Грэм Грин

Неопровержимое доказательство

Усталый голос не замолкал. Казалось, он говорит с невероятным трудом. Да он болен, с жалостью и раздражением подумал полковник Крэшоу. В юности он занимался альпинизмом в Гималаях, и ему вспомнилось, как на большой высоте перед каждым шагом приходилось несколько раз вздохнуть. Похоже, что невысокая эстрада в местном курзале потребовала от докладчика не меньшего напряжения. Не надо было ему выходить из дому в такой сырой день, думал полковник Крэшоу, наливая стакан воды и пододвигая его оратору. В зале было холодно, желтые щупальца зимнего тумана толклись за высокими окнами, словно выискивали щели, чтобы проникнуть внутрь. Сомнений не было: докладчик потерял контакт со слушателями. Они сидели кучками в большом зале — пожилые дамы, которые даже и не старались скрыть, что изнывают от скуки, и несколько мужчин, по виду отставных военных, которые делали вид, что слушают.

С неделю назад полковник Крэшоу, возглавлявший местное Общество парапсихологов, получил от нынешнего лектора письмо, написанное рукой, дрожащей то ли от болезни, то ли от старости, то ли от пьянства. Он просил срочно собрать Общество. Он должен безотлагательно, по горячим следам, сообщить о некоем необычайном и исключительно важном опыте, хотя, что это за опыт, в письме не объяснялось. Вряд ли полковник Крэшоу согласился бы созвать Общество, если бы в конце письма не стояло: «Отставной майор Индийской армии Филип Уивер». Полковник не мог отказать товарищу по оружию; верно, рука у майора дрожала вследствие возраста или болезни.

В том, что дело было, конечно, в болезни, полковник убедился, пожимая руку майора на эстраде курзала. Высокий, худощавый, темноволосый, лет шестидесяти, не больше, с некрасивым упрямым носом и саркастическим взглядом, майор Уивер совсем не походил на человека, с которым могло произойти что-то необъяснимое. Более всего Крэшоу насторожило то, что Уивер был надушен; из его нагрудного кармана свисал белый носовой платок, благоухавший сильно и сладко, словно алтарь, украшенный лилиями. Кое-кто из дам поморщился, а генерал Ледбиттер громко спросил, позволят ли ему закурить.

Уивер, несомненно, понял, в чем дело. Он насмешливо улыбнулся и медленно произнес:

— Не могли бы вы воздержаться от курения? У меня не в порядке горло.

Крэшоу пробормотал, что погода стоит ужасная, многие жалуются на горло, грипп...

Сардонический взгляд Уивера обратился к нему и внимательно изучал его, в то время как голос произнес так, что его хорошо услышали в первых рядах:

— В моем случае это рак.

В наступившей тишине, вызванной ненужной и шокирующей откровенностью, он заговорил, не дожидаясь, пока полковник Крэшоу представит его собравшимся. Поначалу он, казалось, торопился. Потом в его речи появились пугающие паузы. Голос у него был высокий, порой визгливый, на плацу он, верно, особенно раздражал. Он начал с комплиментов местному Обществу, преувеличенных ровно настолько, чтобы произвести неприятное впечатление. Он рад, заявил он, что может предоставить им возможность выслушать себя; то, что он собирается сообщить им, возможно, полностью изменит их взгляд на соотношение материи и духа. Мистика, подумал Крэшоу.

Тонкий голос Уивера сыпал банальностями. Дух, говорил он, сильнее, чем многие полагают; ему подчинена физиология сердца, мозга и нервов. Дух — это все. И он повторил голосом, который пискнул, словно летучая мышь под потолком:

— Дух намного сильнее, чем вы предполагаете.

Он взялся рукой за горло и покосился на окна, в которые тыкался туман, а потом перевел взгляд наверх, на ничем не прикрытый электрический шар, пышущий жаром при свете тусклого дня.

— Дух бессмертен, — торжественно объявил он слушателям, а они зашевелились, задвигались на стульях — им было неудобно и скучно.

Тогда-то голос и сник, а в речи возникли перебои. Возможно, докладчик понял, что потерял контакт с аудиторией. Пожилая дама в задних рядах вынула из сумки вязание; отблеск спиц заметался по стенам, словно веселый насмешливый дух. Взгляд Уивера на миг утратил иронию, и Крэшоу увидел в нем пустоту, словно глазное яблоко остекленело.

— Это чрезвычайно важно, — взывал лектор. — Я могу рассказать вам одну историю...

Слушатели на миг оживились в надежде услышать что-то не столь отвлеченное, но внимание дамы, застывшей со спицами в руках, его не утешило.

— Приметы и чудеса, — насмешливо бросил он в аудиторию.

И окончательно потерял нить рассуждений.

Он то подносил руку к горлу, то тер его, цитировал Шекспира, Послание апостола Павла к Галатам. По мере замедления речь его, казалось, потеряла всякую логику, хотя время от времени Крэшоу поражало остроумное сопоставление двух несоотносимых идей. Его слова напоминали речь старика, перескакивающего с одного предмета на другой, хотя связь между ними была разве что подсознательной.

— Когда я служил в Симле, — произнес он, хмуря брови, словно для того, чтобы солнце на плацу не било ему в глаза, но что-то — холод, или туман, или тусклый зал — вспугнуло его воспоминания. И снова он уверял тосковавшие лица, что дух не умирает вместе с телом и что тело движется лишь по велению духа. Надо только проявить упрямство, не сдаваться...

Жалкое зрелище, думал Крэшоу, больной цепляется за свою веру. Словно жизнь была его единственным сыном, который умирал и с которым он хотел сохранить связь...

Из зала Крэшоу подали записку. Ее передал доктор Браун, проворный человечек, сидевший в третьем ряду; в Обществе его ценили как присяжного скептика. В записке стояло: «Попробуйте заставить его замолчать. Он явно очень болен. Какой вообще смысл в его докладе?»

Крэшоу перевел взгляд на Уивера, однако жалость к нему испарилась при виде блуждающего взгляда, в котором вопреки всему, что он говорил, все так же читалась издевка, и носового платка, от которого исходил удушающе сладкий запах. Это был человек «не нашего круга»; по возвращении домой надо будет проверить его послужной список в Армейском бюллетене.

— Неопровержимое доказательство, — говорил Уивер, со свистом втягивая воздух в паузе между словами.

Крэшоу положил на стол свои часы, но Уивер даже не взглянул в его сторону. Одной рукой он держался за край стола.

— Я дам вам, — произнес он, все с бóльшим трудом выговаривая слова, — неопровер...

Голос заскрипел и оборвался, словно игла дошла до края пластинки, но наступившую тишину внезапно прорезал странный звук, более всего похожий на мяуканье. По залу прошло движение. Лицо докладчика оставалось безучастным, на нем не отразились ни чувства, ни мысли, пальцы барабанили по столу. Послышался глухой, невнятный шепот, какое-то булькание, резкое отрывистое бренчание. Все это напомнило присутствующим о спиритических сеансах — душные комнаты, медиум со связанными руками, пляшущий в воздухе бубен, банальности, которые шептали в темноте духи возлюбленных, сомнения и неясность...

Уивер медленно опустился в кресло и откинул голову назад. В зале взволнованно зарыдала старая дама; доктор Браун поднялся на эстраду и склонился над Уивером. Полковник Крэшоу увидел, как доктор дрожащей рукой схватил платок, свисавший из нагрудного кармана, и отшвырнул его прочь. И тотчас Крэшоу ощутил другой, еще более неприятный запах и услышал шепот доктора Брауна:

— Скажите, чтобы все расходились. Он мертв.

В голосе его прозвучало смятение, необычное для врача, привыкшего к смертям. Прежде чем выполнить его указание, Крэшоу кинул через его плечо взгляд на умершего. За свою долгую жизнь он повидал немало мертвецов — одни покончили с собой, другие пали в бою; но никогда прежде не доводилось ему видеть смерть в такой полноте. Так выглядит труп, найденный в море много спустя после смерти; щеки его обвисли, и казалось, вот-вот упадут, словно перезрелый плод. И потому полковник не поразился, когда доктор Браун с уверенностью прошептал:

— Он умер, по меньшей мере, неделю назад.

Более всего полковника занимала мысль о том, что Уивер имел в виду, говоря о «неопровержимом доказательстве». Вероятно, он хотел доказать, что дух переживет тело, что он вечен. Впрочем, он продемонстрировал лишь то, что по прошествии семи дней дух без помощи тела способен только на бессмысленный лепет.

Content

Грэм Грин
Неопровержимое доказательство