Екатерина Гринева

Сердцеед, или Тысяча и одно наслаждение

* * *

День был замечательным. Прямо по классику – «мороз и солнце – день чудесный!». Ярко-белый снег, от которого слепило в глазах, и солнце, пускавшее по квартире солнечные зайчики, – неплохое начало для последнего дня уходящего года.

Я вскочила с кровати и побежала в ванную. Утро начиналось с бодрящего душа, затем следовал завтрак – кофе, хрустящие тосты с тонким слоем масла. Много масла – вредно: холестерин, калории. В эпоху всеобщего помешательства на диетах есть масло было дурным вкусом. Все сидели на диетах и подсчитывали калории. А потом вставали на весы и записывали в блокнот собственные успехи и достижения на этом поприще.

Я не выпадала из общей массы и строго следила за своим весом. Каждый раз я думала, что похудеть на пару-тройку килограммов мне бы не помешало – фигура была бы еще стройней и ноги визуально бы удлинились. Но отказаться от сочного хорошо прожаренного мяса, булочек с заварным кремом и пиццы, которую я частенько заказывала на дом, я не могла.

Тосты пригорели. Но я любила и такие – с горелой корочкой, на которой масло мгновенно таяло и приобретало нежно-сливочный вкус, как у молочной пенки. Кофе был черным и крепким. Без сахара. Как я и любила.

Мне нравилось, что в моей жизни есть вот такие маленькие ритуалы, которые позволяют мне ощутить незыблемость жизни и устоявшийся порядок, который никто не мог нарушить без моего на то позволения.

Программа дня была напряженной.

В двенадцать у меня было запланировано деловое совещание в «Балчуг-Кемпински», следующим пунктом предновогодней программы значился вояж в магазин и выбор подарков.

Деловое совещание было назначено в самый последний момент. Я долго отнекивалась и убеждала начальника перенести на следующий год, на после каникул, когда мозги будут свежими, идеи – креативными, а вид – отдохнувшим.

– Вид у тебя и так что надо, – бесцеремонно осадил меня мой шеф Лазуткин Борис Иванович, Боб, как иногда звала я его про себя. Вопреки общему мнению, я не была его любовницей. Мы слишком ценили наши деловые отношения, чтобы принести их в жертву эфемерной рабочей интрижке, которая, как известно, в девяноста случаях из ста кончается увольнением и только в десяти – прочной любовной связью.

Нам это было ни к чему, и по взаимной негласной договоренности мы твердо придерживались установленных правил: наши отношения были в меру фривольными, в меру дружескими, но когда это было надо – Боб настаивал на своем, а я беспрекословно подчинялась, помня о том, кто из нас – начальник. А кто – подчиненный.

Я вспомнила и улыбнулась тому нетерпению, с которым мой шеф напутствовал меня.

– Ну, Марго, ты и сама все понимаешь, – сказал он. – Лакомый кусочек. Сотрудничество со швейцарцами в эпоху всеобщего кризиса капитала. – И он притворно закатил глаза. Мой шеф, лысый пузатенький мужчина, пятидесяти двух лет, с невероятным обаянием, которым он нещадно пользовался, любил иногда выражаться витиевато и туманно, особенно когда речь заходила о больших деньгах.

– Понимаю.

– Будь умницей, если что звони…

– Договорились.

Я вышла из его кабинета, предвкушая пару часов нудных переговоров с представителями швейцарских деловых кругов, а потом – свободу и новогодние хлопоты. Беготня по магазинам, приезд Вадика и долгая ночь с шампанским, телевизором и зажигательной музыкой.

С утра шел снег, сейчас он стих, и небо было серо-чистым, а настроение – радостно-победным. И это, наверное, все из-за Нового года. Почему-то в его преддверии меня охватывала непонятная эйфория, которая, как я знала, скоро улетучится.

Переговоры, как уже было сказано, проходили в «Балчуг-Кемпински».

Все мои движения были выверены до автоматизма – пропуск в бюро пропусков, сопровождающий от швейцарской делегации – высокий худой мужчина – посмотрел сначала на меня, потом в большой офисный блокнот, который держал в руках.

– Кравцова Маргарита Николаевна? – мужчина говорил с едва уловимым акцентом.

– Да, – сказала я низким голосом. Такой голос я всегда приберегала для деловых партнеров, любовников, с которыми собиралась расстаться, и для надоедливых соседей.

Он сделал какой-то росчерк в блокноте и улыбнулся хорошо заученной улыбкой.

– Прошу. Вас ждут.

Переговоры прошли так, как я и ожидала, – с туманными перспективами и пожеланием встретиться еще раз. Насколько я была в курсе, все наши партнеры улетели к себе домой – на Рождество, и только эти упрямые швейцарцы решили провести переговоры в последний день уходящего года.

Мы поднялись из-за круглого стола. Руководитель переговоров – мужчина лет сорока, в очках, высокий, чуть грузный, со спокойными серыми глазами – едва скользнул по мне взглядом, что невольно разозлило, раззадорило меня. Да как он смеет так смотреть – незаинтересованно, равнодушно – вспыхнуло красным маячком внутри. Впрочем, я быстро погасила этот порыв. Однако не замедлила послать ему самую обольстительную из своих улыбок и «сделать» томный взгляд. Так, самую малость, для «профилактики», как обычно говорила я сама себе. Просто меня задел его холодный взгляд и стало чуть-чуть обидно. На носу Новый год, хорошее настроение, а этот чурбан смотрит на меня так, словно перед ним полено, а не женщина.

И тогда в глубине этих спокойных, чуть сонных глаз что-то всколыхнулось и откликнулось. Рванулось навстречу мне. Вот так-то, самодовольно подумала я, знай наших. Я хотела напоследок ограничиться кивком головы, но он уже шел ко мне и протягивал руку. Переводчица выросла рядом. Рука Эрнста Кляйнца была теплой и мягкой. Он задержал мою руку в своей и сказал длинную фразу, отчетливо выговаривая слова.

– Он говорит, – равнодушно-споро стрекотала переводчица, дама неопределенного возраста с короткой стрижкой и в сером костюме: скучный пиджак, скрадывающий любой намек на фигуру и юбка на два пальца выше колен, – что поздравляет вас с наступающим Новым годом и желает счастья и побольше удачных сделок.

– Спасибо. – Я слегка наклонила голову набок. – Я тоже желаю господину Эрнсту Кляйнцу всяческих благ в Новом году и успешного бизнеса.

После обмена дежурными любезностями я кивнула и собиралась уже отойти, как переводчица повысила голос.

– Господин Кляйнц спрашивает: мог бы он пригласить вас на ланч пятого января?

– Возможно, – улыбнулась я.

Кто-то окликнул господина Кляйнца, и я, воспользовавшись этим, отошла в сторону. Переговоры были закончены, и все дела остались в старом году. А сейчас передо мной, как ровное снежное поле, расстилались оставшиеся залы последнего дня уходящего года. Я ощутила себя школьницей, вырвавшейся на свободу. Я обернулась и поймала на себе взгляд Кляйнца. Он смотрел на меня и одновременно разговаривал с кем-то по телефону. Он может еще задержать меня под каким-нибудь предлогом, подумала я, надо драпать отсюда, пока меня не остановили.

Я прибавила шаг и покинула зал переговоров. Внизу в холле я задержалась около зеркала и с удовольствием окинула себя взглядом. В зеркале отражалась стройная женщина двадцати девяти лет – яркая брюнетка с волосами, аккуратно зачесанными назад, в костюме лососевого цвета, на высоких шпильках; на шее – тоненькая золотая цепочка, в ушах – сережки с бриллиантовой россыпью.

Я взяла в гардеробе норковый полушубок и вышла на улицу. От свежего морозного воздуха у меня перехватило дыхание, и я резко выдохнула. Легкое туманное облачко повисло в воздухе и через пару секунд растаяло. Пискнул сотовый, я вытащила его из сумочки, скользнула пальцами по кнопкам. Эсэмэска была от Вадика: «Ты где?»

Я ответила: «Еду в магазин, а потом – домой» – и заторопилась к стоянке.

Чувство было не из приятных: будто кто-то сверлил мне затылок, ни на секунду не выпуская меня из виду. Я пару раз резко обернулась: никого. Впрочем, в суматошной предпраздничной толпе было трудно вычислить кого-то подозрительного, кто бы мог следить за мной вот уже в течение последних часов. Или мне показалось?

Я бродила по магазину, покупая новогодние подарки, но чувство странной тревоги не проходило.

Звонок сотового отвлек меня от этих мыслей. Звонила Динка.

– Алло! – радостно прозвенел голос подруги.

– Да, – откашлялась я.

– Ты чего такая грустная?

– Нормальная.

– Ты не забыла, что мы тебя ждем.

Я промолчала. Динкина затея, чтобы я приехала к ней на Новый год, мне сразу показалась бредовой. Мало того, что ее муж Мишка недолюбливал меня, так мой бойфренд вряд ли согласится провести праздник в чужой семье с двумя заводными пацанятами. Я все это объяснила Динке, но она упрямо настаивала на своем – ей, видите ли, хотелось видеть меня в канун Нового года позарез, и поэтому нам пришлось найти компромиссный вариант. Я приезжаю к Динке и сижу у нее до десяти, потом еду к себе домой. Она неохотно согласилась.

– Ты могла бы уговорить Вадика отпраздновать Новый год с нами…

– Нет, – отрезала я. – Он на это не пойдет. Даже и не надейся. Упрашивать его я не стану. Так и знай.

– А могла бы.

– И не подумаю.

После легкой паузы Динка согласилась на мой приезд, но в ее голосе звучали нотки недовольства, на которые я решила не обращать никакого внимания. В конце концов, имею я права на личную жизнь или нет?

Я спешно накидала в сумку подарки Динкиным детишкам; выбрала Вадику итальянскую сорочку и направилась к кассе – оплатить покупки. Тут я вспомнила, что ничего не купила Динке и снова пошла в зал.

Делать подарки ближним – всегда занятие сложное. Трудно угадать, что им нужно, а покупать ненужную вещь – бесплодная трата сил, времени и денег. Существовал еще один вариант – спросить о подарке напрямую и узнать о заветном желании из первых уст. Но в этом случае пропадал некий загадочный флер, присущий слову «подарок».

Внезапно меня разобрало любопытство, и я пробежалась по магазину с одной-единственной целью: посмотреть, что покупают другие люди. Может быть, я одна мучаюсь над этим вопросом, а они четко представляют себе, какими должны быть новогодние подарки, и своими покупками подскажут мне, что подарить Динке.

Мучалась я так каждый год, но сегодня – особенно. На ум ничего не приходило.

Я оглядела людей вокруг меня. Они мне напоминали особую касту жрецов, объединенных одной общей целью.

Каждый покупал – свое. Вот девушка с белым мобильным, плотно прижатым к уху, щебечет насчет «Васеньки», что она ему хочет подарить нечто «прикольно-клевое». Другая женщина с трехлетним карапузом рассматривает коробку с игрой: на обложке нарисованы солдатики и танки. Молодой мужчина с холеной бородкой вертит в руках вазу из темно-красного стекла, две тетеньки кладут в корзинку для покупателей одинаковые постельные комплекты – ярко-синие цветы на белом фоне. Я вздохнула: похоже, особой фантазией люди не отличаются, и мне нужно думать самой, что подарить подруге.

Покупать одежду – намекать на Динкины проблемы с финансами, духи… подруга сто лет не пользовалась духами. Да я и не знала Динкиных вкусов. И что ей подарить? Динке, вечно стоявшей у плиты, образцовой матери-хозяйке, я решила подарить новый набор кастрюль. Подарок, что называется, в тему.

Я невольно обернулась: мне показалось, что кто-то пристально рассматривает меня. Но похоже, это были мои глюки… Сворачивая с тележкой к кассе, я чуть не налетела на высокого худого человека.

– Простите! – машинально бросила я.

– Ничего, – пробормотал он. – Все в порядке.

Я расплатилась и вышла на улицу.

Этот Новый год обещал быть самым лучшим, и я твердо была уверена в том, что так и будет.

Вадик, мой последний бойфренд, обещал приготовить мне сногсшибательный сюрприз, и я дала ему слово не приступать с расспросами раньше времени, хотя меня одолевало вполне простительное женское любопытство. С Вадиком я была знакома около полугода; он был мил, симпатичен и хорошо воспитан. На этом список его достоинств исчерпывался.

Он был страшный педант, зануда и у него было туговато с чувством юмора. Но я устала от всех своих прежних бойфрендов – грубовато-бесшабашных хамов, с великолепным чувством юмора и полным отсутствием всяких обязательств. Милый, воспитанный Вадик был тем, что мне сейчас было нужно позарез. Вадик – уютный, как мой старый плюшевый мишка – привет из детства, – который сейчас валялся в кресле, смотря на меня своими разноцветными глазами-пуговицами. Одна была черной, а другая – зеленой.

Мобильный звонил в сумке. По мелодии «Спят усталые игрушки» я поняла, что звонит маман, и размышляла: брать или не брать телефон.

После того, как отец ушел от нас к молоденькой секретарше – я тогда ходила в девятый класс, – мою мать как подменили. Она выкрасилась в ярко-рыжий цвет, стала много курить, красить губы алой помадой и чересчур громко смеяться. Всех женщин она называла «милочками», мужчин «лапулями», а меня – «золотцем». В углах шкафа она прятала пузатые бутылки с ликерами и коньяком. Маман любила выпить рюмочку перед сном, всплакнуть и пожаловаться на жизнь. Днем она работала – правда, ни на одном месте особо долго не задерживалась, – а вечером смотрела бесконечные сериалы. Она неожиданно вспомнила о своих старых подругах и одноклассницах и часами висела на телефоне, вспоминая «старые добрые времена» и жалуясь на «скотское настоящее».

Когда я поступила в институт, мы разменяли квартиру: я оказалась в однокомнатной на Тимирязевской, а мать – в Кузьминках.

Учась в институте, я подрабатывала то официанткой в кафе, то уборщицей в маленьких офисах. Мать к тому времени стала работать все меньше и меньше; когда я после института устроилась на постоянную работу, она вовсе осела дома как заправская домохозяйка. При этом я полностью содержала ее, работая за двоих. Она всегда звонила мне перед праздниками, налегая на свое бедственное материальное положение и тем самым выклянчивала дополнительные подношения.

Я нажала на кнопку соединения.

– Золотце, – прошуршал-прошелестел голос матери. – Ты не забыла обо мне?

– Добрый день, мама! – повысила я голос. – Как ты себя чувствуешь?

– Как я могу себя чувствовать! – мать мгновенно въехала в привычную колею. – То давление, то сердце. Ты приедешь ко мне? У меня уже пустой холодильник и лекарства кончились. И ни копейки нет.

– Я тебе давала в прошлом месяце. Приличные деньги.

– Золотце! Разве это деньги, – голос то удалялся, то приближался, словно мы находились в театре, и мать временами подходила к рампе, а потом удалялась в глубь сцены. – Вот и Олимпиада Петровна говорит, что дочка могла бы давать и побольше. – Олимпиада Петровна была соседкой моей мамы – вредная, сухая, как лист из гербария, старушенция, когда-то работавшая в Министерстве печати.

– Я не знаю, что говорит Олимпиада Петровна. Деньги были вполне приличные. Если только не тратить их на коньяк, дорогие сигареты и черную икру.

– Ах, золотце…

Я почувствовала глубокое раздражение и усталость.

– Ладно. Я приеду и привезу тебе продукты и деньги. На днях.

И дала отбой.

Не успела я сесть в машину, позвонил Вадик.

– Алло! – я открывала дверцу, прижимая телефон к уху.

– Это я. – Голос Вадика звучал очень тихо.

– Ты на шпионском задании? Так тихо говоришь! Ты на работе?

– Да. То есть нет.

– Уже отметили Новый год на корпоративной вечеринке? Забыл, где находишься? – рассмеялась я.

– Не забыл. – Голос звучал виновато.

– Слушай, я сейчас еду домой. И жду тебя.

– Я… я не приеду.

– Не поняла. – Я переложила трубку к другому уху. – Вадик! Ты меня слышишь?

– Слышу! Мама попросила меня присутствовать в гостях у родственников. Я говорил ей о тебе, но она… плохо себя чувствует, и я не могу ее волновать. Понимаешь, ее сердце… – И Вадик замолчал.

Слова застряли где-то посередине горла, и я судорожно сглотнула.

– Я правильно тебе понимаю: ты не приедешь ко мне на Новый год, и наши планы летят ко всем собачьим чертям? Ты будешь встречать Новый год с мамой, а я в одиночестве?

Больше всего на свете в тот момент мне хотелось услышать, что я ошиблась и что наши планы остаются в силе. Но я услышала совершенно противоположное тому, что хотела.

– В общем – да. Но я приеду завтра… – Я нажала на отбой, чувствуя, как злые непрошеные слезы выступают на глазах. Прислонившись к дверце машины, я закрыла рот рукой. Мне хотелось кричать, ругаться и рыдать во весь голос. Мир, который еще несколько минут назад был ярким, переливающимся всеми цветами радуги, как гирлянда на новогодней елке, безнадежно потух. И я ничего не могла с этим поделать.

Я ощущала себя полностью обессиленной, как перегоревший мотор; хотелось куда-то спрятаться, зарыться и переждать эту минуту.

Конечно, я переживала не из-за Вадика. Нет, я переживала из-за очередного тревожного звоночка, который сигналил мне, что я опять ошиблась, не рассчитала свои силы и с размаха угодила в канаву, без всякой надежды выбраться оттуда в ближайшее время.

А я-то еще всерьез рассчитывала на Вадика…

Мне нравилось в нем все: застенчивость, внимание и нежность.

И я не обращала внимания на… бесхарактерность, слюнтяйство и полное подчинение мамаше, которая вила из него веревки…

Я стукнула кулачком по машине и поправила шарфик, который в эту минуту показался мне удавкой.

– Маргарита! – услышала я где-то рядом.

Я повернула голову.

Это был он, бодро-жизнерадостный Эрнст Кляйнц, гражданин Швейцарии, у которого по определению не могло быть никаких проблем. Все четко расписано, и все заранее распланировано. У гражданина Кляйнца не было испорченных праздников и неожиданных предательств. У него все было карамельно-правильно, глянцево-блестяще, как на рождественских открытках с непременным краснощеким Санта-Клаусом, мешком подарков и елочкой с золотыми шарами.

– Всье в порьядке? – прокричал он, сложив руки рупором. Я даже не знала, что он говорит по-русски.

– О’кей, – мотнула я головой. – Все о’кей.

Он смотрел на меня, словно сомневался в моих словах. Я нахмурилась. Не хватало только, чтобы швейцарец бросился меня утешать. Интересно, как он сюда попал? Ехал за мной, что ли? Или просто свернул по пути: этот крупный супермаркет находился недалеко от гостиницы, где проходили переговоры.

Я рванула дверцу на себя. В салоне слабо пахло духами – мой запах. Я села за руль и посмотрела прямо перед собой. Эрнст Кляйнц по-прежнему смотрел в мою сторону, и я с силой дернула рычаг передач на себя. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии – потерянной и полностью деморализованной, как будто мне дали изо всех сил под дых, и теперь я судорожно пытаюсь прийти в себя.

Я выехала со стоянки и направилась к себе домой. Ехала я медленно, аккуратно, стараясь сосредоточиться на дороге, но непрошеные мысли так и лезли в голову помимо моей воли. Похоже, эта ситуация меня здорово зацепила. Гораздо сильнее, чем я думала вначале.

Я думала, что Вадик будет моей тихой гаванью, где я в конце концов благополучно поставлю на якорь свой крейсер. Да, Вадик был привязан к своей мамаше, но я думала, что справлюсь и с этим препятствием в наших отношениях.

Оказалось, думала я так зря.

Злость, досада, раздражение были так велики, что мне хотелось разогнаться и лихой ездой поднять свое плохое настроение. Звонок мобильного застал меня, когда я стояла в пробке.

– Слушай! – голос подруги был чуть виноватым. – Ты не могла бы купить мне елку?

– Елку? Ты же говорила, что купила ее.

– Да. Но Сеня уже успел эту елку опрокинуть. Хорошо, что никто не пострадал, только внизу – две самые крупные ветки обломились и макушка, теперь дерево выглядит как обструганное полено. Если тебе, конечно, не трудно. И по пути. Ну так что? Купишь? Рита, будь человеком, – в голосе подруги послышались слезливые интонации. – Мне же мои шустрики все нервы измотают, если у них елки не будет.

Елка была, «конечно, не по пути». Но отказывать подруге не хотелось, для ее пацанов Новый год обязательно должен быть с елкой – пушистой, остро-колючей, с густым хвойным запахом, от которого кружится голова, – непременными блестящими шарами и разноцветными, похожими на туго заплетенные косы, гирляндами. Динка уже вовсю готовится к празднику и стряпает новогодний ужин – вырваться из дома ей трудно. Это я – птица перелетная, никем и ничем не связанная – мне заехать на елочный базар ничего не стоит, тем более, раз подруга просит меня об этом.

И купить там лучшую елку.

Для Динкиных детей.

– Не трудно. Заскочу на елочный базар и куплю.

– Он, кстати, недалеко от моего дома. Не доезжая супермаркета.

– Ясненько. Пока. Будем на связи.

Я сглотнула. Неприятный тягучий осадок от разговора с Вадиком не проходил. Какая-то часть моего сознания не допускала мысли, что я буду на Новый год одна, в то время как вся страна будет чокаться бокалами с шампанским, налегать на салат «Оливье» и дружно веселиться. Это было ужасно несправедливо и неправильно, и поэтому я упорно цеплялась за каждое мгновение настоящего, оттягивая тот момент, который наступит перед самым боем курантов. Тот кошмар, который настигнет меня в те минуты, когда часы пробьют двенадцать и я как Золушка превращусь из принцессы в замарашку, то есть из удачливой бизнесвумен в одинокую несчастную женщину. И этот момент был не за горами.

Разговорчивый парень на елочном базаре все пытался всучить мне завалящую елку: то с кривой макушкой, то с голым боком, то со сломанными ветками. Наконец, мое терпение лопнуло.

– Ты торгуйся на своем базаре в Караганде, – сказала я. – А мне дай самое лучшее дерево. А то скажу твоему начальнику, что ты плохо работаешь.

Упоминание о начальнике оказало магическое действие, продавец засуетился и сказал, что сейчас найдет самую лучшую елочку, сию минуту. Копался он недолго и наконец вынес мне пушистую красавицу с лохматыми ветками, равномерно торчащими в разные стороны. Просто загляденье, а не елка.

C этой елкой я ввалилась в Динкину квартиру.

– Привет! – бросила мне подруга, втягивая меня в коридор. – Какая красавица!

– Мишка дома?

– Нет. – И Динка энергично тряханула головой. – У них корпоративная вечеринка. Но к девяти, максимум к десяти он будет дома.

– А дети?

– Вот-вот придут.

– Бери елку, – сказала я. – А то я с ней в обнимку стою.

Динка взяла елку и поволокла ее в комнату.

– Времени в обрез, – протараторила она. – Еще пирог не готов. Салаты я сделала. А пирог – нет.

– Чем тебе помочь? – спросила я, выходя из ванной, где мыла руки. Я твердо решила ничего не говорить Динке о своих неприятностях, о том, что Вадик не будет встречать Новый год со мной. – Давай пожарю мясо.

– Маргоша! Это было бы супер, – извиняющимся тоном сказала подруга. – Я, к сожалению, не успела… и Данька с Сеней.

– Ты лучше не извиняйся, а мясо достань. А то мы к Новому году не поспеем.

Динка достала из холодильника сочный кусок мяса и положила его на разделочную доску.

– Вот. Где приправы, ты знаешь.

– Естественно!

Я успела только пару раз взмахнуть молотком над мясом, чтобы его хорошенько отбить, как раздался звонок в дверь.

Через пару минут я услышала голоса Динкиных сыновей – десятилетнего Дани и пятилетнего Сени. Они сразу ринулись ко мне на кухню.

– Рита! – И с громкими воплями оба повисли на мне.

– У меня руки в мясе. И мокрые, – притворно-недовольным тоном сказала я. – Будете себя хорошо вести, получите подарки.

– А сейчас. Я хочу сейчас. – Пятилетний белобрысый Сеня смотрел на меня Динкиными блестящими черными глазами и пошмыгивал носом. – Долго ждать. – добавил он.

– Сначала нос утри, – щелкнула я его по носу. – А потом подарки клянчи.

– Простыл два дня назад. Потерял в детском саду шарф и не сказал об этом воспитательнице. Так и ходил остаток прогулки без шарфа. Большой мальчик, а ведет себя как маленький.

– Бо-о-льшой, – протянул он. – Пода-ло-о-к хочу, – заканючил он.

– Подарки будут завтра. И от меня, и от мамы, и от папы, и от Деда Мороза. Мешок подарков.

Сеня был бы точной копией Мишки, если бы не Динкины глаза. Да и характером он пошел в ее второго мужа – настырного и наглого.

– А ты? – я обратилась к Дане. – Тоже хочешь получить подарки сразу и немедленно?

Данька молчал, не сводя с меня пронзительного взгляда темных глаз. Он был похож на первого мужа Динки – ее большую любовь – Игоря, и своим взглядом он смущал меня.

– Я подожду, – он откашлялся. – Потерплю.

Есть мальчишки, которые уже рождаются мужчинами. Данька был из этой породы. Он никогда не жаловался, стоически терпел боль и всегда был готов прийти на помощь, если его об этом попросят.

– Молодец, – похвалила я и, не удержавшись, потрепала его по волосам. Он отошел в сторону, сердито мотнув головой.

– Идите отсюда, – напустилась на них Динка. – Брысь. А то только под ногами путаетесь и мешаете ужин готовить.

– Мама, конечно, не права, – подмигнула я мальчишкам. – Но ее лучше не сердить. Первым повернулся ко мне спиной Данька. Сеня, потоптавшись пару минут, вышел, обиженно сопя носом.

– Сейчас, наверное, Михаил уже придет.

– Да. – А я тогда пойду…

– Ни за что. Проведи этот Новый год с нами. Попроси Вадика приехать к нам. Прошу тебя.

Я мотнула головой.

– Не уговаривай. Давай лучше возьмемся дружно за ужин. Чтобы твои мужики были довольны.

– Блин! – Динка хлопнула себя по лбу. – Забыла кокосовую стружку в магазине купить. Без нее пирог не получится.

– И что теперь?

– Побегу в магазин.

Хлопнула дверь, и в квартире воцарилась тишина. Я прислушалась: в комнате мальчишек работал телевизор. Где-то совсем рядом орала музыка. Я отбила мясо, посыпала его сыром и поставила в духовку.

Мои руки были в тесте, я занималась приготовлением пирога, когда раздался телефонный звонок. Я думала, что мальчишки услышат его и возьмут трубку, но они были слишком заняты мультиками, поэтому, чертыхаясь, я понеслась в коридор, боясь не успеть. Схватила трубку.

– Алло!

На том конце была тишина.

– Алло! – повторила я уже громче.

И снова – ни звука.

– Если вы полный мудак и вам больше нечем заняться накануне Нового года… – Но неизвестный уже дал отбой.

Я почему-то подумала, что это был Мишка. И по каким-то причинам не захотел говорить со мной. Динкин муж меня всегда недолюбливал. Он считал меня слишком яркой, независимой и самостоятельной. И боялся, что я буду отрицательно влиять на его жену. Боялся он не зря, потому что при каждом удобном случае я говорила Динке, что ей нельзя постоянно уступать этому козлу и нужно быть с ним построже, настаивать на своем, иначе он возьмет окончательный верх над ней и будет диктовать свою волю. На словах Динка со мной соглашалась, но на деле она жутко боялась конфликтов, и ей было легче уступить, чем настоять на своем. Я часто с грустью думала, что вряд ли веселая смешливая Динка, какой я ее помню в студенческие годы, представляла, во что она превратится через десять лет – в замученную бытом домохозяйку с двумя детьми и ленивым мужем, который так и норовит спихнуть всю ответственность на жену, предпочитая на выходные улизнуть из дома к приятелям или на рыбалку. Мишка увлекался всеми видами рыбалок, в том числе и подледным ловом, лишь бы не сидеть дома с женой и детьми.

– Слушай! – часто говорила Динка, наморщив лоб. – Вроде бы я замужем, но за каждым пустяком приходится бежать в ДЭЗ. У Мишки явно руки не из того места растут, даже карниз толком прибить не может.

– Не из того, – соглашалась я.

– И что делать?

– Смириться и бежать в ДЭЗ или… искать другого мужа, – однажды пошутила я и пожалела об этом. Лицо подруги исказила страдальческая гримаса.

– После разрыва с Игорем… я… не…

– Все! – накрыла я ее руку своей. – Прости. Я надавила на твое больное место. Я просто настоящая свинья. Больше не буду. Прости, если сможешь.

– Ладно, – Динка высморкалась в платок, который достала из кармана халата. – Это я чего-то раскисла не к месту. Мир!

– Мир!

С тех пор я больше не заговаривала на эту тему и никогда не упоминала об Игоре – он был вычеркнут из нашего разговора, как покойник, о котором говорят или хорошее, или ничего.

Хорошего об Игоре сказать было нечего, поэтому мы молчали, как будто бы такого мужчины никогда и не было в нашей жизни. Ни в моей, ни в Динкиной. Так было проще и удобней.

Я положила трубку и, пройдя по коридору несколько шагов, открыла дверь в детскую комнату.

– Эй, суслики! – крикнула я. – Чего трубку не берете?

Сеня повернул голову ко мне.

– Я не слыша-а-ал! – протянул он. – Плавда, Дань?

Данька в ответ лишь хмуро мотнул головой, что можно было расценить и как подтверждение этих слов, и как «отлепись».

– Ладно. Врать нехорошо.

– А я не влу.

Но я уже закрыла дверь.

Через пять минут в квартиру влетела Динка.

– Все купила! – сказала она с сияющим видом.

– Отлично!

– Мишка не звонил?

– Звонил мистер икс и молчал в трубку. Может, это был Мишка?

– Да? – Динка воспряла. – Точно это он!

– А почему он тогда не захотел со мной разговаривать? – ехидно поддела я подругу.

– Но ты же знаешь, что Мишка… – И она замолчала.

– Относится ко мне без большой и пламенной любви? Тоже мне секрет. Я давно об этом знаю. С самого начала. Твой муж с радостью бы рассорил нас. Он считает, что я даю тебе дурные советы. Это просто на его физии написано. Он меня просто видеть не может. Недавно я с ним столкнулась на проспекте Мира, он выходил из кафе с каким-то мужиком, так он весь даже передернулся, увидев меня, поздоровался сквозь зубы и все. Где он, кстати, ходит?

– У него корпоративная вечеринка, – скороговоркой сказала она. – Я тебе уже говорила об этом. А потом он обещал со всех ног домой.

Я хотела сказать, что «наверное, у него где-то ноги застряли, а он не торопится их выдернуть», но решила попридержать язык ради подруги. Она – девушка нежная и чувствительная. И обижать ее ни в коем случае не стоит.

Я перевела взгляд на часы. До Нового года оставалось два часа.

– Все успеем сделать?

– А что там?

– Еще пара салатов по списку. Думаю – выдюжим.

– Конечно, выдюжим.

– А потом я поеду домой, – твердо сказала я. – Я хочу встретить Новый год с Вадиком.

Этот Новый год я запомню надолго. Я мертвецки напилась и принялась пускать петарды с балкона, потом накинула норковый полушубок и спустилась вниз с петардами и бутылкой шампанского в руке. Во дворе моего дома я продолжила запускать петарды, откупорила бутылку шампанского и принялась громко петь, подпрыгивая и размахивая руками. При этом я умудрилась задеть чей-то «Форд», который не замедлил взреветь оглушительной сигнализацией. К тому же в разгаре собственного веселья я нечаянно не то локтем, не то бутылкой разбила стекло машины: оно мгновенно покрылось паутиной трещин.

Но я ничего не замечала и продолжала петь «Раскинулось море широко». Короче, кто-то из тех, кого обеспокоили мои крики и рев машины, вызвал милицию, стражи порядка приехали и увезли меня в отделение. Я проспала в обезьяннике до утра. Проснувшись, как водится, ничего не помнила. Хуже всего было то, что вместо полушубка из бархатно-серой норки я обнаружила себя в кроличьей кацавейке. При этом в милиции уверяли, что именно в этом меня забрали с улицы.

– Я в таком вообще не хожу, – обиделась я. – За кого вы меня принимаете?

– А за кого я вас должен принимать? – делано удивился майор милиции Старков Виктор Александрович. – Вы… – он заглянул в бумаги, лежащие перед ним на столе. – Гражданка Кравцова Маргарита Николаевна. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Но полушубок не мой.

– Вы попытались взломать и угнать машину, принадлежащую гражданину Аветесяну Машуку Аслановичу. Было дело?

Я рассмеялась.

– Что за бред?

– Какой бред! – и Старков потряс бумагами передо мной. – Вот подписи свидетелей. А вы тут о каком-то полушубке толкуете? Вам уголовное дело светит.

Я закусила губу.

– Понятно, – выдавила я.

Поладили мы миром. Старков отпустил меня. Машук Асланович, которого я и в глаза не видела, обещал забрать свое заявление вместе с подписями свидетелей. А полушубок мой где-то сгинул, и вопрос о нем, как я поняла, поднимать даже и не стоило.

Дома я разразилась злыми бессильными слезами. Динка сразу приехала меня утешать.

– Я не могу-у так! – рыдала я. – Надо мной издевается даже какой-то паршивый мент.

– Ты сама говорила, что он – майор.

– Ага! Мент паршивый.

– Зачем ты связалась с этим кавказцем? Да еще пыталась угнать у него машину.

– Дура ты! – рассердилась я. – Не связывалась я с ним. Просто случайно задела этот паршивый «Форд», и у него сработала сирена. Вот и все. Понятно? А он уже собирался против меня дело возбуждать.

– Радуйся, что так дешево отделалась.

– Полушубок мой стибрили. Придется теперь в старом ходить из рыжей лисы. Он уже порядком поношенный.

– Купишь новый.

– Мне этот был дорог.

– А жизнь и свобода тебе не дороги?

– Ну ты загнула.

– Ничуть! Не знаешь, как у нас все делается.

– Не знаю, – огрызнулась я.

– Тогда живи – и радуйся. Хочешь, приезжай к нам. У нас весело. Мишка уехал к отчиму и матери. Дети сидят в комнате. Телик смотрят. Я одна.

– Весело, потому что Мишки нет?

– Не остри! – осадила меня подруга. – Все лучше, чем сидеть и реветь пьяными слезами.

– Оставьте все меня в покое, – завопила я. – Дайте провести человеку новогодние праздники так, как он хочет.

– Не приедешь?

– Нет, – отрезала я. – Не приеду.

– Жаль!

Я пожала плечами и выдавила кривую улыбку. Динка уехала, а мне стало в сто раз хуже. Получается, я наказала саму себя. Надо было поехать и побыть у нее, повозиться с Сенькой и Даней. Детишки бы меня успокоили, отвлекли от собственных проблем. Так нет, я разозлилась на Динку, а сделала плохо себе.

В таких терзаниях-метаниях я провела два часа, бесцельно слоняясь по квартире, хватаясь временами за пульт телевизора и беспорядочно прыгая с канала на канал. К вечеру я решила поехать развеяться в какой-нибудь клуб, чтобы только не провести праздничную ночь в одиночестве. Я быстренько накрасилась, оделась и припарковалась у первого клуба, который попался мне на глаза. Там стоял шум, гвалт, была тьма народу – то есть это было то, что мне в данный момент и требовалось. Вскоре ко мне приклеился один парень лет двадцати семи, ничего особенного, с суетливыми манерами и плоскими шутками, которые он вставлял к месту и ни к месту. Он подсел ко мне за столик и заказал бутылку шампанского, несмотря на то что я осушала уже второй бокал вина.

– Выпьем?

Я присмотрелась к нему. Если убрать жидкие волосы, к тому же не мытые, кривую ухмылку и тонкие губы, для связи на один раз он мог вполне сойти.

– Не против! – махнула я рукой.

– Мерси.

После того как мы осушили бутылку, он напросился в гости, напирая на то, что в новогодние праздники обычно случаются романтические встречи и страстные свидания.

В нем романтичности было столько же, сколько в убийце – доброты, но я не стала возражать, потому что внезапно решила, что легкое приключение – это то, что мне жизненно необходимо, чтобы развеяться и встряxнуться, чтобы забыть предательство Вадика и новогоднюю ночь, проведенную в кутузке.

Степан, как звали моего нового знакомого, в машине продолжал разыгрывать из себя остроумного весельчака, хотя мне хотелось сказать ему: «Эй, парень, пожалуйста, заткнись и дай мне спокойно вести машину».

И все закончилось настоящим кошмаром.

От выпитого вина, возбуждения и желания показать себя крутым мачо Степан полностью оконфузился. Я лежала в постели, натянув простыню почти под подбородок, и молчала. Он лежал рядом и смотрел в потолок.

– Дай сигареты, они лежат на тумбочке, пепельница – там же, – сказала я, даже не повернувшись к нему. Он кинул мне сигареты, и я закурила.

– Ты, наверное, думаешь… – начал он.

– Заткнись! – рявкнула я. – Я ничего не думаю. Мне только думать сейчас не хватало.

Он тоненько захихикал, а потом захлебнулся кашлем.

– Иди в ванную или на кухню. Выпей воды.

– Обойдусь без твоих советов.

– А мне кажется, советы тебе бы не помешали.

Он развернулся и расчетливым движением ударил меня по щеке: больно, с силой. Я охнула и приподнялась в постели.

– Выметайся, ублюдок, из моей квартиры! Быстро! А то я за себя не ручаюсь.

Он накинулся на меня с кулаками. И здесь лютая шальная ярость ударила мне в голову. Я схватила торшер, стоявший у кровати, и с силой заехала ему в грудь. Он свалился на пол, и тут я нанесла ему второй удар по голове. Несильный, но такой, чтобы он понял: со мной шутки плохи и лучше не связываться, а сделать так, как я сказала, то есть унести ноги подобру-поздорову. И чем скорее, тем лучше.

Но он лежал без движения, и я на какую-то долю секунды испугалась, что переусердствовала и забила парня до смерти. Но тут он слабо шевельнулся и что-то пробормотал, и я вздохнула с облегчением. Теперь мне нужно было вытащить его из моей квартиры, не дожидаясь, когда он придет в чувство и будет готов к новым подвигам. Одной тащить такую тушу мне было явно не под силу, и я решила попросить о помощи соседа, пенсионера шестидесяти восьми лет – бывшего преподавателя русского языка и литературы. Семь лет назад его жена Тамара, которая была моложе Егорыча лет на десять, завела себе любовника – полковника в отставке и уехала к нему в Архангельск. C тех пор Егорыч жил один и пил горькую, нигде не работая. Я молила только о том, чтобы он был дома и был трезв. Два взаимоисключающих желания. Но мне повезло. Наверное, моя удача – двуликая богиня – решила повернуться ко мне светлым ликом.

Он находился в своей квартире и встретил меня громким возгласом.

– С Новым годом, прекрасная Маргарита! – взмахнул он рукой. – С новым счастьем!

– Взаимно, Егорыч. У меня счастье сейчас перед кроватью валяется, не поможешь мне его на улицу вытащить?

– Ты о чем? – не понял он.

– Мужик один в отключке лежит. А когда он очухается, мне с ним разбираться недосуг. Была бы премного благодарна за помощь.

– О чем речь. Сей момент.

Увидев Степана на коврике, Егорыч покачал головой.

– Эдак мужика уездила. Ты хоть бы о нем подумала, а не о своих утехах, Маргарита. Ты такая же ненасытная и невоздержанная, как твоя тезка Маргарита Наваррская.

– Егорыч, ты мне бодягу не гони. Тут не об утехах речь, а о том, что он ко мне с кулаками полез. А мне пришлось его торшером приложить. Усек?

– С женщиной драться, конечно, нехорошо.

– Вот и я о том. Слава богу, ты меня понял. Теперь одень его; мне до него и дотрагиваться-то противно, бери его за руки, а я за ноги и понесли вниз. Хорошо, если нас никто не увидит, а то подумают, что мы труп несем.

Кое-как мы спустили Степана вниз, я залезла к нему в бумажник; нашла записную книжку с адресом; поймала машину и объяснила, куда его надо доставить. И предупредила, что если водитель отвезет его не по назначению, у него будут большие неприятности, потому что номер его машины я записала.

Для большей убедительности Егорыч достал засаленную квитанцию из треников с пузырями на коленях и огрызком карандаша записал номер.

Когда машина отъехала, он подмигнул мне.

– Может, дашь, Марго, на водочку? А? Я тебе подсобил, выручи и ты меня. По-свойски, по-соседски.

– Сопьешься ты окончательно, Егорыч, лучше давай я тебе колбасу или курицу куплю. Жрать дома, наверное, нечего. В холодильнике шаром покати.

– Нечего, – согласился он. – Но какой праздник без спиртного, Марго? Тем более Новый год. Вроде и не человек я, а сплошное недоразумение. Даже выпить не могу. Непорядок.

– Ладно, – решила я. – Давай так. Я высплюсь и приготовлю праздничный ужин, и ты давай ко мне. Хотя бы второе января по-человечески встретим.

– А как… там… – замялся он.

– Да будет тебе бутылка, Егорыч, будет. Не волнуйся.

– Тогда я – мигом, – обрадовался он. – Ты только звякни и в дверь постучи, и я к тебе сразу заявлюсь. Не беспокойся.

– Только не спи.

– Постараюсь.

Я проснулась в два часа дня; быстренько приготовила курицу в фольге, сделала салат «Оливье» и порезала остатки копченой колбасы, выложив ее красивыми кружочками на тарелку.

Был еще полузасохший сыр, который тоже пошел в дело, и картошка фри, разогретая в духовке.

Егорыч явился в праздничном костюме, от него несло одеколоном «Шипр», очевидно, сохранившимся с советских времен, и с чахлой елочкой с двумя поломанными внизу ветками.

– С праздником, Марго! Бери елку. Являться с пустыми руками как-то неудобно, вот я и принес. Елочки-то у тебя, поди, нет.

– Нет.

– Сойдет и эта.

Я наполнила трехлитровую банку водой и поставила туда елку. Все лучше, чем ничего.

Вечер проходил душевно. Мы расправились с курицей, выпили по паре рюмашек и сидели, распевая во все горло: «Каким ты был, таким ты и остался…»

Я выводила мелодию, подперев щеку рукой, Егорыч вторил мне, взяв октавой ниже, – наш дуэт вполне мог процветать в провинциальных кабаках, после пения сосед расчувствовался и высморкался в большой клетчатый платок.

– Хорошая ты баба, Маргарита, душевная. Не такая, как другие.

Под другими он явно подразумевал собственную жену.

Зазвонил телефон; я встала и с чувством поцеловала Егорыча в макушку, прикрытую редкими волосами.

– Все образуется, Егорыч, вот увидишь.

Едва я сняла трубку, как раздался Динкин вопль.

– Наконец-то. А то я звоню, звоню.

– Не слышала. Мы с Егорычем сидим и песенки распеваем. Хочешь, приезжай к нам.

– У меня Мишка пропал, – произнесла Динка громким шепотом.

– В смысле?

– Не знаешь, как люди пропадают? – рассердилась она. – Слушай, – она снова перешла на шепот. – Я просто схожу с ума.

– Как давно его нет?

– С Нового года.

– Он встретил Новый год и исчез? – уточнила я.

– Новый год мы встречали до четырех утра. Потом он лег спать, проснулся в девять и ушел. Сказал, что ему нужно к матери уехать. Она, мол, плохо себя чувствует и просила его навестить. Он уехал и… все, – закончила Динка, издав непонятный звук, который я квалифицировала, как прелюдию к истерике.

– Друзьям звонила?

– Естественно.

– Что?

– Ну ты же знаешь его друзей. Кто-то хихикал и говорил, что ничего не знает, кто-то наорал, что я беспокою людей в новогодние праздники, кто-то просто повесил трубку. До некоторых я не дозвонилась.

– А матери звонила?

– Да. Она сказала, что ни о чем его не просила и к ней он не приезжал.

– Может, врет? Прикрывает его? Ты сама говорила, что к тебе она относится – хуже не бывает. Так и не приняла тебя из-за Даньки. А Мишке все гудела, что взял женщину с ребенком. Старорежимная она женщина. Сейчас уже никто на это внимания не обращает. А она все время Мишку подзуживает и науськивает. Покоя вашей семье не дает. Дети-то где?

– Во дворе играют. Что им говорить – ума не приложу. Они уже пару раз спрашивали: где папа? Я ответила, что в командировку уехал. И что мне делать?

– Не знаю. Наверное, ждать, когда он объявится. Гудит где-то; расслабляется по полной и не хочет домой являться.

– Я не могу ждать. Я… – Динка с шумом вобрала в себя воздух, и я поняла, что нужно срочно ехать на помощь подруге.

– Ладно, я сейчас приеду, – буркнула я.

– Спасибо.

Я повесила трубку и вернулась на кухню. Егорыч уже спал, положив голову на руки. Я растолкала его.

– Егорыч. Мне уезжать срочно надо.

– К мужику?

– Если бы… Подругу спасать. У нее муж пропал.

– А… – и мой сосед махнул рукой. – Куда он денется. Принял на грудь и не хочет домой являться. Отсыпается.

– Хотелось бы верить, – вздохнула я. – Вот подруга в это не очень верит.

Я собралась за пятнадцать минут, с трудом выдворила Егорыча, который уверял, что ему лучше остаться у меня и дождаться моего возвращения. Я сказала, что вернусь неизвестно когда и неизвестно с кем – возможно, с кавалером. А мой хахаль, увидев другого мужчину, может и в драку полезть. При этих словах сосед ретировался с предложением продолжить празднование завтра. Прямо с утречка. На что я резонно возразила, что завтра будет завтра. В ответ Егорыч сказал, что таких умных слов не слышал от меня уже давно. Я хмыкнула и сказала, чтобы он не подлизывался и не подкалывал. Мне некогда, и, если он хочет, чтобы мы остались добрыми соседями, ему лучше поскорее уйти и не задерживать меня. Егорыч ушел, а я оделась и поехала к Динке, кляня про себя Мишку, который удрал в компанию и не предупредил жену. Хотя от Мишки, по моему мнению, можно ожидать чего угодно. Есть такие мужики, у которых чувство ответственности находится на угрожающе низкой отметке. Что бы ни случилось, у них одна позиция – «моя хата с краю, ничего не знаю». Я отговаривала Динку от этого брака, но она даже не слушала меня. Ей было важно забыть Игоря, своего первого мужа, залечить, зализать раны после его внезапного ухода.

Для Динки это была жуткая травма. Игорь ушел, когда Даньньке не исполнилось и года, оставив краткую записку. «Прости, я ушел. Все бесполезно». Динка рыдала и трясла запиской, всерьез думая о самоубийстве. И между приступами истерики говорила, что оставит мне Даню. А она, мол, никудышная жена и мать, раз ее бросил муж и исчез в неизвестном направлении.

Я не выдержала и ударила ее по лицу, чтобы привести в чувство. Но она накинулась на меня и стала кричать, что я никогда никого не любила и поэтому не могу себе представить, что это такое, когда мужчина, которого ты обожаешь и которому готова…

Я попросила ее замолчать. У меня сел голос, и я не могла говорить.

– Прекрати, пожалуйста, прекрати! Ты несешь сама не знаешь что. Потом будешь раскаиваться и жалеть об этом.

– Ой, прости меня, пожалуйста! – ойкнула она и зарыдала.

А меня затрясло.

Игорь… моя первая любовь и муж Динки. Как я ни старалась его забыть, но получалось это у меня плохо. Воспоминания нашей любви, расставание и его женитьбу на моей лучшей подруге я старательно запихнула, рассовала в самые дальние уголки памяти. Но порой они предательски оттуда выползали и наполняли мою жизнь призраками и кошмарами. Тогда я заливала тоску вином, срывалась и мчалась в клуб или на вечеринку и там отчаянно веселилась, пытаясь все забыть, выбирала мужчину на одну ночь и занималась яростным сексом, чтобы вытравить все воспоминания… Прошлое меня не отпускало… не хотело отпускать…

Я схватила упирающуюся Динку и потащила ее в ванную. Там открыла кран и сунула ее голову под холодную воду, этот душик немного привел ее в чувство, и мы вернулись в комнату. Там мы обе разрыдались и, причитая, как нам не повезло в жизни, нашли утешение в объятиях друг друга.

– Я ничего не понимаю, Игорь… Мы даже не ссорились. Почему он ушел? Как ты думаешь, почему? Маргошечка, Гошка! Почему нам не везет?.. Ты такая умная, скажи, и я тебе поверю. Ведь не может быть, чтобы муж ни с того ни с чего развернулся и ушел. Не бывает. Ну почему мы такие несчастные?

Я молчала, осторожно отодвинувшись от Динки. Говорить об Игоре, понятное дело, мне не хотелось. Есть такие мужчины, приручить которых невозможно; они слишком яркие, слишком самостоятельные, слишком независимые. Иногда они делают вид, что играют по общим правилам, но спустя время с легкостью их нарушают. Они сами устанавливают эти правила и заставляют других жить по ним.

Такие мужчины ходят сами по себе, не считаясь ни с кем и ни с чем. Только с собственными желаниями и настроением.

Через месяц после ухода он эмигрировал в Германию, как узнала-выпытала Динка у своей свекрови, которая сообщила эту информацию и попросила Динку больше никогда ей не звонить. Мать Игоря, холеная моложавая дама, состояла в третьем браке, была замужем за мужчиной, который был значительно моложе ее, и тщательно избегала ситуаций, которые могли бы вывести ее из душевного равновесия или потрепать нервы.

Динке крупно не повезло с Игорем.

Или повезло, потому что…

Динка прервала мои размышления.

– Маргошечка, он вернется?

Врать не хотелось, но говорить правду было опасно и неприятно. В конце концов женская дружба зиждется на солидарности и надежде, что все когда-то образуется и будет хорошо. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра, то через неделю. Динка ждала от меня утешений и этой призрачной слабой надежды. Она была нужна ей позарез. Как воздух. И как я могла ее лишить этого?

– Не знаю. Мне кажется, вернется.

– Ты так думаешь? – обрадовалась Динка. – Правда, так думаешь?

Неохотно я кивнула головой. Терпеть не могла вранья, но здесь приходилось идти на явную и беспардонную ложь ради любимой подруги. Ради ее спокойствия.

Но на душе было муторно; я прекрасно понимала, что Игорь не вернется. Никогда.

Три года понадобилось Динке, чтобы прийти в себя. Три года я была около нее. Сестра милосердия и мать Тереза в одном лице. Динка с трудом выкарабкалась из затяжной депрессии. Во многом благодаря мне, хотя я никогда не выпячивала свои заслуги в этом деле.

– Я бы пропала без тебя, – твердила Динка. – Ты – мой ангел, Маргошечка!

– Не определяй меня в небесную канцелярию, подруга. А то нос невзначай задеру и общаться перестану.

– Но ты действительно очень, очень помогла мне. И я этого никогда не забуду.

А спустя полгода Динка встретила Мишу – холостяка со стажем, мужика, панически боявшегося всякой ответственности. Его внимание Динка приняла за любовь и принялась усиленно обхаживать его, решив, что Мишка – лучший кандидат в мужья номер два, то, что ей надо – мужчина, который заставит ее забыть Игоря.

Наивная! То ли она и вправду так думала, то ли питала иллюзии…

Я не знала этого и не хотела знать. Мне было важно другое: мысль, что Динка теперь устроена и я могу о ней не беспокоиться, грела мне душу. Несмотря на то что мы были ровесницами, я всегда относилась к Динке, как к младшей сестре – мне хотелось ее опекать и заботиться о ней. И теперь как заботливая родственница я могла вздохнуть с облегчением: Динка вышла замуж! К такому решительному поступку Мишку подтолкнула Динкина беременность; мне кажется, если бы не ее интересное положение – он бы ни в жисть не пошел в ЗАГС. Пинками бы его туда не загнали.

– Теперь очередь за тобой, – сказала Динка, когда через неделю после свадьбы приехала ко мне домой с большим тортом. – Ты хоть думаешь об этом?

– О чем? О мужчинах? Конечно, думаю. Ты могла бы и не спрашивать насчет них.

– Я не о твоих романах. Я о замужестве. Неужели ты не хочешь остановиться?

Я пыталась унять дрожь, которая возникла внутри меня, и страшно боялась, что Динка заметит ее.

– Остановиться? – я рассмеялась и запрокинула голову. – Я так люблю мужчин, что не могу сделать свой выбор. Не могу никого обидеть.

– Маргошечка! Ты такая красавица и можешь вскружить голову любому, стоит тебе только захотеть.

Невольно я бросила взгляд в зеркало, я стояла напротив него и мазала кремом лицо. Мои темные волосы, глаза цвета спелого крыжовника, чувственно капризные губы и правда многим кружили головы. Многим, но не тому, о ком я часто думала…

– Наверное, я не создана для брака, – со смехом заключила я. – Прирожденная кошка, которая гуляет сама по себе.

– Ты это нарочно говоришь. Уверена, что в глубине души…

Я уже готова была рассердиться на Динку по-настоящему.

– Откуда ты знаешь это? Не все хотят сидеть по вечерам дома и приносить мужу тапочки, когда он придет с работы. Я люблю веселье, люблю вечером сорваться и поехать в ночной клуб, танцевать, слушать музыку, словом, ловить настоящий драйв… Что ты знаешь обо мне?

– Прости! Я не имела права говорить тебе это…

Я бросила взгляд на Динку: похоже, она и вправду думала, что обидела меня. Но это не так. Я и в самом деле не хочу быть ни к кому привязанной. Не хочу сидеть вечерами дома, не хочу, чтобы меня распекали за неприготовленный вовремя ужин или за слишком громкий плач ребенка. Я не хочу быть ничьей тенью или служанкой. Я это я… Такая непохожая на других женщин, что у меня никогда не было никаких подруг. Кроме Динки.

– Все в порядке. Как Мишка? – перевела я тему.

– Дома. Сидит и смотрит телевизор. Я так счастлива… – Динка сидела на диване и наматывала прядь волос на палец.

– Ты его любишь?

Динка тряхнула головой и отвела взгляд в сторону.

– Мне хочется стабильности, хочется семьи и хочется о ком-то заботиться, хочется приходить в дом, где меня ждут. Очень хочется. И Миша ценит мою заботу и внимание. И сам он…

– Он тебя устраивает как любовник?

– Да. Не так как…

– Понятно. – Я не хотела разговоров на эту тему. Не хотела, чтобы Динка возвращалась в свое прошлое. У нее впереди другая жизнь, и незачем тащить в нее с собой обломки рухнувшего брака. Ни к чему. И я это хорошо понимала.

Мы посидели еще часик и поболтали: поговорили обо всем и ни о чем. Я видела, что краем глаза Динка смотрит на часы. И тогда я пронзительно поняла, что наша дружба входит в другое измерение, что у Динки теперь – своя жизнь: размеренно-семейная, с Мишкой, Даней и Сеней. Они сделали УЗИ и уже выбрали имя для малыша. Мне в этой жизни места нет, как бы я ни хорохорилась. Дружба – это сообщество равных и заговор против всех остальных. Но наше равенство пошатнулось, и я в глазах Динки – существо, которое надо жалеть. Раз уж я не замужем.

Сколько раз я сталкивалась с тем, что стоит мне завести знакомство с замужней женщиной, как первый ее вопрос о том, есть ли у меня муж, семья, ставил меня в тупик. Но потом я поняла: это водораздел, здесь проходит граница мира.

Незамужние женщины – как каста прокаженных. Их избегают и боятся. И жалеют. И это было для меня ненавистней всего – жалость людей, которых я презирала. И вообще жалость для меня как нож по сердцу. Еще давно я поклялась, что никто и никогда не будет меня жалеть, я просто не позволю этого.

Я сильная независимая женщина, и почему я должна считать себя человеком низшего сорта? По какому праву? И кто это решил?..

Ты же справишься, шептала я бессонными ночами, глядя в потолок. Ты сильная. Ты должна справиться. Динка не виновата, что ей всю жизнь хотелось иметь семью. Это было ее манией, пунктиком.

С Динкой мы виделись все реже и реже. Звонки становились все короче и необязательней. Простая перекличка между двумя мирами-галактиками из серии: «Как дела и что делаешь»… Динка стремительно отдалялась, а я по-прежнему вращалась на своей орбите и не собиралась с нее сходить. За последний год мы виделись вообще раз шесть-семь, и это не вызвало у нас никакого удивления. Наверное, мы обе уже в душе смирились с существующим порядком вещей, установленным не нами и не сегодня. Каждый должен пастись среди своих и в своем стаде. Замужние с замужними, одинокие с одинокими…

К тому же Мишка меня сразу невзлюбил, с первого взгляда. Он сразу распознал во мне своего врага: кожей, нюхом, звериным чутьем. Для него, самца с самомнением, я была настоящим врагом, который мог подвигнуть его домашнюю курицу на бунт и на сопротивление. Он понял все правильно. Вот только Динка бунтовать не собиралась; ее устраивала собственная жизнь, больше похожая на медленное умирание. Но это была моя точка зрения, не совпадающая с мнением большинства. И я не собиралась ее никому навязывать.

Однако ее последний крик-вопль, просьба, чтобы я провела Новый год с ней, укрепил меня в мнении, что в Динкиной жизни что-то идет не так. Поэтому она и призвала меня на помощь. Я всегда была для подруги палочкой-выручалочкой, истиной в последней инстанции и Терминатором, готовым сражаться за нее со всем миром.

И вот теперь исчезнувший Мишка только подтверждал мою мысль – что Динка все это время молчала, не желая посвящать меня в свои семейные проблемы. Но дело – дрянь, и поэтому она призвала меня, старого солдата на заслуженной пенсии, к новым сражениям, от которых я чертовски устала.

Еще во дворе я увидела Даню и Сеньку и помахала им рукой. В ответ около моего уха просвистели снежки, и я погрозила им кулаком.

Динка с несчастным видом сидела на кухне: уголки губ были опущены, и она нервно теребила тряпку, которой вытирала с кухонного стола.

– И что здесь случилось? – сказала я нарочито бодрым голосом. Так врач приходит к безнадежно больному и пытается шутками-прибаутками отвлечь его от болезни.

– Мишка пропал. У меня плохое предчувствие.

– Найдется!

– А если он… как Игорь.

– Фантазия работает, подруга! – усмехнулась я и взяла ее руку в свою. – Успокойся, твой Мишка уже на пути к дому. Куда он уйдет? Чего ты выдумала.

– Он вообще в последнее время стал каким-то другим.

– Тоже – предчувствия? – хмыкнула я.

Динка обиделась.

– Я серьезно. А ты хохмишь!

– Ладно не буду. Выкладывай. Я слушаю тебя.

– Во-первых, год назад Мишка потерял работу и очень переживал по этому поводу.

– Ты мне об этом ничего не говорила. Могла бы позвонить. Я бы ссудила тебе деньги. Без проблем.

Динка заерзала на табуретке.

– Ну… я хотела справиться сама, и потом я думала, что это – временно. Да и неудобно как-то у тебя деньги просить.

– Неудобно делать другое. А мы же подруги. Кроме того, у тебя двое детей. Как ты одна корячилась-то?

– Я работала за двоих, взяла еще полставки, занималась репетиторством. Было, конечно, нелегко. Но четыре месяца назад Мишка устроился на работу.

Я прикинула в уме.

– Значит, восемь месяцев он сидел на твоей шее.

Динка промолчала.

– И что дальше? Куда он устроился-то?

– В российско-германскую фирму. С приличным капиталом.

– Сам или длинная мохнатая лапа?

– Бывший одноклассник Гера Савельев подсобил. Если бы не он… Мишка так и сказал: «Если бы не Герка!»

Я всегда знала, что сильной половине человечества везет в этой жизни незаслуженно. Там, где бабе нужно вылезти из себя, чтобы застолбить новое место работы или пойти на повышение – мужикам достаточно крепкого молчаливого рукопожатия, совместной поездки на рыбалку, звонка бывшему однокласснику и – теплое место в кармане.

– Зарплату он сразу стал получать приличную. Но… Мишка сильно изменился.

– Вот с этого места поподробнее, как говорят следователи на допросах.

– Он стал больше времени проводить вне дома, куда-то уходить по вечерам. После работы задерживался, говорил, корпоративные мероприятия. Пару раз соврал, что едет к матери, хотя я перезванивала ей, и она с торжеством говорила, что его не было. Сдается мне, что она только и ждет нашего развода. Просто мечтает о нем. Хотя ей-то что от этого?

Я упрямо покачала головой.

– Ты не права. Ненависть свекрови к невестке почище классовой ненависти бомжа к олигарху. Она твердо убеждена, что ее сыночек достоин самого-самого лучшего. Принцесса любого европейского княжества или королевства – самый подходящий вариант. Ты на него не тянешь. Ты – женщина с ребенком, которая охомутала ее драгоценного Мишеньку. А что он-то тебе говорил?

– Врал. А я делала вид, что верю этому.

– Почему?

– Не хотела скандалов и выяснений отношений. И боялась, что он уйдет.

Динка пристально посмотрела на меня и с отчаянием выпалила:

– У него есть женщина. Я знаю.

– Откуда?

– Я пролистала его записную книжку. Она записана в конце и не по алфавиту. И поставлена галочка. Я позвонила ей пару раз и бросила трубку. А потом… – голос Динки задрожал. – Я недавно подслушала их разговор. Я пришла с работы пораньше и услышала, как он ворковал с ней по телефону: «Аня, Анечка! Мы с тобой в эдеме». То есть с ней ему как в раю. А со мной, значит, – Динкины глаза были полны слез… – И теперь его исчезновение. Здесь точно эта сучка замешана.

Все было странно. Но говорить об этом Динке значило сеять в ней преждевременную панику. А это было из разряда запрещенных приемов.

– И что ты хочешь от меня? – устало качнула я головой. Мне уже хотелось спать; душевное сидение с Егорычем меня несколько утомило, и теперь телу хотелось принять горизонтальное положение и расслабиться.

– Ты должна что-нибудь придумать.

– Знаешь, если честно, то ничего не лезет в голову, – призналась я. – Стычка с ментами, ночь в обезьяннике – не самое лучшее время препровождения для мозгов. Боюсь, что они у меня явно не в рабочем состоянии.

– Хорошо. Выспись. Двух часов тебе хватит?

– Надеюсь. Но если что – не буди. Дай женщине выспаться после трудового Нового года. Я дала ментам работу. Да меня за это премировать надо.

– Премию тебе никто не даст. И не надейся.

– Я уже давно ни на что не надеюсь. – И это была чистая правда.

«Крайне циничное существо», называли меня знакомые и коллеги, и я старалась их не разочаровывать.

– Где спать будешь? В гостиной или в детской?

– Ребятишки, чай, скоро придут? – спросила я, отметив про себя, что Динка не предложила мне спальню. Очевидно, это было для нее ритуально-священное место, куда посторонним вход воспрещен.

– Нескоро. Погода стоит хорошая, пусть в снежки играют. Ты три раза выспаться успеешь.

– Ну, если так… Одеяло у тебя найдется? Теплое, верблюжье? Под каким абы я не засну.

– Есть и такое. Сейчас принесу.

Через минуту я лежала в детской – на деревянной кровати под теплым коричнево-бежевым одеялом, именно таким, как я любила, – теплым, мохнатым и немного колючим. Я натянула его до самого подбородка и вскоре уже спала, не слыша, как Динка вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Проснулась я от того, что кто-то тихо тряс меня за плечо.

– Что? – вскрикнула я и подскочила на кровати. Свет в комнате был потушен, только слабый жидкий свет ночника, горевший у второй кровати, освещал детскую.

– Тише! – приложила она палец к губам. – Уже десять часов вечера. Дети спят в соседней комнате. Только что заснули.

– И сколько я проспала?

– Четыре часа подряд. Как будто бы ты работала в шахте.

– Общение с Егорычем, – зевнула я. – Он кого хошь утомит.

– Вставай, и пошли в кухню.

От плаксивости Динки не осталось и следа. Она была сосредоточенна. Волосы собраны сзади в жидкий хвостик. На носу – очки.

– Ты носишь очки?

– Только иногда. Я работала по ночам, зрение стало падать – пришлось обзавестись очками. Я жду тебя в кухне.

Я скинула одеяло и зевнула. Мишки еще нет дома, это ясень пень. Динка что-то придумала и будет претворять свой план в жизнь. Судя по ее виду, настроена она воинственно и легкого вечера для меня не предвидится. А жаль! Хотелось поесть и снова завалиться спать.

Я вышла на кухню. Динка стояла ко мне спиной и жарила картошку.

– Есть будешь?

– Буду.

Я села на табуретку и подперла щеку рукой.

– Его все еще нет, – сказала Динка, по-прежнему не поворачиваясь ко мне. – Надо звонить этой Анне и припереть ее к стенке. Он у нее, слинял из дома и отдыхает в свое удовольствие, пока я тут схожу с ума от неизвестности.

Что-то здесь было не так. При всем желании я не могла себе представить, что Мишка настолько обнаглел, что решил уйти из дома сразу после Нового года. Без всяких объяснений. На такой поступок нужна решимость и характер. У Мишки не было ни того, ни другого.

– Дин. Я тебя, конечно, понимаю, но мне кажется, не так уж все и страшно. Никуда он не ушел. Просто оттягивается в какой-нибудь компании после новогоднего сабантуя. А через пару деньков объявится как ни в чем не бывало. Придет с повинной: так и так, мол, прости меня, дорогая, больше не буду. Тебе просто надо набраться терпения.

Динка с размаху поставила сковородку на стол.

– Не могу я набраться никакого терпения. Мне нужно что-то делать, иначе я сойду с ума. Давай позвоним этой Анне, а потом поедем к ней.

– Ты знаешь ее адрес? – мои брови поползли вверх.

– Он был записан в его книжке.

– Крайне неосторожно с Мишкиной стороны. И неумно, – вынесла я свой вердикт.

– Он не виноват. Это я залезла в его книжку и нашла там и адрес, и телефон. Даже два адреса. Наверное, по одному она прописана, по-другому – проживает. Как многие.

Я подумала, что Динка стала самой настоящей подозрительной женой со всеми вытекающими признаками и атрибутами: слежкой, проверкой карманов и штудированием записных книжек. Меня сия чаша миновала. И, наверное, к счастью, потому что я не представляю себе такую унизительную жизнь: сидеть и гадать – куда подевался мой муж и когда он придет, и придет ли вообще. Я всегда мечтала о человеке, с которым я буду настроена на одну волну и которому мне ничего не придется объяснять; нам это просто будет не нужно. И уж он-то точно никуда не слиняет и не уйдет, потому что он будет дорожить мной. А я им. И разве это глупые несбыточные мечты? Мне кажется, что на меньшее соглашаться и не стоит, иначе твоя жизнь незаметно превратится в один сплошной компромисс без всякой надежды на семейное счастье и взаимную любовь…

Я усмехнулась про себя. Маргарита! Тебе уже скоро тридцать, а ты все мечтаешь о счастливой любви? Да и есть ли она? Может быть, это самый большой миф, созданный человечеством? А на самом деле под любовью подразумевают теплоту, нежность, дружбу, привязанность, привычку…

– О чем ты думаешь? – внезапно спросила Динка.

Я покачала головой.

– О разных глупостях.

– Поделись.

Я тихо рассмеялась.

– О любви.

– Это не глупость, – с расстановкой произнесла Динка. – Это самое большое счастье, какое только может выпасть на долю человека. Если бы Игорь не ушел, я бы считала себя самой счастливой женщиной в мире.

– Зачем говорить о том, чего уже нет.

– Ты права. Звони!

– Можно хотя бы картошку поесть?

– Потом будет поздно. И так уже половина одиннадцатого.

– Давай отложим звонок на завтра.

– Звони!

Анна Ермолаева к телефону не подходила и упорно игнорировала мои звонки.

– Нет дома человека, – и я потрясла трубкой.

– Куда-то уехали, – не сдавалась Динка. – Прячутся ото всех и трахаются до потери пульса.

И тут Динка заплакала. Она плакала по-детски неумело, размазывая слезы по щекам, всхлипывая и тоненько подвывая.

– Тише! Детей разбудишь.

– А мне уже все равно… – всхлипывала Динка.

– Ладно. Я поеду к Анне и разберусь с ней. Если она, конечно, дома.

– Я с тобой, – откликнулась подруга.

– Мне кажется, это уже лишнее. Дети проснутся, а тебя – нет.

– Мы быстро приедем обратно. А спят они крепко, их из пушки не разбудишь.

– Тогда одевайся быстро, и поехали.

На улице было холодно. Мой старый полушубок из рыжей лисы уже не грел, и я потерла щеки руками. Динка шла рядом, опустив голову, как будто бы считая про себя шаги. Небо было черно-беззвездным. То там, то здесь в окнах вспыхивал свет от елочных гирлянд, а я подумала, что все люди сидят и празднуют второй день января, а мы плетемся непонятно куда и непонятно зачем. Но сказать так, значит, смертельно обидеть Динку.

В машине я включила печку и посмотрела на Динку. Она сидела, полностью погруженная в свои мысли, и никак не реагировала на окружающую обстановку.

Я не выдержала.

– Дин! – дотронулась я до ее руки.

– А? – Динка вскинула голову, и такая боль была в ее взгляде, что я резко рванула рычаг передач на себя. Кто бы ни была эта Анна Ермолаева, я ей переломаю руки и ноги, если она и вправду вздумала увести Мишку из семьи.

Мы стояли и безуспешно жали на кнопку домофона: никто не открывал.

– Дохлый номер. В дом мы не попадем. Днем у нас был бы шанс дождаться, когда кто-нибудь будет входить. Сейчас это бесполезно. Если только кто-то будет возвращаться домой из гостей или… – я не закончила, Динка решительно нажала на кнопку домофона.

– Ты куда звонишь? – обалдела я.

– Наугад, – сказала она. – Кто-нибудь да откроет.

С четвертой попытки нам открыли после отборной порции мата.

– Видишь, получилось, – и Динка криво улыбнулась.

– Ты уверена, что хочешь поговорить с Ермолаевой?

– Уверена. Все равно у меня нет другого выхода. Умирать от неизвестности я больше не могу.

Едва мы открыли дверь подъезда, как в нос ударил запах мочи.

– Какой-нибудь бомж здесь помочился, – зажав нос, сказала я.

Мы дождались лифта и поехали на восьмой этаж. Динка старалась не смотреть на меня. Я прикидывала: как начать разговор и что мы скажем, если Мишка все-таки там, во что мне слабо верилось.

В холле было темно, хоть глаза выколи.

– Какая у нее квартира?

– Пятьдесят первая.

– Попробуй найди тут в потемках, – проворчала я. – Не могут лампочку вкрутить…

После того, как Динка посветила мобильным, мы нашли квартиру и остановились около нее.

– Давай ты, – предложила Динка. Вся решимость ее спала, и голос предательски дрожал.

Я сжала ее руку.

– Я с тобой, – шепнула я. – Мы обе сумасшедшие. Ты и я.

Раскатистый голосистый звонок проникал во все закоулки квартиры; он заходился в заполошной трели, и я ждала быстрых шагов и скрипа половиц. Ни звука.

– Спит?

– От такого звонка встанет мертвый, – хмыкнула я. – Сейчас проснется.

Палец лежал на кнопке, но никто не спешил открывать нам дверь. Я стукнула кулаком по дерматину, и дверь открылась.

– Пошли назад! – схватила меня за руку Динка.

Но я медленно покачала головой. Я всегда ставила точки над «i» и шла до конца. Я просто не могла уйти, не выяснив, в чем дело и почему никто нам не открыл. А главное – почему дверь не закрыта.

– Если хочешь, оставайся здесь.

– Я не могу… – запиналась Динка. – Я боюсь.

– Тогда иди со мной. Сзади.

Динка колебалась, но наконец она резко выдохнула и подтолкнула меня плечом.

– Ну… пошли!

Свет горел в дальней комнате. В коридоре стояла темень. Я хотела щелкнуть выключателем, но Динка громко прошептала.

– Не надо.

Я сделала неопределенный жест головой. Мне здесь все не нравилось, и по-хорошему нужно было делать отсюда ноги, но раз уж мы здесь…

Анна Ермолаева висела на веревке в кухне: высунутый язык и босые ноги; один тапок валялся около нее, другой лежал на столе. Динка с шумом втянула в себя воздух и выдавила:

– Боже мой! Уходим! Сию минуту уходим, зачем мы вообще сюда пришли, – запричитала она, забыв, что именно благодаря ее стараниям мы здесь и оказались.

Но я стояла и чего-то медлила. Ермолаева была в нарядном платье кораллового цвета, на шее – золотая цепочка с кулоном. Тонкие ажурные чулки. Она шла на свидание? Так дома не одеваются… Или она кого-то ждала?

Динка с силой дернула меня за руку.

– Гошка! Ты ненормальная! Стоишь и пялишься! Я сейчас в обморок хлопнусь, а тебе все нипочем…

– Очень даже почем.

Я повернулась к Ермолаевой спиной. Только сейчас я почувствовала, что меня бьет липкая противная дрожь. Теперь мне хотелось убежать из этой квартиры, скорее оказаться в безопасном месте и забыть об увиденном.

На негнущихся ногах мы вышли из квартиры, предварительно я провела платком по двери, стирая наши отпечатки пальцев.

На улице шел снег, пушистые хлопья валились с неба, и я подумала, что завтра наметет большущие сугробы. Я изо всех сил старалась не думать о трупе, о том, что мы видели, но тщетно. Передо мной вставало лицо Ермолаевой, и я знала, что нескоро забуду его…

– Гошка! Где Миша? Куда он исчез? И почему Ермолаева…

Вопросы сыпались из Динки без остановок, а я думала, как ее успокоить и что придумать, чтобы отвлечь ее внимание, иначе Динка сейчас впадет в истерику или грохнется в обморок. Чувствительная Динка, которая еще в студенческие годы просила меня сопровождать ее в ветеринарную клинику, когда ее огромному белому коту Ваське требовались уколы или прививка, потому что она не могла спокойно смотреть на мучения бедного кота, истошно вопившего при виде ветеринара со шприцом в руках.

– Едем домой! Там Даня с Сенькой спят. Вдруг проснутся, а тебя – нет.

– Да, домой, – встрепенулась Динка. – И поскорее.

Сев в машину, я неожиданно поняла, что не смогу ее вести: мои руки дрожали мелкой предательской дрожью. Я сделала глубокий вдох и стиснула руки в кулаки, пытаясь успокоиться. Динка метнула на меня встревоженный взгляд.

– Что такое?

– Сейчас… приду в себя…

Я вспомнила, что в багажнике у меня еще с лета лежит бутылка водки: я обещала ее в подарок нашему водителю Сан Санычу, у которого родилась внучка, и мы на работе подносили ему по этому случаю презенты. Но купив водку, я забыла, куда ее дела; мне пришлось покупать новую бутылку, а та, старая, так и лежала в багажнике, завалившись между пакетами с надувным матрасом и запасным колесом, пока я не нашла ее недавно. И сейчас я вспомнила об этой бутылке. Я вышла из машины, достала водку и, вернувшись, потрясла бутылкой перед лицом Динки.

– Я выпью.

– А ГИББД? Ты лишишься прав, если что…

– Будем надеяться, что «если что» не будет. Нам только и остается, что надеяться.

Лицо Динки при моих словах исказила страдальческая гримаса.

– Дай мне.

– Сейчас…

Я нашла в бардачке пластиковый стаканчик и протянула его подруге. Налила полстакана, и Динка залпом выпила. Я пила из горлышка, чувствуя, как спасительно-желанное тепло обволакивает меня изнутри.

Бутылку с остатками водки я убрала в бардачок. Мы тронулись с места; вела я осторожно, не лихачила, хотя хотелось разогнаться по-настоящему, но я боялась, что в любой момент меня подведут эмоции, нервы, руль выскользнет из рук, и мы пополним сводки ДТП в качестве примера вождения машины в нетрезвом состоянии. Чего мне, естественно, не хотелось.

Дома у Динки было тихо. Она заглянула в детскую.

– Спят.

– Я поехала домой.

– Ты что? – вскинулась она. – А я? Как я могу остаться одна? Гошка! Ты не можешь бросить меня в таком состоянии!

– Ладно, – сдалась я. – Сегодня я у тебя останусь, так и быть. Но переселиться я к тебе насовсем не могу. У меня Егорыч.

– Кто? – переспросила Динка. – А, сосед-алкоголик.

– Он не алкоголик. Он – жертва и страдающая душа.

– Это ты у него таких слов нахваталась?

– Нет. Выдумала сама. Мужику плохо. И он страдает после ухода жены.

– А я? Ты уедешь и не поможешь мне?

– Останусь, останусь.

Но я не представляла, чем я могу помочь Динке. Смерть Ермолаевой явно доказывала, что здесь должна действовать милиция. Насчет Мишки я была не уверена. То ли он слинял куда-то гульнуть в новогодние праздники, то ли он был тем человеком, кого ждала Ермолаева и для кого она так вырядилась. А если Мишка пришел на назначенное свидание, увидел мертвую Ермолаеву и дал стрекача? Такое тоже возможно. И теперь его днем с огнем не найти. Он будет отсиживаться где-то, решив, что на него первого падет подозрение. Мишка – трус, и такое поведение – удрать, не думая о последствиях, – вполне характерно для него. Поэтому, честно, я думала, что Мишка ни во что серьезное не влип, а просто где-то скрывается: то ли от семьи, то ли от ментов.

– Чай будешь?

– Какой чай. У меня глаза слипаются. Я еще, когда машину вела, думала, что усну за рулем.

– Я тебе раскладушку в детской поставлю.

Динка ушла за раскладушкой, а я прошла в детскую и села на стул, подняв с пола плюшевого бегемота. Сеня разбрасывал игрушки где ни попадя, за что ему крепко влетало от Динки.

– Вот раскладушка. Вот белье. Постелить или сама справишься?

– Справлюсь. Ложись и ты. Не вздумай сидеть на кухне, курить или пить валерьянку. Этим ты делу не поможешь. Тебе нужно быть в тонусе ради детей.

– Я знаю. – Динка стояла бледная, скрестив руки на груди. – Как вспомню, что мы видели…

– Ладно, – оборвала я ее. – Давай спать.

– Ты думаешь, я смогу…

– Спокойной ночи!

Я ворочалась и не могла уснуть: распухшее лицо Ермолаевой вставало перед глазами как наяву. Я перекатывалась на другой бок и пыталась все выкинуть из головы. Но не получалось, и уснула я уже, когда слабо начинало рассветать. При этом мне снилась Ермолаева, висевшая на кухне. Только не мертвая, а живая – она высовывала язык и страшно хохотала. Потом на кухню пришел Мишка, сказал мне «привет» и стал рассказывать какую-то непонятную историю. Ермолаева спрыгнула на пол и села рядом с нами. Она слушала Мишку, не перебивая, лицо у нее было красным, распухшим. Внезапно она повернулась ко мне и протянула руку… Рука была мягкая, как вата…

Я вскрикнула и проснулась.

Надо мной стоял Сеня и водил по лицу вчерашним бегемотом.

– Пливет. Вставай. Мама уже завтлак плиготовила. Оладьи с валеньем.

– А ты почему не ешь?

– Я уже съел. Но с вами еще поем. За капанию, – прибавил он, подумав.

– Компанию, – поправила я. – И когда ты букву «р» научишься говорить?

– Я хожу к логопеду, занимаюсь, – рассудительно сказал он. – А такие дела сколо не делаются. Так мама говолит.

– Правильно твоя мама говорит, – я щелкнула его по носу. – А почему у бегемота нос в варенье?

– Так он тоже оладьи ел.

– Понятно. Иди на кухню, я сейчас приду.

Топот маленьких ног по паркету, и я снова одна. Быстро одевшись, я пригладила волосы и направилась в кухню. Все семейство было в сборе. Динка сидела бледная, с синяками под глазами, губы сжаты в ниточку. Увидев меня, она качнула головой, что означало «Мишка не объявлялся и не звонил». Я решила немного разрядить обстановку.

– Ну что, братцы-кролики. Едим оладьи наперегонки. Кто больше съест?

– Ула! – Сенька хлопнул ложкой по столу. – Мам! Дай сметану.

– Ты уже восемь оладий слопал. Мне не жалко, но вдруг живот заболит. Ты недавно котлет переел, так лежал на диване и охал.

– Не заболит.

– С брата бы пример брал, – Динка выложила горку оладий на тарелку. – А то ничего не ешь. Худой как щепка.

Все сказанное относилось к Дане, который сидел и ковырял вилкой в тарелке.

– Ты будешь есть или нет? – прикрикнула на него Динка.

Данька вскинул на мать черные глаза, но промолчал. Он был полной противоположностью младшему брату: молчун, слова не вытянешь.

– Дань. Смотри на меня и ешь.

Он подцепил половину оладьи и отправил ее в рот.

– Уже лучше, – похвалила я.

Мой мобильный взорвался трелью. Я оставила его в сумке в коридоре, и он звонил, не умолкая.

– Сиди, я принесу, – встала Динка.

Звонил Егорыч. Из его бестолковых восклицаний я поняла, что он сделал салат из капусты и соленых огурцов, потомил курицу в духовке и ждет меня.

– Мы с тобой толком не посидели, – сокрушался сосед. – Тебя подруга с места сорвала. Непорядок это. Новый год так и не отметили. Приезжай, Маргарита. Только это… – замялся он. – Бутылочку прихвати.

– Поняла.

– Да еще… я мимо двери твоей проходил, и голоса там были.

– Голоса? – насторожилась я.

– В смысле твой автоответчик шпарил. По-иностранному.

– Спасибо, Егорыч, за квартиру я, по крайней мере, спокойна. Ты на своем месте, как партизан в лесу. Ни одна муха мимо тебя не пролетит и заяц не проскочит.

– Ну это… ты загнула. Но стараюсь. Ты когда будешь?

– Скоро.

– Уезжаешь? – Динка пристально смотрела на меня.

– Где папа? – громко спросил Сеня. – Его еще нет.

Даня повернул ко мне голову.

– Папа уехал по рабочим делам. Внезапная командировка, – взгляд Динки тревожно метался между сыновьями, наконец он остановился на мне. В нем была негласная мольба о помощи.

– Много вопросов, – пришла я на помощь Динке. – У взрослых свои дела и проблемы. Понятно?

Сеня сосредоточенно кивнул, потянувшись за новой порцией оладушек. Динка слегка шлепнула его по руке.

– Хватит! Потом, бегемотик Булочка!

Сеня сполз с табуретки и вразвалочку пошел в комнату. Данька метнулся за ним.

– Куда?

– В комнату.

– А есть кто будет?

– Я уже поел.

– Ладно, иди! – махнула рукой Динка. – Все равно будешь здесь сидеть, ковыряться в тарелке да на нервы действовать.

Когда мы остались вдвоем, Динка прошептала:

– Я сойду с ума. У Мишки по-прежнему глухо. «Абонент недоступен». Ермолаеву, наверное, уже нашли. И что теперь?

Я пожала плечами.

– Милиция будет искать убийцу.

– А может, она сама повесилась?

– Надела нарядное платье и повесилась? Хотя… мы не следователи и сказать что-то наверняка не можем.

– Вдруг Мишка к этому причастен… – Динка, не закончив мысль, стиснула руки.

– А вот это ты брось! – постаралась я сказать как можно спокойней. – Возьми себя в руки и не пори ерунды.

– Я уже не знаю, что и думать, – простонала Динка.

Не спеша поднявшись с табуретки, я посмотрела в окно. Стоял тихий зимний день. От такой тишины можно было оглохнуть: звенящее белое безмолвие. Аккуратные холмики сугробов, серые дома, серое небо…

– Я поехала, – сказала я, стоя к подруге спиной.

– Ты не оставишь меня?

– Конечно, нет! А ты что – сомневаешься?

Егорыч выразил бурную радость по причине моего приезда.

– Маргоша! Рад до вусмерти! – иногда он выражался таким высокопарным слогом. – А соскучился жуть!

– Я одну минуту! Егорыч! Только загляну домой и мигом – к тебе.

– Давай уж! Курица остыла. Я снова ее подогрею в духовке.

В квартире я включила автоответчик. Эрнст Кляйнц приглашал меня на ужин в ресторан «Итальянская ривьера». Он выражал завидную уверенность, что я соглашусь на встречу с ним.

Прослушав сообщение, я задумалась. Сейчас мне уж точно было не до романтического ужина со швейцарцем. Динкины проблемы, пропавший Мишка, труп Ермолаевой.

Я посидела у Егорыча примерно час под сокрушительные возгласы «Какая-то ты сегодня, Марго, не такая», «И что с тобой случилось?», «Снова хахаль бросил?». Передо мной все время вставало багрово-синее лицо Ермолаевой и тапок на столе. И еще пропавший Мишка. Даже страшно подумать, что будет, если он не объявится. Динка, которая успокоилась и ведет тихо-размеренную семейную жизнь, не выдержит ее повторного крушения. И я понимала это как никто другой. Динка, для которой всегда были святы все семейные праздники и воскресные обеды-ужины, проводы детей в детский сад и школу и стоическое, чуть ли не круглосуточное дежурство, когда они болели. Динка, положившая на алтарь семьи всю свою жизнь, – она не может себе представить, как это снова остаться одной. Есть женщины, которые не мыслят себе жизни без мужчины. Ну никак. Весь ее мир, помыслы, желания вертятся вокруг одного-единственного и любимого, как земля вокруг солнца. И ничего с этим не поделаешь.

– Марго! Ты слушаешь меня или нет?

Егорыч уже в сотый раз рассказывал мне, как от него ушла змея-Тамарка: он вернулся после работы домой, а ее нет. Только записка белела на столе: «Ушла навсегда. Тамара».

– Ну чего ей не хватало? Чего? Вылетела из дома как ракета. Ни до свиданья, ни спасибо. Словно и не прожили вместе тридцать лет. А?

Я должна помочь Динке. Но как? Я вспомнила про второй адрес, записанный в Мишкиной книжке. А что, если поехать туда? Вдруг они встречались именно там, и Мишка отсиживается в этой квартире, или он вообще еще ничего не знает о смерти Ермолаевой и спокойно ждет ее в гнездышке для свиданий.

Мне захотелось рвануть туда и все разузнать. Вдруг Мишка действительно на той квартире?

– Хорошо мы посидели… – начала я издалека. – Отдохнуть бы надо.

Мой сосед обидчив; один раз из-за какого-то пустяка со мной два месяца не разговаривал.

– Уходить собралась? – мгновенно разгадал мой маневр Егорыч.

– Говорю же: надо отдохнуть.

– А здесь ты, значит, напрягаешься и мешки ворочаешь?

– Нет, конечно. Но поспать хочется, ванную принять. У подруги проблема – муж пропал, и я всю ночь ее успокаивала.

– К другой бабе ушел?

– Не знаю, Егорыч. Непонятно все тут. Но она – моя подруга, и я должна быть с ней.

– Ладно, иди. Я не в обиде.

Дома я, быстренько собравшись, посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Как ни странно, от всех этих неприятностей я просто до неприличия расцвела: щеки горели тревожным огнем, в глазах появился блеск. Вид королевы-победительницы или амазонки-воительницы.

Я действительно от всех стрессов хорошела, как поникшие цветы от дождя, и мои близкие хорошо об этом знали. Мой босс безбожно пользовался этой моей особенностью и зачастую посылал меня в командировки со сложными поручениями.

– Там, где другие струхнут, ты, Марго, пройдешь танком и еще пару ухажеров подцепишь по причине твоей неземной красоты. Так что я за тебя спокоен, – говорил он.

– А за других – не очень?

– Вовсе не спокоен. Поэтому и посылаю тебя.

– А премию за мои старания? – корчила я недовольную гримасу. – Мне за вредность двойной оклад полагается.

– Ступай! – махал он в этом месте руками. – Выпишу небольшую премию и будь довольна. И так финансами не обделена.

Жаловаться мне было, действительно, грех: платил мне шеф хорошо и прекрасно понимал, что я его правая рука и человек надежный.

Когда я только пришла на работу, он скорее по привычке, чем по страстному влечению полез ко мне, твердо памятуя, что помощницы обычно разделяют с начальством не только офисные обязанности, но еще и другие, лично-интимного характера. Получив отпор, как человек умный, он быстро понял, что работник я толковый и ценный, а бабу он найдет в другом месте и без хлопот. Поэтому наши отношения с тех пор развивались исключительно в деловой плоскости и весьма успешно.

Я провела по губам бледно-розовой помадой и покинула квартиру, стараясь особо не шуметь. Я не хотела, чтобы меня увидел Егорыч и справедливо заподозрил в обмане.

Когда я приехала, то поняла, что мы с Динкой жестоко ошибались. По этому адресу располагался не жилой дом, а заведение под названием «Эдем».

Как я поняла из названия, не то салон красоты, не то подпольный стриптиз-бар. Я попробовала было сунуться в дверь, но плечистый охранник молча качнул головой и кратко изрек:

– Вход закрыт.

– Мне это… эпиляцию надо сделать и брови выщипать.

– Делайте в другом месте.

– А я хочу в этом.

Но он свирепо посмотрел на меня, и я поняла, что мне лучше уйти подобру-поздорову и не встревать в словесные перепалки.

Я потопала по дорожке посередине ровного поля обратно. Похоже, я приехала сюда зря. И здесь я увидела боковым зрением, как ржаво-золотистый вихрь мчится мне навстречу, взбаламучивая снег.

– Стой, Джим! Фу! – услышала я звонкий мальчишеский голос. – Фу!

Я обернулась. Прямо ко мне несся ирландский сеттер, поднимая фонтаны белых брызг. И как бы в довершение этого красивого зрелища на непродолжительное время из-за матово-серых туч выглянуло солнце – мощно, ослепляюще, и я на миг прикрыла глаза. А когда открыла их, сеттер был совсем близко – его лапы взлетали в воздух и с шумом опускались вниз. Вокруг него клубился снежный вихрь.

– Джим! – разносился голос хозяина.

Джим подскочил ко мне и ткнулся носом в сапоги.

Я невольно рассмеялась.

– Ты чего? – И сняв с руки перчатку, погладила пса.

Мальчишка лет двенадцати бежал ко мне, смешно увязая ногами в сугробах, наметенных за ночь.

– Фу! Джим!

Пес кружился вокруг меня, припадая на лапы.

– Извините! – солидным голосом сказал мальчишка, оттаскивая пса. – Что-то с ним случилось. Наверное, снег. Ошалел от снега.

– Бывает, – улыбнулась я. – Красивый пес. Зимы не видел?

– Это его вторая зима. Он был еще маленьким в том году, совсем щенком, и ничего не запомнил.

– Откуда ты знаешь? Может, наоборот, запомнил, вот и радуется снегу.

– А у вас есть собака?

– Нет. Хотела завести, но потом передумала.

– Почему?

Я пристально посмотрела на мальчишку, стоявшего передо мной. Мальчишка как мальчишка. Ничего особенного: вязаная шапочка, надвинутая почти на глаза, черная куртка, неумело зашитая на груди, вокруг этой заплатки по ободку белый ободок синтепона, линялые джинсы и россыпь веснушек на носу, такого же темно-рыжего, как шерсть у сеттера, цвета. Я не могла объяснить этому мальчишке, что моя работа с частыми командировками не позволяет мне завести собаку, за которой надо ухаживать, кормить и регулярно выгуливать. Я была по натуре волком-одиночкой. И собаке не было места в моей жизни.

– Так получилось. Как тебя зовут?

– Василий. Джим! Пошли!

Я посмотрела на здание, куда мне вход был запрещен.

– Слушай, а что это за заведение? – и я взмахнула рукой в сторону «Эдема».

– …Это? – Мальчишка опустился на корточки, пристегивая к ошейнику поводок. – …Здесь свингеры тусуются. – Мальчишка выговорил эти слова без запинки, и мои брови взлетели вверх.

– Это клуб свингеров? – переспросила я.

– Да. Это которые приходят парами и обмениваются друг с другом, – пояснил он без всякого смущения. – Бабушка на них письма в управу пишет, а толку никакого нет. Напиваются там, безобразничают, так бабушка говорит. Я и сам недавно одну девушку видел. Так напилась, что ее под руки двое мужчин вели. Как неживая была. Мы с Джимом тогда поздно вечером гуляли. Бабушке плохо было; я пока в аптеку сбегал, ужин разогрел и с Джимом вовремя погулять не успел.

– Во сколько это было?

– Часов в одиннадцать. Или позже.

Я задумалась.

Мальчишка пошел по дорожке.

– Джим! – сердито крикнул он. – Ко мне!

Собака задрала морду, посмотрела на меня и потрусила за хозяином. Я подумала, что если когда-нибудь заведу себе собаку, то именно такую – радостно-сумасшедшего сеттера.

Всю дорогу я думала о Динке. Похоже, Мишка выкинул такой кульбит, что никому мало не покажется. И еще этот клуб «Эдем». Похоже, он ходил туда с Ермолаевой. Я вспомнила, как Динка сказала, что один раз случайно подслушала Мишкин разговор: он с кем-то ворковал и упоминал «Эдем». За что убили Ермолаеву? И куда пропал Мишка?

Я резко затормозила, чуть не прозевав зеленый свет, и поймала сбоку недовольный взгляд кавказца лет сорока. «Чего выпендриваешься, женщина! – говорил его взгляд. – Знай свое место».

Мне стало смешно, и я ему подмигнула. На лице кавказца выразилась целая гамма чувств: от обиды до негодования. Казалось, сейчас выскочит из машины и вручную расправится со мной.

Когда я уже подруливала к дому, позвонила Динка.

– Привет!

– Привет! Понимаешь, мне совсем хреново. Я все Мишке названиваю, но «абонент временно недоступен». Я уже совсем отчаялась.

– Понимаю. Но ты держись.

– Легко сказать!

– А что тебе еще остается. Ребятишки где?

– Во дворе гуляют. Где же им еще быть? Только подумать: все праздники коту под хвост. Такие планы были… В парк сходить погулять, в театр, в музей динозавров.

– Есть такой? – удивилась я.

– Ну этот… как его, естественно-научной истории, что ли.

Динка замолчала, а потом выпалила:

– Я уже не верю, что Мишка живой.

– А вот это ты зря. Брось накручивать себя. Лучше займись чем-нибудь полезным.

– Это чем же?

– Ну, хотя бы вязанием. Когда-то ты хорошо вязала.

– Да… хорошо, – в голосе Динки назревал надрыв.

– Прекрати! – как можно строже сказала я. – Подумай о детях.

Но Динка уже повесила трубку. Перезванивать ей я не стала. Вместо этого набрала телефон Ромки Белякова, оперативника, с которым когда-то свела меня судьба на бескрайних дорогах нашей родины. У меня заглох «Пежо», моя первая машина, и я не знала, что делать – в час ночи со сломанной тачкой. Я встала на дороге и начала сигналить. Все как назло проезжали мимо, даже не делая попытки остановиться. Один притормозил, сделал двусмысленное предложение, а в ответ на мою тираду: «Пошел, козел, на х…» – выразился примерно так: «Ну и разбирайся сама со своей гребаной тачкой». Рома подрулил неожиданно, когда моя надежда почти умерла, и я кляла всех на свете. Высокий красивый Ромка вышел из машины и вежливо поинтересовался, в чем дело. Я объяснила. Он поковырялся в «Пежо», и через десять минут заглохший двигатель заурчал. Я поблагодарила его и протянула свою визитку. Он в ответ – свою. С изумлением я узнала, что мой спаситель работает в милиции. «Таких знакомых у меня еще не было», – со смехом сказала я. «Теперь будут», – ответил он на полном серьезе. И действительно, Роман стал моим хорошим приятелем. Встречались мы не так уж часто: примерно раз в два месяца, но посиделки устраивали душевные: в одном из московских кафе – с обильной трапезой и несметным количеством выпитого пива. При этом Роман жаловался мне на свою жизнь: маленькую зарплату и злую мымру-тещу. Я – на свою: отсутствие подходящего кандидата на роль мужа и полное одиночество. Даже с Динкой я не могла быть такой откровенной; перед ней мне нужно было держать марку сильной успешной женщины. А вот перед Ромкой… Мы были ровесниками, и он был мне как брат. Однажды я даже в шутку сказала, что из нас получилась бы неплохая пара, и тут же пожалела о своих словах. По лицу моего приятеля пробежала тень: он обожал свою жену Оленьку и двух детей-погодков – сорванца Саньку и Марию Романовну. Я сразу обратила свои слова в шутку и пообещала самой себе больше так не шутить. Терять Ромку мне не хотелось. Если бы Беляков находился в Москве в новогоднюю ночь, а не в Турции, ни за что бы я не попала в такой переплет в отделении милиции: Ромка бы обязательно меня выручил. Я не сомневалась в этом.

И вот сейчас я звонила ему в надежде, что он уже в Москве. Роман подошел к телефону; на заднем плане возник гул и чьи-то голоса.

– На работе? – с ехидцей спросила я.

– Угадала.

– Ром! Мне надо с тобой встретиться. Срочно.

– А когда я отказывался? Да и с Новым годом тебя надо поздравить.

– Спасибо. Как провели праздники?

– Отдыхать не работать. Ладно, Рит. У меня сейчас совещание будет. Говори, когда и во сколько.

– Сегодня после работы. В нашем кафе.

– Если бы я знал, когда оно закончится. Ладно, освобожусь – позвоню. Идет?

– Договорились.

После разговора с Ромкой мне стало немного легче.

В нашем любимом кафе «У Саныча» яблоку было негде упасть.

– Черт! – почесал затылок Роман. – Даже не знал, что здесь будет такое столпотворение. Наше кафе набирает обороты популярности. Даже сесть негде.

– Слушай, ты покури на улице, а я попробую проблему разрулить.

– Будешь палить в воздух с криком: «Разойдитесь, гады»? Тогда я должен тебя первым доставить в отделение в наручниках.

– Будь спокоен, дорогой товарищ. У нас свои методы работы, не такие варварские. Работаем тонко, мирно. Комар носа не подточит.

– Уговорила. Я выйду покурить, но только без криминала.

– Иди, иди! – махнула я рукой.

– А остаться и посмотреть на твою работу нельзя?

– Конечно, нет, а то подсмотришь мое ноу-хау.

Беляков вышел, а я пристально осмотрела зал. Кафе напоминало нечто среднее между кавказской харчевней и русской избой. В углу стояла декоративная бочка пива. А над барной стойкой высились оленьи рога.

Публика здесь собиралась соответствующая – не обремененная работой на износ и большими зарплатами. Маргинальные личности и люди без определенных занятий. Мой взгляд зацепился за одного мужика непрезентабельной внешности, распивающего кружку янтарно-густого пива в полном одиночестве. Я подошла ближе и предложила ему за пятьсот рублей покинуть заведение. Он поднял на меня большие глаза, задумался и назвал другую сумму – тысячу. Мы сторговались на семистах. Он залпом допил пиво и, взяв деньги, ушел, что-то бормоча про себя.

Беляков появился на пороге через пару минут после того, как я уселась за стол, с наслаждением вытянув ноги.

– Трупа поблизости нигде нет? – подозрительно спросил он, усаживаясь напротив.

– Представь себе, нет.

– А что ты сделала с товарищем, сидевшим за этим столом?

– Отправила погулять. И он с радостью согласился.

– Чудеса! – повертел головой Беляков. – Тебя бы к нам в отделение с несговорчивыми товарищами беседовать.

– Мы будем мои достоинства обсуждать или еду заказывать? Я хочу салат и кофе.

– Ну а я традиционного пивка и селедочки под шубой. Не возражаешь?

Я развела руками:

– Слово мужчины – закон.

Между первой и второй кружками пива я рассказала Белякову о своей проблеме. В моем изложении она выглядела как поиски сбежавшего мужа от опостылевшей жены. Если бы не труп Ермолаевой, мой рассказ тянул бы на обычную сказку с плохим концом. По мере моего рассказа Беляков все больше и больше мрачнел и под конец стукнул кулаком по столу.

– Рит! Ну я тебя не понимаю! Взрослая, умная баба, а полезла черт-те куда. Да еще сбежала из квартиры, где был труп.

– А что я, по-твоему, должна была оставаться там?

– Ладно, – помрачнел Беляков. – Замнем тему.

– Я думала, ты мне что-нибудь путное посоветуешь…

– Что тут можно советовать. Пусть жена пишет в милицию заявление о пропавшем муже. Что она время-то тянет?

– Надеется, что объявится живой и здоровый, собственной персоной.

Некоторое время мы молчали.

– Ром! – робко сказала я. – А ты не мог бы помочь мне?

– Как?

– Навести справки о клубе «Эдем». Если можешь, – поправилась я.

– Умеешь ты человека загрузить. Да еще в праздники. Не успел я очухаться, как ты ко мне подкатываешь. Да еще с таким заданием, – повертел головой Беляков.

Я знала, что Ромка мне не откажет, но предварительно обязательно поворчит. Такой уж у него характер.

– Беляков, – миролюбиво сказала я, – не сердись. Ты моя единственная надежда и опора. Ты хоть это осознаешь?

– Стараюсь, – хмыкнул он.

Остаток нашего свидания мы посвятили перемыву костей его тещи. Рассказывая о своей позиционной войне с ней, Ромка просветлел лицом и вошел в раж, размахивая руками. Я согласно поддакивала ему. Конечно, лучший вариант для всех – тихо-мирно разъехаться, никого не обременяя. Но треклятый квартирный вопрос в Москве не давал многим такой возможности, вот и приходилось бедолагам терпеть друг друга, скрежеща зубами. Что не добавляло никому хорошего настроения.

Расстались мы с Беляковым взаимно довольные друг другом: он – тем, что отвел душу, я – тем, что заручилась его поддержкой.

По дороге домой я размышляла над Ромкиными словами: может, правда Динке лучше подать заявление о Мишкиной пропаже. Хотя я знала, что в некоторых случаях Динка может быть жутко упрямой и будет настаивать на своем до последнего.

Дома я послонялась по квартире и решила, что пока Беляков достанет мне сведения об «Эдеме», пройдет какое-то время, а сидеть и бездействовать в то время, как Динка сходит с ума, я не могу.

Неожиданно меня осенило: я могу попробовать пойти в этот клуб. Что называется, по собственной инициативе. Но для начала неплохо бы ознакомиться с контингентом хотя бы виртуально и понять, что ждет меня там.

В Интернете я нашла страничку клуба «Эдем» и поняла, что меня там ждет «тысяча и одно удовольствие». В этом месте я скорчила рожицу: представляю, что за бедлам там творится.

Про свингерское движение написано было много. Я узнала, что «свинг» – дословно означает обмен сексуальными партнерами. Если не рассматривать оргии, которые ведут свою историю аж с Древнего Рима, то начало движению свингеров положили американские пилоты ВВС времен Второй мировой войны. Они проводили вечеринки под названием «Клуб ключей», в конце которых все участники складывали ключи от своих домиков в одну фуражку, и женщины, выбрав ключ, шли на ночное рандеву с его владельцем. М-да, предприимчивые люди эти американские пилоты. Движение свингеров расширялось и крепло. В той же Америке с 60-х уже вовсю гремели свингерские вечеринки, на которые собиралось иногда по несколько сотен пар.

Свинг, оказывается, был даже в СССР в глухие годы застоя. Собирались свингеры на квартирах. Естественно, никаких клубов в то время не существовало. Самая знаменитая свинг-квартира располагалась в доме с кафе «Лира» внизу, на Пушкинской площади. Хозяева ее, художники Марк и Алиса, в 1980 году эмигрировали в США. На этой квартире собиралась интеллектуальная фрондерская элита Советского Союза.

В свинге возможны сочетания: пара и пара (2Ч2), пара и несколько пар, пара плюс мужчина (МЖМ) и пара плюс женщина (ЖМЖ). Девиз свингеров – укрепление семьи через узаконенную измену.

Я зевнула. Чтение уже утомило меня. Я переделала кое-какие домашние дела и стала собираться в клуб. Надела хорошее кружевное белье и тонкие чулки. Я надеялась, что мне удастся уйти из клуба раньше, чем я пущу в ход эту тяжелую артиллерию и меня втянут в МЖМ или ЖМЖ.

Я не знала: для чего я ввязываюсь в эту сомнительную авантюру. Или знала?

Ради Динки и ее детей.

Зимний вечер наступил рано. Где-то около семи я стала собираться, посматривая краем глаза на часы. Я так всегда делала, когда куда-то торопилась и боялась опоздать или прийти не вовремя.

Окна в клубе кое-где горели тусклым светом. Я пошла уже по знакомой дорожке, слыша, как аппетитно хрустит под ногами снежок. Около самого входа горел фонарь. В такие вечера хорошо играть во дворе и смотреть, как рой золотистых снежинок кружит в воздухе, или возиться с собакой. С такой, какую я видела недавно здесь…

При упоминании о собаке в голове что-то щелкнуло и тут же исчезло. Я подумала, что нужно подумать об этом позже. Не сейчас…

Я потянула на себя тяжелую дверь, и сразу передо мной вырос охранник: парень в темно-синей форме. Не тот, с кем я препиралась утром – другой.

– Вы куда? – быстро спросил он, внимательно оглядывая меня.

– В клуб, – я постаралась принять невинно-глуповатый вид.

Он по-прежнему стоял и смотрел на меня, и от его взгляда мне было не по себе.

Так смотрит хирург на своего пациента, прежде чем объявить, что жить ему осталось считаные часы и минуты.

Так смотрит киллер на свою жертву перед роковым выстрелом.

Вроде бы в нем не было ничего особенного: среднего роста, средней комплекции: не толстый и не худой. Но вот взгляд…

Невольно я поежилась.

– Я нашла ваш клуб в Интернете…

– Вас кто-нибудь порекомендовал?

– Нет.

– Без рекомендации не пускаем.

– Но мне хочется попасть к вам! – воскликнула я уже с отчаянием. – Меня недавно бросил бойфренд, новогодние каникулы, я – одна, – говорила я с надрывом.

Мои стенания на парня не произвели никакого впечатления.

– Без рекомендации – никак.

– Ну пожалуйста!

Сзади я услышала смех и два голоса: мужской и женский. Обернувшись, я увидела парочку: мужчина – высокий, худой, с козлиной бородкой. Художник, почему-то подумала я. Она в коричневом норковом полушубке, с рыжими волосами и тяжелыми серебряными браслетами на руках.

– Посторонитесь, – бросил парень.

– Ну… пустите меня… – хныкала я.

Женщина остановилась и взяла меня под локоть.

– Вы хотите попасть в клуб, дорогуша! – ее голос был хриплым и низким. Очевидно, она много курила.

– Да. Очень.

– А в чем дело?

– Вот этот не пускает, – кивнула я на охранника.

– Проблема решаема. Серж! – обратилась она к мужу.

– Да-да, дорогая, – голос ее спутника был, напротив, высоким и визгливым, как будто бы мужчина и женщина поменялись голосами.

– Мы рекомендуем ее, – сказал он охраннику, и я готова была биться об заклад, что тот слегка поморщился. Интересно, почему он меня невзлюбил?

Охранник отступил в сторону, не глядя на меня. Мои спасители, похоже, были тут завсегдатаями.

Дверь за нами с визгом захлопнулась, и мы оказались в очень уютном холле; все отделано деревом, по углам – пальмы в кадках, зеркала во всю стену. Справа был гардероб, где гардеробщиком вместо привычной женщины пенсионного возраста сидел молодой парень, вскочивший при нашем появлении.

– Вероника Николаевна! Сергей Викторович! Рады вас видеть, – пробормотал он заученную скороговорку.

Таким образом, мое предположение, что эта парочка – частые гости в «Эдеме», получило свое подтверждение.

Дама сбросила норковый полушубок на руки своего спутника и подошла к зеркалу, поворачивая голову то вправо, то влево. Мужчина сунул гардеробщику полушубок и прошептал мне:

– Белье с прорезями?

Я опешила.

– Чего? Нет, обычное.

– Исправим, – потер он руки.

Мужчина снял дубленку, под которой оказался темно-синий скучно-офисный костюм, что несколько не соответствовало этому заведению, и пригладил волосы.

Он игриво подмигнул мне, а я выдавила в ответ кривую улыбку. Это было вполне в моем характере – вляпаться черт-те во что, даже предварительно не подумав, чем все это кончится и как я буду выпутываться из сложившейся ситуации. Похоже, я действительно являлась легкомысленной ветреной особой, в чем часто укоряла меня Динка. И ничего не могла с этим поделать.

Вероника Николаевна отлепилась от зеркала и подошла к нам.

– А вы чего не раздеваетесь? – промурлыкала она. – Как вас зовут, кстати?

– Маргарита.

– Марго. Интересное имя. Вспомнить хотя бы Булгакова.

Она была не первой, кто сравнивал меня с булгаковской Маргаритой. Прямо стереотип какой-то. Если Маргарита, то на ум непременно приходит эта книга. Только Егорыч часто сравнивал меня с Маргаритой Наваррской. По причине своего более обширного историко-культурного багажа.

– Ничего интересного.

– Просто вы к нему привыкли. Привычка – вторая натура, а также враг интересной жизни. Правда? – обратилась Вероника Николаевна к своему спутнику.

– Точно, – поддакнул он.

Я сняла курточку и отдала парню в гардеробе.

Мужчина и женщина окинули меня взглядами. Потом переглянулись. Мне показалось, что они одобрительно улыбнулись друг другу.

– Идите за нами, – бросила Вероника Николаевна.

Через минуту я стояла в маленькой комнате без окон, с ярко-красным диваном и двумя креслами. На стеклянном столике перед диваном стояла пепельница и лежали сигары. Мягкий приглушенный свет лился сверху.

– Садитесь, – бросила мне женщина.

Я села в кресло, поджав под себя ноги.

– Вы первый раз здесь?

– Первый.

– Ничего, втянетесь. Непривычно здесь только в первый раз.

Я ничего не сказала.

Мужчина раскурил сигару; Вероника Николаевна достала из сумочки тонкие сигареты.

– Курите?

– Могу за компанию.

– Серж!

Он чиркнул зажигалкой, и я закурила, пуская в воздух аккуратные колечки дыма.

Я чувствовала себя неуютно рядом с этой парочкой. Кроме того, я не знала, о чем с ними разговаривать и как себя вести. А если они перейдут к прямым действиям? Что мне тогда делать? Как быть? Ведь приперлась я сюда по своей инициативе, в здравом уме и твердой памяти… И знала, что меня ждет в этой обители «тысячи и одного наслаждения». Я беспокойно заерзала в кресле. Мои спутники не обращали на меня никакого внимания. Они курили так, словно впадали в нирвану и уносились в горные выси. И я здесь была явно лишней. Но думала я так напрасно.

– Вы замужем? – внезапно спросила меня Вероника, лениво щуря глаза. Hа ней была черная узкая юбка, черные колготки, дорогая матово-серая водолазка и изящные черные лаковые полусапожки на тонкой шпильке. Свои пышные рыжие волосы она откинула рукой назад.

– Нет.

– Не пробовали?

– Нет охоты.

– Все так говорят, когда не берут. Вы не обижайтесь. Это я так.

– Никуля! – укоризненно воскликнул мужчина.

– А я вот замужем. Это – мой муж. И мы друг другу немного приелись.

– У вас есть дети?

Она сухо рассмеялась.

– Мы представители творческой богемы. Он – дизайнер, я – художница. Детьми мы себя обременять не захотели. Мы – свингеры со стажем.

– Мы выступаем за чистоту свингерских отношений, – Cерж погладил бородку. – Сейчас многие клубы проводят смешанную политику, и туда допускаются даже одиночки. Это – нарушение свингерских идеалов! Но, к сожалению, мы тоже вынуждены уступать времени. – Он бросил на меня зазывающий взгляд. – Свингерство очень полезно для женщины. Оно позволяет ей установить истинную природу своего «я», раскрепоститься и получить незабываемые ощущения. – Он уже не сводил с меня взгляда. – Свинг раскрывает ворота чувственности. Здесь очень важно доверять своим партнерам. Вы не находите?

– Нахожу.

– Ну тогда приступим! – потер он руки и встал с дивана.

Я, напротив, вжалась в кресло.

– Я… как-то не готова, – пробормотала я. – К воротам чувственности.

– Просто вы очень скованны и еще не разбудили свою сексуальность.

– Не разбудила, – согласилась я.

– Вам нужно слушать свое тело и просто довериться профессионалам. Мы вам поможем.

– Серж! – окликнула его дама. – Не пугай нашу знакомую. Делай все спокойно, не торопясь.

– Ты права. Как всегда.

– Вы сидите как-то очень напряженно, – проворковала своим чувственным голосом Вероника. – Вам нужно расслабиться, освободить голову от ненужных мыслей. Хотите, прогуляйтесь по залу, осмотритесь, там такая волнующая атмосфера, а потом возвращайтесь к нам. Мы будем вас ждать. – И она переглянулась со своим мужем. – Вы нам понравились.

– Спасибо, – пробормотала я. Мне захотелось поскорее избавиться от этой парочки, которая напоминала мне пауков, ловящих доверчивую жертву в свои сети.

Потушив сигарету в пепельнице, я покинула комнату, заверив своих новых знакомых, что скоро вернусь к ним.

Я поняла, что имела в виду Вероника Николаевна, когда советовала мне прогуляться по залу и расслабиться.

Здесь все ходили в нижнем белье, которое было дорогим и изящным. Несколько дам щеголяли в корсетах и черных чулках с подвязками. У меня возникло сильное желание развернуться и уехать домой. Но дурацкое обещание Динке – найти ее мужа и помочь разобраться в этой истории – сыграло со мной дурную шутку. Я не могла дать отбой, именно потому что обещала ей.

Когда-то один человек сказал мне, что дурацкое чувство ответственности погубит меня. Похоже, он был прав. Это воспоминание неприятно кольнуло, и я сердито мотнула головой.

– Вы куда? – мужчина лет сорока в черном облегающем костюме, что делало его похожим на Бэтмена, только без маски на лице, взял меня за руку. – Вы должны соблюдать дресс-код. Одетой тут быть нельзя.

– Да-да. Конечно.

– Раздевалки – направо, – показал он рукой, как гаишник на перекрестке.

В раздевалке никого не было, кроме одной молодой девушки. Она сидела и курила.

Узкие полированные шкафчики отдаленно напоминали детсадовские; только они были дорогими, деревянными, а не пластмассовыми, имели свои номера и запирались на ключ.

Я встала в сторонке и стала расстегивать брюки. Она смотрела на меня, и я почувствовала неловкость.

– Новенькая? – девушке было лет двадцать с небольшим. Светлые кудряшки, губки – бантиком. Она сидела, расставив ноги в туфлях на каблуках, и курила. На ней был пеньюар розового цвета, одна бретелька приспущена.

– Первый раз в первый класс.

– Это видно.

– Почему?

– Выглядишь робко, неуверенно. Про себя думаешь: туда ли я попала.

– Это точно, – со вздохом призналась я.

– А чего маешься? Сюда только по доброй воле ходят.

Выкладывать правду не хотелось, поэтому я промолчала.

– Просто так.

– Просто ничего не бывает. Замужем?

– Нет.

Она кивнула.

– Тогда понятно.

– Что понятно? – неожиданно разозлилась я.

– Да чего ты ерепенишься-то. Спросить уже нельзя.

– Нельзя, – отрезала я.

– Думаешь мужика тут найти. Ни хрена тут мужиков нет. Одни извращенцы лизоблюдные да импотенты скрытые.

– Да не ищу я мужика себе.

– А чего тогда приперлась?

– Уж больно ты любопытная.

– Ага! А делать просто нечего, вот и сую свой нос в чужие дела.

– Поздравляю. Никаких проблем. Тебе можно позавидовать черной завистью.

– Поза-ви-довать, – произнесла она с расстановкой. – Да я… – она затянулась. – Да… меня… накануне свадьбы беременную бросили. Вот, – выдохнула она. – представляешь?

– Представляю. Это надо же! Подлец какой!

– Да не он. А мамаша его. Напела черт-те что про меня. Зачем тебе провинциалка. Тебе непременно москвичка нужна. Чистенькая девочка из хорошей семьи. То да се. Вот и послушался матери. А я… – она махнула рукой. – Ладно, топай на свою вечеринку. Развлекайся. Пока-пока! – помахала она рукой и, внезапно потеряв ко мне интерес, демонстративно отвернулась.

Я быстро разделась, чувствуя, как моя кожа покрывается мурашками; оставила одежду в шкафчике, взяла ключ, который крепился браслетом на руку, и вышла в зал.

Было ощущение, что я с размаху прыгнула в холодную воду. Играла тихая, едва слышимая музыка. В зале царил интимный полумрак: повсюду на диванах и креслах сидели парочки; люди о чем-то переговаривались и тихо смеялись. Все как будто бы были одной большой семьей, и только я – чужеродным элементом, случайно вторгшимся на заповедную территорию. Я подошла к бару. Около меня незаметно вырос толстенький колобок в красных плавках, лет сорока с небольшим. Блестящую лысину он поминутно вытирал ладонью.

– Простите. Я тут в первый раз…

– Я тоже.

Он заметно оживился.

– Первый раз как-то непривычно.

– Что есть, то есть, – согласилась я.

– Понимаете, мы с женой решили разнообразить свою сексуальную жизнь. Немножко приелись друг другу, – он робко кашлянул. Мое молчание он воспринял как поощрение к дальнейшему разговору и заметно оживился. – Вы ничего не подумайте такого. Мы – нормальная семья. У нас сын есть – десять лет ему. Я, например, автомеханик. Жена – воспитательница в детском саду. Все как у людей. Ну… только скучновато в постели стало, – он хихикнул. – И Галочка уговорила меня сюда прийти. Говорит: пойдем, развеемся. Вот пришли.

Я по-прежнему молчала.

– Вон Галочка сидит, – он развернулся и махнул рукой в сторону стены. – На диване. Третья справа. Черненькая такая. В розовой ночнушке.

– Это нижнее белье.

– Ну да! А вы… тоже?

– Что «тоже»? – строго осадила я его.

– Пришли развеяться?

Я перевела взгляд на диван. Галочка хохотала, запрокинув голову. На ее пухлой коленке лежала волосатая лапа соседа.

– У меня здесь другие дела.

– Какие? – не отставал колобок.

– Всякие, – отрезала я и отошла от бара. Краем глаза я увидела, как Галочкин сосед и еще один мужчина – заросший, как орангутанг, пошли вместе с Галочкой в коридор.

Меня охватила самая настоящая тоска, и только я повернулась, чтобы пойти обратно к раздевалке, как кто-то схватил меня за локоть:

– Девушка! Вас можно?

Я резко обернулась. Мужчина – немолодой и не старый. Узкие губы, подбородок с ямочкой и колючий взгляд светлых глаз. Из одежды на нем были только черные плавки. Он смотрел на меня, раздвинув губы в улыбке. Улыбка была сама по себе, а пронзительный взгляд – сам по себе.

– Не хотите к нам присоединиться? – он кивнул на компанию, сидевшую на диване в двух метрах от меня. Девица в леопардовом бикини сидела на коленях у бородатого мужчины и, улыбаясь, водила пальчиком по его груди. Рядом с ней сидела девушка с длинными черными волосами и смотрела на меня немигающим взглядом.

– Нет, – отрезала я.

– Почему? – настаивал он. – Вы здесь новенькая?

– Ну да.

– Тогда советую пойти к нам.

– Я подумаю над вашим предложением.

– А вот это – зря!

– Это почему?

Он нахмурился.

– Узнаете потом, – теперь его улыбка уже не казалась мне такой дружелюбной, и по моей спине пробежали мурашки.

– Я же сказала: подумаю.

– Пяти минут хватит?

– Найдите себе другую девушку.

Теперь он уже почти тянул меня к своим. Я обвела глазами компанию. Две девицы – одна беленькая, другая – черненькая. Трое мужчин лет тридцати пяти – двое гладковыбритых, один – с усиками, что придавало ему фатовской вид.

– Она со мной, – услышала я сзади. Обернувшись, я увидела рядом ту саму девушку, с которой я разговаривала в раздевалке. Она уже была изрядно навеселе и смотрела на мужчину вызывающе. – Она со мной и уже занята.

Он медленно отпустил мою руку.

– Мы еще встретимся, – пообещал он мне.

Мы отошли от него.

– Гало-о-о-ч-ка! – раздался чей-то вопль.

– Обычная история! – усмехнулась моя новая знакомая. – Все мужики – смелые только на словах. А как пришли со своей бабой, так и струхнули. Одно дело представлять, как с чужой женой развлекаешься, а другое – увидеть, как берут твою.

Обернувшись, я увидела, как колобок в красных плавках мечется по залу, пытаясь отыскать жену. Девушка потянула меня в раздевалку.

– Ты чего стояла как лохушка, рот разинув.

– Я испугалась, – призналась я, криво улыбнувшись и потирая локоть. От крепкого пожатия он болел.

– Мне ты трусихой не показалась, – усмехнулась она. – Наоборот, смелой бабой. Этих хмырей здесь не первый раз вижу. От них лучше подальше держаться.

В раздевалке, кроме нас, был еще народ.

– Давай, одевайся и поедем ко мне, – предложила она. – Посидим, потрепемся.

– Ладно, поехали, – согласилась я.

– Тебя как зовут?

– Маргарита.

– Людмила.

Когда мы выходили в коридор, то я увидела уже знакомого колобка в красных плавках, который размахивал кулаками перед лицом Галочки в разодранной розовой сорочке. Она стояла и всхлипывала. Правая щека была сплошное красное пятно – очевидно, муж уже приложился к ней.

– Новички, наверное! – усмехнулась Людмила. – Дома он ей еще накостыляет за сексуальную свободу и б…дство. Больше, я думаю, мы их здесь не увидим. Типичная история: наслушались про свингеров от знакомых или увидели рекламу в Интернете; подумали – почему бы и нет. Секс в браке приелся, хочется чего-то остренького. А приехали и поняли, что трахаться со всеми подряд не готовы. А свою бабу делить – так вообще не каждый сможет. Даже самый-самый смелый.

Жила моя новая знакомая в Марьине, и ехать было не ближний свет. В машине Людмила молчала. Только пару раз подсказала мне, куда ехать. Припарковав «Тойоту» около белой двенадцатиэтажки, я вышла из машины и поставила ее на сигнализацию.

– Сюда, – сказала Люда, идя впереди меня.

Дороги вокруг не чистились, и я чуть не упала, поскользнувшись на гладкой ледяной дороге.

Квартира была маленькой, однокомнатной. Обои в коридоре в углу висели клочьями.

– Хозяйкин кот ободрал, – пояснила Люда. – Я эту квартиру снимаю, ремонт здесь сто лет не делали.

На маленькой кухоньке было не повернуться. Я села на табуретку. Людмила поставила чайник на плиту.

– Вот так я и живу. Возвращаться домой-то неохота. Да и кто меня там ждет. Мамаша, которая все мозги проела? Отец-алкоголик? Братишка вообще в том году повесился.

– Несчастная любовь?

– Какое там! От безысходности. Делать у нас в городке не фига. Вот от безделья и повесился. С отцом поцапался, нервы взыграли и все. Дурак дураком.

Людмила провела рукой по глазам. Но когда она отняла ладонь, я увидела, что глаза у нее были сухими. Наверное, все уже отплакалось-переплакалось.

– Ужас! – выдохнула я.

– А тебя-то что сюда занесло?

Я подобралась.

– Не хочешь говорить? – усмехнулась она, доставая замызганную пепельницу с верхней полки. – Будешь курить?

– Буду.

– Я как увидела тебя – так подумала: и чего здесь эта женщина делает? Как-то странно ты выглядела на фоне… этих…

– Ты так хорошо всех изучила?

– А то! Третий месяц подряд в клубе тусуюсь. Заработок это теперь мой. До каких пор – не знаю. Только тикать оттуда надо, тикать. Я хочу деньги скопить и уехать в другой город. Найти работу нормальную, купить квартиру с балконом и разводить там цветы. Парня хорошего встретить, завести семью, детей.

Людмила выпустила в воздух колечко дыма.

Я вынула из пачки дамскую тонкую сигарету и прикурила от зажигалки, лежавшей на столе. Если я расскажу Людмиле что привело меня в клуб, она, возможно, сможет мне помочь. Или нет?

– Я ищу одного человека.

– Любовник?

– Муж подруги. Он был как-то связан с этим клубом и пропал в первый день нового года. С тех пор от него ни слуху, ни духу. У подруги двое детей.

– А чего она заявление в милицию о пропаже мужа не напишет?

Как было объяснить моей новой знакомой, что для вечной паникерши Динки написать заявление в милицию – значит признать, что с Мишкой случилось что-то неладное. А в Динкиных глазах теплилась, несмотря на все ее причитания, робкая надежда и даже уверенность, что муж просто загулял и непременно вернется. Я держала свои соображения по этому поводу при себе. Это было между нами негласным уговором, который я не подвергала сомнению. Как кредитор, который верит, что векселя настоящие, хотя знает, что они – фальшивка.

– Подруга считает, что с ним ничего страшного не случилось?

– Именно так. Иначе…

– Все ясно, – Людмила сделала жест рукой, отметающий всякие возражения. – Домашняя клуша и паникерша. Носится с детьми и ничего не видит дальше собственного носа. А при каждом удобном случае бежит к своей закадычной подружке в надежде, что та разрулит все проблемы.

Я открыла рот и собиралась было сказать, что все на самом деле не так, но рот свой вовремя закрыла, потому что все было именно так.

– Поэтому мне обязательно нужно ей помочь, – настаивала я. – Расскажи мне об этом клубе все, что знаешь.

– А ты не думаешь, что мне за это… – Людмила выразительно показала на шею. – Накостыляют. Или еще хуже.

– Это все останется между нами.

– Если ты языком лишнего не сболтнешь, тогда помогу. Память у меня отличная, многих посетителей я в лицо знаю. Почему бы не помочь хорошему человеку. Правда? – и она подмигнула мне. – И что ты хочешь узнать об этом клубе?

– Все. Кто там бывает, много ли завсегдатаев? Кто владеет клубом?

– Слишком много вопросов. – Людмила взяла вторую сигарету из пачки. – Я не сыщик и на все ответить не могу. Клуб этот место популярное. Только в нем… – и она скривила губы. – Всякий больной народ ошивается. Сама посуди, будет нормальный человек туда ходить и свою бабу с кем-то делить? Шизики они все, – заключила она. – Некоторые реально больны на голову, только рот откроют, так оттуда такое несется. Есть те, кому просто надо на секс развести, потрахаться на дармовщинку. Одну девчонку вообще до смерти довели. Она перепила, ей плохо стало. Темная история была, – Людмила махнула рукой. – Она приехала домой и умерла. Не то отравилась, не то разрыв сердца был. К нам даже милиция приезжала разбираться.

– Ну и как? Разобрались?

Людмила махнула рукой и поправила волосы.

– Знаешь, как сейчас. Концов никаких не найдешь, а если в деле замешаны большие люди…

– Почему ты так думаешь?

Она мгновенно замкнулась.

– Ну… ходят к нам всякие. Разный народ бывает.

Я видела, что она уже пожалела, что сболтнула лишнее, и сидела как на иголкаx. Ее взгляд бегал по сторонам, а руки теребили новую сигарету, которую она достала из пачки.

– Люд! Ты можешь быть со мной откровенной. Мы же договорились.

– Точно! – и она невесело рассмеялась. – Договорились. Только я, правда, ничего не знаю. Мое дело – маленькое: ходить по залу и гостей развлекать, особенно если они у нас в первый раз и не очень себе представляют, что делать дальше. У нас есть что-то вроде службы безопасности. Там у нас толковый парень работает, Димка Панин.

Я с досадой подумала, что теперь она замкнется, и я толком ничего не узнаю. А так все хорошо начиналось…

Людмила могла свести со мной знакомство просто из чистого любопытства, а теперь, когда поняла, что мои расспросы опасны – пошла на попятную. И понять мою новую знакомую можно: клуб – единственный источник ее заработка, а кто же будет ссориться со своим куском хлеба с маслом.

– Ты всех посетителей клуба знаешь?

– Ты что? – рассмеялась она. – Конечно нет. У меня перед глазами весь этот люд мельтешит. Разве запомнишь?

Минуту назад она говорила, что у нее отличная память и она знает многих посетителей в лицо. Я действительно ее напугала, и она решила больше не откровенничать со мной.

– А кто тебя конкретно интересует? Пропавший муж подруги?

– Не только. – Я решила открыться. – У него была любовница, и они, судя по всему, вместе ходили в этот клуб. Ее звали Анна Ермолаева. Она несколько дней назад повесилась в своей квартире. Если быть точной – накануне Нового года.

Люда ахнула и закрыла рот рукой.

– А ты не сочиняешь? – с сомнением спросила она.

– Если бы, – подавила я вздох. – Все так и есть. Я подумала, может быть, ты ее знала, поэтому и спросила. Слушай, давай завтра встретимся, и я тебе дам снимок Мишки.

– Какого Мишки?

– Ну, пропавшего мужа моей подруги.

– А… – к моему предложению она отнеслась без всякого энтузиазма. – Можно… Только вряд ли я вспомню его. Столько людей передо мной в течение вечера мелькает, разве тут всех упомнишь.

– Но попробовать-то можно. Вдруг он всплывет в твоей памяти.

– Ладно. Но учти, я ничего не обещаю, чтобы потом не было никаких претензий.

– Без вопросов. Вообще в клубе у вас говорят насчет клиентов, обсуждают? Наверняка, у вас есть такие, кто постоянно захаживает.

– У нас народ не особо разговорчивый. Хозяева это не поощряют. Наш клуб – не курилка в офисе, где все друг другу кости перемывают. У нас все по-другому. И работают в основном мужики. А они языками зазря не чешут. Так что извини… Я попробую. Но еще раз повторяю: ничего не обещаю. И если что – я не знаю тебя, ты – меня. Поняла?

– Естественно.

– Слушай! – она притворно зевнула. – Спать что-то хочется. Сама сообрази: устала я за вечер туда-сюда ходить да всем зубки скалить. Давай по койкам. Завтра – день новый. Ты, небось, отдыхаешь, а у меня самая неделя трудовая. С ног уже валюсь.

Я думала, что она предложит мне остаться у нее: квартира маленькая, но я бы поспала и на полу, такая усталость гудела во всем теле; я чувствовала, как болят от напряжения мышцы, хотелось растянуться во весь рост и уснуть. Но моя новая знакомая хотела меня поскорее выпроводить и остаться одна.

Мы обменялись телефонами; она сказала, что если я еще раз приду в «Эдем», то лучше наше знакомство особо не афишировать.

Я вышла из дома и задрала голову вверх. Мне всегда нравилось зимнее ночное небо, оно было каким-то спокойно-умиротворяющим. Бледные крохотные звезды, как осколки стекла, поблескивали на плотном серо-черном небосводе. Снег сыпал крупой; голова была свинцово-тяжелая, и я боялась, что усну прямо в машине, не доехав до дома.

Я залезла в машину и сидела какое-то время, не включая свет, в темноте. Откинув голову назад, я закрыла глаза и сцепила руки на коленях. В таком положении я пробыла несколько минут, но когда посмотрела на часы, поняла, что продремала целый час. Причем время пролетело незаметно, как пара минут.

Машина тихо тронулась с места, а я подумала, что у меня еще никогда не было таких дурацких новогодних каникул. Таких сумасшедших и трагичных. Все идет кувырком, не так как у людей, и конца и края этому не видно. Нормальные люди отдыхают дома или за границей, радуются выпавшей передышке между трудовыми буднями и вообще живут полноценной жизнью, не как я – без семьи и детей.

Неожиданно в верхнем зеркальце я увидела, что за мной следует «Ниссан» седан с тонированными окнами. Через некоторое время я поняла, что машина «пасет» меня. Это мне не понравилось, и я нахмурилась. Может быть, я накручиваю себя? Но вскоре мои догадки подтвердились: машина действительно ехала за мной. Теперь она немного отстала, чтобы лишний раз не привлекать моего внимания.

Я прибавила скорость и свернула в переулок. Когда я вынырнула, «Ниссана» уже не было. Кто за мной следил? А главное: зачем?

Подъехав к дому, я вышла из машины и захлопнула дверцу. Вокруг стояла тишина, было начало второго ночи, и то ли от того, что мои нервы были на пределе и все чувства обострены, или от того, что мой ангел-хранитель взмахнул надо мной своим крылом и дал незримый знак, я резко обернулась: какой-то звук мне показался странным. И это спасло мне жизнь. Буквально в нескольких сантиметрах от моего виска просвистела пуля. Где-то хлопнула петарда, наверное, люди продолжали праздновать Новый год, залаяла собака. Я стояла, остолбенев. Но мой столбняк, к счастью, продолжался не более секунды. В следующий момент я пригнулась и побежала между машинами, стоявшими перед домом.

Пистолет был с глушителем, и по мелким ямкам, по легкой пыльце снега, поднимавшейся со слабым шумом вверх, я видела траекторию моей смерти. Все было, как в немом кино – полное безмолвие, нарушаемое лишь легкими шлепками пуль, и я, как раненая лиса, пытающаяся уйти от ошалевших собак и охотников. Я ныряла между машинами – впереди был просвет; лавочка у подъезда и дерево над ней. Согнувшись в три погибели, я метнулась к дереву и застыла-замерла, прижавшись щекой к холодной коре.

И здесь мне повезло. Уже второй раз за ночь. По дорожке перед домом из-за соседней двенадцатиэтажки шла пара, громко смеясь, с двумя сумками в руках. Очевидно, возвращались из гостей. Я задержала дыхание и мигом проскочила между ними к подъезду, бросив на ходу «извините». Я моментально набрала код и потянула дверь на себя. Влетев в холл дома, я перевела дыхание, а потом понеслась по лестнице, так мне хотелось поскорее оказаться в квартире.

Только там я отдышалась и как пьяная пошла к окну, не зажигая света. Я отодвинула занавеску и посмотрела во двор. Он, невидимый мне киллер, мог стоять только либо около гаражей, либо между старыми разросшимися деревьями. Это он преследовал меня на «Ниссане»? Или их двое? И второй поджидал меня у дома? Возможен и другой вариант. Мой преследователь поехал другой дорогой и обогнал меня. И стал ждать…

Я с трудом добралась до кровати и свалилась, не раздеваясь. Стоило мне сунуться в «Эдем», и меня уже «предупредили». Отступать уже было некуда – теперь угрожали мне.

С утра мне предстояло сделать слишком многое. Взять у Динки снимок Мишки и поехать с ним к Людмиле. Надо ковать железо, пока горячо, а то она в любой момент может передумать и отказаться помогать мне. И так она явно чего-то испугалась, когда я сказала ей об убийстве Ермолаевой. Она знает ее? Или что-то знает об убийстве? Или просто не хочет ввязываться во все это, хочет держаться от сомнительных дел подальше, дорожа своей работой в «Эдеме»?

Я уснула, не раздеваясь, при этом какое-то время меня бил озноб, и я тщетно пыталась согреться, укрывшись вторым одеялом.

* * *

Взяв фотографию у Динки, я позвонила Людмиле, и мы договорились встретиться в кафе недалеко от клуба. Когда я приехала туда, Людмила уже сидела за стойкой и просматривала сообщения на мобильном. Она была в короткой красной куртке и обтягивающих джинсах. Большая черная сумка лежала на соседнем стуле. Она заказала себе большую кружку пива, взяла в руки Мишкину фотографию, посмотрела на нее, впрочем, без особого интереса и вернула мне со словами, что «этого мужика она не знает». И в клубе не видела.

Людмила врала. Если Мишка ходил в этот клуб, она наверняка его запомнила, сказала же она в первый раз, что память у нее хорошая. Почему теперь она вдруг стала плохой? В чем дело? Она чего-то боится? Но чего? Или кого?

У меня возникло искушение рассказать Людмиле о том, что в меня вчера стреляли. Но что-то удержало меня от этого шага. Я поняла, что никому не могу рассказать об этом. Динке? Она только еще больше разнервничается и запаникует. Белякову? Он наорет на меня и запретит вообще соваться в «Эдем».

Раздосадованная, я убрала фотографию обратно в сумку и заказала коктейль в надежде, что мне удастся еще немного посидеть с Людмилой и разговорить ее. Но Люда допила пиво, сползла с высокого стула, тряхнула кудряшками, отчего те рассыпались по плечам, и сказала, что торопится на работу и опаздывать никак не может. Она пошла к выходу, около самой двери обернулась и взмахнула рукой.

Почему-то я была уверена, что она соврала мне, что не знает Мишку. А значит, должна знать и тех, с кем он общался в клубе. Получается, что ей есть, что скрывать. Но почему? Этот вопрос не давал мне покоя.

Я ничего не могла придумать и поэтому поехала домой. Звонок Вадика застал меня в пробке. Я нахмурилась и нажала на соединение.

– Алло! – сказала я сквозь зубы.

– Ты чего трубку не берешь? – услышала я голос Вадика, который звучал как ни в чем не бывало.

– Дела.

– А я думал, что в Новый год все отдыхают, – рассмеялся он.

– Как Новый год встретил? – сзади мне сигналили, что путь свободен и я могу ехать. Я раздраженно мотнула головой и вывернула руль.

– Хорошо. Тетя Зина пироги напекла, индейка вкусная была. Посидели, фильмы посмотрели. Душевно так было. Маме понравилось.

– Ясненько.

– Я звоню… ну, мы бы… могли встретиться.

– Для чего?

– Как для чего? – опешил Вадик. – Мы же давно не виделись. Сексом позаниматься. А то у нас перерыв долгий получился.

– Сексом? И все? А я-то думала, что у нас серьезные отношения.

– Серьезные? – похоже, что Вадик на том конце впал в ступор и не собирается из него выходить. – Я… пока жениться не собираюсь, – зачастил он. – Я пока не готов. Да и зарплата маленькая у меня.

– Ничего, хватит. Я хорошо зарабатываю. За двоих.

– Нет, Маргарита, я пока не собираюсь. Нам с тобой хорошо. Но..

– Договаривай! – моя голова была готова лопнуть, и под ложечкой неприятно сосало. – Договаривай! Чем я тебя не устраиваю?

– Ну…

– Вадик! – запела я. – Ты говори, а я, может быть, постараюсь исправиться.

Больше всего в эту минуту мне хотелось удушить Вадика собственными руками. Очень жаль, что он находился так далеко от меня – вне пределов досягаемости.

– Ты очень яркая, вся такая… У тебя жизнь была до меня всякая. Мне нужна девушка чистая, нормальная. Да и помоложе… – окончательно добил он меня. – Но мы с тобой можем встречаться…

Я швырнула трубку, откуда слышались завывания Вадика: «Алло! Алло! Маргарита! Ты где? Я тебя не слышу!»

Я ехала на машине, стиснув зубы, чтобы не разреветься от досады. Мне нужно было срочно повысить свою женскую самооценку, которую Вадик так легко низвел до уровня плинтуса.

«Я – красивая, умная, успешная женщина, которая достойна самого лучшего мужчины», – твердила я как мантру.

И что мне делать? Мне указали мое место, сказали, что я женщина только для постели. Ему, видите ли, нужна невинная молодая девушка. А я что? Старуха?!!

Мне двадцать девять лет, и нужно уже спокойно относиться ко многим вещам. И не принимать их слишком близко к сердцу. Пора бы, пора бы… Почему же меня так вывели из себя слова Вадика?

Это же просто еще одно крушение иллюзий в моей жизни. Разве их было мало?

В голове мелькнул Эрнст Кляйнц. Он приглашал меня в ресторан, вот и настал момент согласиться на эту встречу.

Я позвонила ему и сказала, что сегодня вечером я свободна. Мы обменялись парой ничего не значащих фраз, а потом договорились встретиться на Чистых прудах.

Если бы только мужчины знали, как часто мы соглашаемся на свидание, ужины и завтраки только потому, что нам необходимо срочно спасти пошатнувшуюся самооценку. Потому что невыносимо думать о себе, как о женщине, которая никому не нужна и об которую можно вытереть ноги и пойти дальше своей дорогой. Эрнст Кляйнц никогда и не узнает, чем он был обязан моему согласию.

Хотя почему нет, шептал мне внутренний голос. Он – приятный мужчина, и ты можешь получить вполне реальное удовольствие, а не только осуществить акт мести по отношению к ублюдку Вадику.

Это будет всего лишь еще один ужин в моей жизни. Ужин с приятным мужчиной и деловым партнером. Хотя мой шеф всегда учил меня не путать дело с телом.

Дома была тишина. И впервые меня она почему-то раздражала. Эта тишина, в которую я обычно куталась, как в уютный плед, тишина, которая казалась мне благословением и даром небес после суматошного дня или внезапных командировок, где новые люди, встречи, блицроманы с непременными красивыми ужинами в ресторанах, скупыми вопросами и скупыми ответами, когда все крутилось вокруг настоящего, потому что настоящий миг был реально проживаемым, а все остальное – хлипким и непрочным. Прошлого не существовало – ну кто будет ударяться в воспоминания или жаловаться на жизнь, если встреча так мимолетна и краткосрочна, что время становится физически ощутимо и утекает неприлично быстро, как песок в песочных часах. А будущее и вовсе табуированная тема. Там, в будущем, мужчину ждали жена и крикливые ребятишки, о которых он никогда не говорил, а всегда отделывался кругло-обтекаемыми фразами типа: «Есть семья» или «Я женат, двое детей» и тем самым мне давали понять, что черта наших отношений уже проведена. Черта, как в фильме «Вий», которую переступить нельзя. Эта черта, кроме ужина, включала еще променад до гостиницы и краткий разговор в номере ни о чем; потом – марш-бросок кавалера в душ. А я тем временем делала свои последние приготовления: осмотр белья, дезодорант под мышки и небрежно распущенные волосы по плечам, красиво-картинная поза в кресле или на кровати; нога на ногу и голова откинута назад, как бы для поцелуев. И когда он выходил из душа, обмотанный полотенцем вокруг бедер, я была уже настроена на этот легковесный необязательный роман, как телеантенна на нужный канал.

После бурного соития я, как правило, выставляла своего партнера по горизонтальным танцам за дверь, объясняя свое поведение тем, что хочу отоспаться после напряженного командировочного дня. Никто обычно не возражал. Да и кто бы им это позволил. Это все входило в игру под названием «командировочный роман» – хлипкий, эфемерный, недоношенный, не имеющий продолжения и не оставляющий послевкусия. Он стирался из памяти мгновенно, как только я переступала порог своей квартиры. Или еще раньше – когда я поднималась по трапу самолета, оставляя позади себя город и все, что с ним связано. И я никогда не оставляла свои контакты и телефоны. Если же мы были связаны по работе, я давала понять, что все кончено, отныне я – только коллега, и никто больше.

И они все всегда понимали.

Мне это нравилось.

И только в последнее время я поняла, чем это все объяснялось.

Они так же мало дорожили мной, как и я ими.

И так же легко выбрасывали меня из памяти. Может быть, даже раньше, чем я их.

Только они выходили из гостиницы, как оставляли меня там, за дверью. Уже в такси они доставали мобильные и просматривали фотографии своих близких – милой жены с вечно озабоченным взглядом и родные мордашки детей. И только позднее время удерживало их от звонка домой и радостного восклицания: «Как вы там? Как же я по вам соскучился!»

И когда они возвращались домой, то с удовольствием предавались привычным домашним заботам и хлопотам. И жену любили, как полагается: с забытым пылом и страстью, замешанными на изрядном чувстве вины, которое срочно нужно было погасить, стереть из памяти…

Все было так.

И это в последнее время было особенно обидным. Таким обидным, что во время своей последней командировки я не завела никакого романа, а просто валялась вечерами в гостиничной койке с пультом телевизора в руке.

У меня уже наклевывался Вадик, и я полностью решила изменить свое поведение. И вот к чему это привело.

Вадик не просто поставил точку над «i», но и смачно плюнул на могилку наших отношений.

И этот плевок, и все слова, сказанные расчетливо, наотмашь надо было удалить, уничтожить, как отработанный файл. И какая разница, кто этому поможет.

Эрнст Кляйнц или кто другой. Просто он первым подвернулся под руку.

На все сборы у меня был час.

Я собиралась быстро, поглядывая на часы. Опаздывать мне не хотелось. А может, я просто боялась, что пунктуальный и дотошный иностранец, не обнаружив меня в назначенное время, прождет ровно пять минут и уедет?

На встречу я пришла вовремя.

Еще издали я увидела Эрнста Кляйнца, стоявшего у машины и вертевшего головой в разные стороны. Он был в черной куртке; очки поблескивали в скупых лучах заходящего солнца, и он слегка переминался с ноги на ногу. Но на часы не смотрел.

И это мне понравилось.

Я подошла сзади и сказала:

– Добрый вечер!

Он резко обернулся и заулыбался во все иностранные белоснежные тридцать два зуба.

– Маргарита! Добрый вечьер! – и приложился к моей руке.

Губы у него были прохладные и мягкие.

– Куда пойдем? – кокетливо спросила я.

Самый лучший способ восстановить женскую самооценку, рухнувшую подстреленной птицей, – это вот такой легкий, капризный, кокетливый тон. Именно такой тон должен нравиться мужчинам – женственный, резвый, щебечущий.

– Здесь есть один японский ресторанчик. Мне порекомендовали.

Я невольно закусила губу. Конечно, у расчетливых аккуратных швейцарцев не может быть никаких спонтанных незапланированных походов «куда глаза глядят» или «что понравится». Наверняка этот японский ресторан был одобрен коллегой Эрнста Кляйнца – таким же дотошным и аккуратным, как и он сам. Все было взвешено и рассчитано: и обстановка, и расторопность официантов, и вкус блюд, и яркость света, и посетители, и чаевые. Все было обмеряно, подсчитано, и только после этого был вынесен окончательный вердикт: «годится».

– Прекрасно! – сказала я, не выходя из придуманного образа. – Обожаю японскую кухню.

Японский ресторанчик был и вправду мил. В нем все было в меру: и свет, льющийся откуда-то сбоку и сверху, и маленькие светильники на столиках, и длинные стеклянные аквариумы посередине зала. Несмотря на то что почти все столики были заняты, в зале не было шумно: легкое позвякивание столовых приборов, приглушенные голоса, тихая музыка.

Мы прошли за столик около аквариума. Вуалехвост лениво взмахнул черным перистым хвостом и уплыл в противоположный конец аквариума.

Девушка-официантка – маленькая, с раскосыми глазами, в красном фартуке, не то якутка, не то бурятка – принесла нам меню и влажные горячие салфетки.

– Что будете? – Эрнст Кляйнц смотрел на меня из-под очков. Он был одет в серый свитер грубой вязки, который придавал ему необычайно домашний, уютный вид.

Я выбрала суши, суп-пюре и лосось, запеченный с рисом и голубым сыром.

Эрнст заказал тарелку морепродуктов и рисовую лапшу.

– Зеленый ти? Кофе? Коктейль?

– Зеленый чай.

– О’кей.

Подошла официантка в красном фартуке и записала наш заказ.

– Как дела? Новый год? – Эрнст Кляйнц откинулся на стуле и изучающе смотрел на меня.

– Отлично. Просто отлично.

Мне всегда казалось, что иностранцы – насквозь фальшивые оптимисты и лгуны. Даже если у тебя весь мир катится в тартарары, это ни за что нельзя признать. Надо все время улыбаться и говорить «о’кей».

– А у меня – нет. Не о’кей, – с легкой грустью в голосе сказал господин Кляйнц.

– Что-то случилось?

Он часто-часто закивал головой.

– Йес. Да. Да. У меня сын. Не хочет раз-го-вари-вать. С меня… Же-на – нет. Не дает. Я правильно говорю?

– Ваша жена не дает вам видеть сына?

– Да. Да. Это очень, очень плохо.

– Большой сын?

Эрнст Кляйнц достал из внутреннего кармана пиджака портмоне, раскрыл его и протянул мне фотографию. Я взяла ее в руки. На меня смотрел белобрысый мальчуган, как две капли воды похожий на пацана, выросшего где-нибудь в Калуге или Твери, и широко улыбался, демонстрируя выщербленный спереди зуб.

– Эрик. Хороший мальчик.

– Да. Милый.

Внутренняя неловкость не проходила. Это был какой-то неправильный иностранец – без постоянной улыбки и жизнерадостного, как лошадиное ржание, смеха. И с этим неправильным иностранцем я не знала, что делать. Мой взгляд уперся в настенное панно: гора Фудзияма, утопающая в снежном тумане, а на переднем плане – цветущая сакура. Ну, конечно, что же еще может быть в японском ресторане, как не вечный символ Японии – красиво-треугольная гора Фудзияма и непременная сакура.

– Вы были в Японии? – спросила я швейцарца.

– В Японии – да. Был.

Неожиданно я подумала, что вообще почти нигде не была, кроме Египта и Турции – стран, где побывало почти все население бывшего Советского Союза. Даже соседка снизу – баба Валя каждый год исправно ездила туда осенью, когда снимала последний урожай с подмосковного сада-огорода и засаливала очередную банку грибов. «В Египет, что ли, съездить, – говорила она. – Все дела уже давно сделала, можно и отдохнуть».

Поездка в Турцию пришлась на крах одного моего романа, поэтому я ничего толком и не запомнила. Роман закончился почти молниеносно и по моей вине: я стала давить на мужика, и он стремительно исчез из моей жизни, не дожидаясь выяснения отношений, и поэтому Турция вместе со всеми своими красотами – сахарно-искристыми ваннами Клеопатры и с по-византийски пышным Стамбулом – проплыла мимо меня. Я просто тупо отдыхала и в сотый раз перемалывала свой роман: где и когда я сделала роковую ошибку, слишком дорого стоившую мне. Именно тогда или все-таки позже я выработала эту безошибочную тактику с мужчинами – нападай и бери. Тактика мгновенного натиска и такого же мгновенного отступления. И только глупый мягкий Вадик должен был как жертвенный телец пасть на алтаре брака. Вадик оказался не глупым и не жертвенным, а вполне жизнеспособным тельцом, который напоследок меня еще и боднул.

Моя жизненная оборона трещала по всем швам, и еще этот странный Эрнст Кляйнц пытается вести со мной задушевные разговоры о своем сыне вместо того, чтобы потянуть меня в койку и освободить мои мозги и тело.

– Я проголодался. А вы? Как это – по-русски? Голоден как волк. Правильно я говорю?

– Правильно. Вы хорошо говорите по-русски.

– Нет. Не очень.

– Вы давно работаете в России?

– Полгода. Я хочу знать русский язык. Хорошо.

– Он очень трудный.

Эрнст Кляйнц фыркнул.

– Не трудней китайский.

– Вы знаете китайский?

– Немного. Стал учить в прошлом году. Китай – динамич страна. Очень, очень развивать.

– Действительно.

– Русский тоже учить. А вы знаете языки?

– Немного инглиш.

Принесли еду.

У меня разыгрался аппетит, и я активно заработала палочками.

– А вы…

– Что я? – оторвавшись от тарелки, я посмотрела на швейцарца. Стекла очков отливали золотисто-красным светом.

– Вы… когда-нибудь…. – запнулся он.

Если этот швейцарец сейчас спросит меня о том, была ли я замужем и есть ли у меня дети, я просто встану и уйду.

– Вы… когда-нибудь… были в Японии?

После того как Эрнст Кляйнц рассказал мне о своем путешествии в Японию и о восхождении на гору Фудзияма, разговор все время катился вот по таким нейтрально-отвлеченным рельсам, и я вдруг подумала, что швейцарец ни разу не намекнул на то, чем закончится этот вечер. Я смущенно заерзала и отпила из пузатой темно-коричневой керамической чашки. Что-то настораживало меня в нашем свидании. Этот вечер был каким-то неправильным, не похожим на другие вечера в ресторанах с мужчинами, когда роли были четко прописаны и распределены и оставалось только следить за тем, когда надо ввернуть нужную реплику или вовремя взять паузу.

Я пила из пузатой чашки и смотрела на своего потенциального кавалера. Его уши оттопыривались и нежно алели в интимном полумраке японского ресторана. Весь мой пыл и щенячий задор, с которым я собиралась мстить Вадику за свою упавшую женскую самооценку, куда-то пропали, и теперь я думала только о том, чем закончится наше свидание.

Эрнст Кляйнц с шумом допил кружку густого пива и со стуком поставил ее на стол.

– Ну что, как говорится, хорошего понемногу? – и подмигнул мне.

Он довез меня до дома; началась метель, и хлопья сказочно-белого снега падали сверху, грозясь завалить весь город, как-то разом притихший и съежившийся в размерах. Метель делала помпезную амбициозную Москву уютной и прянично-сказочной – словно иллюстрация к старым сказкам, которую хорошо рассматривать дома, накрыв ноги одеялом и потягивая горячий чай.

Машина господина Кляйнца ехала медленно, словно он никуда не торопился, и на какие-то доли мгновения я вдруг поняла, что хочу, чтобы наше путешествие не заканчивалось. В машине пахло нагретой кожей и дорогим виски, и еще почему-то яблоками. Швейцарец молчал. Он как будто бы даже забыл о моем существовании и сосредоточенно смотрел на дорогу: чуть нахмуренно и серьезно.

Обычно я любила в дороге слушать музыку. Ее мягкий ненавязчивый звуковой фон успокаивал меня в конце трудового дня, а энергичные ритмы помогали встряхнуться утром, когда все кажется гадким и омерзительным, и даже чашка любимого кофе не помогает избавиться от чувства тоскливой безысходности перед серой вереницей будней.

Сейчас музыки не было; в салоне раздавалось шуршание шин, шум падающих хлопьев и легкое сопенье Эрнста Кляйнца, которое делало его похожим на медведя, разбуженного снежной бурей – непредсказуемого и тревожного.

– Вам не холод?

Он кивнул на приспущенное окно.

Я даже не заметила, что оно было открыто.

– Нет.

– Любите холод?

– Иногда.

Он бросил на меня странный взгляд из-под очков и замолчал.

– Я еду райт?

– Правильно. Райт.

– Куда теперь?

Я объяснила и только потом поняла, что показала самый длинный путь – путь-петлю, делающую основательную загогулину, прежде чем захомутать мой дом. И когда я это осознала, то невольно покраснела и порадовалась, что Эрнст Кляйнц плохо знает Москву и не понимает моего непонятного маневра.

Все объяснялось очень просто.

Мне категорически не хотелось выходить из машины. Здесь было тепло и уютно; все мое напряжение куда-то исчезло, растаяло как сахарная вата; я не думала о Динке, о ее пропавшем муже, о том, что в меня стреляли и что за мной следит непонятная машина.

На всякий случай я обернулась – машины не было.

Я невольно закрыла глаза и улыбнулась. Через какое-то время я почувствовала осторожное прикосновение мягких мужских пальцев.

– Да-да. – Я открыла глаза.

– Уже приехали, – голос прозвучал чуть виновато, как будто кучер доставил карету к праздничному балу не вовремя. Гости уже веселились вовсю, и только бедная Золушка прибывала с непростительным опозданием.

– Я едва не уснула. У вас такая уютная машина. Мне даже показалось, что я еду в карете. – И тут я замолчала, поняв, что сморозила жуткую глупость. Была надежда, что Эрнст Кляйнц не знал слова «карета».

– Карета, – оживился он. – Я очень люблю карету. В этом есть сказка. – Он взмахнул рукой. – Краси-ва сказка.

– Точно. – На мгновение я ощутила укол досады. Интересно, как теперь будет воспринимать меня Эрнст Кляйнц – как сумасшедшую русскую, которой после посещения японского ресторана померещились кареты и детские сказки?

– Это очень хо-ро-шо. Русские обычно слишком деловые. И никаких сказки. Практические люди.

Я закусила губу, чтобы не расхохотаться. Вот как нас, оказывается, представляют иностранцы – деловыми, практичными людьми без всяких сантиментов. А мы-то думали, что все наоборот. Мы – тонкие, умные и загадочные. Одна пресловутая загадочная русская душа чего стоит. А на самом деле нас считают криминальными авторитетами и олигархами. А практичные жесткие иностранцы как дети празднуют свое Рождество: еще за неделю пишут родственникам трогательные открытки с поздравлениями и готовят подарки. В любом репортаже по телевизору видно, как люди ходят по магазинам и выбирают подарки – не абы что, а со смыслом и значением. Из тех, от которых не отмахнуться и не поставить на полку пылиться вместе с другими ненужными сувенирами…

А мы? Подарки зачастую – первое, что подвернется под руку. Влюбленные еще думают и выбирают: всяких там медведей с заплатками и сердечками в лапах, а все остальные действуют по шаблону-стандарту. Коллеги дарят друг другу календари, ручки, визитницы. Родственники то, что придет на ум, руководствуясь исключительно финансовыми соображениями. Знакомые – лишь бы не обременительно с точки зрения денежных затрат. Что-то мелко-пустяковое – брелки и новогодние сувениры, фигурные свечки…

– Я сказал что-то не так?

– Все так, Эрнст. Все так. – Мне стало весело и смешно. А он славный, подумала я и испытала неожиданный приступ умиления. Значит, будет в постели нежным и ласковым. Это даже лучше, чем бешеная страсть, которую нам бы пришлось изображать, играя неутомимых любовников со всеми подходящими атрибутами: криками, стонами, мокрыми простынями, сбитыми набок.

У Эрнста Кляйнца есть чувство юмора, симпатичная внешность. Я вдруг поняла, что мыслю о нем, словно заполняю анкету…

– Выходим?

– Выходим!

Я открыла дверцу и выпорхнула из машины, ощущая неудержимое веселье. Эрнст Кляйнц подошел ко мне, я взяла его под руку, и вовремя, так как едва не упала, поскользнувшись на гладко-скользкой дорожке, слегка присыпанной снегом.

Мы дошли до подъезда, и здесь швейцарец остановился.

– Спаси-бо. До свидания.

– Как спасибо? – растерялась я. – А как же… – и я замолчала.

Он смотрел на меня иронично-насмешливо, словно знал наперед все, что я скажу, и поэтому я все сильнее ощущала свою беспомощность и растерянность.

Черт побери! И какое же это неприятное чувство! Как будто бы тебя взяли, как маленького котенка за шкирку и куда-то волокут, а ты даже не можешь вырваться.

– Я думала, – начала я, глупо улыбаясь. На самом деле я не могла объяснить, почему после вот этой поездки в машине, напоминающей прогулку в карете, непременно хочется продолжения вроде церемонного чаепития с английским сервизом, белыми перчатками и танцами с чопорно-старинным менуэтом. Мне казалось, я даже слышу эти звуки менуэта, как из старой музыкальной шкатулки, которая была у меня в далеком детстве….

Я стояла и молча смотрела на Эрнста Кляйнца. Стекла его очков казались темно-серыми, и теперь он уже не улыбался, а смотрел вполне серьезно. Как на рабочем заседании перед Новым годом.

– Вы хотите пригласить меня на чай? – спросил он все тем же строгим тоном.

– Да. На чай.

– Я согласен.

– Тогда чего мы стоим?

Тугая дверь подъезда открылась и с чавканьем поглотила нас.

В лифте мы молчали, а я считала про себя этажи, шевеля губами. Швейцарец смотрел куда-то поверх меня.

В квартире я зажгла в коридоре свет и громко сказала:

– Прошу в кухню.

Моя кухня – не маленькая, а вполне приличная по московским меркам кухня сразу стала для него мала и тесна. Он сел на табуретке, как-то по-свойски вытянув ноги, и положил руки на стол. Мне было неудобно перешагивать через него, но попросить развернуться и сесть ближе к столу я почему-то стеснялась, и вообще все было странно и непонятно. Не так, как я планировала. Да и саму себя я плохо узнавала: вместо обычной говорливости, кокетства и наигранной веселости на меня напала непонятная немота. Как будто бы я разом онемела, и мне было совершенно нечего сказать.

Я поставила электрический чайник и села за стол. Мы оба по-прежнему молчали.

Веселенькое свиданьице, думала я про себя. Ничего не скажешь, молчим как рыбы. А герр Кляйнц вместо того, чтобы прийти мне на помощь, словно язык проглотил. В ресторане он и то был веселее, хотя бы о своих семейных проблемах рассказывал. А здесь решил в молчанку сыграть…

Чайник запыхтел и щелкнул. Вода вскипела.

Тут я вспомнила, что красивый немецкий сервиз – нежные розочки на белом фоне – находится в большой комнате, и мне будет неудобно таскать его туда-сюда. Уж лучше сразу организовать это чаепитие в гостиной, к тому же она больше подходит этому случаю, чем кухня, где Эрнст Кляйнц сидит, вытянув ноги, с блаженным видом, как кот, который греется на теплом весеннем солнышке.

– Мы уходить. Гоу, – взмахнула я рукой. – В другую флэт.

Господин Кляйнц как-то странно дернул головой, но встал и посмотрел на меня сверху вниз. Он был такой огромный, что я сразу почувствовала себя маленькой. Без каблуков я доставала ему до подбородка и взглядом уперлась в этот тяжелый подбородок с едва обозначенной ямочкой.

Он стоял близко и сопел. Я взяла чайник и пошла в комнату.

Мужчина потопал за мной. Но в коридоре он перехватил мою руку.

– Я хелп. Чайник тяжелый.

– Нет. – Но почему-то я послушно сунула ему в руку чайник и слегка потрясла онемевшими пальцами.

– Я просто чай. Лимон есть?

– Есть, – обрадовалась я.

В кухне я положила на большую тарелку все, что у меня было сладкого: печенье, ванильную пастилу, остатки шоколадного кекса, и с этой «десертной» тарелкой пошла, нет, поплыла в комнату.

Мне только не хватало банта в волосах и кружевного фартука. И вот она – классическая официантка, как на картинке.

Эрнст Кляйнц сидел на стуле, вытянув ноги. Манера у него, что ли, такая – ноги вытягивать.

Я перешагнула через них и принялась доставать из серванта посуду – аккуратно, боясь разбить. Я никогда не пользовалась этим сервизом. Моя бабушка и мама считали, что сервиз должен стоять для украшения в серванте и доставать его оттуда можно только по большим праздникам – когда приехали гости и все сидят вместе за большим столом. А чтобы просто для себя, для красоты – ни-ни. Для себя сойдут и разнокалиберные чашки – разной фактуры и размера – попроще и поплоше.

Но сейчас мне хотелось красивого торжественного ужина на двоих – со свечами, вином, салатом из индейки и фруктами. Мне хотелось долго заниматься приготовлениями к этому ужину, чинно рассаживаться за столом и потом также чинно, не спеша, поглощать еду между неспешной беседой. Господи, кажется я стала клинической идиоткой. Или этот господин Эрнст Кляйнц так на меня действует. Таким странным, непостижимым образом.

Снег уже не просто валил, а стучал в окно, как будто кто-то стоял снаружи и кидался в него снежками. Уютный золотистый кружок лимона плавал в чашке, и я мешала ложкой чай.

– Сахар…

– Не надо. Без. Ноу.

– Как хотите.

Чай мы пили в молчании. Я потерла переносицу и уткнулась взглядом в скатерть. Интересно, мы так и будем молчать? Эрнст Кляйнц пил большими глотками чай и брал с тарелки то печенье, то кекс. Я вспомнила, что у меня есть еще бутылка французского вина и притащила ее. Мы выпили по бокалу, и Эрнст Кляйнц с шумом выдохнул:

– Спасибо. – Это прозвучало так громко, что я вздрогнула. Как, уже все?

– Еще? Чай? Может быть, кофе.

– Ноу. Спасибо. Я ехать.

Я сидела, открыв рот. Ситуация складывалась не просто дурацкая, а кошмарная. Не могу же я сказать этому иностранцу прямым текстом: оставайся у меня до утра, потому что мне надо проверить на тебе, как на подопытном кролике, свои женские чары, что я могу еще быть любимой и желанной.

Внезапно я разозлилась. Пусть уж тогда едет. Мне попался какой-то неправильный иностранец, который не млеет от «загадочной русской души» и не радуется перспективе провести ночь с очаровательной молодой женщиной – просто так, без всяких обязательств – легко и весело.

Напротив, у него такой вид, как будто бы он только и думает, как удрать отсюда. А согласился пить чай со мной наверняка из жалости. Видимо, я сегодня выгляжу как-то не так. Не ярко-победительно, а совсем наоборот – жалко и униженно. Все-таки Вадик здорово дал мне под дых, хотя я и хорохорилась изо всех сил.

И в эту минут я поняла, что если Эрнст Кляйнц вот сейчас уйдет, вместе со своим замечательным серым свитером грубой домашней вязки и спокойными серыми глазами, а я останусь одна в квартире с темными окнами и недоеденным сладким на тарелке, то я непременно разрыдаюсь, и мне даже не надо будет себя сдерживать.

И рыдать я буду долго – может быть, до самого утра!

Я хлюпнула носом. Раз, потом другой.

– Тогда до завтра! – быстро сказала я. – Или до послезавтра, когда начнем работать.

– Ни завтра, ни послезавтра мы работать ни начнем, – хладнокровно сказал Эрнст Кляйнц. Он уже встал из-за стола и теперь нависал надо мной кошмарно-чудовищной глыбой. – Рита! – от своего имени, похожего на краткий выстрел, я вздрогнула и подняла на Кляйнца глаза.

– Я думать, Рита, что тебе надо спать. Лицо – плохое. Бэд. Усталья?

Все, что было потом, я помнила плохо. Кажется, меня подхватили на руки.

Я была в полудреме – все расплывалось, растекалось передо мной сладким желе – и сквозь этот сладостный туман я чувствовала прикосновение рук тяжелых, больших, как мохнатые лапы елей.

Потом меня отнесли на кровать, выключили свет и что-то пробормотали. И я сразу уснула, перевернувшись на другой бок.

Проснулась я от того, что на кухне кто-то пел. Голос был незнаком, и я натянула на себя одеяло, думая, что я все еще сплю.

Затем я вспомнила вчерашний вечер и вскочила с кровати. Эрнст Кляйнц хозяйничал на кухне, подвязав мой фартук с ярко-оранжевыми цветами, и напевал, что-то переворачивая на сковородке.

– Встала? – он повернулся ко мне, широко улыбаясь. – Доброе утро!

– Доброе утро! – пробормотала я, потягивая носом. Запах был обалденный.

– Оладьи с ананасами, – пояснил он.

– Ананасами? – переспросила я, глупо тараща глаза. Откуда ананасы?

– Пока ты спать, я сбегать в шоп и купил все для оладий. Ты не против?

И тут я расхохоталась. Уж очень это было похоже не то на сон, не то на рождественскую сказку со счастливым концом: добрый Санта-Клаус возится на кухне и готовит мне оладьи.

– Что смех? – из-под очков блеснул озорной взгляд. – Вы бы, Рита, оделись. Я не против. Но… не кухня.

Тут я сообразила, что побежала на кухню в чем мать родила, не удосужившись даже прикрыться простыней или полотенцем.

– Прости!

– За что? Такое красив вид.

Я смутилась, быстро направилась в комнату и, надев халат, вернулась в кухню.

Аппетитная горка оладий с ананасами высилась на столе.

Я села на табурет и облизнулась.

– М-м… – мое вчерашнее плохое настроение куда-то улетучилось: за окном был яркий солнечный день, и на кухне тоже было светло. Воздух был светло-прозрачным, и на сковородке весело потрескивали оладьи.

– Любишь готовить?

– Йес. Очень. Я своему сыну все время завтраки раньше готовил. А он все время говорил: еще…

Эрнст опустил голову и снял сковородку с плиты.

– Все, надеюсь, нам хватит?

– Хватит. И еще останется.

– Съедите завтра.

Мы быстро расправились с завтраком, и Эрнст Кляйнц вопросительно посмотрел на меня.

– Какая программа? Что делать? Гуд день.

Я задумалась.

– Предлагаю погулять на ВАДНХ, – сказал он.

– ВДНХ, – поправила я его.

Вылезать из дома не очень хотелось, но почему бы и не погулять? Тем более, день классный – солнце вовсю сверкает, старается, как первоклассник, который отправляется на свой первый урок и без конца чистит одежду, проверяет тетради и оттачивает карандаши.

– Идея неплохая, – потянулась я.

– Тогда… – он посмотрел на часы. – Пятнадцать минуту на сборы.

– Я даже накраситься не успею.

– Во-первых, успеешь. А во-вторых, ты очень, очень красива и так.

На ВДНХ мы поехали на моей машине. «Форд» Эрнста долго не заводился, и мы решили не рисковать.

На территории ВДНХ народу было не очень много – автобус звонко скрипел колесами, накручивая круги по территории, но мы, не сговариваясь, решили отказаться от него и пройтись пешком. Все было занесено снегом – пушистым, щедрым, набухшим от влаги.

Деревья кутались в снег, и только кончики ветвей и стволы чернели еще издалека. Я неожиданно захотела мороженое. Эрнст купил два, и я с удовольствием лизнула холодно-сладкий пломбир.

– В детстве я любила одновременно лизать снег и мороженое. Они мне казались одинаково вкусными.

Эрнст сдвинул брови – он не очень меня понял, и мне пришлось повторить фразу.

– А… снег! У него свой вкус. Я тоже любил маленький есть снег. Даже горло болеть. – И он дотронулся до горла. – У каждого снега свой вкус.

– Как это?

Мы шли по дорожке, и на снегу отпечатывались наши серые следы.

– Если снег около кафе – он пахнет булочками с маслом или какао. В лесу снег пахнет водой и сосной. Еще корой. Горько так. На балконах снег почему-то кисловатый. Я пробовал, – виновато улыбнулся он.

Я чокнулась, я определенно чокнулась, повторяла я про себя. У подруги пропал муж. Его любовницу убили. В меня стреляли. За мной кто-то следит. Я не знаю, в чем я замешана, но явно в чем-то страшном и опасном. Но мне так по-глупому, так по-дурацки весело, что я даже не могу найти этому никакого рационального объяснения. И Эрнст – как мой старый знакомый. Мы знали друг друга давным-давно. Мы вместе ходили в школу; он давал мне списывать математику и физику, а я ему – русский и литературу; мы вместе катались на одном катке во дворе – он гонял с шайбой, а я выделывала на коньках сложные пируэты, вернее, пыталась делать, но у меня ничего не получалось, и я все время шлепалась. А он иногда подъезжал и помогал встать. А весной мы ходили кататься на лодке в лесу и ели мою любимую черемуху, от которой вяжет рот, а язык становится черным. И еще ходили в кино тайком от родителей и смотрели американские боевики.

Он рассказывал мне, что влюблен в мою соседку по парте, а я жаловалась ему на Кольку Денисова, первого красавца нашего класса. Мы знаем друг друга сто лет, потом расстались по глупой случайности, а теперь опять встретились.

– Ты катался на коньках?

– Да. И я очень люблю лыжи. С гор. У нас в Швейцарии все любят лыжи. Ветер, страх, спид. Скоро…

– Скорость.

– О’кей. А ты?

– Что я?

– Любишь лыжи?

– Люблю, но давно не каталась.

– Почему?

– Нет времени. – Я стряхнула снег, налипший на рукав куртки.

– Время есть всегда. Нет желания, – серьезно сказал он и остановился.

Я тоже непонятно почему остановилась.

– Наверное, ты прав. Но что делать… У меня и лыж-то нет. Школьные я давным-давно выбросила.

– Надо купить новые.

– Надо.

– Приезжай ко мне в Швейцарию. Покатаемся на лыжах. Я тебя научу.

Мы по-прежнему стояли напротив друг друга.

Я запрокинула голову. Солнце уже не резало глаза, а светило мягким рассеянным светом. Сумерки наступали зимой рано, и уже через час-полтора все будет накрыто непроницаемой серой пеленой.

– Может быть.

– Это не ответ.

Он коснулся моей руки и притянул меня к себе.

– Ой, Эрнст, не надо! Давай просто… дружить. Ты – хороший друг.

В его глазах мелькнуло что-то похожее не то на усмешку, не то на растерянность. Я потянула его за рукав. Мне не хотелось портить эту минуту, ссориться, выяснять отношения. Быстрыми шагами я пошла вперед и, наклонившись к аккуратному холмику под деревом, слепила снежок. Через минуту он просвистел над ухом господина Кляйнца.

– Ну… – выдохнул он.

Стрелком он был метким, и скоро я стала удобной мишенью для его точных прицелов. Я хохотала как сумасшедшая и летала между деревьев, стараясь увернуться от крупных снежков, которые Эрнст лепил быстро и споро так же, как пек оладьи.

Стемнело моментально: еще пару минут назад все было видно, и уже только четкие силуэты занесенных снегом деревьев белели в наступившей темноте.

Снежок попал мне в лоб, и я расхохоталась. Подмораживало, и мои руки уже холодели от снега, и перчатки не спасали от окоченения.

Эрнст быстро подошел ко мне.

– Больно? – спросил он.

– Ничуть! – я потерла ушибленное место.

И тут он неожиданно поцеловал меня в лоб – наклонившись надо мной черной тучей. Губы были нежными, мягкими. Я смутилась.

– Я хочу есть.

– Голод?

– Еще какой!

– Тогда пошли в ресторан. Самый лучший. Где тут ресторан?

– Не знаю. Наверное, есть.

Мы пошли вперед: перед нами темнело кафе, стилизованное под деревянную избу.

– Пойдем туда, – предложила я.

– Ты уверена, что это «самый лучший ресторан»?

– Уверена. Я голодная. А оттуда идет изумительный запах шашлыков. Чувствуешь?

– Чувствую. Пошли!

Шашлыки и вправду были изумительные. Я скинула куртку и ела сочное мясо, сок стекал по подбородку. Эрнст достал белоснежный платок.

– Возьми!

– Мерси!

Я вытерла подбородок и посмотрела на швейцарца. Его лицо было розово-блестящим, раскрасневшимся от мороза. Очки запотели, он снял и протер их другим концом платка.

– Наелась?

– Еще кофе и вон ту плюшку, – показала я на витрину.

Лениво-сонная официантка, черноволосая, с пышной грудью и родинкой над верхней губой, смотрела на нас без всякого интереса. Народу в кафе было много, но на нас никто не обращал внимания: все были заняты разговорами друг с другом. Гвалт, шум, обычно в таких местах у меня быстро начинала болеть голова, хотелось поскорее выйти на свежий воздух. Но не сегодня. Сегодня мне хотелось пить горячий чай и есть свежую плюшку.

Чай был очень горячим, и я подула на него. Я поймала на себе взгляд Эрнста Кляйнца, но он быстро отвел глаза и сделал вид, что внимательно изучает деревянные стены.

Уходить никуда не хотелось, и я с удивлением подумала, что это ужасно странно, что я сижу и сижу здесь и никуда не хочу идти.

Наконец мы выбрались на воздух; было уже совсем темно. Только между зданий где-то вдалеке мерцали огоньки, да еще фонари отбрасывали теплые магические круги, из которых никуда не хотелось выбираться. Я встала под фонарь и подняла вверх руки, как бы салютуя. И тут он обхватил меня, заграбастал всю в охапку – я не могла даже дышать. От него шел пар, тепло как от печки, к которой хочется привалиться и блаженно мурлыкать. Но я понимала, что нельзя. Я не могу впускать никого в свою жизнь. Это очень опасно и очень больно – влюбляться. Лучше всех держать на безопасном расстоянии.

Я с трудом освободилась от его объятий.

– Эрнст! Мы – друзья.

Его взгляд был грустно-обреченным. Как будто бы внутри погас свет.

– Хорошо. Гуд!

Он отстранился от меня.

– Уже поздно, да? – он как будто бы сам подталкивал меня к этому решению.

– Да. Поздно.

– Не надо меня провожать, – решительно сказал Эрнст. – Я сам. На метро. Поеду к себе в гостиницу. А завтра к твой дом. Заберу «Форд». Думаю, он с утра капризничал и не завод. А сичас все о’кей.

– Ты звони мне, – бросила я ему напоследок спасательный круг, сладкую конфетку-пилюлю.

– Да. Обязатель. Позвоню.

Но взгляд был устремлен в сторону.

Он дотронулся до моей руки и быстро одернул свою руку. Как будто бы обжегся.

В машине я смотрела на дорогу и хмурилась. Мне было не по себе. Я въехала во двор – мне хотелось остановиться и закурить. И тут в верхнем зеркальце я увидела, как черный «Ниссан седан» остановился за мной на приличном расстоянии. Он стоял, угловатый, резкий, опасный, отражая мутный свет близстоящего фонаря. Как неровный осколок стекла с острыми краями. Я смяла сигарету и приложила ладонь ко рту. Погасила свет и какое-то время сидела в темноте. Потом дала задний ход, резко развернулась и ринулась навстречу «Ниссану».

Тот как будто бы опешил от моего натиска и с опозданием среагировал на мой маневр. Машина, фырча, развернулась и вырулила на трассу.

– Ну, гад ползучий! Ну, сука! – ругалась я. – Ты от меня не уйдешь теперь.

Я нажала на педаль, и колеса с визгом заскрежатали об асфальт.

Кто бы он ни был, от меня он не уйдет.

Я ехала, прибавляя скорость, стиснув зубы и ни на секунду не выпуская из поля зрения «Ниссан».

Он же словно дразнил меня, то позволял приблизиться, то наоборот отставал от меня. Водитель за рулем сидел хороший, я признавала это. Вот только кровь, ударившая мне в голову, не позволяла просто так отпустить его.

Мы вылетели на загородное шоссе, и здесь я изо всей силы нажала на газ, готовая протаранить своего врага, невидимого за тонированными стеклами. Это он стрелял в меня около Динкиного дома? Он?

Шоссе было почти пустынным. По краям дороги тянулись редкие деревья, между ними высились волнистые сугробы. Внезапно машина съехала к краю обочины и остановилась. Заглох мотор?

Не раздумывая, я выскочила из машины и бросилась к «Ниссану». Мне даже не пришла в голову мысль: не поступаю ли я несколько опрометчиво, кидаясь навстречу опасности? В этой машине могла оказаться целая куча лиц кавказской национальности или братков российского разлива. Я даже не чувствовала страха – в такой я была ярости – жуткой и неконтролируемой. Ну просто бы убила на месте того или тех, кто петлял передо мной по этой длинной ночной дороге.

Примерно в метре от «Ниссана» я застыла на месте. Ноги вдруг стали неожиданно-ватными, и я замерла, сообразив, что я наделала. Вот сейчас из этой машины на пустынной дороге раздастся автоматная очередь, и пули прошьют меня, прежде чем я успею что-то понять или повернуться спиной к своему преследователю.

В ушах звенело, и я облизнула пересохшие губы.

Что мой конец так непростительно близок, не хотелось даже и думать. Ну никак.

Из машины на меня смотрели. Мне казалось, даже сквозь тонированные окна я вижу этот взгляд – колючий и беспощадный, как лазерный луч, который сейчас разрежет меня надвое – молниеносно. Я замерла. Мое сердце бешено стучало о ребра, и ожидание было невыносимо. Но повернуться спиной к машине я не могла: это было еще хуже – знать, что у тебя за спиной стоит эта машина, откуда враг смотрит на тебя.

Тонкая полоска чернеющих деревьев рассекала небо на две неровные половины. Звезд не было – на меня смотрело глухое плотно-матовое небо.

Дверца медленно открылась. На секунду я зажмурилась. В томительном ожидании был слабый проблеск надежды, что все еще обойдется.

Открытая дверца… – это был уже почти приговор. Взрыв с отсрочкой в пару секунд.

Сначала показались ноги – в черных лакированных ботинках – прямо как в фильме «В джазе только девушки», где у гангстеров были черные лакированные ботинки и белые носки – такой вот пижонский штрих.

Носки были не белые, а вот штиблеты – вполне гангстерские. Я сглотнула.

Потом показалась твердая мужская рука, и наконец что-то большое и темное вывалилось на дорогу и весело присвистнуло, глядя на меня.

– Марго! Ты что ли? Впрочем, я так и подумал.

Я повертела головой. Это было… слишком неожиданно и неправдоподобно.

– Игорь? – спросила я робко, не веря звукам собственного голоса.

– Ну да, я! – ответили с легким раздражением. – А что? Глазам своим не веришь?

– Не верю. Но зачем ты преследовал меня?

– Кажется, начала ты первая…

– Я?

– Ты! Ты увидела мою машину и бросилась в погоню. Чем она тебе не угодила?

– Не хочешь признаваться и не надо! Значит, ты приехал? – спросила я, тупо глядя на него.

– Как видишь!

– Зачем?

– Ну, это вопрос не для дороги…

– А Динка знает?

Он бросил на меня злой, сердитый взгляд.

– Конечно, нет!

– А почему – нет?

– Тебе не кажется, что дорога – неподходящее место для выяснения отношений? Сейчас вынырнет машина и собьет нас. Поехали. По пути поговорим.

– Это ты в меня стрелял? – выпалила я. – На днях?

– Стрелял? – Лицо Игоря стало озабоченным. – В тебя стреляли?

– Ну да!

Он подошел и тряханул меня за плечи.

– Ты не шутишь?

– Нет.

– Кто?

– Если бы знать!

– Садись ко мне.

– А моя машина?

– Я позвоню одному человеку, и за ней приедут. – Дай ключи и скажи адрес – ее пригонят к твоему дому. Идет?

– Идет. – Я отдала ключи, села в «Ниссан» и поджала ноги. В салоне пахло морозцем и дорогой кожей. Игорь не смотрел на меня или делал вид, что не смотрит.

«Ниссан» тронулся с места, и Игорь сказал, глядя в верхнее зеркальце:

– Ну… рассказывай, как жила все это время?

– С начала или с конца?

– Можно с середины.

– Неужели тебе интересно? – не удержалась и подколола я.

– Еще как!

– Тогда бы позвонил. Или приехал пораньше, не ждал восемь лет.

Разговор принимал опасный характер, я стиснула кулачки и замерла, уткнувшись взглядом в переднее стекло. Зачем я лезу с этими дурацкими вопросами? Зачем?

– Дела! – хмуро бросил он, вставляя ключ в зажигание.

Я хмыкнула.

– Замужем?

– Собираюсь. – Играть так играть. По всем правилам. – Есть один кандидат. Приятный молодой человек. И я в него влюблена. По-настоящему.

Легкий звук, похожий на фырканье, прозвучал совсем рядом. Машина плавно тронулась с места, и я вздернула подбородок. Если он вздумает подкатывать ко мне с такими вопросами, пусть ни на что и не надеется. Отбрею так, что мало не покажется.

– Отлично! – сказал он преувеличенно-громко, да так, что я вздрогнула. – Значит, скоро свадьба? Со свидетелями и выкупом невесты? Поздравляю.

– Спасибо.

Дорога была почти пустынной; редкие машины освещали нас узкими лучами фар и, торопливо фырча, ехали дальше…

– Мишка пропал, – сказала я, нарушив тишину.

– Какой Мишка?

– Муж Дины. Твоей жены.

С минуту-другую он молчал, переваривая информацию.

– И давно?

– В первый день Нового года.

Игорь присвистнул.

– Не свисти! – раздраженно бросила я. Теперь меня почему-то в нем все раздражало. Да так, что возникло желание выбежать из машины и рвануть обратно – к собственной.

– Не буду, – как-то слишком покорно согласился он. – Не буду, раз тебя это раздражает. Сорри! Я просто думаю.

– Над чем?

– Как над чем? – он словно удивился. – Над пропажей мужа моей бывшей жены.

Фраза звучала как-то слишком витиевато и оскорбительно. Как насмешка.

– И… что ты надумал?

– Пока ничего. В милицию обращались?

– Нет.

– Почему?

– Потому… ты что, не знаешь Динку – она паникерша и сразу подумает бог знает что.

– Не знаю, – как-то слишком спокойно сказал он. – Динку не знаю.

– Свою бывшую жену?

Он бросил на меня пронзительный взгляд, от которого похолодел позвоночник.

– Не успел узнать, так будет точнее.

– Или – не хотел.

– Или не хотел, – согласился он.

Возникла пауза – липкая, тягучая, как конфеты ириски на зубах.

– И что теперь ей делать?

Он пожал плечами.

– Ждать.

– А почему ты не спросишь, как сын?

– Собирался. И как он?

– Растет.

– Хорошо.

– Это все, что тебя интересует?

– Примерно. Я получал о нем информацию.

– От кого?

– Секрет. А теперь давай еще раз и по порядку. Как пропал Михаил Юрьевич?

– Ты даже отчество его знаешь?

Его взгляд ясно приказывал мне заткнуться. И надолго.

– Я все поняла, – устало выдохнула я.

Машина прибавила скорость и теперь неслась по московским улицам. Хотелось все рассказать как есть и попросить у него совета. У такого мудрого и умного. Но я также знала, что делать этого ни в коем случае нельзя. Он был мне чужой, и я не должна была ни на секунду забывать об этом. Хотя предательница-память услужливо твердила другое – я помнила, как он смеется, что у него на зубе справа – легкая выщербинка и что он во сне часто ворочается и что-то шепчет. Но что – не разобрать.

Я стиснула зубы и рассказала ему об исчезновении Мишки. Но утаила самое главное – собственные поиски и приключения, посыпавшиеся на мою голову: убийство Ермолаевой и посещение клуба свингеров. Поэтому мой рассказ выглядел коротким и бледным. О том, что в меня стреляли, он уже знал.

– Понятно, – протянул он, резко притормозив.

– Ты чего? – испугалась я.

– Сейчас я встречаюсь с человеком и передаю твои ключи от машины. Ты пить хочешь?

– Нет.

– А я вот умираю от жажды.

Машина остановилась около магазина с надписью «24 часа».

Игорь вышел, резко хлопнув дверцей, и я буквально увидела, что передо мной крупными буквами написано слово: «ОПАСНОСТЬ». Этот человек был опасен, и от него нужно было бежать со всех ног, а не рассиживаться в его машине и вести будничные разговоры о пропаже Мишки. Этот человек испортил мне жизнь энное количество лет назад, и я не позволю сделать ему это во второй раз, твердила я про себя как мантру. Значит, мне нужно срочно домой, пусть Динка разбирается со своими делами сама. Без моей помощи. Хватит быть Всехней Богородицей, как называла меня когда-то бабушка в далеком детстве и юности. Это их проблемы – взрослых людей, которые состояли когда-то в браке, а потом разбежались. Я не буду ни во что вмешиваться; вот сейчас он придет, и я выйду из машины. Обязательно.

Легкий стук заставил меня вздрогнуть. В окно постучали крупные мужские пальцы с четко очерченными рельефными костяшками. Я приспустила стекло. Мне сунули бутылку лимонада.

– Держи.

– Я не буду.

– Я не тебе. Подержи.

Я взяла бутылку. Она напоминала далекое детство, когда я очень любила лимонад. «Дюшес» и «Буратино». Но «Буратино» больше. Это было такое знакомое и забытое…

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, Игорь уже сидел за рулем и смотрел на меня.

– Ты чего?

– А ты чего?

– Держи свою бутылку.

Он открыл лимонад и отпил из горлышка. Его кадык дергался. Я отвернулась.

– Пей.

– Не хочу.

– Не упрямься.

И тогда он одной рукой запрокинул мою голову, а другой приставил бутылку ко рту. Я послушно открыла рот и сделала глоток. Потом – второй. В горло полилась приятная жидкость с прохладными пузырьками.

Резко дернувшись, я освободилась от его руки, которой он придерживал мою голову.

– Ты эти свои штучки брось.

– Ты просто дура! Хочешь пить и кочевряжишься.

– Я не хочу.

– Ты нервничаешь, а раньше, когда нервничала, всегда хотела пить – выпивала по целому литру кваса.

– Спасибо за напоминание.

– Не за что! – сердито сказал он, снова прикладываясь к бутылке.

Я сидела и смотрела на этот подрагивающий кадык и чувствовала себя глубоко несчастной. Мне ужасно хотелось, чтобы он еще раз приложил твердую ладонь к моей голове и в груди бы разлился сладкий холод. Кажется, я безнадежная идиотка! Бежать, бежать – стреляло в висках. Куда-нибудь подальше – в свою спасительную квартиру, где можно натянуть на голову одеяло и где в кухонной раковине еще стоят немытые чашки после пиршества с господином Эрнстом Кляйнцем.

Я тряхнула головой.

– Мне надо домой. Мне могут звонить. А я шляюсь черт-те где. Моему молодому человеку это не понравится.

– Я тебя отвезу, – быстро сказал Игорь.

– Ты передал мои ключи?

– Да, – он говорил быстро, отрывисто, я знала, что это его манера, когда он сердится. – Машина уже по дороге к твоему дому. Так что скоро будет там.

Машина резво взяла с места, как застоявшаяся лошадь, и я резко откинулась назад.

– Осторожней! А то я сломаю позвоночник об твое кресло.

Он что-то пробормотал сквозь зубы, но что, я не расслышала.

– Зачем ты приехал в Москву?

– Затем.

Разговор получался дурацким, ерническим и каким-то неправильным. Я закусила губу.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Ты можешь говорить нормально?

– Нет.

Мы ехали в молчании, хотя мне так о многом хотелось его расспросить. Но каким-то шестым чувством я понимала, что разговора не получится, что он выйдет скомканным, как рекламная бумажка перед тем, как ей полететь в мусорное ведро, и поэтому благоразумно молчала.

На меня косились, но ничего не говорили.

– А ты красивая!

– Вот как! – непонятно почему разозлилась я. – Ты только что заметил это? А восемь лет назад не замечал?

Ответом мне было молчание, и я вытянула вперед ноги, упершись ими в дно машины. Мои красивые длинные ноги в белых сапожках. Могу ли я спросить его о том, как у него сложилась жизнь там? И есть ли у него семья? Или мои вопросы будут ужасно неприличными и глупыми, и он сразу поймет, что все эти годы я…

Я закусила губу.

– Можно побыстрее?

– Торопишься домой поскорее попасть?

– Да. Тороплюсь.

– Доставлю с ветерком. В самом лучшем виде.

Остаток дороги я тупо смотрела в окно. Бело-черный пейзаж не прибавлял оптимизма. Более того, так хреново я себя давно не чувствовала. Даже когда узнала, что Вадик сорвал мне Новый год.

– Что-то интересное? – услышала я рядом.

– Где?

– За окном.

– Деревья, дорога, одиночные идиоты-автомобилисты вроде нас. Еще перечислять?

– Достаточно. Ты-то как? К тебе не подступишься. Сидишь, нахохленная, и ни о чем говорить не хочешь.

– А ты хочешь, чтобы я вывернулась перед тобой наизнанку после восьми лет твоего отсутствия? – искренне изумилась я. – Ну ты даешь, дорогой товарищ, – и я захохотала.

– Заткнись!

– Что?

– Заткнись, говорю. И не истери.

– Слушай, дорогой Игорь Васильевич! Ты в мою душу не лезь и там не ковыряйся своими пальчиками. Ты лучше своим сыном займись. Мальчишка без отца растет.

Его руки с силой сжали руль, и мне показалось, что сейчас он влепит мне пощечину; инстинктивно я схватилась за щеку и дернула головой.

Игорь резко затормозил, и я заорала, стукнувшись лбом о стекло.

– Какого черта!

– Приехали!

Я рванула дверцу и чуть не вывалилась на тротуар.

– Ты телефон свой оставь!

– А пошел ты…

Машина отъехала, и я даже не обернулась. Злые слезы обиды застревали в горле, и от этого было трудно дышать. Было ощущение, будто я нахожусь в космосе, где полностью отсутствует кислород.

Я шла как пьяная, не помнила, как оказалась в холле, как открыла дверь своей квартиры и очутилась в коридоре, где и дала волю своим слезам.

Сняв полушубок, я кинула его в угол коридора и стащила с себя сапоги.

Не успела я дойти до ванной, как раздался звонок телефона. Пошли все, подумала я, заливаясь слезами. Эта встреча, так некстати, так невпопад и так… неожиданно.

– Рита! – глубокий бархатный голос прорезал комнату. – Рита! Где ты? Я тебе звонил три раз, но ты – нет. Я очьень хачу тебя увидеть… – Голос замер, и я застыла на месте. В памяти возник грубый серый свитер, в который так хорошо утыкаться, когда у тебя неприятности, и чувствовать себя маленькой девочкой, которой обязательно помогут; слабый запах одеколона, такой ненавязчивый, твердый подбородок и мягкие губы, и еще руки – тяжелые, неуклюжие, но такие надежные… Он все-таки не утерпел до завтра и приехал за своим «Фордом», чтобы подняться ко мне и напроситься в гости. Так ему хотелось меня увидеть.

Я сглотнула. Хотелось кинуться в комнату и сорвать трубку…

Но что-то мешало. Гордость? Страх более близких отношений? Страх… влюбиться?

Встав с пола, я побрела в ванную. Сполоснув лицо холодной водой, я подумала, что Игорь, как злой демон, появился в тот момент, когда я этого меньше всего ждала.

С Игорем мы познакомились, когда я училась на третьем курсе. Нас познакомил общий друг, мы сидели в кафе – так, легкая трепотня ни о чем, но уже было какое-то предчувствие – мы не отводили друг от друга взгляда, но нам было этого мало, и мы уже хотели остаться вдвоем. Без третьего лишнего. Воздух вокруг нас был просто наэлектризован, даже тот, третий понял это и, сославшись на какие-то дела, ушел. У Игоря была свободная квартира – его мать с отчимом жили отдельно, и он повел меня туда. Там, в холостяцком флэте со стильным музыкальным центром, навороченным компом, черно-белым диваном и огромным зеркальным шкафом, я узнала подлинное блаженство впервые в жизни. Игорь был искусным любовником, а я – послушной ученицей.

Каждый день я приезжала к Игорю и оставалась у него до утра. Уже тогда я понимала, что мы – разные. Оба с характерами и не хотим друг другу уступать. Хотя я все-таки шла первой на примирение и просила у него прощение. Динке я прожужжала про Игоря все уши, и наступил момент, когда я познакомила их. Динка влюбилась в Игоря отчаянно и бесповоротно. Она то бледнела, то краснела, когда виделась с ним, и это не ускользнуло от Игоря. Он подшучивал над ней, на мой взгляд, довольно жестоко, но она все глотала, лишь бы не рассердить его.

И когда мы однажды крупно поссорились, он сказал мне:

– Смотри! Я не люблю таких упрямых женщин. А то женюсь на твоей подруге. И помни: я предупредил тебя.

– И что? – похолодела я. – Женись на ком хочешь! Мне-то что?!

Ночь я прорыдала в подушку, не зная, как отнестись к его словам. То ли как к шутке, то ли как к заявке на жизненные перспективы. Но когда мы крепко поругались во второй раз, он бросил мне:

– Я устал от твоего характера. И я тебе говорил об этом.

Мы так и не помирились. А через месяц он сыграл свадьбу с Динкой, моей лучшей подругой. На свадьбу я не пришла и с Динкой долго не общалась. До того самого момента, когда он бросил ее, и она, обезумев от боли, примчалась ко мне за помощью.

Я простила ее, потому что понимала – она была влюблена, а он играл. Ею. Мной. Мы обе стали его жертвами.

Быстро раздевшись, я нырнула под одеяло и вытянулась. В голове был сплошной сумбур. Я даже еще не решила про себя, говорить ли мне Динке о том, что ее бывший вернулся. Я-то помнила, как Динка болезненно реагировала на Игоря. Стоит ли бередить ее раны?

Еще до того, как я уснула, мне вдруг привиделось, что Игорь стоит рядом. Я резко повернула голову, настолько это видение было осязаемо-живым. Но никого в комнате не было, и я накрыла голову подушкой: мне хотелось отгородиться от всего мира, хотя бы на время.

Меня разбудил телефонный звонок. Я зарылась в подушку еще глубже, но голос Ромки Белякова прорезал тишину, и я вскочила с кровати, бросившись к телефону. Стул, возникший на моем пути, со стуком упал на пол, но я не стала его поднимать, а кинулась на кухню. Телефонная трубка лежала в коридоре, но мне было недосуг ее искать. Я боялась, что не успею, и Ромка повесит трубку, надиктовав сообщение на автоответчик.

– Ром! – я сорвала трубку. – Доброе утро.

– Привет! – он замолчал, а потом кашлянул. – У меня для тебя невеселые новости.

– Да? – упавшим голосом сказала я. – Ну, выкладывай.

– В «Эдеме» новое убийство.

– И кто?

– Людмила Писарева.

– Люда? – растерянно переспросила я. – Такая светленькая с кудряшками? Над губой – родинка?

– Ты знаешь ее? – взревел Беляков.

– Немного.

– Тогда нам точно необходимо встретиться.

– Ром! Когда и где?

– Через полтора часа около моей работы.

Я быстро позавтракала и поехала к Белякову.

Он уже сидел в кафе напротив своей работы и хмуро глядел по сторонам.

Ромка выглядел неважно. Под глазами мешки, на лбу – вертикальная складка.

– Времени у меня полчаса, – постучал он пальцем по часам. – А может и того меньше. Когда ты мне про «Эдем» рассказывала, я думал – бабские байки… А убийство Ермолаевой могло быть и не связано с клубом. Но теперь… – Он кашлянул и уставился в чашку с кофе… – Что ты обо всем этом знаешь?

– Немногим больше тебя. И с Людой я общалась всего один раз. Нет, два, – подумав, сказала я. – Я встретилась с ней в клубе. Мы, слово за слово, разговорились. Она предложила поехать к ней домой и там продолжить наше душевное общение. Так как я хотела побольше разузнать о клубе, а заодно и спросить, видела ли она там Михаила Кочкина, на неформальный контакт я согласилась. Но… – я качнула головой. – Сначала она вроде бы готова была поддерживать разговор, то потом замкнулась и, как я ее ни пытала, ничего не сказала. Мол, память плохая и никого из посетителей она не запоминает особо. Хотя до этого утверждала обратное.

– И когда она стала утверждать обратное?

– Когда я стала ее настойчиво пытать насчет Мишки и сообщила об убийстве Ермолаевой.

– У тебя не сложилось впечатления, что она что-то знала об этом убийстве?

– У меня сложилось впечатление, что она испугалась. Но чего? Может, она просто не хотела быть завязанной в этом деле? Ведь она работала в клубе, и это был ее единственный источник дохода.

– Как видишь, она все-таки завязла. Раз ее убрали.

– Как она умерла?

– Докладывать я тебе, как ты понимаешь, не имею никакого права. Но в рамках нашей конфеденциальной беседы могу сообщить, что ее убили выстрелом в сердце недалеко от дома. И в квартире у нее нашли сорок тысяч долларов.

Я сидела и смотрела в чашку с кофе.

– Ладно! – Беляков посмотрел на часы. – Я пошел. Если что-то всплывет – сразу сообщай мне. В кошки-мышки больше не играй. Понятно?

– Понятно.

Официантка возникла передо мной.

– Еще что-нибудь будете?

– Нет, – буркнула я. – Можно счет, пожалуйста.

Расплатившись за чашку кофе, я поехала домой, размышляя о том, откуда у Людочки взялись такие деньги, если, по ее словам, она бедствовала и копила на будущую счастливую жизнь – в другом городе с хорошей работой. С балконом, на котором можно разводить цветы. Деньги для будущей жизни у нее скопились вполне приличные, только вот переезжать она никуда не спешила, несмотря на то что, по ее словам, работой своей в «Эдеме» тяготилась. Где здесь правда-то?

Я стиснула зубы. Людочка не производила впечатления прожженной лгуньи, но что я понимаю в людях?

Я ехала в машине и смотрела на дорогу. В такие минуты, когда я была раздражена на весь белый свет, а больше всего на саму себя, любимую, я старалась ехать аккуратно, не торопясь и не давая волю своему гневу, чтобы, не дай бог, не случилось ДТП с моим участием и по моей вине. День был бело-серым, без малейших проблесков солнца, и это сильно давило на психику. Вот уже который год зима не балует солнечными деньками, когда снег блестит как сахар-рафинад, от чего глазам даже больно…

Около квартиры меня ждал Игорь с шикарным букетом роз. От неожиданности я попятилась назад.

– Не ожидала? – он шагнул вперед и чмокнул в щечку.

– Не ожидала.

– Незваный гость хуже татарина? – он подмигнул мне и протянул цветы. – Это тебе.

– Спасибо.

Но цветы я не взяла и принялась нервно рыться в сумочке в поисках ключей. Черт! И куда они запропастились? Может, завалились за подкладку. Моя манера пихать в сумку все что ни попадя привела к тому, что подкладка в сумке в двух местах порвалась, и мелкие или острые предметы имели обыкновение за нее проваливаться. Каждый раз перед сном я давала себе обещание зашить подкладку, но почему-то забывала об этом, и вот уже три месяца эта сумка была у меня бездонным колодцем. Наконец я подцепила пальцем ключи, которые, как я и думала, завалились за подкладку, и достала их.

– Может, в квартиру пригласишь?

– Может, приглашу.

Он стоял рядом со мной, и я чувствовала запах его одеколона – древесная кора и еще какой-то приторно-сладкий аромат.

Я открыла дверь ключом и кивнула.

– Проходи.

Он вошел за мной, звонко, с отчаянием стуча ботинками, как будто бы собирался исполнить залихватскую кадриль, и остановился, привалившись к двери.

– Ты что-то невеселая.

Эту подачу из серии «мы же свои люди – сочтемся» я не приняла и вернула мячик обратно.

– Значит, есть причины.

– Не поделишься?

Когда мужчина так говорит, всегда есть соблазн припасть к крепкому мужскому плечу и разрыдаться или рассказать все в надежде, что с тебя снимут этот неподъемно-тяжелый груз и облегчат твою ношу. И сразу все станет легким и понятно-простым, как игра в крестики-нолики, где только и надо, что ставить крестик или нолик в пустые клетки.

– Не знаю, – честно сказала я. – Посмотрю.

– Возьми букет, – неожиданно рассердился Игорь. – Я что, так и буду с ним стоять?

Я кинула сумку на пол и взяла букет, почти выдернула из рук. Играть – так играть! Ему не терпится дать мне букет, мне не терпится воткнуть его поскорее в вазу и покончить с этими вежливыми формальностями.

Даже не сняв сапоги, я потопала на кухню, оставляя после себя темно-серые лужицы. Но сейчас мне на это было ровным счетом наплевать. Сзади меня раздался стук каблуков. Я метнула взгляд на его ноги. Так и есть! Нестерпимо красивые ботинки – кожаные, сидевшие на ногах почти идеально, выглядевшие как «мерс» последней марки. Такие вот идеально-правильные немецкие ботинки. Игорь всегда был щеголем, не изменил он себе и теперь.

– Ботинки бы снял, – заметила я.

– А я за тобой пошел. Пардонс, сейчас сниму.

И снова в моей голове зазвучала эта залихватская кадриль. Черт его принес с утра, когда нестерпимо хочется спать и в голове постепенно образуется настоящая каша из обрывков слов, мыслей, всплывает лицо Людочки и слова Белякова о ее смерти.

– Ты зачем пришел?

– Тебя повидать.

И тут я рассмеялась отчаянным, злым смехом.

– Прекрати истерику! – бросил мне Игорь.

Его идеальные немецкие ботинки находились в опасной близости от моих белых сапог, на которых серым налетом лежал подтаявший снег.

– Это ты прекрати вешать мне лапшу на уши.

– Я не вешаю, я говорю правду.

– И кто тебе поверит! Ты мне не звонил, не писал, ты исчез как… – я неопределенно мотнула головой, так как не могла сделать жест рукой, по вполне определенной причине – мои руки были заняты букетом.

– Я виноват. Но так сложились обстоятельства.

– Всегда легко свалить на обстоятельства. Легче легкого. Туманные обстоятельства, о которых никто никогда не знает.

– Ты думаешь, мне было легко… там?

– А кто просил тебя уезжать? Ты уехал и даже не интересовался, как твой ребенок. Чем он жил и дышал.

Я вспомнила, как мы с Динкой провожали Даньку в школу – первый раз в первый класс. Школьный рюкзачок за спиной, трогательно-тощая шея и упрямые темные глаза. Мы с Динкой дружно махали руками, чуть ли не подпрыгивали, при этом Динка размазывала слезы по щекам, а я крепилась изо всех сил и покусывала губы. А потом мы дружно пили кофе и курили в стеклянной забегаловке неподалеку от школы и рассуждали на тему: «Как бежит треклятое время. Не успеешь и глазом моргнуть». Кофе был жуткий, сигареты тоже – дешевые, отдававшие крепкой махоркой. Динка тогда переходила с одной работы на другую, Cенька был маленьким, Мишкины заработки, как всегда, – грошовыми, а я только-только пошла в гору, но сигареты по привычке покупала недорогие. Самое трудное было избавиться от привычки копить барахло, покупать дешевые вещи на распродажах, питаться сухомяткой и покупать духи исключительно по праздникам, чтобы побаловать себя, любимую. От всего этого ненужного морально-физического хлама я избавлялась довольно быстро: пришпоривая себя и ругая последними словами.

– Ритка! – услышала я сзади отчаянный голос.

– Что?

– Ты изменилась.

– Мерси за комплимент.

– Ты… так изменилась!

Я положила букет на стол и вспомнила, что не знаю, где ваза. Я никак не могла вспомнить, куда я могла ее подевать – единственную вазу в моем доме, доставшуюся мне по наследству от бабушки, как и сервиз.

– Не знаешь, где ваза? Поставь в банку.

– Очень здорово! Цветы в банке.

– Не парься!

И вот это небрежное «не парься» меня доконало. Я непременно захотела найти вазу, чтобы у меня все было правильно, так, как надо.

– Один момент.

Ваза отыскалась в ванной. За бельевым баком. Я помыла ее и налила воды. Игорь по-прежнему стоял в кухне, и немецкие идеальные ботинки сверкали нестерпимым блеском.

После того как цветы были водружены в вазу, я обернулась к нему.

– Чай, кофе?

– …Виски, коньяк? – подхватил он. Ему все время хотелось перейти на дружеский тон, а я упорно не хотела поддаваться.

– Значит, кофе, – подытожила я. – Ноу проблем.

Кофе варился в турке, ботинки по-прежнему резали глаза.

– Игорь! Тапочки в коридоре – раз, и ты запаришься в куртке – два.

Он встал ни слова не говоря и пошел в коридор. Я провела по волосам рукой – опасная встреча с опасным человеком из прошлого. Столько раз я прокручивала ее в уме – даже не сосчитать. И чего там только не было в моих фантазиях, в каких только декорациях мы не встречались. И в шикарных ресторанах, и на природе весной, когда сквозь рыхло-черную землю пробивалась трава, как в старых наивных фильмах, где пелось «все стало вокруг голубым и зеленым», и в кафе на высоте, в модных сейчас лифтах, когда внизу вся Москва как на ладони, а мы стоим у парапета и непременно дует сильный ветер, мои волосы развеваются и остервенело бьют по лицу, и небо сумрачно-грозовое, в тон нашему решительному объяснению, когда я слышу такие нужные и долгожданные слова «я вернулся к тебе, ты у меня самая любимая и единственная». Все это было прокручено в голове сотни, нет, миллионы раз. Как надоевший, но любимый фильм, когда знаешь каждый кадр, каждую реплику героев и все равно смотришь его с замиранием сердца.

И сейчас все было не так.

Неправильно.

Ни природы, ни грозового неба, ни ресторана с пожилым тапером, устало играющим Вивальди или Бетховена. Есть моя квартира, я, невыспавшаяся, с тяжелой тупо-сонной головой и с кучей проблем.

И человек, о котором я столько мечтала, сидит напротив меня, но мне уже все равно.

Или почти все равно.

Что-то было неправильным.

Что-то не срасталось.

Куртку он снял; под ней обнаружился тонкий кашемировый свитер кофейно-шоколадного оттенка, который ему чертовски шел. А вот ботинки он так и не снял.

Кофе натужно забулькал и полился через край.

– Кофе! – ахнула я. – Плита…

– Ничего страшного, – бодрым голосом сказал Игорь. – Плиту всегда можно помыть. Ну хочешь, я сейчас это сделаю.

– Не надо, – неожиданно испугалась я, представив, как его ослепительно-белые манжеты будут порхать над плитой в коричневых разводах.

– А что здесь такого…

– Сиди уж!

Я поставила чайник и оперлась руками о стол. Между нами стоял букет, и Игорь решительно сдвинул его к окну.

– Так лучше. А то я тебя толком не могу разглядеть.

Мне не хотелось, чтобы меня разглядывали, и поэтому я уставилась в окно.

– Волосы стала красить в темный цвет. Зачем?

Вопрос повис в воздухе. Черный цвет – это образ решительной роковой женщины. Это тебе не легкомысленная блондинка из вечных анекдотов. Это – стремительная бизнесвумен, сметающая всех и вся на своем пути. Как танк или джип-вездеход.

– Так надо.

– Кому? Ритка! Я тебя не узнаю, честное слово. Сидишь здесь и комедию какую-то ломаешь. Я страшно рад тебя видеть, а ты…

Он потрогал мою руку.

– Ты вообще в себе?

– Я в себе. – Неожиданно я почувствовала прилив здоровой злости. Приступ накрыл меня с головой, и я стиснула зубы, чтобы не заорать во все горло. – Ты ни о чем не беспокоился, не правда ли? Ты свалил в свою сытую благополучную Германию, бросив жену с ребенком, и ни разу не позаботился о них. Ни разу. Динка горбатилась на трех работах, чтобы только твоего сына прокормить. А ты даже ничем не интересовался. Все тебе по фигу было в твоей Германии.

– Да не моя она. Это во-первых, что ты заладила – «моя Германия», «моя Германия». А во-вторых, я интересовался. Еще как. И с Динкой перезванивался.

– Как перезванивался? – ахнула я. – Что ты такое говоришь?

– Что слышала. Звонил и спрашивал, как дела, и все такое. И я был в курсе Данькиных дел. Ты что, не знала? Когда ты стала говорить об этом, я подумал, что ты меня подкалывашь, злишься, ну и все такое…

…И моя распрекрасная подруга ничего не сказала об этом – о звонках Игоря и о том, что он объявлялся? А мы-то дружно считали его негодяем, пропавшим без вести, дружно кляли и ругали на чем свет стоит. А потом так же дружно замолчали и больше тема «Игорь» в наших разговорах никогда не поднималась, мы старательно обходили ее, как мертвую птицу на асфальте, и никогда эта тема не проскальзывала в наших разговорах. Никогда. А оказывается, Игорь звонил и спрашивал о сыне.

– Так что я не классический негодяй, к твоему сожалению, и не отец, бросивший ребенка. И деньги я им посылал, – скучным ровным голосом сказал Игорь. – Только не говори, что ты этого тоже не знаешь, и я самый последний подонок, слинявший в сытую Германию. Так ты, кажется, выразилась.

Я закрыла глаза. Если бы Динка была рядом, я бы спросила ее, зачем она так легко, так виртуозно лгала мне все эти годы? А главное – почему? Звонить подруге при Игоре было неудобно, хотя много вопросов вертелось на языке, и страшно хотелось задать их Динке. А еще больше увидеть при этом ее лицо, что она скажет и как отреагирует на мои слова.

– А ты не врешь? – спросила я за неимением лучшего.

– Как ни странно – нет, – весело ответил Игорь. – И вообще врать я не очень люблю, да и не умею. Как ты помнишь.

Это была чистая правда. Врать Игорь не умел и не любил. Он сразу выдавал себя, как подросток, впервые закуривший сигарету и попытавшийся скрыть это от взрослых. Вранье Игоря обнаруживалось моментально, оно было написано на его лице, в темных глазах, в губах, которые сразу сжимались, словно не хотели больше говорить.

– Я тебя сильно удивил? И Мишку я на работу недавно устроил. Он мне жаловался, что без работы сидит. Я его определил в фирму, где работает мой знакомый.

Я стиснула голову руками. Мишка… на новой работе… внезапные деньги, Анечка Ермолаева и клуб «Эдем»… Все во мне визжало, ухало, вертелось, но ничего путного на ум не приходило. Хоть тресни… А Мишка говорил Динке, что с работой помог бывший одноклассник. Стыдно было признаться, что помог бывший муж жены?

– Тебе плохо? – добивал меня Игорь. – Выпей воды и успокойся. Или давай я тебе сам кофе заварю.

Обреченными глазами я смотрела, как он сыпет в чашку ложку темно-коричнего кофе и льет туда крутой кипяток, и брызги летят в разные стороны.

– Сколько класть сахара?

– Ложку, – безжизненным голосом ответила я. – Ровно одну ложку.

Он снова сел напротив меня, закинув ногу на ногу.

– Тебя Динка обманывала, – внушительно сказал он. – Осталось выяснить зачем. Ведь вы с ней заклятые подруги. Как шерочка с машерочкой.

– Это тебя уже не касается.

– Не касается. Разбираться во всем этом тебе. А я здесь как случайный прохожий. И в ваши отношения с Динкой лезть не собираюсь. Слушай! – сказал он небрежным тоном. – Оставь мне свой мобильный телефон. Твой домашний у меня есть. А то каждый раз караулить тебя…

В груди что-то екнуло.

Я продиктовала телефон.

И на секунду прикрыла глаза. Все было странно, до жути нереально. Когда сбываются самые смелые из твоих снов, первая реакция – этого не может быть, вторая – легкое разочарование. А вот третья…

Приоткрыв сначала один глаз, потом – другой, я уперлась в тяжелый взгляд Игоря. Так смотреть мог только он – тяжело, мрачно и вместе с тем от этого мрачного прямо-таки фаустовского взгляда что-то таяло в груди и наливалось умопомрачительной сладостью, смешанной с холодом. Это все было как кубики льда в клубничном коктейле. Или как лед на обнаженной разгоряченной коже.

– И что? – спросил он, не отводя от меня взгляда.

– Ничего.

Он взял мою руку и поднес к губам. Внутри было любопытство, смешанное с удивлением, и еще взгляд, обращенный внутрь… себя. Я внимательно прислушивалась к своим реакциям: ударит ли в уши набат, колокол чистого медного литья, как когда-то, и небесный звон польется ли в уши, и я оглохну ли и ослепну на время, и перестанет ли все существовать, оставив только меня и его в этом огромном и вместе с тем таком маленьком мире, низведенном до нас двоих, до наших тел, которые никак не смогут насытиться друг другом, а новые ласки будут предвещать новый виток блаженно-обморочного состояния, еще одно восхождение на запредельные вершины…

Что-то заворочалось и царапнуло. Не больно, а так… слегка, как расшалившийся котенок кусает руку, которая с ним играет.

– Ритася! – так называл меня только Игорь. – Ну чего ты кусаешься?

А ведь именно так, мелькнуло в моей голове – попал в точку – кусаюсь. Царапаюсь, брыкаюсь, кусаюсь… как маленькая.

– Я не кусаюсь, – осторожно начала я. – Я тебя внимательно слушаю.

– Ты, кажется, меня боишься.

Я всегда завидовала проницательности Игоря. Он всегда казался мне самым-самым. И умным, и толковым; и совершенно правильно, что он свалил в Германию. Ну какое будущее было у него в нашей стране? Инженерная специальность давно не в почете. Заниматься куплей-продажей Игорь бы не стал. Открыть мелкий бизнес вроде собственной прачечной, парикмахерской или салона красоты? Мелковато. Вот олигархический размах вполне для него…

Но для этого нужна мохнатая лапа, связи, дикая везучесть и умение оказаться в нужном месте в нужное время.

…И что бы его ждало здесь? С Динкой? Скучная работа менеджером по-продаже-чего-там? Все размеренно, все обыденно, и вечные жалобы Динки на жизнь, на маленькую зарплату, на расшалившихся детишек… Или он просто не любил Динку так, чтобы все было пополам. А кого он любил?

– Зачем ты вернулся? – сказала я вслух и тут же испугалась своего вопроса. Я уже, кажется, его задавала, и не один раз, и не получила ответа. Что и следовало ожидать.

– Вот так вопрос! – тон был веселым, а вот глаза – настороженно-мрачными. – Зачем? – повторил он с легким присвистом, как будто смотрел, любовался собой со стороны: красивый, успешный мужчина при полном параде, в сногсшибательных ботинках сидит напротив красивой женщины, которая растерянно смотрит на него…

Я подобралась. Вот сейчас я узнаю ответы на свои вопросы. Или хотя бы частично узнаю.

Длительный протяжный звонок в дверь оборвал ту минуту, когда я была готова узнать правду, или полуправду, или хотя бы частично эту треклятую правду.

– Это Егорыч! – легкое угрызение совести кольнуло меня. Я не заглянула к своему соседу и не узнала, как он. А за мной еще ужин, или праздничный обед, или все вместе. – Сосед! – бросила я на лету.

Я открыла дверь, не посмотрев. И с размаху окунулась в серые спокойные глаза и серую куртку и что-то, завернутое в газету.

– Ой, Эрнст!

– Рита! Это вам!

С громким шуршанием газета упала на пол. Это был цикламен – пылающие язычки пламени – цветок в горшке.

– Спасибо.

Игорь вырос сзади как тень отца Гамлета – грозно и неминуемо.

– Это кто? – вопрос адресовался мне и игнорированию не подлежал.

– Мой коллега, – пояснила я. – По работе.

– По работе? – цикламен в руках большого швейцарца выглядел как-то по-домашнему. Словно муж вернулся с работы и по дороге купил жене, с которой невольно поругался, вот этот горшок с цикламеном. Так сказать, в знак примирения.

– Да. – Я говорила, не поворачиваясь к Игорю, бросая слова за свою спину, в пустоту. – Коллега.

Я думала, что Эрнст сейчас вот повернется и уйдет, поняв, что он третий лишний при этой сцене. Но он почему-то не уходил, а стоял и топтался с горшком в руке.

– Товарищ, наверное, хочет уйти, – голос Игоря был язвительно-нейтральным. – Он понимает вообще по-русски или нет?

– Понимаю. – Теперь Эрнст Кляйнц выглядел не добродушным, а угрожающе-насупленным. – Очьень понимаю…

Пауза, возникшая вслед за этими словами, была похожа на внезапно потемневшее небо, когда трудно даже дышать, и пот противной липкой струйкой стекает по спине и хочется скорее штормовой грозы или, на худой конец, освежающего дождика, чтобы эта спертая духота исчезла, растворилась, и все вокруг облегченно вздохнуло.

Спиной я чувствовала дыхание Игоря – беспокойное, частое. Эрнст Кляйнц, напротив, выглядел спокойным. То угрожающее, что было на лице, уже пропало, и он снова стал походить на добродушного медведя, попавшего в антикварную лавку, где неудобно, тесно и нельзя повернуться, чтобы не свалить какую-нибудь хрупкую вещь.

– Товарищ не уходит, – голос Игоря был издевательски-ерническим, словно он говорил маленькому мальчику о том, что воровать конфеты тайком от взрослых нехорошо.

– Не ухожу, – теперь голос Эрнста был похож на внезапный рык.

– Может, уйти мне? – голос Игоря взлетел до немыслимой патетической ноты, взятой оперной дивой в конце безупречной арии.

Я едва уловимо пожала плечами.

Мимо меня проследовали щегольские ботинки и аромат нагретой сосны. Спина шевельнулась, эта спина явно ждала какого-то последнего крика, вроде «не уходи!» или «пожалуйста, останься!», но я упрямо сжала губы. Не собиралась я говорить ничего такого. Ей-богу, не собиралась.

Спина, уже облаченная в куртку, выражая крайнюю степень презрения, скрылась за дверью, а Эрнст Кляйнц по-прежнему держал горшок в руках.

– Спасибо, – взяла я цикламен. – А сейчас я хочу остаться одна.

– Нет. – Эрнст Кляйнц мотнул головой. – Я не уеду. Вы плохо смотреть.

– Выглядеть?

– Да. Выглядеть. Уста-ло.

– И что?

Он решительно взял горшок из моих рук и поставил на тумбочку. Снял куртку и повесил ее на крючок. Взяв цветок с тумбочки, пошел на кухню, даже не глядя на меня, как будто я была неодушевленным предметом.

– Идите сюда.

– Зачем?

– Надо.

На кухне Эрнст Кляйнц поставил горшок на подоконник и налил в чайник свежей воды.

– Вам нужно выпить чай. И завтрак. Вы завтрака?

– Ноу.

Господин Кляйнц открыл холодильник.

– Яйца можно?

– Яичницу, – пожала я плечами. – Можно. Там еще есть остатки колбасы.

Яичница не шипела, пошкваркивая на сковородке, а тихо трещала, как сухие ветки в уже давно разожженном костре. Эрнст Кляйнц все делал совершенно идеально. Один чуть не напоил кофе, другой – кормит завтраком. Наверное, я похожа на несамостоятельную девочку, которая не может сама о себе позаботиться.

– Вот. – Он поставил передо мной сковородку с яичницей и повернулся спиной, наливая в чашку чай. – Вам надо отдых.

Я уплетала яичницу за обе щеки, но когда поймала на себе его взгляд, то подняла голову. Господин Эрнст Кляйнц смотрел на меня с легкой усмешкой. Я вспыхнула и отодвинула тарелку.

– Что такое?

– Спасибо. Но я… не голодна.

Его рука, мохнатая еловая лапа накрыла мою.

– Рита! Вам очень надо отдых.

– Я согласна. Но у меня проблемы.

– Какие?

– Ну мои… личные…

– Я могу хелп? Могу? – вопрос звучал настойчиво. Вопрос бился, как муха о стеклянную раму, когда она ищет выхода и не может найти. И так просто было от этого вопроса не отмахнуться.

– Не знаю.

– А кто? Кто знает?

Шут его знает! Пропавший Мишка, мертвая Ермолаева, убитая Людочка Писарева и клуб «Эдем», где обещают «тысячу и одно наслаждение».

Мой порыв рассказать споткнулся о железную логику «я со всем справлюсь сама». Рассказать – это значит раскиснуть, обмякнуть и стать другой – не железобетонной, а просто женщиной.

Я уже давала себе слово, что этого никогда не будет. И почему я должна изменять себе сейчас? Почему? Только потому что мне приготовили яичницу, такую аппетитную и такую правильную: желтки не разлились ровным слоем по сковородке, а глядели ярко-оранжевыми солнцами, и принесли горшок с цикламеном, а еще со мной играли в снежки на ВДНХ…

Я вспомнила, как в меня стреляли, и сглотнула.

– Это мои проблемы.

Теперь на меня смотрели жалостливо-снисходительно, так смотрит опытный лыжник на салагу-бедолагу, который объявил, что съедет с самой высокой горки.

– И зря! – Это «зря» было как хлопок по плечу. – Вы, Рита, как феминистка сэй.

– Сэй? – не поняла я.

– Ну… сказать. – Он запнулся.

– Говорят.

– Да.

– Может быть.

– Это – плохо.

Он с шумом поставил перед собой большую чашку чая с надписью «Дай пять!» и залпом выпил ее.

– Я пойду.

Я пожала плечами. Мне было уже все равно. Голова тупо болела и хотелось спать. Однако информация, полученная от Игоря, требовала немедленной проверки, хотя я и знала, что он никогда не врет, но за эти годы привычки могли поменяться. Всякое же бывает…

Кляйнц пошел в коридор, и я послушно – за ним. Сказать спасибо за все, как полагается, как положено – за цветы и яичницу, за визит, несвоевременный и ненужный, но такой спасительный – я только сейчас поняла, что отошла, оттаяла, что то напряжение, в котором держал меня Игорь, немножко отпустило – ружье из прошлого выстрелило, но не убило, пуля лишь слегка царапнула по касательной…

Герр Кляйнц топтался в коридоре, как будто ждал от меня какого-то знака, сигнала.

– Я пошел.

– Хорошо.

Он наклонился, навис надо мной и чмокнул в щечку. И снова этот мгновенный провал – в мягкий свитер, тонкий запах туалетного мыла и свежести, домашней выпечки и накрахмаленных салфеток.

Я вскинула глаза и в ответ – такой спокойный взгляд, обманчивый в своей безмятежности. Я вдруг поняла, что если бы он остался, мне бы стало еще лучше, еще спокойней… Но идти на попятную уже нет времени, как и объяснять то, что со мной случилось, ведь я феминистка, даже если это не очень, а просто катастрофически плохо.

– Звони, Рита!

– Обязательно. Оф коз.

– Хо-ро-шо. Вери гуд!

Серая куртка повернулась ко мне спиной. Я подавила вздох. Дверь захлопнулась, и я снова осталась одна. Теперь – по-настоящему одна.

Я спешно оделась и поехала к Динке.

– …Ну, ты понимаешь! – рыдала она, размазывая слезы по щекам. – Я не могла тебе об этом говорить. Ну не могла. Он был скотиной, а так ты подумала бы о нем, как об ангеле с белыми крылышками. Что он совсем-совсем не виноват. А виновата только я… Во всем виновата только я, – повторила она и энергично тряхнула головой. – А это несправедливо.

Как ни странно, кажется, я понимала Динку. Одно дело при каждом удобном случае клясть бывшего мужа и ругать его на чем свет стоит за то, что он бросил жену с годовалым младенцем, другое – признать, что совесть в нем все-таки имелась. И его позиция если не благородна, то по крайней мере приемлема, раз он помогал деньгами и звонил домой.

– Могла бы и сказать, – буркнула я. Чувствовала я себя просто по-дурацки. Меня обвели вокруг пальца. И кто? Лучшая подруга. Заклятая, как выражался Игорь.

– И что он тебе еще сказал? – Динка высморкалась в салфетку и смахнула волосы со лба.

– Ничего. Говорил, что сыном интересовался, деньги посылал, – повторила я. – И твоего Мишку на работу устроил. Это меня уже совсем добило.

При этих словах Динка позеленела.

– Мишку? На работу?

– Только не говори, что ты слышишь об этом в первый раз, – устало сказала я. – Твое вранье мне уже вот где. – И я провела ладонью по шее.

– Я… действительно об этом не знала, – Динка запустила руку в волосы. – Мишка мне ничего не говорил об этом. Все равно Игорь – подонок.

– Как видишь, не совсем, раз деньги вам посылал.

Динка стиснула губы: разговор ей нравился все меньше и меньше.

– И давно он приехал?

– Я таких подробностей у него не спрашивала. Да он вряд ли бы ответил. Он у нас мужчина гордый и распространяться о себе особо не любит. Разве ты не знаешь это?

– А когда… он перед нами объявится?

Я развела руками.

– А этого, милая, я тоже не знаю. – Динка вызывала у меня все большее и большее раздражение, которое я не могла унять, как ни старалась. Она скрыла от меня слишком многое, чтобы я могла вот так вот взять и простить ее, за здорово живешь.

Подруга бросила на меня взгляд искоса.

– Не сердись.

– И не собираюсь этого делать, – буркнула я, вставая с табуретки. – У меня дел по горло. Так что я отчаливаю.

– Останься. Скоро ребята придут.

Динка знала, как я люблю возиться с ее детишками. Данька и Сеня всегда радовались моему приходу; я старалась не приходить к ним с пустыми руками, без подарков. Но сегодня я не хотела никого видеть, особенно Даньку, чьи темные глаза мне до боли напоминали другие…

– Нет. Я пойду.

– Пожалуйста, не сердись, – скороговоркой сказала Динка. – Я ни в чем не виновата.

– Я не сержусь. Просто… ты могла бы и сказать мне обо всем. Мы же подруги.

– Прости. Так получилось. И еще Мишка не объявляется. Я уже думаю, что его нет в живыx, – голос Динки задрожал.

– Я бы на твоем месте уже заявление в милицию написала.

– Ты не на моем месте.

– Что есть, то есть.

Я стояла уже в дверях. Динка вышла в коридор, чтобы проводить меня. Попрощавшись, я пошла к лифту, терзаемая самыми мрачными предчувствиями. Игорь ведет свою темную и непонятную игру. Свалился как снег на голову, и я еще не успела ни привыкнуть к его внезапному появлению, ни сообразить, как мне себя с ним вести. Прежнего влечения не было. Но было другое – раздражение на саму себя, что не могу быть до конца равнодушной, и еще ожидание чего-то. Чего, усмехнулась я, того, что все вернется на круги своя и будет по-прежнему? Как в старые времена, когда весь мир был только для нас, и мы были по– юному нахально-неприлично счастливы на зависть всем?

И чего я жду? Старая раскисшая идиотка! Разве последний случай с Вадиком не научил меня ни о чем не думать и не планировать события заранее? Разве я не получила щелчок по носу за рвение и желание подогнать жизнь под свои лекала? Нет, второй или третий раз меня уже на это не купишь. Ни за что!

Лифт не приходил, я стояла и жала кнопку до упора. Лифт ехал медленно, кряхтя и ворочаясь, как старик поднимается с палкой по лестнице. Железная решетка и открытая шахта – допотопный лифт, который всегда жутко раздражал меня своей медлительностью.

Лифт приехал, и я, открыв проржавевшие двери, шагнула в него. Он проехал пару этажей и остановился. Господи, только этого мне еще не хватало, чуть не взвыла я. Подергала дверцу лифта. Так и есть… Стоп-остановка при взлете в небо. Я дернула сильнее. Никакой реакции – тяжелый допотопный монстр остановился на приколе, как корабль, отслуживший свой век. Я уперлась лбом в дверь лифта. Орать было как-то глупо, но похоже, другого выхода не было.

– Эй… – слабо крикнула я. – Помогите!

Днем, ясен пень, все на работе, дома одни старушки, божьи одуванчики, да и то они, наверное, не дома сидят, а по поликлиникам ходят, навевая на врачей скуку и раздражение своими подробными рассказами о детях и внуках. Родные общаются со стариками неохотно, ссылаясь на занятость и нехватку времени, вот пенсионеры и стараются компенсировать недостаток тепла и внимания походами в поликлиники и собесы. Тогда мое дело совсем плохо – и торчать здесь придется неизвестно сколько времени. Может, и до вечера, когда с работы вернется трудовой и дееспособный контингент.

Осознав сей факт, я приуныла. Сидеть в лифте до вечера или орать до звона в ушах мне совсем не улыбалось, но что делать, я тоже не знала. Пару раз я покричала, но никакого ответа…

И тут я услышала наверху странный шорох – я подняла голову, но ничего не было видно. Только чья-то неясная тень мелькнула наверху.

– Эй! – позвала я. – Есть кто?

Лифт неожиданно поехал на пятый этаж. Я с облегчением перевела дух, и когда лифт остановился, взялась за ручку двери. Но дверь не открывалась. Я подергала сильнее – нет. Что за черт! Лифт остановился вроде бы аккуратно на пятом…

И снова сверху непонятный шорох, как будто бы пронеслась стая голодных крыс. Я прислушалась. А… если дверь снаружи блокировали… Чтобы я не вышла из лифта и осталась здесь. Но зачем?

– Эй, – позвала я еще раз, но уже не так уверенно. Мой голос взлетел эхом, как потревоженная птица с ветвей дерева, и канул в пустоту. Я задумалась. Кто-то хулиганит? Или… И тут до боли противный холодок прошел вдоль позвоночника. Во рту образовалась вязкая густая слюна, которую я судорожно сглотнула. Кто-то специально спровоцировал эту поломку в лифте, и кто-то специально вызвал его на пятый этаж. Зачем? Чтобы я проторчала здесь непонятно сколько времени? Но для чего? Для чего меня задерживают?

Я потерла щеку. И снова звук – на этот раз скрежет металла… такой отчетливый. Звук был не очень громким, но мне казалось, что работает электрическая бензопила – на полную катушку.

И тут я все поняла и, покачнувшись, оперлась рукой о стены, а потом опустилась прямо на пол, обхватив голову руками. Там, наверху, кто-то перерезал тросы лифта. Кто-то хотел, чтобы я рухнула в шахту вниз с пятого этажа, и поэтому поднял меня наверх, а потом заблокировал снаружи дверь. Этот «кто-то» был слишком расчетлив и умен, и он очень хотел расправиться со мной. Здесь и сейчас. Я судорожно вынула свой мобильный из сумки, но сети как назло не было. Эти лифты в старых домах – как бункера. От отчаяния меня трясло; я поднялась с пола.

– Эй! – крикнула я. – Помогите!

Звук затих, а потом снова возобновился. Громко, отчетливо.

– Помогите! – уже орала я. – Помогите.

Внизу хлопнула дверь, и звук стих.

– На помощь! – вопила я. – Спасите.

– Кто там балуется? – низкий мужской голос показался мне слаще пения Лучано Паваротти.

– Я не балуюсь. Я в лифте застряла, – прокричала я. – Помогите.

– Сейчас схожу домой и вызову диспетчера.

– Нет! – завопила я. – Не уходите. Меня хотят… убить..

Там, внизу, раздался смешок, а потом два голоса – тихий женский и мужской.

– Я не выдумываю. Прошу вас… Пожалуйста… – Я была готова заплакать от того, что мне никто не верил, что сейчас они повернутся и пойдут домой звонить в диспетчерскую – милые, нормальные люди, и этих минут-секунд моему врагу хватит, чтобы доделать свое дело. И когда эти милые люди вернутся, я уже буду лежать в шахте с переломами или… Я зажмурилась.

– Пожалуйста. Поднимитесь ко мне, – в моем голосе уже были слезы.

Я слышала, как мужчина поднимался по ступенькам наверх – тяжелые уверенные шаги. Хлопнула дверь, и снова голос.

– Что там такое?

– Я застряла..

– Вы что-то говорили про убийство?

– Да. Меня подняли на пятый этаж.

– Кто?

– Я… не знаю. Вызвали лифт, и я поехала. И еще ручку заблокировали.

– Заблокировали?

Голос был уже совсем рядом. Через секунду уже дергали ручку.

– С ручкой действительно проблемы. Нелады.

Снаружи дернули дверь посильнее.

– Попробую раскурочить.

Мужчина налег всем телом, что-то треснуло, и дверь открылась. Напротив меня стоял мужчина лет сорока пяти, в черной куртке и серых брюках. Его глаза буравили меня.

– Все в порядке, дамочка?

– Все, – прошептала я одними губами.

– Тогда вылазьте. Чего вы там застряли-то? Кто вас убивать собрался?

Вряд ли я что-то могла объяснить здесь и сейчас этому постороннему человеку о своих подозрениях и сомнениях, о том, что кто-то наверху только что пытался перерезать тросы лифта, чтобы я рухнула вниз. Он бы мне точно не поверил и правильно бы сделал. Я бы и сама отнеслась с сомнением к этому рассказу, если бы услышала его. И поэтому самым разумным в моем положении было промолчать и сделать вид, что все чистая случайность. Просто я случайно застряла в лифте, и случайно дверь заблокировалась. Чистые милые случайности, которые следуют одна за другой…

– Витя! – раздался женский голос. – Я позвонила в диспетчерскую. Сейчас приедут.

Я услышала топот ног по лестнице, и через пару секунд передо мной стояла милая дама в светлом пальто, с коричневой сумкой в руках.

– Дайте мне, пожалуйста, телефон диспетчерской, – попросила я.

– Сейчас. – Дама с недоумением посмотрела на своего спутника. Тот хмуро кивнул.

– Дай, Маш. Ей зачем-то нужно.

То ли он поверил моему сообщению о попытке убийства, то ли не захотел связываться с чокнутой дамочкой – разобраться я не могла.

Женщина достал из сумки записную книжку и спросила:

– Записываете?

Записав телефон в мобильный, я посмотрела на мужчину.

– Спасибо за помощь.

– Да не за что! – пожал он плечами. – Вы только того… поосторожней в следующий раз. На всякий случай. С лифтами шутки плохи.

Сзади нас раздался странный звук, как будто началось землетрясение, и лифт с оглушительным грохотом стремительно рухнул вниз. Мы все трое отпрянули к стене, инстинктивно вжавшись в нее.

С минуту-другую мы молчали, потом мужчина повертел головой, словно воротничок ему жал.

– Слушай! – от пережитого испуга он перешел на «ты». – А ты права, получается! Кто-то шалил здесь. Надо телефон милиции набрать!

– Не надо, – обреченно вздохнула я. – Все равно доказать ничего не смогу. А лишние неприятности мне ни к чему. Лучше позвоните в диспетчерскую: пусть лифт чинят.

Ситуация складывалась для меня самым скверным образом. Сначала исчезает Мишка. Потом мы обнаруживаем тело Ермолаевой. Следом убирают Люду Писареву. Кому они мешали? Кому? А если это – два разных убийства, а я пытаюсь связать их в одно? А теперь кто-то хочет расправиться со мной? Меня уже пытались убить один раз, теперь попытались второй. Кому-то сильно не понравилось мое появление в «Эдеме», и он решил расправиться со мной старым проверенным способом – убрать с дороги. Женщина рухнула вниз – несчастный случай, еще одна заметка в колонке чрезвычайных происшествий. Еще одна жертва не сделанного вовремя капремонта старого дома.

Я вышла на улицу. Идти к Динке не хотелось. После того, что я узнала… был неприятный осадок – осадочек. Мне хотелось поехать домой – устроить себе передышку.

Писарева убита. Кому это понадобилось? Связано ли ее убийство с предыдущими? Неожиданно я вспомнила слова Людочки том, что в «Эдеме» есть человек, отвечающий за информационную безопасность, или что-то в этом роде. Она упомянула о нем вскользь – Дима Панин. Но я запомнила его фамилию, потому что у меня была отличная память на даты и фамилии. Боб Лазуткин так меня и называл – «ходячий комп» или «карманный файл». И при этом часто снисходительно хлопал меня по плечу, хотя я была на голову выше его.

Мне нужно было поговорить с Паниным, не откладывая этого дела в долгий ящик. Как говорил тот же Боб Лазуткин, «ничего нельзя откладывать, иначе жизнь отложит тебя».

От напряжения болела шея, и немота растекалась по пальцам. Я шла и сжимала их в кулаки, стараясь вернуть пальцам чувствительность. Мне нужен был крепкий горячий кофе и хлеб с маслом – слегка подтаявшим, свежим маслом. Или какао. Как в детстве.

Клуб начинает работать ближе к вечеру, у меня есть еще время съездить в центр – там полно хороших ресторанчиков и кофеен, где я могу посидеть выпить чашку горячего кофе, или шоколада, или любимого какао, правда, такое, какое я пила в детстве, в кафе не предлагают – с молочной пенкой, густое. Там я смогу немного прийти в себя после «происшествия» с лифтом. Я должна отвлечься. Обязательно, чтобы не думать о лифте, о заблокированной двери, о неясной тени, мелькнувшей наверху, и звуке перерезаемого троса.

Я должна думать о Панине. Уцепиться за эту мысль. Как говорится, клин клином. Но где мне найти Панина? Опять ехать в «Эдем»?

Я стояла около мусорного бака. Неподалеку маячила моя машина. Теперь я даже боялась сесть в нее. Вдруг она заминирована? Похоже, паранойя уже расправила надо мной свои крылья. Ну и пусть! Лучше перестраховаться, чем полезть с головой в петлю. Надо попросить Ромку Белякова проверить мою машину. Правда, он посчитает, что я окончательно слетела с катушек. Ну и пусть! Зато у меня будет больше шансов остаться в живых. Я набрала номер Белякова и изложила свою просьбу. На том конце хмыкнули.

– Ну, подруга, ты даешь!

– Ром! – жалобно протянула я. – Я не сошла с ума. Просто на меня только что чуть не совершили покушение.

– Ты о чем?

Я рассказала ему.

– И чего ты милицию не вызвала? – заорал он на меня. – Ненормальная!

– А что я буду говорить? Слышала шорохи и видела неясную тень? Очень впечатляюще. Особенно для нашей милиции. Или вы теперь полиция? И к вам надо обращаться именно так?

– Как хочешь, так и обращайся, – отрезал Беляков. – Мне все равно. Как ребенок себя ведешь, честное слово.

– Пусть будет так. Я согласна и на ребенка. Так ты машину проверишь или как?

– Проверю. Слушай! – заорал Беляков так, что я отставила трубку от уха. – Если что… звони сразу мне. Не вздумай сама со всем разбираться. Поняла?

– Поняла.

– Повтори еще раз.

– Беляков! Разговор закончен.

Мы встретились с Беляковым в центре у метро «Пушкинская». Я передала ему ключи от машины, он еще раз повторил, чтобы я «никуда не лезла, а сразу обращалась к нему». Я кивнула, спорить с Ромкой мне не хотелось.

Расставшись с Беляковым, я решила попить кофе и выбрала для этого симпатичную кофейню, в которой была три недели назад. Кофейня приглянулась мне тем, что вместо надоевшего темно-коричневого интерьера и одинаковых пластиковых столиков, заполонивших московские кофейни, здесь были уютные и по-домашнему удобные кресла ярко-оранжевой расцветки, напоминающие пузатые хэллоуиновские тыквочки, и стоял обалденный запах кофе – насыщенно-горький, он сшибал с ног уже на улице, на подступах к кофейне, а внутри обволакивал плотным густым облаком.

Я заняла место в удобном ярко-оранжевом кресле, положила на стол газету, купленную в метро, и, «пометив» занятое место, пошла к стойке, где трудились двое – высокий блондин и девчонка с двумя хвостиками и восточными узкими глазами.

Заказав у стойки кофе-гляссе и чизкейк, я вернулась с заказом на место и только собралась нормально перекусить, как зазвонил телефон. Номер был незнаком. Я почему-то подумала на Игоря и не ошиблась.

– Привет, дорогая! – послышался вкрадчивый голос. – Как ты там? А главное – где?

– Тебя это не касается, – отрезала я.

– Еще как касается. Или ты теперь под дудку немецкого товарища пляшешь? И давно ты с ним знакома?

– Он – швейцарец. И без комментариев. Ты звонишь просто так или я тебе зачем-то нужна?

– Еще как нужна!

– Раньше ты не очень об этом думал.

– Раньше… – он замолчал. – Судя по голосам, ты на улице или в кафе. Я не ошибся?

– Не ошибся…

– Так где?

– А зачем тебе это знать?

– Может, лицезреть тебя хочу. Разве не полагается? Или ты теперь от меня прячешься?

– Пока не полагается. Дел у меня много. По горло.

– Разве на твоей работе новогодние каникулы отменены?

– Помимо каникул всякие другие дела накопились.

– Я не мог бы помочь?

Так в жизни и бывает: то одна со своими делами возишься, то сразу помощники обнаруживаются. И не один, а целых два. Я даже пригорюнилась. И почему все это не случилось со мной раньше? Когда я еще не стала окончательной «бабой с яйцами», и принципы в отношении мужиков у меня были еще не такие железобетонные. Я могла бы вовремя измениться и стать белой и пушистой. Удобной для жизни, как говорится во многих учебниках по психологии.

– Не вижу необходимости, – буркнула я.

– Вдруг передумаешь? Звякни тогда на сотовый. Мой номер высветился у тебя на телефоне.

Звонить первой Игорю я не собиралась. Я пока еще не определила свое отношение к такому стремительному вторжению в мою жизнь. Мне нужно было время, чтобы все осмыслить и подумать.

Кофе был замечательный, чизкейк – тоже, но настроение было основательно подпорчено. Я откинулась в кресле и закусила губу.

Его приезд вселил в меня странное чувство, словно я ступаю по зыбкому льду и в любой момент могу провалиться в ледяную воду.

Если бы наша встреча состоялась год или даже полгода назад, я была бы безумно счастлива. И без конца перебирала бы все малейшие детали и нюансы нашей встречи. Долгие годы эта встреча была моей заветной мечтой! А теперь…. Что случилось теперь?

В памяти мелькнул серый свитер грубой вязки и также быстро исчез. Я остановилась и рассмеялась. Господи! Неужели все дело в этом? В моем невинном флирте с господином Эрнстом Кляйнцем? Да наши отношения и флиртом-то трудно назвать. Так… просто дружба на почве сурового профессионализма. Легкая разновидность служебного романа без всякого намека на углубление и расширение.

Разные мысли назойливо лезли в голову, и я сердито тряхнула головой, отгоняя их. Около дома меня ждал сюрприз. Игорь собственной персоной. Он стоял у машины и смотрел на меня. Я остановилась как вкопанная: ноги сами приросли к земле, и я стояла бы так еще долго, если бы он сам не подошел ко мне.

– Привет! – и сделал движение, намереваясь наклониться и поцеловать меня.

– Пошел ты!

– Так ты встречаешь дорогих гостей.

– Ты мне не дорогой гость.

– Даже так! А я между прочим приехал тебя повидать.

– Спасибо.

– В дом пустишь?

– Подумаю.

– Маргарита! Рита! – Игорь схватил меня за руку. – Ну что ты как…

Руку я вырвала. Его глаза… так близко, так пугающе близко. И этот надменный рот. Эти губы… Я отшатнулась и попятилась назад.

– Ты меня боишься?

– Ничуть, – я вздернула подбородок вверх. – Еще чего! – прибавила я. – Ты бы трижды подумал, прежде чем говорить такое.

Я болтала, сыпала словами, стараясь оттянуть неизбежный момент. С той самой первой минуты, когда я его увидела, я уже знала, чем все это кончится. Знала, ждала и… боялась.

Прошлое было, как воронка, затягивавшая нас на самое дно: все то, что было тщательно похоронено, подернуто вязким илом, вдруг запенилось и забурлило. Как будто бы на дне тихого спокойного ручья неожиданно забил родник.

– Ну так пустишь?

– А куда я от тебя денусь.

Мои руки дрожали, когда я нажимала на кнопки домофона, и я думала только о том, как не выдать себя и не показать, что я ждала его, ждала все эти годы.

Мне ни за что не хотелось ему в этом признаваться. Моя проклятая невыносимая гордость часто играла со мной плохие шутки. Но она же часто позволяла мне «хранить лицо» и держать спину прямо. Что бы ни происходило.

Я ожидала от Игоря очередной шуточки-подкола, но он молчал, и я с удивлением взглянула на него. Лицо Игоря было совершенно непроницаемо. Он не смотрел на меня, словно был с посторонней незнакомой женщиной, на которую неприлично слишком пристально смотреть.

В лифте мы ехали в молчании, которое меня тяготило; уже хотелось, чтобы он как-то разрядил обстановку и сказал что-то в своем фирменном стиле – издевательско-ироничном. Мне казалось, что лифт едет черепашьими темпами, я считала про себя этажи и думала, что зря пригласила его к себе.

Мне нужно держаться от него подальше. Он не подавал все эти годы никаких признаков жизни, а я думала о нем, думала все время, иногда больше, иногда меньше. Но я никогда не забывала. И часто мне казалось, что он присутствует рядом. Пусть незримо, но где-то поблизости, недалеко. Потом я ругала себя за эти фантазии и говорила, что лучше его насовсем выкинуть из головы. Так мне будет проще начать новую жизнь. Но прошлое не отпускало меня, напротив, манило и притягивало.

Вот сейчас… он здесь.

Лифт остановился, и я вышла первой. Даже спиной я чувствовала его тяжелый взгляд: он прожигал меня насквозь, и я боялась, что внезапно расплачусь или впаду в истерику. Я не узнавала себя, и это было хуже всего.

Трясущимися руками я не могла вставить ключ в замок.

– Давай я! – без тени улыбки или насмешки Игорь отобрал у меня ключ и открыл дверь.

Он толкнул ее плечом, и я помедлила, прежде чем войти в собственную квартиру. Она мне казалась чужой и нежилой, как будто бы я не была здесь целую вечность.

Я переступила порог и посмотрела на Игоря. Он смотрел на меня пристально, тяжелым взглядом. И мне стало страшно. Я хотела что-то сказать, слова остались в горле.

– Я…

Он ловко помог мне снять полушубок и повесил его на вешалку. Его длинные чуткие пальцы мелькали в воздухе, и я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание.

– Рита! – он прижал меня к себе, и я ощутила, как напряглось мое тело. – Рита! – Его твердые губы хищно впились в мои, и острая дрожь прошлась по телу.

Он снова поцеловал меня. Я прислушивалась к собственным ощущениям. Восемь лет, как ни крути, – серьезный срок. Все поменялось: мысли, ощущения, запахи, тело. Я была в него страстно, отчаянно влюблена – до дрожи, до бешеного сердцебиения. Сейчас внутри меня клокотало острое волнение, желание. Но обморочного состояния не было.

И на один миг я испытала приступ разочарования.

– Ты что? – он отстранился от меня.

– Просто так. – И я улыбнулась.

Когда-то, очень давно, я отдала, уступила его Динке. Но сейчас он снова был только моим, и делить его я больше ни с кем не собиралась.

Я закрыла глаза и прильнула к нему. Он резко сорвал с меня джинсы, блузку и уверенным движением собственника положил руки на бедра.

Мне стало вдруг холодно. Его руки скользили по моему телу: властно, уверенно, и я с трудом сдерживала порывистое дыхание. В его резких движениях было что-то необузданное, грубое. И это меня ужасно возбуждало.

Через минуту мы уже лежали на полу, на ковре, и наши тела впечатывались друг в друга с такой яростью, словно мы занимались не любовью, а борьбой.

Здесь не было и тени нежности – только безудержная сумасшедшая страсть. Как будто бы с клапана сдернули предохранитель, и пар вырвался наружу.

Он крепко сжал мою грудь, и я вскрикнула, когда пальцы смяли сосок. Его тело, гибкое в юности, сейчас стало более плотным и тяжелым. Руки скользили по плечам и спине; я царапала его спину, мне хотелось причинить ему боль…

– Ну давай же! – прохрипел он. – Давай.

Я быстро перекатилась на бок и уже через минуту была верхом на нем, как он когда-то любил. Он гладил мне спину, бедра, то сжимая, то разжимая их.

Я наклонилась над ним. Я упивалась чувством власти над мужчиной, которого когда-то без памяти любила. Его глаза были полуприкрыты, и он наблюдал за мной со своей вечной усмешкой.

– Рита! – выдохнул он. – Моя Рита!

Это звучало как заклинание, внезапно утратившее свой смысл.

Его руки скользили по моей спине, он вонзался в меня все глубже и глубже. Запах пота, разгоряченных тел, его одеколона.

Все внутри меня ликовало, взмывало вверх. Я неотрывно смотрела на него, не отводя взгляда. А он – на меня. Кровь стучала в висках. Наконец я закричала и упала на него, мои волосы разметались по его груди. Он запустил в них свою руку и слегка дернул, как будто пробуя на прочность.

– Рита! – он хотел поцеловать меня в губы, но промахнулся. Поцелуй пришелся в подбородок.

– О’кей! – пропела я и не удержалась, чтобы шутя не надавить ему на кончик носа. Я помнила, что он терпеть не мог этот жест. Игорь поморщился.

Я поднялась и прошлась по нашей одежде, разбросанной на полу. В ванной включила холодную воду и посмотрела на себя в зеркало. Глаза горели, щеки пылали.

Хороший, отличный секс. И… все?

Я прислушивалась к себе, но во мне все молчало. Как будто бы внутри меня находилась комната, наглухо задрапированная тяжелыми шторами, в которую не просачивались ни свет, ни звуки.

И я чуть не рассмеялась. Это был просто секс! Ну и ну!

Я накинула на себя махровый халат и вернулась в комнату. Игорь сидел в кресле и курил.

– Дай сигарету! – я села на пол, скрестив ноги по-турецки. Как ни странно, я чувствовала себя почти счастливой. И его точеный нос, как у римских императоров, и глаза умного бультерьера вызвали сейчас во мне почти умиление.

– Ты куришь?

– Курю. Иногда. А что? Ты возражаешь?

– Нет.

– И на том спасибо! – насмешливо сказала я.

Он протянул мне сигарету и чиркнул зажигалкой. Его руки дрожали. И мне это было приятно. Я выпустила колечко дыма и посмотрела на него, прищурив глаза.

– Ну как, Игорь Васильевич! Свидание с бывшей любовью? Супер? Все прошло на ура?

Он вскинул на меня взгляд и ничего не сказал. В глубине темных глаз полыхало тяжелое мрачное пламя. На таком пламени в Средние века сжигали ведьм.

– Как ты жила-то?

И этот простой вопрос окончательно вывел меня из столбняка и дурмана.

– Знаешь, в общем-то нормально. Работала, заводила романы. Делала карьеру. У меня, между прочим, неплохая карьера. Я не абы кто, а директор по маркетингу в хорошей фирме с хорошим окладом.

– Постой, постой. Серьезное у тебя с кем-то было?

– Что ты имеешь в виду серьезное?

– Ну как у нас… с тобой. – При этих словах он рубанул в воздухе ребром ладони и стукнул им о подлокотник кресла.

– А зачем тебе это знать?

– Просто… что, уже нельзя? – криво усмехнулся он. Сигарета погасла, и Игорь снова щелкнул зажигалкой.

– Боже! – расхохоталась я. – Как же мужчины любят ворошить грязное белье! Где, когда, с кем. Сами вертят хвостами напропалую, зато о своих женах и любовницах хотят знать все!

– Замолчи! – бросил он.

– Почему?

– Потому. Я тебя серьезно спрашиваю.

– А я серьезно отвечаю. Все было в моей жизни, Игорь, абсолютно все. Если ты думаешь, что после твоего отъезда моя жизнь остановилась или покатилась под откос – ты жестоко ошибаешься. Конечно, каждому мужчине хочется быть единственным и неповторимым и знать, что у него есть своя Ярославна, плачущая поутру. Жизнь гораздо проще и грубее. Все мы находим замену друг другу. Рано или поздно это случается, и здесь нет ничего страшного.

– Вот уж не ожидал услышать от тебя такое, – покачал он головой.

– Тогда мне тебя жаль!

Я врала, я безбожно врала. Но мне так хотелось его уколоть и сделать больно, что я шла и на эту ложь. Мне хотелось отомстить ему за прошлое, за то, что после него я не могла нормально воспринимать мужчин и бежала от серьезных отношений, играла с ними, а они со мной. Это он сделал меня пожирательницей мужчин, роковой женщиной-вамп, он сделал меня бесчувственной и холодной, он виноват в том, что у меня нет ни семьи, ни детей. Он сделал меня такой, какой я была сейчас.

До самого этого вечера и момента я думала, что моя любовь никогда не умрет. Сейчас я уже так не считала. Все когда-то умирает. Даже «великая и неповторимая».

Только сейчас, после хорошего секса, я поняла, что к прошлому возврата нет и не будет. Все стало другим, чужим и незнакомым. А то, что между нами когда-то было – эта колдовская темнота, запах сырых осенних листьев, бешеный стук сердец, сладкий холод внутри и горячие сухие руки, – все осталось в прошлом и немного – в памяти.

Как бы я ни уверяла себя в обратном, это был чужой мне мужчина, с которым меня уже ничего не связывало. Или почти ничего. Мне стало беспричинно весело и легко.

– А если я предложу тебе выйти за меня замуж?

Я замерла.

– Игорь! Ты ничего не понял…

– Напротив, я понял все, – сказал он с нажимом на слово «все». – Я – настоящий дурак и вел себя совершенно по-дурацки. Я знаю: мне нет никакого оправдания. Но мы можем попытаться…

– Нет. – Я грустно покачала головой. – В том-то и дело, что уже ничего не можем. Даже если будем сильно стараться. Все закончилось, Игорь. Все.

– Ты уверена?

– Как в том, что ты сидишь передо мной и куришь сигарету. Я столько лет мечтала, чтобы ты вернулся. А сейчас я смотрю на тебя и чувствую только пустоту и растерянность. Как будто бы меня обманули и вручили не тот подарок, на который я рассчитывала.

– Может, ты себя накручиваешь? Я понимаю: я свалился так неожиданно, не предупредив тебя. Да и раньше не звонил и не приезжал. Хотя приехать хотел, честное слово.

Неожиданно я расхохоталась.

– Честное слово! Игорь, это на тебя не похоже. Если бы я была тебе дорога, ты бы не женился на моей подруге.

– Я сделал это назло!

– Я знаю. Но теперь это ничего не меняет. Мы можем выяснять отношения хоть до самого утра, но у тебя своя жизнь, а у меня своя.

И я снова захохотала. Сама мысль, что я отныне свободна от своей старой влюбленности, от бесконечных размышлений на тему «что, если бы…», которая с годами стала камнем на шее и пудовыми гирями на ногах, приводила меня просто в телячий неописуемый восторг. Я готова была петь во все горло и скакать от радости на одной ножке.

– А может, здесь замешан этот немец?

– Он швейцарец, Игорь. И он здесь ни при чем.

– Это ты мне мозги паришь. А на самом деле…

– Это уже мое дело, – твердо сказала я. – Но никак не твое. Это – моя жизнь, и распоряжаться я буду ею по-своему.

– Может быть, мне вообще лучше уйти? – вспылил он. Я закусила губу.

– Может быть. Так будет лучше для нас.

– Но мы еще встретимся, – в голосе звучала не то угроза, не то утверждение.

На меня напало странное безразличие: мне было все равно. Ей-богу! Единственное, чего мне хотелось в эту минуту, чтобы он действительно исчез, оставив меня одну.

Игорь быстро собрался и ушел. Он одевался, не глядя на меня, нахмурившись: на лбу залегла вертикальная складка. Я накинула халат и вышла в коридор – проводить его. Он сухо кивнул и ушел, не оглянувшись, уверенный, что я стою и смотрю ему вслед. Ничего этого не было, я отвернулась и только убедившись, что лифт поехал вниз, закрыла дверь.

У меня не было времени о чем-то думать, раскисать, ударяться в воспоминания. Да мне и не хотелось этого делать. Я запустила руки в волосы.

Я подумаю об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас мне нужно ехать в «Эдем» и разыскать там Диму Панина. И обязательно поговорить с ним.

О наших с Игорем отношениях я подумаю потом. Но кажется, как раз «отношений»-то и нет… Просто я еще не поняла этого факта. Была случайная вспышка-влечение – дань прошлому. Последняя жирная точка в многоточии…

В «Эдеме» Панина не было. Тощий верзила с маленькими глазками смотрел на меня и пытался что-то вычислить в своем уме. Наверное, решал, кем я прихожусь Панину. Подругой, любовницей, бывшим боссом или одноклассницей. Почесав в затылке, он вздохнул.

– Димки сегодня не будет.

– Точно или приблизительно?

– Точно! Он звонил сегодня утром и сказал, что приболел, и просил его подменить.

– Адрес его не дашь?

– Адрес? – верзила снова почесал затылок. – А зачем вам?

– Надо.

– Дык Димка сегодня болеет.

– Мне он нужен по срочному делу. Я его дальняя родственница из другого города. Он сказал, что работает в клубе, а адреса не оставил, – врала я.

Немного поколебавшись, я раскрыла сумочку и достала оттуда тысячу рублей.

– Адрес за деньги, – и помахала бумажкой.

– Щас посмотрю, – буркнула верзила и скрылся в коридоре.

Я уже подумала, что он меня надул, как мой недавний собеседник появился снова с бумажкой в руках.

– Вот…

– Адрес верный?

– В нашей базе данных…

– А если он прописан по этому адресу, а проживает по-другому?

– Не-а. Димка здесь живет. Я сам к нему в том году пару раз ездил.

– Ну, тогда уже лучше, – резюмировала я.

Спрятав бумажку в карман, я уставилась на верзилу строгим взглядом.

– Только о нашем разговоре – никому. И Диме звонить и предупреждать не надо. Понял? Так будет лучше.

– Без проблем.

Дима Панин жил на окраине Москвы в одной из многоэтажек, тянувшихся вдоль шоссе. Когда я вышла из метро, меня настиг звонок Ромки Белякова.

– Ты где, красавица? – хохотнул он.

– Не вижу причин для веселья. Ну что там?

– С твоей машиной все в порядке. Зря ты шебуршилась.

– Лучше в таких делах все наверняка проверить.

– Это правда, – посерьезнел Беляков. – Если только ты… права.

– Ты считаешь, что нет?

Возникла пауза.

– Если честно…

– Ты считаешь, что я баба с тронутыми мозгами, которая выдумывает черт-те что? А труп Анны Ермолаевой, Людмилы Писаревой… Пропажа Михаила Кочкина? Тоже мои выдумки?

– Но почему эти происшествия ты связываешь с собой? Какие у тебя доказательства? Ладно. Ты если что… держи меня в курсе. Мне уже бежать пора. У тещи сегодня день рождения.

– Поздравляю.

– Кого? Меня? – фыркнул Беляков. – Единственная отрада, что она сегодня будет тихая и смирная. Без скандалов. И на том спасибо.

Уже стемнело, и очертания домов были едва видны. Сегодня температура на улице поползла вверх, и в воздухе чувствовалась сырость. Я потерла лоб. Нужно было идти вдоль домов, вытянувшихся как шеренга солдат на плацу и спрашивать у местных жителей, где находится дом двадцать девять.

Мне сразу повезло, на нужный мне дом показала девочка лет одиннадцати, вышедшая на прогулку с огромным ньюфаундлендом. Поблагодарив, я поспешила к дому. Проскользнув в дверь вместе с парой пацанов с банками пива в руках, я прикинула, что мне нужен шестой или седьмой этаж.

Квартира Панина находилась в глубине холла. Черная дверь в нескольких местах была поцарапана, и клочья дерматина неряшливо свисали траурными лохмотьями.

Я решительно нажала на кнопку звонка; заполошные заливистые трели затопили квартиру. Через несколько секунд за дверью раздался какой-то шорох. Потом все стихло. Я нажала посильнее. Снова легкий шорох и – тишина. Я стукнула по двери кулаком – негромко, но сильно. Колотить в дверь мне не хотелось, чтобы не привлечь внимание соседей.

Шорох был совсем близко: кто-то стоял по другую сторону двери и внимательно прислушивался.

– Дима! – позвала я. – Не бойтесь. Мне просто нужно с вам поговорить. Ненадолго.

Блеснул глазок: на меня смотрели, изучали, вглядывались.

– Дима! Открой мне, пожалуйста.

После недолгого колебания дверь открылась. В проеме показался глаз, небритая щека и засаленная футболка.

– Чего? – уставился на меня глаз. – Вы кто?

– Может, ты впустишь меня?

– А зачем?

На секунду я растерялась.

– Поговорить.

– Мне с вами разговаривать не о чем.

– Дим! Я прошу тебя!

Он сделал движение, намереваясь захлопнуть дверь. Разгадав его нехитрый маневр, я вовремя поставила ногу в образовавшуюся щель и навалилась на дверь всем своим телом. От моего неожиданного напора дверь распахнулась, и я чуть не влетела в коридор.

Дима отлетел к противоположной стенке коридора. Тусклый свет лампочки освещал старую мебель, вешалку с подставкой для зонтов и прямоугольное зеркало, в котором отражалась я во весь рост.

Воздух в квартире был спертым, как будто в ней не проветривали несколько дней: такой устойчивый запах холостяцкой квартиры, где еще намешан аромат нестиранных носков, пива и крепких сигарет.

Дима по-прежнему стоял, привалившись к стене, как будто без нее он не мог самостоятельно стоять, и она была необходима ему в качестве подпорки. У него были светлые волосы чуть ли не до плеч, нос с легкой горбинкой и холодные серые глаза. Одет он был в бледно-голубую футболку с надписью «Манчестер Юнайтид» и черные спортивные штаны, расширявшиеся книзу наподобие восточных шаровар. Присмотревшись, я поняла, что он сильно пьян, хотя и пытается скрыть это изо всех сил.

– Чего? – грубоватым голосом спросил Дима. Ему было не больше двадцати пяти лет, и чем-то он напоминал мне нашкодившего подростка.

– У меня есть к тебе разговор. На кухню пройти можно?

– А я приглашал?

– Нет. Но на правах незваного гостя я туда пройду. И тебе советую.

– И откуда ты только свалилась на мою голову? – в его голосе послышалась легкая патетика. Я поняла, что, как и большинство молодых людей, Панин не очень-то церемонится с другими и особой стеснительностью не страдает.

– Оттуда.

– Исчерпывающий ответ, – усмехнулся он.

– Какой есть.

– Слушай, ты не очень-то. А то могу и милицию вызвать за незаконное вторжение на чужую территорию.

– Вызывай. Если хочется провести остаток дня и всю ночь в вытрезвителе. А я скажу, что я твоя сердобольная коллега, которая приехала навестить заболевшего сослуживца. Чем крыть на это будешь?

Дима махнул рукой.

– Пиво есть? – спросил он без всякого перехода.

– Пива нет.

– Не сбегаешь?

– С какой стати?

– С такой, что без него разговора не получится.

Аргумент был железный. Но я не хотела оставлять Панина одного. Мало ли что… – свербила мозг неприятная мыслишка. После покушения на меня около дома, а потом в лифте мне всюду мерещились враги.

– У тебя наверняка в холодильнике батареи пива стоят.

Он ухмыльнулся.

– Ты всегда такая ясновидящая или только сегодня и только со мной?

– Всегда. Я оставлю тебе денег на пиво. Но сейчас и не пытайся выманить меня из дома. К тому же я ваших местных окрестностей не знаю и могу проплутать долго.

После недолгого раздумья он обреченно махнул головой.

– Ладно. Принеси бутылочку пива из холодильника. Я буду в комнате.

Придерживаясь рукой за стенку, Панин скрылся в комнате. А я побрела на кухню за пивом. Здесь было не повернуться. Холодильник стоял в углу, на нем высился телевизор и ваза с сухими цветами. В холодильнике я обнаружила три бутылки и, взяв одну, открыла ее с помощью открывалки, которую я после недолгих поисков нашла в ящике стола.

Панин лежал на диване и слегка постанывал. Его глаза были закрыты, руки сложены на животе.

Комната, как и все в квартире, была в запустении. Везде лежали вещи, словно гардероб был мал или было лень туда складывать. Под моими ногами валялась тряпка, которая при ближайшем рассмотрении оказалась рубашкой с короткими рукавами.

– Эй! – позвала я его. – Тебе действительно плохо или ты придуряешься?

– Плохо.

– Пить меньше надо.

– Пиво принесла?

– Вот оно.

Я протянула ему бутылку, взяла стул, предварительно сбросив с него вещи, и придвинула его к дивану.

– Может, теперь познакомимся?

– Я вас не приглашал, – пробормотал он, делая глоток пива.

– Каюсь. Не отправила предупреждение о своем визите в электронном или письменном виде. Меня зовут Маргарита.

Кадык его судорожно подрагивал, спутанные волосы падали на лицо, и он их не поправлял.

– Дима. Вы уже знаете мое имя. Дим. Я к тебе по очень важному делу. Я насчет Людмилы Писаревой.

Кадык сильно дернулся, и Дима сел на диване, чуть не захлебнувшись пивом.

Он закашлялся и приложил кулак ко рту.

– По спине постучать? – осведомилась я.

Панин отрицательно покачал головой.

– Как хочешь. – Я поудобнее уселась на стуле и еще раз окинула парня взглядом. Похоже, что пил он уже не первый день…

Он откашлялся и встал с дивана, прошествовав мимо меня. Я слышала, что он открыл дверь в ванную и умывался там. До меня доносился плеск воды и звучное фырканье. Очевидно, он не закрыл дверь, и мне было слышно все, как это и бывает в современных домах, где потрясающая звукопроницаемость, как будто бы стены созданы из тонкой бумаги.

Панин вернулся в комнату. Теперь он облачился в черный халат с золотыми драконами. Светлые волосы были мокрыми на концах и немного завивались.

– Что вы хотели?

Он больше не стал ложиться на диван, а взял еще один стул, освободил его от джинсов и сел в противоположном от меня углу, скрестив руки на груди.

– Я была немного знакома с Людой Писаревой. Она сказала, что ты отвечал за информационную безопасность клуба.

– Положим, так. И что?

– Мне нужно получить от тебя некоторые сведения.

– Сведения? – переспросил он неестественно высоким голосом. – Какие сведения?

– Я ищу одного человека. Михаила Кочкина. Он ходил в клуб, а потом исчез. – Я кашлянула в кулак. – В первый день Нового года. Я думаю, его исчезновение как-то связано с этим клубом. Кроме того, убита его любовница Анна Ермолаева.

– А при чем здесь я? – задал Панин резонный вопрос.

– У тебя есть информация по клубу. Ты можешь помочь мне в поисках Кочкина. Убита Люда, еще раньше убили Анну Ермолаеву. В разговоре со мной Людмила упомянула еще об одной девушке, которая умерла, когда приехала домой из клуба. Она сказала, что к ним даже милиция приезжала, чтобы разобраться с этим делом. Неужели вы, сотрудники клуба, не обсуждали это? Что у вас происходит? Почему эти девушки убиты?

– Я ничего не знаю, – Панин вскочил и заходил по комнате. Его руки были все также сложены на груди. – Но вы ошибаетесь. – Он почему-то перешел на «вы». – Я ничего не знаю ни об убийствах, ни о Кочкине. Правда. А потом я и не обязан с вами ничем делиться. Я вас вообще в первый раз вижу. Я устал, – заключил он и остановился посередине комнаты. Ни дать ни взять – певец после исполнения трудной арии.

Я подавила вздох. Мне оставалось только встать, распрощаться, извинившись за внезапное, неприлично-шумное вторжение, и уйти. Не успела я встать со стула, как Панин шагнул мне навстречу. Драконы угрожающе шевелились, их пасти извергали огонь.

Панин почти наступал на меня. И тут я все поняла: ему просто не терпелось поскорее вытолкнуть надоевшую посетительницу за дверь и остаться одному, с блаженной бутылочкой пива в руках. Почему? На его лице было написано лихорадочное возбуждение, смешанное с нетерпением. Глаза горели.

– Дим! А ведь ты врешь мне. – Я снова опустилась на стул.

В глазах Панина мелькнули страх и растерянность.

– Чего? – сказал он грубым голосом. Но этот раунд он уже безнадежно проиграл, проиграл вчистую в бою с супертяжеловесом, то есть со мной. Ему не удалось провести свою защиту так, чтобы противник не заметил обманных отвлекающих маневров. Я разгадала его тактику и теперь внутренне торжествовала.

– Я уже все сказал, – неуверенно протянул он.

– Дим! Если Люда убита, то значит, следующая очередь за кем-то другим. Понимаешь? Если ты что-то знаешь, самое время сказать об этом. Уже нельзя молчать. Это все зашло слишком далеко и стало опасным.

Несмотря на тусклый свет лампочки, я увидела, как мертвенная бледность покрыла лицо Панина.

– Дим! Я здесь, чтобы разобраться во всем этом, – устало сказала я.

– Вы хоть тапочки наденьте. Ходите тут в сапогах, не снимая, как будто бы у меня не квартира, а коровник какой-то. Ей-богу.

– Ты уж прости, но я бы не сказала, что тут все блещет чистотой.

– Это после смерти бабы Мани. – В голосе парня прорезалась грусть. – Она две недели назад умерла, и поэтому без нее все такое… разобранное. Я с ней жил после смерти родителей. Она пошла в магазин за продуктами и по дороге упала. Инсульт.

– Пойдем на кухню. Я чай заварю.

Халат с драконами пошлепал за мной.

Электрического чайника на кухне не было, только обычный – белый в красный горох.

– Баба Маня не любила электрические чайники, – перехватил мой взгляд Дима. – Только такие и признавала.

– Правильно делала. Эти чайники делают дом теплым и уютным.

Дима сел на табуретку и посмотрел в окно.

– И зачем мы только живем?

– Дим! На этот вопрос нет ответа. По определению. Но твоей бабе Мане, наверное, не понравилось бы, что ты так опустился и на себя плюнул.

– Не понравилось бы. Она такая аккуратистка была и за мной вечно все подбирала. А теперь я один. И никому не нужен.

– Девушки нет?

– Была. Но она ушла к денежному папику. Давно было. Семь лет назад. Моя первая любовь. И с тех пор я ни в кого не влюблялся.

– Сколько же тебе лет?

– Двадцать семь.

Дима выглядел моложе своих лет, и мне неожиданно стало его жалко.

– Вот что, – бодрым голосом начала я. – Мы с тобой сейчас чай попьем и обо всем поговорим. Где заварка у тебя?

– Я сейчас все сделаю.

Дима вскочил и достал из кухонной колонки заварку.

– Еще в холодильнике варенье было где-то. Бабы-Манино. Смородиновое.

– У вас дача была?

– Да. Недалеко. Развалюха такая на шести сотках, но баба Маня там любила бывать. В огороде копаться, кусты окучивать. Все клубнику пересаживала, возилась с ней. Я ей говорил, брось ты это, я тебе в магазине клубнику куплю сколько хошь килограммов, а она обижалась, мол, своя вкуснее, душистей, ни с чем ее не сравнить.

На столе появилась банка варенья, чашки и заварочный чайник – тоже в красный горох.

Мы пили чай. Я – из чашки с мелкими розочками, Дима – из большой кружки, на которой были изображены два зайца с поднятыми передними лапами и надпись: «А нам все равно».

– Дим! А что ты в клубе делаешь? Информационная безопасность – звучит красиво. Но чем ты на деле занимаешься?

Светлые глаза смотрели на меня в упор.

– Профессиональный компьютерщик. Хакер. Если честно, меня наняли для этого. Взламывать базы данных наших клиентов. Узнавать, кто они, где работают и так далее. Короче, всю подноготную.

– Серьезно?

Он усмехнулся.

– Серьезней не бывает. Но верить вы не обязаны.

Я облизала палец, на который капнуло варенье.

– Жуть какая-то получается. Ты не находишь?

– Нахожу, Маргарита, нахожу. Но и уйти оттуда плохо получается. Я уже пробовал, но меня уговорили. Так мягко, можно сказать, уговорили, почти пригрозили. Зарплату повысили, как морковкой перед зайцем потрясли. Вот я и сидел там. Раньше я в хорошей фирме работал, а она после кризиса – фьють – и все. Пришлось в этот гребаный клуб идти, не подыхать же с голоду.

– А… зачем это твоим хозяевам нужно было? Шантаж?

– Естественно. Но это уже не мои дела, а наших боссов. Мое дело маленькое, хотя и противозаконное. Надо было настоять на своем и уйти. Но я боялся. Обстановка у нас… – Он замолчал.

– Ты знаешь, что Люду убили?

– Конечно, у нас все об этом знают. Но молчат и не обсуждают. Дело в том, что она…

И снова пауза.

Панин смотрел в чашку с таким видом, словно там находилось нечто, без чего он никак не мог обойтись в данный момент.

– Дим! – осторожно начала я. – Ты мне расскажи все, что знаешь, и вместе мы как-нибудь разберемся.

– Маргарита, я вас вообще не знаю. Может, вы казачок засланный? А я потом с петлей на шее буду болтаться или в темной подворотне с пулей лежать. Оно мне надо? Что вы-то от меня хотите? Говорите и не мучайте ни себя, ни меня.

Эта реплика скорее подходила умудренному жизнью старику, но никак не молодому парню с волосами, как у ранних «битлов».

– Дим! Я в это дело оказалась втянута по уши. Помимо своей воли. Сначала у подруги муж пропал. Такой подлец тихий. Утром после Нового года. Потом мы с подругой поехали к Анне Ермолаевой, любовнице ее мужа, а наткнулись на ее труп. И Кочкин и Ермолаева в ваш клуб ходили. Может быть, там и познакомились. Людмила сначала хотела мне помочь, а потом отказалась. Напугал ее кто? И она решила отойти в сторону.

– Лучше бы она вообще никуда не лезла, тогда бы и живой осталась, – неожиданно зло сказал Панин.

– Что там было, Дима. – Мой голос упал почти до шепота. – Скажи, тебе же легче станет.

– Она одного мужика заподозрила.

– В чем?

Кружка с двумя зайцами была с шумом отставлена в сторону.

– В том, что у нас в клубе маньяк завелся. У нас три девчонки, которые клуб посещали, были убиты или умерли при странных обстоятельствах. Но даже я не владею информацией об этих убийствах. Руководство клуба скрывает все и пресекает слухи на корню, вплоть до увольнения тех, у кого языки слишком длинные. Знаю только, что вторую девушку зовут Диана Шаблина, и милиция к нам в клуб разбираться приезжала. Это Влад Сапрыкин в курсе. У нас после этих убийств охрану чуть ли не вдвое увеличили, и Влад стал материалы службы безопасности тщательней смотреть. Сдается мне, что он их еще кому-то переправляет. Но это мои догадки. Я сначала все разговоры Людмилы за бредни принял. Ничего же толком не доказано, и что это один человек действует – тоже из области слухов и догадок. Я подумал, что Людка того… после того как ее бросили, рехнулась малость. Но она на своем стояла. Когда хотела, могла быть упрямой как танк. Перла напролом, и никто ее остановить не мог. Вбила себе в голову, что у нас маньяк объявился, и решила его вычислить. В чем меня и просила помочь. Я сначала отказывался. Но она как репей приставучий. Я подумал: почему бы и нет. Все равно ведь не отстанет. Будет давить на психику и все! Что делать?.. Я стал взламывать базы наших клиентов по второму кругу и просматривать их. Она мне деньги за это обещала. Крупные бабки. Деньги мне нужны, и я согласился помочь.

– Ты просматривал эти базы данных?

– Да. Также просматривал наши кассеты с посетителями. У нас в некоторых местах видеокамеры установлены, только никто об этом не догадывается. Прочесывал, можно сказать, все, что у нас есть, и Людка все время торопила, словно за ней собаки гнались. Каждый день спрашивала: как там и что там. Я отвечал ей, что работа идет, но я не Стив Джобс и не компьютерный гений из Силиконовой долины, чтобы быстро решить эту проблему.

– Ты нашел, что искал?

Вопрос был самый главный.

– Не знаю. У меня возникло подозрение насчет нескольких человек, я сообщил об этом Людмиле; она сказала, что во всем разберется сама, и забрала у меня эти материалы. Я не стал возражать или спорить. Главное – деньги бы отдала.

Я устало закрыла глаза: похоже, кусочки пазла складывались в одну картинку. Как это ни печально.

– Ты знаешь, что в квартире Писаревой нашли сорок тысяч долларов?

– Что? – Дима уставился на меня. – Блин! Значит…

– Она нашла этого человека и стала его шантажировать или просто предложила информацию в обмен на молчание. Но он посчитал сделку слишком рискованной, и она расторглась сразу после заключения. Дим! У тебя остались эти материалы?

– Должны быть в компе. Я их не уничтожал. Кстати, Анна Ермолаева… – и он замолчал.

– Да! – подстегнула я его.

– Она тоже работала в клубе. Как и Люда. Она была из «наших» девочек.

Я вспомнила реакцию Писаревой, когда я сказала ей о трупе Ермолаевой – она охнула и зажала рот рукой. Она скрыла от меня, что знала Анну. Я тряхнула головой.

– Ты можешь просмотреть свои материалы прямо сейчас?

– Могу. Но башка совсем не варит. Может быть, подождем до завтра?

– Я сейчас уеду домой, а завтра не знаю, когда выберусь. Ехать к тебе не ближний свет.

– Я могу вам постелить в бабушкиной комнате. Белье чистое есть, кровать удобная. Ей сто лет, наверное, этой кровати. Бабушка с ней ни за что расстаться не хотела. Ну как?

– Идет.

Глаза у меня тоже уже слипались и в голове неприятно шумело.

– Давай показывай, где я спать буду, и расходимся до утра, а то я сейчас прямо на пол свалюсь от усталости. Дим! А чего ты мне на «вы» и Маргарита. А я всего на два года старше тебя.

– Мне так привычней. Да и баба Маня говорила, что воспитанные люди говорят незнакомым только «вы».

– Тогда нет проблем. Действуй, как тебе удобней. Я невоспитанная оголтелая тетка, и мне в отличие от тебя все удобно.

В комнате бабы Мани стояла антикварная кровать с резной спинкой и горой подушек, которые выглядели как взбитые сливки на торте. На окошке – алая герань и парочка столетников. В углу висели иконы.

– Я здесь ничего не трогал после ее смерти. Все как есть оставил. Белье в шкафу, берите там. – И дверь быстро закрылась.

В кровати было просторно и пахло мятой; по занавескам пробегали неясные тени от деревьев и фонарей. Я уснула, нет, буквально провалилась в сон, и только одна мысль мелькнула в моем сознании: я не включила мобильный и не проверила свои сообщения.

Проснулась я от робкого стука в дверь. Сначала я подумала, что стучат где-то рядом, и открыла глаза. Я сразу же вспомнила, что нахожусь в чужой квартире.

– Маргарита! Вы проснулись?

– Минутку. Сейчас оденусь и выйду на кухню.

Дима Панин сидел на кухне в своем черном халате с драконами; перед ним дымились две чашки с кофе.

– Есть хлеб и колбаса.

– Колбасу не буду. Съем просто хлеб с маслом. И я все сделаю сама.

На столе лежал аккуратно нарезанный белый хлеб. Из холодильника Дима достал масло в белой масленке.

– Тебе сделать?

– Нет. Я с колбасой.

Толстый кусок колбасы лег поверх ломтя хлеба, и Дима вонзил в него зубы.

– Какая программа на сегодня?

– Просмотреть мои файлы.

– Ты скинь их мне на флэшку. Есть свободная флэшка? Я перепишу и потом тебе отдам ее.

– Есть. Но я не дам вам файлы.

– То есть как это не дашь?

– Мы просмотрим их вместе. В конце концов, я лучше в них ориентируюсь, чем вы.

– В таком случае мне придется остаться у тебя еще на полдня.

– Колбасы хватит. А если нет, я могу смотаться в магазин. Вы что любите? Пиццу? Пельмени? Блинчики с мясом?

– Пока таких запасов не нужно. Cлушай! – я решила, что сейчас самое время задать этот вопрос. – А как вы… идентифицировали ваших клиентов? По карманам лазали и документы проверяли?

Панин спокойно кивнул.

– И это тоже. Да и шкафчики – ключи запасные у менеджеров есть. И девочки нам типа Люды в этом помогали. Иногда, когда мы чувствовали, что клиент особо важный или его можно основательно подоить, посылали наших охранников незаметно проследить за ним, проводить до дома, чтобы узнать точный адрес.

– А у кого все данные, кто с хозяином клуба контактирует? Кто он?

– Этого я не знаю. А руководит клубом Влад Сапрыкин, он как-то и осуществляет связь с руководством. Но сволочь Влад редкая, и к нему лучше лишний раз не соваться. Сдаст с потрохами и отдаст своим цепным псам на растерзание. Они вышибалы опытные, у многих тюряга за плечами или стычки с законом – так что лучше с ними не знакомиться.

Я задумалась. Получается, что Людмила познакомилась со мной не потому, что хотела просто потрепаться и душу излить, а у нее был вполне профессиональный интерес. Девочки по сбору информации. Тогда действительно все сходилось. А потом она решила начать самостоятельную игру. За что и поплатилась.

– Значит, Людмила познакомилась со мной первой не случайно?

Панин издал краткий смешок.

– Скорее всего, нет. Ты чем-то показалась подозрительной – и ей дали команду взять тебя на разработку и прощупать.

– А кто дает эти команды?

– Влад. Или парочка его ближайших помощников. Ну что, за работу?

Я подавила вздох.

– За работу.

Димин комп – чистенький и новехонький – стоял на столе в большой комнате. Подход к столу и сам стол были завалены разными бумагами. Дима расчистил стол и подвинул мне стул.

– Садитесь. С чего начнем?

Я на минуту задумалась.

– Просмотрим все файлы. Если что-то обнаружим, тогда будем рассматривать более внимательно.

– О’кей.

Через час в нашем активе имелась парочка импотентов, жалующихся на сдохшее либидо, один тип признался, что его возбуждают исключительно нимфетки, один парень, вполне интеллигентный, о чем я могла судить по оборотам речи, открылся в любви к животным и старухам. Кто-то делился воспоминаниями о своих экзотических сексуальных опытах…

Голова моя шла кругом.

– Стоп-стоп! – воскликнула я. – Это что, дневники чьи-то?

– Да. Личные файлы, Живой Журнал, общение в разных чатах и форумах.

– Как ты достал эту информацию-то? Для меня пока это загадка.

Панин бросил на меня снисходительный взгляд.

– Ну, если мы знаем координаты человека: его имя-фамилию-и-чего-там-еще, то уже взломать комп легче. Легче найти его по разным социальным сетям. Потом, бывает, в записных книжках люди пишут свои ники и пароли, так как они чатятся со страшной силой и забывают, где они Мэрилин Монро, а где Крутой Ковбой из Техаса, Cелена в сумерках или Волк 157. Иногда наши девочки вступают в переписку и таким образом узнают ники.

– Ну вы и подковались по последнему слову техники и мирового прогресса!

– Стараемся. Разгребать все это дерьмо, конечно, мне лично неохота, но причины, по которым я остаюсь в этом клубе, я уже изложил и повторяться не стану. К нам и иностранцы охотно ходят. Тоже развлекаются дяди.

Я отодвинула стул. В голове шумело.

– Скинь на флэшку все эти материалы.

– Хотите просмотреть сами?

– Попробую.

Бело-зеленая флэшка перекочевала в мою сумку.

В коридоре я посмотрела на Панина: сегодня драконы выглядели уже не угрожающими, а вполне сытыми и умиротворенными. Эдакие прирученные зверюги. Как накормленные псины.

– Дима! – тревожно сказала я. – Может, ты на время куда-нибудь уедешь? Куда-нибудь в деревню или в Подмосковье. Ты такой вариант развития событий не рассматривал?

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением.

– Нет. А что? Я должен бежать? Я даже об этом и не думал. Вы считаете, что я уж совсем такой хлюпик. Ничего подобного! Я и в секцию карате в свое время ходил. Не беспокойтесь, – сказал он с нажимом.

Я почувствовала себя сконфуженной.

– Извини.

– Все нормально. Вы бы лучше себе этим голову не забивали…

И дверь за мной захлопнулась.

Я встретилась с Беляковым около его работы, и он передал мне ключи от машины.

– Все проверил, – сказал он, нахмурившись. – Только все равно… будь осторожна, – прибавил Ромка.

– Естественно, – буркнула я.

Беляков отправился по своим делам, а я – за «Тойотой». Машина стояла около Динкиного дома, и с минуту-другую я колебалась, заходить к ней или нет. Но тут она позвонила сама, как будто чувствовала, что я думаю о ней. Голос у нее был странным.

– Дин? Что случилось?

– Гошка! – она всхлипнула. – Звонил Мишка.

– Мишка? – переспросила я, боясь, что ослышалась.

– Да. Он позвонил и сказал, чтобы никаких контактов с милицией не было. Иначе его убьют. И все. Я хотела еще задать вопросы, но связь оборвалась. Что делать, Гошка?

– Я бы сообщила в милицию.

– Не могу, – обреченно выдавила она. – Прости, но не могу. – В трубке раздались частые гудки, а я так и стояла, прижав трубку к груди.

Мишка жив, это хорошо. Все остальное плохо. Хуже не бывает. Они просто тянут время. Но для чего? Для выкупа? Смешно! У Мишки нет никаких денег! А если я ошибаюсь в этом? Он стал свидетелем какого-то преступления. Он и его любовница. Ее убрали, а он успел смыться. Нет, скорее всего, не успел. Его держат где-то в заточении. Потому что если бы он был на свободе, то обязательно бы позвонил.

Дело – дрянь. Но пугать Динку я не стану.

Я поехала к себе домой, собираясь сесть за компьютер и просмотреть файлы, которые мне скинул Панин. Но не выдержала и направилась к Динке, чтобы ее поддержать и успокоить, и провела у нее остаток дня; успокоила ее, сходила с ребятами в «Макдоналдс» и посмотрела «Крутых тинейджеров». Ночевать я осталась у Динки: она ни за что не хотела отпускать меня, боясь, что Мишка ей опять позвонит и надо будет ехать к нему. Или что-то предпринимать. А что – она не знает, голова у нее варит плохо. И в этой ситуации она, как всегда, надеялась на меня.

Я провела у нее следующее утро и полдня и только в начала пятого вырвалась к себе домой, пообещав сразу приехать «если что».

Я шла к дому и размышляла о том, что делать дальше, когда у подъезда меня накрыл тонкий запах туалетного мыла и раздался сердитый голос.

– Ну наконец-то!

– Что «наконец»?

– Я тебя уловил.

– Поймал, – радостно ответила я, наслаждаясь звуками этого низкого грубого голоса.

– Да. Поймал. – И он сделал движение, словно собираясь заключить меня в объятия. Словно медведь встал за задние лапы и теперь лезет обниматься.

Я отмахнулась, смеясь.

– Да ну тебя! – неожиданно я перешла на «ты». – Чего руки распускаешь?

– Рас-пус-ка-ешь? – он повторил эти слова с радостным изумлением, не сводя с меня глаз. – Это что?

– Обнимаешь, распускаешь… – пропела я.

– Ага! Понял. – И Эрнст Кляйнц энергично закивал головой. – Все понял. – И он снова раскинул руки.

– Лишнее.

– Я распускаю и обнимаю. Все так. Только так.

Он обхватил меня. Первый порыв был – оттолкнуться и выставить руки. Второй – стоять на месте и никуда не уходить. Так и стоять. И пусть глаза режет от белого снега, и небо – низко-угрюмое, как нахлобученный на лоб козырек. Я отстранилась и поправила волосы.

– Может, за торт сбежать?

– Не надо.

Мы зашли в дом. Из-под очков на меня смотрел радостно-изумленный взгляд. Словно я была некой хрупкой драгоценностью, которая лежит на черной бархатной подушечке и сверкает…

Вокруг меня происходили странные танцы-шевеления; дверь передо мной распахивали, взгляд то на меня, то куда-то в сторону, невольные касанья моих рук – как будто нужно было ежеминутно убеждаться в самом факте моего существования. Здесь и рядом.

Мы дружно вывалились из лифта, и около моей двери я перевела дух.

– Ну вот я и дома.

Замок повернулся в моей двери удивительно легко, хотя обычно он открывался с трудом, и каждый раз на периферии моего сознания мелькало: «Надо бы вызвать слесаря Кима Петровича». Узкоглазый кореец Ким с увесистым чемоданчиком инструментов работу делал споро и ловко и в этом плане выгодно отличался от прежнего слесаря Николая Петровича – пьяницы, периодически выходившего из запоев и именно в это время появлявшегося на работе.

– Что? Как? – спросил встревоженно Эрнст, не сводя с меня взгляда.

– Здесь кто-то был, – я вынула ключ из замка и теребила его в руках.

– Как? Кто?

– Не знаю.

– Вор? Я пойду, – он решительно отстранил меня от двери и вошел первым. – Стой тата.

– Тут.

– Тут, – прогудел он и уже в который раз коснулся моей руки. – Стоять. С места.

– Я поняла, – часто-часто закивала я головой. – Тут и на месте.

– Ум-ница, – он провел рукой по моей щеке – мягкие тяжелые пальцы.

Я резко выдохнула.

– Идти.

Он толкнул дверь, и я заглянула в открывшееся пространство. Все было на своих местах. Как обычно. В квартире не было никаких следов пребывания в ней постороннего человека. Она была такой же, как и до моего ухода. И все же в ней что-то изменилось. Резкий странный запах, уже почти выветрившийся. Но не до конца.

– Я… я, – замотала я головой. Эрнст Кляйнц крепко сжал мою руку.

– Не говори. Не надо. Я осмотрю.

И все-таки я шагнула в коридор, у меня не было никакого желания стоять по ту сторону двери, словно я чужой человек.

Мой спутник ступал тяжело, пол под этими тяжелыми чугунными шагами дребезжал и скрипел. «Шаги командора», – подумала я про себя.

– Никого.

– Ко мне залезли и ничего не взяли? Странные воры.

– Ты осмотр внимателен?

– Я поняла. Сейчас все еще раз осмотрю, только куртку сниму.

Повесив куртку на крючок, я быстро скинула сапоги и прошла в комнату.

Все было на своих местах. Только вот этот странный запах… Тихонько болталась форточка.

– Форточка!

– Залезли в окон? – с сомнением посмотрел на меня Эрнст Кляйнц. – Высота. Ноу!

– Нет-нет. Это из-за запаха. Чтобы он не так сильно чувствовался. Понимаешь?

– А… запах! – он мотнул головой, словно ему жал ворот. – Да! Ты все осмотр?

– Нет.

– Тогда – делай! – он энергично мотнул головой.

Я выдвинула ящик серванта, где у меня лежали деньги. Они были на месте. Семьсот долларов – не бог весть какая сумма. Но ее не тронули. И это было, по меньшей мере, очень странно.

– Мани, – ткнул пальцем Эрнст. – Все?

– Все, – сказала я громко и потерла лоб. – И это мне очень не нравится.

– Почему?

– Не знаю.

– Да. Странно. А что взяли?

– Ничего. – Я бегло обежала глазами комнату. Все было на своих местах, так мне казалось. Если бы не этот… запах резины. Я потянула носом.

– Пахнет.

– Оттуда, – постучал по столу Эрнст. – От компьютера.

Я рванула к нему. Как это я раньше не подумала об этом? Мой комп. Он что, перегорел?

Лихорадочно я включила компьютер и ввела пароль. Нет… все было на месте…

– Что за хрень? – пробормотала я.

Эрнст Кляйнц возвышался рядом: невозмутимый, застывший, как глыба льда. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня.

– Шпио-наж?

– Нет-нет. – И я истерично pассмеялась. – Какой шпионаж? Ты что.

– Я бы так не говорить, – услышала я. – Все бывает. Все.

Тут меня вдруг осенило, и зубы застучали. Моя флэшка! Как же я забыла о ней!

Из пластикового черного стакана, стоявшего справа от компьютера, я вывалила прямо на стол карандаши, ластики и ручки. Там, на дне должна была лежать флэшка с копированными материалами от Димы Панина.

Но ее там не было.

– Флэшку украли! – сказала я упавшим голосом.

– Флэшку? Значит. Шпио-наж.

– Да нет. – Я потерла лоб указательным пальцем. – Там было другое.

– Тогда ты мне все рассказ. Сейчас. Только мои ноги. Мокро. Я очень долго ждал.

Носки, розовые с бежевыми сердечками, растянутые после многократной стирки, были найдены в старых запасах. Но Эрнсту Кляйнцу они все равно были вопиюще малы. После недолгих поисков я обнаружила в шкафу безразмерные вязаные носки, купленные у старушки около метро, которые Эрнст Кляйнц с трудом натянул на себя. Размер ноги у него был сорок пятый, не меньше. Потом последовала очередь горячего чая с лимоном. Я порывалась рассказать о случившемся, но меня останавливало железное «потом». После чая с лимоном, когда противный липкий холод внутри меня почти рассосался и приятное тепло разлилось по телу, я начала свой рассказ под внимательным взглядом своего собеседника. По его лицу ничего нельзя было прочитать: ни страха, ни волнения, ни мыслей «по поводу». С таким же успехом я могла стоять в чистом поле и тянуть заунывным голосом свою историю или жаловаться на судьбу у подножия Эвереста. Когда я закончила, чашка с чаем была отставлена в сторону.

– Все?

– Все, – выдохнула я.

– Можно снова чай?

И тут я взвилась.

– Чай это, конечно, очень хорошо. Но мне сейчас важно узнать, кто за всем этим стоит. Понимаешь?

– Да. Но при чем здесь чай? От этого что-то изменится?

Я налила чай Эрнсту и подперла голову руками.

Он размешивал серебряной ложечкой сахар в чашке и смотрел на меня.

– Смеш-ная. – И дотронулся пальцем до моей щеки.

Мягкий палец оставил на ней теплый отпечаток.

– Что ты скажешь?

Он вмиг посерьезнел и вздернул вверх подбородок.

– Все хуже, чем ты думать. Намного.

– Да уж! – горько усмехнулась я. – Открыл Америку!

– Это такое выражение? – с интересом спросил он.

– Да. Значит, в твоих высказываниях нет ничего нового. Ничего.

– Я понял. Но поняла ли ты, что это значит: ключ взял кто-то из близких. Из твоих.

– Почему? – вопрос слетел с моих губ, прежде чем я успела удивиться или как-то среагировать на это сообщение.

– По-томую, – Эрнст Кляйнц откинулся назад и снял очки. Без них он стал выглядеть каким-то беззащитным. Как птенец, выпавший из гнезда. – Здесь был свой. И ничего не тронул. Раз. Второе – он знал, что искать. Два. И три – у него была возможность спереть ключ и сделать его копию.

– «Спереть»! Быстро же ты делаешь успехи в русском языке.

– Стараюсь. – Очки были водружены на место, и место беззащитного птенца занял Его Величество Будда Гаутама.

– Я прав?

Думать об этом не хотелось. Просто потому, что… было слишком опасно. И слишком смахивало на правду. Кто-то из своих? Мысли путались, и упорно не получалось сосредоточиться на чем-то одном.

– Ты теряла ключ в последнее день?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– Тогда кто-то спереть. И сделать копию. Кто-то был рядом с тобой. Длительно. – Он подался вперед, и его свитер оказался так близко, и запах детского мыла, острого и свежего, затуманил голову, и я невольно подалась назад, не желая этой опасной близости.

– Не знаю.

Я встала и пошла в ванную. Включила воду и долго почему-то мыла руки, словно старалась смыть все, что было в эти дни.

Я вернулась в кухню и собиралась уже сесть на табурет, но мою руку перехватили и притянули меня к себе. Блаженное живое тепло разливалось по телу, отключая мозги и мысли; мне лень двигаться, лень шевелиться.

Он бережно потянул вверх свитер и уткнулся лицом в мой живот. Поцеловал его и затем рывком дернул «молнию» джинсов. Стянул их. Я по-прежнему стояла, не шевелясь.

Вкрадчивые, осторожные поцелуи покрывали мое тело. Он снял очки и встал. Я была совсем маленькой против него – глыбы, нависшей надо мной. Эрнст Кляйнц прижал меня к себе, и какое-то время стоял так, неподвижно. Наши сердца стучали о ребра рядом, глухие толчки отдавались в ушах. Я глубоко вздохнула и подняла голову.

Он смотрел на меня сверху вниз: спокойно, изучающе.

– Ну? – Не выдержала я. – Как…

Его пальцы коснулись моих губ.

– Молчи! – шепнул он.

И подхватив меня на руки, понес в комнату.

Я обхватила его руками за шею. Неожиданно мне стало весело, и я рассмеялась.

Его глаза с недоумением посмотрели на меня.

– Ты как?

– Хорошо.

Наверное, я сошла с ума. Ко мне залез вор и украл флэшку. На меня было совершено покушение в лифте; у Динки исчез муж, его любовница убита…

Но почему сейчас мне вдруг так весело, так беспричинно, по-сумасшедшему весело? И это чувство потрясающей безопасности; все страхи куда-то улетучились, исчезли. Как будто я с морозной улицы зашла в яркоосвещенный дом, где меня ждали, где приготовили еду и питье, зажгли свечи…

В комнате он включил свет.

– Зачем?

– Я хочу все видеть, – произнес он шепотом.

– А почему ты тихо говоришь?

– Не знаю.

Мы рассмеялись.

Я выскользнула из его рук и встала рядом.

– Ты еще одет. Непорядок. Это – плохо, – говорю я и протискиваю руку под свитер. Его тело такое горячее, или это моя ладонь? Я одернула руку и шутливо подула на нее.

– Горячо.

Но я снова дотрагиваюсь до его тела и двумя руками пытаюсь стянуть свитер. Он стоит, не помогая. Просто смотрит.

– Помоги!

Он снимает свитер через голову, а я смотрю на его тело. Большое, белое, похожее на кита-белуху. Он плотного телосложения, но не накачан. Я веду пальцем по белому упругому животу и отстраняюсь. Я иду к кровати и ложусь на нее навзничь: надо мной белый потолок. Я жду Эрнста Кляйнца, но он не идет.

Впервые в жизни я пребываю в легком смятении. Я абсолютно не знаю, что ожидать от него. Может быть, он сейчас оденется и уйдет, а я снова останусь одна? Эта мысль пронзает меня, и я чуть ли не вскакиваю с кровати и кидаюсь к нему. Но он по-прежнему стоит и смотрит на меня.

И мне становится страшно: ни один мужчина в жизни не смотрел на меня так – внимательно-серьезно. Мне страшно, потому что я абсолютно не знаю, как себя вести, что делать и говорить. Та любовная игра, правила которой я знаю наизусть, не срабатывает. То ли правила забуксовали, то ли мастер стал другим.

Я знала наперед, как должно быть. Прелюдия, краткий бурный секс, легкие стоны и резкие выдохи, пронзительные крики и последний выдох-изнеможение. Я все это знала. Но сейчас… мне почему-то казалось ужасно глупым делать все это – так запрограммированно и скучно.

– Сними одежду.

А я-то думала, что он стянет с меня водолазку и бикини. Еще одна любовная игра? Но сейчас другие правила. Какие? Приходится идти на ощупь, как в темноте. Наугад, с риском ошибиться и налететь на какой-нибудь предмет или вообще сломать себе руки-ноги.

Я медленно стягиваю водолазку. Теперь очередь лифчика. Что ж! Стриптиз – это неплохо. Это всегда возбуждает, подбадриваю я саму себя.

– Стоп!

Он подходит ближе и кладет руки на мои бедра – тяжелые руки, от которых снова гулко стучит сердце, и его тяжелые удары отдаются где-то внизу живота. Во рту внезапно пересыхает. Он целует меня, как будто бы полностью накрывает собой, не дает мне никакого пространства и воздуха: я где-то внутри его поцелуя – влажность языка, мягкие губы и сплетенные пальцы рук.

Он первый отодвигается от меня, а я медленно прихожу в сознание, словно выныриваю из воды, в которой я была слишком долго. Голова кружится, и я хватаюсь за него, чтобы не упасть. Он берет меня за руку и ведет к кровати, усаживает на нее. Я пытаюсь, изо всех сил пытаюсь прийти в себя. Перевести все на какой-то более-менее понятный уровень отношений. Нащупать язык, на котором мы будем разговаривать. Пока у меня не получалось. Мы говорили на разных языках – как зулус с европейцем. При этом я не знала, кто из нас дикарь, а кто цивилизованный человек.

– Эрнст! Ты невозможен.

– Почему?

У меня нет ответа.

Я сижу на кровати. Он стоит передо мной.

– Как давно ты был в тренажерном зале? – перехожу я на шутливый тон и упираюсь кулачком в его живот.

– Как? Давно? Полгода. Или больше. – Он садится рядом, он в брюках, и я толкаю его локтем.

– Брюки сними.

Похоже, я очнулась от столбняка и нащупала вот этот легкий шутливый тон, способный благополучно провести через все колдобины и ямы любовных отношений. Не романа, а именно отношений, таких, как у нас, – практически незнакомых людей, решившихся переспать друг с другом.

– Сичас, – выговаривает он старательно и, немного отойдя в сторону, аккуратно снимает брюки и кладет их на спинку стула. Я испытываю почти разочарование. Минута головокружения прошла, и теперь я робко ступаю на привычную колею. Я откидываю назад голову, зная, что в этот момент выгляжу особенно соблазнительно – красивый изгиб шеи, полуоткрытые губы, аппетитная грудь.

Но он поворачивается ко мне спиной и уходит на кухню. Что такое? Внутри зреет легкая паника. Мои чары не подействовали? Или я что-то сделала не так?

Он приходит со стаканом воды и пьет из него.

– Дай мне.

Я делаю глоток, другой и ставлю стакан на пол. Он снимает с себя все и ложится под одеяло.

Сбитая с толку, я ложусь рядом. Мы лежим и молчим.

– Почему ты меня боишься?

– Я?

– Да, ты?

– Ты все выдумываешь!

– Не кричать!

– Я не кричу.

– Нет, крик.

До секса мы еще не добрались, а уже ссоримся. Впрочем, от господина Эрнста Кляйнца можно ожидать чего угодно. Я уже поняла это, и удивляться ничему не приходится. Я натягиваю одеяло почти до подбородка и проглатываю подступившие слезы.

Большая рука решительно откидывает одеяло. Я не успеваю ничего сказать, как Эрнст Кляйнц начинает медленно покрывать поцелуями мою грудь, живот, спускаясь все ниже и ниже. Мягкие губы растапливают мое тело изнутри; я довольно урчу и выгибаюсь дугой. И я никуда не тороплюсь…

Бурный секс, похожий на спринтерский забег – торопливый, с секундомером в руках, – ушел в прошлое… Я просто наслаждалась этой минутой, не думая ни о чем. Поцелуи сменили легкие покусывания. Его голова была у меня между ног, и я улыбнулась, предвкушая удовольствие. Но все получилось не так, как я думала.

Меня рывком дернули вниз, и я оказалась под ним – распластанная тяжелым телом, и эта тяжесть обрушилась на меня как водопад, в который я погрузилась с головой, и яркий мощный оргазм распорол мое тело – слишком маленькое и хрупкое для него. Он заполнил меня всю без остатка, и на меня налетел шквал безумия. Я стонала и царапала его спину ногтями, прижимаясь всем телом. Неожиданно мне захотелось почувствовать его губы на своих губах, их солоноватый привкус. Я притянула его за шею и жадно прильнула к губам. Он издал легкий довольный рык. Мои руки скользили по влажной от пота коже. Как давно я не растворялась в мужчине – так без остатка, всепоглощающе.

Наши тела задвигались быстрее, ритм отдавался в висках, я мотала головой, и мои руки впечатывались в его плечи.

Удар… и меня вынесло на берег – в полном изнеможении. Через несколько секунд я услышала покашливание и приподнялась на локте, всматриваясь в него.

Он лежал, закрыв глаза, спокойный, умиротворенный.

– Как ты?

– Отлично. А ты?

– Да.

Глаза открылись.

– Мар-га-рита. – Он провел пальцем по моему локтю. – Какая ты красивая! Как картина.

– Какая картина?

– У меня в замке есть старинные картины. Как ты. Другое время.

Я откинулась на подушку и рассмеялась.

– Спасибо. Замок большой?

– Не очень. Ты хочешь приехать? – это был вопрос-утверждение.

– Может быть. Было бы неплохо.

Я вскочила с кровати и пошла в ванную. Тело приятно ныло, и у меня было отличное настроение. Я выбросила все свои неприятности из головы и потягивалась, как довольная кошка. Сравнение с кошкой меня развеселило. Жизнь просто чудесна! Если бы… если бы…

Вспомнив о всех трагических событиях, которые навалились на меня, я снова помрачнела. Как же сильно секс влияет на наши мысли, если после первоклассного секса ничего плохого не лезет в голову. Это все придет потом. Позже… Не сейчас.

Включив теплый душ, я встала под него и тихонько запела. Тугие струи били по моей спине, и я поворачивалась то одним, то другим боком. Рядом раздались шаги, и я инстинктивно прикрыла грудь руками. Дверь распахнулась, и в проеме показался Эрнст – взлохмаченный, смешной. Сейчас без очков он помолодел на несколько лет и выглядел по-юношески трогательным.

– Ты что? Соскучился?

– Да. Одному там не хочу быть.

– Я приму душ и – в комнату.

– А ванная!

– Что ванная?

– Жаль, ванная мала. Поплавали бы вместе.

Он выключил воду и, сняв полотенце с крючка, принялся вытирать меня. Я расхохоталась.

– Как маленькую.

– Ты такая и есть, – немного обиженно протянул он. – Легковесная. За тобой смотр и смотр нужен.

– Глаз да глаз. Нет, не нужен. Я сама со всем справлюсь.

– Твоя ошибка, Маргита, твоя главная ошибка. Ты не хочешь помощь других. Все сама. – Он взмахнул руками. – Ты должна принять хелп.

– Нет. Я ничего не должна.

Я закусила губу.

– Ничего. Никому. Не должна, – слова впечатывались как гвозди. Наверное, я не должна была их говорить. Должна была промолчать. Но я сорвалась, потому что не любила, когда мной командовали и поучали, какой должна быть моя жизнь. Я слишком долго воспитывала в себе умную самостоятельную женщину, способную разрулить любую проблему без посторонней помощи, чтобы вот так вот разом взять и сдать свои позиции. Просто не могла себе это позволить.

В таком случае придется признать, что твоя жизнь идет немного не так, как надо. А если честно, совсем не так, потому что даже у взрослых, умных и самостоятельных женщин должны быть надежные тылы и жилетки, в которые можно при необходимости поплакаться. Вообще полная самостоятельность – чушь! Вроде снежного человека или НЛО. Полная аномалия природы, никому не нужная и вредоносная. Всегда нужно за кого-то отвечать и на кого-то рассчитывать.

Но признать, что лучшие годы твоей жизни были потрачены на взращивание железной женщины под именем «Маргарита Кравцова», сделавшей головокружительную карьеру, но рыдавшей по ночам от одиночества и собственной неприкаянности. Женщины, которая больше всего не любила праздники и выходные, потому что было некуда деваться, и собственная самодостаточность в такие минуты казалась дикой нелепостью вроде пятого колеса или шестого пальца. Врожденным дефектом, который не исправит никакая пластическая операция.

И позволить этого я не могла.

Я устремила на своего собеседника колючий взгляд.

– Я сама все решу! – произнесла я с некоторым нажимом. – Сама.

– Да. Сама… Что ты решишь? Тебя обманут и втянут в историю. Ты такая… смешная. Как ребенок.

Я сдвинула брови.

Таких слов мне никто не говорил. Никогда. Я была какой угодно, но не смешной и не ребенком.

– Эрнст! – я играючи толкнула его в бок. – Где ребенок? Я женщина! Ау!

Но его взгляд был устремлен мимо меня – в голубую кафельную стену. Мне стало на минуту страшно и стыдно. Человек обо мне заботится, а я отвергаю его заботу. Но стыд быстро прошел. Я-то понимала, чем все это грозит в дальнейшем. Сначала я впускаю мужчину в свою жизнь – он обустраивается в ней и начинает диктовать свои правила. Он меняет все, а потом он уходит, оставляя привкус непроходящей горечи на губах.

Так было в последний раз с Вадимом. Горечь уже прошла. Но осадок остался. Осадок от того, что тебя подло и мелко использовали – приоткрыли дверь в несуществующую реальность, поманили свадьбой и семейной жизнью, показали этот мираж и быстренько выпроводили на холодную улицу, где дует ветер и воют бродячие собаки.

Хотя, если честно, Вадик мне ничего не обещал. Но когда мы общаемся с мужчиной долгое время, мы принимаемся отчаянно фантазировать и выдавать желаемое за действительность. Особенно, если этого очень хочется.

– Я справлюсь сама.

– Ладно, – он снова машет рукой, обреченно и безнадежно. – Как хочешь.

Дверь за ним закрывается, а я стою в полной растерянности, не зная, что делать. То ли брать свои слова обратно, то ли просить прощение, то ли обернуть все в шутку.

Не придя ни к какому решению, я выхожу из ванной и закрываю за собой дверь. От моих ног на полу образуются маленькие лужицы. Я вхожу в комнату и застываю. Эрнст Кляйнц одевается, решительно стягивая мои вязаные носки и надевая свои черные.

– Ты уходишь?

– Да.

– В такое время?

– Время – ни при чем.

– А что при чем?

– Ты, Маргита. Упрямая и невозможная. Слишком упряма. Женщина не должна быть такой.

– Эрнст! – я подхожу ближе. – Это не тебе решать, какой я должна быть. Это – моя жизнь. Не твоя. Я не прошу тебя помогать мне. Мы – друг для друга просто мужчина и женщина. На худой конец – коллеги.

– Что значит «худой».

– Крайний. По крайней мере. На крайний конец.

Я запуталась в объяснениях, но, по-моему, он ничего и не понял. Его губы сложились в презрительную складку. Наверное, так и нужно относиться к «товарищам феминисткам» – с легким презрением. Сверху – вниз. Как к убогим созданиям, даже не осознающим своей убогости.

– Крайний конец это не есть хорошо, Маргита! – очевидно, он от волнения укоротил мое имя. Теперь он натягивал на себя вязаный серый свитер, и мне почему-то было особенно тяжело на это смотреть. Хотелось, чтобы он уже поскорее ушел и оставил меня одну, а не лез со своими советами родом из благополучной Швейцарии.

В конце концов жизнь в России приравнена к жизни на оккупированных территориях или в районе активных боевых действий. У нас все не по правилам и не по нормам. И женщине в нашей стране намного трудней, чем мужчине. Ей нужно быть умней, хитрей, беспринципней и изворотливей. И все для того, чтобы сравняться с ними или не отстать. У нас страна победившего мужского шовинизма. Только об этом никто не пишет и не кричит на перекрестках. Мужчина в нашей стране – явление особое и неприкосновенное. Его и в карьере двигают быстрее, и в личном плане – он стоит на немыслимой высоте. За одним мужчиной – если он не бомж, пьяница или наркоман – охотятся не меньше пяти женщин, и каждая готова на жесткую и бескомпромиссную борьбу за свое личное счастье. У нас в дело идут все: глупые, безработные, кривые, косые, болтливые и занудные – все, кому повезло уродиться особями мужского пола.

– Уезжай! Уезжай в свою Швейцарию и больше не попадайся мне на глаза.

– Я не уеду, – засопел Эрнст Кляйнц, – у меня контракт.

– Все равно. Уходи!

Серый свитер опасно маячил перед глазами. Я боялась, что у меня сдадут нервы и я вцеплюсь в этот свитер и буду висеть на нем, пока хватит сил.

Я сделала шаг назад.

Эрнст Кляйнц застегивал «молнию» на брюках и не смотрел на меня.

Я послушно потопала за ним в коридор, как преданная собака, поджав хвост. Внутри меня все кипело, бурлило, но внешне я хранила невозмутимость. Как и он. Я ни за что не хотела показать те эмоции, которые захлестывали меня с головой, как волны цунами.

Я должна была играть до конца свою роль умной, самостоятельной, самодостаточной женщины. Иначе мне грош цена и грош цена всей моей тщательно продуманной жизни, которую я выстраивала по кусочкам, кирпичикам в течение последних лет. Я не имела права быть другой, слабой и беззащитной.

И никогда не буду.

И это несмотря на то, что мне хотелось сказать ему: «Останься!» Да, я была зла на него за вмешательство в мою неприкосновенную частную жизнь и дурацкие советы, но я не хотела оставаться одна. У меня было почти физическое чувство, что от меня отрывают что-то важное, с чем я уже срослась и сблизилась.

Но гордость не позволяла мне это сделать.

Он надел ботинки – такие мощные тупорылые ботинки, похожие своей основательностью на танк «Т-34», и выпрямился.

– Ну все, Маргита! – голос был печальный. Он наклонился и чмокнул меня в щечку. – Если что… в общем… нужна хелп – звони. Я приеду.

– Не нужно, – отчеканила я, ругая себя последними словами. Меня уже понесло, но остановиться невозможно… паровоз мчался на всех парах прямо под откос. А единственный пассажир, то есть я, сидел и таращился в окно вместо того, чтобы срочно спасать свою шкуру.

– Жаль! – он взмахнул руками, поправляя шарф. – Все! Пока.

– Пока! – я выдержала светский тон до конца. – Звони!

Меня еще хватило на то, чтобы выдавить вежливую улыбку, как сливки на торт. И только когда захлопнулась дверь, я бессильно привалилась к косяку. В голове стучало. Тот факт, что я осталась одна, еще должен был подвергнуться разумному осмыслению.

Еще несколько минут назад меня вытирали как ребенка – ласково и бережно. А теперь я – одна, и мои проблемы мне придется решать самой. Как я и хотела этого. Как и добивалась. И теперь мое настойчивое желание сбылось.

Непрошеные слезы брызнули из глаз. Я – гордая, сильная женщина и никому не позволю вмешиваться в мою жизнь или учить, как мне надо жить.

От этой мысли стало не то легче, не то, наоборот, муторней: я толком не могла разобраться в своих ощущениях. Крепкий чай – вот что было мне нужно позарез. Чай, от которого мои мозги придут в норму, и я смогу понять, что происходит и кто залез в мою квартиру. Мне нужно отодвинуть свои душевные страсти-мордасти на задний план и сосредоточиться на расследовании. Так будет лучше. Эрнст сказал, что залез кто-то из близких. Наверное, он прав, но думать об этом не хотелось.

Чай с мятой был крепким – прямо чифирь. Я пила крупными глотками, чувствуя, как горячая жидкость обжигает глотку и небо. Еще недавно нас было двое, и теперь я снова одна.

Я допила чай и посмотрела на часы. Три ночи. Идти к Егорычу было поздно. Но я знала, что ночью он частенько мучился бессонницей и, может, воспримет мой приход нормально, ничему не удивляясь и ни о чем не спрашивая.

Я стояла и нажимала на кнопку звонка. Переливчатые звонкие трели заполняли квартиру, но никто не торопился мне открывать, и я пожалела, что не оставила это дело до утра, а потревожила соседа, которому в кои веки раз удалось заснуть.

Я уже повернулась к двери спиной, как услышала шаркающие шаги. Я подобралась.

– Егорыч! Это я.

– Понял. Кто еще будет ко мне вламываться ночью? Только моя прекрасная соседка. Не грабители же.

– Типун тебе на язык, Егорыч. Ко мне они наведались.

– Что? – дверь распахнулась. Егорыч стоял передо мной в старой рубашке, надетой наспех, и темно-синих тренировочных, вытертых до неопределенно-лилового цвета на коленях. – О чем ты, Марго? Да проходи ты! – засуетился он. – Не стой в дверях, как бедная родственница. У меня чай есть и кефир. Пряники мятные. Будешь?

– Не хочу.

– Чай выпей! – настаивал сосед. – Ты какая-то сама не своя, Маргарита. И ты мне категорически не нравишься.

– Я и сама себе не нравлюсь, Егорыч. Но куда деваться?

– Что случилось-то? Куда ты пропала? Я звонил пару раз в дверь. Тебя нет. Я подумал: куда уехала. В Египет там или Турцию. Ничего не сказала. Я уже хотел было обидеться. Но ты баба молодая, красивая, хотя и непутевая, и докладывать мне не обязана. Но предупредить не мешает – я бы за квартирой твоей присмотрел.

Я стояла в коридоре напротив Егорыча.

– Я никуда не уехала. И уезжать не думаю.

– И где тогда ты носишься?

– Дела…

– Неприятности какие?

– Есть малость.

– А почему не скажешь? Может, вместе что-нибудь придумаем. Как говорится: ум хорошо, а два – лучше.

– Наши выдающиеся умы – это то, что надо. Но здесь – другое. Рабочие дела всякие, – напустила я туману. – Здесь ты точно не разберешься.

– Ну если так…

– Слушай, Егорыч. Мне нужно у тебя спросить.

– Давай на кухне, Маргарита. А то я без чая соображаю плохо. Кофе пить – для сердца вредно в моем возрасте, а чаек – самое оно.

Я испытала смутные угрызения совести. Старик спал – это было очевидно как дважды два. Об этом говорил и его сонно-растрепанный вид, и легкий запах изо рта, и надетая наизнанку рубашка.

– Егорыч! У тебя рубашка наизнанку надета.

– Это ничего.

– Давай я тебе ворот застегну.

Я застегнула ворот и вздохнула.

– И где твой обещанный чай?

– Сейчас, сейчас, – засуетился он. – Одну минуту. Чайник поставлю.

На кухне он включил электрический чайник и сел на хлипкую табуретку.

– Совсем плохо? – спросил он.

– Нет. Все в порядке. Все хорошо. Просто маленькие неприятности. Малюсенькие. А ты уже из мухи слона раздуваешь. Разве так можно!

– Нельзя. Давай выкладывай. Не копи в себе – поделись, и тебе легче станет.

Старик вытянул свою худую жилистую шею, и мне стало его ужасно жалко. Жизни никакой у старика нет. Дочь – в Питере, но лишний раз к отцу не приедет, жена Тамарка и вовсе далече. Если разобраться, я у него единственный друг, и этот самый друг собирается его сейчас расстроить. Нет, делать этого нельзя. Есть у меня в конце концов совесть или нет?

– У меня из квартиры пропало кольцо, – решила соврать я.

– Ценное?

– Нет. Обычное кольцо. Но оно мне осталось от бабушки и поэтому очень дорого. Как память. У меня кто-то побывал дома и незаметно взял его.

– Как это «незаметно»?

– Кто-то открыл дверь моим ключом, взял кольцо и еще кое-какие драгоценности.

– Ты что? Разбрасываешь свои ключи где попало?

Я вяло улыбнулась.

– Получается, что так.

– С ума сошла! Разве можно быть такой расхлябанной, Маргарита. Ты меня просто расстроила. А деньги не пропали?

– Нет. Я дома деньги не храню.

– Правильно делаешь. Лучше всего хранить в банке. На депозите. Так они будут в целостности и сохранности.

Я решила, что пора переходить к делу.

– Я хотела тебя спросить: ты никого не видел около моей квартиры? Вдруг случайно кто-то крутился, а ты заметил.

Егорыч внимательно посмотрел на меня.

– Что значит, случайно? У кого есть ключи от твоей квартиры? Вспомни?

Я задумалась. Ключи от моей квартиры были у Динки, но пользовалась она ими крайне редко. Я когда-то дала ей ключ просто так, на всякий случай. Я вспомнила, при каких обстоятельствах дала ей этот ключ. Это было два года назад: я тогда тяжело заболела, свалилась с температурой и лежала пластом, не вставая. Даже к телефону не могла подойти, больно было шевелиться, мозги плавились, и я почти ничего не соображала. Когда мне чуть полегчало, я добралась до аппарата и вызвала Динку. Она примчалась сразу и всыпала мне под первое число.

– Ты что, так и лежишь здесь?

– Так и лежу.

– А если бы температура пошла вверх?

– Лежала бы.

– Померла бы, – припечатала Динка. – Одна-одинешенька, и никто бы о тебе не вспомнил, кроме меня. Ну и мужиков твоих.

– На мужиков я не рассчитываю, – грустно сказала я.

– И правильно делаешь, – поддержала меня Динка. – На них, козлов, рассчитывать совершенно не стоит. Но как ты могла тут валяться без помощи, одна? Хоть бы сосед помог!

– Он, по-моему, в запое очередном. Спасибо, что ты приехала.

– В общем, так. У меня должны быть ключи от твоей квартиры. Вдруг тебе плохо станет, а я даже попасть в нее не смогу.

– Да брось.

– Не брось.

В результате легкой перепалки ключи я ей отдала. Динка сделала дубликат, и с тех пор он находился у нее. Вчера, когда я была у Динки, она отъезжала на несколько часов из дома. К одной родственнице, пояснила она. Но… Динка?!! В чем я подозреваю ее?!

Мы выпили чай, я еще раз сказала старику спасибо, пожелала приятных снов, и мы распрощались.

Я терзалась в догадках. Потом провалилась в сон и проснулась около одиннадцати. После некоторого колебания я набрала Динкин номер.

– Слушай, ты ко мне вчера не приезжала?

На том конце раздается молчание.

– К тебе? А зачем?

– Я просто так спросила, – бодро ответила я, выписывая в воздухе круги.

– С какой стати мне приезжать к тебе?

Действительно – с какой?

– А что случилось?

– Ничего, – миролюбиво сказала я. – От Мишки вестей нет?

– Нет.

– Может, лучше все-таки сообщить в милицию? Давай я выйду на связь с Беляковым, он быстро подключится и задействует кого надо. Так тоже нельзя – сидеть сложа руки.

– Он же предупредил: никаких контактов. Иначе его убьют. Разве ты забыла это? Я не могу рисковать жизнью Мишки. Даже не вздумай говорить об этом.

И она повесила трубку.

Я подавила вздох, так как поняла, что спорить с Динкой в этом плане бесполезно. Она – человек упертый, как решила, так и будет. Она переживает за Мишку и поэтому боится, что о контактах с милицией станет мгновенно известно его похитителям. У меня была другая точка зрения. Я считала, что мы просто теряем время. И вряд ли те, кто держит Мишку, планируют отпустить его подобру-поздорову. Ничего не делая, мы, наоборот, играем бандитам на руку.

По большому счету, мне было даже страшно подумать, что будет с Динкой, если Мишка не вернется. Она так привыкла жить в браке, ей был нужен этот статус, эта уверенность в себе, что я не представляла, как все повернется в случае плохого конца.

Мишка влип в эту историю по уши. Он был свидетелем какого-то преступления и стал опасен. Но с другой стороны, отпускать его – тоже очень опасно. И похитители не могут этого не понимать. И кто убил Еромолаеву? Она была в курсе Мишкиных дел. Ее убили, а его похитили? Или в тот вечер они не встретились? А может, эти два происшествия никак между собой не связаны? Убийства, которые происходили в клубе, и Мишкино исчезновение. Хотя в это верилось с трудом.

Голова шла кругом. Но какой смысл держать Мишку где-то? Проще убрать и все. Нет человека – нет проблемы. А тот звонок нужен был для того, чтобы выиграть время. Мишку заставили сказать, чтобы мы не обращались в милицию. У Динки связаны руки, а у отморозков – полная свобода действий. Мы же не знаем их план до конца – мы сидим и ждем чего-то. Как у моря погоды. А они действуют. И жертвы множатся.

Наверное, Людмила Писарева вычислила убийцу и стала шантажировать. Но она не поняла, насколько это опасно, и вскоре ее убрали. Но почему не взяли деньги? Не нашли? Или оставили специально?

Потом позвонил Эрнст Кляйнц.

– Как дела?

– Никак.

– Я могу тебе помочь?

– Не надо.

И я нажала отбой. Все эти муси-пуси сейчас меня жутко раздражали. Я была загнана в угол, и мне следовало разобраться в этом деле.

Глаза слипались, голова была тупо-тяжелой, и я решила еще соснуть пару часиков. Я поставила будильник и ровно в два часа дня оторвала голову от подушки. У меня было чувство, что я упустила что-то важное. Но вот что?

Голова шла кругом, и я решила убраться. За всеми этими событиями я давно не убиралась в квартире. Аккуратистка я была еще та и терпеть не могла, когда пыль легкой перхотью покрывала предметы, а на полу появлялись серые разводы. Даже окна я мыла не как положено – два раза в год, а четыре. Я любила, чтобы у меня все сияло, сверкало и блестело.

Около ножки стола я неожиданно увидела черную пуговицу с серым ободком. Такая стильная ненашенская пуговица. Взяв ее в руки, я стала вспоминать, чья она. Точно не моя. И тут я вспомнила. Это была пуговица Игоря! Но как она сюда попала? И главное: когда? В голове бурлило и шумело, как после выпитого шампанского, мысли скакали, и я не могла ни на чем сосредоточиться.

Неожиданно я выпрямилась и заревела. Я ничего не могла понять и окончательно запуталась. Он специально приехал, чтобы позлить меня и потрепать нервы. Он – такой, ему лишь бы свое самолюбие тешить. Сидел бы и сидел в своей Германии. Какой черт его сюда принес?

А ведь я даже не знаю толком, зачем он сюда приехал, подумала я. Не меня же повидать, в самом деле? А к его предложению выйти замуж и вовсе нельзя было относиться всерьез. Это он так изящно лапшу мне на уши вешает. У Игоря был ключ от моей квартиры еще с той самой поры, когда мы были вместе: я дала ему ключ, и он сжал его в кулаке. Это я помню – его смеющиеся глаза и мой ключ у него в руках. Я думала, что он его уже давно выбросил. Оказалось – нет, он хранил его все это время и побывал у меня в квартире, когда меня не было. Зачем?

Я выпрямилась, положила пуговицу на стол и пошла на кухню.

Игорь долго не подходил к телефону, наконец я услышала:

– Алло!

– Зачем ты приезжал ко мне? – холодно спросила я.

– Когда?

– Не прикидывайся, что ты ничего не знаешь, позавчера. Я нашла твою пуговицу под столом: она не могла появиться просто так.

– Наверное, я потерял ее, когда был у тебя.

– Нет, – поспешно выкрикнула я. – Ты не мог ее потерять тогда. Я бы заметила. Я подметала пол после тебя и не видела никакой пуговицы.

Пауза была как ледяной душик.

– Пожалуйста, не выдумывай ничего. – И повесил трубку.

Я стояла с трубкой в руках и слышала частые гудки. Игорь – в своем репертуаре: придуряется, ерничает, он всегда мастерски умел уходить от ответов на важные вопросы. Как теперь. Сотовый выскользнул из рук, и я едва успела его поймать. Мне надо взять себя в руки и успокоиться. Иначе я взорвусь.

Я набрала телефон Панина. Голос был сонный, как будто бы его только что разбудили.

– Дима, ты спишь?

– Почти.

– Какие новости?

– Пока никаких. Еще ничего не удалось узнать. Как только что выясню, перезвоню.

– Дим! Ты там старайся. Время поджимает.

– Все понимаю. Не маленький, – недовольно пробурчал он и повесил трубку.

Следующий день прошел в бестолковых хлопотах. Я все время порывалась позвонить Игорю и спросить, зачем он приезжал. Пропавшая флэшка не давала мне покоя, как и слова Эрнста Кляйнца о том, что это сделал кто-то из своих, близких. Динка? Игорь? Похоже, он зрил в корень, и мне остро не хватало его советов, и серый свитер все время всплывал из памяти. Хотелось позвонить и попросить приехать. Но я понимала, что просто так попросить его нельзя. Он хочет мне помогать, рассчитывать на какое-то место в моей жизни – то есть на то, что в данный момент я ему никак не могла предоставить.

Я слонялась по квартире, пару раз выходила в магазин, позвонила Ромке Белякову, и мы с ним поссорились, он на меня наорал и сказал, чтобы я вообще оставила это дело в покое. Для этого есть милиция, и пусть она разбирается, а я, если не хочу неприятностей на свою задницу, должна сидеть тихо и никуда не высовываться. В довершении всего позвонила маман и сказала, что она воспитала дочь-хамку, которая до сих пор не приехала к матери и не поздравила ее с Новым годом, кстати, давно прошедшим. Она сидит без денег, без лекарств. «И без коньяка», – мысленно добавила я про себя.

– Когда ты приедешь? – трагическим голосом вопросила она. – Ты понимаешь, это в конце концов уже неприлично и переходит все рамки. И Олимпиада Петровна говорит…

– Мам! – я поморщилась, как будто у меня болели зубы. – Мне абсолютно начхать, что там говорит твоя Олимпиада Петровна. Ты бы поменьше ее слушала.

На том конце возникла пауза.

– Золотце, – прошелестел голос матери. – Как ты с матерью разговариваешь? Я понимаю, что наследственные гены… От отца…

– Мам! – перебила я ее. – Я приеду через час. Только чтобы этой… Олимпиады не было. Мне она категорически не нравится.

– Липочка – святой человек, и она мне очень помогает. Что ты имеешь против нее?

– Ничего. Но она вечно лезет со своими вопросами и читает лекции. А я уже давно не в том возрасте, чтобы слушать ее и делать серьезный вид.

– Ладно. Жду. Не забудь взять…

Но я уже повесила трубку.

Визит к матери всегда напоминал визит к врачу, без которого обойтись нельзя, а идти страшно не хочется. Я еще представляла, как к матери заглянет Олимпиада Петровна и будет рассматривать меня и поджимать губы и говорить, что «замуж пора бы» и моей матери хочется «с внучатами понянчиться». При этих словах моя мать начинала расплываться в приторно-сладкой улыбочке и кивать головой в такт соседкиным словам. В этот момент мне хотелось треснуть чем-нибудь Олимпиаду Петровну, а мать трясти за плечи и говорить грубые гадкие слова, ну почему, почему некоторым людям родные даются как в наказание. У кого-то понимающие матери, готовые всегда поддержать дочь советом или словами, а моя расковыривает больные раны и считает себя «лучшей из матерей, угробившей на меня жизнь».

– Ни хрена! – громко сказал я вслух и стала собираться. – Ни хрена! Я не позволю больше на меня так наседать и говорить всякие гадости.

Я взяла деньги, по дороге заскочила в супермаркет и накупила там две сумки продуктов. Купила себе коньяк и запихала в свою сумку. А матери взяла бутылку крымского вина.

Припарковав машину во дворе, я позвонила матери.

– Уже иду.

– Как долго! – воскликнула мать. – Как долго ты ехала. Я уже думала, что-то случилось. Пила валерьянку…

– Все нормально, – буркнула я.

Выходить из машины решительно не хотелось, была даже мелкая трусливая мыслишка развернуться и дать задний ход. Попросить кого-нибудь отнести сумки и деньги, а самой уехать, сославшись на дела по работе. Вот только ловить и посылать гонцов было негде; не стоять же у подъезда и хватать людей за руки с просьбой отнести гостинцы моей матушке.

Делать было нечего! Я вздохнула и вылезла из машины.

Мать меня уже ждала. В комнате был накрыт стол, на котором посередине стоял чайник, рядом тарелка с толстыми кружками докторской колбасы и банка соленых огурцов.

– Рита! Наконец-то. – Мать выхватила сумки из моих рук и понесла их в кухню.

– Они тяжелые, мам.

В ответ ни звука. Через минут мать выросла в коридоре.

– А коньяк? – теперь голос не шелестел, а шипел. – Рита! Я просила купить коньяк.

Я сняла один сапог, второй никак не получалось, и балансировала на одной ноге.

– Там бутылка вина хорошего. Можно обойтись и без коньяка. Он слишком крепкий для тебя. У тебя же со здоровьем плохо.

– Плохо. Но коньяк полезен для сосудов.

– Нужно купить винпоцетин. Он хорошо помогает, – я стянула сапог и сунула ноги в ярко-зеленые тапочки.

Раздался звонок в дверь.

– Липочка пришла! – вплеснула руками мать и двинулась к двери.

– Ты что, ей звонила? Я же просила тебя…

Но мать как-то чересчур поспешно отвела глаза.

– Липочка просто пришла меня навестить, о здоровье справиться. Святой человек.

И чтобы я не вздумала как-то помешать ей, она кинулась к двери и быстро ее открыла.

– Олимпиада Петровна! – воскликнула она высоким голосом. – Как я рада вас видеть! Проходите, проходите… А ко мне Риточка приехала, доченька, поздравить мамочку и гостинцы привезла.

Олимпиада Петровна стояла в коридоре и осматривала меня цепким взглядом. Поверх блекло-бежевого застиранного халата на плечи был накинут пуховый белый платок. Губы-ниточки были накрашены ярко-розовой помадой, а седые волосы в результате яростного расчесывания образовывали вокруг головы круг наподобие нимба. При слове «гостинцы» шея Олимпиады Петровны вытянулась.

– Проходи к столу, – пропела моя мать. – Милости просим. Чем богаты, тем и рады.

– Да уж, богаты, – поджала губы Олимпиада Петровна. – Многие богатые про своих родных забывают. А им иногда лекарства не на что купить и кушать каждый день надо.

Это был явный выпад в мою сторону, но я стиснула зубы и промолчала.

– Ладно вам, Олимпиада Петровна. К столу, к столу.

Мать быстро выложила принесенные мной продукты на тарелки-блюдца, чайник спустила на пол и поставила бутылку вина.

– Штопор принести? – спросила мать.

– Ну, конечно, не руками же я буду ее открывать.

– Странный юмор, – хмыкнула Олимпиада Петровна. – Очень странный. Это теперь так молодежь развлекается?

Штопор был принесен, бутылка открыта, вино разлито по семейным хрустальным бокалам.

– Тост! – мать посмотрела на меня. – Тост, Риточка!

– За здоровье всех присутствующих и за Новый год! – подняла я бокал.

– И за семейное счастье, – вставила Олимпиада Петровна. – Пора бы и о семье подумать. Всех денег не заработаешь. Мы с Валентиной все время об этом говорим. Уже внучат твоей матери хочется понянчить. С карапузиками повозиться. В твоем возрасте уже детей в школу ведут… Работа работой, но для женщины семья – самое главное.

Ну почему я должна это слушать! И уже в который раз подумала я с холодным бешенством: не лучше ли раз и навсегда поставить эту старую суку на место?

– О каком семейном счастье вы говорите, Олимпиада Петровна! Насколько я знаю, у вас никогда не было ни семьи, ни детей.

Раздался звук упавшей на пол ложки и звякнул хрустальный бокал. Это мать от волнения стукнула его о тарелку.

– Что ты такое говоришь, Риточка! – прошелестела она. – Зачем ты так?

– Затем! – я стукнула ребром ладони по столу. – Мне надоело каждый раз выслушивать одно и то же. Если вас так заботит мое семейное счастье, то держите ваши мысли при себе. А я не желаю об этом ничего слушать. Строили бы сами свое «семейное». Одна всю жизнь прокуковала, другая мужа не сумела удержать.

Грудь матери резко поднялась вверх и опала. Ее губы скривились, а подбородок выдвинулся вперед.

– Риточка! Ты…

– Да, я – дочь-хамка, которая содержит тебя с восемнадцати лет. Я толком в институте и не училась, а все время подрабатывала, пока ты приходила в себя и трепалась с подружками по телефону. И ни одна работа, как я помню, тебе не подходила. Одна была унизительна, другая не денежна, на третью надо было ехать через всю Москву и вставать рано утром. Я тебя содержу всю жизнь, а мне за это еще гадости приходится выслушивать! Где это видано, где это слыхано. А если тебе в уши поют всякие олимпиады петровны, и ты их слушаешь и жалеешь больше чем меня, то извини…

Я решительно встала из-за стола и направилась в коридор.

– Рита! Ты уже уходишь? – этот вкрадчивый шелест вползал в уши и действовал на нервы. – Рита!

Я обернулась. Я стояла и ждала, что она выгонит взашей и эту змею-Олимпиаду, и мы останемся вдвоем, и по-человечески посидим.

– Да?

– А деньги, Рита! Ты не передала мне деньги.

– Ах, пардон-с. Забыла.

Я достала из сумочки конверт и швырнула на тумбочку в коридоре.

– Ах, ах, – шелестело, шуршало, неслось мне вдогонку, как сухие листья, подхваченные унылым ноябрьским ветром. Но я быстро надела сапоги, накинула на себя куртку и вылетела из квартиры.

Щеки горели, в глазах щипало, но вместе с тем я чувствовала, что поступила правильно: поставила на место «святую Липочку», которая каждый раз откровенно говорила мне о «семейном счастье» и «крошках-детках».

Так ей и надо. Лифта не было, и я пошла пешком. На площадках лампочки горели плохо; я шла медленно – от произошедшей вспышки кружилась голова, подташнивало и было не по себе. Я остановилась. Лампочка внизу, на площадке, качнулась – неясные тени пробежались по стене, и она погасла.

Я перевела дух. Кто-то стоял и поджидал меня там. Внизу, на площадке. У него было время подготовиться, и он вывернул лампочку. По моей спине прошла волна ледяного ужаса. Эта волна заморозила позвоночник и грозилась превратить меня в окаменевший столп.

Ноги не слушались; я стояла и слышала гулкие удары собственного сердца. А если мне все показалось? Нервы и галлюцинации. Я молилась, чтобы лампочка зажглась, и оттуда снизу не шла ко мне эта темнота и этот ужас, внезапно парализовавший меня.

Внизу было тихо, странно, неправдоподобно тихо. В этой тишине умирали, растворялись все звуки. Раздался легкий скрип: как будто тот, карауливший меня, устал ждать и стал переминаться с ноги на ногу, надеясь, что через пару секунд я спущусь вниз – легкая жалкая добыча.

Я повернула голову вправо. Там за лифтом была черная лестница: если я побегу по ней, то смогу миновать этот этаж-западню. Но тело по-прежнему не слушалось меня. И снова этот скрип: чуть громче, явно слышимый, почти рядом.

Я дернула головой, и столбняк прошел. Рванув вправо, я потянула на себя дверь, за которой шла вниз, извивалась лестница, уходившая в бесконечность. Я неслась по ней, рискуя сломать шею, не глядя под ноги – в ушах свистел ветер, сумка болталась на боку, и вдруг я увидела снова темноту – впереди.

И поняла, что это конец.

Как же я не подумала, что он меня опередил и теперь ждет внизу? Он перекрыл мне все ходы-выходы. Он понял, что я пытаюсь его обмануть, и сыграл на опережение. Ноги мгновенно прилипли к полу, и вообще я поняла, что «все». Полный конец света!!!

Но эта же мысль, как ни странно, придала мне силы. Я поняла, что сдаваться просто так не собираюсь. И пусть он в тысячу раз умнее, хитрее и изворотливей – я буду бороться до последнего. Он уже один раз стрелял в меня, другой раз чуть не угробил в лифте. Украл из квартиры флэшку и теперь хочет поймать в западню.

Я набрала в грудь воздуху и заорала что было сил: «Помогите!» Мой голос ударил о стены и смолк. Я приготовилась орать во второй раз; я собиралась стать трубой Иерихонской и поднять на ноги весь дом, если только меня кто-то услышит в этом отсеке, но тут сверху раздалось: «Чего орешь, дура?» И это ругательство показалось мне слаще самого изысканного комплимента. Господи, пробормотала я, какое счастье.

– Эй, – неслось сверху. – Ты что там, идиотка, в штаны наложила? Чего молчишь теперь? Болталку проглотила?

– Я тут! – заорала я.

– Счастье какое! – доносился до меня все тот же насмешливый голос. – Режут, что ли?

Сверху слышались шаги: веселые, звонкие, кто-то сбегал по лестнице. Через минуту передо мной выросли двое парней.

– Это ты орала?

– Ну, я!

Их вид мне не понравился: обкуренные, глазки масляные и все время бегают по сторонам. У одного из них нет мизинца, и он постоянно сжимает руку в кулак. Второй – тощий, стриженный под «ноль», в черной короткой куртке с серым шарфом, повязанным почти под самое горло.

– Чего я? – они уже наступали на меня. – Дамочка! А за ложный вызов полагается штраф!

– Какой еще штраф?

– Орала? Орала! Граждан перепугала? Перепугала. Мы тебя щас ментам сдадим. Скажем, ты тут хулиганила.

– А пошел ты…

Один из них взмахнул кулаком прямо перед моим лицом, но пережитый недавно ужас странным образом способствовал выбросу адреналина. Я изо всех сил ударила его сумкой, в которой была бутылка, по лицу, а второму дала в пах. Он согнулся, первый же схватился руками за лицо, и этих секунд мне хватило, чтобы ринуться между ними к лифту. Я бежала вверх, надеясь где-то перехватить лифт. Я слышала, что он едет вверх. Его двери чавкнули и открылись.

– Подождите! – крикнула я. – Подождите. Я сейчас.

Я буквально ворвалась в лифт, где пожилая пара с удивлением смотрела на меня.

– Извините! – пробормотала я, переводя дыхание. – Извините.

– Ничего, – сказал мужчина интеллигентного вида, в коричневой дубленке. – Вам вниз?

– Да. Вниз.

– Ну и хорошо, – сказал он с легкой улыбкой, нажимая на кнопку.

Когда мы спустились на первый этаж, я пошлепала за парой, словно в ее тени я чувствовала себя в безопасности. Я боялась, что эти двое подонков подкарауливают меня около дома. Но когда мы вышли, то я с облегчением вздохнула: никого поблизости не было видно. А… этот, пронзила меня мысль, далеко ли ушел? Или поджидает меня где-то поблизости? Около машины или в кустах, растущих неподалеку от дома? Я стояла посередине двора и растерянно озиралась.

Все было тревожным, серо-черным и беспросветным. Фонари горели тускло, и размытые длинные тени казались черными полосами, перечеркивающими жизнь.

Теперь я ругала себя за то, что припарковала машину не рядом с домом. До нее надо было идти. И там было темновато. Рядом высился гараж. А за гаражом мог быть… Он!

Я зажмурилась. Сзади хлопнула дверь, и я резко обернулась, мужчина лет сорока с собакой на поводке разговаривал по сотовому.

– Простите! – кинулась я к нему. – Вы не могли бы довести меня до машины. Мне плохо!

Он смерил меня взглядом с головы до ног.

– А мне что, сейчас хорошо? – и сплюнул. – Мань! Тут кому-то плохо!

– Прошу вас! – вцепилась я в него.

– Ладно, – с удивлением посмотрел он на меня, буркнул в телефон скороговоркой: – Я потом тебе перезвоню, – сунул сотовый в карман брюк и свистнул: – Барон! Рядом!

Конвоируемая незнакомым мужчиной и Бароном я подошла к машине.

– Ну все? А в машине вам плохо не станет? Как же вы поведете? Может, вам на метро лучше ехать?

– Нет. Спасибо.

Я нажала на пульт, открыла дверцу машины и еще раз сказала:

– Спасибо!

– Не за что!

– Барон! – и собака резво побежала вперед.

Теперь можно было перевести дух. Но ненадолго. Я чувствовала, как у меня дрожат руки. Ехать домой не хотелось, но и идти к матери тоже. Там меня никто не ждал; она наверняка сидела со своей «святой Липой», ела колбасу с салатом «мимоза» и осуждала меня за то, что у меня нет «семейного счастья». И Липа многозначительно поддакивала матери и качала головой.

Я стукнула рукой по рулю. Вспомнила о бутылке коньяка и открыла сумку. Бутылка не разбилась и поблескивала темно-коричневым стеклом. Я взяла ее в руки, повертела и убрала обратно. Дорога домой заняла примерно час. Припарковавшись во дворе, я какое-то время сидела в машине и смотрела на пустые окна своей квартиры. Идти было страшно. Такого страха я не испытывала давно. Он расползался по телу и неприятно отдавался в висках. Но не могла же я сидеть в машине все время? Позвонить Егорычу? И попросить спуститься вниз? А если… Мысли о сером свитере я выкинула сразу: ему нужно было все или ничего… Неужели лучше беспокоить старика? Позвони Эрнсту, нашептывал внутренний голос. Он был рад оказать тебе «хелп». И вот сейчас настал тот самый момент. Разве не так? Он с радостью примчится к тебе и сделает все, что ты попросишь. Разве этого мало? И кто еще готов так безоглядно мчаться тебе на помощь в любое время дня и ночи, и кто вообще говорил, что готов помогать тебе просто так? Просто потому, что хочет этого?

В глазах предательски защипало, и я сердито стиснула зубы. Нельзя думать о том, что расслабляет, что размягчает и не дает возможности сосредоточиться на чем-то одном. На Динке, на украденной флэшке, пропавшем Мишке, на том, кто в меня стрелял и хочет сейчас довести свое дело до логического конца.

Все было странным и непонятным. Непонятно было поведение Игоря: разве я могу ему верить? Зачем он приезжал ко мне? Если он взял флэшку, тогда получается, он тоже во всем этом замешан. Бред какой-то!

Дома я проверила автоответчик: никто не звонил. Я как-то разом всем стала не нужна. То все ломятся в квартиру, то дружно отстают от меня, усмехнулась я.

Когда я завтракала, позвонила Динка. Она была возбуждена и сразу выпалила:

– Мне только что звонили и сказали, чтобы я приехала. Это касается Мишки.

– Кто звонил?! – Я отвлеклась от плиты, где стоял кофе, и он без моего присмотра сразу решился на бойкот – темно-коричневая жижа вспенилась и с громким шипением залила плиту.

– Не знаю. Позвонили, продиктовали адрес и сказали, чтобы я приехала туда. Одна. Если я хочу, чтобы мой муж остался в живых. И там со мной поговорят. Они, наверное, будут выдвигать условия, – голос Динки понизился до шепота.

– Какие «условия»?

– Ну, как всегда в детективах и боевиках. Выкуп станут требовать.

– У тебя есть лишняя пара миллионов? Какой с вас можно взять выкуп?

– Ну не знаю, – голос Динки стал совсем убитым. – Это где-то по Новорижскому шоссе. Сказать адрес?

– Говори.

Я записала адрес на первом подвернувшемся клочке бумаги; когда-то я была в тех краях и примерно знала, в каком направлении ехать. – Гошка! – в голосе Динки слышались слезы. – Надо ехать туда. Срочно. Сейчас.

– Я думаю, надо позвонить в милицию.

– И его тогда точно убьют. Нет. Здесь нужно все делать самим.

– А если там охрана, вооруженная до зубов? Что мы с ними делать-то станем? Ладно. Я поеду. Попробую разведать обстановку: что и как. А ты оставайся дома. Если меня долго не будет, звони Белякову. Телефон его я тебе оставлю.

В нужном месте я свернула с шоссе на проселочную дорогу и поехала по ней, сбавив скорость. Конечно, самое лучшее – было позвонить Белякову, поставить его в известность и все поручить ему. Но такой вариант не устраивал Динку, и поэтому я ехала туда одна.

И это называлось: разведать обстановку.

Проселочная дорога постепенно становилась все уже и уже. Впереди виднелся просвет и край темно-красной добротной крыши. Я подумала, что машину надо оставить где-то здесь и дальше идти пешком. Посмотреть, что это за дом. И много ли охраны. И если там никого нет, я смогу помочь Мишке выбраться.

Я поставила машину между деревьями и пошла вперед. Вынырнув из густого ельника, я остановилась. Прямо передо мной шла узкая дорожка, дальше начинался ряд раскидистых кустов, высились основательные металлические ворота и дом из светлого кирпича с темно-красной крышей.

Никаких звуков оттуда до меня не долетало, и, судя по всему, активной жизни в доме не наблюдалось. С минуту-другую я колебалась, а затем, пригнувшись и почему-то петляя как заяц, запутывающий следы, побежала вперед. Из-за металлического, блестящего забора ничего не было видно. Но в воротах был небольшой просвет. Я прильнула носом к воротам и то, что я увидела, меня сильно удивило и озадачило. Там на лужайке перед домом стоял «Ниссан» седан. Если это и было совпадением, то оно мне категорически не нравилось. Я почесала нос и задумалась. «Ниссан» седанов в Москве много. Жаль, что я не запомнила номера: так мне было бы легче. Но что есть, то есть, и придется действовать на свой страх и риск. Если там Игорь, то расклад один. Если другой хозяин – тогда мне придется извиниться и уйти.

И тут меня обожгло: где-то в этом доме прячут Мишку. Если «Ниссан» Игоря, значит ли это, что он как-то причастен к его похищению? Почему я должна верить Игорю?

В горле сразу пересохло, в голове зазвенели тонкие колокольчики. Но я решила рискнуть. Слишком велико было мое любопытство и желание узнать правду. Для меня весь мир сейчас сосредоточился только на одном: чей это «Ниссан»?

Я поставила ногу на замок и, изловчившись, взобралась на забор. А потом спрыгнула с него и прислушалась: раздастся ли окрик. Не выскочат ли из дома люди с автоматами и не начнется ли бешеная пальба?

Инстинктивно я пригнулась. Вокруг по-прежнему царила тишина, и это навело меня на мысль, что хозяин, возможно, отдыхает или спит.

Я оказалась перед резным крыльцом с висящим фонарем. Фонарь красиво покачивался на ветру, издавая легкий мелодичный звук.

Обернувшись назад, я увидела цепочку своих следов. На крыльце стояло пластмассовое ведро. Нечаянно я задела его ногой, и оно скатилось по ступенькам. Ступенек было ровно пять.

Я взялась за ручку, и тут услышала знакомый голос.

– Кто здесь?

Я потянула дверь на себя и оказалась на застекленной веранде.

– Игорь! Это я, – сказала я внезапно севшим голосом. – Как ты здесь оказался? Объясни мне, пожалуйста!

Он стоял в дверях и сердито смотрел на меня.

– Вообще-то это мой дом!

– Как это твой?

– Так. Как ты меня нашла?

Я по-прежнему стояла и таращилась на него.

Игорь подошел: смеющиеся глаза стали серьезными, и он с силой тряханул меня за плечи.

– Говори! Только не ври. А то…

– Что «то»? – насмешливо сказала я. Мой испуг прошел: именно перед этим человеком я совершенно не хотела раскисать, а быть сильной и смелой; собственно говоря, ради него я и стала бизнесвумен. Только он об этом не знал и никогда не узнает. Это из-за него я воспитывала в себе смелость и решительность. И умение постоять за себя при любых обстоятельствах. И никогда ни к кому не привязываться, потому что это ужасно больно, когда тебя бросают в самый разгар романа, все равно, что ты паришь где-то высоко, в поднебесье, а тебя швыряют с этой самой высоты вниз, с размаху, и ослепительно яркий мир становится тусклым и линялым, и нет никакой возможности это исправить. Кроме одной. Изменить себя.

– Ничего. – Он отошел вглубь, приглашая меня последовать за ним, и испытующе посмотрел на меня.

Я вошла и огляделась. Особняк был уютным и обжитым. Интересно, когда это он успел здесь все обставить?

– И давно ты здесь живешь?

– Нет. Я снял эту хату недавно. Как приехал. Я не хочу жить в Москве: большая загазованность, пробки, толчея и много народу. Здесь тихо и хорошо. И никто не мешает. Но ты не ответила на мой вопрос.

Отвечать не хотелось. Голова напоминала гулкое ведро, по которому шаловливый мальчишка бьет палкой: там, там… Я ничего не соображала и, честно говоря, даже не пыталась. Кто же звонил Динке? И зачем? И почему дал адрес именно Игоря? Кто хочет, чтобы я приехала к нему?

И тут я истерично захохотала. А если это он сам? Придумал такой предлог для примирения, чтобы я к нему приехала. Почему бы и нет?

– Чему ты смеешься?

– Ничему. Представь себе: кто-то позвонил Динке и сказал, что ее муж находится по этому адресу. Он еще предупредил, что, если она хочет увидеть своего мужа живым, ей нужно приехать одной. И само собой, разумеется, никаких контактов с милицией.

– Так и сказал? – нахмурился Игорь.

– Именно так. Она хотела приехать, но я ее отговорила и решила наведаться сюда сама. Я была уверена, что увижу Мишку. Но вместо него наткнулась на тебя.

– Странно.

– Очень!

Я села в красное кресло и положила ногу на ногу.

– Игорь, может, ты перестанешь мне врать? Я нашла твою пуговицу у себя в квартире, а накануне кто-то побывал у меня дома и украл флэшку, на которой была записана важная информация. У тебя же были ключи от моей квартиры.

– Были. И что? Я не приезжал.

– Приезжал, Игорь! Пожалуйста, не лги. Это совершенно бесполезно. – Я закрыла глаза, как бы говоря этим, что все равно разгляжу его увертки.

– Ну хорошо… – Он стоял напротив меня: руки засунуты в карманы брюк. Вид решительный и злой. Я знала, что, когда он злится, его глаза принимают именно вот такое выражение – как у бездомного кота, которому помешали поймать голубя. – Я тебе все скажу. Но ты в ответ тоже поделишься.

– Мы не на рынке, – перебила я его. – И не выдвигай никаких условий.

Он молчал и смотрел на меня во все глаза: конечно, конечно, он не ожидал, что «его Рита» станет такой язвительной и смелой. Он помнил меня другой – склонной к слезам, обидчивой и ранимой. Я могла после ссоры с ним долго плакать, а потом просить прощения. Непонятно за что.

– Я приехал в Москву, потому что в этом клубе, «Эдеме», стали происходить непонятные вещи.

– А какое ты имеешь к этому отношение?

– Не я, а мой шеф. Он владеет им через подставное лицо в России. Он, помимо всего прочего, также владеет казино, несколькими отелями и стриптиз-баром.

– Многопрофильный дядя.

Игорь пропустил мою реплику мимо ушей.

– Так вот, в клубе произошли три убийства. Первое еще сумели замять. Второе – уже с трудом. Третье повергло всех нас в ступор. Ясно, что еще одно такое происшествие, и клуб нужно будет закрывать. Мы и так приняли меры безопасности: стали пускать в клуб только по рекомендации. А раньше вход был свободный для всех желающих. Я попросил Михаила внедриться в клуб и разведать обстановку.

– Ты знаком с ним? – перебила я его.

– По-моему, я тебе объяснял: я устроил его на работу в одну российско-немецкую фирму, так как моя бывшая жена плакалась, что он не может устроиться на работу. А когда в клубе стали происходить все эти вещи, я подумал: почему бы ему не отработать теплое местечко, вылетел в Москву и дал ему задание.

– И ты не позвонил мне?

– Я не был готов к нашей встрече.

– А… – и я закусила губу. – И Динке не звонил и не встречался?

– И Динке не звонил и не встречался. У меня были другие дела. Михаил быстро вник в ситуацию и сказал, что все сделает как надо. Ему скидывали материалы из службы безопасности клуба, чтобы он проанализировал и эти сведения. Он неоднократно говорил, что все сделает в лучшем виде. А в результате пропал сам.

– Интересная картина! Он что, напал на след? А что он тебе конкретно сказал на эту тему?

– Ничего. Он ничего не успел сказать, понимаешь. Только во время нашего последнего разговора обмолвился, что один человек показался ему подозрительным. Когда я спросил его имя, то он ответил, что должен во всем разобраться до конца. Так это или нет. Вот и все. Больше я ничего не успел узнать. Остальное ты знаешь. Я вылетел в Москву, потому что шеф попросил меня разобраться во всем этом. Я прилетел. Мишки – нет. А есть убийство Ермолаевой и Писаревой. Еще два трупа. А теперь еще и ты являешься ко мне, как снег на голову, и обвиняешь меня бог знает в чем. Я не был в твоей квартире. Не был.

– Допустим. Но почему я должна тебе верить?

– Потому. – Он подошел ко мне и наклонился, чтобы поцеловать. – Я не могу стоять спокойно, когда ты рядом.

– Не надо, – отстранилась я от него.

– Ты просто боишься.

– Нет. Дело не в этом.

– А в чем? В твоем немецком колбаснике?

– Он швейцарец. Я повторяла это миллион раз. И дело не в нем. А во мне. В тебе. В нас. И это я тоже говорила.

– Это глупо.

– Это – реальность. Ты мне ни разу не позвонил. А я ждала, ждала все время. Неужели было трудно напомнить о себе? Или гордость не позволяла?

– Прости.

Я решила перевести разговор на другую тему. Копаться в прошлом было просто невыносимо.

– Кто знал о тебе и кто послал сюда Динку?

– Не знаю. А ты не выдумала это все?

– Чепуха! – рассердилась я. – Как же, по-твоему, я могла узнать твой адрес?

– Спросила в клубе.

– А они знают?

– Нет. Не думаю. Мне кажется, об этом не знает никто. Только риелтор, у которого я снял коттедж. Но не может же он быть замешанным во всем этом.

– Ты Дане звонил? – перебила я его.

– Еще нет. Я хочу разделаться с этим… а потом встречусь с сыном.

Я все понимала. Мужчины живут исключительно будущим. У них все на «потом», все где-то там – в светлом далеке. Где уж тут пробиться настоящему: брошенным детям, бывшим женам, оставленным любовницам. Все суета сует, и все только путаются под ногами. Вот там, в этом «далеко» – все гладко и без проблем: жены все сплошь длинноногие красавицы, дети умные и воспитанные, а карьера идет в гору со страшной силой.

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! – взвился Игорь. – Ничего! Ты все время шарахаешься от меня. Но тебя ко мне тянет. Я же вижу это.

– Плохо видишь.

– Рита! – он схватил меня за руку. – Его настойчивый взгляд прожигал меня. Когда-то я сходила с ума от этого взгляда, но теперь…

– Давай лучше подумаем о том, кому все известно.

Я увидела, как смертельная бледность разлилась по его лицу; он выпустил мою руку, его взгляд был нацелен куда-то поверх меня.

– Слушай! Кажется, к нам пожаловали гости, – сказал он хриплым голосом.

Я резко обернулась.

Незаметно в дверях комнаты появились четверо.

Двое из них остались караулить у выхода, а еще двое направлялись к нам с решительным видом. Их взгляды и выдвинутые вперед подбородки не сулили ничего хорошего.

Я перевела взгляд на Игоря. Но он на меня не смотрел.

– В чем дело? – задал он вполне резонный вопрос.

Тот, кто стоял ближе ко мне, загоготал, запрокинув голову.

– Слышь! – ткнул он пальцем в Игоря. – Он спрашивает, кто мы такие. Щас узнаешь. Ты и твоя телка.

Переплет был нешуточным. Чем-то эти двое были похожи друг на друга – оба крепкие, приземистые, с широкими лбами и тонкими губами. На этом их сходство исчерпывалось. Один был лысый, другой, наоборот, обладал густой шевелюрой и часто встряхивал головой, как пес после купания. Темная куртка лысого была распахнута на груди, на шее висела толстая золотая цепь с крестом.

– Что… вы хотите? – сглотнула я.

– А вот это уже ближе к делу. – И кудлатый подмигнул мне. – Твоя красавица мозгами кумекает.

– Оставьте ее.

– А это мы посмотрим и подумаем. Время еще есть и торопиться нам некуда.

Как бы в подтверждение своих слов он взял стул, стоявший у стены, и сел на него, закинув ногу на ногу.

– Оставьте ее, – повторил Игорь.

– Заткнись! – неожиданно рявкнул лысый. – Если не хочешь неприятностей.

– Вам нужны деньги? – Игорь переводил взгляд с одного на другого.

– Слушай! – сказал лысый, почесывая подбородок. – Он меня уже утомил. Уберите этого ублюдка отсюда, пока я его не прикончил. А?

Шестерки у дверей с готовностью бросились выполнять его распоряжение.

Игорь вскинул руку, но один из шестерок дал ему ногой в солнечное сплетение, Игорь охнул, согнувшись пополам. Эти двое скрутили ему руки, и я видела только склоненную голову Игоря.

– Отпустите его. Он ни в чем не виноват.

– А ты откуда это знаешь, красавица? Уж больно ты прыткая. Мы сами разберемся, кто прав, а кто виноват. Без твоей помощи.

Придя в себя, Игорь рванул в сторону, но его держали крепко, кудлатый подошел к нему и схватил за волосы, приподнял голову, а потом рассчитанным движением ударил по лицу. Из носа Игоря потекла кровь.

– Сволочи! – заорала я. – Сволочи!

Лысый махнул рукой, и Игоря выволокли из комнаты.

– Так будет лучше, а? – лысый вскочил со стула и подошел ко мне. – Теперь мы с тобой потолкуем. Не возражаешь?

Он взял и просунул мне руку между ног.

– Ты там еще не потекла? Когда все кончится, я с тобой хорошенько позабавлюсь. Как давно у тебя настоящего мужика не было?

– Тебя, что ли? – не выдержала я.

Он схватил меня за волосы и больно оттянул голову назад. От этой боли я взвыла, и на глазах выступили слезы.

– Слушай ты, курва! – горячо зашептал он мне в ухо. – Ты свой рот закрой, а! Если хочешь остаться в живых. У меня разговор короткий будет, и я ни на что не посмотрю. Врежь ей для профилактики, – лениво сказал мой палач.

Кудлатый с готовностью подскочил к нам и ударил меня по лицу. Удар был такой силы, что искры посыпались из глаз.

– Уже лучше? – спросил он, заглядывая мне в глаза.

– Пошел ты! – вырвалось у меня.

Следующий удар заставил меня отлететь к стене. Я шмякнулась об нее и сползла на пол.

Кудлатый подошел ко мне, и тут я, изловчившись, лягнула его ногой. Это было все равно, что пинать слона.

– Что с ней делать? – спросил он у лысого.

– Подождем, – обронил он, вновь усаживаясь на стул.

Я не знала, чего они собираются ждать, но подумала, что это все тонко рассчитанная западня, куда меня заманили. Не надо было мне так опрометчиво ехать сюда, не разобравшись, что и как. Я так торопилась спасти Мишку, что не подумала о том, что это может быть ловушка.

Он взял меня за шкирку и поставил на ноги.

– Сиди и не вздумай рыпаться, а то так отделаю, родная мать не узнает.

– Пустите меня.

Они загоготали. Краем глаза я увидела сбоку лампу и рванула к ней. Через секунду лампа опустилась на голову кудлатого. Он рухнул на пол, не успев даже вскрикнуть.

Лысый вскочил со стула, в его руке был пистолет. Я подумала, что это последняя минута моей жизни, как около двери послышалось какое-то шевелениe, и громкий голос раздался совсем рядом.

– Не трогайте ее!

Я повернула голову.

Ко мне приближался мужчина, смутно показавшийся знакомым.

– Ну… здравствуй! – и он широко улыбнулся. – Кажется, мы где-то встречались.

Немного порывшись в памяти, я вспомнила, где я его видела. В клубе «Эдем» во время своего первого визита, когда я познакомилась с Людмилой. Это был тот самый тип, который пристал ко мне и хотел, чтобы я присоединилась к его компании.

– Что вам надо?

– Сейчас все узнаешь.

Он выглядел не в пример своим дружкам интеллигентно – в длинной коричневой дубленке; на шее – бежевый шарф в тонкую полоску. Холодный взгляд и ямочка на подбородке, которая придавала ему уютный, почти домашний вид. Редкие волосы были зачесаны назад, с боков виднелись большие залысины.

– Какая встреча! – насмешливо сказал он. Он расстегнул дубленку и поправил шарф. – Во-первых, мне нужен весь компромат, который у тебя есть по клубу.

– Что вы имеете в виду? – лихорадочно соображала я.

– Ты знаешь – что! Если нет – освежим мозги. За этим дело не станет. – И он потер руки, улыбнувшись.

У него была улыбка аллигатора. Невольно я передернула плечами.

– Я… ничего не знаю.

– А вот врать нехорошо, – внушительно сказал он.

– Может ей того… еще раз врезать, – и лысый подался вперед. Тем временем кудлатый очухался и стал издавать громкие стоны, очевидно, надеясь привлечь наше внимание.

– Не знаю, – задумчиво сказал тип в дубленке. – Надо подумать.

Он взял еще один стул и сел на него, не сводя с меня взгляда.

– Я советую не очень артачиться, – сказал он сухим, даже каким-то будничным тоном. – Время дорого. Да и вообще…

От этого «вообще» по моей коже пробежали мурашки.

– Я не понимаю, о чем вы?

Он бросил взгляд на лысого, и тот подошел ко мне.

– Что делать, Олег Юрьевич?

– Надо подумать. Такие дела с ходу не делаются. Тебе заплатили? Я могу купить твою информацию. Подумай! – и он усмехнулся. – Вряд ли ты получишь еще от кого-нибудь столь заманчивое предложение.

– У меня ничего нет.

– А так говорить не надо. Нехорошо, – кратко сказал он и сделал едва уловимое движение.

Лысый моментально подскочил ко мне и врезал в живот.

Я завыла и упала на пол.

– Сволочи! – орала я. – Пошли вы все!.. У меня ничего нет!

– Ладно. Посидит и подумает! Авось что вспомнит.

Он встал со стула, как бы демонстрируя, что наш разговор закончен, и подошел ко мне.

– Не советую быть такой упрямой. И деньги дважды предлагать не стану. Завтра с тобой поговорят по-другому. И на нормальный разговор можешь и не рассчитывать. Парни у нас хорошие, сильные и крепкие. Изобьют до полусмерти, а потом в расход пустят. Нет, наоборот, – глумливо хохотнул он. – Сначала по кругу пойдешь, а потом – задницу твою подпаливать станут и все остальные части тела. Если тебя такой вариант развития событий устраивает…

– Может быть, сейчас начать? – вставил лысый. Ему, судя по всему, не терпелось вступить в бой и продемонстрировать все свои боевые навыки и умения. – Нет. Подождем. Я думаю, она девочка смышленая и все поймет правильно…

Я по-прежнему лежала на полу, корчась от боли. Потом я почувствовала, как меня схватили и куда-то поволокли, затем ударили чем-то тяжелым, и я временно отключилась.

Очнулась я в темной комнате с маленьким окошком наверху. Бледный свет едва просачивался сквозь него, и в первую минуту я подумала, что нахожусь на дне глубокого колодца или сплю. Почему я здесь оказалась? Я вспомнила все и нахмурилась. Голова страшно болела, и до нее было больно дотронуться. Я потерла затылок и застонала – как будто меня колотили об стенку несколько часов подряд без отдыха и передышки. Стреляло в боку, и правая рука плохо двигалась. Сначала я подумала, что у меня перелом, но, пощупав руку, поняла, что к ней просто хорошо приложились.

Я лежала на чем-то холодном и жестком. В полной темноте я совершенно не могла ориентироваться и поэтому некоторое время лежала, прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Но я толком ничего не могла расслышать. Вокруг царила тишина; звуки были слабыми и едва доносились до меня: кажется, скрип двери и еще какое-то шуршание. Потом я поняла: это, кажется, отъехала машина.

«Где Игорь? – подумала я. – Он находится где-то рядом или его увезли в другое место? Кто выследил нас?»

Получается, я давно была под колпаком у этого типа? Но я с ним познакомилась только в клубе, раньше мы с ним нигде не пересекались. Это точно. Память у меня хорошая, и ошибиться я не могла.

Нет, здесь что-то не состыковывалось. Этот тип мог прознать о моих контактах с Писаревой. Или… я похолодела. Я же ничего нe знаю о ее последних минутах. Если он был среди тех, кто убирал ее, то она могла рассказать ему обо мне и о моих поисках пропавшего мужа Динки. Этому тонкогубому не понравилось мое самостоятельное расследование, и он взял меня на мушку. Что ж!!! Похоже, мои умозаключения верны; он следил за мной и всеми моими передвижениями, пытался убить меня в лифте и позже, когда я возвращалась от матери. Конечно, все это делал он – видно, что этот тип – птица слишком высокого полета, а его прихвостни смотрят ему в рот и выполняют все его команды. Он же держит здесь Мишку, которого заставили позвонить жене… По крайней мере, он пока живой!

Я давно была под колпаком этого бандюка, и сама полезла в ловушку, даже не предупредив никого, куда я поехала. Кроме Динки. Я с беспокойством приподнялась. Если сюда еще примчится Динка – то все. Нам обеим конец. Хотя бы догадалась кого-то призвать на помощь, а не кидаться сюда очертя голову. С Динки станется. А с тебя? – возразил ехидный голос. Ты тоже как легковерная дурочка, бросилась по незнакомому адресу, даже не подумав, что здесь что-то не так.

Они следили за нами обоими. Игорь сам признался, что он приехал, чтобы во всем разобраться до конца и поставить точку в этом деле. Владельца клуба взволновали убийства, которые там произошли, и он отправил Игоря в Москву. А тот еще раньше попросил Мишку разобраться в этом. Нашел, кого просить! Патологически трусливого Мишку. Но тот не отказался от задания, а наоборот, кинулся его выполнять. Тоже мне Джеймс Бонд и лейтенант Коломбо в одном лице. Не иначе как почувствовал себя обязанным отрабатывать новое место работы. И пропал.

Неприятный холодок прошел по телу. Мишка свою задачу выполнил, теперь его могут убрать. Он уже не нужен. Нам всем расставляли западни. Кто угодил туда раньше, как Мишка, кто позже – как мы с Игорем. Нас не убили сразу только потому, что этому типу нужна информация.

Но разве он не украл флэшку? Или он страхуется, подозревая меня в том, что я успела скопировать материалы и храню их в надежном месте.

А если они уже успели добраться и до Димки Панина? Ведь все у него… Он подвергается опасности большей, чем мы. Ведь вся информация у него в руках.

Я даже не могу предупредить Панина, что он в опасности. Ему нужно срочно бежать из Москвы, спрятаться где-то в другом городе и там спокойно продолжить свое расследование. А если Димка уже тоже у них?

Мои глаза потихоньку привыкали к темноте. Я находилась в малюсенькой комнате, похожей на кладовку: от пола несло сыростью, и еще пахло чем-то кислым. Я тихонько встала и сделала несколько шагов, придерживаясь за стенку. Голова кружилась, и в ногах была слабость. Я снова села на пол. Нет, так не пойдет. Нужно привести себя в порядок. Я пошевелила ногами и хлопнула по ним рукой. Какое-то время я сидела на полу и разминала тело. Потом снова поднялась и прошла вперед. Было уже немного легче. Окно располагалось под потолком. Я оглянулась. В темноте едва угадывались контуры предметов: в углу чернело что-то длинное. Я подошла ближе и приложилась рукой – доска, длинная, шершавая. Видимо, я права, и здесь раньше была кладовка, которую спешно освободили для меня. Или еще раньше? Или перед тем, как сдать особняк, хозяева срочно провели ревизию оставшихся вещей и с доброй половиной из них распрощались? Моя рука наткнулась на еще одну доску, и я невольно вскрикнула: большая заноза вошла под кожу ладони. Только этого мне не хватало!

Так, несколько досок… Что еще здесь находится? Я ступила и чуть не упала. Длинный деревянный топчан… Наверное, для сна. Мне оставили этот топчан, чтобы я на нем спала. Я села на него и подняла голову вверх. Если я придвину его к стене, все равно не хватит высоты, и до окна я не дотянусь. Хотя попробовать стоит, и, как говорится, попытка – не пытка. При слове «пытка» я сжалась. Они что-то говорили о том, что пока «есть время», а потом его не будет. И означать это могло только одно…

Я все-таки подтянула топчан к стене и встала: так и есть – еще примерно полтора метра я не достаю до окна. Я вытянула руку – между мной и окном приличное расстояние.

Я слезла с топчана и села на него. Рука в том месте, где я ее занозила, болела; гудело в голове, и в животе была тупая боль. Неожиданно мне в голову пришла одна мысль. Я поставила топчан боком и с трудом забралась на него, изо всех сил вдавливаясь в стенку, чтобы не упасть, и тут же спрыгнула: надо чем-то подпереть топчан, чтобы вся эта конструкция не загремела. Я взяла две доски и еще три кирпича, которые нашла в углу, и подперла ими топчан. Сооружение было хлипким, но я молила бога, чтобы оно выдержало мой вес. Я снова забралась на топчан, стоявший боком, и достала рукой до окна. Выбивать его нельзя: будет шум, и я привлеку внимание. А если его вынуть или открыть? Я подергала окно – оно не открывалось; я прильнула к мутному стеклу – присмотревшись, я поняла, что нахожусь в подвале – в поле моего зрения попадали стволы деревьев и бордюр тротуарной дорожки.

Я дернула окно посильнее – раздался скрип. Я замерла. Они спят в доме, и, наверное, звуки из подвала до них не дойдут. Вот если кто-то из них караулит на улице…

Подергав окно несколько раз, я вдруг почувствовала, что оно немного подалось. Я подтянулась и налегла на него. С треском стекло разбилось: звук был приглушенный, не очень громкий – образовавшаяся дыра была довольно узкой, и пролезть в нее я могла с трудом. Я отпустила руки и загремела вниз – топчан не выдержал моего веса и рухнул. Несколько минут я сидела на полу с гулко бьющимся сердцем и прислушивалась: не идет ли кто ко мне, разбуженный случайным шумом. Нет, все было тихо. Либо мои преследователи крепко спали, либо они не принимали во внимание, что я могу выбраться из подвала, куда меня заточили.

Скорее всего оба эти утверждения были верны.

Через некоторое время я выбралась наружу, вывалившись из окна, и поползла по-пластунски вперед, поминутно оглядываясь назад. Наконец я выпрямилась и кинулась к дереву, прильнув к нему – отсюда я могла обозреть местность, и я могла прикинуть, куда мне идти дальше. Я находилась сзади дома; ворота были на противоположной стороне. И там же находилась моя машина, но вряд ли она понадобится, так как ключи остались в сумке, которую у меня отобрали.

Я стиснула зубы – главное выбраться отсюда живой. Все остальное в настоящий момент значения не имеет.

Забор был примерно два метра, и так просто через него мне было не перемахнуть. Я пробежалась вдоль забора и, наткнувшись на раскидистую яблоню, забралась на нее и по ветвям спустилась на землю с другой стороны забора. Я старалась производить как можно меньше шума, но все равно в последний момент толстая ветка предательски разломилась пополам, и я шлепнулась вниз. Но тут же вскочила на ноги и побежала вперед.

Я не знала, в какой стороне находится шоссе и правильный ли я выбрала путь, но страх подстегивал меня, и я неслась вперед по мере моих сил, которые были явно на исходе. Мое тело было одним сплошным синяком, ноги страшно болели, и я стала все чаще и чаще останавливаться, делая передышку.

Легкий шум раздавался справа, и я пошла туда, надеясь, что выйду к шоссе. В темноте ничего не было видно, и вскоре я свалилась в овраг, по дну которого протекал ручей. Тонкий лед хрустнул от тяжести моего тела, и я почувствовала, как холодная вода проникает в сапоги. Я встала и снова пошла вперед: в сапогах было сыро, и ноги стремительно мерзли – я уже перестала чувствовать пальцы.

К пустынному шоссе я вышла уже порядком окоченевшая. Я подняла руку и стала голосовать.

Около меня притормозили «Жигули», и водитель, мужчина лет тридцати, принялся внимательно рассматривать меня.

– Я… я… – зубы стучали от холода.

– Эк, тебя развезло. Чего тут делаешь-то?

– Долго рассказывать, – хмуро бросила я. – Мне в Москву надо.

– Мне и самому туда надо. Сколько заплатишь-то?

– У меня с собой денег нет. Но я заплачу, когда домой приеду. Поднимусь к себе и заплачу. Можете со мной наверх пойти, если не верите. Я… не могу здесь стоять. Я просто умру от холода! – воскликнула я.

С минуту-другую мужичок в кепке разглядывал меня, словно прикидывал: стоит ли со мной связываться и не пациентка ли я психиатрической клиники, сбежавшая от опеки врачей-санитаров.

– Я нормальная, – быстро сказала я. – Честное слово! Просто меня похитили. Я заплачу вам, сколько хотите.

При этих словах он дернулся.

– Три тысячи. Не меньше.

– Хорошо. Я согласна.

Я нырнула в машину, села сзади и сразу почувствовала, как холод медленно ползет вверх – до самой макушки. Я принялась энергично растирать руки и дуть на них, пытаясь согреть своим дыханием.

Мой попутчик пытался было пристать ко мне с расспросами, но я быстренько отшила его. Разговаривать после всего пережитого не хотелось, да и голова болела и соображала плохо.

В Москву мы приехали в начале пятого. Шофер потопал за мной наверх, судя по выражению его физиономии, он боялся, что я утеку от него и оставлю без денег. Я позвонила Егорычу. Звонить пришлось долго; сосед крепко спал и только после того, как я пару раз поколотила в дверь ногами, он открыл и разохался.

– Маргарита! Что с тобой? – кинулся он ко мне. – Где ты так? – бестолково восклицал он и кружился вокруг меня.

– Все потом, Егорыч! – устало сказала я, прислонившись к стенке. – Сейчас дай мне ключи, и я пойду домой.

– Сейчас, сейчас! Да ты вся обледенела, Маргарита. Губы синие, как у покойника.

– Вы там потом с покойниками разберетесь, – подал голос шофер. – У меня смена рабочая начинается. Можно деньги получить и уехать? А вы потом между собой все выясните.

– Товарищ торопится, Егорыч.

Тот дрожащими руками полез в тумбочку и стал судорожно шарить в ящике.

– Ничего не вижу, – пожаловался он. Я подошла к тумбочке и нашла свои ключи.

– Вот они.

– Чем помочь тебе?

– Ничем. Мне, самое главное, выспаться надо.

– Ноги разотри водкой. А то простынешь. Водка есть? Подожди, я тебе сейчас дам. От наших посиделок осталась.

Егорыч нырнул в глубь квартиры, а вынырнул оттуда с бутылкой.

– Бери, Маргарита! Пользуйся.

Я оценила щедрый подарок соседа и ушла, прижимая бутылку к груди.

Отдав деньги шоферу, я захлопнула за ним дверь и без сил пошлепала в ванную. Несмотря на то что ужасно клонило в сон, я понимала, что мне жизненно необходима горячая ванна. А потом я разотрусь водкой. Для профилактики простуды.

В ванной я лежала недолго: голова была тяжелой и в ней постоянно всплывали обрывки разговоров с бандитами, бледное лицо Игоря и его рассказ.

Не так просто приехал он в Москву, подавила я вздох. А поначалу мне мозги на этот счет пудрил. Ничего он просто так не делает. Нужно завтра звонить Белякову, пусть едет с утра в тот особняк и вызволяет Игоря. Может быть, там и Мишку прячут. Но у меня плохое предчувствие в отношении Динкиного мужа: сдается мне, что его уже нет в живых… Им такого опасного свидетеля оставлять ни к чему.

Еще… я встала из воды, и она заплескалась возле колен, нужно позвонить Панину и предупредить его насчет того типа. А то следующая очередь за ним. Интересно, вычислили ли они Панина? Или еще нет?

Подождать до утра или позвонить прямо сейчас? Я вылезла из ванной и пошла в комнату.

Посмотрев на большие часы, висевшие на стене, я подумала, что «утро – весьма условное понятие». Вообще-то, оно уже наступило, стрелка показывала половину шестого.

Я набрала номер Панина, но никто не подходил. Может, спит? Или… я потрясла трубкой. «Ну, Панин, подходи!» молила я.

Но телефон не отвечал, и я легла спать, поставив будильник ни девять. Три часа я сосну, а потом буду звонить Белякову. Безотлагательно. Я быстро растерлась водкой Егорыча и нырнула под одеяло.

Беляков слушал меня внимательно, даже не перебивал и не чертыхался, как это бывало с ним, когда он особо сердился.

– Значит, опиши этот особняк. Да поподробнее, в деталях. Ничего не упускай. Как ехать, помнишь? Подключим местную милицию. Опять ты, Рита, вляпалась!

– Я не вляпалась, – защищалась я. – Просто я поехала спасать…

– …Мужа подруги, – закончил за меня Беляков. – Это мы уже слышали. И неоднократно. Значит, так, сидишь дома и без глупостей. Потом я тебя вызову для дачи показаний. Усекла?

– Усекла, Ром! Честное слово.

– Надеюсь, – проворчал Беляков и дал отбой.

Разгадка была близка, разгадка была совсем рядом. Она хранилась на флэшке, которую у меня украли. Кто-то из своих, как сказал Эрнст Кляйнц. Кто-то зашел и украл.

А что… если у меня был Эрнст Кляйнц. Когда я спала, он вполне мог уйти из дома и сделать дубликат ключей. Панин говорил, что в «Эдем» ходят и иностранцы. Может быть, Эрнст Кляйнц украл у меня флэшку и убивал девушек.

Если он убийца – что тогда? Я утоплюсь или буду продолжать жить дальше? В России он уже полгода…

А что ты о нем знаешь, сказал мне внутренний голос. Ровным счетом ничего, кроме того, что он очень внимательный и хорошо целуется. У него замечательный серый свитер и большие руки, как мохнатые еловые лапы. Он спокойный. Но это спокойствие обманчиво. Вот и все. И еще он хорошо катается на лыжах, любит скорость, был в Японии и видел «ихнее все» – Фудзияму. У него есть сын, с которым бывшая жена ему не дает видеться. Пожалуй, и вся информация об Эрнсте Кляйнце.

К телефону подошел Дима Панин, и мы договорились с ним встретиться через два часа на Сухаревской. Все подробности при встрече, сказал он, кажется, здесь можно ставить точку.

Кафе было очень миленьким. Маленькие круглые столики – красно-желтый интерьер, прибавлявший оптимизма в ненастный зимний день. Мой лисий полушубок уже мне порядком надоел, и я подумала, что когда я выйду на работу, надо попросить у шефа внеплановую премию или просто деньги в долг и купить себе что-то более приличное. Можно было, конечно, взять кредит, но не хотелось платить грабительские проценты и связываться с банками. Шеф, я думаю, учитывая мою незаменимость, не откажет.

Я заняла столик у окна – отсюда было видно улицу, и вообще я любила иногда сидеть и разглядывать прохожих, особенно когда у меня было плохое настроение. А посещало оно меня частенько…

Подскочила услужливая официантка, я вежливо улыбнулась в ответ и заказала молочный коктейль, потом взглянула на часы и нахмурилась. Димка опаздывал, можно было, конечно, позвонить ему и напомнить о себе, но я подумала, что вполне могу еще подождать.

Беляков не звонил, и от этого я тоже сильно нервничала. Нашли Мишку или нет? И что сталось с Игорем?

Я нетерпеливо барабанила пальцами по столу; мобильный лежал рядом, но звонков не было.

Принесли коктейль, я помешала соломкой в высоком бокале, и тут я увидела Панина. Он стоял на противоположном тротуаре и смотрел по сторонам, намереваясь перейти дорогу. Его длинное черное пальто выглядело очень стильным, волосы были зачесаны назад, подбородок – вздернут, Димка слегка прищуривался, что придавало ему несколько надменный вид.

Гений, усмехнулась я. Без пяти минут компьютерный гений. А они все такие – молодые, настырные, считают, что им принадлежит весь мир. Не меньше.

Все остальное происходило, как в плохом голливудском боевике, которые я иногда смотрела по телевизору от нечего делать. Сначала какой-то фургон заслонил от меня Димку, потом раздался оглушительный взрыв, и пламя взметнулось вверх. Раздались крики, все кинулись на улицу, грохот и топот ног оглушил меня; я бросилась вместе со всеми из кафе, крича: «Дима! Дима!»

Я растолкала людей, сгруппировавшихся кучкой, кто-то цыкнул на меня. Но я ничего не соображала.

– Пустите! Да пустите же! – как заведенная повторяла я.

Панин лежал на тротуаре; взрывом его отнесло в сторону. Светлые волосы разметались по асфальту – пальто обгорело снизу, а руки-ноги были нелепо вывернуты, как будто бы он загорал на пляже.

Кто-то всхлипнул и заголосил.

– Ой, батюшки! Что проклятые террористы-то делают?

Женщина в серой дубленке наклонилась над ним.

– Я – врач, – объяснила она. – Отойдите, пожалуйста.

Она наклонилась и через секунду выдохнула:

– Живой!

И тут я зарыдала во весь голос, зажимая себе рот.

– Женщине плохо! – услышала я рядом. – Помогите ей.

Мужчина лет пятидесяти вывел меня из толпы и спросил:

– Вы сами доедете до дома? Или позвоните родным, и они приедут к вам.

– Я доеду сама.

– Ваш знакомый?

Я кивнула.

– Живой вроде. Радоваться надо. А вы – рыдаете, – внушительно сказал он. – Куда вас довести-то?

– До кафе, – кивнула я назад. – Там моя сумка осталась.

Я оперлась на незнакомца, и мы дошли до кафе. Моя сумка, как ни странно, была на месте. Я взяла ее и вытерла рукой слезы, поблагодарив за помощь.

Приехала «Скорая», и Диму увезли. Потом явилась милиция – составлять протокол и осматривать место взрыва. Я поехала домой, чувствуя, как меня трясет мелкой дрожью. У меня температура, с тоской подумала я. Димка не успел мне ничего передать; хорошо, если все обойдется, и он сможет через какое-то время говорить. «Они могут добраться до него и в больнице», – похолодела я и набрала номер Белякова. Но тот был «недоступен».

Я доехала домой, размышляя о том, что мне надо было самой поехать к Панину домой или договориться встретиться в другом месте – риска было бы меньше. Но если они «пасли» его, то все эти меры предосторожности были излишними, и Димку все равно бы достали. Хоть из-под земли.

Я открыла дверь ключом и, как в тумане, прошла на кухню. Налила в стакан воды, залпом выпила ее. Потом вспомнила, что, кажется, забыла закрыть дверь, и только я прошла в коридор, как что-то большое навалилось на меня сверху, мою шею обхватили крепкие руки. Я захрипела, изо всех сил стараясь освободиться от этой смертельной хватки. Перед глазами завертелись разноцветные круги, потом вспыхнула темнота, как на киноэкране, прежде чем в зале зажжется свет, и все потухло.

Очнулась я в полной темноте. Я лежала на полу со связанными руками и стонала. Звук собственного голоса напугал меня, он казался чужим, как будто рядом стонал посторонний.

– Очнулась? – услышала я рядом знакомый голос.

– Что?

– Пришла в себя?

– Ты… что здесь делаешь?

– Смотрю на тебя.

– В темноте?

Чиркнула зажигалка, и маленькое пламя приблизилось к моему лицу.

– Я думала, ты погиб.

– Как видишь.

– Как ты сюда попал?

– Через дверь.

– Помоги мне.

– Лежи на месте.

Что-то меня насторожило в его голосе.

– Не вздумай шевелиться.

– Это почему?

– Потому что жить тебе осталось недолго.

– Значит, это ты? – произнесла я с расстановкой.

– Я.

– Никогда бы не подумала! – вырвалось у меня.

Он усмехнулся.

– На то и рассчитано.

Я снова сделала попытку встать, но меня пнули ногой.

– Я же сказал – лежи!

Он стоял надо мной. Пламя погасло, и мы снова остались в темноте.

– Зажги свет!

– Зачем?

– Я хочу тебя видеть! Давно не видела.

– У кого информация?

– Ни у кого.

Он ударил меня в бок, и я взвыла.

– Будешь орать – рот заклею скотчем. Поняла?

– Поняла. Не буду.

– Это уже лучше. И о чем ты хотела спросить?

– Зажги свет.

Он колебался, и я это чувствовала. Но желание увидеть меня униженной взяло верх. Я же знала, что он самодовольный эгоист и не упустит возможность насолить мне.

Зажглась лампа.

– Ну! Теперь довольна?

В кресле сидел Мишка и ухмылялся.

– Смотри! Я добрый и за просмотр денег не беру.

– Тебя Игорь устроил на работу и попросил разобраться с клубом. Ты выполнил его задание на пять с плюсом.

– Старался. Если бы он не свалился внезапно мне на голову, я бы еще подоил Кириллова.

– А кто это Кириллов?

– Олег Юрьевич. Большая шишка. Он какой-то чиновник в мэрии и, как водится, свой бизнес имеет. Из крутых. Поэтому дядя и наложил в штаны, когда понял, что его разоблачили.

– Олег Юрьевич, это тот, кто издевался надо мной в коттедже Игоря. Тот самый тип со шрамом на виске.

– Вот только свихнулся он на почве секса. Его жена бросила ради какого-то тренера по карате, – продолжал Мишка. – Он и стал девушек убивать. Трахать их, а потом убивать. Я ему выложил эту информацию и сказал, что его гражданская свобода имеет вполне определенную стоимость. В звонкой валюте. Он согласился со мной и стал отстегивать. Я бы доил его и доил, пока не накопил бы денег на то, чтобы свалить отсюда. Но он тоже, сука, не промах. Нанял свору бандюков, они пошли по моему следу. Ну мне и пришлось скрыться. Анна не успела.

– Вы работали в паре?

– Она знала о моих делах. Анна работала в том клубе: она и помогла мне выйти на него. Я документы Игоря анализировал, кассеты из службы безопасности клуба, она со своей стороны работала. Кириллов решил с ней тот же маневр прокрутить, что и с другими девушками: транквилизаторами накачать, а потом убрать. Она же маневр его сразу раскусила. Да и у меня компромат на него имелся. Мы вдвоем его и обложили со всех сторон. Я хотел сорвать куш и уехать вместе с ней в Италию. Открыть там маленький ресторанчик или гостиницу. Но не получилось.

– Это ты стрелял в меня, чуть не угробил в лифте и подкараулил в доме моей матери, когда я возвращалась от нее? Киллер ты, кстати, никудышный!

Он побагровел, но тут же улыбнулся.

– Какая ты догадливая! Ты еще за все ответишь. Не беспокойся! Мне тебя, сучка, давно шлепнуть хотелось. Слишком ты гонор свой выпячиваешь. А сама натуральная подстилка и шлюха! С кем только не спала. И со стариком своим, у которого работаешь, – никогда не поверю, что тебе за красивые глаза деньги платят. Мужиков меняла как перчатки. Под каждого ложилась. Ну что? Да еще в клуб полезла. Зачем? Что тебе там понадобилось? Курва двужильная!

– Тебя искала. Динка места себе не находила, вот я ради тебя и пошла туда.

– И зря! Чего ты там забыла!

Раздался длинный звонок в дверь. Он показался мне спасением, и только я собралась заорать во все горло, как услышала предупреждающий шепот:

– Только попробуй. Я тебя на месте порешу. Не сомневайся. Уже один раз кто-то звонил. Ты что, гостей ждешь?

– Нет. Не жду, – пробормотала я.

Господи! Кто-то находится от меня в нескольких метрах за закрытой дверью и не знает, что со мной происходит! Может быть, это Эрнст Кляйнц? От отчаяния мне хотелось выть. На секунду мелькнула мысль: заорать во все горло, но при взгляде на Мишку эта мысль так же быстро пропала, как и появилась. Если я заору, он меня убьет, как и обещал. И сомневаться в этом не приходится.

Звонок смолк, и я почувствовала, как по щекам потекли слезы. Я вытерла их тыльной стороной ладони. Мне не хотелось, чтобы этот ублюдок видел мои слезы.

– Писареву ты убил? – негромко спросила я.

– Кто такая?

– Не прикидывайся!

– Первый раз слышу. Ты мне чужую мокруху не пиши. Я твою Писареву знать не знаю.

– Флэшку ты украл из моей квартиры?

– Я давно сделал дубликат тех ключей, которые были у моей жены. Ты же давала их ей. У кого есть еще эта информация?

– И ты же подкинул пуговицу Игоря в мою квартиру?

Он ухмыляется.

– Я. А что – гениально! Подумала на своего е…ря? Когда он в Москву приезжал и давал мне инструкции насчет клуба, мы пошли с ним в баню – он сказал, что хочет попариться по-русски. Тогда и спер я у него эту пуговицу. Как чуял, что она мне пригодится. Я повторяю: у кого есть еще эта информация?

– Ни у кого.

Я всегда не любила Мишку, а сейчас его просто ненавидела. Широкое лицо, сальные волосы, толстые губы, которыми он время от времени издает причмокивающий звук.

– А что я тебе сделала?

– Ты… – он подбирал слова. – Была опасна.

– Чем же?

– Ты могла в любой момент бомбу взорвать.

– Какую бомбу?

Лежать мне было жутко неудобно: ноги затекли и было больно повернуть шею.

Он сидел в кресле и щелкал зажигалкой. Его взгляд не выражал ничего, кроме тупого равнодушия.

– Как чем? Ты же меня видела с Кирилловым.

– Когда? – не поняла я. – Когда я тебя видела? Где?

– В кафе около метро «Проспект Мира»! Мы там сидели и разговаривали.

Воспоминания слабо мелькнули и погасли.

– Я это уже и не помню. А ты целую облаву на меня устроил. Это ты сообщил Кириллову, что информация у меня?

– Я! Я хотел, чтобы они вас двоих шлепнули разом. Тебя и первого муженька моей клуши.

– Ну ты и придурок! – повернула я голову; от боли в глазах сверкали искры.

– Ты еще и обзываешься, сука! – голос его звенел от возмущения. Он подскочил ко мне и ударил каблуком по пальцам.

От боли я взвыла и вцепилась другой рукой в ногу.

Он рассвирепел и стал лупить меня куда попало. Я замотала головой и закричала.

Внезапно раздался выстрел.

– Ах ты гнида! – услышала я голос Егорыча. – Я тебя сейчас!…

Мишка шлепнулся рядом со мной.

– Егорыч! Развяжи меня, – произнесла я, задыхаясь. – Как ты сюда-то попал?

– У меня были запасные ключи.

– Я же взяла их у тебя недавно, когда меня из Подмосковья привезли.

– У меня два дубликата хранились. Я знал, Марго, что ты – дама ветреная, и ключи тебе потерять, раз плюнуть. Вот я и хранил на всякий случай две пары. Оказалось, не зря. Лишняя предусмотрительность никогда не помешает.

Он развязал мне ноги, и я поднялась, пошатываясь.

– Эка он тебя уделал. Лицо все в синяках. Губа распухла.

– Егорыч! – я обхватила его руками и зарыдала. – Ты у меня самый лучший. Как отец родной! Что бы я без тебя делала.

– Ну-ну! – и он, растрогавшись, похлопал меня по плечу. – Я так, по-соседски выручил. Ты же меня часто выручала. То бутылочку дашь, то деньжат подкинешь. Я шел и с улицы видел, что у тебя окна темные. А потом на кухне свет зажегся. Я позвонил – ты не открыла. Через час та же картина. Я понял: что-то не так. Подошел к двери: услышал голоса… Ну… за ружьем сбегал. Я все хотел Тамаркиного полковника из него застрелить, а получилось, тебя спас, – шмыгнул он носом.

Я поцеловала старика в макушку.

– Егорыч! Ни одна женщина тебя не стоит. Ты просто бесценный мужчина!

– Льстишь, Маргарита!

– Чистая правда.

Мишка лежал на полу и корчился, подвывая от боли в прострелянной ноге. Егорыч по-прежнему держал ружье в руках.

Внезапно дверь в комнату открылась.

– Отойди! – крикнул сосед. – А то враги могут быть. Или сообщники.

В дверях возникла полная женщина в пестром платке и в нутриевой шубе, сидевшей на ней так, словно она надела на себя колокол. На круглом лице полыхал румянец, а глаза с испугом смотрели на нас.

– Ой! Что это? – ойкнула она.

– Тамарка! – прошептал Егорыч. И ружье со стуком выпало у него из рук. – Тамарка! Ты вернулась?

– И чего ты, старый, с ружьем бегаешь? Мне только не хватало в тюрьму тебе передачи носить.

– Тамарка! – завопил сосед, бросаясь к ней. – Стерва ты и дура! Дура! – и он смачно плюнул на пол. – Сколько ты мне крови выпила! Сколько нервов попортила! Тамара! – он резко выдохнул и взял ее за руку. – Пошли домой. Где твой чемодан-то? Или на вокзале вещи оставила?

– В коридоре стоит. А что у вас тут происходит? – она с любопытством смотрела на меня. – Здравствуйте, Маргарита! Я вас плохо помню.

– Зато я вас хорошо, благодаря ему, – кивнула я на соседа. – Он мне все время про вас рассказывал.

– И что? – ее губы вытянулись в ниточку.

– Да одно хорошее, – и я незаметно подмигнула Егорычу. – Как вы замечательно пироги печете и песни поете душевно. И вообще – женщина вы золотая. И он очень по вам скучал.

– Пироги я приготовлю завтра. Вы тоже приходите. Если сможете…

– Смогу, – усмехнулась я. – Почему не смогу. Я же двужильная курва, как меня только что назвали.

– Я ему! – замахнулся Егорыч.

– Я щас в милицию позвоню, – рассудительно сказала Тамара, снимая платок с головы. – Егорыч! Ты оставайся здесь. А я пойду звонить.

– Пусть скорее выезжают.

– Пусть попробуют вовремя не приехать, – низкий голос Тамары не предвещал ничего хорошего тем, кто не будет слушаться «царицы Тамары».

– Тамарка! Она такая, – с восхищением сказал сосед. – Порядок быстро наведет. У нее не забалуешь. Ее надо старшей по дому сделать, тогда у нас дом сразу образцово-показательным станет.

– Никто не возражает, Егорыч. Я первая буду подписи за нее собирать. Хоть завтра.

– Эх, Тамарка! – голос старика подозрительно задрожал. – Вернулась! – и губы раздвинулись в улыбке. Он достал клетчатый платок и промокнул глаза.

– Слушай, когда у вас юбилей совместной жизни?

Егорыч зашевелил губами, припоминая.

– Через две недели. Cвят! – испуганно ойкнул он. – Точно!

– Вот и погуляем, Егорыч! Погудим!

– Ты сама-то в порядок приди.

– Непременно, Егорыч! Постараюсь быть самой красивой на твоем юбилее. После «царицы Тамары».

С Беляковым мы встретились в нашем любимом кафе. Он взял пиво и сел, сердито глядя на меня.

– Ну, Ром, – жалобно заныла я. – Понимаю: кругом виновата. И прощения мне нет. Полезла, куда не надо. Ром! Ну не сердись, пожалуйста!

– Попробую. – Он подался вперед. – Ну ты и напортачила!

– Знаю, знаю, – скороговоркой произнесла я.

– Кириллов уже во всем признался. – Беляков качнул головой. – Как на него нажали, так он и раскололся. Даже рыдать начал, чего уж я совсем не ожидал. Типа он несчастный и мстил всем женщинам. От него жена ушла… На нем убийство пятерых девушек. Трех он убил, как выразился, из «мести». А двоих, уже спасая свою шкуру.

– Ермолаеву и Писареву?

Беляков кивнул.

– Ермолаева с Кочкиным еще та парочка была. Так и думали его шантажировать до конца.

– Они хотели вместе за границу уехать.

Беляков сделал большой глоток пива.

– Короче, этот маньяк Кириллов знакомился с девушками, доводил их до «интимных комнат», там к шампанскому или вину подмешивал им в питье транквилизаторы и начинал, – Ромка выразительно сделал жест рукой, – до конца бабу иметь. Ему доставляло удовольствие видеть, как она умирает, а он ее…насаживает. Садист хренов, мать твою! Потом он тихонько выскальзывал из комнаты и сматывался. Первый раз он дозу не рассчитал, поэтому девчонка домой доехала и уже дома умерла. Жуткое отравление было всего организма. Не удалось ее спасти. Она толком и сказать ничего не могла – стыдно было признаться, где была, – первый раз в клубе. Дурочка, одним словом! – махнул рукой Беляков. – Двух других он уже «со знанием» убирал. Во второй раз, когда в клуб нагрянула милиция, стали разбираться: что и как. Клубу, как я понимаю, удалось отмазаться за большие деньги. Когда же произошло третье убийство, сотрудникам клуба удалось вывести мертвую девушку за пределы клуба. Но кто-то их спугнул, и они выбросили тело недалеко от клуба.

Я неожиданно вспомнила рассказ Василия, гулявшего с ирландским сеттером Джимом около клуба, как один раз поздно вечером он видел пьяную девушку, которую вели под руки двое мужчин, и при этом она была как неживая. Теперь я поняла, что он имел в виду.

– Оля Снежко, Диана Шаблина и Вера Самсонова – жертвы этого маньяка. И чего они туда поперлись. – Беляков отпил еще глоток пива.

– Чего пьешь на голодный желудок? Давай салат закажу.

– Не надо. Интуиция у Кочкина, как у собаки. Они же с Ермолаевой договорились встретиться у нее и пойти в ресторан – отпраздновать Новый год. Но решил позвонить сначала Кириллову. Тот как-то странно с ним разговаривал, это по словам Кочкина, и тот передумал ехать на свидание. Он названивал своей любовнице, но та не подходила к телефону; Кочкин запаниковал и засел в квартире у одного своего знакомого. Он не знал, что делать, но понимал, что если вычислят Кириллова, то ему тоже достанется. И поэтому решил убрать тебя: ты же видела его с ним.

– Ром! – я повертела головой. – Я вообще об этом эпизоде забыла.

– А он помнил, – усмехнулся Беляков. – И даже натравил Кириллова на тебя. Сказал, что у тебя есть вся информация. Он вообще решил замести все следы и одним махом убрать тебя и Игоря Аниканова. Кочкин понимал, что Кириллов объявил на него охоту, и вряд ли он сможет спокойно уехать за границу. Ему важно было перевести стрелки на вас, а потом в суматохе улизнуть. Но не получилось…

– Ром! У тебя, часом, не внезапные праздники нагрянули, и ты сидишь на мели? – спросила я. – Давай я тебя угощу. Как-никак ты мой спаситель. Посадил Кочкина.

– Твой спаситель – сосед. Я действительно немножко на мели. Но по другим причинам. У моей тещи сестра в Питере умерла и оставила ей квартиру. Там же, конечно, цены не как в Москве, но на однокомнатную в Ближнем Подмосковье потянет.

– Так… – с расстановкой сказала я, начиная догадываться, куда клонит Ромка.

– И мы куплю-продажу затеяли. Теща для виду упирается, капризничает, требует то лоджию светлую, то парк чтобы из окна был виден. Ну, я думаю, мы ее уломаем. Так что деньги на ее переезд нужны.

– Дело благое! А салатом я тебя все-таки угощу.

– Тогда лучше селедочку под шубой. Давненько ее, родную, не ел.

– Без проблем. Заодно и две стопочки водки. За твой будущий переезд.

Беляков махнул рукой и рассмеялся.

– Ну давай. Я не на работе и не при исполнении служебных обязанностей. А за такое дело – грех не выпить.

– Вот и я о том. Только сейчас позвоню подруге и попрошу ее вместо меня к одному хорошему человеку в больницу съездить. К Диме Панину.

– Давай. Как он?

– Идет на поправку.

– Кириллов вышел на него с помощью все того же Мишки. Тот следил за каждым твоим шагом и доложил Кириллову о Панине в надежде, что Кириллов в конце концов учтет его «заслуги» и не станет преследовать, отступится.

– Ну вот еще один повод выпить – за здоровье хорошего человека, – сказала я.

– Не буду спорить. И где же твоя обещанная выпивка с закуской?

– Какой ты, Беляков, нетерпеливый. Бегу, бегу!

Больше всего на свете я боялась опоздать. Еще никогда я не гнала машину на такой скорости; два часа назад мой шеф сказал, что Эрнст Кляйнц уезжает в Швейцарию.

Я неслась по Москве, подрезая улицы, влетая в сонно-тихие переулки, нетерпеливо сигналила в пробках и обгоняла машины на свой страх и риск.

Мне казалось, что моя машина едет слишком медленно, хотелось пересесть на ковер-самолет; на худой конец, меня бы устроил и вертолет.

Игорь еще был здесь, в Москве, но я ему не звонила, он мне – тоже.

Радостный, брызжущий солнцем и морозом день несся вместе со мной к гостинице «Рэдиссон-Славянская».

Я ежесекундно посматривала на часы, страшно боясь не успеть.

Потому что именно от того, успею ли я, зависело слишком многое, если не все.

Гостиница, напоминающая кусок рафинада неправильной формы, выплыла навстречу мне в морозном тумане, и я чертыхнулась, увидев еще один светофор. Кажется, последний.

Я припарковалась около гостинцы, мельком посмотрела на себя в зеркало: лицо было бледным, синяки прошли не до конца – я старательно замазала их тональным кремом, но на свету они все равно были видны. Распухшая губа по-прежнему болела, и я старалась не улыбаться, потому что делать это было ужасно больно.

Я хотела позвонить ему и сказать, чтобы он не уезжал, не переговорив со мной. И вместе с тем я боялась набрать его номер, боялась, что он бросит трубку и не станет разговаривать.

«Вы как феминистка, Рита, сэй».

Я тряхнула головой, вспомнив эти слова.

Нет, я должна успеть!

Припарковав машину, я побежала к входу в гостиницу, поскальзываясь и нелепо взмахивая руками. Только не хватало мне сейчас получить перелом или просто потерять время, растянувшись на скользкой дорожке.

Потому что времени у меня не было.

Совсем.

Лифт полз едва-едва. Я кусала губы и стискивала руки. Если бы я могла, то дала бы тысячу обещаний только за то, чтобы он оказался на месте. В этот момент я была готова заключить с Господом Богом какой угодно договор и выполнить самые невероятные его пожелания. Не спать с мужчинами, уйти в монастырь или изучить санскрит. Лифт распахнулся, и я понеслась по коридору, глядя по сторонам, чтобы не пропустить нужный мне номер.

Около двери я остановилась и сделала судорожный вздох. Вот и все.

Я постучалась. Робко, неуверенно. Потом – громче.

– Входите! Не заперто! – донеслось из-за двери.

Я толкнула дверь, и она открылась.

– Эрнст! – закричала я. – Это Рита! Маргарита!

Судя по звукам, доносившимся из ванной, Эрнст был там. Я почувствовала себя ужасно глупо – врываться в ванную было неудобно. Стоять здесь – тоже.

– Эрнст! – позвала я уже громче. – Эрнст!

– А? – деревянная дверь распахнулась; сначала возникло облако пара, а потом – из него – розово-блестящая голова.

– Рита?

Неожиданно я поняла, что выгляжу круглой идиоткой. Приперлась в номер к практически незнакомому мужчине и топчусь перед его ванной.

Из пара, как из тумана, выплыли плечи, потом торс, потом – сам герр Кляйнц, придерживая рукой сползавшее полотенце.

– Рита! Одну минуту. Я одевать. Что-то срочное, Рита? Почему вы не позвонили?

– Я забыла ваш телефон! – орала я сквозь этот пар, как будто мы находились на разных берегах утренней реки и перекликались в густом плотном тумане.

– Минуту! Рита! – тоже кричал Эрнст. – Вы не уходите! Нет. Я сейчас.

Он снова нырнул в пар, я стояла и переминалась с ноги на ногу. Если бы в Голливуде на «Оскар» или у нас на отечественную премию «Ника» была бы номинация «самая большая идиотка», то с большим отрывом от остальных кандидатов победила бы я. Конкурировать со мной вряд ли кто смог.

Эрнст неожиданно вынырнул около меня, фырча, как большой морж после купания.

– А вот и я! Рита! Очьень рад! Может быть, спустимся в холл и посидим в ресторане? Выпьем кофе? Как вы думаете?

– Идея гуд! – лучезарно улыбалась я. – Отличная идея!

– Я только дресс. Костюм и вперед!

Он был без очков и смотрел как-то по-детски восторженно.

– Я уезжаю. Через, – он посмотрел на часы, – час. Все уже собрать.

– О’кей. – Я подняла вверх большой палец. – Отлично! – В носу щипало. И чего я сюда притащилась? Чего ждала? Что он бросится мне на шею? Я же сама оттолкнула его, сказала, что «будем дружить» и помощь его мне не нужна.

«Вы же феминистка, Рита, сэй!» – назойливо звучало в ушах.

Он взял из гардероба костюм и снова скрылся за деревянной дверью.

– Как ваши проблемы? – деликатно прозвучал вопрос из ванной. – Все решили?

– Да. Все.

Я подошла к кровати, на ней лежал раскрытый чемодан. А поверх – серый свитер. Я подошла и взяла его в руки, плохо соображая, что делаю. Я уткнулась носом в этот свитер и зарыдала: сказалось напряжение последних дней. Вот сейчас он выйдет из ванной, я рыдаю, пропитывая свитер своими слезами. Чистая идиотка!

Возьми и положи свитер на место, приказывал мне внутренний голос. Не позорься, ты же гордая женщина! Но я поняла, что сейчас мне все равно, что он обо мне подумает и как я буду выглядеть в его глазах. Я знала только одно: он уезжает вместе со своим серым свитером, большими надежными руками, тем спокойствием, которое он мне внушал, со снежками, в которые мы играли на ВДНХ, нежными и вместе с тем яростными поцелуями, когда я была выброшена на берег вместе с ним. Рядом.

Вот самое лучшее слово – он был рядом, и, когда я была с ним, я ощущала его поддержку и заботу, даже в мелочах. Я вспомнила, как мне не хотелось покидать его машину и выпускать из квартиры. Этот мужчина был нужен мне. Только с ним я впервые за всю свою жизнь почувствовала себя самой собой. Мне не надо было притворяться или играть в игру под названием «страсть». Мне не надо было завоевывать его, кокетничать или соблазнять. Он принял меня такой, какая я есть.

И я все упустила.

Сознание этой ошибки раздирало мне душу. Я хотела уже положить свитер и тихонько покинуть номер, как почувствовала, что кто-то стоит рядом.

– Ри-точ-ка! Милья! Что ты?

– Просто так… – я шмыгнула носом и вытерла слезы ладонью. – У меня неприятности по работе.

Его всепроникающий взгляд с сочувствием смотрел на меня.

– Рита! – тревожно спросил он. – Что у тебя с лицом? Блю, синие круг и губа?..

– Это пустяки. Просто синяки. Я упала и ушиблась, – сказала я, отворачиваясь в сторону.

А потом меня обхватили такие родные руки, и я ощутила, что мне трудно дышать, что спазм подступает к горлу. Я всхлипнула, и он погладил меня по голове. Я перехватила его руку, поцеловала тыльную сторону ладони и прижалась к ней щекой.

– Эрнст! Ты не уезжай. Ты мне очень, очень, нужен, – плакала я. – Прошу тебя, Эрнст!

Он смотрел на меня, как бы раздумывая, а затем поцеловал в губы, да так, что мои губы заболели, заныли. Боль была сильной, но я ее почти не чувствовала – ждала. Ждала, что он скажет.

– Рита! Я скоро вернусь. Я хотел только повидать маму. У нее день рождения. И приехать обратно. И еще я… я понимаю… что… – Он снял очки. – Не знаю. Я не хотел говорить рано. Но… – он запнулся. – Потом… Но я не могу, раз ты здесь… я хотел сделать вам предложение, Рита!

И тут я уже зарыдала и замолотила кулаками по его груди.

– И ты молчал? Да как ты мог! Почему же ты не сказал мне об этом раньше?

– Я люблю тебя, Рита! Я полюбил с самого первого взгляда. Никого не любить так, как ты. Но я думал: я тебе не нужен. Нет. Тебе не нужна моя помощь. Все сама. Рита!

У меня закружилась голова, и я села на кровать.

– Рита! Что с тобой?

– Ничего! – улыбнулась я. – Говорят, от счастья не умирают. Но я что-то в это плохо верю. – И я легла ничком на кровать. – Замечательный у тебя номер.

Он стащил с кровати чемодан и лег рядом. Я провела пальцем по его щеке.

– Ты славный! И я теперь все время буду заставлять тебя помогать мне. Будешь моим самым главным помощником.

Он улыбнулся.

– Рита! Зачем говорить? У нас еще есть время для других дел.

Он мягко обхватил меня руками, мое тело словно расплавилось под его руками. Я закрыла глаза и потерлась щекой о его подбородок.

– Я так хочу тебя.

Он быстро освободил меня от одежды, и по своему учащенному дыханию я поняла, как я возбуждена и как мне хочется поскорее прижаться к нему, слиться с ним. Я вся дрожала от нетерпения.

Его ладони скользнули вниз и застыли на моих бедрах.

– Ты еще одет, – шепнула я и принялась помогать ему, чувствуя ладонями его кожу и его нетерпение. Такое же сильное, как и мое.

Эта бешеная гонка, в которой было столько нежности и ярости, это наслаждение, разрывающее тело, тепло, переходящее в жар, когда все внутри наливалось и саднило…

Я обхватила его ногами и задвигалась быстрее. Наши скользкие от пота, горячие, влажные тела прильнули друг к другу, меня сотрясала крупная дрожь. Он ударил во мне мощно, тяжело, и эхо чувственного наслаждения отдалось в моем теле звенящим вибрированием, как натянутая струна.

Эрнст лежал рядом и сопел. Я повернулась к нему и уткнулась носом в подмышку, где кучерявились рыжеватые волосы – запах был кисловато-терпким, родным. Он приподнял мне волосы и смачно поцеловал в шею, я рассмеялась.

– А почему не в губы?

– Они же у тебя болят. – И он дотронулся до них пальцем. – Я это чувствую. И сейчас или в следующий раз ты мне все расскажешь. Ладно? Между нами не должно быть никаких тайн.

Эпилог

Зеленая лужайка радовала глаз. Аккуратные клумбы пестрели буйным многоцветьем: вверх взмывали синие, красные, лиловые, белые и ярко-желтые язычки пламени. На лужайке носилась темно-оранжевая стрела, то припадая на задние лапы, то смешно подпрыгивая.

Я смотрела из окон своего замка на лужайку и улыбалась. Первое время я никак не могла привыкнуть к перемене места жительства – мне все время казалось, что это сон, я скоро проснусь, и опять меня ждут командировки, Боб Лазуткин, Динкины жалобы, собственное одиночество и ощущение, что жизнь несется на всех парах неизвестно куда. Но уж точно не туда, куда хочется.

У Динки все было хорошо; она вышла замуж за Панина, и у них родились еще двое пацанов. Одни мужики, вздыхала Динка. С ума сойти! Зато помощников и телохранителей сколько, возражала я. Это точно, качала она головой.

Каждый год летом Динка вместе со всем своим семейством приезжала к нам, и в моем замке устанавливалась настоящая анархия и кутерьма. Игорь уехал обратно в Германию, но часто звонит Дане, и тот уже два раза гостил у отца – в большом доме в Мюнхене. Мы ничего не знаем об Игоре, где он работает и есть ли у него постоянная подруга. Когда Динка допытывалась об этом у Дани, тот сказал, что отец живет один, но женщины звонят ему по телефону: он слышит их голоса на включенном автоответчике. А одна, красивая девушка-блондинка лет двадцати приезжала к отцу домой, и он познакомил ее с Даней, а потом ненадолго вышел с ней. Но через полчаса вернулся. Мы с Динкой решили, что это – его новая любовь.

Об Игоре я уже почти не вспоминала. Все уже осталось в прошлом. Окончательно.

– Мам! – девочка со светлыми кудряшками вбежала в светлую гостиную с большими светлыми окнами – прозрачную, с необыкновенно стильной деревянной мебелью. Я сама выбирала мебель по каталогу после долгого обсуждения с мужем. Мы спорили, какой цвет лучше, но в конце концов он сдался и махнул рукой, сказав, что я могу делать все, что хочу.

– Мам! Петр опять хулиганит. – В нашей семье дети говорили на двух языках. Мы сразу с Эрнстом решили, что так будет правильней.

– Я сейчас наподдам этому Пете. Да так, что мало не покажется, – пообещала я дочке, присаживаясь возле на корточки. – У тебя на щечке царапина.

– Это меня кошка.

– Неправильные методы воспитать, – услышала я сзади голос мужа, он вышел к завтраку. Он чмокнул меня в щеку и сел за стол. На столе стояла большая миска с мюсли и красовались фрукты в вазе. Очень правильный и здоровый завтрак. Никакого кофе литрами и бутербродов-сухомятки.

– Самые правильные! Самые верные методы, – проворчала я.

– Петя! Иди завтракать!

Темноволосый мальчишка влетел в гостиную, вертя головой из стороны в сторону. У него был коротко стриженный затылок и круглые карие глаза, смотревшие на всех с радостным изумлением.

– Мам! А там внизу около конюшни карета стоит! Ты обещала покатать нас. Весной. Обещала! Давай сейчас туда пойдем. А?

– В другой раз.

– Нет, мама! – заканючил он. – Давай сейчас.

– Репейник! Ладно. После завтрака.

Мы сидели все за столом – большим круглым столом и завтракали. Эрнст смотрел на меня и улыбался. Я улыбнулась в ответ. Он был в костюме и уже собирался выезжать на работу. Свежевыбритый, пахнущий одеколоном. Вот только галстук был повязан немного криво. Галстуки обычно ему повязывала я, но в этот раз я провозилась на кухне и не успела.

– Как спал?

– Неплохо. После командировки хотелось бы отдохнуть. Но… – И он накрыл мою руку своей. Я обхватила двумя пальцами его указательный.

– Мы поели! – дети вылезли из-за стола.

– У тебя есть время спуститься к реке? Посмотреть нашу карету?

Эрнст посмотрел на часы.

– Немного. Но есть.

На лужайке бегал пес. Без остановок, как заводной.

– Джим! – позвала я его. – Джим! Пойдем с нами.

Ирландский сеттер остановился и прислушался.

Дети побежали вперед, мы шли за ними. Пес носился туда-сюда, осознавая свою почетную роль сопровождать всех членов семьи.

Карета стояла внизу. В пристройке рядом с конюшней. Муж был страстным лошадником и держал лошадей.

Карета была настоящей – белой с позолоченными завитушками. Я хотела приехать на свою свадьбу непременно в карете. И мой муж – лучший в мире мужчина – исполнил мой каприз.

Мы вошли внутрь. Свет лился сверху из окна, и лучи сверкали, танцевали на позолоте, отчего казалось, что карета украшена драгоценностями.

Дети залезли внутрь, обежали пару раз вокруг кареты и снова умчались к дому, сопровождаемые ошалевшим от весеннего воздуха ирландским сеттером.

Мы с Эрнстом забрались в карету.

– А помнишь? – сказал он мне, хитро улыбаясь.

– Конечно, помню. – Я положила голову ему на плечо.

Я помнила нашу свадьбу – путешествие в карете, длинное белое платье, – я чувствовала себя волшебной принцессой из сказки.

– А давай-ка действительно повторим наше путешествие в карете. Вместе с детьми. Чего она стоит без дела?

– Ты – сумасшедший! – улыбнулась я.

– Я давно стал сумасшедшим, – шепнул он, целуя мне мочку уха. – В тот самый момент, когда увидел тебя и решил, что ты обязательно станешь моей женой.

– И что?

– Я могу сказать одно. Я самый счастливый сумасшедший в мире.

– Тогда я от тебя недалеко ушла. Мне тоже говорили, что я сумасшедшая – уехать в чужую страну, где меня ждет неизвестно что, без знания языка, без солидного капитала. Мне вообще говорили, что ты – аферист и вместо замка меня ждет здесь хрущоба.

– А что такое хрущоба?

– Антизамок.

– А… – Эрнст нахмурился. – Понятно не очень.

– И не надо.

– Значит, мы самая счастливая сумасшедшая семья в мире! – Эрнст всегда любил точные формулировки.

Я подняла на него глаза.

– И кто же с этим спорит?

Content

Екатерина Гринева
Сердцеед, или Тысяча и одно наслаждение

* * *

Эпилог