Кунц Дин

Вторжение

Эта книга посвящается Джо Стефко, великому барабанщику, издателю уникальных книг, собачнику… эти три добродетели гарантируют попадание на небеса. Про больную ногу можно и забыть. Когда ты один в разгаре ночи и просыпаешься в поту и испуге…

Т.С. Элиот[1]. Фрагмент Эгона

Часть 1

В моем начале мой конец.

Т.С. Элиот. Ист-Коукер[2]

Глава 1

В час ночи, может, несколькими минутами позже, неожиданно хлынул сильный дождь. Ни раскаты грома, ни поднявшийся ветер не предшествовали потопу.

Внезапность и ярость ливня создавали ощущение, что все это происходит во сне.

Тревога охватила Молли Слоун. Она лежала в постели рядом с мужем, буквально перед тем как разверзлись небеса. И теперь, когда она прислушивалась к шуму дождя, эта тревога только нарастала.

Голосов ливня был легион, и эта злобная толпа говорила на языке, который давно канул в лету. Потоки воды бились в кедровую обшивку дома, стучали по кровельной плитке, словно пытались проникнуть в человеческое жилище.

Сентябрь в южной части Калифорнии — сухой месяц, часть долгого засушливого сезона. Дожди редко начинаются раньше марта, практически никогда — до декабря.

В сезон дождей барабанная дробь капель по крыше обычно служила надежным средством от бессонницы. В эту ночь музыка дождя не усыпляла Молли, и не только потому, что раздалась во внеурочную пору.

В последние годы бессонница стала для Молли той ценой, которую приходилось платить за крушение честолюбивых надежд. Брошенная дремой, она смотрела в потолок темной спальни, размышляя над тем, как все могло бы быть, стремясь к тому, о чем не имело смысла и мечтать.

В свои двадцать восемь лет она опубликовала четыре романа. Обо всех хорошо отозвались рецензенты, но ни один не был распродан достаточно большим тиражом, чтобы сделать ее знаменитой или хотя бы гарантировать, что найдется издатель, который с руками оторвет ее следующее произведение.

Ее мать, Талия, прекрасная писательница, смогла написать далеко не все, что могла: умерла от рака в тридцать лет. Теперь, спустя шестнадцать лет, книги Талии более не печатались, о ее существовании знали только самые узкие специалисты.

Вот Молли и боялась последовать за матерью в страну забвения. Нет, страха перед смертью она не испытывала. Страшило ее другое: умереть до того, как удастся создать произведение, благодаря которому она останется с грядущими поколениями.

Рядом с ней Нейл тихонько похрапывал, не подозревая о разбушевавшейся природе.

Сон всегда приходил к нему в тот самый момент, когда его голова касалась подушки и он закрывал глаза. Через восемь часов он просыпался в той же самой позе, в которой укладывался в кровать, отдохнувший, полный сил.

Молли говорила мужу, что так спят только лодыри.

Все семь лет, прошедшие после свадьбы, они жили по разным часам.

В будущем она проводила не меньше времени, чем в настоящем, грезила о том, куда хотела бы попасть, без устали намечая пути, которые могли бы привести ее к намеченным высоким целям. Она не давала себе покоя, гнала и гнала вперед.

Нейл жил сегодняшним днем. Для него далеким будущим была следующая неделя, и он верил, что время доставит его туда, независимо от того, спланирует он маршрут или нет.

Они отличались друг от друга, как мышь и лунный луч.

Учитывая такую несхожесть характеров, казалось невероятным, что они могли любить друг друга. Тем не менее именно любовь связывала их воедино, давала им силы успешно противостоять разочарованиям, даже трагедии.

Во время приступов бессонницы для Молли ритмичное похрапывание Нейла, пусть и негромкое, иногда становилось такой же проверкой любви, какой могла бы стать измена. Теперь же шум дождя полностью растворил в себе храп, и у Молли появилась новая цель, на которую она могла направить переполнявшее ее раздражение.

И шум этот все усиливался, пока не создалось ощущение, будто она находится в машинном отделении, приводящем в движение всю Вселенную.

В начале третьего, не включая света, она выбралась из кровати. Навес крыши защищал от дождя окно, и Молли подошла к нему, чтобы посмотреть, что творится снаружи.

Их дом стоял высоко в горах Сан-Бернардино, среди огромных сосен с грубой, изрезанной глубокими трещинами корой.

В столь поздний час большинство соседей спали. Сквозь частокол деревьев и пелену дождя свет горел лишь в одном доме из тех, что находились на горных склонах вокруг Черного озера.

В Доме Корригана. Жена Гарри Корригана, Калиста, с которой он прожил тридцать пять лет, трагически погибла в июне.

Приехав на уикенд к своей сестре, Нэнси, в Редолдо-Бич, Калиста припарковала «Хонду» у банкомата, чтобы снять двести долларов. Ее ограбили, а потом убили выстрелом в лицо.

Нэнси вытащили из автомобиля и всадили в нее две пули. Она упала под колеса «Хонды», на которой потом скрылись два грабителя. И теперь, через три месяца после похорон Калисты, Нэнси по-прежнему пребывала в коме.

Если Молли каждую ночь мечтала о том, чтобы уснуть, то Гарри Корриган пытался этого избегать. Говорил, что сны убивают его.

Едва видимые сквозь ливень светящиеся окна дома Гарри напоминали огни далекого корабля в бушующем море: одного из тех сказочных, призрачных кораблей, покинутых пассажирами и командой, но оставшихся с полным комплектом спасательных шлюпок. В столовой на столах стояли тарелки с едой, в рубке любимая трубка капитана, теплая от тлеющего табака, дожидалась на расстеленной карте.

Воображение Молли так легко включалось в работу. А вот отключить его удавалось далеко не сразу. Иногда из терний бессонницы она вдруг попадала в объятия литературного вдохновения.

Внизу, в кабинете, лежали первые пять глав нового романа, требующие правки. Несколько часов работы над рукописью могли в достаточной степени успокоить нервы и дать ей возможность уснуть.

Ее халат висел на спинке ближайшего стула. Молли надела его, завязала поясок.

Направившись к двери, осознала, что на удивление легко ориентируется в спальне, хотя и не включала лампу. И дело было совсем не в том, что глаза могли привыкнуть к темноте за те долгие часы, которые она пролежала без сна, уставившись в потолок.

Слабый свет шел от окон, разбавляя темноту спальни. И, конечно же, его источником не могли быть далекие огни дома Корригана на юге. Поначалу, однако, Молли не смогла понять, чем именно освещается спальня.

Облака полностью закрыли луну.

На участке не горели ни ландшафтные фонарики, ни лампы на крыльце.

Вернувшись к окну, Молли удивилась слабому свечению дождя. Покрытые тонкой влажной пленкой, стволы ближайших сосен очень уж явственно выступали из темноты.

Лед? Нет. Замерзшие капельки воды, падая на крышу, издавали совсем другой звук, легко отличимый от звуков осеннего ливня.

Она коснулась пальцами стекла. Прохладное, но не очень-то и холодное.

Падающие капли дождя отличал серебристый отлив. Но в данный момент за окном не светилось ни одной лампы, за исключением тех, что горели в далеком доме Корригана.

По всему выходило, что светился сам дождь, каждая капелька являлась излучающим свет кристаллом. И если от обычного дождя ночь становилась еще темнее, то этот разгонял темноту.

Подтверждение тому Молли получила, выйдя из спальни в коридор второго этажа. Мягкое свечение, идущее от двух куполообразных фонарей на крыше, превращало чернильную тьму коридора в серую, освещая путь к лестнице. Над головой светящаяся дождевая вода растекалась по плексигласу, напоминая спиральные звездные туманности и создавая впечатление, что ты не в коридоре второго этажа жилого дома, а в планетарии.

Молли спустилась по лестнице и прошла на кухню. Путь ей указывали окна, освещенные этим странным дождем.

Некоторыми из ночей, скорее приветствуя бессонницу, чем борясь с ней, Молли варила себе кофе и уносила полный кофейник в кабинет, где садилась за стол и, взбодренная кофеином, приступала к работе.

В эту ночь она собиралась со временем вернуться в постель. Поэтому зажгла свет в вытяжной панели над плитой, налила в кружку молока, добавила экстракта ванили, и корицы, потом согрела молоко в микроволновой печи.

В ее кабинете на полках стояли книги любимых писателей и поэтов: Луизы Глюк[3], Дональда Джастиса[4], Т.С. Элиота, Карсон Маккалерс[5], Флэннери О'Коннор[6], Диккенса. Иной раз она успокаивала душу и черпала вдохновение, полагая, что придерживается тех-же литературных канонов, что и они.

Но куда чаще чувствовала себя жалкой подражательницей. А то и хуже! — чуть ли не плагиатором.

Ее мать как-то сказала, что каждый хороший писатель должен быть самым жестким критиком собственных произведений. Молли редактировала свои романы как красной ручкой, так и метафорическим топором. Первой оставляла следы кровавых страданий. Вторым уменьшала эпизоды до размеров абзаца.

Но Талия, как не раз и не два указывал Нейл, никогда не говорила и, уж конечно, не примеряла к себе утверждение, что достойное литературное произведение может быть вырублено из языковой глыбы одним лишь сомнением в себе, острым, как резец. Для Талии ее работа была также и любимой игрой.

И Молли в глубине души понимала, что отталкивается скорее не от логики, а от суеверия, полагая, что ее надежда на успех напрямую зависит от объема страсти, боли и правки, которые она вкладывала в свои произведения. Но тем не менее в своей работе оставалась пуританкой, полагая самобичевание добродетелью.

Свет она не включила, только компьютер, но не сразу села за стол. Когда экран просветлел, а музыкальная нота сообщила ей, что операционная система готова к работе и приглашает ее на ночную сессию, шум дождя вновь привлек Молли к окну.

За окном находилось большое крытое переднее крыльцо. А дальше стояли сосны, начинался призрачный, подсвеченный этим странным дождем лес.

Молли не могла отвести глаз от окна. По причинам, которые она не сумела бы внятно сформулировать, ей было как-то не по себе.

Природа могла многому научить писателя. И один из таких уроков состоял в том, что ничто не захватывает воображение так быстро и полностью, как природное явление.

Бураны, наводнения, ураганы, землетрясения… Они зачаровывают, потому что показывают Мать-природу во всей ее силе и красе, выставляют напоказ ее биполярность, однозначно дают понять, что она может и приголубить нас, и уничтожить. А ведь трудно найти лучший источник драмы, чем родитель, от которого ждешь как вкусного обеда, так и гибели.

Серебристые каскады спускались по бронзовым стволам, подсвечивали воздух.

Наверное, в дождевой воде содержались некие минералы, от которых она начинала фосфоресцировать.

Или… если облака пришли с запада, зацепив смог, стоящий над Лос-Анджелесом и окрестными городами, тогда вся эта грязь и проливалась сейчас на землю вместе с дождем, а сочетание загрязняющих атмосферу компонентов привело к образованию еще неизвестного науке вещества, которое и вызывало свечение воды.

Чувствуя, что оба эти объяснения далеки от истины, и пытаясь найти третье, Молли вздрогнула, заметив движение на крыльце. Переместила взгляд с деревьев на прячущееся в тени крыши крыльцо.

Под окном двигались удлиненные тени. Бесшумные, быстрые, загадочные… Неведомые призраки? Молли не знала, что и думать.

А потом одна, три, пять теней подняли головы и повернули к окну желтые глаза, пристально ее разглядывая. Призраками тут и не пахло. Тени принадлежали к этому миру точно так же, как и Молли, хотя зубы у них были куда острее.

Крыльцо кишело волками. Убегая от дождя, они поднялись по ступенькам и теперь прятались под крышей, словно это был не дом, а ковчег, которому в самом скором времени предстояло пуститься в безопасное плавание по водам нового потопа.

Глава 2

В этих горах, зажатых между настоящей пустыней на востоке и прериями на западе, волки давно уже вывелись. То есть на крыльце скорее могли появиться призраки волков, чем живые волки.

Присмотревшись внимательнее, Молли поняла, что перед ней койоты (иногда их называли волками прерий), но поведение их было очень уж странным, вот она и спутала койотов с более крупными животными из легенд и народных сказок.

Прежде всего поражало их молчание. Обычно, преследуя добычу, койоты пронзительно воют, и от их воя в жилах стынет кровь. Теперь же они не выли, не лаяли, даже не рычали.

В отличие от большинства волков, койоты часто охотятся в одиночку. Бывает, что и сбиваются в стаи, но никогда не приближаются близко друг к другу, как это делают волки.

И однако на крыльце ее дома характерный для койотов индивидуализм совершенно не проявлялся. Они терлись боками, плечами, ничем не отличаясь от домашних собак. Нервничали, вот и искали поддержки у себе подобных.

Заметив Молли в окне кабинета, они не отпрянули от нее, но и не проявили агрессивности. Раньше ей казалось, что их яркие глаза светятся жаждой крови. Теперь же она не находила в них никакой угрозы. Да, да, глаза койотов на крыльце их дома переполняла та самая доверчивость, что читалась в глазах домашних любимцев.

Мало того, в их глазах Молли разглядела мольбу.

Последнее казалось столь невероятным, что она усомнилась в адекватности своих ощущений. Может, богатое воображение решило сыграть с ней злую шутку. Но, с другой стороны, мольбу, просьбу о защите она видела не только во взглядах койотов, но и в их поведении.

Ей следовало испугаться этой клыкастой оравы. И действительно, сердце ее билось чаще, чем обычно. Но биение сердца ускорил не страх, а необычайность ситуации и предчувствие встречи с чем-то неведомым.

Койоты определенно искали убежища, хотя никогда раньше Молли не видела, чтобы гроза или буря заставили хотя бы одного из них прийти к человеческому жилищу. Люди представляли для них куда большую опасность, чем природные катаклизмы.

Хотя койоты и заискивающе поглядывали на Молли, ливню они уделяли куда больше внимания. Упрятав хвосты между задними лапами, навострив уши, сбежавшиеся на крыльцо животные со все возрастающим страхом наблюдали за серебристыми потоками воды и залитым дождем лесом.

И по мере того как все новые и новые койоты взбегали на крыльцо, Молли принялась оглядывать лес в поисках причины их тревоги.

Но видела то же самое, что и раньше: падающую с неба светящуюся воду, придавленную ливнем растительность, покрытую серебристой пленкой.

Тем не менее, всматриваясь в ночной лес, Молли почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, словно призрак-любовник прижался экзоплазменными губами к ее шее. По телу пробежала дрожь предчувствия беды.

Потрясенная тем, что нечто, находящееся в лесу, смотрело на нее из-за пелены дождя, Молли отпрянула от окна.

Экран компьютера показался ей слишком уж ярким, выдающим ее присутствие. Она выключила машину.

Серебристо-черный ливень по-прежнему шумел и поблескивал за окном. Даже в доме воздух стал тяжелым и сырым.

Фосфоресцирующий свет чуть-чуть, но отражался от коллекции фарфоровых фигурок, стеклянных пресс-папье, золоченых листьев рам нескольких картин… Кабинет напоминал океанскую впадину, куда никогда не добирался солнечный луч, но темнота разгонялась светящимися актиниями и медузами.

Молли потрясла близость чего-то инородного, чужого. Ощущение это было знакомо ей по снам, но никогда раньше она не испытывала его наяву.

Она все пятилась и пятилась от окна, к двери кабинета, которая вела в коридор первого этажа.

Беспокойство охватывало ее, нерв за нервом превращался в туго натянутую струну. Тревожилась она не из-за койотов на крыльце, из-за чего-то другого, не имевшего ни имени, ни названия, угрозу эту не воспринимал разум, и лишь инстинкт самосохранения мог уловить ее смутные контуры.

Молли была не из пугливых, тем не менее добралась до лестницы с намерением подняться наверх и разбудить Нейла.

С минуту постояла, держась рукой за перила, вслушиваясь в шум дождя, подбирая слова, которые сказала бы мужу, разбудив его. Все фразы, которые приходили в голову, в той или иной степени отдавали истерикой.

Она не боялась показаться дурой в глазах Нейла. За семь лет совместной жизни такое случалось не раз и не два, и Нейл давно уже не находил в этом ничего предосудительного.

Нет, она боялась упасть в собственных глазах, отклониться от образа, который поддерживал ее в трудные времена. Если судить по этому автопортрету, она была закаленной жизнью, решительной, не отступающей перед трудностями женщиной, способной справиться с любыми бяками, которые подкидывала ей судьба.

В восемь лет она чудесным образом пережила происшествие, сопровождавшееся крайним насилием. Любому другому ребенку случившееся с ней гарантировало бы многолетнее лечение у психоаналитика. Позже, когда ей исполнилось двенадцать, невидимый вор, лимфома, украл жизнь у ее матери.

Так что большую часть жизни Молли не отгораживалась от истины, которая известна большинству людей, пусть они и стараются делать вид, что не подозревают о ее существовании: в каждый момент каждого дня, в зависимости от исповедуемой нами веры, любой из нас продолжает жить или благодаря милосердному терпению Бога, или по прихоти слепого случая и безразличной к человеческим судьбам природы.

Она вслушивалась в дождь. Ритм барабанной дроби не изменился, но вроде бы стал более целенаправленным и настойчивым.

Решив не тревожить сон Нейла, Молли повернулась спиной к лестнице. Окна по-прежнему чуть светились, словно в них отражалось полярное сияние.

Хотя беспокойство подбиралось к уровню предчувствия дурного, Молли двинулась ко входной двери.

С обеих сторон к двери примыкали высокие стеклянные панели. За ними лежало большое переднее крыльцо, на которое она смотрела из окна кабинета.

Койоты никуда не делись. Когда она приблизилась к двери, некоторые из животных тут же повернули морды к ней. Их дыхание конденсировалось на стекле, блестящие глаза умоляюще смотрели на Молли.

И у нее не осталось никаких сомнений в том, что она может открыть дверь и выйти на крыльцо, нисколько не опасаясь подвергнуться нападению.

Пусть Молли и считала себя закаленной жизнью, ее не отличали ни импульсивность, ни безрассудство. Не были ей свойственны ни фатализм заклинателя змей, ни авантюризм тех, кто спускается на плотах по бурным горным рекам.

Прошлой осенью, когда лесной пожар бушевал на восточном склоне горы, грозя перекинуться через гребень и по западному склону спуститься к озеру, она и Нейл, по ее настоянию, оказались среди первых, кто собрал самое необходимое и уехал. Острое ощущение хрупкости жизни, присущее Молли с детства, превращало ее в очень осторожного человека.

А вот в работе над романом она зачастую забывала об осторожности, доверяя интуиции и сердцу больше, чем разуму. Не рискуя, она не смогла бы заполнить страницы чем-либо достойным.

Стоя в прихожей, подсвеченная этим странным псевдополярным сиянием, под тревожными взглядами хищников, сгрудившихся за высокими окнами, она вдруг почувствовала, что перенеслась из реальной жизни в вымышленную. Возможно, поэтому и решилась задаться вопросом, а не выйти ли ей на крыльцо.

Взялась за ручку. Точнее, обнаружила, что ее пальцы охватывают ручку двери, а вот вспомнить, когда это случилось, не смогла.

Рев дождя, усиливающийся и усиливающийся, напоминающий теперь глас Армагеддона, вкупе с колдовским светом действовали гипнотически. Но при этом она точно знала, что не впадает в транс, что ее не выманивает из дома какая-то сверхъестественная сила, как это бывает в плохом фильме.

Никогда прежде она не была такой бодрой, с совершенно ясной головой. Интуиция, сердце и разум в этот момент стали единым целым, не тянули в разные стороны, а такое, исходя из двадцативосьмилетнего опыта, случалось с нею крайне редко.

Беспрецедентный сентябрьский ливень, странное поведение койотов, прежде всего столь несвойственная им кротость, не поддавались логическому объяснению. И потому, чтобы разобраться, требовалась смелость, а не осторожность.

Если бы ее сердце продолжало ускорять свой бег, она, скорее всего, не повернула бы ручку. Но при мысли о том, что ручку нужно повернуть, Молли вдруг ощутила разливающееся по телу спокойствие. Число ударов сердца сократилось, пусть каждый из них и бил наотмашь.

В некоторых китайских диалектах один иероглиф обозначает как опасность, так и благоприятную возможность. В тот момент, как никогда прежде, она пребывала в китайском состоянии ума.

Она открыла дверь.

Койоты, их собралось уже чуть ли не два десятка, не напали на нее, не зарычали. Даже не ощерились.

Изумленная как их поведением, так и собственным, Молли переступила порог. Вышла на крыльцо.

Словно домашние собаки, койоты раздвинулись, освобождая ей место, и, похоже, обрадовались ее компании.

Изумление Молли еще не заставило забыть об осторожности. Она стояла, скрестив руки на груди. Но чувствовала: протяни она руку зверям, они только потыкались бы в нее мордами и облизнули.

Койоты нервно поглядывали то на женщину, то на лес. Их учащенное дыхание вызывалось не усталостью после долгого бега, но острым чувством тревоги.

Что-то в залитом дождем лесу пугало их. И, очевидно, страх этот был столь сильным, что они не решились отреагировать на него привычным рычанием и вздыбленной шерстью.

Вместо этого они дрожали и жалобно повизгивали. Уши не прижимались к голове, сигнализируя об агрессивных намерениях, а стояли торчком, словно даже сквозь шум дождя они стремились услышать дыхание и шаги приближающегося хищника.

С хвостами между задних лап, с подрагивающими боками, они кружили по крыльцу, не останавливаясь ни на мгновение. И все как один, казалось, были готовы в любой момент упасть на деревянные доски и, перекатившись на спину, выставить животы, чтобы предотвратить атаку яростного врага.

Кружа по крыльцу, койоты терлись и о Молли, черпая в этом ту же поддержку, что и от контакта друг с другом. И хотя глаза их оставались звериными, она видела в них ту же доверчивую надежду и стремление к дружбе, что легко читаются в глазах самых добрых собак.

Молли захлестнул поток странных эмоций, которые она не испытывала раньше, а если и испытывала, то никогда еще они не проявлялись с такой интенсивностью. Все ее существо ждало свершения чуда. И она вдруг ощутила полное единение с природой.

Сырой воздух стал еще гуще от запахов мокрой шерсти и мускуса.

Молли подумала о Диане, римской богине охоты, которую художники часто изображали в окружении волков, возглавляющей стаю в преследовании дичи по залитым лунным светом полям и лесам.

Осознание полнейшей взаимосвязи всех элементов сотворенного мира поднялось не из глубин сознания, не из сердца, а из мельчайших структур ее существа, словно миллиарды ее клеток отреагировали микроскопическими приливами цитоплазмы на койотов, необычный ливень, залитый светящейся водой лес, точно так же, как океаны Земли реагируют на Луну.

Ничего подобного Молли никогда не испытывала, и момент этот, загадочный и даже мистический, наполнил ее трепетным восторгом, она почувствовала ни с чем не сравнимую радость. Дыхание ее стало прерывистым, ноги начали подгибаться.

А потом всех койотов внезапно охватил еще больший ужас в сравнении с тем, что выгнал их из леса. С паническим визгом они покинули крыльцо.

Когда пробегали мимо, мокрые хвосты хлестали Молли по ногам. Некоторые с надеждой вскинули головы, посмотрели на женщину, словно она могла понять причину их страха и спасти от врага, настоящего или воображаемого, который сорвал их с места, заставив обратиться в бегство.

Скатившись со ступенек, вновь оказавшись под дождем, они помчались дальше плотной кучкой. Койоты не охотились, они сами превратились в дичь.

Мокрая шерсть облепляла бока, открывая контуры костей и мышц. Прежде Молли воспринимала койотов агрессивными и опасными, но эти могли вызвать только жалость.

Молли подошла к лестнице, глядя вслед койотам с трудом подавила иррациональное, противоречивое здравому смыслу желание последовать за ними.

Убегая в ночь, в лес, в фосфоресцирующий дождь, койоты то и дело оглядывались, но смотрели не на дом, а куда то выше, на гребень горы. Они уловили запах преследователя, вот и обратились в бегство, лавируя между соснами, быстрые и молчаливые, как серые призраки. Несколько мгновений, и они исчезли.

По телу Молли пробежал холодок. Она обхватила себя руками и шумно выдохнула, не подозревая, что надолго задержала дыхание.

Она настороженно ждала, но никто и ничто не последовало за стаей.

В этих горах у койотов не было естественных врагов, способных бросить им вызов. Несколько оставшихся медведей питались дикими фруктами, клубнями, сладкими корешками. Если они и охотились, то на рыбу. Рысей в непосредственной близости от человека выжило больше, чем медведей, но они кормились зайцами и грызунами и не стали бы преследовать другого хищника ради еды или забавы.

Мускусный запах койотов остался на крыльце и после их бегства. Более того, он не ослабел, наоборот, усиливался.

Стоя на верхней ступеньке, Молли вытянула руку, выведя кисть из-под крыши. В эту прохладную осеннюю ночь мерцающий дождь, обволакивающий пальцы, оказался на удивление теплым.

Фосфоресцирующая вода выделила морщинки на тыльной стороне ладони.

Она перевернула руку. Линии головы, сердца, жизни светились ярче, чем остальная рука, внезапно наполнившись таинственным смыслом, словно среди ее предков, о чем она раньше не подозревала, оказалась цыганка, которая теперь призывала Молли предсказать по ладони собственное будущее.

Когда же она убрала руку из-под дождя и понюхала ее, то уловила тот самый запах, который ранее приписывала койотам. Не духи, разумеется, но не очень уж и неприятный, чем-то напоминающий запахи на рынке специй.

С таким запахом встречаться ей не доводилось. Однако в сложной палитре этого уникального запаха Молли уловила очень знакомую составляющую. Но попытки идентифицировать ее ни к чему не привели. Память никак не хотела ей помочь.

Хотя пахнул дождь смесью эссенций и экзотических масел, но по консистенции и ощущениям на коже ничем не отличался от простой воды. Она потерла мокрые большой и указательный пальцы друг о друга и не почувствовала ничего необычного.

Тут Молли поняла, что она стоит на крыльце в надежде, что койоты вернутся. Ей вновь хотелось испытать те незабываемые ощущения: стоять среди них, словно овечка среди львов, чувствуя, что находишься на пороге какого-то великого открытия.

Но койоты не возвращались, и Молли охватило острое чувство потери. А вместе с ним вернулось ощущение, что за ней наблюдают, от которого чуть раньше у нее на затылке дыбом встали волосы.

Иногда лес казался ей зеленым собором. Массивные стволы сосен превращались в колонны огромного нефа, кроны образовывали сводчатый потолок.

Теперь же, когда благоговейная тишина леса сменилась шумом ливня, а темнота под деревьями, несомненно, отличалась от той, что царила там прошлой ночью, бог этого кафедрального собора был владыкой тьмы.

Вновь охваченная тревогой, Молли попятилась в глубь крыльца. Ни на секунду она не спускала глаз с обступившего дом леса и не удивилась бы, если б что-то бросилось на нее, выскочив из-за сосен, что-то злобное и со множеством клыков.

Вернувшись на кухню, закрыла дверь. Заперла на врезной замок. Постояла, дрожа всем телом.

Собственная эмоциональная реакция продолжала удивлять и тревожить Молли. Ее действиями руководил инстинкт, а не сердце или разум, то есть из умудренной жизненным опытом женщины она разом превратилась в девчонку, которая доверяет лишь своим эмоциям, и вот это ей совершенно не нравилось.

Она поспешила на кухню, чтобы вымыть руки.

Подходя к открытой двери, увидела, что в вытяжной панели над плитой горит свет: она не выключила его после того, как согрела в микроволновке кружку с молоком.

На пороге Молли застыла, внезапно у нее возникла мысль, что на кухне кто-то есть. Кто-то вошел в дом через дверь черного хода, пока ее отвлекали койоты.

Опять эмоции. Глупо. На кухне ее не ждал незваный гость.

Она пересекла кухню, направляясь к двери черного хода. Попробовала ее открыть. Куда там. Заперта на врезной замок. Никто не мог через нее войти.

Потоки светящегося дождя серебрили ночь. Тысячи глаз могли наблюдать за нею из-за водяной пелены. Она опустила жалюзи на окне у стола, за которым обычно завтракала с Нейлом. Опустила жалюзи на окне над раковиной.

Включила воду, отрегулировала на самую высокую температуру, какую только могла вытерпеть, намылила руки жидким мылом из контейнера, закрепленного на стене. Мыло пахло апельсином, этим приятным запахом чистоты.

Она не прикасалась к койотам.

И какое-то время не могла понять, почему с таким остервенением трет руки. Потом до нее дошло, что она смывает дождь.

Этот ароматический дождь оставил на ее руке ощущение… грязи.

Она держала руки под водой, пока они не покраснели, потом намылила их вторично.

Она помнила, что из смеси экзотических запахов выделила один знакомый, пусть и не могла вспомнить, откуда он ей известен. И хотя она уже смыла этот запах с рук, он снова ударил ей в нос, и она вспомнила, что это запах спермы.

В сложную композицию экзотических запахов, которую источал дождь, входил и запах мужской спермы.

Это казалось столь невероятным, до абсурда фрейдистским, что ей поневоле пришлось задаться вопросом, а не спит ли она. Не начинает ли галлюцинировать.

Необъяснимое свечение, оплодотворяющий дождь, укрывающиеся на крыльце койоты: от кровати до струи горяченной воды каждый шаг, каждый эпизод несли в себе элементы галлюцинации.

Она выключила воду, втайне надеясь, что тишина установится в тот самый момент, когда струя воды перестанет бить в раковину. Но рев ливня никуда не делся, то ли действительно за стенами дома на землю обрушивались тонны и тонны воды, то ли звучал саундтрек сна, который никак не хотел отпустить ее.

А потом где-то в доме раздался крик, разрезавший монотонный шум, врывающийся снаружи. Кричали наверху. Крик повторился. Нейл. Ее спокойный, сдержанный, хладнокровный муж кричал в ночи.

Слишком уж близко познакомившись с насилием в восьмилетнем возрасте, Молли отреагировала мгновенно. Сдернула трубку с настенного телефонного аппарата, набрала 911, прежде чем поняла, что не услышала гудка.

В трубке слышался лишь треск помех. Какое- то шипение, свистки, писки.

Она повесила трубку.

У них был пистолет. Наверху. В ящике прикроватного столика.

Нейл вскрикнул вновь.

Молли посмотрела на запертую дверь, вновь у нее возникло желание убежать в ночь вслед за койотами. Но она не была трусихой, пусть иной раз и могла вести себя как безумная или глупая, истеричная девчонка.

Выдвинув ящик с ножами, она ухватилась за мясницкий тесак.

Глава 3

Молли так не хватало света, яркого, заливающего комнату до самых дальних углов, но она не прикоснулась к, выключателю. Дом она знала лучше, чем любой незваный гость. В этих комнатах темнота была ей союзником, не врагом.

Направляясь из кухни к лестнице на второй этаж, она раздвигала густой сумрак лезвием тесака, а потом следовала на ним.

Некоторые ступени скрипели, но шум дождя маскировал звуки ее торопливого подъема.

Над головой ливень по-прежнему рисовал звездные туманности на плексигласе фонарей крыши.

Приблизившись к спальне, Молли услышала стон, за которым последовал более тихий, в сравнении с предыдущими, вскрик.

Ее сердце, сжавшись в кулак, молотило по ребрам.

Открыв дверь и входя в темную спальню, она нанесла несколько ударов тесаком и, конечно, пронзила бы незваного гостя, окажись тот в непосредственной близости от двери.

Свечение дождя, которое превратило спальню в некое подводное царство, не могло разогнать тьму в углах. Тени там шевелились, колыхались, и, возможно, некоторые из них были совсем не тенями.

Тем не менее Молли опустила тесак. Стоя в непосредственной близости от кровати, она поняла, что крики и стоны мужа…вызваны кошмаром, который ему снился.

Обычно Нейл спал крепко, практически без сновидений. Если же ему что-то и снилось, то исключительно успокаивающее, даже смешное.

Иногда она видела, как он улыбался во сне. А однажды, не просыпаясь, он громко рассмеялся.

Но, как и со всем остальном, увиденным ею в эту ночь со вторника на среду, прошлое не могло служить надежным гидом по настоящему. Сон Нейла, несомненно, отличался от тех, что он видел за те семь лет, в течение которых Молли делила с ним постель. Учащенное дыхание и крики предполагали, что он лихорадочно продирался сквозь заросли сна, а ужас, который преследовал его, неумолимо сокращал разделявшее их расстояние.

Молли включила лампу на прикроватном столике. Вспышка света ее мужа не разбудила.

Пот превратил его каштановые волосы в черные. Перекошенное от напряжения лицо блестело.

Положив мясницкий тесак на прикроватный столик, Молли позвала: «Нейл».

Имя, произнесенное тихим голосом, его не разбудило.

Он отреагировал так, будто услышал раздавшийся чуть ли не над ухом грубый голос Смерти. Замотал головой, мышцы шеи напряглись, пальцы начали сгребать простыню, дыхание еще более участилось, с губ вот-вот мог сорваться очередной крик.

Молли положила руку ему на плечо.

— Сладенький, тебе все это снится.

Со сдавленным криком он сел, схватил ее руку, сбросил с плеча, словно решил, что к нему подступил убийца.

Даже проснувшись, он, похоже, видел врага, который преследовал его во сне. В широко раскрытых глазах стоял страх, лицо оставалось перекошенным.

Молли поморщилась от боли.

— Эй, отпусти меня, это я.

Нейл моргнул, по его телу пробежала дрожь, он отпустил руку Молли.

Она отступила на шаг, потирая запястье.

— Ты в порядке?

Отбросив одеяло, Нейл перекинул ноги через край кровати.

Спал он только в пижамных штанах. При не таком уж большом росте, пять футов и десять дюймов, его отличали мощные плечи и мускулистые руки.

Молли нравилось прикасаться к его рукам, плечам, груди. Крепким, надежным.

И действительно, фигура Нейла соответствовала его характеру. Молли всегда могла на него положиться.

Иногда она прикасалась к нему просто так, невзначай, но страсть вспыхивала, как молния.

Он всегда был уверенным, но спокойным любовником, не привыкшим торопить события, даже застенчивым. Более агрессивная из них двоих, Молли обычно укладывала его в постель, а не наоборот.

После семи лет собственная смелость по-прежнему удивляла и радовала ее. С другими мужчинами она себя так не вела.

Даже при этом вызывавшем нервную дрожь свете, под барабанящий по крыше светящийся дождь, с воспоминаниями о странном поведении койотов, Молли, увидев мужа, почувствовала прилив сексуального желания. Эти растрепанные волосы. Это симпатичное, пусть и небритое лицо. Этот рот, нежный, будто у мальчика.

Он вытер лицо руками, очищая его от паутины сна. Когда посмотрел на жену, глаза Нейла, как, ей показалось, потемнели больше обычного. В их синеве плавали густые тени, словно воспоминания о кошмарном сне, который никак не хотел отпустить его.

— Ты в порядке? — повторила Молли.

— Нет, — голос хриплый, словно он, мучимый жаждой, долго бежал по пустыням сна. — Господи Иисусе, что это было?

— Ты о чем?

Он поднялся с кровати. Тело вибрировало от напряжения, мышцы напоминали туго закруженные часовые пружины.

— Тебе приснился кошмар, — добавила Молли. — Я услышала, как ты кричал во сне.

— Не кошмар. Хуже, — он озабоченно оглядел спальню. — Этот звук.

— Дождь, — она указала на окно.

Нейл покачал головой.

— Нет. Не только дождь. Что-то помимо дождя… над дождем.

Его поведение еще больше встревожило Молли. Он никак не мог выйти из транса, по-прежнему находился во власти кошмара.

По телу Нейла пробежала дрожь.

— Гора падает вниз.

— Гора?

Нейл закинул голову назад, с тревогой уставился в потолок. Когда заговорил, хрипота начала исчезать.

— Гигантская. Во сне. Массивная. Гора, чернее угля, медленно падает вниз. Ты бежишь и бежишь… но не успеваешь выскочить из-под нее. Ее тень растет и растет… у тебя нет ни малейшей возможности обогнать ее.

Его слова дергали ей нервы, и она попыталась разрядить напряжение шуткой:

— Ага. Пугливый детский сон.

Нейл не отрывал взгляда от потолка.

— Не во сне. Здесь. Сейчас, — он задержал дыхание, прислушиваясь. — Что-то поверх дождя. Что-то… спускается.

— Нейл. Ты меня пугаешь.

Он встретился с нею взглядом.

— Что-то тяжелое, там, наверху. Нарастающее давление. Ты тоже это чувствуешь.

Даже если бы падала Луна, Молли не стала бы утверждать, что именно гравитационное воздействие сошедшего с орбиты естественного спутника Земли вызвало приливы в ее крови. До этого момента она чувствовала себя всадницей, которая крепко держит в руках поводья жизни, и позволяла эмоциям пускаться в галоп только на страницах ее книг, оставляя драму для выдуманных ею героев.

— Нет, — ответила она — это всего лишь шум дождя, который проник в твой сон, вот ты и принял его за что-то другое вообразил себе падающую гору.

— Ты тоже это чувствуешь, — повторил он и босиком зашлепал к окну.

Слабого янтарного света настольной лампы не хватало для того, чтобы скрыть свечение проливного дождя, который серебрил лес и землю.

— Что происходит? — спросил Нейл.

— Необычный минеральный состав, может быть, какие-то загрязнения — ответила она, озвучив предположение, которое сама же выдвинула и отвергла.

Любопытство и изумление, заставившие ее чуть раньше выйти на крыльцо к койотам, сменились нерешительностью. Ей захотелось вновь улечься в постель, укрыться с головой, проспать этот странный ливень и проснуться от света нормальной зари.

Нейл повернул шпингалет, собрался открыть окно.

— Не делай этого, — вырвалось у нее.

Не отходя от окна, он повернулся к жене.

— Этот дождь очень странно пахнет. И оставляет ощущение… грязи.

Только тут он заметил, что она в халате.

— Ты давно встала.

— Не могла спать. Спустилась вниз, чтобы поработать. Но…

Он посмотрел в потолок.

— Там. Ты это чувствуешь?

Может, она и чувствовала. А может, ее воображение создавало горы в небесной выси.

Его взгляд скользнул под потолок.

— На нас оно больше не падает, — говорил он шепотом. — Движется на восток… с запада на восток.

Она, несомненно, не могла похвастаться его интуитивным восприятием огромного неведомого объекта, но вдруг обнаружила, что вытирает правую руку о халат… ту самую руку, которую выставляла под дождь, а потом так тщательно отмывала жидким мылом с апельсиновой отдушкой.

— Большое, как две горы, три… такое огромное, — прошептал Нейл. И перекрестился, коснулся лба, груди, левого плеча, правого… она и не помнила, когда видела такое в последний раз.

И внезапно… скорее, почувствовала, чем услышала, неспешное, низкое гудение, практически растворяющееся в шуме дождя.

— …сеять вас, как пшеницу…

Эти слова Нейла, такие странные, но при этом знакомые, заставили ее оторвать взгляд от потолка и посмотреть на мужа.

— Что ты сказал?

— Оно огромное.

— Нет. После этого. Что ты сказал насчет пшеницы?

Вероятно, слова, о которых говорила Молли, Нейл произнес, сам того не ведая поскольку он в недоумении уставился на жену.

— Пшеницы? О чем ты говоришь?

Уловленное краем глаза мерцание привлекло внимание Молли к электронным часам, которые стояли на ее прикроватном столике. Зеленые цифры быстро и непрерывно менялись, словно старались угнаться за сорвавшимся с цепи временем.

— Нейл.

— Вижу.

Последовательности не наблюдалось. На часах время не спешило к утру, не возвращалось к вечеру. В этот момент электронные часы напоминали компьютер, производящий какие-то вычисления.

Молли посмотрела на наручные часы, со стрелками. Часовая вращалась в положенном ей направлении, отсчитывая сутки за какие-то полминуты. Минутная — еще быстрее, но, в противоположном направлений, словно наткнулась на скалу в реке времени, и будущее быстро-быстро уплывало от нее.

От загадочных звуковых импульсов (практически за пределом слышимости, но ощущаемых кровью и костями) у нее разбухало сердце.

Ощущения были уникальные, ничего такого испытывать ей не приходилось, но она знала: источник этих ощущений — что-то враждебное, неведомое.

В эпизоде с койотами инстинкты Молли разошлись с ее здравым смыслом. Тогда, выходя на крыльцо, она действовала бессознательно.

Теперь же инстинкт и здравый смысл объединились. Что интуиция, что холодный расчет твердили одно и то же: ей и Нейлу грозит серьезная опасность, пусть даже они еще и не понимают, откуда она исходит и в чем заключается.

По его глазам Молли поняла, что мысли их совпадают. За годы семейной жизни, попеременно меняя роли духовника и грешника, они достигли такого единения мыслей и души, что частенько могли обойтись без слов.

Из ящика прикроватного столика она достала пистолет калибра 9 мм. Всегда держала его заряженным, однако вытащила обойму, чтобы убедиться что пустот нет. И конечно же, все десять патронов были на месте, поблескивая медными гильзами.

Вернув обойму в рукоятку, Молли положила пистолет на туалетный столик, рядом со щеткой для волос и пудреницей, на расстоянии вытянутой руки.

У противоположной стены на комоде стояли полдюжины старинных музыкальных шкатулок, коллекция, унаследованная от матери. Внезапно и одновременно все они заиграли: шесть разных мелодий наложились на монотонный шум дождя.

На крышках двух шкатулок ожили фарфоровые фигурки, которые обычно приводились в действие часовой пружиной. На одной принялись вальсировать мужчина и женщина в костюмах эпохи королевы Виктории. На другой побежала по кругу карусельная лошадка.

Какофония звуков действовала на нервы, буравила мозг.

Эти шкатулки, часть ее жизни с самого детства, вдруг стали незнакомыми, враждебными.

Нейл настороженно глянул на фарфоровых танцоров, на вращающуюся по кругу лошадку, но не сделал попытки выключить музыкальные шкатулки.

Вместо этого опять повернулся к окну, но уже не для того, чтобы открыть окно. Повернул шпингалет, чтобы окно не смогли открыть и снаружи.

Глава 4

Пока они торопливо надевали джинсы и свитера, Молли рассказала ему о койотах.

Под монотонный шум дождя, резкие звуки, издаваемые музыкальными шкатулками, практически неслышные звуковые импульсы, идущие от неизвестного источника, история выхода Молли на крыльцо прозвучала куда более зловеще, чем это было на самом деле. Она пыталась донести до Нейла ощущение изумления и благоговейного восторга, которые испытала на крыльце, но поняла, что потерпела неудачу.

Сидя на пуфике у туалетного столика, стараясь передать словами то единение с природой, которое ощутила, стоя среди койотов, она надевала на ноги водонепроницаемые туристические ботинки. Руки тряслись. Со шнурками пришлось повозиться, но в конце концов она сумела их завязать.

Продолжая говорить, взяла по привычке щетку для волос, которая лежала рядом с пистолетом. И пусть отдавала себе отчет в том, что это абсурд — отрицать крайнюю необычность ситуации сохранением заведенного порядка, повернулась к зеркалу, чтобы расчесать волосы.

Ее собственное отражение было таким же, как всегда, а вот со всем остальным произошло что-то невероятное. Зеркало не показывало освещенную настольной лампой, уютную, с разобранной постелью, спальню. Вокруг себя Молли увидела грязь и руины.

Фраза, которую она произносила, оборвалась на полуслове, щетка для волос выпала из руки. Молли резко развернулась на пуфике, дабы убедиться, что спальня изменилась. Но нет, она оставалась, прежней.

В реальности из строя вышли только электронные часы на прикроватном столике. Зеленые цифры в окошечке дисплея продолжали меняться с калейдоскопической быстротой.

В зеркале, однако, она видела стены, покрытые пятнами мха и плесени. Из двух ламп на прикроватных столиках осталась только одна, с, перекосившимся, разбитым абажуром. По изголовью змеилась лиана, слишком уж мясистая для уроженки этих гор. Серовато-зеленый стебель блестел влагой, толстые листья напоминали высунутые языки.

Снова Молли попыталась убедить себя, что не вставала с кровати и не спускалась вниз, проспала все события, которые успели произойти, и по-прежнему спит. Дождь и все странности, начавшиеся вместе с ним, от койотов до этого зеркала… где им было самое место, так это во сне.

Подойдя к жене, Нейл протянул руку, чтобы прикоснуться к зеркалу, словно ожидал, что это будет не плоское отражение, а трехмерная реальность, мир за зеркалом.

Но Молли перехватила его руку.

— Нет.

— Почему?

— Потому что…

Она не могла назвать причину, по которой остановила его, руководствовалась лишь суеверным страхом, опасаясь, что его пальцы провалятся сквозь посеребренную поверхность, если он прикоснется к ней, а обратно уже не вернутся.

Однако второй рукой он таки прикоснулся к зеркалу, которое оставалось таким же твердым, как всегда, и не вобрало в себя его пальцы.

А потом, в той, другой спальне, что-то двинулось. Тень, оказавшаяся совсем не тенью, а неведомым, темным существом, метнулась через ту часть другого мира, которая попадала в зеркало. То ли человек в плаще, то ли человек с перепончатыми крыльями, то ли вообще не человек.

Вскрикнув от изумления, Нейл отдернул руку, словно опасался, что существо из зазеркалья могло дотянуться до него сквозь зеркало.

В тот же самый момент Молли развернулась на пуфике и вскочила на ноги, в полной уверенности, что какая-то тварь успела проскочить через заслон из стекла и сверкающей подложки. Но незваный визитер в спальне не появился.

Она бросила взгляд на электронные часы и увидела, что безумный бег цифр прекратился. Часы показывали 2:44.

Посмотрев на наручные часы, Молли убедилась, что часовая и минутная стрелки перестали вращаться. И время наручные часы показывали то же самое, что и настольные, — 2:44.

Музыкальные шкатулки затихли.

Миниатюрная карусельная лошадка остановилась. Замерли и вальсирующие фигурки мужчины и женщины.

Молли почувствовала, что исчезла реальная или воображаемая гора, которая висела над ними, как дамоклов меч.

И звуковые импульсы, на пределе или за пределом слышимости, затихли.

— Зеркало, — прошептал Нейл.

Теперь в нем отражалась та самая комната, в которой они стояли. Ни руин, ни заплесневевших стен, ни лианы на изголовье кровати.

Нейл поднял глаза к потолку. Потом подошел к окну. Смотрел он не столько на окружающий лес, сколько на ночное небо, с которого продолжал литься дождь.

— Ушло.

— Я что-то почувствовала, — признала Молли. — Но… что это было?

— Не имею ни малейшего понятия.

Откровенность отсутствовала что в его словах, что в ее.

Как личности, они оба сформировались в рамках культуры, жаждущей межзвездного контакта, были адептами новой веры, в которой Богу отводилась роль игрока второго плана. И доктрины этой квазирелигии знали лучше, чем большинство людей слова молитв: «Мы не одни… следите за небом… ответ там…» Их пророками стали Спилберг и Лукас. Тысяча кино- и телефильмов, десять тысяч книг убедили мир, что новыми волхвами станут ученые, которые поедут не в Вифлеем, а к месту посадки НЛО, и не на верблюдах, а в передвижных лабораториях со спутниковыми антеннами на крыше, и спасение человечества придет с другой планеты, а не из реальности высшего порядка.

Молли знала признаки появления вышеуказанного НЛО, как по творениям Голливуда, так и по книгам научных фантастов. Знал их и Нейл.

Эта сентябрьская ночь лежала в глубине Зоны близких контактов[7]. На этой территории единственным источником чудес были технические достижения инопланетян.

Она не хотела облекать свое понимание случившегося в слова. Не испытывал такого желания и Нейл. Искренность представлялась обоим более опасной, чем притворное недоумение.

Возможно, корни их нежелания признать очевидное следовало искать в двух знакомых сценариях, которые предлагал на сей счет Голливуд: в одном инопланетяне представали перед землянами милосердными богами, во втором — жестокими, безжалостными завоевателями. И последние события никак не укладывались в первый вариант.

Нейл отвернулся от окна и светящегося дождя.

— Не думаю, что оно нам понадобится… но я возьму ружье.

Вспомнив таинственную фигуру, промелькнувшую по ту сторону зеркала в разрушенной комнате с заплесневевшими стенами, Молли взяла с туалетного столика пистолет.

— А я — запасные патроны к пистолету.

Глава 5

На кухонном столе лежало помповое ружье и коробка с патронами к нему. Рядом — пистолет, запасная обойма и коробка с патронами калибра 9 мм.

Жалюзи на окнах в кухне и примыкающей к ней маленькой гостиной отсекали ночь и светящийся дождь, но к сожалению, ничего не могли поделать с шумом последнего.

Молли не могла отделаться от ощущения, что в окружающем лесу, который ранее она полагала своим другом, теперь затаились враждебные наблюдатели. Нейл, похоже, разделял ее паранойю. Во всяком случае, помогал опускать жалюзи.

Они оба догадались, что таинственные силы, проявившие себя в эту залитую дождем ночь, не ограничились этими горами. Одновременно потянулись к пульту дистанционного управления. Нейл схватил его первым.

Они стояли перед большим экраном, смотрели на него, слишком взволнованные, чтобы сесть.

Качество приема заметно ухудшилось. На некоторых каналах вместо четкой картинки они видели расплывчатые силуэты, едва заметные на фоне белых помех, и слышали искаженные голоса, не понимая ни единого слова.

Один из круглосуточных информационных кабельных каналов предлагал более пристойные звук и «картинку», которые лишь изредка искажались.

Молодая женщина, Вероника как-ее-там, которая вела программу, выглядела как и любая киношная Старлетка. С алчными глазами и улыбкой, искренностью соперничающей с улыбкой манекена.

Она обменивалась непредусмотренными сценарием репликами с молодым человеком, Джеком, который мог бы с успехом демонстрировать нижнее белье для Келвина Клейна, если бы предпочел модельный бизнес журналистике. Но он остановил свой выбор на последней и оказался на телевидении. И теперь то и дело улыбался, демонстрируя отбеленные зубы, квадратные, будто у коровы.

Войнам, политике, преступлениям, даже событиям из жизни голливудских знаменитостей в эту ночь места на информационном поле не нашлось. Речь нынче шла исключительно о беспрецедентных причудах погоды.

Ночью, совершенно неожиданно для синоптиков, над океаном с невероятной скоростью сформировался огромный дождевой фронт. И обрушился на западное побережье всех Америк, Северной, Центральной и Южной.

Поступали и подтверждались сведения о необычном ароматическом дожде. Количество выпадающих осадков составляло четыре, пять, даже шесть дюймов в час. Буквально за несколько часов в зоне затопления оказалось множество населенных пунктов, расположенных близко к уровню моря, от Аргентины до Аляски.

Через спутники в студию в режиме реального времени поступали сюжеты из различных городов и мегаполисов, как знакомых, так и экзотических, показывающие автомобили и грузовики на улицах, которые превратились в каналы. Семьи сидели на крышах полузатопленных домов. Склоны холмов сползали реками грязи.

И в каждом сюжете между камерой и снимаемым объектом находился светящийся дождь, отчего «картинка» казалась ирреальной, пришедшей из сна.

Молли терпеть не могла новости о катастрофах. Не понимала, как можно наблюдать за бедой, свалившейся на других. Обычно отворачивалась от телевизора, переполненная жалостью, но на этот раз чувствовала, что ее будущее тесно связано с судьбой незнакомцев на экране.

Сообщения о мощных ливнях начали приходить из Европы, Азии, Африки. Даже с прокаленного солнцем Ближнего Востока. Непрекращающийся дождь уже заливал пески Саудовской Аравии. В ближайшее время ожидалось поступление видеоматериалов.

Ни один из новостных сюжетов не мог вызвать улыбку. Тем не менее Вероника и Джек, сидя в креслах ведущих, продолжали неуклонно следовать первому правилу электронной журналистики: установи контакт с аудиторией, вызови расположение к себе и желание пригласить тебя в дом, заслужи доверие, при этом оставайся милым, веди себя с достоинством, но одновременно показывай, что все это — игра.

Ни Вероника, ни Джек не могли скрыть охватившего их волнения. Они, только начинающие свою карьеру, могли рассчитывать лишь на замогильную смену[8], но внезапно получили уникальный шанс: комментировать величайшую сенсацию. С каждой минутой их аудитория увеличивалась и увеличивалась, с обычной сотни тысяч страдающих бессонницей до многих миллионов. И теперь они не столько комментировали новости, сколько просчитывали, как высоко им удастся подняться по карьерной лестнице после этой счастливой для них ночи.

Хотя природа и серьезность текущего кризиса оставались неясными, вести с мест драматическим содержанием компенсировали свою отрывочность. Действительно, создать полную картину последовательности событий никак не удавалось.

Шестью часами раньше, перед тем как дождевой фронт вышел на побережье Америк, экипаж французского исследовательского судна стал свидетелем зарождения необычного водяного смерча в трехстах милях к юго-западу от Таити. Смерч поднялся из воды в трех милях по правому борту корабля, начал разрастаться с громадной скоростью, вбирая в себя все больше и больше воды, пока его основание не достигло в диаметре шестисот метров, более трети мили.

Один из членов команды заснял смерч на цифровую видеокамеру. Запись передали через спутниковую антенну, и в конце концов она попала в выпуски новостей. По расчетам находящихся на борту французского корабля ученых, получалось, что наверху, там, где ствол похожего на торнадо смерча скрывался в облаках, его диаметр составлял не менее трех миль.

— Господи Иисусе, — прошептал Нейл.

В этих кадрах ни море, ни гигантская водяная колонна, уходящая в небо, не светились, как падающий на землю ливень.

Тем не менее этот экстраординарный дождь, сейчас барабанящий по крыше, стенам, окнам их дома, наверняка имел самое непосредственное отношение к гигантскому водяному вихрю, заснятому на видеокамеру в южной части Тихого океана. И пусть Молли не могла понять этой связи, глобальность происходящих событий усилила ее тревогу.

На экране телевизора ревущий тихоокеанский вихрь расширял вокруг себя зону плохой погоды. День темнел на глазах, словно Господь Бог вовсю орудовал небесным реостатом. Зигзаги молний рассекали небо.

Если бы в объектив видеокамеры попал какой-нибудь объект, сравнение с которым позволило бы показать реальные размеры водяного столба, уходящего, за облака, этот природный феномен поверг бы всех телезрителей в ужас. И все равно Молли почувствовала страх, который испытал оператор, когда смерч двинулся в направлении корабля.

Океан вздыбился громадными волнами. Корабль заскользил во впадину между двумя из них. Когда он достиг дна впадины, нос зарылся в воду, многие тонны которой обрушились на палубу.

Оператор продолжал снимать и когда палуба поднялась чуть ли не вертикально: корабль начал взбираться по склону набегающей волны.

В следующее мгновение на экране появилась Вероника, чтобы сказать, что на этих кадрах передача информации с французского корабля оборвалась и более корабль не давал о себе знать.

Джек, ее коллега-комментатор, озаботился судьбой команды, но потом уверенно заявил, что с ними наверняка все будет в порядке, «потому что эти ребята с исследовательских судов отлично знают, как преодолевать трудности, с которыми сталкиваются вдали от берега».

Не переставая улыбаться. Вероника призналась, что во время учебы в колледже провела один семестр на борту исследовательского судна в рамках программы изучения моря.

Молли хотелось наорать на них, как будто ее голос мог по микроволновой тропе добраться до Нью-Йорка, Вашингтона или какого-то другого, города, где располагалась студия. Ей хотелось вытряхнуть их из самодовольной журналистской отстраненности, сорвать маску эмоционального безразличия, которая, по ее разумению, выдавалась за профессионализм.

Другой видеосюжет, тоже через спутник, поступил с американского авианосца «Рональд Рейган», который находился в трехстах милях к западу от Японии. Эта съемка запечатлела удивительно быстрое формирование плотного дождевого облака на совершенно чистом небе.

А потом, на глазах у экипажа авианосца, над поверхностью океана поднялись три водяных смерча, которые принялись стремительно расти, пока размерами не превзошли тот, что успели заснять французы. Один из офицеров, который не мог сдержать благоговейный трепет перед увиденным и изгнать дрожь из голоса, комментировал это экстраординарное зрелище.

И опять ни водяные колонны, ни океан вокруг них не светились, как светился падающий на землю дождь.

Сообщения о водяных смерчах приходили с судов в Атлантическом океане и в Средиземном море, но без подтверждающих видеоматериалов.

Вероника заговорила хорошо поставленным дикторским голосом, очевидно, читая с бегущей строки: «Хотя эти смерчи кажутся вращающимися колоннами воды, на самом деле они обычно состоят из тумана и отдельных капелек, поэтому при всем их грозном виде не так уж и страшны».

— Однако, — подхватил Джек, — исходя из компьютерного анализа данных, полученных от доплеровской радиолокационной станции, военные специалисты на борту авианосца «Рональд Рейган» определили, что наблюдаемые ими смерчи отличаются от известных моделей этого феномена. Эти смерчи практически полностью состоят из воды, и доктор Рэндолф Темплтон, сотрудник Национальной метеорологической службы, который несколько минут тому назад приехал к нам в студию, полагает, что каждый из таких смерчей ежеминутно высасывает из океана сто тысяч галлонов[9] воды.

— Больше, — уточнил доктор Темплтон, появившись в кадре. — Как минимум в два раза больше, — ему хватило ума не улыбнуться.

В глазах метеоролога Молли прочитала страх, который базировался не на эмоциях, а на анализе информации, имеющейся в распоряжении ученого.

В поисках поддержки она положила руку на плечо Нейла, но на этот раз физический контакт с мужем не прибавил ей уверенности.

Сдвинув брови, серьезным голосом Джек спросил доктора Темплтона, не являются ли эти необычные явления следствием глобального потепления.

— Огромное большинство метеорологов не верит, что глобальное потепление имеет место быть, — в голосе Темплтона зазвучали резкие нотки, — если только речь не идет о цикличных изменениях климата.

И Джека, и Веронику это заявление обескуражило, и, прежде чем выпускающий редактор смог подсказать им подходящую ремарку, оба одновременно вскинули глаза к потолку студии.

— Очень сильный ливень только что начался в Вашингтоне, — наконец заполнила паузу Вероника.

— На удивление сильный, — согласился Джек. Вероятно, редактор наконец-то дал ему указание, что-то шепнув в наушник, потому что он вновь повернулся к метеорологу. — Но, доктор Темплтон, все знают, что парниковый эффект…

— Что все знают — собачья чушь, — прервал его Темплтон. — И если мы хотим справиться с тем, что происходит, нам нужен анализ, базирующийся на настоящей науке, а не на…

Нейл нажимал кнопки на пульте дистанционного управления, пока не нашел канал одной из трех крупнейших телевещательных корпораций, которая, само собой, поломала сетку передач, откликаясь на возникший кризис. Специальный информационный выпуск вел знаменитый тележурналист, годящийся в отцы парочке с канала кабельного телевидения. Он упивался собственной важностью, беря интервью у специалиста по анализу данных, получаемых со спутников.

Судя по надписи в нижней части экрана, в студии находился доктор Сэнфорд Нгуен. Работал он в том же государственном учреждении, что и доктор Темплтон, который в этот самый момент на другом канале разъяснял Джеку, Веронике и зрителям абсурдность самой идеи парникового эффекта.

Ведущий, само собой, также получал вопросы от невидимого выпускающего редактора, но его реплики так плавно слетали с его золотого языка, словно он сам прекрасно разбирался в системах обработки спутниковой информации.

Доктор Нгуен сделал тревожное признание, что за три часа до первых наблюдений этих экстраординарных водяных смерчей спутниковая группировка Национальной метеорологической службы и других федеральных ведомств ослепла. Вышли из строя и спутники промышленных корпораций, на борту которых находилось фотографическое оборудование с высокой разрешающей способностью. Поэтому из космоса не удалось получить фотографических, инфракрасных или радарных изображений водяных смерчей, по которым, возможно, удалось бы определить, как и почему возникли эти природные явления.

— А как же военные спутники? — удивилась Молли. — Спутники-шпионы?

— Они тоже ослепли, — предсказал Нейл.

В телевизоре ведущий спрашивал доктора Нгуена, не могли ли стать причиной слепоты космических объектов всплеск космической радиации или необычайно сильная вспышка на Солнце.

— Нет, — заверил его Нгуен, — этим случившееся не объяснить. А кроме того, как-то странно все совпало. Ни космическое излучение, ни электромагнитные импульсы не могли вызвать такие катастрофические погодные изменения, а я уверен, то, что ослепило наши спутники, является также причиной возникновения водяных смерчей и ливней.

Придав лицу подобающую вопросу серьезность, ведущий спросил: «Доктор Нгуен, не являемся ли мы наконец свидетелями ужасных последствий глобального потепления?»

На лице Нгуена отразилось не только презрение, но и недоумение. Он словно задал себе вопрос: «А что, собственно, я тут делаю?»

— Почему только спутники наблюдения вышли из строя? — спросила Молли, указав на телевизор. — Коммуникационные-то по-прежнему работают.

— Возможно, им не хотелось, чтобы мы их увидели, — ответил Нейл. — Но они решили показать нам, что происходит с погодой, потому что страх отнимает силы. Может, они хотят испугать нас, чтобы мы стали трусливыми и сговорчивыми.

— Они?

Нейл не ответил.

Она знала, кого он имел в виду, а он знал, что она его поняла. Однако оба еще не хотели озвучить правду, словно произнесенное вслух имя врага привело бы к тому, что они вызвали бы в себе ужас, который не сумели бы укротить.

Нейл положил пульт на телевизор и направился из маленькой гостиной на кухню.

— Пойду сварю кофе.

— Кофе? — изумленно переспросила она.

Это решение казалось свидетельством полного психологического поражения, реакцией, недостойной несгибаемого, уверенного в себе мужчины, за которого она выходила замуж.

— Ночью мы не выспались, — объяснил он. — Возможно, нам еще долго предстоит бодрствовать. Не просто бодрствовать, но и не терять головы. Кофе поможет. И лучше сварить его до того, как отключится электричество.

Молли посмотрела на телевизор, на лампы. Она сомневалась, что электричество может отключиться.

А потом содрогнулась всем телом представив себе, что единственным источником света останется этот грязный дождь.

— Я соберу фонарики и запасные батарейки, если они у нас есть.

Аккумуляторные фонарики находились по всему дому, постоянно воткнутые в розетки. Они могли очень даже помочь в случае землетрясения, когда пришлось бы в темноте выбираться из комнат, заваленных сломанной мебелью.

Нейл повернулся к ней, заметно побледневший.

— Нет, Молли. С этого момента ни один из нас никуда не пойдет в одиночку. Позже мы вместе соберем фонарики. А пока давай сварим кофе. И сделаем сандвичи.

— Я не голодна.

— Мы все равно поедим.

— Но, Нейл…

— Мы не знаем, что грядет. Мы не знаем, когда в следующий раз сумеем поесть… спокойно.

Он протянул ей руку.

Более красивого и привлекательного мужчины она не встречала. Когда впервые увидела его более семи лет тому назад, Нейл стоял, освещенный разноцветными огнями, тепло улыбаясь, лицо его было таким прекрасным, а глаза такими добрыми, что Молли поначалу приняла его за святого Иоанна.

Она схватилась за протянутую руку, дрожа от страха, благодаря судьбу, которая свела их вместе, и любовь, связавшую их семейными узами.

Он притянул ее к себе, и она с радостью пришла в его объятия.

Прижалась ухом к груди, вслушиваясь в биение сердца. Сердце билось сильно, поначалу учащенно. Потом начало успокаиваться.

Замедлило бег и сердце Молли.

У железа высокая температура плавления, но она становится еще выше, если в него добавляют вольфрам. Кашемир — прочная материя, как и шелк. Но смесь шелка и кашемира еще прочнее и лучше согревает, чем каждая из этих материй.

Молли с юного возраста привыкла в одиночку тащить на своих плечах все, что взваливала на них жизнь. Теперь же, когда у нее появился Нейл, она могла выдержать ужасы и этого, и последующего мира.

Глава 6

Хотя кухня и примыкающая к ней маленькая гостиная благоухали ароматом только что сваренного кофе, Молли подумала, что все-таки улавливает слабый, но особенный запах дождя, который проникал сквозь стены из залитой им ночи.

Она и Нейл сидели на полу перед телевизором, ружье и пистолет лежали под рукой, ели сандвичи с куриным мясом и картофельные чипсы.

Сначала есть ей не хотелось. Но едва первый кусок оказался во рту, она поняла, что страшно голодна.

Никогда раньше еда не была такой вкусной. Куриное мясо — таким сочным, майонез — таким сливочным, огурчики — такими острыми. И чипсы хрустели по-особенному.

Возможно, точно так же воспринимал самый последний обед и человек, приговоренный к смерти, которого тем же вечером ждала казнь.

По телевизору показывали серебристо-синий снег, который шел во Французских Альпах, в горах Колорадо, на улицах Москвы. Снег этот чуть светился, как и дождь за стенами их дома.

Купола и минареты[10] Кремля никогда не выглядели такими величественными. А сверкающие площади и улицы, похоже, только и ждали, когда же на них появятся эльфы, феи и другие сказочные существа, которые тут же устроят веселые танцы.

Неземная красота синего снега как бы говорила: в случившемся есть и позитивный момент.

В Денвере, пусть день еще и не начался, дети уже бегали по улицам, играли в снежки, выманенные из домов этим синим светящимся снегопадом.

Их радость и веселый смех вызвали улыбку на лице репортера, который ездил по городу со съемочной группой. Он сказал: «И еще одна особенность этого экстраординарного природного явления. Снег пахнет ванилью».

Молли задалась вопросом, а достаточно ли чувствительный у репортера нос, чтобы унюхать еще один, не столь приятный запах, если он, конечно, существовал.

— Ванилью с примесью апельсина, — уточнил репортер.

Возможно, и здесь, в горах Сан-Бернардино, дождь уже пахнул не как в тот момент, когда Молли вышла на крыльцо к койотам. Может, как и в Колорадо, теперь от дождя шел запах кондитерской.

Камера, по указанию репортера, дала зимнюю панораму: укрытая синим одеялом улица, ветви елей и сосен, сгибающиеся под тяжестью сапфирового снега, янтарные освещенные окна в уютной синеве.

— Красота неописуемая, — подвел итог репортер.

Камера остановилась на группе играющих детей.

Девочка лет семи в варежках на руках лепила снежок.

А потом, вместо того чтобы бросить его в кого- то, облизнула его, будто шарик мороженого. И улыбнулась в камеру тронутыми синевой губами.

Мальчик постарше, вдохновленный ее примером, откусил от своего снежка. Вкус определенно ему понравился.

У Молли эти посиневшие губы вызвали отвращение. Если б она не успела доесть сандвич, то наверняка отложила бы в сторону.

Она же помнила, что дождь вызывал ощущение грязи. И никогда не подняла бы лицо к небу, не открыла рот, чтобы испить дождевой воды.

Вид детей, поедающих снег, не понравился и Нейлу. Он взял пульт дистанционного управления, чтобы переключиться на выпуск новостей.

Глава 7

Не в силах отделаться от образа детей, лижущих и кусающих «грязный» снег, Молли кружила по комнате, пила и пила кофе.

Нейл по-прежнему сидел на полу перед телевизором, нажимал кнопки на пульте дистанционного управления, переключая каналы.

На многих каналах качество приема ухудшалось. И все большее их число выходило из строя.

Дважды экран вспыхивал вибрирующим многоцветьем. Рисунки напоминали те, что можно увидеть на дне трубки-калейдоскопа, с одним лишь отличием: отсутствовали острые углы. Все линии плавно закруглялись, так или иначе переходя одна в другую. Смысл рисунков так и остался непонятным что для Нейла, что для Молли.

Закругленные рисунки сопровождались теми самыми звуками, которые Молли услышала в телефонной трубке, когда хотела набрать 911. Пронзительное шипение, свистки, попискивание…

Внезапно едва ли не на всех каналах появились представители властных структур. Вроде бы говорили уверенно, но по лицам и манере поведения чувствовалось, что они встревожены, не понимают, что происходит, а то и просто испуганы.

Секретарь министерства внутренней безопасности, различные чиновники Федерального агентства по управлению страной в чрезвычайных ситуациях.

Связанные с необычными погодными явлениями кризисы возникали деcятками, прежде всего из-за выпавших осадков, количество которых во многих регионах составляло уже семь дюймов в час. С пугающей быстротой реки выходили из берегов. Водохранилища наполнялись быстрее, чем шлюзы успевали сбрасывать лишнюю воду. В Орегоне через несколько часов после начала дождей прорвало дамбу, и хлынувший в брешь поток смыл несколько маленьких городков.

Невероятно, опасность грозила всему миру, а Молли волновалась о единственном принадлежащем им объекте недвижимости.

— Что там насчет оползней?

— Мы в безопасности, — заверил ее Нейл. — Наш дом стоит на скальном основании.

— Я не чувствую себя в безопасности.

— Мы так высоко… двумя тысячами футов выше уровня воды при любом потопе.

Почему-то ей казалось, что они смогут пережить гибель мира, каким они его знали, только в том случае, если их дом останется в целости и сохранности.

Какое-то время, доев сандвичи, они наблюдали, как Мир катится в пропасть. Нейл переставил телефонный аппарат с маленького столика у дивана, где тот обычно стоял, на пол и время от времени пытался дозвониться своему брату Поту на Гавайи.

Пару раз в трубке слышался длинный гудок. В этих случаях он набирал номер Пола, слышал, как мобильник звонит на острове Мауи, однако брат не откликался. Но обычно, снимая трубку, он слышал лишь электронные помехи, неотличимые от тех, что доносились из телевизора, когда на экране возникала многоцветная калейдоскопическая картинка со скругленными углами.

Седьмая или восьмая попытка оказалась удачной. Пол ответил на вызов.

И настроение Нейла, едва он услышал голос брата, сразу улучшилось.

— Пол! Слава богу. Я уж подумал, что ты и в эту погоду решил поймать пару больших волн.

Пол обожал серфинг. Океан стал его второй страстью.

Молли схватила дистанционный пульт управления, выключила звук.

— Что? — спросил Нейл. Дослушал. — Да, мы в порядке. В доме. Дождь идет такой сильный, что мы уже подумываем над строительством ковчега.

Молли опустилась на колени перед мужем, протянула руку к телефонному аппарату, нажала кнопку громкой связи.

С северного берега Мауи донеся голос Пола: «…я повидал много тропических дождей, но такого еще не было».

— По ти-ви говорят о семи дюймах осадков в час.

— Здесь все гораздо хуже. Дождь льет такой, что можно утонуть, стоя на ногах. Если пытаешься вдохнуть, в легкие попадает больше воды, чем воздуха. Дождь… вся эта вода такая тяжелая, так и норовит поставить тебя на колени. Мы собрались в здании суда. Примерно четыреста человек.

— В здании суда? — в недоумении переспросил Нейл. — Не в церкви? Церковь расположена выше.

— В здании суда меньше окон и они не такие большие, — объяснил Пол. — Его легче укрепить и защищать.

Защищать.

Молли посмотрела на пистолет. На ружье.

По телевизору показывали видеосюжет, снятый в каком-то далеком большом городе. Здания пылали, несмотря на проливной дождь.

— Первое послание Петра, — продолжил Пол, — четвертая глава, стих седьмой[11]. У тебя такие ощущения, маленький братец?

— Откровенно? Для меня это скорее «Близкие контакты», — признался Нейл, наконец-то обратив в слова те мысли, которые ни он, ни Молли ранее не хотели высказывать. — Но к чему все это приведет… кто знает?

— Я знаю, — говорил Пол твердо и решительно. — Я с готовностью принимаю страдания души, боль и печаль, которые могут прийти.

В этих словах Молли узнала перефразированное «Принятие смерти», одну из церковных вечерних молитв.

— Все будет не так, Поли, — вмешалась она. — В этом есть… я не знаю… в этом есть и что-то позитивное.

— Молли, как я люблю твой сладенький голосок. Ты из тех, кто готов увидеть радугу в урагане.

— Ну… жизнь научила меня быть оптимисткой.

— Ты права. Смерти нечего бояться, не так ли? Она всего лишь новое начало.

— Нет, я не об этом. — Молли рассказала ему о койотах на крыльце. — Я ходила среди них. Они были такими послушными. Это было чудо, Пол, внутри у меня все пело.

— Я люблю тебя. Ты ниспослана Нейлу Богом, с тобой он познал счастье, ты излечила его душу. В тот первый год я наговорил тебе столько неприятного…

— Да нет же, — не согласилась она.

Нейл взял ее руку, мягко пожал.

На экране телевизора, уже в другом городе, ничего не горело, но мародеры разбивали витрины магазинов. Под светящимся проливным дождем осколки стекла ярко блестели.

— Сейчас не время для лжи, детка. Даже из вежливости.

Поначалу Пол действительно не одобрил их женитьбу. Но с годами привык, а потом и согласился с выбором Нейла. Они с Молли стали добрыми друзьями, но ни разу не говорили о том, что в первое время были на ножах.

Она улыбнулась.

— Хорошо, отец Пол, я сознаюсь. Случалось, ты выводил меня из себя.

Пол рассмеялся.

— Я уверен, и Бог чувствовал то же самое. У Него я давно уже попросил прощения… теперь прошу у тебя.

Голос у него сел. Ей хотелось оборвать связь. Чтобы этот разговор не получил логического завершения. Они же прощались, навсегда.

— Поли… ты и твой брат. Ты не можешь знать… как ты мне дорог.

— Но я знаю. И послушай детка, твоя мать гордилась бы твоим последним романом.

— Не надо мне льстить.

— Но это так. Перестань себя недооценивать. В нем звучит та же мудрость, что и в последних книгах Талии.

Глаза Молли затуманились от слез.

— Помни… сейчас не время для лжи, Поли.

— Так я и не лгу.

Молча, вымоченные дождем, с безумными глазами, люди толпой бежали мимо камеры. Похоже, в ужасе убегали от чего-то или от кого-то.

— Послушайте, я должен идти, — раздался из телефонного аппарата голос Поли. — Не думаю, что осталось много времени.

— Что у вас происходит? — встревожился Нейл.

— Я закончил мессу за несколько минут до твоего звонка. Но не все собравшиеся здесь католики, поэтому им нужно другое утешение.

На экране толпа сшибла с ног оператора, и теперь камера снимала серебристые лужи и множество бегущих ног.

Костяшки пальцев Нейла, сжимающих трубку, побелели.

— Поли, что ты имел в виду, говоря, что здание суда легче защищать? Защищать от кого?

Помехи исказили ответ, пришедший с Гавайских островов.

— Поли? Мы тебя не расслышали. Помехи на линии. От кого вы собираетесь защищаться?

Из динамика вновь раздался голос Пола, но очень далекий, словно говорил он со дна глубокого колодца.

— Здесь живут простые люди, Нейл. Воображение у них богатое, или они видят то, что хотят увидеть, чего в действительности и нет. Лично я не видел ни одного.

— Кого ты не видел?

Вновь помехи.

— Поли?

Среди исковерканных помехами слов одно вроде бы прозвучало как «дьяволы».

— Поли, если связь оборвется, мы сразу же перезвоним тебе. А если не дозвонимся, постарайся перезвонить нам. Ты слышишь меня, Поли?

На экране телевизора, в далеком городе (в левом верхнем углу появилась заставка: «Берлин, Германия») множество ног беззвучно бежало по мостовой, от которой поднимался пар, мимо выбитой из рук оператора видеокамеры.

Внезапно с далекого Мауи донесся голос Пола Слоуна, чистый и ясный, словно его обладатель находился в примыкающей к маленькой гостиной кухне: «…глава двенадцать, стих двенадцать. Ты помнишь его, Нейл?»

— Извини, Поли, не расслышал, какая книга, — отозвался Нейл. — Повтори еще раз.

В Берлине (мокрый объектив давал мутное изображение) мириады светящихся капель падали в лужи и разлетались мелкими брызгами.

Предчувствие чего-то ужасного не позволяло Молли оторвать глаз от экрана телевизора.

Улица опустела, толпа убежала, но она полагала, что сопровождающий картинку комментарий содержит в себе что-то важное. Иначе телекомпания оборвала бы трансляцию из Берлина, как только видеокамера упала на землю и оператор более не смог ее поднять.

Пульт дистанционного управления она по-прежнему держала в руке, но не нажимала кнопку «MUTE» из опасения пропустить слова Пола.

Его голос вновь пропал, но, когда Нейл уже собирался положить трубку, вернулся на короткие мгновения: «…в сильной ярости, зная, что не много ему остается времени»[12].

Связь окончательно оборвалась, маленькую гостиную заполнил треск акустических помех.

— Поли? Поли, ты меня слышишь? — Нейл нажимал и нажимал на рычаг, пытаясь добиться непрерывного гудка.

На экране молчащего телевизора, перед объективом видеокамеры, на мостовую швырнули человеческую голову, возможно, несчастного оператора, с лицом, разрубленным от подбородка до лба. Один мертвый, выпученный от ужаса глаз таращился из Берлина на Калифорнию.

Глава 8

До этого момента Молли не испытывала потребности брать с собой в туалет заряженный пистолет.

Она положила его на желтые керамические плитки у раковины, стволом к зеркалу. Наличие оружия не успокаивало ее, наоборот, вызывало внутреннюю дрожь.

В критический момент, когда рассуждать времени нет, а ты чувствуешь, что право-то на твоей стороне, Молли без малейшего колебания могла нажать на спусковой крючок. В прошлом однажды она это уже сделала.

Тем не менее ее мутило от мысли о том, что ей придется кого-то убить. Она полагала себя создателем, не убийцей.

Сидя на фаянсовой prie-dieu[13] с рукояткой для спуска воды, она молила Бога, чтобы, защищаясь, ей не пришлось убивать других людей. Она хотела, чтобы ее враги отличались от нее кардинально и их убийство не вызывало бы ни тени сомнения, ни чувства вины.

В полной мере понимая иронию и абсурдность как позы, так и молитвы, она тем не менее обращалась к Богу со всей искренностью, вкладывая в каждое слово всю душу. Черный юмор ситуации не вызывал у нее смеха.

Она решила не подниматься наверх, в большую ванную, а воспользоваться маленькой, лишь с унитазом и раковиной, которая находилась рядом с кухней. Из-за двери, перекрывая монотонную дробь дождя по крыше, доносилось постукивание и шебуршание. Нейл набивал две сумки-холодильника провизией, чтобы потом поставить их в багажное отделение внедорожника.

Каждая из двух его профессий требовала умения заглядывать далеко вперед. Нынче он работал краснодеревщиком и знал, как точно сделать выверенные чертежи и снять правильные размеры, прежде чем браться за пилу.

Он опасался, что они проголодаются раньше, чем смогут вернуться домой. Хуже того, развитие событий могло привести к тому, что возвращение домой стало бы невозможным.

Скорее монахиня, чем искательница приключений, Диоген, а не Колумб, Молли сожалела об отъезде. Она бы предпочла забаррикадировать окна и двери и ждать, когда постучится беда. В надежде, что этого не произойдет.

Однако понимала, что решение Нейла правильное. Кто бы ни появился из дождя или после его прекращения, в компании с соседями они чувствовали бы себя в большей безопасности, чем оставаясь в доме вдвоем.

Прежде чем вымыть руки, Молли склонилась над раковиной и принюхалась. Не смогла уловить и намека на запах дождя.

Похоже, падающая с неба вода еще не успела проникнуть в водопроводную систему. А если и проникла, то как-то очистилась от присущего ей запаха и, возможно, свечения.

Она переложила пистолет на туалетный бачок, чтобы никто не смог дотянуться до него сквозь зеркало, а потом взяла кусок мыла.

Эти странные предосторожности заставили Молли задаться вопросом, а сумеет ли она понять, что сошла с ума. Может, уже чокнулась, просто не способна дать себе в этом отчет. Может, так далеко ушла от черты, разделяющей здравомыслие и безумие, что Нейлу не хватит и грузовика, чтобы увезти продукты, необходимые для ее обратного путешествия.

Она вымыла руки.

В зеркале видела только собственное отражение, никаких руин, плесени или лиан, только лицо, от лба до подбородка, еще такое молодое, с глазами, горящими надеждой.

В стоящий в гараже внедорожник они загрузили две сумки с продуктами, ящик с бутылками воды, медикаменты, необходимые для оказания первой помощи. Подготовились к путешествию по плохим дорогам и в плохую погоду.

Молли также собрала книги матери, четыре своих опубликованных романа и рукопись пятого, незаконченного. Цивилизации могли исчезать, но печатное слово, по ее разумению, никогда.

Набираясь решимости покинуть дом, она и Нейл стояли бок о бок перед телевизором. На большей половине каналов «картинка» сменилась помехами, сквозь которые иногда проступали бесформенные силуэты.

Еще на трети пульсировали яркие калейдоскопические рисунки без острых углов. Им аккомпанировали треск, свистки, писк. Те же звуки теперь доносились и из телефонной трубки. Они не смогли найти ни одного информационного выпуска.

Но с десяток каналов продолжали трансляцию, с четкой картинкой и отличным звуком. Все они были развлекательными.

С минуту они смотрели запись какой-то старой юмористической передачи. Аудитория, реальная или виртуальная, смеялась, смеялась, смеялась.

Нейл, переключая каналы, нашел телевикторину. Чтобы выиграть четверть миллиона долларов и получить шанс побороться за полмиллиона, требовалось назвать автора Книги «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом».

— Ти Эс Эллиот, — без запинки ответила Молли.

Она оказалась права, но подозревала, что через неделю четверть миллиона долларов по стоимости не будет отличаться от вчерашней газеты.

По третьему каналу в черно-белой ночи Касабланки Богарт прощался с Ингрид Бергман на пороге мировой войны.

Нейл так хорошо знал этот диалог, что мог процитировать от начала и до конца. Его губы шевелились вместе с губами актеров, пусть с них и не срывалось ни звука.

Новый канал: Кэри Грант ухаживает за Кэтрин Хепберн.

Еще один — Джимми Стюарт обменивается шутками с невидимым шестифутовым кроликом.

Поначалу Молли не понимала, почему Нейл с таким интересом всматривается в эти старые фильмы. Совсем недавно он так спешил уехать из дома.

Но вскоре до нее дошло: он полагал, что больше увидеть их не удастся. Если Земля окажется во власти инопланетян, старых кумиров сменят новые.

Поэтому и она стала жадно всматриваться в Гэри Купера, под полуденным солнцем шагающего по пыльной улочке маленького городка на Диком Западе, в Тома Хэнкса, играющего очередного простака, Джона Уэйна, подхватывающего на руки Морин О'Хару.

То и дело чувствовала, как перехватывает у нее дыхание, а сердце щемит сладкая боль. Фильмы которые они раньше смотрели лишь с тем, чтобы скоротать время, теперь казались невыразимо прекрасными и глубокими.

Со старых фильмов Нейл попал на Современную программу, так называемое «реалити-шоу», где превозносили жестокость, где правило невежество, где зрителей завлекали обещанием показать человеческую деградацию. И действительно, популярность таких передач не снижалась. Вот и теперь какая-то женщина на спор ела бледных, едва шевелящихся слизняков.

Фильм, из новых. Прекрасная гибкая блондинка демонстрировала удивительное владение мечом и приемами рукопашного боя, обезглавливала людей, вышибала им глаза, протыкала насквозь, радостно, легко и непринужденно, красивая, как кукла Барби, и такая же бессердечная.

Внезапно пульт дистанционного управления перестал быть инструментом выбора, его словно запрограммировали на насилие. Канал за каналом кровь лилась рекой.

На экране появилась «картинка» платного, порнографического канала, на который они не подписывались, а потому раньше не могли его смотреть: показывали сцену жестокого группового изнасилования. Жертва, похоже, получала острое наслаждение.

Какие-то комики отпускали скабрезные шутки под гогот пьяных зрителей.

Ни один пропагандистский ролик не мог бы выставить человечество в худшем свете, чем такие вот примеры жестоких развлечений.

Нейл нажал кнопку «POWER» на пульте дистанционного управления, но телевизор не выключился. Нажал снова, с тем же результатом.

Телевизор перешел под контроль неведомого им существа, и экран заполнили быстро сменяющиеся сцены насильственного секса и жестоких убийств. Вновь демонстрировались самые отвратительные стороны человечества.

— Это ложь, — процедил Нейл сквозь сжатые зубы. — Мы не такие. У нас не такая сущность.

Невидимый хозяин микроволнового диапазона предпочел с ним не согласиться, и сцены похоти и жажды крови продолжили свой бег по экрану.

Молли вспомнила когда-то прочитанную статью об одном из нацистских концентрационных лагерей, Освенциме, Берген-Бельзене или Дахау, в котором еврейским заключенным внушали, что их предки жили за счет других, выжимали последние соки из людей других национальностей. Нацисты хотели заставить своих пленников поверить в сочиненную ими ложь и признать, что они достойны наказания за грехи их предков.

Даже архитекторы геноцида, которые продали сердца Злу а души — дьяволу, считали необходимым найти объяснение своей жестокости. Им хотелось, чтобы их жертвы признали свою вину и справедливость массовых убийств. Из этого следовало, что палачи, пусть и подсознательно, понимали собственную неправоту.

Молли отвернулась от отвратительного зрелища на экране телевизора. С тревогой посмотрела на закрытые жалюзи окна, на потолок, который словно стал ниже под тяжестью залитой водой крыши.

Она чувствовала, что поезда смерти уже поданы на станции. Вагоны для скота ожидали человеческий груз, чтобы доставить его к могилам, где останки миллионов со временем станут удобрением, и на месте могил появятся ухоженные лужайки, по которым будут гулять существа, глухие и слепые к красоте, некогда ценимой человечеством.

Над головами что-то грохнуло, затрещало. Вновь воцарилась тишина.

Возможно, отломившаяся ветвь упала на крышу. Или камень вывалился из печной трубы: сильный дождь размыл удерживавший его на месте цементный раствор.

Или невообразимо странный гость вошел на чердак и теперь обследует пространство между затянутыми паутиной стропилами, ищет люк и лестницу, которые позволят ему спуститься на второй этаж.

— Пора ехать, — сказал Нейл.

Часть 2

Бесплодие и пустота. Бесплодие и пустота. И темнота глубин.

Т. С. Элиот. Рефрен из пьесы «Скала»

Глава 9

На этот раз не волнуясь по поводу счета за электричество, они не стали выключать свет, чтобы и после их отъезда в доме не поселилась темнота.

Перед тем как пройти в гараж, надели резиновые сапоги и черные дождевики. Подошвы сапог поскрипывали при каждом шаге.

В гараже было прохладнее, чей в доме. В воздухе стояла сырость. Однако крыша держала, ливень еще не пробил в ней дыру.

Загруженный «Форд Эксплорер» поджидал их, готовый к отъезду. Хотя и тревожась из-за величины ежемесячного платежа, недавно они поменяли на него десятилетний «Субербан». Теперь Молли радовалась, что у них новый и более надежный автомобиль.

Она уже шагнула к внедорожнику, когда Нейл привлек ее внимание к верстаку. На его широкой поверхности скопились тридцать или сорок мышей. Поскольку грызуны не пищали и сидели недвижно, словно керамические фигурки, Молли поначалу их не заметила.

Полевые и лесные мыши, серые и бурые, покинули свои норы, чтобы найти убежище в гараже. Примерно столько же зверьков сидело и под верстаком. Хватало мышей и по углам, расположились они вдоль стен, на крышках двух мусорных баков, на стоящих в гараже ящиках.

Их было куда больше сотни, возможно, больше двух. Многие стояли на задних лапках, дрожа всем тельцем, поводя усиками, принюхиваясь.

В обычной ситуации, увидев Молли и Нейла, мыши бросились бы врассыпную. Эти не отреагировали. Источник их страха находился снаружи, под дождем.

Хотя Молли панически боялась мышей и прилагала неимоверные усилия, чтобы не допустить их в дом, теперь эти смирные незваные гости не вызвали у нее отрицательных эмоций. Как и в случае с койотами, она понимала, что в эту полную опасностей ночь у мышей и у людей один враг.

— Если инстинкт загнал их под крышу, правильно ли мы поступаем, выезжая под дождь? — спросила Молли, когда они с Нейлом сели в машину и захлопнули дверцы,

— Пол и его соседи собрались в зданий суда на Мауи, потому что архитектурные особенности здания облегчали его защиту. Наш дом, со всеми окнами, простыми замками… его нам не защитить.

— Может быть, ни одно место не защитить.

— Возможно, — согласился он.

Завел двигатель.

Мыши и ухом не повели. В отсвете фар их глазки сверкали красным и серебряным.

Нейл с, помощью центрального замка заблокировал все дверцы «Эксплорера». И лишь после этого нажал кнопку на пульте дистанционного управления, включив механизм подъема гаражных ворот.

Молли вспомнила, что они не заперли двери дома. С другой стороны, врезные замки более не гарантировали безопасность.

За задним бортом «Эксплорера» начали подниматься гаражные ворота. Бесшумно. Непрекращающийся проливной дождь растворял в себе все прочие звуки.

Молли охватило желание выскочить из кабины и вернуться в дом до того, как ночь успеет вползти в гараж.

Как же ей не хотелось уезжать! Она представила себе, как возвращается, заваривает чашку крепкого чая «Оолонг», с его особым вкусом. Чая, выращенного в Китае, в горах Ву-И.

Пьет чай в уютной гостиной, с пирожными, согретая пледом. Читая роман о вечной любви.

А когда она перевернет последнюю, залитую слезами страницу, дождь перестанет. Наступит утро. И будущее уже не будет казаться таким беспросветным, наоборот, надежда укажет им путь.

Но она не открыла дверцу, не стала обращать в реальность грезу с чаем, пирожными и счастливым концом. Не решилась.

Нейл снял автомобиль с ручника, включил заднюю передачу, и «Эксплорер» выкатился из гаража в безветренную, дождливую ночь. Ливень не ослабевал, и автомобиль словно присел под его напором, затрясся всем корпусом.

Думая не о защите собственности, а о несчастных мышках, Молли взяла пульт дистанционного управления и нажала кнопку закрытия ворот.

В свете фар слабое свечение дождя прибавило в яркости.

Серебрились как мокрые стены, так и крыша.

Нейл развернул «Эксплорер» и поехал вверх по склону, к двухполосному шоссе. Подъездная дорожка превратилась в бурный поток, к счастью, не такой уж глубокий, чтобы стать непроходимым для внедорожника. Когда они выехали на шоссе, Молли обернулась, посмотрела на дом сквозь пелену дождя. Все окна светились, дом, казалось, звал их к себе, но она знала, что им туда уже не вернуться.

Они повернули на юг, к городу. Шоссе проложили по гребню горы, так что вода скатывалась с него в обе стороны. Во многих местах асфальт был покрыт густым слоем сбитых ливнем иголок, но для внедорожника с приводом на все четыре колеса и антиблокировочной системой такая смена покрытия и, соответственно, качества сцепления с дорогой опасности не представляла.

Включенные на максимальный режим «дворники» все равно не могли справиться с льющейся на лобовое стекло водой. Видимость была никакая, поэтому ехал Нейл медленно и осторожно.

На востоке лес (большие участки выгорели прошлой осенью при пожаре) спускался к заросшим травой холмам. Далее территория становилась еще более засушливой и постепенно переходила в пустыню Мохаве. С этой стороны шоссе стояло лишь несколько домов.

С западной стороны дороги их было гораздо больше, хотя и строили дома на значительном расстоянии один от другого.

В ближайшем по пути к городу жили Хосе и Серена Санчес, с двумя детьми, мальчиками, Дэнни и Джоем, и собакой, которую звали Семпер Фиделис.

Нейл повернул направо от их почтового ящика и остановился в верхней части уходящей вниз по склону подъездной дорожки, направив фары на дом.

— Разбудить их? — спросил он.

Что-то в доме тревожило Молли, и не только темные окна.

Если бы Санчесы были дома, то непрекращающийся ни на секунду проливной дождь не мог их не разбудить. Любопытство заставило бы их подняться с постели, включить телевизор и узнать судьбу мира.

Молли расслышала в монотонном гуле ливня голос смерти, и голос этот, похоже, обращался к ней не с небес, а из дому к которому вела уходящая вниз по склону подъездная дорожка.

— Они уехали, — молвила она.

— Куда?

— Или мертвы.

— Только не они, — возразил Нейл. — Не Хосе, Серена… не мальчики.

Мистические способности Молли проявлялись, лишь когда она работала над очередным романом, а в реальной жизни она не видела прошлого и не предсказывала будущее. Однако на этот раз в ее голосе не слышалось и намека на сомнение: «Мертвы. Все мертвы».

Пелена дождя то едва ли не полностью скрывала дом, то вдруг видимость улучшалась. Возможно, она уловила какое-то движение за темными окнами. Возможно, и нет.

Молли представила себе поджарую фигуру с крыльями, вроде той, что промелькнула за зеркалом, шастающую по комнатам дома Санчесов, от трупа к трупу, подпрыгивающую от темной радости.

Добавила шепотом, едва перекрывая шум Дождя: «Поехали отсюда, Нейл. Быстро».

Глава 10

К югу от Санчесов жил Гарри Корриган, ставший вдовцом в прошлом июне, когда его жена, Калиста, погибла у подножия банкомата.

Его каменный дом с двускатной крышей стоял гораздо ближе к шоссе, чем дом Нейла и Молли. Соответственно, и подъездная дорожка была короче и более пологой.

Окна в доме светились еще в тот момент когда Молли, мучаясь бессонницей, поднялась с кровати и подошла к окну спальни, чтобы посмотреть на буйство стихии. Тогда они напомнили ей огни далекого корабля, плывущего в штормовом море.

И теперь свет горел во всех комнатах, словно Гарри бродил по дому в поисках умершей жены и нигде не выключал ламп, в надежде на ее возвращение или в память о ней. Движущихся за окнами теней они не увидели.

Если Гарри был дома, им хотелось бы взять его в свою компанию. Они знали его как верного друга, на которого могли положиться.

На круге, которым заканчивалась подъездная дорожка, Нейл поставил «Эксплорер» передним бампером к шоссе, выключил фары.

Когда потянулся к ключу зажигания, Молли перехватила его руку.

— Пусть двигатель работает.

Они не стали обсуждать, целесообразно или глупо идти в дом Корригана вдвоем. Еще раньше приняли решение никуда не ходить поодиночке и намеревались по возможности его выполнять.

Плащи у них были с капюшонами. Накинув их на головы, они словно превратились в средневековых монахов.

Мысль о том, что вот сейчас придется вылезать из внедорожника, повергла Молли в ужас. Она помнила, с какой силой терла вымоченную дождем руку мылом с апельсиновой отдушкой… и не могла отделаться от ощущения, что рука по-прежнему грязная.

Но не могла она и сидеть в кабине до бесконечности, парализованная страхом или недостатком веры. Не могла сидеть, дожидаясь конца света.

Пистолет калибра 9 мм лежал в кармане дождевика. Она крепко сжимала рукоятку правой рукой.

Вылезла из внедорожника и тихонько закрыла дверцу, хотя, если б захлопнула, звук этот растворился бы в шуме дождя. Но осторожность не может быть лишней и во время апокалипсиса.

Ливень обрушивался с такой силой, что ее качнуло. Но она устояла, а потом при каждом шаге впечатывала ногу в землю, постоянно напоминая себе, что нужно сохранять равновесие.

Дождь более не «благоухал» запахом человеческой спермы. Нет, этот запах сохранился, но стал совсем слабым, его забивали новые ароматы, вроде бы благовоний, горячей меди, лимонного чая. Молли уловила и другие запахи, но не смогла определить, на что же они похожи.

Она старалась уберечь лицо, но куда там, дождь умудрялся проникнуть под капюшон. Капли уже не были такими теплыми, как раньше.

Механически она облизнула губы. Соли, напоминающей о море, не почувствовала, скорее на вкус вода была сладкой, приятной.

Но она вспомнила детей, которые ели синий снег, подавилась, выплюнула, а в результате в рот попало еще больше воды.

Сливную решетку на круге, которым заканчивалась подъездная дорожка, забило сбитыми ливнем сосновыми иголками и листьями белого клена. Так что круг превратился в пруд глубиной в добрых шесть дюймов, поверхность которого блестела серебром.

Нейлу пришлось расстегнуть дождевик, чтобы сунуть под него ружье. Левой рукой он придерживал обе полы, чтобы в зазор между ними попало как можно меньше воды.

Выложенная плитами известняка дорожка привела их к лестнице, по которой они поднялись на крыльцо. Как только оказались под крышей, Молли отбросила капюшон и достала из кармана пистолет. Нейл уже держал ружье обеими руками.

Дверь в дом Гарри Корригана они нашли приоткрытой.

Кнопка звонка на стене светилась изнутри, но в сложившихся обстоятельствах, похоже, не cледовало объявлять о своем прибытии привычным способом. Мыском сапога Нейл осторожно ткнул дверь, открывая ее шире.

Они постояли, оглядывая пустынный холл. Потом вошли.

Их частенько приглашали в этот дом до убийства Калисты в Редондо-Бич, несколько раз они приезжали сюда и позже. Когда четыре года тому назад Корриганы ремонтировали кухню, всю мебель им изготовил Нейл. Но теперь дом вдруг превратился в незнакомца, везде все было не так.

Первый этаж свидетельствовал о том, что жизнь хозяева ведут простую, по давно заведенному и неизменному порядку: удобная мебель, которая используется, а не стоит для красоты, на стенах — пейзажи: море, лес, поля, горы, трубка в пепельнице, книга с закладкой из обертки шоколадного батончика, ухоженные растения в горшках, лиловые сливы, дозревающие в деревянной миске на столике в кухне.

Они не видели следов насилия. Однако их друг и сосед тоже не давал о себе знать.

Вернувшись в холл, стоя у лестницы, они посовещались: не позвать ли Гарри? Но им пришлось бы кричать, чтобы перекрыть шум ливня, а ответом на их крик могло стать появление кого-то или чего-то еще. Поэтому они решили не выдавать себя.

Нейл поднимался первым. Молли — за ним, бочком, спиной к стене, чтобы держать под контролем и нижние ступеньки, и верхние.

В коридоре второго этажа они увидели, что массивная дубовая дверь в большую спальню сорвана с петель. Практически разваленная на две части, она лежала на полу. По ковру разлетелись блестящие фрагменты замка.

Обе петли остались в дверном косяке, хотя каждою створку, стальную пластину толщиной в четверть дюйма, изогнуло при том страшном ударе, который выбил дверь. Деформировались и шарниры, соединявшие створки петель.

Если Гарри и пытался укрыться за запертой дверью в спальню, барьер этот продержался недолго.

Но даже напичканный стероидами бодибилдер с мышцами Геркулеса не смог бы сорвать такую дверь с петель без помощи лома и фомки. А уж голыми руками этот подвиг не совершил бы ни один смертный.

Ожидая увидеть в спальне жертву нечеловечески жестокого убийства, Молли задержалась в коридоре, не решаясь последовать за Нейлом. А когда все-таки переступила порог, то не увидела ничего необычного.

Дверь в гардеробную была открыта. Гарри они там не нашли.

Когда Нейл попытался открыть дверь в примыкающую к спальне ванную, обнаружилось, что она заперта.

Он посмотрел на Молли. Та кивнула.

Наклонившись к двери, Нейл спросил:

— Гарри? Ты здесь, Гарри?

Если ему ответили, то слишком тихо, и он не расслышал ни слова.

— Гарри, это я, Нейл Слоун. Ты в порядке?

Вновь не получив ответа, он отступил на шаг и ударил в дверь ногой. Замочек был простенький, только с собачкой, не врезной, и трех ударов хватило, чтобы дверь распахнулась.

Казалось странным, что тот, кто вышиб гораздо более прочную дверь в спальню, не сорвал с петель и эту.

Нейл шагнул к порогу, потом отпрянул назад, повернулся, выражение лица мгновенно переменилось, теперь на нем читались ужас и отвращение.

Он попытался помешать Молли заглянуть в ванную, но она не пошла навстречу его желаниям. Полагала, что самое ужасное в своей жизни уже увидела, в восьмилетнем возрасте.

Без глаз, со снесенным затылком, Гарри Корриган сидел на полу, привалившись спиной к ванне. Он выстрелил себе в рот из короткоствольного помпового ружья с пистолетной рукояткой.

Молли отвернулась. Зрелище не шокировало ее, но к горлу подкатилась тошнота.

— Он так и не пришел в себя от горя, — выдохнул Нейл.

В первый момент она и не поняла, о чем он говорит. Потом осознала: несмотря на все то, что он уже увидел, как наяву, так и по телевизору, Нейл еще не мог заставить себя окончательно признать правильность сделанного вывода о причине случившегося.

— Гарри покончил с собой не потому, что горевал о Калисте. Он отступил в ванную и вышиб себе мозги, чтобы избежать встречи лицом к лицу с тем, кто сорвал с петель дверь спальни.

Ее слова «вышиб себе мозги» заставили Нейла дернуться, его лицо, побледневшее в тот самый момент, когда он увидел мертвеца, стало пепельно-серым.

— А услышав выстрел, — продолжила Молли — они поняли, что с ним все кончено, и потеряли к нему всякий интерес.

— Они, — задумчиво повторил Нейл и посмотрел в потолок, словно вспоминая огромную спускающуюся массу которую он почувствовал во сне. — Но почему он не выстрелил… в них?

Подозревая, что ответ ждал их где-то в доме, Молли не ответила, а вышла в коридор. Поиски на втором этаже не принесли ничего интересного, пока они не добрались до лестницы черного хода.

Она вела в раздевалку при кухне. Молли знала, что другая дверь из раздевалки открывается во двор.

Вероятно, именно на этой лестнице Гарри впервые столкнулся с нежеланными визитерами. В руках он держал помповик и воспользовался им не единожды. Дробь застряла в стенах и потолке, расщепила ступеньки и перила.

Пятясь ко второму этажу, стреляя сверху вниз в незваных гостей, он не мог промахнуться в столь ограниченном пространстве, учитывая площадь поражения при стрельбе дробью из помповика. Однако трупов не было ни на лестнице, ни у ее подножия. Крови — тоже.

Стоя рядом с Молли на верхней ступеньке, чувствуя ее нежелание спускаться вниз, Нейл задал логичный вопрос: «В кого же он стрелял? В призраков?»

Она покачала головой.

— Дверь в спальню разнесли в щепки вовсе не призраки.

— Но как смогли они проскочить сквозь заряд дроби без единой царапины?

— Не знаю. И уж точно не хочу это выяснять. — Молли повернулась спиной к лестнице. — Пошли отсюда.

Они зашагали по коридору, и, когда обходили выбитую дверь в спальню, лампы мигнули и погасли.

Глава 11

В коридоре окон не было так что в него не проникало даже свечение дождя. Здесь царила темнота коридоров из снов о смерти, темнота подземных усыпальниц.

Молли еще только училась тактике выживания в День дождя, а потому поступила легкомысленно, оставив фонарь в кабине «Эксплорера».

В кромешной тьме послышался шорох, отличный от барабанной дроби ливня по крыше. Так могли шуршать перепончатые, без единого пера крылья. Но Молли убеждала себя, что это шуршит дождевик Нейла, который полез в карман за фонариком.

Внезапно вспыхнувший луч доказал ее правоту. Она шумно выдохнула.

Темнота коридора казалась не обычной тьмой, результатом законов физики, но Видимым Мраком, черным субстратом осязаемого зла. Луч фонаря прорубал в нем просеку, далеко не такую широкую, как ей бы хотелось, а когда луч смещался, мрак тут же занимал утерянное было пространство.

Они миновали лежащую на полу дверь, но отошли от нее лишь на пару шагов, когда из глубокой тени кто-то процитировал строку стихотворения одного из ее любимых поэтов, Т.С. Элиота:

Я думаю, мы на крысиной тропинке…

Произносились слова театральным шепотом, не криком, но каким-то образом донеслись до нее сквозь шум дождя, и Молли узнала голос Гарри Корригана, дорогого Гарри, который проделал с собой то же самое, что грабитель — с его женой ради двухсот долларов.

Луч фонаря метался налево, направо, за спину, но никого не находил.

Нейл передал фонарь Молли, чтобы держать ружье обеими руками.

Вооруженная фонарем и пистолетом, Молли выставила руки перед собой, и теперь ствол пистолета двигался параллельно лучу фонаря. Дверь кабинета слева. Еще одна дверь, за которой блеснул фаянс унитаза: туалет.

Гарри, или нечто, притворявшееся Гарри, или существо, убившее Гарри, могло быть в любой из этих комнат. А могло и не быть.

Прозвучала еще одна фраза из «Бесплодной земли», собственно, идущая следом за первой:…Где мертвые теряют свои кости.

Молли не могла понять, откуда доносится голос. Слова приходили со всех сторон, одно — справа, второе — слева, третье — сзади…

Сердце колотилось как бешеное, лупило по ребрам с такой силой, что вышибало бы искру, будь они мостовой, а сердце — копытом.

Ладонь правой руки, пальцы, сжимающие пистолет, становились все более скользкими от пота.

Упрямая темнота, вязкая темнота, слишком узкий световой луч, двери по обеим стенам — и сорок футов до лестницы.

Теперь тридцать.

Двадцать.

Рядом с верхней ступенькой фигура выступила то ли из дверного проема, то ли прямо из стены, а может, из портала между мирами. Молли не могла сказать, кто это, но готовилась поверить всему.

Луч фонаря осветил сначала ботинки, потом манжеты вельветовых брюк.

На полу ванной, залитый кровью, среди ошметков мозга, Гарри сидел, в байковой рубашке и вельветовых брюках. Точно такого же, светло-коричневого цвета.

У Молли подогнулись колени при мысли о том, что ей придется увидеть голову, разнесенную выстрелом в упор из помповика двенадцатого калибра.

Однако она хотела бы видеть одно, а вот ее решительная рука намеревалась показать ей совсем другое. И луч фонаря начал подниматься к коленям, пряжке поясного ремня, байковой рубашке, подбородку…

К счастью, Нейл вышел вперед, выстрелил из ружья, загнал в казенник новый патрон, а фигуру уже отбросило в тени.

— Пошли, Молли, пошли. Уходим! — прокричал он.

Грохот отражался от коридорных стен, эхо пошло гулять по комнатам первого этажа, словно дом превратился в огромный колокол.

Что-то ужасное, затаившееся в темноте между нею и лестницей, отпрыгнуло в сторону, жуткое, страшное, тот самый Незнакомец, который рано или поздно появляется у двери каждого и стучит, стучит, стучит, не уходит. Нынче это ужасное приняло облик Гарри, ее потерянного навсегда друга.

Она бежала следом за прыгающим лучом навстречу свечению дождя, к полированной стойке перил из красного дерева, от которой, собственно, и начиналась лестница, и на бегу не повернула голову, не посмотрела налево, в тени, куда упало тело ее вдруг ожившего соседа.

Должно быть, он и второй раз восстал из мертвых, потому что Нейл выстрелил вновь. От вспышки выстрела тени, словно стая летучих мышей бросились врассыпную.

Молли добралась до лестницы, которая при спуске стала куда как круче, чем при подъеме. С фонарем в одной руке и пистолетом в другой, она не могла ухватиться за перила и только каким-то чудом удержалась на ногах. Спешила вниз, спотыкаясь, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие. И, надо отметить, ей это удалось, она добралась до холла, не переломав ни ноги, ни руки.

Входную дверь они оставили открытой. И когда за спиной прогремел третий выстрел, она выскочила из теплых сухих комнат под проливной светящийся дождь.

Надеть капюшон, понятное дело, забыла. Потоки дождя хлынули на лицо, на волосы, потекли за шиворот, по спине, в ложбинку между ягодицами.

Она побежала вокруг «Эксплорера», торопясь к водительской дверце. Сапоги то и дело утыкались в какие-то мягкие предметы.

Луч фонаря показал, что это мертвые птицы, двадцать, тридцать, сорок, больше… с клювами, разинутыми в беззвучном крике, остекленевшими глазами, они плавали в этом серебристом пруду, словно утонули в полете, а потом уж их смыло вниз, на землю.

Нейл выскочил из дома, побежал к внедорожнику, мотор которого работал на холостом ходу. Никто его не преследовал, во всяком случае по пятам.

Забравшись на водительское сиденье, Молли бросила фонарь в углубление для чашки на консоли, зажала пистолет коленями, отпустила ручник.

С «ремингтоном», пахнущим горячим железом и сгоревшим порохом, Нейл залез в кабину в тот самый момент, когда Молли включила первую передачу. Захлопнул дверцу, и «Эксплорер» тут же тронулся с места.

Из пруда с дохлыми птицами они выехали на подъездную дорожку, на которой словно извивалось множество серебристо-черных змей, и поднялись к шоссе. Спаслись из дома, населенного призраками, и покатили навстречу новым катаклизмам.

Глава 12

Под этой небесной Ниагарой, на дороге, скользкой, как желоб бобслейной трассы, скорость была хуже глупости, она означала безумие. Тем не менее Молли ехала слишком быстро в нетерпении добраться до города.

Тут и там на дороге валялись обломившиеся ветви. Проливной дождь снижал видимость едва ли не до нуля, и очень часто Молли видела препятствия, лишь подъезжая к ним вплотную.

Леденящий кровь ужас превратил ее в опытного водителя, инстинкт самовыживания помогал принимать быстрые и правильные решения. «Эксплорер» она вела зигзагом, ловко огибая препятствия, иной раз попадая колесом в скрытые под слоем воды колдобины, форсируя ложбинки, залитые водой, где ее уровень едва не доходил до переднего бампера.

А вот большую, похожую на лапу вороны сосновую ветвь, с торчащими острыми обломками веток поменьше, она увидела слишком поздно, чтобы объехать. Пришлось пропустить ее под колесами, и обломки заскрежетали по днищу, словно хотели добраться до них через пол. Ветвь зацепилась за заднюю ось, и они тащили ее за собой с четверть мили, пока она не отвалилась.

Это происшествие заставило Молли уменьшить нажим на педаль газа, и следующую четверть мили она то и дело поглядывала на индикатор количества топлива, опасаясь, что один из обломков пробил бак.

Однако стрелка индикатора замерла чуть ниже отметки «ПОЛНЫЙ». И на щитке не загорались тревожные лампочки, сигнализируя о снижении давления масла или потере другой жидкости, обеспечивающей работу двигателя. Удача по-прежнему была на ее стороне.

На меньшей скорости, получив возможность хоть немного отвлечься от дороги, она смогла задуматься над тем, что произошло в доме Корригана. Но, вспоминая этот эпизод, не могла дать логическую оценку увиденному собственными глазами.

— Что это было, черт побери? Что мы с тобой видели? — спросила она с дрожью испуга в голосе, нисколько не стыдясь этой дрожи, не удивляясь ей.

— Сам ничего не понимаю, — признался Нейл.

— Гарри умер.

— Да.

— Его мозги разнесло по всей ванной.

— Это воспоминание не сотрет никакая болезнь Альцгеймера.

— Так как он мог снова подняться на ноги?

— Не мог.

— И говорить?

— Не мог.

— Но он поднялся и говорил. Нейл, скажи мне, ради бога, какое отношение все это имеет к Марсу?

— К Марсу?

— Или той планете, с которой они прилетели, где бы она ни находилась. По другую сторону Млечного Пути, в другой галактике, на краю Вселенной.

— Я не знаю, — ответил он.

— Не похоже это на инопланетян из фильмов.

— Потому что у нас не кино.

— Но и на реальную жизнь не похоже. Потому что реальный мир основан на логике.

Выудив из внутреннего кармана дождевика запасные патроны, Нейл перезарядил помповое ружье. Особых усилий ему прилагать не пришлось. Руки не дрожали.

Впрочем, она не помнила, чтобы страху удавалось подействовать на его руки, разум, сердце. Нейл никогда ничего не боялся.

— Так где же тут логика? — спросила Молли. — Я ее не вижу.

Два предмета, размером чуть меньше ананасов, упали на капот «Эксплорера», отскочили от него.

Молли нажала на педаль тормоза еще до того, как поняла, что это сосновые шишки. Они напоминали ручные гранаты, когда ударились о ветровое стекло и сползли в ночь.

— Паразиты, — сказал Нейл.

Она остановила «Эксплорер», съехав двумя колесами на гравийную обочину. Два других остались на асфальте.

— Паразиты?

— Они могут быть паразитами, — развил Нейл свою мысль, — эти существа из дальнего конца Вселенной, или с темной стороны Луны, уж не знаю, откуда их принесло к нам. Паразиты — эта тема подробно разрабатывалась в научной фантастике, не так ли?

— Разрабатывалась?

— Разумные паразиты, способные поселиться в теле хозяина и контролировать его, как марионетку.

— И что может служить телом хозяина?

— Что угодно, любое существо. В данном случае труп Гарри.

— И ты называешь это логикой?

— Просто рассуждаю.

— Но как может этот паразит, пусть он даже умнее всех членов «Менсы» вместе взятых, контролировать тело хозяина, который вышиб себе мозги?

— Труп сохранил скелет, мускулатуру, нервные пути, начиная от шеи. Если паразит способен подключиться ко всему этому, то может управлять телом, как с мозгом, так и без оного.

Изумление на какие-то мгновения даже заглушило тревогу.

— Ты не похож на человека, которого обучали иезуиты.

— Наоборот. Они ценили гибкость мысли, богатство воображения, непредвзятость.

— Вероятно, они слишком уж увлекались «Стар треком». По мне, версия паразитов на логичную не тянет.

Нейл посмотрел на серебристый лес по сторонам шоссе, на дождь, подсвеченный фарами, тяжело вздохнул.

— Поехали. Я думаю, к нам легче подобраться, когда мы стоим на месте.

Глава 13

Дождь такой силы, не ослабевающий ни на секунду, шум которого растворял в себе все прочие звуки, оказывал любопытное психологическое воздействие. Монотонность этого феномена и его мощь вызывали депрессию и дезориентировали.

Медленно ведя автомобиль по шоссе, проложенному по горному хребту над Черным озером, к одноименному городку, Молли Слоун находила в себе силы побороть и депрессию, и дезориентацию. Но она чувствовала: постепенно из нее вымывается что-то другое, важное.

Не надежда. Надежду она потерять не могла. Подобно кальцию, надежда входила в состав ее костей.

А вот с целеустремленностью, которая характеризовала ее подход к жизни, дело обстояло гораздо хуже. Под воздействием этого вселенского потопа целеустремленность таяла на глазах, сходила на нет.

Она не знала, куда едет, кроме как в город, или почему, кроме как найти убежище среди соседей. Она всегда планировала свою жизнь не на месяц вперед, не на год, а на десятилетие и больше, определялась с целями и шла к ним. Теперь же, когда не могла заглядывать дальше зари, без ясной цели, без долгосрочного плана, она чувствовала себя потерянной.

Разумеется, она хотела выжить. Но ни раньше, ни теперь не считала выживание необходимым и достаточным. Для мотивации ей требовалась более широкая цель, более глубокий смысл.

Страницы складывались в главы, главы образовывали книгу. Заклинание слов, писательство… Молли полагала, что это работа на всю жизнь. Мать научила ее, что талант — дар божий, у писателя есть обязательства перед его Создателем и он должен максимально развивать дарованный ему талант, совершенствовать, использовать с тем, чтобы радовать сердца читателей.

В спешке собирая и пакуя продукты, оружие и прочие вещи, необходимые для опасного путешествия, в которое они отправлялись, Молли забыла положить в «Эксплорер» ноутбук. Она всегда работала на компьютере. Не знала, сможет ли реализовать свой талант, перейдя на ручку или карандаш.

А кроме того, она не взяла с собой ни ручки, ни карандаша. Не взяла и бумаги, за исключением распечатки первых глав неоконченного романа, которые успела написать.

Может быть, цель, смысл и честолюбивые планы будут ускользать от нее, пока она не сумеет разобраться в сложившейся ситуации и, отталкиваясь от фактов, которых на текущий момент накоплено явно недостаточно, начнет понимать, какое им уготовано будущее?

Но, чтобы прийти к пониманию, необходимо найти ответы на поставленные вопросы.

И хотя, под продолжающимся ливнем, они ехали со скоростью десять миль в час, Молли не отрывала глаз от дороги, когда спросила Нейла:

— Почему Т.С. Элиот?

— Ты про что?

— Про то, что Гарри… существо, которое приняло облик Гарри… сказало мне:

Я думаю, мы на крысиной тропинке, Где мертвые теряют свои кости.

— Элиот — один из твоих любимцев, так? Вероятно, Гарри это знал.

— Тело Гарри находилось в коридоре, когда он говорил со мной, но мозги-то остались в ванной, и уже без воспоминаний.

Держа ружье в руках, настороженно вглядываясь в ночь, Нейл не высказал ни объяснения, ни даже предположения.

Молли не унималась:

— Как инопланетный паразит мог воспользоваться хранящимися в мозгу воспоминаниями Гарри, если сам мозг Гарри уже перестал существовать?

На дороге валялись упавшие с неба птицы. Конечно же, дохлые, но Молли все равно старалась объезжать их, а не давить.

Насупившись, она задалась вопросом, а как скоро им начнут встречаться человеческие трупы, в таких же количествах.

— Кто-то из фантастов, — наконец заговорил Нейл, — думаю, Артур Кларк, предположил, что инопланетные существа, обогнавшие нас в своем развитии на многие сотни тысячелетий, будут располагать техническими средствами, которые мы воспримем не как результат прикладной науки, а как что-то сверхъестественное, магическое.

— В таком случае это черная магия, — ответила она. — Зло. Какой практический смысл превращать мертвого человека в марионетку? Нагнать ужаса на живых?

Впереди, в свечении дождя, возник еще один источник света, который с приближением к нему становился все более ярким.

Молли еще больше снизила скорость, их внедорожник теперь едва полз.

Из пелены дождя возник синий автомобиль, «Додж Инфинити», стоящий на их полосе движения. Ранее он ехал в том же направлении, что и они. Фары, задние габаритные и тормозные огни не выключили. Три из четырех дверец оставили распахнутыми.

Молли остановила «Эксплорер» в десяти футах позади синего автомобиля. Двигатель работал: светлый парок вырывался из выхлопной трубы, но потоки дождя тут же растворяли его в себе.

Со своего места Молли не видела ни водителя, ни пассажиров.

— Поезжай, — сказал Нейл:

Молли выехала на встречную полосу, и они медленно прокатились мимо «Инфинити».

В кабине не было ни живых, ни мертвых.

Автомобиль не подвел хозяев, тем не менее они бросили его на дороге и решили продолжить путь на своих двоих. А может, убежали в панике. Или их захватили.

На мостовой перед «Инфинити», ярко освещенные фарами, лежали три предмета. Бейсбольная бита. Мясницкий тесак. Топор с длинной рукояткой.

— Может, у них не было оружия, — озвучил Нейл те самые мысли, что пришли в голову Молли. — Вот они и вооружились тем, что смогли найти.

Во время столкновения, которое произошло на дороге, водитель и пассажиры «Инфинити» осознали, что их оружие бесполезно, и бросили его. А может, их насильно заставили разоружиться, наставив на них куда более грозное оружие, чем дубинка и тесаки.

— Может, мы еще встретим их на дороге, — предположил Нейл.

Молли в этом сильно сомневалась. Эти люди ушли навсегда. Куда? Неизвестно. Что их там ждало? Этого она не могла себе и представить.

Глава 14

Свет фар брошенного «Инфинити» таял в дожде у них за спиной, когда Нейл включил радиоприемник, возможно, с тем, чтобы избежать дальнейшей дискуссий о людях, которые ехали в том автомобиле. По всему выходило, что их судьбу могли разделить все, кто решился выехать из дома в этот ливень. В этом случае получалось, что ехать в город не только опасно, но и бессмысленно.

В диапазонах AM и FM статические помехи перемежались мертвой тишиной. И куда только подевались голоса и музыка, заполнявшие эти частоты? Лишь изредка сквозь какофонию треска и хрипов прорывались несколько связных фраз.

В двух случаях дикторы или представители государства зачитывали официальные сообщения. Конкретные факты в них отсутствовали, слушателям предлагалось не паниковать и сохранять спокойствие.

Из какого-то очень дальнего места, сквозь растревоженный эфир этой знаменательной ночи долетела музыка: классическая грустная песня «Я увижусь с тобой»[14].

Обычно от таких меланхоличных, берущих за душу песен у Молли начинало щемить сердце. Но в сложившихся экстраординарных обстоятельствах эта песня о потерянной любви становилась на удивление точным и горьким метафорическим напоминанием о потере общества, цивилизации, внезапном конце мира, утрате надежды и перспективы.

Всю ее жизнь мир сжимался, становился все меньше и меньше благодаря телевидению, спутникам связи, интернету. Теперь, за несколько часов, все эти путы оборвались и прежде сжавшийся мир раздулся до тех размеров, какими мог похвастаться сотню лет тому назад.

По голосу человека, разговаривающего со своими женой и сыном в Денвере, иной раз казалось, что он находится на другом континенте. А теперь вот эта песня, написанная перед Второй мировой войной, в чистом виде отражала все неопределенности охваченного тревогой мира и транслировалась не просто из Европы, а из Европы другой эры, пролетев полмира и полстолетия.

Глаза Молли затуманили слезы.

Острое чувство потери нарастало с каждой нотой песни, вызывало боль, словно в груди поворачивали вонзенный в нее эмоциональный нож. Но при этом ей не хотелось просить Нейла выключить радиоприемник и лишиться ниточки, которая связывала их с цивилизацией, пусть последняя и быстро растворялась под едкими водами этого сверхъестественного ливня.

То ли догадавшись о ее реакции, то ли испытывая те же чувства, Нейл нажал на кнопку «SCAN», чтобы найти другую работающую радиостанцию.

После треска, скрипа, долгих периодов тишины в кабине зазвучал ясный и четкий голос. Диск-жокей, ведущий ток-шоу, комментатор — кому бы ни принадлежал голос, чувствовалось, что человек этот злится и одновременно испуган.

Говорил он о радиосообщениях с Международной космической станции, вращающейся на высокой орбите вокруг Земли, о сообщениях, которые приходили оттуда ранним вечером, одновременно с появлением водяных смерчей в океанах планеты. «Я уже передал эту запись десять раз и передам еще десять, сто, черт, буду передавать, пока у меня не отключат энергию или не сломается радиопередатчик, пока кто-то не выбьет дверь и не убьет нас всех. Выслушай меня, Америка, выслушай внимательно и узнай своего врага! Это не глобальное потепление, не вспышки на солнце, не космическое излучение, не какая-то необъяснимая судорога климата планеты. Это война миров!

Возможно, передачи доходили до Земли отрывками, их могли смонтировать для этой радио-трансляции, потому что поначалу в голосах слышалось удивление, восторг, ожидание чуда. Потом тон изменился.

Сначала член экипажа, который говорил на английском с русским акцентом, доложил, что вслед за отключением наружных камер наблюдения компьютер сообщил об успешной стыковке со станцией неизвестного космического аппарата. Это стало сюрпризом, потому что радар не зафиксировал приближения к станции какого-либо физического тела, будь то космический мусор или HЛO.

Связист, Вонг, который не мог наладить контакт с незваными гостями, спросил: «Ты уверен, что с нами кто-то состыковался?»

— Абсолютно, — ответил русский.

— Может, компьютерный сбой, ложный сигнал о стыковке?

— Нет, я это почувствовал. Как и ты, как мы все.

Другой член команды, попавший на станцию прямиком из Техаса, сказал, что смотрит в иллюминатор, из которого виден стыковочный узел, и не может подтвердить наличие пристыковавшегося космического корабля.

— Мама учила меня не ругаться, но, клянусь Богом, отсюда я должен видеть хотя бы часть нашего гостя, не так ли?

Снова русский: «Внимание всем! Компьютер сообщает об открытии наружного люка воздушного шлюза».

Другой американец, с бостонским акцентом, спросил: «И кто дал на это команду?»

— Никто, — ответил русский. — Теперь они контролируют наши системы управления.

— Кто они?

Голос техасца: «Может, у Ямайки есть космическая программа, о которой никто не знает?»

Смеха его шутка не вызвала.

Молли снизила скорость «Эксплорера» до пяти миль в час: космическая драма так увлекла ее, что она не могла следить за залитой дождем дорогой.

Вероятно, вернувшись от иллюминатора, из которого открывался вид на стыковочный узел, возможно, проверив на мониторах «картинки» наружных камер наблюдения, техасец спросил: «Лапьер, это тебя я вижу около воздушного шлюза?»

— Да, это я, Уилли, — ответила женщина с французским, а может, бельгийским акцентом. — Я готовлюсь их встретить вместе с Артуро. Датчики показывают, что в воздушном шлюзе растет давление: Собственно, оно почти сравнялось с атмосферным.

— Лучше бы тебе отойти оттуда, Эмили, — вновь русский. — И тебе, Артуро. Отойдите за переборки, пока мы не оценим ситуацию.

Эмили Лапьер нервно рассмеялась.

— Это заря новой эры, Иван. Сейчас не время для прежних страхов.

Еще один женский голос, немецкий, взволнованно: «Забудь про идеализм, Эмили. Подумай. Протоколы для стыковки должны быть универсальными. Этот слишком уж агрессивный. Указывает на враждебность».

— Это ксенофобическое толкование, — упиралась Лапьер.

Немка с ней не согласилась: «Это здравый смысл».

— Она права, — поддержал немку техасец. — Отходите и закройте за собой люк. Нечего вам там делать.

— Это же исторический момент! — гнула свое Лапьер.

Русский сообщил новую дурную весть: «Камеры воздушного шлюза ослепли. Если наши гости на борту, мы не можем посмотреть, как эти ребята выглядят».

— Мы слышим шум в воздушном шлюзе, — доложила Лапьер.

— Черт побери, — техасец, ослепли камеры и в предшлюзовом отсеке. Лапьер, мы больше вас не видим.

Удивленная, но не встревоженная, Лапьер заговорила на французском, потом спохватилась, перешла на английский: «Тут происходит что-то невероятное…»

Возможно, Артуро сказал: «Что за дерьмо…»

Лапьер: «…не открывает внутренний люк воздушного шлюза, но просто, просто проходит сквозь…

— Проходит что?

— …материализуется прямо из стальной…

Русский: «Компьютер показывает, что люк закрыт».

Внезапно охвативший Эмили Лапьер ужас заставил ее заговорить голосом испуганного ребенка: «Святая Мария, матерь Божья, нет, нет, благословенная Мария, нет, спаси меня!»

В предшлюзовом отсеке космической станции Артуро закричал сначала от ужаса… потом в агонии.

— Матерь Божья, спаси меня! Благословенная Мария, нет, нет, НЕТ…

Молитва Эмили Лапьер резко оборвалась криками боли, такими же, как крики Артуро.

И хотя в движущемся автомобиле они с Нейлом, возможно, находились в большей безопасности, Молли не могла ехать дальше. Не могла сконцентрироваться, ее переполнял не страх, а горе, сочувствие. Она нажала на педаль тормоза. Ее трясло.

Нейл тут же потянулся к ней. Радуясь тому, что она не одна, Молли схватила его руку, крепко сжала.

Высоко над Землей, в различных отсеках космической станции, члены экипажа переговаривались по системе громкой связи. В основном на английском, иногда переходя на родные языки, но речь шла об одном и том же: «Что происходит? Где вы? Вы меня слышите? Вы здесь? Где они? Что делают? Почему? Где? Как? НЕ подпускайте их! Задрайте люк! Нет! Помогите мне! Кто-нибудь! Господи, помоги мне, помоги! Господи! Пожалуйста, Господи! НЕТ!»

Потом остались только крики.

Может, потому, что крики слышались ей вживую (их передали с орбиты на Землю, потом записали на пленку или диск, и наконец радиостанция вновь выдала их в эфир), Молли могла разобрать тонкие нюансы ужаса, агонии и смерти, которые не отличила бы один от другого, если бы присутствовала при резне. Сначала крики были пронзительные, резкие, в них слышался отказ поверить в происходящее, потом в них добавлялось хрипоты и ужаса, и наконец они превращались в жалкие всхлипы и вопли мужчин и женщин, которых живыми разрывали на части, причем палач не спешил, наслаждаясь своими деяниями.

По мере того, как захватчики проходили из одного конца космической станции в другой, несчастные члены экипажа поочередно погибали, словно животные на бойне, возвещая о своей смерти прощальным криком, пока наконец крик последнего не возвестил о том, что величайшее достижение человеческой науки и техники продолжает полет в беспилотном режиме. Его крик пронесся сквозь вакуум и стратосферу, через последний хороший день на одной стороне планеты и через начало самой длинной ночи, через собирающийся дождевой фронт, который во время резни на космической станции еще не пролился дождем, и его агония стала последним предупреждением миру, набатом, ударившим в последний час.

Одинокий голос смолк.

Воцарилась тишина.

Молли затаила дыхание, нагнулась к радиоприемнику, вслушиваясь в эту страшную тишину.

И из уже мертвой космической станции донесся новый голос, сильный, вкрадчивый, необычный, голос того, кто появляется в пентаграмме, выведенной кровью барашка. И заговорил он на языке, который, возможно, никогда раньше на Земле не слышали.

— Енмями ноигел, тсе рефицул, тсе нод дава, тсе анатасс, лета рижоп шудс.

Помимо любви к словам и страсти к поэзии, Молли обладала способностью на лету запоминать стихи, точно так же, как великим пианистам достаточно только раз услышать мелодию, чтобы сыграть ее нота за нотой. И в этих инопланетных словах чувствовался ритм, напоминающий земные стихи, поэтому, когда нечеловеческий голос повторил эту фразу, Молли шептала эти слова вместе с ним.

— Юмаман си нойдель, си рифакаль, си нод а бах, си нейтосс, реши фо селлос.

Хотя Молли не знала значения этих слов, она чувствовала звучащую в них гордыню, и в гордыне этой, помимо триумфа, читались черная ненависть и ярость, на которые не было способно самое жестокое из человеческих сердец, которые не мог представить себе ни один человек.

— Юмаман си нойделъ… си рифакаль… си нод а бах… си нейтосс… рети фо селлос, — Молли еще раз произнесла эти слова, уже в одиночку.

На радио мертвая тишина сменилась голосом возбужденного комментатора: «Война миров, Америка. Сражайтесь с ними, сражайтесь изо всех сил. Если у вас есть оружие, воспользуйтесь им. Если у вас нет оружия, добудьте его. Если кто-то из государственных деятелей слушает меня, ради бога, пустите в ход атомные бомбы. Мы не должны сдаться…»

Нейл выключил радио.

Дождь. Дождь. Дождь.

Мертвые космонавты наверху и буря внизу.

Четыре мили до города… если город еще существует.

Если не в городе, то где собирались люди для того, чтобы организовать совместную оборону?

— Господь не оставит нас своей милостью, — сказал Нейл, ибо его учили иезуиты.

Отпустив педаль тормоза, Молли тронула «Эксплорер» с места. Молить о милосердии она не стала, и прежде всего из-за суеверия: она боялась, что судьба-извращенка откажет ей в том, что она просит, даст другое, о чем она не заикалась.

И однако, такая уж у нее была натура, Молли не теряла надежды. Ее сердце сжималось, как кулак вокруг камня надежды. Если не камня, то камушка. Если не камушка, то песчинки. Но именно из песчинки устрица выращивает жемчужину.

Дождь. Дождь. Дождь.

Глава 15

Второй брошенный автомобиль, «Линкольн Навигатор», стоял на встречной полосе движения, передним бампером к «Эксплореру», который направлялся в город. Двигатель работал на холостых оборотах, как и в «Инфинити», ни одно из колес не спустило, то есть этот внедорожник не подвел своего владельца.

Фары водитель выключил, но лампочки аварийной сигнализации ритмично мигали, создавая стробоскопический эффект, и казалось, что миллионы капелек воды вибрируют в полете к земле.

Если в «Инфинити» оставили открытыми три дверцы, но в «Навигаторе» — только одну, заднюю, со стороны водителя. Лампочка под крышей освещала кабину.

— Нейл, Господи!

Молли нажала на педаль тормоза, когда Нейл спросил: «Что такое?»

Грязное боковое стекло, пелена дождя, ритмичное мигание аварийных огней обманывали глаз, но Молли точно знала, что увидела, и знала, что нужно делать.

— Там ребенок, — она перевела ручку переключения скоростей в нейтральное положение. — Младенец.

— Где?

— На заднем сиденье «Навигатора», — она распахнула дверцу.

— Молли, подожди!

Если дождь был отравленным, она получила смертельную дозу, когда они выбегали из дома Гарри Корригана. Так что новая доза уже не могла увеличить вред.

Асфальт стал скользким от вытопившейся из него пленки нефти, хотя дождь, конечно же, не мог разогреть его до такой степени.

Ноги Молли ушли из-под нее, она уже начала падать, но каким-то чудом сумела сохранить равновесие, удержаться на ногах. И ее не покидало ощущение, что кто-то пристально наблюдает за ней, какое-то существо, прячущееся в темноте, и, если бы она упала, существо это тут же выскочило бы из влажной тьмы, схватило ее своими безжалостными когтями и утащило с дороги, вниз, в деревья, сорняки и кусты, в тернистое чрево ночи.

Добравшись до распахнутой дверцы «Навигатора», Молли обнаружила, что брошенный ребенок — не младенец, а маленькая девочка, босоногая, в розовых велосипедках и желтой футболке — короче, большая кукла, ростом в два фута без пары дюймов. Ручки она подняла вверх, словно надеясь, что кто-то поднимет ее и прижмет к груди.

Молли перегнулась через спинку переднего сиденья, заглянула в багажное отделение. Никого.

Ребенок, которому принадлежала кукла, ушел вместе с родителями. Неизвестно куда. Возможно, в убежище, более надежное, чем салон внедорожника.

Но разве существовало более надежное убежище, чем смерть?

Не принимая этой мысли, Молли двинулась к заднему борту «Навигатора».

Нейл позвал ее, обернувшись, она увидела, что он вышел из «Эксплорера» и стоит с ружьем в руках, прикрывая жену.

Слов она не расслышала, но знала, чего он от нее хочет: вернуться за руль и ехать в город.

Покачав головой, она двинулась дальше, к пассажирской стороне «Навигатора». Хотела убедиться, что ребенок, хозяйка куклы, не спрятался где-то за или под автомобилем от той угрозы, что возникла на шоссе, от того зла, которое увело ее родителей.

Никто не прятался за автомобилем. И под ним тоже. Молли в этом убедилась, опустившись на колени и заглянув под днище.

Обочина в этом месте была узкой. На гравии поблескивали осколки разбитых бутылок да крышки от банок различных напитков.

Когда Молли вновь выпрямилась в полный рост, ей показалось, что лес, который и так чуть ли не нависал над дорогой, когда она опускалась на колени, приблизился еще больше. И пропитавшиеся водой кроны елей и сосен казались ей теперь плащами и рясами, камзолами и ризами.

Наблюдатели, она их не видела, но чувствовала, следили за ней из мокрой темноты, и речь шла не об обычных обитателях леса вроде сов или белок.

Испугавшись, но понимая при этом, что выказанный страх спровоцирует незамедлительное нападение, она отступила, но не сразу. Сначала подставила грязные ладони под дождь и вымыла их, хотя и знала, что ощущение чистоты появится лишь после того, как можно будет смыть с кожи сам дождь.

Проконсультировавшись с собой, а вдруг враждебные существа, присутствие которых она чувствовала, всего лишь плод ее воображения, но зная, что истины в этих консультациях найти не удастся, Молли, продолжив неторопливый обход «Навигатора», с наигранной беспечностью вернулась на водительскую сторону.

Прежде чем сесть за руль «Эксплорера», вытащила куклу с заднего сиденья «Haвигатора». Спутанные светлые волосы, синие глаза и нежная улыбка напомнили ей ребенка, который давным-давно умер у нее на руках.

Ребекка Роуз, так ее звали. Застенчивая девочка, которая немного шепелявила.

Ее последние слова, которые она прошептала в забытье, вроде бы не имели никакого смысла: «Молли… тут собака. Такая красивая… и она так сияет». И впервые в жизни, на самом ее конце, Ребекка совсем не шепелявила.

Не сумев спасти Ребекку, Молли спасла грубое ее подобие, и когда Нейл опустился рядом с ней на переднее сиденье, передала ему куклу. На хранение.

— Мы, возможно, встретим девочку и ее родителей по дороге в город, — пояснила она.

Нейл не стал напоминать ей, что «Навигатор» ехал из города, когда находившиеся в нем люди вдруг решили его покинуть. Он знал, что Молли в курсе.

— Девочка будет так рада, получив куклу. Я уверена, она не собиралась оставлять ее в автомобиле.

Разумом она понимала, что война миров, если уж она началась, не пощадит и детей.

Но эмоционально отказывалась признавать, что никакая степень невинности не гарантирует иммунитета от чумы геноцида.

Как-то в дождливый день, очень давно Молли спасла одних детей и не сумела спасти других. Но для того, чтобы песчинка надежды в ее сердце могла стать затравкой жемчужины, она должна была верить, что более ни один ребенок не будет страдать в ее присутствии, а те, кто придет под ее защиту, останутся целыми и невредимыми, пока она не погибнет, защищая их.

И когда «Эксплорер» тронулся с места, продолжив путь в город, Нейл сказал: «Прекрасная кукла. Девочка будет счастлива, увидев ее вновь».

Молли любила его и за то, что он всегда говорил именно те слова, которые она хотела услышать. Он знал, какими мотивами она руководствуется при всех обстоятельствах, даже в такой критической ситуации.

Глава 16

Они отъехали не так уж и далеко от брошенного «Навигатора», когда Молли вдруг с радостью осознала, что запах дождя значительно ослабел с того момента, когда она вышла на крыльцо к койотам. Спермой не пахло вовсе, смесь остальных запахов осталась такой же, как возле дома Корригана, но их интенсивность значительно уменьшилась.

Нейл подтвердил ее наблюдение.

— Да. И светится он не так ярко.

Нет, ночь продолжала излучать рождественское сияние. Однако дождь терял люмены[15], пусть и лил с той же силой.

Вроде бы эта положительная динамика должна была приободрить Молли, но вместо этого еще больше встревожила. Вероятно, первый этап этой странной войны приближался к концу. Чтобы уступить место второму.

— Если я не ошибаюсь, твой мистер Элиот написал что-то знаменитое о Судном дне — нарушил затянувшуюся паузу Нейл.

— Да. Он сказал, что мы стали полыми людьми[16], набивными людьми, с соломой в голове, у нас нет ни убеждений, ни высшей цели… и для полых людей мир закончится не взрывом, а хныканьем.

— Я не знаю насчет тебя, но я ожидаю взрыва, — наклонившись вперед, Нейл вглядывался в еще светящуюся ночь.

— Я тоже.

А буквально через минуту вопрос о том, каким будет конец света, со взрывом, насилием или без оных, совершенно перестал волновать Молли. Человек, который шагал по полосе встречного движения, переключил ее мысли с глобальной катастрофы на личный катаклизм, изменивший ее жизнь в восьмилетнем возрасте и определявший каждый прожитый после этого день.

Его нельзя было назвать обычным пешеходом. Тротуары вдоль шоссе отсутствовали, узкие обочины не поощряли к пешим прогулкам по горному гребню. Да и человек этот не прогуливался, а куда-то направлялся, решительно и целеустремленно.

Молли поначалу подумала, что перед ней один из тех, кто считает, что проживет вечно, если будет ходить часто и много и ни разу не съест ложечки мороженого. Такие угрозы, как потерявшие управление и съехавшие на обочину автомобили, упавшие самолеты и вторжение инопланетян, эти люди в расчет никогда не брали.

Не обращая внимания на погоду, он отправился в путь без плаща. И серые брюки и рубашка, похоже униформа, промокли насквозь.

Но он уверенным шагом шел и шел вперед, не обращая внимания ни на пропитавшуюся водой одежду, ни на прочие неудобства. Из-за плохой видимости, осторожности и страха перед тем, что она может увидеть в городе, Молли вела «Эксплорер» на очень малой скорости, и пешеход шагал на север едва ли не быстрее, чем Молли ехала на юг.

Его густые черные волосы прилипли к черепу. Голову он опустил, чтобы иметь возможность вдыхать воздух, а не воду. Дождь-то продолжал лить с прежней силой.

Когда «Эксплорер» приблизился, путник поднял голову, посмотрел на них.

Даже сквозь пелену дождя она ясно видела его лицо. Красотой он не уступал кинозвезде, да только Молли знала, какой это чудовищно злобный, мерзкий и коварный человек.

Навстречу им шагал Майкл Рендер. Ее отец. Убийца.

Лицом к лицу она не сталкивалась с ним почти двадцать лет.

И сразу же отвернулась от него. Не испугавшись, что он узнает ее. Нет, боялась она другого: его глаз, магнетизма взгляда, который завораживал, будто удав — кролика.

— Какого черта? — Нейл в шоке оглянулся, чтобы посмотреть на пешехода в заднее стекло. Молли тем временем прибавила скорости. — Его же изолировали.

Слова мужа не позволили Молли потешить себя надеждой, что богатое воображение опять сыграло с ней злую шутку и пешеход на самом деле незнакомец, пусть отдаленно и напоминающий Рендера.

Обычно даже про себя она не называла его отцом, только Рендером. От этой фамилии она отказалась много лет тому назад, взяв себе девичью фамилию матери. Иногда появляясь в ее снах, он не имел ни имени, ни фамилии, под кожей виднелся череп, руки становились косами, а зубы — улыбался-то он широко — могильными камнями.

Она встревожилась: «Он…»

— Что? Узнал тебя?

— Как ты думаешь?

— Не знаю.

— Мы-то узнали его.

— Потому что осветили фарами. Разглядеть тебя ему было куда сложнее.

— Он развернулся, теперь идет за нами?

— Думаю, стоит на месте. Точно сказать не могу. Он практически скрылся из виду.

— Дерьмо.

— Да перестань, все в порядке.

— Как бы не так, — резко бросила она. — Ты знаешь, куда он идет.

— Возможно.

— А что еще ему тут делать? Он идет к нашему дому. За мной.

— Он не знает, где ты живешь.

— Каким-то образом выяснил.

Она содрогнулась, подумав о том, что могло бы произойти, если бы они решили отказаться от поездки под проливным дождем и остались в доме, посчитав его крепостью.

— Я больше его не вижу, — сказал Нейл. — Думаю… он продолжил идти, куда шел. На север.

В зеркало заднего обзора Молли видела только дождь да черные брызги, летевшие из-под колес.

Заявление о признании его невменяемым и помощь умного адвоката позволили Рендеру избежать тюрьмы. Последние двадцать лет он провел в нескольких психиатрических лечебницах. Первая была с максимально строгим режимом содержания, но с каждым переводом режим становился все менее жестким, а пациенты-заключенные получали все больше удобств.

Психотерапия и лекарственные средства помогли ему медленно, но верно выбраться из трясины безумия. Так утверждали психиатры, хотя их туманные и обтекаемые заключения, пересыпанные только им понятными терминами, говорили о том, что это всего лишь мнения, не подтвержденные фактами.

Они говорили, что он начал сожалеть о содеянном, а уже этим, по их твердому убеждению, заслужил более комфортабельные условия содержания и более частые психотерапевтические сессии. Поскольку за сожалением последовали угрызения совести, они сочли, что он на пути к исправлению, а потому, при определенных обстоятельствах, его можно считать излечившимся от душевного недуга.

Прошлым летом дело Рендера пересматривалось в суде. Эксперты-психиатры разделились во мнениях. Один порекомендовал выпустить его на свободу, оставив под наблюдением полиции. Двое других высказались против этой рекомендации, и его еще на два года оставили в психиатрической лечебнице.

— Что же сделали эти идиоты? — вопросила Молли и от волнения слишком сильно надавила на педаль газа.

Она не могла отделаться от мысли, что вот-вот увидит в зеркале заднего обзора Рендера, который бежит за ними с нечеловеческой прытью.

— Если его выпустили, то они такие же психи, что и он, — добавила Молли.

— Мы же не знаем, что происходит за этими чертовыми горами, — напомнил ей Нейл, — Нам лишь известно, что все разваливается. И далеко не каждый матрос на каждом тонущем корабле будет до конца стоять на посту.

— Каждый за себя, — кивнула Молли. — Вот к чему мы пришли… а может, всегда такими и были.

Мостовая стала скользкой от нефти и воды. Она чувствовала, что шины проскальзывают, но не могла заставить себя снизить скорость. Но привод на все четыре колеса и антиблокировочная система легко удерживали внедорожник на мостовой.

— В последний раз его перевели в… Это же не каменный мешок, стальная дверь, смирительная рубашка и все такое.

С ее губ сорвался горький смешок.

— Телевизор в каждой палате. Порнофильмы по требованию, учитывая их терапевтическую ценность. Чай в пять часов, крокет на южной лужайке. Горничные для тех, кто обещает, под страхом самого сурового наказания, не насиловать и не убивать их.

Черный юмор был для нее внове, и она чувствовала, что оставаться в таком настроении слишком опасно.

— Если охранники удрали, — указал Нейл, — а они, конечно же, удрали, заключенные не позволят дверям с обычными замками и сетками на окнах долго удерживать их взаперти.

— «Мы не называем их заключенными, — процитировала Молли одного из тамошних психиатров. — Мы называем их пациентами».

— Но психиатрическая лечебница, в которую его определили… далеко на севере.

— В двухстах пятидесяти милях, — подтвердила Молли.

— Дождь, этот кошмар… начался не так уж и давно.

И действительно, когда Молли подумала, с какой быстротой привычный порядок, похоже, уступал место хаосу, ей пришлось бороться с охватывающим ее ужасом. Неужто человеческая цивилизация могла вот так развалиться по всему миру за какие-то часы, за четверть суток, как будто в планету врезался астероид размером с Техас? Если их еще невидимые враги, прилетевшие со звезд, могли так быстро разрушить существовавшие столетиями королевства и перечеркнуть все достигнутое, практически не встречая сопротивления, тогда нетрудно предположить (пусть и невозможно предотвратить), что в какие-то двадцать четыре часа на Земле не останется ни одного живого человека.

Если техника высокоразвитой инопланетной цивилизации будет казаться магией для любой другой, которая отстает в развитии на добрую тысячу лет, тогда хозяева этой техники могут считаться богами, но, возможно, богами с таинственными желаниями и непонятными потребностями, богами без сострадания, без жалости, не предлагающими ни искупления грехов, ни причастия перед смертью и безразличными к молитве.

— Он не мог вырваться из лечебницы и так быстро добраться сюда, — Нейл говорил о Рендере. — Даже если добыл быстрый автомобиль и у него был твой адрес, учитывая состояние дорог и погодные условия.

— Но он здесь и шел пешком, — указала Молли.

— Да, он здесь.

— Может, в эту ночь все возможно. Мы — в норе, и путь наш лежит в Страну чудес, где нашим гидом станет Белый Кролик.

— Если мне не изменяет память, Белый Кролик — не самый надежный гид.

Через несколько миль они подъехали к повороту с указателем «ЧЕРНОЕ ОЗЕРО». Дорога вела и к самому озеру, и к одноименному городку. Молли повернула направо, покинула гребень и поехала по уходящей вниз по склону дороге.

Дождь лил с прежней силой, но свечение его практически исчезло. Они ехали между массивными деревьями, которые возвышались по обе стороны от асфальта, в надежде найти товарищей по несчастью и опасаясь столкнуться с новыми ужасами.

Часть 3

Сквозь холодную тьму и скорбное одиночество…

Т.С. Элиот. Ист-Коукер

Глава 17

Молли ожидала, что централизованная подача электричества давно уже вырубилась и город погрузился в темноту. Вместо этого увидела, что горят все вывески магазинов и уличные фонари, отчего могло показаться, будто в Черном Озере в разгаре какой-нибудь праздник.

С населением порядка двух тысяч человек, Черное Озеро был гораздо меньше Наконечника Стрелы и Большого Медведя, двух наиболее известных городов в этих горах. Горнолыжных склонов здесь не было, поэтому зимой городок не наводняли туристы, но летом число любителей пеших походов и отдыха на берегу озер в два раза превосходило количество местных жителей.

Приток воды в озеро обеспечивался артезианской скважиной и двумя маленькими речушками, а в эту ночь к ним прибавился и ливень. Падающая с неба вода, похоже, не смешивалась с озерной, собиралась наверху и теперь светилась, будто в ней плавала луна.

Поскольку объем втекающей в озеро воды значительно превышал объем вытекающей, уровень озера уже, поднялся намного выше обычного. Гавань скрылась под водой, страховочные канаты, удерживавшие катера, яхты, лодки у пристаней и причалов, ушедших под воду, натянулись до предела. Серебристые щупальца воды протягивались все дальше, исследуя пространство между стоящими неподалеку от озера зданиями, осваиваясь на новой территории. Если бы дождь и дальше лил с той же силой, то в течение нескольких часов первая линия домов могла полностью уйти под воду.

Но Молли не сомневалась, что в ближайший день населению Черного Озера предстояло столкнуться с куда худшими угрозами, чем наводнение.

Поскольку в большинстве домов светились все окна, не возникало сомнений, что горожане осведомлены об опасностях, которые поджидали их у порога, и катастрофических событиях, обрушившихся на мир, расположенный за пределами здешних гор. Они знали, что грядет темнота, во всех смыслах этого слова, и хотели как можно дольше не пускать ее в дом.

Жители Черного Озера отличались от туристов, которые приезжали сюда и в другие, более модные горные курорты. Их семьи жили здесь уже три, а то и четыре поколения, им нравился разреженный воздух и заросшие лесом горы, они наслаждались тишиной и покоем гор Сан-Бернардино, вознесшихся над густо заселенной равниной на западе.

Люди эти были покрепче жителей больших городов и куда в большей степени надеялись на себя. К примеру, оружие здесь держали практически в каждом доме.

Полицейского участка, из-за малочисленности населения, в Черном Озере не было. А в силу достаточно большой территории округа по инструкции люди шерифа имели право приехать в Черное Озеро через тридцать две минуты после вызова.

Если какой-нибудь наркоман, которому требовались деньги на очередную дозу, или насильник, жаждущий реализовать свои жестокие сексуальные фантазии, врывался в ваш дом, за тридцать две минуты он мог убить вас не один, а пять раз. Вот почему большинство местных жителей приготовились к тому, чтобы защититься от таких наркоманов и насильников самостоятельно. И нужно отметить, случись такое, скорее всего, защитились бы.

Молли и Нейл не увидели в окнах ни одного лица, но знали, что за ними наблюдают.

Хотя в Черном Озере у них хватало друзей, заглядывать к кому-либо в гости они не собирались, прежде всего из-за этого самого оружия и натянутых, как струны, нервов хозяев. Не хотелось им и повторения того, что случилось с ними в доме Корригана.

Под безжалостным дождем ярко освещенные дома, конечно же, так и манили к себе. Примерно так же для беспечного насекомого выглядит венерина мухоловка, подманивающая еще и запахом, но горе той мушке, которая попытается приблизиться к ней.

— Большинство останется дома, но не все, — резонно указал Нейл. — Те, кто видит дальше двери собственного дома, должны где-то собраться, чтобы обменяться идеями, спланировать совместную оборону.

Молли не стала спрашивать, как жители гор (или, если уж на то пошло, армия) смогут дать отпор врагу, который в качестве оружия использует погоду на планетарном уровне. С невысказанным вопросом она могла притворяться, что на него есть ответ.

В Черном Озере не было общественных зданий, которые могли стать мозговым центром в период такого кризиса. Три избираемых члена городского совета, которые по очереди исполняли обязанности мэра, обычно проводили заседания в кабинке ресторана Бенсона «Хорошая еда», одного из двух, расположенных в городе.

Не было в городе и школы. Детей, которые не учились дома, на автобусах отвозили в школы других городов.

Молли и Нейл проехали мимо двух церквей города, католической и баптистов-евангелистов, но обе стояли темные и покинутые.

Стратегов они нашли на Главной улице, в маленьком деловом районе, расположенном на значительной высоте над уровнем озера. Собрались стратеги в таверне «Волчий хвост».

Дюжина автомобилей стояла перед таверной, не около мостовой, где вода бурлила в сливной канаве, а практически посреди улицы. Стояли полукругом, задним бортом к таверне, чтобы в случае необходимости хозяева могли быстро уехать.

На крыльце, под навесом, защищающим от дождя, двое мужчин охраняли тех, кто находился внутри. Молли и Нейл знали обоих.

Кен Холлек работал в почтовом отделении, которое обслуживало Черное Озеро и несколько окрестных деревушек. Его любили за улыбку, которая растягивалась по морщинистому лицу от одного уха до другого, но, стоя на крыльце, он не улыбался.

— Молли, Нейл, — кивнул он. — Всегда думал, что нас уделают чокнутые исламисты.

— Нас еще не уделали, — возразил Бобби Холлек, сын Кена, возвысив голос больше, чем следовало, чтобы перекрыть шум дождя. — У нас есть морская пехота, армейские рейнджеры, подразделение «Дельта», «Морские котики».

Семнадцатилетний Бобби заканчивал среднюю школу и был куотербеком[17] футбольной команды, хороший парень, открытый и решительный, словно персонаж из фильма о футболе 1930-х или 1940-х годов с Джеком Оуки и Пэтом О'Брайеном. По возрасту он, похоже, уже мог стоять на страже, но вот выдержки ему еще определенно не хватало. И, вероятно, по этой причине его отец, сам вооружившись винтовкой, дал Бобби вилы, не слишком адекватное средство для отражения атаки инопланетных десантников.

— Телевидение накрылось, поэтому мы о них и не слышим, — продолжил Бобби, — но можете быть уверены, американская армия врежет им от всей души.

Кен смотрел на сына с любовью, которую выражал часто и открыто, но теперь во взгляде читалась и тоска, а вот ее он не решился бы выразить словами, из страха, что тоска эта перейдет в глубокое отчаяние и оно лишит их маленьких радостей, которые они могли бы разделить в свои последние дни и часы.

— Президент сейчас наверняка укрылся под какой-нибудь горой, — не унимался Бобби. — У нас есть секретные атомные ракеты на орбите. Так что если эти мерзавцы чувствуют себя в полной безопасности на своих кораблях, то их ждет неприятный сюрприз. Вы согласны со мной, мистер Слоун?

— Я бы никогда не поставил и доллар на противников нашей морской пехоты, — ответил Нейл сыну и сочувственно положил руку на плечо отца.

— Что там происходит? спросила Молли, указав на дверь в таверну.

— Основная идея — общая оборона, — ответил Кен. — Но реально… Не знаю. Мысли у всех разные.

— Насчет того, хотят ли они жить или умереть?

— Я полагаю, далеко не все из них столь ясно воспринимают ситуацию. — Увидев изумление на ее лице, Кен добавил: — Молли, ты знаешь, жители в этом городе те самые, кто жил здесь всегда, да только как люди они уже не такие, какими были. Иногда я думаю, что нам было бы гораздо лучше, если бы телевидение накрылось пятьдесят лет тому назад и больше мы бы о нем не слышали.

Снаружи холодный серый камень, из которого сложили стены таверны, не обещал того уюта, что ждал внутри: паркетный пол, обшитые панелями красного дерева стены и потолок, фотографии первых жителей города, из тех времен, когда мостовую делили автомобили и лошади.

В воздухе стоял запах старого пива, которое расплескивали многие десятилетия, и свежего, только-только разлитого по кружкам из кранов, пахло жареным луком, перцем, мокрой одеждой из шерсти или хлопка, медленно высыхающей на теле. Вроде бы Молли уловила и еще один кисловатый запах — всеобщей озабоченности.

Она огорчилась, увидев, что в таверне не больше шестидесяти человек, из которых она знала порядка двадцати. За стойкой сидело в два раза больше людей, чем в обычную субботнюю ночь, но свободных мест хватало, а она-то думала, что их не будет вовсе, учитывая масштабы кризиса.

В таверне она насчитала только шестерых детей, и вот это ее особенно встревожило. Онa-то думала, что семьи с детьми в первую очередь будут среди организаторов обороны города.

Она принесла с собой куклу, надеясь, что девочка, оставившая ее в «Навигаторе», окажется среди тех, кто собрался в таверне. Но никто из детей не отреагировал, увидев куклу, вот Молли и положила ее на стойку.

Всегда оставался шанс, что хозяйка куклы появится здесь, несмотря на ливень. Всегда оставалась надежда.

Все шестеро детей сидели в большой угловой кабинке, а вот взрослые разбились на четыре группы. Молли сразу почувствовала, что их разделили идеи: каждая группа предлагала свой способ реагирования на происходящее.

Ее и Нейла приветствовали те, кто их знал, и настороженно оглядывали остальные, словно тот факт, что они жили по соседству, не давал оснований встречать их с распростертыми объятиями и им еще предстояло доказывать свою лояльность.

Но больше всего ее и Нейла удивили собаки. Однажды она была во Франции и видела собак как в дешевых барах для рабочих, так и в самых фешенебельных ресторанах. В этой же стране, в полном соответствии с законодательством, собак пускали разве что в открытый внутренний дворик, а хозяева большинства ресторанов не желали терпеть их и там.

Молли насчитала четыре, шесть, восемь собак, устроившихся по разным углам. Дворняг и чистопородных псов, среднего размера и крупного, ни одной маленькой. Собак в таверне было больше, чем детей.

Практически одновременно все собаки поднялись с пола и повернули головы к ней и Нейлу. Пристально посмотрели на них, а потом, после короткой паузы, повели себя в высшей степени неожиданно.

Глава 18

Со всех сторон, различными маршрутами, собаки двинулись к Молли. Не бежали радостно, всем своим видом выражая желание поиграть, не подходили медленно, поджав хвост, с опаской, словно реагируя на незнакомый и где-то тревожный запах.

Уши стояли торчком. Хвосты неспешно рассекали воздух. К ней собак определенно влекло любопытство, словно увидели в ней нечто совершенно новое для себя… новое, но не угрожающее.

Ее первый подсчет оказался неверным. Собак было девять, не восемь, и она заинтересовала всех до единой. Они окружили ее, деловито обнюхивали сапоги, джинсы, плащ.

На мгновение она подумала, что они учуяли оставшийся на ней запах койотов. Потом вспомнила, что выходила на крыльцо, где столпились эти звери, в пижаме и халате, а не в той одежде, в которой приехала в таверну.

А кроме того, большинство домашних собак не питает теплых чувств к своим диким кузенам. Обычно они реагируют на запах койота (и, конечно же, на его вой в ночи) вздыбленной шерстью и рычанием.

Когда Молли наклонилась к собакам, они принялись тыкаться мордами ей в руку, лизать пальцы, даря ей любовь, которую собаки обычно приберегают для тех, с кем провели много приятных часов.

— Что у тебя в карманах, Молли… гамбургеры? — спросил из-за стойки Рассел Тьюкс, хозяин таверны.

Тон не соответствовал шутливости вопроса. В голосе слышался какой-то намек, но она не понимала, на что именно.

Фигурой напоминая пивную бочку, с короткой стрижкой и веселым лицом выпивохи-монаха, Рассел на всю округу славился добродушием и сердечностью. Всегда выслушивал тех, кто хотел излить ему душу, дарил сочувствие нуждающимся в нем.

Теперь же его глаза подозрительно щурились. Губы затвердели. На Молли он смотрел так, будто видел перед собой ангела ада с вытатуированным на каждом кулаке словом «НЕНАВИЖУ».

Стоя в окружении обнюхивающих ее и лижущих руки собак, Молли поняла, что в своей реакции Рассел не одинок. Другие люди, сидевшие за стойкой, даже те, которые знали ее и минуту назад приветствовали, называя по имени или помахав рукой, теперь наблюдали за ней с нескрываемым подозрением.

И внезапно она поняла, почему отношение к ней столь разительно изменилось. Эти люди видели те же фильмы о вторжении инопланетян, что и они с Нейлом, так что прекрасно знали все истории о том, что они ходят среди нас прикидываясь людьми. К примеру, «Вторжение похитителей тел»[18] или «Тварь» Джона Карпентера.

Необычное поведение собак однозначно указывало на то, что Молли отличается от всех прочих людей, собравшихся в таверне. И пусть даже все девять членов этой мохнатой свиты махали хвостами и лизали ей руки, то есть демонстрировали полнейшее расположение, большинство, если не все люди, собравшиеся в таверне, задавались вопросом, а не следует ли истолковать столь необычное поведение собак как предупреждение, что среди них в образе человеческом находится что-то неземное.

Она без труда могла представить себе, что бы произошло, если бы собаки (или даже одна, наиболее злая) встретили ее рычанием, прижатыми к голове ушами, вздыбленной шерстью. Такую враждебность истолковали бы однозначно, и Молли оказалась бы в положении женщины, признанной виновной в колдовстве в Салеме семнадцатого века.

По крайней мере в двух местах она видела винтовки и ружья, прислоненные к стене, на расстоянии вытянутой руки.

Многие из этих будущих защитников планеты имели при себе пистолеты и револьверы, как и сама Молли. И некоторые из этих защитников, страшась неведомого, раздраженные собственным бессилием, с радостью стравили бы напряжение, воспользовавшись возможностью, выстрелить во что-то, в кого-то, во что угодно.

А учитывая степень всеобщей подозрительности, стрельба, начавшись, не прекратилась бы, пока не полегли бы все стреляющие.

Молли посмотрела на кабинку, в которой сидели дети. Выглядели они испуганными. Увидев их, Молли сразу почувствовала, какие же они беззащитные, а теперь чувство это только усилилось.

— Идите, — приказала она собакам. — Место, быстро.

Их реакция на ее команду оказалась столь же удивительной, как и проявленное ими внимание к ней. Мгновенно, словно она выдрессировала их всех, собаки разошлись по тем местам, где лежали до ее прихода.

Нейл разбил тревожную паузу, обратившись к Расселу Тьюксу:

— Чертовски необычная ночь, одна странность громоздится на другую. Я бы с удовольствием выпил. Твой бар работает? Орешки у тебя есть?

Рассел моргнул, покачал головой, словно выходя из транса подозрительности.

— Сегодня я спиртным не торгую. Просто наливаю. Что ты будешь пить?

— Спасибо, Рассел. У тебя есть «Курс» в бутылке?

— Я держу только бочковое и бутылочное пиво. Никаких чертовых банок. Алюминий вызывает болезнь Альцгеймера.

— А что будешь ты, Молли? — спросил Нейл.

Пить она ничего не хотела, потому что спиртное могло затуманить мозг и повлиять как на остроту восприятия, так и на правильность принимаемых решений. Конечно же, выживание зависело от трезвости.

Однако, встретившись взглядом с Нейлом, она поняла: он хочет, чтобы она что-нибудь выпила. Не потому, что ей требовалось взбодриться, просто большинство людей, сидящих в эту ночь в таверне, скорее всего, думали, что при сложившихся обстоятельствах у нее должно возникнуть желание выпить… если она такой же человек, как и они.

Выживание также зависело и от гибкости.

— Мне возьми «Корону».

Если Молли приходилось приглядываться к людям и размышлять над тем, кто есть кто, то есть проводить анализ, аналогичный тому, который она проводила, отбирая персонажей для очередного романа, то Нейл интуитивно давал человеку правильную оценку при первой же встрече. Его интуиция ни в чем не уступала ее интеллектуальному анализу, да еще и не требовала временных затрат.

Она взяла бутылку «Короны» и поднесла ко рту, отдавая себе отчет, что находится в центре внимания. Собиралась сделать маленький глоток, но, удивившись себе, сразу выпила треть.

Когда оторвалась от бутылки, уровень напряженности в таверне заметно снизился.

Вдохновленные жаждой Молли, многие из сидящих в таверне взялись за стаканы. Во взглядах же трезвенников читались осуждение и тревога.

Завоевав право находиться в таверне благодаря такому бессмысленному, если не сказать абсурдному, тесту на принадлежность к роду человеческому, Молли засомневалась в том, что человечество сумеет выжить даже в самом удаленном бункере, за самыми неприступными укреплениями, если захватчики действительно смогут принимать человеческий облик.

Слишком много людей с трудом признавали существование чистого, стопроцентного зла. Они надеялись, что есть способы так или иначе разбавить его добром, то ли позитивным мышлением, то ли психотерапией, то ли состраданием. Если люди не могли признать наличие непримиримого, неукротимого зла в сердцах себе подобных, не могли понять, что повлиять на него абсолютно невозможно, они, скорее всего, не смогли бы вычислить инопланетян, способных замаскироваться под людей, копируя как их внешний вид, так и жизненные привычки.

Со всех сторон, улегшись на прежние места, собаки наблюдали за ней. Одни открыто, другие исподтишка.

Их неослабное внимание задело клавиши органа паранойи, который всегда занимает центральное место в театре человеческого разума: может, собаки и бросились приветствовать ее, радуясь человеческому контакту, потому что все остальные, кто сидел в таверне, даже дети, — те самые инопланетяне, замаскировавшиеся под друзей, под соседей.

Нет. Собаки не отреагировали на Нейла так же, как на нее, хотя Нейл, безусловно, был Нейлом и никем больше. Следовательно, причина их интереса к Молли оставалась загадкой.

Всем своим видом выказывая безразличие, собаки тем не менее следили за каждым ее движением. В их блестящих глазах читалось обожание, словно она была неподвижной осью вращающегося мира, где сходились прошлое и будущее, высшим существом, единственной, кого они считали достойной внимания.

Глава 19

Молли и Нейл прошлись по таверне, слушая рассказы других, собирая крупицы информации, которые помогли бы им более объективно оценить ситуацию, как в городе, так и в мире, окружающем Черное Озеро.

Все собравшиеся в таверне «Волчий хвост» видели телевизионные репортажи об Апокалипсисе. Возможно, они стали последними представителями человечества, которые смогли засвидетельствовать гибель мира с помощью такой привычной для всех коммуникационной системы, как телевидение.

После того как телевизионные каналы стали показывать только «снег» помех или загадочное пульсирующее многоцветье, некоторые люди переключились на радио и стали ловить обрывки передач по диапазонам AM и FM из ближних и дальних городов. Репортеры сообщали о появлении на улицах наводящих ужас существ. Их называли монстрами, инопланетянами, чужими, демонами или просто тварями. Очень часто, охваченные ужасом, репортеры не могли описать то, что увидели, в других случаях репортажи обрывались криками ужаса и боли.

Молли подумала о мужчине, голова которого, разваленная на две половинки, упала на мостовую в Берлине, и от этого воспоминания по ее телу пробежала дрожь.

Кое-кто отправился на поиски информации в Интернет, где наткнулся на переплетенье слухов и безумных гипотез, которые не информировали, а только запутывали. Потом отключились телефоны, проводные и сотовые, за ними — кабельная сеть, и Интернет прекратил свое существование так же резко, как клуб дыма исчезает при порыве ветра.

Многие из тех, кто сидел сейчас в таверне «Волчий хвост», видели, как Молли и Нейл, странное поведение часов, механических устройств вроде музыкальных шкатулок, которые начинали работать сами по себе, а также странные изображения в зеркалах. Ножи, оснащенные батарейками, неожиданно начинали жужжать и греметь на кухонных полках. Компьютеры сами включались, высвечивая на экранах непонятные иероглифы и символы. Из си-ди-плееров доносилась экзотическая неблагозвучная музыка; не имеющая никакого отношения к записанной, на дисках, вставленных в плееры.

Они тоже могли рассказать истории об удивительном поведении животных, похожем на то, с каким столкнулась Молли на крыльце собственного дома и они оба — в гараже. Кажется, вся фауна этого мира поняла, что источник настоящей угрозы находится не на Земле и она превосходит все прежние и знакомые опасности.

Кроме того, в эту дождливую ночь все почувствовали присутствие над головами чего-то зловещего (по восприятию Нейла, «горы, падающей вниз»), массы колоссальных размеров и веса, которая сначала спускалась, потом застыла на какой-то высоте и наконец двинулась на восток.

Норман Линг, которому принадлежал единственный в городе продовольственный магазин, рассказал, как жена, Ли, разбудила его, крича, что «падает Луна».

— Теперь я даже хочу, чтобы это была Луна, — говорила Ли, и ее темные глаза переполняла душевная боль. — Все бы уже закончилось, если бы на нас упала Луна, мы бы ушли, и ничего худшего случиться с нами не могло.

Тем не менее, пусть собравшиеся в таверне могли поделиться одинаковыми впечатлениями и пришли практически к одному выводу: человечество более не является самым разумным видом живых существ на планете и его право хозяйничать на Земле узурпировали другие, они не могли разработать единый план отражения нависшей над ними угрозы. Четыре предложенных варианта разделили людей на четыре группы.

Пьяницы и те кто усиленно накачивался спиртным, составляли самую маленькую. По их мнению, все блага цивилизации утеряны навсегда. Спасти мир они не смогут, зато у них оставалась возможность выпить за былые победы и достижения человечества. А еще они надеялись, что к тому моменту, когда их настигнет жестокая смерть, они успеют отключиться, спасибо «Джеку Дэниэлсу» и «Абсолюту».

Пьяниц превосходили численностью миролюбцы, люди, которые позиционировали себя как осторожные и здравомыслящие. Они помнили такие фильмы, как «День, когда устояла Земля», в котором доброжелательных инопланетян, пришедших к людям с дарами мира и любви, неправильно поняли и они стали жертвами безжалостного человеческого насилия.

Для этой группы, под влиянием алкоголя или без оного, разворачивающаяся мировая катастрофа не являлась доказательством дурных намерений пришельцев, но трагическим последствием неудачной информационной политики, возможно даже результатом точно не установленных, но определенно необдуманных и, как обычно, невежественных человеческих действий. Эти осторожные, здравомыслящие горожане были убеждены (или прикидывались убежденными), что обрушившиеся на Землю ужасы со временем получат, понятное всем объяснение, а все негативные последствия будут исправлены мирными послами инопланетной цивилизации.

Однако у Молли сложившиеся обстоятельства вызывали в памяти не фильм «День, когда устояла Земля», а эпизод из «Сумеречной зоны», в котором инопланетяне прибыли с твердыми обещаниями удовлетворить все потребности землян и избавить их от страданий, поскольку в своих действиях руководствовались священной книгой, название которой переводилось как «Тhe Serve Man»[19]. И слишком поздно, развесившие уши люди поняли, что священной инопланетяне называли поваренную книгу.

Из четырех групп более многочисленной, чем пьяницы и миролюбцы, вместе взятые, были колеблющиеся, которые не могли решить, как лучше реагировать на разразившийся кризис, то ли яростным отпором, то ли миролюбием и песнями о любви и дружбе, а может, даже потреблением крепких алкогольных напитков, приносящих забвение. Они заявляли, что имеющейся у них информации не хватает для того, чтобы принять решение. Создавалось ощущение, что они будут терпеливо ждать поступления столь необходимой им информации и в тот момент, когда гурман с Андромеды будет окунать их в масло перед тем, как поджарить.

Молли опечалилась, увидев среди колеблющихся своих друзей. Она бы питала к ним куда большее уважение, окажись они среди пацифистов или пьяниц.

Четвертая группа, чуть менее многочисленная, чем колеблющиеся, состояла из тех, кто предпочитал вступить в бой, несмотря на то что шансы на победу были невелики. Женщин в этой группе было никак не меньше, чем мужчин, в нее входили люди всех возрастов и разных вероисповеданий. Рассерженные, вибрирующие от переполнявшей их энергии, именно они принесли большую часть оружия, и им не терпелось нанести ответный удар.

Они придвинули еще два стула и пригласили Молли и Нейла подсесть к ним: пистолет, помповик, по их мнению, говорили за то, что Молли и Нейл, как и они, настроены дать бой пришельцам. Эта группа составила столы буквой U, чтобы совместно обсудить возможные варианты действий, выявить плюсы и минусы каждого.

Поскольку они практически ничего не знали о противнике, все их версии и планы в реальности не могли принести никакой пользы. Но дискуссия давала им ощущение цели, а наличие цели в определенной степени позволяло нейтрализовать страх.

И пусть они боялись грядущей конфронтации, их также раздражало то обстоятельство, что пришельцы еще не объявились, во всяком случае в Черном Озере. Они хотели сражаться и полностью отдавали себе отчет в том, что бой этот может стать для них последним, но не могли воевать с невидимым противником.

Среди них Молли чувствовала себя как дома и радовалась, что у нее и Нейла есть братья и сестры по духу.

Неофициальным лидером, группы «Свобода или смерть» был Такер Мэдисон, бывший морской пехотинец, а в настоящее время помощник шерифа округа Сан-Бернардцио. Сдержанностью, спокойным голосом, прямым взглядом он напоминал Молли Нейла.

— Больше всего меня волнует одно, — говорил Такер, похоже, прекрасно понимая, в чем проблема, — а появятся ли они там, где мы сможем их увидеть? Учитывая, что они могут контролировать погоду на всей планете, какой им смысл подставляться под наши винтовки, даже если винтовки эти примитивны по их стандартам?

— Некоторые из этих безбожных мерзавцев, похоже, показывались в больших городах, — женщина лет шестидесяти с небольшим, с выдубленной солнцем кожей, напомнила Такеру о некоторых информационных сообщениях. — Так что со временем они придут и сюда.

— Но пока никто из нас не видел пришельца, — резонно заметил Такер. — А в новостях могли показывать разведывательные машины, роботов, зонды.

Винс Хойт, учитель истории и тренер футбольной команды региональной средней школы, чертами лица напоминал запечатленных в мраморных бюстах древних римских императоров, отличающихся железной волей. Его челюсти выглядели достаточно крепкими, чтобы разгрызать грецкие орехи, а когда он говорил, каждое слово весом могло соперничать с чугунным ядром.

— Главный вопрос — что произойдет, если дождь будет продолжаться неделю, две, месяц? Наши дома не рассчитаны на такой потоп. В моем уже течет крыша, а починить ее, пока льет с такой силой, нет никакой возможности. Возможно, они думают что смогут утопить нашу волю к сопротивлению, вымыть из нас желание сражаться.

— Если дождь, почему не ветер? — спросил молодой мужчина с вьющимися светлыми волосами, с пухлыми алыми женскими губами, с золотой серьгой в левом ухе и татуировкой на шее. — Торнадо, ураганы.

— Направленные молнии, — добавила загорелая женщина. — Такое возможно? Могут они это сделать?

Молли подумала об огромных и, судя по всему, искусственно созданных водяных смерчах в Тихом океане, ежеминутно засасывающих в себя сотни тысяч галлонов воды. В таком ракурсе направленные молнии уже не казались фантастикой.

— Может, даже землетрясения, — расширил список Винс Хойт. — Прежде чем это произойдет, мы должны определиться с местоположением нашей штаб-квартиры, где мы сможем создать запасы оружия, продовольствия, лекарств, средств оказания первой помощи…

— В нашем магазине уже полно еды, — напомнил Норман Линг, — но он расположен слишком близко от озера. Если дождь будет продолжаться, к вечеру завтрашнего дня его может затопить.

— А кроме того, — Такер Мэдисон вспомнил свой боевой опыт, — магазин — не оборонительное сооружение, со всеми егo большущими витринами. Не хотелось бы об этом упоминать, но тревожиться мы должны не только из-за инопланетян. С коммуникационным коллапсом рушится и гражданская власть. Возможно, ее уже нет. Я не смог связаться с управлением шерифа в административном центре нашего округа. Полиции нет. Возможно, нет и Национальной гвардии, нет и командной структуры, которая, может обеспечить использование армии…

— Хаос, анархия, — прошептала Ли Линг.

А Такер продолжил, более чем спокойно, хотя обсуждалось, как ни крути, крушение человеческой цивилизации:

— Поверьте мне, есть множество плохих людей, которые воспользуются возникшим хаосом. И я говорю не о тех, кто может приехать в наш город издалека. У нас хватает своих грабителей и подонков, воров, насильников и наркоманов, которые подумают, что анархия — это рай. Они будут брать то, что хотят, делать с любым то, что хотят, и чем глубже они станут погружаться в свои фантазии, тем сильнее будет проявляться их жестокость. Если мы не подготовимся к встрече с ними, они убьют нас и наших близких задолго до того, как нам удастся встретиться лицом к лицу с пришельцами с другого конца галактики.

Над столами повисло тяжелое молчание, а Ли Линг выглядела так, словно вновь мечтала о падении Луны.

Молли подумала о Рендере, убийце пятерых детей и отце одного, о маньяке, которого она недавно видела шагающим по горной дороге.

Он не мог быть единственным монстром, освободившимся из заключения этой ночью. Когда сотрудники тюрем и закрытых психиатрических лечебниц покидали свои посты, они, возможно, сами открыли все двери, то ли из-за безалаберности, то ли из жалости к заключенным. А может, воспользовавшись хаосом, заключенные, установили контроль над этими заведениями и освободились сами.

Это был Хэллоуин Хэллоуинов, наступивший шестью неделями раньше календарного срока, и в эту жуткую ночь не было никакой необходимости ни в фонарях из тыкв, ни в маскарадных костюмах привидений, сшитых из простыней.

— Банк, — предложил Нейл.

Все взгляды сошлись на нем, словно его слова вырвали всех из кошмарного сна наяву, вернули к действительности.

— Банк, — повторил Нейл, — это здание из монолитного железобетона, облицованное известняком, построенное в 1936 или 37-м году, когда в строительные нормы, действующие в штате, впервые ввели требования по сейсмоустойчивости.

— И в последующие годы они много чего сделали для повышения защиты здания от внешних воздействий, — добавила Молли.

Такеру идея понравилась.

— При проектировании банка вопросы безопасности имеют едва ли не первоочередное значение. Один или два входа. Не слишком много окон, и все они узкие.

— И забраны решетками, — напомнил Нейл.

Такер кивнул.

— Опять же достаточно места и для людей, и для припасов.

— Я ни разу не выводил команду на игру, думая, что поражение неизбежно, — сказал Винс Хойт, — даже на последнюю четверть, когда соперник опережал нас на четыре заноса в «город». Так что и теперь у меня нет никакого желания заранее признавать свое поражение. Не будет этого. А у банка есть еще одно преимущество. Хранилище. Бронированные стены, толстая стальная дверь. Отличное место, чтобы дать им последний бой. Если они попытаются взорвать дверь и добраться до нас, мы расстреляем их, как в тире, и заберем с собой предостаточно этих мерзавцев.

Глава 20

С расчетливостью бывалого матроса, пытающегося пройти по палубе кренящегося с борта на борт корабля и не опозориться, Дерек Сотель, покинувший лагерь пьяниц, добрался-таки, устояв на ногах, до стула Молли, которая сидела среди тех, кто настраивался на борьбу. Наклонился к ее уху.

— Дорогая леди, даже при сложившихся обстоятельствах ты выглядишь восхитительно.

— А ты даже в сложившихся обстоятельствах битком набит дерьмом, — с теплой улыбкой ответила она.

— Могу я перекинуться с тобой и Нейлом парой слов? — спросил Дерек. — Конфиденциально.

Он был тихим пьяницей. С каждым стаканом джина, сдобренного тоником, галантности у него только прибавлялось.

Профессор литературы в университете штата в Сан-Бернардино, которому оставалось совсем ничего до шестидесятипятилетия и выхода на пенсию, Дерек специализировался на американских писателях двадцатого столетия.

Его любимыми героями были сильно пьющие задиры-мачо, от Эрнеста Хемингуэя до Нормана Мейлера. Он не только восхищался их литературным талантом. Его отношение к ним чем-то напоминало тайную любовь школьницы — серой мышки к звезде школьной футбольной команды.

Не наделенный природой физической мощью, слишком, добрый, чтобы бить людей в пьяной драке, наслаждаться кровавой корридой или «вывешивать» жену за окно, держа за лодыжки, Дерек мог представлять себя в образе своих героев, лишь погружаясь в литературу и в джин. Так и проходила вся его жизнь, в компании книг и бутылок.

Из некоторых профессоров могут получаться отличные актеры, поскольку чтение и процесс обучения они воспринимают как один большой спектакль. Дерек был из таких.

По его просьбе Молли несколько раз выступала перед студентами Дерека и видела, как он ведет себя на избранной им сцене. Педагогом он был прекрасным, не говоря уж о том, что его лекции и семинары студентам не были в тягость.

И вот теперь, когда барабаны Армагеддона барабанили по крыше, Дерек был одет так, словно в самом скором времени ему предстояло войти в набитую студентами аудиторию или поприсутствовать на торжественном заседании кафедры. Возможно, писатели-классики середины двадцатого столетия никогда не жаловали, брюки из шерстяной ткани, твидовые пиджаки, вязаные жилетки, фуляровые носовые платки и связанные вручную галстуки-бабочки, но Дерек не только написал себе роль в жизни, но и подобрал к ней соответствующий костюм, который с достоинством и носил.

Когда Молли поднялась из-за стола, чтобы вместе с Нейлом последовать за Дереком, к дальней стене таверны, она вновь увидела, что все собаки пристально смотрят на нее.

Три из них: черный Лабрадор, золотистый ретривер и «дворянин» неопределенного происхождения — бродили по залу, обнюхивали пол, дразня себя запахами упавшей на пол в последние несколько дней, но давно уже убранной капельки салата из гуакате или ломтика картофеля фри.

С того момента, как зарядил дождь, Молли впервые видела животных, занятых привычным им делом. Тем не менее, тыкаясь влажными носами в половицы, они то и дело поглядывали на нее из-под опущенных бровей.

В пустующем конце стойки, где их не могли подслушать, Дерек прошептал: «Я никого не хочу пугать. В смысле больше, чем они уже напуганы. Но я знаю, что происходит, и сопротивляться этому смысла нет».

— Дерек, дорогой, ты уж не обижайся, — ответила ему Молли, — но скажи, есть ли в твоей жизни что-то такое, чему у тебя может возникнуть желание посопротивляться?

Дерек улыбнулся.

— Единственное, о чем я могу подумать, так это растущая популярность отвратительного коктейля, который они называют «Фантазия Гарви». В семидесятых эту мерзкую смесь подавали на каждой вечеринке, но я всякий раз героически от нее отказывался.

— В любом случае мы все знаем, что происходит, — заметил Нейл. — В общем, разумеется, без мелких подробностей.

Джин, похоже, служил Дереку средством для промывки глаз, которое, правда, принималось внутрь, потому что глаза у него были кристально чистые, не налитые кровью, как были у большинства пьяниц, и взгляд не блуждал, он смотрел прямо на собеседника.

— Прежде чем перейти к объяснениям, я должен сознаться в пагубной привычке, о которой вы ничего не знаете. Многие годы, в уединении собственного дома, я запоем читал научную фантастику.

Молли подумала, что он пьян сильнее, чем она себе представляла, если полагал, будто его секрет требует исповеди и покаяния.

— Фантастика бывает и неплохой, — вставила она.

Дерек просиял.

— Да, бывает. К сожалению, это греховное удовольствие. Никому из фантастов не сравниться с Хемингуэем или Фолкнером, но многие из них пишут гораздо лучше Гора Видала или Джеймса Джонса.

— Нынче научная фантастика — это научный факт, — добавил Нейл, — но какое отношение имеет она к тому, что происходит с нами сегодня?

— В нескольких научно-фантастических романах я сталкивался с идеей терраформинга, — продолжил Дерек. — Вы знаете, что это такое?

Проанализировав составляющие слова, Молли ответила:

— Сделать землю… или создать на некой планете условия, полностью соответствующие земным.

— Да, именно так, — воскликнул Дерек с энтузиазмом поклонника «Стар трека», вспоминающего изящный поворот сюжета в самой любимой серии. — Терраформинг — изменение природной среды планеты, отличающейся от земной, с тем, чтобы приспособить ее под земные формы жизни. Теоретически, к примеру, можно построить огромные машины, атмосферные процессоры, создать пригодную для дыхания атмосферу, скажем, из песков и скал Марса, превратить практически безвоздушный мир в планету, на которой смогут прекрасно себя чувствовать и люди, и представители земной флоры и фауны. В этих научно-фантастических романах терраформинг планеты занимает десятилетия, даже столетия.

Молли сразу поняла его гипотезу.

— Ты хочешь сказать, они не используют погоду как оружие.

— Изначально — нет, — ответил Дерек. — Это не война миров. Ничего такого нет и в помине. Для этих существ, откуда бы они ни прилетели, мы столь же ничтожны, что и комары.

— С комарами не воюют, — указал Нейл.

— Совершенно верно. Вы просто осушаете болото, лишаете комаров окружающей среды, в которой они могут существовать, строите свой новый дом на земле, где этим насекомым ловить нечего. То, что, мы сейчас видим, обратный терраформинг, превращение природных условий Земли в окружающую среду, в большей степени соответствующую их родной планете. Уничтожение нашей цивилизации для них — несущественный побочный эффект колонизации.

Молли верила, что жизнь — это дар с предназначением и целью, и в сотворенном мире, каким она его понимала, просто не могло быть места той абсолютной жестокости и ужасу, о которых говорил Дерек.

— Нет. Нет, это невозможно!

— Их наука и техника на сотни, если не на тысячи лет опережает нашу, — гнул свое Дерек. — Их технические достижения в прямом смысле выше нашего понимания. Вместо десятилетий на трансформирование нашей планеты им может потребоваться год, месяц, неделя.

Если гипотеза Дерека соответствовала действительности, человечество ждало нечто худшее, чем война, — у людей отнимали даже статус врага. Их воспринимали как тараканов, даже не тараканов, а словно какую-то плесень, от которой следовало избавиться с помощью дезинфицирующего раствора.

Когда у Молли перехватило горло и дышать стало намного труднее, когда сердце резко ускорило бег, она сказала себе, что ее реакция на предположение Дерека не может считаться доказательством признания ею истинности его слов. Она не верила, что мир можно отнять у человечества с такой наглостью и совершенно не боясь последствий. Она отказывалась в такое поверить.

Вероятно, почувствовав, что Молли всем своим существом отвергает его гипотезу, Дерек сказал:

— У меня есть доказательство.

— Доказательство? — пренебрежительно фыркнул Нейл. — Да какое у тебя может быть доказательство?

— Не просто доказательство, а очень даже убедительное, — настаивал Дерек. — Пойдемте со мной. Я вам покажу.

Он повернулся к дальней стене таверны, а потом, не сделав и шага, вновь посмотрел на них.

— Молли, Нейл… я делюсь этим с вами, потому что волнуюсь за вас. Не для того, чтобы причинить вам страдания.

— Слишком поздно, — ответила Молли.

— Вы — мои друзья, — продолжил Дерек. — Я не хочу, чтобы вы потратили последние часы или дни своей жизни на фатальное сопротивление неизбежному.

— У нас свобода воли. Мы сами творцы своей судьбы, даже если ее можно определить по звездам, — ответил Нейл. Так его когда-то учили, и мы по-прежнему в это верим.

Дерек покачал головой.

— Лучше наслаждайтесь жизнью, пока eсть такая возможность. Займитесь любовью. Наберите в магазине Нормана Линга ваших любимых продуктов, пока его не залило водой. Поднимите настроение джином. Если другие хотят сражаться непонятно с кем… не мешайте им. Но сами наслаждайтесь теми удовольствиями, которые еще доступны, пока нас с головой не накрыла долгая холодная тьма, в которой не будет ни джина, ни любви.

Он снова отвернулся от них и теперь уже шел к дальней стене.

Наблюдая за ним, не решаясь двинуться следом, Молли увидела Дерека Сотеля совсем в ином свете. Он по-прежнему оставался другом, но обрел и другую ипостась: стал физическим воплощением чрезвычайно опасного искушения — искушения отчаянием.

Она не хотела видеть того, что он собирался им показать. Однако отказ явился бы молчаливым признанием страха перед тем, что представленное им доказательство окажется убедительным, отказ стал бы первым шагом на трудной дороге к отчаянию.

Только увидев его доказательство, она сможет испытать свою веру и получить шанс еще крепче ухватиться за надежду.

Она встретилась взглядом с Нейлом. Он понимал, какая перед ней встала дилемма, потому что находился точно в таком же положении.

Задержавшись у арки, которая вела в короткий коридор и к туалетам, Дерек оглянулся и повторил: «Доказательство».

Молли посмотрела на трех лениво бродящих по таверне собак, которые тут же отвернулись от нее, сделав вид, что им по-прежнему очень интересно, какая именно еда попадала на заляпанный деревянный пол.

Дерек миновал арку, скрылся в коридоре.

Молли и Нейл, подавив последние колебания, последовали за ним.

Глава 21

Убедившись, что в мужском туалете никого нет, Дерек приставил к двери корзинку для мусора, чтобы она не закрывалась, и пригласил Молли и Нейла войти.

Сильный запах сосны шел от ароматических таблеток, закрепленных в двух писсуарах. Тем не менее этот резкий запах не мог полностью перебить вонь мочи.

В помещении было три внутренних двери. Две вели в кабинки, третья — в чулан.

— Я помыл руки, — объяснил Дерек, — и обнаружил, что в контейнере закончились бумажные полотенца. Открыл дверь чулана, чтобы найти там рулон.

Как только открывалась дверь, свет в чулане зажигался автоматически и так же гас, стоило двери закрыться.

В чулане они увидели металлические полки, заставленные рулонами бумажных полотенец, туалетной бумаги, коробками ароматических таблеток, моющими и дезинфицирующими средствами, швабру, тряпки, ведро на колесиках.

— Я сразу заметил протечку, — указал Дерек.

И действительно, у дальней стены потолок намок, и вода капала на верхнюю металлическую полку и на все, что стояло на и под ней.

Когда Дерек вытащил из чулана ведро, швабру и тряпки, выяснилось, что три человека могут в него зайти.

Увидев доказательство Дерека, лежащее на мокрых плитках пола, Молли отступила на шаг, наткнувшись на Нейла. Она решила, что это змея.

— Это, скорее всего, гриб или его эквивалент. Думаю, это самый близкий термин, какой есть в нашем лексиконе.

Присмотревшись, Молли признала правоту Дерека. Действительно, под полкой лежало что-то похожее на кучку грибов со сросшимися шляпками, круглое и толстое, отдаленно напоминающее свернувшуюся клубком змею.

— Когда я впервые увидел этот «гриб», размером он был с круглую булочку, — продолжил Дерек. — Произошло это менее часа тому назад, а он уже увеличился наполовину.

Поверхность гриба была черной и блестящей, как маслянистая резина, с рассыпанными по ней яркими точками с желтой серединой и оранжевым периметром. В том, что Молли приняла неведомое существо за змею, не было ничего удивительного: «гриб» выглядел ядовитым и опасным.

— Дождь — не оружие, — Дерек присел рядом со своей находкой. — Дождь — инструмент радикального изменения окружающей среды.

Подойдя к нему вплотную, заглядывая через его плечо, Молли ответила:

— Не уверена, что я тебя понимаю.

— Вода забирается из океана и перерабатывается… где-то. Не знаю, возможно, в летательных аппаратах, зависших в небе, таких огромных, что мы не можем их себе и представить. Соль, должно быть, удаляется, потому что дождь не соленый. И семена прибавляются.

— Семена? — переспросил Нейл.

— Тысячи миллионов маленьких семян, — отметил Дерек. — Микроскопических семян и спор, плюс питательные вещества, необходимые для их развития, и бактерии, обеспечивающие поддержку, и все это выливается на планету, на каждый континент, каждую гору и долину, в каждую реку, озеро, море.

— Весь спектр растительности другого мира, — прошептал Нейл, голос его осип от благоговейного ужаса.

— Деревья и водоросли, — кивнул Дерек, — папоротники и цветы, травы и злаки, грибы и мхи, лианы, сорняки. Человеческий глаз никогда такого не видел, а теперь все эти семена и споры укоренились на нашей суше, в наших океанах.

Сверкающая чернота с желтыми точками. Влажно поблескивающая. Плодовитая. Невообразимо чужая.

Неужто это отвратительное существо выросло из споры, привезенной именно для этой цели через темную и холодную пустоту межзвездного пространства?

Молли почувствовала, как внутри у нее все леденеет. Такого она никогда раньше не испытывала. Да, случалось, что по спине у нее пробегал холодок. Но теперь холод этот зародился внутри, в полостях, заполненных костным мозгом, и оттуда начал растекаться по всем клеткам ее тела.

— Если эти внеземные растения агрессивны, — добавил Дерек, — а судя по этому экземпляру, от которого мурашки бегут по коже, подозреваю, жалости они знать не будут, то рано или поздно они подавят, а может, и съедят всех представителей земной флоры.

— Этот прекрасный мир, — пробормотала Молли. Распространяющийся по телу леденящий холод нес с собой боль, пронзительное чувство утраты, о котором она тем не менее не позволяла себе задумываться.

— Исчезнет все, — не унимался Дерек, — Все, что мы любили, от роз до дубов, ясеней и елей… все будет уничтожено.

Черно-желтое семейство грибов, со сросшимися шляпками, напоминающее безглазую свернувшуюся змею, лежало на полу. Гладкое, блестящее масляной пленкой. Пышное. Неумолимо растущее и безжалостное.

— Если каким-то чудом, — по-прежнему говорил только Дерек, — некоторым из нас удастся пережить первую фазу инопланетной оккупации, если мы сможем жить первобытными коммунами, забившись в норы, в которых новые хозяева Земли не заметят нас, как скоро мы останемся без привычной еды?

— Совсем необязательно, чтобы овощи, фрукты и злаковые культуры другого мира оказались для нас ядовитыми, — возразил Нейл.

— Все — необязательно, — согласился Дерек, — но некоторые окажутся наверняка.

— А если они и не будут ядовитыми, посчитаем ли мы их съедобными? — спрашивала Молли, похоже, себя.

— Они могут быть горькими, — кивнул Дерек. — Или нестерпимо кислыми, от которых будет тошнить. Но даже если они окажутся съедобными, будут ли они нас насыщать? Будут ли содержать питательные вещества, которые может усвоить наша пищеварительная система? Или мы станем набивать желудки едой… и тем не менее умирать от голода?

Полный драматизма, спасибо десятилетиям выступлений в аудиториях, хорошо поставленный голос Дерека Сотеля зачаровывал, гипнотизировал Молли. Она тряхнула головой, отгоняя мрачные видения, которые несли с собой его слова.

— Черт, — вырвалось у Дерека, — от всех эти разговоров я совершенно протрезвел, а мне не хочется быть по эту сторону джинового занавеса. Слишком страшно.

Молли все-таки попыталась доказать несостоятельность версии Дерека.

— Мы предполагаем, что эта мерзость, этот гриб из другого мира, но в действительности мы этого не знаем. Признаю, я никогда не видела ничего подобного… но что с того? Есть множество экзотических грибов, которых я не видела, какие-то выглядят еще более необычно, чем этот.

— Я могу показать вам кое-что еще, — ответил ей Дерек, — нечто более тревожное и, к сожалению, более отрезвляющее, чем все, что вы видели до сих пор.

Глава 22

Упираясь одним коленом в пол чулана (Молли заняла место сбоку от него, Нейл наклонился над ним), Дерек достал из кармана твидового пиджака швейцарский армейский нож.

Молли подумала, что швейцарский армейский нож совершенно не вяжется с галстуком-бабочкой. А потом поняла, что среди прочего этот многофункциональный инструмент снабжен и штопором, и открывалкой для бутылок.

Однако Дерек не воспользовался этими, безусловно полезными инструментами, а раскрыл лезвие. Замялся с острием, зависшим над одним из грибов.

Рука его дрожала. И причину этой дрожи не следовало искать в избытке выпитого спиртного или в воздержании от оного.

— Когда я сделал это в первый раз, — объяснил Дерек, — я пребывал в том приятном состоянии, которое вызывает изрядно выпитое количество алкоголя, голову застилал туман, и меня переполняло исключительно любопытство. Теперь я куда более трезвый, знаю, что меня ждет, и потрясен тем, что мне хватило смелости сделать это в первый раз.

Собравшись с духом, он вонзил нож в цилиндрическую шляпку самого толстого гриба.

Вся колония, не только пронзенный гриб, затряслась, словно желатин.

Из разреза вырвалось облачко бледного пара, сопровождаемое свистом, указывающим на то, что давление внутри грибообразной структуры превышало атмосферное. Пар этот смердел тухлыми яйцами, блевотиной и гниющим мясом.

У Молли булькнуло в горле.

— Мне следовало вас предупредить, — сказал Дерек. — Но запах исчезнет быстро.

Он срезал шляпку, которую проткнул, открыв внутренность гриба.

Мясистой толщи, свойственной обычным грибам, они не увидели. Ее заменяла пустая полость губчатые стойки, которые поддерживали шляпку, срезанную Дереком.

Влажная масса, размером с яйцо, лежала в центре полости. Взглянув на нее, Молли подумала, что это кишки, потому что именно так и выглядела масса, в миниатюре, разумеется, серые, в каком-то налете, словно разлагающиеся, зараженные, раковые.

Потом она увидела, что эти кольца и петли медленно двигаются, скользя друг по другу. И нашла лучшее сравнение: куча совокупляющихся червей.

Вонь исчезла, эти черви еще три или четыре секунды продолжали чувственно извиваться, а потом резко расползлись в разные стороны, к стенкам полости. Начали подниматься по ним, превратившись в щупальца, которые двигались куда быстрее червей, связанные с чем-то невидимым на дне полости, и, словно паучьи ножки, принялись лихорадочно ощупывать кромку среза.

Молли напряглась, отпрянула, уверенная, что отвратительный обитатель гриба выпрыгнет сейчас из своего логова и докажет, что в скорости таракан ему не соперник.

— Все нормально, — заверил ее Дерек.

— Гриб — это чей-то дом, — Нейл озвучил вывод Молли, — как ракушка — дом моллюска.

— Нет, я так не думаю, — Дерек вытер лезвие ножа торчащим из кармана носовым платком. — Вы можете поискать земные сравнения, но в действительности ни одно не подойдет. Насколько я могу судить, эти извивающиеся щупальца — часть самого гриба.

Лихорадочный бег маленьких щупалец замедлился. Они продолжали двигаться быстро, но куда как более расчетливо.

Молли чувствовала, что они занялись каким-то делом, хотя она не сразу поняла, каким именно.

— Это быстрое движение, — отметил Нейл, — способность перемещать отростки и манипулировать ими… все это свойственно животным, а не растениям.

Молли согласилась.

— Да, тут должна быть задействована мышечная ткань, которой у растений нет.

Дерек отбросил испачканный носовой платок.

— На планете, откуда они прилетели, возможно, нет такого четкого разделения между животной и растительной жизнью, как в нашем мире.

Щупальца тем временем принялись заделывать дыру.

— Надо бы, конечно, смотреть более внимательно, чем мне того хочется, — продолжил Дерек, — хорошо бы через увеличительное стекло, чтобы понять, как щупальца это делают, но, похоже, они выделяют из себя материал, который идет на заделку пробоины.

Молли заметила розовую жижу, сочившуюся с кончиков некоторых щупальцев.

— Вроде бы я вижу и микронити. Такое ощущение, что это чертово существо зашивает рану, как это делал бы хирург, — Дерек пожал плечами. — Наши знания приближают нас к нашему невежеству.

Несмотря на ужас и отвращение, Молли не могла оторвать глаз от ремонтирующего себя гриба… если, конечно, это название могло считаться правильным.

— Вы только представьте себе! — воскликнул Дерек. — Мир, заполненный отвратительными растениями, внешне недвижными… но внутри которых бурлит тайная жизнь.

Молли знала, что на далекой планете, откуда прибыл этот гриб, он был таким же естественным и неприметным, как одуванчик на земном поле. Здравый смысл не позволял ей приписывать этому грибу разумность, точно так же, как она не могла наделять сознанием морковку.

Тем не менее, судя только по вещественным уликам, которые предоставляли глаза, она чувствовала, что видит перед собой что-то очень злобное. На интуитивном уровне она знала, что гриб этот грезит насилием, как затаившийся паук мечтает о том, чтобы высосать соки из мухи, которая рано или поздно попадет в его паутину. Однако своей злобностью эта тварь могла дать пауку сто очков форы. На другом уровне, даже более глубоком, чем интуиция на уровне сердца, а не разума, может быть, даже веры, Молли знала, что эта жизненная форма, гриб или нет, растение, животное или нечто среднее, не просто ядовитое, но и смертельно опасное.

И когда эта отвратительная тварь закончила «зашивать» себя изнутри, когда серые щупальца исчезли, оставив после себя гладкую черную, с желтыми точками кожу, Молли пришла к окончательному выводу, что этому существу не место во вселенной, созданной Богом света, что оно принадлежит к другой вселенной, отличной от этой, где свет заменяет тьма, а жестокость божественного помысла находится за пределами понимания.

Сложив нож и убрав его в карман, Дерек повернулся к Молли.

— Ты все еще думаешь, что это экзотический гриб, который тебе не довелось видеть раньше?

— Нет, — признала она.

Глава 23

После того как Молли и Дерек вышли из чулана, Нейл бросил еще один взгляд на гриб и вышел следом, закрыв за собой дверь и тем самым погасив в чулане свет.

— Если мы сейчас пройдемся по Черному Озеру, то найдем этих тварей по всему городу, не так ли?

— Этих и еще бог знает каких, — ответил Дерек. — Быстрый терраформинг. Период роста уже начался. На улицах и в парках, во дворах и в переулках, на школьных площадках, в лесах, на дне озера… везде, везде мы найдем новый растущий мир, ботанические чудеса, которых мы никогда не видели раньше и не хотели бы увидеть.

Внезапно Молли вздрогнула.

— Воздух.

— Я все ждал, когда же ты об этом подумаешь, — усмехнулся Дерек.

Деревья, трава, огромные поля плавающих водорослей в океане: флора Земли, поглощающая из атмосферы углекислый газ. И, в качестве побочного продукта фотосинтеза, вырабатывающая кислород. Поддерживающий жизнь кислород.

А какой процесс, аналогичный фотосинтезу, но отличный от него, задействован инопланетной растительностью? Может, вместо кислорода она вырабатывает другой газ? Может, все происходит с точностью до наоборот: кислород поглощается, углекислый газ вырабатывается?

— Сколько пройдет дней, прежде чем мы заметим, что нам не хватает кислорода? — спросил Дерек. — И заметим ли мы? В конце концов, один из симптомов кислородного голодания — забытье. Сколько пройдет недель, прежде чем мы задохнемся, как выброшенная на берег рыба?

Эти вопросы парализовали разум и давили на сердце, и Молли подумала, что обладает даром предвидения, вспомнив, как раньше она решила, что Дерек Сотель — искушение отчаянием в образе человеческом.

Резкий сосновый запах, идущий от ароматических таблеток в писсуарах, вкупе с вонью мочи жег Молли ноздри и горло. Она старалась дышать ртом, чтобы отделаться от неприятных ощущений. Не помогало, и неожиданно для себя она задышала быстро и глубоко. Тут же поняла, что этим пытается подавить поднимающуюся в ней волну паники.

— Возможно, нам лучше надеяться на то, что задохнемся мы раньше, чем позже, — продолжал разглагольствовать Дерек, — до того, как на нас набросятся чудовища иного мира.

— Если новостям можно доверять, эти монстры уже в больших городах, — напомнил Нейл.

Дерек покачал головой.

— Под «чудовищами» я подразумеваю не самих пришельцев, а животных их мира, зверей, которые бродят по их полям и лесам, хищников, змей, насекомых. Я подозреваю, что некоторые из них будут куда более злобными и ужасными, чем могли представить себе фантасты, когда сочиняли свои самые жуткие истории.

— Господи, Дерек, — голос Нейла сочился сарказмом, — я и не догадывался, что ты — фонтан позитивного мышления.

— Это не пессимизм, — ответил Дерек, — всего лишь правда. Хотя избыток правды еще никому не приносил пользы. — Он вывел их из мужского туалета в коридор. — Вот почему я приглашаю вас к своему столу. Встретьте свою судьбу среди тех, кто любит выпить, и с максимальной пользой используйте оставшееся нам время. Залейте в себя несколько стаканов анестезирующего средства.

Мы, конечно, не столь веселы, как всегда, сегодня нам тоже не до смеха, но разделенная меланхолия может успокаивать, даже греть душу. Вместо озабоченности, горя и злости мы предлагаем вам теплое, нежно укачивающее море меланхолии.

Когда Дерек попытался взять Молли за руку и сопроводить в общий зал, она уперлась.

— Мне нужно в туалет.

— Ты уж меня прости, но я дожидаться тебя не стану, — Дерек отпустил ее руку. — На данный момент в моем организме осталось слишком мало смазки, роль которой для меня играет джин, и я боюсь, в нем что-то сломается, если я незамедлительно не залью в него пинту «Гордонса».

— Я не хочу нести ответственность за поломки в твоем организме, — сухо улыбнулась Молли. — Конечно, иди.

Они наблюдали, как профессор уходит навстречу забвению, а когда остались одни в маленьком коридорчике, повернулись друг к другу.

— Ты выглядишь… серой, — сказал Нейл.

— Я чувствую себя серой. Святой боже, неужели все действительно так ужасно?

Нейл ей не ответил. А может, предпочел не облекать в слова единственный ответ, который на этот момент казался честным.

— Я не просто хотела от него избавиться, — продолжила Молли. — Мне действительно нужно в туалет. Подожди меня. Держись поблизости.

Когда она вошла в женский туалет, там, судя по приоткрытым дверцам всех трех кабинок, никого не было.

Дождь слышался здесь громче, к барабанной дроби по крыше добавились плеск и журчание воды.

Стекло в обеих оконных панелях было матовое, нижнюю панель подняли, так что в женский туалет вливался ночной воздух.

Дождь барабанил и по подоконнику, брызги летели во все стороны, на полу у окна натекла неглубокая лужица.

Вода отражала свет лампы под потолком, но сама вроде бы не светилась. И от нее не шел специфический запах, так что, возможно, дождь перешел в новую фазу.

Помня о том, к чему привела протечка в чулане мужского туалета, Молли прямиком двинулась к окну, чтобы закрыть его.

И когда потянулась к ручке, чтобы опустить нижнюю половину, вдруг замерла, убежденная, что в темноте ночи что-то есть. Что-то затаилось за окном, дожидаясь, когда она подойдет поближе, чтобы схватить и утащить в темную сырость, что-то с когтями, острыми как бритва. И когти эти уже изготовились к тому, чтобы вспороть ей живот.

Страх этот был таким резким, что она отпрянула, зацепилась ногой за ногу, чуть не упала, с трудом сохранила равновесие и тут же отругала себя за то, что позволила Дереку превратить себя в испуганного ребенка.

А когда вновь шагнула к окну, за ее спиной раздался знакомый голос. Она не слышала его много лет, но узнала сразу же:

— Ты меня поцелуешь, детка?

Она повернулась и увидела Майкла Рендера, отца одного ребенка и убийцу пятерых, который стоял на расстоянии вытянутой руки.

Глава 24

В насквозь мокрых от дождя серых брюках из хлопчатобумажной ткани и такой же рубашке, Майкл Рендер выглядел так, словно этот жуткий ливень только взбодрил его, прибавил сил, оказал на него такое же благотворное воздействие, как и на инопланетную растительность.

Двадцать лет пребывания в психиатрических клиниках пошли ему на пользу. Освобожденный от забот, связанных с необходимостью зарабатывать на жизнь и заботиться о пропитании и крыше над головой, обеспеченный благами, которые есть не у всех королей, имеющий возможность консультироваться у диетолога и пользоваться хорошо оборудованным тренажерным залом, он сохранил узкую талию, подкачал мышцы и не приобрел морщинок в уголках глаз и рта. В свои пятьдесят он мог легко сойти за мужчину, который только собирался отпраздновать сорокалетие.

Довольный эффектом, который произвел его внешний вид на Молли, Рендер улыбнулся.

Если уж говорить о сердечных эмоциях, ничто не может сравниться с долгожданной встречей отца и ребенка.

К Молли вернулся дар речи, и она порадовалась, не услышав в своем голосе дрожи. Никак не отразилось на голосе и другое: сердце Молли колотилось так сильно, что заставляло стучать одно о другое колени.

— Что ты здесь делаешь?

— А где мне еще быть, как не рядом с единственным оставшимся членом моей семьи?

— Я тебя не боюсь.

— Я тоже не боюсь тебя, детка.

Пистолет калибра 9 мм лежал в кармане дождевика. Она сунула правую руку в карман, сжала рифленую рукоятку, положила указательный палец на спусковой крючок.

— Собираешься снова застрелить меня? — в голосе слышался смех.

Рендер оставался таким же красавчиком, каким был и всегда, но раньше его отличало еще и сверхъестественное обаяние, настолько ослепляющее, что даже ее мать, молодая женщина, прекрасно разбиравшаяся в людях, не смогла перед ним устоять и стала его женой.

И очень скоро Талия столкнулась с последствиями своей наивности. Она приняла за любовь стремление подчинять. Убедилась на собственном опыте, что восхитительное стремление мужчин лелеять и защищать у Рендера трансформировалось в почти демоническую потребность контролировать все и всегда.

Мокрый от дождя, весь в воде, Майкл Рендер стоял перед Молли собственной персоной, крайне довольный собой. И все-таки в нем чувствовалась какая-то странность, Молли могла ее ощутить, но не определить. Его соблазняющие серые глаза светились изнутри — точно так поначалу светился ливень, — словно вода полностью заполнила его изнутри и теперь выплескивалась из глазниц.

— Я завязал с оружием, — заверил он ее. Оружие эффективно, но так безлико. Между помыслом и поступком полностью теряется эмоциональный аспект, убийство, совершенное оружием, очень уж быстро забывается. Через год или два воспоминания о таком убийстве не вызывают даже эрекции.

К тому времени, когда Молли исполнилось два года, ее мать уже досыта наелась иррациональной ревностью Рендера, его истериками, угрозами и, наконец, насилием. Выбрав свободу, пусть и ценой бедности, она ушла, захватив с собой кое-какие личные вещи и дочь.

— И позволь сказать тебе, Молли, когда мужчину во цвете сил сажают в одиночную камеру закрытой психиатрической клиники для преступников, пусть это и современная клиника со всеми удобствами, общение с женщинами в перечень их удобств не входит, поэтому, чтобы разрядиться, ему действительно необходимы все эротические воспоминания, какие он только выудит из памяти.

Во время и после развода Рендер поначалу грозился получить единоличную опеку над ребенком, потом согласился на совместную. Судебная система оказалась слишком медлительной для его взрывного характера, и когда судьи удаляли его из зала за неподобающее поведение, он устраивал скандалы Талии, часто в общественных местах, раскрасневшийся от ярости, выкрикивающий угрозы, чем только уменьшал свои шансы на получение совместной опеки. Пренебрежение судебными решениями привело к тому, что его посадили в тюрьму на тридцать дней и даже ограничили право на посещение ребенка.

— После года изоляции, — продолжал он, — я полностью забыл, какая она, твоя мать, вкус ее губ, вес ее грудей. В памяти остались только дешевые проститутки, — улыбка, пожатие плеч. — Твоя мать была занудной фарфоровой сучкой.

— Заткнись, — Молли не сумела повысить голос, хватило ее только на шепот. Как всегда, Рендеру хотелось доминировать, и, нужно отметить, Молли не могла противостоять ему, словно последних двадцати лет как не бывало и она снова превратилась в ребенка. — Заткнись.

— После двух лет воспоминания о твоих учениках с простреленными головами, с простреленными животами также не возбуждали. Пуля обезличивает. Пуля — это не нож, нож — не голые руки. Я понял, что удушение всегда остается в памяти живым. Это куда более интимный момент, чем нажатие на спусковой крючок. Достаточно подумать об этом, как все у меня встает.

Молли вытащила из кармана пистолет.

— Ага, — в голосе слышалась очевидная удовлетворенность, словно он и стремился к тому, чтобы его визит в таверну завершился таким вот противостоянием. — Я прошел долгий путь под проливным дождем, чтобы задать тебе несколько вопросов… но сначала расскажу тебе одну историю. Хочу, чтобы ты лучше понимала своего любимого старого отца.

Происходящее казалось ей ирреальным. Клаустрофобичным. Парализующим. Символичным.

Она стояла, зажатая челюстями прошлого и будущего, и челюсти эти сжимались, не давая дышать, шевельнуться, произнести хоть слово.

— Я провел двадцать лет под замком. В изоляции, лишенный общения. Ты просто должна уделить мне несколько минут. Выслушай мою историю, а потом я уйду.

Двадцатью годами раньше, когда Майкл Рендер собственными руками уничтожил последнюю надежду получить опеку над Молли, он прибег к другому средству убеждения, в котором теперь, по его словам, разочаровался: к оружию. Пришел в начальную школу Молли, чтобы забрать ее из класса. Попросил о встрече с дочерью под каким-то благовидным предлогом, но директриса сочла этот предлог неубедительным. Рендер понял, что вызывает подозрения, выхватил пистолет и убил директрису.

— После первых пяти лет заключения, — продолжил он рассказ, — меня перевели в другую закрытую лечебницу, с менее строгими условиями содержания. Лечебница занимала большую, ухоженную территорию. Заключенные, которые вели себя лучше других и добились существенного прогресса в терапии, начали испытывать угрызения совести, что являлось первой ступенью на пути к раскаянию и осознанию вины, при желании получали возможность поработать на территории, ухаживали за клумбами и декоративными кустами.

Убив директрису, Рендер направился в класс, где в это время занималась Молли, по пути убив одного учителя и ранив двоих. Он нашел нужный ему класс и тяжело ранил учительницу Молли, миссис Пастернак, и похитил бы Молли, если бы не приехала полиция.

В саду мы носили на лодыжке электронный браслет, который поднимал тревогу, если ты удалился чуть дальше от положенного места. Я не пытался бежать. Во-первых, лечебницу огораживал высокий забор, во-вторых, в окружающем мире мое лицо слишком хорошо знали. Поэтому я предпочитал заниматься розами.

По прибытии полиции он заявил, что Молли и еще двадцать два ребенка взяты им в заложники. Глупцом он не был, собственно, получил два университетских образования, а потому прекрасно понимал: убив двоих и ранив троих, он лишился каких-либо шансов остаться на свободе. И тогда злость, которая всегда кипела в нем, переросла в полыхающую ярость. Он решил: раз ему не дано получить опеку над дочерью, которой он так упорно добивался, он лишит и других родителей радости общения со своими детьми.

— Однажды, когда я работал в розарии один, передо мной вдруг появился девятилетний мальчишка с фотоаппаратом.

Рендер убил пятерых из двадцати двух детей, прежде чем Молли застрелила его. Он принес с собой два пистолета и запасные обоймы. Когда он перезарядил оба, какие-то слова, донесшиеся из полицейского мегафона, вызвали у него такую дикую ярость, что он оставил один пистолет на учительском столе, повернувшись к нему спиной.

По прошествии двадцати лет его голос, окрашенный в более мрачные тона, чем обычная злость, все равно зачаровывал ее:

— Чтобы продемонстрировать приятелям свою храбрость, он проделал дыру в заборе, далеко от корпусов лечебницы, и углубился на территорию, намереваясь сфотографировать одного из знаменитых пациентов. Фотографии этой предстояло стать вещественным подтверждением подвигов, о которых он потом намеревался рассказать.

В восемь лет Молли, конечно же, не умела обращаться с оружием, но схватила пистолет, оставленный на учительском столе. Держа его двумя руками, трижды нажала на спусковой крючок. Отдача испугала ее и едва не сбила с ног, но ей удалось ранить Рендера дважды. Первая пуля попала в спину, вторая — в правое бедро, третья, к счастью не задев никого из учеников, вонзилась в стену.

— Знаменитым пациентом, на которого он наткнулся, оказался я. Мальчишка, конечно, держался настороже, но я его очаровал, согласился попозировать, и он восемь раз сфотографировал меня среди роз.

Когда Рендер, дважды раненный, рухнул на пол, оставшиеся семнадцать учеников убежали. И тут же в класс ворвались спецназовцы, чтобы найти Молли, которая горько плакала, сидя рядом со своей тяжелораненой учительницей. Миссис Пастернак выжила, но остаток дней провела в инвалидном кресле.

— Когда наша маленькая фотосессия подходила к концу, мальчишка чуть потерял бдительность. Я ударил его в лицо, сильно, потом еще раз и наконец задушил среди роз. Конечно, я получил бы куда большее удовлетворение, если бы на его месте была юная девушка, но приходится работать с тем, что попало под руку.

В тот кровавый день, чуть позже, за двадцать лет до нынешней встречи, Молли удивлялась, что смогла ранить отца дважды, выпустив три пули, хотя раньше не брала пистолет в руки, хотя ее трясло от ужаса, хотя отдача после каждого выстрела чуть не сбивала с ног. И сам факт, что ей удалось остановить его, казался чудом.

— Недалеко от розария находилась старая цистерна, огромное подземное хранилище для воды с каменными стенами. Когда-то здесь была сложная дренажная система, по которой избыток дождевой воды доставлялся в цистерну, а в сухие месяцы вода эта использовалась для полива.

Молли сказала матери, что в тот ужасный день в нее вселился какой-то дух, ангел, который не мог сам остановить Рендера, но сумел направить и укрепить ее руку, чтобы она сделала то, что должно.

— Цистерна не использовалась шестьдесят лет. Ее оставили только потому, что демонтаж требовал огромных затрат.

Талия заверила дочь, что случившееся она может поставить в заслугу исключительно себе, своей храбрости. Ангелы, сказала ей Талия, не творят чудес с помощью оружия.

— Обычными садовыми инструментами я вскрыл цистерну и сбросил в нее тело мальчика. Внутри было темно, из люка поднималась вонь. На дне была вода. Тело плюхнулось в нее, и до моих ушей донесся испуганный писк многочисленных крыс, для которых цистерна стала домом.

Несмотря на слова матери, Молли верила, и тогда, и теперь, что в тот день, в том классе, рядом с ней находился ангел-хранитель.

Сейчас она не чувствовала присутствия этого или другого ангела, а потому радовалась, что в руке у нее пистолет.

— Фотоаппарат я зарыл под одним из кустов роз. Роза эта называлась «Кардинал Миндзенти», за рубиново-красный цвет лепестков.

Рендер сдвинулся с места, направился не к ней, все-таки боялся получить пулю, вокруг нее, подальше от кабинок, поближе к раковинам.

— Полиция начала искать мальчика, и, разумеется, им потребовалось немало времени, чтобы найти его. Крысы неплохо потрудились над телом. Более того, дно цистерны давным-давно треснуло и провалилось. Мальчик упал в естественные катакомбы под цистерной. В результате, когда его нашли, он уже не представлял интереса для экспертов. Обнаружить какие-либо следы насильственной смерти не представлялось возможным.

Рендер медленно миновал первую раковину, потом вторую.

Молли поворачивалась, постоянно держа его на мушке.

— Тем не менее подозрение пало на другого пациента — Эдисона Крайна, так его звали. Невысокого, вечно потного толстяка. Десятью годами раньше он изнасиловал и задушил мальчика… других случаев насилия за ним не числилось.

С каждой секундой туалет казался Молли все менее реальным, зато Рендер все более приковывал к себе ее взгляд, гипнотизировал, как кобра — кролика.

— После этого Крайн провел в лечебницах десять лет, не вызывая никаких нареканий, показал себя образцовым пациентом, и, судя по мнению врачей, через год-другой его ждало освобождение.

Но беднягу, должно быть, так сильно мучила вина за содеянное, за то убийство, которое он действительно совершил, что он повредился головой. Потому что, когда подозрение пало на него, он тут же сломался, признав, что убил и этого юного неудачливого фотографа.

Описав полукруг, Рендер стоял уже у окна, ногами в луже.

— Они перевели Крайна в клинику с максимально жесткими условиями содержания, а я… я избежал наказания. С тех пор прошло пятнадцать лет, но и сейчас, когда ночью я лежу в кровати один, между желанием и содроганием, воспоминание о том, как я душил этого мальчишку, возбуждает меня точно так же, как и в первый раз, когда я прибег к помощи этого стимулятора.

Молли давно уже поняла, что в Рендере что-то изменилось, да только ей никак не удавалось установить, что именно. Теперь наконец-то все стало на свои места. Пропала характерная для Рендера злость. Градус его взрывного темперамента заметно понизился.

Новостью для нее стали и нотки самодовольства в голосе. Расчетливость хищника. Мрачный юмор. Искорки злобного веселья в глазах.

Двадцать лет в руках психиатров привели к тому, что былая злость преобразовалась в презрение социопата и психопатическую ненависть: вино ярости перебродило в более сильный, выдержанный яд.

— А теперь мои вопросы. — Губы искривились в улыбке. Чего там, ухмылке. — Твоя мать по-прежнему мертва?

Молли не могла понять, что привело сюда Рендера. Если бы он хотел причинить ей вред, то ударил бы сзади, вместо того чтобы объявить о своем присутствии.

— Кто-нибудь читает книги этой тупой шлюхи?

Молли ничего не понимала. Неужто он проехал столько миль лишь для того, чтобы рассказать, как задушил мальчика? Он же прекрасно понимал, что Молли не будет презирать его больше, чем уже презирает. И чего пытаться унизить мать, если все его нападки будут с презрением отметены?

— Ее книги еще печатают? Или писала она так же плохо, как и кувыркалась в постели?

Он вроде бы специально подталкивал Молли к тому, чтобы она нажала на спусковой крючок, но ведь в этом не было смысла. Его наглость и жестокость означали, что сострадание или чувство вины ему неведомы. Убивал он с удовольствием, но суицидальных тенденций за ним ранее не замечалось.

— А твои книги печатаются, детка? Впрочем, после этой ночи всем будет наплевать, написала ты хоть строчку или нет. Существовала ты или нет. Ты — писательница-неудачница, бесплодная женщина, пустая дыра. Тьма, тьма, тьма, они все уйдут во тьму. Ты тоже. И скоро. Не думала о том, чтобы направить пистолет на себя и избежать ужасов, которые грядут?

Она чувствовала, что он намерен ускользнуть через открытое окно.

— Не вздумай уйти, — предупредила она.

Он удивленно вскинул брови.

— А что… ты думаешь, что сможешь позвонить в лечебницу и они скоренько пришлют сюда крепких парней в белых халатах и со смирительной рубашкой? Ворота открыты, детка. Или ты не понимаешь, что произошло? Власти больше нет. Собака ест собаку, и каждый человек — зверь.

Когда он наклонился к окну, чары, которыми он, казалось, околдовал ее, исчезли. Его желание уйти в ночь разрушило их.

Она шагнула к нему.

— Нет. Стой, черт бы тебя побрал.

Он вновь улыбнулся, саркастически, без тени веселья.

— Ты знаешь историю потопа. Ковчег, животные, каждой твари по паре, всю эту ветхозаветную муть. Но ты знаешь, почему? Почему тому миру пришлось уйти, почему выносилось такое решение, почему хлынула вода, а потом начался новый мир?

— Отойди от окна.

— Это относится к делу, детка. Однажды ты поступила правильно, но теперь твоя голова набита двадцатью годами учебы, которая принесла с собой сомнения, двусмысленности, неразбериху. Теперь ты можешь или выстрелить мне в спину, как и тогда, или сунуть ствол в рот и вышибить мозги себе.

Рендер опустил голову, нырнул под поднятую нижнюю половинку окна, заскользил по подоконнику.

— Нейл! — крикнула Молли.

Дверь распахнулась, и Нейл влетел в женский туалет в тот самый момент, когда Молли подскочила к открытому окну.

— Что случилось?

Стоя у окна, положив одну руку на мокрый подоконник, держа пистолет наготове в другой, она ответила:

— Мы не должны дать ему уйти.

— Кому? Куда?

Она высунулась из окна, головой под дождь, посмотрела налево, направо: ночь, ливень, чудовищные растения, возможно, растущие в темноте, и Рендер, уже скрывшийся из виду.

Часть 4

Труп, который ты посадил прошлым летом в саду,

Он уже дал побег?

Расцветет в этом году?

Т.С. Элиот. Бесплодная земля

Глава 25

Вернувшись к стойке бара и узнав, что можно выпить кофе, Молли заказала кружку. Горячий, черный, крепкий, ароматный, только он мог вырвать ее из сна, если, конечно, ей все это снилось.

Из-за стола пьяница Дерек помахал ей рукой. Она его проигнорировала.

Нейл тоже взял кофе, предложил ответить на вопросы, волнующие ее, хотя понятия не имел о сущности тех вопросов, которые казались наиболее срочными.

— Значит, он узнал нас, когда мы разминулись на горной дороге, — сказала она. — Но как он мог найти нас здесь?

— «Эксплорер», оставленный перед таверной. Он увидел наш автомобиль.

— Если он приходил не для того, чтобы убить меня, то зачем?

— Судя по сказанному им, получается… он хотел бросить тебе вызов.

— Какой вызов? Хотел посмотреть, достанет ли мне духа убить его? Это не имеет смысла.

— Не имеет, — согласился Нейл.

— Он назвал меня бесплодной женщиной. Как он мог узнать?

— Наверное, нашел способ выяснить, что у нас нет детей.

— Но как он мог узнать, что мы пытались все эти семь лет и что… я не могу забеременеть.

— Он не мог этого знать.

— Но он знал.

— Только догадывался, — ответил Нейл.

— Нет. Он знал, все так. Ударил ножом по самому больному месту. Этот жестокий мерзавец назвал меня «пустой дырой».

Мысли у нее путались, то ли от недостатка сна, то ли от избытка событий, которые следовало проанализировать. Кофе еще не разогнал туман, застилающий мозг. А может, одной кружки не могло хватить для того, чтобы ускорить процесс мышления.

— Забавно, но… я рад, что у нас нет детей, — сказал Нейл. — Не знаю, как бы я повел себя, осознав, что не могу уберечь их от всего этого.

Его левая рука лежала на стойке. Она накрыла ее своей правой. У него были такие сильные руки, но всю жизнь он находил им исключительно мирное применение.

— Он процитировал Т.С. Элиота, — Молли коснулась того, что более всего ставило ее в тупик и тревожило.

— Мы снова в доме Гарри Корригана?

— Нет. Я про Рендера. Он сказал «между помыслом и поступком». А позже «между желанием и содроганием». Ввернул эти слова по ходу своего безумного разговора, но это строки из поэмы «Полые люди».

— Он мог знать, что Элиот — один из твоих любимцев.

— Откуда он мог это знать?

Нейл задумался, но ответа не нашел.

— А перед тем как удрать через окно, сказал: «Тьма, тьма, тьма — они все уйдут во тьму». Это тоже Элиот. Тварь, которая прикинулась Гарри Корриганом… и теперь Рендер.

Она чувствовала, что ответ где-то близко, совсем рядом и, как только она найдет его, ее будет ждать фантастическое открытие.

— Тот Гарри Корриган с простреленной головой, конечно же, не был настоящим Гарри, — продолжила она. — Вот я и думаю: а был ли мой отец, которого я видела в туалете, моим отцом?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Или он действительно был Рендером… но не только Рендером?

— Я пытаюсь тебя догнать, но все более отстаю.

— Я и сама не очень понимаю, что говорю. А может, я что-то знаю на подсознательном уровне, но не могу вытащить это знание на поверхность… потому что сейчас у меня волосы стоят дыбом.

Недостаток сна, недостаток кофе, избыток ужаса. Слои усталости и суеты скрывали от нее истину, если, конечно, эта истина вообще существовала.

Помощник шерифа Такер Мэдисон, главный стратег тех, кто решил сопротивляться захвату их города и их мира, подошел к сидящим за стойкой Молли и Нейлу.

— Несколько наших останется здесь на случай, если подтянутся новые добровольцы, — сообщил он им, — но большинство разбивается на группы и уходит. Одна прямиком направляется в банк, чтобы осмотреть здание и определиться со способами его укрепления. Другая займется доставкой продуктов из магазина Линга, пока его не затопило. Третья поедет за оружием в «Оружейный магазин Пауэрса». Вы с нами?

Молли подумала о черном, с желтыми пятнышками грибе, внутри которого шевелились отвратительные щупальца, о том, как быстро рос в чулане при мужском туалете этот представитель нового мира, измененного мира. Конечно, они могли бы помочь в укреплении банка, да только усилия эти были фатальными.

— Мы с вами, — заверил Такера Нейл. — Просто… сначала нам нужно кое с чем разобраться.

Молли посмотрела на Дерека Сотеля и его группу беглецов от реальности. Опасения, которые пришли ей в голову перед тем, как она решилась познакомиться с его доказательствами, полностью оправдались: он был агентом отчаяния.

— Мы подъедем к банку чуть позже, — пообещала она Такеру.

Наблюдателю зачастую все усилия кажутся тщетными. Ее судьба находилась в ее собственных руках. Пока оставалась надежда, все было возможным.

В это она верила всегда. Но, в отличие от этой ночи, действовала автоматически, отталкиваясь от этого постулата, и у нее не возникало необходимости напоминать себе о нем или убеждать себя в его справедливости.

Дерек был не единственным агентом отчаяния, с которым она столкнулась в последние несколько часов. Первым было то самое существо, которое контролировало труп Гарри Корригана.

А третьим стал Рендер. Представление, устроенное им в женском туалете, преследовало одну и единственную цель: лишить ее самообладания, напугать, ввергнуть в отчаяние.

Вновь она почувствовала, что ответ лежит где-то рядом, в пределах досягаемости, ждет, что его найдут за следующим поворотом лабиринта логической дедукции.

И тут Нейл с такой силой грохнул кружкой об стойку, что кофе выплеснулся на полированную поверхность.

— Оно снова приближается.

На мгновение Молли не поняла, о чем он, а потом почувствовала ритмичные пульсации давления, совершенно бесшумные, никак не проявляющие себя внешне, но вызывающие вибрации костей, крови, мышц, словно призрачные приливы давно высохшего моря разбудили генетическую память клеток, напомнили ей о жизни, которая была до появления суши.

Той же ночью, только раньше, в собственном доме, она не почувствовала этого феномена, пока Нейл не заговорил о нем. Но и после того, как он обратил на него ее внимание, она не испытывала тех ощущений, которые чувствовала сейчас.

Возможно, ощущения эти вызывались магнитными импульсами, возникающими при работе колоссальных двигателей, созданных на основе научных принципов, сущность которых она не могла не только понять, но даже представить себе, точно так же, как люди, населявшие лишенные мегаполисов равнины Америки за тысячу лет до Рождества Христова, не могли представить себе принцип работы двигателя внутреннего сгорания.

Она посмотрела на часы. Часовая стрелка двигалась к следующему году, тогда как минутная, с куда большей, наверное раз в шестьдесят, скоростью, вращалась в противоположном направлении, словно лишая время его могущества и поощряя тех, у кого были часы, жить текущим моментом, осознать, что больше у них ничего не осталось.

По всей таверне нарастающая тревога подняла людей со стульев. Они тоже смотрели на наручные часы или на напольные, которые стояли у дальней стены.

Вместе с загадочными пульсациями пришло ощущение огромной массы, которая двигалась в небе сквозь дождь: спускающаяся гора Нейла, падающая Луна Ли Линг.

— Движется с севера, — уточнил Нейл.

На нюансы этого феномена он по-прежнему реагировал более чутко, чем Молли.

Другие тоже почувствовали приближение этого летающего объекта. Среди пьяниц, миролюбцев, колеблющихся и настроившихся на борьбу (никто из них еще не покинул таверну), по нескольку человек повернулись к северу, уставившись в потолок.

Разговоры стихли. Как и звяканье стаканов.

Большинство собак тоже подняли головы, но некоторые продолжали обнюхивать пол, будто чувство опасности притупилось увлеченностью запахами пива и еды, которые шли от половиц.

— Больше, чем я думал, раньше, — прошептал Нейл. — Больше, чем любая гора или три горы. И низко. Очень низко. Может, всего лишь в десяти футах над вершинами деревьев.

— Смерть, — услышала Молли собственный голос, но при этом интуиция подсказывала ей, что она не права, слово это не может полностью охарактеризовать путешественника в ночи, проплывающего сейчас над ними, и путешественник этот более невероятный и менее загадочный, чем она его себе представляла.

А ближе ко входной двери в таверну вдруг заплакал ребенок. Но рыдания эти, громкие и печальные, были очень уж одинаковыми, в одной тональности, а потому казались фальшивыми… и странными.

Глава 26

Хотя невидимая громадина продолжала свой путь в ночном небе и вроде бы требовала к себе внимания, непрекращающийся плач ребенка привел к тому, что и взгляд Молли, и взгляды остальных сместились с потолка к источнику этих звуков.

Плакал не ребенок, а кукла, которую Молли взяла с заднего сиденья внедорожника «Линкольн Навигатор», брошенного на горной дороге.

Она лежала на стойке бара, на животе, как Молли ее и оставляла. С головой, повернутой к залу, с закрытыми глазами. Рыдания, которые слетали с пластмассовых губ, были записаны на звуковом чипе среди прочих слов и звуков.

Молли вспомнила о музыкальных шкатулках в их спальне. Вальсирующих фарфоровых фигурках. Отмеряющей круг за кругом карусельной лошадке.

Мысленным взором увидела также двигающийся труп. Который ранее был Гарри Корриганом. Мертвый Гарри цитировал Элиота сквозь выбитые зубы, слова вылетали изо рта, лишенного неба.

Она осознала, что труп-марионетка — другое проявление того самого эффекта, который оживлял фигурки на музыкальных шкатулках и заставлял куклу плакать. Для неведомых хозяев ночи мертвецы были игрушками, впрочем, как и живые.

Когда Молли собралась вновь посмотреть на потолок, одна из собак тихонько зарычала, потом другая. Они не спускали глаз с куклы.

Это изделие из пластмассы и резины снабдили подвижными суставами, но не батарейкой. Однако кукла повернулась на бок. Подняла голову.

Все посетители таверны в эту ночь сталкивались с невероятным, и не раз. Получили, можно сказать, прививку от изумления, вот и смотрели на куклу скорее с любопытством, чем со страхом.

Если бы обе собаки не продолжали рычать, многие из тех, кто смотрел сейчас на куклу, переключили бы внимание на потолок. Потому что куда больше шевельнувшейся куклы их тревожила проплывающая в небе над Черным Озером огромная масса.

Но кукла вдруг перестала плакать и села, свесив ноги со стойки бара, положив руки по бокам. Глаза ее открылись, голова повернулась.

Собранная на конвейере, склеенная, сшитая и подкрашенная, эта кукла в розовых велосипедках и желтой футболке, разумеется, была слепа, однако глаза ее двинулись сначала слева направо, потом справа налево, оглядывая собравшихся в таверне людей, словно она могла их видеть.

А потом она произнесла детским голосом: «Голодная. Есть».

Аргумент, что эти два слова наверняка входят в словарь, записанный на звуковом чипе, не казался убедительным.

И как только кукла заговорила, люди, которые стояли неподалеку от нее, подались назад.

Молли придвинулась к Нейлу.

— Голодная. Есть, — повторила кукла.

Все еще оглядывая зал, она продолжила демонстрацию своего словарного запаса: «Я тебя люблю… бэби хочет спать… бай-бай… болит животик… подгузник мокрый… Мамик, спой своей малышке… малышка любит твою песню… Я буду хорошей, мамик… Я голодна… малышка хочет пудинг… ам-ам, больше ничего нет…»

Кукла замолчала. Откинула голову назад, словно уставилась в потолок, словно почувствовала левиафана, летящего сквозь дождливую ночь.

А потом что-то в поведении куклы (повороте головы, наклоне тела вперед, вызывающем дрожь взгляде невидящих глаз) заставило Молли подумать, что кукла не просто чувствует присутствие этого левиафана, но и находится с ним на связи. Наклонив голову, вновь оглядывая таверну, кукла сказала: «Подгузник… подгузник… подгузник».

Потом отбросила второй и третий слоги: «Под… под… под…»

Кто-то крикнул: «Заставьте ее замолчать!» На это ему ответили: «Подождите, давайте посмотрим, что из этого выйдет».

— Петь… петь… петь… — продолжила кукла. Помолчала. Заговорила вновь, ограничившись тремя последними буквами: — Еть… еть… еть… — А после еще одной паузы встроила эти буквы в новое слово: — Умереть… умереть… умереть…

Оглядываясь вокруг, Молли видела только побледневшие лица. Наверное, и ее лицо в этом не отличалось от остальных.

Ли Линг наблюдала, прижав кулак ко рту, кусая костяшки пальцев. Ее муж, Норман, стоял, положив ружье на изгиб локтя, словно ему не терпелось пустить его в ход.

Кукла заявила: «Умирать больно» — и, хотя не было в ней источника энергии, которая могла бы вызвать перемещение руки, поднесла кулак ко рту, будто передразнивая Ли Линг.

Плечевой и локтевой сустав позволяли руке куклы согнуться, как она согнулась, чтобы поднести кулак ко рту. Но вот отлитые из губчатой резины кисти никак не могли допустить того, что произошло после этого.

Засунув пальцы между губами, кукла ухватилась за розовый виниловый язык и вырвала его.

— Умирать больно.

Левая рука поднялась выше, пальцы полезли в глазницу, выдернули полусферический глаз и бросили на стойку бара, где он и запрыгал по красному дереву, пока не замер навсегда, маленькая синяя искорка.

— Все ваши дети, — кукла уже не говорила, а просто чеканила слова, надерганные из различных предложений, записанных на звуковом чипе, — все ваши дети умрут.

Глава 27

— Все ваши дети умрут.

После повторения этой угрозы Молли повернулась к детям, которые собрались у дальней стены. Все они уже вскочили на ноги и смотрели на ту часть стойки бара, откуда вещала кукла. Ей бы хотелось, чтобы они не были участниками этого эпизода психологической войны, хотя, вероятнее всего, кукловод, который устраивал это странное представление, стремился к тому, чтобы его увидели не только взрослые, но и дети.

Одноглазая кукла уже шуровала пальцем правой руки в пустой глазнице, и Молли совершенно бы не удивилась, если бы из этой глазницы полезли серые черви.

— Все ваши дети умрут.

Груз этих четырех слов, по существу обещавших истребление человечества, придавил ее ничуть не меньше, чем неведомый огромный летающий объект, зависший над Черным Озером, а импульсы, которые вырабатывали двигатели этого объекта, не давали вздохнуть, сжимали душу.

Правая рука куклы переместилась к правой глазнице, вырвала второй глаз. Она ничего не видела и в день изготовления, так что теперь стала дважды слепой.

— Все ваши дети, ваши дети, все ваши дети умрут.

Задыхаясь от ярости, бормоча проклятья, Норман Линг выступил вперед, поднимая ружье.

— Норман, ради бога, не стреляй здесь! — крикнул Рассел Тьюкс, хозяин таверны.

Как только глаз выпал из резиновой руки, волшебство, оживлявшее куклу, ослабло, а может, исчезло вовсе. Кукла обмякла, повалилась спиной на стойку бара и замерла, уставившись пустыми глазницами в потолок, в ночь, в богов ливня.

Побледневший от страха, с закаменевшим от злости лицом, Тьюкс сложенной лодочкой рукой сбросил со стойки в корзинку для мусора вырванные виниловый язык и оба глаза.

А когда потянулся к кукле, кто-то крикнул: «Расс, сзади!»

Показав, что нервы у него натянуты как струны, Тьюкс развернулся с удивительной для его габаритов скоростью, вскинул сжатые в кулаки руки, готовый отразить любую угрозу.

Поначалу Молли не поняла, что вызвало предупреждающий вскрик.

А потом Тьюкс ей все объяснил:

— Я таким не стану. Черта с два!

Зеркало тянулось во всю длину стойки. Тьюкс смотрел на свое отражение, на котором правой половины его лица как не бывало.

Несмотря на уверенность своего заявления, наполовину убежденный в том, что зеркало врать не может, Тьюкс поднес руку к лицу, чтобы убедиться, что катастрофы еще не произошло. В зеркале его рука выглядела искривленной, изувеченной.

Ахи, охи, крики ужаса разнеслись по всей таверне, как только люди поняли, что Тьюкс — не единственный, кому зеркало, похоже, предсказывает его или ее судьбу. В зеркале они видели своих друзей, своих соседей, искали себя, и каждый превратился в труп, стал жертвой жестокого насилия.

Такеру Мэдисону оторвало нижнюю челюсть. Зубы верхней кусали воздух.

Голова Винса Хойта, с его профилем римского императора, лишилась верхней половины, и фантомный Винс из зеркала указывал на настоящего Винса рукой с оторванной кистью.

В зеркале они увидели обожженную массу, которая ранее была человеком, еще дымящуюся, с ухмылкой на лице, но в ухмылке этой не было ни юмора, ни угрозы, просто губы сгорели, выставив зубы напоказ.

Молли знала, что не стоит ей смотреть на это наводящее ужас настенное панно. Если оно открывало судьбу, избежать которой уже не было никакой возможности, человек мог потерять последнюю надежду. Если это была ложь, увиденное все равно запечатлелось бы в памяти и, опять же, подавляло желание сопротивляться врагу, парализовало инстинкт выживания.

Но патологическое любопытство — неотъемлемая часть генома человека. Несмотря на то что здравый смысл требовал от нее обратного, она посмотрела в зеркало.

В этом зеркале, изображавшем другую таверну, в которой стояли исключительно мертвецы.

Молли Слоун не существовала. Вместо нее была пустота. А за пустотой виднелся изувеченный мужчина, который сейчас стоял у нее за спиной по эту сторону зеркала.

Этой же ночью, только раньше, в зеркале туалетного столика, она увидела будущее своей спальни, захваченной лианами, плесенью, грибами. И там ее отражение было, она не выглядела трупом, оставалась такой же, как и в реальности.

Теперь, с нарастающим ужасом, она принялась искать отражение Нейла. Когда не обнаружила его на панораме трупов, не знала, нужно ли ей этому радоваться или, наоборот, следует предположить, что ей и Нейлу судьбой уготовано нечто неизмеримо худшее, чем лишение головы или ее части, ампутация конечностей, вспарывание живота, сгорание заживо.

Она повернулась к нему, сидящему рядом, во плоти. Их взгляды встретились, и Молли поняла: он знает, что их отражений в зеркале нет, и, как и она, не понимает, что из этого следует.

Свет погас. Воцарилась абсолютная тьма.

На этот раз централизованная подача электричества вырубилась окончательно.

Готовые к такому повороту событий, восемь, десять, потом, возможно, и двадцать горожан включили ручные фонарики. Лучи света рассекли темноту.

Многие из лучей уперлись в зеркало, свидетельствуя о страхе, который охватил если не всех, то большинство горожан: они боялись, что трупы, которые до отключения электричества находились по другую сторону зеркала, воспользовавшись темнотой, шагнули сквозь стекло в этот мир. Но яркость лучей не позволяла увидеть, что теперь отражается в зеркале.

А потом кто-то швырнул пивную бутылку. Все зеркало завибрировало, там, где бутылка попала в стекло, вниз посыпались осколки.

За первой бутылкой последовали другие. И хотя зеркало было его собственностью, и хотя осколки сыпались к его ногам, Рассел Тьюкс не возражал. Похоже, стой он подальше, тоже внес бы свою лепту в казнь зеркала.

В перекрещивающихся лучах ручных фонариков, в отблеске падающих на пол зеркальных осколков Молли почувствовала, как ужас взял еще один аккорд на ее туго натянутых нервах: безглазой, лишившейся языка куклы на стойке бара больше не было. За те мгновения, на которые в таверне воцарилась полная темнота, она исчезла.

Глава 28

Поскольку отключение электроэнергии ожидалось, на всех столах, а также на стойке бара стояли свечи. Чиркнули зажигалки, спички, загорелись фитили, и теплый золотистый свет позволил выключить ручные фонарики, выхватил из темноты побледневшие лица, красное дерево стен, запрыгал по потолку.

С возвращением света Молли вдруг вспомнила нечто очень важное и окаменела, с головой уйдя в свои мысли.

Нейл что-то ей сказал, но она пребывала в прошлом, напрочь отключившись от настоящего.

Она вновь сидела на корточках в чулане мужского туалета, слушая Дерека Сотеля, наблюдая, как гриб зашивает разрез на черной, с желтыми точками оболочке…

Молли огляделась в поисках профессора.

Когда Нейл положил руку ей на плечо и мягко тряхнул, Молли спросила:

— Что здесь, черт побери, происходит? Где правда и есть ли она?

Она увидела Дерека на другом конце таверны. Он смотрел на нее… и улыбался, будто знал, о чем она должна думать. Потом отвернулся и заговорил с одним из сидящих за столом.

— Пойдем, — Молли направилась к Дереку. Нейл последовал за ней.

За редким исключением все, кто находился в таверне, были на ногах, ходили кругами, обменивались впечатлениями, ободряли друг друга, слишком взволнованные, чтобы сесть за столик или у стойки.

Большинство собак тоже вскочили с мест, кружили между столиками и людьми, обнюхивая пол. Возможно, их более всего привлекали запахи еды и пролитых напитков, но Молли задалась вопросом, а не ищут ли они исчезнувшую куклу.

Когда она добралась до Дерека, тот наливал джин в стакан с наполовину растаявшими кубиками льда и несколькими ломтиками лайма. Он тут же повернулся к ней, словно следил за ее приближением третьим глазом на затылке.

— Молли, Нейл, дорогие друзья, я уверен, что этот театр одной актрисы убедил вас, что Бахус и Дионисий — единственные боги, достойные поклонения. Так помолимся за то, чтобы в кладовой Рассела хватило джина и мы смогли наслаждаться им до последней смены последнего акта.

— Хватит трепаться, Дерек, — отрезала Молли. — Ты не такой пьяный, каким хочешь казаться. А если ты и пьян, ум у тебя достаточно светлый, чтобы отыграть положенную тебе роль.

— Мою роль? — Он огляделся, изображая недоумение. — А что, нас снимают скрытой камерой?

— Ты знаешь, о чем я.

— Нет. Боюсь, что не знаю. И я очень сомневаюсь, что ты сама знаешь, о чем говоришь.

Тут он попал в десятку. Она не знала, что тут происходит. Однако чувствовала все гораздо сложней, чем она думала, и их всех, и ее в том числе, хотят обмануть.

— В чулане, где мы наблюдали, как этот чертов гриб зашивает свою рану… сразу я этого не поняла, но ты процитировал Элиота.

Тень пробежала по его лбу, а в глазах что-то мелькнуло, и отнюдь не дружественное.

— Какого Элиота? — спросил он.

— Не нужно играть со мной в эти игры, Дерек. Ти Эс Элиота.

— Никогда не интересовался стариной Ти Эс. Предпочитаю романистов, как тебе известно, особенно тех, кого называют мачо. Элиот для меня слишком утонченный джентльмен, я с такими дела не имею.

— Ты сказал: «Наши знания приближают нас к нашему невежеству».

— Неужели? — спросил он. И если в голосе насмешки не чувствовалось, то она определенно поблескивала в глазах.

— И фраза эта не очень-то складывалась с тем, что ты говорил раньше, но некоторую несвязность разговора я отнесла за счет джина, да и цитату узнала не сразу.

— Я не всегда цитирую классиков, дорогая моя. Время от времени способен и сам изречь что-нибудь мудрое.

Она не позволила ему так легко соскочить с крючка.

— Следующая строка Элиота: «Наше невежество приближает нас к смерти».

— Ну, эти слова определенно соотносятся со сложившейся ситуацией.

— Гарри Корриган, мой отец, ты… вы все цитируете Элиота. Как ты с ними связан? Что тут происходит?

Самодовольная, саркастическая улыбка Дерека ничуть не отличалась от улыбки Рендера.

— Нейл, твоя очаровательная жена, похоже, прочитала слишком много детективов. Вот ей всюду и чудятся какие-то тайны и заговоры.

— Ты произносил эти слова, — Нейл встал на сторону Молли. — Я помню.

— Будь осторожен, Нейл. Паранойя может быть заразительной. Лучше возьми бутылку джина и сделай себе прививку от паранойи.

— Если ты думаешь, что кто-то хочет добраться до тебя, и кто-то действительно хочет добраться до тебя, это не паранойя, — ответила Молли. — Это реальность.

Ткнув пальцем в потолок, указывая на левиафана, присутствие которого все они чувствовали, пусть не видели и не слышали его, Дерек ответил:

— Реальность — вон она, Молли, над нашими головами. Мы все мертвы, весь наш мир мертв, никто не спасется, и все уже решено, за исключением часа, когда топор упадет на последних из нас.

Она не увидела в Дереке ни страха, ни отчаяния, ни даже меланхолии, которую он расхваливал как идеальное убежище от более сильных эмоций. Вместо этого в его на удивление ясных глазах и улыбке Чеширского кота она увидела торжество. Вроде бы такого быть не могло, но она увидела, и в этом у нее не было ни малейшего сомнения.

— А теперь, дорогая Молли, забудь о гипотетических заговорах и насладись тем, чем еще можно насладиться. Выпивка сегодня за счет заведения.

Раздраженная, многого не понимающая, хотя враждебность и лживость Дерека сомнений у нее не вызывала, Молли отвернулась от него. Отошла на несколько шагов, прежде чем осознала, что не имеет ни малейшего представления, куда идет, чем собирается заниматься.

Вроде бы оставался только один вариант: ждать смерти и встретить ее приход с распростертыми объятиями.

Глава 29

Нейл взял ее за руку и отвел в кабинку у северной стены таверны.

Сесть она отказалась.

— Время у нас на исходе.

— Я слышу, как тикают часы.

— Мы должны что-то сделать, подготовиться.

— Правильно. Но что? Как?

— Может, банк — наилучшая идея. Безопасное место. Внизу бункер. По крайней мере, мы сможем дать бой.

— Тогда пойдем туда, вместе с остальными.

— В этом все и дело. В остальных. Они все умерли… в зеркале. Они умрут в банке? Там до них доберутся… разорвут на части?

Молли покачала головой. Оглядела таверну. Увидела, что те самые люди, которые несколько минут тому назад обсуждали тактику, стратегию и шансы на выживание, сейчас едва сдерживают панику. Они поверили зеркалу. И ждали ужасной смерти, в самом скором времени.

— Я боюсь, — призналась она. — Пока я держалась, и вроде бы неплохо… но начинаю сдавать.

Нейл обнял ее. Он всегда знал, когда лучше промолчать.

Молли дрожала всем телом, прижимаясь к нему. Вслушивалась в удары его сердца. Сильные и не такие уж частые.

Когда же и ее сердце начало замедлять свой бег, он увлек ее в кабинку, сел напротив.

Свечи на столе не горели, и темнота ее только радовала. Она не хотела, чтобы кто-либо помимо Нейла видел ее слезы. Она гордилась своей несгибаемостью, умением противостоять трудностям.

Возможно, гордость более не имела никакого значения, но по причинам, которые она не могла выразить словами, Молли подумала, что это совершенно не так, и роль гордости только возрастает.

— Прежде чем мы решим, что делать дальше, может, мы должны спросить себя, а что нам известно на текущий момент, — сказал Нейл.

— Все меньше и меньше.

С иронией в голосе Нейл процитировал Элиота: «Наши знания приближают нас к нашему невежеству».

Под деревянными скамьями, на которых они сидели, было пустое пространство, и Молли убрала туда ноги, но вдруг подумала о пропавшей кукле.

В те короткие мгновения темноты, между отключением централизованной подачи электроэнергии и зажжением свечей, кукла могла добраться до этой кабинки и затаиться под ее скамьей. Безглазая, но всевидящая. И лишенный языка рот все равно оставался пастью вышедшего на охоту хищника.

Молли с трудом подавила желание выскочить из кабинки, а потом обшарить пространство под своей скамьей лучом фонаря. Поддавшись детскому страху, едва ли она нашла бы в себе мужество противостоять реальным событиям, с которыми ей и Нейлу наверняка предстояло столкнуться.

Это была всего лишь кукла. И если бы она почувствовала прикосновение маленькой ручки к своей лодыжке, это были бы пальчики куклы, пусть и оживленной дьяволом, но все равно куклы.

Она вытерла влажные щеки.

— Они действительно отнимают у нас наш мир?

— Факты говорят, что да.

— А может, мы неправильно истолковываем эти факты?

— Я не представляю себе, как их можно истолковать иначе.

— Я тоже. Эта тварь в чулане… — Молли содрогнулась.

Она все еще ощущала невидимую громадину над головой, и теперь, посмотрев в потолок, почувствовала, что этот летающий объект движется, перемещается сквозь ливень на юго-восток. Теперь она куда более чутко реагировала на небесного незваного гостя.

— Но быстрый терраформинг — версия Дерека, — напомнила Молли, — а я ему не доверяю.

— И что случилось с Дереком? — спросил Нейл. — Почему он так повел себя с тобой?

— Не знаю.

— Ты сказала, что Рендер был не только Рендер.

— И я все еще не знаю, что я имела в виду.

— Может, и Дерек в действительности не только Дерек?

— Это точно, с ним определенно что-то не так.

Нейл потер затылок.

— На ум вновь приходят фильмы о инопланетных паразитах.

— Тогда почему они не залезли во всех нас? Почему мы не все под контролем?

— Может, скоро будем.

Она покачала головой.

— Жизнь — не научная фантастика.

— Подводные лодки, атомное оружие, телевизоры, компьютеры, коммуникационные спутники, трансплантация органов… все это пришло в реальную жизнь из научной фантастики. И самая главная тема, занимавшая и занимающая умы фантастов, — контакт с инопланетянами.

— Но располагая возможностями изменить мир… зачем нужна психологическая война? Они могут просто раздавить нас, как муравьев, похоже, так и поступают, если не здесь, то в больших городах.

— Ты про куклу, зеркало?

— И про Гарри Корригана, и про эти странности с Ти Эс Элиотом. Если они хотят заместить всю нашу окружающую среду своей, выкорчевать человеческую цивилизацию за дни или недели, уничтожить ее эффективнее, чем это сделала бы глобальная атомная война, они не прилагали бы столько усилий, чтобы свернуть нам мозги.

Вспомнив куклу, которая посмотрела на потолок, прежде чем вырвала себе язык и глаза, Молли сама вскинула глаза кверху и задалась вопросом: а может, ее возросшая чувствительность к плывущему во тьме левиафану позволяет тому более эффективно воздействовать на ее разум? Может, лишенная воли, она поведет себя точно так же, как кукла, и вырвет себе глаза?

— Мы еще не умерли только потому, что они хотят нас как-то использовать, — внезапно осознала она.

— Как же?

— Я могу представить себе несколько…

— Я тоже.

— Но хорошего нет ни одного.

— Помнишь фильм «Матрица»?

— Забудь о фильмах. Они хотят, чтобы мы так думали, подталкивают нас в этом направлении.

Но происходящее нельзя сравнить ни с одним фильмом.

Она наблюдала, как Винс Хойт что-то возбужденно говорит мужчине, которого не знала. А память тут же, пусть Молли этого и не хотела, подсунула ей другой образ, из зеркала: тренер со снесенной верхней половиной черепа.

— Может, они не хотят использовать нас всех, — продолжила она, — но некоторые им точно нужны. Нас выбрали не для смерти, а для манипулирования. Этот бенефис куклы, эти образы в зеркале за стойкой… и первое, и второе видели все, но, возможно, весь спектакль разыгрывался для того, чтобы воздействовать на нас.

— Может, только на тебя, — предположил Нейл. — Дерек подходил к тебе. Рендер пришел к тебе. Гарри Корриган тоже общался с тобой. Мне они внимания не уделяли.

Молли совершенно не понравилась мысль о том, что их индивидуальные судьбы могут радикально отличаться, то есть рано или поздно их ждет развилка, на которой им предстоит расстаться.

— Я не знаю, что это значит, но неспроста в зеркале не отражались только мы вдвоем.

— Не только мы, — поправил жену Нейл. — Дети тоже.

Шестеро детей стояли рядом с кабинкой, в которой они ранее сидели. Если прежде они и храбрились, полагая, что их ждет некое приключение, то теперь полностью сдались страху. И, похоже, могли броситься в бегство при первых признаках опасности.

Ведомые инстинктом и своим предназначением, собаки смещались туда, где они были нужнее всего. Если шесть из них еще кружили по залу, то три, золотистый ретривер, немецкая овчарка и черно-коричневая дворняга с телом боксера и мохнатой мордой шотландского терьера, подошли к детям, чтобы успокоить их, как всегда делали собаки, и, разумеется, защитить, попытайся кто-либо на них напасть.

Наблюдая за детьми и собаками, Молли вновь почувствовала, что ответ на мучивший ее вопрос совсем рядом, на границе открытых полей сознания и темного леса подсознания, и требуется совсем ничего, чтобы вытащить его из темноты на свет божий.

— Кто еще, кроме детей, не отражался в зеркале? — спросила она Нейла.

— Не знаю. Все произошло слишком быстро, не было возможности считать по головам. Может, еще два-три человека. А может, только мы — восемь: ты, я и дети.

Беззвучная вибрация в костях, крови, лимфе, импульсы, синхронные ритму работы электромагнитных двигателей, приводящих в движение бегемота над их головами, начали затухать.

Она почувствовала, как громадный вес и зловещая тень миновали их, гигантский летающий объект ушел на юг, и, чтобы не пасть духом, Молли постаралась не думать об ордах пришельцев, которые находились на борту этого корабля, о жестокой неодолимой силе, которую он собой представлял.

По всей таверне пламя свечей прибавило в яркости, словно огромная масса подавляла свет точно так же, как людей.

И к Молли вернулась способность мыслить быстро и четко. Она увидела цель там, где раньше царил туман замешательства.

Повернулась к Нейлу.

— Кто такой Рендер? Мой отец?

— В каком смысле?

— Каким словом можно определить его сущность?

— Психопат, — без запинки ответил Нейл.

— Ты уходишь от истины.

— Убийца.

— А конкретнее?

— Убийца… детей.

Когда Нейл произносил эти слова, пес подошел к их столу, немецкая овчарка, которая ранее стояла рядом с детьми. Пристально посмотрел на Молли.

А Молли, сидевшая в кабинке, распрямила спину, поскольку ее ближайшее будущее, ранее туманное и загадочное, становилось все более понятным.

— Да… Рендер — убийца детей. А кто я?

— Для меня — все, — ответил Нейл. — Для мира — писательница.

— Я тебя люблю, — ответила она, — как все, что мы делим на двоих. Лучше просто быть не может. Но если это последняя ночь нашего мира, если у меня больше не будет шанса определить, кто же я, тогда я останусь в истории по своим делам, самым лучшим и самым худшим.

Хмурясь, Нейл следовал в полушаге за ее умозаключениями.

— Самое лучшее… ты спасла жизни тем школьникам.

— Он убивает детей. Однажды… я спасла нескольких.

Озабоченно взвыв, немецкая овчарка привлекла к себе внимание Молли.

Она-то решила, что пес подошел к их кабинке без особой цели, лишь для того, чтобы обнюхать расположенный рядом участок пола и, возможно, получить от них что-нибудь из съестного.

Да только взгляд у овчарки был очень уж пристальный… даже больше, чем пристальный, странный, зовущий.

Она вспомнила, как все собаки отреагировали на ее появление в таверне. И с тех пор исподтишка наблюдали за ней.

— Нейл, мы слишком много думали только о себе, о том, как нам выжить. Если продолжать в том же духе, не остается ничего другого, как найти какую-нибудь нору, забиться в нее и ждать.

Он понял.

— Тебе это не свойственно… пассивность, смиренное ожидание того, что будет дальше.

— Тебе тоже. В эту ночь, в этом хаосе хватает детей, которые не нашли убежища, не получили защиты, которую заслуживают, — она безмерно обрадовалась, наконец-то обретя смысл дальнейшего существования, ее уже переполняло желание незамедлительно приступить к реализации найденной цели.

— А если мы не сможем их спасти? — спросил Нейл.

Голова пса со стоящими торчком ушами повернулась к нему.

— Возможно, сейчас, когда гибнет весь мир, никто никого спасти уже не может, — добавил он.

Пес взвыл, точно так же, как и в первый раз, когда смотрел на Молли.

Заинтригованная странным и необъяснимым поведением овчарки, Молли подумала: а вдруг здесь и сейчас происходит что-то экстраординарное, но тут же пес развернулся и ушел в толпу, пропав из виду.

— Если мы не сможем их спасти, — ответила Молли, — тогда мы можем попытаться, насколько возможно, уберечь их от боли и ужаса. Мы должны встать между ними и тем, что грядет.

Нейл посмотрел на шестерых детей.

— Я не про этих, — пояснила Молли. — Их родители здесь, и народу здесь достаточно много, чтобы защитить их, если в сложившихся обстоятельствах осталась такая возможность. Но сколь много их в городе? Я не о подростках, а о тех, кто моложе, маленьких и уязвимых. Сто? Двести?

— Может, и столько. Может, и больше.

— И сколько родителей реагируют на происходящее так же, как Дерек и ему подобные… напиваются до бесчувствия, напрочь забыв про своих детей, которых никто не может успокоить и защитить?

— Но мы же незнакомы с большей частью жителей города, — резонно заметил Нейл. — В Черном Озере… четыреста, может, и пятьсот домов, и мы не знаем, в каких из них есть дети. Поиски займут долгие часы, возможно, целый день, если мы вдвоем будем ходить от двери к двери. Нет у нас этого времени.

— Хорошо, — согласилась Молли, — может, мы уговорим нескольких человек помочь нам.

На лице Нейла отразилось сомнение.

— У них могут быть другие планы.

Извилистым маршрутом, прокладывая путь между столиками и жителями Черного Озера, немецкая овчарка вернулась. В пасти пес держал красную розу, которую принес для Молли.

Молли представить себе не могла, где овчарка могла найти розу. Никаких цветов в таверне она не замечала.

Пес определенно хотел, чтобы она взяла розу.

— У тебя появился кавалер, — заметил Нейл.

Само собой, Молли тут же подумала об отце, который убил мальчика в розарии. В голове зазвучал его голос: «Фотоаппарат я зарыл под одним из кустов роз. Роза эта называлась «Кардинал Миндзенти», за рубиново-красный цвет лепестков».

И, заподозрив связь между овчаркой и отцом, не решалась взять цветок.

Но потом посмотрела в глаза пса и увидела то, что можно увидеть в глазах любой собаки, которой не достался жестокий хозяин: доверчивость, силу, желание дарить и получать любовь… и честность, в которой не могло быть и самой малой толики обмана.

Пес завилял хвостом.

Молли взялась за стебель, и животное разжало челюсти.

Беря цветок, Молли увидела на языке пса капельку крови, след от укола шипом.

На память вновь пришел Рендер, не его таинственное появление в таверне этой ночью, а дикая ярость, которую он источал в классе двадцатью годами раньше. Но вспомнила она не столько Майкла Рендера, сколько одну из его жертв, девочку по имени Ребекка Роуз[20], с кудряшками светлых волос и синими глазами. Она умерла в тот день на руках Молли.

Ребекка Роуз. Застенчивая, чуть пришепетывающая девочка. Ее последние слова, она прошептала их в забытьи, вроде бы ничего не значили: «Молли… тут пес. Такой красивый… как он сияет».

И теперь немецкая овчарка, кобель, наблюдал за Молли. В его глазах хватало загадок, под стать тем, с которыми им уже пришлось столкнуться в эту знаменательную ночь.

На одном из шипов розы осталась его кровь.

Роза забвения, принесенная собакой, стала розой воспоминаний, срезанной такой юной.

Склонив голову, овчарка вроде бы спрашивала, сумеет ли Молли Слоун, здравомыслящая Молли, в которой пружина жизни всегда была заведена до предела, которая жила скорее будущим, чем настоящим, стремилась достигнуть поставленных целей, благоразумная во всем, за исключением своих книг, понять намерения принесшего розу Сфинкса, этого ребуса о четырех лапах, который хотел, чтобы их правильно истолковали и отреагировали соответственно.

Роза дрожала в ее руке, один лепесток упал, будто капля крови, на стол.

А пес ждал. Пес наблюдал. И улыбался.

И в ночь чудес зла и экстраординарных событий этот момент казался не менее важным, чем любой другой, но кардинально отличающимся от всего того, с чем они сталкивались прежде.

Сердце колотилось как бешеное, мысли ускорили бег, возможно, устремились к ослепляющему откровению, но сначала им предстояло выбраться из лабиринта ошибок.

Она положила розу на стол. Протянула руку к псу. Овчарка лизнула руку.

— Что? — спросил Нейл, который очень хорошо знал Молли, можно сказать мог читать мысли жены.

А в голове у Молли уже сверкнула мысль, граничащая с ясновидением: «Эта овчарка отведет нас к детям, которые нуждаются в помощи».

Нейл посмотрел на пса, а тот повернул к нему свои влажные глаза, словно любой мог прочитать по ним цель его прихода к столу так же легко, как это сделала Молли.

— Только не спрашивай меня, откуда он знает, что мы хотим сделать, — сказала она. — Но он знает, будь уверен. Я не понимаю, как он их найдет, но найдет. По запаху, благодаря инстинкту, может, с помощью особого дара.

Нейл посмотрел на пса. На Молли.

— Я знаю, это звучит безумно, — кивнула она.

Нейл посмотрел на темный прямоугольник, который ранее занимало зеркало, населенное живыми мертвецами.

— Тогда пусть он нас ведет. В конце концов, что нам терять?

Глава 30

Вергилию[21], кличку они прочитали на пластинке, закрепленной на ошейнике, молодому, крепкому кобелю со сверкающими, полными доброжелательности глазами, не терпелось приступить к делу.

На табличке они нашли и имя хозяина, и адрес: Джеймс Уэк, Сосновая улица.

Несколько вопросов тем, кто находился в таверне, быстро позволили установить, что Уэка здесь нет. Вероятно, Вергилий добрался сюда в одиночку, по собственной инициативе.

Рассел Тьюкс, отхлебывая из большой кружки темное пиво (он решил связать судьбу со своими лучшими клиентами, пьяницами), отпустил не одну шуточку в адрес горожан, которые готовились отправиться в банк и за припасами. Увидев, что Нейл и Молли тоже уходят, спросил:

— Разве вы не способны посмотреть в глаза реальности? От этого нигде не спрячешься.

— Мы не собираемся прятаться, — заверила его Молли. Однако внезапный приступ паранойи не позволил ей рассказать о своих намерениях.

— Когда они поднимутся в горы, эти инопланетяне, они вспорют вам животы, как рыбам, и оставят хлопать плавниками на улице, — предрек им Тьюкс.

Обеспокоенные не столько предсказанием Тьюкса, сколько его поведением, ни Молли, ни Нейл хозяину таверны не ответили.

По голосу не чувствовалось, что Тьюкс их о чем-то предупреждал, скорее в голосе звучала надежда на то, что их будет ждать именно такая ужасная судьба, а сама идея о том, что Нейл и Молли будут умирать в муках, корчась в агонии, доставляла ему безмерное удовольствие.

Его лицо веселого монаха радикально изменилось, от веселья не осталось и следа, теперь он больше напоминал злобную обезьяну, тупую и драчливую. Кожа пошла красными пятнами. И венчик волос брата Тука острыми пиками разметало во все стороны, словно от ярости волосы встали дыбом.

Когда они двинулись к двери, Тьюкс шагнул к ним, в очередной раз отхлебнув пива из кружки, и они услышали еще одно предупреждение:

— Раз уж вы выходите на улицу, берегите нежные местечки. Красноглазые стервятники крадутся.

Кто бы мог подумать, что хозяин таверны будет цитировать Элиота: «Красноглазые стервятники крадутся…»

— Опять, — заметил Нейл. Конечно, он не столь досконально знал творчество поэта, но несоответствие последней фразы предыдущим просто бросалось в глаза.

Когда Молли повернулась к Тьюксу, она увидела в его перекошенном раскрасневшемся лице и в горящих глазах (горящих изнутри, в отраженном свете они бы так не блестели) насмешку, презрение и ненависть. Вены на его висках вздулись и пульсировали. Ноздри раздувались. Челюсти ходили из стороны в сторону, словно от распирающей его ярости он растирал зубы в порошок.

Молли не могла понять, откуда в обычно добродушном хозяине таверны взялось столько злобы и почему с каждым часом ее только прибавляется. Более того, она не находила причин, по которым он мог выплеснуть распирающие его отрицательные эмоции на нее. Как ни крути, знакомство у них было шапочное, и она не сделала ничего такого, что могло бы задеть или рассердить его.

Рассел Тьюкс поднес кружку, глотнул пива, подержал во рту, а потом выплюнул на пол у ног Молли.

Нейл уже собрался шагнуть к нему, но Молли остановила его прикосновением руки. Вергилий зарычал, но она заставила его затихнуть, лишь сказав: «Вергилий».

Если Рассел Тьюкс в какой-то степени и оставался тем человеком, которым был раньше, то при этом он, несомненно, стал и чем-то еще. Паразит, или грибная спора, или что-то иное, но не менее чужеродное, проникло в его разум и сердце.

Атмосфера в таверне переменилась. Она не могла распознать это изменение, как распознавала, скажем, появление в воздухе сажи и пепла, не могла увидеть его, тем не менее почувствовала: напряжение нарастает. И темнота сгущалась, никак не связанная с отключением электроэнергии. Такую темноту не могли разогнать свечи, она была сродни темноте космической черной дыры, которую не могут увидеть ученые-физики, но узнают о ее существовании по гравитационной силе.

Молли хотела выбраться отсюда. И как можно быстрее.

Пятеро из детей входили в группу помощника шерифа Такера Мэдисона, решившую принять бой и превратить банк в неприступную крепость. Они собирались уйти с минуты на минуту.

Шестая, девочка лет девяти, присоединилась к родителям, которые относились к колеблющимся. Она нервно крутила прядь светлых волос между указательным и большим пальцами, в ее красивых сапфировых глазах стоял испуг, вызванный изувеченными призраками в зеркале.

Девочка сказала, что ее зовут Касси. Попыталась улыбнуться, когда Молли отметила красоту ее волос, но улыбка увяла.

Родители Касси, особенно мать, в штыки встретили слова Молли о том, что в таверне небезопасно и им следует уйти с теми, кто собрался защищаться в банке.

— Откуда вы это знаете? — вскинулась мать. — Вам известно не больше, чем нам. Мы останемся здесь, пока не узнаем что-то новое. Здесь сухо, есть свечи. Как раз здесь мы ощущаем себя в безопасности. И пока ситуация не прояснится, нет причин покидать таверну. Это безумие, вылезать сейчас под ливень.

— Прояснить ситуацию очень просто, — ответила Молли. — Пройдите в мужской туалет. Загляните в чулан, где уборщицы держат свой инструмент. И посмотрите, что там растет.

— О чем вы говорите? — несмотря на вопрос, женщина определенно не хотела слушать. Мать Касси, и это не вызывало сомнений, боялась, что Молли действительно располагает информацией, которая могла заставить ее сделать выбор. — Я не собираюсь идти в мужской туалет. Да что с вами такое? Отстаньте от нас.

Молли хотелось схватить Касси за руку, силой забрать ее с собой, но это привело бы к насилию, задержке и еще сильнее напугало бы девочку.

И когда Рассел Тьюкс двинулся к ним, чтобы принять участие в споре, Нейл дернул жену за рукав:

— Молли, пошли отсюда.

Из восьми собак, не считая Вергилия, пять собирались уйти с группой Мэдисона. Три оставшихся сгрудились рядом с Касси, две дворняги и золотистый ретривер.

Молли заглянула в шесть обращенных к ней очень серьезных глаз, ощутила сверхъестественную связь со всеми животными, поняла, хотя и не могла объяснить как, все, что они хотели ей сказать. У нее не осталось ни малейших сомнений в том, что собаки будут охранять девочку, если понадобится, умрут, но не дадут ее в обиду.

Как Рендер казался Рендером, но был также кем-то еще, как Дерек и Тьюкс выглядели прежними, но вели себя иначе, так и собаки вроде бы оставались собаками, но при этом изменились. Но, в отличие от убийцы, профессора и хозяина таверны, не превратились в агентов отчаяния — наоборот, несли надежду.

И ощущение чуда начало вытеснять из ее сердца страх. Молли прикоснулась к каждой из собак, погладила по голове, а они, в свою очередь, лизнули ей руку.

— Благородные сердца, — сказала она им, — и отважные.

— Что тут происходит? — осведомился подошедший Тьюкс, воняющий пивом и потом.

— Мы уходим, — ответила Молли и отвернулась от него.

Они с Нейлом уже подходили к входной двери, когда дождь прекратился, так резко, будто кто-то закрыл кран.

Глава 31

Вода с мостовых и тротуаров стекала в ливневые канавы. Задерживалась только в выбоинах и неровностях, которых, однако, хватало.

Город практически полностью исчез в тумане. Густая белая масса сползала с окрестных склонов мягкой лавиной, а ей навстречу поднимался туман от разлившегося озера.

На мгновение Молли задержала дыхание, опасаясь, что туман окажется отравленным. Но в конце концов вдохнула… и осталась жива.

Они практически не видели выстроившиеся вдоль улицы дома и деревья, их силуэты скорее угадывались. Белый туман пеленал и лиственные деревья, и хвойные, выставляя на обозрение то несколько нижних ветвей, то часть кроны.

Для Молли эта внезапная тишина, сменившая нескончаемый рев дождя, ударила по ушам, как мощный раскат грома. Выйдя из таверны вслед за Вергилием (Нейл следовал за ней по пятам), она буквально оглохла, словно уши набили ватой.

Но больше всего Молли удивило не прекращение дождя, не внезапная глухота, а приход зари. Взгляд на часы (после того как загадочный левиафан покинул небо над головой, они заработали в обычном режиме) подтвердил, что заря пришла в положенное ей время.

Идущий на смену темноте свет был густо-пурпурным, более свойственным не яркому рассвету, а тающему закату. И от этого света туман приобретал пурпурный оттенок.

В обычные времена эти королевские цвета являли собой великолепное начало дня. В сложившихся обстоятельствах, однако, этот странный свет и окутывающий землю туман предвещали хаос и насилие.

Туман ничем не пах. Не оставил запаха и дождь.

Один этап захвата Земли завершился.

Новый и, несомненно, более страшный начался.

В каждом конце — начало, и, возможно, в этом начале для нее и Нейла был конец всего живого. Последний удар ножом.

Видимость менялась каждую секунду. Стоя на месте, она видела то пять, то десять футов улицы. Крайне редко — двадцать. А иногда не могла разглядеть пальцы на вытянутой руке.

Люди выходили из таверны, но многие остались в зале: кто-то активно налегал на выпивку, другие ждали прояснения ситуации. Стоило человеку отойти на несколько шагов от двери, как он становился призраком. И приглушенные туманом голоса доносились словно из склепа.

Казалось, что в этом пурпурном молоке фонарь окажется очень кстати, однако, когда Нейл включил свой, выяснилось, что свет расплывается в окутавшем их сумраке, не улучшает видимость, только сбивает с толку.

Так что Нейл выключил фонарик и убрал в карман.

— Лучше обеими руками держать ружье, — сказал он.

Молли вытащила из кармана пистолет, едва вышла из таверны. Но чувствовала себя лучником далекого прошлого, который благодаря какому-то временному парадоксу перенесся в гущу современного сражения, с танками и управляемыми лазерами снарядами.

Одна группа борцов за город и мир, держась как можно ближе друг к другу, пешком направилась к банку. Их шаги, а вскоре и голоса поглотил туман.

Другая, в «Шеви Субербане» и «Форде»-пикапе, поехала вниз, к продовольственному магазину Нормана Линга. И они, пусть на черепашьей скорости, быстро исчезли. Сначала автомобили, потом свет их фар.

Рев двигателей перешел в урчание, словно в пурпурном молоке бродили чудовища юрского периода.

Молли боялась, что овчарка убежит от них, растворится в спустившихся на землю облаках, но надеялась, что Вергилий вернется, если она его позовет. Туман мог осложнить поиски детей ничуть не меньше дождя.

— Приступай, Вергилий, — скомандовала она. — За работу.

Пес, безусловно, понял ее и двинулся вперед с приемлемой для них скоростью.

Шли они по центру улицы, откинув капюшоны, но по-прежнему в дождевиках, на случай если ливень хлынет вновь.

И прошли совсем ничего, когда из тумана позвал одинокий голос:

— Помогите мне. Кто-нибудь, помогите мне.

Овчарка остановилась, навострила уши.

Молли огляделась, выискивая источник голоса.

— Где? — спросил Нейл.

— Не знаю.

Но голос позвал вновь, полный душевной муки:

— Пожалуйста. Кто-нибудь, пожалуйста. Господи, пожалуйста, помогите мне.

Молли узнала голос: Кен Холлек, почтальон с бачками и широкой улыбкой.

Кен и его семнадцатилетний сын Бобби, вооруженные, соответственно, винтовкой и вилами, охраняли вход в таверну.

Выходя из нее, Молли и не заметила отсутствия Кена и Бобби. Прекращение дождя, появление зари, пурпурный туман… все остальное отошло на второй план.

— Я кого-то слышал, — в голосе Холлека смешивались боль и страх. — Пожалуйста, не оставляйте меня одного, в таких мучениях. Я так боюсь.

Вергилий определил местонахождение Холлека, сделал несколько шагов, остановился. Наклонил голову, шерсть на загривке встала дыбом. Он зарычал, похоже, предупреждая своих спутников, что впереди, скрытая пурпурным туманом, затаилась угроза.

Молли не знала, что и делать, но, когда Холлек позвал вновь, еще более жалобно, не смогла повернуться к нему спиной, даже если (а поведение собаки именно это и предполагало) его использовали как приманку.

— Осторожнее, — прошептал Нейл, не отставая от нее ни на шаг. Они двинулись в туман, оставив пса за спиной.

Белая, с пурпурным отливом, лишенная запаха пелена окутывала их, такая густая, что, казалось, заглушала биение сердца. Но буквально в нескольких шагах видимость начала улучшаться, словно некая сила принялась разгонять туман в этом конкретном месте.

И перед глазами Молли открылся участок мокрого асфальта, на котором лежал какой-то темный предмет. Еще шаг, и она осознала, что видит перед собой отрубленную голову Кена Холлека.

Эта лишенная тела голова, с открытыми глазами, однако, продолжала жить, в голосе звучала невыносимая тоска.

Губы шевельнулись, задвигались, с них слетели слова:

— Вы не знаете, где Бобби, мой Бобби, мой сын?

Глава 32

Вероятно, во всей Вселенной нет ничего более растяжимого, чем человеческое воображение, вобравшее в себя миллионы надежд и грез за столетия непрекращающейся борьбы, имеющей целью построение человеческой цивилизации, впитавшее бесконечные сомнения, возникавшие в начале любого дела, и, конечно же, страхи, живущие в каждом человеческом сердце.

Но Молли ранее и представить себе не могла многое из того, что тем не менее произошло у нее на глазах за последние часы. К примеру, отрубленную, но, судя по всему, очень даже живую голову, хотя к такой встрече ее могли бы подготовить лишившийся мозгов ходячий труп Гарри Корригана или изувечившая себя кукла.

На какое-то мгновение глаза Кена Холлека парализовали ее. Жалостные. Полные боли. Демонические.

Инопланетяне принесли на Землю какую-то отрицательную энергию, которая стерла различия между растениями и животными, органическим и неорганическим, живым и неживым. Она бурлила и в живых, и в мертвых, и в тех, кто никогда не жил.

В голосе Кена звучали душевная боль и предчувствие дурного:

— Где мой Бобби? Что они с ним сделали? Я хочу увидеть моего мальчика.

Разум не только отшатывался, но бунтовал, не просто бунтовал, но отказывался признавать увиденное, отвергал само существование этой мерзости, пусть органы чувств и твердили обратное.

Человек мог представить себе, каково это — выжить в совершенно чуждой окружающей среде, в максимальной степени повторяющей окружающую среду планеты на другом конце Галактики, среди странных, злобных растений и отвратительных, еще более злобных животных. Он мог представить себе маленький, но гостеприимный уголок, затерявшийся в далеком далеке, где оставалась возможность коротать дни и ночи, забившись в норку, довольствуясь скромной едой и маленькими радостями.

Но Молли не хотела представлять себе, как выживет она в безумном мире, где мертвяки ходили, отрезанные головы разговаривали, куклы угрожали и все ужасы столь растяжимого человеческого сознания могли материализоваться. Такой мир не сулил ей ни минуты покоя, ни единого шанса на счастье.

На этой самой улице, здесь и теперь, она могла расстаться с надеждой на выживание, после чего ей предлагалось бы на выбор или дождаться некоего кошмарного существа, которое найдет ее и разорвет на куски… или покончить с собой. Любой из вариантов предполагал самоуничтожение, однако самоубийство противоречило как ее жизненной философии, так и вере.

А кроме того, предстояло найти детей. О том, что будет после того, как они вместе с Нейлом соберут детей, но не смогут обеспечить им адекватную защиту, Молли предпочитала не задумываться.

— Я люблю тебя, мой мальчик, мой Бобби, — вещала голова Кена Холлека. — Где мой Бобби?

Нейл поднял ружье, но Молли остановила его.

— Это не Кен. Не нужно освобождать его от страданий. Кен умер, его уже нет.

— Я просто хочу остановить эту тварь, — сердито ответил Нейл. — Заставить замолчать.

— Ты не заставишь. От твоего выстрела она развалится на части, но по-прежнему будет говорить. Станет только хуже.

К тому же она полагала, что патроны лучше беречь. Хотя несколько выстрелов из помповика двенадцатого калибра не помогли против другой твари, которая убила Гарри Корригана в собственном доме, в ближайшие часы им могли встретиться противники, не столь неуязвимые к заряду крупной дроби.

Отступив от головы, они не сразу нашли в тумане Вергилия. Он коротко гавкнул, подзывая их к себе, а потом повел дальше.

Не успели они пройти и десятка шагов, как из тумана донеслись металлическое дребезжание и визг. Они осторожно двинулись на шум.

На этот раз рассеявшийся туман показал им мужчину, который на коленях, спиной к ним, стоял на мостовой у бордюрного камня. В свете этой необычной зари они увидели, как он пытается вытащить из гнезда тяжелую канализационную решетку.

Хотя дождь прекратился, вода продолжала бежать по ливневым канавам, таща с собой мусор. И теперь бурлила вокруг его рук.

Низкое рычание Вергилия вновь призвало их к осторожности.

Молли и Нейл остановились, не произнося ни слова, дожидаясь, что мужчина почувствует их присутствие.

Он, однако, продолжал заниматься своим, как полагала Молли, совершенно ненужным делом. Чем-то он напоминал ей злобных троллей из сказок, которые вечно подстраивали людям какие-то гадости.

Наконец со скрежетом металла об асфальт решетка поднялась. Тролль сдвинул ее в сторону.

Мужчина поднял голову, да только головы у него не было. «Посмотрел» через плечо на Молли и Нейла, но, даже если он и знал, что они стоят у него за спиной, увидеть не мог, потому что был немезидой Ичабода Крейна[22], только без лошади.

Быстрые удары сердца Молли могли также быть стуком кулака безумия в дверь ее разума.

В это нереальное пурпурное утро, в городе, окутанном густым туманом, когда законы природы в чем-то не действовали совершенно, а в других случаях изменялись до неузнаваемости, Молли ожидала, что день не последует за зарей. Наоборот, вместо восхода солнца наступит закат, а следующая ночь будет бесконечной, беззвездной, наполненной предсмертными криками еще оставшихся в живых.

И Молли, и Нейл едва сдержали желание пристрелить это безголовое уродство. Остановило их только одно: если нож гильотины не отправил это существо в страну мертвых, то уж пуля калибра 9 мм, пробившая сердце, точно не смогла бы уложить его на землю.

Обезглавленное тело Кена Холлека, управляемое паразитом-кукловодом или какой-то внеземной силой, возможно, не слишком отличающейся от колдовства, спустилось в дыру, появившуюся на месте решетки, скрылось из виду. Из дыры донесся всплеск.

Потом какие-то мгновения тишину нарушали только журчание воды да капель с деревьев.

А чуть позже к ним добавились доносящиеся из под земли звуки шагов. Безголовое чудо продолжило свой путь уже под улицами Черного Озера. Возможно, искало какой-нибудь уступ в стене туннеля, чтобы улечься на него над бурлящими водами и стать пищей для какого-нибудь гриба или другой формы жизни, прибывшей на Землю неведомо откуда.

Часть 5

Мы рождаемся с мертвыми:

Видите, они возвращаются и уводят нас с собой.

Т.С. Элиот Легкое головокружение

Глава 33

Не виляя хвостом, по-деловому, быстро, насколько позволял туман, Вергилий привел их к дому на Ла-Креста-авеню, который стоял на полпути от озера до гребня горы. И эта улица с двумя полосами движения ничем не отличалась от других улиц города. Дом был одноэтажный, уютный и аккуратный, несмотря на то что дождь сбил все листья с вьющихся растений, которые оплетали решетку перед крыльцом, и превратил в красно-лиловое месиво клумбы с цикламенами.

Когда они шли по выложенной плитами дорожке к крыльцу, Нейл внезапно остановился как вкопанный, потом свернул на залитую водой лужайку.

— Посмотри.

Его внимание привлекла пиния, даже не само дерево, а то, что угнездилось на потемневшем от воды стволе. Прищурившись, Молли увидела участки черных наслоений, на которых поблескивали зеленые точки.

Она видела подобные лишайники, хотя ни один земной лишайник не мог похвастаться такими вот люминесцирующими вкраплениями. Каждая изумрудно-зеленая точка светилась изнутри.

И свечение это пульсировало, скорее всего, подумала Молли, синхронно с пульсацией двигателей, которые поддерживали в небе и приводили в движение левиафана, недавно пролетевшего над городом.

Периметр каждого наслоения двигался, расширялся во все стороны, лишайник захватывал все новые участки ствола. За ту минуту, которую Молли и Нейл наблюдали за деревом, каждое из наслоений раздвинулось как минимум на полдюйма.

При такой скорости хватило бы нескольких часов, чтобы под сросшимися «полянами» лишайника исчез весь ствол.

Лишайники представляли собой сложные симбиотические организмы, сочетание грибов и водорослей, которые обычно прекрасно уживались с деревом-хозяином.

Но в этот момент Молли заподозрила, что пиния не переживет появления второй «коры». Или погибнет, или упадет, сожранная организмами, столь же чуждыми Земле, как и лишайник, который расползался по стволу, захватывая все новые и новые участки коры, а может, мутирует и превратится во что-то еще, примет образ растения из другого мира.

Пульсирующие изумрудные вкрапления придавали черным наслоениям блеск, свойственный драгоценным изделиям. В других обстоятельствах могло бы показаться, что ствол волшебным образом инкрустирован драгоценными камнями.

Однако пинию не окружала аура сказочного чуда. Наоборот, несмотря на изумрудный блеск, несмотря на то, что рост лишайника только начался, не вызывало сомнений, что дерево поражено раком и метастазы стремительно расползаются.

Вергилий не подошел к пинии, остался на плитах дорожки, настороженно наблюдая за Молли и Нейлом.

И Молли разделяла тревогу овчарки. Она не прикоснулась к лишайнику, опасаясь, что он перескочит на кончик пальца, а потом начнет колонизировать человеческое тело с той же эффективностью, что и ствол дерева.

С другой стороны дорожки росла такая же пиния, и даже при столь тусклом освещении Молли видела изумрудное свечение лишайника и на том дереве.

Вергилий повел их на крыльцо, к входной двери.

В доме не горели ни свечи, ни масляные лампы, ни фонарики. В окнах отражался лишь пурпурный свет, пронизывающий густой туман.

Войдя без стука, они могли стать мишенью, получить пулю или заряд дроби.

Однако если детям, находящимся в доме, уже грозила опасность — со стороны Майкла Рендера или чего-то еще менее человеческого, — то, объявив о своем появлении, Молли и Нейл могли эту опасность только увеличить.

Дилемма разрешилась, когда щелкнул, открываясь, замок входной двери.

Инстинктивно они отступили на шаг и разошлись в стороны, чтобы их не увидели из глубины дома.

Вергилий не сдвинулся с места.

Дверь мягко распахнулась внутрь. Пусть света катастрофически не хватало, Молли увидела, что в маленькой прихожей никого нет, словно дверь им открывал призрак.

Но дальняя от двери половина прихожей осталась темной, как змеиная нора.

Чтобы предоставить Нейлу возможность держать помповик обеими руками, фонарик достала Молли.

Впрочем, Вергилий смело вошел в прихожую еще до того, как Молли включила его.

С крыльца она осветила темную часть прихожей узкий стол, на нем две вазы. Закрытая дверь в дальней стене. Угрозы она не увидела.

Хотя все собаки в ту ночь вели себя на удивление странно, хотя Вергилий просто поразил ее, принеся розу и поняв, какую задачу поставила перед собой Молли, для того, чтобы войти в незнакомый дом без приглашения и не объявляя о своем приходе, требовались крепкие нервы и абсолютная уверенность в том, что на собаку можно положиться. На тот момент Молли одолевали сомнения и в первом, и во втором, колебался и Нейл.

Словно реагируя на их заминку, Вергилий повернул голову, окинул Молли золотистым взглядом. Молли показалось, что это не обычный блеск глаз в темноте, характерный для животных, а еще один уникальный феномен этой ночи. Глаза светились не отраженным светом, нет, сияние шло изнутри, чудесное, сверхъестественное сияние.

И, зачарованная этим собачьим взглядом, Молли отбросила все страхи и тревоги. Нет, сомнения, конечно, оставались, от них пересохло во рту, но она собрала слюну, сплюнула. А потом переступила порог, вошла в дом.

Нейл последовал за ней, и когда они оба оказались в прихожей, перед закрытой дверью в дальней стене, входная дверь мягко закрылась. Без единого дуновения ветра.

Молли охватил страх, но она не повернулась, не бросилась к входной двери, чтобы открыть ее и выбежать из дому. Она знала: именно этого от нее и ждут, именно этого и хотят от нее добиться, а кто или что, значения не имело. Если бы ей пришлось отступить, она хотела бы сама выбрать момент отступления, не могла допустить, чтобы момент этот выбирали за нее.

Вергилий обнюхал закрытые двери и открытые арки по правую и левую руку.

Стенной шкаф в прихожей подозрений у овчарки не вызвал. Молли тем не менее открыла дверь, а Нейл раздвинул висящие в шкафу пальто стволом помпового ружья.

Хотя Вергилий не проявил интереса к кабинету (с задернутыми шторами там царила чернильная темнота), Молли включила фонарь и осмотрела комнату. Тени разбегались от луча, но только тени мебели.

У арки, ведущей в гостиную, овчарка коротко взвизгнула, выказав признаки тревоги.

Аметистовый свет туманного утра только прижимался к окнам, ничего не открывая, но Молли встревожила реакция собаки, потому что она тоже услышала посторонние звуки: шелест, шуршание, шорохи.

Свет фонаря отразился от стекол, укрывавших от пыли картины на стенах, от керамических абажуров настенных ламп, хрустальной вазы, зеркала над каминной доской, потухшего экрана телевизора.

Нейл вел ствол помповика за лучом фонаря, но так и не нашел, во что стрелять.

Шуршание усилилось и доносилось уже со всех сторон.

С ушами торчком, поджав хвост, пес завертелся на месте.

— Стены, — догадался Нейл, и, посветив фонарем, Молли увидела, что он прильнул ухом к штукатурке.

Она и Нейл стояли по обе стороны арки. И Молли тоже наклонилась к стене.

Человек с острым слухом сразу бы понял, что слышит не шуршание, а скорее дребезжание, гудение, как будто туча обезумевших летающих насекомых или стая птиц колотится крылышками об стену с обратной стороны.

Глава 34

Те же звуки, доносящиеся из стен, может, и с потолка, они слышали и в коридоре, и в столовой. Бесчисленные крылья, то ли в перьях, то ли мембранные, терлись о твердую поверхность и друг о друга.

Молли направляла луч фонаря на решетки, закрывающие вентиляционные каналы, но за прутьями ничего не трепыхалось, не старалось выбраться наружу. Туча, или стая, неведомо чего еще не проникла из пространства между стенами в систему вентиляции и обогрева.

Впрочем, сам дом уже стал инкубатором, гнездом чего-то более отвратительного и наверняка куда более опасного, чем пауки или тараканы. Молли не хотела находиться в доме, когда легионы этой мерзости нашли бы выход из своей штукатурно-деревянной тюрьмы.

Отважный Вергилий, конечно, боялся обитателей межстенного пространства, но, не собираясь бежать, вел их к двери в дальнем конце коридора. Она была закрыта, но открылась, как и входная, подчиняясь невидимой руке.

За дверью находилась кухня, чуть освещенная пурпурным утром. С пистолетом в одной руке и фонарем в другой, Молли следом за псом переступила порог, даже осторожнее, чем входила в дом, а потом бросилась вперед (Нейл не отставал ни на шаг), потому что услышала детские крики.

Мальчик девяти или десяти лет стоял у кухонного стола. Вергилий напугал его, и он замахнулся шваброй, словно бэттер, готовящийся отбить мяч. Этим же жалким оружием он собирался бороться и с теми тварями, которые могли вырваться из стен, пчелами, летучими мышами или какими-то другими чудищами с другого конца Галактики.

За столом сидела девочка лет шести, подобрав ноги под себя, словно боялась, что эти гудящие орды вылезут через щели в полу. Лишних тридцать дюймов высоты могли хоть как-то ее защитить.

— Кто вы? — спросил мальчик. Ему хотелось, чтобы голос звучал твердо, но, конечно же, он не смог изгнать из него дрожь.

Я — Молли. Это — Нейл. Мы…

Кто вы? — повторил он вопрос, потому что тоже видел все эти фильмы и опасался похитителей тел, паразитов, захватывающих контроль над мозгом.

Мы — те, кого ты видишь, — ответил Нейл. — Живем к северу от города, на дороге, которая проложена по гребню горы.

Мы узнали, что вы попали в беду, — поясница Молли. — И пришли, чтобы помочь.

Как? — в голосе мальчика слышалась подозрительность. — Как вы узнали?

Пес, — Молли указала на Вергилия. — Он привел нас сюда.

Мы знали, что в городе есть дети, оставшиеся без взрослых. Вергилий находит их для нас, — объяснил Нейл. — Мы не понимаем как. Не понимаем почему.

Возможно, прямота их ответов успокоила мальчика. А может, его убедил Вергилий, дружелюбным взглядом, вываленным языком, хвостом, мотающимся из стороны в сторону.

Когда мальчик опустил швабру, приняв менее воинственную позу, Молли спросила:

Как тебя зовут?

Джонни. Это Эбби. Она — моя сестра. Я не допущу, чтобы с ней случилось что-то плохое.

Ничего плохого не случится ни с кем из вас, — заверила его Молли. Как же ей хотелось, чтобы они с Нейлом могли это гарантировать.

Глаза у Эбби были такие же ярко-синие, как и у Джонни, и такие же испуганные.

Боясь того, что могли открыть ее глаза, Молли заставила себя улыбнуться, поняла, что улыбка больше похожа на гримасу. И стерла ее с лица.

— Где ваши родители? — спросил Нейл.

— Старик набрался, — в голосе Джонни слышалось отвращение. — Текила и таблетки, все как обычно. До того, как телевизор перестал хоть что то показывать, он свихнулся, пока смотрел новости, и даже не понял этого. Начал нести какую-то ахинею насчет превращения дома в крепость, пошел в гараж, чтобы взять инструменты, гвозди, уж не знаю что.

— Мы слышали, что с ним случилось, — прошептала Эбби. — Мы слышали. Как он кричал, она тревожно оглядела стены, потолок. — Существа в стенах добрались до него.

Те, кто копошился за штукатуркой, похоже, услышали слова девочки, потому что ответили яростным шебуршанием.

— Нет, — не согласился Джонни. — До него добралось что-то еще, что-то более крупное, чем эти твари в стенах.

— Он кричал и кричал. — Глаза Эбби широко раскрылись, она прижала ручонки к груди, словно они могли послужить броней.

— То, что добралось до него, рычало и визжало, как кугуар, но это был не кугуар. Мы все хорошо слышали. Дверь из кухни в гараж оставалась открытой.

Теперь дверь в гараж была закрыта.

— А потом оно завопило. И таких воплей я никогда не слышал, — продолжил Джонни. — Вопли чем-то напоминали смех… и тут же… оно начало жевать.

От этих воспоминаний мальчик содрогнулся, а девочка сказала:

— Они собираются съесть нас живыми.

Положив фонарик на разделочный стол, с пистолетом в руке, Молли подошла к Эбби, пододвинула стул к краю стола, обняла девочку.

— Мы забираем вас отсюда, маленькая.

— Где ваша мать? — спросил Нейл.

— Бросила нас два года тому назад, — объяснил мальчик.

Голос задрожал сильнее, словно уход матери из семьи, даже два года спустя, причинял ему гораздо больше боли, чем все эти внеземные существа, с которыми ему пришлось столкнуться в последние несколько часов.

Джонни прикусил нижнюю губу, чтобы подавить слезы, повернулся к Молли.

— Мы с Эбби пытались пару раз уйти. Двери не открывались.

— Для нас они открылись, — напомнил ему Нейл.

Мальчик покачал головой.

— Может, открылись на вход. А как будет с выходом?

Он схватил кастрюльку с плиты и запустил в окно. Она ударилась в стекло, а потом отскочила. Стекло не разбилось.

— Что-то странное происходит с домом, — добавил мальчик. — Он изменяется. Такое ощущение… что он становится живым.

Глава 35

На выходе из кухни, в коридоре, в прихожей их сопровождал все возрастающий шум за стенами, словно орды копошащихся там тварей понимали, что легкая добыча может от них ускользнуть.

— Они разговаривают, — доверительно сообщила Эбби Молли, когда они следом за Вергилием выходили из кухни.

— Кто, маленькая?

— Стены. Не так ли, Джонни? Они ведь разговаривают?

— Иногда можно слышать голоса, — подтвердил мальчик, когда они добрались до стенного шкафа в прихожей.

Пока Эбби и ее брат надевали куртки, Молли спросила:

— Они что, говорят на английском?

— Иногда на английском, — кивнул Джонни. — Бывает, и на другом языке. Я только не знаю на каком.

По всему дому трещали половицы, стены, потолки. Все они словно перенеслись на корабль, застигнутый в открытом море жестоким штормом.

Вергилий, который ранее только рычал, гавкнул. Один раз. Как бы говоря: «Пошли!»

Трещащий дом затрещал еще сильнее. Трещало все — полы, потолки, стены, оконные рамы, дверные коробки. Задребезжали водяные трубы. Захрипели вентиляционные каналы. Внезапно дом застонал, как старый бегемот, пробудившийся после долгого сна.

Когда Нейл попытался открыть входную дверь, у него ничего не вышло.

— Я так и знал, — вырвалось у мальчика, а девочка испуганно прижалась к Молли.

Нейл проверил, открыт ли замок, надавил на дверь, но она не поддавалась.

В окружении стонов, вздохов и треска Молли почти поверила, что стены сейчас сожмут их, как пара челюстей, дом изжует их зубами изломанных палок, попробует на вкус языком-полом, придавит к небу-потолку и наконец отправит в желудок-подвал, где легионы тварей набросятся на них и сожрут без остатка, не оставив не только плоти, но и костей.

Нейл отступил от двери.

— Отойдите все, — приказал он и поднял помповое ружье. С намерением вышибить замок.

Но тут Вергилий выступил вперед, цапнул лапой дверь, и она открылась, внутрь.

Молли не стала задумываться над тем, что произошло: то ли Нейл, спокойный и уверенный в себе, никогда не теряющий самообладания, вдруг запаниковал и принялся бороться с незапертой дверью, пытаясь открыть ее в сторону, противоположную нужной, толи овчарка обладала неведомым им могуществом. Прижимая Эбби к себе, она вышла на крыльцо следом за Вергилием и Джонни, спустилась по ступеням на плиты дорожки.

Повернувшись, с облегчением увидела, что Нейл идет за ней, не остался пленником ожившего дома.

Снаружи дом выглядел точно таким же, как прежде, когда они увидели его впервые. Одноэтажным, аккуратным, уютным. Не было в нем ничего демонического.

Окутанная пурпурным туманом, Молли ожидала услышать, как дом трещит и стонет, готовясь повторить описанную Эдгаром По судьбу дома Ашеров, но ее ожидания не оправдались (в эту ночь далеко не впервые). За стены не проникало ни звука, дом стоял молчаливый, не вызывающий никаких подозрений, совсем как какой-нибудь особняк в рассказе о призраках Генри Джеймса[23].

Входная дверь медленно закрылась, словно под действием пружины и на хорошо смазанных петлях. Но Молли подозревала, что никакой пружины нет и в помине и дверь закрыла другая сила, совсем не механическая, а разумная и жестокая.

Лишайник на стволах пиний, поблескивающий изумрудами (но по сущности — раковая опухоль), добравшийся уже до ветвей, теперь казался мирным и где-то даже очаровательным представителем внеземной растительности в сравнении с теми дьявольскими созданиями, что вывелись и росли в стенах дома.

Солнце, должно быть, не замедлило свой подъем, но туман над их головами, наверное, стал гуще, пусть и чуть рассеялся на уровне улицы, потому что аметистовый свет сменился лиловым. Светлее определенно не становилось, казалось что вокруг балканские сумерки, а не калифорнийское утро.

— Куда пойдем? — спросил Джонни.

Молли посмотрела на Вергилия, который, похоже, ждал команды.

— Куда поведет нас собака.

И тут же овчарка развернулась и затрусила по выложенной каменными плитами дорожке к улице.

Все четверо последовали за псом в туман, который редел и поднимался, так что даже в этих ложных сумерках зона прямой видимости увеличилась до двух кварталов.

Интуитивная догадка Молли, что туман над головой становится все плотнее, пусть и рассеивается у земли, оказалась верной.

И граница между густым и рассеянным туманом проходила в каких-то пятнадцати футах над землей, такая резкая, что создавалось впечатление, будто Черное Озеро накрыли колпаком из матового стекла. Все, что находилось выше границы: верхние этажи и крыши двухэтажных домов, верхние ветви деревьев — полностью растворялось в густой лиловизне.

Молли физически чувствовала, как туман придавливает ее к земле. Это тяжелое лиловое «молоко» пропускало сквозь себя только малую часть светового спектра, и лиловизна только усиливала клаустрофобический эффект.

Нависшее над самой землей небо тревожило Молли и чем-то еще, но пока она не могла четко указать на причину ее тревоги.

Они прошли за Вергилием уже полквартала, прежде чем Молли поняла, что ее беспокоит: в этой лиловизне неведомые твари или механизмы могли перемещаться незаметно для людей.

К западу от них в густом тумане появилось световое пятно. Туман рассеивал свет, разглядеть его источник с такого расстояния не представлялось возможным, но яркое световое пятно, появившееся над городом, двинулось к ним.

С сокращением расстояния удалось определить и форму летающего объекта: диск или, возможно, сфера. Сам объект светился более ярко, чем окружающий его ореол, а размером, как показалось Молли, не превышал внедорожник, хотя она могла и ошибиться, не зная высоты, на которой он летел.

В том, что это НЛО, сомнений у нее не было. Фильмы подготовили ее к такому зрелищу, как и десятилетия новостных выпусков о контактах с инопланетянами.

Приближался НЛО бесшумно. Двигатели даже не мурлыкали, не гудел выбрасываемый из сопел воздух. Не ощущалась и пульсация, которая вызывала вибрацию крови и костей при прохождении над городом «горы» Нейла.

Если недавно проследовавший над городом на юг летающий объект был кораблем-маткой, или одним из кораблей-маток, то приближающийся НЛО, скорее всего, отправили с него. Это мог быть и разведывательный зонд, и бомбардировщик, и десантный катер.

А может, и что-то еще. Эта война в очень малой степени соответствовала земным конфликтам, скорее, совсем не соответствовала, поэтому привычная военная терминология не годилась для описания текущих событий.

По мере приближения НЛО сбавлял скорость и скользил по небу с легкостью воздушного шара.

И завис точно над маленькой группой людей, стоявшей на улице. По-прежнему бесшумно.

Сердце Молли наполнил ужас.

«Учить нас заботиться и не заботиться. Учить нас сидеть тихо», — процитировала она про себя Элиота, ища успокоения в его словах, черпая в них уверенность.

Когда Эбби прижалась к ней, Молли опустилась на колено, чтобы их лица оказались на одном уровне. Обняла, чтобы помочь девочке справиться со страхом.

Глава 36

Стоя под этим зависшим в небе загадочным объектом, купающимся в золотистом, но сулящем беду свете, чувствуя его зловещую силу, все четверо смотрели вверх, испуганные, но не в силах отвести глаз.

Едва завидев приближающийся свет, Молли подумала о том, чтобы убежать с детьми, где-нибудь спрятаться, но тут же осознала: если пилот НЛО захочет их найти, то обязательно найдет. Конечно же, инопланетяне могли выслеживать наземные цели. Даже земная техника располагала подобными средствами: инфракрасными и тепловыми датчиками, детекторами звуков. А уж у инопланетян они были куда как совершеннее.

Она чувствовала, что за нею наблюдают. Не просто наблюдают, а просвечивают насквозь и тело, и разум, снимают информацию и анализируют неведомыми ей средствами. И едва Молли осознала глубину анализа, ее охватил стыд, лицо просто залила краска стыда, будто она стояла голой перед незнакомцами. И когда она услышала, что бормочет покаянную молитву, то поняла, что готовится умереть прямо здесь, на улице, в эту минуту или следующую.

Ни мощный источник света летающего объекта, ни эффект от работы его бесшумных двигателей не разгоняли туман. Наоборот, в непосредственной близости от «тарелки» он загустел, скрывая ее точные контуры и особенности конструкции.

Молли ожидала, что ее сейчас сожгут, превратят в пылающий на асфальте факел, а то и просто распылят на атомы.

С учетом альтернативы — «тарелка» могла спуститься на улицу или их могли поднять на борт НЛО, где они столкнулись бы с представителями инопланетян и подверглись бог знает каким экспериментам, — распыление на атомы представлялось даже желанным.

Но вместо этого, и совершенно неожиданно, светящийся летающий объект продолжил свой путь, быстро исчезая из виду. В какие-то секунды золотистое сияние растворилось в нависшей над ними мгле.

Густой туман вновь полиловел, на улице опять воцарились ложные сумерки.

Снова прижав к себе Эбби, пожалуй, излишне крепко, Молли поднялась, пусть ноги и подгибались. Нейл стоял, положив руку на плечо Джонни. Встретился с женой взглядом.

Их взаимное чувство облегчения было осязаемым, но ни один не сказал ни слова о том, что только-только произошло, словно упоминание «тарелки» могло привести к ее немедленному возвращению.

На время контакта с НЛО Молли напрочь забыла про Вергилия. Если появление «тарелки» и испугало его, то он пришел в себя, как только корабль инопланетян скрылся в тумане. И теперь стоял, готовый продолжить путь, вести их к другим детям.

Молли не терпелось последовать за ним. Она радовалась, что у нее появилась важная и достаточно сложная миссия, которая не позволяла ей раздумывать о враждебном новом мире, в котором им предстояло жить.

Тем не менее, когда Вергилий повел их по улице на север, она заметила, что сверкающий изумрудами лишайник поселился на многих деревьях: пиниях, соснах Ламберта, кленах, одетых в желтую осеннюю листву. Трансформация Земли продолжалась.

На других кленах и тополях она видела бороды серого мха, который раньше в Черном Озере и его окрестностях не встречался. Некоторые из этих «украшений» просвечивали насквозь, как туман, другие были куда более плотными, создавая ощущение гниения и болезни.

Два больших дерева упали, но к их столь незавидной судьбе агрессивные инопланетные растения отношения не имели. Просто дождь настолько пропитал землю, что корни деревьев не смогли удержать их в вертикальном положении. Одно дерево упало на улицу, практически перегородило ее. Второе — на дом, проломило крышу, выбило окна.

Не рыская из стороны в сторону, не останавливаясь, чтобы понюхать воздух, Вергилий миновал еще один квартал, потом повернул на восток, вверх по холму, к Ореховой аллее.

Молли предполагала, что он ведет к другому дому, в стенах которого поселилось бог весть кто или что. И, возможно, на этот раз им пришлось бы столкнуться с роем инопланетных насекомых.

Но вместо этого овчарка направилась к церкви Святой Перпетуи, расположенной на углу Ореховой аллеи и Нагорной улицы. Шпиль и крышу церкви скрывал туман.

Ее построили из камня, добытого в местных каменоломнях. Каменные ступени вели к двум дубовым дверям, над которыми фасад украшало круглое окно с витражом-розой.

Высокие окна-витражи из цветного стекла тянулись как по северной, так и по южной стене. Два из них, ближе к алтарной части нефа, светились изнутри, недостаточно сильно, чтобы разглядеть рисунки, но свидетельствуя о том, что в церкви кто-то нашел убежище.

Раньше, когда Молли и Нейл объезжали город в поисках места, где могли собраться горожане, чтобы организовать совместную оборону, до того, как попали в таверну «Волчий хвост», они проехали и мимо церкви Святой Перпетуи. Решили, что в ней никого нет, потому что внутри не горело ни одной свечи.

Вергилий, однако, не поднялся по лестнице, а направился в открытые ворота железного кованого забора, огораживающего кладбище.

Вот тут, пожалуй, пес впервые выказал признаки тревоги: задержал дыхание, поджал хвост. На загривке шерсть встала дыбом, задние лапы задрожали.

Два древних дуба, какие редко встречаются так высоко в горах, высились в дальней части кладбища. Их верхушки и большую часть массивной кроны скрывал туман. Проходы между могилами и сами могилы, расположенные под их сенью, прятались в почти ночной тьме. Лиловый свет туда просто не проникал.

А вот на открытых участках, между воротами и дубами, света более чем хватало, чтобы увидеть, что многие надгробные камни перевернуты какими-то вандалами. На земле валялись простые гранитные надгробия, изваяния ангелов, два латинских креста, одно распятие, один кельтский крест, кресты в форме трилистника…

И могилы были разрыты. Не все. Малая часть. Может, дюжина, пятнадцать — из сотен.

Юная Эбби нашла руку Молли и крепко сжала.

Около разрытых могил лежали груды земли, разбитые в щепки крышки гробов.

Сами могилы доверху заполняла грязная вода. На поверхности плавали клочки атласной обшивки гробов. Подушка из-под головы кого-то из покойников. Черная туфля. Клочки полусгнившей одежды. Несколько маленьких костей, чистых и белых, в основном фаланги пальцев рук и ног.

Вергилий привел их сюда, чтобы они увидели все это варварство.

Молли понятия не имела зачем.

А может, знала, что все это означает, но ей не хватало духу выстроить до конца всю логическую цепочку.

Глава 37

В нартексе церкви было одно окно: большое, круглое, из красного с золотыми прожилками стекла, над дубовыми дверями. Пройдя через него, лиловый свет полностью утрачивал способность что-либо освещать.

В нартексе и так всегда было темновато, в том числе и за счет стенных панелей из красного дерева. В воздухе пахло благовониями и плесенью.

Пес дважды чихнул, фыркнул, чтобы прочистить нос.

Фонарик Молли нашел в углу колонию грибов, на этот раз не черных в желтую крапинку, а чистейше-белых.

В этом случае внеземную флору вроде бы представляли два вида. Один являл собой круглые пузыри всевозможных размеров. Раздутые до предела, готовые лопнуть в любой момент, они матово блестели. Второй напоминал мягкие мешки. Они медленно, то надувались, то сдувались, со всем как легкие.

Размеры грибной колонии производили впечатление: шесть футов в высоту, четыре — в ширину, три — в глубину. От колонии веяло злом и грибы знали об их присутствии.

С чего Молли взяла, что грибам это известно, она сказать не могла, ориентировалась скорее на воображение, чем на логику или даже интуицию.

И тем не менее нисколько не сомневалась в разумности белых шаров, которых, похоже, обслуживали мешки-легкие.

Она бы предпочла, чтобы Эбби и Джонни подождали снаружи. Но детей, конечно же, нельзя было оставить одних, а они с Нейлом дали слово никогда не расставаться и не собирались его нарушать.

Вергилий стукнул лапой по двери между нартексом и нефом, стукнул настойчиво, как бы говоря, что времени у них мало и надо бы поспешить.

Открыв дверь, Молли заметила справа чашу со святой водой, но ее внимание тут же привлекло множество свечей, которые горели в глубине церкви, у правой части ограждения алтаря.

По привычке она окунула два пальца в маленький мраморный резервуар. Но вместо прохладной воды и чувства умиротворенности нашла в чаше что-то влажное, губчатое, мерзкое.

Отдернув пальцы, направила на чашу луч фонаря и увидела отрубленную человеческую руку, лежащую в воде. Ладонью вверх. Пальцы напоминали ножки дохлого краба.

Молли сумела подавить крик, так что он вырвался каким-то писком, который не мог напугать детей.

Человеческая рука, оказавшаяся в столь необычном месте, шокировала безмерно, словно превратилась в инопланетное существо.

Молли тут же увела луч от чаши, не хотела, чтобы дети увидели руку. И луч этот, заплясавший по деревянному полу центрального прохода наглядно демонстрировал состояние ее нервов.

— Держитесь подальше от чаши со святой водой, даже не смотрите на нее, — предупредила она, надеясь, что темнота скроет от детей это отвратительное зрелище, которое намертво впечаталось ей в память.

Но воспоминания Молли, пусть руку она увидела только что, были неполными. Она подозревала, что упустила какой-то очень важный момент, связанный с этой рукой.

Однако не повернулась к чаше со святой водой, не направила на нее фонарь, чтобы разобраться до конца. Потому что в юго-восточном углу нефа увидела двоих мужчин и троих детей, стоявших около ризницы. Свечи давали достаточно света, чтобы даже с такого расстояния заметить, как все они испуганы. Судя по пассивности их поведения, оружия у них не было и они ожидали появления не людей, таких же беженцев, как и они, а штурмовиков с другой планеты.

И тут же Молли сообразила, что эти пятеро стоящие среди свечей, не видят ни ее с Нейлом, ни двоих детей, ни Вергилия. Примыкающая к нартексу часть нефа куталась в темноте, поэтому они могли заподозрить, что в дверь вошли те самые штурмовики. Вот почему, двинувшись по центральному проходу, она дружески с ними поздоровалась, после чего назвалась сама и представила им Нейла.

Но все пятеро продолжали молчать, парализованные страхом. Возможно, по собственному опыту, накопленному этой ночью, они знали, как легко можно нарваться на обман и доверять можно только собственным глазам, да и то не всегда.

Свечи, даже в таком большом количестве, не могли разогнать темноту в той части нефа, где стояли скамьи для паствы. И лиловый свет, который проникал сквозь цветные окна-витражи, не мог стать серьезной угрозой темноте.

Шагая по проходу следом за Вергилием, Молли услышала тихий голос, вроде бы произносящий молитву «Отче наш». Еще один голос вроде он молился Деве Марии.

Молли поняла, что и другие люди укрылись в церкви Святой Перпетуи, в критической ситуации обратившись за защитой к Богу. Направляясь в Черное Озеро, она полагала, что многие именно так и поступят. Прихожане сидели по одному и по двое, темные силуэты в темноте.

Она не стала беспокоить их, отрывая от молитв и размышлений о вечном, лучом фонаря, уважая их право побыть в церкви наедине с Богом.

Когда она добралась до широкого поперечного прохода между первой скамьей и ограждением алтаря, пол под ногами содрогнулся, раздался треск, который они уже слышали в доме Эбби и Джонни.

Молли направила луч фонаря в натертый пол. Описала широкую дугу. Нашла пару-тройку вздувшихся досок, однозначно указывавших на давление снизу.

Вергилий понюхал пол, держась подальше от деформированных досок.

В церкви был подвал. Там хранились праздничные украшения, стояли печь и водяной котел. Возможно, теперь там поселилось какое-то чудище.

Свечи в красных стаканчиках горели не только на стойках у алтаря. Они стояли и на полу, у статуи Девы Марии, и на парапете ограждения.

В их мерцающем свете Молли увидела, что все дети веснушчатые и зеленоглазые. Да и другие черты лица указывали, что они из одной семьи.

Щечки самой младшей, девочки со светлыми волосами, блестели от слез. Эбби сразу взяла ее за руку и встала рядом, может, потому, что они знали друг друга, но скорее по другой причине: поняла, что должна поддержать малышку.

Двое других были мальчиками-близнецами лет восьми-девяти. Волосы у них, в отличие от сестры, были темные, почти черные. И хотя выглядели мальчики испуганными, чувствовалось, что присутствие духа они не потеряли, в них просто кипела энергия. Они хотели что-то сделать, хотели действовать, пусть и понимали, что разрешить, сложившуюся ситуацию не в их силах.

Ни один из мужчин, похоже, не состоял с детьми в родстве.

Первого, высокого и тощего, с выпирающим адамовым яблоком, отличал острый нос. А нижнюю губу он жевал так активно, что очень скоро мог прокусить кожу. Его маленькие глазки пребывали в непрерывном движении. Взгляд нервно перескакивал с Молли на Нейла, детей, прихожан на скамьях, темный алтарь, чтобы вернуться к Молли и снова пойти по кругу.

Второй был коренастым толстяком с пухлыми ручками.

— Я очень сожалею. Я очень сожалею, но другого выхода не было! — воскликнул он, жалобно глядя на Молли.

— О чем вы сожалеете? — спросил Нейл.

— У нас нет оружия, — продолжил толстяк. — Мы надеялись, что оно есть у вас… и так и вышло. Но теперь я думаю… а поможет ли оружие?

— Я не очень силен в разгадывании загадок, — признался Нейл.

— Нам следовало вас предупредить, но что тогда случилось бы с нами? Вот мы и позволили вам зайти в западню. Мне очень жаль.

Вновь содрогнулся пол. На стойках сдвинулись с места красные стаканчики со свечами. Огоньки задрожали, похожие на яркие языки, дернувшиеся в безмолвном крике.

Глава 38

Толстяка, как и его тощего спутника, чудовище, каким бы оно ни было, бушевавшее в подвале, волновало куда в меньшей степени, чем темный алтарь у них за спиной и прихожане на скамьях перед ними. Он снова и снова поглядывал то на алтарь, то на скамьи.

— Можете вы вывести нас отсюда? — спросил высокий мужчина, словно забыл, где находятся двери.

За спиной Молли услышала движение в разных частях церкви, словно прихожане одновременно поднялись со скамей и направились к исповедальне.

Поворачиваясь, она вспомнила руку в мраморной чаше для святой воды. Шок, вызванный контактом с отрубленной рукой, заставил забыть одну важную подробность, которая теперь больше не ускользала от нее: руку отрубили не сегодня. Она раздулась, потеряла цвет, начала разлагаться, то есть принадлежала рука человеку, который умер раньше и до этого дня или ночи лежал в могиле. Однако тело так хорошо забальзамировали, что оно достаточно успешно противостояло процессу разложения.

Одну за другой луч фонаря Молли выхватывал из темноты фигуры прихожан, теперь не сидевших, а стоящих среди скамей: изъеденные червями, лишившиеся душ тела, в истлевших костюмах и платьях. Слепые с зашитыми веками. Глухие к истине, потерявшие надежду. Ожившие только телом. Словно в насмешку. Насмешка. Пародия осквернение, глумление.

И здесь внеземная сила не делала различии между живыми и мертвыми, между органическим и неорганическим. Казалось, что Земля захвачена и переделана пришельцами не из другого спирального рукава Млечного Пути и даже не из другой галактики, а из иной вселенной, где законы природы радикально отличались от законов, действовавших в этой Вселенной.

Человеческая реальность, которая функционировала на основе законов Эйнштейна, и абсолютно другая реальность захватчиков Земли столкнулись, смешались. И на этом эйнштейновском перекрестке, в этом худшем из всех возможных новых миров, могло происходить все, что угодно.

Поднявшихся на ноги мертвяков качало от выхода газов, которые образуются при разложении плоти. И вонь, которая чувствовалась в нартексе, шла, как теперь выяснялось, не от грибов. Ее источник находился в нефе, маскировался под молящихся прихожан.

С учетом того, что обоняние собаки как минимум в десять тысяч раз чувствительнее, чем у человека, Вергилий наверняка знал, кто сидит на скамьях, но он не выказал ни малейших признаков тревоги, когда проходил мимо. И теперь спокойно стоял среди пятерых детей. Его стремление спасти детей поразило Молли даже больше, чем необычное поведение собак в минувшую ночь, и она вновь подумала о том, что этот пес, пусть она, Молли, и не могла понять, как такое может быть, нечто большее, чем простая немецкая овчарка.

Стежки похоронных дел мастеров в одном случае не выдержали, поэтому луч фонаря Молли нашел покойника-прихожанина с раскрытыми глазами. Но свет не отразился от белков: из глазниц лезло содержимое черепа, знакомый черный, в желтую крапинку гриб.

С эффективностью пиявки, высасывающей человеческую кровь, страх присосался к надежде Молли. Сердце забилось еще быстрее, однако она могла подбодрить себя тем, что эти ходячие мертвяки напугали ее гораздо меньше, чем встреча с внезапно появившимся в таверне Рендером.

Еще у одного трупа, с практически сгнившей плотью, черно-желтый гриб устроился в грудной клетке. Другая грибница оккупировала руку, от плеча до запястья, обвила ее, как змея.

Пол церкви вновь содрогнулся, половицы затрещали, половицы треснули, словно чудище в подвале проснулось, страшно голодное, и готовилось пожрать всех, кто попадется ему на пути.

Три стаканчика со свечками упали на пол. Одна свечка погасла сама, две потушил Нейл, наступив на них.

Мертвяки сдвинулись с места. Они не волочили ноги, не шипели и не клацали зубами, не размахивали в ярости руками, ничем не напоминая мертвяков в фильмах ужасов. Просто выходили в проходы, центральный, северный, южный, блокируя выход из церкви, ступая медленно, но с достоинством.

Чтобы вернуться к нартексу и уйти через парадную дверь, Молли предстояло разобраться как минимум с тремя насмешниками Лазарями, схватываться с которыми она не хотела, да, пожалуй, и не могла, учитывая, что нужно было думать о детях. Не хотела иметь с ними дело, даже если бы у нее был не пистолет, а огнемет.

Словно прочитав мысли жены, Нейл предложил альтернативу:

— Есть другой путь. Через ризницу, дверь черного хода и во двор.

— Не получится, — в голосе высокого слышалась абсолютная уверенность.

И словно в подтверждение его слов, в ризнице загрохотало. И грохот этот донесся из темноты, которую не могли разогнать стоящие на ограждении алтаря свечи.

И пусть Молли не хотелось упускать из-под контроля десятерых мертвяков в нефе, она тем не менее направила луч фонаря на шум. У алтаря стоял священник.

Нет. Не священник. Останки священника.

Отец Дэн Салливан, который прослужил в этой церкви почти три десятилетия, скончался в августе предыдущего года. Теперь он вернулся к алтарю, словно каждодневные ритуалы, которые он выполнял при жизни, закодировались в клетки его набальзамированного тела, тем самым позволяя и после смерти выполнять прежнюю работу.

С того места, где стояла Молли, она видела только его профиль, но знала, кто это должен быть. Он был в черном костюме, в котором его похоронили тринадцатью месяцами раньше. В его седых волосах (когда-то рыжих) хватало земли, костюм перепачкала грязь.

Через мгновение после того, как луч фонаря выхватил священника из темноты, он схватился за богато расшитое покрывало алтаря и резко дернул его на себя. Дарохранительница упала на пол, раскрылась, из нее вывалились дароносица, дискос и потир.

Чтобы попасть в ризницу, им требовалось пройти мимо этого мертвяка. Один такой противник казался менее опасным, чем десять, которые поджидали их в проходах, ведущих к нартексу.

Пол задрожал вновь, еще сильнее, тряхнуло даже колонны, поддерживающие потолок, заскрипели железные цепи, на которых висели канделябры.

Последние остававшиеся на ограждении алтаря красные стаканчики со свечами упали, закатились под скамьи, язычки пламени начали лизать пол, прибавили в яркости.

Нейл включил свой фонарик и протянул толстяку.

— Я пойду первым. Вы — вплотную за мной и чуть правее, направляйте луч передо мной.

Вергилий перемахнул через низкое ограждение алтаря. Пятеро детей последовали за ним.

В нефе покойники-прихожане неторопливо приближались, словно могли видеть будущее и знали, что их зловещие намерения будут реализованы независимо от того, поспешат они или нет.

Глава 39

Пройдя мимо стойки со свечами, переступив через ограждение, на территорию алтаря, Молли следовала за высоким мужчиной, который прикрывал сзади всех пятерых детей, а они, в свою очередь, шли за толстяком и Нейлом.

Толстяк водил фонарем слева направо, справа налево, освещая путь, как и просил Нейл.

Молли использовала свой фонарь, чтобы выхватывать из углов подозрительные тени, ожидая, что рано или поздно нарвется на очередное страшилище.

Между ними и алтарем находилась ниша для хора. От тряски стулья попадали набок. По наклонной галерее они миновали нишу, поднялись выше ее и молчаливого органа. Дверь в ризницу находилась к югу от алтаря, в десяти футах от наклонной галереи, там, где пол выравнивался.

Пока они поднимались, с опаской, но при этом и торопясь, мертвяк, который когда-то был отцом Дэном, сдвинулся с места, чтобы перехватить их.

Луч фонаря Молли осветил лицо мертвого священника. Раздутое. Синевато-серое. В уголках кожа цветом напоминала перезревшую сливу. Левый глаз оставался зашитым, правый открылся, концы ниток свешивались с верхнего века. Незрячий молочный глаз отражал свет, как серебряная ложка.

Поскольку это тоже был агент отчаяния, от одного только вида которого человеку полагалось лишиться и надежды, и мужества, Молли хотелось отвести от него взгляд, но она не смогла. Мертвяк зачаровывал ее. Теперь-то она понимала, что видит перед собой. Ожившую смерть и неживую жизнь. Такой безумный мировой порядок предлагался им новыми владыками, прилетевшими с какой-то далекой звезды, чудеса, которые оскорбляли, влекли к себе, вызывали тошноту, зачаровывали.

Внезапно лицо священника взорвалось, словно черты и кожа были всего лишь тонким фасадом, даже не фасадом — иллюзией. И теперь то, что находилось внутри, вырвалось наружу, полезло не только через лицо и череп. Из-под шапки седых волос показались алые цилиндры, из концов которых торчали шести или восьмидюймовые то ли шипы, то ли жала. Цилиндры эти синхронно покачивались, и тварь эту Данте наверняка встретил бы в десятом кругу ада, если бы сумел выяснить, что девятым ад не заканчивается.

Эхо выстрела из помпового ружья отразилось от сводчатого потолка, вызвало вибрацию цветных витражей.

Пораженный в грудь, труп с вселившейся в него инопланетной тварью отлетел назад, повалился на пол. При падении ногой отбросил потир, который несколько раз с грохотом подпрыгнул, прежде чем замереть на другом месте.

Вероятно, тварь, поселившуюся в трупе, заряд крупной дроби не заставил отказаться от первоначальных намерений. Мертвяк дергался, запутавшись в сброшенном на пол покрывале для алтаря пытался встать.

Рукоятка пистолета, которую сжимали пальцы Молли не успокаивала ее. Даже целая обойма патронов, даже с пулями с полыми наконечниками даже выпущенная точно в цель с близкого расстояния, не могла остановить мертвяка, в которого вселилась инопланетная форма жизни, если жизнь эта была скорее растительная, чем животная.

Маленькая группа людей продолжала продвигаться вперед в свете лучей двух фонариков, в окружении теней. Они сделали только два шага, когда пол под ними тряхнуло, как никогда раньше, так сильно, что в нем появились щели и дыры

Молли споткнулась, чуть не упала.

Между Нейлом, который шел первым, и следовавшим за ним толстяком половицы разнесло и щепки.

Вонь поднялась из подвала, а вместе с вонью, тварь, сверкающая в лучах фонарей.

«Жук!» — подумала Молли.

Так ей показалось. Света катастрофически не хватало. Насекомое. Огромное. Полированный панцирь. Рожки жука. Грозного вида, зазубренные мандибулы. Бронированное брюшко. Многочисленные глаза, ничего не выражающие, чуть выпячивающиеся изнутри. Внезапно раскрывшаяся огромная пасть и широченная глотка, которой могла бы позавидовать любая акула.

Кричащего толстяка сдернули с пола и утащили в подвал.

Чудовище появилось лишь на секунду, в следующую уже исчезло вместе с добычей.

Тряска пола и паника привели к тому, что все дети столкнулись друг с другом, трое упали на пол, а веснушчатая девочка со светлыми волосами в дыру в полу. Ухватившись обеими руками за зазубренный край половицы, она повисла, болтая ножками.

Из темноты подвала неслись жуткие крики мужчины, которого утащил жук. Он молил о смерти, потому что убили его не сразу, а, похоже, пожирали живьем, подвергая немыслимым мукам.

Глава 40

Загадочность зла слишком глубока, чтобы просветить ее лучом здравомыслия, вот и подвал церкви, высотой в каких-то двенадцать футов, показался Молли абсолютной тьмой, какую можно найти лишь в беззвездной пустоте на самом краю Вселенной.

Толстяк выронил фонарь перед тем, как его утащили вниз. Фонарь откатился к стенке и теперь светил в сторону двери в ризницу, ничего не открывая.

Молли не решилась направить луч в дыру, из страха разозлить существо, которое вылезало из нее, или других тварей, не менее страшных и опасных. Вместо этого она бросила фонарь высокому мужчине, наказав освещать алтарь и темные углы, чтобы Нейл смог встретить выстрелом подступающую угрозу.

Сама же упала на колени у самого края дыры в дубовом полу и схватила девочку, ножки которой болтались в подвале, за руки, между запястьями и локтями.

Крики, которые доносились снизу, не заставляли девочку вверить себя спасительнице, наоборот она еще крепче вцепилась пальчиками в половицу. И никак не желала ослабить хватку.

— Разожми пальцы, я тебя подниму, я тебя подниму — уговаривала ее Молли.

В зеленых глазах девочки стояла мольба. Она хотела, чтобы ей помогли, но боялась кому-либо довериться.

Чтобы отвлечь девочку и вывести из ступора Молли спросила:

— Миленькая, а как тебя зовут?

Крики внизу не прекращались, параллельно раздавались совсем другие звуки: беднягу пожирали, рвали на части, но при этом шум внизу говорил о том, что голодных ртов там много и одним человеком всех не накормишь.

От ужаса девочка начала рыдать.

Ее братья наклонились к дыре, Молли отогнала их, но один успел сказать:

— Бетани, она хочет помочь тебе. Позволь ей помочь.

Вероятно, тварь, которая пребывала в трупе священника, сумела подняться на ноги, потому что вновь прогремел выстрел помповика.

И сквозь грохот выстрела, эхо, отразившееся от сводчатого потолка, и дребезжание витражей до Молли донесся голос Нейла:

— Поторопись!

— Бетани, — обратилась она к девочке, — отпусти доску.

Еще выстрел, показывающий, что угроза теперь исходила не от одного мертвого священника.

Молли уже встретилась взглядом с девочкой и не могла отвернуться и посмотреть, сколь близка опасность, поэтому продолжала убеждать малышку:

— Бетани, доверься мне. Я умру ради тебя. Если ты упадешь, я спрыгну следом. Доверься мне.

За спиной Молли засветилось что-то желтое, начало разгораться. Упавшие свечи стали-таки причиной пожара.

— Доверься мне!

Взгляд девочки сместился вправо, рыдания стихли.

Пес. Старина Вергилий подошел к самому краю дыры.

Внизу последний крик мужчины оборвался протяжным стоном.

Крепко держа Бетани, Молли смотрела вниз, но видела лишь какие-то тени, движущиеся в подвале, — должно быть, инопланетных насекомых там хватало, ибо голодные голоса не умолкли.

Какие-то мгновения Бетани общалась с собакой, а потом сказала Молли:

— Помоги мне, — и паника ушла из ее глаз.

Молли начала приподнимать Бетани, девочка разжала пальцы, пнула ногой что-то, попытавшееся ее схватить, и секунду спустя уже стояла на полу.

Отсветы языков пламени прыгали по стенам отражались от цветных стекол окон-витражей. До ноздрей Молли долетал запах дыма, его щупальца тянулись по полу.

Убеждая Бетани и ее братьев поскорее миновать дыру и добраться до более безопасного места Молли обернулась и увидела настоящее пламя, не его отражение, в нефе, пожирающее все, что могло гореть.

Открыв калитку в ограждении алтаря, мертвяк в горящей одежде, с пылающими волосами, шагнул вперед, настроенный, похоже, очень решительно.

Молли отвернулась от ходячего факела и последовала за высоким мужчиной, который следом за Бетани и ее братьями обходил дыру, направляясь к Нейлу, Эбби и Джонни, уже стоявшим у двери в ризницу.

В этот раз церковь тряхнуло, как при землетрясении. Пол подпрыгнул, ушел вниз, закачался.

Высокий мужчина пошатнулся, едва не упал в дыру, замахал руками, как ветряная мельница, сумел устоять на ногах, но…

Еще одно чудище вылезло из подвала, то ли брат сороконожкам, то ли сестра осам, а может быть, бог всех тех насекомых, что вывелись в полу, и проткнуло живот высокого мужчины жалом, длиной с рыцарское копье, а потом, кричащего, утащило вниз.

Молли почувствовала, как затылок обдало жаром. Мысленным взором увидела, как пылающий мертвяк тянется к ее волосам. Побежала.

Глава 41

Высокий мужчина вопил в подвале, трещало горящее дерево, что-то шипело, кричали перепуганные дети, слова Нейла дробились в бессвязные звуки ударами молота, в который превратилось сердце Молли.

Он шагнул вперед, наставляя на нее помповое ружье. Она упала на пол, покатилась в стелющемся дыму, и он выстрелил поверх нее.

Хотя Молли и задерживала дыхание, вонючий дым частично попал в легкие, и она вскочила, кашляя и отплевываясь.

Из рядов церковных скамей, с пола, на котором взращивались души, мертвые прихожане подходили к алтарю, словно чучела, оживленные колдовством, некоторые пылали и зажигали все вокруг.

Пол трещал, стены дрожали, цветное стекло витражей лопалось.

Вергилий гавкнул, словно говоря: «Пора уходить».

Молли с ним согласилась.

Громыхнул помповик.

Джонни успел поднять фонарь, который выронил толстяк. Передал Молли.

С фонарем в левой руке и пистолетом в правой, она не стала поворачивать ручку двери в ризницу, а распахнула дверь ударом ноги.

Огонь, который все сильнее разгорался у нее за спиной, оттеснял темноту от порога лишь на считаные дюймы.

Плечом она удержала закрывающуюся дверь, принялась разгонять тени лучом фонаря, готовая выстрелить в ту, что недостаточно быстро сдвинулась бы с места.

Церковь качало, двери шкафов открывались. Молли выстрелила дважды в рясы и ризы, чтобы убедиться, что это всего лишь одежда.

Вергилий проследовал мимо нее — выстрелы его не пугали — к двери во двор.

Глухие стоны, чем-то напоминающие голоса китов, послышались то ли из подвала, то ли из глубин земли. На этот раз пол не только затрясся, но и прогнулся.

Повернувшись, зовя детей, Молли увидела, что все пятеро уже вошли в ризницу. Нейл стоял на пороге, лицом к алтарю, готовый прикрывать их отступление.

Пол из твердого вдруг превратился в губчатый подавался при каждом шаге, подрагивая, словно мембрана. Она открыла дверь во двор, и пес первым выскочил из церкви.

Остерегаясь враждебных сил, известных, не известных, воображаемых, она вывела детей во двор, где лиловый свет не стал ярче, хотя утро давно уже перешло в день. Потолок из тумана по прежнему нависал очень низко. Тумана, такого густого, что не представлялось возможным определить местонахождение солнца.

За исключением их маленькой группы, Молли не видела никаких признаков жизни, рожденной на Земле или на другой планете. Город застыл, укутанный туманом, готовый уйти в вечность, как забальзамированный фараон — лечь в саркофаг.

Как только Нейл, пятясь, вышел из ризницы, в церкви, похоже, разразилась гроза. Мощный раскат грома потряс здание, такой же сильный, как тот, что обычно раздается после того, как небо рассекает молния.

Куски цемента полетели из каменных стен. Пыль и обрывки бумаги вынесло из открытой двери в ризницу.

Конечно же, этот грохот означал, что пол провалился в подвал. Огонь вдруг затих, а потом набрал новую силу, языки пламени стали ярче, и взмыли выше, осветили изнутри цветные витражи-окна.

Но даже от этого грохота горожане не высыпали на улицу. То ли затаились в своих домах, вооружившись бейсбольными битами и ружьями, то ли нашли другие убежища, то ли умерли. А может, разделили участь поднявшихся из могил мертвяков: превратились в живые фермы для инопланетных грибов, живые коконы для энтомологических чудес другого мира.

Глава 42

Горящая церковь разгоняла лиловый сумрак, Но Молли уже насмотрелась на это зрелище. Придя к логичному выводу, что обвалившийся пол и огненный фронт уничтожат насекомых в подвале лучше любых пестицидов и превратят мертвяков вместе с поселившейся в них инопланетной нежитью в горстку пепла, она отвернулась от церкви и повела детей через двор к улице.

Нейл, потрясенный случившимся, но не потерявший решимости, присоединился к ней.

— Куда теперь?

— Если Вергилий покажет нам другие места, где могут быть дети, мы пойдем за ними, — ответила Молли, — но лишь после того, как вновь побываем в таверне.

— А что нам там делать?

Молли помнила Касси, девятилетнюю девочку с сапфировыми глазами, дочку колеблющихся которые решили остаться в таверне.

Она помнила, как девять собак кружили по таверне, усердно обнюхивая затертый ногами пол. Тогда она предполагала, что они наслаждаются запахами пролитых напитков и упавшей на него еды.

Теперь понимала, что пол интересовал собак совсем по другой причине.

— Если в таверне есть подвал, в нем тоже завелась какая-то мерзость, я в этом уверена. Мы должны вывести людей из таверны до того, как будет поздно.

Они находились в каких-то двадцати футах от улицы, когда увидели беженца из галлюциногенного кошмара, вызванного ЛСД, который, в лиловом полумраке, неспешно приближался к ним справа, пересекая лужайку. Они остановились, но не отступили.

Колония белых грибов, аналогичная той, на которую они наткнулись в нартексе церкви Святой Перпетуи, как выяснилось, могла передвигаться самостоятельно: шары разных размеров матово блестели, мягкие мешки надувались, сдувались, надувались снова, словно существо вывернули наизнанку и его внутренние органы стали внешними. А передвигалось оно на восьми коротких ножках, которые напомнили Молли лапки ложнокузнечика, характерные для насекомых, но толстые и прочные.

Дети прижимались к Молли. Она открыла для себя, что их доверие придает ей и сил и мужества.

Нейл выудил патроны из карманов дождевика, загнал один в казенник ружья, три — в расположенный под стволом цилиндрический магазин.

Асимметричная, размером в два раза превосходящая Вергилия, тварь двигалась размеренно и неспешно. Вроде бы с таким телом и не могла развить большую скорость, и глаз у нее не было, но Молли не сбрасывала со счетов вероятность того, что при необходимости двигаться этот пришелец мог очень даже быстро, а глаза ему заменяла другая, не менее точная и надежная навигационная система.

Накормленные и всем довольные крокодилы тоже кажутся крайне медлительными. А вот голодные или рассерженные могут обогнать большинство собак и уж точно человека.

Если это страшилище было простым грибом или другим, более сложным растением, возможно, они не столкнулись с опасным хищником наподобие плотоядного растения из фильма «Маленький магазин ужасов»[24]. С другой стороны, безобидное растение не отращивает ноги и не отправляется в путешествие.

У них за спиной от жара одно за другим вышибало окна. Осколки цветного стекла летели фонтаном и укладывались в мозаики на мокрой лужайке.

В свете, льющемся из оконных проемов на лужайку, ходячий гриб из белого стал оранжевым.

Молли помнила, что почувствовала, когда увидела такую же белую грибную колонию в нартексе. Существо это показалось ей не только злобным, но и разумным.

Пьяный или нет, Дерек Сотель ухватил главное, когда сказал, что на планете, откуда прибыли захватчики, разделение на растительную и животную жизнь, возможно, не столь резкое, как на Земле. Следовательно, хищники были не столь узнаваемыми.

Существо не меняло прежний курс, не повернуло к ним, продолжало двигаться на юго-восток пересекло прямую, которая привела бы их на улицу, и с той же скоростью проследовало дальше.

И вот когда расстояние между землянами и пришельцем начало увеличиваться, он издал звук, от которого зашатались все логические построения Молли. Из этого существа, из этого белого чудища исторгся крик, ничем не отличимый от женского плача. Так могла бы плакать женщина, пережившая большое горе.

На мгновение Молли подумала, что источник этого плача кто-то еще, огляделась в поисках человеческой фигуры, которая могла издавать такие звуки. Но, само собой, никого не обнаружила.

Плакало восьминогое страшилище, и плакало совершенно естественно. Не могло быть и речи о мимикрии, такое совпадение не объяснялось случайностью.

Услышать в этом плаче горе или несчастье, без сомнения, означало только одно: неправильное истолкование этих звуков. Крик гагары, разносящийся над озером в тишине летней ночи, для человеческого уха ассоциировался с одиночеством, даже если гагара своим криком не собиралась показывать, что ей одиноко.

Тем не менее человеческий плач, исторгающийся из столь чуждого людям и отталкивающего существа, будоражил душу, а по коже бежали мурашки.

Существо замолчало… но через какие-то секунды такой же плач раздался среди домов на другой стороне улицы.

Видимо, еще один белый гриб вышел в тот день под лиловое небо, и тот, что бежал по лужайке у церкви, остановился, словно прислушиваясь.

Второй раз откликнулись из другого места, более далекого, и тембр был уже другим, словно плакала не женщина, а мужчина.

А когда вновь установилась тишина, страшилище продолжило свой путь в прежнем направлении.

Сюрреалистично. Нереально. Слишком реально.

— Посмотри, — Нейл указал на север.

Еще одно световое пятно вроде того, что проплыло над ними, когда они находились на Ла Креста-авеню, появилось в густом тумане, бесшумно двигаясь над городом с северо-востока на юго-запад.

— И там.

Второй светящийся объект пересекал небо над городом с запада на восток.

Отгородившись туманным пологом, хозяева утреннего неба продолжали покорять планету.

Часть 6

Но спиной, в порыве хладном ветра,

мне слышен лязг костей и смеха, звон во все лицо.

Т.С. Элиот. Бесплодная земля

Глава 43

По пути от церкви Святой Перпетуи к таверне «Волчий хвост» Джонни и Эбби держались рядом с Нейлом, Вергилий трусил следом, держась начеку, готовый отразить атаку как сзади, так и с флангов. Собака, похоже, понимала, что на текущий момент ее главная задача — охранять, а не вести за собой.

Молли, которая возглавляла маленькую колонну в компании близнецов и их сестры, узнала, что мальчиков зовут Эрик и Элрик Грудап, родились они первого января и в грядущий Новый год им должно исполниться по десять лет. Назвали их в честь знаменитых викингов, хотя никто из родителей не мог похвастаться скандинавскими предками.

— Наши мама с папой любили «Абсолют» и пиво «Элефант», — пояснил Эрик. — Одно запивали другим.

— Водку «Абсолют» и пиво «Элефант» производят в Скандинавии, — добавил Элрик.

Их сестру (благодаря русым волосам внешность у нее была более скандинавской, чем у темноволосых братьев) все звали вторым именем, Бетани, потому что первое было Грендель.

Мать и отец назвали ее Грендель, поскольку знали, что имя это имеет отношение к Скандинавии. Девочке было почти четыре года, когда ее родители выяснили, что Грендель — чудовище, которое убил Беовульф. В скандинавских мифах и английской литературе[25] они разбирались гораздо хуже, чем в лучших горячительных напитках Скандинавии.

Ни один из двоих мужчин, погибших в церкви, не приходился родственником братьям и сестре. Толстяк (братья его знали, пусть и недостаточно хорошо), Фосберк, преподавал математику в шестом классе. Высокого мужчину впервые увидели в церкви.

Эрик, Элрик и Бетани верили, что родители их живы, хотя они (и бабушка по материнской линии которая жила с ними) «ушли сквозь потолок», ночью, оставив детей защищаться самостоятельно.

Позже, когда отключилось электричество, все трое так перепугались, что более не могли находиться дома. Под дождем они пробежали три квартала, чтобы обрести защиту в церкви, где их поджидало зло.

«…ушли сквозь потолок…»

Под крышей лилового тумана, в скудном солнечном свете, который все-таки пробивался к земле, с троллями и созданиями иного мира, самой разной формы и в большом количестве, Молли шарахалась от каждой тени, которая могла быть как просто тенью, так и смертельной угрозой. На ходу, в спешке, она не имела возможности полностью сосредоточиться на разговоре с Эриком, Элриком и Бетани и получить от них более менее связное объяснение, а что, собственно, подразумевали дети, говоря, что их родители и бабушка «ушли сквозь потолок».

Дети не отставали от нее ни на шаг, спеша поделиться своими впечатлениями.

— Они поднялись вверх прямо из гостиной, — сказала шестилетняя Бетани, которая, судя по всему, на удивление быстро пришла в себя после того, как едва не погибла, повиснув в дыре в полу над подвалом, оккупированным инопланетными насекомыми.

— Всплыли вверх, словно астронавты в космосе, при нулевой гравитации, — уточнил Элрик.

— Мы побежали на второй этаж, — добавил Эрик.

— И нашли их в спальне, но они продолжали подниматься. — Элрик.

— Я так испугалась. — Бетани.

— Мы все испугались. — Близнецы.

— Только не бабушка. Она не испугалась. — Бетани.

— Она сошла с ума, — заявил Эрик.

Бетани обиделась за бабушку.

— Не сошла.

— Полностью, абсолютно рехнулась, — настаивал Эрик. — Смеялась. Я слышал, что она смеялась.

Из двора соседнего дома или из переулка донесся плач женщины, может, матери, скорбящей по своим детям, или безутешной вдовы, но Молли не поставила бы на эти варианты и цента.

В обычное время она, скорее всего, пошла бы посмотреть, кто плачет и почему, предложила бы помощь, постаралась утешить. Теперь все свое сострадание решила тратить только на детей. Эти крики душевной боли и горя были приманкой, и ее жалость вознаградили бы, проткнув ей живот или отрубив голову.

Она прибавила шагу, думая о Касси в таверне, предоставленной заботам пьяниц и колеблющихся. Трое Грудапов старались не отстать от нее.

— В любом случае, рехнулась бабушка или нет, случилось это позже, — продолжил Элрик. Сначала мы прибежали наверх и увидели, как все они поднимаются через пол из гостиной.

— А потом они поднялись сквозь потолок спальни, — добавил Эрик.

— Они пытались схватиться за нас, — вспомнила Бетани, — словно мы могли их удержать, но мы были такие испуганные, да и не могли они нас схватить.

— Не могли ухватиться ни за нас, ни за что-то еще, — голос Эрика звучал сердито.

— А когда это случилось снова, — сказал Эрик, — я попытался удержать бабушку, схватив ее за ногу.

— А я держала Эрика, — воскликнула Бетани. — Боялась, что он улетит вместе с бабушкой.

Сбитая с толку этим рассказом, который в любую другую ночь выглядел бы отчетом о кошмаре и галлюцинациях, а потому мог быть списан на слишком богатое воображение, Молли спросила:

— Что значит — сквозь потолок?

— Сквозь, — ответил Эрик. — Словно потолок был не твердым, а воображаемым. Скажем, из сна.

— Так происходит, когда фокусник укладывает свою ассистентку в ящик и распиливает пополам, — привел Элрик другое сравнение. — Полотно пилы отрезает ей ноги, но она остается целой и невредимой, и полотно не гнется.

— Мы думали, что тоже уплывем наверх, раз они уплыли, — вспомнила Бетани, — но с нами такого не случилось.

— Мы забрались по лесенке на чердак, и они там кричали. — Эрик.

— Только не бабушка, — указала ему Бетани.

— Нет. Она готовилась сойти с ума.

— Это неправда.

— Правда.

— Так или иначе, родители кричали, — уверенно заявил Элрик, — и пытались схватиться за что угодно, даже за стропила.

— И еще выкрикивали слова, гораздо худшие, чем «мерзавец», — добавила Бетани. — Но мы давно уже уговорились никогда не произносить эти слова.

— Нам нужно было что-то сделать, — вздохнул Эрик, — но мы ничего не могли, а у них не получалось за что-нибудь ухватиться, вот папа, мама и бабушка и прошли сквозь крышу…

Они обогнули угол и очутились на улице, половину деревьев которой покрывал серый мох, словно попали в болота Луизианы и перенеслись в один из рассказов Эдгара По, которые он писал, накурившись опиума. Стволы покрывал светящийся лишайник и какие-то взламывающие кору наросты, увиденные Молли впервые.

— Мы не могли вылезти на крышу, — сообщил Эрик Молли, — поэтому не видели, что произошло потом.

— Но мы слышали их крики, которые доносились сверху, — очень серьезно добавила Бетани.

— Вопли, — уточнил Эрик, — которые неслись из дождя над домом.

— Мы испугались.

— Действительно испугались.

— Но очень быстро их голоса заглушил дождь. Эрик.

— Их подняли по лучу, — объяснила Бетани

— На корабль-матку, — хором добавили близнецы, насмотревшиеся технофантазий.

— Корабль-матку. Так мы думаем, — согласилась Бетани. — Поэтому они вернутся. Людей, которых поднимают лучом, рано или поздно спускают таким же лучом, но иногда в других местах.

Даже шагая по центру улицы, им предстояло пройти под сплетающимися кронами пораженных инопланетными растениями деревьев. Молли чуть не повернула назад, но они находились уже совсем близко от таверны.

При полном отсутствии ветра Молли слышала какие-то шорохи наверху. Вглядываясь в переплетенье ветвей, которые в пятнадцати футах над головой исчезали в тумане, многого она увидеть не могла: мох покрывал и ветви с листьями, и ветви без листьев.

Дети, испуганные еще больше, чем Молли, решили, что болтовня добавит им храбрости и они и не заметят, как вырвутся из-под зелено-серой крыши.

— Когда мы поднялись на чердак следом за бабушкой, — сообщил Элрик Молли, — это чудовище было там, хотя сначала мы его не увидели.

— Но мы сразу почувствовали его запах, — уточнил Эрик.

— Да, оно пахло, как тухлые яйца и сгоревшие спички, — добавила Бетани.

— Оно пахло, как говно, — прямо заявил Элрик.

— Какашки, — поправила брата Бетани, употребление вульгарных слов она определенно не одобряла. — Тухлыми яйцами, сожженными спичками и какашками.

Сквозь зазоры среди веток над головой, на лиловом фоне тумана, Молли уловила быстрое движение. Но рассмотрела слишком мало, чтобы судить о форме или размерах твари, которая следовала за ними, перепрыгивая с ветки на ветку.

— Мы не увидели чудовища, пока бабушка не ушла сквозь крышу, — Элрик отвлек Молли от происходящего над головой.

— И потом мы не смогли отчетливо разглядеть его, — вспомнила Бетани.

— Электричество еще не отключили, — заметил Эрик, — так что на чердаке горел свет.

— Но когда ты прямо смотрел на это чудище, то детали разглядеть не мог, только форму, — поделился своими впечатлениями Элрик.

— А форма непрерывно менялась, — уточнила Бетани.

— Яснее всего его можно было разглядеть уголком взгляда, — заметил Эрик. — Оно находилось между нами и лестницей вниз и направлялось к нам.

— Вот тогда мы очень испугались, — призналась Бетани.

— До усрачки, — кивнул Элрик и тут же извинился перед сестрой, хотя извинениям этим, пожалуй, не хватало искренности. — Извини, Грендель.

— Козел.

— Коза.

— Пердун ходячий.

Чем дальше они углублялись под сень деревьев, тем активнее становилось движение у них над головами, хотя Молли по-прежнему никого не видела. Подозревала, что их сопровождает уже ни один инопланетный зверь, а целая стая.

Посмотрев на Нейла, Эбби, Джонни и Вергилия, она поняла, что им тоже известно о прячущихся в тумане сопровождающих.

Нейл держал помповое ружье обеими руками направив ствол вверх, готовый, заметив что-то подозрительное, в любую секунду открыть огонь, ее любимый мужчина, который все свои прожитые тридцать два года посвятил мирным занятиям (ученый, пастырь, краснодеревщик), в эту ночь доказал, что может быть и надежным защитником.

— Чудовище на чердаке могло бы схватить нас, если бы она не заставила его отступить, продолжил рассказ Элрик.

— Наверняка схватило бы нас, — поправила его Бетани.

Она материализовалась из воздуха. Такая как тот парень в старом фильме, «Звездные войны», — добавил Эрик, — только она не была парнем и у нее не было светового меча… или какого-то другого меча.

Прямо над головой Молли, пусть она и не почувствовала дуновения ветерка, листья заговорили с листьями, мох затрясся по ходу этого разговора, и появилась кисть руки одного из преследователей — только кисть, ухватилась за ветку, чтобы сохранить равновесие.

— Оби-Ван Кеноби, — сказал Элрик.

— Тот самый парень, — согласилась Бетани. — Старик.

Появившаяся кисть, размером не больше, чем у Молли, возможно, с шестью пальцами, похоже, очень сильная, ярко-красная, в чешуе, определенно принадлежала рептилии.

— Она не старая, — указал Эрик.

— Довольно-таки старая, — не согласилась Бетани.

— Не такая старая, как парень из «Звездных войн».

— Да, не такая старая.

С четырьмя фалангами на каждом пальце, с черными когтями, формой напоминающими шипы розы, темно-красная кисть отцепилась от ветки и исчезла в листве. Должно быть, неведомое существо умчалось вперед, обгоняя их.

Эрик продолжал рассказ о случившемся на чердаке:

— Я не знаю, как ей удалось не подпустить его к нам.

— Она отогнала его чарами, — объяснила Бетани.

Молли задалась вопросом, а каким образом существу размером с нее удается перебираться с дерева на дерево практически бесшумно, лишь чуть-чуть тревожа листья и мох. Задалась вопросом, сколько таких существ прыгает сейчас по веткам, надежно укрытых туманом от глаз идущих по улице людей.

— Чарами она его не отгоняла, — нетерпеливо бросил Эрик.

— Магическими словами, — настаивала Бетани. — «Сила будет с вами».

Молли заставляла себя не сбавлять шагу. И интуиция подсказывала ей, что любое промедление будет истолковано как слабость, а любой признак слабости спровоцирует нападение.

— Это глупо, — не соглашался с ней Эрик. Она не говорила: «Сила будет с вами» — или что-то в этом роде.

— А что она говорила?

До следующего перекрестка оставалось пятьдесят футов. Впереди лежала Главная улица, с тремя широкими полосами движения вместо двух узких, как здесь. На Главной улице кроны деревьев не смыкались между собой, как на этой.

— Я не помню, что она сказала, — признал Эрик.

— Я тоже, — поддакнул его брат.

— Но ведь она что-то сказала, — уверенно заявила Бетани.

Тремя шагами ближе к перекрестку из листвы вновь появилась красная кисть, ухватилась за ветку.

Молли подумала о том, чтобы выстрелить. Но даже если бы она попала в существо и убила его, то могло быть ошибочным решением. Инстинкт самосохранения вкупе с интуицией — только на них она и могла положиться — однозначно говорили о том, что такой выстрел мог спровоцировать атаку других тварей, которые путешествовали по древесным хайвеям у них над головами.

Одновременно с этой рукой из листвы показался отросток длиной в четыре фута, тоже красный, толщиной в дюйм, похожий на хлыст. Наверное, хвост. Появился, лениво качнулся из стороны в сторону и исчез.

Бетани и ее братья тоже увидели и кисть, и хвост. Должны были увидеть, потому что так и задумывалось. Для того, чтобы вызвать панику.

Дети остановились, прижались друг к другу.

— Не стойте на месте, — шепнула им Молли, — но и не бегите. Идите дальше. Как раньше.

Страх добавил детям осторожности, но не замедление шага, а переход на бег, как и в случае с тигром, мог спровоцировать преследование. От таких быстрых тварей убежать они, конечно же, не смогли бы.

До перекрестка оставалось уже тридцать футов.

Все эти ужасы, похоже, кем-то организовывались, синхронизировались, потому что в этот самый момент раздался плач женщины, которому ответил далекий, но безошибочно угадываемый плач мужчины, а впереди и правее от Молли загремела об асфальт железная крышка канализационного люка, которую пыталось вытолкнуть из гнезда какое-то не знающее покоя существо возможно, безголовое тело Кена Холлека.

Глава 44

Человеческий плач нечеловеческой твари, красные рептилии размером с кугуара на деревьях, безголовый мертвый мужчина или что-то похуже, пытающееся вышибить крышку канализационного люка, — анархия царствовала в этом мире, кровавый прилив угрожал лишить разума всех, кто еще сумел сохранить его.

Молли продолжала продвигаться к перекрестку, хотя сомневалась, что им удастся вырваться из тоннеля, образованного кронами деревьев, растущих по обе стороны мостовой. К ее изумлению они таки добрались до перекрестка, и вскоре над их головами клубился лишь лиловый туман.

Но прежде чем она успела почувствовать хоть малейшую надежду на благополучное завершение этого этапа пути, в тумане появился еще один из бесшумных летающих кораблей, поспешил к ним с запада и завис над ними. И вновь исходящий от него свет помешал разглядеть форму корабля, а мощные и бесшумные двигатели позволяли ему застыть точно над маленькой группой людей.

Как и прежде, Молли буквально почувствовала, что ее изучают аж на клеточном уровне и ментально, и физически. Без внимания не остались ни одно нервное окончание, ни одна мышца. Все эмоции, все самые потаенные уголки сознания подверглись тщательному осмотру, ни одной мысли не удавалось утаить. Достижения науки и техники, непостижимые для человеческого разума, позволили инопланетянам узнать о ней все, что только можно было узнать.

При предыдущем осмотре Молли испытала стыд и ужас, ей казалось, что она стоит голой перед незнакомцами. То же самое ощутила она и сейчас, причем ничуть не в меньшей степени.

Детей, похоже, ослепил яркий свет, конечно же, они испугались, но Молли не верила, что их обследуют так же глубоко и всесторонне, как ее.

Взглянув на Нейла, выражение лица и малейшие движения которого так много ей говорили, Молли увидела не просто страх, а неописуемый ужас. Он отчаянно боролся с охватывающей его паникой, но при этом его безумно злил этот наглый, проникающий в самые сокровенные уголки тела, и сознания досмотр, которому не представлялось возможным подобрать подходящее название. Даже такой термин, как «психологическое изнасилование», не в полной мере отражал бы происходящее.

И ее сердце наполнила злость, кровь прилила к лицу. Если уж у них отбирали их мир и всем им предстояло рано или поздно умереть, тогда, по ее разумению, они имели право хоть на минимальное сострадание и на быструю и легкую смерть. Вместо этого она ощущала себя живой игрушкой на поводке злобного хозяина, игрушкой, над которой издевались, которую пытали и мучили.

Она не могла объяснить себе, как пришельцы, цивилизация которых обогнала человеческую на тысячу лет, построившие звездолеты, летающие быстрее света и покорившие межзвездное пространство, могли быть такими жестокими, такими безжалостными. По ее разумению, цивилизация, имеющая в своем распоряжении звездолеты размером с гору и машины, способные изменять целые планеты, должна особенно остро чувствовать, страдания и несправедливость.

А существа, способные на варварство, свидетельства которого она видела прошлой ночью, могли быть лишь социопатами, начисто лишенными совести, а потому неспособными испытывать ее угрызений.

Злом в чистом виде.

Конечно же, цивилизация, построенная индивидуумами, движимыми только эгоизмом, неспособными к сочувствию, не знающими жалости по отношению к другим, не могла достигнуть больших высот. Зло всегда пожирает себя, и такие существа должны были превратиться в пыль задолго до того, как устремились бы к звездам.

Если только…

Если только они не имели дело с роем, в котором сознание у индивидуумов отсутствовало, как и сама идея жалости, где каждый индивидуум не имел никаких индивидуальных отличий от себе подобных. Зато вместе они реализовывали жестокие устремления, свойственные рою, направляли интеллектуальные усилия на создание технологий, сеющих разрушение и смерть, старались уничтожить все, что не было частью роя и не служило его пользе. Понятное дело, рой всегда и везде уничтожал то, что встречалось у него на пути.

Колонизировав Землю на десять или сто лет, они со временем переберутся на какую-то другую планету, оставив после себя безжизненный шар, такой же, как Марс, где ветер будет завывать над песком, скалами и льдом.

Эти невидимые истребители миров радовались хаосу, который создавали, всему этому ужасу и крови. Ими двигала потребность уничтожать все, отличное от них, наслаждение они получали лишь от страданий других. И найти доказательства истинности этого утверждения в Черном Озере не составляло труда.

Обо всем этом думала Молли, ведя детей по Главной улице под зависшим над ними кораблем пришельцев. Световое пятно, отбрасываемое прячущимся в тумане кораблем, двигалось по мостовой вместе с ними.

На этот раз охранников у двери в таверну они не увидели.

Неоновые логотипы пивных компаний в окнах-витринах давно погасли. Окна изнутри закрыли жалюзи. Так что увидеть что-либо снаружи они не могли.

Пакт, который заключили между собой Молли с Нейлом (всюду ходить вместе, умереть бок о бок, если их найдет смерть, никогда не оставлять друг друга умирать в одиночестве), предстояло изменить.

Если бы они оба вошли в таверну, чтобы убедить тех, кто там находится, что смерть, в том или ином образе, затаилась в подвале, пятерым детям пришлось бы остаться на улице одним. И они стали бы легкой добычей.

С другой стороны, если бы они взяли детей с собой, то могли вновь свести их с тем самым ужасом, от которого спасали в церкви, а то и с чем-нибудь похуже, учитывая, что их враг действительно подсовывал им все более жуткие страшилки.

То есть наступил момент, после которого им с Нейлом не оставалось ничего другого, как при необходимости разделяться. Если же они не могли найти в себе смелости действовать в одиночку, то им обоим следовало прямиком идти в банк, вместе с пятью детьми, за благополучие которых они взяли ответственность на себя, и забыть о других детях, которые, возможно, нуждались в их помощи.

Таких, как Касси. Оставшаяся в таверне.

Нейл хотел пойти в таверну, но они согласились с тем, что помповое ружье должно остаться у того из них, кто будет охранять детей.

Молли указала на окутанный туманом, светящийся воздушный корабль у них над головами.

— Из помповика такой не сшибешь, но дробью легче остановить жуков или других тварей, чем пулями из моего пистолета.

Нейл попытался дать ей помповик, но Молли его не взяла. Раньше она из помповика никогда не стреляла и опасалась, что отдача самым негативным образом будет сказываться на точности стрельбы — во всяком случае, до момента, когда она научится ее компенсировать.

Так что на мостовой, охраняя детей, остался Нейл.

Вооруженной пистолетом калибра 9 мм, Молли предстояло войти в таверну, уговорить всех, кто находился внутри, эвакуироваться и попытаться увести Касси.

Ничто и никто не двигался вдоль Главной улицы в этом лунном полусвете, разве что лениво шевелился лиловый туман.

Над Черным Озером повисло молчание, подобное молчанию мухи в янтаре или ископаемого в камне.

А потом, где-то далеко, заплакал мужчина. Ему ответила плачущая женщина. К ней присоединилась вторая.

У всех троих сердца вроде бы разрывались от горя, плач звучал убедительно, пока слушатель не понимал, что все трое плачут в одном ритме.

Утро становилось все теплее. Молли сняла плащ.

Красные драконы на деревьях могли наблюдать за ними издалека. Возможно, охотились только на деревьях. Может, спускались для охоты на улицу. В действительности, решила она, значения это не имело. Потому что наверняка хватало и других хищников.

В пятнадцати футах над головой густой туман выполнял роль занавеса, натянутого между умирающим человечеством, которое было и трагической жертвой, и аудиторией, и последним действием Армагеддона. Рабочие сцены устанавливали декорации, чтобы перейти к завершающей сцене Судного дня.

Сверкающий корабль тем не менее продолжал висеть над ними. Молли, однако, не могла привыкнуть к продолжающемуся «просвечиванию». Чувствовала себя униженной, пристыженной, испуганной и злой.

Злость она приветствовала. Как и надежда, злость отгоняла отчаяние.

Вергилий ткнулся носом в ее левую руку, потом вернулся к прежнему делу, охране детей от тех тварей, что поселились в мертвом городе.

У Молли не было необходимости говорить Нейлу, что она его любит. Он знал. И она знала, кто она для него. Все, что могли, они сказали взглядами, прикосновениями.

С пистолетом в одной руке и фонарем в другой Молли вошла в таверну.

Глава 45

Свечи, как и прежде, горели в стеклянных вазочках-подсвечниках цвета янтаря. На стенах и потолке таверны Рассела Тьюкса плясали тени, нарисованные светом свечей.

Казалось, сам воздух светился, словно атмосфера во сне про ангелов, и на мгновение Молли с облегчением подумала, что те, кто остался в таверне после их с Нейлом ухода, чуть позже тоже ушли. Потому что никто не сидел ни за столиками, ни в кабинках. Никто не стоял у стойки бара, да и самого Тьюкса за ней не было.

Дерек и пьяницы ушли. Как и миролюбцы. Как и колеблющиеся, вместе с Касси.

Если бы она не задержала взгляд еще на секунду, то повернулась бы и вышла из таверны, подумав, что в большинстве своем люди все-таки направились в банк, чтобы помогать в его защите. Но, задержавшись, Молли поняла, что здесь реализовался совсем другой сценарий.

Во-первых, оружие. Винтовки, ружья, пистолеты и револьверы остались.

Ни у пьяниц, ни у миролюбцев оружия не было, но многие из колеблющихся готовились защищаться, если сочли бы необходимым или желательным воспользоваться своим правом на защиту. Не могли все они выйти в этот изменившийся или менявшийся мир без оружия.

Во-вторых, одежда. Пальто и куртки остались висеть на стульях. Потом она увидела свитера и рубашки внутри некоторых пальто, даже одну пару джинсов.

Продвинувшись от входной двери в глубь таверны, обнаружила одежду и на полу. Слаксы, брюки, в большом количестве джинсы, мужские рубашки, женские блузки, мужское и женское нижнее белье. Ботинки, сапоги, пояса, шляпы, кепки, бейсболки.

Свидетельства насилия: пуговицы всех форм и цветов усыпали пол. Одежду срывали с людей с такой яростью, что пуговицы отрывались. Многие предметы одежды были распороты по швам.

И тем не менее произошло все без единого выстрела.

В таверне царила тишина. Задержав дыхание, Молли прислушалась, но ничего не смогла услышать в этой оглушающей тишине.

Она мягко ткнула ногой несколько пуговиц. Отлетев, они со стуком запрыгали по половицам, доказывая, что она не оглохла.

Везде валялись часы. На столах и на полу блестело золото и серебро: ожерелья, медальоны, браслеты, кольца, сережки.

Не понимая, что тут произошло, Молли могла только предположить, что тридцать или сорок исчезнувших человек заставили раздеться против их воли. Поскольку она знала нескольких из этих людей и поскольку тех, кого она знала, отличала благопристойность, она не могла представить себе ситуацию, в которой эти люди разделись бы без принуждения.

И тем не менее обошлось без выстрелов.

Следовательно… может, их охватило общее безумие, вызванное распылением вызывающего психоз токсина?

Конечно же, некоторые из экзотических видов плесени, включая те, что появлялись и на зерне, могли вызвать визуальные и слуховые галлюцинации, и всех собравшихся в таверне людей могла охватить массовая истерия. Некоторые верили, что не только религиозный фанатизм был причиной процессов над ведьмами Салема, потому что проходили эти процессы именно в тот период, когда на собранном с полей зерне появлялась та самая плесень.

Плесень принадлежала к тому же классу, что и грибы, а грибы, похоже, занимали в спектре растительности чужого мира более важное место, чем на Земле.

Токсины, выработанные инопланетными грибами, могли вызвать помутнение сознания, галлюцинации и массовую истерию, каких еще не испытывали люди. Временный психоз. Безумие. Возможно, даже желание убивать.

На столах и на полу валялись осколки пивных бутылок. «Корона», «Хейнекен», «Дос эквис».

Некоторые вроде бы разбились не случайно, их разбивали, чтобы превратить в оружие. Длинное горлышко «Короны» могло послужить идеальной рукояткой, тогда как разбитая бутылка становилась «розочкой», едва ли не самым опасным оружием в драке.

На одной из таких «розочек» Молли нашла кровь. На второй. На третьей. Еще влажную.

Пятна крови она увидела и на некоторых предметах одежды, но встречались они не так уж и часто, чтобы предполагать массовую резню или даже драку.

Однако человек сорок пропали. Судя по всему, обнаженные. Но… живые? Мертвые? И куда они все подевались?

Вновь Молли затаила дыхание, прислушалась, стараясь заглушить удары молота-сердца, но опять ничего не услышала.

В глубине общего зала, за столиками, находился короткий коридор, который вел к туалетам, мужскому и женскому. Справа от коридора, в дальней стене, ждала дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ».

Свечи освещали лишь ту часть таверны, где сидели и стояли горожане, то есть стойку бара и столики, и не разгоняли сумрак в глубине таверны. Однако Молли увидела, что дверь с табличкой приоткрыта. Прежде всего потому, что за ней мерцал свет.

Молли не хотелось продолжать осмотр таверны, она подозревала, что, кроме ужасного, найти ничего не удастся.

Понимая, что остаток дней ей предстояло прожить среди загадок и необъяснимых тайн, она могла бы обойтись без ответа на вопрос, а что собственно, находится за дверью, в которую разрешалось входить только сотрудникам. И пусть по натуре Молли была человеком любопытным, не оставалось сомнений, что в данном конкретном случае любопытство могло обойтись очень дорого.

Только одно удержало ее от отступления. Касси.

Если девочка жива, ей наверняка угрожает опасность. Молли не могла бросить ее.

Возможно, только совпадением объяснялся тот факт, что волосы Касси были светлыми, как волосы Ребекки Роуз, а глаза — синими, как глаза Ребекки Роуз.

Однако всю жизнь Молли верила, что совпадений не бывает. И не собиралась менять устоявшуюся точку зрения.

Во всем она видела некий замысел. Пусть зачастую было трудно понять его значение. А иногда и невозможно. Как вот сейчас.

Когда она, работая над романом, начинала верить в реальность созданных ею персонажей, они обретали собственную волю, совершая поступки, которые очаровывали, заинтриговывали, ужасали. Предоставляя им свободу выбора, она радовалась их правильным решениям и победам, ее огорчали их глупые или продиктованные злобой поступки, она скорбела, если они страдали или умирали. Ради их самостоятельности она скорее фиксировала, чем сочиняла события их жизни, редко дергала за ниточки, словно марионетку, обычно только предлагала избрать тот или иной путь посредством знаков и предостережений, которые они или правильно истолковывали и поступали соответственно, или, на их беду, отказывались понимать.

Здесь же, в одиночестве, под крышей таверны «Волчий хвост», она тоже надеялась, что ей подскажут, как вести себя дальше, а если она не поймет намека или неправильно его истолкует, что ж, может, кто-нибудь энергично дернет за нужную ниточку и все-таки направит ее на путь истинный.

У нее не было необходимости выбирать между отступлением и продвижением вперед. Отступить она не могла. Знала свое предназначение. Она спасала детей; не оставляла их одних.

Даже если бы Касси была брюнеткой и не имела ничего общего с Ребеккой Роуз, Молли все равно не ушла бы из таверны. Вопрос, спасать девочку или нет, не стоял. Следовало лишь понять, как ее найти и увести из этого места.

В дальней стене дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ» оставалась приоткрытой. Мерцающий за дверью свет, казалось, манил ее.

Возможно, это был тот самый знак, которого она ждала. Возможно, ловушка.

Глава 46

Размышляя над тем, что может ждать ее за приоткрытой дверью, не сводя с нее глаз, Молли прошла к концу стойки бара. Открыла калитку, заглянула в узкий проход, где обычно работал Рассел Тьюкс, наливая из кранов пиво и смешивая коктейли.

Посветила фонариком. Никто не спрятался среди осколков разбитого длинного зеркала, которое ранее тянулось вдоль всей стойки.

Темнота царила и в коридоре, ведущем к туалетам. Луч ее фонарика разогнал темноту, но никого не обнаружил.

Она подумала о том, что неплохо бы осмотреть туалеты. Такая перспектива ее не вдохновила.

Ее тревожил черный гриб с желтыми точками. До какого он мог вырасти размера? Какими мог обладать способностями?

В женском туалете она так и не закрыла окно, через которое удрал Рендер. И не могла знать, кто мог проникнуть в него из ночи за прошедшее время. Любые сюрпризы могли ожидать ее за закрытыми дверьми трех кабинок. Сюрпризы, сработанные в аду.

А кроме того, оба туалета никак не могли вместить сорок человек. Молли полагала, что найдет их не в разных местах, а в одном, живыми или мертвыми.

И в этот момент ей пришлось признать, что она находится в некой неподвижной точке вращающегося мира, где прошлое неразрывно с будущим.

В своей прежней жизни она не хотела этого знать, всегда жила в будущем, сосредоточивалась только на нем, но теперь наконец-то поняла реальные условия существования человечества: танец жизни исполнялся не вчера и не завтра, а только здесь и сейчас, в неподвижной точке, которая именовалась настоящим. Истина эта была простой, самоочевидной, но трудной для осознания, потому что мы идеализируем прошлое и наслаждаемся им, а настоящее только терпим и, бодрствуя, грезим о будущем.

Прожитые Молли годы были историей ее души, не поддающейся изменениям. А то, что она собиралась сделать в будущем, теряло всякий смысл и значимость, если бы ей не удалось правильно распорядиться текущим моментом, если бы она допустила ошибку здесь и сейчас, не поступила мудро в этой неподвижной точке, где исполнялся танец жизни.

Касси. Найти Касси. Искать, искать, искать и найти Касси, чтобы зафиксировать прошлое и определить будущее.

С пистолетом, с фонарем, с опаской, Молли осторожно приблизилась к двери.

Через щель между дверью и косяком увидела шесть или восемь свечей в стеклянных подсвечниках, которые стояли на полу. Саламандры абрикосового света ползали по стенам.

Молли толкнула дверь ногой, и та повернулась на хорошо смазанных петлях.

Свет свечей, а потом и луч фонаря (с порога Молли направила его в углы комнаты) показали, что за дверью никого нет.

А вела дверь в небольшую комнату, площадью примерно двенадцать на пятнадцать футов, без единого окна, с серыми бетонными стенами. По центру комнаты в полу располагалось сливное отверстие.

Широкая стальная дверь в противоположной стене выходила, скорее всего, в проулок за таверной. Вероятно, через нее заносили ящики с пивом, вином, другими напитками, продукты и все необходимое для нормальной работы таверны, а комната служила для разгрузки доставленных товаров.

В стене по правую руку Молли увидела дверцы грузового лифта.

Второго этажа в таверне не было. На лифте доставленные товары спускали в подвал.

В стене по левую руку находилась еще одна дверь. Полуоткрытая. Логика подсказывала, что за этой дверью она нашла бы лестницу в подвал.

Между дверным проемом, в котором она стояла, и дверью в подвал луч фонаря высветил кровавый след на сером бетоне. Не реку крови, но капли, как оставшиеся в неприкосновенности, так и размазанные.

При отключенном электричестве люди не могли спуститься на лифте к тому безумию, которое ждало их внизу. То ли по принуждению, то ли по своей воле, но наверняка в ужасе, им пришлось идти в подвал по узкой лестнице, колонной по одному, голыми и окровавленными.

Холодок пробежал по ступенькам позвоночника Молли, когда она попыталась представить себе эту странную процессию и задалась вопросом, а какая варварская церемония ждала этих людей в подвале.

Обернулась, оглядела пустую таверну. В зале ничего не изменилось.

Стараясь не наступать на кровь, она миновала порог и последовала за лучом фонаря вдоль кровавого следа, совсем недавно оставленного горожанами, многие из которых были ее знакомыми.

Бронзовая ручка, когда-то блестящая, теперь потускнела от крови бесчисленных дрожащих рук, которые касались ее. Мыском Молли полностью открыла дверь.

За порогом увидела маленькую лестничную площадку, светлое дерево покрывали красные разводы. Она не решилась поставить ногу на кровь, наклонилась вперед, заглянула за дверной косяк.

Снизу тянуло холодным ветерком. Запах, который нес с собой ветерок, Молли ощутила впервые и даже не смогла его описать. Запах не мерзкий, скорее даже приятный, но какой-то будоражащий.

Короткий пролет вел еще к одной лестничной площадке, второй, поворачивающий налево, — в подвал.

Похоже, что свечи эти люди оставили в комнате для разгрузки. Потому что лестницу освещал только луч фонаря.

От мысли о том, что всем этим людям пришлось спускаться в подвал в темноте, у Молли так защемило сердце, что подогнулись колени.

«О, тьма, тьма, тьма. Все они уходят во тьму».

Последних ступенек второго пролета она видеть не могла. И подвал находился вне поля зрения, она не могла направить луч так, чтобы осветить его.

«Хотя я шагаю по долине, накрытой тенью смерти, я не убоюсь зла».

Легче сказать, чем сделать. Страх уже наполовину задушил Молли, а ведь она еще не ступила в уходящую вниз, лежащую между стенами долину.

Чтобы узнать судьбу тех, кто оставил кровавый след, чтобы узнать, где Касси (и что случилось с тремя собаками-телохранителями), Молли предстояло спуститься вниз, хотя бы на вторую лестничную площадку. А уж оттуда она могла разогнать лучом фонаря темноту подвала.

Она не знала, будет ли это проверкой ее смелости или ее мудрости. В сложившихся обстоятельствах она, возможно, поступила бы правильно, поступила бы мудро, проявив осторожность, но как трудно было, учитывая те самые обстоятельства, отличить осторожность от трусости.

Поднимающийся из подвала ветерок со странным запахом не приносил с собой ни единого звука. Ни шепота. Ни вздоха. Ни кашля. Ни слова молитвы.

Если в холодном помещении находились как минимум сорок человек, там просто не могла стоять мертвая тишина. Кто-то бы кашлял, кто-то пытался бы усесться или встать поудобнее.

И хотя грохот биения сорока сердец не мог покинуть пределов грудных клеток, конечно же, она не могла не услышать испуганного дыхания такого количества людей. Не могли они все одновременно задержать дыхание, дожидаясь, пока Молли перестанет задерживать свое.

И тем не менее в подвале царила мертвая тишина, оттуда не доносилось ни звука.

Во рту у Молли совершенно пересохло, но ей все-таки удалось вымолвить одно слово:

— Касси?

Подвал заглотнул имя, но не ответил.

Струйка ледяного пота стекла по правому виску, обогнула ухо.

Она возвысила голос, потому что прежде произнесла имя девочки почти что шепотом:

— Касси?

На этот раз ответ пришел, но не от девочки и не из подвала, а из комнаты для разгрузки, сзади.

— Я могу кусать, но не могу резать.

Глава 47

Присесть, развернуться, прицелиться, выстрелить, и все в едином движении. Первые три этапа Молли проделала, но, уже надавливая пальцем на спусковой крючок, сдержалась и не застрелила женщину.

Играющая на кларнете, большая поклонница свинга, официантка из ресторана Бенсона «Хорошая еда», двадцати с чем-то лет, темноволосая, сероглазая, Энджи Ботин стояла посреди комнаты для разгрузки, держа за горлышко разбитую бутылку из-под пива «Корона».

— Всегда меня от этого мутило, особенно от ножей, опасных бритв… осколков стекла, — продолжила Энджи.

Вроде бы ее голос и не ее. Вроде бы она — и не она. Тревога в голосе казалась истинной, но в то же время создавалось впечатление, что женщина в трансе, грезит наяву.

— Мне нужно было порезаться, я хотела порезаться, я хотела повиноваться, действительно хотела, но я всегда больше всего на свете боялась острого.

Полагаясь на свечи, Молли выключила фонарик и сунула за пояс на спине, чтобы при необходимости взяться за пистолет обеими руками.

— Энджи, что здесь, черт побери, произошло?

Проигнорировав вопрос, словно и не услышав его, Энджи Ботин, похоже, вышла из танца жизни, отступила с неподвижной точки и перенеслась в прошлое.

— Когда мне было шесть лет, дядя Карл, он порезал тетю Веду, потому что она изменяла ему, полоснул ее по шее. Я была там, видела.

— Энджи…

— Она выжила, только хрипела, когда говорила, и на шее остался шрам. Его посадили в тюрьму. А когда он вышел, она взяла его в дом.

Молли чувствовала себя такой же голой, как Энджи, стоя спиной к лестнице, которая вела в подвал.

— После тюрьмы люди стали относиться к дяде Карлу иначе. Не хуже. Более осторожно, более уважительно.

Не желая отрывать взгляд от Энджи Ботин, Молли тем не менее оглянулась, посмотрела вниз. На ступенях никого.

Вновь сосредоточившись на Энджи, Молли обнаружила, что за то мгновение, пока она смотрела на лестницу, женщина с «розочкой» в руке приблизилась к ней на шаг.

— Ближе не подходи. — Молли чуть присела, вытянула правую руку с пистолетом перед собой, левой ухватилась за запястье правой.

В стеклянных подсвечниках на полу огоньки свечей то разгорались, то притухали, поэтому на лице женщины плясали световые пятна и тени искажая лицо, не позволяя Молли прочитать его выражение.

— Поэтому я и сошлась с Билли Мареком, у него были неприятности из-за ножей, он кого-то порезал, тоже сидел.

Несмотря на транс, в голосе женщины слышались подлинные эмоции. Душевная боль. Озабоченность. Дикий ужас. Но что еще мог маскировать мерцающий свет свечей? Жажду убийства? Злость? Безумие? Кипящую ярость? Трудно сказать.

— Я знала: он никогда не порежет меня, потому что я никогда никого не обсчитывала, но люди уважали его, вот они уважали и меня.

Хотя Молли только что смотрела на лестницу, она вдруг почувствовала, что по ней кто-то поднимается. Может, только вообразила. Может, и нет.

— Однажды он порезал за меня одного человека, — продолжала Энджи. — Я хотела, чтобы его порезали, вот Билли и порезал. Потом меня мучила совесть. Потом я об этом жалела. Но он это сделал. И сделал бы снова, если бы я попросила, а потому я чувствовала себя в безопасности.

Молли отошла от дверного проема влево, прижалась спиной к стене, сохраняя расстояние между собой и обнаженной женщиной и увеличивая между собой и лестницей.

— Если бы он был здесь, я бы попросила его и он бы порезал меня. Билли порезал бы, и порезал бы правильно, не очень глубоко, и мне не пришлось бы делать это самой.

Молли буквально чувствовала, что в воздухе висит безумие, заразное, распространяемое частичками пыли, легко проникающее вместе с воздухом в легкие, оттуда попадающее в кровь, прокладывающее путь от легких к сердцу и мозгу.

Напомнив себе о цели прихода сюда, Молли попыталась взять ситуацию под контроль:

— Послушай, здесь была маленькая девочка. Ее звали Касси.

— Я хотела повиноваться. Действительно хотела. Хотела повиноваться и угождать, как и остальные. Ты меня порежешь?

— Повиноваться кому? Энджи, я хочу тебе помочь, но не понимаю, что здесь происходит.

— Порез — это приглашение. Порезы их притягивают. Они проникают в кровь по приглашению.

«Грибы, — подумала Молли. — Споры».

— Тысячами, — продолжила Энджи, — они тысячами проникают в кровь. Они хотят находиться в плоти, в живой плоти, какое-то время, пока я не умру.

Даже если бы пятна света и тени не плясали на лице Энджи, безумие женщины помешало бы Молли правильно прочитать на лице эмоции и истолковать намерения.

— Энджи, дорогая, почему бы тебе не отбросить бутылку и позволить помочь, — Молли не пришлось имитировать сострадание. Несмотря на страх, ее переполняло сочувствие к этой несчастной женщине. — Давай я выведу тебя отсюда.

Ответом на предложение стал гневный взрыв.

— Не дури мне голову, сука. Ты же знаешь, это невозможно. Некуда мне идти, нигде мне не спрятаться, нигде и никогда. И тебе тоже. Тебе скажут, что нужно делать, тебе скажут, и ты сделаешь, иначе будешь страдать.

Холодная бетонная стена гнала волны холода в одежду Молли и в ее тело, мышцы, кости, замораживая даже душу. Ее трясло, и она не могла остановиться.

— Я должна была повиноваться, — протяжный стон сорвался с губ, кулаком Энджи ударила себя в грудь. — Повиноваться или страдать.

Чувствуя нарастающее отчаяние, Молли предприняла еще одну попытку:

— Касси. Девятилетняя девочка. Светлые волосы. Синие глаза. Где она?

Энджи глянула на дверной проем, за которым находилась лестница в подвал. В ее голосе зазвучали резкие нотки.

— Они все внизу, они приняли приглашение, они порезались, порезались, они открыли доступ к своей крови.

— Что происходит внизу? — спросила Молли. — Где я найду девочку, если спущусь в подвал?

Энджи вытянула перед собой левую руку, ладонью вверх.

— Я укусила. Я укусила так сильно, и кровь потекла.

Даже в мерцающем свете свечей Молли увидела следы от укусов на мясистой части ладони, запекшуюся кровь.

— Я могу кусать, но не могу резать. Я могу кусать, и вот она, кровь, но их это не устроило, потому что мне велели порезаться.

Лавируя между стеклянными подсвечниками, Энджи двинулась к Молли, а Молли, вдоль стены, от нее.

Предлагая разбитую бутылку, горлышком вперед, Энджи настаивала, резко и зло: «Возьми и порежь меня».

— Нет. Положи бутылку на пол.

Безумные глаза налились печалью. Теплые, соленые слезы покатились по щекам. Злость мгновенно уступила место отчаянию и жалости к себе.

— Мое время на исходе. Он обещал подняться по лестнице, он обещал вернуться за мной.

— Кто?

— Он правит.

— Кто?

Глаза Энджи покраснели от слез.

— Он. Оно. Существо.

— Какое существо? — спросила Молли.

Горячие слезы смыли годы с лица Энджи Ботин, превратили ее в маленькую испуганную девочку.

— Существо. Существо с лицами на руках.

Глава 48

Больница Святой Марии из Вифлеема, открывшая свои двери в Лондоне в пятнадцатом веке, служила пристанищем для безумных и получила название Бедлам. Безумных там давно уже не держали, но теперь Бедлам появился вновь, только им стал весь мир, от полюса до полюса.

Может, существо с лицами на руках обреталось сейчас в подвале, нечто такое, что мог представить себе Гойя и нарисовать в часы черного отчаяния. А может, угроза существовала только в воображении Энджи Ботин. Настоящей была эта угроза или нет, у Энджи ее реальность сомнений не вызывала.

— Боюсь острого, я такая слабая, — продолжала она. — Всегда была слабой. Я хочу повиноваться, они ожидают повиновения, но я не могу порезать себя. Я могу кусать, но не могу резать.

Молли отступала, осторожно обходила подсвечники, словно колдунья, опасающаяся выйти за пределы начерченной ею защитной пентаграммы.

Энджи, наоборот, старалась приблизиться к ней, по-прежнему с разбитой бутылкой в руке.

— Возьми. Порежь меня, полосни. До того, как он вернется, — быстрый взгляд на дверь перед лестницей. Вновь на Молли. — Полосни меня, пока оно не вернулось злым.

Молли покачала головой:

— Нет. Положи бутылку на пол.

Но Энджи приближалась, и в ее голосе смешивались мольба и ярость:

— Разгляди во мне то, что ты ненавидишь. Чему завидуешь, чего боишься, разгляди все во мне, а потом порежь меня, порежь меня, ПОРЕЖЬ МЕНЯ!

Всегда владеющая собой, получившая прививку от ужаса еще в юном возрасте, Молли тем не менее почувствовала, как в ней что-то трескается, барьер, который никак не должен был сломаться, если она собиралась найти Касси, если собиралась спасти всех детей, которые нуждались в спасении.

На глаза навернулись слезы. Она моргнула, смахивая их, боясь, что слезы затуманят глаза и туман этот сделает ее уязвимой к Энджи, к тому, что заставило сорок человек спуститься в подвал, к существу с лицами на руках.

— Энджи… — У Молли перехватило дыхание. Обращалась она к запуганному ребенку, который жил в сердце этой женщины. — Что они с тобой сделали?

Даже в своем безумии Энджи узнала нежность, которая вызвала слезы на глазах Молли. Поняла смысл этих слов и отбросила разбитую бутылку, которая ударилась о дверцы лифта.

— Ну почему я до сих пор не умерла? — Энджи начало трясти, словно она только сейчас осознала, что стоит голая в холодной комнате. — Почему не умерла?

Молли опустила пистолет.

— Позволь мне вывести тебя отсюда.

Энджи с ужасом смотрела на открытую дверь, за которой находилась лестница в подвал.

— Оно идет.

Подойдя к самой двери в таверну, Молли сосредоточила внимание на том же дверном проеме, что и Энджи, вновь подняла пистолет.

Женщина плевать хотела на Касси, ее волновал только собственный страх, но Молли не отступалась:

— Девятилетняя девочка. Ты наверняка ее видела. Единственный ребенок, который здесь оставался.

Энджи Ботин начала уходить в пол, словно стояла на зыбучем песке.

Глава 49

«Инопланетные существа, обогнавшие нас в своем развитии на многие сотни тысячелетий, будут располагать техническими средствами, которые мы воспримем не как результат прикладной науки, а как что-то сверхъестественное, магическое».

Так сказал Нейл, цитируя какого-то писателя, работавшего в жанре научной фантастики, после случившегося в доме Корригана.

В последующие часы Молли увидела убедительные доказательства истинности этого предположения, и не только в исчезновении Энджи Ботин через пол в комнате для разгрузки привезенных в таверну товаров.

Бетон — он и есть бетон. Реальный. Крепкий. Твердый. «Строительный материал, изготовленный из смеси цемента и воды с различными наполнителями».

И однако вот этот слой бетона, армированного металлом, монолитного, используемого при строительстве бомбоубежищ и бункеров, похоже, перестроил миллиарды своих атомов, чтобы пропустить в промежутки между ними атомы женского тела. Пол ведь не стал мягким. Не разошелся, как челюсти акулы, изготовившейся проглотить жертву. Не разошелся и кругами, как делает вода, когда в нее падает камень. Пол отреагировал иначе: принял в себя Энджи Ботин, словно она была призраком, простым призраком, без тумана экзоплазмы, и пропустил ее через себя, обеспечивая плавный спуск из комнаты для разгрузки товаров в подвал.

Энджи не была призраком. Тело ее было таким же материальным, как и у Молли. Она отбросила разбитую бутылку из-под пива «Корона», которая ударилась о дверцы лифта. Ее босые ноги оставили следы на кровавом следе, ведущем к лестнице в подвал. Ее слезы, прокатившись по щекам, срывались с нижней челюсти, оставляя крошечные темные пятнышки на бетоне, более заметные, чем тот след, что оставила она, пройдя сквозь пол.

Энджи не исчезла мгновенно, как исчезает цилиндр с письмом, засосанный в трубку пневмопочты. Ей потребовалось порядка шести секунд, чтобы спуститься с наземного этажа в подвал. Началось все с голых стоп, закончилось последним клоком волос.

Учитывая, какой страх вызывало у Энджи существо с лицами на руках, предполагая, что именно стараниями этого существа она смогла «просочиться» сквозь цемент и другие составляющие бетона, Энджи на удивление вяло отреагировала на свой уход. Она не кричала. Не просила помощи у Бога или уважаемого ею Билли Марека с его ножами.

Лишь проронила: «Ой», без удивления в голосе, словно понимая, что происходит (а вот Молли понять этого никак не могла), и посмотрела на свои ноги, исчезающие в бетоне. Глаза у нее широко раскрылись, но она казалась менее испуганной, чем в любой момент после того, как вошла в комнату для разгрузки.

Когда Молли протянула руку, Энджи потянулась к ней со словами: «Sauvez-moi, sauve-moi!».

Эти самые слова выкрикнула на борту международной космической станции Эмили Лапьер, оказавшись лицом к лицу с незваными гостями. «Спаси меня, спаси меня», — повторила Энджи на французском, голосом Эмили Лапьер, и глаза ее изменились, стали враждебными и насмешливыми.

Она не боялась. Потому что более не была Энджи. Энджи стала бессильным пленником того, что вошло в нее через кровь и теперь использовало ее тело.

Отдернув руку, Молли наблюдала, как обнаженная женщина исчезает… до подбородка, до носа, до лба, словно тонет в армированном бетоне. Исчезла полностью.

Если бы Молли ухватилась за руку Энджи, возможно, и ее утянуло бы следом, она прошла бы сквозь бетон и металлическую арматуру так же легко, как проходят сквозь туман или лунный свет.

Мысль эта на мгновение парализовала ее. Она не решалась сдвинуться с места, боясь, что поверхностное натяжение бетонного пола окажется таким же малым, как и у поверхности пруда.

Потом она вспомнила характерную подробность радиорепортажа о случившемся на космической станции. До того, как Артуро начал кричать, Лапьер сообщила о чем-то, входящем через закрытый люк: «…просто проходит сквозь… материализуется прямо из стальной…»

Риск быть утянутой через пол уравновешивался опасностью появления чего-то жуткого из пола в этой самой комнате для разгрузки товаров.

Полы, стены, двери банковских сейфов не спасали. Ни одна крепость не могла устоять перед таким врагом. Ни одно место на этой новой Земле не могло гарантировать безопасность, спокойствие, даже уединение.

«Реальность — не то, что было раньше».

То был любимый афоризм любителей покурить травку, которые тяготели к либеральным курсам литературы и искусства, когда Молли училась в Калифорнийском университете в Беркли. Именно они отвергали традиционные ценности в литературе, утверждая, что «путь к интеллектуальной свободе лежит через эмоциональную и лингвистическую анархию», что бы это ни значило.

Реальность не была той, какой была раньше. Эта вторая половина дня могла быть не тем, чем было это утро.

Льюис Кэрролл встречает Г.Ф. Лавкрафта.

Пациенты «Бедлама», никем не понятые, неспособные вписаться в окружающую их реальность, могли найти эти новые обстоятельства очень даже соответствующими их представлениям о жизни.

Молли, с другой стороны, казалось, что ее психика находится в более чем опасном положении потерявшего управление поезда, несущегося вниз по горному склону по расхлябанным рельсам.

Если инопланетянин с лицами на руках имел в своем распоряжении технические средства, позволяющие подниматься сквозь пол с той же легкостью, с какой Энджи провалилась в подвал, тогда спуск в подвал в поисках Касси был не опаснее стояния рядом с Нейлом на улице. Осторожность более не была критерием поведения, осмотрительность не приносила пользы. Судьба благоволила храбрым, даже бесшабашным.

Вновь при мерцающем свете свечей Молли двинулась вдоль кровавого следа к лестнице в подвал.

И уже стояла в дверном проеме, когда движение, уловленное краем глаза, заставило ее остановиться, повернуться.

Собака. Золотистый ретривер (из тех трех собак, что остались охранять Касси) стоял на пороге двери в таверну. Напряженный. С серьезными глазами. Виляя хвостом.

Глава 50

Виляние хвоста убедило Молли, что ей нужно следовать за собакой. Из комнаты для разгрузки товаров ретривер повел ее в женский туалет. Перед тем как войти в короткий коридор, она включила фонарик. Ни одна собака не стала бы вилять хвостом, потеряв ребенка, которого вверили ее заботам, тем более ни одна из этих собак, проявивших ночью необычайный ум и верность, даже превышающую свойственную этому виду четвероногих.

Касси стояла в туалете. Прижавшись спиной к стене, под охраной двух дворняг. В этот самый момент дворняги оскалили зубы, но не потому, что приняли Молли за угрозу. Просто хотели продемонстрировать свое усердие в выполнении порученного им дела.

Кто-то закрыл окно, через которое удрал Рендер. На полу оставалась лужа воды, но в ней ничего не росло.

Едва держась на ногах от усталости, Касси пришла в объятия Молли, прижалась к ней, дрожа всем телом.

Молли успокаивала девочку, гладила по волосам, приходя к выводу, что никакого вреда ей не причинили.

Следуя логике прежней реальности, первым делом полагалось уйти из таверны. Сначала бежать, потом выяснять подробности.

В новой реальности мир вне таверны был таким же опасным, как и в любом помещении внутри, включая подвал.

Фактически любое место за этими стенами было даже опаснее, чем таверна. Несмотря на обитателя чулана в мужском туалете, несмотря на споры, которые могли развиваться в крови людей, спустившихся в подвал, на открытых пространствах враждебные жизненные формы другой планеты множились с невероятной быстротой.

Владыки этой магической инопланетной технологии могли вытащить свою добычу из любого укрытия, достать ее через стены, полы или потолки. А вот у низших форм жизни, аналогов земных млекопитающих, рептилий, насекомых, таких возможностей не было. Стены представляли для них непреодолимый барьер.

Рой непонятно чего в доме Джонни и Эбби пытался вырваться наружу сквозь планки и штукатурку. Чудовищное насекомое в подвале церкви не стало бы пробивать дыру в дубовом полу, если бы могло пройти сквозь него.

Следовательно, пусть таверна и не обеспечивала защиты от организаторов вторжения, она прекрасно защищала от всякой живности, которая обитала на их родной планете.

— Они все мертвы, не так ли? — спросила Касси.

Поскольку мать и отец Касси были среди тех, кто исчез из таверны, Молли ответила уклончиво: «Может, и нет, детка. Может, они…»

— Нет, — девочка не хотела питать ложные надежды, — лучше бы они умерли… чем жить с такой тварью внутри себя.

По всему выходило, что она говорила не о спорах, которые попадали в тело через надрезы. Скорее всего, Касси никогда не видела гриба, который рос в чулане, или белых чудищ, которые бегали по городу в полумраке этого лилового утра.

— Каких тварей?

— Тварей с лицами в руках.

Энджи упомянула про одно такое существо. Девочка говорила о тварях во множественном числе.

Все три собаки шевельнулись, взвизгнули, зарычали, словно помнили тех, кого упомянула девочка.

— Что это значит, Касси… лица в их руках?

Голос девочки опустился до шепота:

— Они могут взять твое лицо и держать его в руках, показать тебе его и другие лица, ударить кулаком, заставить кричать.

Такое объяснение ничего Молли не прояснило. Ответы еще на несколько вопросов дали общее представление о том, что произошло с родителями Касси и со всеми другими, находившимися в таверне, но образ существ с лицами в руках по-прежнему оставался загадкой.

Трое из них поднялись сквозь пол таверны, среди собравшихся в ней людей. Внешне они выглядели как гуманоиды (шести или семи футов роста, две ноги, две руки), но очень уж отличались от людей.

Безусловная принадлежность этих существ к инопланетянам заставила запаниковать даже миролюбцев. Некоторые попытались убежать, но инопланетяне остановили их, просто наставив на каждого палец, причем в руках никакого оружия не было. Таким же образом — наставив палец они заткнули рот тем, кто кричал. А кто успел схватиться за оружие, тут же уронил его, не произведя ни выстрела.

Молли увидела в этом телепатический контроль, еще один довод в пользу того, что ее мир не мог оказать захватчикам хоть какое-то сопротивление.

Трое инопланетян ходили среди людей, «отбирая их лица». Что это означало, Молли до конца так и не поняла.

Поначалу, согласно Касси, на том месте, где было лицо, появлялась гладкая поверхность, а само лицо оказывалось «живым в руке инопланетянина».

Потом, на мгновение, лицо чужака, похожее на лица трех инопланетян, что поднялись из пола, формировалось на месте гладкой поверхности

Потом оно таяло, и возвращалось исходное лицо, человеческое.

По мнению Касси, подобным образом инопланетяне вселялись в этих людей, но такой вариант определенно навеяли фильмы, и, возможно, он сильно отличался от правильного истолкования происходящего.

Девочка не дожидалась, пока все люди, находившиеся в таверне, пройдут через это превращение, потому что от страха убежала в женский туалет, в сопровождении собак. Уйти через входную дверь она не рискнула: ей пришлось бы пройти слишком близко от одного из инопланетян, и тот мог ее схватить.

В туалете, прижавшись к стенке, Касси ждала, что одно из этих существ найдет ее и заберет у нее лицо.

Молли не смогла выудить никакой полезной информации из сбивчивого рассказа девочки, но сделала вывод, что Касси спаслась не благодаря случаю и не потому, что про нее забыли. Инопланетяне сознательно дали ей уйти. Когда она побежала, они могли бы остановить ее, как остановили взрослых, пытавшихся спастись бегством.

Эбби и Джонни, оказавшиеся в ловушке в доме, который «изменялся… почти что ожил», также не подверглись атаке чудовища, которое набросилось на их отца в гараже, или роя неведомых насекомых, беснующихся в стенах.

Эрик, Элрик и Бетани не «улетели» сквозь потолок и крышу в дождь, как это случилось с их родителями и бабушкой. И на чердаке их спасли от чудовища, которое можно было увидеть только краем глаза, чудовища, которое пахло «тухлыми яйцами, сожженными спичками и какашками».

В церкви, хотя Бетани чуть не провалилась в подвал, все пятеро детей спаслись от неминуемой смерти, и, возможно, не только благодаря действиям Молли и Нейла.

Тот факт, что Касси намеренно выделили из числа всех, кто находился в таверне, позволял сделать любопытный вывод: план захвата планеты предусматривал не только безжалостное уничтожение почти всех человеческих существ старше определенного возраста, но и сохранение всех детей.

Поначалу такое казалось странным и необъяснимым, но, с другой стороны, в этом калейдоскопе сюрреалистичных событий, среди чудес зла и невозможного, случившегося в последние двенадцать часов, Молли нашла и выстроила некую логическую цепочку, и цепочка эта привела ее к выводу, от которого похолодело внутри.

Она поочередно встретилась взглядом со всеми тремя собаками, дворнягой, еще дворнягой, ретривером. Все они выжидающе смотрели на нее, осторожно повиливая хвостами.

Она оглядела пол, стены, потолок.

Если ее мысли читали, если о возникшем у нее подозрении стало известно, кто-то мог войти в туалет через одну из отгораживающих его поверхностей, взять ее лицо, а потом и жизнь.

Здесь, в неподвижной точке вращающегося мира, она ждала смерти… и не дождалась.

— Пошли отсюда, лапуля, — она увлекла Касси к двери. — Нечего нам тут делать.

Глава 51

Туман над головой не поднимался, держался на той же высоте в пятнадцать футов, плотный, лиловый, и Молли уже не сомневалась, что царящий полумрак продержится весь день, до сумерек.

Где-то в умирающем городе плачу женщины отвечал плач мужчины, которому отвечал плач другой женщины, и все трое выражали тоску и горе совершенно одинаковыми воплями и стенаниями. Передвигающиеся белые грибы то ли обследовали новую для себя территорию, то ли оставляли споры там, где находили для этого идеальные условия.

Выйдя из таверны, передав Касси заботам Нейла и коротко обняв его, Молли отвела в сторону троих Грудапов и попросила пересказать историю, которую услышала от них по пути от церкви Святой Перпетуи к таверне «Волчий хвост». Увидев случившееся с Энджи в комнате для разгрузки товаров, выслушав рассказ Касси, она могла взглянуть на историю Эрика, Элрика и Бетани под другим углом.

Их отец и мать поднялись к потолку гостиной, словно для них внезапно перестали действовать законы гравитации. Потом эта парочка «просочилась» через потолок в спальню на втором этаже, с той же легкостью преодолела потолок спальни, потом крышу и покинула дом. Изумленные и заинтригованные, пусть и страшно испугавшиеся, дети последовали за родителями сначала на второй этаж, а потом по приставной лесенке на чердак.

Все это произошло, когда левиафан пролетал над городом, когда его огромный вес «давил» на плечи, а бесшумно работающие двигатели заставляли вибрировать все тело. Вот почему дети и решили, что их родителей по лучу подняли на корабль-матку.

Их бабушка, о которой дети отзывались с куда большей любовью, чем о родителях, с ужасом отреагировала на «вознесение» дочери и зятя. Ее не успокоили заверения внуков (основанные на фильмах и телешоу), что тех, кого по лучу поднимают на корабль-матку, потом обязательно возвращают на землю, даже после тщательных обследований и, иногда, болезненных экспериментов.

Менее чем через час их бабушка внезапно то же всплыла с пола к потолку гостиной, причем не завопила от ужаса, как можно было ожидать, лишь удивленно вскрикнула, когда ее ноги оторвались от ковра. Глядя сверху вниз на внуков, она удивила их, улыбнувшись, и помахала им рукой, прежде чем пройти сквозь потолок.

К тому времени, когда дети догнали ее на втором этаже, она смеялась. А на чердаке, прежде чем «пробить» крышу, сказала им: «Не волнуйтесь за бабушку, дорогие. Я уже полностью излечилась от артрита».

И теперь Эрик продолжал настаивать на том, что их бабушка «совершенно рехнулась». Бетани эта гипотеза страшно разозлила. Как и в прошлый раз. У Элрика спор на эту тему интереса не вызывал.

В силу подозрений, возникших у Молли после рассказа Касси, ее больше всего волновало произошедшее на чердаке после «улета» бабушки, когда трое Грудапов остались одни.

Их всех чуть не вытошнило от мерзкого запаха пришельца, как только они второй раз поднялись на чердак. Бетани прижала руки ко рту и носу, чтобы хоть частично отфильтровать вонь, но близнецы, названные в честь скандинавских героев, дышали через рот и терпели.

Они нашли источник вони лишь после того, как бабушка прошла сквозь крышу, именно тогда заметили фигуру, которую могли рассмотреть лишь краем глаза, да и то только форму, а не детали, и даже форма непрерывно менялась. Существо это стояло между ними и единственным выходом с чердака.

— Оно хотело забрать нас, — заявила Бетани.

В этом ни у кого из детей не было ни малейшего сомнения.

И они все соглашались в том, что оно бы их забрало, если бы не женщина, которая выглядела как Оби-Ван Кеноби.

Они говорили не о том, что женщина внешне напоминала сэра Алека Гиннесса (наоборот, она была красива), не о том, что она была такой же древней, как Оби-Ван (старой, в этом они соглашались, но, наверное, лишь на несколько лет старше Молли), не о том, что одета она была, по галактической моде, в какую-то хламиду с капюшоном (ее одежду они не помнили). Речь шла о ее частичной прозрачности, свойственной и Оби-Вану, когда он, после смерти, иногда приходил к Люку Скайуокеру, чтобы дать совет.

Дети не могли прийти к общему мнению на предмет того, как женщина заставила чудовище отступить: заклинанием, магическим кольцом, волшебным жестом, одним лишь своим присутствием, но они соглашались в том, что она отогнала чудовище в самый конец чердака, подальше от люка, единственного выхода оттуда. И они торопливо спустились вниз, ни разу не оглянувшись ни на вонючее чудовище, постоянно меняющее форму, ни на призрак, который их спас.

— Она была похожа на тебя, — сказала Бетани Молли.

— Нет, не была, — не согласился Эрик.

— А я вот думаю, что была, — поддержал сестру Элрик.

— Похожа на тебя, — настаивала Бетани.

Эрик всмотрелся в лицо Молли.

— Да, может, и похожа.

Молли понятия не имела, как ей истолковать эту часть рассказа детей, какие сделать из нее выводы.

Куда более важным было другое: заставив детей повторить рассказ, она нашла в нем подтверждение того ужасного подозрения, которое пришло ей в голову в таверне.

Она огляделась. На западе один из светящихся кораблей, то ли диск, то ли сфера, скользил сквозь туман с севера на юг, а на земле этот свет вызывал к жизни орду теней, которые вроде бы спешили следом, словно мыши — за дудочником в пестром костюме. Правда, мелодия игралась в звуковом диапазоне, недоступном человеческому уху.

Эти инопланетяне, эти новые хозяева трансформированной Земли, безразличны к страданиям, способны на жестокости, которые превосходили все злодеяния, совершенные людьми (а уж с людьми по жестокости в отношении как другой живности, так и себе подобных не мог сравниться никто), и при этом они разрешали, возможно, даже способствовали выживанию большинства, если не всех детей.

Эти истребители цивилизаций не знали жалости. И если большинство, или все дети сознательно уберегались от смерти, конечно же, спасение это было лишь временным. Должно быть, инопланетяне придумали для детей что-то особенное.

Глава 52

— И что они придумали? — спросил Нейл.

— Не знаю, даже представить себе не могу, — ответила Молли.

Они стояли посреди улицы чуть в отдалении от шести детей и четырех собак, говорили тихо, глядя не друг на друга, а на окружающие дома и деревья.

В ближайшем будущем, а может, до конца жизни (возможно, речь шла об одном и том же), им предстояло быть начеку постоянно, какими бы другими делами они ни занимались. И спать они теперь могли только по очереди.

Возможно, инопланетяне хотели сохранить жизнь детям только на какое-то время, и, возможно, Молли и Нейл, как охранников детей, на это самое время вычеркнули из списка на уничтожение, но у них не было, да и не могло быть полной уверенности, что Молли сделала правильные выводы из последних событий. Если они еще и могли на что-то надеяться, так только на себя.

Ей в голову пришла мрачная аналогия.

— Мы — жнецы.

— Мы кто? — переспросил Нейл.

— Дети — созревший урожай. Мы отправлены в поля, чтобы собрать его.

И видела, что ее слова упали на подготовленную почву. Потому что понял он ее сразу.

— Мы — те, кто мы есть, и делаем то, что хотим делать, — если он ей и возражал, то без должной уверенности.

— Вот почему мы и оказались полезными для этих подонков, — предположила Молли. — Но, какая бы судьба ни ждала детей, которых мы собираем, им мы детей ни за что не отдадим.

Учитывая дисбаланс сил и возможностей их и пришельцев, слова эти прозвучали как бравада, оставив горький привкус во рту, но Молли действительно скорее бы умерла, чем отдала детей.

— Не доверяй собакам, — предупредила она мужа.

Нейл посмотрел на четырех собак, которые кружили вокруг детей, выискивая возможные угрозы.

— Они готовы умереть за детей.

— Они верные и храбрые, — согласилась Молли, — как и положено собакам. Но это не обычные животные.

— Мы это знаем по их поведению, — согласился Нейл.

— Эти собаки нечто большее, чем собаки. Поначалу все это казалось магическим, Вергилий, роза и все такое. Но вот этому «нечто большему» мы и не можем доверять.

Он встретился с нею взглядом.

— Ты в порядке?

Она кивнула.

— В таверне было ужасно.

— Все мертвы?

— Или хуже.

— Если дойдет до этого…

Она попыталась ему помочь:

— Ты о смерти?

— Если дойдет до этого, ты хочешь, чтобы я отпустил тебе грехи?

— Ты можешь?

— Я, конечно, не служу, но слова помню и верю в них, — он улыбнулся. — Может, где-то и ошибусь.

— Хорошо, — кивнула она. — Да, я бы хотела, чтобы ты это сделал. Если до этого дойдет.

— Ты к этому приготовилась?

— Да. Первый раз, когда над нами завис этот светящийся корабль, так похожий на классическую летающую тарелку, а мы с тобой, Джонни и Эбби стояли посреди улицы. Я ожидала луча смерти, как в «Войне миров».

— В кино Джин Барри и Энн Робинсон[26] выжили, — напомнил Нейл.

— Земные микробы перебили всех могучих марсиан, — кивнула Молли.

Но на этот раз она не рассчитывала на голливудскую концовку.

Вспомнив, как Нейл, истинный киноман, стоял перед телевизором, в последний раз наблюдая фрагменты старых фильмов перед уходом из дома, она знала, что следующий вопрос ему понравится.

— А что случилось с Джином Барри? Он снялся и в других фильмах?

— Во многих, включая один великий «Дорога грома» с Робертом Митчумом[27].

Оставив детей на попечение трех собак, Вергилий подошел к Молли. Нетерпеливо гавкнул.

Наклонившись над овчаркой, почесав за ушами, не показывая вида, что доверяет она ему уже далеко не полностью, Молли сказала:

— Да, да, мой мальчик. Я знаю. Пора, приниматься за работу.

Услышав эти слова, Вергилий повернулся и побежал по Главной улице на юг.

Они двинулись за ним: Молли, шестеро детей в сопровождении собак и замыкающий колонну Нейл.

Лиловый день зажали в узком зазоре между вымоченной донельзя землей и низким потолком тумана. Скажите: «Похороны», скажите: «Кладбище».

С деревьев свисали гроздья серого мха, стволы покрывал черный лишайник, припаркованные автомобили, казалось, только и ждали, когда же появится катафалк, чтобы присоединиться к траурной процессии.

Магазины и дома напоминали мавзолеи, только без начертанных на них имен и эпитафий, словно после похорон про мертвых навечно забыли.

В недвижном воздухе стояла кладбищенская тишина. Белые грибы более не изображали плачущих женщин и мужчину.

Пернатые символы смерти не проносились по зловещему небу, ни вороны, ни совы. Птицы не пели и не копошились на ветвях, не ковырялись в земле в поисках толстых дождевых червей, не сидели на заборах или проводах.

Несмотря на отсутствие крылатых вестников смерти, Молли чувствовала, что большинство жителей Черного Озера умерли. Совсем недавно она думала, что их можно будет найти в домах, превращенных в крепости, с огнестрельным оружием, ножами, бейсбольными битами, готовыми защищать свои семьи, но теперь она знала, что ошибалась.

Тех, кого не убили, забрали и заточили в камеры для проведения экспериментов или просто для жестоких издевательств. В этих домах более никто не жил, разве что осмелевшие мыши бегали по комнатам, а в подвалах росли инопланетные растения, набирая силы на разлагающихся трупах.

Молли обернулась на детей, и ее передернуло, когда она увидела, с какой надеждой они смотрят на нее, не сомневаясь, что с нею они в полной безопасности. Некоторые улыбнулись ей, и ее тронула их уверенность в том, что она сможет уберечь своих подопечных от любой угрозы. Она тут же отвернулась, чтобы дети не успели заметить заблестевшие на глазах слезы.

Даже готовая отдать за детей жизнь, Молли не считала, что заслуживает такого доверия. В этой всемирной катастрофе, когда целые армии уничтожались, прежде чем хоть один солдат успевал выстрелить, она особенно остро чувствовала, что они с Нейлом не в силах решить стоящую перед ними задачу.

Писательница-неудачница с пистолетом, священник-неудачник с помповым ружьем. В своей жизни они достигли успеха (достигли, тут двух мнений быть не могло) только в одном — в любви. В выдерживающей все испытания и только растущей любви друг к другу они находили спасение и умиротворение.

Их враг, однако, не знал силы любви. Судя по имеющимся в их распоряжении доказательствам этим пришельцам была неведома сама концепция любви.

Вергилий повернул за угол, на Прибрежную авеню, и, следуя за ним, Молли на мгновение подумала, что влажный воздух и этот особенный свет объединили усилия и создали некий эквивалент миража. Потому что на следующем перекрестке, западнее, в квартале от них, словно установили огромное зеркало, и в нем она увидела Вергилия и следующую за ним процессию.

Но тут же поняла, что другую процессию возглавлял не Вергилий, а ирландский сеттер. Две вооруженные женщины, не одна, шли в авангарде, и один вооруженный мужчина, ниже ростом и старше Нейла, замыкал колонну. А между взрослыми Молли увидела с десяток детей и полдюжины собак.

Эта группа направлялась на север по улице, параллельной Главной. Они остановились, глядя на Молли. При таком плохом освещении и с другого конца квартала лиц она, естественно, разглядеть не могла, но почувствовала их изумление.

Приветственно помахала им рукой, и они ответили тем же.

Собака, возглавлявшая колонну, ирландский сеттер, не сбавила шагу. И после короткого колебания женщины решили последовать за ней, а не поворачивать на Прибрежную авеню, чтобы подняться вверх по холму и утолить любопытство. Они еще не закончили свою работу.

А кроме того, они поняли, чем заняты Молли и Нейл, точно так же, как и она поняла, чем заняты они. Детей в Черном Озере было слишком много, чтобы их всех могла спасти одна команда. И если они увидели вторую команду, вполне возможно, что была и третья, а то и четвертая.

Мысль эта могла бы поднять настроение Молли, если бы она не думала, что они не спасатели, а жнецы.

Другая группа миновала перекресток и скрылась из виду.

Вергилий подвел Молли к большому викторианскому дому с его элегантным фронтоном, мансардными окнами, пряничными карнизами.

Она посмотрела на часы. Почти полдень. Десятъ часов прошло с той минуты, когда она впервые увидела светящийся дождь и койотов на крыльце. Молли чувствовала, что их время истекает и очень скоро в этой войне, какой бы она ни была, будет нанесен последний удар.

Часть 7

В моем начале мой конец.

Т.С. Элиот. Ист-Коукер

Глава 53

Мансардные окна с резными наличниками, еще более красивые деревянные наличники окон и дверей, кусты роз перед домом, отгороженные от тротуара кованым невысоким заборчиком, колонны крыльца с каннелюрами на стволе и итальянскими капителями, входная дверь, выложенная тщательно подобранными по цвету деревянными панелями, с окном из цветного стекла… Этот дом был олицетворением архитектурного порядка, свидетельством долгой борьбы человечества против хаоса и не менее долгого поиска смысла своего существования.

В период, пришедшийся на жизнь Молли, архитекторы предпочитали стерильность, то есть порядок, лишенный цели, и восхваляли мощь, то есть отсекали изящество. Отвергнув основы, на которых, собственно, и поднялась цивилизация, модернизм и его философские последователи предлагали мишурный блеск вместо истинной красоты, восприятие вместо надежды.

Всю свою жизнь Молли наблюдала, как цивилизация становится уродливее, посредственнее, и теперь, поднимаясь следом за Вергилием по ступеням крыльца, она ощутила острое чувство потери. Этот прекрасный дом, в проектирование и постройку которого вложили столько любви, был символом всего того, что уничтожили новая экология и жестокие новые владыки Земли. Столетие модернизма тоже причинило немалый вред, но тут за один день цивилизация понесла тысячекратные потери, да и творениям модернизма жить оставалось недолго. Их достижениям тоже предстояло отправиться на свалку. Об этом позаботились бы холоднокровные существа, которым предстояло определять то самое будущее, к которому стремились модернисты.

Все человеческие причуды, похоже, стоили поощрения, если именно такую цену приходилось платить за сохранение всего прекрасного в человеческой цивилизации. Хотя человеческое сердце эгоистично и самонадеянно, столь многие боролись со своей эгоистичностью и учились человечности, и благодаря им, пока оставалась жизнь, сохранялась надежда, что потерянная красота будет найдена вновь, что совершенный грех можно искупить.

Но все разнообразие человеческих жизней вскорости могло исчезнуть, полностью и окончательно, словно рода людского и не существовало.

Стоя у двери рядом с Вергилием, Молли оглянулась на Нейла, который остался на улице вместе с их шестью заложниками судьбы. Семь лет их совместной жизни пролетели, как один миг. Еще семидесяти им бы точно не хватило, чтобы полностью насладиться друг другом.

Дети выглядели такими уязвимыми. Зло, похоже, всегда притягивается к детям, особенно к детям. Тем, для кого зло — родная стихия, растление и уничтожение невинных — величайшая радость.

Вергилий зарычал.

Как было и в доме, где они нашли Джонни и Эбби, дверь открылась. То ли собака обладала сверхъестественными способностями, позволяющими ей открывать двери, то ли некая темная сила, затаившаяся в доме, хотела, чтобы Молли переступила порог, точно так же, как паук приглашает муху залететь в его паутину.

Поэтому, после того как собака вошла в дом, Молли замялась.

Если это были последние часы ее жизни, она хотела потратить их на служение детям, независимо от того, удастся ей в итоге их спасти или нет. Но она страшно устала, глаза горели от недостатка сна. А потому между намерением и действием лежала пропасть сомнений в себе.

Собраться с духом ей помогла строка Элиота: «Жизни ты можешь избежать, но смерти — нет».

Такие суровые истины возвращают человеку смелость.

Молли вошла в дом.

И хотя дверь никто не трогал, она закрылась за ней и Вергилием.

Как и в другом доме на другой улице, она услышала шебуршание в стенах: множество лапок скребло по ним изнутри, множество крылышек билось об них.

На этот раз у нее не было моральной поддержки Нейла, только указывающая путь немецкая овчарка, которая могла служить какому-то злу. Доверяя интуиции и вере, которые пока не подводили ее, Молли должна была доверять и собаке.

Лиловый день вглядывался в окна, но ничего не освещал. Молли включила фонарик, стараясь не думать о том, как скоро разрядятся батарейки.

Вергилий подошел к лестнице, начал подниматься на второй этаж.

Следуя за ним, Молли услышала, как беспорядочный шум в стенах вдруг организовался в некий ритм. И вот это упорядоченное шебуршание заставило ее остановиться на лестничной площадке

В звуках, издаваемых лапками и крылышками, она уловила намерение, значение и что-то вроде отчаяния. Прислушавшись, она даже вздрогнула от удивления, потому что шум в стенах трансформировался в слова: «Время убивать… время убивать… время убивать…»

И хотя голосов в этом злобном хоре было много, ни один не поднимался выше шепота. Акумулятивный эффект этих голосов проявлялся в том, что звучали они у нее в голове, не как звуки, а как слуховая галлюцинация.

Эбби настаивала на том, что стены иногда говорили. Но девочка не уточняла, какие слова доносились из стен.

«…время убивать… время убивать…»

Молли не могла определить, то ли это угроза, то ли команда, побуждающая к действию… или что-то совершенно другое.

Сказала себе, что должна проигнорировать, этот злобный хор. Но любопытство заставило ее приблизиться к стене.

Луч фонаря осветил розы, в основном желтые, частично — розовые, без шипов, с мясистыми лепестками.

Она провела рукой по одной розе, не зная, что надеется ощутить под рукой. Может, какую-то выпуклость. Свидетельство того, что стена деформируется.

Стена была гладкой, сухой, прочной. Разве что ее ладонь почувствовала легкую вибрацию, ничего больше.

«…время убивать… время убивать…»

Среди голосов, произносящих слова на английском, она вроде бы различала говорящие на другом языке.

Она наклонила голову к стене, прижалась ухом к желтой розе.

Слабый, но неприятный запах шел от этого обойного розария, возможно, пахли сами обои, возможно, клей.

Когда она попыталась сосредоточить внимание на иностранных голосах, они вроде бы почувствовали ее интерес к ним. Она услышала ту же фразу на французском и испанском. Другие голоса, возможно, шептали на русском, японском, китайском, немецком, шведском и прочих языках, идентифицировать которые она не могла.

Потом ритм развалился. Место слов заняло месиво звуков, всяких и разных шумов, то есть вновь тысячи лапок скреблись по стенам, тысячи крылышек бились о них. Хаотический шум роя, вот что теперь она слышала.

Стараясь определить по шуму, какого вида насекомые могут находиться между стенами, она еще на какие-то мгновения не отрывала ухо от стены, и вдруг одинокий голос прошептал сквозь бессвязный шум: «Молли».

Вздрогнув, она отпрянула от стены.

Ступенька за ступенькой, луч фонаря поднимался все выше, туда, где ждала собака, но не нашел никого, кто мог бы произнести это слово.

Планетарный апокалипсис внезапно стал чем-то очень личным. Нечто внеземного происхождения, неизвестно зачем ползающее между стенами, произнесло ее имя, да еще так интимно, подняв в ней волну отвращения.

И вновь голос, такой зовущий, такой жаждущий, произнес одно слово: «Молли».

Глава 54

Со сверкающими глазами, такой знакомый и близкий, с раздувающимися в свете фонаря ноздрями, Вергилий приветствовал Молли на верхней лестничной площадке, но не вилянием хвоста, а повизгиванием, и сразу повел к одной из пяти закрытых дверей.

В этой комнате едва слышно плакал ребенок, возможно, мальчик, плакал не потому, что непосредственно ему угрожала опасность. Просто слишком долго его окружал ужас.

Молли попыталась открыть дверь той рукой, что держала фонарь. Ручка не поворачивалась.

Она ждала, что дверь сейчас откроется, по команде собаки или благодаря неведомой силе, которая могла впустить их в дом, но ошиблась.

Желания убирать в карман пистолет она не испытывала. Поэтому положила фонарик на пол и вновь попыталась открыть дверь свободной рукой. Ручка не поддалась, дверь осталась закрытой.

Она обратилась к плачущему ребенку:

— Маленький, мы здесь, чтобы помочь тебе. Ты больше не один. Мы тебя выручим.

И, словно ее слова были заклинанием, дверь распахнулась, открыв чернильную тьму, черноту голодной пасти.

А из стен и с потолка неслось ее имя: «Молли, Молли, Молли, Молли…»

В испуге она отступила на шаг.

А Вергилий бесстрашно проскочил мимо нее в комнату.

Дверь захлопнулась.

Молли попыталась повернуть ручку, зная, что ручка не повернется, и так и вышло.

Наклонившись, она подняла фонарик с пола. Выпрямляясь, уловила движение в коридоре, что-то приближаюсь к ней справа.

Он врезался в нее. Мужчина, не такой большой, как Нейл, но и не карлик. Врезался сильно. Она выронила фонарь, выронила пистолет, упала.

Он прыгнул на нее, от удара перехватило дыхание, прошипел:

— Ты их не получишь. Они — мое жертвоприношение.

Фонарь лежал в дюймах от них, освещая мужчину. Коротко стриженные рыжие волосы. Чувственное лицо… глаза с тяжелыми веками, полные губы. Толстый шрам тянулся от левого уха к уголку рта, свидетельство давнишней ножевой драки.

— Эти маленькие ягнята — мои, — от него пахло пивом, чесноком, гнилыми зубами.

Он поднял кулак размером с трехфунтовую банку консервированной ветчины и ударил ей в лицо.

Она успела повернуть голову так, что он промахнулся. Костяшка большого пальца сломала хрящ левого уха, но основной удар пришелся в пол.

Оба вскрикнули от боли, и Молли поняла, что от второго удара ей не увернуться. Он сломает ей нос, челюсть, забьет до смерти.

Он был ниже ее ростом, но скинуть его с себя она не могла. А потому, прежде чем он успел вновь замахнуться, резко оторвала голову от пола и укусила его лицо. Предпочла бы добраться до шеи, но не знала, удастся ли. А потому удовлетворилась тем, что находилось выше. Нижние зубы впились в мягкую кожу под челюстной костью, верхние — в щеку, не изуродованную шрамом.

Он завопил и попытался вырваться, но Молли вцепилась в него, как терьер. Он бил ее по плечам, удары скользили по голове, наносились-то в панике, но Молли не знала жалости.

А когда он сильнее подался назад, она расцепила челюсти, столкнула его с себя, на пол, отшвырнула в сторону.

Дикарь, потрясенный совершенной по отношению к нему дикостью, откатился в сторону, прижал обе руки к укушенному, порванному лицу, вереща от боли.

Молли же выплюнула его кровь, ее едва не вырвало, сплюнула снова, схватила фонарик, поднялась.

У нее были какие-то секунды, три или четыре, пока он не отошел от шока. Потому что потом он бы бросился на нее, как разъяренный бык.

«Ягнята, — сказал он. — Маленькие ягнята — мои». Значит, в той комнате, куда вбежал Вергилий, был не один ребенок. «Жертвоприношение», — сказал он.

В поврежденном ухе звенело. Дико болел сломанный хрящ.

Где-то рядом лежал пистолет. Она должна его найти. Свою единственную надежду.

Ковер, лужица крови, ковер, грязный след, монеты, должно быть, высыпавшиеся из его кармана, все это выхватывал из темноты луч фонаря, но не пистолет.

Костеря Молли заплетающимся языком, воздух при каждом слове со свистом выходил из порванной щеки, мужчина уже стоял на четвереньках, собираясь с силами, чтобы подняться.

Надеясь выиграть время и найти-таки пистолет, она ударила его ногой, целя в голову, но промахнулась. Он схватил ее за ступню, чуть не повалил, но выпустил из руки.

Ковер, ковер, пятно крови, опять монеты, ковер, самокрутка с травкой, завернутая с обоих концов, ковер, пистолета нет, пистолета нет. Должно быть, мужчина упал на пистолет.

Время истекло. Она вбежала в ближайшую комнату, разгоняя тени лучом фонаря, захлопнула дверь за собой, поискала замок в надежде, что он есть, нашла всего лишь стопор собачки, не врезной замок.

Зафиксировала ручку, и тут же он врезался плечом в дверь. Схватился за ручку, чтобы повернуть. Молли понимала, что сейчас он попытается выбить дверь ногой. На стопор рассчитывать не приходилось. Слишком хлипкий.

Глава 55

Слева от двери стоял массивный стул с высокой спинкой, с вышитыми на сиденье мандолиной, флейтой, тромбоном и валторной.

В коридоре укушенный мужчина пнул дверь. Первый удар стопор выдержал. Второй мог его вышибить.

И второй удар вышиб стопор. Но ручка все равно не повернулась, потому что ее уже подпирала спинка стула. Стул выдержал и третий пинок, чего и следовало ожидать от добротно сработанной вещи, которая предназначалась для использования в упорядоченном мире.

Мужчина обругал Молли, забарабанил по двери кулаком.

— Я до тебя доберусь, — пообещал он. — Доберусь, как только покончу с моими ягнятами.

И, возможно, ушел.

Ждал он под дверью или нет, это был всего лишь мужчина, не чудовище из другого мира. Он не смог пройти сквозь закрытую дверь.

Многочисленные столкновения с неземными, немыслимыми угрозами не оставили на ней и царапины, а вот обычный мужчина ранил ее. И факт этот говорил о многом, пусть пока она и не могла сформулировать свою мысль словами. Но в который уж раз почувствовала, что находится на грани открытия невероятной важности.

Однако у Молли не было возможности соединять в единое целое отдельные фрагменты картинки-головоломки, на которую интуиция настоятельно обращала ее внимание. Для подобных раздумий требовалась спокойная обстановка и время, а она не располагала ни первым, ни вторым.

Зверь, которого она укусила, говорил про ягнят, детей, которых собирался принести в жертву. Чему, кому, на каком алтаре, с какой целью, значения не имело, в отличие от его намерений… и от нее требовалось остановить зверя.

Ушибленное ухо болело, кровоточило, но звон прошел. Она снова все хорошо слышала.

Правда, долетало до ее ушей лишь шебуршание в стенах, которое не складывалось в голоса.

К горлу подкатывала тошнота. Рот наполнялся слюной. Она по-прежнему чувствовала вкус крови, поэтому выплевывала слюну, а не проглатывала, и опять выплевывала.

Отвернувшись от двери, подсвечивая себе фонарем, она первым делом увидела топор, всаженный в боковую поверхность высокого деревянного комода. И на лезвии, и на рукоятке была кровь.

Молли стало дурно, она не хотела смотреть дальше, но понимала, что должна, и посмотрела.

Находилась она в кабинете, два окна которого выходили на деревья, увешанные мхом, и на лиловый полдень. За приоткрытой дверью находилась ванная.

Комнату она делила с двумя порубленными телами: мужчина лежал на полу, женщина сидела в кресле. Вроде бы она уже привыкла к ужасам, но все равно не могла смотреть на трупы слишком долго или слишком пристально.

Семейные фотографии на стене за столом показывали, что убитые — родители детей, запертых в комнате рядом с лестницей. Мальчик с ямочками на щеках и старшая сестра с черными волосами. Ровная челка закрывала чуть ли не весь лоб.

Ни на одной из фотографий мужчины со шрамом она не нашла. Он был незваным гостем. Молли прекрасно понимала, что Майкл Рендер — не единственный социопат, которого безмерно радовал хаос рушащейся цивилизации.

Жертвоприношение.

В поисках оружия она торопливо обыскала ящики стола. Надеялась найти пистолет или револьвер. Обнаружила лишь большие ножницы.

У нее за спиной раздался голос мужчины со шрамом: «Брось их», и тут же ствол пистолета, вероятно, ее пистолета калибра 9 мм, уперся Молли в затылок.

Глава 56

Массивный стул с высокой спинкой оставался на прежнем месте, подпирая ручку, но киллер не «просочился» ни сквозь дверь, ни сквозь стены.

Вероятно, ванная соединяла кабинет и спальню. Мужчина пробыл в доме достаточно долго, чтобы разобраться со взаимным местоположением комнат, вот и проник в кабинет кружным путем.

Молли не сразу бросила ножницы. Нарисованная ее богатым воображением картина изнасилования и пыток говорила за то, что она должна рискнуть, повернуться и вонзить ножницы ему в живот, в надежде, что пуля пройдет мимо.

Но она не знала будущего и не могла действовать исключительно из страха перед ним. Прошлое и будущее были одинаково далеки, только настоящее имело значение, тот самый момент, который и называется жизнью, когда человек делает выбор исходя и из практических, и из философских соображений.

Ножницы загремели, упав на стол.

Он сдвинул пистолет, уперся стволом в шею, полуобнял одной рукой, полапал грудь через свитер, движимый не похотью, а желанием причинить боль, что и сделал, сильно сжав грудь.

— Нравится кусаться, да? — Появившаяся дыра в щеке искажала голос, но изо рта воняло по-прежнему, разве что прибавился запах крови. — Ты ешь ягнятину?

Если бы она закричала, Нейл пришел бы на помощь, но для этого ему пришлось бы оставить на улице шестерых детей, под охраной только собак, на которых пала тень подозрений.

— Ты ешь ягнятину? — повторил он и вновь сжал ее грудь с такой жестокостью, что она едва не порадовала его, вскрикнув от боли.

— Нет. Не люблю.

— Придется привыкать к ее вкусу. Сейчас я отведу тебя к моим ягнятам и буду смотреть, как ты станешь их кусать.

В стенах, в потолке неизвестные существа шебуршали все громче.

— Чем сильнее ты станешь их кусать, чем более интересные места, куда можно укусить, будешь находить, тем выше будут твои шансы остаться в живых.

Выигрывая время, ожидая, что ответ будет безумным и вряд ли что-нибудь прояснит, Молли тем не менее спросила:

— Ты говорил, что они станут жертвоприношением. Кому, зачем?

— Они хотят детей, детей они хотят больше, чем кого-нибудь еще, но они не могут прикоснуться к ним.

— Кто?

— Те, кто правит сейчас миром.

— Почему они не могут прикоснуться к детям?

— Ты что, ничего не знаешь? Дети — не для просева. Но эти правила мне не писаны. Если я принесу детей в жертву, те, у кого сейчас власть, меня похвалят.

Молли чувствовала себя слепой женщиной, которой дали прочитать строки, написанные по системе Брайля, и по случайному выбору заделали некоторые выемки. Что-то она разбирала, но общий смысл оставался за пределами понимания.

Он убрал руку, лапавшую грудь, сильнее вдавил ствол в шею, под челюстью.

— Сейчас ты возьмешь со стола фонарь и медленно пойдешь со мной. И никаких фокусов, а не то я разнесу твою миленькую головку.

За окнами вроде бы просветлело. Прибавилось холодного белого света, который принялся изгонять из воздуха лиловизну.

Она поняла, откуда взялся этот свет. Один из бесшумных летающих кораблей, должно быть, завис над домом.

Как и прежде, она почувствовала, что ее скрупулезно исследуют, сердце, душу, тело, досконально, включая самые дальние уголки.

Мужчина, безусловно, почувствовал то же самое. Потому что тело его напряглось, он отступил на шаг от окон, потянув ее за собой.

— Это что еще за дерьмо?

Страх отвлек его, и, едва давление ствола на шею ослабло, Молли поняла, что пора действовать. Именно теперь она жила в настоящем и только в настоящем, глаза, как никогда четко, видели все, мозг работал, как часы, весь опыт прошлого и надежды будущего сфокусировались здесь и сейчас, в неподвижной точке, которая и была настоящим.

Одной рукой она схватила со стола ножницы, другой, одновременно, оттолкнула его, и тут же услышала двойной щелчок. Он успел нажать на спусковой крючок, боек ударил по капсюлю, но выстрел не прогремел.

Она развернулась к нему. Пистолет находился в каком-то футе от ее лица. Дыра в стволе была такой черной, такой огромной. Он вновь нажал на спусковой крючок. И опять выстрел не прогремел.

С безжалостностью судьбы, обрезающей нить жизни, Молли вонзила ножницы в руку, которая держала пистолет. Он вскрикнул и выронил оружие.

Она швырнула в него ножницы, наклонилась, схватила упавший на пол пистолет.

Выпрямляясь, увидела, как он тянется к ней. Нажала на спусковой крючок, и отдача чуть не выбила руку из плечевого сустава.

Он послужил тем самым жертвоприношением, для которого намеревался использовать детей. Пуля пробила ему сердце с такой точностью, что он умер до того, как на лице отразилось удивление, превратился в труп, прежде чем упал на пол.

Две осечки и ее выстрел прямо в сердце не были цепочкой совпадений. Исправность оружия сомнений не вызывала. Просто какая-то сила действовала на ее стороне, какая-то сверхъестественная сила.

В стенах беснующийся рой успокоился.

Глава 57

Сияние зависшего над домом НЛО, проникающее в окна, слишком уж хорошо освещало заваленный трупами кабинет. Молли схватила со стола фонарь и ретировалась в ванную.

Высокое, с матовым стеклом, окно в душевой кабине пропускало свет, и Молли увидела в зеркале движущуюся фигуру, фигуру человека, которого в ванной не было. Она видела эту фигуру лишь мгновение, остановилась, потрясенная, чтобы посмотреть вновь, но теперь в зеркале отражалась только она.

Она не знала, действительно ли ее мать, Талия, которую она увидела в зеркале, появлялась здесь или увиденное было лишь галлюцинацией, реализующей ее сокровенное желание, а может, и просто указывало на ее нарастающее безумие.

Она хотела задержаться в ванной, вновь и вновь всматриваться в зеркало, но ягнята, пусть и спасенные от жертвоприношения, нуждались в ее помощи. Через другую комнату она вышла в коридор. Путь ей освещал зависший над домом корабль, спасибо окнам и фонарям на крыше.

Когда она подошла к ближайшей от лестницы двери, та широко распахнулась перед нею.

Молли очутилась в спальне девочки. Набивные игрушки у изголовья, на кровати покрывало в оборочках, атласные занавески, подшитые кружевами. Постеры молодежных идолов на стенах, лощеных мальчиков, больше похожих не на людей, а на манекены.

Два стула стояли спинками друг к другу. На них сидели девочка лет десяти-одиннадцати с черными волосами и прямой, закрывающей лоб челкой и мальчик с ямочками на щеках, лет семи. Изоляционная лента стягивала запястья и лодыжки детей. Этой же лентой их привязали к стульям.

Вергилий охранял детей, и ему было от кого их охранять.

Колония грибов (белые шары, белые мешки-легкие) устроилась в углу. Вторая, отрастив толстые, не как у насекомых, лапки, висела на потолке над кроватью. Обе не шевелились, если не считать раздувающихся и сдувающихся мешков, хотя внутри жизнь, возможно, и кипела.

На кровати лежало кольцо изоляционной ленты и нож, которым киллер ее резал.

Надеясь, что небесный источник света еще повисит над домом и ей не придется работать при включенном фонаре в компании ходячих грибов, Молли взяла с кровати нож и принялась резать связывающую детей изоляционную ленту.

Детей звали Бредли и Эллисон, и Молли сделала все, что в ее силах, чтобы успокоить их страхи. При этом объясняя, что дом они должны покинуть как можно быстрее. Она солгала, сказав, будто не знает, что с их родителями, когда дети спросили о них.

Спасти всех этих детей казалось куда более легкой задачей в сравнении с другой, которая еще только могла встать перед ними: помочь детям принять будущее, в основе которого лежали личная трагедия и крушение цивилизации.

Однако Молли решительно выбросила из головы эти мысли. Чтобы сделать работу, за которую они взялись, следует жить только настоящим, и, чтобы дать детям надежду и помочь выбраться из отчаяния, которое возникает от раздумий о том, что потеряно навсегда, она должна научить жить настоящим и детей.

Только теперь она осознала: переступив порог этого дома, в какой-то момент уверовала, что будущее у них есть, хотя ранее не видела смысла предполагать, что жить они будут долго. Она знала некоторые из причин, вызвавших такую перемену, но далеко не все. Вероятно, ее подсознание нашло поводы для оптимизма, которыми пока не собиралось делиться с ней.

Поскольку Бредли был младше и испугался больше, чем его сестра, Молли освободила его первым и велела держаться поближе к Вергилию, доверие к которому, в свете последних событий, восстановилось у нее практически полностью.

Закончив освобождать Эллисон, Молли услышала какой-то чавкающий звук, подняла голову и увидела, что кожа на круглом, размером с небольшую дыню грибе, части грибной колонии, зависшей на потолке, разошлась в обе стороны, словно веки глаза. А под этими белыми мембранами оказалось человеческое лицо.

Из всех невозможностей и страшилок, которые ей довелось увидеть после того, как Молли обнаружила койотов на крыльце своего дома, это зрелище было самым странным, самым жутким, самым тревожным. Но, несмотря на отвращение, глаз она отвести не могла.

И более пристальное рассмотрение показало, что лицо в грибе не снаружи. Поверхность сферы под разошедшимися веками была гладкой и прозрачной, а человеческое лицо, похоже, плавало внутри, как предметы в китайских хрустальных шарах.

Лицо это принадлежало мужчине с синими глазами и пшеничными усами. Он смотрел на Молли и, судя по всему, видел ее. На его лице читались душевная боль и мольба, он, кажется, едва не плакал, хотя не мог произнести ни звука.

Белые мембраны разошлись на втором шаре, открыв новое лицо в еще одной сфере: женщина кричала от боли, которую вызывали немыслимые муки. Пределы сферы ни один звук не покидал.

Лица были не настоящие, но, наблюдая за ними в благоговейном трепете и с ужасом, Молли заподозрила (и тут же в это поверила), что каждое такое лицо представляет собой человеческое сознание, разум и память конкретного индивидуума, который действительно жил. Новые хозяева Земли лишали людей не только тел.

Каждая колония белых грибов была некой органической тюрьмой, в которую заключались сознания тех людей, кто умер от рук новых владык планеты. Возможно, эти грибные колонии могли быть системами хранения информации, которую аккумулировал человеческий мозг, включая воспоминания, накопленные знания, личные свойства.

От этих мыслей у Молли сжало сердце.

«Веки» продолжали раскрываться, показывая новые лица, не только на грибной колонии, что висела на потолке, но и на той, что устроилась в углу, и Молли окончательно осознала, по тому, как смотрели они на нее и детей, что все эти люди знали, в какой находятся тюрьме. Некоторые с этим смирялись, другие буйствовали и орали во весь голос, бесшумно.

Вергилий направился к коридору.

Чтобы избавить детей от этого ужасного зрелища, Молли повела их следом.

На пороге оглянулась и увидела, как «веки» раскрылись еще на одной сфере, и ее глазам предстало лицо мужчины со шрамом на щеке, которого она застрелила двумя или тремя минутами раньше. Его взгляд нашел ее, и лицо маньяка исказилось от ненависти.

В этот самый момент все лица обрели голоса, и комната наполнилась какофонией бессвязных криков, плача, яростных воплей, проклятий, безумного смеха, на которую накладывались мольбы о помощи.

Когда Молли сбегала следом за детьми по лестнице, светящийся НЛО, зависший над домом, снялся с места и полетел дальше. Лиловый свет вновь облепил окна, а в комнатах воцарилась темнота.

Глава 58

Нейл хотел получше рассмотреть повреждения ее уха, на котором запеклась кровь, но Молли настояла на том, что работа важнее. Вергилий уже двинулся по улице на восток, откуда они и пришли.

На этот раз дети, их стало восемь, пошли во главе колонны, сразу за собакой. Молли и Нейл следовали за ними, по-прежнему поглядывая по сторонам, но уже не держа палец на спусковом крючке.

— Единственная опасность для детей — это люди, — уверенно заявила Молли. — Обычные, рожденные от мужчины и женщины люди. Плохие, психические больные. Но инопланетяне и все, что пришло из их мира… они детей не тронут.

— Откуда ты знаешь?

Она процитировала человека со шрамом:

— Дети — не для просева.

— Что?

— Случившееся в доме позволило мне увидеть все в ином ракурсе. Потом я тебе все объясню. А сейчас главное уяснить, что дети — неприкасаемые.

— Почему?

— Точно сказать не могу, но прорабатываю одну гипотезу. И еще… думаю, те, кто ищет детей, тоже неприкасаемые.

— Что-то определенно коснулось твоего уха.

— Не один из них, ничего… инопланетного. Это был наш земной псих, он убил их родителей, собирался убить Бредли и Эллисон.

— Но я вроде бы слышал выстрел. Приглушенный. Поэтому уверенности у меня не было. Однако я уже собрался пойти в дом.

— К тому времени все закончилось.

Он посмотрел на нее не просто с изумлением — восхищенно.

— Вроде бы ты всего лишь писала книги.

— Правда? Может, очень давно.

Овчарка вела их в небольшой деловой центр Черного Озера.

Черный лишайник покрыл стволы всех деревьев, некоторые уже засохли. Мох начал перебираться на дома. Его гирлянды облепляли водосточные трубы, свешивались с наличников.

— Итак, мы их спасаем или все-таки собираем с полей, словно урожай?

— Я думаю, спасаем. И собаки более не вызывают у меня подозрений.

Быстрые темные существа бегали по крышам, перепрыгивали с дома на дом, то появлялись из тумана, то исчезали в нем. Размером с обезьян, очень шустрые, но без свойственной обезьянам игривости. Головы их были великоваты для тел, которые покрывала не шерсть, а чешуя, с достаточно большого расстояния казалось, что их асимметричные морды наполовину расплавлены огнем. Пальцев у них вроде бы было столько же, что у людей и обезьян, но фаланг как минимум на одну больше. Иногда они издавали какие-то звуки, похожие на злобный смех.

Грибы росли везде, на лужайках и в парках, на клумбах и в цветочных ящиках. Они лезли из трещин в асфальте на тротуарах, из стен деревянных и обшитых досками домов. Не все были белыми или черными в желтую крапинку. Великое множество форм и расцветок плюс лиловый свет, который просачивался сквозь потолок-туман, превращали город в какую-то фантасмагорию, увидеть такую в реальной жизни мог, наверное, только торчок со стажем, вколовший себе чуть ли не смертельную дозу.

— Я вот задаюсь вопросом, а может, мы ошибаемся, думая, что инопланетяне — некая монолитная сила, — нарушила паузу Молли, — улей, выполняющий одну миссию, ведомый одним желанием.

— На это очень даже похоже.

— Да. Но это как в компьютерах: «мусор зальешь, мусор получишь». При бессмысленных входных данных программа выдает бессмысленный результат. Если исходная предпосылка неправильная, то и вывод будет таким же. Среди них могут быть фракции, как и среди людей. И, возможно, одна из этих фракций не верит в необходимость полного уничтожения видов разумных существ и созданных ими цивилизаций.

— Если и так, то фракция эта в меньшинстве, и, судя по тому, что происходит, их мнение не такое уж весомое.

— Да, только они, похоже, ввели в условия игры пункт, запрещающий уничтожение детей.

— Но они все равно забирают у нас мир, — указал Нейл, — и я не понимаю, как кто-нибудь, особенно ребенок, сумеет выжить в этой безумной окружающей среде.

Молли нахмурилась.

— Они не смогут. Не смогут без счастья и надежды. Но мы и здесь что-то понимаем неправильно, вот я и пытаюсь разобраться, что к чему.

Вергилий вел их в банк. Прошлой ночью, в ходе дискуссии тех, кто предпочитал умереть, сражаясь, а не жить на коленях, Нейл предложил, что здание банка проще всего укрепить и защищать, если будет хоть какая-то надежда на то, что с пришельцами удастся сразиться в открытом бою.

Поначалу Молли подумала, что их спасательная экспедиция близка к завершению. Она полагала, что они останутся с теми, кто решил сражаться, и будут готовиться к тому, чтобы достойно и мужественно встретить смерть.

Потом поняла, что около входной двери в банк нет охраны. Жалюзи закрывали окна, и она могла сказать разве что одно: изнутри за улицей никто не наблюдал.

— Что-то тут не так, — заметил Нейл. — Что-то случилось.

— И там пятеро детей, — добавила Молли.

Нет, точку в своей работе они еще не поставили.

Глава 59

Если детям насилие не грозило, какой бы ни была причина, они могли остаться на улице под охраной собак, а Нейл — войти с Молли в здание банка.

Гипотеза, что ничему инопланетному не дозволено прикасаться к детям, подтверждалась некоторыми данными. Но Молли не могла оставить детей одних, без взрослого защитника, исходя исключительно из гипотезы.

Если в банк должен пойти один из них, указал Нейл, то на этот раз это должен быть он, но его намерение Вергилий встретил без энтузиазма. Отказался его сопровождать. Более того, лег перед дверью банка, загораживая путь.

Нейл перегнулся через собаку, чтобы открыть дверь, и обнаружил, что она заперта.

Когда подошла Молли, Вергилий вскочил и завилял хвостом. Она протянула руку к двери, которая открылась, прежде чем Молли коснулась ее.

Как и в прошлый раз, непосредственный поиск детей предлагалось провести ей.

После объятия и поцелуя Нейл смирился с неизбежным. Вернулся к детям и собакам.

По пути к банку Молли достала обойму из пистолета калибра 9 мм и вставила в нее недостающий патрон. В карманах джинсов остались еще несколько запасных.

Единственный в Черном Озере и окружающих городках банк (его построили в 1936 году, когда вкладчики зачастую судили о надежности банка по его зданию) не мог сравниться в великолепии с банками больших мегаполисов, построенных в ту же эпоху, тем не менее производил впечатление. Мраморные полы. Шесть мраморных колонн. Мраморные стенные панели. Окошки кассиров, отделанные темной бронзой и сверкающим никелем.

В вестибюле, около окошек кассиров, в операционном зале, отделенном от зоны для клиентов мраморной перегородкой, света хватало, спасибо лампам Коулмана[28], которые мягко шипели, словно сонные змеи.

Молли выключила фонарик, засунула его за пояс джинсов, на спине, чтобы при необходимости обеими руками схватиться за пистолет.

Хотя более двадцати взрослых плюс пять детей покинули таверну с намерением принести в банк все необходимое для длительной обороны и защищать его до конца, в вестибюле Молли увидела только четверых взрослых. Они стояли бок о бок, рядком, лицом к окошечкам кассиров, спиной к двери.

Не повернулись, когда Молли вошла, что показалось ей странным, поскольку открылась дверь не без шума, да и когти собаки цокали по мраморному полу.

Со спины она узнала только одного, Винса Хойта, преподавателя истории и тренера футбольной команды.

— Винс?

Тот не отреагировал.

— Все в порядке?

Ни один из четверых ей не ответил.

Не зная, что делать дальше, она посмотрела на Вергилия. Пес не пожелал брать инициативу на себя. Смотрел на Молли, ожидая, что она предпримет.

Через фойе она двинулась к четверке, обратив внимание на то, что они застыли, словно памятники, вскинув головы, расправив плечи, будто на параде, разве что руки висели, как плети.

— Что происходит? — спросила она и узнала ответ, когда обошла застывшую четверку с фланга.

Лиц у них не было.

Глава 60

Она столкнулась с феноменом, описанным Касси: люди без глаз, носов, ртов, гладкая поверхность от уха до уха, от линии волос до подбородка, цвета светлой глины, поблескивающая, будто обожженная керамика.

Они должны были умереть, ибо не могли дышать.

Хотя их груди не поднимались и не опускались, соответственно, при вдохе и выдохе, они периодически подергивались, а мышцы шеи двигались, словно они сглатывали слюну. У двоих явственно пульсировала жилка на виске. И у всех тряслись висящие вдоль боков руки.

Они буквально излучали страх, его можно было пощупать, понюхать. Лиц у них не было, но они по-прежнему жили… испуганные до смерти.

Где-то в банке находились пятеро беспомощных детей, и, без сомнения, компанию им составляло существо с лицами в руках. Всемогущее и, естественно, знавшее о ее прибытии.

Вергилий по-прежнему не рвался в лидеры, но храбро держался рядом с Молли, пусть по бокам у него и пробегала дрожь.

Она открыла низкую бронзовую калитку, которая вела в операционный зал, ступила на территорию денег, отдавая себе отчет, что деньги более ничего не значили.

Еще одно ограждение отделяло операционный зал от коридора, уходящего в глубь банка. Она открыла калитку и вместе с Вергилием прошла в коридор.

Вдоль него стояли три лампы Коулмана. Тишину нарушало только шипение горевшего в них газа.

Здесь пол был покрыт ковром. Поэтому собака шла бесшумно.

Она насчитала пять дверей по правую руку, три — по левую, все с панелями матового стекла в верхней половине. На некоторых она прочитала фамилии руководства банка, на одной — «КОМНАТА ОТДЫХА», на двух надписей не было.

В конце коридора находилась дверь, ведущая в хранилище. Массивная, стальная, с тремя запорными штырями толщиной в дюйм, установленная в стальной коробке, полностью распахнутая.

За дверями с матовыми панелями царила темнота. Она подумала, а не заглянуть ли в комнаты за ними, но потом доверилась интуиции и прошла мимо.

В голове прозвучал испуганный голос Касси: «Они могут взять твое лицо и держать его в руках, показать тебе его и другие лица…»

В хранилище горела как минимум одна лампа. Но из коридора она там никого не видела.

«…лица в их руках… ударить кулаком… заставить кричать…»

Молли находилась в пятнадцати футах от стальной двери хранилища, когда мозгом, и головным, и костным, кровью, мышцами и костями почувствовала возвращение воздушного левиафана. Он летел с северо-северо-востока, сжимая находящийся под ним воздух, и она поняла, каково ныряльщику, опустившемуся на большую глубину, ощущать на себе груз давящей морской толщи.

В нескольких шагах от хранилища она услышала шум льющейся воды, повернулась и увидела, что Вергилий мочится на стенку. Опорожнив мочевой пузырь, он подошел к ней, поджав хвост, дрожа, но готовый сопровождать ее и дальше.

— Хороший мальчик, — прошептала Молли, — храбрый мальчик.

На пороге страх заставил ее остановиться. Во рту пересохло, ладони похолодели и вспотели. Ребристая рукоятка пистолета стала скользкой от пота, она попыталась подавить дрожь, но какие-то мгновения ее зубы стучали, словно кастаньеты.

Она пересекла широкий, в три фута, стальной порог. Впереди, за небольшим вестибюлем, находился прямоугольный зал с депозитными банковскими ячейками. Там горела лампа Коулмана, но не было ни души. В правой стене вестибюля Молли увидела еще одну открытую дверь. И за ней мерцал свет.

Даже в хранилище, за его толстенными стенами, она чувствовала ритмичные пульсации гигантских работающих двигателей корабля-горы, пролетающего в этот самый момент над городом.

Она вошла в дверь. Слева находилось денежное хранилище: полки с купюрами, монетами, гроссбухами.

Там же были и дети, все пятеро, живые, но страшно напуганные. Они сидели на полу, спинами к стене. А рядом с ними, как ей и следовало ожидать, стоял Майкл Рендер, ее отец.

Глава 61

Двадцатью годами раньше Рендер убил пятерых учеников ее класса. Теперь опасности подвергались еще пятеро детей.

Словно зная, о чем она думает, он сказал:

— Налицо магия чисел, не так ли?

Она могла бы ожидать, что его голос будет эхом отражаться от металлических стен, но он звучал приглушенно, мягко. И хотя в словах его чувствовалась насмешка, говорил он тихо, словно распорядитель похорон, преисполненный уважением к мертвым.

Молли держала пистолет обеими руками, нацелив его на красивое лицо.

— Я забираю их отсюда.

— Разве что мертвыми.

— Если уж до этого дойдет, то умрешь только ты.

— Если уж до этого дойдет, — насмешливо повторил он. — Какая-то у тебя путаница насчет правильного и неправильного, дорогая Молли. Ты могла бы пристрелить меня в таверне, но позволила уйти. Позволила уйти, чтобы я продолжал творить зло?

Она покачала головой.

— Ты недооцениваешь меня.

Дрожа, поджав хвост, опустив голову, Вергилий проскользнул мимо Рендера, чтобы присоединиться к детям.

Рендер одарил Молли одной из своих убийственных улыбок, теплота которых так очаровала ее мать, что она согласилась стать его женой.

— Если ты убиваешь собственного отца, для такого деяния есть специальный термин. Раtricide[29], если не ошибаюсь.

— У меня нет отца, — парировала она.

— Ты говоришь себе, что нет, но не убеждена и этом. Ты знаешь, в тот день я пришел в твою школу, потому что любил тебя и не хотел потерять.

— Ты никогда никого не любил, кроме себя.

— Я любил тебя так сильно, что в тот день убивал, чтобы забрать тебя, убивал всех, кто вставал у меня на пути, чтобы получить шанс воспитать тебя, как положено хорошему отцу.

Он шагнул к ней.

— Не приближайся, — предупредила она. — Помни, в тот день я выстрелила в тебя дважды.

— И в спину, — согласился он. — Но тогда ты была наивной, не знала всех сложностей, связанных с правильным и неправильным.

Он сделал еще шаг, протянул руку, ладонью вверх, словно хотел установить эмоциональную связь.

Она попятилась.

Он же продолжал сближаться с ней.

— Обними папулю, давай присядем и все обговорим.

Молли уже стояла на пороге двери в денежное хранилище. Она могла отступать и дальше, в маленький вестибюль, но тогда дети остались бы с ним.

Он продолжал идти к ней, с протянутой рукой.

— Твоя мать всегда верила в силу любви, в мудрость дискуссии. Она говорила, что всего можно достичь доброй волей, стремлением к компромиссу. Разве она не научила тебя этому, Молли?

Она выстрелила ему в грудь. Хранилище не заглушило выстрела, он ударил по барабанным перепонкам. Словно они стояли в огромном колоколе.

Она услышала, как закричали дети, периферийным зрением увидела, что некоторые зажали уши руками, другие закрыли ими глаза.

Пуля сотрясла Рендера. Его глаза широко раскрылись. И он улыбнулся.

Она вогнала в него вторую пулю, третью, четвертую, но он не падал. Четыре входных отверстия появились на груди, но из них не хлынула кровь.

Молли опустила пистолет.

— Ты уже был мертвым. Был мертвым, когда пришел в таверну.

— Когда все начало разваливаться, некоторые охранники клиники, в которой я находился, отпускали нас. Из жалости, из сострадания, чтобы не оставлять запертыми в клетках, как животных, где мы умерли бы с голоду. Но среди них были двое, которые не хотели, чтобы мы вышли на свободу. И убивали нас в наших камерах, прежде чем сами ушли.

Перед ней стоял не ее отец, а его трехмерная копия, неотличимая от оригинала даже в мельчайших подробностях. Теперь он изменялся, становился тем, кем был на самом деле: черно-серым существом, лицо которого сначала взорвали изнутри, а потом без особого старания восстановили. Глаза были огромные, как лимоны, выпученные, ярко-красные, с эллиптическими черными зрачками. Из плеч торчали костяные острия. Черные кожистые крылья большими складками лежали вдоль боков.

Она знала, что перед нею существо с другой планеты, один из тех, кто пришел, чтобы захватить Землю.

Когда он показал ей свои большие, с когтями, могучие руки, она увидела в каждой из них лицо. В отличие от лиц в грибах-сферах, эти были более реальными, просто настоящими. В левой руке пришелец держал лицо Майкла Рендера, в правой — Винса Хойта, футбольного тренера, безлицая фигура которого стояла теперь в фойе банка.

Инопланетянин сжал пальцы огромных рук, и из кулаков в агонии закричал ее отец, а потом Винс Хойт.

Когда он разжал руки, Молли увидела в левой лицо знаменитого политика, в правой — известной актрисы. И они тоже отчаянно закричали, когда пальцы вновь сжались в кулаки.

Бесформенный рот существа напоминал рану, а когда он заговорил, она увидела зубы, похожие на осколки стекла.

— Я позволю тебе оставить свое лицо и выйти отсюда с четырьмя ягнятами. Но только с четырьмя. Ты выберешь одного, который останется здесь.

Сердце Молли колотилось так сильно, что сотрясало все тело, а пистолет в ее руке ходил ходуном. Она посмотрела на пятерых детей, которые слышали предложение существа. Она бы скорее умерла, чем оставила здесь одного из них.

Она посмотрела в алые глаза и, пусть они принадлежали инопланетянину, смогла прочитать их выражение и осознала главное. Как ходячий труп Гарри Корригана, как Дерек Сотель в его твидовом пиджаке и галстуке, как Майкл Рендер, как говорящая кукла и ходячие колонии грибов, как практически все и вся, с чем она сталкивалась после того, как проснулась от шума дождя, это существо было агентом отчаяния, стремящимся лишить ее надежды.

Они использовали кровавую трагедию ее детства, горе, вызванное смертью матери, совсем молодой, от рака, запрятанные в подсознание страхи, сомнения в себе, даже любовь к творениям Т.С. Элиота, чтобы сбить ее с толку, истощить физически и духовно, ввергнуть в черную пучину отчаяния, превратить в полую женщину, парализованную силу, неспособную помочь невинным.

Во всех этих событиях она многого еще не понимала, возможно, никогда бы не смогла понять, но одно знала наверняка, пусть и не представляла себе, с чего такая уверенность в собственной правоте: пока у нее оставалась надежда, они не могли ее тронуть.

— Нет у тебя власти ни надо мной, ни над ними. Я — их попечительница, — заявила Молли, удивляясь слову, которое сорвалось с ее языка. Ранее она его никогда не использовала, хотя и понимала значение этого слова: она брала на себя всю заботу о детях. — Я забираю их отсюда. Всех. И сейчас.

Существо потянулось рукой к ее лицу. Растопырило пальцы с когтями так, словно хотело скальпировать ее, от подбородка до линии волос, от уха до уха. И прикосновение было холодным, как лед, мерзким.

Она не отпрянула. Не дернулась. Не задержала дыхание.

После короткого колебания существо убрало руку.

Инопланетянин еще с мгновение смотрел на нее, и, пусть Молли видела такое лицо впервые, она знала, что на нем отражаются ненависть, ярость и раздражение.

А потом, словно став невесомым, пришелец оторвался от пола и взлетел вверх (несколькими мгновениями раньше Молли опасалась, что такое произойдет с нею). Прошел сквозь потолок, возможно, притягиваемый колоссальным кораблем, который пролетал над Черным Озером.

Глава 62

Четыре лишенные лиц фигуры исчезли из мраморного фойе.

Молли, пятеро детей и сопровождающий их Вергилий присоединились к Нейлу и его команде в тот самый момент, когда толстый слой тумана начал подниматься и рассеиваться.

И сквозь него они увидели корабль-матку, пролетавший над городом совсем низко, едва не задевая верхушки деревьев. И поверхность этого корабля радикально отличалась от той, что показывали в фильмах. Вот Молли и смотрела на него, раскрыв рот, испытывая, однако, не изумление, не благоговейный трепет, не ужас… а неведомо откуда снизошедшее на нее спокойствие.

Никакого металлического блеска, как в тысячах фильмов, никаких ярких огней, как в «Близких контактах третьего вида», никаких боевых орудий, как в «Звездных войнах». Вместо всего этого что-то органическое и невероятно странное. Местами блестящее, как хитиновые панцири, местами чешуйчатое, местами гладкое, нежное и пульсирующее, словно внутри медленно билось огромное сердце. Где-то торчали ряды пик или рогов, где-то она видела кратеры, похожие на язвы, гнойники, раны, где-то извивались щупальца.

Но самой невероятной особенностью этого необъятного корабля были человеческие лица. Они покрывали всю его поверхность, десятки тысяч, миллионы лиц, мужчин и женщин всех рас и народов, которые открывались и закрывались пребывающими в непрерывном движении мембранами.

Корабль все летел над городом, широченный и длиннющий, человеческое воображение просто не могло представить себе его истинные размеры, по массе и объему превосходящий все корабли, вместе взятые, созданные за всю историю человечества, превосходящий в тысячу раз, в тысячу тысяч раз. И хотя двигательная система корабля (вероятно, антигравитационная) не издавала ни звука, левиафан ускорялся у них на глазах, пока все лица не начали расплываться, он набирал и набирал скорость, миля за милей его корпус проносился над городом. Помимо ускорения он начал еще и подниматься сквозь редеющий туман и в конце концов пропал из виду.

Через несколько секунд после того, как он перестал нависать над городом, Молли перестала ощущать и пульсации его двигателей. Тем не менее она продолжала смотреть в небо, пусть там уже и не было ничего, кроме лилового тумана, стояла и смотрела точно так же, как Нейл и дети, стояла и смотрела, пока внезапно не полил дождь.

Глава 63

Как только начался ливень, они ретировались в банк, ярко освещенный лампами Коулмана и вроде бы безопасный для пребывания. Обследовав все помещения, они убедились, что угрозы действительно нет, ни со стороны людей, ни от кого-то еще.

Вода лилась на землю, но не с такой силой, как в прошлую ночь. Этот дождь не светился, да и пах, как положено пахнуть дождю, — чистотой и свежестью.

Ливень окончательно разогнал туман, и света за окнами только прибавлялось по мере того, как неестественный лиловый сумрак уступал место обычному ненастному осеннему дню.

Защитникам банка удалось привезти кое-какие припасы до того, как инопланетяне вмешались в их планы. Молли обнаружила целые ящики с баллончиками сжиженного газа, которые использовались в лампах Коулмана. Такого запаса хватило бы, чтобы освещать все помещения банка на протяжении многих недель. Нейл нашел одеяла, коробки с консервированным мясом и фруктами, крекерами, сладостями, свежим хлебом, булочками, пирожными.

Постелив одеяла в три слоя, они устроили удобные постели на полу в фойе. При необходимости собачий бок мог сыграть роль грелки. Свернутое вчетверо одеяло стало подушкой.

День катился к вечеру, а дождь все не унимался. Вроде бы вокруг царили спокойствие и умиротворенность, но Молли не доверяла тому, о чем свидетельствовали ее органы чувств. Перед наступлением темноты они вывели собак на короткую прогулку, чтобы те могли справить естественные надобности, потом проверили все запоры на окнах, заперли двери на все замки, забаррикадировали их мебелью. Инопланетян их меры предосторожности не остановили бы. Они могли проникнуть в банк через стены, пол, потолок, но вот для прочей неземной живности надежно запертые окна и двери наверняка стали бы непреодолимой преградой.

Молли продолжала верить, что дети священны, да и они с Нейлом, их попечители, неприкасаемы, но не хотела рисковать. А кроме того, на свободе могли оставаться и другие Рендеры, и от монстров в образе человеческом защитой могло послужить лишь оружие.

Они смогли приготовить только холодный ужин, но, с учетом количества лакомств, он очень даже тянул на пир. Они сидели кружком, освещенные лампами Коулмана, тринадцать детей и двое взрослых, по центру стояло множество вскрытых банок и коробок, и каждый выбирал то, что хотел.

Поначалу все ели в молчании, вызванном как усталостью, так и пережитыми потрясениями. Скоро, однако, вкусная еда и высокое содержание сахара в прохладительных напитках оживили компанию.

Тихими голосами они рассказывали о том, что с ними произошло, делились историями, стараясь оценить и принять случившееся. И попытаться представить себе, что будет дальше.

Пятеро детей, спасенных из хранилища банка, рассказали, как наблюдали за исчезновением их родителей и остальных взрослых. Все они оторвались от пола, поднялись к потолку и сквозь него во время прохождения над городом летающего левиафана. Некоторые, поднимаясь, плакали, другие смеялись, никто не сопротивлялся.

— Да, смеялись, — кивнул Эрик Грудап, вспоминая, как бабушка поднималась сквозь два потолка и крышу. — Поднимаясь, они теряли рассудок. Превращались в психов.

Их потери были огромными, они еще не могли в полной мере осознать, что с ними произошло, и горе пока не читалось на их лицах. Но Молли знала, горе придет, как только отступит шок.

Странно, но никто не заговорил о странном виде днища корабля-матки, возможно, потому, что очень уж он отличался от всего того, что они видели в кино или по телевизору. Они не знали, что об этом и думать, а может, даже боялись.

К восьми вечера все дети улеглись спать.

Нейл настоял на том, что отстоит первую вахту, и обещал разбудить Молли в час ночи.

Она ожидала, что будет долго лежать без сна, мучаясь жуткими образами увиденного и нервно раздумывая о будущем, но заснула через какие-то секунды после того, как ее голова коснулась одеяла-подушки. И ничего ей не снилось.

Пять часов спустя Нейл разбудил ее. Несмотря на данное обещание, хотел дать ей поспать, но усталость убедила его, что он может заснуть, оставив их уязвимыми для угрозы извне.

С пистолетом под рукой, Молли сидела в кресле при мягком свете ламп, вслушиваясь в ровное дыхание детей и редкое похрапывание собак. Впервые она получила возможность спокойно и без спешки поразмышлять над разницей между увиденными ею чудесами и собственным их истолкованием. Она все ближе подбиралась к тому, чтобы наконец-то дать более-менее внятное объяснение тому, что произошло у нее на глазах.

Попечитель. Охранник, защитник, но и не только. Не такое уж архаичное слово, но вроде бы она не использовала его ни в разговоре, ни в своих книгах. И однако оно сразу пришло ей в голову и оказалось тем самым словом, которое «сразило» инопланетянина в банковском хранилище. Попечительница.

За несколько минут до трех часов утра дождь прекратился.

Молли подошла к окну, чтобы раздвинуть жалюзи, но вернулась, оставив их на прежнем месте. Испугалась, что увидит прижавшееся к стеклу что-то грибовидное, с молчаливо орущими в сферических темницах человеческими лицами.

Глава 64

С зарей встало солнце, освобожденное от пелены дождя и тумана. И, словно празднуя свое освобождение, окрасило восточную часть небосклона в розовый цвет, засинило остальную часть неба и позолотило окна Черного Озера.

Молли, Нейл, дети и собаки вышли из холодного фойе банка в теплое утро. Постояли в тишине, обратив лица к небу, открыв рты, словно пили золотое вино солнца.

Всего лишь тридцать шесть часов прошло с того момента, когда они в последний раз видели солнечный свет, но Молли казалось, что эти часы растянулись на половину ее жизни.

Один из детей первым заметил, что вокруг все как прежде.

— Эй, посмотрите, всей этой гадости как не бывало.

Они посмотрели. Черный лишайник смыло с деревьев и с домов, растворило в воде, унесло в сливную канализацию.

Исчезла грибная фантасмагория, не осталось ни ходячих грибов, ни каких-то других. Они видели только мокрую траву, кусты, с листьев и веток которых падали капли, клумбы с побитыми дождем цветами.

Никакие инопланетные обезьяны не скакали по крышам. В листве деревьев не проглядывало ничего красного и чешуйчатого.

Молли не могла понять, то ли ей пригрезилось все, что было, то ли она грезила сейчас.

Землю захватили пришельцы, столь же безжалостные, как разумные крокодилы. Будущее обещало скорый конец, уничтожение как самого человечества, так и достижений его цивилизации. И однако такое будущее более не казалось неизбежным. Здесь, в этой неподвижной точке, танец жизни продолжался, мгновение за мгновением.

Она еще не могла осознать, что произошло, чего добивались пришельцы с далекой звезды, добились ли они желаемых результатов и почему ушли.

Дрожь тревоги проникла в ее сердце, когда она уловила движение в небе, но Молли пригляделась и успокоилась. Над головой, расширяющимися кругами, летал ястреб.

Лай собаки, не из тех, что стояли рядом, привлек ее внимание к северному концу Главной улицы. Ирландский сеттер, которого они уже видели прошлым днем, вел к банку троих взрослых и группу детей. С тех пор как эту команду они видели на Прибрежной авеню, детей определенно прибавилось.

Вновь лай, на этот раз голос подала дворняга. Эта группа приближалась к ним с южного конца Главной улицы. Один взрослый. Семеро детей и золотистый кот, охраняющий правый фланг.

Молли почувствовала взгляд Нейла, посмотрела на него, подошла, взяла за руку.

Третья группа — четверо взрослых, больше двадцати детей, собаки — пересекала маленький парк на другой стороне улицы.

После всех ужасов и потрясений последних тридцати шести часов ничто не могло так глубоко тронуть Молли и поднять ей настроение, как эти дети, собаки, взрослые.

Не прошло и пятнадцати минут, как прибыла последняя из девяти групп и Молли смогла подсчитать оставшееся население Черного Озера, в котором до катаклизма проживало более двух тысяч человек. Двадцать два взрослых, главным образом родители. Сто семьдесят шесть детей, большая часть которых осталась сиротами. Сорок собак, семь кошек.

Глава 65

Они собрались на Главной улице в четверг утром, а к окончанию завтрака все взрослые согласились с тем, что необходимо увезти детей из Черного Озера, на запад, ближе к морю, в более пригодные для жизни края.

Шел сентябрь, и до прихода зимы в горы оставалось не так уж много времени. Без электричества, без источников природного газа, без больших запасов горючего им требовалось переселиться в другое место, с более благоприятными климатическими условиями.

Они провели весь день, собирая автомобили и пакуя все необходимое для поездки. Еду, питье, одежду, предметы первой необходимости. И оружие тоже, хотя очень надеялись, что оно им никогда не потребуется.

В четверг вечером они заночевали в банке, заняли все помещения, за исключением хранилища. Большинство спало, некоторые не могли, бодрствовали, прислушиваясь, ожидая, что вот-вот вновь пойдет дождь.

Однако ночь прошла спокойно.

В пятницу утром они выехали из Черного Озера. Караван состоял из трех школьных автобусов, двух грузовиков и четырнадцати внедорожников Баки всех автомобилей залили под завязку, а в пути рассчитывали пополнять запасы горючего, сливая бензин из баков брошенных автомобилей.

Они не знали, что их ждет, но быстро выяснили, что и западнее Черного Озера сложилась точно такая же ситуация, как и в их городе. В небе кружили только птицы. В городах не было ни души.

Для Молли, как и для всех, эта война миров закончилась еще более загадочно, чем началась. Куда подевалась победоносная армия? И почему?

Некоторые мосты автострад должно было смыть таким ливнем, но не смыло. Молли практически не видела разрушений, вызванных таким количеством выпавших осадков, даже там, где реки выходили из берегов и затопляли целые города.

Иногда дорогу перегораживали брошенные автомобили, которые приходилось растаскивать, но в основном они ехали по пустынным шоссе.

По ходу их путешествия на запад они встретили три точно таких же каравана. Множество детей и их попечители, собаки в большом количестве, несколько кошек, даже один говорящий попугай, который, правда, цитировал Эмили Дикинсон[30], а не Т.С. Элиота.

В прибрежных районах, где жили и погибли миллионы, Молли ожидала увидеть пригороды, в которых дома превратились в братские могилы, а в воздухе стоит смрад от разлагающихся трупов. Но им не попалось ни одного трупа, а воздух благоухал морем и ароматами южной растительности.

Каждый из караванов заранее наметил себе конечную точку маршрута. Их направлялся в Ньюпорт-Бич, на самом берегу Тихого океана, где у двух попечителей жили родственники, о которых они тревожились.

Дети на побережье остались в живых, как и дети в горах. А также те взрослые, которые спасали и охраняли их. В большинстве своем родители, которые не ограничивали зону ответственности только своей семьей.

Жители побережья встретили вновь прибывших с распростертыми объятьями. Потому что остались в пустых городах. С пустынными улицами, парками, торговыми центрами и пригородами.

В пятницу вечером Молли и Нейл рука об руку вышли на берег и постояли у воды, наблюдая за закатом солнца. Несколько кораблей затонули у самого берега, но в море не было ни одного.

А что происходило в Китае? Европе? Англии? Империи уходили. Но Земля оставалась.

Зная, как Молли любит Элиота, Нейл процитировал:

— Между зачатием и созданием…

Она продолжила:

— Между эмоцией и реакцией…

— Падает Тень, — закончил он.

Солнце разрисовало западный небосвод сначала золотым и оранжевым, потом яростно-красным, наконец багровым, после чего, к счастью лишь на несколько часов, наступила ночь.

Глава 66

Она и Нейл, две собаки и восемь детей выбрали для проживания брошенный дом на обрыве над морем.

В первые несколько недель новой жизни у них практически не было времени для осмысления случившегося с ними и с их прежним миром.

Супермаркеты и склады были набиты консервированными продуктами, которых хватило бы значительно уменьшившемуся населению на долгие годы, если не на всю жизнь. Предстояло наметить долговременную стратегию выживания, а потом их ожидала тяжелая каждодневная работа по реализации этих планов.

Что удивительно (а может, и нет), но среди выживших взрослых, или попечителей, оказались самые разнообразные специалисты. Врачи, стоматологи, инженеры, архитекторы, плотники, опытные механики… После составления полного перечня специалистов, проживающих на этом участке побережья, создалось впечатление, что каждый выживший взрослый отбирался не только для того, чтобы спасать детей, но и за лепту, которую он сможет внести в построение нового мира.

В считаные дни с помощью передвижных генераторов подали электричество в те залы, где проводились общие собрания. Ожидалось, что в течение года электричество будет и во всех жилых домах.

Были организованы медицинские центры. Лекарств, собранных но аптекам, должно было хватить до возобновления их производства.

Им так и не удалось найти ни одного из миллионов погибших, как и свидетельств инопланетной растительности, которая так буйно расцвела всего лишь за одну ночь.

Должно было пройти много времени, прежде чем звезды перестали бы вызывать подозрения, и, возможно, еще больше, прежде чем к собакам стали бы относиться как к домашним животным, а не членам семьи.

В октябре того же года (после Армагеддона не прошло и месяца) Молли стала учительницей, и работа эта приносила ей не меньше радости, чем писательство.

Будучи священником, Нейл когда-то покинул церковь, когда сообщил своему епископу о факте растления малолетних и обнаружил, что у того нет ни мудрости, ни воли, ни силы веры, чтобы снять с виновного сан. Здесь, на берегу океана, он сначала поработал краснодеревщиком, помогая обустраивать новую жизнь, но к Рождеству у него уже была своя паства.

В той, прежней жизни Молли встретилась с ним в последний день его служения церкви. На сердце у нее было тяжело, она зашла в церковь, чтобы посидеть, подумать. Потом прошла по пустынному нефу, чтобы поставить свечку за упокой матери. Нейл стоял у алтаря, молчаливо прощаясь с церковью, освещенный разноцветными лучами, которые вливались через витражи. И столь совершенным было его лицо, а глаза — такими добрыми, что Молли, пока он не шевельнулся, приняла его за статую Иоанна Крестителя…

Новый год они отпраздновали скромно, из уважения к мертвым, но жизнь тем не менее продолжалась.

Всю зиму и весной Молли продолжала удивляться здоровой психике детей. Они не забыли своих близких и часто говорили о них, но, похоже, совершенно не горевали. И по ночам их не мучили кошмары. Все ужасы, случившиеся с ними, они помнили, но вели себя так, будто видели все это в кино. Куда в большей степени, чем взрослые, они могли жить текущим моментом, в неподвижной точке вращающегося мира, где и свершался танец жизни.

В апреле Молли узнала, что она беременна.

Глава 67

В теплый июльский день (шли каникулы, занятия в школе начинались только в сентябре), на четвертом месяце беременности, Молли сидела во внутреннем дворике с видом на море, в тени пальмы.

На столике со стеклянной поверхностью, который стоял перед ней, лежала одна из книг матери. Их все позабыли еще до того, как наступил конец света, но Молли сохранила и время от времени перечитывала.

Она отложила книгу в сторону после того, как наткнулась на упоминание Ноя и ковчега.

Когда Нейл появился с подносом, на котором стояли два стакана с ледяным чаем, она встретила его словами:

— Потоп, ковчег, животные, каждой твари по паре, вся эта ветхозаветная муть…

Он изогнул бровь.

— Я цитирую Рендера в женском туалете таверны. Но, Нейл… помимо греха, эгоистичности, каменных идолов, есть ли в истории Ноя какая-то особая причина, по которой мир очистили от людей?

Сев в плетеное кресло со стаканом ледяного чая и биографией У.Б. Йетса[31], Нейл кивнул:

— Если уж на то пошло, да. Терпимость к убийствам.

Она не поняла.

— Большинство людей стали слишком терпимыми к убийствам, — объяснил Нейл. — За убийство очень уж легко наказывали, а иногда даже не наказывали вовсе, если оно совершалось во имя утопических идей. А что?

— У мамы вот встретила упоминание о потопе, — она указала на лежащую на столике книгу. — И задумалась.

Он маленькими глотками пил чай, с головой уйдя в жизнь Йетса.

Какое-то время Молли смотрела на море.

Гитлер убил двадцать миллионов, Сталин — пятьдесят, Мао Цзэдун — не менее сотни. Совсем недавно два миллиона погибли в Судане, еще два — в Руанде. Число холокостов множилось и множилось.

Во имя религии или политической справедливости, ради построения нового мира, основанного на той или иной идеологии, массовые захоронения появлялись и появлялись, а кто из убийц понес ответственность, если не считать нескольких нацистов, осужденных Нюрнбергским трибуналом более полувека тому назад?

Над океаном не висело ни облачка. На горизонте одна синева встречалась с другой.

Каждый день в старом мире, столь недавно исчезнувшем, новостные выпуски заполнялись репортажами о террористах-самоубийцах, кровавых разборках между уличными бандами, мужьях, убивающих своих беременных жен, матерях, которые топили своих младенцев, подростках, расстрелявших одноклассников. Она где-то прочитала, что средний срок, который отсиживали за убийство в Соединенных Штатах, составлял семь лет.

Рендер ни дня не сидел в тюрьме, только в психиатрических клиниках, с врачами и розариями.

Чем больше Молли об этом думала, тем больше понимала, что психическое выздоровление детей и их нежелание задумываться о случившемся с ними находились в полном соответствии с отсутствием у взрослых интереса к инопланетянам.

Почему они пролетели тысячи световых лет, убили миллионы людей, начали переделывать Землю, а потом отбыли?

Конечно же, такой расклад не мог не стать главным предметом дискуссий на как минимум ближайшее столетие. Но как дети не собирались горевать, так и взрослые (включая Молли) не испытывали никакого желания поговорить и порассуждать о конце того мира, который существовал до появления инопланетян.

Вместо того чтобы отрывать Нейла от чтения, Молли прошла в дом, нашла книгу знаменитых цитат, вернулась во внутренний дворик.

Она вспомнила слова Пола, которые услышала по громкой связи во время разговора Нейла с братом: «…в сильной ярости, зная, что не много ему остается времени» Слова эти донеслись до них сквозь треск помех, как раз перед тем, как телефонная связь окончательно оборвалась.

Взяв «ярость» за ключевое слово, по индексу она быстро нашла нужную цитату: «Откровение Иоанна Богослова», глава 12. стих 12:

«Итак веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе живущим на земле и на море, потому что к вам сошел дьявол в сильной ярости, зная, что не много ему остается времени!»

«К вам сошел дьявол»? Разве не считалось, что ад находится внизу?

В спальне их дома, в ту сентябрьскую ночь, когда Молли разбудила мужа от кошмара, он стоял, глядя в потолок, чувствуя первый пролет нал городом левиафана, и произнес: «…сеять вас, как пшеницу». Когда она спросила, что он хотел этим сказать, Нейл ответил, что ничего такого не говорил.

Заподозрив, что это тоже цитата, она провела четверть часа над толстым томом, но нашла источник. Евангелие от Луки, глава 22, стих 31:

«И сказал Господь: Симон! Симон! се, Сатана просил, чтобы сеять вас, как пшеницу».

Молли смотрела на море.

Когда взяла стакан с ледяным чаем, удивилась, обнаружив, что он пуст. Не помнила, как выпила чай.

Она прошла в дом, достала кувшин из холодильника, вернулась во внутренний дворик, налила чаю себе и Нейлу.

— Спасибо, дорогая, — поблагодарил ее он.

Она вспомнила слова психопата со шрамом на лице, которые тот произнес в доме Бредли и Эллисон, когда Молли начала спрашивать его о жертвоприношении. «Те, кто правит сейчас миром» хотели детей, невинных, больше всего на свете, но «дети не для просева».

И хотя день выдался жаркий, ее, сидящую в тени пальмы, прошиб пот.

Какое-то время спустя она повернулась к Нейлу.

— Я хочу прогуляться по берегу.

— Составить тебе компанию?

— Нет, наслаждайся биографией. Пройдусь сама.

По выбитым в скале ступеням она спустилась на пляж. Внизу сняла туфли, взяла их в руки.

Астрофизики говорят, что звезд во Вселенной больше, чем песчинок на всех пляжах Земли.

Они говорят, что наша Вселенная — одна из многих, возможно, одна из бесконечного множества.

Молли шла по теплым галактикам песка, изредка наклонялась, чтобы поднять ракушку.

Говорят, Бог создал Вселенную. Астрофизики такого не говорят, это слова, возможно, более мудрых людей.

Говорят, что Небеса — другая реальность, отличная от этой, то есть можно предположить, что это другая вселенная.

Песок хрустел под босыми ногами. Горячий песок. Она перешла поближе к кромке воды, туда, где песок был твердым и прохладным.

Говорят, некие самонадеянные ангелы взбунтовались, и Бог вышвырнул их с Небес в Ад, еще одну реальность, отличную от Небес и Земли. Еще одну вселенную?

Молли шла на юг вдоль берега, и волны пеной набегали на ее стопы.

Астрофизики (опять они) говорят, что черные дыры, взорвавшиеся звезды невероятной плотности, скорее всего, порталы между вселенными.

Так, может быть, смерть — индивидуальная черная дыра, посредством которой мы меняем вселенную?

Единственное облачко появилось на юге, двигалось на северо-северо-восток.

Левиафан плыл в небе бесшумно. Потому что двигателей у него не было вовсе, это был не корабль-матка, а корабль-отец, и даже совсем не корабль. Это было существо божественной силы, владыка вселенной, отличной от этой, черный дух, который рос и рос, наедаясь деликатеса, который любил больше всего.

Кто самый сильный агент отчаяния, мастер обмана, император лжи?

Молли вновь ступила на теплый песок. Подошла к границе между ним и травой, нашла маленькую палочку. Вернулась к той части песка, которую недавно окатила особенно большая волна, опустилась на колени.

«Инопланетные существа, обогнавшие нас в своем развитии на многие сотни тысячелетий, будут располагать техническими средствами, которые мы воспримем не как результат прикладной науки, а как что-то сверхъестественное, магическое».

Палочкой Молли начала писать на песке, извлекая слова из памяти.

Новая мысль: «Сверхъестественное событие планетарного масштаба, происходящее в эпоху неверия, когда, по всеобщему убеждению, только наука способна творить чудеса, может восприниматься как дело рук инопланетных существ, которые обогнали нас в своем развитии на сотни лет, а то и на тысячелетия».

Рука Молли так дрожала, что время от времени ей приходилось прерывать работу. Слова на неизвестном ей языке, услышанные по радио, переданные с космической станции после гибели астронавтов, теперь она видела на песке перед собой. Ее любовь к словам, страсть к поэзии, способность запоминать услышанное сослужили ей добрую службу.

«Енмями ноигел, тсе рефицул, тсе нод дава, тсе анатасс, лета рижоп шудс».

Она не знала, правильно ли она записала их по буквам. Потому что отталкивалась от звуков, писала так, как слышала их.

Но от записанного следовало ждать обмана. Она видела перед собой слова, произнесенные разумом, для которого правильное — неправильно, а неправильное — правильно, который находил радость в боли, боль в истине, истину во лжи, который на все смотрел сзади наперед, шиворот-навыворот.

Плывущее по небу облачко накрыло слова. Какое-то время спустя их вновь нашло солнце. Прибой урчал и урчал, держась подальше от песка-доски.

Первым она расшифровала последнее слово: душ. Шудс — минус одна буква и перемена согласных местами.

Слово есть, прочитанное сзади наперед, могло звучать как тсе.

Той же палочкой она написала перевод, под первой строкой:

«Имя мне есть легион, есть Люцифер, есть Аваддон, есть Сатана, пожиратель душ».

Она бросила палочку в прибой.

Одной рукой стерла обе строки, потом вымыла руку в набежавшей волне.

Подумала о сияющем летающем объекте, который не один раз зависал над ними в Черном Озере. Стоя в его свете, она чувствовала, как ее просвечивали насквозь, не только тело, но и душу, вызнавали о ней все, что только возможно, и она испытывала жуткий стыд, будто стояла голой перед незнакомцами. Это тоже был не корабль. Кроткая душа. Ее ангел-хранитель.

Из бесчисленных миллионов, которых забрали, кто-то уплывал через потолок, а кто-то проваливался сквозь пол. Многие кричали, но некоторые смеялись. Потому что отправлялись в разные места.

Она направилась в обратный путь, поднялась по лестнице на обрыв, вернулась во внутренний дворик.

Нейл все не отрывался от жизни Йетса. Поднял голову.

— Хорошо погуляла? — спросил он.

— Великолепно, — ответила она. — Решила написать новую книгу.

— В ближайшие годы будет непросто найти издателя.

— Не важно. Честолюбие тут ни при чем. Буду писать для одного читателя.

— Для меня?

Она взяла биографию из его рук, отложила в сторону, села к нему на колени.

— Может, дам прочитать и тебе.

— Если не для меня, то для кого?

Она похлопала себя по животу, в котором рос ребенок.

— Я буду писать для нее… или для него. У меня есть история, которую я хочу рассказать моему ребенку, и если со мной что-нибудь случится до того, как мое дитя достаточно подрастет, чтобы слушать меня, я хочу записать эту историю, чтобы он или она смогли ее прочесть.

— Похоже, история важная.

— Будь уверен.

— И о чем она?

Молли положила голову ему на плечо и прошептала в шею:

— О надежде…

Примечания

1

Элиот, Томас Стерне (1888–1965) — американский поэт, литературный критик, культуролог, лауреат Нобелевской премии по литературе (1948).

2

Ист-Коукер — деревня в Сомерсете, Англия, где похоронен поэт.

3

Глюк, Луиза (р. 1943) — известная американская поэтесса.

4

Джастис, Дональд (р. 1925) — современный американский поэт.

5

Маккалерс, Карсон Смит (1917–1967) — американская писательница, представительница литературы Юга.

6

О'Коннор, Мэри Флэннери (1925–1964) — американская писательница, представительница литературы Юга.

7

Культовый фильм «Близкие контакты третьего вида» Стивена Спилберга вышел на экраны в 1977 г.

8

Замогильная смена — так на радио, телевидении, в полиции называют смену с полуночи до восьми утра, когда большинство людей спит, а потому мало чего происходит.

9

1 галлон = 4, 546 л.

10

Хотелось бы знать, кто уверил автора в том, что в Кремле есть минареты.

11

«Впрочем, близок конец всему. Итак, будьте благоразумны и бодрствуйте в молитвах».

12

Откровение Иоанна Богослова, 12:12.

13

Prie-dieu — церковная скамейка, на которую становятся коленями молящиеся.

14

«Я увижусь с тобой» (I'll be Seeing You) — песня, ставшая хитом.

15

Люмен — единица светового потока.

16

Поэма «Полые люди» написана T.C. Элиотом в 1925 г.

17

Куотербек — в американском футболе ведущий игрок, разыгрывающий.

18

«Вторжение похитителей тел» — фильм 1956 г., римейки которого выходили в 1978 и 1994 гг. В основе фильмов — научно-фантастический роман Джека Финнея «Похитители тел».

19

Английский глагол имеет много значений. Поэтому название книги переводится как «Служить человеку», гак и «Подавать (на стол) человека».

20

Автор дает девочке говорящую фамилию: Роуз — Кохе — роза (англ.).

21

Вергилий — тоже говорящая кличка. Великим римским поэтом написан героический эпос «Энеида» о странствиях троянца Энея.

22

Ичабод Крейн — герой новеллы «Легенда о Сонной лощине» классика американской литературы Вашингтона Ирвинга (1783–1859).

23

Джеймс Генри младший (1843–1916) — писатель, известность которому принесли психологические романы. Родился в Америке. С 1876 г. жил в Великобритании (позднее принял британское подданство), где и создал все свои наиболее значимые произведения.

24

«Маленький магазин ужасов» — классическая черная комедия (1960). В 1986 г. был снят римейк этого фильма.

25

Беовульф — главный герой англосаксонского эпического произведения, написанного в конце VII — начале VIII в. Действие поэмы происходит в Скандинавии (Дании и Швеции). Среди прочих чудовищ он убивает и Гренделя.

26

Известные голливудские актеры Джин Барри (р. 1921 П и Энн Робинсон (р. 1927) сыграли главные роли в фильме «Война миров» 1953 г. В фильме 2005 г. им уже достались роли бабушки и дедушки.

27

Митчум Роберт (р. 1917) — известный голливудским актер. Фильм «Дорога грома» вышел на экраны в 1958 г.

28

Лампа (фонарь) Коулмана — лампа, в которой источником света является горящий сжиженный газ. Названа по фамилии Уильяма Коффина Коулмана (1870–1957), ее изобретателя (первая модель появилась в 1901 г.) и создателя компании, которая эти лампы до сих пор и производит.

29

Раtricide — отцеубийство (лат.)

30

Дикинсон, Эмили (1830–1886) — известная американская поэтесса. Всю жизнь прожила затворницей. Стихи писала тайно. Ее творчество оценили по достоинству лишь в XX столетии.

31

Иетс (Йитс Ейтс), Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии (1923).

Content

Кунц Дин Вторжение

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 3

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть 4

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть 5

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Часть 6

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Часть 7

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Примечания