Иванова Вера

Засекреченное счастье

Вера Иванова

Засекреченное счастье

1

— Ненавижу дачу, ненавижу эти грядки! — гневно бормотала худенькая светловолосая девочка, развалившись на заднем сиденье нового джипа цвета «металлик».

Врывавшийся в приоткрытое окошко ветер теребил мягкие локоны, выбившиеся из-под надетой задом наперед кепки. Прищуренные глаза, побелевшие веснушки и крепко сжатые кулачки — все выдавало ее недовольство. Впрочем, она и не думала его скрывать.

— Что я там делать буду? Мне нужно рисовать! — слова ее били в спину сидящего впереди водителя, однако тот казался совершенно невозмутимым.

Он внимательно наблюдал за дорогой, словно не замечая плохого настроения своей спутницы. Его спокойствие еще больше бесило девочку — она пребывала в том смутном, переменчивом возрасте, когда куколка начинает превращаться в бабочку — подростковые угловатость и резкость уже почти сменились нежной грацией, но гадкий утенок еще не привык к новому обличью и к тому, что вокруг, оказывается, нет никаких врагов и ни с кем не надо сражаться.

— Ты можешь рисовать и тут. Вокруг полно пейзажей! — преодолев сложный участок, водитель наконец оторвался от дороги и ответил девочке.

— Пап! Ты что, издеваешься? Ну какие же это пейзажи! Затянувшееся строительство… Строительный мусор… — Насупленные брови отразились в зеркале заднего вида, и водитель вдруг, проникшись этим неподдельным чувством, отчетливо вспомнил, как и ему самому вот так не хотелось в пятнадцать лет ехать в скучную, унылую деревню, где даже ночью снились прополотые грядки, а все веселье исчерпывалось бесконечными рассказами деда о боевой юности и хоровым пением окрестных старушек. А назойливые комары! А удобства во дворе! А тонны переколотых дров и вода из колонки! Если бы тогда ему кто-нибудь сказал, что он собственную дочь будет так же насильно выпихивать из душной московской квартиры «на природу», он бы рассмеялся тому в лицо…

Секундное воспоминание смягчило черты сурового лица, и только. Петр Васильевич Шестов, преуспевающий бизнесмен, не был склонен к сантиментам. Не любил дачу. И ничего, вырос. И эта вырастет, куда ж ей деваться. У нее тут такие условия, что ему тогда, в юности, и не снились! Газовое отопление, горячая вода в доме, канализация, телефон мобильный… В конце концов, для кого же все затевалось — коттедж, участок… Для нее все и делалось! Тут воздух, природа! Разве сравнишь это с загазованностью на Кутузовском? Вон какая бледненькая, в чем только душа держится…

Так он и сказал ей, и больше уже не слушал ее возражения, целиком сосредоточившись на дороге и на ведении машины. Ему не нравился какой-то необычный стук. Прибавляя газ, он каждый раз прислушивался, досадуя на бесконечную трескотню дочери. Вот он, конфликт поколений в чистом виде — она так занята своими проблемами, что совершенно не замечает ничего вокруг и не понимает, что у него тоже могут быть проблемы! Вместо того чтобы помочь, хотя бы морально, хотя бы просто поинтересоваться, чем он так озабочен, его уже совсем взрослая дочь дуется.

Приблизительно те же мысли одолевали и девочку. Отцы и дети — это две разные цивилизации, просто абсолютно чуждые друг другу племена! Кому, кому она сейчас все это говорит, перед кем выворачивает душу? Он же ее совершенно не слушает! Ему же все по барабану, до лампочки!

Надувшись, девочка рывком головы скинула с кепки на глаза темные очки и замолчала. Мрачные мысли, обида, злость, недовольство — все смешалось, рождая черные, злые планы мести.

— Вы еще пожалеете, что привезли меня сюда! Ох, как пожалеете!

2

Дачная жизнь в пустом поселке, состоящем из громадных недостроенных особняков — скукотища, а дачная жизнь с бабушкой — скукотища вдвойне.

Юля (так зовут нашу героиню) уже представляла себе, как долго ей придется терпеть нотации и выслушивать нескончаемые наставления старушки. И грядки — бесконечные ряды длиннющих грядок — бабушка не могла себе представить, что это такое — участок без огорода.

Не то чтобы девочка не любила бабушку, нет, в городе она была всегда рада, когда та навещала их — сумасшедший, нервный ритм московской жизни сразу как-то успокаивался, в нем появлялась уравновешенность и умиротворенность, девочка любила ласку и заботу, которых ей не хватало от вечно занятых родителей и которые она с избытком получала от бабушки. Но одно дело — визит на день-два, пирожки и новые варежки, и совсем другое — перспектива провести под надзором целое лето!

А она так рассчитывала провести каникулы с друзьями, в своей «тусе», как любила выражаться Эмма — ее лучшая подруга и хозяйка самой подходящей для встреч квартиры. Самой подходящей — не только потому, что родители Эммы работали целыми днями, а иногда и неделями, так что не бывали дома, и девочка жила практически одна. А еще и потому, что эта была одна из тех милых, обшарпанных, нормальных человеческих квартир, где никто никогда не боится что-нибудь испачкать, разбить или сломать.

Что может быть лучше — в сумерках, не включая света, развалиться на продавленном диване и, потягивая газировку, часами трепаться под заунывный говор русского рока! Вопреки расхожему мнению, кайф этот случался нечасто, приходилось все-таки посещать школу и даже иногда учить уроки. А у Юли ко всем этим заботам прибавлялись занятия рисованием в художественной школе, так что из их компании она бывала на таких встречах реже всех. Поэтому она так рассчитывала на лето — вот тогда можно будет по-настоящему оттянуться!

И еще.

Этим летом она очень надеялась осуществить одну свою тайную мечту. Она хотела нарисовать на стене — сама, своими руками! — настоящее большое граффити. Целый год она тренировалась на маленьких поверхностях — заборах, остановках, — и как следует овладев техникой, хотела перейти к освоению больших пространств. Она даже уже выбрала подходящую стену — в пятистах метрах от дома, совершенно чистую, идеально новую стенку какого-то модного магазина. Она так аппетитно белела, что у Юли просто руки чесались расписать ее! А теперь парень, который учил ее весь год, сам займет эту стенку — не пропадать же такому добру!

И вот теперь все эти замечательные планы должны разрушиться. Только из-за того, что отцу вдруг срочно понадобилось принимать дома немецких партнеров, и дочку решили на это время выселить на дачу. Она, видите ли, давно не отдыхала и теперь может совместить приятное с полезным — подышать свежим воздухом и освободить от своего присутствия квартиру. Ну хоть бы кто-нибудь спросил ее мнения!

Джип подъехал к воротам, и отец несколько раз посигналил.

Металлические створки медленно раздвинулись, машина вкатила во двор, и Юля со злостью взглянула на место своего будущего заточения. С тех пор как особняк был достроен, она едва ли пару раз побывала тут: девочка сразу же всей душой невзлюбила это место. Ей не нравилась распланированная ухоженность участка, какие-то неживые, слишком уж чистенькие и аккуратные газоны, ровно подстриженные кусты. Ей не нравился дом — огромный трехэтажный кирпичный коттедж в псевдорусском стиле. Будь у нее выбор, она бы предпочла обычную избу или уж дворец, что-нибудь более живое и привлекательное, чем эти невообразимо скучные хоромы.

Но больше всего ей не нравилось бабушкино детище — огромный огород, под который выделили всю левую, самую солнечную сторону. Бабушка даже надорвалась, вскапывая эти бесконечные, большущие грядки.

— Мама, зачем ты это делаешь! — укорял ее отец. — Зачем такие мучения! Мы что, не купим тебе редиски? Я тебе целую машину этих редисок пригоню, если уж так хочется!

— Хочется своего, сыночек, — качала головой бабушка, обматывая ноющую поясницу пуховым платком. — Чтобы свеженькое, с грядочки.

— За это свеженькое приходится слишком дорого платить, — бурчал отец, — если принять во внимание стоимость лекарств, которые понадобятся для твоего последующего лечения. Кому оно все будет нужно, твое свеженькое, если ты на этих раскопках угробишь здоровье!

Бабушка только молча вздыхала и продолжала посевные работы до очередного приступа радикулита.

И вот теперь все эти сельхозработы будут взвалены на плечи Юли. Нет, конечно, впрямую никто ее не заставит, но ведь и так ясно, что она не сможет со спокойной совестью смотреть, как надрывается старушка!

Юля не торопилась вылезать из машины. Как будто это могло отсрочить неизбежное! Взгляд девочки скользил по грядкам, прикидывая объем будущей работы, и тут вдруг в поле зрения попала совершенно посторонняя фигура.

Какой-то парень, раздетый до пояса, поливал из шланга кустарник возле дома. Радужные брызги веером разлетались из-под пальцев, накрывая жесткие блестящие листики искристой жемчужной пылью. И то ли от этого фонтана, то ли оттого, что Юля в этот момент сняла очки, но только ей показалось, что угловатая мальчишеская фигурка светится. Сияло все: и выгоревшие, растрепавшиеся вихры, и уже потемневшая от загара, покрытая мягкими белыми волосками спина, и глаза парня, когда, обернувшись, он встретился с девичьим взглядом, а ослепительнее всего — белозубая улыбка, которой он поприветствовал незнакомку.

Несколько секунд Юля, почему-то покраснев до ушей, оторопело разглядывала новый предмет дачного «интерьера», после чего быстро надела очки и обратилась к отцу:

— Пап! Кто это?

— А? Что? — Отец суетился у багажника, выгружая многочисленные дочкины сумки.

— Кто это, пап? Вон тот, со шлангом!

— А! Разве мама тебе не рассказала? Это Роман. Он теперь у нас работает.

— То есть… он наш слуга, что ли?

— Не слуга, а помощник! — Отец захлопнул багажник и вместе с подскочившим парнем понес вещи в дом.

Старательно пряча взгляд за очками, Юля пристально разглядывала парня.

Какой верзила… Худющий! И лопатки выпирают… Вон, загривок весь выгорел… А руки крепкие, качается, наверное!

Парень выглядел довольным и веселым, и это почему-то привело Юлю в страшное раздражение.

Как смеет кто-то в этом гадком месте быть таким довольным!

Как смеет кто-то с таким удовольствием работать, когда она даже и думать не желает об этом гадком физическом труде!

Как смеет кто-то смотреть на нее так… и улыбаться, когда ей плохо… и видеть, как она краснеет!

Вылезая из машины, девочка демонстративно хлопнула дверью. Она чувствовала, что одним врагом в этом мире у нее стало больше. У самого входа в дом она обернулась, чтобы выяснить, куда смотрит ее новый враг. Почему-то она почувствовала разочарование — он смотрел не на нее, а на только что оставленный ею джип.

3

Роман проводил девушку насмешливым взглядом, а потом повернулся к джипу. Он сразу же догадался, что эта фифочка — хозяйская дочка. Кто же еще мог так вольно обращаться с хозяином и его шикарной машиной! Вон как дверью хлопнула — так же замки сломать можно. А с этой машиной нужно обращаться нежно, бережно — все механизмы у нее отлажены и подогнаны друг к другу так, что она отзывается на любое прикосновение. Для того чтобы закрыть дверь, достаточно просто слегка тронуть ее пальцем…

— Петр Василич, мне помыть машину? — Роман, упиваясь видом совершенных, идеальных автомобильных форм, не замечал, что хозяин с усмешкой наблюдает за ним.

— Да. А потом отгони ее в гараж.

— Отогнать? Мне? Самому? Вы разрешаете? — В глазах парня светилось такое счастье, что Юлин папа, отвернувшись, вздохнул.

— Ты знаешь, — вырвалось вдруг у него, — у меня всю дорогу что-то в коробке стучало. Не пойму, что это было?

— В коробке? — Парень нахмурился. Лицо его выражало такую искреннюю озабоченность, словно речь шла о близком существе. И если бы кто-нибудь понаблюдал за собеседниками во время последовавшего короткого разговора, непременно решил бы, что они обсуждают что-то серьезное, важное обоим.

Именно это ощущение и осталось у Юлиного отца: глядя, с каким рвением парень намыливает машине бока, он с сожалением подумал: «Как же просто найти общий язык с чужими детьми… И так трудно с собственной дочерью». А может, ему просто недостает сына? Жаль, что они с Натальей так и не решились на второго ребенка! А теперь уже поздно.

А Роме работа действительно доставляла удовольствие. Он вообще любил работать, особенно когда за это хорошо платили. В последние три года он стал настоящим асом в подработках — брался за любое дело, сулившее хотя бы небольшую прибыль. Его знали уже в нескольких конторах, где он с успехом выполнял разовые поручения, успевая по выходным торговать газетами. Заработанного «капитала» с избытком хватало на карманные расходы — благо их было немного — в кино и на дискотеки Роман практически не ходил, было некогда. Поэтому иногда он мог себе позволить и более крупные покупки — навороченный мобильник или ноутбук, например.

Мать, которой он честно «отстегивал» половину заработка, считала сына слишком сухим и расчетливым. Она была против того, чтобы вечерами он пропадал неизвестно где. Она предпочла бы, чтобы Роман больше времени проводил дома за книгами или же с друзьями и не лишал себя детства.

— Нельзя себя так изводить! — пеняла она ему в рекламную паузу очередного сериала. — Кому это нужно — так издеваться над собой в юные годы! Еще успеешь, наломаешься. Садись лучше, почитай. «Шестеркой» бегать каждый тупица сумеет, а читать вы совсем перестали.

Еще одним любимым маминым высказыванием было: «Всех денег не заработаешь». Этим она оправдывала собственную пассивность — после окончания Литературного института маме Ромы, когда-то писавшей неплохие дамские романы, так и не удалось пробиться, и она, забросив творчество, уютно прозябала то на стульчике в библиотеке, где работала, то в кресле перед телевизором.

Был у Ромы и другой оппонент — его друг Вася, умник, целыми днями просиживающий за компьютером. Он тоже критиковал приятеля, правда, немного с другой стороны.

— Мне кажется, ты мыслишь слишком узко, — втолковывал Вася своему трудолюбивому другу. — Я называю это «дефект цели».

— Как это? — иногда Рома не сразу понимал, что имеет в виду его друг.

— У тебя слишком низменные цели. Одну копейку заработать, другую… Зачем тебе это надо?

— Это не копейки! — протестовал Ромка. — Это очень даже приличные деньги. За копейки я и сам работать не буду!

— Ну, хорошо. И на что ты потратишь эти приличные деньги?

— Ноутбук вот купил. Машину теперь хочу, хорошую.

— «Шестисотый», — уточнял Вася.

— А хоть бы и так! Где же здесь твой «дефект цели»?

— Неужели ты сам не видишь? Твоя цель — машина, агрегат, какой бы она ни была — стиральной, копировальной… Ради машины ты способен выламываться с утра до ночи. Ради нее ты сам у себя крадешь время! И знаешь, чем это кончится?

— Чем же? — переспрашивал заинтригованный Ромка.

— Тем, что ты купишь эту машину, и все. Твоя мечта осуществится. И больше тебе мечтать будет не о чем. Или ты станешь копить свои копейки или центы на что-нибудь новое из этой же серии — еще более крутой сотовый, ноутбук, отель за границей… А станешь постарше — пойдут в ход холодильники, пылесосы, тачки, самолеты, яхты, виллы, унитазы хрустальные… и малахитовый гроб. Ну, может, ты закинешься на замок или даже собственный остров. И все! Ты будешь весь обставлен этими вещами, они заполонят твою жизнь, съедят пространство и время, высосут все соки, энергию, задушат, превратят в раба. Ты только и будешь, что беспокоиться, сдувать с них пылинки, охранять, чинить, проходить техосмотр, платить налоги, выкидывать старые и искать место для новых… Все! Твоя жизнь превратится в обслуживание вещей.

— А может, не моя? Может, я найму слуг, которые всем этим будут заниматься? — Роман не желал уступать в споре.

— Тогда твоя жизнь превратится в обслуживание слуг и денег! — Вася любил парадоксы.

— Как это — в обслуживание слуг? То есть это я их буду обслуживать, а не они меня?

— Очень может быть. Найти в наше время честного и порядочного слугу — большая проблема, — Вася говорил так серьезно, как будто имел в этом вопросе большой опыт. — Слуги — это ведь тоже люди, и, кстати, ты это понимаешь как никто другой. Им нужно твое внимание, оценка их работы, твой надзор, поощрение или наказание… В общем, ты просто закопаешься в этих отношениях!

— А что же ты предлагаешь?

— Не западать на материальный достаток! Творить! Познавать мир! Изучать себя! Вот это, я понимаю, мечта.

— Чтобы познавать мир, тоже деньги нужны. И чтобы творить! — не сдавался Роман.

— С этим не поспоришь, — вздыхал Вася. — Но только когда монеты не цель, а средство.

— Ладно, умник! Проехали. Пусть у меня и «дефект цели», однако прокормить я себя сумею.

Обычно такие беседы заканчивались дружеской потасовкой и обсуждением вопроса, где бы еще подзаработать.

Лето было для этого самым удачным временем. Но каждый раз в конце мая Роману приходилось выдерживать настоящую битву с родителями. Он надеялся, что хотя бы на этот раз они поймут, что он уже вырос. Но нет, когда сын объявил, что летом собирается работать, родители прямо-таки восстали.

— И думать не смей! — оторвалась от телевизора мама, Ирина Степановна. — Ты еще маленький! Несовершеннолетний!

— Ма, мне уже пятнадцать! И у меня есть паспорт.

— Да зачем тебе это, скажи! Куда ты денешь столько денег?

— Для компьютера апгрейд нужен, это раз, велосипед новый, это два, а потом… потом, может, и на машину накоплю!

— Сын, ты не прав, — подал голос отец, Игорь Борисович. — У нас и на даче дел много. Ты забыл? Мы же собирались достроить веранду!

— Вот именно! — поддержала Ирина Степановна. — Чем унижаться перед этими, лучше отцу помоги!

Роман не мог не усмехнуться. Веранда — этакий семейный долгострой — олицетворяла собой весь ход их жизни. Строительство начали пять лет назад, но до конца так и не довели. Каждый год отец бодро принимался за дело, но потом пыл его иссякал, и веранда по сей день оставалась недостроенной. Доски темнели и ветшали, гвозди ржавели… Роман предлагал нанять помощников — в окрестных деревнях можно было найти желающих даже за те крохи, что могла заплатить их семья. Однако отец категорически отказывался: «Мы не баре, чтобы нанимать слуг. Мы можем обслужить себя сами». Но вся их жизнь свидетельствовала об обратном — обслуживать самих себя получалось плохо.

— Хорошо, я поеду на дачу и помогу отцу, — Роман не хотел спорить с родителями и решил пойти на компромисс. — Но только при условии, что зарабатывать вы мне тоже разрешите.

Родители согласились, и Роман, побродив среди строящихся домов коттеджного поселка, что был невдалеке от их дачного кооператива, довольно быстро нашел работу. Оказалось, что рабочие руки нужны буквально всем, так что Роман даже мог выбирать. Больше всего ему понравились те условия, которые предложили в коттедже у Шестовых.

— Пять долларов в час — так я плачу всем своим неквалифицированным рабочим. Питание за общим столом. Спецодежда и инструменты за счет фирмы. За порчу имущества — штраф, за опоздание и некачественную работу — вычет из зарплаты. График — скользящий, по договоренности. Устраивает?

— Устраивает, — кивнул Роман. Больше всего ему понравился «скользящий» график — это значит, он сможет свободно распоряжаться своим временем и достроит наконец отцовскую веранду.

На том и порешили. В обязанности Романа входил уход за садом и машиной, мелкий ремонт сантехники и по дому, при необходимости помощь на кухне и в огороде — в общем, весь перечень работ, на которые был способен рукастый пятнадцатилетний мальчишка.

День приезда Юли был первым рабочим днем Романа.

4

Потекли ленивые, сонные, жаркие дни конца июня — лето катилось к «маковке», дождей не было, солнце стояло в зените, прибавляя работы Роману и усиливая скуку Юли.

В поселке, где громадные недостроенные коттеджи были отделены друг от друга высокими каменными заборами, она не знала никого — в большинстве домов вообще пока никто не жил. Лишь несколько более или менее пригодных для обитания зданий оккупировали бабушки или няни с младенцами — заливистый плач малышей нагонял на Юлю еще большую тоску, напоминая о веселом шуме города и оставленных там друзьях.

Купаться было негде, ни пруда, ни речки в обозримых окрестностях не наблюдалось. Возможно, где-то рядом и было что-то подходящее, но здешних мест Юля не знала, да и знать не хотела. «Надо же было выбрать для дачи такое гиблое место! Ни пляжа, ни речки… ни людей нормальных!» — ворчала Юля, целыми днями просиживая в занятом ею «пентхаусе» (так она называла самый верхний этаж) в Интернете или у телевизора, или же просто валяясь на диване и под грохот радиостанции «Девятый вал» листая старые журналы.

Рисовать не то чтобы не хотелось — было просто невозможно. Выходить в такую жару на пленэр — настоящее самоубийство, даже под зонтиком можно выдержать не более получаса — а что такое полчаса для художника! Один, от силы два беглых наброска… Но главное было не в этом. Неприязнь Юли к коттеджу, который она теперь считала своей тюрьмой, распространилась и на окружающую природу — девочка словно не видела, как хорошо вокруг, сколько замечательных видов открывается из окон большого, стоящего у самого леса дома. В пылу своего раздражения она воспринимала только плохое — а его вокруг тоже было немало — оставленные строителями бетонные плиты с торчащей арматурой, кучи песка и цемента… а также громкие крики рабочих, осваивающих другие объекты.

Был и еще один неприятный момент. В гараже, блистая никелированными деталями, стояли новенькие велосипеды. Отец купил их весной для загородных велосипедных прогулок. Этим он исполнил самую заветную мечту своего безвелосипедного детства, но в то же время глубоко задел и ранил чувства Юли. Дело в том, что девочка не умела кататься. Никто из окружающих не знал об этом — она стеснялась признаться. Так уж вышло — в детстве не научилась, а когда выросла, учиться стало стыдно. Вот и стояли теперь эти велосипеды без дела, да еще парень, как нарочно, ежедневно вывозил их, чистил и смазывал, приводя этим Юлю в полное бешенство.

Делать ей было абсолютно нечего, даже до грядок ее не допустили — их успешно обрабатывали бабушка с Романом. Из окна Юля видела их спины и выбирающие сорняки руки. «Быстро же они нашли общий язык! — немного ревниво думала девочка, наблюдая за спорой работой. — Да только им и язык-то не нужен — они же все время молчат».

Она как будто не замечала наушников плеера в ушах парня — не очень-то поболтаешь, слушая музыку! И вместо того чтобы радоваться, что ее освободили от возни в огороде, девочка злилась, что с грядками управляются без нее. Она оказалась предоставленной самой себе, никому не нужной — даже собственной бабушке! Вон как она гоняет его: «Ромочка, не посмотришь трубу, что-то здесь течет!», «Ромочка, не сбегаешь ли в магазин, у нас сливки кончились!»

«Ромочка, Ромочка! — каждый раз фыркала Юля, чувствуя себя задетой. — Надо же, как он умеет втереться в доверие, этот карьерист и подлиза!»

Рисовать нельзя, купаться негде… Даже в огород не пускают! Что же оставалось?

Строить планы «черной мести» родителям, запихнувшим ее сюда и запершим в неприступном тереме. Слушать «Девятый вал», надеясь, что от включенной на полную мощность музыки хоть кому-то в этом доме станет так же плохо, как и ей самой. Бесконечно болтать по мобильнику с оставшимися в Москве друзьями, сидеть в инете, смотреть телевизор — назло отцу, который перед отъездом попросил, чтобы она отдохнула от техники.

Между тем Рома выматывался так, что к вечеру, возвращаясь к себе на дачу, едва волочил ноги. Он не представлял, что работа окажется такой тяжелой и от бесконечных «разовых поручений» можно так уставать. Порой ему казалось, что старушка нарочно выдумывает, чем бы его занять. Потом он отгонял от себя эти мысли — он понимал, что бабушке, оставленной одной на даче, нужна не столько помощь, сколько внимание.

К Юле он испытывал двойственные чувства. С одной стороны, ее поведение раздражало, он думал, что на месте ее отца давно бы выпорол ее за все выходки — невнимание к бабушке и бесконечное ничегонеделание. Но с другой стороны, это странное существо вызывало любопытство и притягивало — ему хотелось понять девчонку, узнать ее вкусы и интересы.

Вскоре оказалось, что вкусы эти и интересы, по крайней мере музыкальные, во многом совпадают с его собственными. Выяснилось, что девчонка любит «Девятый вал» — это была и его любимая радиостанция. А когда она начала крутить привезенные из Москвы диски, он решил отказаться от плеера — у него было записано то же самое. Так что теперь ему вполне хватало той музыки, что мощным потоком лилась из самого верхнего окошка Теремка.

«Теремком» Рома назвал коттедж Шестовых. И действительно, построенный в стиле «а-ля рус», дом напоминал декорацию боярских или даже царских хором в каком-нибудь фильме-сказке — мягкие, куполообразные скаты крыши, резные наличники, вагонка, которой были выложены стены изнутри, — псевдотеремок, в котором живет псевдоцаревна…

Надо сказать, что, относясь в целом к человечеству вполне терпимо, Рома всех людей делил на две большие группы. Основополагающим принципом такого деления было «может — не может». Может — это значит, человек способен на все: на работу, на множество дел, на успех, на подвиг, на свершения, на саму жизнь, в конце концов. Такой человек успевал везде — и в делах, и в любви, и во всем, за что бы ни брался. Нытиков же и лентяев, а также трусов и слабаков Рома зачислял в категорию «не может».

Придумав в девятом классе эту теорию, Рома был несколько разочарован, прочитав о Раскольникове и обнаружив, что и у того были в чем-то сходные мысли… Правда, юному мыслителю было совершенно непонятно, что его литературный предшественник пытался доказать — с первых же страниц было ясно, что он — «не может!». Так зачем же было на рожон лезть? Старушек убивать?

Так вот, Юлю, псевдоцаревну, Рома в первый же день без особых колебаний отослал в ту же группу, куда был помещен и Родион Раскольников, а именно в компанию тех, кто «не может». Кстати, сборище на самом деле было совсем неплохим — там же пребывали и Ромины родители, и еще куча добрых семейных знакомых, и множество политических деятелей, а также звезд шоу-бизнеса…

Надо ли говорить, что фигура самого Романа открывала список тех, кто «может!».

Вот так и пролетели первые дни пребывания Юли на даче — в одиночестве и скуке, в мучении от жары и раздражении от вида мельтешащего повсюду Романа, под грохот музыки и назойливый писк комарья.

5

План мести созрел в один миг. Это произошло в пятницу, ровно через неделю после прибытия Юли на дачу.

После обеда, когда жара чуть-чуть спала, девочка едва ли не в первый раз выбралась в сад позагорать. Вытащив шезлонг, она установила его среди кустов — так, чтобы лежать не на самом солнцепеке, а в теньке. Потом Юля долго размазывала по телу солнцезащитный крем — белая, нежная кожа казалась совсем беззащитной, — и наконец, заткнув уши наушниками плеера, с журналом в руках расположилась на шезлонге.

Вскоре она обнаружила, что здесь, оказывается, несравненно лучше, чем в душном пентхаусе. Было нежарко, ветерок приятно обдувал тело, вокруг витал нежный запах каких-то цветов… Переливчатый свет, пробиваясь сквозь дрожащие листья, рождал такое причудливое переплетение линий, что рука Юли сама потянулась к альбому, где она обычно делала зарисовки. Альбома рядом не оказалось, девочка с досадой вспомнила, что он остался наверху.

Подниматься не хотелось, однако рисовать тянуло и очень — по опыту Юля знала, что теперь не найдет себе места, пока рука не начнет вычерчивать на листе сумасшедшую вязь из линий. Она сейчас вошла в состояние, которое называла помрачением — это означало, что для обретения душевного покоя ей нужно было рисовать, неважно что — просто переносить образы на бумагу. Именно в такие моменты у нее рождались лучшие рисунки, когда она, почти не задумываясь, как будто не сама водила карандашом или кистью, а под влиянием высших сил. Может, это и называется вдохновением? Такие моменты надо было ловить — за день такого состояния она могла нарисовать больше, чем за месяц унылого рутинного труда, когда один вид белого бумажного листа вызывал неприязнь. А такое тоже случалось — требования в художественной школе, где училась Юля, были достаточно высоки, два раза в год нужно было выставлять работы на просмотр, а для этого рисовать приходилось почти всегда и везде — даже тогда, когда этого совсем не хотелось. Однако периоды творческого застоя с лихвой искупались моментами вдохновения, когда открывались какие-то неведомые шлюзы и работа лилась мощным потоком.

Однако никакие высокие чувства не могли заставить Юлю оторваться от шезлонга и отправиться на третий этаж.

Что же делать?

Девочка огляделась. Взгляд наткнулся на загоревшую спину Ромы, решение созрело мгновенно.

— Эй, ты! Как тебя там! — вот так Юля первый раз обратилась к их наемному работнику.

— Что? Вы меня?

Девочка кивнула.

Роман поставил на землю ведро, вытер руки о штаны и подошел к шезлонгу. Неужели «принцесса» решила, наконец, познакомиться с ним?

— Меня зовут Роман, — представился он, откинув со лба прядь выгоревших волос.

— Да? А я думала — Петя… Слушай-ка, у меня для тебя поручение. Сбегай наверх — знаешь, где я живу? И принеси синий блокнот и карандаш. Все это в правом кармане рюкзака. И ластик захвати! Ну? Что стоишь?

Роман не двигался с места. Его как будто окатили холодной водой. Тон девочки показался бесцеремонным, хамским. Это оскорбило его, обидело до глубины души. Оказывается, права была мама, предупреждая, что с ним могут плохо обращаться! И, оказывается, он не так уж и безразличен к этому…

— Ты что, оглох? Я же, кажется, ясно сказала! — Голос девочки, резкий, насмешливый, унизительные слова — все это причиняло настоящую боль.

«Нет, я не должен срываться. Вдох-выдох, вдох-выход… Раз, два, три, четыре, пять…» Парень, стараясь унять взбунтовавшиеся чувства, молча сжимал и разжимал кулаки. На какой-то момент ему захотелось бросить все и уйти, сейчас же, немедленно.

— Рома! Ромочка! Ты несешь компост?

Спасительный голос бабушки прозвучал как никогда вовремя. Роман отскочил от шезлонга, подхватил ведро и опрометью бросился в огород.

— Ромочка, — фыркнула ему вслед Юля, — мальчик-одуванчик! Смотри, не споткнись!

И где же папенька умудрился найти такого бестолкового помощничка? Единственный раз попросила его о чем-то, так и то не справился. Придется идти самой.

Девочка опустила ноги с шезлонга, мягкая трава приятно остудила и защекотала босые ступни. Лениво разогнувшись, Юля повернулась к дому… и тут ее осенило.

Перед ней была гладкая, белая стена. Глухая — кроме Юлиного «иллюминатора» под самой крышей, в сад не выходило ни одного окна. Строители применили какую-то новую малярную технику, и в солнечном свете свежеоштукатуренная поверхность ослепительно белела, а в тени становилась нежно-лиловой. Отец очень гордился этой стеной, которую было видно практически из любой точки поселка и даже дальше — от самой железнодорожной станции. И действительно, белое пятно гармонировало с окружающим пейзажем, располагаясь в нем естественно и удобно.

— У Малевича был черный квадрат, — говорил отец, — а у меня будет белая стена.

Вот на эту-то белую стену и нацелилась Юля.

То, что она задумала, было гениально. Можно было достичь несколько целей сразу: и утолить ненасытную жажду рисования, и исполнить заветную мечту, и как следует насолить родителям.

Она нарисует на этой стене граффити!

Вот уж это будет для предков удар так удар! В виде наказания за порчу имущества они немедленно отошлют ее в Москву.

А ей только этого и надо!

Позабыв о блокноте, Юля снова плюхнулась на шезлонг, не сводя глаз со стены. Она была словно в лихорадке. Глаза возбужденно горели, губы что-то шептали. Творческий процесс начался. Мысленно она уже размещала на стене свой будущий шедевр. Тот сюжет, что сложился уже давно, она готовила для города, здесь же требовалось нечто другое. Удивительно, но слово-картинка вдруг возникло в ее голове само собой, и это было так хорошо, что Юля закрыла глаза и замычала.

6

Задуманное требовало основательной подготовки. Шевелиться надо было быстро, пока не пропало волшебное настроение. К тому же сегодня пятница, завтра у родителей выходной — значит, все должно быть готово к их приезду. О да, они увидят это, и будет скандал, и ее отправят домой, и тогда конец ссылке!

Но где купить материалы и как доставить их сюда? Как усыпить бдительность бабушки и забраться на эту чертову стену?

С деньгами было все в порядке: с собой у нее была довольно крупная сумма — подарок от отца к окончанию учебного года. Правда строгий папа заявил, что это на все лето и больше она не получит ни гроша, так что если ей вздумается истратить все в один день, пусть пеняет на себя. И Юля знала — он свое слово сдержит.

Но девочку это нисколько не смутило — к деньгам она вообще относилась просто: есть они — хорошо, нет — никакой трагедии. Она могла наодалживать друзьям и забыть, а потом месяцами ходить без гроша. А если становилось совсем туго, она могла, прикола ради, поехать на Арбат, бросить перед собой кепку и распевать песни. Или же разложить свои картины и торговать ими — несколько штук она таким образом вполне удачно продала. Вот и теперь девочка не собиралась экономить — если понадобится, за аэрозоли можно отдать и всю наличность.

Искусство требует жертв!

Но как быть с остальными проблемами? Прикидывая так и эдак, Юля со вздохом констатировала — без посторонней помощи не обойтись. А посторонняя помощь могла быть только одна — бестолковый Роман. Придя к этому неизбежному выводу, Юля ужасно обозлилась. Ну вот. Опять он. Везде он! Ну, почему, почему она все время на него натыкается? Даже в мыслях. Ничего, придет время, она и с ним рассчитается!

Однако нужно было действовать. Несколько минут Юля прикидывала, как ей быть, если Роман опять откажется выполнять ее поручение. А потом поняла, что знает, как обращаться с этим парнем. У него ведь было слабое место…

Романа Юля нашла на огороде. Он был один — бабушка ушла на кухню готовить обед.

— Э… послушай, Петя. Я бы хотела предложить тебе работу, — начала Юля.

— Вообще-то, меня зовут Роман, — хмуро ответил парень, не глядя на девочку. Сидя на корточках, он старательно воевал с сорняками.

— Ладно, извини, — отмахнулась Юля. — Короче, сделаешь для меня кое-что?

— Сейчас не могу. У меня еще две грядки не полоты.

— А если за отдельную плату? — Юля пошуршала спрятанными в карман шорт бумажками. — Десять баксов, если сгоняешь на станцию.

Роман замер. Несколько минут он боролся с искушением, а потом покачал головой. Руки его снова засновали по грядке.

— Нет. Не могу. Я обещал Алевтине Николавне сделать все до обеда.

«Ишь ты! А он, оказывается, хитрюга! Цену набивает! — с удивлением подумала Юля. Парень чуточку вырос в ее глазах. — Ну, что ж. Посмотрим, кто кого!»

— Двадцать! — назвала она следующую цену.

Рома замер. Да, те деньги, которые она предлагала за свое пустяковое, по всей видимости, поручение, были приличной суммой. Четыре часа работы! Его полный рабочий день! А сгонять на велосипеде до станции — полчаса туда и обратно… Однако неприязнь к девчонке была слишком велика — его коробили развязные манеры и полное неуважение к нему. Даже не удосужилась запомнить, как его зовут! Не нужны ему ее деньги. Обойдемся!

Роман снова отказался.

И, как ни странно, еще немного вырос в глазах девочки. Оказывается, этот парень не такой тупой, каким кажется!

— Тридцать.

На это и дальнейшие предложения Роман не реагировал. Приняв окончательное решение, он словно оглох. Юля, нервничая все больше, поднимала цену, а парень медленно полз рядом с грядкой, как бесстрастный, хорошо отлаженный механизм.

Юля начала волноваться. А если он и вправду откажется? И у нее не хватит денег, чтобы его купить? Она начала прикидывать, не сходить ли на станцию самой. Но аэрозолей нужно слишком много, в руках не унести, а на велосипеде кататься она не умеет. К тому же придется искать в незнакомой местности нужный магазин, а это займет слишком много времени, настроение может пропасть.

Что же делать? Как заставить парня? Выхода не было и, решившись, Юля назвала последнюю цифру:

— Сто.

Короткое слово произвело свой эффект: Роман замер, ладони его, резко сжавшись, оборвали несколько ростков петрушки. Сто! Целых сто баксов! За полчаса, максимум за час! Для Романа это было очень прилично. Неделя выматывающего труда! Искушение было слишком велико.

Парень первый раз за время разговора посмотрел на девочку — искоса, с подозрением, ожидая подвоха. Но увидев ее явное волнение, понял, что в любом случае выиграл. Что бы он ни сделал, согласится он или нет — девчонка будет наказана. А раз так — глупо отказываться!

— Хорошо, я согласен, — Роман поднялся, отряхнул руки. — Говори, что надо! — в его голосе звучал веселый вызов.

Несколько секунд Юля беспомощно вглядывалась в прозрачные, совершенно серые глаза, а потом развернулась и побежала наверх за деньгами.

Роман оторопело смотрел ей вслед. А он и не знал, что глаза могут быть такими зелеными! И таинственными, как омуты…

7

Список, который продиктовала Роману Юля, оказался длинным и странным — набор автомобильных красок и наконечников для пульверизаторов, респиратор, резиновые перчатки.

— Бабушке докладывать необязательно. Приезжай как можно быстрее, — сказала Юля, протягивая парню деньги. Это была половина того, что у нее оставалось. Когда она рассчитала, сколько понадобится краски, то пришла в ужас. Но было поздно — желание реализовать свою сумасшедшую идею охватило ее настолько сильно, что сопротивляться она не могла.

Роман вскочил на велосипед и исчез, а Юля, расположившись в шезлонге, начала прикидывать, как поступить с бабушкой.

Бабушка была серьезной помехой плану, она могла вообще все сорвать. Как сделать так, чтобы она ничего не заметила?

На этот раз решение было подсказано самой природой.

— А теперь о погоде, — раздался в ушах девочки бодрый голос ведущего. — К сожалению, сегодня нам нечем порадовать метеочувствительных людей. А таких, наверное, большинство! По Москве и области объявлено штормовое предупреждение. Синоптики обещают грозы, ливни и сильные магнитные бури, так что советуем всем запастись лекарствами, не выходить без надобности из дома и не переутомляться.

«Грозы! Магнитные бури! Это то, что надо!»

Девочка нашла старушку на огороде, где та, как всегда неутомимо, орудовала тяпкой.

— Бабуля, у тебя нет анальгина? — спросила Юля слабым голосом.

— А что случилось? — бабушка опустила тяпку и озабоченно посмотрела на внучку.

— Голова разболелась…

— Да что ты! Наверное, на солнце перегрелась. Пойдем-ка в дом, я тебе найду таблетку.

Запивая таблетку холодным морсом, Юля картинно вздыхала, охала и жаловалась на погоду, испортившую такой прекрасный день.

— Сказали, чтобы метеочувствительные не выходили из дома, не переутомлялись и обязательно приняли лекарство. Такой сильной бури не было много лет!

Бабушка, обладавшая несокрушимым здоровьем (самой серьезной ее болезнью был «грядочный» радикулит), имела две маленькие слабости: она свято верила всему, что говорили по радио, и была на редкость мнительна.

На этом и решила сыграть хитрая внучка. Услышав о штормовом предупреждении и магнитной буре, бабушка вдруг неожиданно почувствовала, что ей, пожалуй, тоже не мешало бы отдохнуть.

— Что-то у меня мушки перед глазами мелькают… И голова кружится… Так что, ты говоришь, сказали делать? Лечь в постель? Выпить снотворное? Нет, это я не могу. У меня еще не вся трава выполота. Да эта сныть только и ждет, когда я в постель залягу! Был бы Рома, тогда другое дело, а так — нет, не могу.

— Бабушка, да прополю я твои грядки, не волнуйся! А с грозой и магнитными бурями лучше не шутить.

— Это-то понятно… Ну, ладно, если прополешь, тогда я, пожалуй, и в самом деле прилягу. Что-то мне совсем нехорошо…

Затаив дыхание, Юля смотрела, как бабушка наливает в стакан воду и принимает лекарство. Вот это да! О лучшем нельзя было и мечтать!

Отправив бабушку в ее комнату, Юля немножко почитала ей, а потом задернула легкие шторы. В душе шевельнулось нечто вроде укора совести — то ли оттого, что она так мало в эти дни уделяла старушке внимания, то ли потому, что пришлось немножко разыграть ее… Ну, ничего. Бабушка всегда все понимала и прощала. Она бы не стала сердиться, если бы узнала о розыгрыше!

Дождавшись, когда старушка уснет, Юля выскользнула из комнаты и спустилась вниз.

И вовремя — Роман снимал с багажника нагруженный доверху рюкзак.

— Вот твои чаевые! — бодро объявила Юля, протягивая парню сотенную бумажку.

Рома сложил купюру пополам и бережно убрал в карман.

— Я могу идти? — спросил он. Обычно к этому времени он уже успевал выполнить всю работу и отправлялся домой.

— Нет. Приставь вон к той стене самую большую лестницу, которая у нас есть. Что? Непонятно? Так я еще раз повторю: приставь, пожалуйста, к белой стене большую лестницу. И еще выполи сныть на грядках, — Юля ни капельки не смущалась, перекладывая то, что обещала бабушке, на чужие плечи. Надо было торопиться — до темноты оставалось не более пяти часов.

— Сныть так сныть! — кивнул Роман, направляясь к сараю, где стояла лестница. Настроение у него было отменное. Может быть, потому, что только что заработанная кругленькая сумма приятно грела через карман? Или оттого, что грубиянка соизволила, наконец-то, сказать ему «пожалуйста»? А борьба с сорняками совершенно не пугала его. В конце концов, ведь и это он будет делать не бесплатно!

Вот только интересно, зачем ей лестница и баллончики с краской?

8

Роман и не представлял, что мог бы найти разгадку сразу же, стоило ему чуть-чуть помедлить, поворачивая за угол, к огороду. Юля решила начать немедленно — было еще светло, бабушка спала, и никто не мог ей помешать.

Накинув старенькую рубашку и выцветшие джинсы, она надела резиновые перчатки и респиратор. Голову стягивала банданна, за спиной болтался рюкзак, полный баллончиков и наконечников — кэпсов. Именно в таком виде предстала бы девочка всякому, кто, проходя мимо по улице, случайно поднял бы глаза и посмотрел на белую стену коттеджа Шестовых. Да, стена была пока что белой, но вскоре ей предстояло измениться.

Юля забралась на самую последнюю перекладину лестницы. Теперь она стояла, удерживаясь руками за стену. Скоро одна рука будет занята — тогда страховаться будет труднее. Однако девочка не думала об опасности — она вообще не боялась высоты, а теперь, балансируя на перекладине, чувствовала себя птицей — стоит только взмахнуть крыльями, и… Вот это ощущение полета и нужно было оставить на стене.

Закинув руку за спину, к рюкзаку, Юля вытащила нужный баллон. Это получилось просто, автоматически — навык девочка приобрела, когда осваивала технику граффити: запретный вид искусства требовал быстрого исполнения, копаться среди аэрозолей некогда, нужно было заранее знать, где что лежит. Вот тогда Юля и натренировалась. Как выручало это ее сейчас! Ведь она тоже должна была торопиться, чтобы успеть до заката.

Девочка начала с желтого. Это был замечательный цвет — мажорный цвет одуванчиков, цыплят, пустыни, солнца и лимона — этот цвет звучал, как до-диез или старые песни молодой Жанны Агузаровой.

Юля выбрала самый большой баллончик и самый крупный кэпс — широкими, плавными мазками, отклонившись как можно дальше от стены, она покрывала шероховатую поверхность, достигая нужного тона. Вскоре в ход пошли и другие цвета, другие наконечники — девочка почти не думала, где какой тон класть, какую ширину линии выбрать — это получалось интуитивно. В некоторых местах она даже прокрашивала двумя руками, удерживаясь на лестнице упертой в стену коленкой.

Для своего граффити Юля выбрала смесь стилей — «дикий» стиль — «wild» и самый новомодный — 3D FX в сочетании с персонажами. Это была сложная техника, объемные буквы и фигуры должны были органично переплетаться, перетекать друг в друга так, чтобы получалась целостная картинка. И все это — на громадном полотне стены! Задача почти невыполнимая, но девочкой уже двигал неукротимый азарт творчества.

Мысленно, в зависимости от доступности с лестницы, Юля разделила стену на сектора. Покончив с одним сектором, она спускалась ниже и приступала к следующему. Несколько раз ей приходилось слезать, чтобы пополнить запас красок и выкинуть использованные баллоны. За два часа она обработала почти треть стены и, так как лестница стояла в центре, ей удалось сделать самое главное — создать «сердце» картины, ее основу, основной композиционный узел. Оставалось еще очень много работы, но более легкой и приятной.

Солнце падало на горизонт, меняя фон Юлькиного рисунка от ослепительно белого к ярко-рыжему и, дальше, к оранжево-красному. Но девочке это не мешало — она играла в свою игру, и шутки солнца лишь подстегивали ее, заставляя выбирать все более дерзкие, невероятные сочетания.

Самым трудным оказалось переставить лестницу. Юльке пришлось делать это два раза, и оба с невероятными усилиями. Она проклинала все на свете, из последних сил напрягая уставшие от тяжкой работы руки. Да, закрашивать целую стену — это работа для бригады маляров, а не для худенькой пятнадцатилетней девочки, и однако же она с исступленным упорством делала свое дело. Пустые баллончики она теперь уже просто бросала на землю.

Но вот ее единственный зритель — неумолимое солнце — коснулся кромки леса, тени резко удлинились, подступая вплотную к стене. Юля заторопилась — теперь она меньше заботилась о деталях, стараясь передать главное. В спешке она совсем забыла о безопасности — и, слишком резко отклонившись от стены, не удержала равновесия и рухнула с лестницы прямо на куст крыжовника…

Все произошло так быстро, что она не успела даже вскрикнуть. И боли не почувствовала — куст смягчил падение. В раже она тут же вскочила, с трудом выбралась из колючего куста и снова начала карабкаться на лестницу. Потом ей долго еще снились эти минуты — летающие над стеной руки, они становятся все тяжелее и тяжелее и норовят опуститься, как уставшие крылья, но уходящее солнце не дает ей остановиться, она должна, должна закончить до темноты! Завершающий аккорд — невероятный по цветовому решению закат, сгущающиеся сумерки, блекнущие краски, последние мазки, последние брызги… Все! Готово! И последняя мысль — как же верно она рассчитала количество баллонов. Остался только один лишний!

Она не помнила, как спустилась с лестницы, как подбирала пустые баллончики, куда потом спрятала рюкзак и как добралась до комнаты. Единственное, что она помнила — ощущение невероятного блаженства, когда, не раздеваясь, она рухнула на кровать.

9

Ночью атмосферный фронт достиг западной части Подмосковья. Налетевший шквалистый ветер принес с собой облака и дожди, резко похолодало.

Мама заставила Романа одеться потеплее — как он ни противился, ему все-таки всучили теплый свитер и куртку.

— Свитер — это вещь, которую ты надеваешь, когда твоей маме холодно, — пробормотал бедняга. — Ма, ну как ты не понимаешь, я же там работаю! И все равно разденусь!

— Мне это неинтересно! — отрезала мама. — А если будешь спорить — вообще перестанешь туда ходить. Я и так тебя целыми днями не вижу. А ведь ты обещал отцу помочь с верандой!

Что верно, то верно. Рома не мог не признать правоту мамы. Он и в самом деле совсем забыл про домашние дела. Правда, заниматься ими ему совершенно некогда — возвращается он каждый день поздно вечером, затемно, а уходит почти что на рассвете.

— И чем тебя там приворожили, ума не приложу! — ворчала мама. — Неужели деньгами?

«А чем же еще?» — чуть было не огрызнулся Рома, но сдержался, хотя ему очень хотелось напомнить матери о том, как она радовалась, когда он выложил перед ней свою первую зарплату — пятьдесят долларов, половину того, что дала ему Юля.

— Ой, да я ж теперь раскладушку куплю! Не надо будет у соседей одалживаться, когда тетя Сима приедет!

А вот теперь раскладушка забыта, начались обычные упреки.

Рома схватил куртку и выскочил за дверь. Настроение было таким же хмурым, как и погода. Ветер бил в лицо, забирался под полы куртки, и как Роман ни злился, в душе благодарил маму за ее настойчивость. В небе не было и просвета, и в мыслях Романа тоже. Он боялся, что в такой дождь ему не найдется работы, а, значит, его просто могут отослать обратно. Правда, сегодня утром приезжает хозяин, он должен вручить Роме первую официальную зарплату… А вдруг ему не понравится работа и он его уволит?

Нет, так нельзя! Нельзя настолько зависеть от погоды! Подумаешь, по солнышку соскучился, маленький мальчик… Роман встряхнулся, постаравшись отогнать унылые мысли, назойливые, как капли дождя из протекающего неба. Он прибавил шагу — идти ему осталось совсем немного — вот сейчас, за поворотом, откроется вид на хозяйскую белую стену. Он быстро преодолел изгиб дороги, и …

Стена была там, но не белая. Увидев ее, Роман остолбенел и замер с открытым ртом. Капли дождя впивались в волосы, стекали за воротник, но он ничего не замечал.

Это было чудо. Он хотел солнышка и получил его.

На стене раскинулся фантастический, невероятный мир. Причудливые строения, похожие на деревья, или деревья, похожие и на дома, и на людей одновременно, устремлялись ввысь, переплетаясь и разрастаясь. Невероятные растения с мощными стволами, цветными листьями и радужными цветами покрывали землю. Множество странных существ — то ли птиц, то ли ангелов — витало в голубом небе с разноцветной радугой. Яркий переливчатый свет исходил от стены и освещал все вокруг.

Один из ангелов спустился немного поближе, как будто заглядываясь на тех, кто смотрит на этот чудный мир. Черты его показались Роману знакомыми… Нет, не может быть! Непокорные вихры… Выцветшие, словно переломленные посредине брови… Нос картошкой усыпан веснушками… Насмешливые прозрачные глаза… Это же… Это же!..

Парень нетерпеливо смахнул с лица капли. Дождь полил сильнее, но непогода кончилась. Роман, широко открыв глаза, смотрел на стену. Лишь сейчас ему удалось разобрать, что переплетение мощных стволов-домов не случайно, оно имеет какой-то порядок… Да, это было слово. Английское слово LIBERTY — свобода.

Что это? Откуда появилось все это? Еще вчера стена была самой обычной, а сегодня на ней расцвела картина, от которой невозможно оторвать глаз.

И тут до Романа дошло.

Так вот зачем ей понадобились баллончики-аэрозоли! Вот зачем она гоняла его вчера на станцию… Вот для чего попросила приставить к стене лестницу. Но… но как же она справилась с этим? С такой огромной стеной? В одиночку, всего за один вечер… Худенькая, такая слабая на вид девчонка… Заноза. А она, оказывается, может. И еще как может!

Роман вдруг остро пожалел, что оставил деньги дома. Сейчас он, не задумываясь, вернул бы ей их все. Всю сотню. Вернее, почти всю. Себе бы оставил только те два с половиной доллара, которые ему действительно полагались за работу.

10

Юля проснулась разбитая, но с ощущением выросших крыльев. С удивлением оглядев себя, она обнаружила, что лежит на кровати в одежде, которая к тому же выпачкана краской… И тут же вспомнила — граффити! Ее стена! Ура! Она сделала это!

Но получилось ли? Нужно немедленно отправиться вниз, посмотреть на рисунок. Вчера вечером она закончила так поздно, что даже не успела разглядеть все творение целиком.

Девочка вскочила, но левую лодыжку пронзила такая боль, что Юля, охнув, повалилась обратно на кровать. Что это? Неужели она все-таки растянула ногу, когда упала с лестницы? Вот некстати! Она рассчитывала сегодня вернуться в Москву, к друзьям… После того, что она сделала, отец наверняка выгонит ее с дачи.

Она сняла носок, осмотрела ступню. Нога была распухшей и довольно синей. Наспех обмотав лодыжку шейным платком, Юля с трудом натянула расшнурованную кроссовку. Пошарив в тумбочке, нащупала обезболивающую таблетку и, морщась, проглотила, запив водой из бутылки. Только бы родители ничего не заметили! Иначе уложат ее в постель, и прощай, свобода.

Идти было трудно, если не сказать — почти невозможно. Большую часть пути до лестницы Юля прыгала на одной ноге. Она была уже на середине пролета, когда услышала сигнал подъезжающей машины.

Приезд хозяина застал Романа возле стены. Он только что убрал лестницу и теперь собирал в пластиковый мешок баллончики — видимо, накануне уставшая и измученная художница не смогла подобрать их все. Парень рыскал между кустов, подбирая аэрозоли и кэпсы. Среди них попадались почти полные, их Роман бережно откладывал в сторону: может быть, они еще понадобятся девочке? Ангел со стены улыбался парню, подбадривая его.

Один раз Роман не удержался и, пугливо оглядевшись, осторожно нажал на головку распылителя, направляя огненно-рыжую струю на уголок асфальта. Ничего особенного, краска как краска. Как же у нее так классно получилось?

За этим занятием и застал его хозяин.

Уже утром Петр Васильевич Шестов понял, что день будет неудачным. Хмурое небо, почти тропический ливень — достойное похмелье после вчерашних неудавшихся переговоров! Голова раскалывалась, сейчас бы самое время отлежаться — неделя была изматывающей и очень нервной. Однако Гюнтер, германский партнер, очень хотел увидеть его новый коттедж, и Петр Васильевич пообещал взять его с собой. Да и с дочкой надо повидаться. Хорошо хоть Юля теперь под присмотром и не болтается целыми днями неизвестно где!

Сборы проходили вяло — Наталья, Юлина мама, тоже не хотела ехать, ворчала, что погода отвратительная и Гюнтера можно свозить в другой день, а Юля наверняка даже и не помнит, что у нее есть папа и мама.

— В конце концов, вы можете поехать туда вдвоем с Гюнтером, а меня оставьте дома!

— Но ты же понимаешь, без тебя мы с ним не поймем ни слова!

Мама Юли работала переводчицей, а папа так и не смог освоить ни одного иностранного языка.

В таком вот пасмурном настроении родители Юли сели в машину.

Поездка проходила в молчании. Лишь Гюнтер, вечно жизнерадостный и улыбающийся, то и дело с восторженным восклицанием фотографировал какое-нибудь очередное российское чудо. К счастью, ему не нужно было ответных реплик, он был вполне доволен той «экзотикой», что видел вокруг.

Уже на полпути к поселку сердце Петра Васильевича почуяло недоброе. Он старательно гнал нехорошие предчувствия, но они не уходили. Сам того не замечая, он все сильнее и сильнее жал на газ и в конце концов разогнался так, что едва сумел вырулить из заноса.

Визг шин на повороте, его собственное чертыханье, испуганный вскрик жены, протяжное восклицание Гюнтера — и перед Петром Васильевичем предстала стена его дома.

Его любимая белая стена.

Но теперь она перестала быть белой. Кто-то испоганил дом, какой-то вандал изрисовал всю стену, словно какой-нибудь строительный забор. И это позорище видно из любой точки поселка и даже со станции!

Кто же осмелился поднять руку на его собственность? И как могло такое произойти в охраняемом поселке?

Педаль газа снова впечаталась в пол. Джип дернулся, Гюнтер, нацеливший на стену фотоаппарат, опрокинулся на сиденье. Через несколько мгновений джип нетерпеливо сигналил у ворот. А еще через минуту хозяин, в нетерпении собственноручно открывший ворота, уже стоял рядом с Романом.

— Петр Василич, здравствуйте! — Парень открыто, широко улыбнулся. — Правда, здорово? Вам нравится? — Он указал на стену.

— Нравится?! Мне — нравится?! — лицо Петра Васильевича темнело, наливалось негодованием, кулаки медленно сжимались.

Роман понял, что хозяин не только не разделяет его радости по поводу разрисованной стены, но скорее даже наоборот, испытывает совершенно противоположные чувства. Улыбка медленно сползла с мальчишеского лица, уступив место озадаченности — парень начал понимать, что художница, похоже, здорово влипла.

— Ты…Ты… Это ты, мерзавец, испоганил мою стену?

Голос хозяина звучал негромко, однако настолько угрожающе, что Роман испугался.

— Я? — начал было он. — Вы ошибаетесь! Это не…

Не слушая его, хозяин сделал шаг вперед и замахнулся. Парень отпрянул, оглянулся и увидел в окне Юлькино лицо. Побледневшая девочка, закусив губу, глядела на отца широко открытыми, полными ужаса глазами. Казалось, она вот-вот заплачет. И тогда, прижавшись спиной к стене, Роман выставил перед собой баллончик и громко выкрикнул:

— Да! Это сделал я. Представьте себе! Но вы не имеете права меня бить!

— Дас ист артист? О! Зер гут! Зер шеен гут! — раздался рядом жизнерадостный голос Гюнтера. Подпрыгивая и приседая, немец щелкал кнопками камеры, снимая стену с разных точек.

— Гюнтер говорит, что это очень хорошо. Он спрашивает, не ты ли это нарисовал, — обратилась к Роману появившаяся рядом Юлина мама.

— Он, — Петр Васильевич махнул рукой и покачал головой. — Именно он.

— О! Дас ист гросс! Дас ист… — что-то оживленно лопоча, немец обратился к переводчице.

— Это Гюнтер, наш партнер, — продолжала переводить мама. — Он коллекционирует граффити. В его коллекции уже… ваген зи?

— Айнундфюнфцих!

— Пятьдесят один образец! Но здесь — просто шедевр. Молодой человек, могу вас поздравить. Оказывается, у вас большой талант. Эта картинка достойна того, чтобы войти в известнейшие каталоги! Гюнтер предлагает вам работу в его дизайнерской группе в Германии и пять тысяч марок за права на картинку.

— Пять тысяч марок? Работа в дизайнерской группе? — ошеломленный Роман все еще не понимал, что происходит. Голова у него шла кругом. Только что его чуть не побили, а теперь предлагают работу за границей и бешеные деньги за картинку, которую нарисовал совсем даже не он!

— Да, именно так.

— А чем они занимаются? Тайком расписывают стены и шокируют добропорядочных бюргеров?

— О нет. Гюнтер солидный бизнесмен. Он даже на хобби делает деньги. Граффити-туризм — одно из самых прибыльных дел последних лет! Есть чудаки, готовые выложить за возможность попрыскать из аэрозоля на стены огромные деньги.

— Так, стало быть, Гюнтер предлагает этому охламону работу? — хмуро усмехнулся Петр Васильевич. Не поднимая глаз, он покусывал травинку.

— Да, представь себе! Говорит, у мальчишки редкий талант.

— Что ж, прекрасно. Значит, не пропадет. С завтрашнего дня ты уволен! — бросил мужчина Роману.

— Но Петр Васильевич! — Роман рванулся к хозяину, однако тот резким жестом остановил его.

— Все! И больше я не желаю иметь с тобой никаких дел. Заканчивай и убирайся.

— А… а как же зарплата? За эту неделю?

— Зарплата!? И ты еще смеешь упоминать об этом? Да этих твоих жалких грошей не хватит даже на то, чтобы содрать со стены эту гадость, не говоря уже о том, чтобы оштукатурить все заново! Я лишаю тебя зарплаты. В счет издержек за ремонт стены. А сейчас… сейчас выкини все это, — хозяин брезгливо указал на пакет с баллончиками. — И больше мне на глаза не попадайся! Кстати, я тут пораздумал… Я должен огорчить тебя по поводу пяти тысяч марок. Поскольку стена — моя собственность, то и все, что на ней нарисовано, принадлежит мне. Ясно? Если у Гюнтера будет желание, мы можем обсудить детали позже, — это уже было сказано маме.

11

Дождь хлынул с новой силой, хозяева и гость поспешили укрыться в коттедже. Лишь Роман, накинув на голову капюшон, угрюмо кромсал большими ножницами кусты.

Юле так и не удалось увидеть собственное творение. Но не это занимало ее сейчас — она все еще находилась под впечатлением только что услышанного разговора. Чувства ее бурлили, кипели, они были странные, ей самой не понятные — смесь негодования и восторга, радости и страха. Каждому из участников только что услышанного разговора достались разные цвета ее эмоций: восхищение Гюнтера и его неожиданные предложения Роману были теплыми, розово-желтыми; поведение отца — коричневое и колючее, а что до Романа… Роман вдруг открылся ей в совершенно новом свете.

Казалось, она должна была злиться и негодовать на этого недотепу — все ее планы рухнули, теперь ее ни за что не «накажут» ссылкой в Москву. Но в то же время поступок парня поразил, восхитил ее своей смелостью. Не так-то просто было противостоять разгневанному отцу! Он действительно мог ударить. Интересно, а ее бы он ударил, если бы узнал правду?

— Дочь? Ты чего это зависла на лестнице? Спускайся, поздороваемся! — отец, широко улыбаясь, развел руки, приглашая ее в свои объятья.

Но Юля не хотела мира. Кое-что она считала несправедливым. А жить в несправедливом мире Юлия не желала.

Поэтому вместо приветствия она задала отцу вопрос:

— Па, ты заплатил Роману? Ты ведь ему должен за эту неделю!

— Подслушивала? — отец опустил руки, улыбка погасла. Голос его стал резким и холодным.

— Вы не особенно-то секретничали! — отпарировала Юля. — Кроме меня весь поселок в курсе. Так как насчет Романа?

— Это не твое дело!

— Как — не мое? Ты нанял человека, а теперь не хочешь ему платить! Ты ему должен за неделю.

— Ничего я ему не должен! Ты видела, что он натворил? Нет? Не видела? И бабуля твоя тоже ничего не видела. В этом доме кто-нибудь что-нибудь видит? Так что я ему ничего не должен. Это он пока еще передо мной в долгу за порчу имущества!

— Ты вычел у него из зарплаты?!

— А как, по-твоему, я должен поступить? Надо же кому-то вас учить! Скажи спасибо Гюнтеру, что этот работничек вообще цел остался.

— Папа! Он не виноват! И ремонт делать не надо! С шедеврами так нельзя!

— А с чужой стеной можно? А со мной?

— А что бы ты сказал, если бы узнал, что рисовал не он?

— Не он? А кто же?

— Ну, скажем… я, — честно говоря, признание далось Юле не без усилия: она не думала, что отец так рассердится и будет так страшно!

— Нечего его выгораживать! Я все равно не поверю. Пусть получит свое! — отрезал отец.

— Вот именно, пусть получит! Папа, это нечестно. Человек же работал! Я сама заплачу ему.

— Вот как? И откуда же ты возьмешь деньги?

— Из своих карманных.

— Дело твое! Останешься без денег — пеняй на себя. Больше не получишь. И еще. Я считаю, что на время ремонта стены тебе нужно вернуться в Москву. И настаиваю на этом!

Резко развернувшись, отец вышел из холла. Рассерженная Юля шлепнулась на ступеньку. Она сидела, обхватив коленки руками, и думала, что нет в мире справедливости.

Роман, который случайно в этот самый момент оказался возле двери, слышал весь разговор. Надо же! Заноза встала на его защиту! И даже собирается ему заплатить. Что ж, это мило с ее стороны. Но денег он с нее не возьмет.

Крадучись, он вошел в холл, осмотрелся и… встретился с ней взглядом.

— Ты все слышал? — тихо спросила девочка.

— Да. Спасибо. Но только… мне не нужны эти деньги.

— А мне не нужны защитники! Зачем ты соврал? Зачем выгородил меня?

— Зачем? Да ни зачем. Просто мне понравилось.

— Что понравилось?

— То, что ты нарисовала на стене. Я считаю, что это жутко талантливо. А твой отец… Он был так сердит, — Роман крутил в руках кепку и смотрел в пол.

Юля почувствовала, что краснеет. Никогда еще ничьи слова не были ей так приятны!

— А как же ты теперь… без работы?

— Как-нибудь. У меня и других дел полно. Отцу вот помогу на даче… А ты? Ты теперь уедешь?

Уедет? Юля нахмурилась и опустила голову.

Еще вчера возможность уехать отсюда была ее целью. Ради нее она так выложилась, что сегодня и на ногах уже не стоит. И вот теперь цель достигнута, но…

Но почему-то ей было совсем невесело. Уезжать совсем не хотелось! Она наконец призналась себе в этом и замерла, пораженная неожиданным открытием.

Почему? Почему же она вдруг раздумала ехать в Москву? Что удерживает ее тут?

Она вспомнила, что ждет ее в городе — друзья, уютная квартира Эммы, Стасик, Дима, другие ребята, походы в кино, игра в бильярд, стрельба в квазаре… Все это вдруг совершенно перестало ее интересовать.

Так и не дождавшись ответа, Роман быстро вышел из дома.

12

— Вот ты где! — голос мамы прозвучал неожиданно громко.

Юля удивленно подняла голову — тон был таким, как будто она в чем-то очень провинилась. Неужели мама догадалась про стену? Нет, не может быть!

— Собирайся! Сегодня же поедешь с нами домой! — коротко бросила мама.

— Но почему?

— Ты хотела вернуться в Москву? Вот и возвращайся!

Если бы к ней обратились по-хорошему, Юля и не стала бы спорить. Все ее недавно возникшие сомнения были совершенно неопределенными, с ними легко было справиться. Она и сама склонялась к тому, чтобы вернуться домой, в город.

Однако мамин тон разозлил. Ее не просят, ей приказывают! Как какой-то малолетке! В девочке взыграл дух противоречия.

— Мне и здесь хорошо! Я хотела порисовать… Тут такие виды замечательные!

— Вижу я эти виды. Не заговаривай мне зубы! Я знаю, почему тебе здесь хорошо. И хочу это прекратить!

— О чем ты? — девочка все еще ничего не понимала.

— Об этом голодранце! Твоем ухажере. Надо же! Из всех ребят выбрала именно этого задохлика.

— Так, — Юля помотала головой, словно прогоняя навязчивое видение. — Так! Спокойно, Юленька, спокойно…

Нет, взрослых не переделать. Их подозрительность не знает пределов! И спорить с ними бесполезно. Вот и сейчас мамочка, похоже, вбила в голову, что принцесса влюбилась в свинопаса. Надо же до такого додуматься, а?

Юля понимала, что лучше всего — просто встать и уйти, оставив маму наедине с ее нелепостями. Но как назло, нога разболелась так, что невозможно было двинуться с места. Оставалось одно — расправив иголки, изо всех сил защищаться. Чтобы не думали, что ей можно диктовать!

— А чем он тебе не нравится? — голос Юли стал колючим и воинственным.

— А чем он мне должен нравиться? Дурочка. Подумай сама — что он тебе может дать? Всей его зарплаты на один визит в ночной клуб не хватит.

— А если я не хочу в ночной клуб? — продолжала Юля. Эти взрослые такие наивные! Думают, что ночной клуб — предел подростковых мечтаний. Может, потому, что сами в детстве были лишены нормальных развлечений?

— Это ты сейчас не хочешь. Страсть, эмоции… А потом все пройдет, и ты захочешь, как миленькая, поверь мне. Куда тебе еще деваться! И кто тебя туда пригласит? Не этот же оборванец… А Стасик и Димочка пригласят!

— Но у Стасика и Димочки тоже ничего нет! Не свои же тратят, родительские!

— Какая разница. Сейчас родительские, через пару лет свои. Что, их родители в люди не выведут, что ли? Да они у себя в офисах под каждого уже место держат, институт не надо кончать.

— Мама, ну что ты говоришь! — Юля испуганно смотрела на мать. Никогда еще с ней так не разговаривали! Но спорить расхотелось. Нога болела все сильнее, и девочка сдалась:

— Хорошо, я поеду. И еще. Хочешь — верь, хочешь — нет, но он мне ни капельки, ну ни чуточки не нравится!

— Правда? — в голосе мамы звучало недоверие.

— Честное слово! — кивнула Юля.

— Кстати, там в сарае остатки белой краски. Могла бы и сама закрасить это творение на стене, пока отец не вызвал рабочих! — смягчилась мама.

— Мам! Не надо закрашивать! Оставьте как есть…

— Вот уж нет! Ты хочешь, чтобы наша дача стала местом паломничества всякого сброда?

— Да, хочу! Жалко ведь. Все-таки произведение искусства! Артобъект… Вон Гюнтер как зафанател…

— Ох, Юлия! Когда же ты наконец вырастешь!

13

— Ну, ну, Ромочка, не переживай! — Бабушка хлопотала рядом со своим верным помощником, помогая ему собирать в рюкзак небогатые пожитки. — Петр, зять мой, человек суровый, но отходчивый. И справедливый! Когда он узнает, что это не ты стену-то изрисовал, он тебя простит. Да что там простит, сам у тебя прощения попросит!

— А вы… знаете? — парень удивленно посмотрел на старушку.

— А как же. Вы что же думаете, если старая, значит, глухая и слепая? Нет, милый мой, я все вокруг вижу и слышу! И все про вас знаю. Так что ты особо не расстраивайся. Скоро опять встретимся. А об огороде не волнуйся. Работы тут немного, мы с тобой хорошо потрудились, я послезавтра приеду, сама все доделаю. Да и внучка мне поможет.

— А она… Вы думаете, Юля вернется? — в голосе парня звучала надежда.

— Куда ж она денется, — бабушка хитро улыбнулась. — Ну, ты иди, иди. Сейчас тут суматоха начнется, ни к чему тебе под ногами-то путаться.

Закинув рюкзак на плечо, Рома вышел на крыльцо. Дождь все еще шел, но парню показалось, что стало значительно светлее. Не накидывая капюшона, что-то весело насвистывая, он бодро шагнул под серебряные струи.

Юля собралась быстро. Таблетка анальгина наконец-то подействовала, и нога прошла. Да и собирать было почти нечего — только покидать в сумку кисти и альбомы с набросками. Так что уже через час после обеда девочка с вещами сидела в холле.

Отец вывел машину из гаража и подкатил к самому крыльцу. Гюнтер подхватил Юлькин рюкзак и с коротким криком выскочил под дождь. Отец раскрыл зонт и подвел к машине бабушку, потом маму. Настала очередь Юли.

Девочка окинула прощальным взглядом дом, в котором провела все эти дни… Какая-то игла кольнула в сердце, набежала грусть. Она отогнала от себя уныние и бодро шагнула на улицу, под папин зонт.

Через минуту она уже сидела в машине. Устроившись на заднем сиденье рядом с Гюнтером и мамой, Юлька откинулась на спинку и закрыла глаза. На душе было неспокойно. Что-то мучило, не давая расслабиться. Ощущение чего-то недоделанного… Словно она забыла о чем-то очень важном, таком, что нельзя было забывать. Но как она ни силилась, вспомнить так и не смогла.

Гюнтер обратился к матери, та перевела:

— Петя, остановись у стены. Гюнтер хочет сделать еще пару снимков.

Юлька подскочила на сиденье, словно пронзенная током.

Стена! Боже мой, стена! Как же она могла забыть? Она ведь так и не посмотрела, что у нее там получилось!

Сейчас бы и уехала, забыв обо всем… А стену закрасят. Вот дурища-то, а?

— Да, да, остановитесь у стены! Я тоже хочу посмотреть!

— А ты что, еще не видела? — Мама как-то странно посмотрела на дочку.

Юля энергично замотала головой.

— Нет, не успела. К тому же я тоже хочу сделать несколько снимков.

— Ладно уж, смотрите, — отец подогнал машину к стене. — Любуйтесь! Наслаждайтесь! Все равно больше не увидите. На той неделе привезу бригаду, все подчистую выведем!

Гюнтер, высунувшись из окна, начал щелкать камерой, бабушка и мама что-то тихо обсуждали, отец, нахмурившись, опустил глаза. Поэтому никто не заметил волнения девочки, смотревшей на стену.

А юная художница переживала один из самых драматичных моментов своей жизни. Со стены на нее смотрели веселые и отчаянные глаза Романа. Да, это был он — ненавистный ей парень, который ну ни капельки, ни чуточки ей не нравился! Который бесконечно раздражал ее, просто бесил, над которым она постоянно насмехалась. Но который неведомо как пробрался на эту стену и теперь насмешливо взирал на нее оттуда, и это она своими руками сотворила его.

И теперь она знала почему.

Потому что с самого первого дня, с того момента, как она увидела его под ярким солнцем в окружении нимба из разноцветных капель, прекрасного, подобного юному божеству воды и света, он поселился в ее сердце. Она влюбилась, влюбилась по самые уши и только из-за собственной трусости, дурацкого стыда и упрямства боялась себе в этом признаться. Тайком от самой себя она мечтала об этом парне, о его лице, глазах, чудесной улыбке — и ее руки, независимо от нее, воплотили мечты в граффити на стене…

И вот теперь он ушел неизвестно куда, а она уезжает, чтобы больше никогда, никогда не встретиться с ним!

Сердце сжалось. Плотина, сдерживавшая чувства, рухнула.

— Мама! — выкрикнула девочка, пытаясь дрожащими руками открыть дверцу. — Мама! Я никуда не поеду. Я остаюсь.

В салоне повисло молчание. Гюнтер перестал фотографировать и со слегка недоуменной улыбкой разглядывал замерших попутчиков.

— Что случилось? — спросила мама.

— Я… я… — Юля лихорадочно пыталась придумать хоть сколько-нибудь внятное оправдание своему странному порыву. — Совсем забыла. Я пригласила Эмму, она должна приехать как раз сегодня.

— Да? Почему же ты раньше не сказала? — обернувшись, отец смерил девочку подозрительным взглядом.

— Все так суетились из-за этой стены… И из-за Романа… Вот у меня и вылетело из головы!

Причина оказалась вполне правдоподобной. Тем более что Юля действительно не раз приглашала Эмму. Другое дело, что подругу было чрезвычайно трудно выманить из городского «логова». Но «отмазка» прозвучала вполне убедительно.

— Какой у нее номер? — мама вытащила мобильник.

Сердце у девочки замерло. Все пропало! Мама не поверила и хочет проверить… Но делать нечего. Пришлось назвать номер Эммы, моля, чтобы он оказался недоступным.

Однако Эмма ответила почти сразу. В напряженной тишине отчетливо слышалось каждое слово разговора.

— Эмма? Это Наталья Анатольевна, мама Юли. Эммочка, Юля сказала, ты собираешься в гости к нам на дачу. Я хочу уточнить — тебя ждать сегодня или нет?

Вцепившись в сиденье, девочка ждала ответа, от которого теперь зависела вся ее жизнь. Ну, давай, Эммочка! Не подведи!

Подруга не подвела.

— А как же! Конечно, ждать! Я как раз тапочки упаковываю. Скажите, у вас там какие носят — в крапинку или с помпонами?

— Тапочки? Ох, право, не знаю… да любые подойдут. Ну, хорошо. Приезжай. Юля тут тебя встретит. А мы возвращаемся в Москву.

Юля опустила голову, чтобы скрыть ликование. Умница Эмик! Хорошо, когда у тебя есть такая подруга. Подыграла, с ходу! А с этими тапочками у нее вообще очень правдоподобно вышло…

— Ладно, вылезай, — приняла решение мама. — Продукты в холодильнике, ужин приготовите сами. И в следующий раз предупреждай заранее!

— Хорошо, хорошо, мамочка! — Юлька чмокнула маму и бабушку, разлохматила прическу отца и кивнула Гюнтеру.

Через минуту она уже махала вслед отъезжающему джипу.

Итак, она и в самом деле получила свободу.

14

Вернувшись в дом, Юля поднялась к себе в комнату, включила на полную мощность музыку и, пританцовывая, начала подпевать. Она осталась одна! Можно делать все, что хочется! И Ромка совсем недалеко. Рома, Ромочка, Ромашка, Ромсик, Ромео! Боже мой, он же действительно самый настоящий Ромео! Какое чудесное имя. Юлька пробовала его на вкус, на звук, шептала его и орала на весь дом так, что перекрывала шум радио.

Натанцевавшись, Юля решила разобрать вещи, а потом вдруг почувствовала, что очень голодна. Интересно, что там в холодильнике?

Спуститься вниз на кухню оказалось непросто — больная нога, про которую она уже почти забыла, после танцев снова заныла. Найдя в холодильнике кусок сыра, Юля поставила на огонь кастрюлю, чтобы сварить макароны — единственное, что она умела готовить. Потом вдруг вспомнила, что не позвонила Эмме, чтобы поблагодарить за поддержку. Пришлось тащиться наверх за оставленным в комнате мобильником, который, как назло, оказался заблокированным. А ведь она забыла попросить родителей положить на телефон деньги!

Юля в досаде отбросила трубку, села на кровать. Как жаль, что у нее нет Ромкиной фотографии. Какая же она была дура, что не сфотографировала его! Правда, есть граффити на стене… И в мобильнике! Юля взяла трубку, стала рассматривать снимок. Мелко, ничего не разглядишь. Вот если бы нарисовать покрупнее… Точно! Надо нарисовать!

Она вытащила альбом для набросков, карандаши и приступила к работе. Портрет получился отличным. Рассматривая его, девочка радовалась вдвойне — и как художница, и как влюбленная.

Куда же положить рисунок? Оглядевшись, она приколола лист на стену над кроватью. Все равно никого нет, можно не прятаться.

Налюбовавшись портретом, она подумала, что завтра же нужно будет заняться поисками Романа. И предлог есть — отец ведь так и не заплатил ему за неделю работы. Как и где Юля найдет его, она пока не представляла, но совершенно не беспокоилась. Придется обойти все окрестные деревни, ну и что? Подумаешь! Если надо, она готова обойти полсвета.

Про оставленную на плите кастрюлю Юля совсем забыла.

Вода закипела довольно быстро и вскоре выплеснулась на конфорку. Пламя с шипением погасло, газ начал бесшумно сочиться на кухню. Уходя, Юля не закрыла дверь, а окна, наоборот, были крепко заперты — после недавней жары девочке все время казалось, что она мерзнет. Не найдя выхода, газ начал быстро распространяться по дому и вскоре заполнил первый этаж. Теперь достаточно было одной искры, чтобы невидимое коварное облако вспыхнуло. И эта искра не замедлила появиться — из старого бабушкиного холодильника, перевезенного на дачу.

Потом Юля вспоминала, что перед взрывом услышала, как на кухне заработал холодильник — он всегда включался с сильным шумом. Вот и на этот раз в заработавшем холодильнике выбило малюсенькую, незаметную искру…

Заполнивший нижний этаж газ вспыхнул сразу, ярко и резко, с оглушительным хлопком. Гудящее пламя сине-желтым клубом прокатилось по первому этажу, цепляя и поджигая ткани и дерево, — и того, и другого в доме было достаточно — а потом взметнулось вверх по лестнице.

Когда Юля услышала взрыв и треск, она спрыгнула с кровати и заковыляла к двери. Но было уже поздно: едва она выглянула в коридор, в лицо пахнуло жаром, ударил едкий дым. Пожар! Девочка захлопнула дверь и отскочила в глубь комнаты. Она бросилась к окну, дрожащими руками распахнула рамы и высунулась в дождливую темноту позднего вечера. Пустынную окрестность огласил перепуганный девчоночий крик:

— Пожар! Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста, помогите!

15

Наспех поев, Роман снова выскочил на улицу. Он шел, пиная попадавшиеся под ноги банки, и пытался разобраться в себе. Ему пришлось довольно долго месить грязь проселочных дорог, прежде чем он осмелился взглянуть в глаза правде.

А правда была так неприятна, что уж лучше бы он и не знал ничего. Лучше бы так и продолжал обманывать себя, по крайней мере, не так страдало бы самолюбие. Правда была такова: его сердцем завладела эта девчонка. Заноза, молекула, болячка, бацилла! Эта заносчивая гордячка, хозяйская дочка. Которую он терпеть не мог, руки сами так и тянулись оттаскать ее за волосы или отшлепать!

И однако именно она была причиной той душевной боли, которую он испытывал сейчас. Потому что она уехала, и он больше никогда ее не увидит.

Что же случилось? Какая хворь завладела им?

Роман не любил слова «любовь». Это слово было связано с бесконечными сериалами, мыльными операми, которые он терпеть не мог. Герои на экране ругались, дрались, целовались и рыдали в объятьях друг друга. В слове «любовь» был весь смысл их жизни, и за это Роман их презирал.

И вот теперь, похоже, он сам заразился той же болезнью. Ему хотелось рвать и метать, кричать и драться. Он гнал от себя прилипчивое, слащавое слово. Если бы он мог, он бы с мясом вырвал из груди отравленное острие стрелы бессовестного Амура. Если бы он мог…

Прочная дверь еще держалась, но зловещий треск звучал все громче. Дым вырывался из щели у пола, и хотя Юлька распахнула настежь оба окна, вокруг быстро сгущалось темное марево.

Что делать? Как спуститься по отвесной стене с высоты третьего этажа? И прыгнуть нельзя — под окнами бетонная площадка…

Кашляя, Юля вылила на куртку бутылку воды и прикрыла мокрой тканью щель под дверью. Оторвав кусок простыни, она плеснула на него остатки воды и прижала к лицу. Дышать стало немного легче, теперь она хотя бы не давилась дымом.

Она снова бросилась к окну и закричала:

— Помогите! На помощь! Пожар!

Неужели, ну неужели никто не видит, что их дом пылает, как факел? Неужели никто не вызовет пожарных?

Однако это было именно так: никто не видел, как пылает дом, никто не мог вызвать помощь. Поселок был совершенно пуст. Испортившаяся погода прогнала тех немногих, кто отдыхал здесь.

Треск за дверью усилился, дым повалил с новой силой. Стоя у окна, Юля уже не видела двери. Подгоняемая ужасом, она вскочила на подоконник, и, ухватившись за рамы, наклонилась вперед.

Земля показалась обманчиво близкой, и она чуть было не прыгнула. К счастью, остатки здравого смысла остановили ее, и она вдруг подумала, что можно спуститься по связанным простыням. Кинувшись к кровати, девочка сдернула простыню, но было поздно. Дверь, едва сдерживавшая напор огня, не выдержала и со страшным треском рухнула на пол. Клубы огня и дыма рванулись в комнату.

С отчаянным криком Юля рванулась к окну.

— Помогите! Спасите! Ну хоть кто-нибудь!

Девичий крик летел над поселком, теряясь между пустыми домами.

Роман и сам не понял, как получилось, что он направился к дому Шестовых. Сгустились сумерки, а потом стало совсем темно. Плотный слой облаков не пропускал лунный свет. Роман брел наугад, но ноги сами несли его по знакомым тропинкам к коттеджному поселку — он обнаружил это, лишь пройдя половину пути.

«Зачем мне туда? В пустой дом… Она давно уже оттуда уехала, что же мне там нужно?»

И все-таки что-то манило его: приближаясь к дому, откуда его недавно с таким позором изгнали, он чувствовал и облегчение, и тревогу. И еще почему-то казалось, что вокруг становится светлее…

Роман свернул на развилке и понял, каким светом освещено все вокруг. Это был зловещий, колеблющийся, яростный свет — свет пожара.

Сверкнула молния, грянул гром. Ветер взметнул пыль и швырнул в лицо. Хлестнули первые струи. Не обращая внимания на стихию, парень мчался в поселок. Сердце бешено колотилось в груди, губы шептали: «Только бы не у них! Только бы не там!»

Но пожар был именно там, именно у них. Застыв у ворот, Роман глядел на вырывающиеся из окон языки пламени. Огонь добрался уже до третьего этажа. Огненные сполохи лизали стены, искры фейерверком сыпались наружу, клубы дыма уносились в небо.

Ливень хлынул стеной, вода чуть-чуть сбила пламя, приглушив на мгновение треск и гул. И в эту секунду Роман совершенно отчетливо услышал крик:

— Помогите! На помощь! Пожар!

Все, что произошло в следующий час, Роман так толком и не запомнил. Казалось, все его чувства отключились и он превратился в машину — в робота, единственной задачей которого было спасти девочку.

Он не помнил, как перелез через забор, метнулся к сараю, ногой вышиб дверь, а потом вытащил лестницу. Молниеносно взлетев наверх, к темнеющему на фоне пламени силуэту, он схватил девочку, обнял, вытащил из огня и пришел в себя только тогда, когда услышал ее слова:

— Я знала, что ты придешь!

Подталкиваемая в спину невыносимым жаром, Юля одолела две первые ступеньки. Острая нестерпимая боль пронзила ногу, но рука Романа крепко обнимала, не давая упасть. Они начали спускаться, но очень медленно — Рома перетаскивал девочку со ступеньки на ступеньку, защищая от рвущегося из окон огня. Вцепившись в мокрую куртку Романа, девочка зажмурилась и закусила губу, стараясь не стонать: потревоженная нога теперь болела при любом движении. Последние метры они не прошли, а пролетели — прожженная лестница не выдержала тяжести, проломилась и рухнула на мокрый бетон.

16

Оглушенная Юля очнулась не сразу. Ее привели в себя удары тяжелых капель по лицу и раскаты грома. Она лежала на безопасном расстоянии от горящего дома, на расстеленной возле забора куртке. Кто перенес ее сюда? Неужели Рома? Когда же он успел? И где теперь он сам?

Оглядевшись, она увидела его — из широкого пожарного шланга Рома поливал стену — ту самую, где накануне Юля нарисовала граффити.

— Ромка! Брось, не надо! — закричала девочка, но Роман не услышал. Он отчаянно пытался спасти ее творение — от жара краска пузырилась и отслаивалась.

Но у него не получилось. Насос остановился, шланг обвис в руках. В бессильном отчаянии вскинув сжатые кулаки, парень погрозил наступающему огню. А затем развернулся и поплелся туда, где сидела Юлька.

Только теперь она заметила, как он измучен. Руки дрожали, ноги заплетались, как у пьяного. Шатаясь, он дошел до Юли и рухнул рядом.

— Прости… Твоя картина… Все пропало. Я не смог…

Юля в ужасе принялась тормошить парня, но тот не оживал. Он дышал тяжело, надсадно, с каким-то свистом. Лохмотья, оставшиеся от рубашки, едва прикрывали ожоги на руках и груди.

— Рома! Очнись! Не умирай! Я не смогу без тебя… — от бессилия и страха Юля заплакала. Она глотала слезы, размазывала на щеках сажу, мучительно размышляя: «Что же делать? Как вызвать помощь?»

Вот именно, помощь! Нечего реветь, надо вызвать спасателей, уж это-то ей под силу!

Усилием воли остановив очередной приступ рыданий, девочка быстро обшарила Ромины карманы. Мобильника нет, выронил, наверное. А ее телефон и вовсе сгорел…

И тут она вспомнила. На соседнем участке был городской телефон. Это совсем рядом, за низким штакетником. Если добраться туда, они будут спасены!

Юля попыталась встать — нога отозвалась острой болью, в глазах потемнело. Но она посмотрела на Рому и, стиснув зубы, сделала первый шаг. Она доберется до телефона. Во что бы то ни стало доберется. Даже ценой ноги или собственной жизни.

17

Юля оттащила Романа ближе к забору и положила под дерево на прожженную огнем куртку. А затем, обломав ветку клена и опираясь на нее, двинулась в обход участка — вокруг горящего дома.

На дорогу, которая раньше не заняла бы и трех минут, ушло не меньше получаса. Юля пошла вдоль забора, вернее, попрыгала на одной ноге. С трудом продравшись сквозь заросли крапивы и чертополоха, она нарвалась на кусты крыжовника — гордость бабушки, какой-то особенный сорт. Вот уж колючки у него оказались точно особенные! Юля и не знала, что их может быть так много. Минут десять она выбиралась из цепких веток, а потом, шипя, искала в крапиве свой «костыль». Боль от царапин и крапивных ожогов заставила забыть о поврежденной ноге. Свалка арматуры, заполненные мутной жижей рытвины и ямы… Оказавшись перед огромным кирпичным домом, она ощущала себя «последним героем». Или, вернее, «героиней».

Но возникло новое препятствие: как же попасть внутрь? Трехэтажная крепость казалась неприступной. Окна зарешечены, до каминной трубы не добраться…

Снова захотелось плакать. А еще больше — бросить все, плюхнуться на ступеньки, сжаться калачиком, зажмуриться — и представить, что всего этого ужаса нет. И дом не сгорел, и с Ромкой все в порядке, и взрослые ходят вокруг большими толпами… И Юля действительно присела на ступеньки, посмотрела на крепкую дубовую дверь… И тут ее осенило: мама хранила комплект ключей под половичком у входа. А не хранятся ли и под этим половичком ключи?

Она доползла до половичка, пошарила под ним… Ура! Спасибо, соседи! Хоть что-то хорошее за последние часы. Ключи были там. Две штуки, большой и маленький.

Теперь подняться, доковылять до двери, разобраться с замками…Руки у девочки дрожали так, что она с трудом попала ключом в замочную скважину.

Но вот наконец дверь открыта, и путь к телефону свободен. На всякий случай Юля позвонила во все спасательные организации сразу. Службы сработали быстро — Юля едва успела выйти из дома, как раздались гудки сирен.

«Неужели нас спасут?» — с этой мыслью обессилевшая девочка опустилась на ступеньки.

18

Их развезли в разные больницы — Рому с ожогами в местную, а Юлю с переломом лодыжки — в престижную клинику Управления делами Президента. Перелом оказался сложным, пришлось делать операцию, поэтому первые дни девочка пробыла в полузабытьи.

Она лежала в палате одна и сквозь сон слушала разговоры родителей. Она мечтала хоть что-нибудь узнать о Роме, но его имя ни разу не прозвучало. Последний раз они виделись, когда приехала «Скорая помощь». Хмурый врач сказал тогда:

— Парень в тяжелом состоянии.

И теперь эти слова преследовали девочку, не давая спать. А когда удавалось заснуть, становилось только хуже. Огонь, дым, треск, раскаты грома — во сне страшная ночь повторялась снова и снова. Спасала только музыка из плеера. «Я хочу быть с тобой… Я хочу быть с тобой!» Да это же про нее! Это про них с Ромкой…

Придя в себя, Юля попыталась расспросить родителей, однако наткнулась на глухую стену молчания. Итак, тема о Роме под запретом. Теперь она лежала, отвернувшись к стене, полностью погрузившись в музыку. В довершение всех бед она осталась без мобильника — несмотря на настойчивые просьбы, родители не спешили купить ей новый взамен сгоревшего.

А потом пришло спасение — в образе Эммы, любимой верной подруги. Уж она-то с первого взгляда распознала причину Юлиных хворей!

Эмма появилась в клинике на третий день.

— Только не вкручивай мне, что ты такая несчастная из-за ноги! — объявила она прямо с порога, убедившись, что мамы нет. — Впалые щечки, скучные глазки — у нашей сестры такое бывает только с недосыпу или от любви. Или от того и другого сразу!

Эмма выглядела, как всегда, цветущей и жизнерадостной. Это была крупная, крепкая девочка, одетая в «цыганском» стиле — длинные, широкие цветастые юбки подметали пол, летящие блузки задевали прохожих, общий пестрый тон одежды и распущенные черные волосы придавали ей вид благодушной ведьмы. Эмма была всеобщей любимицей. В друзьях у нее было пол-Москвы, а остальная половина стояла в очереди. И на всех у нее хватало заразительной энергии и внимания — достаточно было взглянуть на круглое улыбчивое лицо, как жизнь начинала казаться праздником.

— Эмка, спаси меня! — горячо зашептала Юля, чмокнув подругу в румяную щеку. — Дай мобильник!

— Нету, — Эмма виновато развела руками. — В метро потеряла. А на новый денег не дают пока.

— Блин, — выругалась Юля. — И я без связи. Меня тут сторожат, и я ничего о нем не знаю. Еще сутки в таком режиме, и помру. Я не шучу!

— Я вижу, — Эмма уселась на кровать, продавив ее почти до пола. — Ну, рассказывай побыстрее.

Сбивчивым шепотом Юля поведала подруге о последних событиях — о поездке на дачу, встрече с Романом, о граффити и о пожаре.

Завороженная Эмма слушала, открыв рот. Она вообще никогда не скрывала свои чувства. Если злилась, то так, что могла сокрушить все вокруг (Юля называла эти моменты «Зевс разбушевался»), если радовалась, то тоже на полную катушку. Вот и сейчас, выслушав Юлин рассказ, она всхлипнула, шмыгнула носом и так крепко обняла подругу, что у той в буквальном смысле затрещали кости.

— Ну прям кино! Я и не знала, что такое бывает в реальной жизни. Прими мои поздравления — и соболезнования. А вообще — завидую черной завистью. Может, подаришь мне кусочек своего Романа?

— Я тебя тоже люблю, — расплылась в улыбке Юля. Она знала — теперь, когда подруга рядом, все будет хорошо. — Эмм! Я знаю, ты все можешь. Помоги мне! Найди Ромку!

— Ладно, попробуем. Что я, не понимаю? К тому же мне и самой жуть как интересно взглянуть на парня, который смог внушить моей лучшей подруге ТАКИЕ чувства. Попрошу у него автограф. Так что не переживай, Джульеточка. Найдем твоего Ромео! Так что вот тебе лист бумаги и ручка. Пиши!

— Что писать?

— Как — что? Письмо! Желательно любовное. Я его по дороге прочитаю, оболью слезами, перепишу в свой альбомчик…

Письмо? А почему бы и нет?

Идея была гениальной. Конечно же, надо написать Роме письмо! Но… но как? Какими словами? Может быть, взять и признаться ему сразу, как Татьяна — Онегину? Ой, нет… оказывается, это так страшно! Как в омут головой… Смелая барышня была эта Таня Ларина! Даром что в прошлом веке жила… Нет, надо написать что-нибудь нейтральное, дружеское: любовь любовью, но после всего, что произошло, они стали настоящими друзьями! А про чувства — потом. Может, ему сейчас совсем плохо и не до нее. А может, ему и не нужны ее чувства! Так что ограничимся пока кратким дружеским посланием.

19

«Рома, привет!

Радуйся, я наконец-то запомнила твое имя.

Как ты там? Как себя чувствуешь?

У меня все в порядке: врачи обнаружили перелом, сделали операцию, сказали, что через неделю выпишут. Правда, потом еще полтора месяца придется ходить в гипсе, но я знаю, мне это пойдет. Подчеркнет мою индивидуальность. Да и вообще, я люблю выделяться из толпы. Так что гипс и костыли — это понтово!

Выздоравливай быстрее, а то у нас грядки некому полоть! (Шутка.) А если серьезно — спасибо тебе за то, что спас мне жизнь. Надеюсь, ты внес мое имя в список девиц, спасенных тобою от огня. Потому что ты теперь у меня — первый номер в реестре друзей. Вы там вместе с Эммой — той романтичной особой, которая передаст это письмо. Так что теперь тебе придется терпеть мои вечные выражения благодарности и признательности, навязывание помощи и утомительную заботливость. Я буду вытирать тебе нос, завязывать шарфики и шнурки, покупать чупа-чупс, а также чмокать в щечку при встрече. Я вообще люблю целоваться с хорошими людьми! Так что готовься.

Надеюсь, наша следующая встреча произойдет при менее драматичных обстоятельствах. И обязуюсь больше не поджигать дома, если захочу тебя увидеть.

Как там раньше писали? Жду ответа, как соловей лета! Если, конечно, тебе не трудно писать.

Все, пока, целую. (Видишь, я уже начала!)».

С удовлетворением прочитав написанное, Юля сложила листок и передала Эмме. И вовремя: мама как раз входила в палату.

— О чем это вы шепчетесь? — она с подозрением оглядела подруг. — Нечего секретничать! Тайны отменяются. Одна вон уже досекретничалась до больничной койки!

Мама разлила по стаканам сок:

— Эмма, пообедаешь с нами?

— Нет, спасибо, я на диете!

— Да неужели! И давно?

— Уже десять минут!

— А-а-а, ну тогда понятно…

— Теть Наташ, я, пожалуй, пойду. А то вы так аппетитно едите, что я могу не выдержать! — с этими словами Эмма соскочила с кровати и двинулась к двери, на прощанье подмигнув Юле.

— Столько энергии, — мама покачала головой. — Не девочка, а стихийное бедствие! Ураган!

Наевшаяся Юля до подбородка закрылась одеялом. Она очень надеялась, что этот ураган долетит до Романа!

20

При поступлении в больницу состояние Ромы действительно было тяжелым. Первые трое суток парень пролежал в реанимации, куда не пускали никого, даже самых близких.

На четвертый день Рому перевели в палату, где ждала мама. Одурманенный лекарствами, Рома грезил. Он заново переживал самый страшный и самый прекрасный день своей жизни — каждый час, каждую минуту. Теперь, когда ему не было больно, все казалось фантастической сказкой — он был и участником событий, и сторонним наблюдателем. То, что происходило перед его мысленным взором, было захватывающе, невероятно. Неужели это он спускает по объятой пламенем лестнице испуганную девочку? Неужели это он борется с пламенем, спасая картину на стене? Неужели это его так крепко обнимают девичьи руки и целуют мокрые от слез губы? О да, он чувствовал эти поцелуи даже сквозь мрак бессознательности, на грани смерти!

Ему хотелось крутить фильм еще и еще, он был даже немного разочарован, придя в себя. Вместе с реальностью вернулись и мысли о Юле. Мучительные, беспокойные. Как она, что с ней, когда они увидятся? Ему хотелось вскочить с койки и бегать кругами по палате, а лучше — вообще сбежать из больницы и найти ее. А потом… Потом… Что он ей скажет, когда найдет? Что скучал по ней, мучительно, до боли, что мечтал ее видеть? А вдруг она просто посмеется над ним?

Вот так, мучимый неизвестностью, Роман провел свой первый день в душной, тесной больничной палате. В плеере, как назло, кончился заряд, он всего-то полдня успел послушать «Я хочу быть с тобой…». Он обратился с расспросами о Юле к маме, но та наотрез отказалась от разговора:

— Ничего об этой девице не знаю и знать не желаю. Прошу тебя больше в моем присутствии не говорить о ней! Эта семейка и так принесла нам достаточно горя.

Но все-таки Роме удалось кое-что узнать. Юлю увезли в какую-то суперклинику, значит, она в нормальной больнице. «Что ж, отлично. Там ее быстро приведут в порядок!»

А потом к Роме заявилась Эмма, и жизнь снова засияла яркими красками.

— Привет! — оглушительным басом сказала необычная посетительница, появившись в дверях и оглядываясь. — Кто здесь Роман?

— Я здесь Роман, — ответил парень, во все глаза разглядывая неожиданную гостью.

Та тоже пристально изучала его. Роман стойко выдержал ее испытующий взгляд, только слегка покраснел и натянул на себя одеяло, чтобы не было видно стягивающих грудь бинтов.

Закончив осмотр, загадочная особа удовлетворенно кивнула:

— Годится! У меня для тебя послание! — И она вручила оторопевшему парню сложенный вдвое листок.

Роман открыл письмо и начал читать.

Вначале он не понял, кто это пишет ему. Скачущий, неровный и в то же время какой-то наивный почерк был ему совершенно незнаком. Нахмурившись, он прочитал первые строчки и… буквы запрыгали у него перед глазами. Письмо было от нее!

Это было что-то невероятное — он как будто услышал ее голос, звонкий, веселый, как колокольчик. Как будто его щеки коснулась ласковая рука. Она написала ему как другу! Как близкому, родному человеку, как… как брату! Или даже как… Дальше на эту тему он думать не осмеливался.

Он забыл про Эмму, забыл про то, где находится, что происходит вокруг. С быстро бьющимся сердцем он перечитывал и перечитывал письмо до тех пор, пока не выучил наизусть. Он вглядывался в каждую букву милого почерка и в угловатых и вместе с тем плавных изгибах видел ее характер, душу — ребячливую, но уже девичью, обворожительную, манящую и таинственную.

Рома влюбился в первый раз. Девчонки были для него загадкой, он не понимал их и поэтому сторонился. И вот теперь он словно приоткрыл завесу и вдруг увидел другой, ослепительный и заманчивый мир, который все это время существовал рядом, а он и не знал. И он был в этом мире желанным гостем.

— Очнись! Принц прекрасный, ты меня слышишь? — Эмма уже давно топталась рядом, пытаясь привлечь его внимание (дотрагиваться до забинтованного парня она не решилась). Картина, которую она наблюдала, произвела на нее сильнейшее впечатление. Вот так Юлька, вот так тихоня! Всего-то страничку написала, а парень чуть не помешался. Надо сказать подруге, чтобы в будущем она была поосторожнее. А то как бы из хирургии ее возлюбленного не перевели в психиатрию!

— Что? — Роман непонимающе уставился на Эмму. Потом лицо его расплылось в улыбке: все, что было связано с Юлей, вызывало умиление. Вот и Эмму он воспринимал не иначе как фею, принесшую ему это неземное послание.

— На, возьми! — Эмма протянула Роме листок бумаги и карандаш.

— Зачем? — Парень все еще никак не мог спуститься с заоблачных высот.

— Ответ пиши, дурила! — Нет, эти влюбленные — точно психи! Эмма со вздохом покачала головой. Хорошо, что они оба в больницах! Среди нормальных людей им не место.

Однако на самом деле Эмма просто завидовала. Ей вдруг тоже захотелось, чтобы кто-то впадал в паралич и дрожал от одного ее письма, мечтал о ней, сходил с ума… Чтобы кто-то вместе с ней заболел злосчастной любовной чумой! И еще она подумала: «Интересно, а что будет, когда Юля с Ромой встретятся? Если уже сейчас, вдали друг от друга, их просто трясет от накала чувств… Да они же все вокруг спалят любовным зарядом! Полгорода сметут! Полпланеты!»

Тем временем Рома писал ответ, досадуя на свой отвратительный почерк.

«Огонек, привет!

Твое письмо вдохнуло в меня немного жизни, даже захотелось чуть-чуть полетать. А еще — что-нибудь сломать или разбить. А больше всего — увидеть тебя. Странные желания, правда? Наверное, наше приключение подействовало на мою голову…

Ты спрашивала, как я себя чувствую. Отвечаю — хреново. Меня уже тошнит от докторов, сестер, перевязок, лекарств… и, честно говоря, от родителей. Я умру, если они все не оставят меня в покое. Или если не увижу тебя в ближайшие три дня. Или если мне не купят новый мобильный! Или хотя бы не принесут зарядку к плееру! Ладно, что это я разнылся? Тебе, наверное, неинтересно.

Что ты сейчас слушаешь? Я — Бутусова. А какую песню — не скажу! Вообще-то, я люблю потяжелее. А ты?

Эмма — человек. Она так терпеливо выносит выходки буйнопомешанного (это я — после твоего письма!), как будто всю жизнь проработала в психбольнице.

Извини за почерк. Оказалось, что выводить буквы лежа — все равно что пить воду, стоя на голове. Так что не делай никаких умозаключений по моим каракулям — не то я предстану перед тобой переростком, не осилившим программы начальной школы. Или переученным левшой! Или врединой, с первого класса мечтающим довести свою училку до умопомешательства. Скажу по секрету — вообще-то, я не такой! Я временами хороший, местами послушный, обманчиво тихий, иногда покладистый, почти всегда добросовестный, часто даже умный. Не курю, почти не пью (как верблюд!). Короче — идеал! Так что требую прибавку к зарплате (шутка).

Я сегодня по радио слышал про тебя. Да-да! Там рассказывали про значение имен. Обычно я эту чепуху не слушаю, а тут пришлось — ведь буква «Ю» в самом конце! Знаешь, кто ты? Пушистая! И еще кудрявая. А я, оказывается, — римлянин.

Ладно, начал нести чушь, значит, пора заканчивать. А почему-то не хочется! Как будто с тобой поговорил, честное слово.

Если хочешь еще раз спасти мне жизнь, черкани что-нибудь в ответ, ладно?

А то я тут точно помру.

До свидания, кудряво-пушистая! Выздоравливай.

Доброжелатель-римлянин».

Эмма, заслышав в коридоре шаги Ромкиной мамы, едва успела выхватить письмо у парня из рук.

— Приду завтра! — прошипела она и скрылась за дверью.

А Рома, спрятав Юлино письмо под подушку, блаженно улыбался.

— Сыночек, тебе плохо? — беспокойно спросила мама.

Знала бы она, что таким счастливым ее сыночек не чувствовал себя с тех пор, как после первого класса начались его первые в жизни летние каникулы!

21

Между влюбленными завязалась переписка.

Бедняжке Эмме приходилось курсировать между больницами по два раза в день.

— До чего меня довели, а? С меня уже юбки спадают! На улице никто не узнает! — жаловалась она подруге, в то время как та строчила очередное послание своему милому.

— Хорошо, что не узнают, — механически отвечала Юля, обдумывая очередную фразу. — Богатой будешь.

— Если раньше не умру от истощения! — фыркала Эмма и, подколов юбку булавкой, безропотно спешила доставить очередное письмо.

Вновь установилась жара. В обеих больницах было невыносимо душно, но влюбленные не замечали ни погоды, ни времени. Они и жили-то от одного письма до другого.

Первое время мама Ромы настороженно относилась к неизвестно откуда появившейся Эмме. Роме пришлось представить ее как сердобольную приятельницу своего друга Васи, ученицу медицинского колледжа, которая, прослышав о Роминых бедах, вызвалась навещать его.

— Видишь, какие душевные люди бывают! — со временем Эмма начала нравиться Роминой маме все больше и больше. Девочка помогала прибирать палаты, мыть полы, делать другую санитарскую работу. Больные вскоре уже души в ней не чаяли, а завотделением предложил выписать зарплату. Однако девочка отказалась.

— Оставьте эти деньги себе! — сказала она заведующему. — А я у вас бесплатно буду работать. Мне это просто нравится.

Переписка велась тайно от родителей. Письма превратились в летопись больничной жизни, в исповедь друг другу. Оказалось, что у них действительно много общего — они слушали одну и ту же музыку, одинаково оценивали людей, смотрели на мир.

«Мой день начинается с громких криков дворников, лязганья под окном мусоровоза и вредной медсестры, которая с садистской улыбкой упорно будит меня в семь утра и сует под мышку градусник. Как будто нельзя дать несчастному больному человеку поспать подольше! Правда, я и с градусником продолжаю спать, удивительно, как еще не разбила ни одного. Честно говоря, я бы хотела просыпаться только для того, чтобы прочитать твое письмо и отправить ответ», — писала Юля.

«А мой день начинается со звука спускаемого туалета. Акустика здесь, как в Большом театре. Только музыка другая. Потом начинается ругань — двое мужиков за стенкой, в соседней палате, никак не договорятся насчет форточки — один все закрывает ее, а другой — открывает. Вчера чуть не подрались — была жара, и тот, который все время мерзнет, чуть не довел остальную палату до теплового удара. Они решили коллективно набить ему морду, однако подоспел врач и мерзлявого перевели в коридор. Он теперь все время жалуется на сквозняки. Медсестра ко мне вообще не заходит, температуру измеряет мама, сама же и записывает ее в график. Что я весь день делаю? Слушаю плеер (наконец-то принесли зарядку!), читаю… А ты читать-то умеешь?»

«Читать? А что это такое? Научите меня, дяденька! А если серьезно — бесконечное лежание в четырех стенах действительно располагает к чтению. Хотя у меня есть и телевизор, и DVD-плеер, и компьютер (правда, без Интернета), но все это уже так надоело, все время одно и то же! Пересылаю тебе с Эммой отличную книгу — там почти что про меня. Только угадай, о ком я говорю!»

«О том парне, главном герое! Угадал? Если да, то вот какая интересная вещь — мы с тобой полностью совпадаем. Потому что про этого парня — это и про меня».

«Надо же! Значит, мы с тобой — близнецы, что ли?»

«Нет. Просто два в одном».

Бывало, что они писали и о своем верном почтальоне — Эмме.

«Твоя подружка сегодня хорошо выглядела, — одобрял Роман. — Ее волосы были покрашены в девять цветов. Мне очень понравилось, особенно там, где синело».

«Странно, что только девять! Обычно она красится не меньше, чем в пятнадцать… Мы ее совсем загоняли, бедную Эмму!»

«Бедная Эмма оказалась на редкость богатой! Мама рассказала, что сегодня она в буфете расплачивалась за бутылку воды стодолларовой бумажкой. Продавщица на уши встала, пока сдачу набрала!»

«Надо было у санитарок попросить. У нас тут все расплачиваются с ними долларами».

Переписка продолжалась до тех пор, пока вначале Юле, а потом и Эмме не купили мобильники.

В этот день Эмма решила сделать друзьям сюрприз. Она ничего не сказала Юле и пришла к Роме без письма.

— Почему? — заволновался тот.

— А вот поэтому! — Эмма не стала мучить парня и сразу же протянула ему мобильник. — Звони! — Она назвала номер.

Не веря своему счастью, Рома взял трубку, дрожащими пельцами набрал номер и замер в ожидании ответа.

Юля слушала плеер, поэтому не услышала звонка. Мобильник взяла мама.

— Алло! — ответила она. — Я слушаю!

Испуганный Роман передал трубку Эмме.

— Это ее мама! Что делать?

— Теть Наташ, это Эмма! — бойко затараторила Юлина подружка. — Как там наша художница?

— А, Эммочка! Здравствуй, здравствуй. Художница здесь! Сейчас позову, — мама передала трубку Юле, та приложила ее к уху и вместо веселого баска подруги услышала прерывающийся голос Ромы:

— Юля, это я! Ты… сейчас можешь говорить?

— Д-да, — просипела Юля севшим голосом и быстро отвернулась к стене — чтобы мама не увидела покрасневшие щеки. — Да, Эмма, все в порядке, говори.

Мама снова принялась за вязание, но Юля чувствовала, что она ловит каждое слово.

А в Ромкину палату в это время вошла его мама. Она недовольно посмотрела на прижимающего к уху трубку Рому, потом укоризненно взглянула на Эмму. Роман понял, что и ему придется соблюдать маскировку.

— Да, Вася, это я! — ответил он, накрываясь с головой одеялом. Она ответила, он говорит с ней! Сердце прыгало в груди как бешеное.

— Неужели тебе наконец-то купили мобильник?

— Нет, Вася, мне дала его Эмма.

— Передай ей большой привет и огромное спасибо!

— Передаю, она как раз тут сидит, рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — Юле было неважно, что говорить, лишь бы слушать его голос.

— Теперь отлично. А ты?

— И я.

Это был странный разговор: молчания и вздохов в нем было больше, чем слов. Но оба собеседника чувствовали, что могут продолжать в том же духе бесконечно, и были очень расстроены, когда Эмма собралась уходить.

— Я завтра пораньше приду, — пообещала сердобольная подруга, забирая у Ромы телефон. — И денег положу побольше!

22

Вот так и развивался этот странный роман. Возможность общаться по телефону почти примирила влюбленных с заточением в больницах. Вскоре они уже знали друг о друге почти все — от любимого шампуня до размера ноги. Если бы кто-то поинтересовался, Ромка мог бы рассказать о Юле все. И она о нем!

А вскоре произошло еще одно важное событие — Эмма познакомилась с другом Романа Васей. Случилось это в палате у Ромы. Когда-то ребята учились в одном классе, потом Вася, пройдя огромный конкурс, поступил в математическую школу. Теперь друзья встречались редко, Вася даже летом целыми днями просиживал над учебниками или у компьютера, лишь изредка объявляясь, чтобы рассказать об очередной победе на очередной олимпиаде.

Вот и сейчас он совершенно неожиданно возник в дверях палаты с букетом цветов. Судя по неровным стеблям, он или сам оборвал ближайшую клумбу, или перекупил букет у сделавшего это раньше предприимчивого пациента больницы. На лице математика застыло недоуменное выражение, светлые волосы топорщились надо лбом, очки съехали набок — в общем, он был таким, как всегда.

Увидев друга, Роман хихикнул и обратился к сидящей за столом Эмме:

— Спорим, сейчас он скажет «С Новым годом!»

— Давай! — согласилась Эмма — она была заядлая спорщица. — На один звонок Юльке.

— Идет! — и ребята разбили сомкнутые руки.

Вася, взъерошив волосы, недоуменно огляделся — как будто не понимая, где он находится и как сюда попал. Потом взгляд его остановился на Роме, лицо расплылось в улыбке, он открыл рот для приветствия и… перевел взгляд на Эмму.

— С…с…Спокойной ночи… — пролетепал он, заливаясь краской.

Эмма и Рома прыснули и обменялись быстрыми взглядами — в глазах Эммы светилось торжество, а Рома развел руки в показном огорчении.

— Это… это вам, — пролепетал Вася, протягивая букет Эмме.

— Можно на «ты», — насмешливо прищурилась девочка. — А ты не ошибся? Я, вообще-то, здоровая.

— Это очень хорошо! — Васина улыбка стала еще шире. — В наше время так редко можно встретить здорового человека!

— Особенно в больнице, — кивнул Рома, изо всех сил сдерживая смех.

Эмма вздохнула и, многозначительно посмотрев на Рому, пошла за банкой для цветов.

— Кто это? — спросил Вася, едва за девочкой закрылась дверь.

— Подруга моей подруги, — объяснил Рома.

— А у нее есть парень? — деловито осведомился Вася, и Рома чуть не упал с кровати — ни разу за время их многолетней дружбы приятель не проявлял интереса к противоположному полу.

— Ты сам и спроси! — ухмыльнулся он.

Однако увидеть, как это произойдет, Роме не удалось — когда Эмма вернулась с банкой и поставила в воду букет, Вася замолчал. Он словно воды в рот набрал и за все время, что провел у друга, не произнес больше ни слова. Зато цвет его лица постоянно менялся — под взглядами, которые то и дело бросала на него Эмма, он то краснел, то бледнел, то вдруг на лбу выступали капли пота…

А потом вдруг, не говоря ни слова, Вася сорвался с места и выбежал из палаты.

— Эх, жаль мы не поспорили, как он попрощается… — начал было Рома, но Эмма вдруг тоже вскочила и выбежала из палаты следом за Васей.

— Да, дурное влияние заразительно… — задумчиво протянул Рома, потянувшись к оставленному на столе мобильнику. Ему не терпелось описать произошедшее Юле.

Вася поджидал Эмму у выхода.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он.

— А я знала, что ты знаешь! — ответила Эмма и взяла Васю за руку.

— Наш человек, — расплылся в улыбке Вася. — Настоящая подруга математика!

23

Наверное, только такой человек, как Вася, и мог поразить воображение Эммы — он настолько отличался от всех ее прочих знакомых, что она под напором его чувств сначала оторопела, потом растерялась, а затем растаяла. Как известно, лучший способ завоевать девичье сердце — внушить понравившейся особе интерес к себе. Васе это удалось без особого труда, более того, он ничего специально не предпринимал, просто был самим собой.

Что до Васиных чувств по отношению к Эмме — он их никогда и не скрывал. Объяснение состоялось при первой же встрече. После чего боевая и энергичная Эмма взяла руль в свои руки. Их обычный разговор выглядел примерно так:

— Завтра встречаемся в девять, гуляем до одиннадцати, потом я — к Юльке, а ты — в Интернет, потом ты ко мне, вместе едем к Ромке, потом вместе — на пляж.

И хотя соня Эмма и любила поваляться в кровати до одиннадцати, теперь она вскакивала по будильнику в полвосьмого, чтобы успеть к назначенному ей же самой часу.

Теперь уже Юля начала завидовать подруге.

— Неужели вы уже объяснились? — выпытывала она. — В первый же день? Ну вы даете! А у нас пока до этого не дошло.

— Но ты же любишь его? — расспрашивала «многоопытная» Эмма. — Вот и скажи ему первая!

— Я не могу… Это он должен.

— Согласна. Вот у нас Вася первый признался! В первый же день, сразу же, как только мы остались одни, — Эмма сияла от самодовольства и счастья.

— А ты? Ты его любишь? — выпытывала Юля, чтобы потом сравнить, как это все «проходит» у нее самой.

— А как же! Неужели не видно? Васенька у меня один такой, уникум. Другого такого не найдешь! С виду тихоня, а на самом деле такой заводной! Просто чума. Вчера купался в фонтане. Прямо в одежде! А вечером в метро висел на поручне. Оказывается, целая тусня есть такая — нетопыри. Висят себе под потолком, как летучие мыши. У них даже соревнование такое — кто больше провисит. Представляешь? А еще он мне уже предложение сделал! — хвасталась Эмма, словно не замечая расстроенных глаз подруги. — Говорит, как только нам будет по восемнадцать, он: а) женится на мне б) получит Нобелевскую премию.

— А вы… вы уже целовались?

— А как же! Чем же мы, по-твоему, все время занимаемся?

Червь зависти все глубже заползал в Юлино сердце. И угораздило же ее оказаться в этой больнице! Будь она на воле, у них с Романом было бы не хуже.

— А вот я даже не знаю, как он ко мне относится, — вздыхала Юля, перебирая Ромины письма. — Он мне ни разу об этом еще не написал!

— Дурочка, я же тебе сто раз говорила — он влюблен по уши! Ты бы видела, как он набрасывается на твои послания. А однажды я опоздала, так он мне такой разгон устроил!

— А вот мне он о своих чувствах ничего не пишет…

Примерно в тех же словах Вася уговаривал Романа.

— Вам надо, в конце концов, определиться. Зачем так мучиться, не понимаю! Любите — значит, любите. Нет — так нет, и делу конец!

— Не так все просто, Вася. А вдруг она скажет «нет»? — Рома и представить себе не мог, что когда-нибудь будет советоваться по любовным вопросам с Васей!

— Да не скажет она «нет», я это точно знаю! Она скажет «да».

— Да? Ну ладно, я подумаю. Может быть, сегодня и решусь…

Однако влюбленным так и не удалось выразить свое отношение на расстоянии.

В тот день, когда они окончательно созрели для признаний, над ними разразилась гроза.

24

Мама Ромы обнаружила письма, когда сын был на перевязке.

Она захотела поправить подушку и выгребла из-под нее груду исписанных листочков.

Вначале она не поняла, что это. Она решила, что это какие-то записи Романа, хотя это и показалось ей странным — сын никогда не любил писать. А потом, случайно взяв один из листочков и прочитав первые строчки, она догадалась, что это письма, и поняла, от кого.

Мама Романа знала, что чужие письма читать нельзя. Она и сама учила этому сына.

Но одно дело — абстрактные моральные правила, и совсем другое — судьба собственного ребенка. Поэтому, почти не колеблясь, мама прочла все письма, до единого. Содержание поразило ее своей свободой и искренностью. Послания просто дышали большим, настоящим чувством! Но там, где другой человек порадовался бы за ребят, Ромкина мама вознегодовала. Она поняла, что дело зашло слишком далеко. С этим надо было кончать, и немедленно!

Ирина Степановна была уверена в своей правоте. Она не желала сыну зла, наоборот, волновалась из-за него, заботилась о будущем. Она всеми силами стремилась удержать его, оградить от того зла и опасностей, которые, как она считала, угрожают ему со стороны «этой девчонки» и ее семьи.

Мать решила действовать немедленно. Но не в лоб, а хитростью. Она не стала устраивать Роме скандала, а вернула письма на прежнее место, под подушку. Затем спустилась вниз, к охраннику, и очень убедительно попросила не пускать больше к ее сыну гостей.

— Посетители его так беспокоят! У него даже температура вчера поднялась. Доктор сказал, что визиты должны быть ограничены.

А потом Ирина Степановна спрятала Ромин новенький мобильник и целый вечер как ни в чем не бывало помогала безутешному сыну искать пропажу.

По злосчастной иронии судьбы Юлина тайна была раскрыта в тот же самый день. Ее письма, неосторожно оставленные в открытой косметичке, тоже привлекли внимание мамы. Наталья Анатольевна оказалась не менее любопытной, чем Ирина Сергеевна. Едва лишь она поняла, от кого эти письма, она залпом прочитала их все до одного.

Если бы чувства можно было увидеть, эмоции мамы Юли оказались бы близнецами эмоций мамы Ромы. И решение было принято сходное — не допустить! Запретить! Прекратить! Искоренить! Разлучить… И для начала Наталья Анатольевна спрятала дочкин мобильный. А потом спустилась к посту охраны… Охраннику престижной клиники были даны те же инструкции, что и охраннику обычной больницы.

Вот так и вышло, что, несмотря на свою настойчивость, Эмма с Васей ни в одну из больниц в этот вечер не попали.

Влюбленные снова остались без связи.

25

После почти двух недель тесного общения потеря связи стала катастрофой. Прождав друзей до вечера и так и не дождавшись их, «Ромео и Джульетта» едва уснули в ту ночь. Утро тоже ничего не прояснило. Часы беспокойства и неизвестности были мучительными, а родители, как с одной, так и с другой стороны, упорно увиливали от расспросов.

Юле первой удалось докопаться до причин неожиданной изоляции. Не найдя ответа у мамы, она расспросила охранника. Скучающий парень с удовольствием поболтал с девочкой.

— Так это все твоя мама! — сообщил он. — Это она сказала мне не пускать ребят. Потому что они вас беспокоят и все такое. Вот я и не пускаю! А они все равно ходят.

Так вот откуда ветер дует!

Узнав об истинной причине отсутствия друзей и писем, Юлька вскипела. Да как они посмели! Ее, уже почти совершеннолетнюю, лишили свободы передвижения и заперли, как в тюрьме! К ней не пускают друзей! У нее отняли мобильник и право переписки!

Примерно такими же словами и с тем же накалом Юля и выложила все матери. Она готова была уличить ее, разоблачить, заставить во всем признаться, однако мама и не думала отпираться.

— Да, это я запретила пускать их сюда. И знаешь почему? Потому что прочла письма, которые ты прячешь в косметичке. Да-да! И нечего на меня так смотреть, все, что я делаю — это в твоих же интересах! Неужели ты думаешь, что я позволю этому мальчишке вскружить тебе голову? Я уже говорила, что не разрешу тебе иметь с ним дел! Ох, и бестия же этот парень, ну и хитер! Вычислил, где ему больше обломится, а потом сбил девчонку с толку, втерся в доверие… Ну и тип!

— Мама, что ты говоришь! — Юля не верила своим ушам. — Ведь он же спас меня!

— Он? Спас? Да если бы не он, ты бы не осталась тогда на даче и ничего бы не произошло! Неужели ты не понимаешь? Он не спас тебя, а чуть не убил…

— Мама! Замолчи сейчас же!

— Хорошо. Я замолчу. Но только потому, что ты уж слишком разнервничалась, а это тебе вредно. Видишь, до чего довели тебя все эти проделки! Сама на себя стала не похожа, впадаешь в истерику по пустякам…

«Это не пустяки! Это самое главное в моей жизни!» — хотела было выкрикнуть Юля, но сдержалась. Она поняла, что в ответ ей придется выслушать еще одну холодную тираду о собственных расстроенных нервах и вредном Ромином влиянии.

Нет, это было невозможно! То, что происходило сейчас, было просто немыслимо! Мама прочитала Ромкины письма… Мама запретила пускать к ней друзей! Мама в один миг перечеркнула их добрые отношения, стала чужой и совершенно глухой к ее, Юлиным, словам… Просто стена непонимания выросла между ними, стена, через которую не пробиться!

Не сразу Юле удалось взять себя в руки. Она еще долго упрашивала маму выслушать ее, понять, помочь. Но ни слезы, ни упреки, ни просьбы дочери не смогли поколебать железной решимости Натальи Анатольевны поступить так, как она считала нужным.

Единственное, о чем удалось договориться Юле — разрешение на посещения друзей.

— Хорошо, пусть Эмма приходит. Но только раз в три дня! И без своего нового дружка! — милостиво разрешила мама. — И при условии — никакой переписки! Никаких телефонных разговоров! Вообще никаких контактов с этим… с этим пронырливым оборванцем!

Юля едва сдержалась, слушая эти оскорбительные слова. Она поняла, что переубеждать маму бесполезно.

А раз так, отныне она сама будет решать все возникающие у нее проблемы!

Проблемой номер один была разлука с Ромкой. Теперь, когда она не могла созваниваться и переписываться с ним, одиночество стало невыносимым. И Юля решила — она увидится с любимым! Непременно увидится, и очень скоро!

Роман тоже не мог выносить одиночества и бездействия, тем более что ему так и не удалось понять, что же произошло. В ответ на его расспросы мама молчала, как будто в рот воды набрала. И эта история с мобильником… Как-то странно и неожиданно он пропал.

Наверное, именно это заставило Рому заподозрить неладное. Он стал припоминать, что же произошло в тот день, когда пропал телефон. Он в первый раз не получил письма от Юли. Что же еще? Утром ушел на перевязку, потом вернулся, а позже обнаружил, что письма под подушкой лежат не так, как он оставил…

Стоп! А что, если мама заметила письма? Или даже… прочитала их?

Ромка похолодел. Надо же было быть таким растяпой, чтобы забыть спрятать письма подальше, куда-нибудь в тумбочку!

Но как же мама могла?! Читать чужие письма? Нет, это непохоже на нее, она ни за что не стала бы этого делать!

И все же она это сделала. Ромка с грустью убедился в этом, припоминая, какой довольной выглядела мама, в то время как он метался, умирая от беспокойства. Она даже не пыталась расспросить его, как будто заранее знала, в чем дело. Как будто ее даже устраивало то, что творилось с сыном…

«Зачем ты это сделала, мама?» — Ромке захотелось закричать, затопать ногами, устроить матери скандал…

Но он нашел в себе силы сдержаться. Ссора с матерью — не решение проблемы. Он ничего не добьется, если поругается с ней. Его запрут еще строже, привлекут отца или, чего доброго, приставят охранника. Они могут! Они все могут… Раз уж читают чужие письма.

Действовать нужно было осмотрительнее, хитрее. И Рома уже знал как. Он собирался сбежать из больницы к Юле и даже придумал, как это сделать. Чтобы осуществить задуманное, ему нужна была помощь Васи или Эммы. Оставалось только дождаться друзей. Рома знал, что рано или поздно они появятся: не может быть, чтобы они не попытались узнать, что же случилось, почему их к нему не пускают.

26

Отделение хирургии, где лежал Рома, находилось на втором этаже, окна выходили в сад, заросший густым кустарником и высокими старыми деревьями.

Ирина Степановна обратила внимание на то, что в последние дни Рома неожиданно увлекся чтением. Широко распахнув рамы, он раскладывал на подоконнике книги и с упоением читал.

Мать была очень довольна. Она давно пыталась приучить сына к книгам, таскала ему из библиотеки классику, покупала нашумевшие бестселлеры, но до сих пор ей не удавалось заинтересовать его. И вот теперь дело сдвинулось с мертвой точки. Сын с книгой — это было воплощение ее самых заветных мечтаний!

Знала бы мама, насколько Рома далек от того, что написано на открытых перед ним страницах. Насколько ему было все равно, какую книгу положить на подоконник — да хоть поваренную! Один раз он даже поймал себя на том, что вот уже пятнадцать минут «читает» книгу, перевернутую вверх ногами. Хорошо, что мама в этот момент не смотрела на него!

Ромины дежурства у окна оказались не напрасными. Один из «почтальонов» появился в саду на третий день, незадолго до обеда. Роме достаточно было лишь увидеть блеснувшие в кустах очки друга, чтобы сделать то, что было давно отрепетировано — незаметно и быстро метнуть в сад скатанную в шарик записку.

Дальше все развивалось как по нотам. Вася как ни в чем не бывало вышел из кустов, поднял записку, развернул ее и прочел. Потом задрал голову, посмотрел на Ромку, понимающе кивнул головой и снова скрылся в кустах.

Рома с облегчением захлопнул книгу. Какое счастье, что не надо больше притворяться, будто ему интересно читать эту муру!

Спрятавшись в кустах, Вася развернул и перечитал Ромину записку.

На неровно вырванном из тетрадки листе было нацарапано:

«Васек! Меня засекли и заперли. Срочно нужна помощь. Жду тебя сегодня вечером у себя. Постарайся пробраться в палату! Только чтобы мама тебя не увидела. И не через главный вход. С 19.00 до 20.00 я один. На всякий случай окно будет открыто».

— Не через главный вход, как же, — пробормотал Вася, пряча записку. — А через какой? — Он посмотрел на окно второго этажа, тяжело вздохнул. — Интересно, как я туда заберусь…

Выйдя из больничного сада, Вася позвонил Эмме. Но телефон не ответил — Эмма торопилась к Юле и уже спустилась в метро — сегодня был как раз «день посещений друзей».

27

Если бы кто-нибудь заглянул в палату Юли через некоторое время, он увидел бы мирную, спокойную картину — две подружки как ни в чем не бывало весело щебечут под довольно громкую музыку. Наверняка посетитель подумал бы, что девчонки с упоением обсуждают какие-нибудь свои секреты.

Да, так оно и было, вот только секреты были не совсем обычными: пустая болтовня прикрывала очень важную беседу двух заговорщиц. Юля посвящала подругу в детали плана побега. Несмотря на то, что разговор проходил под бдительным присмотром мамы, Юле удалось передать Эмме заранее приготовленную записку, которую та тайком прочитала.

Девчонкам удалось усыпить бдительность мамы — послушав разговор подружек, Наталья Анатольевна успокоилась — названия музыкальных групп, имена учителей и одноклассников… Ничего недозволенного. Мама решила оставить девочек одних и отправилась в буфет пить чай.

Это явилось сигналом к действию.

— Ну ты даешь! — с восхищением выдохнула Эмма. — Мыльная опера превращается в экшн!

— Одобряешь? Тогда быстро переодеваемся! — скомандовала Юля, и подруги обменялись одеждой.

В этом и состоял Юлькин план — она собиралась сбежать из больницы прямо сейчас, на такси, в Эмминой одежде. Сама Эмма должна была остаться вместо нее в палате и притвориться спящей — чтобы как можно дольше вводить в заблуждение маму.

Правда, у хорошо продуманного плана были и свои изъяны: например, то, что одежда подруги висела на Юле, как на вешалке. Однако просторные одеяния скрывали загипсованную ногу, и девочка меньше беспокоилась о том, что не очень-то романтично появиться на первом свидании в гипсе и на костылях. То, как она будет выглядеть, очень волновало Юлю, и несмотря на спешку, она даже выкроила несколько минут, чтобы накраситься.

Тем временем Эмма, облачившись в пижаму Юли, заказывала подруге такси. Пижама оказалась в самый раз, хотя Юля в ней утопала.

Закончив прихорашиваться, Юля помогла подруге устроиться на кровати и подоткнула одеяло. Девочка чувствовала необычайный прилив сил. Через час или даже еще меньше она увидит Рому! Ожидание встречи будоражило, мурашки бегали по коже, сердце трепетало в груди. Юлино восторженное настроение передалось и Эмме — она ворочалась и хихикала, как будто ее щекотали. Девчонки предвкушали приключение, увлекательную игру.

— А что делать, когда меня обнаружат? — спросила Эмма.

— Действуй по обстановке! — посоветовала Юля. — Главное, отвернись к стене и не шевелись. Если позовут на ужин, просто скажи «Нет!». Мама не будет настаивать.

— Легко тебе говорить «Нет»! А если мне и в самом деле кушать захочется? — ворчала Эмма, устраиваясь поудобнее. — Ох, подруга, не знаю, как ты со мной расплатишься за такие жертвы.

— Отведу в самый крутой ресторан, и ты там наешься на полгода вперед!

Убедившись, что Эмма надежно укутана одеялом, Юля направилась к двери. Она знала, как можно выйти из больницы, не привлекая внимание охраны — через приемное отделение, через отдельный вход с противоположной стороны здания. Там тоже были охранники, но они не знали Юлю и вполне могли принять ее за бестолковую заблудившуюся посетительницу.

Так и случилось — когда задержанная в приемном отделении Юля назвалась именем Эммы и даже показала ее пропуск в больницу, охранники выпустили беглянку, посоветовав в следующий раз нанять себе гида.

Очутившись на улице, Юля постояла несколько минут, вдыхая долгожданный воздух свободы. Солнце пробивалось сквозь листву, легкий ветерок овевал волосы, донося аромат цветущей липы. Как же хорошо на воле! И главное — Рома стал на несколько минут ближе!

Подгоняемая этой мыслью, Юля летела, как на крыльях. Странное она, наверное, производила впечатление — худенькая фигурка в развевающихся одеждах мчится по больничному парку, громко, как копытами, стуча костылями. Покидающие клинику посетители, глядя вслед, только удивленно поднимали брови.

Заказанная машина ждала у главного входа. Юля бросила на заднее сиденье костыли, села рядом с шофером и назвала адрес.

— А ты, случайно, не сбежала? — поинтересовался пожилой усатый дядька, глядя, как Юлька поудобнее устраивает загипсованную ногу.

— Ага, — кивнула девочка.

— Я за бесплатно не вожу, — с сомнением покачал головой таксист.

— Этого хватит? — Юля показала водителю деньги.

— Поехали! — усмехнулся таксист, трогаясь. — А больницы я тоже не люблю.

Юлька не отвечала. Закрыв глаза, она думала о том, что надо было одолжить у Эммы мобильник.

28

Улыбающаяся физиономия Васи появилась в окне второго хирургического отделения ровно в семь. «Тарзан» раскачивался на ветках раскидистого тополя и заглядывал внутрь.

— Ну, где ты там! — нелюбезно встретил приятеля Рома, чуть ли не за шкирку втаскивая в палату. — Я уже устал ждать! Скоро мама вернется!

Он быстро снял пижаму и кинул другу:

— Переодевайся!

— Это еще зачем? — удивился Вася.

— Так надо!

Пожав плечами, Вася подчинился.

— Останешься вместо меня, — объяснил Рома, натягивая Васины джинсы.

Голова у Васи шла кругом. Приключение становилось все интереснее. Вначале таинственная записка. Потом проникновение в больницу по веткам тополя. Теперь еще и фокус с переодеванием и подменой. Что только не делает с людьми любовь!

— Она не упадет в обморок, когда увидит меня? — озабоченно поинтересовался Рома, разглядывая себя в зеркале: джинсы и рубашка были ему коротки.

— Упадет! — хихикнул Вася. — Я уже упал. А твоя мама в обморок не упадет, когда меня увидит?

— Не должна, — покачал головой Рома. — Ну, то есть, увидеть не должна. Ты уж постарайся.

— Когда вернешься? — поинтересовался Вася.

Рома, пробурчав что-то нечленораздельное, исчез в окне. Обреченно вздохнув, Вася улегся в постель, с головой укутался простыней и отвернулся к стене. Первая серия закончилась. Начиналась вторая. Интересно, долго ли ему удастся продержаться неузнанным?

29

Вот он, нужный корпус, вот вход, вот охранник — Юля, ни разу не бывавшая в этих местах, могла бы по памяти нарисовать расположение хирургического корпуса, о котором знала почти все из писем Ромы. Костыли оказались очень кстати — охранник принял ее за одну из пациенток, задержавшуюся на прогулке, и пропустил без вопросов.

Девочка поднималась по лестнице, потом долго шла по длинному больничному коридору. Сердце колотилось, заглушая стук костылей. А вот и третья от окна дверь направо, десятая палата. Сейчас она откроет дверь, войдет, и…

Она постояла несколько мгновений, пытаясь унять взбудораженные чувства. Потом открыла дверь, заглянула в палату… Взгляд упал на лежащую на кровати фигуру. Вот он, ее любимый. Лежит, отвернувшись к стене. Спит, наверное… Сейчас она подойдет поближе, тронет его за плечо… Фигура дернулась, но не повернулась. Тогда Юля, облизав пересохшие губы, проговорила:

— Рома, это я… Юля…

— Кто?! — простыня отлетела в сторону, и перед ошеломленной девочкой предстал Вася. — Это ты?! Откуда? Почему? Где Ромка?

— Ромка? Я не знаю… А его тут нет? — проговорила Юля неожиданно севшим голосом. Почувствовав слабость, она присела на край кровати.

Вася покачал головой, с сочувствием глядя на обессилевшую девочку.

— К тебе побежал, — буркнул он.

Юля опустила голову, закусила губу. Глаза наполнились слезами. Какая несправедливость!

— Мы, наверное, разминулись, — пробормотала она и горько, отчаянно заревела.

— Ну вот, полилось, — засуетился Вася. Он спрыгнул с кровати и бегал вокруг Юли, подсовывая ей то салфетку, то банку с газировкой. — Почему сразу плакать? Все же хорошо! Ну, разминулись, ну, не встретились, подумаешь! Не последний день живем.

— Тебе легко говорить, — Юлька утирала слезы то салфетками, то подолом необъятной рубашки Эммы. — А я так мечтала… Так ждала! Я же его больше двух недель не видела. Я соскучилась и больше не могу, понимаешь?

Вася, не зная, как быть с рыдающей девочкой, неловко обнял ее и принялся поглаживать по растрепавшимся волосам.

— Не реви, не реви, — приговаривал он. — Ну не повезло. В жизни всякое бывает!

— А когда он вернется? Он что-нибудь сказал? — Юля шмыгнула носом.

— Понятия не имею, — Вася покачал головой. — Надо же, какая история! Расскажи кому, не поверят.

— Я тогда пойду, — решилась, наконец, Юля. — Может, еще застану его там! А может, и нет…

Она поднялась с кровати, подошла к зеркалу. Но увидев себя, снова чуть не заплакала. Ужас какой! Зареванная, глаза опухли, нос красный… Тяжело вздыхая, девочка принялась приводить себя в порядок.

И тут Васю осенило.

— Слушай, а зачем тебе уходить! — воскликнул он. — Рома тоже обнаружит, что тебя нет, и обязательно вернется! А ты подожди его здесь…

— Как — здесь? А его мама? Если меня засекут, такое будет! Она же меня терпеть не может.

— Спрячешься в кровати. Как я! Закутаешься в одеяло и подождешь его! А я пока двинусь ему навстречу, чтобы предупредить.

— Прямо так и двинешься? — Юля окинула Васю скептическим взглядом. — В пижаме?

— Э-э-э… Да, действительно. А что же делать? — Вася почесал затылок, а потом махнул рукой. — А, ладно! В пижаме так и пижаме. Раз уж я сегодня работаю клоуном…

Высунувшись в окно, Юля наблюдала за Роминым другом. Вот он добрался до ствола, перелез на следующую ветку… Потом листва скрыла от нее мальчика, а еще через минуту она услышала треск и звук падающего тела.

— Ты цел? — крикнула девочка.

— Почти! — донеслось до нее. — Слушай! А у тебя мобильник-то есть?

— Не-а! Предки конфисковали.

— Жалко… Ладно, прячься скорее! Сейчас его мама нагрянет…

Но это предупреждение немного запоздало.

Едва Юля, убедившись, что с Васей все в порядке, обернулась, как столкнулась лицом к лицу с Роминой мамой.

30

Возмущению Ирины Степановны не было предела. Рассерженная женщина с первого взгляда поняла, кто перед ней. Нога в гипсе и костыли отмели оставшиеся сомнения.

Как она посмела! Явиться туда, куда ее никто не приглашал!

Ирина Степановна смерила девочку пронзительным взглядом. Худющая, угловатая, даже эта бесформенная одежда не скрывает выпирающих костей. Надо же, подобрала себе наряд! Никакого вкуса. А сама-то, ну ни кожи ни рожи! Бледные щеки, блеклые волосы, глаза, как прозрачная вода… Вся какая-то бесцветная, тусклая, неинтересная. И абсолютно неженственная. И что только Рома в ней нашел!

— Здравствуйте! — оказавшись лицом к лицу с Роминой мамой, Юля попыталась улыбнуться и быть приветливой.

Не ответив, Ирина Степановна молча огляделась.

— Где Рома? — голос ее звучал холодно и угрожающе, и сердце у девочки упало.

— Я… не… — Юля не знала, как ей быть. Ну и переплет!

— Где мой сын, я спрашиваю! — металл в голосе Ирины Степановны нарастал.

— Я думаю, Рома скоро придет, — Юля попыталась успокоить Ирину Степановну, но та только больше вышла из себя.

— Меня не интересует, что ты думаешь! Меня интересует, где он сейчас и почему это неизвестно кто сидит на его кровати, и почему вообще в палате посторонние, которых тут не должно быть! Нет, конечно, у некоторых ни стыда ни совести — они готовы при всех вешаться на парня. Но я не допущу, чтобы моего сына заманили в сети!

Юля вспыхнула, опустила глаза. Так вот, значит, как о ней думают! «Ни стыда ни совести»! «Вешается на парня»! «Заманили в сети»! Она почувствовала, что ее сердце сейчас разорвется. С трудом управляясь с больной ногой, Юлька неловко поднялась.

— Я… я, пожалуй, пойду, — пробормотала она, потянувшись к костылям.

Но Ирина Степановна железной хваткой вцепилась ей в руку:

— Никуда ты не пойдешь! Маленькая нахалка! Раз уж пришла, я тебя не отпущу! Выкладывай, где Роман, и учти — я могу проверить каждое твое слово!

«За что она меня так ненавидит?» — Юля чуть не плакала. Но срываться тоже нельзя — от этого может пострадать Рома.

— Я не знаю, — прошептала она, опустив глаза, полные слез.

— Что? — грозно сдвинув брови, Ирина Степановна еще сильнее сжала Юлину руку. — Что ты там бормочешь? А ну говори громче!

— Я не знаю, где Рома! — выкрикнула девочка. Ее голос зазвенел от подступивших к горлу рыданий. — Не знаю! И вы не имеете права оскорблять меня! И обращаться так со мной не имеете права! Я не преступница, а вы — не судья мне! — сказав это, Юля выдернула руку и, подхватив костыли, заковыляла к выходу.

Несколько секунд Ирина Степановна оторопело смотрела ей вслед, а потом спохватилась:

— Нет, погоди. Ты останешься тут, пока Рома не вернется, — с неожиданной для своего грузного тела легкостью Ирина Степановна рванулась вперед и встала в дверях.

— Вы меня что, в заложницы берете? — Юля больше не скрывала враждебности.

— Ах, какие мы слова знаем! И сколько в нас гонору! Ничего, ничего! Посидишь тут, шелковая станешь. Я тебя не выпущу отсюда, поняла?

— А я и сама не уйду! — воинственно заявила Юля. Она отошла от двери и уселась на Ромину кровать.

— Ах, вот ты как заговорила! — Ирина Степановна задохнулась от возмущения.

— А как мне еще с вами разговаривать? — Юля тоже кипела. — Вы же ничего не хотите слушать! И постоянно оскорбляете меня ни за что! Я вам ничего плохого не сделала! А еще взрослый человек. Вам стыдно должно быть!

— Ах ты… — кровь бросилась Ирине Степановне в лицо. Казалось, она вот-вот бросится на девочку с кулаками. — Ну, я тебе покажу. Ну, ты у меня узнаешь!

Взгляд женщины упал на лежащую на стуле сумочку. Она кинулась к ней и достала мобильник.

— Так ты говоришь, тебя зовут Юля? И твой мобильник сейчас у родителей? Что ж, отлично! Где тут у нас Юля? — Ирина Степановна пощелкала кнопками и поднесла телефон к уху.

Юля молчала. Она чувствовала себя опустошенной и усталой. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось, и когда Ирина Степановна заговорила по телефону, девочка заткнула уши, чтобы ничего не слышать. Поэтому резкий разговор прошел мимо нее. И она не узнала, что Рома тоже «в плену», и не услышала, как родители «забили стрелку» — чтобы вечером на Ленинградском шоссе обменяться детьми.

31

Да-да, в тот самый момент, когда Юля, обессилев от нападок разъяренной Ирины Степановны, присела на Ромину кровать, сам Рома, по иронии судьбы, ежился под грозным взором Натальи Анатольевны.

События, произошедшие с ним, были как будто зеркальным отражением того, что случилось с Юлей. Разве что путь его в престижную клинику был более драматичным: через главный вход Рому не пустили, и ему пришлось перелезать через высокий каменный забор.

Корпус и нужную палату он нашел довольно быстро, но вот Юли там не было. Вместо нее на кровати, укутавшись простыней, лежала Эмма.

Наивные девочки! Они думали, что их маскировка кого-то обманет. Может быть, для Юлиной мамы это и сгодилось бы, но не для Ромы. Едва лишь взглянув на кровать, он понял — что-то тут не так. Не может быть, чтобы худенькая Юля так сильно продавливала кровать! И по размерам лежащая фигура была совсем другой… Он окликнул девочку и с упавшим сердцем увидел на месте Юли Эмму.

Разочарованию и огорчению Ромы не было предела. Если бы он не медлил и сбежал бы пораньше, они бы обязательно встретились! Или если бы подождал до завтра… Почему, ну почему им так не везет!

Но несчастья Ромы на этом не окончились. Едва лишь Эмма завершила рассказ о побеге Юли, как дверь отворилась и на пороге появилась Наталья Анатольевна.

Две грозы гремели в этот день в разных концах Москвы — одна разразилась над Юлей, другая обрушилась на несчастного Рому. Парню было высказано все. Наталья Анатольевна не повышала голос, не использовала крепких выражений, но смысл ее речи от этого не менялся. Окрестив Романа нищим и неудачником, женщина обвинила его в подстрекательстве Юли к побегу и категорически запретила встречаться со своей дочерью.

— И ей я скажу то же самое, — ледяным тоном закончила она. — Надеюсь, у нее хватит ума понять, что к чему. Хотя могу сказать, что в последнее время мой ребенок меня разочаровывает.

Рома чувствовал себя оплеванным. Он внутренне сжался, стараясь сдержаться и не нагрубить в ответ на несправедливые упреки.

Эмма, о которой, казалось, забыли, съежилась на стуле в углу палаты. Ей было неловко присутствовать при такой некрасивой сцене. Хотелось вскочить и убежать, чтобы не слышать обвинения, обрушившиеся на Рому. Ей было ужасно жалко Рому, ни за что ни про что попавшего под такой суровый «обстрел». Он принял на себя удар, предназначавшийся ей, Эмме, — ведь это она помогла подруге сбежать! И еще ей было ужасно жалко Юлю: получается, она сбежала из больницы зря.

Когда раздался звонок мобильного телефона, Рома облегченно перевел дух, а Эмма, наоборот, насторожилась — она узнала мелодию пропавшего телефона Юли. Каково же было ее удивление, когда Наталья Анатольевна достала телефон дочери из своей сумочки! «Так вот куда он пропал!» — ахнула про себя Эмма. Значит, Юлин телефон был не потерян, а конфискован… Ну и ну! Это же настоящий беспредел!

Последовавший короткий разговор был таким бурным и громким, что не услышать его было невозможно. Вот так Рома и Эмма узнали о назначенной на Ленинградском шоссе встрече. Эта новость, как ни странно, влила в Романа новые силы. Значит, он сегодня все-таки увидит Юлю! Хотя бы даже и на Ленинградском шоссе. Рома понял, что лучше всего сейчас ни во что не вмешиваться и ничего не предпринимать, предоставив событиям течь самим по себе. Нужно просто набраться терпения и ждать.

А Эмма, наоборот, почувствовала жажду действий. Она понимала, что надо поскорее выбраться из больницы и рассказать Васе обо всем, что произошло. Вместе они обязательно придумают, как помочь несчастным влюбленным. Убедившись, что на нее никто не обращает внимания, Эмма схватила рюкзак и осторожно выскользнула за дверь. Лишь у выхода из корпуса она вспомнила, что на ней надета пижама. Но не возвращаться же обратно! Да и переодеться там все равно не во что. Оставалось надеяться на скорую темноту и везение.

32

Эмме повезло — маршрутка до города подошла почти сразу. Кроме девочки там было два человека, да и то на переднем сиденье, так что странный наряд юной пассажирки ни у кого не вызвал вопросов. Выйдя из маршрутки, Эмма отправилась к дому пешком. Мобильник Васи, как назло, не отвечал, но она надеялась, что рано или поздно друг даст о себе знать.

Передвигаться по вечернему городу в пижаме и тапочках — такое Эмме еще не приходилось испытывать ни разу. Хотя час пик уже давно миновал, на темнеющих улицах было полно прохожих, которые откровенно веселились при виде Эммы. Эмма не злилась и не обижалась — наоборот, на душе становилось веселее.

Приблизительно так же весело происходило и перемещение по городу Васи — с той лишь разницей, что замечания прохожих по поводу его внешнего вида не радовали, а злили, поэтому он старался пробираться вдоль домов и держаться в тени. Однако и он стремился поскорее попасть домой — свой мобильник он, как назло, оставил там. А ему нужно было срочно связаться с Эммой и рассказать о Юле.

Становилось все темнее. Улицы пустели, прохожие встречались все реже, и вскоре Вася вышел из тени. Однако пользоваться общественным транспортом он все же не решался — при ярком свете предстать перед народом в таком виде — на это он был неспособен даже ради дружбы.

И чудо произошло — они с Эммой встретились на Манежной площади. Именно здесь, в центре, пересеклись их пути. Хотя ничего случайного в жизни, как известно, не бывает…

Вася еще издалека заметил белеющую в темноте фигуру. Ему показалось, что девочка — тоже в пижаме, но нет, этого не могло быть: двое «привидений», бродящих ночью в пижамах, — слишком много даже для такого сумасшедшего города, как Москва. И все же это была Эмма. Она не показала, что удивилась, встретив Васю. Как будто так и должно было быть, и это для них самое обычное дело — встречаться ночью в пижамах.

Парочка быстро обменялась свежими новостями и, пристроившись на бортике фонтана, принялась обдумывать стратегический план спасения Юли и Ромы. Тут-то и застал их корреспондент ночного выпуска «Новостишек».

Репортер по имени Костя Елочкин совершал один из своих первых ночных выездов. Молодой журналист пришел в программу совсем недавно, был полон честолюбивых планов и собирался в пару месяцев завоевать экран. Два важнейших компонента успеха, по его мнению, у него были: звучная фамилия и запоминающаяся физиономия. Не хватало только одного — броских, острых сюжетов. Интересных, необычных, таких, от которых не смог бы оторваться ни один зритель. Как назло, ничего подобного ему не попадалось. Он носился из одного конца города в другой, доводя водителя и оператора до бешенства своей неугомонностью, однако лучшее, что ему удалось пока сделать — репортаж о женщине, у которой украли с балкона трех куриц и петуха.

Сегодня ночью ему особенно не везло. Началось с того, что на самом выезде с телецентра в их машину врезался пьяный велосипедист. Нарушитель отделался легким испугом и как ни в чем не бывало двинулся дальше, а на крыле служебного автомобиля осталась внушительная вмятина. Затем Костю чуть не покусали три здоровенных ротвейлера — он опрометчиво принялся брать интервью у их хозяйки. И в довершение всех бед у оператора отказала камера, причем в тот момент, когда Костя мужественно лез в канализационный люк, чтобы извлечь оттуда провалившуюся кошку. Отчаявшийся Костя скомандовал водителю ехать в центр города. Не может быть, чтобы там его не ожидало что-нибудь интересненькое! В таком сумасшедшем месте, как Москва, не может не происходить чего-нибудь увлекательного каждую минуту!

И вот они на месте, и машина уже полчаса кружит по центру, а ничего особенного не происходит. Гуляющие парочки… Веселящиеся подростки… Организованные группки туристов… Зевающие милиционеры… Хорошо хоть, оператору удалось наладить камеру.

Костя совсем было пал духом, когда вдруг ему показалось, что удача начала улыбаться. На Манежной площади, около одного из фонтанов, репортер увидел очень странную парочку — двух одетых в пижамы подростков, девчонку и парня. Они обсуждали что-то так бурно и оживленно, что даже не заметили, как к ним подъехала машина телевизионщиков.

— Программа «Новостишки». О чем шумим, народ? — верный своей манере, Костя бесцеремонно ворвался в разговор, тут же нацелив на оторопевших ребят микрофон.

Эмма и Вася замолчали на полуслове и переглянулись. В другое время они бы с удовольствием поболтали с телевизионщиком: это же так круто — увидеть себя в телевизоре! Пусть даже и в пижаме. Но сейчас у них были дела поважнее, нужно было спешить. Тем более пока они так и не решили, что же делать дальше. Поэтому ребята хотели «отшить» нахального репортера, но тут Васю неожиданно осенило. Он окинул оценивающим взглядом Костю, оператора, машину с вмятиной на боковом крыле и спросил:

— Хотите, подарим улетную историю?

— Улетную, говоришь?

— Ну, да! Вроде «Ромео и Джульетты».

— Гонишь! — глаза у Кости загорелись, но он старался не показать своего интереса, хотя уже нутром чуял нечто необычное, захватывающее — не станут же люди просто так разгуливать ночью по центру Москвы в таком виде!

— Расскажу по дороге, — быстро проговорил Вася, забираясь в машину. — Это тут, недалеко. Минут сорок езды!

Репортер наспех проверил оборудование — не хватало еще, чтобы опять что-нибудь сломалось! — а потом запрыгнул в машину вслед за «привидениями».

— Поехали! — скомандовал он, и микроавтобус резво рванулся с места.

33

Ночь была очень светлой — началось полнолуние. Яркий лунный диск щедро освещал окрестности серебряным, призрачным сиянием. Было тихо, лишь изредка запоздавшие машины с пронзительным ревом проносились мимо, ослепляя фарами и оглушая стоящих у обочины.

Два автомобиля припарковались у самой кромки леса — старенький «Запорожец», который мог бы быть экспонатом коллекции древностей, и солидный, внушительный джип, чьи лакированные детали импозантно поблескивали в лунном свете. Эта парочка напоминала Слона и Моську: казалось, еще минута, — и «Запорожец» зайдется заливистым лаем, наскакивая на своего автомобильного соседа.

У дверей машин топтались их владельцы — мерцающие огоньки сигарет освещали напряженные лица. Мужчины смотрели в разные стороны, явно избегая общения. А невдалеке, ближе к лесу, происходил процесс передачи «пленных». Две пары стояли друг против друга — Наталья Анатольевна с Ромой и Ирина Степановна с Юлей.

Думали ли дети, что знакомство с родителями будет таким драматичным! Эти самые любящие родители сейчас крепко сжимали руки своей «добычи», словно боялись, что птички могут ускользнуть. Разговор взрослых был резким и грубым.

— Я бы на вашем месте последила за дочерью! А то уж очень она свободного поведения!

— А я бы на вашем месте не совала нос в чужие дела, а позаботилась бы лучше о сыне! Купила бы ему новые джинсы, например. А то смотреть противно — он же у вас просто оборванец!

Взрослые ругались, а подростки смотрели друг на друга. Они ничего не слышали, потому что оказались в своем, особенном мире. Они молчали, говорили только глаза — широко открытые, взволнованные, счастливые. Итак, их встреча все-таки состоялась — в первый раз после того злосчастного пожара. Совсем не так, как представлялось в мечтах, но все-таки они видели друг друга и стояли почти рядом — так, что можно было чувствовать дыхание и слышать биение сердца. Обоих била дрожь, но не от холода, а от внутреннего возбуждения и восторга. Они были наэлектризованы, заряжены близостью — казалось, если коснуться друг друга, произойдет разряд молнии или взрыв. Юля забыла про костыли и про боль в ноге, Рома не замечал зуда от заживающих ожогов. Они просто стояли и смотрели друг на друга — ненасытно и жадно, как умирающие от жажды — на воду, умирающие от холода — на огонь, умирающие от голода — на хлеб. Да, они были так же необходимы друг другу, как вода, хлеб, огонь — то, без чего немыслима жизнь. И несмотря на усталость, холод, темноту, ругань взрослых, они были счастливы. Они готовы были бы простоять вот так, неподвижно, молча, целую жизнь. Они не думали о прошлом, не строили никаких планов на будущее — все это осталось там, в мире кричащих, суетливых взрослых. А в их мире была только ошеломляющая радость встречи, возможность просто смотреть друг на друга, шептать любимое имя.

«Ты самый-самый!» — кричали восторженные, сияющие глаза Юли.

«Ты прекрасна, как звезда!» — говорили им восхищенные глаза Ромы.

«Ты — единственный и навсегда!» — «Без тебя я не смогу жить!» — «Полетели?» — «Давай!»

Было странно, что взрослые совершенно не замечают этот переливающийся, рвущийся из юных душ восторг. Отцы продолжали нервно мусолить сигареты, матери в выяснении отношений уже перебрались с повышенных тонов на крик.

— Ты моего сына не получишь, так и знай!

— Да кому он нужен! Оставь свое сокровище себе. А вот о дочери моей и думать не смей!

— Тоже мне, испугала, аристократка недоделанная.

— Оборванка!

— Выскочка!

— Побирушка!

Казалось, еще немного — и они вцепятся друг в друга. Но до этого все-таки не дошло. Когда запас оскорблений и ругательств был исчерпан, накал страстей пошел на убыль. Разгоряченные женщины тяжело дышали, но, выговорившись, замолчали. Юные пленники почувствовали, как ослабла хватка сжимавших их пальцев. А потом со словами «Отправляйся к своей мамочке!» их отпустили.

Но, вместо того чтобы броситься к мамочкам, подростки, словно две выпущенные из лука стрелы, ринулись навстречу друг другу. В один прыжок преодолев разделяющее их расстояние, они с силой врезались друг в друга и тут же слились, сплелись в одно ошалевшее от счастья двухголовое существо с четырьмя руками и четырьмя ногами, одна из которых была в гипсе.

— Я тебя не отпущу, — прошептал дрожащий Рома, вдыхая запах нежных девичьих волос.

— И я тебя! — вторила ему трясущаяся Юля, уткнувшись в забинтованную мальчишескую грудь.

Им казалось, что если они сожмут друг друга вот так, крепко-крепко, они срастутся, соединятся навек, и никто никогда не сможет их разлучить.

Оторопевшие родители замерли в растерянности.

— Рома… Ромочка, что ты делаешь! — голос Ирины Степановны был робок и неуверен, это был совсем не тот голос, что еще пять минут назад выкрикивал грубые ругательства: — Сынок, пойдем… Нам надо ехать.

— Юленька, дурочка, отойди от него! — увещевала дочь Наталья Анатольевна. — Есть у тебя хоть капля гордости!

Они кружили вокруг обнимающихся влюбленных, как вертолеты над пожаром — и спасать нужно, и приблизиться невозможно. И тогда мамы обратились за помощью к папам:

— Петя, ну сделай же что-нибудь!

— Игорь! Что ты стоишь как пень! Помоги же!

Влюбленные поняли — сейчас разлучат. Сейчас их невероятно яркому, но короткому счастью придет конец. И тогда они решили, в одном последнем и отчаянном усилии:

— Давай убежим!

Со стороны это выглядело трогательно и нелепо — перебинтованный парень и хромая девочка, взявшись за руки, вдруг рванулись из круга взрослых в безумной надежде убежать, ускользнуть, раствориться в темноте. Конечно же, Юля тут же споткнулась, упала, и тогда Рома подхватил ее на руки и, сгибаясь под тяжестью ноши, побежал прямо в темный спасительный лес. В какой-то момент показалось, что у них получится и они действительно исчезнут, потеряются в густой темноте…

…Но высокий силуэт вырос на пути у Ромы, и усталый, глухой голос Юлиного отца произнес:

— Все, ребята. Хватит. Кончай.

И тут же рядом вырос силуэт отца Ромы.

— Да, ребята, поиграли и хватит.

Ромка все еще не отпускал Юлю, а она все еще цеплялась руками за его шею, но было ясно — у них не получилось.

— Иди в машину, дочка, — скомандовал Петр Васильевич.

Но Юля все еще медлила, не в силах оторваться от Ромы.

— Сын, нам пора.

Это были уже другие голоса — любящих и усталых родителей. И дети подчинились. Юля оторвалась от Ромы, и теперь они стояли рядом, держась за руки.

— Ты вот что, парень, — Петр Васильевич говорил медленно и глухо. — Извини, что так вышло. Я не знал, что это не твоя картинка испортила мою стенку.

— Да ладно, — буркнул Рома, хотя в душе ему было приятно это извинение.

— И супругу мою тоже извини. Женщины все так близко к сердцу принимают…

С трудом, будто разрывая живое мясо, Юля высвободила руку из Роминой ладони и подошла к отцу.

— И ты, Юля, извини нас, — подал голос Игорь Борисович. — Надеюсь, ты не обиделась на нашу маму. Она такая вспыльчивая! Но и отходчивая. Наговорит в сердцах невесть чего, а потом сама же и переживает.

— Да я ничего и не слышала, — честно ответила Юля. Прижимаясь к отцу, она все еще не могла оторвать глаз от Ромы.

— Вы вот что, ребята, попрощайтесь, — казалось, слова даются Юлиному отцу с трудом. — Юля сейчас уезжает…

— Уезжаю? Куда? — всполошилась девочка.

— За границу. В Германию. Мы с матерью решили, что так будет лучше… Нам всем надо взять перерыв и отдохнуть после того, что произошло. И не спорь, пожалуйста, я прошу! — словно пресекая возражения, Петр Васильевич потянулся к карману рубашки — туда, где держал сердечные таблетки.

Этот красноречивый жест остановил Юлю и охладил Рому. С опущенными глазами, спокойные, словно мертвые, они подошли друг к другу и почти безучастно чмокнули в щечку. А потом разбрелись к своим машинам.

34

Невероятную любовную историю Костя Елочкин выслушал с горящими глазами. В какой-то момент он поймал себя на том, что забыл, кто он и чем занимается: ему было просто интересно слушать об этих удивительных приключениях. Похоже, те же чувства испытывали и усатый пожилой водитель, и лохматый, средних лет оператор, который за все время, пока ребята, перебивая друг друга, выкладывали все новые и новые подробности, так и не расчехлил камеру.

— Ну, жесть! Бывает же! — только и мог периодически выдыхать Костя.

— Да, — вздохнул водитель. — Со стороны посмотреть — ребят жалко. А вот если бы моя младшая вдруг решила не пойми с кем гулять — своими бы руками придушил гада.

— Все вы такие, взрослые, — вздохнула Эмма. — Вроде бы и любите нас, а как дойдет до нормальной жизни — придушить готовы.

— Это ты по молодости, дочка, возмущаешься. А как своими детками обзаведешься, мысли другие в голове появятся. Любовь любовью, а если хочешь с человеком жизнь прожить, смотри, насколько он тебе подходит. Одного вы поля ягоды — уживетесь, а нет — так ничего путного и не выйдет. Поверь. Это — жизнь, и никуда от нее не денешься.

— От такой жизни можно и сбежать куда подальше, — усмехнулся Вася. — Это уже и не жизнь вовсе. Никакого свежего воздуха! Неужели вы свою молодость не помните? Или всегда были такими правильными? И никогда не ошибались?

— Молодость… Эх, молодость… — Водитель мечтательно вздохнул и, задумавшись, вынул из кармана сигарету. — Не возражаете? — обратился он к пассажирам и, когда те кивнули, закурил. — Было, все было. И ошибались, и влюблялись, и из-за девчонок дрались, и пили, и курили… Да что там говорить, как тогда смолить начал — так до сих пор бросить не могу. Отец, как узнал, все отучить пытался. За ремень даже брался! И ничего. Он меня — ремнем, а я — от злости еще больше дымлю. А вот если бы знать, какая это зараза, — он сердито посмотрел на сигарету, — так никогда б и не начинал!

— У меня отец тоже не может бросить, — с пониманием кивнула Эмма. — Сколько ни бьюсь с ним — ни в какую! Сигареты прячу, условия ставлю — ничего не помогает. Максимум неделю без никотина продержится, а потом — снова. И что это у вас за поколение такое слабовольное?

— Это у нас-то слабовольное? — возмутился водитель. — Да мы… Да вы… Поживите с наше, тогда посмотрим, какими вы будете!

Спор «отцов и детей» продолжался всю дорогу.

Взрослые вспоминали молодость и читали «малолеткам» нотации, те пререкались и спорили, в общем, все веселились, как могли. Один лишь Костя не участвовал в общей беседе. Услышанная история вдохновила его. Он почувствовал, что это как раз тот материал, который он искал — вечная тема, интересная всем. И подросткам — потому что это о них, и взрослым — потому что это об их детях и об их молодости. Если это выстроить по-умному, глубоко, то можно выйти на такие потрясающие обобщения, которые вообще никого не оставят равнодушным. Поднять глобальные проблемы: отцы и дети, богатые и бедные, черные и белые… Да такой материальчик и на «ТЭФИ» потянет!

Он принялся продумывать сюжет будущего репортажа, и вскоре вся озвученная драматическая коллизия стояла перед его глазами. Не хватало одного — хеппи-энда. В том, что он обязательно должен быть, Костя не сомневался. Он был из оптимистов и ждал от жизни большого праздника. И, в конце концов, должно же было хоть что-то измениться к лучшему со времен Ромео и Джульетты!

Вот за этим-то хеппи-эндом они и мчались, рассекая ночь светом фар.

35

Поездка в аэропорт проходила в гробовом молчании. Всю дорогу Юля, застыв, смотрела в одну точку. На спидометре было почти двести, но девочка не замечала скорости. Она думала только о том, что через несколько часов окажется в другой стране. И тогда уже они с Ромой точно никогда не увидятся: любая разлука представлялась бесконечной. Она не могла прожить без него и часа, даже неделя казалась огромным сроком, что уж говорить про два-три месяца… Эти дни, недели, месяцы растворялись где-то в тумане мрачного будущего, от которого было нечего ждать. Отчаяние росло вместе с болью — сначала ноющей, тупой, а потом невыносимой. Нужно было что-то сделать с этой болью, как-то усмирить ее. Если бы она могла, она бы сейчас кричала, ломала и крушила что-нибудь, била посуду, кусалась и выла. Юля и делала это — только в душе. Но внешне девочка оставалась спокойной и безучастной. Лишь только ногти с такой силой впились в ладони, что из-под них даже показалась кровь.

Мама словно не замечала состояния дочери. В салоне было темно, а может, Наталье Анатольевне просто не хотелось ничего замечать. Она была довольна — дочку удалось «уломать», оттащить от этого настырного, прилипчивого парня, и это главное.

— Гюнтер пригласил тебя пожить у него до конца лета, — как ни в чем не бывало щебетала она. — Правда здорово? Он покажет тебе Германию, увидишь Баварские замки. Это такое чудо!

Ах, мама, мама! Знала бы ты, что Баварские замки — это последнее, что сейчас хотела увидеть Юля. Для нее эта поездка — как ссылка. Да она предпочла бы оказаться в тюрьме, но только вместе с Ромой!

— Отец оформил визу за два часа. Представляешь? Гюнтер помог, у него связи в посольстве.

Сжавшись на заднем сиденье, девочка тихо глотала слезы.

Впереди показалось здание аэропорта.

«Запорожец» Артемьевых устало тарахтел по шоссе, направляясь в сторону Москвы. В салоне молчали: отец вглядывался в дорогу, мама переживала из-за недавнего срыва, а Рома… Рома умирал.

Он действительно вдруг почувствовал, каково это — умирать. Боли не было — просто организму вдруг стало незачем жить. Сердце забилось с перебоями, дыхание сбилось, на лбу выступил пот. Каждый метр, каждый сантиметр, удаляющий его от Юли, уносил его жизнь.

«Нет! — кричало все его существо, сопротивляясь разлуке. — Нет! Это невозможно! Верните мне ее! Спасите меня! Выпустите из этого катафалка!»

И Рома не сдержался.

— Выпустите меня! — в отчаянии закричал он. — Я больше не могу!

Рванув дверь, он едва не вывалился на обочину. Отец резко затормозил, машина, вильнув, остановилась.

— Что с тобой? — Заволновалась мама. — Тебе плохо?

— Да, плохо! Очень плохо! И вы знаете почему! — Рома быстро вылез из машины. — Я дальше не поеду.

В его голосе было столько решимости, что взрослые отступили.

— Что же ты будешь делать? — только и спросила мама.

— Доберусь до аэропорта. Может быть, успею хотя бы попрощаться… И не останавливайте меня!

— Говорил я тебе, не лезь в их дела! — угрюмо буркнул отец, глядя в спину удаляющегося сына. — Ты посмотри, что с ним делается! Так ведь и сына потерять можно…

Игорь Борисович попытался вырулить с обочины, но мотор, несколько раз бессильно кашлянув, заглох.

— Эх, чертова колымага! — рассерженный водитель с силой стукнул кулаком по рулю. — Нет, надо менять работу. Больше так нельзя! Я тоже больше не могу! Ездить на этом старье, слушать это нытье, строить эту бесконечную веранду…

Бунт мужа поразил Ирину Степановну в самое сердце. Видеть, с каким отчаянием ее тихий, невозмутимый супруг смотрит Роме вслед, было выше ее сил.

— Ну, ладно, виновата я… Погорячилась… Но ведь в ней и в самом деле ничего нет, в этой девчонке! Таких же тысячи кругом! Почему он ее-то выбрал?

— А ты думаешь, в тебе что-то было, когда я тебя первый раз увидел? Ты себя-то вспомни! Неужели все забыла? И свои хвостики крысиные, и толстые коленки, и веснушки по всему лицу! И оканье твое провинциальное, и манеры, как у Пятницы… Но я же почему-то именно тебя выбрал! Из-за тебя со всеми родственниками перессорился! А теперь ты и Роме хочешь такое устроить?

— Но ведь Рома маленький еще, глупый…

— Ох, женщина! Неужели ты не видишь, что твой сын вырос? Отпусти его с поводка, дай свободы, пока он сам не убежал!

И в этот момент Рому догнал микроавтобус телевизионщиков.

36

Всю дорогу Юля терпела, но в аэропорту взорвалась. Войдя в светлое, просторное здание, она словно очнулась. Она поняла — нет, это не сон, ее действительно сейчас посадят в самолет и отправят куда-то далеко… Не спросив ее мнения, против воли!

Это было невозможно, вероломно, просто подло со стороны родителей!

И еще она поняла — без Ромы ей невозможно. От одной мысли, что через час она пересечет границу, переместится в другой мир, на другую планету и Рома, ее Рома станет просто недостижимым, сердце разрывалось. Когда боль стала невыносимой, Юля остановилась, а потом решительно плюхнулась на пол.

— Я никуда не полечу! — громко объявила она бросившимся к ней родителям. — Ни-ку-да! И не надо меня уговаривать! Я не шучу!

— Прекрати истерику, сейчас же! — зашипела мама. — Теперь уже все, поздно. Поезд ушел. Полетишь, как миленькая! Гюнтер уже оформляет багаж.

— Плевать я хотела на багаж! Плевать я хотела на Гюнтера! Попробуйте, заставьте меня! Заставьте, если у вас совсем нет сердца!

— Юля, погоди, не кричи ты так! Давай поговорим спокойно, во всем разберемся… — Отец говорил мягким, успокаивающим тоном, но Юля уже ничего не хотела слышать. Девочка дрожала и громко кричала, скандал начал привлекать внимание. Сцена и вправду была необычной: сидящая на полу девочка с ногой в гипсе, костыли отброшены в сторону, вокруг хлопочут какие-то люди, и все ругаются, ругаются…

— Я люблю его! Понимаете вы все тут?

— Да я тебя… Да ты у меня… Бесстыжая, да я тебя сейчас просто скручу по рукам и ногам! — Мама перешла на крик.

— Тогда можешь забыть, что у тебя есть дочь! — звонкий девчоночий голос разносился по гулкому просторному зданию. — Я не рабыня! И не преступница!

— Наташа, отойдем, — отец аккуратно взял жену за локоть и чуть ли не силой потащил в сторону.

— Нет, ты послушай, как она со мной разговаривает! — Женщина все еще не могла прийти в себя от возмущения. — Соплячка!

— А как ты с ней разговариваешь?

— Я взрослый человек, а она — моя дочь, значит, я имею право!

— Если ты взрослый человек, так держи себя в руках! — сердито бросил отец. — Да, она твоя дочь, но не твоя собственность. Повторяю тебе, девочка выросла, неужели ты не видишь! Она тоже взрослый человек. Очень тебя прошу, постарайся это понять!

— И ты ее защищаешь? После всего, что она заставила нас пережить?

— О чем ты говоришь! Если сейчас же не утихомиришься, мы действительно потеряем ребенка!

Сидящая на полу Юля вдруг почувствовала, как по щекам потекли теплые потоки слез. Девочка всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Они могут делать все, что хотят, но она будет сопротивляться до конца!

— Юля! Юлька! Шестова! — вдруг услышала звонкий мальчишеский голос. — Где ты?

Вздрогнув, девочка подняла голову. Что это? Сквозь густую пелену слез она увидела знакомое лицо… И не поверила своим глазам. Это был Рома, растрепанный и взволнованный, с таким опрокинутым, несчастным лицом… Какое, наверное, было сейчас у нее самой. И тогда она протянула к нему руки и во весь голос крикнула:

— Я здесь!

Казалось, жизнь в аэропорту замерла и все вокруг — спешащие на рейс пассажиры, неторопливые носильщики, хмурые охранники, строгие таможенники, грустные провожающие, оторопевшие родители, — затаив дыхание, следят за тем, как, словно при замедленной съемке, сближаются два пылающих, бьющихся в унисон сердца.

Рома, наконец, увидел Юлю, и его уставшее, бледное лицо вмиг преобразилось — оно осветилось таким счастьем, такой ослепительной улыбкой, что по залу пронесся завистливый вздох. Юля, позабыв про больную ногу, попыталась встать и тут же снова опустилась на пол. Но вот и долетевший до нее парень оказался рядом, худые мальчишеские руки подхватили ее, обняли, голова уткнулась в острое плечо. И она сама обхватила свое счастье руками, вцепилась в него, что есть силы прижала к себе.

— Господи, что творится, — выдохнула какая-то толстая рыжая тетка, поднося к глазам платок. — Что делается-то. Прямо Шекспир!

— Не Шекспир, а Елочкин! — строго поправил появившийся рядом Костя. — Михалыч, снимай вот отсюда, потом гони панораму и лица крупняком.

Репортер был счастлив. Его история упорно движется к хеппи-энду! Все сегодня складывалось на редкость удачно — и то, что захватили на дороге этого сумасшедшего Ромео, и, главное, что успели заснять такую красивую встречу двух несчастных влюбленных… Нет, все-таки жизнь непостижима. Никакой режиссер не придумал бы лучшей мизансцены! И никакие актеры бы так не сыграли…

— Мы ведем прямой репортаж из зала вылета международного аэропорта «Домодедово». Вы только что видели счастливую встречу двух разлученных влюбленных. (Крупным планом счастливые лица со следами слез на щеках.) В зале не осталось ни одного равнодушного! (В кадре проплывает лицо прослезившейся тетки, нахмурившийся мужчина средних лет, носильщик, укоризненно качающий головой, маленькая девочка с открытым ртом.) Проблема Ромео и Джульетты, пришедшая к нам сквозь века, — актуально ли это сейчас? Да и есть ли она, любовь? Мы с нашей съемочной группой собираемся разобраться в этом. Давайте послушаем мнение очевидцев события!

Этим вопросом неуемный Костя атаковал окружающих.

И вдруг оказалось, что у людей и правда есть что сказать. Происходящая на их глазах драма всколыхнула давно забытые воспоминания.

— Я помню этого мальчика, — мечтательно вздохнула рыжая тетка. — Он носил меня на руках! Сейчас в это, конечно, трудно поверить. Но мы тогда не расставались и каждую ночь целовались на скамейке под сиренью! А соловьи-то как заливались!

— Да, без любви — скука! — сплюнул на пол парень в черной бандане. — Хоть она и с…! — Удачно процитировав непечатное название известной песни, парень заржал и крепко обнял подошедшую подругу. — Правда, Зин?

Желающих высказаться оказалось так много, что Костя едва успевал передавать микрофон.

— И что нам теперь делать? — разнервничалась Наталья Анатольевна. — Как мы ее теперь отправим? Под дулом микрофона? На глазах у всей страны?

— Да, дела, — задумчиво произнес Петр Васильевич. Он смотрел не на телевизионщиков, а на обнимающуюся парочку. — А может, бог с ними? Может, пусть себе дружат, а? Парень он вроде неплохой, трудяга…

— Как это — дружат? Как это — неплохой? — взвилась Наталья Анатольевна, правда, на этот раз гораздо тише — ей совершенно не хотелось привлекать внимания настырного репортера. Но тот каким-то образом «вычислил» зловредных «предков». Скорее всего, тут не обошлось без участия Васи и Эммы, которые в своих пижамах робко жались друг к другу, тихо радуясь, что на них никто не обращает внимания.

— Поболтают они сейчас, поболтают, а потом Юльку скрутят и отправят в эту Германию. Как миленькую отправят! — уныло бормотала Эмма. — Вась! Надо что-то придумать! Напрягись, а? Ты же умный!

И Вася не замедлил оправдать столь лестную характеристику.

— Подожди меня тут! — шепнул он и бросился к очереди на таможенный досмотр.

— А вот и уважаемые родители нашей современной Джульетты! — коварный Костя неожиданно возник рядом с родителями Юли. — Как вы можете прокомментировать происходящее?

— Это частное дело! — выпалила Наталья Анатольевна, отворачиваясь от камеры. — Вы не имеете права лезть в чужую жизнь. Пошли, Петя! — И она быстро увела мужа из зоны «обстрела».

Родители Ромы тоже не пожелали позировать перед камерой. Едва увидев направляющегося к ним репортера, поспешили ретироваться.

— Вот такой расклад! — Костя обернулся к камере и развел руками. — И живучи же гены Монтеки и Капулетти!

Журналист чувствовал себя на вершине блаженства. История была рассказана. Оставалось лишь дождаться счастливого конца.

37

Только двое не замечали суматохи. Они не обращали внимания на камеру и Костю, не слышали стихийно развернувшегося ток-шоу о любви. И тем не менее именно эти двое были главными героями всего происходящего. Крепко обнявшись, они сидели на полу.

— Я больше тебя никуда не отпущу, — твердо сказала Юля. Она прижалась ухом к Роминой груди, слушала, как бьется его сердце, и думала, что ни у кого в мире нет такого верного и чистого сердца.

— А я и сам никуда не уйду! — счастливо улыбался Рома. Ему казалось, что Юля — это котенок, который клубком свернулся у него на груди. Ее нежные волосы щекотали кожу, и от этого юношу пробирала дрожь.

— А почему? — Юля подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Ты мне еще не сказал почему.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе одной или всем им?

— А ты сам как хочешь?

— Я тебя люблю, — слова Ромы упали нежно, словно лепестки роз. — Котенок, я люблю тебя!

А потом он набрал в грудь воздуху и громко крикнул:

— Я люблю ее! Вы слышите? Люблю!

Все замерли, кто-то охнул, охранник снова схватился за рацию, а Костя бросился к оператору:

— Ты снял это, Михалыч? Снял?

— Да снял, снял! — довольно кивнул оператор. — Крупным планом, все, как положено!

— Ну вот я и сказал, — смущенно и глуповато улыбаясь, Рома снова уткнулся в светлые, пахнущие молоком волосы. — А ты? Ты ничего не хочешь сказать?

— Тебе или им всем? — лукаво усмехнулась Юля.

— Решай сама…

Юля улыбнулась, слегка дунула в смущенное Ромино лицо и пропела:

— Я люблю тебя! С самого первого дня. С самой первой минуты!

А потом она прокричала все это, громко, просто оглушительно — так, что перекрыла даже рев самолетов.

— Нет, это невозможно! Это надо немедленно прекратить! — твердила Наталья Анатольевна, сердито сверкая глазами.

— Совершенно с вами согласна! — поддержала ее стоящая рядом Ирина Степановна. — Беспредел какой-то! Мужчины! Придумайте же что-нибудь!

Однако мужья не слышали этого призыва. Попивая за стойкой кофе, они о чем-то мирно беседовали.

— Вот так всегда! Самые серьезные проблемы они оставляют женщинам! — пожаловалась Ирина Степановна. — А разве мы справимся? Это же просто пожар какой-то!

— Вот именно, пожар. Выставить родителей на посмешище! Перед всей страной! Нет, я этого так не оставлю. Вот когда она вернется из Германии, я ей устрою!

— Нихт Германий. Нихт Дойчланд! — послышалась рядом немецкая речь. Это был Гюнтер. Странно, но на этот раз вечно улыбчивый немец был серьезен и холоден. — Я есть нет! Я есть не брать Юлий нах Дойчланд! Я есть оставить Юлий тут, с ее… — Гюнтер достал из кармана пиджака бумажку и прочитал, — с ее парень Ромм!

— Гюнтер! — оторопела Наталья Анатольевна. — Когда же это ты по-русски говорить научился?

Вручив изумленным родителям Юлин паспорт и никому теперь не нужный билет, Гюнтер заспешил на регистрацию. Проходя мимо притаившихся невдалеке Эммы и Васи, он широко улыбнулся и помахал рукой. А Вася в ответ поднял большой палец.

— Сработало! — выдохнула Эмма. — Васька, ты гений! Сработало!

— У меня всегда срабатывает, — скромно потупился «гений».

— И долго ты его уговаривал?

— Нет, он смышленый, быстро все просек. Но вот к языкам у него никаких способностей. Пока выучил его читать по-русски латинскими буквами, чуть не поседел.

Звонко расцеловав спасителя влюбленных в обе щеки, Эмма потащила его за собой туда, где в обнимку сидели Юлька с Ромкой. Позабыв о своей необычной одежде, она плюхнулась на пол рядом с друзьями и первая объявила радостную новость:

— Она никуда не летит! Она остается!

Шелест голосов, словно эхо, подхватил эти слова и разнес по всему залу. «Она никуда не летит! Она остается! Она остается!» Эти слова вместе со всей историей пассажиры унесли с собой в разные концы света.

— И кто сказал, что я никуда не лечу? — прошептала Юля, положив голову Роме на плечо. — Я именно лечу!

— И я, — ответил парень, крепко обнимая девочку.

И больше говорить они не могли.

Лучшего конца для своей истории Костя и пожелать не мог.

Он был совершенно счастлив, и только на один короткий миг кольнула зависть: почему, ну почему репортеры всегда только наблюдатели, а не участники?

Content

Иванова Вера Засекреченное счастье

Вера Иванова Засекреченное счастье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37