Евгений Сухов

Алмазный остров

Часть I

АФЕРИСТКА

Глава 1

КЛУБ «ЧЕРВОННЫЙ ВАЛЕТ»

Путешественники бывают разные. Немало среди них таких, которые просто не способны жить на одном месте. В одиночку или с семьями, они ездят по городам и весям нашего небольшого, по сути, земного шарика, останавливаясь на время в выбранной ими стране или городе, чтобы, пожив там какое-то непродолжительное время, сняться вновь со всем своим скарбом, домочадцами, прислугой или без таковых – и снова отправиться в дорогу.

Бывают путешествующие по долгу службы. К этой категории, как правило, относятся люди значительные, серьезные, со сведенными к переносице бровями, мало интересующиеся достопримечательностями тех мест, в которые они приезжают. Большую часть времени они проводят в разного рода департаментах, решая значимые служебные вопросы.

Есть путешественники, которые просто хотят посмотреть мир. Им интересны новые места, замки, дворцы, площади, исторические руины, музеи и библиотеки. Ежели средства позволяют, так отчего же не побывать, скажем, в Венеции, Ницце, а то и в Париже, или не поиграть, к примеру, в рулетку в знаменитом Монте-Карло?

А есть еще путешественники поневоле. Возможно, они были бы и рады остановиться где-нибудь на продолжительный срок, перевести дух, осмотреться, но этому не способствует сложившаяся ситуация. Обстоятельства подчас таковы, что в затылок им дышат полицейские ищейки, которым нет дела до желаний таких «путешественников». Задача полицианта заключается в том, чтобы выследить и изобличить законопреступника, а уже затем передать его в руки правосудия. А подчас и просто выслать из страны, если он «залетная птаха». Провинился, предположим, где-нибудь во Франции или Голландии, а податься ему уже некуда, потому что большинством европейских стран и Россиею была принята конвенция о выдаче беглых преступников. Вот и горит у таких «путешественников» земля под ногами, и нет им нигде ни покоя, ни отдохновения или просто передышки.

У маркиза Артура де Сорсо, как он называл себя последние несколько лет, земля задымилась под ногами еще в Москве, когда Департамент полиции получил депешу из Петербурга с предписанием немедля арестовать человека, «называющего себя маркизом де Сорсо». Возмущению полиции не было предела: «Мало того, что никакого Артура де Сорсо не существует в природе, так означенный лжемаркиз еще выдает себя за посланника Французской Республики и, тем самым, является самозванцем в квадрате!»

Далее в секретной депеше перечислялись приметы «мерзавца» и даже наличествовал перечень основных привычек лжемаркиза и лжепосланника, среди которых: облачение в альмавиву – широкий черный плащ, или дворянский кунтуш; ношение широкополой шляпы, надвинутой на самые глаза, кроме того, «маркиз» предпочитал останавливаться непременно в лучших и самых дорогих отелях, пусть даже если прибыл в город всего-то на один день.

Но надо признать, какое-то право называться маркизом де Сорсо у Артура (его действительно звали так) все же имелось: некогда его предок, маркиз де Сорсо, сбежал от Французской революции в Россию, где устроился гувернером в одно очень знатное и богатое семейство, принявшее его вполне благожелательно и почти как ровню.

– Добро пожаловать в Россию, – сказал маркизу глава знатного и богатого семейства, усаживая его за общий стол. – Чувствуйте себя как дома…

– Благодарю вас, ваше сиятельство, – скромно ответил маркиз и расположился рядом со старшей дочерью главы семейства.

Почувствовал же француз себя по-настоящему дома тогда, когда, обучив девицу еще кое-чему, не входящему в программу французского языка и манер, принялся приятно проводить с ней время, а потом и вовсе начал жить с ней как с полюбовницей. По достижении семнадцати лет дочь главы знатного и богатого семейства сбежала с маркизом из родительского дома и месяцев через пять принесла ему дитя мужеского полу.

Пропасть им не дали – молодые люди как-то отыскали себе местечко в огромной Российской империи. А сын, родившийся у них, вполне законно унаследовал титул маркиза. У этого сына впоследствии народился свой отпрыск, а потом еще и внук, который также родил сына; вот его-то и назвали Артуром. Титул маркизов в этих поколениях как-то потерялся (хотя отпрыски настоящего маркиза и сбежавшей с ним дочери хозяина весьма родовитого семейства продолжали – когда это было не лишено смысла – носить сей титул); к тому же дед Артура и отец были лишены всех прав и состояния, так как занимались противузаконными деяниями. Первый подвизался в Москве в качестве сутенера и продавал из-под полы сюртука картинки весьма фривольного содержания, за что и был осужден четырнадцать раз кряду. А второй, вместе с купеческим сыном Иннокентием Симоновым, содержал в доме на Маросейке увеселительное игорное заведение для богатых повес и загулявших купчиков, то бишь лохов, которых Артуров папенька с приятелями раздевали до нитки.

Приятели у родителя Артура, надо сказать, были весьма приметные: столбовой дворянин Алексей Огонь-Догановский, отец которого обчистил за ломберным столом самого Пушкина на двадцать пять тысяч рублей; генеральский сынок Пашка Шпейер, подвизавшийся на службе в Московском городском кредитном обществе; старший отпрыск тайного советника Давыдовского Ванюша, разбогатевший на банковских аферах, и Сонька Золотая Ручка со своими тремя бывшими мужьями и новым дружком Мартином Якобсоном, за поимку которого в Швеции и Норвегии была назначена призовая сумма в двадцать тысяч золотых.

Именно в этом доме на Маросейке под нумером четыре и родилась у развеселых молодых людей идея создания клуба пройдох и мошенников, который они назвали «Червонный валет», куда со временем вошли все означенные выше лица плюс еще десятка три разного рода криминальных ухарей и аферистов. Бессменным председателем клуба был избран Павел Карлович Шпейер. Это именно он продал губернаторский дворец на Тверской английскому лорду за сто тысяч рублей со всеми строениями, мебелью и даже инвентарем.

Афера была великолепнейшей.

Вначале Паша Шпейер добился представления его генерал-губернатору князю Долгорукову и был представлен его сиятельству как молодой человек, подающий большие надежды в плане коммерции, что было совершеннейшей правдой. Конечно, со стороны добрейшего князя поступило предложение «захаживать» к нему «на огонек», на что Павел Карлович ответил:

– Благодарю вас, всенепременно.

И, надо признать, стал захаживать!

Они с князем беседовали на разные темы, касались политики, банковского дела и торговли, и добрейший князь Владимир Андреевич находил их взгляды весьма похожими.

– Этот молодой человек далеко пойдет, – не раз говаривал его сиятельство на различных приемах и балах. – Большого и деятельного ума человек.

Генерал-губернатор был прав: ума господин Шпейер был большого и, главное, деятельного. План, родившийся у Паши в голове, был прост и гениален, как, собственно, и случается у натур энергичных и весьма неглупых: продать не принадлежащую ему недвижимость – причем не более и не менее как губернаторский дворец – какому-нибудь заезжему лоху-иностранцу, причем провести сие предприятие следовало красиво и весело, на потеху себе и приятелям.

Скоро подходящая кандидатура была найдена. Оставалось лишь малость: обработать самого князя Долгорукова и его челядь.

В одной из бесед с генерал-губернатором Павел Карлович испросил разрешения показать дворец своему знакомому английскому лорду. Дескать, означенный лорд просто сгорает от любопытства и желания взглянуть на апартаменты досточтимого князя, ибо весьма наслышан о великолепии сего дворца, а также о знатности и разуме московского генерал-губернатора.

– Так вы говорите, он лорд? – задумчиво спросил Долгоруков.

– Лорд, ваше сиятельство, – охотно подтвердил Паша.

– Фигура! – почтительно произнес Владимир Андреевич и разрешил Шпейеру показать лорду дом, поставив о том в известность своего камердинера и прислугу.

В один прекрасный день, на исходе августа, когда старый князь Долгоруков пребывал на водах в Баден-Бадене, подлечивая застарелую подагру и флиртуя с молоденькими женщинами, коих он, несмотря на возраст (а возможно, и благодаря ему), несказанно обожал, где-то в часу двенадцатом к губернаторскому дворцу на Тверской подъехала золоченая карета. Из нее вышли сухопарый английский лорд, Паша Шпейер и сопровождающий их чиновник, ни бельмеса не понимающий по-английски. Лорд тотчас принялся придирчиво осматривать дворец, прошелся по всем комнатам, включая чуланы и закуты, дотошно оглядел всю мебель и даже потрогал бархатные портьеры и поковырял ногтем стены. Говорил он только со Шпейером, естественно, по-английски, и чиновник, чувствовавший себя глуповато, не выдержав, поинтересовался у Паши:

– А что это наш лорд столь основательно все осматривает, будто собирается купить?

Павел Карлович искренне и весело рассмеялся, после чего серьезно отвечал:

– Не удивляйтесь, милейший, это у англичан в крови. Дотошный, надо признаться, народец…

Чиновник, удовлетворенный ответом, кивнул и уже не изумлялся, когда лорд столь же придирчиво осмотрел конюшню и все дворовые постройки.

Через несколько дней у знаменитого дома на Тверской остановилась вереница подвод с разным домашним скарбом. Преобладали чемоданы и сундуки. Лорд принялся деловито отдавать приказы своим людям, и те стали вносить вещи в губернаторский дворец. Сам лорд последовал с саквояжем прямиком в кабинет князя Долгорукова.

– Куда это вы направляетесь? – растерянно спросил лорда камердинер князя.

– К себе в кабинет, – невозмутимо ответил лорд.

– Это кабинет его сиятельства, – перегородил лорду дорогу камердинер. – И вам туда никак не можно.

– Можно, – ответил лорд и показал камердинеру купчую на дом, составленную и заверенную по всем правилам юридической науки. Однако бумага с печатями никак не подействовала на камердинера, готового на все ради генерал-губернатора. Он продолжал упорствовать и никак не хотел пускать иноземца в кабинет князя:

– Не можно!

Тогда лорд без всяких там политесов отодвинул слугу плечом и уверенно продолжил путь.

Камердинер, ошалев от такой неслыханной наглости, что есть мочи заорал лакеям:

– Ребята, дуйте в участок! Скажите, что чужаки англицкие самовольно губернаторов дворец захватывают!

Лорда кое-как выпроводили из дворца – с большим, надо признать, конфузом. А возникшим «недоразумением» тотчас занялась секретная канцелярия, и вскоре выяснилось, что на руках у англичанина действительно была настоящая купчая на дом, по которой следовало, что он приобрел его за сто тысяч рублей со всеми постройками и мебелями у русского дворянина Шпейера. Лорд даже показал нотариальную контору, где была совершена данная сделка, а именно, на Второй Ямской. Правда, конторы как таковой там не оказалось, от нее остались лишь голые стены и затертый паркет, поскольку Паша Шпейер организовал ее с единственной целью: совершения купчей на губернаторский дворец.

Дело, естественно, замяли.

Скандалезного лорда, начавшего было возмущаться «российским беззаконием», удовольствовали возвратом суммы с процентами «за утрату нервических клеток», которые, как известно, не подлежат восстановлению, а вот Пашей Шпейером и его клубом заинтересовались вплотную. И за полгода собрали на «червонных валетов» достаточный материал, чтобы отправить их всех скопом на выселки Российской империи.

В феврале 1877 года состоялся суд. Москва гудит, в суд пропускают по предварительно выданным билетам, ажитация полнейшая. Билет на процесс спрашивают за несколько кварталов от здания суда, как билет в театр, в котором решительнейший аншлаг:

– Простите, сударь (сударыня), нет ли у вас лишнего билетика? Как? Нет? А то я бы мог приобрести… Вдвое настоящей цены… Нет? Ну, тогда втрое…

На скамье подсудимых – «червонные валеты», всего сорок восемь человек. Сливки. Элита криминального мира Москвы по части мошенничеств и афер… Правда, Паше Шпейеру еще до суда удалось исчезнуть в неизвестном направлении; ушла из-под десницы правосудия и Сонька Золотая Ручка, выведя с собой и свою группу. А вот остальные… Словом, кого в работный дом, кого в Сибирь, кого в Вологду, кого в штрафные роты.

Артуров папенька попал на восемь лет в ссылку под Вологду, где и окончил бесславно свои дни в обществе престарелой марухи. Пятеро «червонных валетов» отделались штрафами. Единственным помилованным (хотя за ним уже числилась парочка средней руки афер, преимущественно в банковской сфере) оказался самый молодой «валет» – Артур де Сорсо, – носивший в те памятные времена пращурову фамилию и все свободное время проводивший в загородном ресторане «Стрельня», славящемся цыганами и купецкими загулами.

Ко времени суда над батенькой и его приятелями он еще не достиг совершеннолетия, а посему был оставлен доучиваться в пансионе, куда несколько лет назад был помещен. А по выходе из пансиона Артур де Сорсо неожиданно для всех исчез, так же как потерялся до него из Москвы бессменный председатель клуба «Червонный валет» Павел Карлович Шпейер.

Далее в биографии Артура было много разного и интересного. И собирание в Берлине и Лондоне – под личиной сына махараджи принца Гвалиоры – денежных средств в пользу индийских студентов. Было и основание в Петербурге российско-сицилийского благотворительного общества «Призреем всем миром сирых и убогих» – естественно, с принятием председательского кресла и проведением благотворительных лотерей в собственный карман. И аферы в Египте с акциями знаменитого Суэцкого канала. И много еще чего занимательного…

Пришлось однажды даже пиратом вырядиться. То есть, собственно, не вырядиться, а стать им. И отбить у полициантов в Индийском океане где-то между Мальдивами и Сингапуром короля российских медвежатников Савелия Родионова, когда того препровождали на сахалинскую каторгу. Потому как мало того, что дружками они были еще с берлинских времен, имелся у Артура перед Савелием должок. А долги у людей порядочных принято отдавать.

Для исполнения задуманного плана пришлось выкупить у одного египетского негоцианта торговое судно, переделать его в бриг и вооружить скорострельной пушкой на безоткатном лафете. Это для того, чтобы команда парохода и полицианты, везшие Родионова на каторгу, не вздумали противиться и спорить. Они, собственно, и не особенно спорили. И когда расчехлили на бриге пушку и направили в сторону парохода, – Родионова передали на бриг. А что тут поделаешь? Ведь ситуация была из таковых, когда лучше бывает единожды подчиниться и склонить главу перед явной силой, нежели найти могилу в бездонном океане за тысячи верст от родимой земли.

Ну а последней аферой, принесшей, правда, лишь дорогие подарки и не более, было надевание на себя – опять-таки с титулом маркиза де Сорсо – личины дипломатического посланника далекой, но дружественной Франции. Вот тут Артур едва унес ноги. А ведь уже казалось, что от адского изобретения доктора Гийотена уже не спрятаться и быть ему, обезглавленному, похороненным где-нибудь в безымянной могиле.

* * *

Паршиво чувствовать себя изгнанником. Скверно. Особенно когда в одном кармане пусто, а в другом и вовсе дыра. Последний целковый был отдан на билет до Варшавы, столицы Царства Польского. Царство-то оно, конечно, Польское, да вот только царем (то бишь королем) в нем оставалось то же самое лицо, что было императором в России. И полиция в Царстве Польском была российская. Так что лучше не рисковать и в Варшаву покудова не соваться, поскольку тамошний полицеймейстер да начальник сыскного отделения депешу об арестовании лжемаркиза и лжефранцузского посланника, верно, уже получили. И намотали на ус.

Оставалось ехать на окраину.

Гостиница «Европейская» в предместье Варшавы была самой лучшей и очень дорогой. Артура это смущало мало: ну, нет сегодня денег, так будут завтра. Или чуть позже. Деньги – не проблема, они ведь как навоз: сегодня нет, а завтра воз! Тем более что в банках Парижа и Ниццы у него имелись счета с весьма кругленькими суммами. В Париж, конечно, «посланнику» заявляться было небезопасно, а вот в Ниццу, тем паче в разгар сезона, когда отдыхающей публики там много больше, чем самих жителей, так это в самый раз! Стало быть, надо только раздобыть денег. На дорожку.

В дорожном саквояже у Артура лежали акции Транссибирской магистрали тысяч на пятьдесят серебром. Ну, почти как настоящие, не отличить (не считая двух орфографических ошибок). Заложить их у держателя гостиницы – и прямиком в Ниццу. А потом, Бог даст, с новым именем в новую жизнь! Имя он себе уже подобрал: Ламбер. Таковым он и записался в книге приезжающих: граф Артур де Ламбер из Парижа. Звучит, не правда ли?

К держателю «Европейской» Артур обратился на следующий по приезде день, держа в руках конверт со штемпелем Национального Парижского банка.

– Пан Дворжак, – сказал владельцу гостиницы Артур, вежливо улыбаясь. – У меня временные затруднения с наличными деньгами. Аккредитива в Варшаве у меня нет, а из Парижа, – он покрутил перед носом Дворжака конвертом с банковским штемпелем, – деньги придут, как мне о том пишут, только в следующий понедельник. Вследствие этого не соизволите ли вы выдать мне сумму в десять тысяч рублей серебром под залог моих ценных бумаг? Эта сумма крайне необходима мне сегодня же. Если вам потребны поручители, то ими могут выступить корнет Гродненского гусарского полку его сиятельство князь Чарторыйский, ее сиятельство графиня Мадлен Бжезинская и его превосходительство действительный статский советник барон Юлий Карлович Штаубе.

– Ну что вы, – немного смутился Дворжак, выслушав столь звучные фамилии знакомцев Артура и оглядывая его дорогую «визитку» английского сукна, шитую явно на заказ. – Мне, ваше сиятельство, достаточно вашего слова…

– Благодарю вас, – с чувством произнес «граф».

– …и паспорта. Нынче у нас с этим строго. Поймите меня правильно… Вы у нас второй день, а проживать без прописки можно только три дня. Потом санкции пойдут, штраф на гостиницу наложат…

– Какие предрассудки, – изобразил на лице легкое возмущение Артур. – Зачем вам мой паспорт, когда я сам вот перед вами, живьем стою.

– Так положено, ваше сиятельство, – с чувством вздохнул Дворжак. – Нам и самим эти порядки осточертели, но что поделаешь?

– Но во всей Европе в отелях и гостиницах паспортов и видов на жительство никто никогда не спрашивает, – немного обеспокоился Артур. – Все и всегда довольствовались записью в гостиничном журнале.

– С некоторых пор мы не совсем Европа, – с печалинкой произнес пан Дворжак, намекая на принадлежность к Российской империи. – И порядки у нас, тем самым, не совсем европейские…

Артур понимающе кивнул и полез во внутренний карман визитного костюма. Там лежал паспорт на имя маркиза де Сорсо.

– Вот, прошу, – протянул он документ хозяину гостиницы.

Паспорт был настоящий, только слегка подправленный, что было совершенно незаметно. Поэтому Артур не волновался. И на вопрос Дворжака «Здесь же написано, что вы маркиз де Сорсо?» вынужденно, но спокойно изрек:

– Да, все так. Я и есть маркиз де Сорсо. Точнее, Артур Жан-Себастьян граф Ламбер маркиз де Сорсо. Паспорт мне, как видите, выдан в российском консульстве, а в России, как вы знаете, не приняты столь длинные имена. И я поэтому называю себя либо графом Ламбером, либо маркизом де Сорсо, ибо и то, и другое – верно.

Пока Дворжак записывал данные Артура в свою тетрадь, «граф» выжидающе смотрел на плешь хозяина гостиницы, словно хотел увидеть желаемое. Например, цифру десять тысяч рублей серебром… Когда Дворжак поднял голову от тетради, их взгляды на мгновение встретились, и Артур понял, что поляк денег даст. Естественно, под залог ценных бумаг, то бишь акций Транссибирской магистрали. Так оно позже и случилось: Дворжак залез в свою конторку и выдал «графу» взамен акций десять тысяч рублей ассигнациями.

– Вас это устроит, граф? – спросил он, отсчитывая Артуру деньги. – Все равно больше у меня нет.

– Что ж… – «Его сиятельство» для виду немного скривился, но деньги принял. – Благодарю вас. В понедельник я верну вам все сполна, не беспокойтесь.

– Я и не беспокоюсь, – ответил Дворжак и вдруг стал рассматривать свои руки, как будто в них было что-то интересное. На секунду Артуру показалось, что владелец гостиницы чего-то замышляет. «Надо скорее сматываться отсюда», – подумал мнимый граф и, улыбнувшись, дружески кивнул Дворжаку.

О том, чтобы послать гостиничного служку за билетами до Ниццы, не могло быть и речи. Наверняка все действия постояльцев тотчас становились известными Дворжаку. Поэтому Артур надел альмавиву, шляпу с большими полями и отправился в Варшаву.

Ах, Варшава!

Вполне европейская столица: Старый город, Новый город, дворцы королей и магнатов, знаменитые улицы-аллеи… Грандиозный православный собор на Саксонской площади, Большой театр на Театральной с балетом и миленькими паненками с точеными ножками и фигурками… Городские клубы и неизменная баккара, в которую однажды Артур выиграл сто восемьдесят тысяч франков и купил две виллы: одну в Ницце, другую под Парижем.

Парижская вилла давно ушла с торгов за долги, а вот вилла в Ницце была продана Артуром совсем недавно за сорок тысяч франков, и денежки эти целехонькими лежали в банке. Положить их в карман – и дунуть в Монако или, скажем, в Великое Герцогство Люксембург, где об Артуре де Сорсо не знали, а если бы и знали, все равно не выдали бы Франции, Германии или России (в этих странах, и Артур знал об этом, на него был объявлен розыск). Ибо конвенцию о выдаче иностранных преступников ни Монако, ни Герцогство Люксембург не подписали…

Билет был куплен на завтрашний день – конечно, как и полагается значительной персоне, в первом классе. Артур еще немного походил по варшавским улицам, перекусил в кондитерской и, взяв извозчика, вернулся в гостиницу. Делать было нечего, вечер, неожиданно спустившийся на предместье, был темен и сыроват, и Артур, почитав газету и выпив бокал вина, решил отойти ко сну. Ибо проснуться надлежало рано, часов эдак в девять – половине десятого. Потому как поезд на Ниццу уходил ровно в двенадцать тридцать пополудни…

Глава 2

ИГРА В «ПОДКИДНОГО ДУРАКА»

– Я работаю из половины. – Дама сверкнула на пана Дворжака каким-то блестяще-влажным взглядом, от которого в нем тотчас проснулось желание. Нет, скорее, вожделение, потому как пан Дворжак возжелал заиметь эту дамочку тотчас. Вот ведь как оно бывает, видит ее всего-то третий раз в своей жизни, и все три раза она волнует его, как безусого юношу. А может, на сей раз получится? И его волнение закончится телесным наслаждением, чего он так страстно и безгранично жаждет?

Пан Дворжак потер вдруг вспотевшие ладони и пододвинулся поближе к даме.

– Тридцать, тридцать процентов, пани Амалия, – произнес он неожиданно сорвавшимся голосом и кашлянул, дабы прогнать появившуюся хрипоту.

– У вас инфлюэнца? – спросила женщина, не скрывая насмешки.

Она давно привыкла к тому, что мужчины ее хотят, и это ее даже заводило. Не в смысле тотчас отдаться тому, кто ее возжелал, но дабы поиграться с таким мужчиной, как кошка с мышкой.

Несмотря на свои тридцать два года, она была по-девичьи свежа, элегантна, обаятельна и очень мила. В стройной фигуре ни фунта лишнего веса, но и никакой девичьей угловатости. Ее формы были изящны и одновременно женственно аппетитны. И что бы ни говорили относительно преимуществ худых девиц перед всеми остальными, она-то превосходно знала, что мужчины предпочитают наличие форм, нежели их отсутствие или робкие намеки. И еще взгляд – весьма действенное оружие женщины. Пани Амалия обладала таким чарующим взглядом, который на мужчин действовал безотказно. И вкупе со всеми остальными женскими приемчиками, что имелись у нее в наличии и в чем не было недостатка, взгляд этот разил мужчин наповал, после чего из них можно было вить веревки и использовать по своему личному усмотрению.

Первую веревку Амалия Шульц свила из профессора антропологии Санкт-Петербургского университета Арона Шнобеля, когда была еще Ольгой Григорьевной Загалевич и примерной дочерью часовщика из Стрельны Гирши Мовшовича Загалевича. Воспитывалась девица в частном закрытом пансионе, вследствие чего получила недурственное образование, в том числе и музыкальное, изящные манеры и знание трех европейских языков.

Образование же, особенно женское, как известно, развращает ум и заставляет желать лучшей доли, нежели быть просто дочерью рядового мещанина. А тут еще повадился ходить к ним с визитами пожилой университетский профессор господин Шнобель, только что получивший звание профессора ординарного, то есть полного, и Владимирский орденок на университетский сюртук. Кажется, он положил глаз на старшую сестру Ольги – Мусю, которой уже стукнуло двадцать два. Было ординарному профессору немногим за пятьдесят, и Муся запросто годилась ему в дочери, но антрополога подобное обстоятельство смущало мало: желание, брат, оно завсегда пуще неволи. Быстро смекнув, что господину профессору нравится не собственно Муся, а ее младое тело, Ольга решила переключить его внимание на себя, – тело у нее было еще более упругое, более молодое и почти идеальное (ежели не считать, конечно, некоторых пикантных подробностей, впрочем, скорее привлекательных, нежели отталкивающих). Однако под одеждой их заметно не было, а кроме того свою роль сыграли и томные взгляды в сторону профессора антропологии, легкое покраснение щечек при встрече с ним и едва прозрачные намеки на имеющуюся к нему симпатию. Скоро надворный советник Арон Шнобель, ординарный профессор антропологии Императорского Санкт-Петербургского университета, переключил свое внимание на младшенькую, а через короткое время сделал Ольге предложение руки и сердца. Гирша Мовшович ничего не имел против, и Ольга Загалевич из мещанской дочери, словно по мановению волшебной палочки, сделалась профессоршей Ольгой Григорьевной Шнобель и переехала с «молодым супругом» в столицу Российской империи град Санкт-Петербург.

Надо признать, Оленька не чуралась любовных утех с пожилым мужем, однако в его объятиях оказывалась только тогда, когда сама этого хотела. Спальни их через месяц после свадьбы, по настоянию Ольги, уже находились в разных концах коридора. И не всегда по ночам, когда профессор, сгорая от вожделения, стучался к своей молодой супружнице, ее двери открывались ему сразу. Зачастую профессор подолгу простаивал у порога любимой жены, упрашивая ее ласки, и, не добившись желаемого, уходил восвояси. Ольга привыкла помыкать мужчинами, и девичество потеряла не по настоянию своего первого ухажера, а по собственному хотению, уже в пятнадцать лет, почти принудив парня по имени Яцек сначала поцеловать ее в губы, а уже затем…

– Покажи мне его, – почти потребовала она от Яцека, когда они одни остались в ее комнате.

– Кого? – дрожащим от волнения голосом проблеял парень, хотя, конечно же, понимал, о чем идет речь.

– Ну… его, – повторила она и указала взглядом на низ живота.

– А ты свою… покажешь? – робко попросил он.

Не говоря больше ни слова, она подняла юбки и стянула с себя кружевные панталоны…

Яцек воззрился на то, что ему открылось, и стал судорожно стаскивать с себя штаны. А Ольга стояла перед ним, оголившись, и ее глаза сверкали темной влагой расширенных зрачков.

Когда Яцек спустил штаны, она поначалу испугалась. Как эта плоть, такая большая, может поместиться в ней?

Ольга осторожно дотронулась до напрягшегося естества Яцека, неотрывно глядя ему в глаза. В ответ парень тоже стал бережно трогать ее, и это было так приятно, что захотелось, чтобы подобное продолжалось вечно. Он стал шумно дышать, как будто только что закончил быстрый бег, и беспрестанно сглатывать слюну. Почувствовав, что момент настал, Ольга легла на кровать и потянула его за собой. Вошел он в нее неожиданно легко, а потом, после резкой и короткой боли, ее с ног до головы охватила горячая волна, и стало так сладко, как еще не было никогда в жизни.

Ах, сколько соблазнов предоставила ей новая петербургская жизнь! Разных, манящих и запретных. Но ведь человек для того и живет, чтобы вкусить от запретного плода и наслаждаться жизнью, разве не так? Ведь наша жизнь столь коротка! И лучше помереть в старости, вспоминая славно и весело проведенные денечки, нежели страдать и маяться, крепко сожалея об упущенных возможностях…

Петербург очаровал хорошенькую молодую провинциалку.

Роскошные дворцы, просторные парки, большие магазины со всякой всячиной, шикарные экипажи с гербами на дверцах… Изысканные наряды дам и шитые золотом мундиры их блестящих кавалеров и поклонников… Ольга тоже хотела стать одной из таких роскошных дам, и чтобы ее тоже окружали блистательные мужчины, готовые ради нее на всевозможные безрассудства.

Как пригодилось знание языков и пансионное воспитание! Как к месту пришлось ее умение музицировать! Оленьке Шнобель понадобилось совсем немного времени, чтобы стать такой, какой она хотела: успешной дамой, у ног которой роились красивые мужчины, готовые исполнить любое ее приказание или жеманный каприз. Удовольствия пышной и шумной столичной жизни пришлись ей по вкусу. Дорогие подношения многочисленных «друзей дома» распаляли ее аппетит, который, как известно, приходит во время еды. И Ольга вкушала удовольствий столько, сколько могла проглотить, то есть без меры.

Очень скоро пустые забавы успели ей наскучить: она уже имела все, что хотела прежде, но этого теперь ей было мало. Алчная натура «профессорши» требовала большего, чего антрополог, погруженный в свои научные изыскания и имеющий определенное государственное жалованье, предоставить был не в состоянии. Кроме того, в Ольге проснулась страстная женщина, охочая до мужских ласк в той же мере, как и до блеска золота и сверкания драгоценных камней. Влиятельные любовники осыпали ее подарками, однако росли как траты, так и запросы. Когда через четыре года профессор решил ревизовать свое материальное состояние, оказалось, что он гол как сокол, да еще с минусовым балансом. То есть с приличными долгами, которые понаделала его красавица-супруга. Разговор, который пытался провести пожилой профессор с молодой профессоршей, вылился в банальный семейный скандал, который привел к разводу. Синод после полугодовой волынки разрешение на таковой дал, и Ольга снова стала свободной. Но сожалений по этому поводу она совершенно не испытывала: гораздо лучше были богатство и власть, нежели спокойная, но тоскливая и беспросветная участь профессорской жены, столь ей надоевшая. Профессор свою роль выполнил: вывел ее в свет. Пора было двигаться дальше, к власти и настоящим деньгам. Для чего был необходим новый муж, с положением и связями в высшем обществе…

Через месяц на руку и сердце Ольги было пять претендентов, которые вскоре были отклонены.

Первый получил отставку в силу своей молодости: надо было ждать, покудова у него появятся власть и деньги. И они у него со временем непременно бы появились, но ждать и надеяться было не в привычках экс-профессорши Ольги Григорьевны. Ей было необходимо все и побыстрее.

Второй из претендентов был невероятно хорош собой, но не имел надлежащих связей, и ими следовало обзаводиться, с чем худо-бедно Ольга могла справиться и сама. Тогда возникает резонный вопрос: зачем же он ей нужен?

Третий претендент владел огромными деньгами, но не имел соответствующего положения в обществе, был купцом. Четвертый и пятый были слишком старыми и вялыми и достигли своего потолка еще при Александре Миротворце, а ныне на дворе уже стояла эпоха Николая Второго, во многом отличавшаяся от эпохи его предшественника.

И тут появился претендент за номером шесть. Вдовец, владелец самого роскошного особняка на Литейном проспекте генерал-лейтенант от артиллерии фон Штайн. Его превосходительство являлся кавалером множества различных орденов, имел несколько собственных выездов, огромное количество слуг, приличные деньги, помещенные в ценные бумаги, солидные связи при дворе. Кроме того, он водил короткую дружбу с всесильным обер-прокурором Святейшего Синода Победоносцевым, проживающим также на Литейном проспекте в доме Духовного ведомства. Правда, генералу было немногим за семьдесят, но он был еще довольно бодрым стариканом и нравился Ольге больше, нежели профессор антропологии. То есть она не испытывала к генерал-лейтенанту от артиллерии ни отвращения, ни какой-либо антипатии, что весьма немаловажно при принятии решения выйти замуж и в дальнейшем возлежать с ним на супружеском ложе.

Познакомились они на одном из благотворительных вечеров Императорского Человеколюбивого общества, которое его превосходительство генерал Федор Карлович фон Штайн почитал как предлог или средство подумать и позаботиться о собственной душе, а Ольга Григорьевна – как повод завести очередное важное знакомство и блеснуть красотой и обаянием пред сильными мира сего.

Человеколюбивое общество было создано еще в первые годы царствования Александра Благословенного как благотворительное, по-другому, с целью оказания разного рода вспоможения сирым и бедным «без различия пола, возраста и вероисповедания, при всех проявлениях их нужд от младенческого возраста до глубокой старости». За сто с лишком лет существования общество создало более двухсот шестидесяти благотворительных учреждений в Санкт-Петербурге, Москве и во многих губернских и уездных городах всех российских губерний. Это были школы и гимназии, больницы и приюты, дешевые квартиры и народные столовые, дома призрения и швейные мастерские. Деньги в комитетах общества крутились огромные. Главным Попечителем являлся кто-либо из монарших особ, а совет Человеколюбивого общества состоял из чиновников такого ранга, что действительные статские советники, то есть «их превосходительства», были у таковых на побегушках. Так что свести знакомство на подобного рода мероприятиях было с кем.

Экс-профессоршу и генерала фон Штайна, постоянно жертвующего на богоугодные дела общества немалые суммы, познакомил синодальный секретарь Клирикин, ведший бракоразводное дело Ольги. Неизвестно, кто попросил его сделать подобное – генерал или сама Ольга, – только после торжественной части вечера, когда гости стали рассаживаться за столы, его превосходительство Федор Карлович и мадам Ольга Григорьевна, уже представленные друг другу, сидели за одним столом рядом друг с другом. Генерал ненавязчиво ухаживал за Ольгой и все более и более проникался к ней чувством, а молодая женщина смотрела на него влажным взглядом, в котором читались восхищение и восторг. Сей взгляд Ольга натренировала давно, когда была еще дочерью часовщика, и впервые испробовала его на профессоре антропологии. По собственному опыту она знала, что срабатывал он безотказно. Так же подействовал он и на генерала Штайна, поскольку после знакомства с ней Федор Карлович стал захаживать на квартиру Ольги едва ли не ежедневно, а та – отдавать ему визиты в его огромном особняке на Литейном не реже двух раз в неделю. Затем случилось то, что случается иногда между мужчиной и женщиной, вошедшими в дружескую связь: случайное соитие. Нет, это только так сказано, что случайное. На самом деле Федор Карлович желал сойтись с Ольгой Григорьевной с момента их знакомства, а бывшая профессорша решилась отдаться генералу из расчета еще сильнее привязать вдовца к себе. Естественно, как человек, имеющий понятие о чести, генерал немедленно сделал Ольге предложение, и через три месяца Ольга Григорьевна Шнобель сделалась генеральшей фон Штайн. Теперь ее жизнь стала протекать в роскошном особняке, где в ее распоряжении были с десяток слуг и служанок, собственный выезд и неисчислимое количество новых моднейших туалетов, самых дорогих и изысканных.

Генерал души не чаял в молодой жене, но той всего, что она имеет, вскоре стало мало. Повторилась история, уже случившаяся с профессором Шнобелем. Алчность ее к деньгам и удовольствиям не знала границ, аппетиты росли, и их нужно было как-то удовлетворять.

Как-то у них в гостях был синодальный секретарь Клирикин. Он был давним и тайным воздыхателем Ольги и набивался в ее поклонники, которые множились, как кролики. Собственно, они и были кроликами для Ольги, а она для них – удавом. Без дорогого или ценного подарка нечего было и думать о благорасположении генеральши фон Штайн. Помимо подарков, ей доставлял наслаждение сам процесс превращения вроде бы солидных и женатых мужчин в покладистых юношей, томимых желанием и страстью к ней. Завоевать кошелек у таковых было проще простого, и система отъема денег у «кроликов» не отличалась оригинальностью: Ольга Григорьевна под придуманным предлогом просто брала у них деньги взаймы и не возвращала. Некоторым из ухажеров она была должна дважды или даже трижды, и этих трижды обобранных остальные воздыхатели считали счастливчиками, потому что они-то как раз и добивались столь жаждуемого блаженства с генеральшей. Естественно, ни о каком возвращении долгов «осчастливленные» и не заикались, а остальные готовы были дать за наслаждение с ней столько, сколько она запросит. И даже больше.

С Клирикина она запросила семь тысяч. Даже не за возможность обладать собой, а всего-то за надежду. И то весьма расплывчатую. Потому как просьба о деньгах была облачена в витиеватый намек на то, что ей хотелось бы принимать его, господина Клирикина, в бриллиантовой диадеме, на которую ей как раз не хватает семи тысяч рублей. Секретарь намек понял, сбегал домой, или куда там еще, и через небольшое время вернулся с семью тысячами, которые попросил Ольгу принять.

– Отдадите, когда у вас появится таковая возможность, – благородно заявил синодальный секретарь, отказавшись от расписки и передавая ей конверт с деньгами.

Ольга взглянула на него блестящими влагой глазами, и Клирикин потерял дар речи. А когда она благосклонно разрешила ему поцеловать себя, секретарь уже истекал всеми соками. Он был несказанно счастлив.

Ольга лишь только вздохнула: но что это, прости господи, за деньги – пять, семь, ну пускай десять тысяч? Вот если бы пятьдесят, семьдесят или, скажем, сто! Но как их добыть, вот в чем вопрос.

И Ольга стала всерьез думать над этим вопросом. И как часто это случается, решение вдруг пришло к ней неожиданно, будто послало его само Провидение.

Как-то в руки Ольге попалась газета «Биржевые ведомости». От нечего делать она стала листать ее и наткнулась на два объявления. Первое гласило, что известный в обеих столицах Торговый дом «Брауде и сыновья» нуждается в коммерческом директоре с опытом работы не менее двух лет. Оговаривался и залог, который должен был внести принятый на службу претендент, – двадцать пять тысяч рублей серебром. Потому как, по существовавшему неписаному правилу, в коммерческих делах от претендентов при поступлении на ответственные должности требовался залог на предмет их состоятельности и добропорядочности. Ольга тогда еще подумала, что сумма залога весьма неплохая, и перелистнула страницу. На следующей полосе некая Марфа Кирилловна Петрушкина, купчиха, недавно приобретшая имение князей Друцких, нуждалась в опытном управляющем с жалованьем в триста рублей серебром, который, однако, при поступлении на службу в знак добропорядочности обязан был внести залог в размере трехгодового жалованья, то бишь около одиннадцати тысяч рублей. И тут Ольгу Григорьевну буквально осенило. А что, если ей самой выступить нанимательницей служащих для несуществующих фирм, желательно предельно удаленных от Петербурга? Это же какие деньжищи можно насобирать совершенно без затрат, скажем, за месяц! А за полгода? А сколько же будет за год?!

От цифр с многочисленными нулями у женщины перехватило дыхание.

Верно! Ну кто, кто посмеет покуситься на жену заслуженного генерала, да еще со связями при царском дворе, водящего, помимо всего прочего, дружбу с самим Победоносцевым? Эх, если бы ей самой стать со всесильным обер-прокурором накоротке… Кто тогда посмеет пожаловаться на нее и обвинить в присвоении денег? Да никто и никогда!

И Ольга Григорьевна принялась за осуществление первого пункта своего плана: ввести в круг своих друзей и почитателей (лучше поклонников) самых всесильных людей столицы, а стало быть, и всей империи.

О, сколько манипуляций и ухищрений пришлось провести ей с мужем, чтобы добиться от него обещания пригласить Победоносцева на званый ужин! Да еще так пригласить, чтобы бука Константин Петрович, довольно замкнутый в неформальном общении, это приглашение все-таки принял.

И он принял!

Ольга Григорьевна была почти счастлива, когда парадные двери лучшего особняка на Литейном проспекте раскрылись, пропуская худощавую фигурку вершителя судеб. Фамилия у него была звучная. А как звучали его звания и чины! Обер-прокурор Святейшего Синода. Действительный тайный советник – выше только канцлер и сам государь император. Член Комитета министров, член Государственного совета. Сенатор и статс-секретарь! Кавалер орденов Святого Александра Невского и Святого Андрея Первозванного, и прочая, прочая, прочая… Только вот росточком его высокопревосходительство не задался. И скорее походил на старую плешивую макаку, нежели на государственного сановника наивысшего ранга. Хотя подобное обстоятельство совершенно не было решающим и меркло пред всеми чинами и регалиями, которые имел этот небольшой человек.

Ольге он даже понравился: не было обвислых щек, необъятного пуза, чего она в мужчинах терпеть не могла, и в свои почти восемьдесят лет Константин Петрович Победоносцев выглядел от силы на шестьдесят пять. Но более всего он понравился ей своей необъятной властью, которой буквально веяло от его сухонькой фигуры.

Надо признать, что действительный тайный советник был просто очарован молодой хозяйкой. Встречен он был не как государственный деятель, но как старый знакомый, друг семьи и интересный собеседник. Это сразу сняло напряжение, какое обычно случается в первую встречу, и Победоносцев расслабился, так как привык, что по приглашении в какой-либо дом его сразу же начинали о чем-нибудь просить.

Здесь же все было иначе. Генерал, его старый товарищ, больше помалкивал, и течение визита его к фон Штайну взяла в руки Ольга Григорьевна, генеральская супружница.

Она не была навязчивой, живо интересовалась делами Синода, внимательно выслушивала мнение гостя относительно тех или иных государственных проблем и понимающе качала головой.

– А как вы относитесь к карточным играм на деньги? – спрашивала Ольга, заглядывая влажным взором в глаза важного человека. – Мне кажется, их надо запретить. Ведь это так развращает нравы молодежи!

– Совершенно с вами согласен, – одобрительно кивал плешивой головой Победоносцев, с удовольствием глядя на собеседницу. – Только, прошу прощения, азартные карточные игры нами уже запрещены. Правда, во многих домах все же играют, – развел он руками.

– Я думаю, игра, скажем, в подкидного дурака не так уж и страшна… Или раскладывание пасьянса. – Ольга немного помолчала, словно обдумывала новую мысль. – Ведь надо же чем-то заниматься нашим милым старушкам по вечерам.

– И опять я с вами совершенно согласен, – охотно поддакнул ей Константин Петрович, уже очарованный хозяйкой столь гостеприимного и приятного дома. – Мы ведем борьбу только с азартными играми, которые уже принесли и продолжают приносить только вред, а зачастую и горе. Ведь проигрываются огромные деньги, родовые имения и, простите меня, даже… жены.

– Жены? – удивилась Ольга.

– Именно так, – подтвердил Победоносцев. – И это уже совершенно никуда не годится!

– Ах, как вы правы, – Ольга проникновенно посмотрела Константину Петровичу в глаза. – Ведь это совершеннейшее падение нравов. Но, – она потупилась, – все мы в чем-то грешны, поэтому осуждать людей я лично не могу. Еще Мирабо говорил, что осуждающий человеческие пороки не любит людей. А я – люблю.

Последняя фраза настолько тронула старика, что он едва не прослезился. До чего же славная женщина! Как же повезло Федору Карловичу!

Уходил Победоносцев от фон Штайнов умиленный и полностью завороженный хозяйкой. И, конечно, принял приглашение посетить их в следующее воскресенье, потому как у Ольги Григорьевны намечался день ангела. А следом за действительным тайным советником стали бывать в особняке на Литейном и просто тайные советники. И члены Государственного совета. И сенаторы. И сам петербургский градоначальник, генерал от кавалерии Николай Васильевич Клейгельс, сделавшийся одним из самых рьяных почитателей Ольги Григорьевны, а впоследствии и ее защитником. Говаривали, что из-за частых посещений дома фон Штайна, а ежели говорить точнее, генеральши фон Штайн, у бесстрашного некогда рубаки и красавца Клейгельса происходили скандалы с супругой, и будто бы она таскала его за поседевшие бакенбарды, доходящие до груди, и рвала их в клочья. Так или иначе, но первая часть плана генеральши фон Штайн была выполнена: весь Петербург знал, какого масштаба люди бывают в особняке на Литейном и почему.

Пора было переходить ко второй части плана…

* * *

– У вас инфлюэнца? – не скрывая насмешки, спросила Амалия Шульц, то есть Ольга Григорьевна Штайн, и пытливо посмотрела на Дворжака.

Сейчас, со вспотевшими от нахлынувшего желания ладошками и восставшим, судя по оттопыренному заду, естеством, он был в полной ее власти, и из него запросто можно было вить веревки. Что ж, почему бы не пообещать ему то, что потом можно и не исполнить? Ведь не первый же раз. Мужчинам нужно дарить надежду, а там как сложится.

– Нет, – ответил владелец гостиницы и сглотнул. Его помутневший от похоти взор буквально вонзился в едва прикрытую грудь прехорошенькой женщины.

– Вы хотите мне что-то сказать? – сделавшись вдруг серьезной, спросила Ольга. – Впрочем, нет, лучше помолчите. Я догадываюсь сама. – Она улыбнулась и едва слышно добавила: – Милый…

– О-о, – простонал Дворжак и припал к ручке дамы. – Неужели мое счастье возможно?

– В этой жизни возможно все, – менторским тоном ответила фон Штайн и обворожительно улыбнулась.

– Когда же, когда?! – воскликнул Дворжак и предпринял попытку обнять Ольгу.

– Скоро, очень скоро, – увернулась от его объятий Ольга Григорьевна. – Давайте после завершения нашего дела.

– После дела, – повторил за ней Дворжак.

– Именно так, – поставила точку в их торгах Ольга. – Сразу после того, как мы поделим наши денежки, – добавила она. – Пятьдесят на пятьдесят. Вы согласны со мной?

Держатель «Европейской» снова сглотнул и решительно мотнул головой:

– Да.

– Вот и славно, – снова улыбнулась Ольга. – А теперь позвольте, я пройду к себе… Я устала.

Получив ключ от соседней с нумером Артура комнаты, госпожа фон Штайн прошла к себе. Собственно, то, что она замышляла и для чего ее пригласили из Лазенок, где квартировался Гродненский гусарский полк, с командиром которого Ольга крутила бурный роман, принесший ей доход в виде разных ювелирных безделиц тысяч на семь серебром, было не ее изобретением. Прием гостиничных краж, который она намеревалась проделать с графом Ламбером, по-другому маркизом де Сорсо, был придуман Сурочкой Блювштейн, известной в российском воровском мире и многих европейских странах как Сонька Золотая Ручка, и назывался он весьма остроумно: «Гутен морген». Этот прием был прост до гениальности, если хотите, гениален до простоты. Ранним утром элегантная и спокойная воровка проникала в нумер намеченной жертвы и принималась искать деньги и драгоценности. Если жертва просыпалась и начинала недоумевать, Сонька рассыпалась в извинениях и вполне непринужденно делала вид, что ошиблась номером. Иногда она выдавала себя за француженку или немку, иногда за слегка подвыпившую даму полусвета, а дабы вознаградить жертву за причиненное беспокойство, отдавалась ей – в смысле, ему – и осыпала ласками, после чего «клиент» уже и не думал возмущаться или жаловаться гостиничному управляющему.

Уходила Сонька всегда с добычей.

Если же жертва не просыпалась, то наутро обнаруживала себя обчищенной до нитки, и сколь бы она ни ругалась и ни требовала возмещения утраты, ответственность за нее нес один лишь коридорный, с которого, по существу, нечего было и взять. А Сонька тем временем уже катила на лихой троечке по бескрайним российским просторам либо пересекала на поезде границу соседнего европейского государства, чтобы в одном из лучших здешних отелей с блеском проделать аналогичную операцию.

Не без зависти поговаривали, что однажды подобным образом она вынесла из нумера какого-то промышленника или негоцианта сумму в четыреста тысяч франков, на которую трезво мыслящий человек смог бы до скончания века прожить в достатке сам и поднять на ноги своих детей и внуков. Соньке Золотой Ручке с ее непомерными запросами четырехсот тысяч хватило лишь на полтора месяца.

Метод «Гутен морген» нередко использовала и Ольга, особенно ежели ее нанимали для этого специально, дабы «обуть» какого-нибудь знатного богатея, за которого в этот раз и был принят маркиз Артур. Сама же родоначальница метода после знаменитого побега в девяносто первом году из каторжного централа прочно и надолго обосновалась на Сахалине, куда, как известно, по собственной воле ездят крайне редко. После того, как японцам передали Южный Сахалин, а каторжан распределили по другим острогам и каторгам, следы ее неожиданно потерялись. Поговаривали, что ее препроводили на Тобольскую каторгу. Правда, в прошлом годе Ольга видела в одной из дорогих рестораций Берлина весьма похожую на Соньку даму и даже подошла к ней, дабы засвидетельствовать свое почтение, однако узнана не была, испытав небольшой конфуз. Позже, рассказав о своем смущении одному их своих фартовых друзей, Ольга узнала от него, что на каторге Сонька Золотая Ручка провела недолго (от силы месяц!), а все остальное время за нее просидела «сменщица»: сама же великая и непревзойденная царица воров и мошенников нашла способ, чтобы добраться до Америки. А теперь, ходят слухи, «работает» исключительно в Европах…

Ночью Ольге снилась старшая сестра. Располневшая Муся яростно раздувала сапогом самовар и ругалась с отцом насчет варенья – старик в последнее время стал шибко любить сладкое и невероятно обрюзг. И вообще, характер Муси с того времени, как профессор предпочел ей Ольгу, резко изменился в худшую сторону. Сестрица сделалась сварливой и вспыхивала по всякому, даже самому незначительному поводу. Настроение у нее менялось на дню раз по десять. Впрочем, в этом было мало удивительного: характер у старых дев, как известно, не сахар. Плохо им на белом свете. Ущербно и тоскливо. Ибо никому они не нужны, даже самим себе. Эх, что же тут поделаешь…

Стало быть, Муся возилась с самоваром и поглядывала за отцом, чтобы он не добрался до варенья. Иногда она бросала укоризненные и пылающие ненавистью взоры в ее, Ольги, сторону, как бы говоря: э-эх, сестренка, какая же ты все-таки сука. Тебе, мол, хорошо в Парижах своих, а мне здесь, в Стрельне, – хоть удавись с тоски! Когда она в очередной раз зло посмотрела на нее, Ольга решилась ответить ей что-нибудь резкое и… проснулась.

Наручные часики, золотые, с рассыпанными по всему корпусу мелкими бриллиантиками, показывали без четверти четыре – самое время идти на промысел. Жертва в данную минуту спит без задних ног, потому как утренний сон самый сладостный. Не зря многие войны начинаются именно ранним утром. Противник крепко дрыхнет, тут-то самое время нанести ему ощутимый урон, покудова он не очухался. А как очухается, глядишь, половина его войска уже перебита…

Ольга быстро поднялась, оделась так, будто только что пришла с бала или затянувшегося великосветского раута. Мазнула за ушками французским одеколоном, тщательно причесалась, оставив в волосах легкую небрежность, и тихонько вышла из нумера. Мягко, без звука открыла соседнюю дверь ключом, любезно предоставленным ей Дворжаком, и на цыпочках ступила в узкий коридор гостиничного нумера. Подождала, когда глаза привыкнут к предрассветной мгле, и…

Глава 3

ВЫ КО МНЕ, ГОСПОДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ?

Есть люди, которые всегда чувствуют опасность. Даже если она от них пока еще далеко. В подобных людей как будто встроен некий будильник, который дает сигнал: внимание, скоро случится беда. И если человек спит, то неожиданно просыпается перед опасностью, а если бодрствует, то сосредоточивается и становится осторожным…

Артура будто кто-то толкнул кулаком в бок. Маркиз открыл глаза и в неясном предутреннем свете увидел силуэт женщины. Она по-хозяйски шарила в его дорожной сумке. Первым его порывом было встать и скрутить воровке руки. Но затем он решил понаблюдать за похитительницей. Кажется, она была прехорошенькой, а движения ее были так выверены и ловки, что в ней сразу чувствовался профессионал своего дела. Маркиз даже невольно залюбовался ее работой.

Вытащив из дорожного саквояжа все, что ее заинтересовало: инкрустированную жемчугом шкатулку, подаренную ему как посланнику далекой, но дружественной страны Франции, пачку облигаций четырехпроцентного займа (разумеется, фальшивых) и два ордена Станислава второй и третьей степеней (настоящих), которые Артур надевал, когда представлялся кавалергардским полковником, дамочка принялась за сюртук. Ловкие пальчики мигом нащупали тугое портмоне с паспортом и десятью тысячами рублей, отыскав которые она едва не захлопала в ладоши. Потом, оглянувшись на Артура – он едва успел прикрыть глаза, – грабительница прошла к шкапу и мягким движением открыла дверцу, повернувшись на сей раз к нему спиной. «Граф» осторожно сбросил с себя одеяло и, моля Бога, чтобы не скрипнула кровать, присел и опустил ноги на пол. Кровать не скрипнула. Артур медленно встал и, как был, в одной ночной рубашке до колен, тихо прошел к настенному выключателю и повернул его.

Люстра мгновенно вспыхнула всеми двенадцатью лампами по десять свечей. Женщина замерла, а затем быстро обернулась, и на лице ее отразилось крайнее удивление.

– Боже мой, – громко воскликнула она, оглядывая комнату. – Это же не мой нумер!

– Не ваш, – насмешливо подтвердил Артур. – Смею вас уверить.

Ольга растерянно посмотрела на портмоне в руках и раскрытый дорожный саквояж.

– Саквояж весьма похож на мой, а вот портмоне не мое…

– Не ваше, – эхом повторил Артур.

– А это какой нумер?

– Сорок восьмой, – ответил Артур.

– Господи ты боже мой, – воскликнула Ольга. – А я живу в нумере пятидесятом. Надо же, – она очаровательно улыбнулась и влажно сверкнула глазами, – я просто перепутала нумера! Понимаете, я была на вечеринке, и мы немного… засиделись. И в темноте я, – она коротко хохотнула, – перепутала вашу дверь со своей.

– Бывает, – улыбнулся в ответ «граф».

– Ну что ж, – Ольга Григорьевна смущенно развела руками, – тогда я, пожалуй, пойду…

– Куда? – вежливо поинтересовался Артур.

– К себе.

Она сделала движение, направляясь к двери, но Артур перегородил ей дорогу:

– Прошу прощения, сударыня, но не соизволите ли вы вернуть мне паспорт и портмоне.

И протянул руку.

– Что? Ах да, ну конечно, простите, – Ольга судорожно сунула в руку Артура паспорт и портмоне. – Теперь я могу наконец идти?

– Одну минутку, – ответил «граф» и раскрыл портмоне. Оно был пусто. Артур посмотрел во влажные глаза женщины и печально произнес: – Смею вас уверить, сударыня, здесь до вашего случайного прихода лежали деньги. А теперь их нет…

– Уж не хотите ли вы сказать, – Ольга постаралась как можно негодующе сверкнуть глазами, и у нее это получилось, – что это я взяла ваши деньги? Да как вы…

– Именно это я и хочу сказать, сударыня, – перебил ее Артур. Затем он протянул руку к декольте женщины и, быстро сунув два пальца за лиф, ловко вытащил деньги.

– Черт! – Ольга закусила губку и вызывающе посмотрела на Артура. – Поверьте, это вышло случайно… Даже не знаю, как это произошло.

– Верю, верю, – участливо произнес «граф» и, взяв Ольгу под локоток, провел ее обратно в комнату. – Случается. А теперь, сударыня, будьте добры, верните мне платиновые запонки, галстучную булавку и наручные часы. Знаете, я очень дорожу этими вещами. Особенно запонками. Простите мне эту слабость.

Ольга хотела было вознегодовать, но быстро раздумала и, вздохнув, выложила на стол все перечисленные Артуром предметы.

– Что, будете вызывать полицию? – дерзко спросила она и нахально задрала прелестный носик.

– Ну-у… Я еще не решил, – раздумчиво ответил Артур, заинтересованным взором оглядывая женщину. Его взгляд не ускользнул от Ольги, и она приосанилась. Затем метнула в «графа» свой знаменитый взгляд, разящий мужчин наповал, будто бы кинжальный удар. Но мужчина в ночной рубашке не испепелился от спалившего его желания и даже не упал замертво, агонизируя всеми членами. Правда, его слегка бросило в дрожь от предвкушения наслаждения, которое вот-вот случится, ибо был он из костей и плоти, одна частичка которой, превратившись во внушительную часть, уже заметно выпирала из-под рубашки.

Ольга, скользнув по ней взглядом, успокоилась и стала расстегивать шнуровку на лифе. Конечно, ни в какую полицию граф обращаться не будет. Возможно, от него все же получится взять какие-то комиссионные.

Когда она разделась донага, Артур снял рубашку и потянул Ольгу к кровати. Уже почти рассвело, хотя и было довольно пасмурно. День обещал начаться утренним дождиком, ласками и неистовством, против чего ни мужчина, ни женщина совершенно не возражали.

* * *

Кто бы мог подумать, что Ольге Григорьевне фон Штайн, блестящей даме столичного света, о которой с завистью и восхищением говорили в лучших гостиных Санкт-Петербурга, генеральше, известной самому действительному тайному советнику Победоносцеву, короткой знакомой нескольких сенаторов, двух членов Государственного совета, троих депутатов Государственной думы и самого петербургского градоначальника Клейгельса, придется заниматься гостиничными кражами? То есть воровством в общем и гостиничными кражами в частности. А ведь поначалу все складывалось так славно, и денежки просто рекой текли прямиком в карман Ольги Григорьевны…

Закончив осуществление первой части плана, а именно перезнакомившись с сильными мира сего и заручившись тем самым их непреложной поддержкой – по крайней мере, в чужих глазах, – генеральша фон Штайн приступила к реализации второй части плана, то есть к непосредственному отъему денег у простаков. Начала она с того, что поместила в нескольких газетах объявление о найме управляющего сибирскими золотыми приисками, которыми якобы владела Ольга Григорьевна фон Штайн, генеральша, весьма известная всему петербургскому свету.

Буквально на следующий день после публикации в «кабинет» Ольги Григорьевны первым вошел представительный мужчина с купецкой русой бородой на два раствора. Представился он как купец второй гильдии Филипп Меркурьевич Квасников, промышленник средней руки, владеющий родовым пиво– и квасоваренным заводом. Дела у него шли ходко, пиво было отменным и много лучше «Баварского», а квас и вовсе продавался в одночасье. Но вот попала купцу и промышленнику вожжа под хвост: захотелось ему сделаться владельцем золотых приисков, а для того чтобы знать, которые из них золотоносны, а какие пусты или уже истощены, решил он изучить сию тему досконально, для чего возжелал сделаться покудова управляющим.

Ольга встретила Квасникова дружелюбно и по-простому, что сразу расположило купца к генеральше, титулом не кичилась и спросила с него залог в тридцать тысяч, каковые денежки Филипп Меркурьевич без зазрения и выложил. Причем, заметьте, добровольно. Да и как было не выложить, коли во время их сделки к генеральше фон Штайн пришли приложиться к ручке и по-свойски попить чайку два депутата Государственной думы. И Ольга Григорьевна приняла их в своем кабинете как старых и добрых друзей!

Дабы не мешать государственным мужам, Квасников откланялся и ушел, неся в душе радость от столь удачно проведенной операции (он думал, что генеральша потребует с него в качестве залога никак не менее пятидесяти тысяч рублей), договор о принятии его на службу управляющим сибирскими золотыми приисками с окладом четыреста пятьдесят рублей и оговоренными полутора процентами с добычи.

После Квасникова соискатели на должность управляющего сибирскими приисками повалили один за другим. Ольга Григорьевна со всеми кандидатами была проста в обращении, дружелюбна и лишь увеличивала сумму залога. И все соискатели уходили довольными, потирая руки и пряча во внутренних карманах договоры о принятии их на службу.

Последний, кто вышел из Ольгиного кабинета, сияя во всю ширь своих толстых щек, был некто Иван Казимирович Штуцер, не моргнув глазом выложивший залог в пятьдесят пять тысяч рублей. Подсчитав доход, который принесло лишь одно объявление о найме управляющего мифическими приисками, Ольга Григорьевна пришла в благоговейный трепет: триста тридцать тысяч рублей за один присест! «Коммерция» складывалась весьма удачно. Эдак, при желании, можно насобирать пару миллионов и жить припеваючи где-нибудь на Лазурном Берегу, оставив всяких профессоров и генералов прозябать в немытой России.

Задумано – сделано! И Ольга Григорьевна наняла петербуржца Коковцева, из мещан, дабы он поехал в Ниццу для покупки виллы с бассейном и непременно большим садом. Отдав залог в размере четырех тысяч рублей (фон Штайн не преминула и с него слупить залоговую сумму), Коковцев получил двести рублей «командировочных» и отправился за границу подыскивать нанимательнице заказанную недвижимость. Он был еще в дороге, когда Ольга Григорьевна принялась раздавать – под залог, естественно, – должности начальника лазарета, управляющего посреднической фирмой и директора картинной галереи, в которой она намеревалась выставлять «подлинных» Рубенса, Делакруа и Моне.

Денежки текли рекой!

Помимо шикарных нарядов и ужинов в ресторанах, Ольга Григорьевна прикупила себе по случаю карету знаменитого мастера Иоганна Иохима, тройку дорогущих рысаков-парадеров и спортивно-прогулочное авто «Олдсмобиль», отделанное красным деревом и серебром, научившись управлять автомобилем одной из первых женщин в России.

«Недовольные» появились не сразу.

Поначалу управляющие домами и фирмами, «принадлежащими» фон Штайн, терпеливо выжидали. Попробуй, сунься в особняк на Литейном проспекте, куда запросто заходят испить чайку сенаторы и члены Государственного совета, а иной раз заявляется и сам обер-прокурор Синода! Да еще осмелься попросить назад залог. Взашей вытолкают!

Именно так и поступили с «начальником» лазарета для сифилитических больных, стариком Цыбулько, который пришел как-то истребовать с Ольги Григорьевны свою залоговую сумму в пять тысяч рублей, – единственные деньги, что у него были. Возмущению генеральши не было предела, и слуги просто вышвырнули Цыбулько за порог. Опечаленный старик, оставшийся без накоплений, пришел домой, а вечером его хватил апоплексический удар, и вскорости он отдал Богу душу. Еще трое «начальников» сифилитического лазарета, принятых генеральшей на «вакантную» должность, узнав о случившемся с их товарищем по несчастью Цыбулько, смирились с утратой своих денег и дали себе зарок не попадаться более на подобного рода предложения.

Двое из восьми «директоров» картинной галереи, отдавших в залог сей должности по четыре тысячи рублей, ходили на прием к генеральше фон Штайн всем скопом и получили в качестве отступных по пятьсот рублей, чем и удовлетворились, рассуждая, очевидно, по мудрой поговорке: с паршивой овцы хоть шерсти клок. Да еще четырнадцать тысяч неизвестно каким образом выторговал у генеральши «управляющий» сибирскими золотыми приисками Иван Казимирович Штуцер. Собственно, и все. Более никаких претензий ни к Ольге Григорьевне, ни в Окружную прокуратуру не поступало, потому как тягаться с сильными мира сего, тем более в России, дело всегда неблагодарное, а часто и вовсе опасное, и может выйти боком. Кроме того, не хотелось выставлять себя на посмешище перед всем городом, и тем самым загубить репутацию, заработанную долгой безупречной службой.

Кто потом доверится облапошенному дураку?

Ольга же чувствовала себя прекрасно и жила припеваючи, тратя денежки направо и налево. На письма Квасникова, рыскающего по Сибири в поисках мифических приисков генеральши фон Штайн, она не отвечала, полагая, что дело это как-нибудь само рассосется.

Но – увы! – не рассосалось. Купец Квасников, околпаченный, крепко потратившийся и привыкший сам околпачивать своих клиентов, озлился не на шутку, вернулся в Петербург и прямиком отправился к генеральше.

Ольга Григорьевна, как это водилось с ее околпаченными соискателями, его не приняла и велела слугам вышвырнуть его вон, что и было ими проделано с большой охотой.

Тогда купец проник в дом с черного хода. Он почти дошел до кабинета Ольги фон Штайн, когда два лакея взяли его под руки.

– Что такое! – взревел Квасников, но тут из кабинета генеральши вышел сам петербургский градоначальник их высокопревосходительство генерал от кавалерии Николай Васильевич Клейгельс.

– Ты что здесь шумишь? – хмуро спросил градоначальник и недобро посмотрел на Квасникова. – По арестантскому дому соскучился?

– Да я… дыкть… веть…

– Пшел вон! – безапелляционно заявил ему Клейгельс. – И чтоб ноги твоей не было больше в этом доме…

Больше в особняк на Литейном купец Квасников на хаживал. От греха подальше… И притих. Однако потеря тридцати тысяч целковых сжигала его нутро и не давала ему покоя. Он по-тихому стал сводить знакомства с прокурорскими и вышел на некоего Илью Ильича Писемского, дворянина из бывших офицеров, вынужденного уйти в отставку из-за дуэли, случившейся в полку. Илья Ильич только что был брошен любимой женщиной, которая променяла его на какого-то богатого старика, и по этой причине он смертно возненавидел поголовно весь женский пол: особенно доставалось от него хорошеньким молодым дамам и ветреным кокоткам.

– Вот такие они, пироги, – закончил купец свое невеселое повествование.

– Не сладкие, надо сказать, получились пироги, батенька.

Квасников вздохнул и посмотрел Писемскому в глаза.

– И я об том же! – подхватил купец. – Всю Сибирь исколесил. Даже грузчиком пришлось подрабатывать, чтобы набрать денег на обратный путь. Где же это видано!.. Обвели меня вокруг пальца как дитя малое.

– А как зовут сию особу? – раздумчиво спросил прокурорский.

– Ольга Григорьевна фон Штайн, – быстро ответил Квасников.

– Это супруга генерала Федора Карловича фон Штайна? – удивленно поднял брови Писемский.

– Она самая, – подтвердил купец.

– Ну ты, брат, угодил… Доводилось видывать, – как-то непонятно для Квасникова заметил Писемский. – Шикарная особа.

Слово «шикарная» было произнесено с таким оттенком, с каким обычно произносится слово «курва».

«Ну, все, – обреченно подумал купец. – И этот не возьмется тягаться».

Однако купчина ошибся. Писемский не только взялся за это дело, заставив Квасникова написать подробно о случившемся, сняв с него, таким образом, официальные показания, но и занялся сбором материалов на Ольгу Григорьевну. Люди, обобранные ею, отвечали неохотно, а то и вовсе отказывались что-либо говорить, опасаясь связываться с ней и ее всесильными покровителями. Уговаривая, щедро раздавая обещания и даже угрожая потерпевшим привлечением к ответственности за недоносительство, Писемский все же собрал на мошенницу необходимый материал. Потом, несмотря на противодействие генерала Клейгельса, протащил несколько публикаций о делах генеральши фон Штайн в газетах «Новое время» и «Санкт-Петербургский листок», чем подготовил общественное мнение о деяниях генеральши в нужном для него направлении.

Общественность негодовала на нравы правящего класса, разносчики газет выкрикивали на улицах звонкими голосами имя генеральши в соседстве со словами «мошенница» и «аферистка». Теперь можно было открывать против Ольги Григорьевны фон Штайн официальное следствие. Что прокурор Писемский незамедлительно и произвел…

* * *

Профукать триста тысяч рублей с лишком весьма не просто. Для этого нужно огромное желание и сноровка.

Всем этим Ольга Григорьевна обладала в достаточной мере, так что к моменту начала следствия от былых капиталов у нее мало что и осталось. Возвращать потерпевшим утраченные сбережения и «гасить» следствие, как советовал обер-прокурор Священного Синода действительный тайный советник Победоносцев, было уже нечем. Тем паче не на что было купить виллу в Ницце, которую присмотрел-таки для нее мещанин Коковцев. Он слал ей подробные письма, фотографические карточки выбранных им вилл, но Ольга Григорьевна не отвечала. Да и что можно было ответить, коли самая дешевая из выбранных Коковцевым вилл стоила шестьдесят тысяч франков? Конечно, ничего.

Посланник тем временем давно истратил двести рублей командировочных и был с позором выставлен из гостиницы за неуплату суточных. Скоро он дошел до того, что начал воровать ресторанные объедки и натуральным образом побираться. Затем, доведенный до отчаяния, Коковцев решил пешком добираться до дома и даже умудрился каким-то образом перейти две границы. В Румынии он был арестован и отсидел два месяца в бухарестской тюрьме за бродяжничество, покудова не был вызволен из нее российским консулом. Консул же отправил его домой, в Санкт-Петербург.

Обиженный мещанин не стал обивать пороги особняка на Литейном, как не стал и вымаливать у Ольги фон Штайн свои залоговые деньги; прямо с поезда он прямиком отправился в прокуратуру и после недолгих разбирательств был направлен к Писемскому.

Как обрадовался Коковцеву прокурорский! Как жал ему руки, поздравляя с возвращением домой! Как радушно угощал его чаем с мягкими бубликами, поил кофеем и анисовой водочкой! Потому как следствие, которое завел на Ольгу фон Штайн Илья Ильич, шло ни шатко ни валко и всячески тормозилось многочисленными друзьями дома фон Штайн. А тут вдруг такой неожиданный свидетель! Подарок судьбы, ни больше ни меньше. К тому же готовый рассказать все, не опасаясь никаких последствий, поскольку после румынской тюрьмы человек вообще мало чего боится.

Писемский вцепился в него, как клещ, и более уже не отпускал. Появление Коковцева дало новый толчок «Делу мошенницы и аферистки генеральши фон Штайн». Машина правосудия закрутилась поэнергичнее, и пришел день, когда в дом на Литейном проспекте пришли полицейские приставы с прокурорским предписанием на арестование гражданки Ольги Григорьевны фон Штайн. Сопротивление и ругательства генеральши ни к чему не привели, и она в арестантской карете была отправлена в дом предварительного заключения.

Как рвал и метал их превосходительство Клейгельс! Как негодовали друзья дома из сенаторов, членов Государственного совета и депутатов Государственной думы! Какие препоны следствию ставили все они – то попеременно, то хором! И все-таки Илья Ильич, решивший, что «Дело Ольги фон Штайн» есть его дело чести, завершил следствие и довел его до суда. Чего это ему стоило, знает один Всевышний да немногочисленные подчиненные, коих Писемский гонял по делу нещадно днем и ночью. Единственно, чего смог добиться сам обер-прокурор Синода, так это выпустить Ольгу Григорьевну из ДПЗ под поручительское письмо.

Судебные слушания по делу Ольги Григорьевны фон Штайн открылись в половине сентября месяца. В вину ей вменялось более двадцати крупных афер, по совокупности которых генеральша должна была отправиться на поселение в Сибирь как минимум лет на пять-шесть. Открыться-то судебное следствие открылось, а вот закрыться не успело. Потому как сразу же после первого судебного заседания Ольга Григорьевна… исчезла. Куда именно – не знал ни ее муж, ни адвокаты, ни друзья дома. Кроме одного – депутата Государственной думы Генриха Осиповича Миля, как раз и присоветовавшего ей скрыться за границу и изменить свое имя.

Полиция искала Ольгу Григорьевну фон Штайн по всей Европе. Тайно вскрывались все письма от лиц, заинтересованных в побеге генеральши, однако эти акции ни к чему не привели. Равно как и обращения к полициям европейских стран с просьбами помочь в розыске указанной гражданки. Потому как искали Ольгу Григорьевну фон Штайн, урожденную Ольгу Гиршевну Загалевич, а следовало искать Амалию Шульц, немку и несчастную вдову магдебургского пастора.

В Германии Ольга Григорьевна, вернее сказать, Амалия Шульц овладела многими смежными воровскими профессиями. Она стала гостиничной воровкой, маравихершей, фармазоншей и даже скрипушницей, то есть воровкой на вокзалах и пристанях. Словом, как говорят истые мусульмане: «Заставит нужда – и свинью назовешь шурином».

Дважды Ольга попадалась на маравихере, то есть на карманных кражах, но выходила сухой из воды посредством охмурения терпил, то бишь пострадавших. Обворованный господин, подпавший под ее женские чары, отказывался от своих первоначальных показаний и «не узнавал» в Амалии ту мошенницу, что стибрила у него лопатник или часы с брелоком.

Один раз Амалия даже побывала в образе шопенфиллерши, приняв участие в ограблении ювелирного магазина. Приказчик магазина, каковому подельники Амалии проломили башку, тоже не пожелал узнать в ней грабительницу, приняв от нее в знак благодарности за свое молчание полный набор женских ласк, включая новомодный «минэт». Однако, несмотря на удачу, в полицейские списки «оставленных в подозрении» Амалия все же попала, а это значило, что за ней установили негласный надзор. Погастролировав по германским княжествам, Амалия наконец осела в Царстве Польском, в Варшаве, что все-таки было не Россией.

Здесь она довольно удачно провернула несколько посреднических операций, после чего сняла неплохую квартирку в самом центре города, однако нешуточно скучала по большим делам – и, возможно, именно поэтому принимала время от времени приглашения очистить какого-нибудь фраера в его гостиничном нумере, покудова тот крепко спал. Схема эта называлась «Гутен морген» и была отработана еще несколько десятилетий назад небезызвестной Сонькой Золотой Ручкой, о которой и по сию пору ходили легенды.

Последнее предложение относительно «Гутен моргена» она приняла от держателя «Европейской» пана Дворжака…

* * *

Утомленные любовными играми, они спали, когда в комнату под нумером сорок восемь требовательно постучали.

«Кто бы это мог быть?» – подумал Артур, и, как это всегда бывает перед опасностью, у него защемило под ложечкой.

Амалия на стук никак не отреагировала. Она дремала, поскольку была утомлена намного больше маркиза, принимая во внимание то, что любимейшей ее позой в любовных играх была активная позиция сверху. Впрочем, такое господствующее положение было характерно для нее и в воровской профессии.

Часы показывали половину двенадцатого, и время до полудня еще можно было назвать утренним.

Артур поднялся, накинул на себя шлафрок и пошел отпирать дверь. Пока он брел к порогу, стук, повторившись, значительно усилился, что очень не понравилось «графу». Непроизвольно надев на лицо маску безразличия, маркиз открыл дверь, и первое, что увидел, это синюю полицейскую форму. Затем его взгляд поднялся к знакам различия и серебряной медали за выслугу лет. Только потом он перевел взгляд на полноватое лицо с усами, закрученными кверху, пытаясь изобразить неподдельное изумление.

– Вы ко мне, господа полицейские?

– К вам-с, разлюбезный… Я пристав второй полицейской части Жалейко, – представился усач. – А это, – он сделал движение головой назад, – околоточный надзиратель Хамзин.

Артур кивнул и посмотрел в дверной проем. За головой околоточного Хамзина, не спускающего с него взгляда своих серо-голубых глаз, маячила голова пана Дворжака. Его глаз Артур не увидел, они спрятались в тени.

– Цель вашего визита? – спросил Артур, загораживая проход.

– Вы – граф Артур Ламбер из Парижа? – спросил пристав.

– Точно так, – с достоинством ответил Артур.

– И вы же маркиз де Сорсо. Не правда ли?

Жалейко цепко уставился в глаза Артура, надеясь вычитать в них все, что ему надобно. Но глаза «графа» выражали лишь удивление и легкое раздражение, что вполне можно было понять и без всякого криминала: два полицианта врываются в его нумер, где он не один, а с дамой в совершеннейшем неглиже. Если быть точнее, даже без него. Радостного в подобном визите, надлежит признаться, решительно не бог весть сколько.

– Да, это так, – не сразу ответил Артур, стараясь отыскать взглядом Дворжака. Вот ведь, легавых привел, паскудник. Верно, в надежде вернуть свои десять тысяч и не отдавать ему акции Транссибирской магистрали. – А в чем суть, господа?

– Некто маркиз де Сорсо разыскивается имперской полицией за подлог и самозванство. Это, случаем, не вы? – ехидно спросил пристав Жалейко.

– Смею вас уверить, господа, вы ошиблись, – спокойно сообщил Артур. – Я третьего дня приехал из Парижа.

– Что, и документики у вас сохранились? – спросил усатый пристав, тесня Артура необъятной утробой.

– Какие еще документики?

– Проездные билеты, к примеру, – продолжал медленно двигаться внутрь номера Жалейко. – Что вы и правда прибыли из Парижа.

– Нет, документиков у меня таких не сохранилось, – не менее ехидно ответил Артур. – Я приехал сюда как частное лицо, отчет в сей поездке мне держать некому, посему билеты я давно выбросил. Зачем мне их хранить, согласитесь?

Жалейко промолчал.

– Кто там, милый? – спросила из спальни Амалия.

– Да простое недоразумение, дорогая, – успокаивающим тоном ответил Артур и просительно посмотрел на пристава: – Может, вы все-таки позволите мне и моей даме одеться, господин полицейский?

В ответ на просьбу Жалейко решительно отодвинул Артура в глубину комнаты и направился в спальню. Бесцеремонный поступок взбесил «графа» как дворянина и просто как человека. Он бросился назад и снова перегородил дорогу приставу.

– По какому праву вы собираетесь ворваться в спальню к неодетой женщине?! – взорвался Артур, отчасти «для вида», чувствуя, что понемногу переполняется нешуточным возмущением. – И по какому праву вы так бесцеремонно входите в помещение, являющееся в данный момент моим жильем?!

– По праву исполнения закона, – побагровел пристав, меча из глаз молнии. – Вы, господин маркиз, арестованы!

– Я граф Ламбер, французский подданный, – гордо вскинул голову Артур, лихорадочно соображая, как ему поступить в непростой ситуации. – И арестование меня вы сможете произвести только в присутствии представителя консульства Франции. А теперь я прошу вас немедленно покинуть нумер и дать мне и мадемуазель облачиться!

С этими словами Артур скользнул в спальню и быстро повернул ключ замка. Затем выглянул в окно и, убедившись, что там их никто не караулит, повернулся к Амалии.

– Собирайся, быстро! – прошипел он и стал одеваться с такой молниеносной быстротой, будто начались армейские учения или надвигалась настоящая война. Неистовый стук в дверь подхлестнул его, и менее чем через минуту Артур был собран.

– Именем закона, откройте немедленно дверь! – заорал из-за двери пристав.

– Не признаю никакого ареста и не открою без присутствия представителя консульства Французской Республики! – крикнул Артур в ответ и посмотрел на Амалию, которая и не помышляла одеваться. – В чем дело, сударыня?

– Я никуда не пойду, – спокойно ответила она, ежась под одеялом. – Тем более я не собираюсь прыгать из окна. Да и что они мне предъявят? Что я спала с преступником? Так я не знала, что ты преступник. И поддалась на твои уговоры исключительно под воздействием звучных титулов: граф, маркиз… Тем более, – она ухмыльнулась, – что ты, мерзавец эдакий, подпоил меня и воспользовался моим беспомощным состоянием, дабы совершить со мной известные действия…

– Как знаешь.

Он уже ступил на подоконник и поднял раму, затем, подумав, полез в карман, чтобы достать портмоне и поделиться с Амалией деньгами. Но портмоне в брюках не оказалось…

– Деньги, – прорычал он, подлетая к ней.

Она молча протянула ему пузатое портмоне. Делиться с воровкой он уже передумал.

– Благодарю за чудесное утро, – скороговоркой выпалил он и, нагнувшись, пролез под рамой. – Адью.

И спрыгнул.

– Откройте, иначе мы выломаем дверь! – закричал за дверью пристав Жалейко.

– Зачем же ломать, – послышался обиженный голос Дворжака. – Сейчас я принесу ключи.

Через минуту, когда полицейские открыли дверь, Амалия лежала на постели, укрывшись одеялом до подбородка, и с испугом смотрела на ворвавшихся в спальню мужчин. Испуг в ее глазах был искусственным, но никто этого не заметил.

– Где он? – зарычал на нее Жалейко.

– Он вы-вылез в окно, – продолжая разыгрывать испуг, проблеяла невинной овечкой Амалия.

– Ч-черт! – выругался пристав и бросился вон из комнаты. Следом за ним вылетел из спальни надзиратель.

– Где деньги? – тихо спросил Дворжак, когда полицейские ушли.

– Он их забрал, – сказала Амалия и всхлипнула.

– Как забрал? – Челюсть у пана Дворжака отвисла, как будто оторвались веревочки, привязывающие ее к голове. – Куда забрал?

Амалия посмотрела на него, как на чумного:

– С собой, разумеется!

Голова у Дворжака работала медленно, но все же он сообразил, что ежели граф-маркиз сбежал от полицейских, значит, рыльце у него в пушку. А коли у него рыльце в пушку, стало быть, его акции Транссибирской магистрали, оставленные в залог под десять тысяч рублей, вполне могут быть ворованными или, хуже того, и вовсе фальшивыми. И гостиничный владелец, по-бабьи вскрикнув, побежал к себе в кабинет, где у него в сейфе новейшей английской конструкции лежали акции маркиза. Мнимая же пасторская вдовушка, медленно и сладко потянувшись, сунула под постельный матрас руку и достала плотную пачку денег. Полюбовавшись ассигнациями и прикинув, что на них можно будет прикупить и как надолго ей хватит добытой суммы, она принялась медленно одеваться.

Через полчаса, молодая и свежая, она уже выходила из гостиницы, дабы нанять лихача-извозчика и ехать завтракать в лучшую городскую ресторацию. Жизнь, милостивые государи, не такая уж и плохая штука! Ежели, конечно, подходить к ней с умом.

Глава 4

ЦЕНА НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ

На удачу маркиза, прохожих на улице оказалось немного: какая-то старушенция испуганно шарахнулась от него, когда он, по ее мнению, возник из-под земли как «черт из табакерки»; да вот еще мужчина в котелке многозначительно проводил удальца долгим взглядом, после чего бросил взгляд на раскрытое гостиничное окно.

Артур, приземлившись – слава Богу, удержался на ногах – и залихвацки подмигнув мужчине в котелке (дескать, с кем не бывает, когда неожиданно к женщине приходит муж), бодро направился по направлению к извозчичьей бирже. Через несколько шагов он побежал, сел в первую же попавшуюся пролетку и приказал:

– Гони!

– Куда пан желает? – спросил извозчик.

– Прямо, потом налево, потом направо, – ответил Артур и почти криком добавил: – Тебе что приказано? Гони, шельма!

Извозчик пожал плечами и тронул, как говорится, с места в карьер. Он проехал прямо, с первым же поворотом свернул, как и было приказано странным седоком, налево, а на следующем перекрестке – направо. Несколько раз Артур оглядывался, нет ли за ним погони. Кажется, погони не предвиделось.

– Теперь куда пан прикажет ехать? – обернулся к нему озадаченный извозчик.

А и правда, куда?

Артур призадумался. По крайней мере, надлежало побыстрее покинуть Варшаву и вообще негостеприимную Россию и переждать до лучших времен где-нибудь в Венгрии, Монако или Герцогстве Люксембург, – самых нейтральных странах, не ввязывающихся в дела большой политики и, что самое главное, не подписавших конвенцию о выдаче государственных преступников заинтересованной стране. Деньги у него есть, документы в порядке…

Артура прошиб холодный пот, когда он вдруг вспомнил о деньгах и документах. С чего бы это?

С дрожью в пальцах он полез во внутренний карман сюртука и достал портмоне. Осторожно раскрыл. Документов в портмоне не было. А вместо денег в кармашке лежала аккуратно нарезанная газетная бумага…

Первой мыслью было – вернуться. Вернуться и высечь воровку поясным ремнем, отобрав перед этим паспорт и деньги.

За первой мыслью подоспела вторая, здравая: куда вернуться? Чтобы попасть в лапы полиции? Да и Амалии этой уже давно и след простыл. Нет, возвращаться в гостиницу было глупо и бессмысленно.

– Но и за границу нельзя без паспорта, – неожиданно сказал кто-то рядом с Артуром.

– Что вы сказали, пан? – полуобернулся к нему извозчик.

Артур вздрогнул и понял, что разговаривает сам с собой вслух. Вот до чего довела, бестия!

– Ничего, – буркнул невесело Артур.

Перво-наперво надлежало раздобыть денег. Без них никак!

Артур посмотрел на свой «Брегет», купленный когда-то за полторы тысячи франков, и спросил:

– А где тут, братец, ближайший ломбард?

– Здесь нет, надо ехать в центр.

– Давай гони в центр!

Через двадцать минут они остановились у ломбарда, и Артур, велев вознице ждать, открыл дверь с колокольцем. Бряцнув, колоколец вызвал из заднего помещения старика с горбатым крючковатым носом и выпученными глазами:

– Чего пан изволит?

– Пан изволит заложить свои часы, – ответил в тон старику Артур.

– Позволите взглянуть?

Артур выложил на прилавок «Брегет». Расставаться с часами было жалко, но что поделать?

– Восемьдесят рублей, – заявил горбоносый, глядя мимо Артура.

– Сколько? – возмутился Артур.

– Восемьдесят, – повторил скупщик.

– Дайте хотя бы сто.

– Восемьдесят пять, – жестко сказал старик. И добавил: – Это мое последнее слово.

– Хорошо, – глухо ответил Артур. – Давайте восемьдесят пять.

Получив квиток и деньги, Артур вышел и задумался.

Куда податься? О переходе границы нечего и думать. Наверняка все обложено, и при первой же попытке покинуть страну его возьмут и препроводят в дом предварительного заключения, где он будет дожидаться суда, а скорее всего – этапа в Петербург или Москву.

А там его ожидает каторга!

«Может, залечь на какое-то время на дно? Отсидеться, подумать обо всем как следует, а потом принять взвешенное решение», – пришла мысль.

И тут же вдогонку следующая мысль: «Тогда где? У кого?»

План созрел, когда Артур подошел к пролетке.

– Теперь куда, пан? – спросил извозчик.

– К Дульцинеям, – ответил Артур, усаживаясь. – Знаешь таких?

– Наслышан, пан, я много кого знаю, – ответил со значением возница. – Пан, наверное, желает нанести визит какой-нибудь паненке?

– Именно так, – ответил Артур, не желая вдаваться в подробности. – Чтобы приняла безо всяких вопросов. – Он немного подумал и добавил: – И недорогую!

– Понял. Пани Ванда с улицы Люблинской устроит пана?

– А как она… ну, вообще?

– Как дама?

– Да. Не безобразная?

– О, нет, пан! Высокая, стройная… Служит кафе-шантанной певичкой у пана Духовичного.

– Певичка, говоришь? – Артур слегка призадумался. – Это интересно. Что ж, вези!

* * *

Горничная пани Ванды открыла Артуру безо всяких вопросов. Молча ввела в гостиную и столь же молча удалилась, скрывшись за тяжелой бархатной портьерой. Затем послышались приглушенные женские голоса и шуршание надеваемого платья. А еще через четверть часа в гостиную вошла высокая стройная женщина с длинными ресницами и накрашенными ярко-красными губами. Надо признать, она не лишена была привлекательности.

– Вы хотели меня видеть, пан? – спросила дама по-польски, оглядывая Артура с ног до головы.

– Да, – ответил Артур. – А не говорите ли вы, пани, по-французски?

– Говорю, – отвечала певичка.

Оказалось, что Ванда вполне прилично владеет французским, и разговор пошел на этом языке.

Артур представился графом Ламбером, извинился за неожиданное вторжение и наговорил кучу банальных комплиментов, что Ванде вполне пришлось по вкусу. Скоро он забыл и о своем незавидном положении, и об отсутствии документов и денег, увлекшись болтовней и пикантностью Ванды. Ведь доступные женщины возбуждают, не правда ли? И секрет их успеха кроется как раз в доступности. К тому же, если б не эти красные, чуток раздутые губы, ее вполне можно было бы назвать хорошенькой…

Обед был с вином и фруктами, в центре стола торжественно был водружен заморский плод ананас. На все изыски Артур истратил пятнадцать рублей, не считая той трешницы, что отдал кучеру. У него оставалось немногим более шестидесяти целковых, чего было вполне достаточно, чтобы доехать, скажем, до Будапешта или Вены. Но вот как туда добираться без паспорта? Впрочем, хороший обед, вино, барышня, готовая разделить ложе, – чего еще надобно здоровому неглупому мужчине? Пару-тройку дней у нее вполне можно перегодить, а там, глядишь, и придет какое-нибудь разумное решение или подвернется счастливый случай. Главное – не мельтешить, даже если куда и торопишься. И не суетиться.

Отобедав, Артур и Ванда сели на оттоманку.

Разговор отчего-то не ладился. Оба чего-то дожидались, словно к ним вот-вот должен был прийти неизвестно кто и в приказном тоне велеть начать соитие. Или, во всяком случае, побудить к тому.

Наконец, Артур начал наступление. Он приобнял кокотку за талию и, убедившись, что она не возражает, прижал к себе. Ванда сдержанно улыбнулась краешками губ.

Артур скользнул ладонью к ее пышной груди.

Ванда слегка прикрыла глаза, раскрыла пухлый ротик.

Артур поднес к ее рту свободную ладонь и одним движением стер ярко-красную помаду с аппетитных губ. А затем впился в них долгим и страстным поцелуем…

* * *

Амалия Шульц, «вдова магдебургского пастора», снимала одноэтажный домик в шесть комнат с небольшим садом в самом конце улицы Видок. Конечно, это были не апартаменты генерала фон Штайна на Литейном проспекте в Петербурге, к которым, надо признать, она успела привыкнуть, однако пани Шульц знала и более скверные времена. Так что жаловаться было особо не на что, а ежели принять во внимание тот факт, что в кармане ее блузы лежали десять тысяч рублей, которые для людей прижимистых или экономных являлись бы целым состоянием, то жить можно было вполне сносно. Во всяком случае, первое время.

Мешало одно – невыносимая скука!

Согласитесь, господа, скушно жить, когда один день похож на другой, как братья-близнецы. Тем более для натуры деятельной и авантюристической. Посему уже через два дня Амалия решила предпринять очередной демарш: облегчить ювелирный магазин на пару-тройку дорогих… пожалуй, что самых дорогих украшений.

Решение пришло утром, и к середине дня пани Амалия была уже готова к совершению очередной аферы.

Доехав до Рыночной площади и пройдя в самый ее конец, где стояли ночлежные дома для бедных, «пасторша» вошла в один из домов и пробыла в нем около двух часов. Из дома она вышла в сопровождении седого старика в длинном белом рубище и полноватой женщины с ребенком – девочкой шести-семи лет.

Старик немилосердно маялся с похмелья и являл собой почти апостольский облик: огромные печальные глаза, наполненные мукой последствий вчерашнего возлияния, и худые щеки от хронического недоедания. Женщина, одетая ненамного лучше старца, имела простоватое лицо и своим обликом чем-то напоминала флегматическую корову, которой ни до кого и ни до чего не было никакого дела, кроме своей нескончаемой жвачки. От нее пахло потом и семечками подсолнечника, отчего Амалия-Ольга шла чуть поодаль от нее. Девочка была одета в заношенное бабье пальто, которое ей было до самых пят, не умела говорить и ничего не слышала. Ее огромные глаза были такими, словно она видела этот мир впервые.

Странная четверка взяла на площади экипаж и отбыла почти на самую окраину Варшавы. Остановившись возле дома с вывеской «Меблированные комнаты пани Строгановской», они прошли на второй этаж сего второсортного гостиничного заведения, где у них не спросили ни пашпортов, ни видов на жительство, потому как одна из комнат была снята Амалией Шульц заблаговременно. Через некоторое время к дому с вывеской подъехала бричка, и из нее выпрыгнул приказчик галантерейного магазина с большими кульками и коробками. Ему понадобилось сделать три ходки, чтобы поднять на второй этаж все привезенное. Через полчаса он вышел, немного удивленный, но весьма довольный. Очевидно, полученные чаевые его вполне удовлетворили. Довольно улыбаясь, приказчик укатил восвояси, а еще через час из дома с вывеской вышли молодая женщина с пожилым мужчиной, убеленным сединами, в отличном новом пальто, мягкой шляпе и с дорогой тростью, с костяным набалдашником, делающими его похожим на германского промышленного магната, передавшего не столь давно все свои дела молодым отпрыскам. Лицо старика теперь имело благообразный вид, так как Амалия, проинструктировав, как ему следует себя вести во время «акции» (так она называла задуманное жульничество), чуток опохмелила его и заставила откушать горячего жюльена, после чего лицо старика потеряло мученическое выражение и приобрело тихую и чуть печальную благость. По плану Амалии старик должен был изображать ее отца.

Полноватая женщина тоже преобразилась. От нее теперь исходил тонкий аромат цитрусового одеколона, а одета она была как матрона, занимающаяся присмотром за малолетним ребенком. За руку она держала девочку в соломенной шляпке и матросском костюмчике, похожую на юную баронессу германских кровей. Ее огромные синие глаза смотрели на мир так, как будто они видели его впервые. По замыслу Амалии, девчонка должна была изображать ее дочь. Сама Амалия была облачена в свое лучшее платье с серебристыми соболями, стоившее ей когда-то огромных денег. На плечах – бархатная накидка, застегнутая на шее большой изумрудной брошью, и шляпка из тончайшей сарацинской соломки с букетом роз и страусиными перьями посередине дополняли ее одеяние ежели не герцогини, то уж княжны или княгини как пить дать!

Взяв извозчика, счастливая семья подкатила к большому ювелирному магазину пана Полторацкого в северной части Саксонской площади. Магазин был лучшим в городе и, следовательно, одним из самых дорогих во всем Царстве Польском. Оставив коляску у дверей, «семья» вошла в магазин и остановилась у витрины с бриллиантовыми изделиями. Прознав про непростых клиентов, к ним вышел сам пан управляющий Яцек Полторацкий, сын престарелого пана Владислава Полторацкого. Управляющий счастливо улыбнулся Амалии, и та одарила его своим знаменитым светящимся взглядом, вызвавшим у Яцека появление на теле мурашек и шевеление волос на руках и груди.

– Чего изволит, пани? – спросил он с легким поклоном набриолиненной головы.

– Баронесса фон Гольстен, – с улыбкой поправила его Амалия. Говорила она по-немецки.

– Ах да, ну конечно, – словно узнавая баронессу, произнес извиняющимся тоном Яцек. – Прошу у баронессы прощения.

По-немецки он говорил плохо. Что было хорошо, следовательно, он вряд ли способен был уловить ее легкий акцент.

– Ну что вы, – примирительным тоном ответила Амалия. – Мы с отцом и дочерью, – она посмотрела на старика и девочку, – в Варшаве всего-то проездом. Хотели провести у вас два дня. Инкогнито, – она со значением посмотрела на Яцека. – Но пресса уже прознала о нашем приезде, а сегодня мы получили приглашение на обед от его высокопревосходительства генерал-губернатора Георгия Антоновича.

– Кхм! – со значением кашлянул пан Яцек.

– Он просит прибыть к нему в четыре часа пополудни, а все мои украшения, – Амалия беспомощно развела руками, – отстали вместе со всем нашим багажом и будут в Варшаве только поздно вечером. Поэтому я хотела бы купить у вас что-нибудь подходящее для того, чтобы надеть на прием к его высокопревосходительству… Ну, вы меня понимаете?

– Разумеется, баронесса, вы правильно сделали, что пришли именно к нам. Давайте сейчас посмотрим! Ну, чего вы встали? – прикрикнул он на приказчика. – Несите для баронессы украшения!

Яцек был сама любезность. Колье, подвески, броши – все для пани, то бишь баронессы.

Осмотр драгоценностей был не очень долгим. Ибо знающему человеку увидеть то, что действительно представляет настоящую ценность, – раз плюнуть. Ну, вот разве что еще примерить, чтобы посмотреть, как будет выглядеть колье на лебединой шее и серьги на маленьких красивых ушках.

– Вот эта бриллиантовая подвеска меня бы устроила, – указала затянутым в лайковую перчатку пальчиком Амалия. – И еще… – она немного подумала и повела пальчиком по витрине, – вот это колье. И еще эта диадема.

Старик, наблюдая за действиями «дочери», шумно вздохнул. Амалия метнула на него быстрый взгляд, после чего бывший оборванец принял позу знающего себе цену человека, для которого приобретение очередных бриллиантовых безделушек дочерью – на его, разумеется, деньги – все равно что выпить чашечку кофею.

– Прекрасный выбор, баронесса! – с восхищением произнес Яцек, восторженно глядя на Амалию. – Это самое лучшее, что у нас есть. И, – он слегка смутился, – конечно же, вы уж меня простите, самое дорогое.

– Цена для меня не имеет никакого значения, – просто ответила Амалия. – Сколько?

– Так, – совершенно разволновался Яцек. Столь значительные покупатели по нынешним временам большая редкость. – Колье двадцать три тысячи пятьсот рублей и бриллиантовая подвеска сорок две тысячи. Итого, баронесса, шестьдесят пять тысяч пятьсот рублей. Футляры для этих изделий отделаны кожей, бархатом и серебром.

– Вот как. Какова же их цена?

– Футляры прилагаются бесплатно. Изволите дать распоряжение упаковать?

– Пакуйте, – беспечно ответила Амалия и, глядя прямо в глаза управляющего, добавила: – И передайте владельцу магазина, что я весьма довольна ассортиментом ваших товаров.

– О-о, непременно передам, баронесса, – зарделся от удовольствия Яцек. – Благодарю вас.

– Нет, это я вас благодарю, – грудным голосом отозвалась Амалия и коснулась руки Яцека, вызвав у него новую волну мурашек и вставание волос.

На ее глазах драгоценности были разложены по великолепным футлярам, закрыты на серебряные замочки и уложены в аккуратный пакет с нарисованным на нем колье и названием магазина. Пакет Яцек вручил ей прямо в руки и взялся за счеты. Напрямую попросить денег у баронессы у него не повернулся язык.

Амалия понимающе усмехнулась:

– Сей секунд.

Достала из ридикюля портмоне. Раскрыла. И виновато посмотрела на управляющего:

– Господи… восемьдесят тысяч. Я забыла их на своем бюро. – Она сердито обернулась в сторону бонны: – А вы куда смотрели! Не могли подсказать мне?!

– Я собирала вашего ребенка, – ответила обиженно «бонна» на ломаном немецком, и крупная капля пота покатилась у нее со лба на переносицу.

Эту фразу женщина зубрила целый час, потом двадцать раз повторила по дороге в магазин, но все время опасалась, что забудет ее или перепутает, а то и просто язык не повернется от волнения, чтобы пролаять сии гортанные звуки.

Однако ничего, все вышло вроде как надо.

– А вы, фатер? – Она укоризненно взглянула на «отца», и тот виновато пожал плечами. Было видно, что в баронской семье фон Гольстенов она главная.

– Хорошо, – Амалия решительно посмотрела Яцеку в глаза. – Деньги будут ровно через четверть часа. Я сейчас съезжу в гостиницу и немедленно привезу их. А пока вот, возьмите.

И «баронесса» сунула в руку управляющего восемьсот рублей. Тот деньги принял и машинально отщелкнул на счетах восемь косточек.

– Да, вот еще отца с дочкой вам оставляю, – произнесла «баронесса», прижимая к груди бумажный пакет с футлярами внутри. – Чтобы у вас каких-нибудь сомнений не возникло…

– Что вы, какие сомнения, – пролепетал Яцек уже в спину выходящей из магазина «баронессы».

Из окна магазина было видно, что она села в коляску и быстро укатила. Очевидно, очень торопилась за своими восьмьюдесятью тысячами, забытыми на бюро.

Через двадцать минут Яцек в первый раз посмотрел на часы. И вздохнул.

По прошествии получаса после отбытия Амалии за деньгами послышался стук копыт, и против магазинных окон остановился экипаж. Яцек облегченно выдохнул и пошел навстречу. Однако в магазин вошла вовсе не «баронесса», а молодой господин в котелке и с тонкими усиками. Он попросил показать ему обручальное кольцо, долго выбирал и купил самое дешевое.

Яцек снова взглянул на часы. Минуло более сорока минут, как отъехала «баронесса», и первые признаки сомнения нарисовались на лбу управляющего двумя поперечными морщинами. Он посмотрел на старика-«отца», «бонну» и «дочку» «баронессы». Они стояли притихшие и, похоже, старались не дышать, старательно отводя взоры от Яцека. Только девочка была безмятежна и встретилась взглядом с Яцеком. Ее взор не выражал ничего, кроме застывшего в нем удивления, словно все, что она созерцала вокруг, она видела впервые.

– Где ваша дочь? – на ломаном немецком спросил Яцек «промышленного магната».

Старик молчал.

– Где пани баронесса? – спросил он женщину, но та лишь пожала плечами, словно не поняла вопроса.

Яцек неожиданно осознал, что пани «баронессу» он может больше никогда не увидеть, и по всему телу у него побежали холодные противные мурашки.

Что делать? Шестьдесят пять тысяч рублей! Это же огромное состояние! Каким нужно быть глупцом, чтобы профукать его в течение получаса! Как можно было отдать драгоценности без полной оплаты?!

Эта баронесса явно замагнетизировала его. Она просто колдунья!

Управляющий вплотную подошел к старику.

– Кто была эта женщина?

Старик молчал.

– Я вас спрашиваю, кем приходится вам эта дама? – обратился он к «бонне».

– Мы ее сегодня видели в первый раз, – призналась женщина.

– Вы хоть знаете, как ее зовут?

– Нет, пан, мы этого не знаем, – спокойно ответила матрона. – Она пришла к нам сама и сказала, что нам надо будет просто сопровождать ее некоторое время. Для представительства. Что мы и сделали.

– Для представительства?! – взорвался Яцек, осознавая весь ужас случившегося. Последняя надежда, что баронесса все же окажется настоящей, только что умерла с последними словами «матроны».

– Да, для представительства, – охотно повторила «бонна». – Так она сказала сама…

В данное мгновение управляющего Яцека вдруг посетила скверная мысль, что если в жизни горя больше, чем радости, то, возможно, жить решительно не стоит. И вряд ли стоит осуждать тех, кто наложил на себя руки. Пожалуй, что их надлежит понимать и даже жалеть…

Он вдруг неожиданно успокоился и усталым голосом спросил:

– Вы знаете хоть, где она живет?

Старик молчал.

– Я спрашиваю, вам известно, где она живет? – заорал вдруг Яцек прямо ему в лицо.

– Она снимает на окраине меблирашку, – невозмутимо ответила за старика женщина.

– Что? Меблирашку? На окраине?! Господи!

– Так точно! – по-военному ответил наконец заговоривший старик, смахивая капли пота со лба. – В меблированных комнатах пани Строгановской.

– Хоть что-то! – отвечал управляющий. – Ну, чего, стоишь, – крикнул он подошедшему сторожу, – задержи этих проходимцев, пока не появится полиция!

Немедленно на окраину города был отправлен приказчик. Троица же – старик, женщина и девочка – прошли в заднюю комнату магазина, как бы заарестованные управляющим. Старик по большей части молчал, женщина смирно и флегматически дожидалась дальнейшего развития событий, а девочка продолжала смотреть на мир широко раскрытыми глазами.

Когда вернулся приказчик, Яцек разговаривал по телефону с отцом. Полторацкий-старший нещадно ругался, называл сына придурком, и дважды в его речи прозвучало донельзя обидное слово «мудак».

– Хорошо, отец. Да… Да… Совершенно согласен с вами. Да… Хорошо. Так я и поступлю…

Закончив телефонный разговор с отцом, Яцек вытер вспотевшее лицо платком и обратился к приказчику:

– Ну, что?

Вопрос прозвучал в столь безнадежной тональности, что ответа можно было уже не слушать, да и не говорить. Но приказчик все же ответил:

– Пани баронесса съехали из нумера час назад…

– Куда?!

– Хозяйка нумеров не ведает.

– Звони в участок, – приказал приказчику Яцек.

– Чего?

– Ты глухой? Звони в участок, сказано!

* * *

В этой части Варшавы, населенной людьми с титулами и достатком, происшествия уголовного характера случались до чрезвычайности редко. Посему занимать место пристава в этом уголке города считалось некоторым повышением по отношению к приставам всех остальных частей города и предместий. Службою ни пристав, ни его помощник обременены особо не были; вследствие этого звонок из ювелирного магазина пана Полторацкого прозвучал как гром среди ясного неба.

На экстренный вызов полицейский пристав Яков Васильевич Щелкалов решил отправиться лично. Ну а коли пошел пристав, так помощнику остается только следовать за ним.

В магазин Щелкалов вошел вместе с помощником и городовым. В подобного рода заведениях Якову Васильевичу бывать приходилось редко, разве что по долгу службы, но надо признать, он уж и не помнил, когда это произошло в последний раз. Поднапрягшись, он покопался в памяти… Верно, это было три года назад, когда он приобрел вот в таком же магазине золотые сережки для жены, дабы отметить подарком двадцатилетие их супружества. Ишь ты!

Колокольчик в дверях звякнул дважды. Тотчас к приставу кинулся бледный молодой мужчина с ранними залысинами на лбу, представившись управляющим Яцеком Владиславовичем Полторацким. Волнуясь и перескакивая с одного на другое, он рассказал про похищение «баронессой» двух самых дорогих изделий магазина: бриллиантовой подвески и алмазного колье.

– На шестьдесят пять тысяч пятьсот рублей обокрала наш магазин, воровка, – сетовал полициантам Яцек Полторацкий, заламывая руки и подпуская слезу в голос. – Кто бы мог подумать, панове, ведь с виду такая приличная женщина… А как она была одета!

Щелкалов и помощник переглянулись: способ, при помощи которого были похищены дорогие украшения, был положительно нерядовым, даже весьма оригинальным. Скорее всего, это было не похищение в чистом виде, а хорошо продуманная и исполненная афера в духе Соньки Золотой Ручки. Уж не сбежала ли снова знаменитая мошенница и воровка с каторги?!

Да нет, не похоже…

Судя по описанию, данному приказчиком, представившаяся баронессой фон Гольстен была много моложе знаменитой Соньки, хотя действовала так же нагло и дерзновенно. Что ж, можно считать, что следствие по делу о похищении драгоценностей в ювелирном магазине пана Полторацкого открыто.

Покудова помощник проводил с управляющим и приказчиками дознание, записывая их показания, пристав прошелся по магазину.

Красота!

Чего только не предлагал покупателям с тугим кошельком магазин Владислава Полторацкого! Серьги, броши, браслеты, портсигары, кольца и перстни стоимостью в двухгодичное жалованье частного пристава; кулоны, брелоки, жемчужные бусы, алмазные и бриллиантовые подвески, жемчужные, коралловые и бриллиантовые колье в стоимость дома в Москве или Петербурге, или даже целого имения.

И ведь находятся люди, кто все это покупает!

Помощник тем временем опросил управляющего и двух приказчиков. По их показаниям, женщина, представившаяся баронессой фон Гольстен, весьма хорошо говорила по-немецки, понимала польский язык и имела от роду около тридцати лет. Она была стройна, ухоженна, среднего росту; внешность имела привлекательную, нос обычный, с небольшой горбинкой; лоб большой, чистый, безо всякого намека на морщины; волосы темные, глаза карие.

– Да, вспомнил!.. У нее еще был такой взгляд… блестящий и влажный, что ли… – добавил Яцек.

– Влажный? – удивленно переспросил Щелкалов.

– Ну да, влажный, – повторил Яцек. – По крайней мере, я бы сказал именно так.

– Вы уже это сказали, – заметил ему пристав. – Еще что-нибудь запомнили?

– Нет, – ответил Яцек, подумав.

– А вы? – обратился пристав к обоим приказчикам.

– Нет, – ответил один, покачав головой.

– Нет, это все, – сказал другой, пожав плечами.

– Хорошо, – произнес Яков Васильевич. – Вы никуда не собираетесь выезжать?

– Не предвидится, – ответили оба приказчика.

– А вы? – обернулся пристав к Яцеку.

– Куда же теперь ехать-то, – обескураженно протянул управляющий.

– Это я к тому, – пояснил Щелкалов, – что ежели мы эту так называемую «баронессу» заарестуем, так чтобы вас всегда можно было найти, чтобы произвести очную ставку или опознание.

– Ясно, – ответил Яцек. – А вы ее… заарестуете?

– Несомненно, – ответил полицейский пристав. – Вопрос лишь во времени.

– А драгоценности?

– Что драгоценности?

– Драгоценности вы ее заставите вернуть? – с надеждой посмотрел на Щелкалова Яцек.

– Это зависит от того, как скоро мы ее изловим, – ответил пристав. – А в нашем деле, сами понимаете…

– Хотелось бы поскорее, господин пристав, – просящим тоном произнес Яцек Полторацкий.

– Нам тоже… Здесь наши желания вполне совпадают. – Пристав коротко посмотрел на помощника и добавил: – Что ж, приносим вам наши соболезнования по поводу утраты ценностей и спешим заверить вас, господин управляющий, что полиция Варшавы в нашем лице приложит все возможные усилия, дабы изловить мошенницу и заставить ее понести заслуженное наказание. Можете передать это вашему батюшке.

– Вы даже не представляете, как мы на вас надеемся! – с чувством отозвался управляющий.

– Родственников «баронессы фон Гольден», – Щелкалов посмотрел на старика с «бонной» и девочку, – мы забираем с собой, в участок и… с тем разрешите откланяться и принять от нас заверения в совершеннейшем нашем почтении, – слегка приподнял он котелок.

Когда за полицейскими закрылась дверь, Яцек обхватил голову руками. Хотелось плакать и рвать на груди волосы, а голову посыпать пеплом. Да что там пеплом, землей!

Еще от накативших треволнений сильно хотелось выпить.

Яцек прошел в дальнюю комнату и достал из тумбочки стола бутылку с коньяком и высокий бокал. Налил на донышко бокала темно-коричневый напиток, подержал в руке, понюхал… Долил до трети бокала, затем, подумав, налил до половины и одним махом опрокинул содержимое в рот. Проглотил, выдохнул и уставился в одну точку.

На душе было муторно и скверно. Но рвать на груди волосы и посыпать голову пеплом уже не хотелось…

Глава 5

ГРАФ-РЕСПУБЛИКАНЕЦ

Лучшего убежища, нежели у Ванды, трудно было сыскать.

Вечерами, ближе к ночи, певичка уходила на службу и возвращалась только под утро. Затем отсыпалась и весь день до позднего вечера была в распоряжении Артура. Губ она больше не красила, в результате чего выглядела свежее и как-то по-домашнему, что действовало на «графа» успокаивающе и где-то даже возбуждающе.

Два дня пролетели, как несколько часов.

В варшавских газетах, которые покупала Ванда по просьбе Артура, никаких сообщений относительно его розысков не встретилось. Очевидно, полиция решила обойтись собственными силами, не привлекая внимания общественности к его персоне. Это настораживало, но и внушало некоторую надежду на возможность успешного пересечения границы. Нужно было либо раздобыть подходящие документы, либо найти нужного человечка, который сумел бы организовать переход границы. Когда в газетах появится объявление о его розыске с описанием его примет, сделать это будет много труднее.

На третий день, после двукратного соития, возлежа на оттоманке, они с Вандой беседовали о пустяках. Благостное состояние души и тела, которое возникает после предания любовным ласкам всего себя без остатка, не предполагало серьезных разговоров, однако Артур все же вскользь упомянул об утере документов и невозможности выезда за границу.

– Так выправь документы, и дело с концом, – без интонаций заметила на это Ванда.

– Не могу, – ответил Артур. – Русская полиция знает, что я принадлежу к партии французских социал-демократов и приехал в Россию налаживать связи с паном Пилсудским и другими польскими социалистами. Мы, сторонники объединенной и независимой Польши, как кость в горле для русского царя и его сатрапов.

– Так ты революционэр! – восторженно произнесла Ванда и приподнялась на локте. Ее взор, обращенный на Артура, пылал обожанием и восхищением.

– Да, дорогая, можно сказать и так, – согласился социал-демократический граф. – Мне срочно надо уехать в Вену, где меня ждет мой связной, да вот ума не приложу, как это сделать. Только это, – он строго посмотрел на нее и приложил палец к губам, – строго секретная информация. И за ее разглашение по законам нашей организации полагается смерть.

Ванда надолго замолчала. Потом, когда они стали строить планы завтрашнего дня, она вдруг выпалила:

– Кажется, я смогу помочь тебе.

– В чем? – не понял сразу Артур.

– Ну, о чем ты говорил, – выбраться за границу.

– Шутишь? – улыбнулся Артур, на самом деле превратившись в слух и внимание.

– Отнюдь, я вполне серьезно. Дело в том, что у меня есть сестра. А у сестры муж. Он мировой судья. Живут они в Люблине, и однажды муж сестры помог перебраться за границу одному русскому князю, замешанному в заговоре против царя. Кажется, его звали Крылаткин.

– Может, Кропоткин?

– Не помню, – Ванда виновато улыбнулась. – Хочешь, я напишу ей письмо?

– А это будет удобно? – спросил Артур.

– Разумеется, ведь она же моя сестра. – Ванда посмотрела на Артура, и ее глаза стали печальными. – Одно плохо.

Она замолчала и отвернулась.

– Что же плохо, дорогая? – повернул ее к себе Артур.

– То, что ты от меня уедешь. Но ведь тебя все равно не удержать, правда?

«Правда», – хотел ответить Артур, но промолчал.

Ванда всхлипнула и стала похожа на ребенка, которого хочется успокоить и пожалеть. Он успокоил ее. По-своему. И пожалел. Как мужчина может успокоить и пожалеть женщину, когда они лежат в постели, соприкасаясь голыми телами.

Ответ пришел неожиданно быстро. Это для Ванды. Для Артура письмо от сестры Ванды пришло не так уж и скоро. В письме Юзя – так звали старшую сестру Ванды – отписала, что она и ее муж сделают все возможное для человека, отдающего свои силы и помыслы восстановлению Великой Польши.

Пришла пора расставаться. Ванда буквально ревела, и слезы ручьем лились из ее глаз.

– Не плачь, – Артуру было неловко. Последняя женщина, которая плакала из-за него, была его матушка, когда он был вынужден покинуть Россию. Остальные женщины в его жизни, которых он оставлял или которые оставляли его, либо посылали ему в спину проклятья, либо пытались оправдываться и вернуть его. Так или иначе, но у тех и других глаза были сухи.

Но Ванда… Неожиданно для самого Артура в их отношениях возникло нечто особенное, чего у него не случалось с другими женщинами.

– Не плачь, – повторил Артур и погладил ее по голове. – Может, свидимся еще…

Маркиз протянул оставшиеся у него деньги, но она не взяла их, отказавшись движением головы. Говорить Ванда не смогла из-за накативших рыданий.

Потом они обнялись и простояли так какое-то время.

– Ну, я пошел, – сорвавшимся вдруг голосом произнес Артур. – До видзення.

Ванда лишь качнула головой. В общем, как говорится в таких случаях, они расстались друзьями.

На вокзале он удачно сел в поезд и по приезде в Люблин сразу направился к Юзе.

Дома ее не оказалось. Ее муж тоже еще не возвратился со службы, поэтому Артур любезно принял приглашение экономки – что встречала его, буде извещена о приезде «графа», – разместиться покуда в гостиной и откушать кофею. Потом его отвели в комнату, выделенную для него.

Скоро пришла пани Юзя. Она была года на два постарше Ванды и немного полнее, хотя полнота имелась именно в тех местах, против которых мужчины вряд ли имели что-либо против.

Представившись, Артур быстро расположил Юзю к себе, и когда вернулся со службы ее муж, они были уже добрыми друзьями. Супруг Юзи, несмотря на свою строгую должность, оказался человеком вполне добродушным и крепко любящим свою «Великую Польшу, отданную на растерзание милитаристическим державам», в число которых он включал и Россию.

Артур не спорил с ним. Напротив, надев личину французского графа-республиканца и интернационалиста, он рьяно поддерживал судью и несколько раз повторил, что Юзеф Пилсудский именно тот человек, который необходим сегодня как воплотитель идеи возрождения Речи Посполитой. Мол, это не только его, графа Ламбера, мнение, но и парламента и правительства Французской Республики в целом.

– Франция всегда поддержит вас, поляков, в борьбе за вашу независимость, – горячо говорил Артур, расхаживая по гостиной. – Для этого я был послан к вам парламентом Франции, чтобы открыто объявить вам об этом, несмотря на близость русского царя. Кроме того, вас поддержат Австро-Венгрия и Германия, которые не хотят усиления России, развивающейся сейчас слишком быстрыми темпами. Нет, сильная Россия не нужна ни полякам, ни французам, ни остальной Европе. Всем нам нужна Россия, занимающаяся своими внутренними проблемами. И мы, свободные страны Европы, устроим ей эти проблемы.

Муж Юзи был в восторге от гостя. Конечно, он, как истинный патриот Польши, поможет другу своей многострадальной родины и сделает все, что в его силах, чтобы его сиятельство выехал за пределы империи без осложнений. Но ему бы очень хотелось, чтобы высокий гость провел хотя бы дня два у него дома, чтобы иметь возможность и удовольствие пообщаться с ним подольше. У него, судьи, есть, на его взгляд, весьма интересные и перспективные планы относительно обустройства независимой Польши. И советы графа об этих планах, как человека и посланца республиканской Франции, конечно, занимающего в своей стране не последнее положение, были бы весьма ценны и полезны.

– Я бы с превеликим удовольствием остался погостить у столь ревностного служителя своей отчизне и патриотически настроенного гражданина возрождающейся Польши, – мягко возражал Артур, положив длань на судейское плечо. – И конечно, с интересом выслушал бы ваш план обустройства обновленной и независимой Польши, а возможно, и посоветовал что-нибудь дополнить или даже исправить. Однако, – «граф» притворно вздохнул, – дела требуют моего немедленного выезда из России и прибытия в Вену, где меня давно ждут мои социал-демократические товарищи. Не приехать к ним в означенные сроки равносильно измене как им, так и нашему с вами общему делу возрождения Великой и Неделимой Польши…

Артур строго посмотрел в глаза судьи и тяжело вздохнул. Потом перевел взгляд на Юзю, взор которой пылал патриотизмом, восхищением и чем-то похожим на вожделение. Вероятно, не будь в данный момент мужа, она в патриотическом экстазе отдалась бы графу в знак безграничной поддержки его планов и ради возрождения Великой и Неделимой…

Назавтра, встав в семь часов утра, Артур с судьей выехали в приграничное село Замостье, расположенное в непосредственной близости от австро-венгерской границы. Час ехали по «железке», потом еще верст пятьдесят с лишком до села. Вся дорога заняла более четырех часов, так что, по сельским меркам, приехали они в Замостье в точности к обеду.

Таможенного чиновника и короткого приятеля судьи они застали дома. Судья переговорил с ним по-польски; таможенник, время от времени почтительно поглядывая на «графа», затем удовлетворенно кивнул, и разговор, по-видимому, был исчерпан. Отобедав вместе и выпив на дорожку вина, судья, таможенник и Артур сели в дрожки и выехали из села.

Граница с Австро-Венгрией начиналась почти сразу за Замостьем. Разграничительной полосой между двумя государствами служила небольшая речка, через которую был перекинут деревянный крепкий мост. В начале моста находился шлагбаум и дом таможни, в которой приятель судьи, очевидно, был главным. Он отдал команду часовому поднять шлагбаум, что тот и проделал. Артур расцеловался с судьей, который неожиданно прослезился и вытирал глаза носовым платком, и с чувством пожал руку таможеннику. Затем ступил на пограничный мост – и через несколько шагов был уже в Австрии. Несмотря на простоту перехода границы, сердце его учащенно билось.

Свобода…

Без паспорта, практически без денег, но – свобода, черт ее побери!

Глава 6

ВЫ ВИДЕЛИ БАРОНЕСС?

Когда пристав второй полицейской части Жалейко и околоточный надзиратель Хамзин, упустив «графа-маркиза», вернулись в гостиницу, дамы, что была с ним, уже простыл и след.

– А где та блудница, что была с маркизом? – хмуро спросил Жалейко Дворжака, на что владелец гостиницы лишь пожал плечами.

– Вы знаете ее? – спросил у Дворжака околоточный Хамзин.

– Нет, – тотчас ответил Дворжак.

– Как же так? У вас в нумере находится женщина, ночует, предается любви с мошенником, выдающим себя за графа, а вы об этом ни сном ни духом?

– Хозяйство у нас большое, уследить за всем невозможно, но я сейчас спрошу у коридорного, – ответил Дворжак и исчез.

– Что будем делать? – спросил Хамзин у пристава.

– Искать этого маркиза, – ответил Жалейко. – Перекроем дороги, поставим своих людей на вокзалах…

– Это еще тот прохвост! Сейчас он уж, поди, к Кракову подъезжает.

– И то правда…

Жалейко задумался.

Собственно, прокурорского предписания об арестовании маркиза у них не было. Был сигнал от владельца гостиницы Дворжака, что у него остановился некий граф Ламбер, практически без дорожных вещей, хотя и уверяющий, что приехал из Парижа. Когда Дворжак попросил у него паспорт, граф поначалу не хотел его показывать, но, вынужденный уступить настоятельной просьбе Дворжака, предъявил.

Паспорт оказался на имя французского подданного маркиза Артура де Сорсо. Когда Дворжак спросил его, почему маркиз записался в книге приезжающих графом Ламбером, маркиз ответил, что полное его имя звучит как Артур Жан-Себастьян граф Ламбер маркиз де Сорсо. Это показалось держателю «Европейской» довольно странным, и он сообщил в полицию. А поскольку некий маркиз де Сорсо, аферист и самозваный посланник Французской Республики, был объявлен специальной депешей из Петербурга в розыск, Жалейко, взяв с собой околоточного Хамзина, решил удостоверить личность приезжего из Парижа и проверить, не тот ли это разыскиваемый маркиз лжепосланник.

Оказалось – тот самый! Но он выпрыгнул в окно и был таков. Да, Хамзин совершенно прав. Задерживаться в Варшаве маркиз не будет и, скорее всего, дунет за границу. Стало быть, надо оповестить телеграммами австрийских, германских, бельгийских и прочих коллег. Пусть ловят маркиза, покудова он не натворил делов у них, ибо, судя по всему, этот тип – рыба не из мелких и неприятностей может принести разных и в большом количестве. Но это уже не его забота, а господина полицеймейстера. А его, пристава Жалейко, обязанность – доложить обо всем его высокородию и предложить телеграфировать о законопреступном маркизе начальникам полиций иностранных приграничных городов. А как поступит господин полицеймейстер – это уж его дело…

Вернулся Дворжак:

– Коридорный божится, что ничего не знает относительно женщины, что была в нумере графа. И вообще ее не видел.

– Ничего удивительного, – произнес с сарказмом пристав.

– Он будет наказан, – заверил его Дворжак.

– Это ваше дело.

Повернувшись, Жалейко пошел к выходу. За ним поспешил Хамзин. Здесь, в гостинице «Европейской», делать им было больше нечего.

* * *

– Итак, – Щелкалов посмотрел на старика и женщину, невозмутимо стоящую в углу кабинета и держащую за руку девочку. – Значит, эта женщина представилась вам как «баронесса фон Гольстен»?

– Да, – ответила «бонна».

– И вы поверили?

– Да.

– Почему?

Яков Васильевич подошел к старику:

– Вы когда-нибудь видели в своей жизни баронесс?

– Не доводилось, – признался старик.

– А вы? – обратился он к женщине.

– Тоже не видела.

– Тогда почему вы решили, что она говорит правду? – возмутился Щелкалов.

– Она была хорошо одета, – ответила «бонна». – И от нее пахло… как пахнет от больших господ.

– Ясно, – пристав Щелкалов посмотрел на секретаря, успевает ли тот записывать показания, и продолжил: – И что же она вам сказала?

– Что для представительства ей нужна женщина с ребенком, которая сошла бы за няньку. А ребенок – за ее дочь.

– Что она вам посулила за это?

– Двадцать пять рублей. И сказала еще, что купит нам одежду, которую потом подарит.

Щелкалов отвернулся от женщины и обратился к старику.

– Ну, а вас как она нашла?

– Я не знаю, – пожал тот плечами.

– Расскажите, как вы с ней повстречались.

– Ну-у, она зашла к нам в комнату и спросила, есть ли среди нас бывшие актеры.

– А вы что, актер? – поинтересовался Щелкалов.

– Нет. Но я какое-то время работал сторожем в театре и…

– И потому решили сказать, что вы – бывший актер? – перебил старика Яков Васильевич.

– Да. Понял, что барышня может заплатить.

– Дальше.

– Она попросила меня выйти, и когда мы остались с ней вдвоем, она предложила мне сыграть роль ее отца-барона, – прерывисто вздохнул старик. Похмелье снова начинало мучительно донимать его.

– Вы согласились, – скорее констатировал, нежели спросил пристав Щелкалов.

– Согласился, – утвердительно кивнул старик. – Только сказал, что у меня нет приличной одежды.

– А она?

– А она ответила, что это не вопрос и что одежду она мне купит и потом подарит, а сверх того даст четвертную за работу.

– С какой целью она вас нанимала – она не сказала?

– Нет. Она сказала только, что идет в очень богатый магазин за покупками и для представительства нужно, чтоб ее сопровождали родственники. Мол, неприлично баронессе одной ходить за покупками. Это-де моветон.

– А вы не подумали о том, что для представительства она могла нанять вас и в качестве слуг? – заметил Щелкалов. – Почему ей вдруг хотелось, чтобы ее сопровождали отец и дочь с бонной?

– Не могу знать, – сглотнув, ответил старик.

– Вы тоже не задавали себе такой вопрос? – обратился Яков Васильевич к женщине.

– Нет, а зачем? – пожала плечами «бонна». – Она сказала, что купит мне хорошую одежду и даст денег… Зачем мне еще что-то спрашивать? Чтобы она нашла кого другого вместо меня?

– Действительно, зачем спрашивать лишнего, – усмехнулся Щелкалов. – И задавать глупые вопросы…

Яков Васильевич, конечно, понимал, что все было несколько не так, как пытаются представить старик и женщина с ребенком. Да, возможно, «баронесса» сама выбрала их, или, вернее, выбрала по чьей-то подсказке, о чем женщина и старик могут и не догадываться. Возможно также, что, разговаривая с ними, мошенница не делилась своими намерениями относительно похищения ювелирных изделий. Скорее всего, это так. Но ни старик, ни женщина, выбранная на роль «бонны», не могли не догадываться, что дело здесь нечисто. К тому же, когда «баронесса» отправилась за деньгами, оставив «отца» и «дочку» с «бонной» в качестве залога, ни старик, ни женщина не воспротивились этому и весьма убедительно доиграли свою роль до конца. Следовательно, здесь налицо соучастие в преступлении, а это уже подпадает под Уложение о наказаниях. Щелкалов так и сказал им: мол, соучастие в преступлении налицо, так что он советует не запираться и рассказать все.

– Мы и так все рассказали, – сказала женщина спокойно. – А наказывать или не наказывать нас – право ваше.

И добавила, что терять им, в общем-то, нечего. А ежели каторга, то женщины там не пропадают; уж она отыщет себе ухажера.

Ничего нового они не рассказали и относительно внешности мошенницы. Красива. Стройна. Чистое лицо. Нос с небольшой горбинкой. И опять взгляд – необычный, притягивающий. Вот, собственно, и все.

Сняв с них показания, пристав Щелкалов отпустил их восвояси.

Ну что с них взять? Отобрать одежду и гонорар в размере двадцати пяти рублей? И что это даст? Разве это поможет найти аферистку, так изысканно красиво похитившую драгоценности на сумму шестьдесят пять тысяч пятьсот рублей?

Увы, не поможет.

А так у них будет с чем и в чем пережить надвигающуюся зиму. Ежели что, могут выручить немного деньжат, продав подаренную «баронессой» одежду. Да и девочке будет на что купить молока и колбасы. Явно она не в себе.

– Ладно, свободны, – сказал старику и женщине пристав, раскрывая перед ними дверь дознавательской комнаты. – В следующий раз, если какой-нибудь аферист или фартовый попросит вас подыграть ему, вначале подумайте. Попадетесь еще раз – обещаю, что у меня уже не будет желания отпустить вас. И вы пойдете как соучастники преступления. Ну что стоите? – повысил голос Щелкалов. – Ступайте с богом.

Старик поспешно вышел. В своем новом пальто, мягкой шляпе и при трости он был похож на богатенького папашку, торопящегося к своей юной пассии-любовнице, которая одаривала его ласками и молодым упругим телом.

Женщина невозмутимо вышла следом, как будто это была не дознавательская комната полицейского управления, а скобяная лавка или булочная. И только девочка, смотрящая на все происходящее широко раскрытыми глазами, вдруг улыбнулась Щелкалову, сделавшись смешной и вызвав у него ответную улыбку.

Глава 7

АФЕРА

В Кракове Артур долго задерживаться не намеревался. Не ровен час, свяжутся варшавские полицианты с краковскими, и начнут его гонять, как зайца. Надо ехать дальше, в Вену, а затем прямиком в Ниццу, где его ждут не дождутся денежки за проданную виллу.

Но как ехать куда-то без денег и документов? Правда, деньги раздобыть еще можно, и уже есть насчет этого кое-какие задумки, а вот как путешествовать без паспорта? Естественно, безвыходных положений не бывает, но зачастую случается так, что возникшая ситуация никак не разрешается; порой кажется, что принимаемые решения заводят в тупик, но следует только крепко подумать – и выход находится.

Нашелся он и в этот раз: в лице прилично одетого молодого человека, залезшего в привокзальной толкотне в карман Артура.

– Здрасьте, – сказал ему Артур, крепко схватив за руку. – Кто вас учил столь достойной и уважаемой профессии маравихера, ежели вы, уважаемый, режете карман простой монетой? Да еще так, что я почувствовал это дважды? К тому же у меня в этом кармане совершенно пусто. Это я только с виду такой франт, а в действительности беден как церковная мышь.

– Пустите, – дернулся воришка, но Артур держал его крепко.

– Не дергайся, парень, – прошипел ему в ухо «граф». – Иначе я сделаю тебе больно.

Маркиз сжал руку карманника так, что тот сморщился, но не проронил ни звука.

– Молодец, – одобрительно произнес Артур. – Где здесь можно перекусить и поболтать?

– Не о чем нам с вами говорить, – сказал парень по-польски.

– А мне думается, есть о чем, – так же по-польски ответил ему Артур. – Ты не бойся, я не собираюсь сдавать тебя в полицию. Просто есть один разговор…

– А я и не боюсь, – буркнул карманник.

– Ну вот и славно. А теперь я хотел бы перекусить. Мне нужен хороший ресторан или, на худой конец, приличное кафе.

– В отеле «Венская роза» есть ресторан, – сказал парень. – Внизу… И это, руку отпустите. Не беспокойтесь, не сбегу.

– Хорошо, – ответил Артур и отпустил руку.

Ресторация была первоклассной. Мрамор, зеркала, окна за бархатными занавесями, крахмальные скатерти без единого пятнышка и электрические фонарики на столах.

Администратор провел Артура и его спутника к столику.

– Вам здесь будет удобно? – поинтересовался он.

Артур ответил ему по-французски: да, дескать, здесь им вполне удобно.

Администратор понял и удовлетворенно кивнул. Мигом подлетел официант в белоснежном костюме, похожем на фрак с укороченными фалдами, положил перед Артуром книжечку-меню и принял выжидательную позу.

– Ты что будешь? – спросил парня Артур.

– А что можно? – спросил парень.

– Все, – ответил Артур просто.

– Тогда я буду мясо. И фрукты.

– Принято, – ответил Артур и сделал заказ, могущий составить честь как минимум пятерым едокам. Здесь были венгерский шашлык, шниц по-венски, бараньи лопатки, телятина парная и отварная, копченая грудинка, поросенок с горчицей и хреном, пять видов пастетов, икра зернистая, супчик-тарталет, грибы маринованные и соленые, два овощных салата с длинными французскими названиями, рыба во всех ее видах и огромная ваза с фруктами.

В фигурных графинах из богемского стекла томилась водочка и просилась быть испитой. А блюда, необычайно вкусные, особенно для местного щипача, который в ресторане был всего-то второй раз в жизни, запивались мадерой самого урожайного года и самой наивысшей цены.

Артур немного побеседовал с парнем, как бы прощупывая его на предмет использования в собственных целях. Кажется, остался доволен, но виду, конечно, не подал.

Затем два часа без малого мелкий вокзальный карманник и аферист самого высокого полета расправлялись с многочисленными яствами и закусками, что получалось у них весьма эффектно, поскольку стол заметно пустел. Когда принесли десерт, оба были настолько сыты, что не могли разговаривать и еле ворочали языками. Артур даже расслабил брючный ремень и почти полулежал в кресле, маленькими глотками отхлебывая кофей и нехотя ковыряя серебряной ложечкой десерт. И вдруг, поднеся очередную ложку ко рту, он побледнел. Затем, едва не опрокинув стол, поднялся и прорычал:

– Эт-то что такое!

Немногочисленные посетители повернули в его сторону головы. Мигом, будто из-под земли, вырос у стола официант и вопросительно уставился на Артура.

– Это что такое?! – еще громче рыкнул Артур, обращаясь к официанту.

– Что? Где? – дугой изогнулся официант.

– Вот это, – грозно сказал Артур и сунул под нос официанту десертную ложку. На ней, вымазанный в креме, уютно возлежал небольшой засахаренный таракан. Насекомое выглядело живым: будто изрядно обкушавшись сладкого, оно просто легло передохнуть. Вот сейчас соберется с силами и вновь приступит к трапезе.

Подошел администратор, еще кто-то из рестораторов. Все с удивлением воззрились на таракана в десертной ложке. Привстали со своих кресел даже посетители, пытаясь разглядеть, что такое демонстрирует служащим ресторана высокий господин с острым взглядом и благородной осанкой. Его осоловелый товарищ хлопал глазами и ничего не понимал.

– Я граф де Ламбер, – заявил высокий посетитель с сильными нотками негодования в голосе. – И я не позволю, чтобы на десерт меня кормили засахаренными насекомыми. Да если бы подобное случилось где-нибудь в Париже, то я немедленно бы…

– Успокойтесь, ваше сиятельство, – ответил побледневший администратор, поглядывая на другого ресторатора, вероятно, выше его рангом. – И прошу вас, граф, ради бога – он оглядел зал, в котором посетители с интересом наблюдали за происходящей сценой, – тише…

– Что значит «тише»? – продолжал негодовать Артур. – Вы кормите меня тараканами и мне же смеете говорить «тише»?!

– Произошло недоразумение, – мягко сказал второй ресторатор, подошедший вслед за администратором. – Мы сожалеем, но совсем не обязательно, чтобы о нем знали остальные посетители нашего уважаемого заведения… Что же касается вас, то администрация ресторана готова выплатить ущерб, нанесенный вашей чести, в размере, скажем, двухсот пятидесяти крон.

– Что?!

– Трехсот, – мгновенно последовало новое предложение. – И, конечно, ваш обед и обед вашего друга – за наш счет.

Возмущению «графа» не было предела. Он, правда, сел в кресло, но явно продолжал внутренне кипеть и сильно хмурил брови. На деньги, принесенные ресторатором и аккуратно пододвинутые к нему, он не обратил ни малейшего внимания. Затем, допив в сердцах кофе, он буркнул своему товарищу «идем» и, почти вырвав свою альмавиву и шляпу из рук администратора, широким негодующим шагом вышел из ресторана. Никто – ни официант, ни администратор, ни вор-карманник не видели, как он взял деньги со стола. Однако там, где они лежали, теперь было девственно чисто…

– Ну, как тебе представление? – довольно спросил карманника Артур, когда они отошли на достаточное расстояние от ресторана.

– Какое представление? – не понял поначалу парень.

– Ну, с тараканом, – ответил Артур и достал из кармана металлическую коробочку. Он открыл крышку, и взору маравихера предстали штук пять-шесть засахаренных тараканов, лежащих в коробочке рядком.

– У-ух ты!

– Это так, на всякий случай, – пояснил Артур, закрывая коробочку и пряча ее в карман. – На предмет отсутствия денег, но при желании или необходимости хорошо и плотно покушать.

– Блеск! – только и сумел ответить карманник, восхищенно глядя на «графа».

– А теперь мне нужна самая лучшая гостиница в городе, – произнес Артур.

– Это «Гранд-отель», – с ходу ответил парень. – Но у них там дорого.

– Это не имеет значения, – заявил Артур. – Важно, чтобы гостиница была лучшая.

Велев зайти к нему вечерком «для предметного разговора» и одеться получше, Артур отпустил парня и купил в ближайшем магазине галантерейных товаров пару вместительных чемоданов, ремни, плед и дорожную подушку. Потому как путешествующий без вещей человек всегда возбуждает у хозяина гостиницы невольное подозрение. И вояж чаще всего заканчивается неприятным общением с полицейскими чинами, нередко пользующимися сведениями и наблюдательностью хозяев гостиниц и обслуживающего персонала: коридорными, швейцарами, прачками, уборщиками. Едва ли не каждый из них был негласным информатором полиции, а то и ее агентом. Полицейские чины начинают пристально интересоваться подозрительными приезжим, внимательно наблюдать за их действиями и контактами, а то и вовсе начинают вести профессиональные розыскные мероприятия. Нужно это графу Артуру де Ламберу? Разумеется, совершенно ни к чему.

Нумер в лучшей гостинице Кракова «граф» тоже снял наилучший. Причем почти подружился с хозяином «Гранд-отеля», поскольку тот был француз, а «граф де Ламбер», само собой разумеется, «прибыл из Парижа». Хозяин оказался весьма словоохотливым перед соотечественником, а выговорившись, не спросил никаких документов и не потребовал платы вперед, так и записав Артура «графом Ламбером из Парижа». Впрочем, в хороших и дорогих гостиницах и отелях Европы почти никогда не требовалось оплаты нумера вперед. Потому-то Артур и предпочитал останавливаться именно в таковых.

Карманник заявился около восьми вечера, заинтересованный предстоящим разговором. Встретил его Артур в шлафроке, с сигарой во рту и чашечкой кофею в руке.

Разговаривали они довольно долго. А затем стали производить действия, которые на первый взгляд показались бы игрой. Или репетицией двух театральных актеров, готовящихся к премьере, что, собственно, не так уж и далеко было от истины.

– Итак, – говорил Артур, – я владелец лавки. – Он поднял раскрытую ладонь. – Видишь ладонь?

– Вижу, – ответил парень.

– А где удивление? Изобрази удивление!

Парень поднял брови.

– И это все? – почти возмутился Артур. – Ты же видишь настоящий раритет!

– Чего я вижу? – тихо спросил парень.

– Ты видишь редкую и ценную вещь, – повторил Артур, чтобы было понятнее для простого карманника. – Весьма ценную.

Парень еще сильнее поднял брови и приоткрыл рот.

– Черт побери! – воскликнул Артур. – Ну, ты же не дебил! Зачем ты открыл рот?

– Чтобы изобразить удивление, – ответил парень немного обиженно. – И это, как ее… одухотворенность.

– Для этого совсем не обязательно раскрывать рот. – Артур вздохнул и уныло посмотрел на парня: – Ладно. Давай так: ты владелец лавки, я – прохожий. Готов?

– Ага, – ответил парень.

Артур сунул руки в карманы и неторопливо прошел мимо парня. Затем оглянулся, остановился. Еще раз прошел мимо. Вернулся. Остановился возле воображаемой витрины, которую заменяла ладонь парня.

Пристально всмотрелся в ладонь. Слегка поднял бровь. Сделал неопределенный жест пальцами, коснувшись лица, что явно означало раздумье. Затем спросил:

– Прошу прощения, эта скрипка продается?

Парень сморгнул:

– А что я должен отвечать?

– Ничего, – ответил Артур. – Ты следил за моими действиями?

– Следил, – кивнул головой карманник.

– Повтори.

Парень кашлянул, приосанился и, отойдя на несколько шагов от Артура, начал изображать прохожего. Он прошел мимо Артура. Вернулся. Прошел еще раз, а затем заинтересованно стал рассматривать ладонь «графа». Какое-то время потоптавшись возле нее, спросил:

– Прошу прощения, эта скрипка у вас продается?

Артур удовлетворенно хмыкнул:

– Вполне приемлемо.

– Правда? – облегченно промолвил маравихер.

– Да, – ответил Артур. – А теперь слушай, дружище, что надлежит делать дальше…

В течение последующих полутора часов аферист и карманник весьма оживленно беседовали, причем один больше говорил, а другой главным образом слушал.

Было разыграно еще несколько сценок, после чего маравихер был отпущен из нумера с поручением отыскать к завтрашнему вечеру еще одного «ассистента».

– Есть такой на примете? – спросил его Артур.

– Есть, – ответил парень, преданно и с восхищением глядя на «графа».

– Тогда вот тебе двести пятьдесят крон, – протянул Артур деньги парню. – Их вы будете использовать в качестве залоговых сумм. Да, если будет искушение присвоить эти деньги и больше передо мной не появляться, советую вспомнить, что гонорар за работу вам обоим по пять сотен… Арифметику знаешь?

– Разумею, – осклабился парень. – Можете не сомневаться, не сбежим.

– Вот и славно. Подельника своего сюда не приводи, приходи послезавтра один, и если все выгорит, получишь тысячу крон. Ну, все, – Артур протянул парню руку. – Удачи.

* * *

Утро следующего дня, если полдень еще можно назвать утром, началось для Артура хождением по комиссионным магазинам. В одном нужной ему вещи не оказалось. В другом было две, но слишком новые, а новую вещь он мог бы купить в любом магазине музыкальных товаров.

Наконец, в Старом городе на средневековой улочке имени Болеслава Хороброго он нашел что нужно: весьма подержанную скрипку с облупившимся в нескольких местах лаком.

– Сколько стоит вот эта скрипка? – спросил Артур у приказчика магазина.

– Пятнадцать крон, – не моргнув глазом, ответил приказчик.

Артур, не торгуясь, купил скрипку и такой же подержанный футляр к ней и вернулся в гостиницу. Там он облачился в некогда дорогой, но поношенный сюртук, такие же брюки и надел берет с кисточкой, который обычно носят люди искусства, дабы их могли отличить от всех остальных.

Магазин, куда Артур решил пристроить скрипку, он уже выбрал. Это была, скорее, лавка с большой стеклянной витриной, куда обычно выставлялись наиболее интересные и ценные вещи, принятые на комиссионную продажу.

Ближе к вечеру, когда над Краковом посерело небо и солнце, спрятавшись за горизонтом, уже намеревалось отойти ко сну, Артур, напустив на себя озабоченно-усталый вид, прошел в лавку. За прилавком находился сам хозяин, который, вопросительно взглянув на посетителя, сразу определил, что вошедший господин имеет творческую профессию, что подтверждало наличие в его руках скрипки. Определил он и то, что в данный момент жизни господин творческой профессии испытывает материальные затруднения, хотя, если судить по дорогому костюму, раньше он жил вполне благополучно. К тому же господин со скрипкой явно обременен тяжкими заботами, отягощающими его и без того нелегкую жизнь. Произвести такое впечатление как раз входило в планы и намерения Артура, и, заметив оценивающий взгляд хозяина лавки, он печально вздохнул.

– Я принес вам скрипку, – усталым голосом произнес он.

– Вижу, – ответил хозяин.

– Я хочу, чтобы вы ее продали… У меня, – добавил Артур убито, – возникли финансовые проблемы.

– Хорошо, – промолвил хозяин лавки, поглядывая на Артура. – Покажите ваш инструмент.

При слове «инструмент» Артур нервически вскинул голову.

– Вы сказали инструмент? – произнес в неизбывной печали.

– Да, – недоуменно ответил лавочник.

– А вы знаете, что это за «инструмент»?

– Скрипка, надо полагать, – ответил хозяин.

– Вы правы, это скрипка, – каким-то замогильным голосом заключил Артур и добавил: – Это скрипка Страдивариуса.

– Вот как! – невольно вырвалось у хозяина лавки. – Позвольте посмотреть?

– Ради бога, – ответил Артур, передавая скрипку лавочнику.

Тот покрутил ее в руках, потрогал ногтем облупившийся в нескольких местах хрупкий лак, чем едва не вызвал стон у Артура, и вернул скрипку хозяину.

– Я не специалист по антиквариату, – ответил хозяин. – Отнесите ее в антикварную лавку, там ее оценят по достоинству и продадут для вас.

– Я уже был там, – убито произнес Артур. – Они оценили ее в такую сумму, за которую ее никто не купит. Ведь знатоков скрипок Страдивариуса не так уж и много, а человек, не знакомый с искусством, вряд ли выложит огромные деньги за старую вещь. – Артур печально потрогал корпус скрипки. – И я останусь без денег, а у меня… у меня… – он с трудом проглотил комок, подступивший к горлу, – очень больна жена, и требуется много денег на ее лечение.

Он с надеждой посмотрел на хозяина лавки.

– Может, вы просто выставите скрипку в витрине? – умоляющим тоном произнес Артур. – С надписью, что это скрипка великого мастера Страдивариуса. Уверяю вас, – «граф» чисто и ясно посмотрел в глаза лавочника, – за небольшую цену ее у вас оторвут с руками!

– А сколько вы за нее хотите?

– Восемнадцать тысяч крон, – быстро ответил Артур.

– Сколько? – брови хозяина взлетели вверх.

– Ну, пятнадцать. Пятнадцать тысяч крон. Столько необходимо для лечения моей дражайшей супруги…

На сей раз лавочник раздумывал довольно долго.

С одной стороны, он торговец подержанными вещами, но никак не раритетными предметами, стоящими огромных денег. Ведь даже беря редкости на хранение, за них приходится отвечать.

С другой же стороны, чем он, собственно, рискует? А вдруг и правда найдется покупатель на скрипку? Если это случится, он получит свои комиссионные, что с пятнадцати тысяч будет весьма ощутимой суммой, каковую ему не набрать и за целый год. К тому же высокий господин в берете и в поношенном сюртуке не просит аванса, так что никаких денежных трат, собственно, и не предвидится. А кроме того, помочь человеку, у которого тяжело больна жена, – это вполне по-христиански, и, возможно, зачтется, когда придется предстать перед судом Божьим.

– Хорошо, – лавочник постарался придать голосу снисходительные нотки. – Я приму вашу скрипку… условно.

– Что значит условно? – робко спросил человек в берете, у которого тяжело болела жена.

– Это значит, что я выставлю скрипку в витрине, но на комиссию не возьму, – пояснил Артуру хозяин лавки. – Купят скрипку – хорошо, не купят – ни вы мне, ни я вам ничего не должен. В таких случаях вам не полагается аванс, зато я не возьму с вас денег за ее хранение. Вас устраивают такие условия?

– О да, конечно!

Артур был чрезвычайно благодарен лавочнику и рассыпался в любезностях, верно, целую минуту. Наконец они распрощались и ушли, весьма довольные друг другом.

Перед самым закрытием лавки возле витрины остановился прилично одетый молодой человек. Его одухотворенное лицо навевало мысль, что перед вами человек, несомненно, свободной творческой профессии: художник, поэт, музыкант, ваятель или, на худой конец, романист-бытописатель. Впрочем, профессия щипача или маравихера тоже являлась свободной и в определенной степени творческой, отчего парню и играть-то особо не пришлось. А может, в нем изначально был заложен Всевышним актерский талант, – кто его разберет? Так или иначе, но молодой человек с одухотворенным лицом и творческой профессией, потоптавшись возле витрины, зашел в лавку.

– Прошу прощения, пан, но мы уже закрываемся, – предупредил его хозяин лавки.

– Закрываетесь? – печально переспросил парень, продолжая оглядываться на витрину.

– Да, – ответил лавочник, но все же спросил по долгу службы: – А что вы хотели?

– Меня заинтересовала одна вещь, выставленная на витрине, – осторожно произнес маравихер.

– Что именно? – машинально спросил хозяин.

– Скрипка, – ответил молодой человек с одухотворенным лицом и, несомненно, творческой профессией. – Замечательная вещь, – добавил он и для убедительности прищелкнул языком. – Начало восемнадцатого века… – Он пригляделся и сощурил один глаз. – Или нет, даже конец семнадцатого. Точно! Одна тысяча шестьсот девяносто восьмой год! – Молодой человек снова прищелкнул языком. – Именно с этого года мастер Антонио Страдивари начал изготовлять свои замечательные скрипки. И эта скрипка, что у вас на витрине, – одно из первых его великих творений. Раритет… Самоочевидный раритет!

– Вы правы, вещь замечательная, – поддержал его хозяин. Впрочем, какой продавец не станет расхваливать свой товар! Разве что полоумный или ни черта не смыслящий в коммерции… – Эта скрипка действительно творение замечательного итальянского мастера Страдивариуса.

– Это я вижу, – заметил одухотворенный юноша и перевел взгляд на хозяина. – Но откуда она у вас?

– Ну-у, как вам сказать… – неопределенно ответил хозяин лавки, и на этом его объяснение закончилось.

– Впрочем, это неважно, – не стал допытываться молодой человек истинных причин появления столь значимого раритета в обыкновенной комиссионной лавке. – И что, она у вас продается? Или так….

– Продается, – насторожился лавочник. – Но, сами понимаете, не задешево. Это же Страдивариус!

– Понимаю, – кивнул головой молодой человек. – И сколько вы за нее хотите?

– Восемнадцать тысяч, – не моргнув глазом, ответил хозяин лавки.

– Беру! – с ходу ответил одухотворенный. – Только таких денег у меня с собой нет, так что будьте так добры, оставьте эту скрипку за мной. Вы ведь все равно уже закрываетесь…

– Ну, не знаю, – неопределенно протянул хозяин. – Вещь очень ценная, и у знатоков она пользуется большим спросом.

– А я вам задаток оставлю, – предложил молодой человек и протянул лавочнику сто крон. – Вас это устроит?

– Устроит, – согласился хозяин лавки, принимая деньги. – А когда вы намерены выкупить скрипку?

– Завтра в двенадцать пополудни, – ответил одухотворенный. – Вы уж, того, попридержите скрипочку до полудня, хорошо?

– Хорошо, – ответил лавочник и твердо добавил, набивая цену: – Но не позже.

– Ни в коей мере не позже, – обрадованно ответил молодой человек и, откланявшись, покинул лавку.

Это была удача! Та самая, которая приходит раз в жизни и которую никак нельзя упустить.

«Завтра я продам скрипку за восемнадцать тысяч крон, а когда придет ее хозяин, отдам ему пятнадцать. То есть неполные пятнадцать. Таким образом, помимо комиссии за продажу скрипки, я буду иметь еще и три тысячи крон сверху!»

Так думал лавочник, поднимаясь на второй этаж, потому как жил он прямо над своей лавкой. И правильно, надо сказать, думал. С точки зрения коммерции его действия были точны так же, как дважды два равнялось четырем.

Дома он плотно поужинал приготовленным супругой куриным рагу с овощами и лег спать в приятном расположении духа, решая, на что же он потратит «наваренные» три тысячи крон. Говорить об этом своей жене он не имел никакого намерения…

* * *

День начинался успешно.

Вообще, когда ты знаешь, что сегодня с тобой случится что-то особенно благоприятное – а получение трех тысяч крон вот так, с кондачка, есть событие, несомненно, одно из самых замечательных, – то настроение с самого утра бывает солнечным и даже в какой-то степени задорным.

К примеру, хочется петь. Например, что-нибудь легкомысленное из французской оперетки Шарля Лекока «Жирофле-Жирофля» или даже куплеты веселого прожигателя жизни Флоридора из знаменитой «Мадемуазель Нитуш» господина сочинителя Эрве.

Э-эх, хорошо!

А еще хочется сделать нечто такое, чего по обычным утрам никогда не делаешь. Например, произвести комплекс гимнастических упражнений для укрепления мышц груди и пресса живота, пропечатанный в прошлом месяце в журнале «Спортсмэн». Или откушать на завтрак, вместо манной каши и яйца всмятку, кусок вареной телятины или даже шмат копченого сала и запить его не жидким чаем, полезным для пищеварения, а крепким кофеем с коньяком или ромом. И выкурить сигару, чем привести свою благоверную супругу в ужас.

Еще, бывает, хочется, чтобы случилось таким днем что-то особенное, запоминающееся, что из ряда вон, и чтобы это необычное потом вспоминалось бы с особым удовольствием. Скажем, выпить с друзьями или встретить милую и добрую женщину, согласную на взаимные ласки и последующее совокупление за вполне приемлемую цену.

В общем, по утрам, открывающим праздничный день, хочется безумствовать, что вполне объяснимо.

Хозяин лавки спустился к месту работы в совершенно благостном настроении. Более того, он был бодр и весел, потому что уже решил, как использует свалившиеся ему в руки эти три тысячи крон.

Он просадит их в веселом заведении пани Ираиды Скворжецкой! С девочками, вином и музыкой. Не за раз, конечно, и не за два. Просто он будет наведываться в сей первоклассный бордель, покуда не истратит в нем свою последнюю крону! И пусть кто-либо посмеет ему сказать, что он распорядился этими тремя тысячами неразумно. О, тогда он рассмеется прямо в лицо этому человеку.

Раритетная скрипка заняла свое место в витрине: а вдруг еще кто-нибудь клюнет! И тогда он запросит за него уже не восемнадцать тысяч, а все двадцать!

Решительно, он впал в полосу несказанного везения, потому как не прошло и получаса со времени открытия лавки, как на скрипку Страдивариуса нашелся еще один покупатель. Это был уже не столь молодой, как предыдущий, человек, но по всему было видно, что подошедший господин был, как говорится, «со средствами».

– Почем скрипочка? – спросил он просто, залезая во внутренний карман за бумажником.

– Вы желаете купить скрипку Страдивариуса? – для проформы спросил хозяин лавки.

– Ее, – беспечно подтвердил покупатель.

– Видите ли, в чем дело… – замялся лавочник. – Дело в том, что эта замечательная скрипка уже продана.

– Как это продана, ежели она у вас выставлена на витрине? – удивился покупатель.

– Понимаете, – несколько виновато улыбнулся клиенту лавочник, – вчера перед самым закрытием ко мне в лавку зашел молодой человек и сказал, что покупает эту скрипку. Поскольку у него с собой не было необходимой суммы, он попросил меня придержать скрипку до полудня и оставил залог…

– Сколько? – спросил покупатель, нахмурившись.

– Что – сколько? – не понял владелец лавки.

– Сколько денег он оставил в залог?

– А-а. Сто крон.

– Я дам вам сто пятьдесят. С тем, чтобы вы придержали скрипку для меня. Я приду ровно через час и выкуплю у вас эту скрипку. Сколько она стоит?

«Двадцать тысяч», – хотел было ответить лавочник, но тут кто-то словно сунул ему кулаком под ребра, и хозяин лавки, едва сдерживая волнение, произнес:

– Двадцать пять тысяч.

– Что ж, – немного насмешливо промолвил покупатель. – Для скрипки великого мастера это не так уж и дорого. – Он сунул оторопевшему и пока не поверившему в несказанную удачу лавочнику сто пятьдесят крон и добавил: – Ровно через час я принесу деньги.

Двадцать пять тысяч! Матка боска!

Ладони у хозяина лавки мгновенно вспотели, и он машинально вытер их о пухленькие ляжки.

Десять тысяч навара! Вот уж и правда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. А ведь он поначалу не хотел брать эту скрипку у того высокого мужчины в берете! И выставил ее в витрине скорее по инерции, нежели по умыслу.

Умопомрачительно! Десять тысяч сверху!!!

Следующую четверть часа лавочник соображал, как он будет объясняться с первым покупателем, молодым, просившим оставить скрипку за ним.

Конечно, он рассыплется перед ним в извинениях. Вернет залог. Возможно, присовокупит к залогу еще пятьдесят… нет, сто крон «отступного». В общем, что-нибудь придумает. А когда придет хозяин скрипки, он отдаст ему его пятнадцать тысяч, разумеется, за вычетом комиссионных, и останется с прибылью десять с лишком тысяч!

Что он с ними сделает? Ведь это целое состояние! О-о, можете не сомневаться, он придумает, как распорядиться такими деньгами…

– Простите, вы очень заняты? – отвлек хозяина лавки от сладких раздумий вежливый голос.

– Что? – машинально спросил лавочник и поднял глаза. Перед ним стоял, виновато улыбаясь, высокий человек в поношенном сюртуке и берете с кисточкой.

– Я спрашиваю вас, пан, не могли бы вы мне уделить несколько минут внимания? – произнес Артур, придав голосу озабоченность.

– Да, слушаю вас, – ответил лавочник.

– Обстоятельства складываются так, – начал Артур, – что я вынужден срочно уехать. – Он немного помолчал, выдерживая паузу. – И я вынужден забрать у вас скрипку.

– Как? – удивленно раскрыл рот лавочник.

– Так, – ответил Артур и развел руками. – Сколько я вам должен за ваши услуги?

Небо треснуло оглушительными раскатами грома. Солнце, до этого светившее весело и ярко, почернело и приобрело зловещий лик. Земля гибельно разверзлась, и в нее полетели дома и целые улицы, и весь мир окутал ядовитый туман, от которого останавливалось дыхание и переставало биться сердце.

Но даже если бы все это было так, то оно не шло бы ни в какое сравнение с потерей десяти тысяч крон, которые хозяину лавки уже оттягивали карман. Этот удар был почище любого другого. Помнится, когда он был еще в нежном возрасте и его ударили коленом в пах, и носок ботинка пришелся аккурат по сакральному месту – да так, что посыпались искры из глаз, а дыхание на время остановилось, – даже тогда было не столь болезненно, как сейчас.

Десять тысяч крон пролетали мимо, как косяк журавлей, собравшихся на юг. А допустить этого никак было нельзя.

Лавочник уставился на владельца скрипки и целую минуту не мог ничего сказать. Только хлопал глазами и молча открывал рот.

– Так сколько я вам должен за услуги? – вежливо переспросил Артур.

– Нисколько, – выдавил наконец слово из себя хозяин комиссионной лавки.

– Это весьма благородно с вашей стороны, – произнес Артур, искоса поглядывая на лавочника. – Так что, мне можно забрать мою скрипку?

– Нет, – прохрипел хозяин.

– Почему? – вполне искренне удивился высокий человек в берете.

– Потому что… я покупаю ее у вас.

Сказав это, лавочник облегченно вздохнул: решение все-таки нашлось! Конечно, он выкупит скрипку у ее хозяина за пятнадцать тысяч, а продаст второму покупателю, который придет в лавку буквально через полчаса, за двадцать пять. Он теряет только комиссионные, зато оставляет за собой десять тысяч чистой прибыли!

– Вы не могли бы подождать меня буквально одну минуту, пан? – спросил лавочник и, получив согласие, стремглав бросился к себе домой.

– Что случилось? – всполошилась супруга, когда лавочник, влетев в квартиру, стал лихорадочно искать деньги.

– Где шкатулка с деньгами? – почти зарычал он.

– В спальне. А что случилось?

– Мне срочно нужны деньги!

– Зачем?

– У меня нет времени объясняться, – буркнул владелец лавки. – Давай шкатулку!

Приняв от жены шкатулку, он выгреб из нее все деньги и, отсчитав пятнадцать тысяч крон – почти все, что у них имелось на «черный день», – покинул квартиру.

Высокий человек в поношенном сюртуке и берете терпеливо дожидался его у прилавка.

Лавочник, запыхавшись, извинился, что заставил пана ждать, и выложил ему пятнадцать тысяч крон.

– Вы уверены, что я вам ничего не должен? – спросил Артур.

– Уверен, – ответил лавочник, посматривая на часы. Ведь буквально с минуты на минуту должен был заявиться второй покупатель, готовый выложить за скрипку Страдивариуса двадцать пять тысяч…

– Как вам будет угодно, – сухо промолвил человек в сюртуке и в берете с кисточкой и сложил деньги во внутренний карман сюртука. – Прощайте, сударь.

– Прощайте, прощайте, – скороговоркой ответил лавочник, поглядывая в окно.

Когда бывший владелец скрипки удалился, владелец лавки немного успокоился. Сейчас придет покупатель, он отдаст ему скрипку и положит в карман двадцать пять тысяч.

«Да-а, выдался денек, ничего не скажешь, жаркий, – обмахнул он лицо листком бумаги. – И принесло же этого в берете, будь он неладен. Впрочем, ничего еще не потеряно – разве какое-то количество нервных клеток, которые, как говорит пан доктор Штраус, не восстанавливаются…»

Человек с достатком не появляется, хотя миновало уже более часа.

Потом прошло еще полчаса. Покупателя, готового выложить за скрипку двадцать пять тысяч, не было.

«Неужели раздумал?» – холодея только от одной этой мысли, замер в ожидании лавочник.

Время от времени он покидал лавку и выходил на улицу, высматривая прохожих, но сегодняшнего покупателя среди них не было.

Напевать куплеты веселого Флоридора пропало всякое желание. Как не хотелось есть, пить, посещать веселое заведение пани Ираиды Скворжецкой и вообще радоваться жизни.

«Не придет», – решил про себя владелец лавки и стал поджидать первого покупателя – того, с одухотворенным лицом и, несомненно, с творческой профессией.

Когда минуло два часа пополудни, лавочник перестал кого-либо ждать. Он закрыл лавку и пошел к знакомому антиквару, который при первом же осмотре скрипки заявил, что это никакой не Страдивариус, а обычная скрипка, причем довольно подержанная и утерявшая чистоту звучания. И еще старый антиквар сказал, что цена такой скрипке от силы четыре с половиной кроны.

И снова оглушительными раскатами грома треснуло небо. Солнце почернело и приобрело зловещий лик. Земля разверзлась, и в нее полетели дома и целые улицы, и весь мир окутал ядовитый туман, от которого останавливалось дыхание…

Глава 8

СЫЩИК

В варшавском полицейском управлении были фотографические карточки только Соньки Золотой Ручки. Из дам и барышень более никого не имелось – ну, разве что убивицы собственных мужей, которые коротали свои неласковые дни на высылках и дальних российских поселениях под надзором надзирателей.

Имелось, правда, несколько фотографических карточек революционэрок, преимущественно боевой организации эсеров, но их лица не вызывали никакого эстетического удовольствия. «Баронесса» же, так мастерски «облапошившая» ювелирный магазин пана Полторацкого, по показаниям всех свидетелей, мало-мальски ее видевших, была крайне привлекательной особой. Помимо этого, она обладала располагающим к себе (и валившим с ног нестойких мужчин) обаянием и каким-то замечательным, возможно, магнетическим взглядом. Посему частный пристав Щелкалов, испросив на то разрешение господина полицеймейстера, послал запрос в Департамент полиции с просьбой выслать копии фотографий всех имеющихся в центральной картотеке женщин аферисток и мошенниц в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Что и было исполнено по истечении трех недель.

Таковых фотографических карточек оказалось восемь.

Три из них Щелкалов отбросил сразу: дамы на фотографиях были старше указанного возраста и совершенно не подходили под описание «баронессы фон Гольстен». Очевидно, Департамент полиции, подстраховываясь, выслал карточки всех имеющихся в картотеке аферисток.

Из пяти оставшихся мошенниц, согласно сопроводительной записке, одна отбывала срок на Вологодской каторге, другая в настоящий момент проживала в Северо-Американских Штатах, в Калифорнии, а три других пребывали в розыске. Их-то пристав Щелкалов и вознамерился показать Полторацкому-сыну.

– Она! – воскликнул тот, как только Щелкалов разложил перед ним три фотографические карточки. И ткнул пальцем в изображение миловидной дамы в шляпке со страусиными перьями и платье с глубоким декольте. Даже по карточке было видно, что эта дама обладает большой притягательностью для мужчин, умом и решительностью.

– Не торопитесь, взгляните еще раз, – попросил пристав Щелкалов. – Вы уверены, что это она?

– Да, – ответил Полторацкий. – Решительно уверен.

Он заметно волновался и явно ненавидел не только даму, представленную на фотографической карточке, но даже бумагу, на которой было запечатлено ее изображение.

– Благодарю вас, – удовлетворенно ответил Яков Васильевич, пряча фотографию в карман.

Итак, «баронесса фон Гольстен». Она же генеральша Ольга Григорьевна фон Штайн, она же профессорша Ольга Григорьевна Шнобель, она же урожденная Ольга Гиршевна Загалевич, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, еврейка, росту среднего, лоб чистый, рот нормальный, нос с легкой горбинкой, волосы каштанового цвета. Возможно проживание под любой фамилией и именем по фальшивому паспорту. Владеет русским, польским, немецким, французским, английским, итальянским языками. В настоящее время находится за границей, предположительно в Германии или Австро-Венгрии.

«Баронесса», то бишь Ольга Гиршевна Загалевич-Шнобель-Штайн, является последовательницей аферистки и воровки на доверии Софьи Блювштейн, известной под воровской кличкой Сонька Золотая Ручка и ныне находящейся на Тобольской каторге. В уголовной среде пользуется уважением и авторитетом, посему у мазов и фартовых также прозывается иногда Сонькой Золотой Ручкой.

Разыскивается полицией за совершение ряда подлогов и финансовых махинаций, мошенничество и присвоение чужих сумм в особо крупных размерах…

Значит, она не за границей? Очевидно, там стало для нее жарко, и барышня решила вернуться к родным пенатам? Правда, не совсем родным, в Петербург или Москву… Однако Варшава тоже не уездный городишко.

Полицейский пристав Яков Васильевич Щелкалов задумался…

Все же, находясь в пределах империи, она больше рискует, ведь ее все-таки ищут. Стало быть, она уже не Шнобель или Ольга Григорьевна фон Штайн, а какая-нибудь Магдалена или Амалия. И искать ее по прежним именам – все равно что мочиться против ветра, то есть абсолютно никакого резону, и себе в неудовольствие и убыток.

Тогда что делать? Как ее искать?

Размножить ее фотографическую карточку и раздать всем городовым? Возможно.

Разослать агентов по гостиницам, отелям и меблирашкам? Дабы прощупали всех приезжих дамочек? Тоже верное дело.

А ежели она снимает квартиру или целый дом? А ежели она сделалась содержанкой какого-нибудь графа, коих в Варшаве как собак нерезаных? Тогда как?

М-да-а, нелегкая стоит задачка. Найти нужного человека в Варшаве не легче, чем отыскать иголку в стоге сена. И все равно надо искать. Служба такая…

Яков Васильевич еще немного подумал, затем подошел к телефонному аппарату. Набрал четырехзначный номер, дождался, когда произойдет соединение, и сказал в трубку:

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич. Это Щелкалов.

– Здравствуйте, Яков Васильевич, – ответила трубка.

– Как ваше здоровье? – поинтересовался Щелкалов скорее для приличия, соображая, как бы поаккуратнее начать непростой разговор с начальником сыскного отделения.

– Не жалуюсь, – ответил Сысоев. – А ваше?

– Тоже слава Богу, – ответил Щелкалов и решил тотчас «брать быка за рога»: – Хочу у вас, господин коллежский советник, помощи попросить.

– А что так официально, Яков Васильевич? – поинтересовался начальник Варшавского сыскного отделения.

– Да тут у меня дельце… весьма непростое, – сказал Щелкалов. – Я бы даже сказал, деликатное.

– Выкладывайте, что там у вас?

– Авантюристка одна объявилась. Самого высокого полета. Мошенница экстра-класса. Последнее ее дело – похищение драгоценностей из ювелирного магазина пана Полторацкого на шестьдесят пять тысяч рублей с хвостиком. Находится в розыске по всем губерниям России…

– Интересная дамочка, – отозвался на том конце провода Сысоев. – И как ей удалось одурачить магазин?

– Она представилась баронессой фон Гольстен, привела в магазин фальшивых отца и дочь с нянькой, выбрала понравившиеся ей драгоценности, но потом спохватилась, что деньги остались дома. Оставив в магазине в качестве залога «отца» и «дочь», взяла извозчика и поехала домой за деньгами. Естественно, прихватив с собой драгоценности. И была такова…

– Красиво, – рассмеялся в трубке Константин Дмитриевич.

– Красиво, – согласился Щелкалов.

– И что вы хотите?

– Я бы хотел попросить вас, чтобы ее розысками занялся Владимир Августинович.

– Вы имеете в виду Ренке?

– Именно его. Как вы помните, мы весьма плодотворно поработали с ним над делом по исчезновению прусского атташе фон Зудоффа. Господин Ренке весьма и весьма…

– Это мне известно, что он «весьма», – перебил Щелкалова Сысоев. – А у вас самих что, не осталось больше агентов, знающих свое дело?

– Остались, но масштаб совершенно не тот, – оправдывающимся тоном ответил Яков Васильевич. – На заурядных фартовых и мокрушников их еще хватает, но вот ежели кто попадается позначительней, то увы. После убийства двух наших лучших агентов в позапрошлом году со знающими свое дело кадрами у нас пока дефицит.

В трубке с четверть минуты было тихо. Затем начальник сыскного отделения произнес:

– Хорошо, пишите рапорт на имя полицеймейстера. Если он разрешит, откомандируем в ваше распоряжение господина Ренке.

– А без рапорта никак нельзя? – осторожно поинтересовался пристав Щелкалов. – Потеряем время, и эта шустрая дамочка покинет границы империи. И потом, как говорится, ищи ее свищи…

– А вы настойчивы… – жестко, но беззлобно сказал Сысоев.

– Что делать, – притворно-оправдывающимся тоном произнес Щелкалов. – Служба, она ведь накладывает отпечаток на характер.

– Да, накладывает, – приставу показалось, что начальник сыскного отделения усмехнулся. – Хорошо, уговорили. Владимир Августинович будет у вас завтра утром.

– Вот спасибо, Константин Дмитриевич, – невольно расплылся в улыбке Яков Васильевич. – Теперь я ваш должник.

– Естественно, – ответил Сысоев и положил трубку.

– Уф-ф, – выдохнул пристав Щелкалов и аккуратно повесил трубку на рычажок.

* * *

Кто как, а Влодзимеш Ренке, сколько себя помнил, всегда мечтал стать тайным агентом. Или шпионом, как неправомерно и оскорбительно стали называть разведчиков в стане врага или секретных агентов, выполняющих тайные правительственные поручения. Ведь разведчик знает и умеет больше других, он хитер и смел, он запросто меняет свой облик, поэтому его не знает никто, а он знает всех и каждого. Легкой тенью скользит он в стане врага и разит всех их насмерть, сам же при этом оставаясь всегда целым и неуязвимым. Так писали в своих книжках Фенимор Купер, Эдгар По, Эмиль Габорио и Давид Кроули, которыми зачитывался, уже будучи гимназистом, юный Влодзя Ренке.

Шли годы. Его сверстники готовились в юристы, коммерсанты, банкиры и политические деятели, а один так просто бредил небом и мечтал построить такой планер, который сумел бы долететь аж до Америки! Влодзимеш же закалял тело, обливаясь каждое утро холодной водой, и занимался гимнастикой по методе трехкратного чемпиона Царства Польского по греко-римской борьбе пана Жаботинского.

Таинственность и секретность всегда привлекали внимание и желания Ренке. Он просто жаждал принадлежать к секретной организации, занимающейся тайной деятельностью. Желал страстно и неуемно, как иногда желают женщин стосковавшиеся по ласке мужчины.

Безо всяких шпионских школ он выучился проверяться, замечать за собой слежку и уходить от «хвоста». Он никогда не болел и мог достойно противостоять, как силовик и борец, ежели не Ивану Заикину, то двукратному чемпиону Российской империи Константину Чернобровкину – точно. Он владел приемами джиу-джитсу не хуже любого жандармского офицера (может быть, даже и лучше), обладал даром перевоплощения не меньшим, чем у актера Мамонта Дальского, имел тонкий слух и великолепное зрение – словом, считал себя вполне готовым к выполнению секретных заданий в качестве разведчика-агента. И в один прекрасный августовский день одна тысяча восемьсот девяносто девятого года Влодзимеш, в русской транскрипции Владимир Августинович Ренке, заявился в жандармское управление и потребовал встречи с «самым главным начальником». Дежурный офицер спросил его, по какой надобности юноша желает видеть начальника управления.

– По личному делу, – заявил дежурному офицеру Влодзимеш.

– Их превосходительство генерал-адъютант Иван Александрович имеют для этого специальные приемные дни.

– Когда же? – нетерпеливо поинтересовался юноша.

– Еженедельно по вторникам и пятницам, с полудня до четырех вечера, – прозвучал ответ.

Был понедельник, поэтому назавтра Влодзимеш явился в управление ровно к двенадцати. В приемной генерал-адъютанта уже дожидались аудиенции несколько человек, и Ренке занял очередь, как занимают ее к окулисту или зубному врачу.

Его черед пришел, когда напольные часы приемной, ударив единожды, показали половину второго.

Влодзимеш вошел, представился и заявил, решив с ходу брать быка за рога:

– Я желаю служить у вас в самом секретном отделе.

– Да? – изумленно поднял кустистые брови генерал. Столь откровенные нахалы встречаются не часто.

– Да, – ответил Ренке. – Я готовился к этому всю свою жизнь.

– Похвально, – отозвался на сие заявление Иван Александрович Фуллон, – весьма похвально. А, простите, сколько вам сейчас лет?

– Скоро будет восемнадцать, – ответил Влодзимеш.

– Вы знаете, юноша, – генерал снисходительно посмотрел на Ренке, – у нас в секретном отделе служат только кадровые армейские офицеры, прошедшие тщательнейшую проверку и окончившие специальную школу в Петербурге.

– Гимназическое образование дает мне при поступлении на службу чин юнкера, – парировал тираду генерала Влодзимеш.

– Необходима еще выслуга лет в армии. Как минимум, два года, – заметил в ответ на это генерал Фуллон.

– Я достаточно подготовлен, ваше превосходительство, чтобы приступить к исполнению обязанностей секретного агента хоть сию минуту, – вскинув голову, твердо произнес Ренке.

– Вы это серьезно? – уставился на слишком настойчивого юношу генерал-адъютант.

– Вполне, – ответствовал Влодзимеш. – Можете проверить.

– Проверить? – Иван Александрович раздумчиво посмотрел на настырного юношу. – Извольте…

В принципе, его превосходительство Иван Александрович Фуллон был человеком добрым и обходительным. Его трудно было представить как лихим рубакой, так и гордым лейб-гвардейцем, а уж жандармом – тем паче. Однако и тем, и другим, и третьим остзейский православный дворянин Иван Александрович был и являлся.

Еще будучи корнетом, он связал себя с Царством Польским, когда через год после окончания Николаевского училища гвардейских юнкеров разгонял в январе 1863 года мятежных поляков, вознамерившихся восстановить конституцию 1815 года.

Он служил в армейской пехоте, в чине майора заведовал окружным провиантским магазином Варшавского интендантского управления, откуда был причислен к походной канцелярии Его Императорского Величества, где дослужился до чина флигель-адъютанта.

Затем была служба в пехотном Двинском полку и командование Петербургским лейб-гвардии полком, что являлось весьма почетным и сулило дальнейшее продвижение в чинах. Что и произошло, так как после полка Иван Александрович получил бригаду и чин полковника, а затем и дивизию – естественно, с чином генерал-майора.

А рубеж девятнадцатого и двадцатого веков ознаменовался для Ивана Александровича Фуллона получением чинов генерал-лейтенанта и генерал-адъютанта, ордена Святого Станислава первой степени и прусского Ордена Короны первой степени с бриллиантами. Должность ему также досталась немалая: начальник Варшавского губернского жандармского управления. Надлежало ознакомиться с сыскной и правоохранительной деятельностью хотя бы по верхушкам, но их превосходительство генерал-лейтенант Фуллон пошел дальше. Помимо изучения разного рода инструкций и наставлений, Иван Александрович прочитал массу специальной литературы с грифом «Секретно» и «Только для служебного пользования», а также литературу детективного жанра, в частности рассказы Артура Конан-Дойля, Эмиля Габорио и Эдгара По. Из произведений последнего – естественно, видоизмененных до неузнаваемости – и решил начальник Варшавского ГЖУ задать этому самонадеянному мальчишке Володе Ренке задачку позаковыристей. А поскольку решить ее он не сможет, то Иван Александрович будет иметь полное основание отказать этому Ренке в его притязаниях на службу в жандармерии или полиции. И по-отечески посоветовать заняться чем-нибудь другим…

– Итак, – начал генерал-адъютант, хитро поглядывая на Влодзимеша, – вот вам ситуация. У одной пани высшего света пропало компрометирующее ее письмо. Человек, который похитил это письмо, ей известен. И он начинает шантажировать ее. В полицию она обратиться не может, потому что не желает огласки. И она пришла к вам с просьбой помочь ей вернуть письмо… – Иван Александрович сказал это и в упор посмотрел на Ренке: – Каковы будут ваши действия?

– А мне известен человек, взявший это письмо? – поинтересовался Влодзимеш.

– Положим, нет, – ответил генерал-адъютант.

– Тогда я постараюсь сначала узнать о похитителе письма как можно больше, – заявил Ренке.

– А что именно? – спросил Иван Александрович, поглядывая на юношу с уже некоторым интересом.

– Характер, наклонности, привычки, взгляды на жизнь, мировоззрение… По возможности, конечно, – поспешил добавить Ренке, так как уже хорошо знал в свои семнадцать лет, что чужая душа – потемки.

И вообще, сей юноша весьма быстро накоплял жизненный багаж, и его «дорожная сумка», именуемая жизненным опытом, стремительно тяжелела и весила уже более, нежели у рядового молодого человека, скажем, двадцати трех – двадцати пяти лет…

– Еще пристрастия, интересы, увлечения, слабости, пороки, если они имеются… – продолжал перечислять Ренке качества, присущие человеку в отдельности и людям вообще. Выражение лица генерал-адъютанта сменилось со снисходительного сначала в удивленное, затем в любопытствующее и заинтересованное…

– А каким образом вы намерены узнать все это? – чуть подавшись к юноше, спросил начальник жандармского управления.

– Путем розыскных действий и личного знакомства с похитителем письма, – ответил Влодзимеш и поднял живые ясные глаза на генерал-адъютанта.

– Вы намерены лично познакомиться с ним? – с интересом спросил Иван Александрович.

– Намерен, – подтвердил Ренке.

– С какой целью?

– Дабы иметь подтверждение к уже собранным на него материалам. Или опровержение, – быстро добавил Влодзимеш.

– Любопытная точка зрения. А зачем вам, милейший, нужно знать этого человека? – задал вопрос генерал-лейтенант, который, как надеялся главный жандарм Варшавской губернии, поставит упрямого парня в тупик.

– Это мне необходимо по двум причинам, – не раздумывая, ответил Ренке. – Первая. Возможно, узнав о его пристрастиях, пороках и слабостях, на него удастся собрать компрометаж. Тогда может состояться простой обмен: я ему отдаю компрометаж на него, он мне – письмо, компрометирующее пани высшего света…

– Ну, это понятно, – скорее пробормотал, чем ответил генерал-адъютант Фуллон, поскольку паренек Володя оказался не таким простым и наивным, как поначалу о нем подумал Иван Александрович. – А какова вторая причина?

– Вторая причина… Если знать об этом человеке как можно больше, это позволит догадаться, где он прячет письмо. А догадавшись, мы сможем изъять его, – ответил Ренке.

– Поясните, – предложил Влодзимешу генерал-адъютант.

– Поясняю, – ответил Ренке. – Если похититель письма человек мышления обыкновенного, то есть массового, то он наверняка спрячет письмо куда-нибудь в ножку стола, потайное дно бюро, двойное дно чемодана или какой-либо подобный тайник. Тогда, воспользовавшись его отсутствием, можно будет метр за метром исследовать на наличие тайника его квартиру или дом и, в конце концов, сыскать письмо. Если же данные, собранные о похитителе, позволят сделать вывод, что человек этот мышления неординарного, то, скорее всего, письмо будет лежать на самом видном месте, то есть невидимом для обычного глаза. Ведь когда объект близко – часто искажена перспектива. И этот объект глаз просто не видит. К тому же истина не всегда сокрыта за семью печатями и может просто лежать на поверхности. К примеру, обычно – скажем, на карте – мы очень внимательно ищем и находим все мелкие наименования населенных пунктов, а вот крупные, да еще написанные с большими интервалами между буквами, не видим. Так же и с этим письмом. Его тогда нужно будет искать среди бумаг, разбросанных на столе, на бюро, в кармане шлафрока, а возможно, и приколотым к стене…

– Браво, Владимир Августинович, – генерал-лейтенант Фуллон уважительно назвал юношу по имени-отчеству и даже два раза прикоснулся ладонью к ладони, изображая аплодисменты. – Вы прекрасно справились с первой задачей. А разрешите задать вам еще одну?

– Извольте, – спокойно произнес Влодзимеш.

– Хорошо. – Генерал Фуллон совершенно серьезно посмотрел на собеседника. – Вам показалось, что за вами следят. Как удостовериться в этом? Или в обратном? И, по возможности, незаметно для того, кто следит за вами, – добавил начальник жандармского управления.

– Это довольно просто, – заметил Ренке.

– Не думаю, – возразил ему на это Иван Александрович. – Обнаружить слежку опытного филера – целое искусство, которому нужно долго и основательно обучаться.

– Совершенно с вами согласен, господин генерал. Этому искусству вполне возможно обучиться, – невозмутимо ответил Влодзимеш.

– Тогда… Слушаю вас.

– Существует несколько способов обнаружить за собой слежку, – начал Ренке. – Первый, я называю его «способом развязавшегося шнурка», состоит в том, что вы якобы обнаруживаете, что у вас развязался шнурок ботинка. Вы наклоняетесь и незаметно бросаете взгляд назад. Он более незаметен, нежели просто оглянуться, и будет невидим для преследующего вас человека…

– Хм, возможно, – отреагировал генерал Фуллон. – Продолжайте…

– Второй способ, я называю его «зеркало», предполагает остановиться у какой-нибудь зеркальной или просто стеклянной витрины и, якобы рассматривая выставленные в ней товары, проследить по отражению в ней, не остановился ли кто также. Запомнить его. И в случае, если он встретится или будет замечен еще раз, можно сделать вывод, что этот человек за вами следит. А затем постараться оторваться от него, если в этом есть серьезная необходимость.

– А как оторваться? – с большим интересом спросил Иван Александрович.

– Уйти проходными дворами…

– Еще какие-либо способы обнаружения слежки вам известны? – поинтересовался генерал Фуллон.

– Да, – ответил Влодзимеш.

– Слушаю вас.

– Следуя, скажем, по улице, надо вдруг остановиться, словно спохватившись, что вы чего-то забыли, и повернуть назад прямо в противоположном направлении тому, каким вы шли до этого. Идти, скользя взглядом по лицам прохожих, стараясь их запомнить. Потом снова повернуть назад через какое-то время, снова как бы мимоходом глядя на лица прохожих. И если встретится знакомое уже лицо, – все! Этот человек явно за вами следит…

– Вопросов больше не имею, – удовлетворенно произнес генерал-лейтенант и взялся за раструб телефона. – В жандармские офицеры я вас пока, – паузой он подчеркнул последнее слово, – взять не могу, но буду рекомендовать вас начальнику сыскного отделения господину надворному советнику Сысоеву Константину Дмитриевичу. Вас это устроит?

– Устроит, – расплылся в улыбке Влодзимеш.

– Так я телефонирую ему о вас? – повторился генерал-лейтенант. – Учтите, секретный агент – это на всю жизнь.

– Я согласен, – сказал Ренке.

– Хорошо, – сказал Иван Александрович, и через несколько минут Ренке уже ехал на извозчике к надворному советнику Сысоеву.

Константин Дмитриевич принял его по-простому. Напоил чаем, а затем много и долго расспрашивал. Задавал разные вопросы, кажущиеся Влодзимешу пустыми, малозначащими и к делу не относящимися: кто его отец и мать, есть ли у него девушка, нравится ли ему синематограф, какие игры были у него самыми любимыми в детстве и что он в настоящий момент читает. К примеру, Ренке совершенно был сбит с толку вопросом, любит ли он стихи. Стихи Влодзимешу нравились, но ответить правду было как-то неловко. В конце концов, он ведь не барышня, чтобы ему нравились стихи, верно? Так примерно он и ответил, чем вызвал у надворного советника кривоватую усмешку.

– Читать стихи и любить их очень полезно, – заметил надворный советник. – А писать – тем паче. Это развивает образное и аналитическое мышление. Советую начать.

– Ну, я пописывал… немного… в детстве, – попытался исправить свою ошибку Ренке.

– Вот и славно, – хмыкнул на это Сысоев и добавил: – Я, признаться, так и думал.

Он начальника сыскного отделения нельзя было скрыть даже крохотную тайну. Его глаза были словно рапиры, которые пронизывали все потаенные места, о которых хотелось умолчать. Поняв, что надворному советнику лучше говорить чистую правду, Влодзимеш расслабился и на последующие вопросы отвечал искренне и без намека на утайку. Оказалось, что это легче и проще, чем обдумывать ответы, чтобы подать их «в лучшем свете», дабы произвести положительное впечатление. К тому же с Сысоевым сделать это было положительно невозможно: свое впечатление о человеке он всегда формировал самостоятельно и никогда не попадал под влияние других взглядов.

Сысоев тотчас заметил, что кандидат теперь вполне искренен, и ходом «дознания», как он это называл для себя, остался доволен. А парень… Что ж, он производил впечатление весьма неглупого и исполнительного малого, готового добиваться своих целей независимо от количества преград и трудностей. А это в деле сыщика весьма важное качество.

– Значит, хотите служить секретным агентом? – без затей спросил Константин Дмитриевич, когда вопросы закончились.

– Да, – просто ответил Ренке.

– У вас фамилия Ренке; это значит, что вы немец? – поинтересовался Сысоев.

– Не совсем, – не сразу ответил Влодзимеш. – Фамилия действительно немецкая. Но, кроме немецкой крови, во мне течет еще польская, украинская, русская. А вторая бабушка, по матери, была литовкой. Так что кто я, и сам толком не знаю.

– Смешение кровей обычно приводит к хорошему потомству, – раздумчиво произнес надворный советник. – Рождаются умные, красивые, смелые люди… – Он пристально посмотрел на Ренке: – Хорошо, ты принят в сыскное отделение секретным сотрудником. Пока сверх штата. А там поглядим…

Смотреть пришлось недолго, всего-то два месяца. Испытательный срок закончился, когда Влодзимеш выследил самого Шрама, рецидивиста-мокрушника, на счету которого было восемь загубленных душ и какового искали в сорока восьми губерниях империи. Хитрый был, бестия, как лиса! И прятаться умел. А вот от Ренке ему спрятаться не удалось. Секретный сотрудник сыскного отделения вне штата Владимир Августинович Ренке, как его станут звать после этого дела, выследил душегуба в две недели и сдал полиции аккуратно, чисто и совершенно «тепленьким». Шрам спал в постели с «маргариткой», то бишь профессиональной проституткой, когда его разбудил сам Сысоев. Потом короткая борьба и… железо по рукам и ногам. Обошлось без единого выстрела.

Через день Владимир Августинович был принят в Варшавское сыскное отделение Губернского полицейского управления штатным сотрудником 1-го класса, а в его формулярном списке появилась первая запись: принят на службу в Варшавское полицейское управление чиновником 1-го класса с причислением к Министерству внутренних дел. (Потому как написание в формулярных списках о принятии на службу секретным агентом не практиковалось. Ибо что это за секретный агент, ежели об этом будет написано откровенно?)

Два года Ренке занимался тем же, чем и профессиональные «охотники за головами» на Диком Западе Северо-Американских Штатов. Только в отличие от американских охотников, выслеживающих добычу-преступника и зачастую уничтожавших ее физически, Владимир только разыскивал таковых и сдавал полиции. За что и получал неплохую мзду из «резервного фонда».

Девятьсот третий и последующие два года были очень сложными для службы в полиции. После двадцать девятого января 1905 года, когда силой была прекращена всеобщая забастовка в Варшаве, начались массовые покушения на полицейских. Из сыскного отделения были убиты два пристава и надзиратель. В самого Сысоева стреляли дважды, а один раз прямо ему под ноги была брошена бомба, которая, к счастью, не разорвалась и испустила только легкий зловещий дымок.

Эсеровские боевики стреляли во всех, носивших голубые жандармские мундиры. Стреляли из-за угла, в спину. Всего из Губернского жандармского управления было убито восемнадцать и ранено шесть человек. Появляться на улицах и прочих общественных местах в мундире Министерства внутренних дел также было опасно.

В таких условиях действовать было крайне сложно. При обнаружении слежки «объект» вполне мог всадить пулю в лоб. Также трудно было вести дознание. Законопослушные граждане до того были запуганы всякими синдикалистами, анархо-коммунистами, социалистами и прочим революционным отребьем, что просто отказывались отвечать даже на самые невинные вопросы.

Помимо прочего, Варшаву заполонили уголовники и фартовые. Было похоже, что они съехались из всех губерний России, откуда их стали выживать отстрелами после принятия закона о военном положении. Подломы и грабежи стали случаться в городе по нескольку раз на дню. Да еще эксы – экспроприации товаров в магазинах и имущества богатых граждан под предлогом осуществления программы «равенства и братства». Словом, обстановочка была крайне сложной. Однако Володя Ренке справлялся! От усталости, бывало, он валился вечерами с ног, но порученные задания всегда выполнял успешно и по-немецки аккуратно и добросовестно.

В середине 1905 года, лично выследив и арестовав одного из лидеров и идеологов боевой организации анархо-коммунистов Самюэля Яковлевича Брешко-Брюшковского, Владимир Августинович Ренке был награжден орденом Святого Станислава третьей степени, премией в восемьсот рублей и чином губернского секретаря, равного по табелю о рангах воинскому званию подпоручик.

Два года службы прошло (даже больше), чин равнялся офицерскому, и можно было писать рапорт о переводе в жандармское управление, как говорил о том генерал-лейтенант Фуллон.

Но Владимир Августинович отчего-то не торопился.

Во-первых, ему нравилась живая и рисковая работа в сыскном отделении. Во-вторых, ему был весьма симпатичен его начальник Сысоев, ставший к тому времени коллежским советником, то есть подполковником. Ну а в-третьих, ходили слухи, что Ивана Александровича Фуллона прочат в петербургские градоначальники, а вот кто придет на его место – еще неизвестно. Вдруг это будет какой-нибудь монстр, от которого никому не будет житья? Или карьерист, для которого место начальника Губернского жандармского управления есть лишь некий перевалочный пункт, так сказать, временное пристанище, с которого начнется его наступление на олимп власти? Это тоже не лучше. А вдруг он будет просто болван, ни хрена не смыслящий в розыскной работе? Тоже не славно. Так что 1907 год Владимир Ренке встретил опять-таки секретным агентом Варшавского сыскного отделения, работающим непосредственно по заданиям коллежского советника Константина Дмитриевича Сысоева.

Седьмой год был много спокойнее предыдущих двух. Жалованье (гонорар, как негласно называлось месячное вознаграждение секретных сотрудников сыскного) Ренке шло по самому высшему разряду, чему способствовал в определенной степени полученный орден Станислава, а кроме того, Константин Дмитриевич поручал теперь Владимиру, как лучшему агенту, весьма увлекательные дела, которые другим агентам были не под силу.

Так, в самом начале девятьсот седьмого Ренке распутал таинственное дело исчезновения военного атташе Пруссии Зигмунда фон Зудоффа. Атташе исчез через неделю после празднования Нового, 1907 года, и полиция сбилась с ног, разыскивая его. По просьбе варшавского полицеймейстера, для которого разыскать фон Зудоффа (или его тело) стало делом чести, Владимир Ренке был прикомандирован к одному из полицейских участков, на территории которого пропал атташе. Работать ему пришлось с приставом Щелкаловым, с которым он быстро нашел общий язык, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте.

Четыре недели потребовалось Ренке и Якову Васильевичу Щелкалову, чтобы отыскать прусского атташе, который, оказывается, передавал военные секреты Пруссии России – вернее, не передавал, а продавал. Дело это вскрылось, из-за границы приехали двое ликвидаторов, чтобы расправиться с предателем, и у них едва не получилось исполнить задание в первый же день. От пули фон Зудоффа спасла случайность, а точнее, золотой портсигар, который он носил в нагрудном кармане.

После покушения атташе залег на дно: прятался у какой-то кокотки в предместье Варшавы, и его не могли найти ни свои, ни чужие. А вот Ренке – отыскал. Выискал лишь потому, что атташе за все время, пока он скрывался на квартире кокотки, все же дважды вышел из дома, и его опознали бакалейщик и лихач-извозчик, который подвозил его до табачного магазина. Влодзимеш сначала вышел на извозчика; потом, уже примерно зная, где искать пропавшего, но живого атташе, путем опроса вышел на бакалейщика – а уж затем была установлена слежка за всеми тремя домами, расположенными близ бакалейной лавки.

Скоро удалось выяснить, что у некой кокотки полусвета появился серьезный ухажер, который живет у нее на квартире и никуда не выходит. Мол, у них такая жуткая любовь, что они не могут прожить друг без друга и минуты. Сие известие навело Ренке и Щелкалова на размышления, а затем на верные заключения, в результате которых они оказались на квартире кокотки и встретились с живым и невредимым атташе, правда, крайне перепуганным.

Они связались с контрразведкой, передали его из рук в руки и доложили полицеймейстеру обо всем, что произошло с пруссаком. Начальник губернской полиции остался весьма доволен результатами (особенно тем, что атташе оказался живехонек), поблагодарил обоих и пообещал им скорейший отпуск – чего, кстати говоря, исполнено не было: обе фигуры, и пристав, и секретный агент, были людьми незаменимыми в своем деле. Потом Ренке был откомандирован обратно в сыскное отделение к Сысоеву, а пристав Щелкалов вернулся к своим обычным делам: ловить домушников и фармазонов и возвращать на каторгу беглых арестантов. С тех пор они не виделись, покудова на следующее утро после телефонного звонка Щелкалова Сысоеву двери кабинета частного пристава не открылись и в них не вошел молодой человек с проницательным взглядом, крепкой грудью и широкими плечами…

* * *

– Прибыл в ваше распоряжение, – Ренке улыбнулся и шутливо приложил к виску два сложенных вместе пальца. – Рад вас видеть, Яков Васильевич.

– Я тоже, – доброжелательно посмотрел на него Щелкалов и пожал протянутую руку.

Со времени разговора с генерал-адъютантом Фуллоном в девятьсот третьем году Влодзимеш Ренке из юноши превратился в статного крепкого мужчину и даже как-то заматерел, что для его возраста, в общем, было рановато. Очевидно, служба в полиции успела наложить на него определенный отпечаток: он раздался в плечах, значительно прибавил в весе, а возле губ появились две жесткие складочки, говорящие как о накопленном и используемом жизненном опыте, довольно горьком, так и о таких чертах характера, как решительность и упертость. Такие люди никогда не отступают от задуманного плана, идут к намеченной цели, не пугаясь преград, и держат данное слово.

– Вот, познакомься со своей фигуранткой, – произнес Щелкалов и положил перед Ренке фотографическую карточку Ольги Григорьевны фон Штайн.

– Интересная пани, – не сразу отозвался Владимир Августинович, глядя на фотографию.

– И это все, что ты можешь сказать? – с некоторым сарказмом спросил Щелкалов.

– Ну, а что еще можно сказать по фотографической карточке? – отозвался Ренке.

– И все же?

– Только предположения, – неопределенно ответил агент.

– Слушаю, слушаю тебя…

– Это женщина…

– Весьма дельно подмечено, – с улыбкой произнес Яков Васильевич.

– …в возрасте около тридцати лет, среднего роста, не кокотка, но не лишенная шарма доступности, а потому наверняка окруженная целой толпой воздыхателей и поклонников. Или была окружена. Несомненно, дама эта высшего света, однако может быть своей в любом кругу, включая оборванцев, беспаспортных и нищих…

– Точно! – сказал пристав Щелкалов. – Подельников для аферы в ювелирном магазине она подбирала себе в самом низкопробном ночлежном доме.

– Она среднего роста, прекрасно сложена, умна и обладает завораживающим взглядом… Возможно, училась музыке и хорошо играет на фортепьянах. По всей вероятности, знает несколько европейских языков. Так?

– Так. Все так, – довольно ответил Щелкалов (вот что значит настоящий профессионал своего дела!).

– Как ее зовут? – спросил Владимир.

– У нее много имен, – ответил пристав. – Последнее настоящее – Ольга Григорьевна фон Штайн. Она законная супруга генерала фон Штайна. Правда, в бегах.

– Особые приметы имеются? – поинтересовался Ренке.

– Никак нет, – с сожалением ответил Щелкалов и продолжил: – У нее большой чистый лоб, нос с небольшой горбинкой, чувственный рот. Каштановые вьющиеся волосы… Впрочем, – Яков Васильевич вспомнил про ее необычный взгляд, – глаза. Вернее, взгляд. Ты правильно заметил, что взгляд у нее завораживающий. Все свидетели как один утверждают, что взгляд ее обладает некоей магнетической силой, и ему трудно противостоять. Особенно мужчинам. А мужчины подмечают, что взгляд у нашей фигурантки блестящий и влажный.

– Влажный? – удивился Владимир.

– Именно, – подтвердил Яков Васильевич.

– Интересное сравнение. Хорошо, будем считать это особой приметой, – заключил Ренке. – А ее специализация?

– Специализация? Аферы и мошенничества. С большой, надо сказать, выдумкой, – добавил Щелкалов. – Здесь она весьма преуспела. Про Соньку Золотую Ручку слышал что-нибудь?

– Разумеется, – ответил Владимир Августинович.

– Ну вот, – кивнул головой Яков Васильевич. – Эта фон Штайн – ее последовательница. Возможно, даже почище ее будет.

– Ясно, – сказал Ренке. – Когда приступать к розыскам?

– Сейчас, – ответил Щелкалов и посмотрел в спокойные и ясные глаза секретного агента.

Глава 9

НОВОЕ ДЕЛО

На пятнадцать тысяч крон можно жить долго.

Долго можно жить и на десять тысяч, и даже на пять. Конечно, если тратить деньги с умом и не разбрасываться ими почем зря. Другое дело, что жить таким образом печально и невероятно скучно, но ведь есть люди, которые так живут до скончания века. И ничего, не жалуются и вполне довольны тем, что имеют. Ибо это очень умно – довольствоваться тем, что есть. В смысле, мудро.

Артур к подобной категории людей не принадлежал никаким боком. Ему нужна была страсть!

Приехав после удачной аферы со «скрипкой Страдивариуса» курьерским поездом в Вену, он, конечно, остановился в «Гранд-отеле» на Рингштрассе – улице-бульваре вокруг центрального района города и в двух шагах от величественного здания знаменитой во всем мире Венской оперы. А быть в Вене и не посетить оперу – нонсенс для культурного человека и дворянина, каковым, несомненно, считал себя Артур.

В эти дни давали моцартовского «Дон-Жуана», оперу или, точнее, веселую драму, величайшую из когда-либо написанных человеком. Дирижировал оркестром сам Густав Малер.

Мрачная «донна Анна» была великолепна. Мстительная и гордая испанка так стенала и истерически рыдала над телом своего отца, что в соседней ложе послышались всхлипы. Артур подался вперед, дабы заглянуть в нее, и увидел… Лизу. То есть Елизавету Петровну Родионову, супругу самого знаменитого медвежатника России. Сам «король медвежатников», Савелий Николаевич Родионов, сидел рядом с женой в кресле и не сводил взора со сцены.

Второй акт оперы Артур провел в размышлениях.

Зачем здесь Родионов? Надо ли им встречаться? Что может дать эта встреча и не подумает ли Савелий, что он, Артур, намеренно объявился в Вене, дабы каким-либо образом истребовать долг за освобождение Савелия от Сахалинской каторги? Не хотелось бы, чтобы Савелий Родионов подумал о нем нелестно.

Но, с другой стороны, они знакомы накоротке, обязаны друг другу услугами, совершенными в прошлом и могущими совершиться в будущем. Да и неприлично не поздороваться с давним знакомцем и, по крайней мере, не поинтересоваться, как идут его дела…

Посему, когда закончилась опера, Артур, первым выйдя из ложи, встал в коридоре, поджидая, когда из соседней ложи соизволит выйти чета Родионовых.

Они вышли не сразу. Очевидно, Лизавета приводила себя в порядок после всхлипываний и, похоже, слез.

– Guten Abend![1] – по-немецки поздоровался Артур, слегка склонив голову. И уже по-русски добавил: – Позвольте представиться, господа и дамы: граф Ламбер.

– Вот как? – Лизавета вскинула на него глаза и протянула руку для поцелуя. – Guten Abend, Graf.

– Ты не меняешься! – даже не удивился Родионов, переждав, пока Артур коснется губами тыльной стороны ладони Елизаветы, и затем протягивая для пожатия руку. – Ты как здесь?

– Auf der Durchreise,[2] – ответил Артур, глядя мимо Родионова.

– А-а, – протянул Савелий. – Ты где остановился?

– В «Гранд-отеле», – уже по-русски ответил Артур.

– Да ты что? – радостно воскликнул Родионов. – Мы тоже там.

– А давно вы в Вене? – поинтересовался Артур.

– Почти полтора месяца, – ответил Савелий Николаевич.

– Что, новое дельце? – хитро посмотрел на Родионова «граф» и прищурил глаз.

– Что-то вроде того, – неопределенно ответил Савелий и перевел разговор в иное русло: – Как тебе опера?

– Превосходно! – ответил Артур.

– Согласен. Моя дражайшая половина, – Родионов с улыбкой посмотрел на Елизавету, – даже прослезилась малость.

– Слышал, – сказал Артур.

– То есть?

– Я сидел в соседней с вами ложе и слышал всхлипывания Елизаветы Петровны. Заглянул, кто же это такой чувствительный, и увидел вас. Даже посочувствовал немного.

– Вот как? – Лизавета посмотрела на Артура с опаской. – Что же, я так громко ревела?

– Ну не то чтобы громко… – замялся Артур. – Именно так и надо сопереживать на хорошей опере.

Так, за разговором, они вышли на бульвар.

Ровно пятьдесят лет прошло с тех пор, как кайзер Франц-Иосиф подписал указ о сносе крепостных стен вокруг центра города. Так образовалось незамкнутое кольцо, то есть «ринг», имеющий форму подковы, концы которой выходили на Дунайский канал. Бульваром Рингштрассе стала чуть позже, когда на ней стал возвышаться готический Ратхаус – величественная ратуша Вены с «железным ратушным человечком» на главной ее башне, да еще расположились городские парки с фонтанами и скульптурами и выросло здание Парламента, построенного в старом греческом стиле.

«Гранд-отель», отель-дворец, один из первых Гранд-отелей в Европе, светился множеством огней. Он был похож на огромный пароход, плывущий по океану в ночной тьме. За ним скорее угадывалась, нежели виделась темная громада собора Святого Стефана на Штефансплатц – символа города Вены – с древними подземными катакомбами и склепами с захоронениями в них представителей династии Габсбургов.

– Впечатляет, правда? – произнес после довольно длинной паузы в разговоре Родионов. – Почему у нас в Москве нет ничего подобного?

– Потому что нами не правили Габсбурги, – отозвалась на его реплику Лиза.

– Возможно, – промолвил Артур, думая о чем-то своем.

– Ну что, продолжим встречу у нас? – спросил Савелий, когда они вошли в отель. – В нумере имеется пара бутылочек шампанского.

– Я не против, – согласился Артур.

Нумер, в котором проживали Савелий с Лизой, был, конечно, класса «люкс». В нем останавливались герцоги, министры и их высочества, а теперь вот расположился российский вор высшей квалификации со своей дражайшей супругой. Савелий Родионов тоже в чем-то король, но, правда, вряд ли он записался в гостиничной книге медвежатником всея Руси. Скорее, промышленником или банкиром.

– Значит, ты теперь граф Ламбер? – спросил Савелий Николаевич, когда они отпили по глоточку искрящегося вина.

– Да, – просто ответил Артур.

– Что, и документики имеются?

– Вот документиков, правда, не имеется, – развел «граф» руками. – Пока, – добавил он и испытующе посмотрел на Савелия. – А ты?

– Я Родионов Савелий Николаевич, золотопромышленник из Москвы, – ответил знаменитый российский маз. – Приехал с супругой, дабы ознакомиться с достопримечательностями славного города Вены и посетить знаменитую придворную оперу. А также свести знакомства с представителями промышленной и торговой элиты государства Австро-Венгрия с целью завязывания отношений для совместного и взаимовыгодного сотрудничества.

– Ну и как? – слегка прищурил глаз Артур. – Завязал отношения?

– Завязал, – усмехнулся Родионов. – С парочкой промышленников и одним банкиром. Славные люди!

– Не сомневаюсь, – раздумчиво произнес Артур. – А с префектом ты, случайно, не знаком?

– Да он тут со всеми уже перезнакомился, – подала голос Елизавета и довольно едко добавила: – Даже с невестой наследного кронпринца Леопольда…

– Что, ты и правда знаком с префектом? – спросил Артур.

– Признаю, знаком, – ответил Савелий и задержал на Артуре взгляд. – А что, тебе от него что-нибудь надо?

– Возможно, – не сразу ответил «граф». – Дело в том, что по дороге в Вену у меня украли дорожную сумку, где находились квитанция от багажа, деньги, паспорт и прочие документы, – со значением произнес он.

– Вот как? Бывает, – Савелий хитро посмотрел на Артура. – Документы, конечно, были на имя графа Ламбера?

Он коротко хохотнул.

– Разумеется! – ответил Артур. – На чье же еще!

– И вы, «граф», хотите, чтобы префект помог вам вернуть утраченные документы?

– Ну, вернуть мне документы префект, к моему большому сожалению, не сможет, – задумчиво ответил «граф». – Я ведь французский подданный. А вот удостоверить, что я есть не кто иной, как граф Артур де Ламбер, так это в его силах.

– Умно, – снова подала голос Лизавета. – А потом, имея такую удостоверяющую личность бумагу, вы сможете получить настоящий паспорт во Франции, так?

– Так, – ответил Артур и с уважением посмотрел на Елизавету Петровну.

Какое-то время Савелий сидел молча. Надо полагать, что-то соображал. Наконец, изрек:

– У префекта через неделю именины. Будет бал. Мы с Елизаветой уже приглашены. Я постараюсь достать приглашение и для тебя, графа де Ламбера из Франции. – Он опять немного помолчал. – Однако будет лучше, если не я представлю тебя префекту, а это сделает кто-нибудь свой, австриец. Скажем, давний знакомый префекта. Это будет вернее. Давай я познакомлю тебя сначала с банкиром Зальцманом. Твоя задача – сойтись с ним и коротко подружиться. Он представит тебя как графа Ламбера, а я подтвержу, что знаю тебя по России.

– По рукам, – совсем не аристократично ответил «граф».

– Лады, – в тон ему сказал Родионов.

* * *

Банкир Якоб Зальцман был явно польщен знакомством с «графом Артуром де Ламбером». Как же, все-таки представитель старинного французского дворянского рода, известного – трудно даже себе представить – аж с тринадцатого века! К тому же троюродный брат известного шеф-пилота авиашколы братьев Райт Шарля де Ламбера и внучатый племянник друга юности и любимца российского императора Александра Освободителя, члена Государственного совета Российской империи, генерал-адъютанта графа Карла Карловича Ламбера.

– Только я предпочитаю проживать во Франции, – пояснил банкиру Артур, когда его представил Зальцману «золотопромышленник» Савелий Николаевич Родионов. – Хотя мой предок и есть тот самый маркиз де Сен-Бриз граф де Ламбер, генерал-майор конной императорской гвардии, который был вынужден бежать от якобинского террора в Россию и принять русское подданство. Так что к генералу и сенатору Карлу Карловичу графу де Ламберу я имею довольно прямое отношение и, конечно, знаком с ним лично.

– Приятно, приятно, – долго пожимал руку Артура своей пухлой ладошкой Якоб Зальцман.

Сам банкир Зальцман просто бредил дворянским титулом. Он тоже хотел иметь в своей фамилии всякие «де», «ла» и «фон», и чтобы это распространялось на детей и внуков; однако для получения, к примеру, «фона» нужно было сделать весьма внушительное благотворительное вложение, а денег было до чрезвычайности жалко…

О честолюбивой мечте банкира заполучить потомственное дворянство знали все, в том числе и Савелий Родионов. Знал и Артур, потому как Савелий Николаевич, приглашая Артура на раут, где должен был присутствовать банкир Зальцман, поведал ему об этом со словами:

– Возможно, это тебе как-нибудь пригодится.

Пригодилось. Когда Якоб Зальцман как бы походя поинтересовался, трудно ли получить потомственное дворянство во Франции и в России, Артур ответил:

– Во Франции, пожалуй, трудновато, поскольку потомственное дворянское звание, к примеру, «маркиз», дарует высшее государственное лицо. А вот в России, насколько мне известно, стать дворянином несколько проще.

– Насколько проще? – спросил банкир, стараясь не показать свою явную заинтересованность.

– Настолько, – незаметно наблюдая за выражением лица банкира, ответил Артур, – что получение ордена Святого Георгия или Святого Владимира автоматически дарует вам потомственное дворянство. Причем орден может быть любой степени, даже самой низшей.

– Это какой? – уже не скрывая интереса, спросил Якоб Зальцман.

– Четвертой, – незамедлительно последовал ответ.

– А что нужно сделать для получения ордена Святого Георгия четвертой степени? – робко спросил банкир.

– Отличиться в бою, – твердо ответил «граф» с затаенной усмешкой. – Потерять ногу или руку во время сражения или хотя бы получить ранение при взятии какой-нибудь крепости.

При словах «потерять ногу или руку или получить ранение» лицо банкира приобрело кислую мину. «Отличиться в бою» – тоже не грело. Нет, русский орден Святого Георгия ему был не нужен…

– А за какие заслуги выдается орден Святого Владимира? – сделал все банкир, чтобы показать «графу», что вопрос этот задан мимоходом и его, Якоба Зальцмана, интересует лишь только для того, чтобы поддержать светскую беседу.

– Девиз этого ордена «Польза, честь и слава», – ответил Артур. – Кстати, будучи в России, я выхлопотал такой орден для одного знакомого купца второй гильдии. Он приносил пользу отечеству тем, что поставлял армейское сукно для шинелей. Кстати, весьма качественное сукно.

– И он стал дворянином?

– Стал, – кивнул головой «граф». – Подал прошение в Сенат и через пару месяцев получил потомственное дворянство.

Банкир сглотнул и уставился просящим взглядом на Артура:

– А вы не могли бы, ваше сиятельство, и для меня выхлопотать дворянский титул?

Артур с удивлением взглянул на банкира. Удивление, конечно, было наигранным…

– А я, в свою очередь, тоже окажу вам какую-нибудь услугу. Посильную, конечно, – поспешно добавил банкир.

– Хм, – задумался Артур. – Конечно, я мог бы написать письмо дядюшке сегодня вечером, но у меня украли все письменные принадлежности, которые были в дорожной сумке…

– Украли? – поднял брови банкир.

– Да, у меня украли дорожную сумку с багажной квитанцией, деньгами, документами, письменными принадлежностями и прочим, что в ней было, – ответил Артур и сделал печальное лицо.

– А вы заявили о пропаже? – спросил Зальцман. И добавил: – Наш префект человек весьма деятельный и мог бы организовать поиск вашей сумки в самом лучшем виде.

– Нет, – пожал плечами «граф». – К тому же я, к сожалению, не знаком с господином префектом.

– Ну, это не проблема, я могу вас познакомить, – засуетился банкир, почувствовав, что его «небольшое дельце» может решиться положительно. – Хотите?

– Ну, если вас это не затруднит… – ответил Артур.

– Нисколько, – заулыбался банкир. Его услуга познакомить графа с префектом в обмен на письмо графа влиятельному дядюшке насчет получения ордена Святого Владимира, дающего право на потомственное дворянство… Нет, это для него совсем не обременительно. И главное – экономно…

Через полчаса Артур «де Ламбер» и Якоб Зальцман вошли в приемную префекта. Секретарь знал банкира, поэтому, без проволочек доложив префекту о его приходе, незамедлительно распахнул перед ними двери кабинета:

– Прошу вас, входите.

Небольшой грузный человечек прошел им навстречу.

– Здравствуйте, господин префект, – поздоровался банкир и указал на Артура: – Позвольте представить вам, граф де Ламбер.

– Очень приятно, – произнес префект, пожимая руку Артура.

– Взаимно, – ответил Артур и слегка склонил голову.

– Вы давно в Вене? – спросил префект, вскинув любопытный взор на «графа».

– Совсем недавно, – ответил Артур. – Но уже успел побывать в вашей знаменитой опере и получить высочайшее наслаждение.

– Да, наша опера – лучшее, что у нас есть, – согласился префект и слегка помрачнел. – К сожалению, – добавил он с печалинкой в голосе, – моя служба не дает мне возможности посещать ее тогда, когда мне хотелось бы, иначе я ходил бы в оперу каждый день.

– Много дел? – участливо спросил Артур.

– Вы не представляете, насколько много! – воскликнул префект, усаживаясь в кресло. – Присаживайтесь, – указал он на кресла против себя.

– Благодарю, – ответил Артур и присел на краешек кресла, держа, как и положено аристократу, спину прямой. Банкир плюхнулся в кресло и поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Вы где остановились? – спросил Артура префект.

– В «Гранд-отеле», – ответил «граф».

– Ах, ну да, конечно, – произнес префект и посмотрел прямо в глаза «де Ламбера». – А что привело вас ко мне?

– Господин Зальцман, – Артур сделал жест в сторону банкира, – посоветовал мне обратиться к вам. Дело в том, что у меня украли мою дорожную сумку, где находились квитанция от багажа, деньги, паспорт и прочие документы.

– Денег было много? – спросил префект.

– Нет, сущий пустяк. Каких-нибудь восемьдесят тысяч франков. Хорошо, что там лежали не все мои деньги…

При слове «восемьдесят тысяч франков» Якоб Зальцман судорожно сглотнул, а префект выпучил глаза.

– Восемьдесят тысяч франков весьма внушительная сумма, – произнес он уважительно, явно не соглашаясь со сказанным.

– Возможно, – беспечно ответил «граф». – Однако меня больше беспокоит утеря багажной квитанции, паспорта и прочих документов, которые находились в той сумке.

– Понимаю, – кивнул головой префект. – И, конечно, всеми силами готов помочь вам в отыскании вашей сумки. Возможно, она не похищена, а просто забыта вами где-нибудь, или ее по ошибке взял кто-нибудь из пассажиров. Я пошлю несколько телеграмм с уведомлениями о розыске вашей сумки и прикажу типографии отпечатать объявления и афиши. Да, – префект доверительно посмотрел на «графа», – будет лучше, если в объявлении и розыскных афишах за доставление сумки будет иметься сумма вознаграждения.

– Конечно, – согласился Артур. – Две тысячи франков в качестве приза устроит?

– Сумма вознаграждения полностью зависит от вашего желания, – сказал префект, поразившись легкости, с которой граф назвал «две тысячи франков». А с другой стороны, если для него восемьдесят тысяч «сущие пустяки», то что уж говорить о двух!

Впрочем, Артур мог обозначить вознаграждение и более высокой суммой, например, в десять тысяч. Ведь он ничем не рисковал, поскольку таковой сумки попросту не существовало в природе…

Еще с четверть часа они поговорили о разных пустяках, и Артур получил приглашение от префекта на его именины.

– Буду, непременно буду, – поблагодарив за приглашение, пообещал Артур, после чего они с банкиром откланялись.

– Ну вот, вы и познакомились с господином префектом, – сказал Артуру банкир Зальцман, когда они вышли из здания префектуры. – Он обязательно поможет вам разыскать пропавшую сумку.

В сказанной банкиром фразе существовал явный намек на то, что теперь наступила очередь графа оказывать Зальцману услугу. Артур это понял и, дружески взяв банкира за руку, с чувством произнес:

– Вы не представляете, как я вам благодарен, господин Зальцман. – Артур выразительно посмотрел на банкира и сжал его локоть. – Сегодня… нет, прямо сейчас, по приходе в отель, я потребую принести себе письменные принадлежности и тотчас напишу письмо дядюшке-сенатору про вас. Считайте, – «граф» ясно и твердо посмотрел в выпуклые глаза Якоба Зальцмана, – что орден Святого Владимира у вас уже в кармане. То бишь в петлице, – поправился он.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, – сморгнул банкир.

– Пустяки, – ответил Артур. – Не стоит благодарностей.

Хохота в душе «его сиятельства графа де Ламбера» Якоб Зальцман, конечно же, не услышал…

Глава 10

БУДЬТЕ КАК ДОМА, БАРОН!

С чего начинать розыск человека в большом городе?

Можно ходить по улицам и всматриваться в лица прохожих. Через годик-другой, возможно, вам и встретится нужный человек. Или похожий. Или не встретится вовсе. Тут уж как повезет. А на везение уповать – счастия не видать. Нет, для секретного агента, занятого розыском определенного человека, «фигуранта», как говорят в специальных службах, такой способ решительно не терпим.

Можно носить фотографическую карточку фигуранта (в нашем случае, фигурантки) в кармане и приставать к прохожим с одним-единственным вопросом:

– Не видели ли вы этого человека?

Или с двумя:

– Не видели ли вы этого человека? А если видели, то где?

В конце концов, обязательно найдется человек, который видел изображенного на фотографической карточке фигуранта (фигурантку) или даже с ним (ней) знаком. Только вот скажет ли он об этом? Поведает ли постороннему человеку о том, что третьего дня он обедал с фигуранткой в ресторации на улице Свентояньской или пил кофе в кавярне «Каминные сходки» на небезызвестной Старувке?

Возможно, он об этом промолчит. А если человек, задающий вопросы и сующий под нос фотографическую карточку, не будет вызывать симпатии – промолчит обязательно. К тому же с какой такой стати он должен рассказывать постороннему человеку о своей знакомой? Причем весьма хорошенькой. И к которой у него имеется определенный интерес.

Впрочем, второй способ нахождения человека хотя также долог по времени исполнения, однако для секретного агента вполне приемлем. Если тот, конечно, не станет докладывать каждому встречному, что является секретным агентом полиции и разыскивает изображенного на фотографической карточке человека для его последующего немедленного арестования. Следовательно, нужно придумать подходящую правдоподобную легенду, оправдывающую розыски. К примеру, агент может представиться братом фигурантки, изображенной на карточке, внезапно пропавшей из родительского дома некоторое время тому назад и которую он безуспешно разыскивает. Может назваться служащим адвокатской фирмы «Гандони и сыновья», который ищет запечатленную на фотоснимке даму для вручения ей наследства в несколько сотен тысяч американских долларов, так как она, оказывается, единственная наследница по отцовской линии недавно почившего финансового воротилы Генри Вандербильта. В последнем случае не исключено даже появление добровольных помощников из числа альфонсов или собирающихся стать таковыми.

Кроме того, агент (если он, конечно, агент настоящий и умный) должен своим видом и обхождением непременно вызывать симпатию и непреодолимое желание всячески посодействовать. В противном случае даже те, кто видели фигуранта (фигурантку), будут запираться. И биться агенту подобно рыбе об лед, но правды уже не сыскать!

Еще быстрее пойдут розыски, если секретный агент достаточно расторопен, а главное, изобретателен: он постарается влезть в шкуру фигурантки и даже попытаться прожить ее жизнью. Именно по этому пути и пошел Владимир Августинович Ренке, секретный агент Варшавского сыскного отделения, прикомандированный к полицейской управе.

Начал он с того, что долго всматривался в фотографическую карточку «баронессы фон Штайн». Напрашивались некоторые выводы…

Что она действительно баронесса если уж не по титулу, то по своей натуре, – сомнений у Влодзимеша не было. С карточки прямо ему в глаза смотрела женщина умная, образованная, сильная и знающая себе цену. Теперь, для того чтобы располагать сведениями, где ее надлежит разыскивать, необходимо было решить для себя несколько вопросов. Во-первых: где может бывать такая дама? Во-вторых: где и в каких магазинах она одевается? Пожалуй, что и третье: где обедает?

Поскольку у такой дамы не может не быть воздыхателей и поклонников, то следующие вопросы напрашивались как бы сами собой: кто эти воздыхатели и поклонники? Каков круг ее знакомых?

Помимо этого, нужно было разрешить еще кое-что: каковы интересы и привычки у такой броской дамы? И уже ответив более-менее на поставленные вопросы, можно будет задаться следующим: где такая дама может проживать?

Влодзимеш отложил фотографическую карточку и погрузился в раздумья.

На первый вопрос он для себя уже ответил: такая дама, как «баронесса фон Гольстен», может бывать всюду! Это только кокотки или весьма недалекого ума куклы-красотки, неожиданно выбившиеся в аристократки по случаю удачного замужества, впадают в необоснованный снобизм и с неохотой выходят за пределы Старого города, и уж тем более не общаются с теми людьми, которых считают ниже себя по положению. Дамы же с умом и образованностью или аристократизмом в крови не станут кичиться деньгами и титулами, а будут вести себя естественно и соответственно той среде, в которую привел их случай. Фигурантка, выдающая себя за баронессу фон Гольстен, была именно из таковых. Ведь общалась же она с бывшим актером, опустившимся так, что дальше некуда, и с женщиной весьма сомнительных занятий? И прийти в ночлежный дом для выбора подельников не побрезговала, а для этого нужно своеобразное мужество. Стало быть, разыскиваемая Ольга Григорьевна фон Штайн, выдающая себя за баронессу фон Гольстен, может бывать повсеместно. И круг ее знакомых может статься самый разнообразный…

Ренке снова посмотрел на фотографию «баронессы».

Где и в каких магазинах она одевается?

Вот на этот вопрос возможен вполне конкретный ответ: только в самых лучших и дорогих. Ведь, помимо самоуважения и соответствия титулу баронессы, Ольга Григорьевна фон Штайн, проживая в Петербурге, принадлежала к высшему столичному свету, а это обязывает ко многому и создает определенные привычки и манеры. Такая дама не станет одеваться в лавках, а предпочтет самые модные и шикарные магазины и дорогие ателье, следуя как традициям светского Петербурга, так и собственному вкусу. А вкус у нее, судя по тому, как она одета на фотографии, весьма изысканный. Из этого следует, что из всех магазинов, салонов и ателье Варшавы она предпочтет салон «Богема» пани Заславской на Рыночной площади, магазин Густава Броневицкого в доме «Под Базилишком» и, возможно, пошивочное ателье «Парижские моды» на Новы Свят. А это уже кое-что…

Обедает она, тоже несомненно, в самых дорогих ресторациях и кофейнях Старого города.

Ну и, наконец, воздыхатели и поклонники – а таковые, конечно, у нее имеются – будут определенно из числа состоятельных или очень богатых господ, возможно, даже иностранных подданных, которых можно очаровать, а уже затем приступить к облегчению их карманов. Кроме того, принятие Ольгой Григорьевной титула баронессы может говорить о том, что она предпочтет выбирать поклонников (а возможно, и окажет им благосклонность) из числа не только богатой, но и титулованной знати. А кто из таковых обитает ныне в Варшаве – узнать не трудно.

Влодзимеш еще раз взглянул на фотографическую карточку фигурантки и положил ее во внутренний карман.

Где искать фигурантку?

Конечно, в самых фешенебельных районах Варшавы.

А где она живет?

Скорее всего, в большой шикарной квартире или особняке, – ведь надо же где-то принимать богатых и титулованных поклонников, будучи «баронессой», а в прошлом генеральшей!

Направим стопы именно туда.

* * *

– Ну что же вы, барон… Проходите, и прошу вас, будьте как дома.

Ольга Григорьевна, то бишь Амалия Шульц, обворожительно и ободряюще улыбнулась, взглянув гостю в глаза. Гость, барон Готшильд, банкир из Вены шестидесяти двух лет от роду, имеющий в Варшаве филиал своего банка, робко прошел по персидскому ковру и остановился напротив кресла. В присутствии Амалии Шульц он чувствовал себя пятилетним неуверенным ребенком.

– Присаживайтесь, – проворковала Амалия и дотронулась до руки барона, чем вызвала у него нечто вроде колик в самом низу живота.

– Я, дорогая Амалия… вы позволите мне так называть вас?

– Конечно, – скорее выдохнула, нежели ответила «баронесса», и этот выдох едва не свел банкира с ума. Он еще сильнее заерзал в кресле, потому как естество, до того спавшее у него уже более полугода, проснулось и начинало все увереннее заявлять о себе.

А ведь еще недавно казалось, что все умерло. Вот что делает чувство!

– Я, дорогая Амалия, – сдерживая волнение, повторил Готшильд, – по роду своей деятельности много времени бываю в разъездах. Из Варшавы я должен вернуться в Вену, где проведу несколько дней, а потом мне предстоят вояжи в Берлин, Париж и Лондон…

– Как это замечательно, – заполнила возникшую паузу Амалия и ласково посмотрела в глаза банкира.

Конечно, она прекрасно видела, что творится сейчас с бароном Готшильдом, понимала, что это не тот случай, чтобы торопить события. Барон должен немного помучиться. Будучи женщиной опытной не только в делах, скажем так, противузаконных, но и в любовных чувствах, она прекрасно понимала, что существует огромная масса мужчин, охладевающих к женщинам, причем еще совсем недавно очень желанным, сразу же после свершения главного любовного акта. Она и сама не очень понимала, почему мужчина, овладев женщиной, вдруг остывает, хотя буквально за минуту до обладания готов был ради нее на всевозможные безрассудства и вполне искренне клялся в вечной любви. Казалось, все должно происходить наоборот: овладев страстно желанной женщиной и испытав высшее блаженство, мужчина просто обязан был жаждать испытывать наслаждение и блаженство вновь. Но этого не происходит; точнее, он хочет этого, но… уже с другой женщиной.

Посему умная и опытная Ольга фон Штайн не хотела раньше времени испытывать судьбу. А вдруг барон относится именно к такой непонятной категории мужчин? Нет, уж лучше пусть помучается…

– …а возможно, и Нью-Йорк, – закончил перечисление городов Готшильд. В его голос добавился хрип, отчего на губах Ольги фон Штайн появилась едва заметная улыбка. – И я, – он просительно посмотрел на Амалию, – страстно желал бы, чтобы вы… чтобы мне в моих путешествиях… сопутствовала дама… то есть чтобы вы сопутствовали мне… в моих путешествиях…

Банкир посчитал фразу законченной и вытер взмокший лоб. Слова отчего-то давались нелегко.

– Вы предлагаете мне стать вашей спутницей на время ваших путешествий? – пристально посмотрела на барона Амалия. – Я правильно вас поняла?

– Правильно, – проблеял банкир, не понимая реакции женщины: то ли она уточняет вопрос, то ли сердится на его предложение. Поэтому он быстро и с некоторым испугом добавил: – Конечно, вы будете состоять на моем полном пансионе, и вам будет определено содержание в таком размере, какой вы сами укажете.

– Я не кокотка, милостивый государь, – после некоторого молчания отозвалась Амалия. – Я вдова магдебургского пастора, – слова прозвучали со значением, – после кончины которого получаю пенсион, достаточный для того, чтобы продолжать жить дальше. Конечно, – «вдовица» притворно вздохнула и опустила глаза долу, – мне бы хотелось большего, но ведь сколько людей живут хуже моего и не смеют роптать! Вот и я не стану роптать, и смиренно понесу свой вдовий крест через годы до самой смерти…

– Вы… – Барон едва не задохнулся в буре охвативших его чувств. – Вы просто не знаете себе цену!

«А вот это ты врешь, – усмехнулась в душе Ольга Григорьевна. – Цену себе я знаю…»

Ольга фон Штайн глубоко вздохнула, от чего ее пышная грудь пришла в волнительное движение.

– И я не желаю, да и не могу допустить, – продолжал свои восклицания барон Готшильд, – чтобы такая прелестная и красивая фрау жила единственно на один пенсион. – В возбуждении банкир даже приподнялся в кресле. – Вы… Вы должны блистать! Бывать в свете, посещать рауты и балы, одеваться у лучших модельеров Европы. То есть жить полной жизнью, которая создана специально для вас! И поверьте, – банкир судорожно схватил вдруг руку Амалии и прижал ее к своей груди, – я смогу без труда дать вам все это!

Ольга фон Штайн не отдернула руку. Не сверкнула негодующе очами и не ответила гневным отказом, – к чему эти глупости? Уж если богатый человек (влюбленный как юноша, право, неловко!), да еще и с титулом, предлагает ей деньги, причем такую сумму, какую она сама себе назначит, так почему бы и не согласиться? Причем от нее не требуется никаких противузаконных деяний. Нет, надо определенно соглашаться. Конечно, не сразу. Следует немного потянуть время, набить себе цену. Пусть пока помучается в неведении…

– Ваше предложение, конечно, привлекательно, – промолвила Амалия задумчиво и как-то печально, словно ей приходилось переступать через что-то такое, чего в иных обстоятельствах она не решилась бы переступить никогда и ни за что на свете. – Но я, поймите меня правильно, не могу ответить вам сразу…

Готшильд снова было вскочил, но Амалия ласково закрыла ему рот своей ладошкой. Барон принялся ее истово целовать, а она продолжила:

– Я должна подумать…

– Только скорее, умоляю вас!

– Когда вы уезжаете в Вену?

– Это зависит от вас, – едва смог промолвить Готшильд, пребывая в счастливом экстазе. Обладать такой женщиной – да он никаких денег для этого не пожалеет!

– И все же я должна подумать, барон, – повторила Амалия. – Понимаете, решение, которое я должна принять, очень не простое для меня. Оно может перевернуть всю мою жизнь, а я пока совершенно не готова к этому. Вы понимаете меня?

– Понимаю, понимаю, – скороговоркой ответил банкир. – И все же я прошу вас принять его побыстрее.

– Я постараюсь, – ответила Амалия и опустила свою прелестную головку.

Все. Банкир был у нее в кармане.

* * *

– Да, я знаю эту пани, – мельком взглянув на фотографическую карточку Ольги фон Штайн, ответил приказчик модного и, верно, самого дорогого дамского магазина в Варшаве Густава Броневицкого.

Ренке облегченно выдохнул и задал следующий вопрос:

– А вы, случаем, не знаете, где она живет?

…До магазина Броневицкого в доме «Под Базилишком» Владимир Августинович уже побывал в салоне «Богема» на Рыночной площади и в «Парижских модах». Владелица «Богемы» пани Заславская, к которой Ренке провел приказчик салона, даму на фотографической карточке признала, но не знала ни как ее зовут, ни где она проживает.

– Она была-то у нас всего один раз, – припомнила Заславская, совершенно беззастенчиво разглядывая статного Ренке, который пришелся ей явно по душе. – Кажется, она купила шляпку из тонкой французской соломки и взяла ее с собой, вместо того чтобы приказать доставить покупку на дом. Так что сами понимаете, где ваша сестра живет, мы, к сожалению, не знаем и знать не можем. А может, это и не сестра вам вовсе, а? – усмехнулась Заславская, и Влодзимешу показалось, что она даже игриво подмигнула ему. – Может, вы разыскиваете свою даму сердца, которая сбежала от вас с каким-нибудь богатым хлыщом, а? Я бы, к примеру, – владелица салона, сощурившись, пристально посмотрела на Влодзимеша, – от такого, как вы, не сбежала бы никогда…

Ренке в ответ на это сделал несчастное лицо и, поблагодарив за столь своеобразный и прозрачный комплимент в свой адрес, промолвил, что барышня в действительности его родная сестра, которую он безуспешно пытается разыскать уже не первый год. И вот, казалось, встреча с ней уже совсем близко, но, увы, он никак не может установить адрес ее проживания. А это разбивает ему и так уже исстрадавшееся неизвестностью и тревогами сердце. Тем более что после смерти родителей сестра для него единственное родное существо.

– Не посоветуете, где могут о ней знать? – с надеждой спросил Влодзимеш.

Заславская, еще раз взглянув на фотографическую карточку «баронессы», назвала два адреса: дом «Под Базилишком» Густава Броневицкого и ателье «Парижские моды» на Новы Свят.

– Такая пани, как ваша сестра, вполне может одеваться именно там, – добавила Заславская на прощание, явно сочувствуя молодому человеку.

Названные адреса Владимир Августинович знал и держал их на примете, но то, что владелица «Богемы» тоже назвала именно их, подтвердило правильность его рассуждений. Ренке счастливо улыбнулся: он находится на верном пути.

Добравшись до «Парижских мод», сыщик показал фотографическую карточку поочередно двум приказчикам, однако в этом магазине про «сестру» ничего не знали и даже никогда ее не видели. И Ренке отправился искать дом «Под Базилишком».

Он нашел его именно по вывеске, так как эту часть Варшавы знал неважно, а уж посещать дамские магазины ему и вовсе не приходилось.

Вывеска гласила:

ВСЕ НОВОСТИ

НЫНЕШНЕГО СЕЗОНА

ПОСЛЕДНЯЯ НОВИНКА СЕЗОНА

ФАСОН «ЛЮКЕНС», ПОЛУЧЕН В МАГАЗИНЕ

Г.Г. БРОНЕВИЦКОГО «ПОД БАЗИЛИШКОМ»

Колоссальный выбор шляп! Модели французских, итальянских, варшавских фабрик. Богатый выбор цветов, лент и перьев. Прием заказов и переделки, изящная работа. Цены гораздо дешевле, нежели в других магазинах и салонах города. Готовые жакеты, саки, блузки; для заказов солидный выбор материи. Дешево продается готовое женское платье; для заказов лучшие материи. Цены недорогие. Купившим шляпку и платье предоставляется скидка 10 процентов.

Готовый к услугам, Густав Броневицкий

Ренке вошел в магазин, подождал, покуда освободится приказчик, и достал фотографию. И прибавив в голос как можно больше жалости, спросил про «сестру». Приказчик понимающе кивнул и просто отвечал:

– Знаю. Мы ей доставляли покупки два раза. – Он посмотрел на Влодзимеша. – У вашей сестры замечательный вкус. И вообще, она… она… – он мечтательно закатил глаза под лоб и надолго замолчал.

– Так где, вы говорите, она проживает? – прервал мечтания приказчика Владимир Августинович.

– Что?

– Я говорю, вы меня крайне обяжете, если сообщите адрес проживания моей дорогой сестры, – немного раздраженно произнес Ренке. – Видите ли, мы с ней не виделись восемь лет, и я после столь долгой разлуки просто сгораю от нетерпения поскорее увидеться с моей любимой сестрой и поскорее прижать ее к своей исстрадавшейся груди.

– Понимаете, нам нельзя сообщать адреса наших клиентов посторонним людям, – робко заметил приказчик.

– Вот это правильно, – Ренке кивнул и одобрительно посмотрел на приказчика. – Правила и инструкции следует соблюдать неукоснительно, – добавил он на полном серьезе. – Иначе не будет порядка. Да и неприятностей потом не оберешься, верно ведь? – посмотрел Владимир Августинович прямо в глаза приказчика.

– Совершенно верно, – ответил тот.

– Но мне сообщить адрес можно, – заметил Ренке. – Потому что я человек не посторонний. Я – брат.

– Но…

– Никаких «но», – прошипел Влодзимеш, схватив приказчика за шею. – Говори, иначе я тебе шею сломаю.

Он немного усилил хватку, и приказчик скривился от боли.

– Говори немедленно, ну!

Приказчик молчал.

Тогда Ренке сжал своими железными пальцами приказчикову шею и резко потянул вниз. Приказчик со стуком приложился лбом к прилавку, попытался было выпрямиться, но не смог. Человек, ищущий по фотографии свою сестру, держал его крепкой хваткой.

– Адрес, – жестко произнес Влодзимеш.

Приказчик что-то промычал.

– Говори яснее, – приказал Ренке. – Не расслышал.

– Она живет в самом конце улицы Видок в «Доме под вязами», – сдавленно проговорил приказчик.

– Как она представлялась, когда делала у вас покупки? – продолжал спрашивать Ренке.

– Амалия Шульц, – пробормотал приказчик и только после этого почувствовал, что хватка «брата» ослабла.

– Ну вот, можем же, когда хотим, – добродушно улыбаясь, произнес Влодзимеш, отпуская шею приказчика. – Благодарю вас. Да, и еще… – Улыбка исчезла с лица «брата», словно ее стерли ластиком. – Во избежание неприятностей советую вам никому не говорить о нашем с вами разговоре. – Поверьте, – Ренке поправил у приказчика свернутый набок галстук, – это для вашего же блага. Вы все поняли?

Приказчик что-то пробормотал.

– Не слышу! – повысил голос Влодзимеш.

– Понял, – громче и отчетливее ответил приказчик.

– Вот и хорошо, – опять добродушно улыбнулся Ренке и добавил: – До видзення.

– До видзення, пан, – повторил за ним приказчик и стоял почти не дыша, покуда за молодым господином с железными руками не закрылась магазинная дверь.

Глава 11

С КЕМ ИМЕЮ ЧЕСТЬ?

– Значит, Амалия Карловна Шульц, вдовица? На пансион покойного пастора умудряется снимать дом с усадьбой и одеваться в лучших и самых модных магазинах Варшавы? Думаю, вы правы. Это она.

Пристав Щелкалов посмотрел на Ренке и внутренне похвалил сам себя. Еще бы: вся российская полиция с ног, можно сказать, сбилась, разыскивая аферистку и мошенницу Ольгу фон Штайн, а она вовсе и не генеральша теперь, а вдова магдебургского пастора Амалия Шульц. И нашел ее всего-то за несколько дней совсем молодой еще человек, едва миновавший юношеский возраст, какового он выпросил из сыскного отделения. Честь и хвала им обоим. Ведь что важно в этой жизни? Служить отечеству честно и не посрамить рода своего.

А род у пристава Щелкалова был знатный…

Все Щелкаловы вышли из старомосковского дворянского рода, не шибко известного, но довольно богатого вотчинами и имениями.

Пращур пристава, Яков Васильевич Щелкалов, был рядовым дьяком, то бишь мелким государевым служащим по гражданской стезе. Кажется, он начинал писцом и дослужился до одного из секретарей Посольского приказа. Прославился он тем, что народил двух думных дьяков, Андрея и Василия, которые во времена Ивана Грозного и Бориса Годунова занимали самые видные посты и заведовали Разрядным и Посольским приказами, что было равнозначно постам министров внутренних и иностранных дел. Это было равнозначно тому, что ежели бы какой-нибудь мещанин, поступив на воинскую службу, дослужился бы вдруг до чина генерал-фельдмаршала. Кроме того, в сродственниках у Щелкаловых были князья Пожарские и родовитые дворяне из числа Годуновых, Чепчуговых, Сукиных и Зюзиных.

Сам пристав Яков Васильевич Щелкалов происходил от знаменитого думного дьяка Василия Яковлевича Щелкалова, который владел несколькими селами и деревнями в Московском уезде. Василий Яковлевич был весьма богат и управлял во времена Бориса Годунова Посольским приказом, Нижегородской четвертью, Казанским дворцом, Стрелецким приказом и Разрядной избой, исправляя обязанности премьер-министра (в переводе на текущее время), а к началу семнадцатого века получил в руки и государеву печать, сделавшись канцлером российской державы. Ни до него, ни после него никто таких вершин в государстве, не будучи боярского и княжеского родов, не достигал. Ну как тут ударить в грязь лицом, имея таких выдающихся предков? Никак не можно.

Поэтому, выслушав доклад секретного агента Ренке, Яков Васильевич принял единственно правильное решение: брать «пасторскую вдову Амалию Шульц» немедля, после чего устроить ей очную ставку с Полторацким-младшим. А когда тот узнает ее как «баронессу фон Гольстен», незамедлительно передавать дело судебным следователям. Те доведут дело до ума, и суд отправит бывшую генеральшу следом за своей кумиршей Сонькой Золотой Ручкой туда, куда Макар телят не гонял.

* * *

Надо всегда доверять своей интуиции. По крайней мере, прислушиваться к ней, ибо ничего в этом мире не происходит «просто так».

Поначалу ей показалось слишком хмурым утро. Утро, которое наступило через двое суток после визита к ней барона Готшильда.

Потом вдруг пришла мысль, что надо уезжать из Варшавы.

Куда?

Куда угодно, лишь бы за границу!

Стало быть, надо скорее принимать предложение банкира и ехать с ним в Вену.

Она быстро оделась и пошла в ближайшее почтовое отделение, где имелся телефон.

– Барон? – спросила она в трубку, когда их соединили.

– Да, – ответил мужской голос. – С кем имею честь?

– Это Амалия Шульц, – ответила Ольга Григорьевна и поспешно добавила: – Я согласна ехать с вами.

– Замечательно! – Трубка едва не подпрыгнула в руках бывшей генеральши. – Вы приняли совершенно правильное решение. Теперь, когда вы решились на столь…

– Только у меня к вам имеется одна просьба, – не дала договорить барону Готшильду Амалия.

– Для вас – что угодно, – сладко пропела трубка. – Приказывайте, моя королева.

– Я настоятельно прошу вас, чтобы мы уехали сегодня и как можно раньше, – твердо сказала Амалия. – Пусть при оформлении бумаг я буду вашей кузиной, хорошо?

– Ваше желание для меня закон! – возбужденно отозвалась трубка и снова чуть не выскочила из рук «вдовицы».

– Решение далось мне не просто, – добавила она, – и я опасаюсь, что могу передумать. Так что поторопитесь, барон…

– Да, да. То есть нет! – Готшильд и вправду очень волновался. – Ни в коем случае! – уже явно нервически воскликнул он. – Я не позволю и не допущу, чтобы вы передумали, и тотчас поеду… нет, уже еду! – немедленно выполнять это ваше условие! Сегодня, – голос его ликовал, – именно сегодня мы уедем с вами из этой ужасной страны в Вену, столицу цивилизованного государства, где мы… где нас…

– Хорошо, я жду вас у себя, как только вы будете иметь на руках билеты, – снова не дала договорить банкиру Амалия. – Поторопитесь, дорогой барон…

Последние слова, сказанные Амалией-Ольгой, надо полагать, повергли барона в неописуемый восторг. Закончив с ней разговор, банкир немедленно занялся приобретением билетов и оформлением прочих бумаг на себя и «свою кузину», что при наличии его напора и его денег совершилось в самые кратчайшие сроки.

Поезд на Вену отходил в шестнадцать тридцать пополудни, так что времени для сборов было предостаточно; и в то же время отъезд должен был случиться довольно скоро, что порадовало Амалию. Собралась она быстро, благо была практически всегда готова к тому, чтобы незамедлительно и без проволочек покинуть свое место жительства. С момента бегства из Петербурга это правило было неизменным и неукоснительно соблюдалось.

Барон Готшильд заехал за ней за час до отхода поезда. Он был в дорожном костюме, деловит и сильно возбужден предстоящей дорогой, а главное, тем, что должно было случиться сегодня: обладание красивейшей из женщин, страстно желаемой им. В своих грезах, особенно после телефонного звонка Амалии, он уже не раз представил себе, как все это будет происходить. Сладкие грезы будоражили рассудок и плоть. Во всем теле наблюдалось томление и сильнейшее желание. Он не мог больше думать ни о чем.

Амалия же, в отличие от барона, была собранна и деловита. Она не начала разговор сразу о деньгах, отложив его на более удобное время, каковым считала пребывание их вдвоем в двухместном купе. Она решила завести разговор о «гонораре» именно в тот момент, когда банкир, снедаемый страстью и похотью, решит, что настал момент овладеть ею. Вот тогда-то она и назовет сумму, которую Готшильд выложит с ходу, поскольку думать ни о чем, кроме соития с ней, уже не сможет. Потом она благосклонно примет предложенную сумму и отдастся разок-другой изнывающему от желания банкиру. А дальше будет видно…

Собственно, так оно и случилось.

Проехав границу, они поужинали в ресторане и прошли к себе в купе. Барон тотчас завел разговор о неге и наслаждении, которое он сейчас испытывает и которого могло бы быть несказанно больше, если Амалия проявит к нему, так сказать, благосклонность и осчастливит его так, как он никогда не был счастлив в своей предшествующей жизни.

Амалия взглянула на него своими влажными блестящими глазами, и банкир начал таять. Теперь можно было лепить из него все, что пожелаешь, и Ольга Григорьевна пожелала получить вперед семьдесят пять тысяч австрийских крон. Сумма хоть и поразила Готшильда своим масштабом, но охладить не смогла. Он тут же у нее на глазах выписал чек на семьдесят пять тысяч и припал к ее шейке.

Амалия не противилась.

Когда его руки стали скользить по ее телу, мять грудь и проникли под платье, а потом и кружевные штанишки, она лишь покорно развела ножки в стороны, пропуская его ладонь. Стянув панталоны, банкир задрал ее платье и приник губами к низу ее живота. После чего судорожно стянул с себя брюки и вошел в нее, издав тонкий и совсем не мужской стон. После несколько дерганых движений он закатил глаза, выгнулся… Затем блаженно откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза в сладкой истоме. Вскоре истома прошла, зато пришла мысль: а не много ли он заплатил за столь божественное, но довольно кратковременное наслаждение? Мысль эта начала портить ему настроение. Амалия, словно угадав, о чем думает Готшильд, разлила по бокалам вино, свой пригубила, а полный подала барону.

– Выпей, милый, – обворожительно произнесла она и улыбнулась так, что естество банкира вновь проснулось и стало набирать силу. Гнетущие мысли о потере денег улетучились и вновь уступили место желанию блаженства.

Второй заход был неистов и долог. Мир дважды уплывал из-под ног Амалии, прежде чем барон излился в нее. Он впал в блаженную нирвану, а затем глаза его сомкнулись, и он полностью отдался во власть Морфея.

Его разбудил кондуктор:

– Вена будет через полчаса, господин барон.

Готшильд кивнул, потянулся и сел на диване.

– А где дама, что ехала со мной? – спросил он, оглядевшись и не найдя Амалии.

– Так она сошла, – удивленно ответил кондуктор.

– Как сошла? – спросил банкир, холодея. – Куда сошла?

– Сошла, и все, – удивился кондуктор. – И передала, что вы велели разбудить вас за полчаса до приезда в Вену.

Кондуктор откланялся и ушел. Барон, в голову коего вдруг полезли всяческие нехорошие мысли, бросился к своему саквояжу и, нервически дергая замок, открыл его. Затем, схватившись за сердце, стал сползать по кожаному дивану на пол; несколько раз открыл рот, силясь закричать, но никакого звука не последовало. Рот его беззвучно открывался и закрывался, и криков о помощи никто не услышал.

Началось с того, что у него сильно заломило затылок. Он поднял было руку, чтобы потрогать его, но рука не поднялась. Подняться на ноги тоже не удалось. Во всем его теле живыми остались только глаза. Барон скосил их в раскрытый саквояж и снова увидел, что он пуст. Денег в размере восьмидесяти тысяч крон и ценных банковских бумаг на общую сумму двести тридцать тысяч русских рублей серебром не было. Не было и бриллиантовой подвески, которую он вез своей дражайшей супруге на день ее пятидесятилетия.

Затем он как-то судорожно вздохнул…

И не выдохнул.

* * *

Яков Васильевич Щелкалов прибыл со своим помощником к дому в самом конце улицы Видок ровно в шесть вечера пополудни, когда Амалии Шульц, то есть Ольги Григорьевны фон Штайн, простыл и след. Арестовывать было некого, и устраивать очную ставку также было не с кем. Аферистка и мошенница пропала. Она словно почувствовала, что за ней вот-вот придут, и потому «сделала ноги». Так подумал о ней Щелкалов.

Его мысли подтвердила соседка из дома напротив.

– Уехала.

– Как уехала? С кем уехала?

– За той пани, что вы ищете, приехал на извозчике представительный пожилой мужчина с багажом.

– А что она?

– И она тоже вышла с багажом. А потом они сели в пролетку и уехали.

– Куда?

– Не ведаю…

Щелкалов на это лишь угрюмо покачал головой и нахмурился.

Не успели. Что ж, в сыскной практике случается и такое. Но чтобы женщина…

Ах, чертовка!

Все же полицейские вошли в дом. Конечно, прошлись по комнатам, повсюду наблюдая совсем недавнее присутствие женщины, ни в чем себе не отказывающей. Об этом говорили разбросанные в спальне и гостиной вещи, которые более рачительная хозяйка, нежели Амалия, никогда бы не оставила. Еще это указывало на то, что она спешила.

– Опоздали, – убито сказал помощнику Яков Васильевич, шагая по комнатам дома. – Буквально на несколько часов опоздали.

– Да, обидно, – согласился с приставом помощник. – Будем перекрывать железнодорожные пути и все тракты и дороги?

– Будем, – кивнул головой Яков Васильевич. – Только мне думается, что наша фигурантка уже тю-тю. Далеко!

– Думаете, она сбежала за границу? – уныло спросил помощник пристава.

– Почти уверен в этом, – ответил Щелкалов.

– Тогда я поехал на вокзал? – спросил помощник. – Может, кто-нибудь ее там видел, а если посчастливится, узнаю, куда она уехала с этим пожилым господином.

– Давай, – понуро согласился Щелкалов.

Чтобы его, съевшего не одну собаку в своем деле, обвела вокруг пальца женщина – такого еще не случалось…

Часть II

АФЕРИСТ

Глава 12

ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ КРАСЕН

– Рад, весьма рад вас видеть, – приветствовал Артура префект. – Проходите и чувствуйте себя как дома.

Этого можно было и не говорить. Артур везде чувствовал себя «как дома». К тому же он увидел в зале возле колонны Савелия Родионова. Тот стоял, прислонившись плечом к колонне, и со скучающим взором взирал на происходящее торжество, как какой-нибудь пресыщенный ловелас или меланхолический английский денди.

Именины префекта были в полном разгаре. Оркестр на хорах негромко наигрывал что-то из Штрауса; несколько пар, что помоложе, танцевали, остальные гости были поглощены беседой. В дальнем углу сидела группка старушек в чепцах, которые, лорнируя танцующих, взирали на них с завистью и тоской.

Артур неторопливо подошел к Савелию:

– Ты что, здесь один?

– Нет, с Лизаветой, – ответил Родионов. – Она вон там, с дамами лясы точит.

Артур взглянул по направлению, указанному Савелием. Лиза стояла в стайке девиц и молодых женщин, весело смеялась и выглядела абсолютно беззаботной. Несмотря на то что австрийские женщины породисты, обаятельны и красивы, Елизавета Петровна Родионова, несомненно, была прелестней всех.

Наконец, позвали к столу. Каждый из гостей сел на предложенное ему место, и Артур оказался рядом с дамой, которую он не видел ни в зале, ни в гостиной. Очевидно, она пришла недавно и успела только припудрить носик.

Что-то знакомое показалось Артуру в ее профиле. Глаза? Нос с легкой горбинкой? Как назло, ему ни разу не удалось взглянуть на нее в фас, покуда он не обратился к ней напрямую, предложив отведать индюшачьего пастету.

– Благодарю вас, – ответила дама и повернула к нему лицо. Ее взгляд был влажен и лучился смешинками.

– Вы? – удивился Артур, узнав в даме ту самую особу, что «спутала» нумера в гостинице пана Дворжака, лишила «графа» его документов и облегчила карман Артура на десять тысяч.

Ольга, то бишь Амалия, отпираться не стала, произнесла безо всякого стеснения:

– Да, это я.

Артур улыбнулся.

– Удивлена. Вы так рады меня видеть, граф? – очаровательно улыбнувшись в ответ, сказала Амалия. – А мне казалось, что вы должны быть расстроены.

– Вы даже не представляете, сударыня, как я рад вас видеть. Несказанно рад. Нет, я просто счастлив от этой нашей встречи, – рассыпался в любезностях, наполненных сарказмом, Артур. – Надеюсь, теперь мы сможем решить с вами наши финансовые вопросы?

– Конечно, граф. – Амалия посмотрела на него, как смотрят женщины на своих возлюбленных мужчин. – Только не здесь, надеюсь?

Артур посмотрел на ее алмазную подвеску, стоившую, по крайней мере, тысяч тридцать.

– Отчего же не здесь… м-м… Кстати, как вас зовут? Мы как-то толком и не познакомились.

– Амалия, – ответила Ольга. – Амалия Шульц, вдова магдебургского пастора. А вы по-прежнему граф Ламбер маркиз де Сорсо?

– Нет, просто граф де Ламбер, – приглушенно ответил Артур.

– Я живу на улице Грабен напротив Оперы и недалеко от колонны с ангелами, – понизила голос Амалия. – Мой отель называется «Захер». Буду ждать вас в гостиничном ресторане в два часа пополудни. Там и поговорим. Заодно отведаете их знаменитый торт. Не пробовали еще?

– Нет, – ответил Артур, не веря ни единому ее слову.

– Я тоже, – сказала Амалия. – Приходите в ресторан, и мы попробуем этот торт вместе…

Она отвернулась от Артура, давая понять, что разговор завершен. Что ж, и правда, не требовать же здесь от нее, при всех, чтобы она вернула ему документы и деньги. С другой стороны, после окончания раута она может просто пропасть, и ищи потом ветра в поле.

Долгое время он не спускал с нее глаз. Несколько раз их взгляды встречались, и тогда Амалия слегка улыбалась ему, а один раз ободряюще кивнула: мол, не сомневайся, все будет так, как я сказала, и уговор наш-де дороже денег.

«Как же, так я тебе и поверил», – ответил он ей своим взглядом.

А потом префект позвал мужчин в курительную комнату – пить коньяк и курить сигары. Отказаться Артур не мог: пошел вместе со всеми и постарался сделать так, чтобы оказаться в кресле прямо против префекта.

Это у него получилось…

– Ну, как вам у меня? – поинтересовался префект, надеясь выслушать очередные лестные слова касательно устроенного им раута.

– Замечательно, – ответил Артур именно то, что и ожидал услышать префект. – Обстановка и вся атмосфера настолько тепла и доброжелательна, что я действительно чувствую себя как дома.

– Рад слышать от вас такие теплые слова, граф, – довольно улыбнулся префект. – Кстати, вы читали сегодняшние газеты?

– Нет, – виновато ответил Артур. – Я был настолько занят, что просто до них не дошли руки.

– Понимаю вас, – кивнул головой префект. – Это, знаете ли, беда нашего времени. Мало того, что оно невероятно быстротечно, так его еще и всегда катастрофически не хватает.

– Полностью с вами согласен, господин префект.

Префект взял со столика газету.

– Вот, к примеру, «Ди Прессе». В рубрике «Объявления от полиции» читаем:

«Полицейская префектура Вены сообщает, что гражданином Франции господином Артуром графом де Ламбером утеряна дорожная сумка с документами, квитанциями и деньгами. Нашедшего указанную дорожную сумку просим адресоваться в «Гранд-отель» на Рингштрассе графу де Ламберу. За доставление данной сумки будет выплачено вознаграждение в сумме двух тысяч франков».

– Просто не знаю, господин префект, как вас и благодарить, – всем видом показывая, что сильно тронут его участием, произнес Артур. Для пущей убедительности он даже развел руки в стороны. – Примите от меня, господин префект, заверения в моем совершеннейшем почтении и неизменном к вам уважении.

– Ну что вы, не стоит благодарностей, – мило улыбнулся префект. – Это же моя работа…

– Мне кажется, люди далеко не все столь добросовестны к исполнению своих служебных обязанностей, как вы, – заметил «граф».

– Возможно, – не стал спорить префект, и чтобы перестать испытывать неловкость от похвал «графа», перевел разговор в иную сторону: – А как вы находите Вену?

– О, великолепный город, – с восторгом ответил Артур. – Даже не хочется уезжать…

– А вы скоро уезжаете? – поинтересовался префект.

– К моему большому сожалению, вскорости, – придав голосу толику печали, ответил Артур. – Дела требуют моего присутствия во Франции.

– И вы не станете дожидаться, пока найдется ваша сумка?

Артур в ответ на это только развел руками:

– Дела… Поэтому, господин префект, у меня к вам будет еще одна просьба, – нерешительно (для префекта) произнес Артур.

– Я весь внимание, граф…

– Видите ли, – Артур всем видом своим показывал, как ему неловко продолжать разговор, – из-за необходимости в самое ближайшее время покинуть вашу гостеприимную страну мне все же нужно иметь на руках хоть какой-нибудь документ. Ведь моя дорожная сумка может и не найтись, верно?

Префект согласно кивнул.

– Допускаю, что и такое может статься.

– В связи с этим, – продолжил Артур, немного помявшись, – не могли бы вы, господин префект, выдать мне формальное удостоверение о подаче мною заявления об утере моей дорожной сумки с документами и квитанциями? Тогда, если сумка так и не найдется, по возвращении во Францию у меня будет возможность истребовать себе новый паспорт.

– Верно! – улыбнулся префект. – Конечно, для вас я с удовольствием все устрою… завтра. И пришлю вам с нарочным.

Тут Артур и впрямь готов был рассыпаться в изъявлениях благодарности. Ведь бумага от префектуры города Вены, которая могла бы быть у него на руках уже завтра, мало того, что удостоверяла его как графа Артура де Ламбера, но и давала право беспрепятственного проезда по всей Европе. Кроме того, с таким документом он мог бы получить настоящий паспорт в любом французском консульстве.

Когда Артур вместе с префектом и остальными мужчинами вышли из курительной комнаты, Амалии в числе гостей, конечно же, не оказалось.

«Сбежала», – с досадой, но без особой злобы подумал Артур. Уже завтра он мог стать свободным, а деньги… Деньги вещица наживная.

Однако назавтра, дождавшись, когда часы пробьют без четверти два пополудни, он все же покинул свой нумер, вышел из «Гранд-отеля» и отправился в сторону отеля «Захер», который тоже находился недалеко от Оперы. Артур дошел до него, когда часы еще не пробили два часа. Он прошел в ресторан, отдал альмавиву и шляпу гардеробщику и занял столик у окошка.

Ресторан был роскошен. Огромные арочные окна были наполовину скрыты бархатными портьерами мягкого успокаивающего темно-зеленого цвета. Гобеленовые стены увешаны портретами и пейзажами настоящих мастеров кисти, стоящими, верно, немалых денег.

Хрустальные люстры, свешиваясь виноградными гроздьями с расписных потолков, создавали впечатление роскошного уюта и одновременно эстетической красоты.

Огромные напольные часы ресторана, корпус которых был выполнен из редкого красного дерева, громко пробили два часа. Артур пожал плечами, словно говоря сам себе: на что ты надеялся, простачок, придя сюда? Неужели и впрямь рассчитывал на то, что увидишь эту Амалию, которая, наверное, беспечно смеется сейчас над твоей доверчивой простотой. И, следует признаться, правильно делает. Он уже было поднялся…

И несказанно удивился, когда увидел ее входящей в ресторан.

Администратор зала, почтительно склонившись, что-то сказал барышне, указывая на свободный столик, но она отрицательно мотнула головой и принялась осматривать зал. Заметив Артура, она слегка кивнула ему и уверенно направилась к его столику, нимало не обращая внимания на плотоядные взгляды мужчин, пытавшихся поймать ее взгляд.

– Здравствуйте, – весело сказала она. – Признайтесь, вы ведь не рассчитывали меня больше увидеть, ведь так?

– Так, – опешив, ответил Артур.

– Я же сказала, что уговор дороже денег, – произнесла она, снисходительно улыбнувшись. – Кстати, вот они… – С этими словами она достала пухлый конверт и положила его на стол: – Откройте.

Артуру почему-то стало неловко. Не самое подходящее время, чтобы забирать деньги, а потом у женщины… В этом было что-то противоестественное.

– Откройте, откройте, – решительно потребовала Амалия.

Артур, сдаваясь, открыл конверт и достал документы: паспорт на имя маркиза Артура де Сорсо и фальшивую подорожную из России. Теперь вряд ли это ему пригодится, так как маркиз де Сорсо может быть в розыске не только в России и Франции, но и во всех европейских странах, подписавших конвенцию о выдаче иностранных законопреступников. Деньги лежали одной пачкой, и пересчитывать их он не стал. Похоже, Амалия на сей раз не соврала.

Он положил документы в конверт и отодвинул его от себя, давая место принесенному обеду. Амалия заказала себе салат из какой-то морской травы, названия которой Артур не ведал.

– И это все, чем вы будете обедать? – с удивлением произнес он.

– У меня диэта, – без всякого сожаления ответила она.

– А как же знаменитый торт «Захер»? – спросил Артур. – Я его уже заказал.

– Вы попробуете, а потом расскажете мне о ваших ощущениях, – улыбнувшись, ответила Амалия. – Договорились?

– Разве с вами возможно спорить?

Торт, который им принесли, можно было назвать произведением искусства.

Это был шоколадный бисквитный корж с двумя слоями абрикосового конфитюра, покрытый по бокам шоколадной глазурью. Ею же был покрыт королевский замок с зубчатыми стенами и башенками, венчающий верхушку торта. Он был разрезан на дольки, причем столь аккуратно, что даже зубчики крепостных стен замка не были повреждены.

– Ну и как вы собираетесь есть такую красоту? – спросила Амалия.

– Очень просто, – ответил Артур и, подцепив лопаточкой дольку, положил ее на блюдце. Затем подцепил мельхиоровой ложкой одну из шоколадных башенок и отправил ее в рот.

– Ну и как? – с завистью спросила Амалия, непроизвольно сглотнув.

– Чудо! – ответил Артур и потянулся за вторым кусочком. – Вкус просто божественный.

Амалия, глядя на него, решительно выдохнула и положила дольку торта себе на тарелку.

– Ум-м, – только и сказала она, отправив в рот последний кусочек от дольки.

– А как же ваша диэта? – со смешком поинтересовался Артур.

– А ну ее… – отмахнулась барышня.

Через три четверти часа от торта осталась одна-единственная долька, которую никто не решался взять.

– Как вам понравился торт? – спросил Артур.

– Восхитительно, – ответила Амалия.

– Тогда берите еще, – предложил Артур. – Это ваше!

– Ну что вы, – отмахнулась Амалия. – У меня же диэта.

Они оба рассмеялись и последнюю дольку поделили пополам.

После того как Амалия отправила в рот последний кусочек, она вытащила носовой платок и аккуратно вытерла им губы, но неожиданно платок выпал у нее из рук и упал на пол. Барышня было потянулась за ним, но Артур, как истый джентльмен, успел быстрее. Когда он поднял платок с пола, конверт с деньгами и документами лежал на месте. Правда, он был немного сдвинут относительно прежнего положения, но Артур этого не заметил.

Хотя Артур и нравился Амалии, да к тому же их связывала интимная близость, что могло бы упростить их дальнейшее «знакомство», она не пригласила его к себе в нумер по трем причинам.

Первая, это то, что конверт с деньгами она успела подменить «куклой», и случилось это в тот самый момент, когда галантный Артур потянулся за специально уроненным платком. В данном случае следовало поскорее расстаться, и уж никак не продолжать оставаться вместе.

Вторая причина заключалась в том, что сладкого на сегодня было уже предостаточно. К тому же после успешно съеденного торта наступила сытая слабость и сонливая истома, что уж никак не располагало к любовным страстям и вообще каким-либо телодвижениям. Хотелось быстрее лечь в постельку и понежиться в послеобеденной дреме.

Ну, а третьей причиной служило то, что никакого нумера в отеле «Захер» у Амалии не было, и остановилась она совершенно в другом месте – а вот в каком, «графу Ламберу» знать было совершенно не обязательно…

Глава 13

АРЕСТ

– Граф де Ламбер?

– Да-а, – Артур недоуменно и с затаенной опаской посмотрел на плотного гражданина явно с военной выправкой. К тому же он постучал в нумер так, как обычно стучат полицианты, прибывшие совершить две вещи: задержание и обыск.

– Я от господина префекта, – сообщил плотный гражданин с военной выправкой, протягивая Артуру конверт. – Здесь то, что вы просили…

– А-а, да, да, – ответил Артур, принимая конверт. – Передайте господину префекту мою искреннюю благодарность.

– Будет исполнено, – ответил плотный гражданин и, откланявшись, ушел.

Артур вскрыл конверт и достал лист бумаги, озаглавленный:

У Д О С Т О В Е Р Е Н И Е

Оно было напечатано на официальном бланке префектуры Вены, скреплено подписью префекта и его печатью и гласило:

«Настоящее удостоверение выдано графу Артуру де Ламберу и свидетельствует о том, что предъявитель сего, граф Артур де Ламбер, утерял свой национальный паспорт, о чем своевременно было заявлено им в префектуру города Вены. Выдано для подтверждения его личности и беспрепятственного проезда во Францию».

Артур, не ожидавший, что столь нужная для него бумага окажется в его руках так скоро, трижды перечитал документ. И рассмеялся. С этого дня маркиз де Сорсо умер. Да здравствует граф де Ламбер!

Теперь в Вене его ничего больше не держало. Проститься с четой Родионовых – и в Ниццу! Там его ждут отдохновение и несомненная свобода. И деньги! Правда, лежат они на имя маркиза де Сорсо, и при получении их ему придется несколько минут все же побыть маркизом. А потом… Потом он спрячет этот паспорт как можно дальше и начнет жизнь сиятельного графа де Ламбера, родственника знаменитого авиатора и российского сенатора – члена Государственного совета.

Насвистывая какую-то мелодию из оперетки, Артур достал из кармана вчерашний конверт и открыл его. Но вместо денег и документов там лежала аккуратно нарезанная газетная бумага. А этого было совершенно недостаточно для получения из банка Ниццы сорока тысяч франков. Правда, там его знали в лицо, но форма выдачи денег требовала наличия документа вкладчика. То есть на имя Артура де Сорсо. Сей же паспорт по-прежнему находился в руках Амалии.

В сердцах чертыхнувшись, Артур начал лихорадочно одеваться, в глубине души все же не надеясь найти Амалию. Да и вряд ли она сообщила ему правду, сказав, что остановилась в отеле «Захер». Однако, чтобы узнать это наверняка, надобно туда сходить. И Артур пошел.

Конечно, никакой Амалии Шульц, пасторской вдовы из Магдебурга, в отеле «Захер» не проживало. Как не было никаких записей еще в нескольких отелях, которые прошел «граф». Что ж, похоже, ему придется немного задержаться в Вене…

* * *

Хозяйка меблирашек, вернее, лучших меблированных комнат для приезжих во всем городе, разбудила Амалию, когда еще не пробило восемь утра.

– Вставайте! – Она вошла в квартиру Амалии без стука и тотчас прошла в спальню.

– Что? – не поняла спросонок, что от нее хотят, Амалия.

– Вставайте, – повторила хозяйка. Она была взволнована и недовольна. – Вас хотят немедленно видеть.

– Кто? – зевнула Амалия.

– Местный полицейский комиссар со своим помощником, – не очень вежливо ответила хозяйка.

– Хорошо. – Амалия снова зевнула, хотя зевок этот был уже искусственным и предназначался для хозяйки. Мол, не беспокойтесь, потому как ничего особенного не происходит… – Скажите им, что я через пять минут выйду.

Хозяйка, метнув подозрительный взгляд в сторону Амалии, вышла. Ольга тотчас бросилась к окну, благо снимала она квартиру на первом этаже, но возле окна и у ворот стояли полицейские. Очевидно, комиссар принял все меры предосторожности, чтобы она не сбежала.

Вздохнув, Амалия, а точнее Ольга Григорьевна фон Штайн, принялась одеваться. Мысль, которая билась в ее голове, звучала так: если ее пришли арестовывать, то за что именно? И вообще, что известно о ней полиции Вены?

Она едва закончила одеваться, как в спальню нетерпеливо постучались.

– Одну минутку, – громко сказала женщина и, взглянув на себя в зеркало, приняла холодное и надменное выражение. Не успела она сказать «входите», как дверь в спальню отворилась, и в комнату вошли двое полицейских.

– Я вам еще не разрешала входить, – холодно произнесла Амалия, демонстративно поправляя прическу.

– А нам вашего разрешения и не требуется, госпожа фон Штайн, – с большой долей иронии произнес комиссар. – Мы вошли к вам вследствие права, данного нам законом.

– Интересное у вас право: врываться в спальню неодетой женщины, – заметила ему на это Амалия.

– Насколько мы успели заметить, вы вполне одеты, госпожа фон Штайн, – с удовольствием окинул взглядом фигуру женщины комиссар.

– Вы ошибаетесь, господин полицейский. Меня зовут не фон Штайн, а Амалия Шульц.

– Ну да, конечно, – усмехнулся комиссар, взглянув на помощника. – Вдова магдебургского пастора, которого не существует в природе.

– Вы оскорбляете память моего мужа, – сверкнув глазами на комиссара, негодующе произнесла Амалия. – Прошу вас немедленно покинуть мою квартиру.

– Ага, прямо сию минуту и покинем, – охотно согласился комиссар. – Но только вместе с вами, госпожа фон Штайн.

«Фон Штайн» он произнес отчетливо и с нажимом, как бы давая понять Амалии, что им все известно. Амалия поняла, но игру свою решила продолжать. Она недоуменно пожала плечами и произнесла:

– Я уверена, что произошло какое-то досадное недоразумение. Надеюсь, все в самом скором времени разъяснится…

– У вас будет время все разъяснить.

До полицейского бюро они приехали в специальной закрытой карете без окон. В ней почему-то пахло больницей и, кажется, ладаном. «Уж не покойников ли возят в этой карете в другое время?» – брезгливо подумала Ольга Григорьевна.

В бюро ее уже поджидал человек с усиками и короткой бородкой, назвавшийся имперским прокурором. Он вежливо сообщил Амалии, что она арестована по обвинению в проживании под чужим именем.

– Пока вас задержали только по этому обвинению, – добавил прокурор и сахарно улыбнулся. – Так что извольте следовать сейчас со мной к судебному следователю, который проведет дознание.

Здание суда находилось недалеко от Главного рынка. Амалию привезли сюда, и они долго шли длинными коридорами, пока не вошли в узкую камору, где за небольшим столом, покрытым зеленым сукном, сидел худой желтолицый морщинистый старик, представившийся судебным следователем Граббе.

В каморе было накурено так, что Амалия сморщилась и закашлялась.

– Можно попросить вас не курить? – сказала она, присаживаясь на предложенный стул.

– Попросить-то, конечно, можно, отчего же не попросить? Не возбраняется, – ехидно ответил старикан и выпустил изо рта очередную порцию дыма. – Вот только исполню ли я вашу просьбу – это уже вопрос. А потом, как это говорят у вас, у русских? – Он поднял взор к потолку и произнес по-русски с большим акцентом: – Ф чушой монастыр со сфаим устафом не хотят.

– Не ходят, – поправила его Амалия. – Только я не русская.

– Да? – поднял кустистые брови старик. – А кто?

– Немка. Саксонка, если быть точнее, – ответила Амалия и посмотрела на следователя своим знаменитым взглядом. Похоже, что в этот раз он дал сбой, старик совершенно ни обращал внимание на ее чары.

– Что вы говорите? – притворно удивился старик, на которого взгляд, похоже, никак не подействовал. – А вот я располагаю сведениями, что вы жительница Санкт-Петербурга, российской столицы, и зовут вас Ольга Григорьевна фон Штайн. Мошенница и аферистка. Мы располагаем показаниями очевидцев и многочисленных свидетелей. А это весьма серьезно. На этот раз вам не отвертеться.

– Меня зовут Амалия Шульц, – твердо ответила Ольга и ясно посмотрела в мутные стариковские глаза.

– Вот это и плохо, – произнес вдруг старик и участливо посмотрел на Амалию. – То, что вы разыскиваетесь полицией России за совершение афер и финансовых махинаций, к тому же совсем недавно вы очень красиво обобрали ювелирный магазин в Варшаве, – это одно. И произошло оно вне границ Австро-Венгрии, так что касается только России и вас. А вот то, что вы проживаете в Вене под чужим именем, – это совсем другое. И это уже касается нашей империи. А у нас страна консервативная, мы очень любим порядки. Так что лучше вам признаться в проживании под чужим именем и отсидеть положенный срок в тюрьме.

– В тюрьме?! – невольно выдохнула Ольга Григорьевна.

– Именно так, в тюрьме. А что вас, собственно, удивляет? В нашей стране с этим строго.

– И сколько мне придется находиться… в изоляции? – спросила Амалия.

– Несколько месяцев, надо полагать. Но все зависит от того, как распорядится судья…

Амалия задумалась.

– Но ведь если я сознаюсь, что проживала под чужим именем, это будет значить, что тем самым я признаю, ну, или почти признаю, что я и есть та самая Ольга Григорьевна фон Штайн, разыскиваемая полицией России мошенница и аферистка. Так?

– Пожалуй, так, – согласился следователь.

– Господи, это же будет равносильно подписанию себе каторжного срока, – раздумчиво сказала Амалия.

– Это если вас выдадут России, – заметил старик.

– А меня могут выдать России? – спросила Амалия.

– Могут, – согласился старик. – А могут и не выдать, ведь означенных преступлений вы на территории нашей империи не совершали. Впрочем, – он немного подумал, – все будет зависеть от решения судьи.

– Тогда я не признаю себя виновной в том, что проживала под чужим именем, – безапелляционно заявила Ольга. – Меня зовут Амалия Карловна Шульц. Все. Точка.

Старик кивнул, написал что-то на листе бумаги и пододвинул его Амалии-Ольге.

– Распишитесь, – сказал он. – Здесь и здесь.

Амалия внимательно прочитала бумагу и расписалась.

– Это все? – спросила она.

– Все, – ответил следователь. – А что вы еще хотели? Дело решенное.

– Когда состоится суд?

– Не ранее чем через неделю, – не сразу ответил старик.

– Значит, пока я могу идти? – поднялась со стула Амалия.

– К сожалению, это невозможно, – следователь сказал это, сведя брови к переносице, однако взгляд его был сочувствующим. Похоже, он и правда сожалел.

– Почему? Боитесь, что сбегу? – она снова обворожительно улыбнулась. – Тогда организуйте наблюдение за мной.

– Нет, – ответил следователь. – Просто по закону я не имею права освободить вас до суда, поскольку вы не являетесь австрийской подданной. Так что, – он замялся, но все же произнес, – я крайне сожалею, но обязан заключить вас в тюрьму. Я уже подписал постановление о содержании вас в предварительном заключении…

* * *

– Ну и как ты ее найдешь? – Савелий посмотрел на Артура с неподдельным интересом. – В полицию обратишься?

– Только не это! – вскинул брови Артур. – С полицией я никаких дел предпочитаю не вести. Вот они со мной – да, бывает.

– Да, смешно, – расхохотался Родионов, глядя на приятеля. – Чтобы обвести вокруг пальца такого битого волчару, как ты, Артур, нужно иметь семь пядей во лбу. А может, и больше… Выходит, у этой пасторской вдовы с мозгами и ловкостью рук все в полном порядке.

– Я так думаю: ее кто-то пригласил на именины префекта, – задумчиво произнес Артур. – Или привел. Если не сам префект, то кто-то из его окружения. Когда мне станет ясно, с кем она пришла, то нетрудно будет узнать про нее и все остальное.

– Ну и как ты это узнаешь? Дознание проводить будешь? – усмехнувшись, спросил Родионов.

– Хотелось бы придумать что-нибудь похитрее…

– Как ты узнаешь, где она живет?

– Я надеюсь, мне помогут друзья, – Артур прищурился и выразительно посмотрел на Савелия.

– Ты что имеешь в виду? – отпрянул от него Родионов.

– То и имею, что ты как раз сейчас подумал, – не отрывая от приятеля взгляда, ответил «граф».

– Брось, Артур. Ты же не заставишь меня спрашивать у всех, кто был на именинах префекта, не знают ли они, где живет в Вене эта вдова магдебургского пастора по имени Амалия Шульц?

– Не заставлю, – согласился Артур. – Просто попрошу сделать это как друга.

– Я понимаю, что я в какой-то мере твой должник, но…

– Вот именно, – оборвал его на полуслове Артур.

– А если она никакая не вдова и не Шульц? – уже сдаваясь, буркнул Родионов.

– Вот ты и выясни это, – уже мягко улыбнулся Артур. – Мне это нужно…

– Ну, знаешь…

– Да знаю, знаю…

* * *

Расспрашивать женатому человеку про женщину, что была на рауте у префекта, являлось делом весьма щекотливым и в какой-то мере даже опасным. К тому же можно было очень даже запросто схлопотать за таковой интерес от Елизаветы Петровны, причем по полной программе. Лиза не терпела никакого соперничества. Узнав о подобном интересе со стороны мужа, она вряд ли подумала бы, что он увлекся другой женщиной и что их любовь вдруг дала трещину. Савелий с самого первого дня их знакомства относился к ней трепетно и с восторгом, чего, признаться, она никак не ожидала от вора высшей квалификации и маза, с которым считались первейшие фигуры уголовного мира и которого уважительно по имени и отчеству называли даже самые отъявленные храпы и уркаганы зловещей Хитровки.

Конечно, ревность отыскала бы в ее сердце уязвимую точку, однако первым делом она подумала бы о том, что с женщиной, к которой Савелий вдруг начал проявлять интерес, связано какое-нибудь его новое дело. В Вену же супруги приехали просто отдохнуть, завязать новые знакомства, которые впоследствии могли бы пригодиться, и присмотреться к Национальному коммерческому банку, крупнейшему в Европе после лондонского «Куттс-ов-зе-Странд» (банка Ее Величества королевы Великобритании). Впрочем, об этом интересе она могла и не узнать, если просьбу Артура выполнить быстро и незаметно. Посему Савелий Николаевич решил супруге ничего не говорить и стал ненавязчиво расспрашивать своих австрийских знакомых из числа приглашенных на именины префекта об Амалии Шульц и месте ее проживания.

На удивление, никто толком не знал ни кто она такая, ни где живет. Похоже, никто из гостей префекта не приглашал ее на раут; по крайней мере, она пришла одна, что означало единственное: ее пригласил сам префект или его супруга. Жену префекта Савелий расспрашивать не решился, а вот префекту, при встрече, которую Родионов попытался обставить как случайную, такой вопрос задал.

– Да, – ответил префект, не подав виду, что он несколько удивлен вопросом господина Родионова, – это одна из новых знакомых моей жены, и пригласила ее на мои именины именно моя дражайшая половина.

Не имея никакого плана разговора с префектом и не зная, как дальше вести себя с ним, Савелий начал врать напропалую.

– Моя супруга, – начал он, стараясь придать голосу убедительности, что у него, похоже, получилось не очень, – была просто очарована бриллиантовой подвеской, какая была на мадам Амалии на том замечательном рауте в честь ваших именин. Она вдруг захотела себе такую же – вы ведь знаете женщин, – но ничего подобного не нашла, хотя обошла, по ее словам, все ювелирные магазины и лавки Вены. Вот она и попросила меня узнать у вас, не знаете ли вы, где проживает мадам Амалия, чтобы нанести ей визит и расспросить про подвеску. Она уже все уши прожужжала мне этой подвеской, – добавил Савелий и сделал жалостливое лицо.

Во время этой тирады префект несколько раз искоса взглянул на Родионова, но, естественно, ничего не сказал, так как был воспитанным человеком, несмотря на характер работы. Ведь служба в полиции, где бы это ни было и в какой бы ни было стране, всегда накладывает отпечаток на характер человека и делает его жестковатым и циническим.

Когда Савелий закончил, префект кивнул и, глядя мимо Родионова, ответил ему, что непременно постарается узнать у жены адрес мадам Амалии.

Савелий поблагодарил и удалился. Уши его от вранья пылали маковым цветом.

Ровно через день префект уже сам нашел Родионова и сообщил ему, что мадам Амалия живет в меблированных комнатах, лучших во всем городе, и снимает целую квартиру. Затем он назвал точный адрес. Савелий поблагодарил префекта, облегченно вздохнул и отправился в отель. Найдя там Артура, он сообщил ему интересующий его адрес.

– Спасибо тебе, – сказал Савелию Артур.

– Пожалуйста, – ответил Родионов. И предупредил: – Если о моих изысканиях станет известно Лизе, объясняться с ней придется тебе. Договорились?

– Договорились, – сказал Артур.

– Что будешь делать?

– Пойду к ней.

– Ну-ну, – произнес Родионов и, выходя из нумера, бросил: – Ни пуха…

– К черту! – ответил Артур и принялся чистить одежной щеточкой свой визитный костюм.

Глава 14

КАЗЕМАТ

Железные ворота были заперты, верно, уже не первое десятилетие (во всяком случае, такое впечатление создавалось при первом взгляде на вход в тюрьму). Возможно, что так оно и было в действительности.

Ольгу провели через небольшую калитку, открывшуюся перед ней с тягучим скрипом. На душе стало тошно. А что, если после суда ее выдадут России и она повторит судьбу Соньки Золотой Ручки?

Ольга Григорьевна с охранником прошла в здание тюрьмы и попала в большую комнату, похожую на канцелярию, где сидели клерки. Каждый был занят своей работой, однако несколько мужчин подняли от своих бумаг головы и с интересом взглянули на вошедшую. Эти взгляды заставили Ольгу Григорьевну подобраться, и теперь вместо растерянной женщины она снова стала независимой и гордой дамой, знающей себе цену.

Эта метаморфоза подействовала и на охранника. Он почтительно отступил от Ольги-Амалии на шаг, подвел ее к одному из столов и передал сидящему за ним мужчине какую-то бумагу. Скорее всего, это было постановление судебного следователя о предварительном заключении, потому как охранник, введший Ольгу в канцелярию, получив какой-то квиточек, был отпущен, и вызван новый, уже тюремный, который молча повел ее в здание тюрьмы.

Они долго шли длинным темным коридором, пока наконец не очутились в большой светлой зале с высоким потолком. Зала была пуста, если не считать застекленной будки, стоящей в самой ее середине, где сидели несколько человек, в том числе и одна женщина средних лет весьма плотного телосложения. Стены по правую и левую руки от залы были решетчатыми. За ними были одиночные камеры с заключенными, за которыми спокойно можно было наблюдать из стеклянной будки. Каждая камера была помечена буквой и двумя цифрами.

Тюремный охранник ввел Ольгу в будку и представил женщине. Та, с ног до головы оглядев Ольгу, кивнула и едва ли не басом произнесла:

– Цэ тридцать три.

Надзиратель понимающе кивнул.

Это был номер камеры в женском отделении тюрьмы на третьем этаже.

Прошагав неимоверное количество чугунных ступенек, Ольга и охранник наконец попали в женское отделение и пошли узким коридором вдоль камер с решетчатым фасадом. Пока они шли к тридцать третьей камере, Ольгу несколько раз окликнули, а один раз рука, вытянувшаяся из-за решетки, схватила ее за рукав.

Она резко выдернула руку и пошла быстрее. Возле камеры с номером «С 33» надзиратель остановился и снял связку ключей, висевшую на ремне. Безошибочно отыскав нужный ключ, он отомкнул замок, с лязгом отодвинул запор и открыл решетчатую дверь.

– Заходи, – коротко сказал он.

Ольга посмотрела на надзирателя и осторожно ступила за порог камеры. Бывать в подобных заведениях ей прежде не доводилось.

Дверь за ней захлопнулась, послышался лязг запора, звук запираемого замка и затем удаляющиеся шаги охранника.

Амалия-Ольга огляделась.

Камера, куда ее поместили, была похожа на комнату в «меблирашке», причем не самого низшего разряда. В таких обычно останавливались мещане, приехавшие из одного уездного города в другой, дабы уладить дела с поверенными своих родственников относительно бабушкиного наследства или приискать новую службу в канцелярии земского управления.

Комната-камера была размером четыре на четыре метра с темно-серыми стенами, выкрашенными масляной краской. Из меблировки здесь имелись небольшой платяной шкаф без дверей с вешалками и полками, комод для белья, шкапчик для посуды, стол, табурет и железная кровать с панцирной сеткой. Кровать, табурет и стол были намертво привинчены к деревянному полу, отдаленно напоминающему паркетный.

Под потолком тускло горела лампочка, вода из медного крана капала в жестяную раковину, и в уголке стоял керамический стульчак с деревянной крышкой. Словом, жить здесь можно было вполне сносно, и следовало, пожалуй, ожидать худшего. По крайней мере, ничего подобного в российских тюрьмах, по рассказам бывалых арестантов, не наблюдалось даже близко.

Помимо правил тюремного распорядка и выписок из закона об уголовной ответственности за те или иные противозаконные деяния, на стене в аккуратной рамочке висел список адвокатов, состоящих на службе при венской апелляционной палате, а прямо над столом был приклеен к стене перечень и стоимость продуктов, которые можно было купить в тюремной лавке. Ассортимент был вполне сносным, стоимость продуктов не дороже, чем в обычной лавке.

Ольга вздохнула и присела на табурет.

Неделя в такой камере – не так уж и плохо. Деньги у нее есть, так что с питанием проблем не будет. По крайней мере, она будет есть то, что пожелает сама, а не то, что ей тут подадут, не сообразуясь с ее желаниями.

Важно то, что будет дальше. Ведь через неделю – суд…

* * *

– Я разыскиваю Амалию Шульц, – улыбнулся Артур и приподнял шляпу, надвинутую до того на самые глаза. – Мне сказали, что она снимает у вас квартиру.

– А вы кто такой? – Хозяйка напустила на себя подозрительный вид, хотя господин в альмавиве и шляпе сразу произвел на нее благоприятное впечатление. С первого взгляда было понятно, что мужчина с такой благородной осанкой и правильным выговором принадлежит к высшей касте общества и подозревать его в злонамерениях нет никакого основания. Впрочем, кто он такой, женщина спросила так, для проформы, дабы показать, что она – хозяйка этого дома с прекрасными меблированными комнатами, а стало быть, тоже из себя что-то представляет…

– Я граф де Ламбер, – представился Артур и протянул хозяйке визитную карточку, только что изготовленную в конторе «Станислав Жигимонт. Афиши, рекламные проспекты, визитные карточки, альбомы и прочая печатная продукция. Срок исполнения – два дня. Для постоянных клиентов скидки».

– Очень приятно. – Хозяйка бережно приняла карточку Артура, и голос ее при этом сделался совершенно сахарным. – Дело в том, что ее арестовала полиция…

– Как?! – воскликнул Артур.

– Обыкновенно. Пришла полиция, окружила дом, чтобы она не сбежала, и заарестовала. Даже под окнами стояли.

– За что?

– Точно я не знаю, – произнесла хозяйка, а затем доверительно пододвинулась к Артуру: – Говорят, что она крупная мошенница и за ней водится много грешков.

– Никогда бы не подумал, – раздумчиво произнес Артур.

Все, плакали его денежки и документы. Эта Амалия выйдет не скоро, так что в Вене его теперь снова ничего не держит.

«В Ниццу, дорогой граф Ламбер, в Ниццу! – подумал Артур про себя. – Там тебя дожидаются сорок тысяч франков, с которыми вполне можно начать какое-нибудь крупное дело. Даже очень крупное!»

Как заполучить их, являясь графом де Ламбером? Ну, придется на время стать маркизом де Сорсо. То есть на время получения вклада в банке, благо в Ницце у него имеется немало знакомых, которые могут подтвердить, что он маркиз де Сорсо. По-другому, поручиться за него. Кстати, они могут подтвердить также, что он граф де Ламбер, герцог Мальборо, наследный принц княжества Монако Леопольд Младший, великий князь Константин Николаевич и даже сам Вельзевул или, прости господи, Люцифер. Такие знакомые подтвердят все, что хочешь. Главное, чтобы расчет был.

Так, значит, в Ниццу? Именно!

Высокий худощавый господин в альмавиве и шляпе, надвинутой на самые глаза, с широкой грудью и благородной осанкой, выдающими в нем мужчину, несомненно, дворянских кровей, поблагодарив пожилую даму за полученную информацию, спешно вышел на улицу. За углом он взял извозчика и распорядился отвезти его до «Гранд-отеля», чтобы собрать вещички и отбыть в небольшой провинциальный городок Ницца, одно из любимых мест аристократов и художников.

* * *

Сколько надо человеку времени, чтобы привыкнуть к новым условиям, с которыми он еще никогда не сталкивался? Кому-то надобна неделя. Кому-то – день. А кому-то хватит и получаса.

Амалия-Ольга уже вполне освоилась в камере, когда к ней вошел помощник начальника тюрьмы. Он хотел было повести себя как хозяин, принимающий гостью, но получилось наоборот. И это ему крепко не понравилось. Ведь когда вы собираетесь облагодетельствовать кого-то и вдруг чувствуете, что этот кто-то в вашем благодеянии не очень-то и нуждается, у вас от этого сильно портится настроение. И это в лучшем случае…

– Здравствуйте, – ответила на приветствие помощника начальника тюрьмы Ольга и добавила: – Проходите, располагайтесь, пожалуйста, и чувствуйте себя как дома.

Получилось немного язвительно, но усмехаться помощник не пожелал.

– Благодарю вас, сударыня, – немного удивленно ответил он и, пройдя в камеру, присел на краешек кровати.

Входя сюда, тюремщик планировал начать примерно так: «Такой даме, как вы, наверное, не очень уютно в предоставленном помещении. И я, как помощник начальника тюрьмы, готов пойти на то, чтобы предоставить госпоже Амалии Шульц другое, более комфортабельное и меблированное помещение – за отдельную, разумеется, плату. Тем более что тюремными правилами, в сущности, это разрешено». Однако, увидев, что новая арестантка не выглядит растерянной и напуганной, тем более не собирается просить его о помощи, он решил умолчать о возможном переводе ее в камеру получше. И уже начинал понимать, что поступившая постоялица вообще ни о чем не попросит.

На все его вопросы – есть ли у дамы какие-нибудь претензии к условию содержания или жалобы на персонал – Амалия отвечала, что претензий не имеет, однако надеется в скором времени покинуть столь гостеприимное заведение. Единственное, о чем она будет сожалеть, так это о том, что ей придется расстаться со столь приятными и любезными людьми. Слова были произнесены тоном искренним и даже вежливым, но искренность показалась простоватой, а вежливость прозвучала приторной, что предполагало если уж не издевку, то насмешку, и у помощника начальника тюрьмы настроение испортилось бесповоротно.

– Если желаете, то можете довольствоваться за свой счет, – буркнул он и поспешил уйти, так как в присутствии этой дамы чувствовал себя глуповатым и даже в чем-то ущербным.

– Еще раз благодарю вас, – сказала ему уже в спину Амалия, чувствуя, что, несомненно, выиграла этот небольшой поединок с тюремным начальством.

А выигрывать она любила.

* * *

Тюремный распорядок был общим как для мужчин, так и для женщин: подъем в шесть утра, после чего насельник камеры должен был одеться, умыться, заправить постель, убраться в камере и ожидать раздачи кофе, которое приносилось ровно в семь.

С девяти часов начинались дознания и допросы. За теми, у кого срок предварительного заключения подошел к концу, приходили охранники и отводили их в суд, после чего в освободившуюся камеру приводили нового предварительного заключенного.

Обед раздавался в полдень. Обычно это была миска супа и паек хлеба весом в фунт, который надо было рассчитывать на весь день.

Ужин приносили в шесть вечера – как правило, печеный картофель или вареный горох с овощами и слабо заваренный чай. Ровно в девять звучала команда отбой, и через четверть часа во всех камерах гасился свет.

В послеобеденное время и до ужина к заключенным могли прийти родственники, но только два раза в неделю, и это служило главным неудовольствием сидельцев, так как в других тюрьмах родственники и вообще посетители могли приходить к заключенным хоть каждый день. Жалобы на таковое притеснение писались едва ли не еженедельно, однако подобный распорядок неукоснительно сохранялся. Поэтому здешнего начальника тюрьмы недолюбливали, хотя и побаивались.

В воскресенья и праздники был обязателен поход в церковь, естественно, тюремную, – единственное место, где можно было передать друг другу записку или переброситься парой слов.

Имелась в тюрьме и неплохая библиотека, и Ольга сразу затребовала себе несколько книг и журналов. В первый день ее никто не тревожил, и она с удовольствием читала весь день «Дэвида Коперфильда» английского романиста Чарльза Диккенса.

На второй день случился инцидент в соседней камере «С 32». Находящаяся там заключенная осталась недовольной принесенным ей подгорелым обедом и демонстративно вылила миску супа на пол. За этот поступок она была наказана лишением прогулки сроком на три дня. Вообще, наказания, по мере провинности заключенных, делились на пять разрядов.

Первый, самый легкий, – это лишение чтения. Такое наказание можно было схлопотать за пререкания с дежурным надзирателем.

Затем шло лишение прогулки, что для некоторых заключенных было весьма болезненно.

Третьим по значимости наказанием служил запрет на свидания с родными и близкими. Лишенные таковой поддержки извне, весьма нелишней в их положении, заключенные очень страдали и становились покладистыми и исполнительными.

Затем в качестве наказания шло ограничение в пище: одно из самых неприятных в тюрьме, особенно для тех, кто не имел возможности пользоваться тюремной лавкой.

И самым значительным наказанием, венчающим этот перечень, являлось помещение заключенного в карцер, сырой и темный. После проведения суток в нем заключенные становились покорными, а после трех суток – максимально тяжелого наказания в предварительном заключении для женщин – из них можно было вить веревки.

Время от времени мимо камер проходила старшая надзирательница Герда: та самая, что сидела в застекленной будке, когда Амалию привели в тюрьму. Если бы не юбка, то сзади ее запросто можно было принять за мужчину: широкая мускулистая спина, крепкая шея и уверенная поступь. Впрочем, за мужчину ее можно было принять и спереди, потому как довольно явственно проступающие на ее лице усы делали его скорее мужским, нежели женским. Единственным признаком женственности служили огромная грудь, свисающая едва ли не до пупа, и ярко накрашенные губы.

Впервые старшая надзирательница Герда появилась в камере Амалии-Ольги тотчас после инцидента в камере «С 32».

– Ну, как, милочка, пообвыкла малость? – спросила Герда грудным голосом и вымучила из себя улыбку. Впрочем, с усилием она улыбнулась лишь в самом начале, а потом улыбалась вполне искренне, хотя и немного зловеще.

– Да, спасибо, госпожа старшая надзирательница, – ангельским голоском ответила Амалия, скромно опустив глаза долу.

– Ты не стесняйся, – надзирательница будто бы случайно коснулась плеча Ольги, – если тебе надо какие-нибудь продукты из лавки прикупить или вина, так только скажи.

– Благодарю вас, госпожа старшая надзирательница, вы так добры, что я не нахожу слов…

– Я могу быть еще добрее, – осклабилась Герда, и усы над верхней губой встопорщились и обозначились четче. Они были редкими, с черными жесткими волосами и походили на щетину не очень крупного животного. – Если, конечно, и ко мне будут относиться по-доброму, – добавила надзирательница со значением.

Она подошла и взяла Ольгу за талию. А потом ее рука медленно начала опускаться…

– Что это вы делаете? – продолжала играть непонимание Ольга. Но когда рука надзирательницы опустилась на ее попку, не выдержала: – А ну убери руки от моей задницы, старая потаскуха!

Надо было видеть, как мгновенно сползла с толстых губ Герды слащавая улыбка. Как запунцовели ее щеки. Как полыхнули мстительным злобным огнем ее глаза.

Она отдернула руку от попки Ольги, будто от раскаленной докрасна плиты. Спрятала ее за спину, будто действительно обожглась. И ядовито прошипела:

– Смотри, милашка, как бы не пожалеть…

Камера с лязгом закрылась. Герда, метнув на прощание испепеляющий взгляд, двинулась по коридору мимо камер-клеток. Из некоторых вслед старшей надзирательнице неслись негромкие проклятия.

Вызов к следователю не был для Ольги неожиданностью. Ее препроводили в дознавательскую, где тот самый старик-следователь задал ей несколько вопросов, сводящихся, в целом, к одному: признает ли она себя Ольгой Григорьевной фон Штайн, которую разыскивает полиция России за совершение ряда афер и мошенничеств.

– Нет, не признаю, – твердо отвечала Амалия-Ольга, глядя прямо в глаза следователя.

Старик записывал за ней слово в слово, затем дал расписаться и отпустил с миром. Кажется, он ей немного симпатизировал. Что, впрочем, не мешало ему строго блюсти обязанности судебного следователя.

На третий день заточения в камеру к Ольге пришел тюремный священник.

– День добрый, – поздоровался он, отводя взор от прелестей Ольги (она была в неглиже, так как не успела еще одеться «к выходу»).

– Добрый, – ответила она.

– Вы верующая? – поинтересовался священник, поглаживая короткую бородку.

– Верующая, – смиренно ответила Ольга и накинула на плечи платок.

– Может, вы удивляетесь, к чему я это спросил? – посмотрел в глаза Ольги чистым и ясным взором священник. – К тому, – не дожидаясь ответа заключенной, продолжил священник, – что в нынешнее время находятся люди, особенно среди молодежи, которые проповедуют атеизм, совершенно не заботясь о своей душе. А это для меня и любого служителя Бога является крайне скорбным и печальным фактом.

– Для меня это тоже печально и скорбно, святой отец, – кротко промолвила Ольга.

– Ну, вот и славно, – священник снова погладил бородку и воспроизвел на лице ангельскую улыбку. – Стало быть, мой приход вам не покажется в тягость и не будет обременительным?

– Ну что вы такое говорите, святой отец, – придала Ольга голосу нотку обиды. – Я, можно сказать, счастлива вашим посещением и нахожу в нем единственно благосклонность ко мне Вышних сил.

Иголка сомнения кольнула священника, когда заключенная произнесла слово «счастлива». В нем, как ему показалось, прозвучала ирония. Как, впрочем, и во всех последующих словах. Однако он не придал этому значения: женщина перед ним была вполне смиренная, а что до сомнительных ноток в голосе, так это от растерянности и незавидного положения, в которое она попала.

– Не притесняют ли вас здесь, сударыня? – поинтересовался священник перед тем, как приступить к своим генеральным и ключевым действиям. Заключались они, в основном, в беседе с заключенными, которую священник старался сделать как можно более доверительной, и в подспудном выпытывании того, что арестанты скрыли от дознавателей и следователей.

– Что вы, святой отец, – ответила Амалия-Ольга. – Здесь все такие милые. А как они хорошо со мной обращаются – особенно помощник начальника тюрьмы и старшая надзирательница мадам Герда! Они сделали все, чтобы помочь мне в моем незавидном положении. И я уверена, – арестантка сказала это совершенно серьезно, – сделают еще больше.

Уже не одна, а несколько иголочек сомнения кольнули священника.

Так ли уж она искренна в своих словах и помыслах? Не иронизировала ли заключенная, когда говорила о старшей надзирательнице Герде? Ведь всем известно о ее лесбийских наклонностях, и будь его, святого отца, воля, он давно бы изгнал эту Герду из стен столь почтенного и нужного учреждения, как тюрьма предварительного заключения, в которой ему выпала честь служить Богу.

– Ваше благополучие здесь зависит от вашего поведения, – наставительно произнес священник. – Если вы неукоснительно будете подчиняться заведенному распорядку и исполнять все требования служащих, ваши дни, проведенные в нашем учреждении, не будут тяжкими и обременительными.

Священник намеренно старался избегать слова «тюрьма».

– Я это уже поняла, святой отец, – не совсем ангельским голосом ответила Ольга. – Я постараюсь.

– Вот и славно, – сказал священник и, немного помявшись, задал вопрос, предваряющий осуществление главной цели его прихода сюда: – Не желаете ли вы облегчить свою душу?

– Желаю, – ответила Ольга и как-то по-бабьи добавила: – Ой как жела-аю-у…

– Тогда, – воодушевился священник согласием заключенной, – признайтесь мне в грехах ваших и покайтесь. И вам, несомненно, станет легче.

– Станет? – с надеждой спросила Ольга.

– Станет, – твердо ответил священник. – Господь вам поможет.

– Легче?

– Легче, – подтвердил тюремный священник.

– Хорошо, – сказала Ольга и вдруг перешла на шепот: – Грешна я, святой отец.

– Все мы грешны, дочь моя, – назидательным тоном произнес священник. – Покайся, и Господь простит тебя…

– Каюсь, – тихо сказала Ольга, – каюсь в прегрешениях своих, вольных и невольных.

– Ну так кайся, – произнес священник и обратился в слух.

– Я каюсь, – ответила Ольга. – Только мысленно.

– Кайся вслух, – заторопил ее священник.

– Скажите, святой отец, Бог ведь всемогущ? – воззрилась на священника Амалия-Ольга.

– Да, – ответил священник.

– Всевидящ и всезнающ?

– Конечно, – согласился священник.

– Всесведущ?

– Да, – начал терять терпение священник.

– Ну тогда он меня и так слышит, – сказала Ольга, и бесовские искорки запрыгали в ее глазах.

– Но надлежит каяться словами, а не мыслями, – сообщил священник. – Слова раскаяния быстрее дойдут до Господа, нежели мысль.

– А я не тороплюсь, святой отец, – заявила Ольга.

И священник понял, что все это время заключенная просто издевалась над ним и вовсе не думала раскрывать перед ним свою душу.

– Напрасно вы так, дочь моя, – едва сдерживая греховную ярость, произнес священник. – Бог, он все видит…

– Ну я тоже не слепая, – ответила ему на это Ольга. – Ступайте лучше к заблудшим овечкам, которые откроют вам свою душу, чтобы потом вы смогли отчитаться перед тюремным начальством об успешно проделанной работе.

– Я держу отчет только перед Господом Богом! – изобразил на своем лице возмущение святой отец. – А вам, – он строго посмотрел на Ольгу, – еще воздастся за грехи ваши!

– Не сомневаюсь, – ответила Ольга. – Но… позже.

Путаясь в рясе, священник вышел из камеры. Что ж, он обязательно доложит начальнику тюрьмы о своенравном и безбожном характере заключенной из камеры «С 33».

* * *

Каждому заключенному, дожидающемуся суда, был положен адвокат. В России таковые назывались присяжными поверенными и осуществляли защиту своего подопечного в суде. Они либо нанимались, либо предоставлялись обвиняемому прокуратурой.

Здесь адвоката Ольге привел прокурор. Тот самый, с усиками. Он представил его и, сославшись на спешные дела, ушел. Разговор происходил в дознавательской, и у Ольги не было уверенности, что их не подслушивают. Поэтому она говорила осторожно и тщательно следила за словами.

– Я вас буду защищать в суде, – сказал Ольге Григорьевне адвокат. – Поэтому вы должны мне рассказать все.

Адвокат был довольно молод, хорош собой, смотрелся эдаким уверенным в себе бодрячком, и это совершенно не понравилось Ольге.

– Что вы имеете в виду под словом «все»? – спросила она.

– Все, что вы сказали бы на исповеди, – ответил адвокат.

– Ко мне уже приходил святой отец, – заявила ему Ольга. – Тоже просил покаяться в грехах.

– И что?

– Я покаялась, – сказала Ольга. – Только мысленно.

Адвокат сдержанно хохотнул и потер ладонью о ладонь.

– С вами, похоже, не соскучишься, – произнес он весело.

– Вот это верно, – заметила Ольга. – Еще никто никогда не говорил, что со мной ему было скучно.

– Я понял вас, – сделавшись серьезным, произнес адвокат. – Однако для вашей защиты… успешной защиты, – подчеркнул адвокат, – мне потребуется знать о вас все. Ну, – он немного замялся, – или почти все.

– Хорошо, – ответила Ольга. – Спрашивайте.

– Итак, вас зовут…

– Амалия Карловна Шульц, – ответила за адвоката Ольга.

– Вы вдова магдебургского пастора?

– Разумеется.

– Бывали в России?

– Ну, если Царство Польское можно назвать Россией, то – да.

– Вы проживали в Петербурге?

– Нет. И никогда в нем не была.

– А в Москве?

– Тоже не доводилось.

– Вы знаете Ольгу Григорьевну фон Штайн?

– Нет, – ответила Ольга. И, помолчав, добавила: – Хотя имя это я уже где-то слышала.

– Когда и при каких обстоятельствах?

– Вспомнила! При моем арестовании, – ответила Ольга с легкими нотками возмущения. – Комиссар полиции заявил, что я не Амалия Шульц, а некая аферистка и мошенница Ольга Григорьевна фон Штайн. И обвинил меня в проживании под чужой фамилией.

– А на каком основании он так заявил, как вы думаете? – поднял глаза от блокнота адвокат.

– Надо полагать, я на эту фон Штайн очень похожа, – не сразу ответила Ольга Григорьевна. И доверительно посмотрела в глаза адвоката, придав глазам влажность и блеск: – Но в жизни же случается, что люди друг на друга похожи, ведь правда?

– Правда, – не сразу ответил адвокат и отвел от Ольги взгляд.

«Задело», – подумала она и кротко вздохнула.

Адвокат еще что-то записал в блокноте и отложил карандаш.

– Ваше дело не очень сложное, – сказал он. – И оно стало бы совсем простым, если бы вам удалось достать еще какие-либо документы, подтверждающие вашу личность.

– Ну где же я их достану? – развела руками Ольга. – Тем более находясь здесь.

– Поручите это мне, ведь я ваш адвокат, – услышала она ответ.

– Да, собственно, у меня больше никаких бумаг и нет, – раздумчиво сказала Ольга.

– Жаль, – промолвил адвокат. – Ну а знакомы вам какие-нибудь известные в Вене люди, которые могли бы подтвердить под присягой, что вы – Амалия Шульц?

– Есть! – встрепенулась было Ольга, но затем ее взгляд померк: – Вернее, был.

– Что значит, был? – не понял поначалу адвокат.

– Он умер, – тихо произнесла Ольга.

– Вот ведь незадача, – казалось, искренне огорчился адвокат. – И кто это был?

– Барон Готшильд, – ответила Амалия-Ольга и вздохнула. – Мы были с ним большими друзьями еще по Варшаве.

– Ясно, – сказал адвокат, закрывая блокнот; затем поднялся, посмотрел на Амалию. – Хочу заверить вас, что сделаю все, что в моих силах, – с чувством произнес он. – Можете не сомневаться.

– Я не сомневаюсь, – ответила Амалия и протянула руку для поцелуя.

Глава 15

ПОБЕГ

Ницца – Французская Ривьера – это земной Рай. Греки, основавшие Ниццу, знали толк в наслаждениях. Не зря они поставили город на берегу залива, зовущегося бухтой Ангелов. Ведь ангелы – это такие существа, которые живут в раю сплошь в нескончаемых удовольствиях и неге. И не дуют в ус.

Ницца – это замечательный мягкий климат и теплые зимы, которые назвать зимой русскому человеку будет не с руки.

Ницца – это безбрежное море, изумрудная вода, ласковое солнце, лазурно-голубое небо, контрастирующее с красными черепичными крышами вековых зданий города, которых не счесть.

Это широкие пляжи, шумные рынки и знаменитый Цветочный базар в так называемом Старом городе, попав на который можно буквально опьянеть и потерять голову от благоухающих запахов гвоздик, жасмина и весенней мимозы.

Это сад Альбера Первого, примыкающий к Английской набережной, и террасные сады с пальмами и розариями; это великолепный парк на самой маковке Замковой горы; это широкие площади с древними храмами и тесными улочками меж стен кричащих разноцветьем старинных домов.

Ницца – это еще строящийся на месте виллы Бермон величайший в Европе православный собор во имя святителя Николая Чудотворца: это Английская набережная с многочисленными магазинчиками, кафетериями и ресторанчиками, наполненными хорошенькими баронессами, маркизами и кокотками, статью и повадками мало чем отличающимися от настоящих барон и маркиз.

Это отели и виллы с купальнями, которые с недавних пор стало модно именовать «бассэйнами»; это вечеринки и балы, где через одного граф, через два – герцог и Их Высочество, и едва ли не каждый из приглашенных банкир или миллионэр-золотопромышленник.

Словом – земной Рай. Особенно для человека с деньгами и обладающего графским титулом, коим являлся в настоящий момент Артур де Сорсо.

Правда, деньжат в кармане было маловато, чтобы жить на широкую ногу. Ну да ничего, сорок тысяч франков дожидаются его, тепленькие и неприкосновенные. Пора к ним, пожалуй, и прикоснуться.

Банк, где лежали франки, вырученные за продажу виллы, находился рядом с отелем «West End», расположенным, конечно, на Английской набережной с видом на бухту Ангелов. Не хватало одного – документов, подтверждающих, что он, Артур, есть маркиз Артур де Сорсо. Или поручителя, который мог бы это подтвердить. Поручителя, которого знает весь город.

Такой вскоре нашелся. За небольшое вознаграждение им согласился стать виконт де Лавуаз, обедневший отпрыск известной некогда фамилии, давшей Франции одного маршала, двух генералов и консула – сподвижника великого корсиканца, взбудоражившего сто лет назад весь мир. Де Лавуаз должен был всем: сослуживцам, друзьям, даже любимым женщинам; его заложенные и перезаложенные имения одно за другим уходили с молотка. Поэтому даже пара тысчонок являлись для него спасением, пусть и временным. Конечно, в банке имелись люди, знающие Артура в лицо, но с представлением поручителя вклад можно было получить беспрепятственно и много легче.

– Да, да, конечно, – сказал Артуру служащий, получив бумагу за подписью «маркиза де Сорсо» и виконта де Лавуаза, и через небольшое время выложил перед ним сорок тысяч франков.

– Благодарю, – произнес Артур и небрежно сгреб пачки денег в саквояж.

Теперь, по получении денег, надлежало как можно скорее убраться из Ниццы, немного изменить внешность, заручиться настоящими документами на имя графа Ламбера и начать новое дело, при удачном раскладе которого можно бы было беспечно проводить свои дни вплоть до гробовой доски.

Однако натура маркиза требовала пусть и небольшого, но дела, и именно сейчас.

Трюк, который был замыслен Артуром, был стар, как мир, однако всегда срабатывал безотказно. Главное – не зарываться и работать с суммой, подъемной для выбранной жертвы.

«Сумма в десять тысяч франков не будет слишком обременительна для хозяина отеля, – подумал Артур. – Нет, пожалуй, пятнадцать. Из-за них он не станет поднимать шум. Ведь репутация отеля стоит дороже…»

Вечером он спустился в контору отеля и, улыбаясь, произнес:

– Добрый вечер. Сегодня днем я снял небольшую сумму в банке и хотел бы оставить ее у вас на хранение, буквально на пару дней. Я бы не хотел, чтобы вы подумали, будто я опасаюсь кражи из номера. Дело вовсе не в этом. Просто, – «граф» немного стушевался, – я боюсь их проиграть…

– Нам понятны ваши опасения, – ответили ему в конторе. – Близость Монте-Карло заставляет так поступать не вас одного. Мы будем только рады оказать вам услугу.

– Благодарю, – ответил Артур и передал служащему конверт. – Пересчитайте, пожалуйста.

Служащий быстро пересчитал деньги.

– Ровно пятнадцать тысяч, правильно? – спросил он.

– Правильно, – ответил Артур.

– У нас отличные сейфы, – заявил служащий Артуру. – Немецкие, из крепчайшей стали. А замки…

– Это те сейфы, что стоят вон в том углу? – спросил вдруг Артур, переведя взгляд за спину служащего.

– Нет, что вы, – неторопливо обернулся тот. – Это обычные несгораемые шкафы, где хранится наша документация. А сейфы, о которых я вам говорил, находятся в специальном помещении.

– Да, теперь я вижу, что с подобными просьбами к вам можно обращаться совершенно спокойно, – сказал Артур, благополучно успев подменить конверт с деньгами «куклой», набитой газетной бумагой. – Простите, я вас, кажется, перебил…

– Насчет замков… – продолжил служащий. – Замки сейфов абсолютно новейшей конструкции, тоже немецкие, с секретными кодами и таймером с сигнализацией.

– Таймером с сигнализацией? – переспросил Артур, подумав о Савелии Родионове и о том, что «работать» ему теперь станет труднее. Впрочем, замки и сейфы совершенствовались уже не раз – и всегда, по истечении совсем малого времени, Родионов находил для них ключик. Надо полагать, найдет он волшебный ключик и на этот раз…

– Именно. Если в течение определенного времени коды будут набраны неверно, включится сигнализация, и вор будет немедленно пойман на месте преступления. Но вам, граф, – улыбнулся клерк, – не следует беспокоиться: в течение почти двадцати лет в нашем отеле не случилось ни единого случая кражи или воровства, – сообщил он с гордостью.

– Ну что вы, я ничуть не беспокоюсь, – ответил Артур, вежливо коснувшись полей шляпы. – Весьма вам признателен.

Данная авантюра с «куклой» – скорее, мелкое мошенничество – лишь на короткое время разогрела кровь. Уже на следующий день ему стало скучно, и он взял билет до Монте-Карло.

* * *

Всего-то час с небольшим на поезде, и вы уже в княжестве Монако, в котором вот-вот появится своя конституция, ограничивающая монархическую власть династии князей Гримальди. По крайней мере, будущая конституция и казино – вот две наиважнейшие темы касательно государства-карлика Монако, известные всему миру. Все остальное особого значения не имеет. Лет пятьдесят назад и Ницца была самостоятельным княжеством, и что? Кто теперь об этом знает и помнит, кроме стариков и старух, из которых уже сыплется труха?

Собственно, княжество есть единое поселение с предместьями, а Монте-Карло – его квартал с курортной зоной, знаменитым казино «Монте-Карло», давшим название и кварталу, и самыми богатыми резиденциями. Словом, не квартал или район – а кусочек настоящего рая. Солнечный, роскошный, наполненный яхтами, американскими автомобилями, великолепными и дорогущими виллами и нескончаемым праздником с фонтанами шампанского и брызгами лазурного моря. Сюда и ступила нога «графа Артура де Ламбера», намеревавшегося разогнать кровь азартной игрой в первом игорном доме Европы, открытом более сорока лет назад хитроумным принцем Шарлем Третьим, сделавшим свое княжество самым благополучным в мире в смысле денежных доходов без пота и особых материальных затрат.

«Casino du Monte Carlo» – самое респектабельное игорное заведение в мире. Несколько залов, утопающих в роскоши, всегда полны публики: играющей, отдыхающей, весело смеющейся или праздно шатающейся по залам, а главное – неизменно тратящей деньги.

Можно поиграть в рулетку или «trente et quarte», можно отправиться в зал Гарнье послушать оперу, потому что этот зал есть собственно Оперный театр с великолепной акустикой, уступающий Парижской Опере разве что только по размерам.

Можно выйти на террасы фасада казино, полюбоваться на вечернее море, попивая шампанское и ведя неторопливые беседы с другом, а то и с дамой сердца.

Можно посидеть возле ухоженных прудов с камышами и лилиями, что расположились прямо против казино, погулять по саду, который незаметно поднимается к горам.

Если вдруг возникнет такое желание, можно побывать на «месте самоубийц», с которого, по легенде, проигравшиеся в пух мужчины (и поговаривают, что даже одна дама), впав в отчаяние, бросались со скалы на острые камни, выступающие из моря.

Часы на башенке парадного входа в казино показывали ровно восемь вечера, когда Артур вышел из знаменитого «Отеля де Пари», находящегося в нескольких шагах от игорного дома.

Коротенькая прогулка по мостовой, выложенной булыжником – и он очутился в мире денег и роскоши, утопающем в электрическом свете. Блестящие красотки, важные кавалеры, юнцы, проматывающие папашины деньги, престарелые дамы в нарядах и украшениях, на которые можно было бы лет десять содержать всю армию Монако, включая полицейских служащих, – все это шумело, радовалось, негодовало и жаждало, вожделело азарта, развлечений и денег. То есть все то, что даруют нам эмоции, благодаря которым жизнь становится более красочной, иногда выставляя при этом такую цену, что невольно бредешь потом к «месту самоубийц».

Артур подошел к одному из столов и поставил тысячу франков на «черное».

Вышло «черное».

Артур снова поставил на «черное». Пять тысяч.

«Черное» вышло снова. Удача шла ему навстречу.

Небрежно сгребая груду золотых и кипу банковских билетов, он немного подумал, сомневаясь между «черным» и «красным», и все же снова поставил на «черное».

«Черное» выпало в третий раз.

Возле стола стала скапливаться публика.

– Вы что, намерены снова поставить на «черное»? – спросила Артура какая-то дама, перебирая в руках несколько золотых.

– Пожалуй, да, – ответил Артур и поставил на «черное» весь выигрыш. Следом за ним поставила на «черное» и дама.

Под возгласы публики, большей частью недоумевающе-завистливые, опять выпало «черное». Выигрыш Артура составил что-то около тридцати пяти тысяч франков.

– Неплохо, маркиз, – сказал кто-то над ухом Артура.

«Граф» поднял голову и встретился со взглядом плотного мужчины довольно высокого роста, чем-то похожего на медведя. В том, что он был русским, не оставалось никакого сомнения.

– А-а, господин генера-ал, – протянул Артур, невольно выискивая глазами пути отступления, а иначе говоря, бегства. Потому как этот русский «медведь», добродушный с виду и малоподвижный по первому впечатлению, был весьма опасен…

Генерал это заметил и немного насмешливо произнес:

– Вам не стоит беспокоиться, господин маркиз, я здесь вовсе не по делам службы. А просто один из отдыхающих.

– Я и не беспокоюсь, – сказал Артур, быстро овладев собой.

– Вот и славно, – улыбнулся главный московский сыскарь граф Григорий Васильевич Аристов. – Сыщики такие же люди, и ничто человеческое, поверьте, им не чуждо. Тем более, когда они находятся в отпуске. А вы, – Григорий Васильевич слегка прищурился, – я вижу, в хорошем выигрыше сегодня. Впрочем, как и всегда…

На последнюю фразу начальника Московского сыскного отделения при Департаменте полиции Артур никак не среагировал. Не прав полицейский генерал. Не всегда он бывает в выигрыше, потому как… Потому как и на старуху бывает проруха.

– Делайте свои ставки, господа, – напомнил крупье.

– Неужели вы снова поставите на «черное»? – тихо спросил Григорий Васильевич.

– Это же безрассудно!

– В том-то и весь интерес, господин генерал, – отозвался Артур и поставил все свои деньги на «черное».

По залу пробежал шепот. Вокруг стола уже собралось много публики, и всем им было интересно, выпадет ли «черное» в пятый раз подряд. Если выпадет, то этот господин, что постоянно ставит на «черное», просто феноменальный счастливчик.

Выпало!

Вскричала счастливо дама, которая до того поставила, глядя на Артура, на «черное». На сей раз она снова поставила на «черное» – и выиграла. Вскрикнув, она получила выигрыш и отошла от стола, решив более не испытывать судьбу. Так поступают умные люди, в числе коих много женщин. Ведь женщина терпеливее мужчины, а стало быть, менее азартна и более хитра…

– Двести с лишком тысяч! – восторженно заметил генерал Аристов. – Не худо!

«Не худо» было не совсем точное определение, выигрыш был просто потрясающе большим. Сумма, которой владел теперь Артур, иному могла бы составить счастье всей жизни, причем не только выигравшему, но и его детям, и даже внукам. Артур же, конечно, удовлетворенный выигрышем, сгреб деньги в саквояж и с довольно равнодушным видом покинул казино. Вслед ему завистливо смотрели, но когда некоторые смельчаки поставили за его столом снова на «черное», – выпало «красное». Ведь везение – вещь непредсказуемая и достойная лишь немногих.

– Что вы будете делать с такими деньжищами? – спросил генерал Аристов, когда они вместе вышли из казино. – Ведь это несколько состояний!

– Не знаю, – беспечно пожал плечами Артур. – Поглядим, как будет складываться фортуна, а она барышня капризная…

* * *

На восьмой день сидения в предварительном заключении Амалию-Ольгу повезли в здание суда. Там ее оставили одну в небольшой комнате, куда вскоре вошел веселый и бодрый адвокат с портфелем, наполненным кипой бумаг, якобы относящихся к делу. Одет он был в длинную хламиду-мантию и круглую черную шапочку, наподобие той, которую евреи обычно носят на затылке.

– Нам с вами следует выработать план защиты, – заявил он и щелкнул замком кожаного портфеля. – Дело оказалось куда более сложным, нежели я предполагал в самом начале, – оживленно добавил он. – К тому же обстоятельства складываются явно не в вашу пользу. Но, – адвокат быстро взглянул на Амалию-Ольгу и тотчас отвел взгляд, – мы еще поборемся. У нас имеются кое-какие серьезные зацепки.

Ольге стало ясно, что на суде все может сложиться для нее крайне неблагоприятно. Она вполуха слушала рассуждения адвоката, говорившего, что следствие обнаружило полную идентичность Амалии Шульц с известной русской авантюристкой и мошенницей Ольгой Григорьевной фон Штайн, в девичестве Ольгой Гиршевной Загалевич, за которой тянется целый шлейф весьма крупных преступлений и махинаций, совершенных как на территории Российской империи, так и за ее пределами.

– И эта идентичность может очень нам навредить. Наверняка во время судебного разбирательства они пригласят людей, которые могут опознать вас как Ольгу Гиршевну Загалевич, – добавил он.

– Что же вы предлагаете?

– Я предлагаю вам признаться в том, что вы и есть та самая Ольга фон Штайн.

– Та самая Ольга Григорьевна фон Штайн, которую разыскивает русская полиция? Вы, видно, надо мной издеваетесь.

– Вы не так меня поняли… Если на суде будет доказано, что вы и есть та самая Ольга фон Штайн, вероятность высылки вас в Россию будет очень высокая, – продолжал настаивать на своем адвокат. – И самым разумным в данном случае было бы не отпираться от этого имени, а признаться в нем. Тогда, возможно, суд и примет во внимание…

– «Возможно»! – Ольга перебила адвоката и негодующе взглянула ему в лицо. – Вы хотели сказать, что тогда, возможно, они меня пожалеют и не выдадут России? – Она фыркнула. – Вы что, принимаете меня за дурочку полоумную? Да если я признаюсь, что я – Ольга Григорьевна фон Штайн, меня следующим же днем повезут судить в Россию!

– Вам определят меньшую меру наказания, – не согласился с ней адвокат. – В случае же, если судом будет положительно доказано, что вы и есть та самая мошенница и аферистка фон Штайн, а вы в том будете продолжать запираться, суд, несомненно, назначит вам самый высший допустимый предел наказания, как человеку, не сознавшемуся в своем преступлении, а значит, и не раскаявшемуся…

– Но я не Ольга фон Штайн, – после недолгого раздумья сказала Ольга фон Штайн. – И ничего общего с ней не имею, кроме того, что похожа на нее.

* * *

Дело разбиралось недолго.

С того момента, как за Ольгой и ее адвокатом зашел судебный пристав, для того чтобы ввести их в залу суда, и резолюцией, венчающей судебное разбирательство, прошло всего-то часа три.

Судебное слушание началось с того, что председатель суда спросил Ольгу, как ее зовут.

– Амалия Шульц, – уверенно ответила Ольга.

Она вполне убедительно ответила на вопросы о том, где родилась, кто были ее родители и муж и чем она занималась после его смерти.

Затем судья огласил обвинение, заключавшееся в том, что она, присвоив себе чужую фамилию, проживала под ней на территории двуединой монархии Австро-Венгрия, являясь на самом деле аферисткой и мошенницей Ольгой Григорьевной фон Штайн, разыскиваемой полицией России.

– Признаете ли вы себя виновной в возводимых на вас преступлениях? – строго спросил судья.

– Не признаю, – твердо ответила Ольга.

После чего суд приступил к опросу свидетелей и собственно к судебному следствию.

Свидетелей ее мошенничеств и афер, естественно, не нашлось. Был оглашен только перечень преступлений, совершенных на территории России, до какового суду, в общем, не было никакого дела. А вот то, что Ольга проживала в Вене под чужой фамилией, стало главной темой судебного разбирательства.

Нашелся свидетель из Магдебурга, вызванный специально на суд прокурором, который подтвердил, что у них в Магдебурге пастора под фамилией Шульц, по крайней мере, в последние двадцать лет не существовало и таковой не проживал даже временно.

– Был пастор Шмальке, пастор Шальцебруннер, даже пастор Шац, но вот Шульц… Нет, такого не припомню, – показал вызванный свидетель.

На вопрос председательствующего, как Ольга может объяснить, что она является вдовой магдебургского пастора, которого не существовало, она лишь пожала плечами и сказала, что, вполне возможно, произошла какая-то досадная ошибка и что свидетель, вероятно, является ее тайным недоброжелателем и из личных побуждений хочет очернить ее на суде.

Тогда судья пригласил в залу заседаний какого-то господина в пенсне, который вслух зачитал протокол экспертизы, проведенной с документами Амалии Шульц. Оказалось, что документы на имя Амалии Карловны Шульц являются хоть и мастерски выполненными, но все-таки фальшивыми, и учреждение, печать которого стояла на документах, никогда таковых не выдавало.

– Как вы объясните этот факт? – спросил судья.

– Очень просто, – ответила Амалия-Ольга. – Изготовлением фальшивых документов я не занимаюсь, и у обвиняющей стороны вряд ли найдутся доказательства, – она метнула взгляд в сторону обвинителя, – пусть даже и косвенные, о моей причастности к изготовлению фальшивых бумаг. Я пользовалась документами, какие мне выдавали.

– Хм, – только и смог ответить на это председательствующий.

Затем пришла очередь обвинителя.

В своей гневной речи тот подчеркнул, что ни одно из слов, сказанных «псевдо-Амалией Шульц», не заслуживает у суда никакого доверия.

– Подсудимая не признает совершенно очевидных вещей! – распаляясь, восклицал он, энергично размахивая руками. – Владея фальшивым паспортом, она говорит, что таковой ей выдали. Кто ей выдал? Какой такой мастер-умелец его изготовил? А я могу вам объяснить, ваша честь, потому что учреждение, печать которого стоит в паспорте, такового не выдавало! И этому есть официальное подтверждение, – потряс он перед собой бумагой, скрепленной гербовой и двумя треугольными печатями. – Это значит, что нет никакой Амалии Шульц, но зато имеется Ольга фон Штайн, аферистка и мошенница международного масштаба, каковой подсудимая, – он вперил пылающий негодованием взгляд в Ольгу, – несомненно, является. Это дело настолько ясно, – продолжил обвинитель, – что мне не остается ничего другого, как требовать от суда для подсудимой один год и шесть месяцев заключения в тюрьме за проживание под чужой фамилией и по поддельному паспорту. Кроме того, я требую признать подсудимую как Ольгу Григорьевну фон Штайн с последующей выдачей ее полицейским властям Российской империи и дальнейшим запрещением пребывания и проживания ее в пределах Австро-Венгрии в течение как минимум десяти лет.

После речи обвинителя было предоставлено слово защитнику. Адвокат начал издалека, а именно с того, что женщине в этом мире одной жить весьма непросто. Особенно прехорошенькой. Что женская красота есть явление довольно быстротечное и увядающее, и хотя этого нельзя покуда сказать о его подзащитной, однако время, как всем известно, идет, и его никак не остановить. По крайней мере, еще ни у кого не получилось этого сделать. И чтобы сохранить красоту и привлекательность, женщине с годами приходится все чаще и чаще прилагать разного рода усилия, о которых мужчины даже не подозревают.

– В своем стремлении сохранить красоту и привлекательность женщины идут на разного рода крайности и даже совершают проступки, не совсем вяжущиеся с общепринятыми представлениями о законности и правопорядке, – с печалью в голосе, но не без пафоса говорил защитник. – Да, иногда ради красоты они совершают ошибки и даже порой преступают закон, – повысил он голос. – Но можем ли мы винить их за это? – Адвокат театрально замолчал и обвел взором присутствующих в судебной зале. – Можем ли мы сказать обворожительной женщине: тебе уже за тридцать, смирись с этим и махни рукой на свою красоту и привлекательность, потому как со временем не поспоришь? Можем ли мы сказать красивой женщине, что она уже не та, что была раньше? Что красота ее увяла и нет больше необходимости следить за собой, так как ничего уже не поправишь? Нет! – Адвокат сделал несколько шагов по залу. – Так сказать мы не можем, ибо оскорбим такую женщину до глубины души!

По залу пробежал одобрительный шумок, особенно в женских рядах, заставивший председательствующего даже взяться за молоточек. Воодушевленный реакцией зала, защитник продолжил.

– Моя подзащитная, несомненно, красивая и привлекательная женщина, – произнес он, чем заставил все взоры обратиться на Ольгу. – Возможно, – он сделал паузу, – я повторяю, возможно, она сделала ошибку, проживая в нашей стране по сомнительным документам… Но ведь мы не знаем, прибегла ли она к этому, потому что не хотела, чтобы ее нашел мужчина, преследующий ее? Ведь красота женщины есть не только благо для нее, но и, к сожалению, довольно большая опасность. Она притягивает мужчин, в том числе и с неустойчивой психикой. Зачастую отделаться от таких ухажеров и – да простят меня женщины, присутствующие в зале, – их домогательств становится неразрешимой проблемой. Только смена места жительства и имени позволяет таким женщинам уйти от преследования. И никакой иной выгоды от ношения моей клиенткой имени Амалии Шульц она более не имела, и фактов, подтверждающих обратное, у обвиняющей стороны нет, да и быть не может.

Защитник сделал еще несколько шагов по зале и повернулся лицом к обвинителю:

– Следующим обвинением, и довольно серьезным, явилось в устах прокурора то, что Амалия Шульц есть не Амалия Шульц, а русская аферистка и мошенница Ольга Григорьевна фон Штайн, разыскиваемая полицией России. При том обвинитель добавил, что он нисколько не сомневается, что моя подзащитная и есть та самая Ольга фон Штайн. – После этих слов адвокат повернулся к судье и последующие слова как бы адресовал ему: – А на каком основании он не сомневается в этом? Только на том, что моя подзащитная назвалась вымышленным именем? Однако то, что она не является Амалией Шульц, еще не доказывает, что она является Ольгой фон Штайн. Подобного рода заявление в устах юриста звучит, по крайней мере, неубедительно.

Защитник снова сделал паузу, всем своим видом выказывая, что в данный момент он над чем-то очень обстоятельно размышляет, и этот мыслительный процесс крайне важен для судебного разбирательства. Он заставил весь зал затихнуть и следить за ходом складывающейся мысли. Удовлетворившись вниманием, адвокат решительно вскинул голову и громко произнес:

– Любое обвинение должно основываться прежде всего на фактах, но никак не на предположениях. Без фактов обвинение ничего не стоит. Моя подзащитная обвиняется в том, что она является мошенницей Ольгой Григорьевной фон Штайн, совершившей целый ряд преступлений на территории Российской империи. – Он перевел дух. – Возможно, означенная Ольга фон Штайн и является крупной аферисткой и мошенницей. Но является ли моя подзащитная Ольгой фон Штайн, вот в чем вопрос! И на него я отвечу суду решительно и бесповоротно: не является! – Сверкнув очами, адвокат снова повернулся к прокурору: – Разве обвиняющая сторона предоставила судебному процессу свидетелей, которые бы смогли утверждать, что моя клиентка есть та самая Ольга Григорьевна фон Штайн? Где эти свидетели? Их нет! Есть в зале суда человек, который бы мог опознать мою подзащитную как мадам фон Штайн? – Адвокат подождал, но в зале стояла тишина. – В зале нет такого человека! Так на каком основании обвинитель отождествляет мою клиентку с известной мошенницей и правонарушительницей? На каком основании обвинение требует от суда наивысшего наказания для моей подзащитной, да еще с последующей выдачей полицейским властям России? Я убежден, что суд, приняв к сведению высказанные доводы, вынесет ей, несомненно, оправдательный приговор.

Какое-то время в зале стояла тишина. Очевидно, речь защитника произвела должный эффект как на публику, так и на суд. Председательствующий, пожевав губами, стукнул наконец молоточком и произнес:

– Суд удаляется на совещание. Перерыв один час.

* * *

«Граф Артур де Ламбер», конечно, сдерживал эмоции, но негодование было просто написано на его лице. Было заметно, что ему стоит больших трудов, чтобы не учинить настоящий скандал с целью защиты своего попранного достоинства и поруганной чести. Надо же, ему вместо пятнадцати тысяч франков, оставленных на хранение в конторе отеля под расписку, пытались, когда он пришел за их получением, подсунуть резаную газетную бумагу!

– Меня уверяли, что в столь известном и солидном заведении, как «Нotel de Paris», воровство – просто нонсенс. Меня что, банально обманули? И мне следует теперь обратиться в полицию?!

– В полицию обращаться не нужно… – Управляющий просительно посмотрел на «графа»: – Владелец отеля поручил мне попросить вас не поднимать шума. Ведь при этом может пострадать наша репутация, которую мы так долго…

– Вы сказали «может»? Ха-ха! Она, несомненно, пострадает, – заверил его Артур, не дав договорить.

– Вот видите, – сделал брови домиком управляющий. – Позвольте, мы сами разберемся в сложившейся ситуации, хотя, следует признаться, ума не приложим, как это могло произойти. Ведь код секретного замка сейфа знают лишь три человека…

– Как это, «не поднимать шума»? – поморщился «граф», снова перебив управляющего. – Кто-то меняет мои пятнадцать тысяч франков на газетную бумагу, которую вы пытаетесь мне всучить вместо моих денег, а я должен молчать?!

Артур незаметно напрягся и задержал дыхание. Через несколько секунд его лицо побагровело и приобрело вид спелого помидора.

– И что значит «разберемся сами»?!

– Вы нас не дослушали, – несмело заявил управляющий, очевидно, имея под словом «нас» себя и владельца отеля, как бы незримо присутствующего в конторе. – Ваши потери мы, несомненно, компенсируем. Вот, – он пододвинул к Артуру пузатенький конверт.

– Это что, снова нарезанная газетная бумага? – съязвил Артур, указывая на конверт.

– Нет, что вы, – испугался управляющий. – Это ваши пятнадцать тысяч. Плюс пять тысяч франков компенсации за случившееся недоразумение.

– Случившееся вы называете «недоразумением», – проворчал Артур, но уже, кажется, беззлобно. Похоже, пять тысяч компенсации произвели на него благоприятное впечатление, и он более не собирался вызывать полицию и учинять скандал. Напротив, его глаза теперь смотрели на управляющего довольно доброжелательно. Честь, конечно, для дворянина штука важная, но двадцать тысяч франков, «заработанные» им за несколько минут, тоже весьма неплохо. – Хорошо. Будем считать, что инцидент исчерпан.

– Вот и славно! – обрадовался управляющий. – Я и в моем лице владелец отеля господин барон Клейнмихель выражаем вам глубочайшую признательность и еще раз просим извинения за доставленные вам неудобства.

Артур внутренне усмехнулся («это вовсе не неприятность, господин управляющий, а доход в двадцать тысяч франков»), благосклонно кивнул и поднялся к себе в номер. Сумма в двести пятьдесят тысяч франков, которая была теперь у него на руках, позволяла начать любое крупное дело… Оставалось только продумать его в деталях.

* * *

Из совещательной комнаты судья вернулся не через час, а через два.

Вердикт суда был следующим:

«Рассмотрев дело русской подданной Ольги Григорьевны фон Штайн, именующей себя Амалией Карловной Шульц, обвиняемой в проживании на территории двуединой монархии Австро-Венгрия под вымышленным именем и по поддельному паспорту, суд города Вены определил подвергнуть означенную гражданку Ольгу фон Штайн заключению в тюрьму сроком на восемь месяцев с последующей выдачей ее России во исполнение имеющегося между Российской империей и Австро-Венгрией соглашения».

Молоток громко ударил о стол, подведя черту под оглашенный приговор. Еще через минуту в сопровождении полицейских ее вывели из зала суда и препроводили в острог.

Восемь месяцев тюрьмы еще куда ни шло, но вот выдача России крайне пугала Ольгу. Она прекрасно представляла, что ожидает ее на родине: вояж по окружным судам Петербурга, Москвы, Киева, Варшавы и прочих городов, где она проводила свои махинации, и, согласно весьма жесткому российскому Уложению о наказаниях, наращивание срока заключения после каждого такого судебного разбирательства. Вполне возможно было схлопотать лет двадцать, а то и вовсе заполучить бессрочную каторгу и составить компанию самой Соньке Золотой Ручке где-нибудь на Сахалине.

Допустить этого было нельзя.

Она наняла еще одного адвоката, весьма известного в Вене, заплатила ему баснословный гонорар, благо было чем это сделать, но жалоба, поданная ими в апелляционную палату, лишь только скостила срок тюремного заключения с восьми месяцев до шести. Попытки же адвоката принудить апелляционную палату вынести решение об отказе в выдаче русской стороне Амалии Шульц ни к чему не привели. После довольно продолжительного совещания, затянувшегося далеко за полночь, палата вынесла относительно жалобы Амалии-Ольги определение о «необходимости выдачи Ольги фон Штайн России, поскольку тождественность Амалии Шульц и русской подданной Ольги Григорьевны фон Штайн признана несомненной и обязательной для всех австро-венгерских судов».

Это был крах.

Оба адвоката смирились со сложившимся положением и уже вырабатывали стратегию исправления ситуации уже на территории России. Их заявления о рациональности такого подхода она не слушала, а в ее голове все более укреплялась мысль о побеге.

«Бежать, – думала она в бесконечные ночи, напрочь лишившись сна. – Бежать, еще не доезжая до русской границы, так как потом это будет сделать весьма затруднительно, если вообще возможно! После побега укрыться на какое-то время в тихом месте, скажем, в монастыре, выждать время, после чего нужно будет пробраться в Монако или Люксембург – да хоть к черту на кулички, но туда, где соглашения о выдаче России государственных и уголовных преступников не имеется. А дальше – видно будет. Умудрилась же Сонька Золотая Ручка дважды сбежать с Сахалинской каторги; а она, Ольга, чем хуже? Неужели она не сможет одурачить стражников?»

Все формальности относительно выдачи Ольги фон Штайн России были исполнены еще за неделю до окончания ее шестимесячного тюремного срока. Так что когда срок закончился, то на следующий день, рано утром, вручив необходимые бумаги, ее и еще двух таких же горемык вывели за ворота тюрьмы, где их поджидала тюремная карета и угрюмого вида стражники.

Через четверть часа они прибыли на станцию железной дороги. Вышли. Стражники подвели их к тюремному вагону – передвижной тюрьме с одиночными камерами-загончиками по обе стороны коридора. Затем сели, и поезд тронулся.

Ехали не очень долго. Миновав границу Моравии, остановились. Затем всех заключенных вывели и под конвоем развели в стороны: ехать дальше им было в разных направлениях. В Россию надлежало ехать только одной Ольге.

Ночь она провела в каком-то чулане без окон, охраняемом (хорошо хоть, что снаружи) двумя полицейскими. Они всю ночь говорили о чем-то, и их глухое бубнение за дверью долго не давало Ольге уснуть. О побеге же не могло быть и речи.

Наутро, часов в семь пополуночи, охранники разбудили ее и велели собираться.

Собралась кое-как, похватав немногочисленные пожитки, не до блезиру!

Затем ее повели на вокзал, где стоял поезд прямого назначения на Варшаву. Охранники посадили Ольгу в купейный вагон второго класса, после чего сдали ее двум жандармам. Так, втроем, поглядывая друг на друга, и дождались отхода поезда, не проронив ни слова.

Тронулись. Ольга стала присматриваться к мужчинам и заметила, что второй, лет под сорок, явно засматривается на нее, хотя старается не подавать виду.

«Один голубчик готов», – решила она для себя и, метнув в него свой обворожительный взгляд, принялась наблюдать за вторым служителем порядка и благочиния. Он был моложе первого, и на его пальце поблескивало золотое обручальное кольцо.

«У этого есть жена, и он ее любит, – подумала Ольга. – Случай тяжелый, но не безысходный».

В общем, жандармы не были с ней строги. Все-таки дама. К тому же генеральская жена, что на них, служивых, конечно, производило впечатление. Помимо прочего, женщина, которую они сопровождали, была весьма прехорошенькая. Вести себя с такой грубо и негалантно может позволить себе лишь убежденный женоненавистник, брезгующий не только плезиром с дамами, но и обычной рядовой вежливостью по отношению к ним. Поэтому на станциях, которые встречались по дороге, жандармы не противились ее прогулкам, позволяли заходить в вокзальные буфеты и вообще делать, что ей хотелось. Возможно, они понимали, что в России ничего такого, чем она сейчас пользовалась, у их арестантки уже не будет. Возможно, они начинали симпатизировать ей, особенно тот, что постарше. Он все время пытался заговорить с ней (и Ольга ему охотно отвечала), поддержать за локоток или случайно коснуться плеча или бедра. Заметив, что его взгляд часто останавливается на ее груди, Ольга старалась дышать не животом, а грудью, чтобы лишний раз подчеркнуть свои великолепные формы.

Второй жандарм перестал коситься и тоже поглядывал на нее с заметным интересом. Пару разиков она как бы невзначай наклонилась перед ним так, чтобы он сумел узреть ее замечательную грудь.

И краем глаза заметила – узрел!

Деньги у нее кое-какие имелись, поэтому в их купе появились марочное вино и превосходная закуска, и через час Ольга и жандармы болтали, как старые знакомые. Аферистка пила вино наравне с мужчинами, казалась веселой и беззаботной, и ее оживление невольно передавалось сопровождающим. Тот, кто был постарше, уже не сводил с нее взгляда и время от времени сглатывал слюну, что явно доказывало его полную готовность к более тесному контакту с арестанткой. Молодой сопровождающий хохотал во все горло и налегал на вино и мясную нарезку. Поймав несколько раз его взгляд и одарив, в свою очередь, блестяще-влажным взором, Ольга сделала для себя вывод, что и этот понемногу созревает и скоро окажется в ее сетях.

А поезд неумолимо постукивал колесами, держа путь на Катовицы, которыми заканчивалась Верхняя Силезия и за которыми начиналось Царство Польское, принадлежащее Российской империи. Дальше будет худо! И не сбежишь, потому как в России ее ищут. И найдут, будьте уверены! Следовало торопиться, иначе можно было опоздать.

За Бистрицей ей стало дурно. Очевидно, сказалось большое количество выпитого вина, которое она пила так, словно это было последний раз в жизни.

Жандармы засуетились, наперебой предлагая свои услуги. Один бросился за водой, второй предложил ей прилечь, услужливо предлагая подушку. Впрочем, тот, кто предложил Ольге прилечь, сам не прочь был примоститься рядышком…

– Мне душно, – с большим трудом произнесла Ольга, глядя на того, что был постарше, печально-томными глазами.

– Щас, устроим, – с готовностью отозвался жандарм и бросился открывать окно. В купе тотчас дунуло свежим ветром, и Ольга слабо улыбнулась.

– Благодарю вас, – томно произнесла она и благожелательно посмотрела на жандарма. – Вы очень добры ко мне.

Тот осклабился и погладил Ольгу по плечу.

– Не беспокойтесь, это скоро пройдет, – произнес он.

Рука его скользнула с плеча на грудь Ольги. Женщина сделала легкое движение, как бы говорящее: «что вы, не надо», но на большее у нее не хватило сил. Жандарм не понял этого движения и продолжал обследовать Ольгину грудь. Потом его рука опустилась на ее талию и живот. И вжалась в самый его низ, где обычно у женщин, по их собственным заверениям, находится самое что ни на есть дорогое.

– Погодите, – прошептала она.

– Чего годить-то? – нетерпеливо спросил жандарм, не убирая руки. – Я с самого начала места себе не нахожу.

Он стал раздевать ее, но удавалось это плохо. Ольга была словно кукла, и освободить ее от одежд было делом нелегким.

– Погодите, – повторила барышня и взглянула жандарму в глаза. – Я сама…

Она начала было стягивать с себя платье, запуталась и безвольно опустила руки.

– Вы не могли бы подождать за дверью, пока я разденусь? – попросила она. – Мне неловко раздеваться при вас. А потом вы зайдете, минут через десять…

Когда мужчина жаждет, то даже десять минут вполне могут показаться немыслимо огромным сроком. Однако впереди жандарма ожидало наслаждение и сладостная нега, ради чего стоило немного подождать. И он согласился.

– Хорошо, я зайду в купе ровно через десять минут, – произнес жандарм, посмотрев на часы, и плотно прикрыл за собой дверь.

Метаморфоза, которая тотчас по его уходе произошла с Ольгой, показалась кому-нибудь из не знающих ее близко, наверное, совершенно неожиданной. Размягченная вином и мало что соображающая женщина преобразилась вдруг в совершенно трезвую энергичную особу, которая стала быстро совершать непонятные, на первый взгляд, действия.

Вначале она на цыпочках подошла к двери и прислушалась.

В коридоре было тихо. Очевидно, старший жандарм отошел от двери купе, дабы не привлекать внимания и отрезать к нему путь молодому, который пошел за водой. Это хорошо.

Потом Ольга выглянула в окно. Поезд шел на всех парах, и на нее пахнуло свежестью и наступающей вечерней прохладой. А уши заложил шум колес, который пугающе завораживал.

«Мешкать нельзя», – подумала она.

У нее было только десять минут форы. Нет, теперь уже меньше.

Ольга подобралась, вздохнула и просунула руку в окно. Нащупала дверную ручку – благо вагоны второго класса, как и первого, не были проходными и состояли из отдельных купе со своими входами – и повернула ее.

Отворив дверь, она спустилась на вагонную подножку…

Чтобы не удариться сильно – она знала, – надо было прыгать вперед; но встречный ветер, казалось, не даст ей этого сделать. Все же, подобрав платье и отчаянно вскрикнув, она, что было силы, оттолкнулась от подножки и, зажмурившись, прыгнула по ходу поезда в пустоту, во встречный ветер и в предвечернюю мглу. Тугая струя ветра подхватила ее и закружила в вихре танца, поднимая ее к небу. Так, по крайней мере, ей показалось.

«Как же я буду падать с такой высоты»? – успела подумать она, и тут неожиданный удар о землю на несколько секунд лишил ее чувств…

Глава 16

КАКАЯ СУММА ВАС УСТРОИТ?

Большие деньги, господа, это и большие возможности.

Это удовольствия, вино, театры, женщины, хорошее настроение и верные друзья. Конечно, верные, покуда вы располагаете суммами, позволяющими им хранить верность…

Артур таковой суммой обладал.

Выиграв двести с лишком тысяч в рулетку и облегчив кассу отеля на двадцать тысяч франков, он располагал примерно двумястами пятьюдесятью тысячами монет, которые позволили бы ему жить припеваючи до скончания века. Своего века, жизненного, или календарного, двадцатого, – как изволите! Но Артур замешан на других дрожжах, и флегматичное существование не для него. Ему нужен был азарт, помноженный на опасность и веселье души. Только новая афера могла предоставить ему и то, и другое. Деньги для организации «нового дела» имелись, «тема» тоже была в общих чертах намечена – надлежало только хорошенько и в деталях продумать план и выправить настоящие документы взамен имеющейся на руках справки об утере багажа и паспорта.

Еще будучи в казино «Монте-Карло», Артур обратил внимание на бледного молодого человека в зеленом фраке, время от времени покусывавшего губу и пребывавшего в крайнем волнении. Он проигрывал одну ставку за другой, но, похоже, не мог остановиться, покуда у него еще оставались деньги.

Затем он заметил бледного молодого человека в ресторане казино, куда отправился пообедать и где нашел еще одного знакомого, польского графа Адама Потоцкого, с которым уже дважды пересекались его пути. В Париже лет шесть назад они повздорили из-за одной женщины, и дело едва не дошло до дуэли, но оказалось, что женщина предпочла некоего третьего, что и примирило графа Потоцкого и «маркиза де Сорсо». Более того, они сдружились, сделавшись как бы товарищами по единому несчастью, постигшему обоих. Позже их пути разошлись, но два года назад они мельком виделись в Петербурге, в литературном салоне княгини мадам Ширинской-Шихматовой. И вот – пожалуйте – новая неожиданная встреча!

Граф Потоцкий любезно представил Артуру бледного молодого человека:

– Леопольд Ливенталь, секретарь французского генерального консульства. А это, – он обернулся в сторону бывшего соперника, – Артур де…

– Де Ламбер, – поспешил перебить Потоцкого Артур, мгновенно понявший, какая удача сама свалилась к нему с неба. – Граф Артур де Ламбер, французский подданный…

– Да, да, конечно, – хмыкнул про себя Потоцкий.

Впрочем, это совершенно его не касалось, кем представляется его давний соперник-приятель. Может, дедушка Артура был графом де Ламбером, а может, настоящий граф де Ламбер усыновил Артура и тем самым передал ему титул – какое ему, графу Адаму Потоцкому, до этого дело? Да, собственно, никакого.

Бледный молодой человек и Артур пожали друг другу руки.

– Простите, я был свидетелем вашего сегодняшнего выигрыша, – с некоторой долей зависти произнес секретарь французского консульства. – Я вижу, вам везет в рулетку.

– Ну, как вам сказать… Сегодня повезло, завтра может не повезти, и тогда я продуюсь в пух, – как можно беспечнее произнес Артур, чтобы как-то сгладить впечатление о себе как о везунчике. Ибо таковых, по обыкновению, не любят. Особенно те, которым только что крупно не повезло. – Это игра!

– Я сегодня как раз продулся в пух, как вы изволили выразиться, – сказал Ливенталь. – Причем безо всякой возможности отыграться.

– Вы желаете отыграться? – как бы между прочим спросил Артур, мельком глянув на собеседника.

– Да, не прочь, – ответил секретарь консульства, покусывая губу. – Вот только не представляю, каким образом это можно сделать.

– Я могу одолжить вам, – с готовностью и неизбывным радушием предложил Артур. – Какая сумма вас устроит?

– Ну… – замялся секретарь консульства.

– Да вы не стесняйтесь, – весело посмотрел на Ливенталя Адам Потоцкий. – Граф Ламбер человек честный и простой, и с ним надо вести себя искренне и по-простому.

– Три тысячи франков, – выпалил секретарь, и густая краска залила его лицо и шею.

Отсчитав три тысячи франков из толстой пачки денег, Артур протянул их молодому человеку.

– Прошу, – с улыбкой произнес он.

Секретарь французского генерального консульства Леопольд Ливенталь вернулся в казино. Через час и пятнадцать минут ему удалось отыграться. Довольный, он вернулся в ресторан и протянул благодетелю три тысячи:

– Благодарю вас, граф. Вы… – голос его сорвался, – вы так выручили меня, что… что с этого момента вы можете на меня рассчитывать в любом интересующем вас деле.

– Тронут, – проникновенно промолвил Артур и крепко пожал протянутую руку.

Так они сошлись, Артур и Ливенталь.

Все время пребывания Артура в Монте-Карло они были неразлучны. Поигрывали в рулетку с переменным успехом, посещали хорошеньких женщин в лучшем салоне мадам Коти и вместе ужинали в дорогих ресторанах.

И вот настал день генеральной просьбы.

– Мне пора ехать, – сообщил другу как-то за обедом Артур. – Дядюшка в Петербурге, как говорят у русских, отдал Богу душу. Он кое-что отписал мне по завещанию, так что надобно как-то распорядиться причитающимся мне наследством.

– Поручите это своему поверенному в делах, – отозвался на это Ливенталь. – Зачем же ехать самому в такую даль?

– Вы не знаете Россию, мой друг, – печально произнес Артур. – Если не разобраться самому со всеми делами на месте, то потом просто утонешь в разных бумагах, которым не будет конца. Погрязнешь в канцелярской волоките. И получение наследства затянется на целый год, если не дольше.

– Да-а, Россия, – протянул секретарь консульства. – Варварская, надо признать, страна.

– Еще какая, – охотно поддакнул ему Артур.

– Значит, поедете? – тускло спросил Ливенталь. – А я, признаться, так привязался к вам.

– И я к вам привязался, дорогой друг, но что поделаешь, надо, – вздохнул Артур и развел руками: – И в связи с этим у меня к вам будет одна небольшая просьба…

– Все, что угодно! – с жаром отозвался Ливенталь.

– Видите ли, в чем дело, – начал Артур, – по дороге в Вену у меня пропала – а я считаю, что ее попросту украли, – моя дорожная сумка с багажной квитанцией, деньгами, паспортом и прочими документами. В Вене я обратился к префекту с просьбой помочь разыскать хотя бы документы, и господин префект охотно пошел мне навстречу. Он разослал несколько телеграмм с уведомлениями о розыске сумки и приказал напечатать в газетах объявления о пропаже. Также мною была объявлена сумма вознаграждения нашедшему сумку в размере двух тысяч франков. Однако пропажа так и не нашлась. Когда мне пришла пора возвращаться во Францию, для беспрепятственного проезда по территории Австро-Венгрии господин префект выдал мне справку-удостоверение, подтверждающее, что я есть граф Артур де Ламбер, утерявший свой национальный паспорт, и никто иной. До этого времени данное удостоверение меня устраивало, равно как и все приграничные и таможенные службы государств Европы. Но Россия не Европа, мой друг, – Артур грустно вздохнул, – Россия – это Азия, и я боюсь, что данного удостоверения мне будет маловато. Отсюда и моя просьба к вам, – он доверительно посмотрел на секретаря консульства. – Нельзя ли мне взамен удостоверения получить настоящий паспорт?

– Мне следует поговорить с генеральным консулом, – призадумавшись, ответил Ливенталь. Просьба была необычной. – Надо полагать, это вполне возможно сделать, так как ваше удостоверение есть вполне официальная бумага, скрепленная печатью венской префектуры и подписью префекта.

– А нельзя ли это как-то убыстрить?

– Я сегодня же переговорю с консулом и не позднее завтрашнего полудня дам вам ответ.

– Хорошо, – улыбнулся Артур. – Вы, Леопольд, настоящий друг. Впрочем, я в этом никогда не сомневался.

Ответ генерального консула был следующий: никаких препятствий к получению паспорта у графа де Ламбера не имеется, если он предоставит свидетельства двух французских граждан, что он именно то лицо, за которое себя выдает.

– Одним из этих французских граждан явился я, – улыбнулся Ливенталь. – Так что вам остается найти какого-нибудь француза, который бы удостоверил в генеральном консульстве, что вы – граф де Ламбер. У вас имеется здесь такой знакомый?

– Нет, – подумав, ответил «граф». – Здесь, в Монако, такового нет. А в консульство этому человеку надо будет явиться лично или достаточно будет дать письменное заверение, что я есть не кто иной, как граф де Ламбер?

– Думаю, мы сможем обойтись письменным заверением, – ответил секретарь консульства.

– Хорошо. Я напишу письмо в Ниццу. Там у меня масса знакомых, – сказал Артур.

Тем же днем Артур отправился на поезде в Ниццу, а по приезде прямиком направился к небезызвестному виконту де Лавуазу, который совсем недавно – не безвозмездно, конечно – удостоверял Артура как маркиза де Сорсо. Теперь ему надлежало удостоверить Артура как графа де Ламбера, что и было проделано за четверть часа и обошлось «графу» в дополнительные пять тысяч франков.

– Что так много? – поинтересовался у виконта Артур. – То, что я маркиз де Сорсо, ты удостоверил всего за две тысячи.

– Надбавка за срочность, – на полном серьезе пояснил виконт и посмотрел на Артура ясными глазами. – Кроме того, в прошлый раз ты получал всего лишь деньги, а теперь тебе надлежит получить национальный паспорт великой Франции. Согласись, это разные вещи!

Артур вынужден был согласиться и отбыл в Монте-Карло, имея на руках письменное свидетельство виконта де Лавуаза, что он, Артур, есть действительно граф Артур де Ламбер. И через день его друг Леопольд Ливенталь вручил ему французский паспорт на имя графа де Ламбера с вписанными в него, как полагается во Франции, личными приметами.

Простился Артур с Леопольдом, как прощаются с лучшим другом.

Пора было браться за большое дело.

Глава 17

ПОБЕГ

Похоже, приземлилась Ольга удачно, если не считать того, что она стукнулась головой о насыпь. Но крови не было, даже не расцарапала лицо. Когда Ольга полностью пришла в себя, то поезд уже мигал ей задними фонарями.

Она поднялась и отряхнулась. Ступила шаг, другой – и почувствовала, что болит нога. Кроме того, блузка и туфли пришли в негодность: блузка мало того, что была грязной, оказалась в нескольких местах порванной, а туфли были настолько разбиты, что даже не подлежали починке.

Однако надо было идти. Только вот куда?

Она пошла перелеском прочь от железной дороги. Ведь если начнут искать, то именно поблизости от «железки». Стало быть, надлежит отойти от нее как можно дальше. И не в сторону русской границы, а назад, в глубь Австро-Венгрии.

Перелесок кончился где-то через четверть часа. Нога заболела нестерпимо, но надо было во что бы то ни стало идти. Ольга остро ощущала чувство опасности. Оно подхлестывало и давало силы побороть боль.

А где она, собственно, находится? Скорее всего, где-то между Жилиной и Тыхами. То есть довольно далеко от Кракова. Что само по себе хорошо. Плохо было то, что нога распухла и, кажется, была вывихнута. А это значило, что без врачебной помощи ей уже не обойтись. Только где ее взять, врачебную помощь?

Местность, по которой довольно бодро, несмотря на боль, ковыляла Ольга, была совершенно пустынна: поля, перелески, холмы. Ни хуторов, ни починков, не говоря уже о деревне или селе…

Уже надвигалась беспросветная темень, когда она увидела впереди на одном из холмов какое-то длинное белесое строение. Сколько она прошла верст, Ольга определить не могла, но, надо полагать, не одну и не две.

Это был не хутор, как она предполагала вначале. И не село, иначе ее приближение было бы отмечено собачьим лаем.

Когда Ольга подошла ближе, то буквально уперлась в стену. Стена была высокой и уходила далеко ввысь, оканчиваясь вверху зубчатыми стрельницами.

Неужели крепость?

Возможно.

А может быть, это замок, стоящий здесь со времен короля Стефана Батория или даже Александра Ягеллона, и живет в нем теперь какой-нибудь новоиспеченный магнат, у которого, как говорят в России, и снега зимой не выпросишь? Слуги такого владельца замка побродяжку и на порог не пустят, не то чтобы врачебную помощь предоставить.

Хотя попробовать все же стоит…

Ольга пошла вдоль стены в надежде отыскать ворота или калитку, сильно хромая и с ужасом замечая, что нога перестает ее слушаться, стала большой и тяжелой; кроме того, на ощупь сильно распухла. Но Ольга продолжала идти, а стена никак не кончалась и была совершенно глухой. Даже угловые башни, имевшие в прежние времена проезд, были заложены массивным песчаником.

Наконец ее руки, ощупывающие в темноте стену, наткнулись на что-то деревянное.

«Дверь или калитка», – мелькнула в голове мысль. Ольга остановилась и вгляделась: точно, дверь. Вернее, калитка, потому что ниже человеческого роста. Ольга толкнула ее. Та не поддалась. Заперто наглухо.

Несколько ударов костяшками пальцев ни к чему не привели. Тогда она постучала громче. Через какое-то время ей показалось, что за калиткой произошло какое-то неясное движение. Но ее по-прежнему не открывали. И, как зачастую это случается, когда вы достигли цели и надо сделать последний шаг или немного потерпеть, для того чтобы обрести желаемое, силы оставляют вас. Собрав воедино по каплям ослабевшую волю, она что есть мочи застучала кулачками по ладно пригнанным дубовым доскам калитки, покачнулась, оступилась, и неистовая боль в ноге лишила ее сознания. Закатив глаза, барышня рухнула на землю, как падают срубленные деревья, и уже не услышала вопроса, заданного по-польски:

– Кто там?

* * *

Когда Ольга открыла глаза, то поначалу не поняла, где она. Лежала она в постели, совершенно раздетая, у изголовья кровати горела свечечка в оловянном подсвечнике, которые вышли из обихода, надо полагать, не менее двух столетий назад.

Простыни были накрахмалены до невероятной белизны и пахли так, как пахнут травы, если их только что скосить. Подушка была явно набита пухом, а вот одеяло… Одеяло было похоже на казенно-солдатское и кололо шею.

Ольга огляделась. В комнате с одним окном, занавешенным таким же шинельным материалом, как и одеяло, были сводчатые потолки, а из мебели кроме кровати имелся лишь крохотный столик, два табурета, сколоченные весьма неумело и грубовато, да вот еще тумбочка, где стоял подсвечник со свечкой. Возле двери с оконцем, как в тюремной камере, была ниша; в ней торчали несколько крюков, на которых была развешана вычищенная одежда Ольги. Пол был деревянным, с половицами, выскобленными до девственной чистоты, а у кровати лежал квадратный коврик из того же материала, что одеяло и занавесь. Был он такого размера, чтобы на него поместились две человеческие ступни, и не более. Вообще, помещение, в котором пришла в себя Ольга, походило на палату тюремной больницы или… келью.

Ольга вспомнила про ногу и шевельнулась, но боли не почувствовала. Заглянув под одеяло, она увидела, что вывихнутая нога плотно и ловко перебинтована и лежит на небольшой подушке. Видно, в замке или монастыре все же нашлись лекари, которые и перебинтовали ногу.

Она присела на кровати, все еще гадая, куда она попала, как дверь комнаты вдруг открылась и в нее вошла девушка в темно-коричневом монашеском одеянии до пят, плотно стянутом на талии кожаным поясом. Черный наглавник, откинутый на плечи, и белая косынка подчеркивали бледность лица молодой затворницы. На ногах ее были сандалии, одетые на босу ногу.

– Здравствуйте, – первой поздоровалась Ольга. – Не могли бы вы мне сказать, где я?

В ответ на приветствие монахиня лишь кивнула, а на вопрос тихо ответила:

– В монастыре Святой Терезы Авильской.

Где-то невдалеке часы пробили четверть. Инокиня застыла, сложила ладони и, опустив голову, зашептала:

– О, Мария, многообразно исполняющая посланничество Всепосредницы благодатей! Тебе было угодно в знаке святого Скапулярия выразить Твою безграничную любовь ко мне через сей видимый знак Твоего заступничества, Ты призываешь меня к умерщвлению плоти, к скромности и молитве. Помоги мне жить этими добродетелями, дабы сподобилась я любви Непорочного Сердца Твоего и могла стать примером для ближних моих… Носящим Скапулярий Ты дала обетование помощи в опасностях, спасения их от ада и скорого избавления от мук чистилища. Помоги мне жить так, чтобы я сподобилась обрести все эти благодати, которые Ты обещала послать носящим святое облачение Твое. О, Дева Мария, духовная Звезда Горы Кармил, освети меня и веди меня стезею совершенной любви, дабы я могла поклониться Богу и возблагодарить Тебя в небесных обителях…

Услышав сказанную молитву, Ольга невольно загрустила. Чего бы она никогда не сделала, даже если бы к ее виску приставили дуло револьвера, так это не приняла бы постриг! Как это скучно – проводить весь день в молитвах и хозяйственных делах! Умерщвлять свою плоть и отказываться от исполнения любых желаний, которые дарует жизнь…

Да ни за что на свете!

И разве можно назвать такое существование жизнью, когда целыми днями прозябаешь в затворе, вдали от городов, магазинов, ресторанов и электрических огней! Вдали от мужчин, которые, конечно, по большей части отменные скоты, однако без них жизнь из цветной становится черно-белой, как графические работы среди пейзажей, натюрмортов и красочных акварелей.

А вот то, что она оказалась сейчас в монастыре, – это замечательно! Лучшего места, чтобы укрыться от преследований и спрятаться на время от всех глаз просто и не придумаешь. Как она там молилась: «О, Дева Мария, духовная Звезда Горы Кармил»? Получается, что она в монастыре босых кармелиток, если учесть, что речь в молитве шла про гору Кармил и сандалии на инокине надеты на босу ногу?

Славно. Лучше и не придумаешь. Потому как говорить кармелиткам не разрешается (кроме одного часа после обеда и одного часа после ужина), а положено все время проводить в молитвах, дабы быть всегда на виду у Господа и являть внимание и почитание к Его слову. Даже работают они в одиночку, чтобы молитва и присутствие на виду у Всевидящего длились весь день и во время любого занятия. И никак иначе.

Конечно, Ольга слышала о босых кармелитках. Об этом ей рассказывала одна кокотка, которая провела там послушницей целых восемь месяцев, когда ее оставил жених. Потом она одумалась и сбежала из монастыря, потому как молитвы и смирение плоти не убили мысли о предавшем ее мужчине, и она решила выбить клин клином, то есть завести себе нового ухажера. А к чему приводят сношения с мужчинами без любви? Разумеется, что к прелюбодейству и грехопадению. Ибо кокотками становятся либо по природе, либо по жизненным обстоятельствам…

Орден босых кармелиток возник в XVI веке после проведенной святой Терезой Авильской и святым Иоанном Креста реформы кармелитского ордена. Первый монастырь босых кармелиток был открыт 24 августа 1562 года в Авиле. В течение небольшого времени святая Тереза основала еще 17 монастырей. В Польше такие монастыри появились в конце XVI века. Основная харизма ордена заключается в том, чтобы служить Церкви и делу спасения душ непрестанной молитвой, проживать жизнь в одиночестве, молчании и евангельской жертве и просто созерцать жизнетечение, стремясь к мистическому соединению с Богом с помощью веры, надежды и любви. Больше знать об этом ордене было и не нужно: такая его закрытость вполне устраивала Ольгу, считавшую, что ей повезло, что она попала именно в монастырь босых кармелиток, а не в замок или какой-нибудь хутор.

– А кто меня перевязал? – спросила Ольга.

– Сестра Бригитта, – смиренно ответила инокиня.

– Тогда передайте ей, пожалуйста, большую благодарность от меня, – с чувством сказала Ольга.

Монахиня наклонила голову в знак согласия и вышла. Больше разговаривать ей не полагалось. Ольга осталась в келье одна, предоставленная своим мыслям.

Сколько ей предстоит пробыть в монастыре? Что она будет делать по выходе из него? И главное – как жить дальше?

Время покажет, а сейчас нужно подлечиться! С этими мыслями она погрузилась в глубокий спокойный сон.

Несколько дней были совершенно одинаковыми: в определенные часы к ней в келью приходила та самая бледная кармелитка и приносила скудную еду. После обеда или ужина Ольга перекидывалась с ней парой-тройкой фраз и снова оставалась в одиночестве. Вспоминался отец, сестра, генерал фон Штайн, которому она крепко «подмочила» репутацию. Однако сожалений по этому поводу, да и иным другим своим поступкам она совершенно не испытывала. «Видно, так угодно было Богу», – возводила она глаза к сводчатому потолку.

Однажды ей приснился Артур. Он пришел прямо к ней в келью в своей неизменной альмавиве и шляпе, надвинутой на самые глаза. Тонкие губы кривились в легкой усмешке.

– Что вам нужно? – спросила Ольга.

– Мне нужны мои документы и деньги, которые вы обманным путем похитили у меня.

– У меня их нет, – ответила Ольга. – У меня вообще ничего нет, кроме казенной рубашки и сандалий.

– Ну, сандалии можете оставить себе, а вот рубашку немедленно снимайте, – в приказном тоне сказал Артур.

– Но…

– Никаких «но», – перебил ее гость.

Ольга стала стягивать рубашку и проснулась. В неясном свете единственной свечечки она увидела в углу фигуру, как ей показалось вначале, в мужском плаще и шляпе.

«Боже мой, это и правда он», – пронеслось у нее в голове, однако, присмотревшись, она увидела, что это не Артур, а бледная монашка в своем иноческом одеянии с накинутым по самые глаза наглавником.

– Что вы здесь делаете? – шепотом спросила Ольга.

– Молюсь за вас, – ответила кармелитка. – Чтобы вы научились созерцать и любить Бога всем своим существом, как я.

– Ну я люблю Бога, – после короткого молчания ответила Ольга.

– Нет, вы его любите не так, как я, – смиренно отвечала инокиня.

– Идите спать, – ответила на это Ольга и повернулась на бок. – У вас здесь слишком рано будят…

Это было правдой. Подъем в монастыре был в пять тридцать утра, и до одиннадцати вечера кармелитки проводили день в молитвах и работах. Распорядок их дня Ольга уже знала: с шести утра до восьми утренняя молитва, затем полчаса божественных размышлений, и далее месса. Потом следовала уединенная работа в келье или мастерской, обед, рекреация, молитва и чтение божественных книг в келье. Потом надлежало еще два часа поработать и отстоять вечерню, после чего следовали молитва, второе келейное чтение, а с девяти вечера и до одиннадцати – снова молитва. Монастырь кармелиток не занимался апостольской деятельностью, был затворническим, и покинуть его даже на время можно было только с разрешения епископа. Даже армейские рекруты, похоже, были свободнее и вольнее, нежели эти босые кармелитки.

– А вы… не могли бы… рассказать, как живут… женщины там… в миру?

Вот те раз! Неожиданный вопрос.

Ольга повернулась в сторону инокини, которая недвижимой тенью примостилась в углу.

– Зачем это вам? – наконец спросила она. – Вы уже выбрали свой путь.

– Правда ли то, что там, в миру, всем повелевает Дьявол? – услышала она новый тихий вопрос.

– Неправда, – уверенно ответила Ольга. – А женщины… Женщины в миру красиво одеваются, ходят в театры, слушают музыку, влюбляются и рожают детей. Все, как обычно и как всегда.

– Странно, – прошептала инокиня.

– Что странно? – не поняла Ольга.

– Что их не карает десница Божия.

– Ну, это не совсем так, – промолвила Ольга раздумчиво. – Бывает, что и карает, но все зависит от того, как сложится судьба.

– А вам не страшно… там? – совсем тихо спросила кармелитка.

– Бывает, что страшусь, – не сразу, но искренне ответила Ольга. – Зато бывает интересно и весело.

Монахиня замолчала, а потом тихо вышла из кельи. Как будто невесомая тень скользнула в дверной проем…

Перевязки Ольге делала сестра Бригитта, которая вполне сносно говорила по-русски.

Нога заживала долго, но опухоль почти спала. Через неделю Ольга стала выходить из кельи и совершать прогулки по длинному монастырскому коридору, чтобы не сидеть без движения. И всегда поражалась тишине, царившей в большом монастыре.

Если бы не молчание сестер, то отношение кармелиток к нежданной гостье можно было бы назвать вполне радушным. По легенде, которую Ольга рассказала сестре Бригитте и настоятельнице монастыря Эмилии, однажды зашедшей к ней, Ольга отстала на полустанке от поезда, пошла до следующей станции полем, дабы сократить путь, заблудилась, подвернула ногу и таким образом оказалась в монастыре. Настоятельница, похоже, не поверила ни единому ее слову, а вот сестра Бригитта прониклась к гостье симпатией и по прошествии полутора недель сделалась подругой, ежели таковое определение вообще применимо к кармелиткам. Так или иначе, но во время, свободное от молитв и рукоделия, Бригитта начала бывать в келье Ольги все чаще и продолжительнее, и не только в связи с необходимостью перевязок больной ноги Ольги.

То и дело Бригитта заводила разговор о монастырской жизни: как славно им всем здесь живется, как заботится обо всех послушницах и монашках настоятельница Эмилия и как защищены божьи сестры от ударов провидения и злого рока молитвами, послушанием и общением с Богом.

– Служением Господу вы спасете свою душу, – обычно заканчивала она подобные проповеди такой фразой и бережно гладила Ольгу по плечу.

Как-то раз за подобной душеспасительной беседой, происходящей во время перевязки, сестра Бригитта невольно коснулась Ольгиного колена. Потом ее пальцы очутились неожиданно еще выше, после чего «случайность» касания колена стала сомнительной. Не понимая до конца, в чем дело, Ольга продолжала отвечать на вопросы, которые ей задавала Бригитта, ощущая ее пальцы на своей ноге все выше и выше. Когда же пальцы сестры Бригитты коснулись жестких завитков волос в самом низу живота, Ольга резко отодвинулась и в упор посмотрела в глаза кармелитки.

– В чем дело, сестра моя? – елейным голосом спросила Бригитта.

– А вы не догадываетесь?

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Я вам объясню… Дело в моей благодарности, – ответила Ольга. – Дело в том, что я настолько вам признательна за ту заботу и ласку, что вы проявили и проявляете по отношению ко мне, что мне уже становится неловко принимать их от вас.

– Да отчего же неловко? – спросила сестра Бригитта, снова подбираясь к сакральному месту всякой женщины.

– Оттого, что мне нечем отблагодарить вас, – отодвигаясь от кармелитки, ответила Ольга. – Я – бедная женщина, вдова, утерявшая все свои деньги, документы и багаж. И мне нечем…

– Вам есть чем отблагодарить меня, – не дала договорить Ольге сестра Бригитта.

– Да? – подняла брови Ольга, продолжая отодвигаться от назойливой женщины.

– Да, – ответила Бригитта.

– Это чем же? – спросила Ольга, приготовляясь дать отпор кармелитке, если она потребует от нее греховных ласк.

– Ты не должна покидать нашу обитель! – перешла на «ты» монахиня.

– То есть? – опешила Ольга, не ожидавшая в разговоре такого поворота.

– Ты должна вступить в наш орден! – выдохнула сестра Бригитта, наконец перестав подбираться к сокровенному месту Ольги.

– Вы так думаете? – напустила на себя задумчивость Ольга.

– Да. Ведь тебе же нравится у нас?

– Нравится. Тихо, спокойно…

– Ну вот!

– Хорошо, я подумаю…

Изредка ночами к Ольге приходила бледная кармелитка. Она молча сидела в углу, наблюдая за Ольгой и изредка задавая вопросы.

– Вы знали мужчин? – спросила она однажды.

– Знала, – не сразу ответила Ольга. – А что?

– Много?

– Ну, несколько десятков наберется, – продолжая удивляться неожиданному вопросу монахини, ответила Ольга.

– А… какие они?

– Разные, – опять не сразу ответила Ольга. – Но, по большей части, примитивные и слишком доверчивые. Мы, женщины, намного терпеливее, хитрее, а самое главное – умеем недоговаривать. Остаемся загадкой, а мужчинам почему-то надо сказать все сразу, а это глупо…

– Я не женщина, – тихо произнесла бледная кармелитка. – Я девица…

В какой-то момент ей хотелось погладить монашку по щеке.

– Бедная девочка…

Нога наконец зажила полностью, и в монастыре Ольгу больше ничего не держало. Да и надоело ей в этой смиренной обители, где никогда и ничего не происходит. Одна тоска и какое-то вязкое уныние, отнимающее и силы, и желания. Кармелитки эти пусть хоть сгноят себя вместе со своими мыслями и телами в своих кельях за шитьем и вязанием. Это их дело. Или как они там говорят – Божье! Но ей с ними не по пути.

Разговора с настоятельницей Эмилией не получилось. Даже попытка «наставить» гостью на путь истинный была пресечена в самом зародыше.

– Это не мое, – просто ответила бывшая генеральша и честно посмотрела в глаза настоятельнице. – Удавлюсь я у вас здесь с тоски через месяц.

Бригитте она ответила примерно то же самое – правда, помягче. Как-никак, сестра вылечила ее ногу, а чувство благодарности атрофировалось у Ольги не полностью. К тому же Бригитта в самый последний момент сунула в ладошку Ольги золотую монетку в сто крон.

– Я буду вспоминать о вас, – сказала Ольга Бригитте и поцеловала ее в щеку. – Прощайте.

Когда женщина вышла за ворота монастыря, то слегка растерялась. Она понимала, что надо куда-то идти, начинать жить, изворачиваясь и околпачивая простаков. А таковых на ее век хватит. Но у нее не было ни денег, ни документов. Ее наверняка разыскивала полиция.

Было понятно, что ей придется непросто, пока она не покинет двуединую и такую негостеприимную монархию, зовущуюся Австро-Венгрией. Но что делать, ежели такова ее планида, как нередко высказывалась Бригитта.

Скоро ответ был найден: нужно идти вперед, а там как Господь рассудит. И тотчас невольно улыбнулась собственным мыслям: побыла-то в монастыре всего ничего, а уже думать стала, как монашка.

И Ольга, выдохнув, сделала первый шаг. Приостановившись, посмотрела на приоткрытую калитку, через которую за ней наблюдали божьи сестры. Потом сделала второй, более уверенный. А дальше просто зашагала по тропинке подалее от монастыря.

Куда-нибудь эта тропка обязательно приведет.

Глава 18

ВЛОЖЕНИЕ КАПИТАЛА

Остров был небольшой, всего две французские мили в длину и полторы в ширину. Но это было неважно. Самым замечательным было то, что остров с недавнего времени принадлежал графу Артуру де Ламберу и он мог распоряжаться им по собственному усмотрению вплоть до того, чтобы закопать в центре острова несколько тонн динамита и взорвать его к чертовой матери, навсегда погрузив остатки в водную пучину. Это было бы, конечно, эффектно, однако взрывать и отправлять на дно океана приобретенную недвижимость Артур не собирался. Новоиспеченный граф ограничился тем, что пропечатал во всех французских газетах сам факт приобретения острова. Еще газеты сообщили о том, что «граф Артур де Ламбер отправился на остров, дабы на месте ознакомиться со своими новыми владениями». В газете «Пти Паризьен», имеющей после освещения дела Дрейфуса самый большой тираж в мире, писалось:

«Приехавший из далекой России граф де Ламбер, очевидно, сколотивший в стране холода и медведей изрядный капитал, не столь давно приобрел в личную собственность необитаемый остров вулканического происхождения с туземным названием Ва-Нуку из группы Маркизовых островов, принадлежащих Франции и открытых в конце XVI века известным испанским мореплавателем Альваро де Менданья. Именно этот мореплаватель назвал острова Маркизовыми в честь вице-короля Перу маркиза Мендосы. Это уже восемнадцатый остров, проданный французским правительством частному лицу из более чем трех тысяч островов Французской Полинезии, центром которой является знаменитый остров Таити. В настоящее время граф пребывает в пути на собственный остров, где намерен провести некоторое время с целью ознакомления с вновь приобретенной недвижимостью».

Газеты «Матэн» и «Журналь» отозвались более сдержанно (что, впрочем, неважно), напечатав лишь сообщение о том, что некто граф де Ламбер, приобретя один из островов архипелага Маркизовы острова, отправился на него для ознакомления с новыми владениями.

Даже социалистическая «Юманите» отозвалась на сей факт – правда, в свойственной ей манере, напечатав в одном из своих номеров материал следующего содержания:

«МАРКИЗОВЫ ОСТРОВА ПРОДАЮТСЯ

В ЧАСТНУЮ СОБСТВЕННОСТЬ

Вот уже два десятка островов проданы в текущем году в частную собственность с благословения и разрешения нашего правительства. Оно говорит, что это острова необитаемые и вулканического происхождения, а поэтому особого интереса для государства не представляют.

Но кто из кабинета министров побывал хотя бы на одном из них?

Кто даст гарантию, что остров Ва-Нуку, проданный не столь давно некоему графу де Ламберу одним из последних, является действительно необитаемым? И кто дал право распоряжаться тремя тысячами островов Полинезии французскому правительству лишь на том основании, что они являются колонией нашей страны?

Скоро, очень скоро туземные племена Полинезии поймут, что их земля, принадлежащая им по праву, продается с молотка разного рода любителям экзотики, которые будут наведываться на купленные острова раз в год, для того чтобы провести там уикенд или часть отпуска, и вознегодуют! Борьба против колониальной зависимости ширится во всем мире и, конечно, коснется населения полинезийских Маркизовых островов. И тогда графы де Ламберы и прочие так называемые владельцы тихоокеанских островов в одночасье лишатся своей собственности, что, несомненно, случится и будет в высшей степени правильно и справедливо».

Прочитав статью, Артур лишь только хмыкнул. Ну и пусть себе пишут, что хотят; главное, что первая часть задуманного плана исполнена, и теперь надлежало приступать к реализации второй, заключающейся в том, чтобы… Впрочем, следует сначала рассказать о том, что было после того, как Артур заимел паспорт.

После получения означенного документа и прощания с закадычным другом Леопольдом Ливенталем, секретарем французского генерального консульства в княжестве Монако, новоиспеченный граф де Ламбер отправился во Флоренцию (или как ее еще называют – Италийские Афины). Во Флоренции он бывал не единожды, ему там весьма нравилось. К тому же в этой части Тосканы его никто не знал, в отличие от Франции, где оставаться было небезопасно, даже имея настоящий паспорт на имя графа де Ламбера. Ведь Париж, Ницца, Ментона, Марсель, Монбельяр, Авиньон и прочие французские города и городишки знали его как маркиза де Сорсо, разыскиваемого полицией.

Во Флоренции он снял небольшой, но довольно миленький домик недалеко от палаццо Веккьо, нанял себе секретаря и весьма хорошенькую экономку, которая время от времени удовлетворяла и чисто мужские прихоти графа, и принялся за первую часть задуманной аферы.

Сначала Артур прошелся по широким аллеям парка Кашины, тянувшимся вдоль пенящейся у берегов реки Арно, и посмотрел на дефилирующую по ним публику. Подышал италийским воздухом. Полюбовался на памятник индийскому принцу в самом конце парка. Этот памятник принц воздвигнул себе сам, еще при жизни, завещав городу свою виллу – правда, с условием, чтобы его похоронили здесь, в специально приготовленном под постаментом памятника склепе, что и было исполнено. Иначе сказать, решил ни при каких обстоятельствах, даже после смерти, не покидать Флоренцию – вот до чего полюбилось индийскому принцу это место!

Так вот, побродив по аллеям парка Cachine, Артур приказал своему секретарю выяснить, продаются ли в частные руки какие-либо необитаемые острова в Тихом или Индийском океане, и если продаются, незамедлительно доложить ему об этом.

– Продаются, – выяснил в скором времени секретарь.

– Где? – поинтересовался Артур.

– В Тихом океане, в Полинезии, – ответил секретарь. – Так называемые Маркизовы острова.

– И в какую цену?

– От восьми тысяч франков, – достал исписанный мелким почерком листочек секретарь и зачитал названия островов и их цену.

Самыми дешевыми были обыкновенные рифы с песчаными пляжами, которые можно было обойти за четверть часа. Самыми дорогими, стоимостью до двухсот тысяч франков – большие острова, бывшие некогда обитаемыми. Артуру понравился остров Ва-Нуку, небольшой, вулканического происхождения и находящийся от ближайшего материка Южная Америка в 7300 километрах. Стоил он сорок тысяч франков, что Артур вполне мог себе позволить. После некоторых юридических проволочек остров Ва-Нуку с двумя небольшими речушками, то есть с наличием пресной воды, бухтой и несколькими великолепными пляжами был куплен. А чуть позже Артур отправился на остров осматривать свои владения. То есть это он для прессы и знакомых отправился на свой остров, а сам инкогнито поехал в Россию к своему другу Савелию Родионову, медвежатнику всея России. Дело у него к нему было, как любили говорить фартовые, на «сто тысяч». А если быть поконкретнее, то на двести миллионов франков…

Глава 19

ВСЕ, ЧТО УГОДНО, МАДАМ!

Городок Тыхы небольшой. Если, конечно, его можно таковым назвать. Коли находился бы он в России, то считался бы рядовым уездным городом губернии Катовицы. Но он находится в Верхней Силезии, посему принадлежит не губернии, а Катовицкому воеводству. Сами Катовицы в двадцати верстах, ежели идти на север.

Вот Катовицы, несомненно, город.

В Тыхах имеется железнодорожная станция, вонючий завод по добыче угля, бумагопрядильная фабрика, площадь перед зданием воеводской администрации, она же рынок или базар, и два отеля, в один из которых, под названием «Коронный», вошла около пополудни весьма прилично одетая миловидная женщина с зонтиком, но совершенно без багажа, с одним только ридикюлем. Потребовав себе самый лучший номер и записавшись в книге приезжих баронессой Амалией фон Гольстен, она прошла в свои апартаменты почти бегом, так что ни управляющий, ни коридорный не заметили, что на ее ногах сандалии, которые обычно носят так называемые босые кармелитки. В номере женщина первым делом прошла в ванную комнату, наличие которой в таком захудалом городишке показалось ей чудом, и более часа смывала с себя дорожную пыль.

Ее багаж вскоре прибыл – два огромных чемодана из хорошей кожи, которые с большим трудом внесли в ее номер два здоровенных носильщика, нанятые ею в качестве таковых на площади. Им она отдала свое последнее серебро – монету в пять крон, оставшуюся после приобретения зонтика и чемоданов от золотого в сто крон, что сунула ей при прощании кармелитка Бригитта. Чемоданы, да и вообще наличие багажа как такового, были вещами, совершенно необходимыми для приезжающих, дабы у служащих гостиниц и отелей не возникали подозрения в благонадежности и, главное, в платежеспособности их новых постояльцев.

Через три четверти часа женщина позвонила из своего номера – наличие в нем телефонного аппарата было еще одним чудом – и поинтересовалась у пана управляющего отелем, не знает ли он в городе самого лучшего мастера дамской обуви.

– Знаю, – охотно ответил пан управляющий. – Это пан Радек. Чудо-мастер, золотые руки.

– А вызвать его к себе можно? Я хорошо заплачу, – прибавила Ольга.

– Вам – все можно, – ответил управляющий. – Когда вы хотите его пригласить?

– Сегодня, к шести вечера. Как вы думаете, это ему будет не обременительно?

– Думаю, что нет, пани баронесса. Считайте, что он уже пришел.

– Благодарю вас.

– Всегда к вашим услугам.

Пан Радек был вторым мастером по дамской обуви, который должен был появиться в номере «баронессы Амалии фон Гольстен» в шесть часов пополудни. Первым, в четыре часа, к ней должен был подойти пан Касперски, владелец сапожной мастерской, как ей сказали, лучшей в городе, которого она пригласила к себе в номер сама, когда покупала в магазинчике чемоданы. Мастерская тоже находилась на площади, как и все, что было лучшего в Тыхах. А пригласила она пана Касперского для того, чтобы заказать себе ботики, такие же, какие были на одной из картинок французского журнала мод. Впрочем, для этой же цели она пригласила и лучшего мастера по изготовлению дамской обуви пана Радека.

Пан Касперски был одет иначе, нежели тогда, когда он принял у себя в мастерской «баронессу фон Гольстен». А как же может быть иначе? Ведь пан собрался к даме, да еще какой! Таких в их захудалых Тыхах и не видывали отродясь!

По этому случаю мастер надел свой лучший визитный костюм, котелок лихо сдвинул набок, нафабрил усы и помазал у себя под мышками дорогим французским одеколоном «Провансаль».

Когда он негромко постучал, бархатный голос, что сказал «Войдите», едва не свел его с ума. У него задрожали кончики пальцев и вспотело под мышками. Как славно, что он побрызгал их «Провансалем»…

Мастер вошел, снял котелок и склонил голову в поклоне:

– Йозеф Касперски к вашим услугам, мадам.

Мадам предложила присесть, угостила горячим кофеем с печеньем и одарила его блестяще-влажным взглядом, после чего если бы у Касперски спросили, готов ли он умереть всего за один лишь поцелуй этой дамы, то он обязательно бы ответил: «Всенепременно!» Разумеется, не факт, что после страстного поцелуя он бы преставился, но ответил бы именно так.

– Я бы хотела заказать вам ботики. Вот такие, – барышня взяла французский журнал мод, открытый на картинке с модной обувью, и протянула его Касперски. Для убедительности она прикоснулась пальчиком к нужной части картинки, и у гостя едва хватило самообладания, чтобы не схватить этот пальчик и не расцеловать, – так он был умилителен. – Это возможно сделать? – Пани снова взглянула на него влажно-блестящим взглядом, после чего Касперски едва смог вымолвить:

– Для вас, мадам, все, что угодно.

– А к вечеру завтрашнего дня вы могли бы управиться?

– Когда именно вы хотите?

– Скажем, часам к пяти пополудни? – Она опять одарила его своим замечательным взглядом, после чего у большинства мужчин захватывало дух и непременно просыпалось вожделение.

– О, да! – не счел возможным упрямиться или набивать себе цену Касперски. – Как прикажете.

Ольга улыбнулась, довольная, что монастырь не нанес ущерба ее чарам и они продолжают действовать столь же безотказно, как и в лучшие времена.

– Позвольте снять мерку, баронесса? – спросил Касперски, сдерживая нервическую дрожь.

Ольга царским жестом протянула ему ножку.

Йозеф достал из жилетного кармана сантиметр и крохотную записную книжку с привязанным к ней карандашом. Затем опустился на одно колено и снял с великолепной ножки «баронессы» мерку.

– Теперь другую ножку позвольте?

Ольга поменяла ноги, причем сделала это так, чтобы Касперски смог увидеть ее колено и даже немного повыше.

– Благодарю вас, – севшим голосом произнес Касперски и взял ее ступню в руки. Сняв с нее мерку, он задержал ножку в ладонях дольше, чем нужно, и Ольга улыбнулась:

– Вам нравятся мои ноги?

– Нет… то есть да, да, – выпалил Касперски, отпуская ступню.

– Это хорошо, – констатировала Ольга. – Значит, к завтрашнему вечеру моя обувь будет готова? К пяти часам?

– Непременно! – почти вскричал Касперски, поднимаясь с колена. – Я буду у вас ровно в пять!

– Тогда, – она снова обворожительно улыбнулась, – не смею вас больше задерживать. – Ведь вы такой занятой человек.

Касперски хотел было сказать, что занятой-то он, конечно, занятой, но ради лишних нескольких минут с такой прекрасной женщиной, как она, он готов послать всю свою занятость к бисовой матери. Но… не сказал. Кивнув, он простился с клиенткой и поспешно вышел из номера, окрыленный идеей сшить этой прекрасной женщине такие ботики, каких мир еще отродясь не видывал, ибо она, несомненно, достойна того.

Начать он решил тотчас по приходе в мастерскую…

Мастер по пошиву дамской обуви пан Радек был старше Касперски лет на тридцать с гаком. Он знал себе цену, поэтому, когда шел сюда, принял решение запросить за исполнение заказа баронессы по самому высшему пределу.

«Баронесса не будет торговаться из-за нескольких золотых, она ведь не базарная баба», – справедливо рассудил про себя пан Радек. Поэтому, войдя в номер Ольги одновременно с глухим уханьем напольных часов, отбивающих шесть часов пополудни, и поздоровавшись, он торжественно, но безапелляционно произнес:

– Хочу предупредить, мадам, заказ обойдется вам недешево. Отнюдь.

– Размер оплаты не имеет для меня значения, – небрежно повела плечиком Ольга. Какая разница, сколько запросит этот старик, если она не собирается платить вовсе? – Главное, чтобы мои туфли были удобны для носки и сшиты настоящим профессионалом своего дела, чтобы смотрелись они шикарно и были такими, какими я хочу их видеть.

– А какими вы хотите их видеть? – заинтересованно спросил мастер.

– А вот такими, – произнесла Ольга и ткнула пальчиком в ту самую картинку из французского журнала мод, которую два часа назад показывала владельцу сапожной мастерской пану Касперски.

Радек взял журнал в руки. Внимательно рассмотрел картинку и хмыкнул. Потом голосом непревзойденного специалиста, каковым, собственно, он и являлся в Тыхах, произнес:

– Здесь будет очень много работы.

– Я понимаю, – заметила Ольга.

– Когда вам нужны эти ботики?

– Завтра, – быстро ответила Ольга. – Ровно к шести вечера, не раньше и не позже…

– Это срочный заказ, – пояснил пан Радек.

– Да, срочный, – согласилась Ольга. «Давай, старый хрыч, скорее называй свою цену и уматывай», – подумала она и обворожительно улыбнулась чудо-мастеру.

Но ни улыбка, ни знаменитый взор аферистки не произвели на него никакого впечатления.

– А за срочность требуется надбавка, – продолжал тянуть резину старик. – И немалая. Отнюдь! Возможно, мне придется просидеть за работой всю ночь, а в моем возрасте это… сами понимаете… Весьма нелегко!

– Хорошо, – сдержанно сказала Ольга, теряя терпение, и чуть не добавила: «Давай, старый, говори свою цену и снимай мерку!»

– В общем, за все про все ботики вам станут… в восемьдесят восемь крон, – выдал наконец цену «старый хрыч».

– Я согласна, – кротко ответила Ольга и протянула ножку для мерки…

* * *

Любовь приходит к людям по-разному.

Кто-то весьма долго присматривается к объекту своего любовного вожделения, заводит вначале ненавязчивую дружбу с понравившейся барышней и долго ходит вокруг да около. По истечении трех-четырех лет, а случается и дольше, он признается наконец в своих выросших до небес чувствах. После чего предлагает потерявшему всякое терпение объекту (барышне) руку, сердце и кошелек – если тот, конечно, наличествует.

Кто-то женится по настоянию родителей или потому, что подошел срок для свершения указанного обряда, и после двух-трех интимных встреч понимает, что влюблен или даже любит и не может прожить без объекта (барышня, но чаще всего дама) вожделения даже одного дня.

Некоторые идут под венец на спор, другие ради куража, а вот иных любовь поражает мгновенно, словно удар молнии или крепкая зуботычина, нанесенная совершенно внезапно и абсолютно без причины.

К барону Магнусу Фабиану фон дер Остен-Сакену любовь пришла именно таким образом.

А все началось с того, что барон тщетно пытался телефонировать в Бялу, где у него имелась собственная фабрика по производству и выделке шерсти. То ли телефон был неисправен, то ли что-то случилось на линии, но дозвониться до производства Магнусу Фабиану фон дер Остен-Сакену до Бялы так и не удалось. А вдобавок ко всему (в сердцах) барон так повесил трубку на аппарат, что она рассыпалась на составные части.

– Есть еще телефон в этом вашем клоповнике? – яростно прорычал он, и гостиничный служка с дрожью в голосе ответил:

– Есть, господин барон, в одном номере.

– Каком?! – взревел Магнус Фабиан и посмотрел на клерка так, что у того подогнулись в коленях ноги.

– В номере… – и служка с готовностью назвал номер, в котором остановилась Амалия-Ольга.

– Черт знает что! – скрипнул зубами фон дер Остен-Сакен и юношей запрыгал по ступеням на второй этаж, хотя комплекции был весьма внушительной.

Перед указанным номером он остановился и требовательно постучал.

– Открыто, – услышал он из-за двери женский голос.

Барон толкнул ладонью дверь, и его взору предстала Ольга. Она была в домашнем неглиже и, кажется, готовилась отойти ко сну. Глаза ее влажно блестели, сквозь легкий газовый пеньюар весьма отчетливо угадывалась ее великолепная фигура со всеми достоинствами прекрасного женского тела. Тут-то и поразила Магнуса Фабиана молния, о которой уже было сказано, и вкупе к этому случилась вышеозначенная нежданная зуботычина, после которой в голове у барона просветлело: запели флейты и закружились в хороводе ангелы, архангелы и прочие херувимы.

– Was wünschen Sie?[3] – немного удивленно посмотрела на вошедшего мужчину Ольга, мгновенно признав в нем пруссака.

Тот молчал, пораженный (ударом молнии, нежданной зуботычиной).

– Was wünschen Sie? – повторила Ольга и ободряюще улыбнулась.

– Telefonieren[4], – только и смог произнести барон.

– Да ради бога, – ответила Ольга и указала ладонью на телефонный аппарат. – Телефонируйте себе на здоровье.

Но Магнус Фабиан не мог сдвинуться с места. Это стояние продолжалось бы, наверное, еще довольно долго, если бы не Ольга. Она предложила барону чаю, на что тот с трудом отреагировал:

– Да… Если можно.

– Можно, конечно, можно, – весело ответила Ольга.

За чашкой чаю с кренделями нежданный гость немного разговорился. Оказалось, что барон Магнус Фабиан фон дер Остен-Сакен весьма знатного рода, корни которого уходят в далекий пятнадцатый век. Что двумя веками позже его предки занимали самые высшие должности в Курляндии, а бывший военный министр Пруссии Карл Остен-Сакен есть не кто иной, как прадедушка самого Магнуса Фабиана. И что помимо «шерстяного» завода в Бяле и бумагопрядильной фабрики в Тыхах барон владеет еще шестью заводами в Верхней Саксонии и его состояние на сегодняшний день приближается к двум с половиной миллионам австрийских крон. Последнее известие заставило Ольгу призадуматься. Барон не уродлив, не стар, а его капиталы, хочешь того или не хочешь, внушают уважение всякому.

По тому, как он смотрел на нее, Ольга поняла, что барон попался в ее сети крепко. Его взгляд, который часто останавливался на ней, говорил о многом. Например, о том, что его состояние иначе и не назовешь, нежели влюбленность, а будучи женщиной умной, каковою по праву считала себя Ольга, было бы непростительной глупостью не воспользоваться этим.

Барон Остен-Сакен так и не воспользовался телефонным аппаратом. Все дела отошли на второй план, стали незначительными по сравнению с чувствами, которые переполняли его.

– У меня имение под Катовицами, – объявил Магнус Фабиан и просительно посмотрел на Ольгу. – Вы… не могли бы принять приглашение посетить меня в нем? Отдать, так сказать, мой сегодняшний визит к вам. У меня условия много лучше, чем здесь, и вы могли бы… немного погостить в нем… Если пожелаете…

Странно, но этот крепкий здоровый мужчина, который за несколько минут до этого пребывал в ярости и даже сломал переговорную трубку телефонного аппарата отеля, сейчас вел себя как агнец божий, из которого можно было вить веревки. Точнее, которого можно было стричь. Стричь, покуда на нем останется хотя бы клочок шерсти. После чего сделать ему ручкой.

Ольга мельком взглянула в лицо барона, на щеках которого застыл легкий румянец. Ошибиться она не могла: на этом лице были написаны все признаки влюбленности. И страсти, которую, как он ни пытался, скрыть ему не удавалось…

Приглашение, конечно, следовало принять. Но не сразу. Попросив время для раздумья, дабы она не показалась бы барону легкой добычей, после чего страсть обычно испаряется белым облачком. Вместе с любовью. Ольге же было нужно, чтобы это случилось далеко не сразу. Словом, повторялась история, имевшая место быть с другим бароном, Готшильдом, что так неожиданно (а возможно, и своевременно) отдал Богу душу в вагоне первого класса…

– Ваше предложение настолько неожиданно, что я должна подумать, – раздумчиво ответила Ольга. – Так или иначе, но я вам весьма признательна за приглашение.

– Так вы приедете? – почти вскричал барон и едва не бросился к Ольге, чтобы заключить ее в объятия. Положительно, Мангус Фабиан фон дер Остен-Сакен почти «спекся».

– Я скажу вам об этом завтра, – грудным голосом промолвила Ольга и взглянула на него так, что у барона ослабли коленки и стало горячо в самом низу живота.

– Где и как я смогу вас увидеть? – воскликнул он, уже не в силах сдерживать свой темперамент.

– Ну, вы мужчина. Решайте сами, – немного холодно и довольно капризно ответила Ольга.

– Я заеду за вами, – схватил он Ольгину руку и прижал к своей груди. – Завтра я заеду за вами, скажем, в одиннадцать часов.

– Нет, это будет слишком рано, – ответила Ольга.

– В двенадцать!

– Нет, барон, – после недолгого раздумья ответила Ольга. – Заезжать за мной, пожалуй, не надо. Давайте встретимся в кондитерской, что в квартале от отеля. Скажем, в семь часов пополудни…

– В семь? – разочарованно протянул фон дер Остен-Сакен.

– Да, – ответила Ольга. – Я же сказала вам, что должна подумать. Кроме того, у меня имеются дела, которые я должна закончить. Только по их завершении я стану свободной…

Барон улыбнулся. Ему понравилось слово «завершить», потому как это предполагало согласие женщины на поездку в имение.

– И заметьте, – Ольга отняла у него свою руку, – я еще не приняла никакого решения.

– Да, конечно, я понимаю, – крайне взволнованно сказал Магнус Фабиан. – В семь вечера в кондитерской!

– А теперь прощайте. Уже слишком поздно, – сказала Ольга и протянула руку для поцелуя. Барон припал губами к руке и задержался в сем процессе несколько дольше, чем это обычно происходит при галантном обращении с дамами, которые являются всего-то знакомыми.

* * *

«Закончить дела» значило для Ольги заполучить ботики. Ну, не в сандалиях же ей, в конце концов, ехать гостить в имение барона фон дер Остен-Сакена! Как-никак, она тоже «баронесса», стало быть, надо соответствовать!

Она оглядела свой наряд, единственный, что у нее остался. Что ж, здесь все в порядке: бархатное платье, блуза, жакет, шляпка из сарацинской соломки, зонтик как часть женского наряда, подчеркивающая статус. Собственно, зонтик для женщины как трость для мужчины: особой необходимости вроде бы и нет, однако деталь эта весьма существенная и невольно внушающая уважение.

Вечер следующего дня начался приходом Касперски. Сапожных дел мастер пришел аккурат в назначенное время и торжественно выставил перед Амалией-Ольгой замечательной красоты ботики на невысоком слегка скошенном каблуке. Их лакированная кожа подчеркивала изящество дамской обувки, а тонкий, немного изогнутый кверху носик был задирист и слегка агрессивен. Словом, ботики Ольге очень понравились.

– Замечательно! – воскликнула «баронесса» и принялась примерять ботики. Надев их, она прошла несколько раз по комнате из угла в угол. И хотя ноги в новой обуви чувствовали себя «как дома», скривилась и неожиданно захромала.

– Что, что такое? – обеспокоенно спросил Касперски.

– Левый немного жмет.

Ольга захромала еще больше и присела в кресло.

– Не может быть! – Касперски расстроился и чувствовал себя школьником, не выучившим урок. – Попробуйте еще раз.

– Нечего пробовать! – Ольга обожгла его взглядом. – И не вздумайте мне говорить, что «ничего страшного, ботики разносятся» и тому подобное. Обувь – такая вещь: либо подходит, либо нет.

Касперски стушевался. А ведь он собирался пригласить эту даму в ресторацию! Теперь у него просто не повернется язык сказать ей об этом. В общем, романтический вечер на некоторое время отменяется.

– Позвольте? – Сапожных дел мастер был крайне опечален, поэтому спросил очень тихо.

Ольга сняла с ноги левый ботик и протянула ему.

Касперски покрутил ботик в руках. Возможно, вот здесь, в подъеме слишком узко…

– Вы разрешите мне взять его? – спросил он убито.

– Кого? – недоуменно спросила Ольга.

– Вот этот ботик. Ночь на колодке, и все будет исправлено. А утром я занесу его вам. И, уверяю вас, жать он больше не будет.

Скороговоркой проговорив это, сапожных дел мастер с надеждой посмотрел на женщину.

– Ну, хорошо, – согласилась Ольга. – Забирайте.

Касперски поблагодарил и поспешно вышел. Завтра, завтра он принесет ей исправленный ботик и пригласит отобедать вместе с ним. А дальше… Нет, загадывать, что будет дальше, значит состязаться с Богом в возможностях. А их у Вседержителя гораздо больше, чем у него, Касперски…

После ухода владельца сапожной мастерской Ольга улыбнулась. Первая часть плана была выполнена. Она посмотрела на только что закрывшуюся за Касперски дверь: и ведь даже не заикнулся о деньгах! Вот бы и вторая часть плана прошла столь же просто…

Пан Радек, чудо-мастер, постучал в номер Ольги ровно в шесть.

– Входите, – разрешила Ольга, убрав ботик, оставленный Касперски.

Чудо-мастер вошел и торжественно положил на журнальный столик сверток.

– Прошу, – развернул он сверток, и взору Ольги предстали замечательные ботики, точь-в-точь похожие на те, что час назад принес Касперски.

– Какая прелесть! – воскликнула Амалия-Ольга и немедля принялась примерять их.

– Чудо, просто чудо! – повторяла она, прохаживаясь по комнате, и лучший в Тыхах мастер по пошиву дамской обуви расплылся в улыбке. Он любил, когда хвалили его работу, ибо это была самая наилучшая оценка его труда.

Неожиданно Ольга скривилась и захромала на правую ногу.

– Правый ботик немного жмет, – констатировала она.

– Не может быть, – сказал чудо-мастер. – Я никогда не ошибаюсь в мерках.

– Но это действительно так! – Ольга сняла ботик и передала Радеку. – Посмотрите сами.

Мастер повертел в руках ботик, но ничего, что бы могло причинить стеснение ножке «баронессы», не заметил.

– Попробуйте надеть еще раз, – потребовал он.

Ольга пожала плечами и надела ботик. Сделав несколько шагов, она стала прихрамывать и едва не со слезами на глазах посмотрела на Радека:

– Вот видите?

Мастер был поражен. Никогда еще не случалось такого – по крайней мере, за последние четверть века, – чтобы сделанная им обувь пришлась клиенту не по вкусу или жала. Обычно, увидев принесенную обувь, клиент (или клиентка) восторженно всплескивал руками и, примерив обувку, оставался крайне довольным ею. Более того, принесенная чудо-мастером обувь настолько их устраивала, что они приплачивали к оговоренной сумме еще немного в качестве «премиальных». Вот и в случае с баронессой Радек рассчитывал на премиальные и был намерен вернуться домой не с восьмьюдесятью восемью кронами в кармане, а, по крайней мере, на пяток крон больше (в уголке души он надеялся на вознаграждение в сто крон). И тут на тебе – правый ботик жмет!

«Может, старею? – невесело подумал Радек и решил забрать правый ботик, дабы поставить его на растяжку. – Ночь постоит на колодке, и будет полный порядок».

– Хорошо, давайте его сюда, – сказал огорченно мастер и принял ботик из рук Ольги. – Завтра утром я принесу вам его в самом лучшем виде.

– И он не будет жать? – спросила Ольга.

– Не будет, – заверил ее Радек и, отвесив поклон, вышел из номера. Потом, начиная с самого утра следующего дня, он будет корить себя самыми последними словами и жалеть, что не спросил с этой дамочки хотя бы половины стоимости заказа.

– Ну зачем ей один левый ботик? – станет оправдываться он перед своей супругой, которая будет смотреть на него зверем. – Что бы она с ним стала делать? – начнет он вопрошать, скорее самого себя, нежели кипящую злобой жену. – Вот я и не спросил с нее денег… А еще баронесса, – вздохнет он и потом всю ночь до самого утра будет ворочаться в постели, недоумевая, как это его, такого матерого и видавшего виды чудо-мастера, провела какая-то молодая проходимица, причем без всякого усилия с ее стороны. Ведь это он сам не спросил с нее аванса!

А еще ему долго не будет давать покоя вопрос: зачем ей понадобился только один ботик?

После ухода Радека Ольга быстро взглянула на часы.

Почти половина седьмого. Пора приводить себя в порядок и отправляться в кондитерскую на свидание с бароном-промышленником. Состояние в два миллиона! Это, что ни говори, сумма! А что, если раскрутить этого фон дер Остен-Сакена по полной программе? Женить его на себе и сделаться хозяйкой имения? Ну и, конечно, его миллионов. Кажется, он влюбился в нее по уши. Немного холодности, чуть кокетства и легкая надежда на неземное счастие во взгляде могут добить его окончательно. Что ж, она, конечно, попробует. Ведь этого Магнуса Фабиана ей ниспослал во спасение сам Бог (опять этот монастырь!). А не принимать подарки от Всевидящего – самая что ни на есть большая и неблагодарная глупость. В противном случае можно обидеть Его и уже больше никогда не дождаться от Него подарков и расположения.

Она не удержалась и еще раз примерила ботики. Великолепно! Просто чудо!

Ноги в них чувствовали себя как в домашних тапочках. Левый ботик от Радека, правый от Касперски – кто еще имеет такую обувку во всей Австро-Венгрии?

Никто!

Ни у кого в мире, наверное, нет великолепной и похожей друг на друга, как две капли воды, пары дамской обуви от разных мастеров. Причем совершенно бесплатно!

Ольга еще немного покрутилась перед зеркалом, любуясь на действительно великолепные ботики, потом оделась, надела на голову шляпку, легкомысленно наклонив ее набок, взяла в руки ридикюль и зонтик и окинула взглядом номер. Взгляд был прощальным, потому как возвращаться сюда Амалия-Ольга больше не собиралась.

Глава 20

НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

Савелий Николаевич Родионов, лучший медвежатник России, проживал в Москве на Дмитровке в собственном особняке, вполне довольный складывающимися обстоятельствами. Намыкался он в малолетстве по ночлежкам да приютам, хлебнул горюшка полной чашею, покуда не приглянулся некоронованному королю Хитровки Парамону Мироновичу. Хитровский туз взял его к себе, проникся к нему отцовскими чувствами, насколько это было возможно для первейшего российского маза. Он поднял на ноги беспризорного мальчонку, воспитал, дал наилучшее образование и научил всему, что умел сам: не пить горькую без повода, не жалеть о том, что случилось, никому не верить, ничего не бояться и никогда ни у кого ничего не просить.

– Чего захочешь, бери сам, ни у кого не спрашивая, – говаривал старый маз, поглаживая своей лапищей русую головку Савушки. – Все в этом мире принадлежит в равной степени всем, а стало быть, и тебе. Бери все, что приглянулось. Но бери грамотно, дабы не упекли тебя туда, где сгинул безвестно твой отец. Посему всегда в деле включай мозги и не давай воли чувствам. И подельников выбирай по себе – а лучше, так и вовсе без них обходись, потому как ежели начнут даже твоего лучшего кореша каленым железом жечь, так сдаст тебя твой лучший кореш, ибо устроено так, что ближе нас самих для нас никого и нету. Запомни эту истину, сынок.

Савушка все сказанное Парамоном Мироновичем запоминал и воспринимал, как Священное Писание, – без доказательств и на веру. Много чему научился у хитровского туза Родионов, а кое в чем и превзошел. К примеру, никто быстрее и лучше его не мог вскрыть какой-нибудь хитрый замок. А когда Савушка подрос, оказалось, что у него настоящий талант в деле вскрывания несгораемых шкафов и сейфов, чем и стал промышлять приемный сынок хитровского маза. Ведь чем хороша данная профессия, помимо уважения в уголовном мире? Тем, что за дверцами несгораемых шкафов и сейфов обычно хранятся такие ценности, которые не заработать честным трудом за всю жизнь. Огромные деньги, ценные бумаги, акции, бриллиантовые колье стоимостью в пару-тройку заводиков, коралловые шкатулки с драгоценностями, секретные документы неимоверной цены и прочие прелестные штучки. Вскрыл пару-тройку таких вот несгораемых шкафов – и можно подаваться в Ниццу, Рим или, того пуще, на Майорку! Как говорится, раз-два – и в дамках! Богат, как Крез, и весь мир у твоих ног…

Когда в один из прекрасных вечеров месяца мая возле ворот родионовского особняка на Дмитровке остановилась коляска и из нее вышел высокий худощавый господин в альмавиве и шляпе, надвинутой на самые глаза, Савелий Николаевич находился в прекрасном расположении духа и отгадывал вместе со своей «императрицей» Елизаветой Петровной занятный ребус.

Звонок в прихожей заставил их отвлечься от сего приятного семейного занятия, а, поскольку домашняя прислуга по случаю субботнего вечера была отпущена домой, открывать поплелся сам Родионов.

Человек, который предстал перед ним, поначалу показался Савелию Николаевичу незнакомым.

– Чего вам угодно? – спросил Родионов, пытаясь разглядеть глаза гостя, скрытые опущенными полями черной шляпы.

– Вас, – коротко ответил незнакомец и улыбнулся.

И тут Савелий узнал Артура:

– Ты?!

– Я, – ответил Артур и протянул для пожатия руку.

Лизавета тоже не сразу признала в госте маркиза де Сорсо. Бакенбарды и эспаньолка настолько изменили его лицо, что сделали почти неузнаваемым. Перед Родионовыми предстал уже не прежний маркиз де Сорсо, отчаянный сорвиголова и благородный разбойник. Налицо теперь имелся граф Артур де Ламбер, солидный мужчина с замашками природного аристократа, тугим кошельком и настоящим национальным французским паспортом.

– Как прикажешь сейчас тебя величать? – спросил Савелий Николаевич, понемногу привыкая к переменам, произошедшим с королем махинаций и афер за те несколько месяцев, что они не виделись.

– Графом Артуром де Ламбером, – просто ответил гость.

– Значит, все-таки добыл себе настоящий паспорт? – усмехнулся Савелий Родионов.

– Добыл, – кивнул головой Артур. – Только учтите, я в Москве инкогнито. На самом деле я в данное время нахожусь на одном из Маркизовых островов под названием Ва-Нуку.

– И что вы на нем делаете? – спросила Лизавета, ухмыльнувшись. – Учите местных аборигенов карточным фокусам?

– Нет, – обернулся в ее сторону Артур. – Остров этот абсолютно необитаем.

– Тогда что ты на нем делаешь? – повторил вопрос жены Родионов.

– Знакомлюсь с вновь приобретенной недвижимостью, – на полном серьезе ответил «граф».

– Так ты что, купил, что ли, этот остров? – догадался наконец Савелий.

– Купил.

– Зачем? – почти хором спросили Савелий Николаевич и Елизавета Петровна.

– Чтобы ответить на ваш вопрос, я должен… снять шляпу и плащ… – сказал Артур.

– Да, конечно, прости, – сделал попытку оправдаться Савелий. – Просто твой визит столь неожидан…

– Понимаю, – смешливо произнес Артур. – Вы мне разрешите наконец присесть? – уже открыто усмехнулся он и снял свою шляпу и плащ. – Я, видите ли, немного устал с дороги…

Через час с четвертью он закончил свой рассказ.

– Крепкий план, – после недолгого раздумья произнес Родионов. – Если сработает, ты станешь вторым Эдмоном Ротшильдом.

– Меня устраивает быть первым Артуром де Ламбером, – не согласился «граф». – Единственным и неповторимым.

– Моя доля? – чуть помедлив, спросил Савелий.

– Твоя доля будет равняться стоимости алмазов, которые ты мне добудешь, – ответил Артур. – Это будет твой вклад в дело. А вот сколько процентов от всего предприятия они тебе принесут, покуда не известно никому. Даже мне.

– Принято, – весело сказал Родионов, избегая встречаться взглядом с Лизаветой. Впрочем, от разговора с ней, весьма нелицеприятного, все равно не уйти. В последнее время она была против новых дел Савелия, и он от нечего делать опять принялся за свои мемуары.

– Только учти, алмазы должны быть полинезийского происхождения, – предупредил Артур. – Эксперты будут настоящие.

– Да понял я, понял, – отозвался Савелий. – Только я о таких и не слыхивал никогда.

– Значит, придется услышать… – «Граф» мельком взглянул в сторону молчавшей Лизаветы. – Ну что, по рукам?

– По рукам, – принял предложение Артура Родионов.

Оставаться дальше в доме Савелия не было основания. К тому же Елизавета Петровна, и так косо смотрящая на «графа де Ламбера», вряд ли бы пришла в восторг от того, если бы Артур остался в особняке до выполнения своей части плана Савелием Николаевичем. Поэтому он вежливо распростился с четой Родионовых и отправился на Спиридоньевку, тихую малолюдную улицу, застроенную сплошь богатыми модерновыми особняками, один из которых он уже договорился снять. Савелий же последующие полтора часа выдерживал яростные нападки супруги, которая была решительно против этого нового и весьма опасного дела, к тому же сулящего доход не тотчас, а через неопределенное время. Кроме того, ее пугали аппетиты Артура, затеявшего аферу международного масштаба, которая еще неизвестно чем закончится. Ведь не зря же говорят: тише едешь – дальше будешь. А высоко летать – крылышки можно обжечь…

Супругов помирила только постель, как оно обычно и случается, когда помимо разногласий в делах существует между двумя сердцами и душами взаимная любовь.

* * *

– Ну, говори, – Родионов взглянул в хитрые глаза Занозы и понял, что тот разнюхал все, что ему поручалось, и даже больше.

Заноза – это было погоняло худого жилистого мужика, что сидел сейчас против Савелия Родионова. Подельник, телохранитель, дядька – все эти функции Заноза нес вместе с Мамаем, коего приставил к еще несмышленому Савушке хитровский туз Парамон Миронович. Теперь эти двое были самыми лучшими сподручниками Савелия и, несмотря на разницу в возрасте, добрыми товарищами и друзьями. Правда, ни Заноза, ни Мамай никогда не равняли себя с Родионовым. Как-никак, приемный сынок первого маза Москвы, к тому же много выше их по воровской специализации. Мамай по укоренившейся привычке называл Савелия «хузяином», и от этого обращения к нему Родионов, как ни старался, никак не мог его отучить. За «хузяина» и Мамай, и Заноза могли открутить башку любому, что, впрочем, бывало уже не единожды. Правда, Савелий о том не знал и даже не догадывался. Да и ни к чему ему было об этом знать…

– Стало быть, – Заноза сделался серьезным, – алмазы с тихоокеанских островов имеются только в Волжско-Окском Промышленном банке. Эти алмазы принадлежат какому-то миллионщику из немцев и лежат в его личном сейфе, который он арендует у банка. Все такие сейфы вмурованы в стену цокольного этажа банка – одна только дверца наружу – и похожи на пчелиные соты или личные шкафы, что в камерах хранения на вокзалах или речных пристанях…

– Знаю, дальше, – сказал Савелий.

– Сейфы немецкие, замки тоже немецкие…

– Какая фирма?

– Фирма «Майзер и Майзер», – отвечал Заноза. – Замков два, причем один ключ к ним находится только у немца, а другой ключ, без которого сейф открыть никак нельзя, – только у управляющего. Так что вскрыть сейф можно лишь тогда, когда немец-миллионщик и управляющий банком окажутся рядом плечом к плечу. Кроме всего прочего, один замок имеет цифровой код, который знает только клиент. То есть этот немецкий миллионщик.

– Все? – спросил Савелий Николаевич, когда Заноза умолк.

– Нет, – ответил Заноза. – Сейф миллионщика вмурован в правую от входа стену и имеет номер четырнадцать.

– Правая стена, сейф номер четырнадцать, – повторил Родионов. – Теперь все?

– Теперь все, – сказал Заноза.

– А охрана банка? – спросил Родионов.

– Охрана банка обычная, на входе и на этажах. Схему системы сигнализации я добуду вам завтра. Нашел я там кое-кого, кто обещался ее достать, – усмехнулся Заноза.

– Это кто? – спросил Савелий.

– Инженер, – ответил Заноза. – Банк заключил с ним договор на разработку и установку сигнализации, тот все сделал, а банк заплатил ему только треть от договорной суммы.

– Почему? – поинтересовался Савелий Николаевич.

– Он не выполнил какой-то там пунктик – к слову сказать, заведомо неисполнимый, а договор этот составлен был так хитро, что предусмотренный штраф за неисполнение этого условия составил две трети от суммы. И не докажешь ничего, договор есть договор. В общем, по-простому – надули этого инженера. Вот он и хочет отомстить банку.

– Понятно, – ответил Родионов. – Нам это только на руку. Что ж, флаг тебе в руки, а перо – сам знаешь куда.

– Знаю, – усмехнулся Заноза. – Все будет сделано в лучшем виде, Савелий Николаевич.

Как и обещал Заноза, через день схема сигнализации банка была у Савелия на руках. Собственно, в ней не было ничего особенного: сигнализация включалась при проникновении в банк через окна или двери в ночное время и при открытии двери в цокольное хранилище личных сейфов. Выключить (или включить) ее можно было только из кабинета управляющего.

– А этот инженер, он сможет нарисовать мне схему помещений банка? Ну, где кабинет управляющего, как туда пройти, где можно спрятаться на время? – спросил у Занозы Савелий.

– Думаю, сможет, – после некоторого раздумья ответил Заноза. – Только это потребует дополнительной оплаты.

– Хорошо. Поговори с инженером еще раз. И не торгуйся…

Внутренний план здания банка инженер начертил в один день. Память у технарей профессиональная, так что Савелию, когда чертеж был у него на руках, домысливать ничего и не пришлось. Все было четко и ясно: вот фойе банка и лестница, вот второй этаж и кабинет управляющего, прочие кабинеты, располагающиеся по соседству, сортир, кладовка уборщицы, а это коридор, по которому можно пройти в цокольный этаж. А вот и помещение для личных сейфов клиентов и сами сейфы – конечная цель всего предприятия Савелия Родионова…

– Что ж, вроде бы все ясно, – поработав с чертежом и схемой сигнализации, сказал Елизавете Савелий. – Завтра возьму эти тихоокеанские алмазы, и, надеюсь, Артуру мы ничего больше не будем должны.

– Я тоже надеюсь, – угрюмо сказала Лизавета…

* * *

Когда Савелий сказал о его долге Артуру, он имел в виду следующее.

Несколько лет назад некая дама по имени Кити Вронская, бывшая в давние времена любовницей Родионова, повстречав его у выхода из модного галантерейного магазина и поздравив его с женитьбой, ненавязчиво пожаловалась на судьбу. Случилось это в кондитерской, куда галантный Родионов пригласил Кити и угостил ее кофеем с эклерами и двумя рюмочками «Шато ла-Шапель» шестьдесят седьмого года. Конечно, теперь-то он понимал, что, повстречав Вронскую, ему просто надлежало немедленно откланяться и уйти, сославшись на занятость, но кровь у Савелия Николаевича была наполовину дворянской (приходилось поступать благородно, что нередко вредило делу), к тому же он был из той категории мужчин, что относятся к бывшим любовницам почти как к родственникам.

Так вот, после второй рюмки «Шато ла-Шапеля» Кити вдруг расплакалась. Савелий стал допытываться, в чем дело, и тогда Вронская, правда, не сразу, рассказала ему, что после их расставания она никак не могла забыть его, даже лечилась магнетизмом и гипнозом, и когда ничего не помогло, решила «выбить клин клином», то есть найти достойную Родионову замену. Она сошлась с одним известным актером, прожила с ним месяц, но забыть Савелия так и не сумела. А когда рассталась с этим актером, тот озлился на нее и поклялся ославить на весь свет. Каким-то образом у него появились на руках фотографические карточки с ней и ее новым любовником, который, кстати, был женат, и даже ее письма к нему. Угроза скомпрометировать Вронскую и ее любовника стала реальной. А три дня назад актер потребовал от Кити вернуться к нему, пообещав, что в противном случае он предаст весь компрометаж огласке.

– Вот, собственно, и все, – закончила свое повествование Вронская.

– Нет, не все, – сказал Савелий и потребовал сказать ему, где актер хранит свой компрометаж.

Вронская ответила не сразу, но все же ответила:

– В Императорском Промышленном банке.

Теперь Савелий и сам не смог бы ответить на вопрос: что тогда побудило его вызваться помочь Кити и вскрыть сейф, в котором актер хранил компрометаж на Вронскую. Возможно, это было благородство и понятное стремление помочь женщине, попавшей в беду, причем той женщине, которая когда-то была ему дорога. Возможно, здесь сыграл роль и профессиональный азарт, – качественно проделать сложную и тонкую работу и тем самым подтвердить (уже в который раз!), в первую очередь самому себе, что по-прежнему являешься лучшим в своем деле. Кроме того, Родионов терпеть не мог шантажистов.

Одним словом, Савелий Николаевич пообещал Вронской помочь и стал готовиться вскрыть Императорский Промышленный банк, несмотря на уговоры и даже протесты его старого товарища и дядьки Мамая. Татарин нюхом чувствовал то ли какой-то подвох, то ли даже засаду и всячески препятствовал «хузяину» в сем деле. Но у старика ничего не вышло…

Когда все было готово, Савелий пошел «на дело».

Без единой царапинки вскрыв дверь запасного выхода, он проник в здание банка. Сигнализация молчала. Неслышно для охраны, он нашел дверь, за которой стоял интересующий его сейф, и без особых сложностей открыл ее. Затем взломал еще одну дверь и добрался до сейфа. Поначалу тот показался ему обычным: «немец», крауфское клеймо, несколько замков. Походив по укоренившейся привычке вокруг, Родионов убедился, что сейф далеко не простой и сделан на заказ. Пять запоров с цифровыми кодами! Пять вращающихся зубчатых дисков, вделанных в толстенную дверь, с цифрами от нуля до девяти. Это значило, что надо вычислить пять цифр кода, одну за другой, и лишь тогда замок откроется. Может быть… Если у него не имеется еще какого-нибудь секрета.

Над секретным кодом он бился долго. Но ведь на то и считался Родионов королем российских медвежатников, чтобы уметь вскрывать самые мудреные сейфы. И сейф был вскрыт! После чего тут же… зазвучала сирена. Звук был громкий и похожий на завывание сторожевых катеров, когда они начинают гонку за обнаруженным нарушителем, вторгнувшимся в приграничные воды. Это было столь неожиданно для Савелия, что он на мгновение застыл.

Почему сработала сигнализация, которая должна была быть отключена?

Ответить на этот вопрос уже не доставало времени – надо было довершить то, зачем он пришел сюда.

Родионов одним рывком распахнул дверцу сейфа и… ничего не обнаружил. Не было ни фотографических карточек, ни писем, – ничего! Сейф был абсолютно пуст.

Первой мыслью было: может, это какой-то другой сейф, а настоящий он еще не нашел? Может, Кити что-то напутала?

А потом пришла другая мысль. Истинная. Его пробил холод, да так, что заломило затылок.

Ничего Вронская не напутала. И сейф этот – тот самый. Просто это – хорошо продуманная подстава. Месть Кити за то, что он когда-то предпочел ей другую, которую полюбил по-настоящему, – Елизавету. И встреча их у галантерейного магазина, и слезы Вронской, и этот самый компрометаж – все было подстроено с самого начала, чтобы он угодил в ловушку. И он попался, как последний лох! Как несмышленыш, которого провели на обыкновенной мякине. А в коридоре уже слышался топот ног…

Его взяли, как говорится, «с поличным». И хотя ничего похищенного из банка у него обнаружено не было, в руках у следователей оставался его саквояж с инстументарием медвежатника, вскрытый сейф и несколько взломанных входных дверей…

Следствие обвинило его в хищении секретных документов государственной важности, которые он якобы успел передать своему сообщнику. Документы эти, вероятно, как раз хранились во вскрытом им сейфе и были заблаговременно украдены, скорее всего, той же Вронской. Учитывая арестование на месте преступления и эти документы, исчезновение которых списали на него, Родионов вполне мог получить по решению судебного следствия каторгу с длительным сроком пребывания. Надлежало действовать быстро и в первую очередь снестись с Мамаем и своим поверенным в делах Семенем Арнольдовичем Скрипицыным, знатоком в судебных делах и тем самым адвокатом, что привел к оправдательному приговору фартового громилу Гервасия Остапчука. Сей громила из-за семидесяти пяти рублей серебром замочил статского советника Черемисинова, возвращавшегося крепко навеселе к себе домой на Сретенку от любовницы Зизи Кондорской. Статский советник с деньгами расставаться не пожелал и оказал Гервасию посильное сопротивление. За что и был зарублен топором, после чего расчленен на куски и спущен по частям в Москва-реку.

Савелий исполнил свои намерения, когда ожидал суда в каземате. Мазов в Бутырке уважали и арестанты, и охранники, посему Родионов свиделся и с супругой, и с Мамаем, чему способствовал и авторитет, и деньги медвежатника. В беседе с Мамаем они составили план вызволения (ежели суд действительно присудит каторгу), причем с несколькими вариантами.

А потом состоялся суд. Савелий помнил все, что говорили свидетели, обвинение и защита. А вердикт судебного следствия он помнил дословно…

ПРИГОВОР СУДА

Вследствие обвинительного решения присяжных заседателей, мещанин Савелий Николаев Родионов, 33 лет, приговорен к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы сроком на 12 лет…

На суде присутствовало одно влиятельное лицо, которое пожелало поговорить с Родионовым. Они были знакомы, потому Савелий согласился и попросил это влиятельное лицо оказать ему «услугу».

– Какую же? – спросило влиятельное лицо.

– Я хочу, чтобы меня отправили на Сахалин, – сказал Савелий влиятельному господину.

– Вы этого хотите? – удивился высокопоставленный чин.

– Именно. Скажем, в Александровский острог, – совершенно серьезно сказал Родионов.

– Батенька, побойтесь бога, да какая же это услуга? – не сразу произнесло влиятельное лицо. – Это явное усугубление наказания.

Савелий только неопределенно пожал плечами.

– Почему не Вологда, Тверь, Шлиссельбург, наконец? – не могло успокоиться влиятельное лицо, которое никак не понимало такого желания Родионова. – Там было бы вам намного привольнее, я могу устроить, наконец…

– Я хочу Сахалин.

– Вы что, мазохист? – ввернул господин модное слово. – Любите делать себе больно?

– Нет, не мазохист, – усмехнулся Савелий Николаевич. – Просто я никогда не бывал в тех краях. Хотелось бы полюбопытствовать. На могилу Соньки Золотой Ручки посмотреть, если таковая имеется. Да и вообще, там ведь тоже люди живут. Русские люди… А потом там природа красивая.

– Ну, знаете ли, вы скажете… природа! – пожало плечами важное лицо. – Это ваше любопытство может выйти вам боком. «Кругом вода, а в середине – беда» – так говорят про остров Сахалин. Слыхали?

– Доводилось.

– Это остров бесправия и отчаяния. Остров – тюрьма. Остров – могила. Там морозы за сорок градусов, цинга, болезни, и люди, прямо скажем, далеко не ангелы.

– Я тоже не ангел, ваше сиятельство, – ответил на это Савелий. – И вам это известно.

– Известно, – повторил за Родионовым Григорий Васильевич Аристов (влиятельное лицо было именно генералом Аристовым, главным московским сыскарем). Он уже был готов сдаться. Но все же не понимал упорства Родионова: – Туда дорога занимает два-три месяца, ежели, конечно, по морю…

– А я не тороплюсь, – последовал ответ осужденного. – А потом морские прогулки весьма полезны для здоровья.

– Не все переносят такую долгую дорогу через три моря и океан. Бывает, и умирают. Часто бывает…

– Я перенесу, – заверил Аристова Савелий. – К тому же я давно мечтал совершить морской круиз. Черное море… Средиземное море… Индийский океан…

– Подумайте еще раз.

Родионов на мгновение задумался, а потом сказал:

– Все, подумал.

– И?

– Хочу на Сахалин!

– Ну что ты с ним будешь делать! – капитулировал перед просьбой Родионова Григорий Васильевич. – Будет вам Сахалин…

Это было частью плана – отправиться на Сахалинскую каторгу, потому как арестантов везли на нее окружным путем через три моря и океан, ибо сухопутьем потери были такие, что до Сахалина доживала едва ли половина каторжан. Такое путешествие было, конечно, издевкой, ежели не садизмом – везти на Сахалин каторжан, многие из которых были «бессрочными», мимо цветущего круглый год, прямо-таки райского Цейлона и роскошного, в полутора градусах от экватора, Сингапура, про который сказать, что это сказочный сад, будет все равно что не сказать ничего. И привезти их потом к скалистым обледенелым берегам острова отчаяния и, как верно заметил его сиятельство граф Аристов Савелию Николаевичу при их последней встрече, «острова-тюрьмы». Острова бесправия и горя, острова штормов и пурги, где «кругом вода, а посередине – беда».

Всю первую часть плана должны были проделать Мамай с Елизаветой: подкупить на арестантском пароходе кого-либо из команды, чтобы лишить судно угля и заставить его зайти в индийский порт Бомбей. А потом Савелий должен был бежать. Однако план не сработал, и пришлось приниматься за осуществление запасного проекта, более рискованного и дорогостоящего. Прямо в море на арестантский пароход должны были напасть вооруженные «пираты» и под угрозой потопления судна отбить Савелия. Так оно, собственно, и произошло. Когда судно с арестантами вошло в центральную котловину Индийского океана где-то между Мальдивами и Сингапуром, прямо перед ними по левому борту вырос бриг с вызывающим названием «Вельзевул». Бриг шел под всеми парусами, пересекая путь пароходу. Скоро пароход с арестантами вынужден был замедлить ход, а потом и вовсе остановить машину, дабы избежать столкновения.

– В чем дело? – крикнул капитан парохода в раструб.

Но на бриге молчали.

Наконец «Вельзевул» встал ярдах в двадцати от парохода, и все увидели, как человек на носу расчехляет пушку.

Переговоры между капитаном парохода и высоким худощавым человеком в белой сорочке с распахнутой грудью и широкополой шляпе, скрывающей глаза, ничего не дали.

– Нам не нужна ваша старая калоша, – на чистом русском языке сказал худощавый, который у пиратов был явно за главного. – И товара нам вашего не надо. Тем более что у вас его нет.

– А что вам тогда нужно? – недоумевал капитан «калоши».

– У вас на борту есть один человек…

Один из приставов, что сопровождали каторжан, выхватил револьвер, и тут же с мостика брига раздался выстрел. Пристав схватился за простреленную руку, – на «Вельзевуле», похоже, шутить вовсе не собирались.

– Мы можем пустить вас ко дну, кормить рыб, а можем отпустить с миром, – прокричал худощавый. – Выбирайте.

– А что за человек, который вам нужен? – принял правильное решение капитан парохода.

– Его зовут Родионов Савелий Николаевич, – ответил худощавый.

Когда Савелия вывели из трюма на свет божий, он почти ничего не видел.

Плохо видел он и тогда, когда его куда-то вели, опускали по веревочной лестнице, везли потом в шлюпке. Глаза стали привыкать к свету, когда его поднимали на палубу «Вельзевула». И уже сносно он стал видеть, когда к нему подошел худощавый и сверкнул из-под полей шляпы колючим веселым взором.

– Сработало? – спросил его Савелий.

– Как видишь, сработало, – ответил худощавый.

Это был не кто иной, как Артур. Тогда еще маркиз Артур де Сорсо…

* * *

– Ну что, я пошел, – произнес Савелий и посмотрел на Лизавету.

– Будь осторожен, – шепнула Лиза и отвернулась.

Родионов посмотрел на затылок жены, источающий явную укоризну, и вышел из спальни…

Здание Волжско-Окского Промышленного банка, где находился интересующий Савелия Николаевича сейф немца-миллионщика, стояло недалеко от церкви Успения на Покровке. До нее Родионов доехал на извозчике, роль которого исполнял Мамай, и остановился в полуквартале от внушительного здания банка.

Зашел он к нему с тылу, где к одному из окон за полчаса до его появления была приставлена Занозой лестница, выкрашенная под цвет стены. Огляделся. Не увидев ничего подозрительного, поднялся по лестнице до окна и легонько толкнул раму.

Оконная створка раскрылась.

«Молодец, Заноза», – подумал про себя Савелий, и бесшумно проник в коридор.

Когда глаза привыкли к темноте, двинулся к кабинету управляющего, мысленно вспоминая план помещений банка, начерченный обиженным инженером.

Вот кабинет главбуха, вот касса, а вот и кабинет управляющего с табличкой.

Родионов открыл его за считаные секунды. Согласно заверениям инженера, сигнализация на раскрытие двери кабинета управляющего должна была сработать ровно через минуту. Выходило, что за это время Савелий должен найти выключатель и обесточить линию электрической сигнализации. Иначе все кругом заверещит, затрезвонит, и его снова возьмут «тепленького» и с поличным, как тогда, когда Кити Вронская подставила его под каторгу.

Выключатель сигнализации был обыкновенным тумблером с положениями «вкл.» и «выкл.». Находился он с тыльной стороны стола управляющего, так что, пройдя в кабинет и усевшись в кресло, господину управляющему банком надлежало лишь сделать одно движение – переместить тумблер в положение «выкл.», чтобы отключить сигнализацию банка. Так поступил и Савелий. Не присаживаясь в кресло, он перевел тумблер в выключенное положение и вышел из кабинета. Постояв немного в коридоре и прислушавшись к стуку собственного сердца (так как прочих звуков и даже шорохов он не услышал), Родионов пошел, неслышно ступая по ковру, к спуску в цокольный этаж.

Здесь было сложнее.

Когда Савелий дошел до двери комнаты личных сейфов, прошло, наверное, всего минут двадцать. Здесь замок был иным. Вернее, два замка. Чтобы открыть второй, надлежало открыть первый, только надо было еще узнать, который из замков первый, а который второй. На это Савелию понадобилось семь минут.

Достав из своего заветного саквояжа, похожего на докторский, странно изогнутый крючок и очень тонкое и узкое лезвие, оканчивающееся деревянной ручкой, он просунул крючок в верхнюю часть замка, а затем, с легким нажимом и слегка поворачивая из стороны в сторону, вогнал в отверстие замка лезвие. Затем резко повернул его. Было слышно, как язык замка вошел в паз. Теперь надлежало, удерживая первый замок в отомкнутом положении, открыть второй. Из связки отмычек, приготовленной заранее, Родионов подобрал одну и ввел в отверстие другого замка. Затем стал медленно поворачивать отмычку по часовой стрелке.

Замок щелкнул, но не открылся.

Савелий вынул отмычку из замочной скважины, какое-то время разглядывал ее, а затем выбрал из связки почти такую же, только с одним лишним зубчиком. Когда он просунул ее в скважину и стал медленно поворачивать, второй язык начал медленно уходить в паз замка. Еще несколько секунд, и стальную дверь уже ничего не держало. Савелий выдохнул и открыл ее.

Такое он уже встречал: все три стены, исключая ту, что имела входную дверь, имели ячейки с вмурованными в них сейфами.

Родионов вошел в комнату, прикрыл входную дверь, противно скрипнувшую железными петлями, и достал из саквояжа электрический фонарик с динамо-машинкой. Нажав на рычаг несколько раз и приведя динамо в действие, он направил луч света на правую стену.

Десять, одиннадцать, двенадцать – выхватывал луч света номера сейфов. Вот и четырнадцатый. Он был вторым во втором ряду сверху.

Савелий снова подкачал динамо, чтобы луч фонарика стал ярче.

Что ж, сейф как сейф. Ничего необычного в нем не было. Действительно, немецкой фирмы «Майзер и Майзер». Крупповская сталь, отменное качество, отличные хитрые замки. Такие сейфы выпускались сотнями, если не тысячами, и все их отличие состояло в замках. Все они были разными, и ключ от одного даже не входил в замочный паз другого, не говоря уже о возможности открыть. Иногда замки будущих владельцев делались по специальному заказу, и сейф № 14 был, скорее всего, именно с такими замками. Как там сказал Заноза? «Замков два, причем один ключ к ним находится только у немца, а другой ключ, без которого сейф не откроется, – только у управляющего»? К тому же один замочек у этого сейфа имеет еще и цифровой код…

Савелий, по своему обыкновению, покружил вокруг сейфа. Это был и своеобразный ритуал, и часть подготовки к предстоящему вскрытию. В данном случае надлежало присмотреться к замкам и определить, какой замок открывается ключом, что находится у управляющего, а какой – тем, что имеется только у немца-миллионщика. К тому же четыре паза с цифрами, то есть цифровой код, были прорезаны в самой середине дверцы, и к какому замку они принадлежали, было пока не ясно.

Так и не определив визуально, с каким замком связан код, Савелий достал медицинский стетоскоп новейшей конструкции (не зря все-таки его саквояж походил на докторский). На данном этапе ему будут нужны только стетоскоп и пальцы, даже света не надо.

Собственно, кодовый замок представлял собой четыре горизонтальных паза, расположенные один под другим в середине дверцы сейфа. Пазы имели по бокам деления от нуля до девяти и небольшие рычажки, двигающиеся вдоль по этим пазам. Каждый из этих рычажков, то бишь цифровой код, блокировал запор второго замка, и только правильный набор всех цифр позволял высвободить этот запор и открыть затем замок обычным ключом.

Что ж, пора было действовать. Родионов приставил стетоскоп к отверстию первого замка. Затем перевел верхний рычажок цифрового кода на ноль и стал слушать…

Единица. Тихо. Двойка. Опять ничего. Тройка…

Так он довел рычажок кода по пазу до цифры девять. Ни щелчка, ни единого шороха, что могло бы указывать на работу сложнейшего механизма, он не услышал. Если бы код принадлежал этому замку, то на одной из цифр он обязательно должен был бы услышать щелчок или короткий шорох.

Значит, код принадлежит другому замку.

На всякий случай, чтобы удостовериться наверняка, он проделал такую же операцию со вторым замком. На цифре «четыре» он услышал, а точнее почувствовал еле ощутимый даже для стетоскопа легкий короткий шорох.

Ясно. Первым надлежит вскрывать как раз первый замок.

Родионов отложил стетоскоп, достал связку с отмычками и стал подсвечивать себе ручным фонариком. Жужжание динамо-машинки в нем не раздражало, скорее успокаивало. Впрочем, волновался Савелий Николаевич не очень-то. Лишнее это в его профессии, отнимает силы.

Замок, который отпирался ключом, что имелся у управляющего банком, Родионов открыл со второй попытки. Теперь на очереди был второй, с секретным кодом. Правда, первая цифра кода была уже известна, однако необходимо было найти еще три.

В кромешной темноте и прямо-таки какой-то замогильной тишине (вот тут жужжание динамки электрического фонарика явно мешало) Савелий Родионов принялся за расшифровку кода. Первое, что он сделал, – это перевел оставшиеся три рычажка к рискам с цифрой «ноль». Затем надел стетоскоп и приставил его раструб к входному пазу замка. Медленно, совершенно не дыша, Родионов принялся переставлять второй рычажок с риски «ноль» на риску с «единицей», с «единицы» на «двойку»… Едва уловимый щелчок он услышал на последней цифре «девятка». Итак, «сорок девять»…

Третий рычажок скользнул только до «двойки», после чего уши Савелия различили короткий шорох.

«Четыреста девяноста два».

Четвертый рычажок остановился на цифре «восемь».

Все, код найден. «Сорок девять двадцать восемь».

Теперь открыть замок – и все.

Савелий вытер рукавом капельку пота, стекавшую от виска по скуле, и взялся за фонарик. Оглядев отверстие замка, быстро отыскал на связке нужную отмычку, вставил и, резко повернув, отомкнул замок. Было слышно, как разблокированный язык ударился в стенку замочного паза. Савелий потянул за дверцу, и та открылась. Внутри сейфа было три отделения. Два были незапертыми и пустыми, а в третьем, которое Родионов без труда открыл специальным крючочком из заветного саквояжа, лежала шкатулка. Савелий взял ее и, подсвечивая себе электрическим фонариком, открыл. На дне шкатулки, обитой бархатом, лежала щепоть алмазов, тускло отражая свет фонарика.

Глава 21

ТЕПЕРЬ МЫ В РАСЧЕТЕ

Нельзя было сказать, что граф де Ламбер сидел сложа руки и ждал, когда Савелий преподнесет ему на блюдечке горсть тихоокеанских алмазов. Не таков он был, не из той породы.

Во-первых, граф свел знакомства с представителями торгово-промышленной элиты Москвы, причем с самой молодой ее порослью, менее осторожной, более рисковой и склонной к авантюрам. Такие знакомства, несомненно, пригодятся ему, когда подойдет пора осуществлять вторую часть его грандиозного плана. А она должна была начаться с появлением у него на руках полинезийских алмазов. Что Савелий добудет их, в том Артур нимало не сомневался. Родионова он хорошо знал еще по прежним годам, считал его за чистодела и специалиста высочайшего класса, равного которому не имелось во всей Российской империи, и если бы не подстава его бывшей любовницы Вронской, полиции никогда бы не удалось заполучить его в свои сети.

Так что оставалось ждать, заводить полезные знакомства и… развлекаться, благо в Москве было где это сделать.

Некто Игорь Николаевич Северин, владелец нескольких чугунных заводов и текстильных фабрик, человек тридцати трех лет, с которым Артур сошелся в Москве ближе, чем с иными представителями торгово-промышленного капитала, познакомил «графа» с семейством Сухановых, состоящим из одних женщин.

Старшей в этом роду была Марья Потаповна Суханова, знаменитая московская купчиха-миллионщица, принявшая дела покойного мужа в свои руки и умножившая его состояние за пятнадцать лет вдовства ровно в десять раз. Дела она вела сама, хватка у нее была почище мужниной (а Игнат Суханов считался некогда на Москве самым процветающим и удачливым купцом), и многие купцы не считали зазорным для себя поучиться у Марьи Потаповны уму-разуму и перенять кое-что из ее опыта. Некоторые из них самым пристальнейшим образом следили за ее деятельностью, а главное, за вложениями, которые она делала в те или иные предприятия, и затем вкладывались в те же предприятия сами. Результат всегда был однозначен: все купцы, повторяющие действия Марьи Сухановой, хоть и имели меньше ее, потому что шли следом, однако всегда оставались с приличным «наваром». Нюх на прибыльные дела у Марьи Потаповны был феноменальным.

Несмотря на свои сорок с небольшим, Суханова замуж вторично не вышла, хотя за пятнадцать лет вдовства к ней сватались и делали предложения руки и сердца как купцы и промышленники, так и представители «изящных» и звучных дворянских фамилий. К примеру, лет восемь назад ей делал предложение князь Петр Долгорукий, отпрыск обедневшей ветви знаменитого рода, заложивший свое последнее имение в Костромской губернии в Опекунский банк. И дело было не в том, что Петр Ильич был нищ как церковная мышь. Марья Потаповна как раз мечтала породниться с каким-нибудь знатным родом (и богатство тут не имело никакого значения), однако сделать это хотела посредством дочерей, которых у нее насчитывалось шесть душ и коих она подняла сама, без чьей-либо помощи. Дело было в том, что мужа своего, Игната Филипповича Суханова, Марья Потаповна очень любила и память о нем блюла так нежно и истово, что не желала больше связывать свою судьбу ни с каким мужчиной, пусть даже и самым лучшим из них.

Еще сватался к ней Петя Вельяминов, друг ее юности и также весьма знатный родом, однако и ему было отказано, хотя лучшей партии для нее было и не сыскать. Вся жизнь Марьи Потаповны после ухода первой гильдии купца Игната Филипповича Суханова в мир иной была подчинена и сосредоточена на дочерях и на деле. И в обоих случаях результат получился весьма славный. Про дело было уже толковано, а что касается дочерей, то всем им Марья Потаповна дала приличное воспитание, а о сказочном приданом для них, приготовленном матерью, можно было и не говорить. Ко времени знакомства Артура с Сухановой одна дочь, Алевтина, по достижении совершеннолетия уже была выдана замуж за гвардейского поручика Деева, столбового дворянина, а вторая только-только начала «выезжать в свет». Четыре младших дочери пребывали еще в нежном возрасте, и до замужества их им было еще довольно далеко.

Надо сказать, что Суханову считали за честь принимать в самом высшем московском свете. И не только из-за ее миллионов, что, конечно, придавало ей значимости, но, по большей части, из-за того образа жизни, который она проповедовала. Все знали ее историю, отдавали дань ее уму и терпению, мужеству и самопожертвованию. Чтили и уважали ее как мужчины, так и женщины, но последние – пожалуй, поболее. На одном из званых обедов, даваемых супругой московского вице-губернатора, Артур, так же приглашенный, как и Суханова, и познакомился с ней посредством вышеозначенного Игоря Николаевича Северина. Они немного поговорили ни о чем, после чего Артур, очевидно, приобретший расположение купчихи и достаточную симпатию, был приглашен ею на ужин.

– Приходите к нам завтра, – сказала ему купчиха, коснувшись его руки. – Будут все свои, так что вы не будете испытывать неудобств. Вот и Игоря Николаевича, – она посмотрела на Северина, – я тоже приглашаю.

– Не премину и сочту за честь, – ответил Северин, польщенный приглашением. Он был как раз одним из тех, кто не считал зазорным поучиться малость у бабы купеческой сноровке. И ежели считать, что от неудачника надобно держаться подальше, чтобы не подцепить от него заразу незадач, стало быть, с человеком везучим, каковым, несомненно, являлась Марья Потаповна Суханова, надлежит бывать рядом как можно чаще, дабы заразиться от него удачливостью. Чему Игорь Николаевич и был искренне рад.

На званом ужине, что устроила «только для своих» Суханова, и правда были в основном купцы и промышленники Москвы, в большинстве своем так или иначе знакомые Артуру. Было и несколько дворян, не брезгующих торговлишкой, однако из «титулованной знати» он был единственным. «Граф» познакомился со всеми дочерьми Марьи Потаповны, которые действительно были одна прелестнее другой. Особенно ему приглянулась Анна, та, которая уже начала выезжать в свет, то бишь была на выданье. За столом они сидели напротив друг друга, и их взгляды несколько раз встречались, из чего Артур мог сделать вывод, что Анна им интересуется. А потом как-то так случилось, что Артур стал бывать в особняке Марьи Сухановой все чаще и оставаться на более длительное время, и по Москве поползли слухи, что у второй дочери Марьи Потаповны появился жених. Знатный, богатый и, кажется, француз…

– Да русский он, – говорили в самых лучших московских гостиных. – Просто предки его были французами.

Этот вопрос волновал и Марью Потаповну. Однажды она напрямую спросила его об этом.

– Интересуетесь? – спросил ее Артур.

– Ну а как же? – просто ответила купчиха. – Молодой человек, то есть вы, бывает в моем доме, вам симпатизирует моя дочь, а я даже не знаю, кто ваши родители?

– Что ж, извольте.

И Артур поведал ей душещипательную историю, которая была сочинена им года три назад и которую он уже не единожды рассказывал по разным поводам. Начиналась история рассказом про отца, который несказанно и безгранично полюбил княгиню Рюриковну, а она – его, результатом чего явился ребеночек, которого княгиня, обливаясь слезами, оставила в Париже, вернувшись к своему мужу-князю в Россию, когда оттуда пришло известие, что ее венчанный муж тяжко заболел. Все дни и ночи бедная княгиня проводила у его постели, скрашивая его последние денечки и, верно, отдавая дань за прегрешения, сотворенные ею в Париже, умерла на год раньше его.

Плоду грешной любви, названному Артуром, ко дню отъезда матери из Парижа было уже десять лет, и он, конечно, хорошо разговаривал по-русски, чему научила его княгиня-мать. Легкий французский акцент появился позже, когда с отъездом маман прекратилась практика разговаривания на русском языке. Отец, естественно, усыновил Артура, передав ему по наследству фамилию де Ламбер и титул графа, а мать он больше никогда не видел. Позже Артур был отдан отцом в пансион с дипломатическим уклоном, по окончании которого молодой де Ламбер поступил на службу в Министерство иностранных дел. Теперь он является просто богатым человеком, путешествующим и тратящим деньги, которых у него так много, что при всем желании потратить их все у него не получится. Кроме того, он является совладельцем нескольких международных корпораций и владельцем острова в Тихом океане, на котором ведутся алмазные разработки. В России он, конечно, не первый раз, однако нынче приехал инкогнито, дабы тайно посетить могилу матери, выполненную в виде поникшей к земле огромной мраморной розы, и предаться воспоминаниям.

– А кто была ваша мать? – с неизбывным интересом спросила Суханова.

На что граф де Ламбер негромко ответил:

– Ее фамилия слишком известна здесь, в России, чтобы называть ее вслух.

– И все же?

Артур молчал.

– Ну, скажите, – Марья Потаповна была явно заинтригована. – Откройтесь мне. Только мне. Обещаю вам, что я никому ничего не скажу. Могила.

– Могила? – уже сдаваясь, спросил Артур.

– Могила, – ответила купчиха и осенила себя крестным знамением. Несмотря на хватку и купеческую хитрость, она была довольно проста. – Ну, говорите же!

– Хорошо, сударыня. – Артур сделался серьезным и немного печальным. И шепотом произнес фамилию…

Какое-то время Суханова молча смотрела на него. Потом, выйдя из оцепенения, спросила:

– Неужели?

Артур лишь молча склонил голову:

– Помните, вы обещали никому не говорить об этом.

Марья Потаповна согласно кивнула:

– Никому.

Эта тайна, теперь общая для «графа» и купчихи, еще более сблизила их. Теперь Марья Потаповна действительно рассматривала «графа» как потенциального жениха, хотя о помолвке пока не было и речи.

* * *

– Вот, – Савелий протянул Артуру шкатулку. – Заказ выполнен. Получите и распишитесь.

«Граф» открыл шкатулку. На дне ее лежала горсточка небольших прозрачных кристаллических камушков, каждый из которых был в булавочную головку.

– Трудно было?

– Не очень, – усмехнулся Родионов. – Теперь, ваше сиятельство, надеюсь, мы квиты?

– Теперь уже я твой должник, – обронил Артур, разглядывая алмазы. Среди них было несколько камушков величиной с ноготь. Интересно, на сколько каратов они потянут? А если их вставить в дорогую оправу, какая же будет красота!

– Только в денежном эквиваленте, – уточнил король медвежатников.

– Не только, – ответил Артур.

– Ла-адно, – протянул Савелий Николаевич. – Позабудь. – И чтобы перевести разговор в другое русло, добавил: – Скоро отъедешь?

– Надо полагать, очень скоро, – произнес Артур. – Еще раз: спасибо тебе.

– Удачи тебе в твоем предприятии, – сказал, пожимая на прощание Артуру руку, Савелий.

– Удачи в нашем предприятии, – поправил Родионова Артур и также ответил крепким рукопожатием.

Через два дня «граф» уехал. Он тепло распрощался с семейством Сухановых, пообещав писать непременно и регулярно. Когда Марья Потаповна спросила его, почему он так скоропалительно отъезжает, Артур коротко ответил:

– Дела зовут.

Сухановой этого было достаточно, потому как она сама была женщиной деловой донельзя и понимала, что это значит, когда зовут дела.

– Не забывайте нас, – сказала она ему на прощание и поцеловала в щеку.

– Никогда не забуду, – слегка растроганно ответил Артур и поцеловал купчихе руку с искренним чувством.

С еще более искренним чувством он приложился к ручке Анны. Когда его голова склонилась над ее рукой в поцелуе, ему показалось, что пальцы ее второй руки чуть тронули его волосы, а губы прошептали:

– Я буду ждать вас.

Впрочем, это могло и показаться «графу», поскольку голова его была занята мыслями совершенно иного характера. Дела действительно звали, ибо пора было приступать к осуществлению второй части плана…

Глава 22

НОВОИСПЕЧЕННАЯ БАРОНЕССА

Когда Ольга вошла в кондитерскую, барон Магнус Фабиан фон дер Остен-Сакен уже дожидался ее за столиком у окна. При ее входе барон поднялся и, покуда она не подошла к столику, оставался недвижимо стоять, как каменный болванчик, у которого единственно живыми были одни глаза.

– Ну что, вы подумали? – с ходу произнес барон фразу, которая не давала ему покоя все это время. – Вы принимаете мое предложение?

– Какой вы скорый, – постаралась изобразить некоторую холодность Ольга, правда, в душе весьма довольная состоянием Остен-Сакена. Он походил на юношу, не могущего дождаться первого свидания с предметом своего обожания и волнующегося, придет или не придет на него любимая барышня, хотя до назначенного времени оставалось еще как минимум полчаса и повода для беспокойства пока не предвиделось. – Пожалуйста, умерьте свой пыл.

– Не могу, – честно признался ей барон. – С тех пор, как я увидел вас, я только о вас и думаю…

– Да? – удивленно подняла брови Ольга, как будто пораженная этими словами барона.

– Да, – ответил барон и приложил ладонь к груди: – Мне кажется… что… я… В общем, я не могу без вас.

– Это признание в любви? – тихо спросила Ольга и подняла на Магнуса Фабиана взгляд.

– Нет… то есть… Да!

– И вы хотите, чтобы я приняла приглашение и поехала в ваше имение? – Она смотрела на барона в упор.

– Да. Я мечтаю об этом, – выдохнул Остен-Сакен.

– В качестве кого? – задала заранее подготовленный вопрос Ольга.

– Кого хотите…

– А вы – кого хотите? – не отпускала его взгляда Ольга.

– Я хочу? – Барон долго не решался сказать, однако все же произнес: – В качестве… хозяйки.

– Не гостьи, но хозяйки? – почти натурально изумилась Ольга.

– Да.

– Значит ли это, что вы делаете мне предложение? – напрямую спросила она.

– Ззна-чи-чит, – проблеял Магнус Фабиан.

– Но мы так мало знаем друг друга…

– Все, что мне нужно знать о вас, я уже знаю, – почти взял себя в руки фон дер Остен-Сакен.

– И что же вы такое знаете обо мне? – В голосе Амалии-Ольги прозвучала нотка кокетства, которая позволила барону, собственно, завершить тему разговора:

– Что я люблю вас.

Он выпалил эти слова скороговоркой, наверное, чтобы не успеть раздумать их сказать. Ольга пристально посмотрела на него, затем присела и взяла в руки прейскурант блюд.

– А ужинать мы сегодня будем?

Магнус Фабиан улыбнулся и выдохнул.

Она не отказала ему. Понимаете, она ему не отказала!!!

А что это значит?

Что она ему не отказала, то есть согласилась. Точнее, она согласилась с ним мысленно. И поедет с ним. В его имение под Катовицами.

* * *

Что такое Катовицы?

Это городок в Верхней Силезии с несколькими десятками тысяч жителей, который и городом-то стал лет сорок с небольшим назад. Жители его рубят уголь и плавят чугун. А еще просиживают в харчевнях и шинках заработанные тяжелым трудом деньги.

Возник он на месте древнего поселения кузнецов и, возможно, по сию пору оставался бы поселением, однако семьдесят лет назад началось строительство Берлинской железной дороги, и поселение воспряло, а в 1865 году получило статус города. Когда же в Катовицах обосновался промышленный концерн «Kattowitzer Aktien-Gesellschaft» и вслед за этим начали открываться банки, город Катовицы стал городом уже не по статусу, но по факту.

А вот имение барона было похоже на замок и по статусу, и по факту. Ранее замок принадлежал то ли тевтонцам, то ли пруссакам. В конце четырнадцатого века представители силезской ветви польских правителей Пястов завладели им и более уже никогда не выпускали из своих рук. Он так и переходил из поколения в поколение, покуда не достался опруссаченному барону Фридриху Магнусу Остен-Сакену, отцу Магнуса Фабиана. Замок некогда прикрывал дорогу на Краков, поэтому исполнял функции крепости и имел мощные стены с бойницами и башни, с которых можно было наблюдать за противником и наносить по нему пушечные удары. Стены были сложены из красного «тевтонского» кирпича и могли выдержать какое-то время пушечные выстрелы ядрами в упор. Ров с водой, окружавший некогда замок, теперь был засыпан, и барон с Амалией-Ольгой беспрепятственно доехали по великолепной липовой алее к самым стенам замка.

Ворота проездной башни были открыты настежь. Коляска с двумя седоками въехала в них, и они очутились в парке, похоже, очень старом, со множеством кустов рододендрона. Парк был разбит на террасы, одна из которых, водная, имела один огромный и несколько мелких фонтанов, каждый из которых представлял предмет искусства, ибо был выполнен знаменитыми мастерами того времени.

К главному корпусу замка, также выложенному из красного кирпича, они подъехали по подъемному мосту, который, по всей видимости, насчитывал не менее пятисот лет. Однако подъемный механизм работал исправно и даже практически без скрипа, а деревянный настил моста и перила, казалось, были сработаны несколько лет назад. Здесь некогда проходила вторая линия обороны замка, и если противнику удавалось все же преодолеть крепостные стены, то глубокий ров, заполненный водой (теперь на дне его протекал лишь небольшой ручей), отрезали его от центрального здания замка.

Позже Ольга осмотрит все его постройки: двор с двухэтажными аркадами, кухню, пекарню, пивоварню, конюшню, бывшие мастерские, а пока, выйдя из коляски, они прошли в огромный сводчатый вестибюль, и Магнус Фабиан галантно распахнул перед Ольгой резную дубовую дверь.

Комната, куда они вошли, представляла большую залу, где когда-то располагалась стража замка. Стены были украшены гобеленами четырехсотлетней давности, а вдоль стен стояли огромные сундуки. Что в них – приходилось только догадываться.

Они прошли капеллу с витражами и надписями на стенах, потом каминную залу с фламандскими гобеленами, картинами известных мастеров живописи, большим мраморным столом и креслами, обитыми кожей из Кордовы, и вошли в «Зеленую комнату» (так сказал барон фон дер Остен-Сакен, хотя комната от времени приобрела настоящий синий цвет). Расписной потолок и три картины – «Мадонна с младенцем» и «Непорочное зачатие» Бартоломео Мурильо и «Коронование терновым венцом» Антониса Ван Дейка уже сами по себе стоили огромное состояние, и Ольга, конечно, была поражена, хотя внешне это было совершенно незаметно. Стать хозяйкой всего, что она увидела за неполную четверть часа, представлялось весьма заманчивым. Да что там «весьма заманчивым»! Она просто жаждала, чтобы все, что она увидела и еще увидит, принадлежало ей.

– Это ваша комната, – сказал барон. – Вернее, ваша гостиная. Располагайтесь и чувствуйте себя здесь как дома. Вон там, – Магнус Фабиан указал рукой на высокую, под потолок, дверь, – ваша спальня и будуар. За ним – туалетная комната. И все это – к вашим услугам. Да, в каждой комнате есть звонки для вызова слуг, так что не стесняйтесь…

Стесняться Амалия-Ольга и не собиралась.

Она прошла в спальню, стены которой были обиты шелковой тканью, полюбовалась на огромную кровать под цветастым балдахином и на итальянский шкаф, инкрустированный слоновой костью. Потом заглянула в будуар с трюмо, которое покоилось на спине мраморного льва, и скользнула взглядом по кожаным диванам, стоящим по периметру стен. И даже полюбопытствовала, что там и как в туалетной и ретирадной комнатах. Оставшись довольной всем, она ласково посмотрела на барона и тронула его за руку:

– Все просто великолепно, господин барон. Сказать, что я довольна, – значит не сказать ничего…

– Правда? – вскинулся Магнус Фабиан, и лицо его осенила счастливая улыбка.

– Правда, – честно ответила Амалия-Ольга и посмотрела на фон дер Остен-Сакена своим влажным смеющимся взглядом с искорками.

– Так, значит, вы согласны? – с надеждой спросил Магнус Фабиан дрогнувшим от волнения голосом.

– Согласна «на что»? – Ольга вопросительно посмотрела на него, хотя прекрасно поняла, о чем идет речь.

– Стать хозяйкой моего замка?

Она подошла вплотную к Остен-Сакену и заглянула ему в глаза.

– Не скрою, вы мне нравитесь, барон, – выдержав приличествующую паузу, сказала Ольга. – Но прежде чем я отвечу вам согласием…

После этих слов Магнус Фабиан рухнул на колени и принялся страстно лобызать кисти рук и прохладные пальчики Ольги.

– Прежде чем я отвечу на ваше предложение согласием, – повторила Ольга несколько громче, с затаенной усмешкой наблюдая за действиями барона, – мне все же хотелось бы несколько поближе узнать вас. Давайте, я побуду пока на правах вашей гостьи, хорошо?

– Как скажете, Амалия, – уже имея как бы некоторое право, решился назвать ее по имени Магнус Фабиан.

– Ну вот и славно, – резюмировала Ольга. – А теперь, с вашего разрешения, я хотела бы немного отдохнуть с дороги…

* * *

Ах, каким милым был следующий день в замке барона Магнуса Фабиана фон дер Остен-Сакена! Каким огромным показался Амалии-Ольге средневековый замок! С каким удовольствием побродила она по нему, поднявшись по двухмаршевой лестнице с резным сводом, всматриваясь в мастерски выполненные фигурки людей и изображения фруктов и цветов!

А эти керамические плитки с лилиями под ногами! Каждая была пересечена тонким острым кинжалом, и на них не хотелось ступать. Если бы имелась такая возможность, Ольга предпочла бы облететь весь замок, нежели обойти.

А библиотека за кабинетом барона с полутора десятком гобеленов позапрошлого века, изображающих сцены псовой охоты! Книг здесь было такое огромное количество, причем на многих языках, что стеллажи с ними уходили под самый потолок, расписанный библейскими сценами. Не прочитать и за несколько жизней! А сам кабинет, куда барон с охотой пустил ее… В нем Ольге сразу захотелось подумать над чем-нибудь и написать кому-нибудь письмо.

Почему-то вспомнился маркиз де Сорсо, то бишь граф де Ламбер. Вот кому написать бы письмо! Мол, у меня, многоуважаемый граф-маркиз, все хорошо, живу в великолепном замке и намереваюсь стать его хозяйкой. Вернее, таковой меня настойчиво желает сделать некто барон фон дер Остен-Сакен, человек богатый, хотя, похоже, не очень далекий, что, впрочем, мне только на руку… Написать такое письмо, а потом… Потом пригласить Артура в замок погостить. Вот бы посмотреть на его вытянувшуюся физиономию, когда он приедет! Хотя… Он не примет приглашения, потому как гордый. Да и заскучает он здесь без дела.

– В этом кабинете в начале шестнадцатого века знаменитый Николай Коперник какое-то время работал над своим трактатом «О вращении небесных тел», – заметил Магнус Фабиан, следя за тем, какое впечатление произведут на его гостью эти слова.

– Да? – с восхищением спросила Ольга и округлила глаза. Она округлила бы их еще больше, если бы вспомнила, кто такой Коперник.

– Да, – с гордостью подтвердил барон.

А какими изысканными были блюда, что подавали в столовую слуги! Диэта, конечно, диэтой, но не отведать поросенка с хрустящей корочкой или пастета из гусиной печенки – это было выше ее сил!

Хороший обед проявляет все лучшее в человеке. Так сказал веселый англичанин, написавший книгу про троих в лодке, не считая собаки. Сытые люди более благожелательны к окружающим и готовы на какое-то время смириться с несправедливостью окружающего мира. Как же его фамилия?.. Сытые люди менее склонны к преступлениям и прочим противузаконным деяниям. Сытые люди чаще улыбаются и меньше гневаются. И еще они готовы сделать какое-нибудь доброе дело, какое никогда бы не сделали, будучи голодными…

Насытившись, Ольга даже прониклась к Магнусу Фабиану душевной теплотой, несравнимой, конечно, с той, какую испытывал он к своей гостье. Впрочем, барон фон дер Остен-Сакен был и так на седьмом небе. Ведь лицезреть перед собой и разговаривать с женщиной, которая лучше всех на свете, – это разве не счастье?!

После великолепного ужина, оказавшего также благостное действие на характер и самочувствие Ольги, она уступила недвусмысленным ухаживаниям Магнуса Фабиана, разрешила проводить ее до своих покоев и подарила ему негу и блаженство, сделав барона фон дер Остен-Сакена, несомненно, счастливейшим из людей.

* * *

Две недели прошли как сплошной праздник. Правда, затянувшийся и потерявший остроту и краски. Барон был мил, осыпал Ольгу дорогими подарками, однако в ее душе поселилась скука. Нет, не такая, чтобы плюнуть на все и уехать куда глаза глядят. Для этого она была слишком умна. К тому же она не знала ни одного знакомого, кто бы решил разбрасываться замками и миллионами. А коли так, не станет этого делать и она. Пока не придумает что-нибудь эдакое.

И все же ей было как-то грустно. Деятельная натура требовала чего-то иного, чтобы хотя бы отличить, к примеру, вчерашний день от сегодняшнего. Ведь когда один день похож на другой, как братья-близнецы, это, господа, начинает надоедать и, в конце концов, становится просто невыносимым. Как бывает невыносима духота в плотно закупоренном помещении…

Она принялась было читать книги, коих в библиотеке барона были тысячи, но скоро поостыла. Все, что писалось в книгах, было так далеко от жизни, что интерес к ним мгновенно терялся. Чувства в них были фальшивыми, а слова… Нормальные люди, по мнению Ольги, никогда не говорили бы таких слов; что же до ситуаций и обстоятельств, в которые попадали герои книг по прихоти автора, то они были столь надуманными и не жизненными, что Ольга, прочитав несколько книг, скоро совершенно охладела к ним и забросила это занятие. Газеты и то были интересней романов и саг из библиотеки барона, а Магнус Фабиан выписывал газеты в огромном количестве.

Как-то за завтраком в руки Амалии-Ольги попалась венская газета «Neue Freie Presse». Она стала машинально листать ее и вдруг наткнулась на знакомое имя: граф де Ламбер. Как оказалось, ему была посвящена целая колонка в разделе, освещающем экономику и промышленность. Колонка оканчивалась подписью автора – «А. Альман». Этот автор писал о том, что граф де Ламбер, приобретший в собственность необитаемый остров Ва-Нуку в цепи полинезийских островов, зовущихся Маркизовыми и принадлежащих Франции, побывав на нем, привез с собой целую горсть довольно крупных алмазов. «По заключению экспертов, – писал автор, – эти алмазы имеют высшую степень ювелирного качества, то есть подлежат огранке и производству из них бриллиантов. Помимо этого, экспертами был сделан вывод, что на острове графа де Ламбера находится огромная кимберлитовая трубка с алмазной породой вполне промышленных масштабов». Далее А. Альман сообщал, что граф создал для промышленной добычи алмазов акционерную «Алмазную компанию» и выпустил 200 тысяч акций достоинством тысяча франков каждая. И что продажа их идет весьма успешно.

«Das Reich», центральная германская газета, писала, что рейху не мешало бы поинтересоваться, не является ли сенсация с находкой алмазной жилы на одном из Маркизовых островов очередной «уткой французских газетчиков». Если же это не «утка», то Германии надлежит немедленно купить большой пакет акций, дабы вся прибыль не досталась «болтливым лягушатникам и темпераментным итальяшкам».

Этот вопрос – про «утку» – также заинтересовал и Ольгу.

– Ты читал сегодняшние газеты? – спросила она Магнуса Фабиана, когда тот вышел к завтраку.

– Еще нет, – ответил барон.

– Прочти, – она пододвинула к нему «Neue Freie Presse» и «Das Reich» и указала пальчиком на статьи: – Вот здесь и здесь.

– Хм, – произнес Магнус Фабиан, прочитав про «Алмазную компанию» в обеих газетах.

– Что значит «хм»? – спросила Ольга.

– Информация довольно интересная, – немного подумав, ответил барон.

– И все? – подняла бровки будущая баронесса.

– А что еще? – в свою очередь удивился Магнус Фабиан.

– Как «что еще»? – вполне натурально возмутилась Амалия-Ольга. – Если это дело прибыльное, почему бы нам не вложиться в него?

– Но у нас свое дело, – оправдывающимся тоном произнес барон. – Фабрики, заводы… К тому же неизвестно, так ли все на самом деле, как об этом пишут газеты.

– Ну, так ты и выясни, – сказала Ольга, и в ее тоне послышались приказные нотки. – Сможешь сделать это?

– Думаю, смогу, – после некоторого раздумья согласился фон дер Остен-Сакен.

– Вот и славно, – Ольга улыбнулась и ласково посмотрела на барона. – Ты же у меня умница.

Магнус Фабиан был человеком слова, как и полагается всем настоящим баронам, дорожащим честью и репутацией даже перед самим собой. Вернее, в первую очередь перед самим собой.

Оказалось, «Алмазная компания» уже вовсю распродает свои акции, и берут их весьма охотно. Вкладываются в нее как банки, корпорации и компании, так и частные лица. Причем масштаб вложений доходит до пятидесяти миллионов франков, – на такую сумму купила «алмазных» акций какая-то отчаянная русская купчиха.

– Я знаю русских, – ответила барону на его рассказ Амалия-Ольга. – Эти в пустое дело вкладываться не станут.

Собственно, план ее был весьма прост. Заставить барона купить акций, скажем, на миллион, а потом забрать его у Артура, угрожая шантажом. Дескать, я все расскажу вашим компаньонам и акционерам про вас и ваши аферы, и тогда вы потеряете не миллион, а все. Еще и в тюрьму посадят. «Впрочем, почему миллион, – пришла вдруг в голову Ольги шальная мысль, – почему не два? Два, именно два!»

Несколько дней Ольга обрабатывала барона. Нет, она не топала ногами, не капризничала, мол, если ты не купишь акций на два миллиона, то я тотчас уйду, и тогда ты обгрызешь себе все локти и осыплешь голову пеплом. Она терпеливо, вполне корректно принялась обрабатывать Магнуса Фабиана.

Для начала Ольга закрыла перед его носом дверь в свою спальню. Позже она открыла ее, но самим фактом отказа Магнусу Фабиану в соитии, о коем он начинал мечтать с самого утра, как только просыпался, давала понять, что таковое возможно.

Несколько раз она заводила разговор (как бы между прочим), что мечтает пожить где-нибудь в Италии или на Лазурном Берегу, однако не может этого сделать из-за занятости барона на «этих своих заводах».

– Но я же не могу вот так бросить все и уехать в Ниццу или Флоренцию, – оправдывался фон дер Остен-Сакен. – Я должен руководить производством на своих предприятиях и контролировать его. Эти производства приносят мне очень хороший доход, я ведь должен думать о нашем будущем, моя радость.

– Пусть заводами занимаются твои управляющие, – отвечала Ольга и посмотрела в глаза Магнуса Фабиана печальным взором. – А мы с тобой должны радоваться жизни, пока это возможно и пока нам хочется этого. И потом, я так долго не видела моря!

Доставить любимой женщине радость приятно любому мужчине. Это всегда повышает его статус в ее глазах, после чего женщина делается особенно нежной с ним, милой и веселой. Мужчина осознает, что он любим, а следовательно, счастлив.

Ольга давала понять Магнусу Фабиану, что он любим ею лишь тогда, когда он исполнял ее прихоти и желания.

Она просто вила из него веревки. Выуживала согласие на любые ее предложения, исключая двухмиллионное вложение в «Алмазную компанию» графа Артура де Ламбера.

– Хорошо, я вложусь в это дело, но только двумястами тысячами франков, – вздыхая, соглашался барон. – Хотя мое мнение… – покачал он головой, но, взглянув на нахмурившуюся Амалию, предпочел умолкнуть.

Ольга негодующе фыркала и запиралась в спальне, отказываясь даже выходить к ужину.

Магнус Фабиан страдал, делался несчастным и соглашался на вложение в триста тысяч франков, четыреста, пятьсот, наконец.

Она продолжала фыркать и не пускать его к себе, изображая безграничную обиду.

Потом она женила его на себе в самые кратчайшие сроки, перешагнув все рамки благоразумия и даже приличествующие нормы, принятые в обществе, к которому принадлежал барон фон дер Остен-Сакен. А сделавшись уже настоящей баронессой, получила, так сказать, и право голоса распоряжаться капиталами, принадлежащими семье.

Барон сдался, когда в одно прекрасное утро Ольга вышла, сияющая, к завтраку и поцеловала барона в губы.

– Я прощаю тебя, – произнесла она и одарила Магнуса Фабиана своим знаменитым взглядом, от которого у барона ослабли колени и зажгло в самом низу живота. – Ты был прав: нельзя гоняться за жар-птицей, которую можно поймать, а можно и не поймать, имея в руках курицу, несущую золотые яйца.

С этими словами она опустилась перед пораженным фон дер Остен-Сакеном на колени и принялась расстегивать пуговички на брючном гульфике. Что было потом, барон помнил весьма смутно. Кажется, он сделался невесомым, поднялся под самые облака и летал там, вкушая неземное блаженство. А потом мир разлетелся на множество осколков и перестал существовать.

Часом позже Магнус Фабиан фон дер Остен-Сакен написал на имя генерального директора «Алмазной компании» графа Артура де Ламбера официальную бумагу, скрепленную личной подписью, в которой изъявлял желание приобрести у компании акций на сумму два миллиона франков.

А потом у Остен-Сакенов начался медовый месяц…

Глава 23

АЛМАЗОНОСНЫЙ ОСТРОВ

Заключения обоих независимых специалистов-минералогов были абсолютно однозначны: горстка кристаллических прозрачных минералов, привезенных с острова Ва-Нуку из группы Маркизовых островов, представленных для анализа графом Артуром де Ламбером, есть, несомненно, одна из аллотропных модификаций углерода и самое твердое из известных веществ, то есть алмаз.

«В данном случае, – гласило заключение экспертов, – мы имеем дело с кристаллами слегка голубоватого цвета с плотностью 3,5, показателем преломления 2,42 и оптической дисперсией в пределах 0,044, вследствие чего отражаемый свет разлагается на спектральные цвета. Вследствие указанных причин можно сделать единственно правильный вывод: минералы, представленные графом де Ламбером, есть не что иное, как алмазы. Данные алмазы, по словам самого графа, были найдены им во время обследования острова в речной галечной россыпи, причем только «за две прогулки». Они имеют слегка шероховатую поверхность и являются лучшими из всех подобных минералов для огранки, то есть представляют наивысшую степень ювелирного качества. Поскольку количество найденных графом алмазов довольно велико (в Южной Африке, самой алмазоносной части нашей планеты, чтобы найти такое количество камней, необходимо не менее недели), напрашивается еще один важный для экспертного заключения вывод. Он следующий: на острове, вне всякого сомнения, имеется мощная алмазоносная кимберлитовая трубка, то есть гигантских размеров конический столб вулканического происхождения, напоминающий своей формой огромную морковь. А россыпь, что граф де Ламбер нашел в речной гальке, есть вынос алмазосодержащей кимберлитовой вулканической брекчии, образованный из-за разрушения наземной части кимберлитовой трубки в результате эрозионных процессов».

Этот отчет почти полностью был опубликован в самой тиражной в мире «Пти Паризьен», и большую часть отчета с редакторскими комментариями дали газеты «Матэн» и «Журналь». Написав о возвращении графа де Ламбера с полинезийских Маркизовых островов, обе газеты задались вопросом: будет ли граф предпринимать какие-либо шаги, связанные с промышленной добычей алмазов.

«Насколько нам известно, граф де Ламбер, – такими словами заканчивала газета «Матэн» свою публикацию, – проживающий последнее время во Флоренции, является человеком весьма деятельным по натуре, и можно не сомневаться, что в скором времени появится какая-нибудь франко-итальянская компания по промышленной добыче ювелирных алмазов на никому доселе не известном острове с туземным названием Ва-Нуку».

Социалистическая «Юманите» отозвалась на сей факт снова в свойственной ей манере.

«МАРКИЗОВЫ ОСТРОВА

ПРИНОСЯТ ПРИБЫЛЬ…ЧАСТНЫМ ЛИЦАМ»

Не столь давно наша газета писала о вопиющей и безответственной практике продажи в частную собственность Маркизовых островов так называемой «Французской Полинезии».

Сообщаем нашим читателям, что некоторые владельцы островов не столько намерены предаваться вкушению экзотики в свободное от ничегонеделания время, сколько нещадно эксплуатировать недра принадлежащих им, с попустительства нашего правительства, островов, как это намерен делать граф де Ламбер, имеющий местожительством иностранное государство Италию.

Сей граф, недавно вернувшийся с острова Ва-Нуку, привез с собой целую горсть алмазов высшей степени ювелирного качества, что было подтверждено двумя независимыми экспертами-минералогами. Не остается никакого сомнения, что остров имеет залежи алмазов промышленных масштабов, чем не преминет воспользоваться граф де Ламбер исключительно для личного обогащения, оставив, как водится, наше правительство и страну в целом «с носом».

Мы и впредь будем информировать наших читателей о деятельности вышеупомянутого графа и иных владельцев полинезийских островов, пытающихся выжать из сомнительно принадлежащей им недвижимости максимальную прибыль в обход Франции и многострадального полинезийского народа».

Сенсацию, конечно, подхватили и итальянские газеты. Торгово-промышленная газета Италии «Sole» написала в разделе «Промышленные новости», что «вернувшийся недавно с Маркизовых островов граф Артур де Ламбер, проживающий во Флоренции, нашел на одном из островов огромные залежи алмазов и теперь намерен заняться их добычей в промышленных масштабах. Как заявил в своем интервью сам граф де Ламбер, он сейчас занят переговорами с банкирами и промышленниками Франции и России с целью привлечения их капиталов в «Алмазную компанию», – так назвал свое вновь открывшееся предприятие его генеральный директор.

– Компания будет представлять из себя международную организацию, члены которой будут финансировать и обеспечивать добычу алмазов на моем острове, – сказал граф в своем интервью. – Это будет нечто подобное «Всеобщей компании Суэцкого канала», которую основал виконт де Лессепс пятьдесят лет назад. По капиталам мы тоже очень близки: двести миллионов франков. Именно такая сумма понадобится «Алмазной компании», дабы начать добычу алмазов, а потом делать из них бриллианты, которые так любят женщины.

Граф де Ламбер заверил нашего корреспондента, что вложения, сделанные в его «Алмазную компанию», начнут приносить прибыль уже через восемь-девять месяцев. Остается надеяться, что наши банкиры и промышленники не останутся в стороне от столь грандиозного, рискованного и одновременно весьма заманчивого предприятия».

Двести тысяч акций по тысяче франков каждая еще не успели потерять запах типографской краски, как в большинстве своем были раскуплены. Их скупали буквально на корню, как выразилась бы Марья Потаповна Суханова, а может, именно так она и выразилась, так как в приобретении ценных бумаг стоимостью тысяча франков каждая она приняла самое непосредственное участие.

Крупные банки и корпорации Франции, Италии, Бельгии, Швеции и далеких Северо-Американских Соединенных Штатов не преминули тотчас вложиться в столь прибыльное предприятие. Несколько крупнейших ювелирных мастерских Флоренции купили у «Алмазной компании» лицензии на преимущественное право обработки алмазов и стали именовать себя ювелирными фабриками, заправив полученные лицензии в рамочки и повесив их в самых видных местах, дабы подчеркнуть свою причастность к грандиозному алмазному предприятию.

Из далекой снежной России, как ее представляли здесь, во Флоренции, пришло несколько заявок на приобретение акций «Алмазной компании», причем крупнейшей из них было предложение московской купчихи Сухановой, готовой вложиться в предприятие Артура де Ламбера семьюдесятью миллионами рублей серебром, то есть почти всем, что она имела. Очевидно, русская купчиха все же видела Артура будущим женихом Анны, а для счастья собственной дочери ей было ничего не жалко. Такое доверие к нему, очевидно, как-то тронуло «графа де Ламбера». Он ответил Сухановой благодарственным письмом и предложил купить акций только на пятьдесят миллионов, и не рублей, а франков, ссылаясь на то, что у него имеются заявки, полученные им до «ее любезного предложения», которые не исполнить было бы бесчестно с его стороны.

Пожалел ли он вдовицу, «оставив» ей весьма внушительную часть ее состояния, или ему действительно нравилась Анна и он не счел возможным оставить ее без приличествующего ей приданого, однако принял он от Марьи Потаповны только пятьдесят миллионов французских франков. Воистину, в его жилах текла «благородная» кровь маркизов де Сорсо.

Следом за Сухановой приобрести внушительные пакеты акций изъявили желание еще восемь купцов и промышленников древней столицы, с которыми Артур свел знакомства, будучи в Москве, и которые смотрели в рот Сухановой, повторяя за ней все ее шаги на ниве предпринимательства и капиталовложений. Среди них оказался, конечно, и Игорь Николаевич Северин, вложившийся в «Алмазную компанию» восемьюстами тысячами рублей, приобретя, таким образом, членство в совете крупнейших акционеров.

Пришла весьма крупная заявка на пакет акций стоимостью два миллиона франков из Австро-Венгрии, от некоего промышленного магната из Верхней Силезии барона Магнуса Фабиана фон дер Остен-Сакена. Своим вложением барон претендовал на место в Совете директоров «Алмазной компании» с правом решающего голоса и был приглашен Артуром, вместе с прочими крупнейшими вкладчиками-акционерами, на первое, так называемое организационное собрание – естественно, под его, графа де Ламбера, председательством. Таких «директоров» всего оказалось одиннадцать человек.

Кроме барона Магнуса Фабиана фон дер Остен-Сакена (он приехал с молодой женой, сочетая деловую поездку с «медовым месяцем», поскольку недавно женился), вложение которого составляло два миллиона франков, в Совет директоров «Алмазной компании» вошла вдова первой гильдии купца Марья Потаповна Суханова, миллионщица. Она приехала одна, если не считать ее поверенного в делах Степана Погремычного. Собственно, он ей здесь был не особо нужен, но Марья Потаповна была женщиной не особо молодой. Новомодных правил, разрешающих женщине путешествовать без сопровождающего ее мужчины, она не признавала и придерживалась старых российских обычаев: без мамки, дядьки, лакея, кавалера или, на худой конец, кучера (черт его побери!) женщине или девице в люди выходить не полагалось. Потому как ежели женщина одна, стало быть, она легкого поведения. Вложение Марьи Потаповны – пятьдесят миллионов франков – было вторым по величине, после финансового участия в «Алмазной компании» американского денежного воротилы Пола Варбурга из старого банкирского дома «Kuhn, Loeb and Co», купившего акций на шестьдесят пять миллионов франков. Артур, конечно, знал, что американцы господа масштабные и сами любят рулить делами, но такое огромное вложение и для него было полной неожиданностью.

Учрежденный еще Наполеоном «Banque de France» вложился двадцатью миллионами франков и заимел в Совете директоров «Алмазной компании» директора «Banque de France» мсье Ирвина Роше.

Шведский «Риксбанк» и «Конгломерат сети железных дорог» приобрели пятнадцать тысяч акций – соответственно, на пятнадцать миллионов франков – и имели в Совете директоров двух своих представителей – вице-директора «Риксбанка» Дэвида Карсона и главу «Конгломерата» Самюэля Мекка.

Сахарозаводчик из Малороссии Кристиан Шалвович Непробудный, с первых же дней приезда во Флоренцию явно набивающийся в близкие знакомцы к Артуру, вложился в «Алмазную компанию» семью миллионами франков. За несколько встреч с генеральным директором компании Кристиан Шалвович уже раз пять дал понять Артуру, что не прочь занять место его помощника или даже заместителя, на что Артур покуда отмалчивался, хотя не имел ничего против, чтобы Кристиан Непробудный подменял директора во время его отлучек.

Акций «Алмазной компании» на пять миллионов франков каждый приобрели владелец крупнейших бельгийских паровозо– и судостроительных заводов господин Иоганн Гейнтц и итальянский галантерейный «король» Антуан Собрино, которые также вошли в Совет директоров «Алмазной компании» с правом решающего голоса.

«Союз промышленников» Италии вложился в дело по разработке и добыче алмазов на далеком полинезийском острове тремя миллионами франков и делегировал в Совет директоров «Алмазной компании» своего вице-председателя Робби Скорциани, чтобы тот был глазами и ушами «Союза».

– Алмазы должны приходить сюда, а не этим лягушатникам, – получил строгую и четкую инструкцию Робби. – И вы должны всячески содействовать этому.

Одиннадцатым членом Совета директоров стал Габриэль Левьель, знаменитый голливудский комик французского происхождения. Он купил акций «Алмазной компании» на один миллион десять тысяч франков, поскольку условием вхождения в Совет директоров компании было наличие акций более чем на миллион франков.

Остальные акции были раскуплены мелкими предпринимателями, торговцами и рантье, намеревавшимися урвать свой кусочек алмазного пирога с тем, чтобы впоследствии стричь с него купоны и жить припеваючи до глубокой старости. Как известно, люди только предполагают, а располагает един Бог. И еще, отчасти, граф Артур де Ламбер…

Первое собрание Совета директоров Артур провел блестяще.

Он рассказал о своей поездке; о том, как при ознакомительной прогулке по острову его одолела жажда и он решил испить водицы из речушки или, скорее, большого ручья, истоком которой служила гора явно вулканического происхождения. Испил, что называется… И нашел на дне полупрозрачный кристаллик голубоватого цвета.

– Поначалу я и не подумал, что этот кристаллик, вмурованный в породу, – алмаз, – явно иронизируя над собой, продолжил рассказ Артур. Рассказ этот он сочинил два часа назад, поэтому приходилось импровизировать по ходу его повествования. – На дне ручья лежало еще несколько таких кристаллов, которые поменьше, которые побольше. И сообразить сразу, что это алмазы и они вот так могут лежать на дне ручья, у меня получилось не сразу.

«Граф» окинул взглядом присутствующих, как бы приглашая разделить его тогдашнее недоумение. Аудитория в ожидании помалкивала.

И продолжил:

– Потом я подумал: а почему бы и нет? И стал более пристально всматриваться в окружающий меня ландшафт. Поскольку остров был вулканического происхождения, я подумал, что эти кристаллы вполне могут быть алмазами, ведь этот минерал образуется в результате огромного давления или взрыва. При наличии на острове вулкана это было вполне возможно. На следующий день я снова пришел к этому ручью и намыл еще несколько кристалликов, решив по возвращении показать их специалистам. Показал. Оказалось, что это действительно алмазы! Причем тот факт, что за две прогулки я нашел целую их щепоть, говорил о том, что алмазная залежь на моем острове промышленных масштабов. И эта залежь – лишь крохотная часть той алмазной жилы, которая находится рядом с кратером потухшего вулкана или непосредственно в нем. Позднее эксперты подтвердили наличие на острове так называемой кимберлитовой трубки с алмазной породой, причем порода эта находится либо на поверхности земли, либо на небольшой глубине, о чем свидетельствуют мои находки алмазных кристаллов в ручье. А это значит, что разработка алмазосодержащей жилы не будет столь трудоемкой, как если бы работы велись на больших глубинах. Что, в свою очередь, означает получение прибыли от вложений в нашу компанию в самые кратчайшие для подобного производства сроки.

Артур перевел дух и обвел взглядом «директоров». Кажется, его речь была достаточно убедительной, так как на многих лицах было написано удовлетворение. Ведь люди, что сидели здесь, в конечном итоге дали денег для того, чтобы получить назад больше, чем дали. А нарисованная Артуром картина вроде бы гарантировала им предполагаемый успех.

– А нельзя ли съездить на этот ваш остров, чтобы своими глазами все увидеть? – спросил вице-директор шведского «Риксбанка» Дэвид Карсон, пытаясь не встретиться с Артуром взглядом.

– Да, – поддержал его Робби Скорциани из итальянского «Союза промышленников». – Не потому, что мы в чем-то сомневаемся… Иначе мы не купили бы акции «Алмазной компании», – добавил он. – Просто хочется на все посмотреть своими глазами… Потрогать, так сказать. Собственными руками.

– Я вас понимаю, – ответил Артур, вполне ожидавший подобных вопросов. – Съездить, конечно, можно. Только хочу заметить, что это займет довольно много времени: дорога туда и обратно. А сейчас для основных держателей акций предстоит много работы: контроль за приобретением алмазодобывающего оборудования, его транспортировка, набор рабочей силы… Одному мне все это проделывать будет весьма трудно.

– Это верно, – неожиданно поддержал генерального директора малоросский сахарозаводчик Непробудный. – Начало любого производственного процесса требует как больших материальных затрат, так и огромного напряжения сил. И тут графу де Ламберу понадобятся помощники. А кто поможет, если директора возьмут да и разъедутся вкушать экзотику?

– Ну, не все же поедут смотреть на остров. Некоторые останутся здесь. Я, к примеру, остаюсь, – заявил Артуру барон фон дер Остен-Сакен.

– Я тоже готов помочь графу, – подал голос мсье Ирвин Роше.

– И я, – учтиво поклонился Артуру галантерейный «король» Антуан Собрино.

– Благодарю, благодарю господ директоров, изъявивших желание мне помочь. – «Граф де Ламбер» улыбнулся и посмотрел на Скорциани и Карсона. – Равно как и тех из Совета директоров, которые захотели предпринять вояж на мой остров. Их стремление посмотреть на все собственными глазами и лично убедиться в грандиозности перспектив затеянного нами предприятия говорит лишь об их профессионализме, трезвом уме и деловой хватке, что весьма и весьма похвально. А без этих качеств нам просто не поднять на должную высоту престиж и надежность нашего с вами детища – «Алмазной компании».

Артур еще какое-то время распространялся относительно блестящих деловых качеств директоров и благодарил их за доверие к «Алмазной компании», после чего распределил их обязанности. Сам он принял на себя функцию координатора всех действий «Алмазной компании» и ответственного за их исполнение. А тем, кто все же пожелал взглянуть на чудо-остров лично, «граф» благожелательно пожелал счастливого пути и скорейшего возвращения. И хотя временной запас у него был еще предостаточный – когда еще Карсон, Скорциани и иже с ними доберутся до острова и поймут, что там ни черта нет, – Артур решил, что настала пора «делать ноги». Двести миллионов франков, за вычетом некоторых организационных расходов, связанных с основанием «Алмазной компании» и началом ее деятельности, были помещены в надежный международный банк, в котором Артуру уже был выдан аккредитив на все крупные города Европы и Северо-Американских Соединенных Штатов. Надлежало только выбрать страну, не связанную конвенцией о выдаче преступников, и город, в котором он намерен проживать. Возможно, это будет Лондон. Впрочем, этот вопрос, конечно, требовал определенных раздумий…

Глава 24

ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ПЛЯЖИ

– А вы, граф, я вижу, стали большой знаменитостью, – услышал Артур откуда-то сбоку и повернул на голос голову. – Здесь повсюду только о вас и говорят…

У него не получилось скрыть удивления, как он ни старался. Ольга заметила это и улыбнулась. Это была улыбка Горгоны перед тем, как обратить человека в камень.

– Вы? – только и выдохнул он.

– Я, – заявила Ольга с достаточной долей нахальства и подтвердила свои слова энергичным кивком головы.

– Что вы здесь делаете?

Артур спросил это ради того, чтобы что-то сказать. Встреча с аферисткой, дважды обобравшей его, не входила в разряд приятных. И не предвещала ничего хорошего… За двумя неприятностями может последовать куда большее разочарование. От пришедшей мысли графа пробил озноб, однако он сумел сохранить самообладание.

– Я провожу здесь медовый месяц, граф, – запросто ответила Ольга.

– Вот как? – Артур оценил ситуацию и теперь намеревался взять инициативу в свои руки. Ибо когда командует баба, это всегда плохо для мужчины. А иногда и погибельно. – Вы вышли замуж?

Их встреча происходила недалеко от мраморного фонтана парка Кашин. На них оборачивались. Многим было интересно, с кем это беседует глава «Алмазной компании» и будущий миллионер граф Артур де Ламбер. И кто эта красотка рядом с ним, от которой невозможно оторвать взгляд.

– Да, представьте себе, – Ольга пытливо посмотрела в глаза Артура. – Теперь я зовусь Амалией фон дер Остен-Сакен. Я баронесса и законная супруга одного из директоров вашей «Алмазной компании». Кстати, позвольте полюбопытствовать, насколько алмазоносная эта ваша «Алмазная компания»?

«Черт! – едва не вырвалось у Артура. – Не хватало еще, чтобы эта дамочка испортила все в самый последний момент».

Он выдержал взгляд баронессы и доброжелательно произнес:

– А вы знаете, я рад нашей встрече.

– Да что вы? – с большой долей сарказма спросила Ольга. – Мне показалось, что мы расстались не совсем в добрых чувствах.

– Да, рад, – подтвердил Артур. – Всегда приятно встретить соотечественницу в чужой стране. – Он галантно принял женщину под локоток и добавил сахарным голосом: – Может, посидим где-нибудь?

Ольга против этого ничего не имела. Посидим означало «поговорим», а именно с этой целью она и встретилась с «графом».

Молодые люди зашли в небольшое кафе, которых в парке было предостаточно. Сели за столик для двоих, Артур заказал себе и даме по чашечке кофе с эклерами.

– Значит, вы в порядке? – спросила Амалия-Ольга, отпив из чашки крохотный глоточек.

– Жаловаться грех, – честно ответил Артур. – Да и вы, я вижу, не бедствуете? Баронесса, миллионщица…

– Нет, не миллионщица, – едва дала Ольга Артуру договорить. – И муж мой теперь не миллионер. Ведь почти все свое состояние он отдал вам.

– Не мне, прошу заметить, баронесса, не мне, а «Алмазной компании», – поправил ее Артур.

– Это ничего не меняет, – сказала баронесса фон дер Остен-Сакен. – Деньги-то за акции у вас.

– Нет, не у меня, – ответил Артур. – Они в банке на счету компании.

Ольга отпила еще глоточек. Немного помолчала и, взглянув на Артура, произнесла:

– А вы знаете, это я уговорила мужа вложиться в эту вашу «Алмазную компанию».

– Да? – искренне удивился Артур. – Впрочем, вы правильно сделали. Чуть более полугода, и вложения вашего мужа начнут приносить вам неплохую прибыль.

– Бросьте, граф, – Ольга понимающе улыбнулась. – И вы знаете, и я, что на этом вашем острове нет никаких алмазов, и вся эта шумиха, развернутая в прессе насчет промышленных залежей алмазов, – очередной ваш блеф и мистификация. Блестяще исполненная, но все же остающаяся мистификацией.

– Ваше утверждение совершенно голословно, – довольно холодно заметил Артур.

– Может быть, – усмехнулась Амалия-Ольга. – Но совершенно не голословным может быть мое заявление в полицию, что вы есть не кто иной, как маркиз де Сорсо, законопреступник и мошенник, живущий по подложному паспорту.

– Ну, паспорт настоящий, – почти обиделся на последнее утверждение собеседницы Артур. – Что же касается наличия на моем острове алмазной жилы, то имеется заключение вполне независимых экспертов, что она там есть. Это называется кимберлитовой трубкой.

– Вы могли купить этих экспертов, – заметила Ольга.

– Мог бы, – согласился Артур. – Но я этого не делал.

– Вы могли раздобыть где-нибудь горсть алмазов и выдать их за привезенные с острова, – не сдавалась баронесса.

– Мог бы, – снова согласился Артур. – Но и этого я не делал. Знаете, – он примирительно посмотрел на баронессу, – несколько членов Совета директоров собираются съездить на мой остров и лично убедиться в наличии там алмазов и этой кимберлитовой трубки. Дождитесь их приезда, и тогда вы убедитесь, что на моем острове алмазы есть, и ваше беспокойство относительно вложенных в «Алмазную компанию» миллионов мужа окажется совершенно безосновательным.

– А вы тем временем исчезнете вместе с двумястами миллионами франков? – не без ехидства спросила Ольга.

– Ну, что вы, – возмутился Артур. – Наоборот, по их возвращении я намерен выпустить дополнительный транш акций на сумму сто миллионов франков. Ведь они только подтвердят наличие на моем острове алмазной жилы.

– Я все равно не верю вам, – сказала Ольга в некотором замешательстве.

Когда она шла сюда, она была уверена, что «Алмазная компания» – это новая афера «графа». А сейчас этой уверенности поубавилось. А вдруг ему действительно так фантастически повезло? Ведь этот Артур де Сорсо, то бишь граф де Ламбер, и вправду небывалый везунчик.

И все же, все же…

– Вы вправе не верить мне, – сказал Артур и насмешливо посмотрел Амалии-Ольге в глаза. – Как, впрочем, и я вам. Но эта ситуация совершенно иная. Все законно и легально…

– Все равно вы мошенник и аферист, – заявила Ольга.

– Вы тоже, – парировал Артур.

– Ваша затея с алмазами, я уверена, очередное мошенничество уже международного масштаба.

– Этому нет никаких подтверждений, – ответил Артур. – Как раз все наоборот…

– Вы очень хорошо подготовились, – перебила его Ольга. – Однако не учли одного.

– Чего же?

– Что я знаю вас. Кто вы и что вы.

– Все это в прошлом.

– Может быть. Но оно может испортить ваше настоящее…

Сейчас баронесса была совершенно права. Так что, придется делиться с ней? Пожалуй…

– Чего вы хотите?

Этот вопрос вылетел почти помимо его воли. По сути, это означало определенную сдачу позиций.

– Я хочу вернуть миллионы мужа, – сказала Ольга.

– Ему или себе? – спросил Артур и понимающе ухмыльнулся. Эта женщина ему положительно нравилась, но вот в партнерах он ее иметь бы не хотел…

– Нам, – ответила Ольга. – Я хочу, чтобы вы вернули два миллиона франков нам.

– В вашем лице, разумеется?

– Именно, – подтвердила Ольга.

– Хорошо, – согласился Артур. – Я возвращаю вам два миллиона франков, а вы возвращаете мне акции компании.

– Нет, акции пусть остаются у мужа, – твердо произнесла Ольга.

– Вот как? – изобразил удивление Артур. Однако для себя решил: он, пожалуй, отдаст ей эти два миллиона – и немедленно уедет. Далеко и навсегда. Поскольку после получения двух миллионов франков у этой дамочки могут разгореться аппетиты, и она запросто может потребовать еще. Скажем, десять миллионов. Или даже сто. И станет для него по-настоящему опасной. А способ избавления от опасных людей существует в мире только один, к которому ему не хотелось бы прибегать… – То есть вы хотите, чтобы я просто с вами взял да и поделился?

– Думайте, как хотите, – медленно промолвила Ольга и допила уже остывший кофе.

– Хорошо, – Артур уже полностью принял решение. – Чего не сделаешь для хорошенькой женщины…

На следующий день Ольга, сбежав от еще спящего супруга, «пасла» Артура с самого утра.

А вдруг он обманет ее и сбежит, не поделившись? Может такое случиться? Вполне! Сама она сделала бы именно так, а ведь людей мы зачастую судим по собственным поступкам, сами того не замечая.

Незаметно для «графа» (как она думала) Ольга следовала по его пятам, а когда он зашел в банк и заказал там наличные деньги, просто не сводила с него глаз.

Артур, конечно, заметил ее слежку за собой. А когда ее взор стал почти буквально жечь ему спину и затылок, он оглянулся, нашел ее взглядом и кивнул ей. Мол, не беспокойся, иначе ты проделаешь во мне дырку, я умру, и денег твоих тебе потом не видать.

Этот кивок еще более подстегнул ее. Она буквально не находила себе места и походила на душевнобольную, которая вечно что-то ищет, но никак не может найти.

Когда Артур вышел из банка с двумя миллионами франков, она буквально повисла у него на руке.

– Мадам, – заметил ей на это Артур. – Нельзя же столь безрассудно любить деньги. Ведь это всего лишь бумажки…

Эта фраза никак не подействовала на нее. Лишь когда Артур передал ей саквояж с двумя миллионами франков и Ольга вцепилась в него мертвой хваткой, она немного успокоилась. Артур, усмехнувшись, коснулся двумя пальцами полей шляпы и произнес:

– Прощайте, сударыня. Надеюсь больше никогда не увидеть вас.

– Прощайте, – скороговоркой ответила баронесса фон дер Остен-Сакен и тем же днем отбыла в Ниццу, бросив своего муженька догуливать медовый месяц одного.

Магнус Фабиан пребывал в отчаянии.

Недельные розыски супруги ни к чему не привели. Никто не видел ее, не знал, куда она отбыла; и вообще, жива ли она, вызывало у итальянской полиции большие сомнения.

Мир для барона рухнул в одночасье. Он перестал интересоваться делами, его заводы и фабрики в скором времени сделались нерентабельными и в конечном итоге были проданы с молотка, что, впрочем, его уже мало заботило.

Кажется, у барона что-то случилось с рассудком. Родственники, обеспокоенные его здоровьем, вначале показали его одному знаменитому психиатру, а затем и вовсе спрятали в желтый дом, взяв опекунство над ним и его имуществом в свои руки. Скоро барон остался ни с чем, но после потери Амалии ему ничего и не было нужно. Каждое утро он просыпался с мыслью о любимой и каждую ночь засыпал с этой мыслью. Так продолжалось несколько лет, по истечении каковых душа его поразилась болезнью окончательно и бесповоротно.

Он так и умер в желтом доме в одна тысяча четырнадцатом году, за неделю до того, как Гаврило Принцип выстрелит беременной супруге эрцгерцога Франца Фердинанда в живот, а самого эрцгерцога смертельно ранит в шею. Что же касается Амалии фон дер Остен-Сакен, то ее, по слухам, видели в Нью-Йорке, разъезжающей в шикарном автомобиле вместе с железнодорожным и пароходным магнатом Джоном Пьерпонтом Морганом.

Артур со своими миллионами уехал в Великое Герцогство Люксембург, «вечно нейтральное» государство между Германией, Бельгией и Францией, не имеющее соглашений о выдаче преступников ни с одним из мировых государств. Поселился он на западе герцогства в замке Узельданге кантона Реданж недалеко от одноименного городка менее чем с тысячью жителей и занялся реставрацией замковой церкви. Все лучше, чем сидеть сложа руки.

Замок был очень древним, построенным еще в середине одиннадцатого века, запущенным и кое-где серьезно разрушенным. Это не испугало Артура, как и цена, которую заломили за замок его владельцы. К тому же здесь было куда приложить руки: восстановить частью разрушенные крепостные стены, заново выложить дорожки в парке, отреставрировать залы и комнаты в самом корпусе замка. На это у Артура ушло два года и около шестидесяти миллионов франков. Зато после проделанной работы и многомиллионной траты средств Артур вполне мог считать замок фамильным.

Шло время. Перед самой Мировой войной европейская пресса запестрела заголовками о строительстве в Британии двух плавучих крейсеров-авиабаз для транспортировки, взлета и приема самолетов. Тема была актуальной, так как приближение Большой войны чувствовалось всеми европейскими державами. Постройку авианосцев финансировал, наряду с Министерством обороны Великобритании, международный промышленный концерн «Аргус», основными держателями акций которого являлись некто Артур де Ламбер граф Реданж и баронесса Амалия фон Гольстен графиня Реданж, скрепившие свои отношения за год до описываемых событий брачным союзом. Все, кто знал их, находили эту пару очень приятной и милой. Так что их последние слова «прощай», обращенные несколько лет назад друг к другу, надлежало теперь расценивать только как «до свидания».

Что же касается членов Совета директоров «Алмазной компании» Робби Скорциани из итальянского «Союза промышленников» и вице-директора шведского «Риксбанка» Дэвида Карсона, изъявивших желание самолично взглянуть на алмазные россыпи и кимберлитовую трубку на одном из Маркизовых островов с туземным названием Ва-Нуку, то следует сказать, что ничего они на этом острове не нашли. Кроме, конечно, двух небольших речушек, а скорее ручьев, потухшего вулкана и нескольких песчаных пляжей.

Пляжи были действительно великолепны.

Примечания

1

Добрый вечер (нем.).

2

Проездом (нем.).

3

Что вам угодно? (нем.)

4

Телефонировать (нем.).

Content

Евгений Сухов
Алмазный остров

Часть I АФЕРИСТКА

Глава 1 КЛУБ «ЧЕРВОННЫЙ ВАЛЕТ»

Глава 2 ИГРА В «ПОДКИДНОГО ДУРАКА»

Глава 3 ВЫ КО МНЕ, ГОСПОДА ПОЛИЦЕЙСКИЕ?

Глава 4 ЦЕНА НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ

Глава 5 ГРАФ-РЕСПУБЛИКАНЕЦ

Глава 6 ВЫ ВИДЕЛИ БАРОНЕСС?

Глава 7 АФЕРА

Глава 8 СЫЩИК

Глава 9 НОВОЕ ДЕЛО

Глава 10 БУДЬТЕ КАК ДОМА, БАРОН!

Глава 11 С КЕМ ИМЕЮ ЧЕСТЬ?

Часть II АФЕРИСТ

Глава 12 ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ КРАСЕН

Глава 13 АРЕСТ

Глава 14 КАЗЕМАТ

Глава 15 ПОБЕГ

Глава 16 КАКАЯ СУММА ВАС УСТРОИТ?

Глава 17 ПОБЕГ

Глава 18 ВЛОЖЕНИЕ КАПИТАЛА

Глава 19 ВСЕ, ЧТО УГОДНО, МАДАМ!

Глава 20 НЕОЖИДАННЫЙ ВИЗИТ

Глава 21 ТЕПЕРЬ МЫ В РАСЧЕТЕ

Глава 22 НОВОИСПЕЧЕННАЯ БАРОНЕССА

Глава 23 АЛМАЗОНОСНЫЙ ОСТРОВ

Глава 24 ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ПЛЯЖИ

Примечания