонина танцевала роли третьего плана – не чета приме Краузе. Главное, чего не хватало ему в Антонине и в других женщинах, это того неуловимого шарма, присущего только Элизе. Ее хрустального смеха, лукавого с чертовщинкой взгляда, вздорного характера и звенящего, как колокольчик, голоса. Капризы ее были милы, она умела заставить мужчину сделать все, что угодно. Мучила, выматывала душу, но эти мучения были в радость – ради такой женщины и жизнь отдать не жалко. А без Элизы что за жизнь? Это Даниил понял тогда, когда ее не стало. Годы тянулись безрадостно, жить ему выпало долго, словно в наказание.

Теперь, когда Лапкин потерял жену, он почувствовал себя совсем одиноким и еще более несчастным. Оказалось, что к Антонине он был сильно привязан, хотя никогда этого не замечал. В доме Лапкиных словно выключили солнце: стало холодно, неуютно и молчаливо. Весь дом держался на этой хрупкой, мудрой женщине. Антонину называли «наша бабушка». Она могла найти ключик к каждому члену семьи, помирить, успокоить. К ней все шли со своими печалями и успехами – и дети, и внуки, и даже муж-полковник. Каждому было важно услышать от «нашей бабушки» слова одобрения, и каждый старался делать все, чтобы их заслужить.

Грабителей быстро нашли. Двое пьяных совсем молодых ребят напали на его жену случайно, только потому, что она оказалась одна в темном дворе. Преступники не отпирались, дело считалось раскрытым, но до суда оно не дошло – сгорело при небольшом пожаре, возникшем при невыясненных обстоятельствах. Перстень бесследно исчез.

«Произошло то, что должно было произойти, – философствовал Лапкин. – Драгоценности, окропленные кровью, всегда приносят беду». В последнее время он все чаще вспоминал Краузе. Она являлась к нему во снах и укоризненно смотрела печальным взглядом.

– Отпусти меня! – просил он, но Элиза снилась снова и снова.

Даниил даже сходил в церковь. Он робко подошел к иконе, оглянувшись по сторонам, чтобы случайно его не увидели знакомые, поставил свечку и помолился. Ему было очень неловко идти в храм, словно это было чем-то предосудительным. Полковник госбезопасности и церковь – вещи несовместимые. Лапкин неумело перекрестился – он вообще был неверующим. После посещения церкви душа немного успокоилась и какое-то время Элиза не тревожила.

Она приснилась через три недели, в майскую ночь накануне дня собственной гибели. Приближение этой даты всегда вызывало у Даниила сильнейшее волнение и повергало в тоску. Элиза взяла его под руку и повела за собой. На ее пальце адским блеском сверкали сапфиры. Он почувствовал во сне прикосновение этих дьявольских камней. Руки Элизы были ледяными, а камни обжигали огнем.

Лапкин проснулся разбитым с учащенным сердцебиением. В этот же день он умер.

* * *

Вениамин сразу узнал перстень бабушки Тони. Какая-та девка нахально нацепила его на палец и позировала перед объективом фотоаппарата. Это был тот самый перстень – «перстень балерины», как называл его дед, Веня узнал бы из тысячи. Он часто видел, как бабушка им любовалась, бережно брала в руки, подносила к пробивавшимся сквозь узкое окно солнечным лучам. Она никогда его не носила, и Веня не знал почему. «Он хранит тепло рук другой женщины. Впрочем, ты мал еще, чтобы это понять», – говорила бабушка Тоня.

Кроткая Антонина никогда не спрашивала мужа о происхождении перстня. Она догадывалась, что вещь реквизированная. Однажды в приступе тоски за опустошенной бутылкой коньяка дед разоткровенничался: вещь уникальная и бесценная, сделана в семнадцатом веке, она была изготовлена специально для невесты английского короля. О последней владелице перстня Лапкин упомянул туманно: этих сапфиров касались тонкие пальцы балерины. Нет ее давно, а камни ее помнят. У камня память долгая – не сотрешь ее и водой не смоешь. Вон она там, внутри сапфира, фуэте кружит, – говорил он, и Веня соглашался. Мальчик вглядывался внутрь синих камней, и ему чудилась танцующая женская фигурка.

Про то, что перстень был подарен Айседоре Дункан, Лапкин не рассказывал никому. Только однажды в порыве отчаяния назвал ее имя на допросе у следователя, когда убили Антонину. Тогда он рассказал все: и про свое бездомное детство, и про первую встречу с мадам Дункан, и про последующую, когда подрос; про перстень, что Айседоре подарил англичанин, а она отдала его Элизе Краузе. Но про то, что он убил Элизу, Лапкин умолчал. Он сказал, что она была заподозрена в шпионаже в пользу Германии, а это в предвоенном тридцать девятом году для Советского государства представляло особую опасность. Краузе была застрелена при задержании. Нет, не он, Даниил Лапкин, в нее стрелял – он вообще работал в другом отделе, стреляли в Элизу другие.

На сайте Агнессы перстень был представлен как магический предмет, наделяющий его хозяйку сверхъестественной силой и указывающий на ее принадлежность к особому клану.

Прочитав записи на сайте, Вениамин получил представление об Агнессе, понял, что ей нужно. У нее был целый раздел о Космическом мужчине – тот же принц на белом коне, только в современном обличье.

Вениамин постарался соответствовать идеалу. Пригодился богатый опыт общения с дамами, приобретенный в бытность альфонса. Познакомиться по Сети и напроситься на встречу. Для такого искушенного мужчины, как Веня, познакомиться с барышней – раз плюнуть, особенно когда Агнесса только об этом и мечтала. Она активно искала своего Космического мужчину и охотно откликалась на предложения познакомиться с любым, кто хоть как-то подходил под его воплощение.

Он оделся с иголочки, взял напрокат БМВ и пустил в ход все свое обаяние. Агнесса-Оксана пришла на свидание без перстня. Оно и понятно: такую дорогую вещь носить небезопасно. Дома она тоже не торопилась им хвастать. Его попытки издалека заговорить об украшении не давали результатов. Ему все же удалось его увидеть. Когда Агнесса замешкалась на кухне, Веня ринулся шарить по полкам. Долго искать не пришлось. Однажды подруга открывала бар, и он заметил на нижней полке шкатулку. Он не ошибся: перстень оказался именно там.

Замешательство продолжалось недолго. По лицу Вени поползла кривая ухмылка. «Фуфло!» – разочаровался он. Вениамин сразу определил подделку. Он, державший в руках подлинные сапфиры, спутать их с фальшивыми не мог. У настоящих особое сияние, их грани переливаются. Камни имеют ауру, которую можно почувствовать, от нее бежит холодок и бросает в жар. Это он точно знал, ощутил на себе, когда однажды узнал от деда подробности истории перстня. Тогда Вене было мало лет, но он все помнил. Детские впечатления отчетливо врезались в память и остались навсегда.

Если раньше Агнесса казалась ему чудачкой, примеряющей на себя роль экстрасенса, взрослой девочкой, не наигравшейся в детстве, то теперь он увидел в ней куклу, пустую и насквозь фальшивую. «Даже имя у нее не настоящее. Стесняется собственного», – догадался Вениамин.

Откуда у нее копия перстня балерины? – без ответа на этот вопрос он уйти не мог. Где-то рядом должен был быть подлинник, и ниточка тянется от Агнессы, других следов нет.

Удача подкралась внезапно. К Агнессе заявился Обносков в то время, когда Веня находился у нее в гостях. Когда Леня нагло ввалился в квартиру, Агнесса выставлять его не стала. Она спешно закрыла дверь комнаты, где сидел Веня, и занялась гостем. Он был бы не он, если бы не стал подслушивать их разговор. Ситуация Вениамина забавляла: Обносков сотрясал воздух, угрожая налоговой и прочими неприятностями. Речь зашла о перстне. Леонид, как и многие, не смыслящие в драгоценностях, принял стекляшки за натуральные камни. Потом разговор принял неожиданный поворот – Агнесса призналась, что у нее всего лишь копия, и поведала, где можно найти оригинал.

К Агнессе должны были прийти на консультацию, и она уже вошла в образ: надела тунику и перстень. Его она носила только при клиентах. «Надо беречь его энергетику. Во время занятий я медитирую. Сапфиры передают мне силу, а я наполняю их своей», – услышал Веня однажды пространное объяснение.

Заводскую улицу Вениамин отлично знал, как и дом, в котором раньше располагался «Золотой ключик» – в Великом Новгороде он вырос.

Кристина. Эта несуразная молодая женщина приходила к Агнессе не раз. Познакомиться с ней и войти в доверие не составило ни малейшего труда. Уже на второй день их «романа» Веня узнал от Кристины все, что его интересовало.

Старик с Заводской улицы, Степан Константинович Каморкин, действительно, являлся хранителем перстня балерины. Он был недоверчивым и подозрительным и ни за что бы не расстался со своим добром.

– Дед раньше в милиции работал, на преступников насмотрелся. Теперь в каждом злодея видит. Квартира у него – швейцарский банк. Всюду охранных датчиков натыкано. Он своей сигнализацией надоел. Старым совсем стал, и за ним присмотр нужен. Моя мама иногда приезжает его проведать. Боится открывать дверь, когда его дома нет. Дед ей ключи дал и научил, как квартиру с охраны снимать, только мама все равно нервничает, когда на кнопки жмет – беспокоится, что неправильно что-то сделает и наряд приедет. Уже однажды такое было, приезжали. Она сначала меня гоняла, чтобы я помогла с тремя кнопками справиться. А что там уметь-то? Но теперь, слава богу, мама пульт освоила и меня ездить в Новгород не заставляет.

Беспечная Кристина болтала о том, о чем не каждому близкому стоило рассказывать, не то что случайному знакомому. Но Веня в ее глазах выглядел «порядочным», и доверять ему было можно. На его воровское счастье, мать Кристины была в отъезде, и ничто не помешало умыкнуть из ее квартиры связку ключей от замков Каморкина.

Следовало торопиться, пока Обносков его не опередил и не завалил все дело. Веня переоценил своего конкурента – Леня был нерешительным и к тому же тугодумом. Он ходил кругами возле дома Каморкина, как кот вокруг сметаны, не зная, с какой стороны подступиться.

Вениамин соображал не в пример быстрее, обладал ключами и информацией о клиенте. Он тоже следил за стариком, но делал это аккуратно.

Дождавшись момента, когда Каморкин покинул дом, Веня проник в его квартиру. С сигнализацией он справился играючи – Кристина достаточно подробно о ней рассказала.

Фамилия Каморкина была на слуху в семье Вени. Так звали следователя, который вел дело бабы Тони. Дед говорил, что Каморкин нечист на руку, за ним водится не одно преступление, и перстень исчез не без его участия.

– Сапфиры его сами погубят, – пророчил Даниил Васильевич. Все понимали, что старик говорит так от бессилия – повлиять на ситуацию он не мог. Дед уже вышел в отставку, былые полномочия утратил, а друзей, которые могли посодействовать, у него не осталось.

Откуда в их семье такая дорогая вещь, точно никто не знал, но догадывались, что прошлое у нее черное – ведомство, в котором служил дед, способствовало.

Впервые увидав Каморкина на улице, Вениамин рассматривал его с любопытством. В этом почтенном старике сложно было узнать человека, с чьей помощью скрывались, а порой и совершались тяжкие преступления. Веня не сомневался: смерть деда на совести следователя. Даниил Васильевич очень переживал от неспособности что-либо сделать. И вот теперь он, Каморкин, состарился и утратил прежнее влияние. Веня видел, как он ежедневно борется за свои права, пытаясь доказать миру свое присутствие на этой земле. «Страдает от сознания собственной ничтожности. Как и дед», – невольно пришло на ум Вене сравнение.

Мягкое клацанье открываемого замка прозвучало поминальным звоном. У Вени упало сердце. Он метнулся в прихожую и замер за дверью. Каморкин забыл дома сигареты, и это стоило ему жизни. Старик сразу заподозрил неладное, но ничего предпринять не успел – из темноты, как из тумана, выплыл Веня.

Он увидел его глаза: выцветшие, полные безнадеги. Похоже, Каморкина не пугала смерть, он ее почувствовал еще до того, как Веня схватил канделябр. Обреченным взглядом старик будто подсказал убийце, что делать дальше. Вениамин с ужасом смотрел на обмякшее тело, на окровавленную бронзу канделябра и на собственные руки, на которых ему мерещилась кровь. Веня не собирался его убивать, он засветил канделябром в морщинистый лоб старика под гипнозом немигающих глаз бывшего следователя.

Он едва удержался от порыва немедленно вымыть руки. Хотелось тереть их щетками, чтобы смыть содеянное. Мысли в голове Вени стучали колоколами. Среди них отыскалась дельная: скорее убираться отсюда! Прежде чем скрыться, Веня сообразил стереть следы своего пребывания и оставить чужие. Идя за перстнем, он собирался подбросить прихваченную в доме Агнессы зажигалку Обноскова. Она должна была послужить уликой кражи, а теперь, получалось, что и убийства.

Его посетила очередная умная мысль: сделать так, чтобы Обносков не нарвался на труп. Иначе может сорваться задуманная им комбинация: будет понятно, что старик убит еще до прихода Лени. Он явится в квартиру, обшарит ее, наследит и удалится несолоно хлебавши. Труп разумнее всего спрятать в холодильник, чтобы он не обнаружил себя раньше времени специфическим запахом.

Вениамин покидал дом на Заводской походкой пьяного. Он едва различал дорогу. Ноги не слушались, его подташнивало и знобило. Его выдержка закончилась после того, как он запер дверь на самый простой замок – чтобы Лене легче было проникнуть в квартиру, – тенью мелькнул во дворе и оказался на улице.

В его кармане лежал перстень балерины. Тот самый, настоящий, который по праву принадлежал его семье, а значит, и ему. Но сапфиры не радовали, и на душе было мрачно и гнусно, как в самом поганом болоте.

* * *

Конца расследования дела Каморкина – Прохоренко не видать. Подозреваемый один – Обносков, но экспертиза утверждала, что действовали разные люди. Леонид запутался во лжи и все отрицал. Сознался бы хоть в одном из убийств, уже бы сделал следствию неоценимую услугу.

На вопрос следователя, пропало ли что-нибудь в квартире Каморкина, его дочь Маргарита Степановна заявила сразу:

– Перстень исчез, старинный, украшенный сапфирами.

– Вот этот? – Денюшкин положил перед ней фотографию, распечатанную с сайта Агнессы.

– Он самый, – подтвердила дама. – Вы его нашли?

– К сожалению, нет. Как он появился у вашего отца?

– Точно сказать не могу. Впервые я увидела его, когда мне было семнадцать лет. Отец подарил его маме на день рождения. Откуда он взял такую дорогую и редкую вещь, я тогда не спрашивала. Позже услышала объяснение, что перстень был куплен по случаю у какого-то иностранца, который не мог его вывезти за границу, а безвозмездно отдавать государству не хотел. Не знаю, правда ли это – с того времени все быльем поросло. В нашей семье не принято было выяснять подробности, да и не требовалось.

– Опять перстень, и снова старинный и уникальный, – прокомментировал Атаманов итог беседы с Денюшкиным. – Кругом одни драгоценности, куда ни плюнь.

Оперативники молчали – слов ни у кого не нашлось. Свидетели противоречили друг другу: одни утверждали, что видели у Оксаны «великолепные сапфиры, излучающие магическую синеву», другие сомневались в их подлинности.

– У Прохоренко фальшивка, – твердил Костров.

– Ну и где она?

На справедливый вопрос шефа Миша ответить не мог. Перстень, что был у Оксаны, нигде обнаружить не удалось.

Костров кое-что накопал в Интернете. На одном из британских сайтов он нашел любопытную информацию. Перстень с роскошными сапфирами существовал. Он был сделан в семнадцатом веке английским ювелиром. Его заказал не кто иной, как сам король Карл Второй для своей возлюбленной.

След перстня терялся в двадцатых годах прошлого столетия. Он был ввезен в Россию и в ней сгинул, растворившись в веренице лихих событий.

1650 г. Шотландия

Весть о грядущей свадьбе короля Карла Второго и маркизы Макковаль разлетелась мгновенно. Эту новость все дни обсуждали торговки на рыночной площади, о ней говорили молочницы, пастушки, а уж придворным дамам посудачить о предстоящей свадьбе сам бог велел.

Во дворе, где жил король, это волнительное событие обсуждалось особенно интенсивно. Предстоял большой праздник с рыцарскими турнирами и роскошным балом, где соберется весь высший свет. Дамы готовили наряды настолько богатые, насколько это было позволительно строгими пуританскими нравами. Не все, далеко не все были рады свадьбе Карла. Одной из самых ярых противницей была герцогиня Луиза Граудорф. У нее на то имелись особые причины. Во-первых, Луиза страстно желала стать королевой. Пусть Карл – король без престола, но он все-таки король. Во-вторых, она ждала от него ребенка. Карл об этом знал, но это обстоятельство не было для него значимым. Он готов был пожаловать будущему отпрыску титул, одарить доступными для него благами и на этом свое участие считал достаточным.

Луиза крепко возненавидела Изабель. Она знала о множестве любовниц Карла, но ни на одной из них он не собирался жениться. Ее бесило не столько то, что леди Макковаль стала избранницей короля, а то, что Карл предпочел ей, герцогине, какую-то маркизу – девушку менее благородного происхождения, чем она.

Долго Луиза вынашивала свой коварный план. Ей все было никак не придумать, как поизящнее устранить соперницу. И вот, когда до свадьбы остались считаные дни, наконец сложились удачные обстоятельства, которые сами подсказали, как действовать.

Изабель с утра сияла, как солнце. Она стояла у пруда с кувшинками и ивами и расчесывала свои золотистые кудри, любуясь собой в резное карманное зеркальце. Их роман с Карлом был восхитительным. Мало того что жених был именит, он еще оказался невероятно обаятельным и умным, даже его некрасивое лицо теперь воспринималось как вполне симпатичное. Девушка и сама не заметила, как влюбилась, хотя раньше всего лишь играла с Карлом, а замуж согласилась выйти из-за расчета и по велению отца.

Ближе к полудню должен был приехать Карл. Он обещал сделать какой-то сюрприз. Изабель обожала сюрпризы и поэтому с нетерпением ждала назначенного времени. Может, он преподнесет подвеску или серьги с сапфирами, которые составят вместе с перстнем прекрасный гарнитур? Они будут такими же великолепными, как перстень, – мечтательно любовалась она синими камнями на своем изящном пальчике.

– Мисс Изабель, – неожиданно позвали ее ангельским голосом. Она обернулась, чуть не уронив зеркало в воду. – Мисс Изабель, вам просили передать, чтобы вы немедленно спешили во дворец, там вас ждет нечто невероятное, – сообщил юноша. Изабель его знала – это был паж со двора, в котором жил Карл.

– Благодарю, вас, – сказала девушка. Ее глаза засияли еще ярче. Карл! Это Карл приготовил сюрприз!

Изабель ворвалась во двор, как весенний ветер врывается на спящие после зимы городские улицы. Прическа ее слегка растрепалась, щеки зарумянились, глаза блестели, и вся она была такой счастливой, спеша на встречу к любимому.

– Его величество просили не беспокоить, – робко предупредила горничная, когда девушка дошла до королевской почивальни, но Изабель уже было не остановить.

– Ступай, – велела она и распахнула двери.

То, что она увидела в следующее мгновение, сделало ее самой несчастной на свете. Изабель побагровела от стыда и от досады. Голова закружилась, стало вдруг не хватать воздуха, и она повалилась на пол.

Карл испугался, как нашкодивший юнец. Обнаженная девица, которая лежала подле него, ахнула, прикрываясь шерстяным одеялом.

– Какого черта?! – взревел король. – Мари, неси скорей воды! А ты пошла прочь! – приказал он девице.

Горничная Мари появилась немедленно. У нее уже был наготове кувшин с ключевой водой. Мари щедро окатила водицей маркизу, лишенную чувств. Изабель открыла глаза и тихо застонала. Карл приподнял ее за плечи, но девушка слабо, насколько ей хватило сил, отстранилась.

– Оставьте меня, сир! – Она сняла с пальца перстень и бросила в Карла. – Как вы могли?! Наша помолвка расторгнута! – сообщила гордячка.

Король бросился молить прощение, но девушка была непреклонна.

– Прощайте, сир, – холодно произнесла она и удалилась.

Карл не находил себе места. Три дня прошло с того времени, как они расстались с Изабель. Сначала он думал, что ничего серьезного не произошло – он всегда имел несколько любовниц, и его дамы относились к этому терпимо. Карл надеялся на поддержку отца Изабель, но, к его удивлению, маркиз Макковаль был настроен против свадьбы.

– Проклятая старуха! – вспомнил он слова знахарки о необходимости хранить верность.

Он с силой сжал в руке перстень, тот впился острыми углами в ладонь, и Карлу показалось, что сапфиры проткнут ее насквозь.

– Проклятый перстень! – рассердился он. Перед глазами, как наваждение возник образ Изабель. Девушка смотрела на него, недовольно хмуря брови. – Дьявол! – выругался Карл. Он швырнул перстень на пол, видение исчезло.

В это время в Англии сторонники Кромвеля занимали главенствующую позицию. Карла спасало то, что он укрывался в Шотландии. Молодой король недооценивал революционеров и вел себя беспечно, в то время как они строили планы расправы над ним. Осторожный маркиз Макковаль поменял свое отношение к королю. Он по-прежнему оставался на его стороне, но теперь уже опасался с ним родниться. История казни Карла Первого послужила хорошим стимулом, чтобы не связываться с королевской семьей. Маркиз допускал, что революционеры могут запросто расправиться и с сыном, как они это сделали с отцом. Карл Первый был обезглавлен, Карла Второго ждет та же участь, – маркиз упирал на этот факт, отговаривая дочь от замужества. Но Изабель долго убеждать не пришлось – в ней кипела глубокая обида на жениха.

Карл был весьма удивлен переменой настроения маркиза: раньше тот жаждал выдать за него свою дочь, а теперь ведет себя так, словно никакой помолвки и не было. Нет, Макковаль не отказал напрямую королю – для этого он был слишком хитроумным. Маркиз оперировал более дипломатичными методами, которые сообразительный Карл расценил верно. Поняв, что в лице маркиза союзника ему не найти, король решил нанести визит Изабель, когда ее отец был в отъезде.

Девушка его не приняла, тактично сославшись на недомогание, но Карл все-таки сумел прорваться к ней, когда она гуляла в саду. Изабель уже была не тем порхающим созданием, каким ее воспринимали в предсвадебные дни. Лицо побледнело, глаза потухли, и под ними появились тени. Карл даже забеспокоился: не заболела ли она всерьез?

– Что вам угодно, сир? – произнесла она ледяным тоном.

Карл рухнул на колени и стал просить пощадить его истерзанное сердце. Он говорил такие жаркие слова, так сладко пел ей дифирамбы, словно был прирожденным оратором. Мало кто смог бы устоять перед столь сильным темпераментом короля, но Изабель была непреклонна. «Нет», – отвечала она на его медовые речи. Карл был в замешательстве – к отказам он не привык.

– Возьми перстень, он твой, – протянул он подарок, в надежде, что сапфиры благотворно повлияют на девушку.

– Мне он не нужен. Эти камни холодны, как ваше сердце.

– Тогда я брошу его в пруд.

– Бросайте, – равнодушно произнесла Изабель и, одарив его высокомерным взглядом, удалилась.

Послышался всплеск воды, сапфировый перстень, сверкнув прощальным блеском, исчез в толще пруда.

Герцогиня Граудорф торжествовала: Карл расстался со своей невестой, свадьба отменена! Луиза приходилась дальней родственницей маркизу и была вхожа ко двору. Она явилась к Макковалю со светским визитом; когда увидела, что Карл с Изабель уединились в саду, она осторожно пошла к ним, чтобы подслушать их разговор. Сначала она забеспокоилась, что они помирятся, но ее переживания не оправдались – все вышло наилучшим образом: и пара распалась, и перстень не достался Изабель. «Уж лучше пусть им владеют ундины, чем эта маркиза!» – злорадно думала Граудорф.

Позже герцогиня пыталась завлечь короля в свои сети, но у нее ничего не вышло. Карл совершенно охладел к своей бывшей любовнице, тем более, что у той уже заметно выпирал живот.

Ища спасения от любовной драмы, Карл отправился в Англию, чтобы попытаться вернуть престол, и чуть не угодил в ловушку. Скитаясь и прячась от революционеров, он напрочь забыл про горделивую Изабель – теперь его задачей стало избежать плахи.

Карл все-таки женился, но спустя двенадцать лет. Его супругой стала не маркиза Макковаль и не герцогиня Граудорф, а португальская принцесса Екатерина. Он не шептал ей страстных речей и не дарил роскошных подарков. Екатерина смотрелась страхолюдиной на фоне его ослепительных любовниц. Все было просто и неромантично: брак обуславливался политикой и экономической выгодой.

* * *

Настю оторвал от работы телефонный звонок. Она отвечать не хотела, но аппарат замолкать не собирался.

– Да, – произнесла она устало.

Кто бы сомневался?! Снова Кристина и опять хнычет.

– Что на этот раз?

– Дед умер! – разрыдалась она.

Послав к чертям баланс, Настасья помчалась к сестре.

– Маргарита Степановна где? – поинтересовалась Настя, приводя Кристу в чувства. Она напоила ее свежим чаем с купленным по дороге рулетом.

– Мама в Новгороде. Надо похороны справить. Она сказала, что дед не сам умер, его убили. Так ей в милиции объяснили. Перстень с сапфирами пропал. Помнишь, я тебе его показывала?

Настасья помнила, еще бы не помнить.

– Думаешь, это из-за сапфиров его убили?

– Не знаю. Следователь с мамой беседовал, а она потом у меня спрашивала, кому я про перстень рассказывала. Она мне запретила о нем болтать вообще. Дед с самого начала сказал, что о перстне никто, кроме своих, знать не должен. Потому как вокруг полно жулья и могут ограбить. Даже тебе рассказывать было нельзя. Не думай, я тебя не выдала. Понимаю, что у тебя могут быть неприятности, начнут по допросам таскать.

Настя с изумлением смотрела на сестрицу: неужели у Кристины начали работать мозги?

– А ты сама его не брала? – строго спросила Настасья.

– Нет. Дед бы мне за это шею свернул.

Настя ей не поверила, было очевидно, что сестра врала – иначе откуда мог взяться перстень у Оксаны? Но выводить на чистую воду Кристину сейчас она не решилась. Пусть успокоится, а то натерпелась, бедняжка.

Криста не выдала не только Настасью. Она не стала говорить строгой матери про Оксану и, само собой, про Вениамина. Оксану она покрывала, поскольку обещала хранить ее тайну: никому не сообщать, что наставница носит на пальце подделку. А Вениамина… В него она успела влюбиться и надеялась, что он появится вновь. Если мама узнает, сколько народа она посвятила в существование перстня, разразится грандиозный скандал. «Лучше молчать», – благоразумно решила Кристина.

Уже перевалило за полночь, а они все сидели в обнимку, забравшись с ногами на диван и укрывшись шерстяным пледом, – две сестры, такие далекие и близкие и такие разные.

* * *

С горем пополам Обносков начал выдавать нечто связное. Из его признаний следовало, что он явился к Каморкину все-таки не для того, чтобы разжиться орденами. Теперь Леня утверждал, что он хотел купить у старика сапфировый перстень, а адрес ему подсказала Оксана. Каморкин отказал, и Леонид решил его выкрасть. Проник в квартиру, все обыскал, но перстня не нашел.

– И хозяина вы не убивали? – пристально посмотрел на него следователь, отчего Лене захотелось спрятать глаза.

– Нет.

– Тогда как вы объясните его труп в холодильнике?

– Не знаю. Я же уже говорил: я ничего не знаю!

– Неувязочка у нас с вами получается: труп есть, а убийцы нет.

– А может, это он сам? – глупо предположил Обносков.

– Сомневаюсь. Без посторонней помощи в таком состоянии в холодильники не попадают.

Леня и сам понимал, что сморозил чушь. Одна деталь у него никак не выходила из головы. Ему предъявили зажигалку, найденную в квартире Каморкина. Несомненно, это была его зажигалка: серебряная с дарственной надписью, которой Леня очень гордился. Как зажигалка могла оказаться в Новгороде, когда он ее оставил у Прохоренко, было непонятно. Теперь Леня точно вспомнил, как ее «случайно» выронил, чтобы добавить себе очков. Это было как раз, когда Оксана стала хвастаться своей заметкой в журнале. По давно отработанному сценарию Оксана должна была первой обратить внимание на выпавшую зажигалку. Если бы это не произошло, через какое-то время Леня сам о ней спохватывался бы, после чего они вместе ее нашли бы. Но, увлекшись перстнем, Обносков забыл про зажигалку, и сценарий остался воплощен не полностью.

«Если старика убили и в его квартире оказалась моя зажигалка, значит, там был еще кто-то. И этот кто-то меня подставил». Идея о том, что зажигалку подбросили, была очень близка Лене – это был его метод, он сам его использовал в борьбе с Инарховым. Получалось, что Инархов убил Каморкина и свалил все на него. Судя по тому, как этот жук ловко выкрутился, он был способен на многое. В этот момент Леню посетила простая до гениальности мысль.

– Я вспомнил. Я все вспомнил, – сообщил Обносков, выказывая желание помогать следствию.

* * *

– Где вы находились пятнадцатого июня?

– На работе. А в чем дело?

– Вы там пробыли весь день? – Илья Сергеевич проигнорировал вопрос подозреваемого и продолжал задавать свои.

– Да. То есть нет. – Он явно путался в показаниях.

Высокий, с военной выправкой, представительно одетый бизнесмен никак не походил на хладнокровного убийцу старика и охотника за драгоценностями. Он жил в Москве, а в Петербург приехал на конференцию, откуда и был доставлен к следователю. Но Тихомиров хорошо знал, что преступники часто выглядят как вполне преуспевающие люди.

– У нас есть сведения, что пятнадцатого июня сего года вы находились в Великом Новгороде.

– Этого я не отрицаю. С утра я был в московском офисе, а ближе к вечеру приехал в новгородский филиал.

– Вам знаком Степан Константинович Каморкин?

– Нет.

– Вы все-таки подумайте. Степан Константинович Каморкин, бывший следователь прокуратуры.

– Дел с прокуратурой я не имел.

Действительно, Никита Севастьянов ранее не привлекался и ни по каким уголовным делам не проходил даже свидетелем. И вообще его биография была подозрительно чистой.

– Это ваша вещь? – Тихомиров положил на стол флешку.

– Возможно. У меня есть похожая.

– Надеюсь, вы не будете отрицать, что записанные на ней фотографии принадлежат вам.

Илья Сергеевич вставил флешку в компьютер, и на экране появились пестрые африканские пейзажи.

– Да, это фото моего майского отпуска, – подтвердил Никита, никоим образом не показывая удивление, хоть и не понимал, откуда у следователя эти снимки. Он умел прекрасно владеть собой, что немаловажно в бизнесе.

– Степан Константинович Каморкин пятнадцатого июня был убит в своей квартире. Там же была найдена ваша флешка. Подумайте, как она могла там оказаться.

– Не знаю. Эти фотографии я показывал матери, когда приезжал к ней. По моему представлению, эта флешка должна быть в Шарье.

– В Шарье? – Илья Сергеевич с интересом посмотрел на него.

– Да, я родом оттуда.

Когда за Севастьяновым закрылась дверь, Тихомиров уже догадался, в чем дело, но догадки требовали подтверждения. Он набрал номер Атоманова, чтобы задать интересующие его вопросы.

– Ты говоришь, жена Обноскова на момент задержания мужа была в Шарье?

– Да, у нее там свекровь.

– Очень хорошо. Севастьянов тоже родом из Шарьи. То есть они с Обносковым могут быть знакомы.

– Скорее всего. Я дам команду ребятам, чтобы выяснили.

* * *

Когда после очередной беседы с Атамановым Алиса выходила из его кабинета, в коридоре она заметила знакомый силуэт. Она ускорила шаг, чтобы догнать высокого мужчину, который направлялся к выходу.

– Никита! – окликнула она неуверенно.

Севастьянов обернулся. Он никак не ожидал встретить здесь Алису.

– Что ты здесь делаешь? – от волнения она перешла на «ты».

– К следователю ходил.

– Что-то случилось? – забеспокоилась Алиса. В последнее время в ее окружении происходило что-то страшное. Вот теперь и Никита оказался у следователя.

– Пустяки, – отмахнулся он. – Ты здесь как?

– Леню арестовали, – произнесла она срывающимся голосом. – Его подозревают в убийстве. К нему не пускают, а мне надо к нему попасть. Он никого не убивал, я знаю, – она уткнулась в крепкое плечо Никиты.

– Если твой муж не виноват, его отпустят. Ты только не переживай. Я постараюсь помочь.

Алиса ему верила. От этого человека исходили уверенность и сила. Рядом с ней давно не было такого сильного, надежного мужчины.

Они с Никитой сидели в тихом, спрятавшемся в центре города ресторанчике. Здесь было очень уютно и спокойно. Небольшие закутки отгораживали столики друг от друга. Получалось что-то вроде отдельных комнат с большими панорамными окнами с видом на Неву. Алисе не хотелось идти домой. Там было пусто и одиноко. В ее жизни уже была такая гнетущая пустота, и встретиться с ней вновь она боялась. Никита все понял без слов и привел ее в этот ресторан.

После того, как они с Никитой съездили в Шарье в больницу, они больше не общались и даже не обменялись телефонами. И если бы не эта случайная встреча в стенах РУВД, кто знает, возможно, они бы больше никогда не увиделись.

Алиса смотрела на своего спутника, такого спокойного, ни словом не обмолвившегося о своих проблемах – а ведь они у него были, раз его вызывал следователь – и думала, что как его закалил конфликт со сверстниками в школьные годы: переживания держит в себе и виду не показывает, что у него не все в порядке.

– Ты не сердишься на Леню? – осторожно спросила Алиса.

– Нет. За что мне на него сердиться?

– За детские обиды. Наверное, быть изгоем – это очень тяжело. Такое откладывает отпечаток на всю жизнь. С тобой никто не хотел дружить из-за случая на футболе, когда ты разбил затылок. Я знаю, мне Леня рассказывал. Потом Юлия Львовна пыталась найти виновного, потому что ей сын сказал, что его нарочно толкнули.

– А, понятно, – рассмеялся он. Смех у него был заразительный, и Алиса сама начала улыбаться.

– Что ты смеешься?

– Забавно. Это все он про меня рассказал? Это я головой к штанге приложился, и моя мама пошла за меня заступаться? – продолжал веселиться Никита.

Алиса смутилась. Она не могла представить, чтобы высокий, сильный Никита, будучи даже в школьном возрасте, позволил матери разбираться со своими друзьями. Она вспомнила тонкий, в виде буквы зет, шрам на Ленином затылке и все поняла. Это Леня тогда пострадал на футболе, и это его мать устроила дрязги с выяснением подробностей. Это очень похоже на Нину Карповну – она всегда тряслась над сыном, а уж когда речь шла об угрозе его здоровью, превращалась в настоящую наседку, готовую защитить свое дитя. Алисе стало стыдно за мужа. Как он мог оговорить Никиту? И зачем? Чтобы втоптать его в грязь и самоутвердиться за счет этого? Неприятное чувство возникло у нее по отношению к Лене. Алиса всегда знала, что ее муж, как и все люди, не идеален. Она старалась не обращать внимания на его недостатки и лелеяла все хорошее, что в нем было. Но за годы их совместной жизни неприглядный портрет Леонида складывался сам из оброненных им слов и дурных поступков, как камушек за камушком складывается мозаика. И вот теперь в мозаику упали еще несколько камней. Алиса впервые заставила себя взглянуть на мужа без розовых очков и ужаснулась: неужели Леня такой?!

* * *

– Гражданин Обносков, потрудитесь объяснить, каким образом у вас оказалась флешка, которую вы «нашли» в квартире Каморкина?

– Я же уже рассказывал. Когда я пришел за перстнем, увидел на полу флешку и решил ее забрать. Мало ли там какая полезная информация? Но там оказались фотографии. Вот я вспомнил, что у старика компьютера не было, а значит, флешка не его. Вот я и решил, что ее преступник обронил.

– Логично, – усмехнулся Тихомиров. – Вот что, вы эти фокусы оставьте. Не в ваших интересах сознательно вводить в заблуждение следствие. Вы знакомы с Никитой Севастьяновым? Знакомы. Вы учились в одном классе. Вы с ним общались и позаимствовали у него флешку. Не будем сейчас заострять внимание, как она у вас оказалась, – он вам ее сам дал или вы ее украли. Скорее всего, второе, но это неважно, так как по причине малой стоимости и отсутствия заявления от Севастьянова инкриминировать вам кражу не имеет смысла. У меня к вам только один вопрос – зачем вы это сделали? Зачем вы сказали, что нашли флешку на месте преступления? Вы знали, что на флешке есть отсканированный техпаспорт на имя Севастьянова, по которому мы на него выйдем. Вы так же знали, что одной флешки крайне мало, чтобы предъявить обвинение Севастьянову. Так зачем вы это сделали?

– Чтобы ему жизнь медом не казалась, – буркнул Обносков. – Чтобы создать ему проблемы, чтобы его затаскали по допросам.

– Но зачем? Чем он вам насолил?

– А нечего на чужих жен зариться!

* * *

Алиса всегда чувствовала внутреннее противоречие, у нее было словно две натуры: одна смирная и тихая, другая – независимая и своенравная. Робость и нерешительность являлись результатом бабушкиного воспитания. Строгая бабуля с детства наставляла: надо быть хорошей девочкой, выучиться на преподавателя (бабушка была учительницей и считала свою профессию самой достойной), непременно выйти замуж и, естественно, во всем слушаться мужа. Еще тысяча аксиом, как правильно жить, внушенных бабушкой, крепко сидели в ее сознании и терзали каждый раз, когда Алиса от них отступалась. Постоянно соблюдать правила она не могла. Крутой нрав, импульсивность, дерзость, экстравагантность во всем: в одежде, мыслях, поступках – эти черты возникли под влиянием отца, эпатажного, отчаянного человека, в грош не ставившего общественное мнение. Он не знал никаких ограничений, поступал, как велело сердце, и был счастлив. Живешь сам, не мешай жить другим – это было единственное правило, признаваемое им.

«Делай, как надо, и будь, что будет», – вспомнила Алиса девиз рыцарей тевтонского ордена, столь любимый ее отцом. «Знать бы, как надо», – вздохнула она. Никита, хороший, добрый, внимательный, покорил ее галантными манерами, умом и благородством. Он говорил мало, но каждое его слово имело значение. С ним хорошо было молчать, и молчание это было содержательнее любой беседы, интереснее разговоров. Алиса любила тишину за то, что в ней приятно мечталось. Никита тоже ее любил – она позволяла спокойно размышлять. Они часто сидели в тишине каждый наедине со своими мыслями, и им казалось, что они думают об одном и том же.

– Выходи за меня замуж, – сказал он однажды. – Ты обманываешь себя, надеясь вернуть идиллию с мужем. Все осталось в прошлом, и надо не бояться отпустить его.

Взвешенные слова Никиты дорогого стоили, ведь они подкреплялись поступками. Если быть честной с собой, с Леней она не видела будущего. Предпочтя Алисе другую женщину, обманув ее не раз и не два, Леонид напрочь утратил ее доверие. Он никогда не был надежным, а предав, лишил жену всяких иллюзий на свой счет. «Если тебе кажется, что туфли жмут, то, скорее всего, нужны другие. Точно так же и с отношениями», – вспомнила она слова отца. Да, отношения с Леней «жали» давно. От них в последнее время было больше слез, чем радости. Смотрелась в зеркало и видела на лице печаль, а это неправильно. Нужно, чтобы лицо светилось счастьем, а глаза блестели.

Сомнения и нерешительность мешали принять предложение Никиты. Терзали бабушкины наказы: уходить от мужа неприлично, развод не делает чести. Ей вспомнился Инархов. Его выразительный взгляд обжигал сердце, мимолетная улыбка пленяла и не оставляла шансов на спасение. Макс – не ее судьба. Страсть, безумие, но не любовь. Алиса это точно знала, связывать с ним жизнь она не хотела.

Алиса Никиту любила, но сама себе в этом не признавалась. Она боялась думать о своих чувствах. Все-таки она оставалась замужней дамой, а при муже влюбляться неприлично. Но любовь сама о себе заявила, незванно пожаловав в ее сердце и согрев волшебным дыханием. Рядом с Никитой Алиса чувствовала себя как в детстве, когда просыпалась счастливой и любила всех: родителей, кошку, плюшевого мишку. Это нежное, теплое чувство заполняло ее целиком, и она его дарила, не задумываясь, взаимная эта любовь или нет. Никита ее любил, Алиса это чувствовала по тому солнечному свету, который ее согревал, когда он был рядом. Ей захотелось купаться в этом свете всегда, и она набрала номер Севастьянова.

– Ник, хочу сказать… Завтра я тебе скажу… Конечно, ты понял, – улыбнулась она.

Мысль о том, что она невеста, окатила теплой волной, и на душе вдруг стало спокойно и по-домашнему уютно. Страх принятия решения был позади. Алисе захотелось спрятаться за Никитой, как за прочной стеной, и жить счастливо.

Алиса умирала медленно. Ей очень хотелось жить, но держаться не было сил. Хотелось радоваться, смеяться, любить и быть счастливой, только не получалось. На душе серой бетонной плитой лежала беспросветная тоска, в голове – сумрак, на сердце – боль. Она смотрела в пустоту красными от слез глазами и ощущала, как проваливается в бездну. Ее будущее – четыре стены с решеткой на окне, запах лекарств и тапки под кроватью. Алиса чувствовала, как начинает сходить с ума.

Это было три года назад. Леня завел любовницу и нагло гулял с ней на протяжении нескольких месяцев. О его изменах Алиса узнала случайно. Это было очень мерзко и отвратительно. Тогда она тысячу раз пожалела о своей запоздалой наблюдательности – лучше быть слепой дурой, чтобы избежать страданий. Потом начался кошмар. Леня ощетинился и бросался на нее с обвинениями: от хороших жен мужья не уходят! Сама во всем виновата! Да если бы ты…

Алиса существовала, как в тумане. Ее травили каждый день, и делал это самый близкий человек. Развод затянулся на неопределенное время. Леня метался между женой, любовницей и одиночеством. Он никак не мог решить, что хуже: как побитая собака вернуться к милой домашней Алисе и всю жизнь быть виноватым, продолжать встречи с наскучившей пассией, оказавшейся довольно глупой и жадной, или же остаться одному. Алиса не знала, что делать, поэтому не делала ничего. У них маленькая квартирка, одна на двоих, расходиться им некуда, и после развода придется продолжать жить вместе. Уж лучше хранить худой мир, чем быть врагами.

Ситуация улеглась сама. Леня перебесился и вернулся домой. Алиса приняла ситуацию и постаралась забыть боль. Она была хорошей девочкой и никогда бы не ушла от мужа, если душевная рана от измен затянулась и не оставила болезненных рубцов. Позже Алиса узнала, что он – далеко не самый лучший вариант. Полно других, холостых и благоволящих к ней, по сравнению с которыми ее Леня – ничем не выдающийся, серенький третьесортный мужичонка.

Никита нравился ей безумно. Надежный, как скала, сильный, решительный, великодушный. К нему можно прийти и уткнуться в широкое плечо. Он решит все проблемы и оградит от неприятностей. Понимает все с полуслова, не обижается по пустякам и любит ее такой, какая она есть. Алиса всегда мечтала именно об этом.

Леня оставался для нее близким человеком, несмотря ни на что. А с ним происходило страшное. Его подозревали в двух убийствах и содержали под стражей.

Алисе удалось попасть к нему на свидание. Поникший, измученный, исхудавший – она даже не сразу его узнала. Раньше Леня излучал здоровье, лицо лоснилось, на боках обосновался жирок, от которого теперь не осталось и следа.

– Я никого не убивал! – завопил он. – Это все твой козел Инархов! Это из-за него! Из-за тебя! Ты во всем виновата! Я не убивал, не убивал!!! Это все ты! Ты! Ты! Ты!

Алиса смотрела на мужа с жалостью. Он вытаращил безумные глаза и пузырился, как ядовитая ящерица, нападал на нее, потому что больше нападать было не на кого. Алиса и сама знала, что Леня не убийца. Он не может никого убить. Ущипнуть, наговорить гадостей, отравить жизнь – но не убить.

Алиса наняла лучших адвокатов и намеревалась идти до конца. Что бы ни было, Леня – ее муж, и она его не бросит. Собрала все свои сбережения, но денег все равно не хватало. Ей очень помог Никита. Он сам предложил участие и не требовал ничего взамен.

Защита ничего утешительного не обещала. Положение Обноскова было аховым. Возле него два трупа, гора улик, и в обоих случаях он никаких внятных объяснений дать не мог. Единственное, что обнадеживало, так это заключение эксперта, из которого следовало, что характер ударов, нанесенных Каморкину и Прохоренко, разный. То есть получалось, что Лене можно предъявить обвинение только в одном из убийств, в котором из двух, следствие определиться не могло.

* * *

В какой-то момент Жанна поняла, что хочет замуж. Не для статуса, нет – она была слишком независима, чтобы придавать значение косым взглядам сплетниц, считающих, что быть не замужем неприлично. Она хотела семью и детей. Жанна как никто другой понимала: как только появляется такое желание, всех поклонников словно ветром сдувает. И не важно, произносишь его вслух или держишь при себе – оно обязательно отражается в глазах голодным блеском. Пустота и поиск кого-то в глазах одинокого человека отталкивают не только мужчин, его начинают сторониться все. И еще Жанна знала, что нельзя хотеть замуж за того, кто любит тебя меньше, чем ты его, или того хуже – не любит вовсе. Но она попалась – полюбила Инархова. Принято считать, что стервы не способны любить. Способны, но они тщательно оберегают свое сердце, так как обжигались больше других.

– Он меня не любит, он мне не нужен, не хочу за него замуж, – пыталась убедить себя Жанна. Последнее утверждение звучало неправдоподобно – замуж она хотела, и в глазах по-прежнему светился голод. Жанна решила немного изменить формулировку: – Не хочу замуж за Максима, – внушала она себе. – Я хочу быть счастливой в браке, а Инархов меня не любит. Не любит сейчас, а после свадьбы не полюбит тем более. Не хочу замуж за Максима! Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Жанна постоянно твердила себе эту фразу, как мантру, пока окончательно в нее не поверила и однажды не сказала Инархову:

– Я не хочу за тебя замуж.

Эти слова прозвучали спокойно, уверенно и правдиво. Максим поверил. Он знал, что Жанна мечтает о семье, и теперь понял, что семью она хочет создать не с ним. Она не охотилась на него, не пыталась заарканить с помощью всевозможных ухищрений, и когда она на него смотрела, в ее глазах не отражался свет фар свадебного лимузина. Жанна его любила – он это чувствовал. Но не нуждалась в нем.

В последнее время они с Инарховым много времени проводили вместе. Он часто ночевал у нее, иногда она оставалась в его доме. После передряг Максим изменился. Он стал спокойнее, ему уже не нужны были любовные победы в прежнем количестве, он ловил себя на мысли, что мечтает о тихой гавани.

– У тебя кто-то есть?

– Нет. Но будет.

– Не оставляй меня, ты мне нужна.

– Не оставляю. Но я хочу создать семью, поэтому буду ходить на свидания с другими мужчинами и однажды встречу того, кто меня полюбит, обнимет и никуда от себя не отпустит.

Она сказала, как отрезала. Инархов не сомневался: эта женщина не блефует, она сделает так, как решила.

Было неприятно, что его женщина собирается встречаться с другими. И спокойно сообщает ему об этом. Как такое вообще может быть?! Любой уважающий себя мужик послал бы такую фифу куда подальше. Пусть проваливает, скатертью дорога! Но Инархов был не любым. Он справедливо рассудил, что сам ей, по сути, не предложил ничего. Жанна для него – любовница без всяких перспектив. Он даже ни разу не признался ей в любви.

– Да, ты права. Ты достойна быть любимой, – сказал он.

Жанна заметила, как Инархов побледнел, а его руки затряслись мелкой дрожью.

* * *

Наконец на темном небосводе тернистой жизни Леонида забрезжил рассвет. Его алая полосочка проклюнулась в виде сообщения с таможенного терминала Шереметьево-2. Некий иностранный гражданин, Андрис Шейхман, пытался вывезти на свою шотландскую родину старинный перстень с несколькими сапфирами: одним огромным в виде сердца в центре и семью маленькими вокруг. Шейхману объяснили, что это невозможно, поскольку вещь краденая и находится в розыске. Иностранцу ничего не оставалось, как смириться и давать показания.

Шейхман давно искал этот перстень, поскольку считал себя потомком династии Граудорфов. Однажды он наткнулся в Рунете на фотографию, которая его заинтересовала. Он узнал этот перстень сразу – по изяществу линий, гармонии композиции, искусной огранке камней. Сердце Андриса заколотилось, защемило внутри. За любые деньги он готов был приобрести вещь, которая принадлежала Граудорфам. Под фотографией была ссылка, по которой можно было связаться с тем, кто ее разместил. Уговаривать виртуального партнера долго не пришлось – он афишировал перстень в Сети для того, чтобы его продать.

Сделка состоялась заочно, в несколько этапов, в лучших шпионских традициях. Того, кто ему продал перстень, Шейхман ни разу не увидел, лишь слышал его голос по телефону, поэтому был уверен, что имел дело с мужчиной. Продавец говорил по-английски довольно сносно, но с сильным акцентом, по которому можно было безошибочно определить его славянское происхождение.

– Исчерпывающая примета, – скептически произнес Атаманов, – каждого пятого хватай.

Показания Шейхмана ничуть не приблизили дело к развязке. Напротив, утопили надежду передать его в суд. Адвокаты, нанятые Никитой Севастьяновым, вцепились в новый факт хваткой бультерьера. Раз кто-то продал иностранцу перстень, значит, он причастен к убийствам. И пока этот деятель не найден, нельзя считать следствие завершенным. Но и без всплывшего неизвестного продавца хватало неразберихи, которая мешала вынести Обноскову обвинение. Защита праздновала победу: сначала Леня «заболел» и был отправлен на лечение, а потом его и вовсе освободили по причине недоказанности вины.

* * *

По возвращении в Петербург Вениамин поторопился подсунуть Кристине позаимствованные у нее ключи. Не нужно, чтобы хозяйка хватилась пропажи, иначе он быстро попадет под подозрение.

Он добросовестно стер следы и сработал чисто. Около дома Каморкина его никто не видел. Не должны были видеть – он проверялся. А то, что он был в Великом Новгороде, так в этом ничего странного нет – в этом городе он вырос и мало ли за чем мог туда приехать. От убийства Каморкина к нему не тянулись никакие ниточки. Разве что Кристина. Они с ней разговаривали про ее деда, и теоретически девушка может вывести на него. Сначала Веня подумывал ее убить – все-таки свидетель. Но потом решил этого не делать. Пусть дуреха живет. Он же не убийца. Не так-то просто лишить человека жизни, и одного трупа до конца дней хватит. Каморкина прикончил случайно. Да и сволочь он, руки не чисты. Этим Веня успокаивал свою совесть, когда та начинала напоминать о своем существовании.

Сидя у себя в берлоге за бутылкой водки, Веня смотрел на добытый трофей. Камни были необычайно красивыми, они пленили и приковывали к себе взор. Ему вдруг померещился тонкий девичий стан. Балерина на длинных изящных ногах кружила фуэте внутри центрального сапфира. Потом остановилась и поманила его к себе. Веня с перепугу швырнул перстень на пол. «Вот она, белая горячка!» – в ужасе подумал он и бросился в ванную, принимать холодный душ. Видение растворилось, но в ушах Вениамина еще долго звенел ее хрустальный смех.

Сапфиры Веню измучили, они занимали его мысли днем, а ночью просачивались в сны. Он сам себе удивлялся: никогда не думал, что какая-то цацка сможет вывести его из душевного равновесия.

От изначальных планов – оставить перстень у себя – пришлось отказаться. Не суждено сапфирам принадлежать Лапкиным. Он решил продать перстень и навсегда избавиться от наваждения.

Благо покупателя долго искать не пришлось. Какой-то шотландец жаждал вернуть семейную реликвию. Он называл себя потомком древнего британского рода, имеющего родственные связи с самими Стюартами.

* * *

Была приятная летняя пятница. Пятницы обычно приятны всегда – это их свойство, но эта выдалась особенно великолепной: ветреной, нежной, с мягким ароматом шиповника в теплом воздухе. Костров возвращался с работы домой через сквер. Дома его никто не ждал, а вечер был чудо каким хорошим. На улице повсюду встречались влюбленные парочки. Они сидели на скамейках или просто гуляли, трогательно держась за руки. В павильоне у перехода продавали цветы и воздушные шары в виде сердечек. Михаилу захотелось окунуться в романтическую атмосферу, купить роскошный букет и подарить его самой красивой девушке.

Он так и поступил. На роскошный букет из орхидей денег не хватило, но и белые лилии хороши. Продавщица рекомендовала ему взять розы.

– На первом свидании лучше дарить розы, они чуть дороже, но зато без сильного запаха. Может, у вашей дамы аллергия?

– Нет у нее никакой аллергии, – заупрямился Миша. Ему приглянулись лилии.

Через полчаса с цветами и рвущимся в небо алым сердцем Костров подходил к знакомой пятиэтажке на Поэтическом бульваре. На лице Миши сияла счастливая улыбка. Звонить по телефону он не стал, надеясь, что девушка окажется дома. А если нет, тогда уж можно будет позвонить.

Когда до Настиного подъезда осталось совсем чуть-чуть, Костров замедлил шаг. Откуда-то подкралась стеснительность. Он уселся на скамейку на детской площадке, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы прогнать волнение. Волнение уходить не спешило.

Вдруг он увидел Настю. Она вышла из дома и снова зашла, но уже в другой подъезд. Мише стало любопытно, и он метнулся за ней. Пошла в гости к соседке? – предположил он. Хотя Рябинина переехала в этот дом недавно, и гиперобщительной она не была, чтобы легко заводить знакомства.

Девушка дошла до последнего этажа и… стала подниматься выше. Костров ничего не понимал – куда ее несет? Не на чердак же! Он ошеломленно наблюдал сквозь лестничный пролет, как ее ножки мелькнули на металлической лестнице и исчезли в люке. Оставаться на месте Михаил не стал, он по-кошачьи тихо отправился следом. Чердаки были его профилем. Миша вдоволь по ним намотался, гоняя наркоманов в самом начале своей карьеры. Пятиэтажная стандартная хрущевка, и чердак в ней должен быть стандартным – люк выходит в закуток, дальше лесенка и широкая балка. Есть где спрятаться – сообразил он.

Согнувшись в три погибели со слегка потрепанным букетом и дурацким шариком, Миша наблюдал следующую картину.

Надев медицинские резиновые перчатки, Настя присела на корточки и что-то выковыривала среди досок. Она сидела к нему спиной, и Миша не мог разглядеть, что она делает. Потом встала, сунула перчатки в сумку и пошла к выходу.

Костров замер в своем укрытии. Проходя совсем рядом с ним, Настя остановилась. Она обернулась по сторонам, прислушиваясь. Миша понял, чем он себя выдал. Лилии! Цветы своим сильным ароматом перебивали даже вонь чердачного мусора.

В довершение всего у Кострова завибрировал нагрудный карман мобильным телефоном, издавая звук уходящего поезда. Настя вздрогнула. Михаил чертыхнулся: Юрасов! Чтоб ему! Не мог позвонить позже!

«Душевно» поговорив с товарищем, Костров предстал перед Настей.

– Вот, – протянул он цветы и шарик.

Настасья взяла.

– Спасибо, – сказала она деревянным голосом.

– Как вы можете объяснить свое присутствие на чердаке и наличие там этой вещи? – Тихомиров положил перед Рябининой перстень: изысканный, с красивыми синими камнями, которые выглядели как натуральные, но все же были подделкой. Настя теперь и сама это знала, а тогда, когда руки тряслись от ужаса, глаза ничего не видели, а голова соображала с трудом, приняла его за подлинный.

Когда к ней пришел Костров и заговорил о том, что перстень может быть ненастоящим, Настя задумалась, особенно после того, как поговорила с сестрой. Настя считала, что Оксана выманила у Кристины перстень, но та утверждала, что перстень не брала. Если Кристина не врала, перстень у Оксаны был ненастоящим. Настя хотела в этом убедиться и пошла на чердак.

Когда взятый у Оксаны перстень оказался в ее руках, она думала, куда бы его спрятать. Дома хранить нельзя, чтобы не уличили в убийстве, на улице пропадет. Люк на чердак в ее подъезде был закрыт на замок, а в соседнем открывался свободно. Настя завернула перстень в тряпку и сунула между досок.

Ее ни в чем не подозревали, и она успокоилась. Когда поднялась на чердак и посмотрела на перстень в спокойном состоянии, поняла: Костров прав – это подделка. Умелая, дорогая, красивая. Внешний блеск, за которым ничего нет. Как и сама Оксана, – подумала она тогда.

Нужно было ей туда идти! Лежала бы себе эта стекляшка на чердаке, ничего бы ей не сделалось. Так ведь нет, пытливый ум жаждал докопаться до истины. Докопался. Теперь приходится сидеть в душном кабинете и отвечать на вопросы следователя.

– Я его случайно там нашла, когда на чердак ходила, смотреть, не протекает ли крыша. Я живу на последнем этаже и сомневаюсь, стоит ли делать дорогой ремонт.

– Вы взяли этот перстень у Оксаны Прохоренко? – Тихомиров скорее утверждал, чем спрашивал. Она посмотрела в его умные глаза и поняла: отпираться бессмысленно.

– Вы убили Прохоренко, – продолжал давить Илья Сергеевич. – Но зачем? Неужели из-за перстня со стекляшками?

Как же так получилось, что она убила Оксану? Неужели мать права в том, что ей достались плохие гены и она больна шизофренией? Анастасия не понимала, что хуже: быть убийцей, душевнобольной или душевнобольной убийцей? Она в отчаянии закрыла лицо ладонями и стала вспоминать их последнюю встречу с Оксаной.

Сквозняк распахнул окно лоджии, качнулась золотистая тафта штор, замахали пластиковыми крыльями подвешенные к люстре стрекозы, откликнулась звоном музыка ветра, и вся комната заходила ходуном. Насте стало трудно дышать, в голове помутилось. Перед ней стояла Оксана с надменным лицом. Резкая, циничная, и Настя бесконечно удивлялась, насколько сильно та изменилась. Оксанка говорила чудовищные вещи о том, что она никогда не считала ее подругой, что люди для нее – ничто, она их терпит в своем доме только потому, что они приносят доход. Ее место среди элиты, а она находится в недостойном себя окружении, которое раздражает своей серостью. И еще много чего говорила она – омерзительного и страшного, такого, что слушать невыносимо.

Настасья опомнилась от треска хрусталя. Ваза хлопнулась на пол, разлетевшись бисером осколков. Как оказалась ваза в ее руках и как она полетела в голову Оксаны, Настя не помнила. Раскинутые в сторону руки, задранная вверх голова, с застывшим на лице высокомерием, ее легкая белая туника распахнулась, а на ковер сочилась бурая струйка крови. Сама Настя сидела на ковре. Она медленно поднялась и на трясущихся ногах подошла к Оксане. Пульс не прощупывался – вызывать «Скорую» бессмысленно. Позвонить в милицию – эта идея быстро улетучилась: там нет чародеев, и Оксану не воскресят. Смерть необратима! – стучало в голове у Насти.

– Как же так! Я не хотела! – в ужасе вскрикнула она.

Остолбенение проходило медленно. Тело долго не слушалось, мозг включился раньше. Он ей подсказывал, что нужно позаботиться о собственной судьбе.

Золото тафты, свечи на столе, стрекозы. Разбитая ваза, иглы осколков в ворсе ковра, мертвая Оксана. Настя еще раз критически осмотрела комнату – все ли учла? Глаз вдруг остановился на открытой шкатулке. Она подошла ближе и оторопела: на красном бархате лежал перстень с синими камнями. Это был тот самый перстень, который она видела у Кристининой бабушки. Ошибки быть не могло, второго такого не существовало.

Ей было тринадцать лет, Кристинке пошел двенадцатый. В это время хотелось выделяться среди толпы. Девчонки красились и тайком таскали в школу мамины наряды. У всех подруг Кристины было что-то особенное: у одной туфли на каблуках, у другой красивые модные часы, третьей подарили ко дню рождения серьги. Она же не могла похвастаться ничем. Точнее, предмет для того, чтобы все умерли от зависти, существовал – старинный перстень, – но его невозможно было умыкнуть из дома, чтобы продемонстрировать в классе. Бабушка, словно цербер, не спускала с него глаз.

Когда Кристина увидела у Насти кольцо, она не выдержала. Обычное, серебряное, с каким-то голубеньким стразиком, а сестра носилась с ним, словно оно унизано бриллиантами.

Кристинины дедушка с бабушкой были Насте чужими, она никогда не бывала раньше в их доме, да и не стремилась. Но Кристина настояла. Ей почему-то прикипело, чтобы она туда непременно сходила. Вяло сопротивляясь, Настасья шла к дому на Заводской. Оксана возникла на пути внезапно. Кристина была с ней знакома, и не преминула пригласить в компанию. Как после догадалась Настя, одной ее в качестве восторженного зрителя сестрице было мало.

Фурор ей удался. Распираемая гордостью Кристина наблюдала, как они с Оксаной разглядывали перстень. Особенно поражалась Оксана. Она с восхищением смотрела на синие переливы сапфиров. Потом Кристина в упоении рассказывала историю о том, что этот перстень принадлежал королевской династии и был подарен самой Айседоре Дункан.

– Вот кобра! – разозлилась Настя. – Воспользовалась отсутствием мозгов у Кристинки и выманила у нее бабкины драгоценности.

Она сомневаться не стала, без колебаний взяла перстень и унесла с собой. Вещь нужно вернуть ее владельцу, решила она. Настасья вовсе не собиралась присваивать перстень – ей чужого добра не надо, даже безумно дорогого. Но возвращать его Кристине не стала. Во-первых, чтобы не наводить на себя подозрений в убийстве Оксаны. Кристинке доверять секреты можно, сознательно она не выдаст, но легко проболтается, если ей начнут задавать вопросы. Во-вторых, не стоит рассчитывать, что Криста драгоценность сохранит, попади она в ее руки. Не зря дед Степан держал его у себя, знал, насколько беспечна его внучка. Пока все не уляжется, Настя решила спрятать перстень в надежное место.

Она протерла все, чего могла касаться в квартире, и ушла, тихо прикрыв входную дверь. Настя не знала, как крупно ей повезло: Анна Ивановна с утра уехала на рынок и до сих пор не вернулась. Дом был без консьержа и телекамер, следящих за входом. Насте удалось ни на кого не нарваться, она выскользнула из подъезда и поспешила прочь.

Чтобы окончательно избавиться от следов, по приходу домой выбросила вещи, в которых была одета: брюки, футболку, туфли, даже сумку не пожалела. Кожаная сумка была куплена месяц назад в престижном бутике. Настя сунула ее в пластиковый пакет и отправила на помойку. Вдруг на ней остались какие-нибудь микрочастицы? Лучше расстаться с вещами, чем со свободой, – рассудила она.

Настя рассказала следователю все, как было, за исключением собственного нездоровья. Она решила, что иначе ее заточат в лечебницу для психов и там сделают из нее растение. Да и гордость не позволяла признать, что у нее дурные гены. Зачем им знать подробности? Они нашли убийцу, этого достаточно, а копаться в подробностях истории ее семьи она не позволит.

* * *

Настя была бесконечно удивлена, когда пришел конвоир и сказал, что ее ждет адвокат. Кто его нанял? Неужели отец позаботился? Но как он узнал? А может, это государственный правозащитник, который теоретически полагается всем – рождались в ее голове вопросы, пока она шла по серым, сырым коридорам.

В комнате для свиданий ее ждал мужчина средних лет почтеннейшего вида: низенький, хорошо одетый, с очками в золотой оправе на благородном иудейском лице.

– Марк Иосифович Коган, – представился он. – Я ваш адвокат и буду представлять ваши интересы.

– Анастасия Алексеевна Рябинина, – ответила Настя. – Простите, мне адвокат не нужен.

– Меня наняла ваша сестра, Кристина Нечаева.

– Кристинка?! – изумилась Настя. – «Но на какие шиши?! Неужели что-нибудь натворила?» – с ужасом подумала она и сказала: – На какие деньги? Она бедна, как церковная мышь, и ей самой жить не на что.

– По этическим соображениям я такие вопросы своим клиентам не задаю.

– Мне не нужен адвокат! Слышите, не нужен! Кристинка с вами не расплатится, у нее нет денег!

– Она уже внесла аванс. Поэтому прошу вас, Анастасия Алексеевна, расскажите мне все, как было на самом деле, – мягко произнес Коган.

– Я все уже рассказала следователю, добавить мне нечего.

– Неправда. Мне непонятно вот что. Как вы могли убить человека? Поверьте старому еврею, я повидал на своем веку матерых убийц, наркоманов и горьких пьяниц, которые убивали ни за грош, а также встречал людей, совершивших убийство в состоянии аффекта. Ни на кого из них вы не похожи. Вы, нормальная интеллигентная женщина, расколотили вазу о голову своей бывшей подруги из-за того, что та отказалась возвращать деньги вашей сестре. Так не бывает, и я в это не верю. Что же все-таки произошло?

Настя молчала. Она думала сейчас о своей горемычной сестре, которая невесть откуда раздобыла деньги. Настя могла себе представить, сколько стоят услуги этого позолоченного Когана.

– Я уже подключался к делу Прохоренко, когда работал с другим своим клиентом. Весьма любопытное, надо сказать, убийство.

«Любопытно ему», – возмутилась про себя Настя. Она сверкнула своими дымчатыми глазами и процедила:

– Вы правы. Нормальная интеллигентная женщина не станет никого убивать. Я ненормальная. У меня отец шизофреник. Я убила Оксану и не помню, как это сделала.

– Вот это очень интересно.

– Что вам интересно?! Как я такой уродилась?

– Интересно, что вы не помните момент убийства. Как я понимаю, все улики против вас – это ваше признание и копия перстня, которую вы взяли в квартире Прохоренко.

– То, что я не помню, ничего не меняет. Я знаю, что убила. И если вы собираетесь добиваться для меня заключения в психушку вместо тюрьмы, то этого делать не нужно. Я предпочитаю второе.

– Я вас понял, Анастасия Алексеевна. Обещаю вам не хлопотать по поводу психушки, – улыбнулся он проникновенной улыбкой и откланялся.

После этой встречи Настя много думала. Мысли были, прежде всего, о Кристине. Ей представлялось, что Кристина совершила что-то ужасное и скоро ей самой понадобится адвокат. «Украла что-нибудь, иначе откуда у нее деньги?» – пришла к выводу Настя. Она прикинула, сколько у нее есть денег в кубышке, куда она откладывала на ремонт. Еще на карточке должна была быть зарплата. Хватит ли этих денег, чтобы вернуть Когану аванс? Тогда, может быть, удастся выручить Кристину из беды. Даже за решеткой Насте приходилось думать о проблемах сестры.

* * *

Кристина всего неделю проработала референтом в аудиторской фирме. Сюда ее взяли с испытательным сроком исключительно благодаря протекции Настасьи. Она встречала посетителей, отвечала на входящие звонки, готовила комнату переговоров перед совещаниями – словом, выполняла всевозможные поручения, не требующие специальной подготовки. Работа давалась нелегко, особенно тяжело было вставать по утрам. Первые два дня время не просто еле тащилось, оно замирало. Кристина поминутно смотрела на электронный циферблат часов и видела одни и те же цифры. Больше всего ее угнетала жизнь по расписанию: даже если до конца дня делать было нечего, раньше положенных восемнадцати ноль-ноль с работы уходить не позволялось. Еще и начальство присматривалось – лишний раз чаю не попить, на обед раньше времени не выйти. Настю в компании уважали, и Кристина это сразу почувствовала. Сестра ее предупредила, чтобы не рассчитывала на поблажки из-за того, что она ее протеже. Несмотря на это, Кристина ощущала незримую поддержку Насти. Она так привыкла к ее помощи, что никогда в ней не сомневалась. Кристина была похожа на ребенка, которого во время обучения езде на велосипеде незаметно перестали поддерживать, а он едет самостоятельно, по-прежнему рассчитывая на страховку.

Новость об аресте Анастасии Рябининой очень быстро просочилась сквозь стены офиса. Кристине пришлось тяжко – теперь она увидела, что поддержка исчезла. Мало того, явственно начала ощущать на себе недобрые взгляды. Ее бросили в открытую воду без надежды на спасательный круг. Чтобы добраться до берега, нужно было собрать все силы и плыть. Кристина барахталась как могла и в какой-то момент поняла, что держится на плаву. Она очень старалась выполнять свою работу добросовестно, несмотря на недовольство начальства, которое из-за Насти относилось к ней предвзято. Чем сильнее было давление, тем больше сопротивлялась Кристина. Однажды Кристина услышала разговор руководства.

– Неплохо бы уволить Рябинину задним числом. Одна паршивая овца портит репутацию компании. Когда главбух под арестом, никто разбираться не станет, из-за чего.

Кристину как током ударило. Вот теперь какое отношение к ее сестре! Никому она теперь не нужна, и хлопотать за нее никто не станет. Мать – это даже не обсуждается. Как только Настя окончила школу, мать перестала ее содержать. Она так и сказала дочери: получишь аттестат и все, иди работать, кормить, одевать больше не буду. Если в те времена, когда Настя была студенткой, ей родители ничем не помогали, то вряд ли станут помогать сейчас. У ее отца давно другая семья, и он тоже в трепетном отношении к дочери замечен не был.

Сначала Кристина думала, что произошла ошибка и сестру скоро выпустят, но ее не выпускали.

– Ничего просто так не бывает. Настасья не случайно туда попала.

– Ты считаешь, что она преступница? – недоумевала Кристина. Она хотела услышать от матери другие слова, но Маргарита Степановна не собиралась утешать ее ложными надеждами. Она выросла в семье следователя и отлично знала реалии.

– Виновата, не виновата, а сидеть будет, – процитировала она своего покойного отца. Каморкин часто произносил эту фразу.

– Как же так? А если Настя ни при чем? Думаешь, ее осудят?!

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Без хорошего адвоката ничего приятного ее не ждет.

– Давай найдем адвоката, – предложила Кристина.

– А давай луну достанем. Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Нет у нас таких денег и никогда не будет. В Юрочкины ясли на ремонт еще нужно взнос отдать, за новые занавески заплатить, на день рождения нянечки сдать. Вот о чем тебе думать надо! Когда ж ты у меня поумнеешь? – задала свой любимый вопрос Маргарита Степановна и вдалась в долгие рассуждения, которые Кристина про себя называла «как страшно жить».

Сколько надо денег? – хотела узнать Кристина, но разговор с матерью зашел в тупик. На следующий день она задала этот вопрос на работе.

– В зависимости от сложности дела, – отвечали одни.

– Без понятия, – отвечали другие, намекая на то, что им-то это ни к чему, у них в семье уголовников нет.

Но одна дама, когда они с Кристиной остались наедине, все-таки решила помочь.

– Есть у меня знакомый, у которого была сложная ситуация. Он обращался к адвокату. Я спрошу телефон.

– Большое спасибо! Только вы не забудьте, мне очень надо!

– Не забуду. Но сразу предупреждаю, это очень дорогой адвокат. Но зато он всегда выигрывает процессы.

– Всегда?

– Да. За заведомо проигрышные не берется.

Дама не подвела. Уже вечером она позвонила Кристине и сообщила контактный телефон Когана.

Кристине сразу ответили. Милый, сладкий голосок секретарши известил, что точную стоимость можно будет назвать только после знакомства с материалами дела, сказала лишь примерно, на какую сумму ей следует ориентироваться.

– А дешевле не получится? – попыталась поторговаться Кристина.

– Я назвала вам минимальную сумму. Записать вас на прием?

– Нет. Спасибо.

До этого звонка Кристина надеялась рассчитаться с зарплаты. Можно было бы у матери еще перехватить, но теперь поняла, что мать, как всегда, оказалась права: таких денег у них нет и никогда не будет.

* * *

Вскоре Насте вновь пришлось побывать в квартире Оксаны Прохоренко. Ее привезли на Енотаевскую улицу, где она должна была продемонстрировать, каким образом совершила убийство. Заходить туда было неприятно, но об этом ее никто не спрашивал.

– В каком месте находились вы? Где находилась Оксана? Покажите.

– Я стояла здесь, Оксана вот здесь.

– Дальше.

– Мы разговаривали.

– Что было потом?

– Потом я ее убила.

– Каким образом?

– Вазой по голове.

– Откуда вы взяли вазу? Покажите.

Хороший вопрос. Настя огляделась по сторонам. Где же стояла ваза? Скорее всего, на журнальном столике, раз под руку подвернулась.

– Здесь, – показала она на журнальный столик.

Подходящей вазы не нашлось, и вместо нее на столик поставили пластиковую бутылку с водой и попросили Настю взять ее в руки и нанести удар манекену, который поддерживал один из сотрудников. Настя неуверенно подошла и замахнулась над головой манекена импровизированной вазой.

– Вы именно так тогда ударили?

Настя подумала, что не угадала, и попыталась ударить иначе, но увидела сомнение на лице Тихомирова.

– Я не помню, – призналась Настя.

– Что именно вы не помните?

– Как я ее ударила.

– Хорошо. Вы помните, как падала Оксана?

– Да. То есть не совсем. Она упала сразу. На ковер, – уточнила Настя, забеспокоившись, что у нее заподозрят психическое расстройство.

– Потом что было?

– Я подошла к Оксане, проверила пульс. Поняла, что врач ей уже не поможет, и стала протирать отовсюду свои отпечатки. Увидела перстень. Положила его в сумку и ушла.

– Замечательно, просто замечательно! Третий подозреваемый отпадает, – бурчал Атаманов на утреннем совещании. Он смотрел на своих бойцов взглядом питона, готовящегося задушить жертву. Следователь сообщил, что у него появились большие основания для сомнений в виновности Насти. Она нанесла удар манекену в лоб, когда у Прохоренко была разбита затылочная часть головы. Для этого ей, как минимум, нужно было оказаться за спиной Оксаны. К тому же Прохоренко убили правой рукой, а Настя взяла бутылку в левую. Конечно, она могла разыграть спектакль – ведь писала Настя правой рукой, – это помнили и следователь и Атаманов. Дело требовало дополнительного расследования. Ситуацию усугублял Коган. Этот человек мог развалить любое дело, если в нем оставалось хоть малейшее белое пятно. Это он обратил внимание на то, что его подзащитная активнее пользуется левой рукой, только пишет правой, как переученная левша.

* * *

В следующий раз, когда Настю привели на встречу с Марком Иосифовичем, тот сразу ее обнадежил:

– У меня для вас отличные новости. Вас выпускают под залог. Поздравляю, Анастасия Алексеевна!

Вероятно, он ожидал увидеть бурную радость, но ее не последовало. Настя, напротив, проявила недовольство и крайнее возмущение.

– Какой залог?! Я вас об этом не просила! У меня нет денег, и вносить их за меня некому!

– Я лишь выполняю условия своего нанимателя, Кристины Нечаевой. Это она решила, что вам неуютно в столь мрачном заведении.

– Кристина внесла залог?! Да у нее самой ни гроша!

– Ваша сестра весьма состоятельная барышня, уж поверьте. Они с матерью решили продать старинный перстень, стоимость которого очень высока.

– Перстень с сапфирами?! – обомлела Настя. Час от часу не легче. Ради того, чтобы ей помочь, Кристина разбазаривает семейные драгоценности. – Послушайте, Марк Иосифович, я знаю, что представляет из себя этот перстень и как им дорожил ныне покойный дед Кристины. Поэтому я не хочу, чтобы он был продан ради того, чтобы смягчили наказание убийце.

– Перстень действительно уникальный и стоит больших денег, но вы заблуждаетесь по поводу его принадлежности семье Каморкиных-Нечаевых. Я прожил много лет и знал Степана Константиновича. К сожалению, не с лучшей стороны. Я бы мог рассказать, каким образом перстень оказался у Каморкина. Поверьте старому еврею, за драгоценностями часто тянется шлейф преступлений, и дед Кристины внес в него свою лепту.

Настя молчала. Она слышала о Степане Константиновиче всякое. О нем часто говорили, что он нечистоплотен, но считала, что наговаривают. Он был следователем и, значит, мог иметь множество врагов из тех, кого отправил за решетку, а они чего только не скажут, чтобы насолить. Но дыма без огня не бывает. А теперь вот и адвокат ей говорит, что Каморкин небезгрешен.

– Если вам здесь очень нравится, то дело хозяйское, оставайтесь.

– Хорошо, я согласна выйти под залог. Что я должна делать?

– Вот это уже молодец. Вам – ничего. Я сам все сделаю. Это моя работа. Скажите мне лучше вот что. Когда вы в день убийства выходили из квартиры Прохоренко, как вы открывали входную дверь?

– Что значит как? Обыкновенно.

– Как она запирается с внутренней стороны – ключом или без, и какой там замок? – задал он наводящий вопрос.

– Я не помню. А правда, как она закрывается? Не на ключ, это точно.

– А все-таки. Представьте тот день, как вы покидаете квартиру. Что вы при этом делаете?

Настя представила. Она вспомнила, как посмотрела в глазок: нет ли кого на лестничной площадке? Руки тряслись, хотелось бежать, но она заставила себя выйти спокойно.

– Дверь была не заперта.

– Великолепно! Вы знаете, что это может значить? В квартире был еще кто-то. Он мог войти, когда вы разговаривали с Оксаной, или уже был там до вашего прихода.

– Не было никого.

– Откуда вы знаете? Вы прошлись по всем комнатам?

– Нет. Но если бы кто был, то Оксана не стала бы говорить громко такие вещи. Это мне она не постеснялась сообщить, что люди для нее – мусор, и интересны ей лишь, поскольку приносят деньги, а перед всеми остальными она сразу делается медово-клубничной, такой солнечной богиней.

– Пожалуй, вы правы. В логике вам не откажешь.

– Я вспомнила. Дверь была открыта, потому что я не стала ее запирать, когда вошла. Не смогла справиться с замком. Знаете, как в чужих квартирах порой бывает сложно сориентироваться, в какую сторону поворачивать или что нажимать. А Оксана, наверное, решила, что я дверь закрыла. Я подумала, что все равно зашла на минуту, и говорить ей не стала. Но я думаю, что открытая дверь совершенно не значит, что кто-то заходил следом за мной.

– И здесь вы правы, – улыбнулся Коган своей чертовски-милой улыбкой.

* * *

Когда Кристина совсем отчаялась, раздался телефонный звонок. Звонила мать.

– Мне нужно с тобой поговорить. Приезжай, – строго велела она и положила трубку.

Так обычно говорят, когда случается нечто судьбоносное, преимущественно неприятное, и вопрос не терпит отлагательства. Любой другой понесся бы со всех ног домой, представляя невесть что. Любой другой, только не Кристина – она отлично знала свою маму, способную пустяк раздуть до вселенского масштаба. Но в этот раз Кристина ошиблась – причина разговора действительно была серьезной.

Высказав нерадивой дочери недовольство по поводу ее нескорого явления домой, Маргарита Степановна сменила тон.

– Хочу с тобой поговорить о перстне с сапфирами, из-за которого убили твоего деда. Перстень нашли и вернут нам, когда закончится следствие. Ко мне обратился один иностранец, Андрис Шейхман. Он хочет купить у нас этот перстень и предлагает немалые деньги. Я с Шейхманом уже встречалась. Человек он приличный, сразу видно. И воспитанный. Я посоветовалась с юристом, он научил, как оформить сделку, чтобы не остаться с носом. Хоть иностранец и приличный, но мало ли что. Почему мне необходимо было тебя дождаться? Сначала перстень был моим. Я его никогда не носила – бабушка не позволяла. Лежал в коробке и считался, что он мой. Когда ты родилась, он стал твоим. Я бы могла его продать, но это неправильно. Твой перстень, и решать тебе.

Кристина с удивлением смотрела на мать – когда это было, чтобы та с ней советовалась? Мама всегда видела в ней неприспособленного к жизни дитя.

– Немалые деньги – это сколько? На адвоката хватит?

– Хватит. Господи, ты опять об этом! Вот упрямая-то какая!

Здесь Маргарита Степановна права. Кристина отличалась редкостным упрямством. Идеи глубоко западали ей в душу и держались там крепко.

– Впрочем, дело твое. Я тебе не указчица. Как решишь, так и будет.

– Я решила.

– Тогда собирайся. Шейхман назначил встречу в кафетерии.

Кафетерием оказался престижный ресторан в центре города. Кристина про себя отметила, что роскошь, к которой она стремилась и искусственно создавала вокруг себя, теперь сама появляется в ее жизни. Пусть мимолетно, всего на один вечер, но она есть. Они с матерью сидели за белоснежной скатертью, напротив – эффектный мужчина средних лет. Он плохо говорил по-русски, но все равно пытался, глядя в разговорник, говорить на языке гостей.

Маргарита Степановна знала немецкий, Кристина учила английский, но обе изъяснялись с трудом.

Официант принес меню, в котором Маргарита Степановна не обнаружила цен. Она пришла в замешательство, потому как рассчитывала заказать чай, если он будет не слишком дорогим.

– Коктейль и десерт, – сказала Кристина. – А тебе что, мам?

– Мне ничего. Я ничего не хочу, дома поела, – она с укоризной посмотрела на дочь.

– Мам, ну что ты. Ты же чай хотела, – и, обращаясь к официанту, сказала: – Чай с лимоном и «Домашний» пирог.

– «Домашнего» нет. Могу предложить «Старую Вену», «Графские развалины», «Лунный свет».

– Несите «Развалины», – махнула рукой Маргарита Степановна.

К их столику очень тихо подошла женщина – субтильная, в сером брючном костюме, в очках – и представилась. Это оказалась переводчица. Было видно, что Шейхман ее ждал.

С приходом переводчицы разговор пошел веселее и сразу перетек в деловое русло.

– Мы согласны продать вам перстень, но с условием. Нужны деньги до окончания следствия, – заявила Кристина.

Маргарита Степановна чуть поперхнулась чаем – такой бойкости от дочери она не ожидала.

* * *

– Анастасия Алексеевна, с какой целью вы вводите в заблуждение следствие? Вы кого-то покрываете?

Тон следователя был куда менее любезен по сравнению с аристократическим тоном Когана. Да и костюм Тихомирова, хоть и элегантный, из хорошей ткани, намного проигрывал дорогой одежде адвоката.

– Нет. Просто я ничего не помню, – призналась Настя.

– Я разговаривал с вашей матерью и с врачами из поликлиники, у которых вы наблюдались в Новгороде. Ваши обмороки никак не связаны с возможными психическими отклонениями. Причиной им могут быть нервное напряжение, недостаток свежего воздуха, плохое питание, ну и генетическая расположенность.

У Насти отлегло от сердца – ее не считают психически больной и не отправят в лечебницу. Да и сама о себе она теперь может думать, как о нормальном человеке.

– В день убийства Оксана кого-нибудь ждала? Может, ей звонил кто-нибудь при вас.

– Не звонил. Но когда я вошла, она сразу сказала, что у нее мало времени, потому что скоро у нее консультация.

– И кто должен был прийти?

– Она не сказала. Но, думаю, что никто. Это было в Оксанкином стиле – изобразить из себя сверхзанятую особу. Она еще ежедневником потрясла для убедительности. Полистала страницы, будто что-то там вычитывает, и сообщила, что у нее консультация.

Илья Сергеевич, в отличие от оперов, Когану симпатизировал. Он, конечно, дел им развалил немало, но был человеком принципиальным. Марк Иосифович никогда не использовал запрещенных приемов и фальсификаций. Он работал с прорехами в следственном материале, и его можно было назвать своеобразным нормо-контролером. У оперов рук не хватает дела до ума довести, поэтому накладки случаются. Не так часто, как в деле Прохоренко, но случаются. А в остальном, конечно, опера правы в своем гневе, когда приходилось отпускать очевидного преступника из-за недостатка улик. Вот и теперь Тихомиров мысленно благодарил Когана за его въедливость.

Илья Сергеевич отпустил Настю и сам позвонил Атаманову. Им с майором было что обсудить.

* * *

Оперативники еще раз осмотрели квартиру Прохоренко, но ежедневника нигде не нашли. Пухлый, в синей бархатной обложке с приклеенными стразами-звездами и серебряным месяцем – так описала его Настя.

– Нужно повторно допросить свидетелей и узнать, кого в тот день ждала Оксана, – предложил Атаманов.

– Тихомиров предполагает, что в ежедневнике Прохоренко было записано, с кем у нее назначена встреча. Поэтому ежедневник и исчез. Преступник не стал вырывать лист, опасаясь, что останется оттиск, и забрал ежедневник целиком.

– Или же у него не было времени, чтобы искать нужную страницу, – добавил Юрасов.

Андрей одобрительно кивнул.

Опрашивать следовало прежде всего тех, кто ходил к Прохоренко на консультации. Миша Костров отправился к Кристине, а Юрасов пошел на встречу с Данаей и Вивальди.

Костров поразился, насколько непохожи сестры. Настя казалась ему умной, волевой, с несгибаемым внутренним стержнем и настоящей. Ни капли кокетства и рисовки. Вся ее сущность словно говорила: я такая, какая есть, кому надо, тот примет со всеми недостатками. При всей своей прямоте Настасья, безусловно, была личностью закрытой. Стопроцентный интроверт, – сказал бы о ней психолог. Но Миша психологом не был, он был опером и определял людей по своей нехитрой классификации, по которой Настя у него считалась, как «хорошая девушка». Кристина же производила впечатление девушки чудно́й.

При первой мимолетной встрече Кристина было вся в себе. Она словно жила в другом мире, а в этом по какому-то недоразумению присутствовало ее тело. Сейчас перед ним предстал электровеник. Кристина металась из комнаты в комнату, одновременно присматривая за сыном и разговаривая с гостем. Она предложила Мише тапки. Тот отказался, но Кристина все равно ему их дала, отковыряв их откуда-то из недр шкафа. При этом на нее упала вешалка и два пальто, рассыпалась коробка с журналами и детскими игрушками.

Пройдя на кухню, Миша словно оказался в эпицентре вулкана: на всех конфорках что-то варилось, жарилось, пыхтело, издавая смесь кулинарных ароматов. Однако насчет эпицентра Костров ошибся, и это стало понятно, когда он оказался в комнате.

– Гол! – закричал ребенок и рассмеялся заливистым смехом. Миша не был готов к атаке юного форварда, за что и поплатился, получив мячом по лицу.

– Юра! Как ты мяч достал?! – ахнула Кристина. – Я его наверх положила, а он вытащил, чертенок.

– Шустрый малый, – Миша достал из кармана карамель и протянул мальчику. Тот не стал стесняться, подошел и живо взял угощение.

– Спасибо, – деловито сказал он, разворачивая конфету.

– Ну вот, ребенок на несколько минут занят, – улыбнулся Костров.

Но Кристина так не считала. Она выдала сыну карандаши и альбом.

– Будь умницей, нарисуй дядин портрет, – и, обращаясь к Мише, добавила: – Пойдемте в мамину комнату, ее сейчас нет, мы сможем там поговорить.

Костров задавал вопросы о том, кого ждала Оксана в свой последний день, но Кристина ничем помочь не могла.

– Я перестала бывать у Оксаны. Цикл лекций закончился, а на новый у меня не было денег.

– Может, это кто-нибудь из новичков?

– Обычно новеньких она приглашала на семинар, когда занималась группа, чтобы они видели, как проходят занятия.

«Получается, кто-то из постоянных клиентов», – подумал Костров.

– Мама, поточи, – примчался Юрочка со сломанным карандашом.

– Ты уже нарисовал портрет дяди?

– Да! – Мальчик исчез и тут же появился, таща за собой лист ватмана, размером с собственный рост.

– Что же ты делаешь?! – ужаснулась Кристина. Это была ее «Карта мечты». Малыш разрисовал старательно подобранные сюжеты ее будущей жизни. Теперь на ней появился кривобокий домик, елочки и солнышко. Портреты людей Юрочка приукрасил на собственный вкус – Кристине пририсовал кудри, а ее спутнику, Джонни Деппу, добавил рога.

– Талантливый ребенок, – оценил Миша.

– Он все испортил.

– А что это было? Я похожий плакат видел у Прохоренко.

– Это Оксана нам рекомендовала изобразить свои желания, чтобы они сбылись.

– Неплохие желания. С размахом! И что, сбываются?

– Вот вы смеетесь, а карта на самом деле работает. Вот видите Джонни Деппа? Он появился в моей жизни. К сожалению, ненадолго.

– Неужели сам Депп?

– Не он, конечно. На моей «Карте мечты» он символизирует человека, которого я хочу встретить. И я недавно встретила мужчину, очень похожего на этого артиста, прямо копия. И знаете еще что? У Оксаны на карте тоже Джонни Депп. Мы с ней из одного журнала карту делали. Так вот, этот Джонни Депп сначала появился у нее. У Оксаны энергетика сильнее, она раньше создала свою «Карту мечты», поэтому Вениамин и появился в ее жизни раньше.

– Вениамин? Расскажите о нем.

Последние иллюзии по поводу возможной встречи со сказочным принцем растаяли сами собой, когда Кристина стала работать. Заботы постепенно вытесняли все лишнее, голова становилась ясной, и вещи виделись такими, какие они есть.

То, что рассказала Кострову Кристина, давало основания для построения новых версий.

– Нужно связаться с новгородскими коллегами. Пусть узнают, не ошивался ли тип с внешностью Джонни Деппа на Заводской улице. Учитывая, что Нечаева рассказала ему, как отключается сигнализация в квартире ее деда, вполне вероятно, что это наш клиент.

– У нашего левую бровь пересекает шрам в виде молнии, – добавил Костров.

– Легче искать будет, – согласился Атаманов. – Возможно, убийство Прохоренко – его рук дело.

У Юрасова доклад был не менее любопытным. Даная, в миру Покрышкина, была в отъезде, и поговорить с ней не удалось. Зато с Виктором Ивлевым, псевдоним Вивальди, встреча состоялась, но ничего толкового про возможных визитеров Прохоренко он сказать не мог.

Ивлев держался эпатажно в своем смокинге из ситца, который сшил сам, и голубом галстуке, надетом на футболку.

– Я перестал посещать семинары Агнессы. В какой-то момент мне стало скучно то, что она рассказывала. Я ходил к ней по старой памяти, но уже не ради семинаров, а ради общения. Кто мог прийти в тот день к ней на консультацию? Да хрен его знает! Должно быть, какой-нибудь шизик, которого Агнесса нашла в Интернете. Только идиот мог повестись на ту ахинею, которую она несла. Я с самого начала догадывался, что ее теория – бред, но мне же не теория нужна была, а атмосфера.

Виктору было двадцать семь, но, судя по обстановке в его комнате, он задержался в своем развитии лет на пятнадцать. Прежде всего бросались в глаза многочисленные плакаты, развешенные по всем стенам, с изображением голых девиц, мускулистых героев боевиков, пушистых котят… Разбросанная одежда, захламленный стол, на углу которого примостился огромный плазменный телевизор, неубранная постель и сиротливая скрипка на подоконнике. Картину довершали жизнеутверждающие надписи на обоях типа: «Никагда не о чом не жолей!!!!!». Все с непременными восклицательными знаками на конце, будто писавший сомневался в весомости фразы и добавлял ее при помощи пунктуации.

Виктор жил в двухкомнатной квартире с матерью и сестрой. Матери дома не оказалось, и Юрасов решил поговорить с сестрой Виктора. Двадцатилетняя симпатичная студентка была совершенно не похожа на своего брата. Лена Ивлева производила впечатление вполне адекватной особы. Она предложила Антону чай и стала жаловаться на брата.

– По дому ничего не делает, даже мусор никогда не вынесет, а грязи от него много. Нигде не работает. Мать устала его содержать, но на работу не выгоняет. Я учусь на дневном и то подрабатываю, иначе матери нас двоих не потянуть. А Витька, – вздохнула Лена. – Он же у нее особенный и очень талантливый. Мама ему скрипку в пятом классе на последние деньги купила, лишь бы занимался. Вот так до сих пор ничего от него не требует, лишь бы занимался. А он не занимается. Дурака валяет и ходит на какие-то психологические тренинги. Говорит, что они ему нужны для личностного роста. Роста никакого я не заметила, а только денег у нас стало совсем мало. Мама мне ничего не говорит, но я-то знаю, что она ему дает на «личностный рост». А недавно телевизор новый купил. Огромный и тонкий, как сейчас модно. Поставил у себя и нам пользоваться не разрешает. Он вообще нас к себе не пускает.

– Откуда у него деньги?

– Сказал, что удачно вложил в одно дело, а теперь получил дивиденды. За квартиру бы лучше заплатил – полгода не плачено. А он телевизор купил!

Было видно, что девушка обижена. Квартира Ивлевых нуждалась в ремонте, нищета так и кричала отовсюду. Старая, потрепанная мебель, вместо комода картонная коробка, накрытая пластиковой скатертью, малюсенький телевизор, похоже, что черно-белый, и книги.

– Неужели черно-белый? – удивился Антон, подойдя к техническому динозавру.

– Да. Мы его смотрим редко. Мама вечерами читает, а мне даже читать некогда – к зачетам готовиться надо.

– И что же читает ваша мама? – светски поинтересовался Антон и взял из стопки книгу.

Книгой оказался ежедневник в синей бархатной обложке с месяцем и звездами, по описанию очень похожий на тот, который имелся у Прохоренко. Треть страниц вырвана. Записи датированы с середины июня и были сделаны круглым убористым почерком, совершенно не похожим на почерк Оксаны.

– Это ваше?

– Нет. Мамино.

– Странный ежедневник, без начальных страниц.

– Мама его где-то нашла и взяла себе из-за обложки. Красивый, в нем много чистых страниц, поэтому пожалела выбрасывать.

– Я его возьму на время, – сказал Юрасов, убирая ежедневник в портфель.

Антону было необходимо выяснить, где взяла Евгения Ивлева ежедневник, но, по словам дочери, она находилась у родственницы в Ломоносове и собиралась домой только завтра.

* * *

Веня совсем потерял ощущение реальности. Перстень он продал, но сапфиры никак не хотели отпускать. Они ему снились в чудовищных снах, постоянно мерещились наяву в сизом облаке сигаретного дыма или на дне стакана. Когда в стакане оставался последний глоток, там появлялась она – сапфировая балерина. Веня пил и чувствовал, как балерина проникает в его нутро.

Он смотрел на часы и не понимал, утро сейчас или вечер. Он даже сомневался по поводу времени года – то ли весна, то ли осень.

– Один хрен! – махнул он рукой.

Выпивка закончилась накануне, еда еще раньше. Денег тоже не было, куда они делись – непонятно. Собутыльники, которые толклись у него постоянно, испарились. На подоконнике лежала смятая пятидесятирублевка и горка мелочи. Он сгреб деньги в карман, окинул мутным взором свою берложку, захламленную пустыми бутылками и окурками, и решил, что бутылки можно сдать.

Бренча двумя пластиковыми пакетами, он спустился на улицу. Ночь, что ли? – предположил он, шагая по сумеречному двору. И спросить не у кого – все как вымерли. Возвращаться назад и ждать, пока станет светлее, не хотелось. Веню гнали голод и жажда выпивки. Может, в ночном магазине что перехватить удастся? Хотя бы плавленый сырок. И хорошо бы пиво.

Он вышел на проспект, но магазины, как назло, закрыты, даже тот, что с надписью «24», не работал.

– Эй, – постучал он в дверь стеклянного павильончика, в котором горел свет. – Слышь, хозяйка!

– Иди, иди отсюда! Магазин закрыт! – прокричала продавщица – слонообразная тетка с маленьким напомаженным ртом и крупными горошинами пластмассовых бус.

Веня не отступал. Ему непременно нужно было купить еды. Он вспомнил о своем обаянии красавца мужчины и решил его использовать, чтобы заполучить заветный сырок.

– Ваши глаза напоминают мне Марианскую впадину. Зубки, как белоснежные вершины Альп. Не гоните меня, милая леди…

Он был уже не красавцем и вид имел типичного пьяницы, так что слова обольщения из его уст звучали несколько несуразно. Продавщица, впавшая в легкое замешательство, при слове «леди» пришла в себя.

– Какая я тебе леди?! Вдоль дорог стоят твои леди! Я сейчас милицию позову, чтобы знал, как приставать к порядочным женщинам! Милиция! Грабят!!! – заголосила она на весь проспект.

Голос у тетки оказался громким. С таким голосом можно обходиться без мегафона и акустического шокера. Крик привлек внимание милицейский патруль. Около магазина остановилась машина, откуда бодро вышли два сержанта. Они мигом оценили обстановку и без лишних разговоров погрузили Вениамина в машину.

– Нарушение общественного порядка. Оформляй, Петрович, – сказал сержант дежурному.

– А может, лучше грабеж? – предложил напарник.

– Запаримся с доказухой. И взять с него нечего.

– Не факт.

– Быстрее определяйтесь, – поторопил Петрович, окидывая взглядом задержанного, который притих в ожидании своей участи. – Ядрена Матрена! Так это же артист! На него ориентировка пришла. Джонни Депп, етить его налево!

Новгородским коллегам повезло: нашлись свидетели, которые видели около дома Каморкина человека, похожего на Вениамина Лапкина.

Веня соображал туго. Беспробудное пьянство отрицательным образом сказалось на его интеллекте. Он понимал одно: его обвиняют в двух убийствах.

– Вы были в Великом Новгороде пятнадцатого июня? Были. Вас там видели. И вы убили бывшего следователя прокуратуры Степана Константиновича Каморкина.

– Я там не был и никого не убивал!

Денюшкин ему не верил. Хотя бы потому, что он врал в очевидных вещах. Лапкина опознал сосед Каморкина, а он упирается.

– Вы убили старика, затем вернулись в Питер и убили Оксану Прохоренко, от которой вы узнали про перстень с сапфирами.

– Какую Оксану?! Никакой Оксаны я не убивал!

Денюшкин и сам знал, что убийцы Прохоренко и Каморкина – разные люди, но ему нужно было вывести подозреваемого на разговор.

– Прорицательницу Агнессу. Вы у нее бывали, – сверлил его следователь глазами-бусинками.

– Ну, бывал. И что с этого?

– Вы заморочили внучке Каморкина голову, и та рассказала вам, как отключается сигнализация в квартире ее деда. Вы явились в Нижний Новгород и проникли в квартиру Каморкина. Нашли там перстень, а когда внезапно вернулся хозяин, убили его. Перстень продали иностранцу. Он опознал вас по голосу. Как видите, отпираться бессмысленно.

Сапфиры, чертовы сапфиры! Права была его мудрая бабушка Тоня: не надо брать в руки этот перстень. У него плохая история, добра от него ждать не стоило. «Как пришло, так и ушло», – сказала бы бабушка Тоня, когда перстень исчез из семьи Лапкиных. Но тогда уже ее с ними не было. А дед не был таким мудрым, как его покойная жена. Он был умным, проницательным, педантичным – каким угодно, только не мудрым. Даниил Васильевич знал многое, но простых вещей понять не мог. Он очень страдал, что не может вернуть утерянный перстень и добиться справедливого наказания убийц. А бабушка Тоня сказала бы, что убийцы сами себя наказали своим поступком. Сейчас Вениамин это все очень ясно понимал. Его не оставляли кошмары и, казалось, не оставят уже никогда.

– Хорошо. Я все расскажу. Но Агнессу я не убивал. Поищите убийцу среди чокнутых, которые к ней ходили. Там псих на психе психом погоняет.

Оперативники и так разрабатывали клиентов Прохоренко, а вернее, Виктора Ивлева. Настя Рябинина опознала ежедневник, который изъяли в квартире Ивлевых. Она сказала, что видела его у Оксаны. Несколько строк на обложке были сделаны рукой Прохоренко. Это подтвердила экспертиза.

Евгения Михайловна, мать Виктора, очень худая сухонькая женщина со строгим желтоватым лицом, призналась, что нашла ежедневник дома, в мусорном ведре.

– Вещь хорошая и почти новая. Я не стала выбрасывать. Исписанные страницы вырвала, а то получалось, что я чужие записи читаю. Я не читала. Честное слово, ничего не читала.

Юрасов ей верил, но его интересовало другое.

– Когда вы нашли ежедневник у себя дома?

– Восемнадцатого. Восемнадцатого июня, – уверенно ответила она, открыв начало своих записей. – Вот у меня здесь написано: купить сметаны, картошки, масла… Как только он появился, я сразу стала пользоваться. А чего добру зря пропадать?

– И то верно. А вы не помните, ваш сын накануне был дома?

– В субботу-то? А что, Витя что-нибудь натворил? Он у меня смирный, не пьет, не курит, с дурными компаниями не водится, на скрипке играет. И вообще теперь у него бизнес. Так что некогда моему Вите безобразничать. Это те, что целыми днями во дворе околачиваются да в подъездах водку пьют, набедокурить могут.

– Что у него за бизнес?

– Не знаю, он не рассказывал. Но прибыльный. Телевизор новый купил – молодец он у меня, умный мальчик. А бизнес времени требует, поэтому и вертится он как белочка в колесике, даже поесть некогда. В субботу Витя как раз по делу ушел. А как же иначе заработать? По выходным приходится трудиться. Раньше он все на курсы ходил, самосовершенствовался, а теперь вот пожинает плоды. Ну да, я ему раньше деньги давала. А как не дать, если сын родной и не на что-нибудь, а на учебу? Ленка, дочка младшая, все ругалась, говорила: мама, что ты деньги на ветер бросаешь? На курсы – это не на ветер, а на развитие личности. Кто же еще позаботится о развитии сына, как не мать? Поэтому я готова себе во всем отказывать, лишь бы учился.

– Вы сказали, что Виктор на курсы ходил. Теперь не ходит?

– Теперь у него бизнес. Работает он, значит. Последний раз сходил семнадцатого, и все, отучился.

– Я заметил, что у вашего сына очень выражена индивидуальность. Одевается он не как все. Это он всегда так ходит, и на бизнес тоже?

– У Вити тонкий художественный вкус. Он сам шьет себе вещи, – гордо ответила Евгения Михайловна. – Одевается в свое всегда. Витя пока мало чего сшил: галстук, штаны и смокинг. Смокинг у него для свободного стиля. Как Витя говорит, смокинг придает легкую богемную небрежность. А если куда по делу надо сходить, то он надевает рубашку и штаны. Шляпу любит носить, к ней надевает перчатки и, конечно же, галстук.

Илья Сергеевич смотрел на сидящее в его кабинете чудо природы и поражался, что такое вообще бывает. За свою бытность следователем Тихомиров повидал многое, но все равно Виктор Ивлев вызывал у него гамму разнообразных чувств. Один его вид – смокинг в горошек и криво скроенный галстук в сочетании с длиннющими патлами – наводил на мысль, что у молодого человека непорядок с головой, но это тот случай, когда «сумасшествия нет – просто дурак».

На «деловом костюме» Ивлева были обнаружены микрочастицы стекла от вазы, которой была убита Оксана, и поэтому отпираться смысла не было. Виктор не отпирался. Он молчал с выражением собственной правоты на небритом лице. Между тем Илья Сергеевич продолжал излагать факты и обрисовывать перспективы ближайшего будущего своего подопечного. Следователь не сомневался, что скоро Ивлев не выдержит, и не ошибся.

– Можно, я позвоню маме? – плаксиво промямлил Виктор. Мать была его надеждой. Она всегда вытаскивала его из сложных ситуаций, оберегала, от армии защитила – не дала забрать. Вот и теперь защитит.

– Можно. Но потом. А сейчас вы расскажите, как убили Оксану.

Она была богиней. Настоящей. И не важно, что имя у нее было самым обыкновенным – Оксана, и внешность простая. В ней было то, чего Виктор не встречал ни у кого – умение видеть незаурядное и ценить его. Это Оксана разглядела в нем яркий талант и глубокую, ранимую душу. Она всегда его выделяла среди других, подчеркивала его значимость, восхищалась. Мать тоже им восхищалась. Но мать не считается. Она примитивная, ограниченная, способная только ходить на свою унылую работу, варить борщи и убирать.

Оксана всегда ставила ему оценки, и всегда «отлично»: «как точно ты все подмечаешь», «изящный юмор», «просто молодчина!», «шикарный галстук», «с тобой очень интересно поговорить». И тогда Виктор расцветал. Его выделили, он особенный! Он уже не мог прожить без ее оценок. А когда она почему-то не ставила ему «отлично», нет, не «двойку», а просто ничего не ставила, он чувствовал себя обделенным вниманием и старался в следующий раз обязательно его заслужить. Умными суждениями, прилежанием, юмором, прической – чем угодно.

В тот день Вивальди должен был прийти к Оксане в два часа, но рейсовый автобус, который курсировал до Енотаевскоей улицы, появился на остановке сразу и довез его быстро. Ивлев решил не ждать назначенного времени и отправился к Прохоренко.

На лестничной площадке он слышал, как перед его носом хлопнула входная дверь – вошла Настя, но Ивлев ее не увидел. Дверь была незаперта. Поколебавшись, стоит ли заходить, или для приличия сначала позвонить, он выбрал первое. Осторожно, как бы извиняясь за вторжение, он толкнул дверь. Войдя внутрь, Виктор сразу услышал женские голоса. По всей видимости, дамы ссорились. Он сообразил, что в такой ситуации лучше не встревать, и застыл в темноте коридора, ожидая перемирия.

Гостья Оксаны называла ее шарлатанкой и требовала вернуть деньги ее сестре. В том, что так называли наставницу, не было ничего нового. От невежд никуда не деться. Его Ленка тоже считает курсы самосовершенствования зеленой мутью, но она на курсах никогда не была, поэтому ничего не понимает. Эту девицу он тут раньше тоже не видел. В дверной проем Ивлев разглядел правильный Настин профиль. Из-под резинки выбилась прядь и закрывала правый глаз, на носу блестели очки. Она была взволнована, и это чувствовалось по ее голосу.

– Как ты можешь такое говорить?

– А чего мне стесняться? Говорю, как есть. Меня воротит от этого узколобого сброда, который я терплю в своем доме. Я их всех ненавижу за то, что вынуждена с ними разговаривать, улыбаться им, даже иногда прикасаться. Для удержания контакта нужны прикосновения. После них так и хочется тут же вымыть руки, чтобы не заразиться тупостью и серостью.

Виктор слушал и тихо зверел. До него дошло истинное положение вещей. Оксану раздражали «тупые рожи, которые приходят на семинары и заглядывают в рот». Как выяснилось, она не была никаким психологом, и те, кто называл ее шарлатанкой, были правы. Вся ее деятельность не более, чем способ выколачивания денег, на который велись конченые идиоты. Не скупясь на эпитеты, Оксана охарактеризовала каждого слушателя. Кругом одни тупицы, дауны, маразматики, дебилы. Его она обидно назвала инфантильным придурком.

– Этот невменяшка на самом деле думает, что я могу считать его умным и интересным. Да у него диагноз на лбу написан! Один его прикид чего стоит – смокинг из ситца с жеваным галстуком! Чтобы такое на себя надеть, надо быть не просто убогим уродом, а убогим уродом в кубе…

Оксана не договорила. Ее содержательную речь прервала хрустальная ваза, разбившаяся об ее голову.

Виктор не думал ее убивать. В тот момент он вообще ни о чем не думал. Он хотел, чтобы Оксана заткнулась, чтобы не слышать ее противного голоса. То, что дело плохо, Вивальди понял по кровавым образованиям на голове наставницы. Он с удивлением обнаружил, что не только Оксана лишилась чувств, но и ее гостья тоже лежит на полу.

Виктор в панике рванул к выходу, но по дороге подумал, что нужно забрать деньги, которые он добровольно отдавал Оксане на протяжении нескольких месяцев. Где стоило их искать, очевидно – в кабинете. Он располагался на юго-западе квартиры (зона процветания по фэн-шуй). На полке стояла фарфоровая жаба – символ достатка. Под ней, как и предписывал фэн-шуй, для привлечения богатства лежали деньги, но мало, всего пара сотен. Виктор послал фэн-шуй к черту и подключил логику, которая ему подсказывала, что деньги, скорее всего, хранятся среди белья в платяном шкафу. Бродить по квартире в поисках шкафа некогда, нужно скорее убираться. На глаза попалась Оксанина сумка. В ней он нашел кошелек с крупной суммой денег. Виктор переложил деньги в карман, про себя отметив, что не ворует, а всего лишь забирает свое. Уходя, он осторожно заглянул в гостиную.

– Как же так! Я не хотела! – услышал он отчаянный крик.

Девушка сидела спиной к двери, склонившись над телом Оксаны.

Скорее чутьем, чем сознанием Вивальди определил, что гостья его не видела и считает убийцей себя. Тихо, как мышь, он прокрался к входной двери, бесшумно открыл ее, обернулся и в узкой полоске света увидел на тумбочке в прихожей синий ежедневник.

Дома переведя дух, Ивлев листал исписанные Оксаной страницы. Она записывала туда текущие дела вроде похода к косметологу или на маникюр. Там же были пометки о визитах слушателей. На последней исписанной странице Вивальди обнаружил свое имя. Он варварски выдрал страницу, разорвал ее на кусочки и отправил в мусорное ведро вместе с ежедневником.

Специально выходить на улицу ради того, чтобы опустить ежедневник в контейнер, он не стал. Все равно мать скоро собиралась пойти в магазин и заодно вынести мусор на помойку.

Сначала Ивлев очень боялся, но после первой встречи с оперативником понял, что все обошлось, и успокоился.

* * *

– Зачем ты пришел с двумя букетами? Невеста одна. – Жанна залюбовалась букетами в руках у Инархова. Они были разными – один из сахарных розовых роз, второй из орхидей – и оба восхитительно прекрасными.

– Больше – не меньше, – заметил Максим.

Во Дворец бракосочетаний Жанна пришла задолго до назначенного времени. Им с Максимом предстояло стать свидетелями. Инархов явился тоже рано, но Жанна его не видела. Она была торжественна и волновалась, будто сама выходила замуж. Гладко зачесанные и уложенные замысловатым образом волосы, кремовое приталенное платье, жемчуг – выглядела она потрясающе. Максим в светло-сером костюме, с контрастирующей бордовой рубашкой, при светлом галстуке. Он тоже волновался, но умело прятал свое волнение.

– Пойдем, – он повел Жанну на улицу, затем во двор, где был вход для подачи заявлений.

В холле перед кабинетом администратора было многолюдно. Пары возбужденно что-то обсуждали, заполняя бланки.

Максим протянул своей даме букет орхидей и, не обращая внимания на присутствующих, встал на одно колено.

– Выходи за меня замуж. – Он достал из нагрудного кармана бархатную коробочку в виде сердца. – Оно принадлежит тебе. Мое сердце.

– Я подумаю, – ответила потрясенная Жанна, любуясь очаровательным кольцом с бриллиантом.

– У тебя полчаса на раздумья, – на этом ритуал предложения руки и сердца закончился. Максим поднялся с пыльного коврика и повел Жанну в комнату за бланком заявления. Как он и рассчитывал, его очередь, которую он предусмотрительно занял с утра, уже подошла.

– Но я еще не решила, – упиралась Жанна, раздумывая, становиться ли Инарховой или оставаться Палеевой.

– Что тут решать? Пиши «Инархова».

– Жанна Инархова. А что, мне нравится, – рассмеялась она своим громким смехом. Все тут же обратили на нее внимание, но ей было все равно. Она была счастлива.

Пасмурное ноябрьское утро казалось Алисе солнечным. Она кружила по комнате с букетом орхидей, вдыхая волшебный аромат и любуясь изысканной красотой. Бархатное кремовое платье до колена, белые туфли, на шее нить нежного жемчуга – Алиса чувствовала себя самой счастливой невестой. Ей предстояло выйти замуж за лучшего из мужчин – Никиту Севастьянова.

Гости уже почти все собрались и стояли в вестибюле в ожидании церемонии. Молодожены попались в цепкие руки фотографа, который гонял их по пристреленным местам.

– А теперь с гостями, – скомандовал фотограф.

Немногочисленные гости стали выстраиваться, как им велели.

– На первый план нужно свидетелей. Свидетели! Где свидетели?! – спохватились все.

Будто услышав, явились Жанна с Максимом. Они поспешили занять места рядом с женихом и невестой.

– Одета в точности как ты. У вас даже цветы одинаковые, – настороженно сказала Алисе Юлия Львовна. В воздухе повисло напряжение – появление на свадьбе второй «невесты» ничего хорошего не предвещало.

– Так это же здорово, – улыбнулась Алиса лучезарной улыбкой. Ее ничуть не расстроил наряд Жанны.

– Прости, я не нарочно, – шепнула Жанна. – Ты тоже можешь на мою свадьбу одеться, как я, – она не удержалась и похвасталась кольцом. – Максим сделал мне предложение!

– Вот это новость! Поздравляю! Жанна у нас тоже невеста! – сообщила Алиса во всеуслышание.

Такими их и запечатлел фотограф – в одинаковых платьях, с одинаковыми букетами и одинаково счастливыми лицами. Свадебные фотографии красивыми получаются всегда – их украшает сияние молодоженов. В этот раз фотографии получились красивыми вдвойне.

– Ты так прекрасна! – восхитился Инархов. Он протянул Алисе сахарные розы и нежно поцеловал ее в щеку. – Будь счастлива!

– И ты. И ты будь счастлив!

1650 г. Шотландия

Садовник Кристофер, уже немолодой мужчина с рябым от оспы лицом, целый день обшаривал дно пруда во дворе маркиза Макковаля. Вода была прозрачной, но песок все портил. Дни стояли прохладными, и пруд, спрятанный в тени деревьев, прогревался плохо. Кристофер замерз и вот-вот мог подхватить простуду.

– Где его тут искать? – сетовал он. – Все равно что иголку в стогу сена.

Но герцогиня настаивала на своем – ей очень нужен был перстень, который так беспечно швырнул в воду король. Она и только она, герцогиня Граудорф, достойна этих роскошных сапфиров, и они будут принадлежать ей! Луиза поклялась, что сделает все, чтобы завладеть перстнем. Она была упряма, и поэтому Кристоферу не повезло вдвойне. Он уже смирился со своей безрадостной участью торчать в пруду, пока ноги не сведет судорогой, но святые сжалились над ним раньше. Бугристые пальцы садовника нащупали кусочек металла. Не веря своей удаче, он осторожно расчистил песок. Изящный, с синими – синее неба камнями, перстень лежал на его грубой ладони. К таким дорогим вещам Кристофер не прикасался сроду.

Луиза самодовольно улыбнулась – цель достигнута. Она аккуратно вытерла находку кружевным платком и с удовольствием залюбовалась: тончайшая ювелирная работа сочеталась с необыкновенно изысканным материалом. Герцогиня, в отличие от садовника, знала толк в драгоценностях, но и она никогда раньше не держала в руках столь дорогого украшения.

– Вот, получи, – щедро одарила она садовника монетой. – Да смотри не болтай!

– Благодарю вас, мэм, – поклонился он и, дождавшись разрешения, поспешил убраться с глаз долой, пока госпоже не взбрела в голову еще какая-нибудь блажь.

Луиза оставила перстень себе как память о Карле. Она еще надеялась стать королевой. Герцогиня считала, что раз в жилах ее еще не родившегося ребенка течет королевская кровь, то эти королевские сапфиры по праву принадлежат ему.

Луиза Граудорф разрешилась сыном. Отец пожаловал ему титул, а от матери он получил перстень. Впоследствии Граудорфы стали передавать из поколения в поколение королевские сапфиры, ставшие для них семейной реликвией. На перстне словно лежало проклятие: все его владельцы терпели поражение в любви. Женщины с трудом выходили замуж и быстро вдовели, дети у них часто рождались вне брака. Мужчин оставляли невесты, а жены были нелюбимыми и злыми.

Последний из Граудорфов, виконт Кевин Граудорф, погиб во время Второй мировой войны. Он уже немолодым отправился на фронт и пошел ко дну вместе с миноносцем, на котором служил. Виконт так и не добился любви Айседоры. Он получил ее благосклонность, упивался страстью, но не любовью. Их роман был скоротечным, но таким умопомрачительным, что Кевин до смерти говорил, что одна минута рядом с этой женщиной стоит всей жизни.

Примечания

1

Я буду звать тебя Ангелом.

2

Я дарю вам свое сердце. Даниил.

3

ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление.

4

ЧСИР – член семьи изменника Родины.

Content

Алина Егорова
Сапфиры Айседоры Дункан

* * *

Зима 1913 г. Петербург

Весна 1913 г. Петербург

1920 г. Париж

За месяц до убийства

1928 г. Красный Кут

1929 г. Красный Кут

1930 г. Саратов

1946 г

1939 г. Саратов

1650 г. Шотландия

1978 г

1650 г. Шотландия

1650 г. Шотландия

Примечания