Наталья Копсова

Норвежская рулетка для русских леди и джентльменов

Посвящается моей маме

Не слишком давно из Норвегии по подозрению в шпионаже были высланы четыре российских дипломата. Норвежские средства массовой информации широко освещали и комментировали данное событие.

«Поиск истины способен изрядно позабавить».

Вернон Говард.

«Большая мудрость сильно утомляет тело».

Древнескандинавская поговорка.

«Я первая, и я же последняя,

Я – и жена, и девственница.

Я счастлива в супружестве, и

Я же не замужем.

Я ежечасно рожаю своего мужа,

И я же сестра ему и дочь.

Поклоняйтесь мне вечно, истинно и добровольно.

Ибо вы на это обречены во веки веков».

Египетская «Книга Мертвых»,

из гимна Исиде, IV век до н. э.

В повести использованы стихи поэтов Яны Яковлевой, Веры Спасской, Александра Ускова и Анатолия Олендского.

Описанные события никогда не происходили в действительности. Любое сходство с реальными людьми и обстоятельствами – всего лишь случайное совпадение.

«Дойдя до жизни середины, я оказался в сумрачном лесу».

Данте Алигьерри.

Пролог

Прекрасная Елена (в те минуты ей как раз о себе так подумалось) по-кошачьи комфортно возлежала в мягком белом кресле с ароматной чашечкой любимого капуччино и эскизами шикарного кольца с бриллиантами – будущего подарка от Ричарда. Ей предстояло необыкновенно приятное для женщины задание – утвердить окончательный дизайн кольца-мечты от любимейшего Вашерон Константин к их с Ричардом свадьбе.

«Любимая, как спалось?» – спросил Дир и бережно прикоснулся теплыми, как у теленка, губами к завитку темных волос на Аленином виске. Она демонстративно медленно потянулась всем телом, довольно промурлыкала малоразборчивый ответ, но красноречиво ответила нежнейшим поцелуем. «Кстати, моя секретарша Николь занимается сейчас билетами во Францию и заказала нам лучший отель в Куршавеле. Все, как ты хотела, милая!» – сказал он бодрым голосом и, удаляясь в ванную, засвистел, как мальчишка, какую-то неизвестную Алене мелодию.

От этой новости сделалось еще приятнее, и прозрачное, светлое – цвета ромашкового меда – тепло, дотоле сконцентрированное лишь в низу живота, начало мягко растекаться по всем остальным частям тела.

«Жизнь – прямо как в кино или романе!» – мелькнуло в голове, и, улыбнувшись новой хорошей мысли, она села поудобнее к столику с эскизами.

«Нет, много лучше, чем в кино!» – баюкающие мысли о предстоящей поездке мешали сосредоточиться на дизайне.

«Ну, вот и все, – легко подумалось ей. – Конец всем мытарствам и неустроенности, русско-совковской бабьей доле, изнурительной работе на износ, экономии на колготках, платежам долгов банкам-грабителям и прочей чепухе, к которой я за многие годы уже притерпелась. Коне-е-е-ец!»

От переполняющего ее существо чувства воистину глубокого удовлетворения Алена пружинисто поднялась и подошла к огромному, до пола, стеклу окна, открывающего изумительную, сейчас будто бы простреленную прямыми яркими лучами солнца навылет панораму моря. Море казалось глазу нереально бирюзовым, словно в любовном порыве сливалось оно на горизонте с небом в виде удивительной дымки – точь-в-точь как знаменитое «сфумато» на полотнах великого Леонардо, волны же зацветали вовсе не пеной, но молочно-радужного цвета сферами, с такой высоты похожими на гигантские хризантемы. Их дом стоял на высокой скале. Ричард, он же Дир, гордо именовал его Орлиным гнездом. Обозревая оттуда беспредельную голубую даль, казалось, что ты на седьмом небе в состоянии парения и не подвластен никаким земным законам. Алене нравилось, что спальни, ванные комнаты и кухня здесь были не какими-нибудь, а абсолютно круглыми.

«Вот оно – наконец-то я на вершине! Свершилось! Смогла-таки! Ай да Алена Политова, ай да молодец! Чего еще желать-то? Вот теперь ломаю голову, какое выбрать кольцо по индивидуальному заказу… Неужели это отныне и навсегда станет самой сложной задачей в моей жизни?» – с новой и еще более сияющей улыбкой подумала она и в спонтанном танце включила «Весну» Вивальди. Именно весна расцвела в ее душе. Пьянящая, свежая и совсем по-детски наивно радостная. По всему дому поплыла удивительно легкая солнечная музыка с нежнейшими и словно смеющимися переливами многочисленных ручейков, капели и пения птиц. Лучезарная, чистая и всесокрушающая весна залила всецело своим искрящимся исцеляющим медовым бальзамом душу, дотоле столь хладную, грубую, остервенелую и заскорузлую от порядком затянувшейся внутренней зимы.

Совсем-совсем ненавязчиво и как-то вкрадчиво-стеснительно заиграл звоночек телефона. «А вот и обязательная, как будильник, Николь с заказанными билетами», – Алене льстил тот факт, что смазливая и молодая, на целых одиннадцать лет ее моложе, секретарша некогда сама имела серьезные виды на Дира и была бы не против оказаться в Орлином гнезде на правах хозяйки, однако теперь бедняжке приходится довольствоваться лишь «зубом» на более удачливую русскую.

«Хэллоу», – и в незримую даль, как птица, полетела по телефонным проводам утренняя Аленина улыбка.

«Любимая, ты?» – после почти минутной тишины полупрошептал по-русски до обморока, до синевы в глазах, до разрыва шаровой молнии в горле знакомый голос. Алена так растерялась, что на некоторое время словно бы оглохла, слыша лишь гулкие горячие удары собственного сердца в висках.

– Алле – алле… Ты куда-то пропала… Тебя совсем не слышно… Аленчик, ты меня узнала?

– Да, я узнала.

Наконец-то она справилась с собой и сумела заставить слушаться трепещущие, как флаги на ветру, губы.

– Ну, наконец-то… Ну, наконец-то вновь слышу твой глубокий, чудесный и всегда волнующий голос! Здравствуй-здравствуй, моя по-прежнему незабвенная козочка-газель. Слышал, ты все скачешь и скачешь вверх по горным тропкам, копытцами серебряными стучишь и стучишь и никогда, ни при каких условиях не сдаешься обстоятельствам!

Слова мужчины на конце провода звякали и звякали дешевыми стекляшками, так похожими на те, на которые наивные индейцы когда-то променяли свое золото, но Алена давно перестала быть наивной.

– …Не поверишь, до чего я преклоняюсь перед такими женщинами. Ты – необыкновенная, а я все эти годы в разлуке смертельно скучал по тебе, думал, что когда-нибудь…

– Что случилось, Валентин? Какие-нибудь серьезные проблемы с сыном? Опять грозят армией? Скажи уж сразу, не вытягивай душу!

Аленино тело самопроизвольно натянулось тугой струной и камертоном завибрировало на сверхвысоких частотах. «Нет, это не с армией. Там все удалось хорошо уладить еще прошлым летом», – подсказала интуиция. «Неужели же травма какая у ребенка? Да при таком безответственном отце станется…»

Будто бы играя с Аленой в некую сатанинскую игру, траурного цвета трубка – она же весь телефон – долго хранила поистине космическое безмолвие, тем не менее оглушительным звоном отдающее в барабанные перепонки. Алена испугалась не на шутку.

– Ну, в общем, как бы тебе это получше сказать…

Теперь извечно знакомый голос на другом конце зазвучал много глуше, с легкой хрипотцой и учащенным придыханием.

– Валя, прошу тебя – не тяни.

До смерти встревоженную мать уже бил озноб, и одновременно она чувствовала подползающую к горлу холодную тошноту.

– Да «наехали» на меня тут. Разорили фирму, поставили на «счетчик». И нашу бывшую квартиру в Петербурге, и квартиру моих старичков пришлось отдать этим в счет долга. А все равно на мне еще висит двести пятьдесят тысяч «зеленых» долга. Деньги большие, взять их больше неоткуда, а их последний срок истекает пятнадцатого сентября.

…Да, конечно же, долларов, не рублей же!

…Как – кто такие? Ты что же, ни газет наших не читаешь, ни Интернет?..

…Хочу сказать тебе, Гизель… Честно, за себя я не боюсь, но не потому что стал «крутым»… Просто как-то устал, надоело тут все и вообще… Иной раз жизнь так скрутит… Но за Сашеньку, за мальчика нашего, поневоле приходится опасаться. У него вся жизнь впереди… А эти бандиты без роду, без племени…

Вдруг связь с Россией резко испортилась. Трубка странно как-то забулькала, затем послышался вроде как надрывный плач младенца в сочетании с заунывным, почти инфернальным скрежетом металла по стеклу.

Я – как ножик по стеклу,

Я не режу, я – колю, —

вихрем пронеслись в Аленином сознании строчки одного знакомого поэта. Теперь слабые хрипы бывшего мужа стали едва слышными, доносились как из самых последних глубин преисподней.

– Не могу больше разговаривать с заграницей; деньги кончились и связь вот-вот оборвется. Прощай, любимая! Не поминай лихом!

Черная трубка почти упала из Алениных разом помертвевших, потерявших гибкость пальцев. «Отчего же так холодно в доме? В горле першит, неужели начинается ангина, как в детстве?» – оцепенело подумала она, машинально накинула на плечи шаль и закрыла окно.

«Кофе какой-то совсем безвкусный и холодный до смерти. Бр-р-р… Срочно нужно добыть деньги для спасения Саши, остался только месяц… А как прореагирует Дир, если узнает? Я хорошо знаю мужчин. Они не больно-то любят проблемных теток! Ну а Ричард: он изыщет нужную сумму для любимой женщины или же предпочтет отложить свадьбу… или вообще все отложит? Меня отложит и уедет с Николь в Куршавель… Так сказать ему сейчас или лучше повременить? А что он ответит после свадьбы? Тогда до срока вообще десять дней останется… Нет, до чего же этот напиток мерзкий и горький – вовсе как не кофе. Надо пойти сварить новый».

Алена варила кофе автоматическими, как у робота, движениями и с отсутствующим взглядом, но по многолетней привычке неосознанно разглаживала двумя пальцами кожу на лбу – чтобы морщины не возникали. Перед ее внутренним взором отчаянно метался черный петух с отрубленной головой. Из его шеи фонтанировала кровь, а он бегал и бегал кругами по грязному, совершенно заляпанному пометом и навозом птичьему двору.

Из оцепенения Алену вывели грозные перекаты «Шторма». По извечной иронии судьбы эти композиции на диске шли одна за другой.

Подвязана челюсть,

К ладони ладонь.

Сегодня в лед,

Ну а завтра в огонь.

Глава 1

«И пусть вокруг вас будут люди, похожие на цветущий сад или на музыку над водой в пору вечернего заката, когда день уже становится воспоминанием». Кажется, так желали человеку счастья во времена античности. Ах, но как же отчаянно хочется быть счастливой в любые времена!

По романтически туманной ословской набережной мостов Акер Бригге навстречу мне стремительно двигался высокий, красивый, фонтанирующий энергией мужчина. Николай действительно шел до того веселый, что мне было совсем не просто сдержать жгучий молодой порыв повиснуть у него на шее и не отпускать как можно дольше. Но, как и положено приличной женщине, я сдержалась, ничем себя не выдав.

О, красивая Норвегия, ты, видно, стала моей судьбой! О, Норвегия, страна серо-лиловых заснеженных скал, студеных зеленых фьордов и бесконечно ласкового, нежно бирюзового, такого удивительно теплого летом моря. О, Господи, как же можно не полюбить вечный, девственно чистый, дивно прозрачный, удивительно голубой хрусталь великого Норвежского моря, плещущийся сейчас почти у самых моих ног!

Милая Норвегия, принеси, пожалуйста, сегодня хоть самый маленький кусочек янтарно-золотой, беззаботной и беззаветной, чистой, ничем не омраченной радости мне, Веронике Малышевой. Мне, может быть, не очень-то умной и мало что хорошего в этой жизни достойной, и такой презрительно слабой, и такой бесхарактерной, и такой безвольной, но с тобой живущей и тебя остро чувствующей русской женщине, волею судеб занесенной в Скандинавию.

Коля, на мой вкус и взгляд, был хорош собой, но совсем по-иному, чем мой малоразговорчивый и вечно занятый муж Вадим. Супруга отличала несколько тяжеловесная германская скульптурность черт: крупные, пышные, но всегда аккуратные завитки белокурых волос; массивный белокаменный лоб философа (в своей жизни я видела только скульптурные портреты философов, и у всех у них, как у братьев-близнецов, были лбы, точь-в-точь похожие на Вадимов); светло-серые, необычайно широко расставленные, серьезные и проницательные глаза, в глубине своих свинцово-темных больших зрачков хранящие чисто жреческую стойкость, суровость и непреклонность; прямой короткий нос с широкой переносицей и ноздрями; очень полные, на зависть яркие от природы и четко, как циркулем строгого геометра, очерченные губы; мускулистая, сильная шея борца, озадачивающая сочетанием могучести габаритов с невероятно нежной, воспетой еще в сказке про Белоснежку женственно полупрозрачной кожей.

И чисто внешне, и по натуре Вадим был сдержан и скуп на слова. Его имя переводится с греческого как «мятежник», и не зря он родился под созвездием Тельца, то есть быка. В минуты ничем серьезным, на мой взгляд, необоснованной, но в последнее время участившей свою периодичность ярости он становится слепо необуздан, воистину по-животному дик и, как шепчет мне в такие мгновения моя перепуганная интуиция, смертельно опасен – где там сравниться быку на корриде. В эти минуты делается здорово не по себе, потому что совершенно не ясно, до чего он способен дойти в приступе неуправляемого буйства и есть ли всему этому границы. Я, хотя родилась под тем же звездным знаком, и наш сын вовсе не были тренированными матадорами и ужасно боялись видеть Вадима таким. Игорь, которому недавно исполнилось десять лет, объяснял папины приступы моментами повышенной активности солнечных протуберанцев и тем, что время от времени в отца вселяется инопланетянин. Я с Игорьком охотно соглашалась, ведь для собственного успокоения и возможности продолжать жизнь необходимо иметь под рукой хоть какое-нибудь объяснение мужниным мистико-психологическим феноменам и необъяснимым яростным выходкам. В общем и целом и лицо, и мозги, и характер собственного мужа мне казались алмазными во всех возможных смыслах этого определения.

А Николай напоминал о цветущем южном саде персиковым оттенком смуглого, вечно улыбающегося лица; по-армянски томными, бархатисто-карими глазами с воспетою романсами поволокой; на зависть густейшими и длиннейшими, почти девичьими ресницами, отбрасывающими задумчивую женственную тень на плотно обтянутые, резкие и упрямые чисто мужские скулы; угольно-черными, но с легкой проседью, благородно вьющимися волосами. Порой издали мне даже казалось, что через его левое плечо перекинут романтический алый плащ, а на поясе блистает только мне видная, но абсолютно настоящая шпага, просто-напросто находящаяся в каком-нибудь четвертом или пятом измерении.

В точном полицейском описании, наверное, значилось бы так: кареглазый брюнет, крупные черты лица, крупный нос с горбинкой, четко очерченные скулы и челюсти, коротко стрижен. Ах, а зубы у него какие были белые на фоне вечно загорелого лица! Нет, не белые, а скорее даже голубоватые – голубее самих снегов Килиманджаро! Правда, о снегах Килиманджаро я знаю лишь понаслышке.

Ко всем своим внешним достоинствам Николай добавлял главное: он был необыкновенным рассказчиком. Казалось, что он действительно знает обо всем на свете и повествует об этом всем с такой грациозной иронией, с таким задором и мальчишеским чувством юмора, с такими забавными перевертышами, что, даже в сотый раз слушая о строительстве давно замусоленных историками и истертых археологами египетских пирамид, невозможно было заскучать.

Я не думаю, что в природе когда-либо и где-либо существовали кавалеры более галантные, чем Николай, а это уж и вовсе особенная редкость в наше время.

О том, что этот мускулистый, поджарый красавец-мужчина прирожденный дамский угодник, не надо было и гадать. Его любимыми орудиями против дамской неприступности были, как я проницательно догадалась, цветы и вина. Нет-нет, он также мог подарить и дарил конфетки-духи-шарфики-браслетки, но все же главную изюминку и своеобразие содержали тщательно им самим выбираемые цветочные композиции. Ничего более удивительного своей гармоничной сочетаемостью несочетаемого я в жизни не видела. Колины букеты навевали мимолетные воспоминания о футуризме, сюрреализме и декадансе и всегда содержали скрытое значение, ту, обожаемую всеми без исключения женщинами ню или элегантно-аристократическую загадку, которую принцессе его сердца и предстояло разгадать.

Подозреваю, что любовь к цветам является одной из тщательно скрываемых пылкими сыновьями Кавказа женственных черт, но зато уж и в винах, и в коньяках Николай был абсолютный знаток и изысканный ценитель, как и положено настоящему мужчине.

А все-таки была у моих мужчин одна-единственная общая черточка: так, у Вадима его высокий скульптурный лоб ученого, а у Николая – изогнутый орлиный нос истого абрека сами по себе вполне могли бы служить цельными сюжетами небольших живописных полотен.

В этот раз мы встречались с моим знойным поклонником романтической вечерней порой на красивейшей столичной набережной Акер Бриге – набережной мостов, где, едва завидев Колю, я сразу же уселась на лавочку, чтобы сдержать предательскую дрожь в коленках.

Двухсотлетние корабельные верфи норвежские ультрановаторы – дизайнеры и архитекторы лет пятнадцать назад декорировали гофрированными алюминиевыми балками и дымчатыми светоотражающими стеклами. Теперь в спокойных водах залива так красиво отражаются разноцветные неоновые огоньки бесчисленных ресторанов, баров, магазинов, кинотеатров, дискотек, а также самых роскошных и дорогих во всей Норвегии квартир, по статусу обязательно включающих солярии, сауны, джакузи и зимние студии-сады. Акер Бригге заманивает посетителей сладким обещанием создания того задумчиво-созерцательного настроя, который всегда предшествует восприятию бесконечной прелести этого мира.

Хочу тебе дарить весь мир,

Но только нет в нем синей розы,

Она не создана людьми,

То дар поэзии, не прозы…

С этими вдохновенно произнесенными словами Коля преподнес мне на этот раз одну-единственную белую-пребелую, длинную-предлинную, огромную-преогромную, прекраснейшую из прекраснейших розу с дрожащими на ее совершенных лепестках капельками то ли росы, то ли дождя.

«Прекраснейшей!» – с веселым пафосом воскликнул он и присел на скамеечку рядом со мной. Раскормленный и важный альбатрос, в абсолютном безмятежье стоящий всего в одном шаге от нас, с любопытством скосил черную бусину-глаз в нашу сторону.

«Но это еще не все, – таинственно мне подмигнул мой кавалер-мечта и еще более таинственно позвенел своей стильной спортивной сумкой. – Угадай, что там?»

Я недоуменно-кокетливо пожала плечами. «Португальский портвейн Сандеман и французский коньяк Камю – все для тебя, дорогая прелестница». И тут я, Вероника Олеговна Малышева – кровь с молоком, но пока еще довольно изящная в период строгих диет и тренировок фру в районе 35 лет, все-таки не сдержалась и повисла на Колиной шее, попутно вдыхая свежий персиковый аромат тщательно бритой мужской щеки. Минуты через две, вспомнив о своем статусе замужней дамы, с едва заметным сожалением разжала руки – словно разлетелись в стороны две большие птицы, стыдливо быстро чмокнула бритую щеку в место поближе к уху и слегка смущенно отстранилась.

– А знаешь ли ты, моя Победа и Вера, что самый лучший в Осло ресторан называется «Серебряная подружка» и находится прямо вон там, под головокружительно срывающимся в море с обрыва Фестом – крепостным замком на той стороне залива. Вглядись внимательнее в туманные, залитые огнями дали, и ты разглядишь его очертания. Он неказист на вид – это просто большой старый корабельный ангар с одной новой стеклянной стеной у самой воды, но зато там внутри жарят-парят-тушат-сушат самые наиудивительнейшие виды рыб. Вот туда-то я и предлагаю тебе отправиться в моей компании, чтобы закусить морским ежиком или черепашкой».

– Но в прошлый раз ты утверждал, что лучший ресторан в Осло – это «Цветок фьордов». Вот этот уютнейший кораблик, где мы вкушали устрашающих размеров крабов, креветок, медуз и омаров. Ты еще пугал, что такими гигантскими их делают норвежские генетики на сильно засекреченной исследовательской станции в Олесунде. Разведение подобных монстров на съедение путем специальных биологических метаморфоз – страшная тайна норвежских правительственных и политических кругов. Так как же, Коля? Где истина?

– А истина всегда в вине. Просто один лучший генетический ресторан, а другой – лучший экзотический. Да мало ли отличных ресторанов в Осло. Должна же в тихой Норвегии происходить борьба хорошего с еще лучшим, а то народ совсем заскучает. Сейчас я тебя быстренько сфотографирую на фоне той замечательной голышки. На мой взгляд знатока – это одно из лучших мировых произведений искусства, если только не самое лучшее. После нее не надо больше при мне упоминать Донателло с Верроккьо, а тем паче предлагать посмотреть на их скульптурные композиции.

В отношении почти самого лучшего произведения я была почти полностью солидарна с Колей. Действительно, «Обнаженная в шляпе» придает ироничность всей набережной, потому как изображает откровенно веселую, хотя и не очень-то красивую, незатейливую какую-то девицу с вызывающе гордо вытянутыми вперед алыми сосками небольших, широко расставленных грудей, жирненькими аппетитными бедрами и откровенно мохнатым треугольничком, нарочито выпирающим между толстоватыми, коротковатыми, смешно растопыренными ножками в кроваво-красных туфлях на высоченных каблуках. Вдобавок ко всем прелестям головка бронзовой веселушки увенчана аристократической широкополой шляпой в самом что ни на есть классическом стиле, естественно, тоже бронзовой.

По-дружески обнявшись с «Обнаженной» я приняла несколько изысканно-фривольных на мой собственный взгляд и вкус поз. Тут и туман над Осло почти совсем рассеялся. К слову сказать, молочная мистическая дымка здесь никогда долго не держится, поэтому-то страна фьордов и скал совсем не страна Туманного Альбиона.

Николай, всем видом выражая непомерное восхищение и мной, и легкомысленной бронзовой фигуркой, смешно цокая на кавказский манер, сделал несколько снимков. Я придирчиво рассмотрела их все на экранчике его цифровой камеры и оставила лишь два для последующей распечатки на компьютере, а остальные уничтожила грациозным движением тонких пальчиков. Николай тотчас же их коснулся и нежно поднес к своим губам.

– Из тебя цензор – просто зверь зверем, – улыбнулся он своей чарующе открытой, мягкой улыбкой и вдруг с неожиданной силой приобнял меня в попытке поцеловать мои кораллово-розовые, тщательно подкрашенные губки. Однако я сумела увернуться, и поцелуй пришелся в предварительно опрысканные французскими духами «Хлоя Нарциссе» локоны за ушной раковиной.

– Холодная луна

Хранит очарование,

Ты столь же холодна,

Твое ли в том призвание, —

печально вздохнул мой кавалер, лукаво улыбнулся и, не выпуская из крепких объятий, начал преувеличенно-страстно, как в оперетте, осыпать поцелуями мою шею и волосы. Мягко отстранясь, я искоса взглянула на Колю.

– Ну хоть чего-нибудь, все равно чего, от тебя добиться, красавица моя, и то хлеб. А иногда и с маслицем, – легкомысленно веселясь, заявил он, но мне показалось, что по-южному пылкие глаза его на этот раз оставались серьезными и чуточку грустными. В самой глубине расширенных бархатных зрачков пламенел костер мужской страсти, но в полную противоположность зрачку белки столь чувственных угольных очей продолжали сиять нежными, как бы жемчужными оттенками близких слезинок, а женственно загнутые кверху ресницы отбрасывали глубокие и еще более печальные тени на волевой абрис высоких скул.

– Так мы идем кушать морских змей? – невинно напомнила я и, как бы смутившись своим же вопросом, скромно потупилась.

На выходе с набережной в по-вечернему влажном и холодном, вспыхивающем время от времени россыпями цветных огоньков, феерическом сумраке веселились ряженые с факелами в руках. Разодетые в причудливые наряды, пугая и веселя прохожих оскалами жутких и одновременно смешных масок, ведьмы, гномы, волки, черти, медведи, рыси, феи, эльфы, рыцари и королевы мазали друг друга сажей, глотали огни, распевали песни, играли на рожках и свирелях, свистели, гудели, скрипели, звенели колокольчиками и приветливо угощали всех желающих яблоками, орехами, изюмом, конфетами, а также традиционно обязательными кусочками тыквы и репы. Мистично реяло пламя огромных фантастических костров, приготовленных для маскарадного сожжения черных уродливых кукол, сидящих на высоких шестах вдоль улицы. Я подошла поближе, чтобы разгадать, из чего собственно сделаны такие красивые чудо-костры. Куски белых полотен снизу поддувались потоками искусственного воздуха и подсвечивались лампочками розовато-малиново-оранжевых оттенков. Вдоль всей дороги светились загадочные огни внутри гигантских, весьма подходящих по размерам для Золушкиных карет и кабриолетов, пластиковых или картонных тыкв с вырезанными на их поверхности треугольниками глаз, носов и ртов. На других, более высоких шестах висели кругленькие фонарики из реп, на брусчатку мостовой они отбрасывали забавные кружевные тени.

– Сегодня тридцать первое октября, моя прелесть. Праздник Самхейна – начало зимы, а по-русски День Всех Святых. Нечистые силы открыто веселятся этой ночью, организуют людям смешные или не очень козни, наводят порчу на плоды осеннего урожая, играют с непослушными детьми и устраивают грандиозный бал-шабаш, на который созывают всех грешников, то есть всех нас. По древнему поверью считается, что, гадая на яблоках и репах ночью Самхейна, можно узнать свою судьбу до донышка, даже о том, какой смертью и где умрешь. А еще любое желание, загаданное в эту ночь, нечистая сила просто обязана исполнить. Угадай, что я сейчас загадаю?

Чуть приостановившись впереди меня, с напряженным вниманием Николай постарался заглянуть в самую глубинную суть моих возбужденно пугливых зрачков, но я сразу же постаралась прищуриться, как бы грациозно защищая их от ярких, огненных вспышек колдовских факелов и фейерверков.

Глава 2

В современном ангаре со светящейся над входом надписью «Серебряная подружка» (кстати, как успел меня просветить мой романтический друг, название ресторана подразумевает старую рыбацкую кличку для обыкновенной селедки. Невероятно романтичными людьми были эти стародавние рыбаки-мореходы!), после упорного и долгого листания солидного, как черная папка «крутого» бизнесмена, меню и скрупулезного выспрашивания подробных деталей предлагаемых ко вниманию блюд у многоопытного в кулинарии, и не только, дипломата Коли Татаринова, я решила остановить свой выбор на рыбе-меч во фритюре с укропно-чесночной подливой и с гарниром из артишоков и фейхоа. Муж мой давным-давно перестал приглашать меня в рестораны или вообще куда-либо, а так хотелось хоть иногда отведать чего-нибудь запредельно экзотического, чтобы больше никогда в жизни не возвращаться к подобному же, но вспоминать с тихой гордостью до конца земного существования. Кроме того, я тайно надеялась увидеть не только по ВВС-фуд (BBC-food) телепрограмме, но и на своей тарелке рыбу в виде меча или, на худой конец, в виде молота или серпа. Мой дипломат (а я про себя начала величать его именно так) заказал себе дорогие, но вполне в Норвегии обычные копченые угри с весьма банальной спаржей и печеной картофелиной. Белое вино было немецким, то есть ничего особенного. Ресторан славился выбором рыб, но не выбором вин, на мой любительский взгляд, одно не должно бы противоречить другому.

– Ну так как же, Коленька, надо правильно обольщать дам? Ты обещал раскрыть все секреты! – вернулась я к весьма увлекательной теме беседы, прерванной внезапным приходом вежливого, зализанно причесанного и несколько заторможенного официанта шведа.

– А, да, в общем, дело обстоит та-ак… – по чисто московской манере растягивая звук «а-а», муарово-крепдешиновым, но одновременно раскатистым, словно гром небесный, баритоном начал Коля-Николай. – Как рыбы любят реки, как звери любят леса, как птицы любят небо… («Летчики тоже небо любят», – сразу же подумала я про себя.) Как птицы любят небо, так девушки и дамы любят что?

– Тоже небо?

– Нет, не это, а Романтику! Это для вас и хлеб, и масло, не так ли, моя королева? Так вот, если такая девушка с норовом, гонором и большим самомнением напрочь отказывается смотреть в твою сторону, то ничего другого не остается, как пустить волка в лес, козла в огород, а рыбку в синее море.

– Я в море хочу и в лес хочу, а в огород почему-то хочу не очень…

– Не хочется, и не надо! Итак, окружаем шалунью океаном романтики и при этом совершенно игнорируем тяжелые и очень тяжелые стороны ее характера. Выполняем с несказанной радостью ее малейшие капризы, покупаем ей всевозможные сувениры, говорим ей умопомрачительные комплименты, приглашаем ее на самые интересные концерты и выставки, осыпаем ее цветами и организуем для нее массу веселых сюрпризов.

– И после этого дама с разбегу бросается тебе на шею, так?

– О нет, о нет. Это только мужчины бывают весьма примитивными созданиями, девушки же окончательно задирают очаровательные носики в космические дали и начинают снисходительно презирать столь покорного, терпеливого, безответного, готового все снести и простить раба-кавалера. Но настойчивый мужчина с характером не должен обращать ни малейшего внимания на чисто бабские выходки типа швыряния телефонных трубок, ледяного тона в голосе, беспощадной критики предложенных к просмотру программ и фильмов, на слишком откровенные истории о встречах с другими многочисленными обожателями и прочие метания икры, свойственные золотым девушкам-рыбочкам.

Умный мужчина должен отдавать себе отчет, что это сама великая матушка-природа создала столько стервозных, ведьминских струн в характерах прекрасных дам для одной только ей ведомых, но, несомненно, далеко идущих целей. Мужчина совершенно убежден, что в глубине любой презлющей ведьмы прячется нежная, трепетная фея, хотя, если честно, то отыскать ее там бывает очень и очень непросто.

Однако показаться ведьме, то есть фее, назойливым или приставучим и вовсе никуда не годится, во всех делах важно чувство меры.

Довольно продолжительное время, примерно около года, нужно как бы без всякой надежды на взаимность продолжать покорно баловать предмет своей страсти. К тому времени рыбочка весьма уверенно, а частенько – и просто нахально, чувствует себя в голубых водах романтики, которыми она была окружена столь долго, что теряет всякую осторожность и заглатывает крючок рыбака. Она привыкла к абсолютному поклонению и чувствует себя при этом отменно, ибо в человеческой натуре заложено быстрое привыкание ко всему хорошему.

Вот тут-то мужчина внезапно и без всяких объяснений должен прекратить все ухаживания и прочие попытки обольщения, но выглядеть при этом невероятно грустным, как бы тяжелобольным или потерявшим любимого брата. Слегка встревоженная отсутствием привычных знаков внимания, или просто из любопытства, красавица не преминет поинтересоваться причиной столь внезапной пропажи ранее страстно в нее влюбленного субъекта. Тогда-то он может заинтриговать даму как можно более чувствительной и пылкой историей о своем внезапном прозрении относительно полной безнадежности своей любви к ней и наступившей в связи с этим меланхолией в тяжелой форме. Ну, например: намедни, как громом пораженный, он обнаружил, что слишком стар и некрасив для нее, такой потрясающе юной и прелестной. Или же после ночного кошмара ему открылось, как он темен, дик и необуздан в сравнении с ее сверкающей грацией и совершенством. А, может быть, ему только сейчас стало до боли ясно, что рядом с ней он абсолютно не смотрится, ввиду своей похожести на Снежного человека, а ее – на голливудскую кинозвезду. Даже пластическая операция, три пластические операции уже не изменят его несчастную судьбу. В общем, в этом деле все, как и во всех других делах, касающихся женщин, зависит от фантазии и воображения.

Вот, собственно, и весь фокус, дорогая Ника – Богиня Победы. Девушка наша смягчает свой нрав и ледяное сердце, а заодно, наконец-то, проникается сочувствием к бедняге. Бедняга еще некоторое время пребывает в депрессии. Постепенно депрессия переходит в красивый меланхолический сплин, как это обычно бывает у художников и поэтов. Он не осмеливается ни на что надеяться и ни во что верить, а в это время дама сердца начинает заботиться о нем все трогательнее и трогательнее. Принцесса упорно желает вернуть себе столь верного и галантного рыцаря. В результате правильно спланированной и проведенной акции девушку берут голыми руками, если выражаться фигурально.

– А тебе, Коленька, не кажется, что мешать в одну кучу любовь и интригу не совсем правильно и почетно?

– Интрига, которая способствует любви, – ценность сама по себе и важна для эволюции человечества, поэтому-то я это тебе рассказываю. Ты девушка умная, должна понять!

– О’кей, я поняла. А со мною ты поступаешь согласно своей теории, то есть исключительно в интересах эволюции?

– Да ну что ты! Заметь и оцени, дорогая, что с тобой я всегда предельно честен, потому что ты сама – совсем другое дело…

Чуть лукаво, как мне почудилось, потупил Коля свои живые армянские глаза, пока окончательно не скрыл их выражение под стрельчатыми ресницами. Я решила слегка обидеться.

– Так что же получается, по-твоему, я не совсем и женщина?! – Нарочито сурово нахмурился мой чистый лоб, и гордо раздулись разгоряченные щеки: – Да бросьте вы, Николай, ваши намеки!

С этими словами я сама подлила себе в высокий бокал еще немецкого вина. Я знала, Коля терпеть не мог, когда дама в его присутствии сама брала бутылку в руки, и не важно с какой целью. А еще меня, как и большинство обычных людей, необычайно волновали и радовали разговоры обо мне, любимой. С восторженным энтузиазмом я приготовилась выслушать оправдания влюбленного дипломата.

– В тебе, Никочка, как мне кажется, напрочь отсутствует ведьминское начало. Этим-то ты резко отличаешься от большинства других женщин. Ты удивительно ранима и чувствительна, но не способна скрыть это от посторонних глаз, хоть стараешься, хоть нет. Такую женщину очень хочется оберегать… Она всегда выглядит, будто бы ей грозит какая-то неведомая опасность, какое-то загадочное испытание… Чего ты так боишься? Или кого?.. Скажи, ты боишься мужа?

Чуть поперхнувшись, я презрительно рассмеялась и, пролив несколько капель на скатерть в черную с красным клетку, залпом выпила все вино из своего бокала.

– Да я вообще ничего и никого не боюсь! Я тоже не совсем ошибка природы. Отсутствует ведьминское, о’кей, зато присутствует дьявольское.

Хотя, конечно же, сатана – тоже лицо мужского пола и, следовательно, простоват по сути. Но что есть, на том и спасибо. Так что бойся и меня, Коленька. Ведь когда-нибудь доведу тебя до беды, как горделиво хвасталась цыганка Кармен. Бойся меня!

А рыба-меч оказалась просто жирным куском округлой формы, так называемым медальоном, с ничем не примечательными вкусовыми качествами. Что же касается гурманистических вкусовых оттенков артишоков с фейхоа, то отчего-то они мне не запомнились.

* * *

При выходе из ресторана Коля со словами: «Да-а, сегодня ужин показался как-то не очень. В следующий раз надо будет попробовать больших живых устриц под хорошее сухое вино и суп из акульих плавников», – метнул на меня жаркий взгляд, полный тайного смысла.

– Коля, не мечи бисер перед… на меня взгляды, полные тайного смысла. Ты же отлично знаешь, я не…

– Слушай, Ник. Ты не представляешь, как давно я, согласно старой русской гусарской традиции, мечтаю выпить шампанского из твоей изящной бальной туфельки. И нет больше у меня никакого терпения! Давай всего минут на пять-десять пройдем чуть подальше по набережной в сторону Випетангена, там в эту пору точно никого нет, и найдем лавочку.

– Мне домой пора бы ехать на семейную обязательную «поименную перекличку». К тому же на мне не бальные и не совсем туфельки, а у тебя нет шампанского…

– Зато у меня с собой всегда припасена фляжка с посольской водочкой. А твой красивенький полусапожок подойдет к такому делу. И всех дел-то гусарских минут на десять.

– Коль, брось эту странную затею. Ты же не принц-фетишист дамских туфелек, да и из меня Золушка совсем никудышная.

– Идем, Вероника… Идем… Идем скорее.

Тут Коля быстро-быстро повлек меня прочь в сгущающийся сумрак прибрежного безлюдья. Верно, от выпитого мне сделалось как-то весело и забавно, а Колина слегка порочная идейка стала казаться небезынтересной и не лишенной своеобразной изюминки. Видел бы этакую процедуру Вадим! Ему бы и во сне не привиделось. Ой нет, ой нет, святой крест со мной, не дай-то бог Вадиму когда узнать!

Чуть не доходя до летнего причала для прогулочных трамвайчиков по Осло-фьорду, я послушно плюхнулась на скамью. Николай почти торжественно опустился передо мной на колено и элегантно, мягко снял с моей ножки левый полусапожок с самым моднющим ныне каблучком «рюмочкой». Затем плеснул в сапожок водки из металлической, формой похожей на шотландские, фляжки и с гордым возгласом: «За королеву!» выпил содержимое башмачка одним резким глотком.

– Ох, хорошо! Ох, хорошо пошла родимая! Какая ты все-таки… Ой, какая же ты хорошая. Сейчас позвоню твоей матушке и все ей скажу! Какую же дочь она вырастила! Это не дочь, это… это… это…

Он так и не сумел подобрать желанного слова, а вместо того, верно, ввиду распирающих его широкую грудь переизбытка чувств, принялся с поистине безумной буйностью целовать-терзать рыженькую замшу моего бедного сапожка. «Лишь бы зубами не порвал», – подумалось мне с ленивым испугом и захотелось отпить чуть-чуть водки из дотоле забыто мерцающей на скамье серебристой фляжки. Через минуту прикрыла усталые глаза и с глубоким, всей грудью, вдохом прохладного морского воздуха умиротворенно откинулась на спинку скамеечки.

Где-то вдалеке драчливо кричали альбатросы, черные волны упрямо бились о берег, порывы ветра усиливались. Ветер с моря был упруг и слегка колюч, как мужская щека.

«Как не хочется возвращаться домой, однако пора», – подумалось с привычной грустью.

– Коленька, мне пора. Ты проводишь?

Ответа не прозвучало. Я открыла глаза, Николая нигде не было видно: ни силуэта живого вблизи, ни в отдалении скопления материальных частиц, хоть отчасти напоминающих человеческую фигуру.

– Коля, Коля, ты где?

Глас вопиющего в пустыне; из влажного мрака никто не отзывался.

– Николай, что за глупые шутки?

А в ответ лишь глухие удары прибоя. В жизни мне не припомнить более глупой и странной ситуации, чем сидеть в последний день промозглого сырого октября без обуви на одной ноге и в значительном удалении от любых улиц, перекрестков или магистралей.

Николай появился не менее чем через двадцать минут, когда я пришла в состояние полубешенства-полуотчаяния и потеряла всякое терпение.

– Где ты ходил? Ты что, совсем спятил? Мне домой давно пора!

– Прости, родная. Так получилось! Но мы сейчас быстренько все уладим; возьмем такси.

Суетливо-виновато «идеальный» поклонник облачил мою порядком озябшую ступню обратно в сапог. Вот пойди пойми мужчин!

Глава 3

Еще и десяти часов вечера не было, когда я вернулась домой. Подаренное вино я по пути тщательно замаскировала в кладовке подвального этажа, там, где соседи хранили старые пустые бутылки с известными только им целями. Невинную белоснежную розу пришлось сделать частью интерьера подъезда нашего дома, и без того изрядно декорированного коллективными фонарями, картинами, коврами, растениями и даже небольшим фонтанчиком. Состояние общественного имущества ревностно блюли соседки-старушки, а особенно одна по имени Юрун. То-то моя бедная розочка будет ей в радость.

Вадим с сурово-равнодушным, то есть со своим обычным видом читал в гостиной газету, время от времени бросая рассеянный взгляд на последние телевизионные новости. Игорек же, наоборот, обрадованно вскочил и потащил меня в свою комнату, чтобы во всей красе продемонстрировать сделанную в школе и им самим разукрашенную невероятно уродливую маску для праздника Хэллоуина-Самхейна. Маска действительно могла привести в шок кого угодно: кривая, слегка подпухшая, белая с голубым рожа с одним-единственным зубом-клыком в пасти и остроконечными ушами типа волчьих, тоже белыми. Злющие желтые глазюки с ромбовидными фиолетовыми зрачками ко всем прочим достоинствам были способны ярко фосфоресцировать в темноте, а свиной, раздутый, если можно так назвать, нос как-то плавно перетекал в эту самую, саркастически ухмыляющуюся вдобавок, малиново-красную пасть.

– Ты не можешь себе представить, мамусик, сколько конфет и денежек нам с Ингваром надавали сегодня вечером. Хочешь конфетку? А Ингвар был наряжен трубочистом.

Я в превосходных степенях расхвалила действительно талантливую работу сына; горячо расцеловала мальчика в обе щеки и ласково отправила принять душ перед сном.

– Как прошла сегодняшняя тренировка? – по-прежнему глядя в газету и не поднимая на меня глаз, спросил Вадим в своей сухой, холодноватой, надменной, начинающей безумно раздражать манере, невесть откуда появившейся у него в течение последних полутора лет.

– Да как обычно, – с прохладцей в голосе, равнодушно-отстраненно отвечала я, хотя мне такой тон давался с очень большим трудом.

Я действительно регулярно посещала и сегодня была в одном из тренажерных залов САТСа – международного спортивно-тренировочного центра, но пробыла там совсем недолго.

Вадим на мгновение оторвался от газет и как-то странно, изучающе посмотрел на меня; но потом взялся за пульт переключения телевизора и принялся с некоторым остервенением скакать с канала на канал. С экрана понеслась полная зрительная и звуковая какофония.

– Укладывай спать Игоря. Я с тобой хочу поговорить, – медленно цедя слова, словно бы с большим трудом выговорил он, перестав, наконец-то, играть с дистанционным пультом и установив на экране борьбу крокодила со львицей, транслируемую по «Планете зверей». У меня же с глухим ударом опять упало сердце на самое-самое дно вмиг оледеневшего живота.

В последние годы все в нашей семейной жизни начало меняться к худшему. Ушла веселая легкость юношеских споров; как-то незаметно забылись забавные полудетские клички; внезапные озорные поцелуи с подкрадыванием сзади пропали еще раньше. Зато тягомотная рутинность каждодневных обязанностей: готовок, уборок, заполнения бланков счетов, звонков в скучные конторы, походов в не нужные никому организации, посещение глупых, но необходимых мероприятий и так далее, и тому подобное и только такое начало занимать почти все время и отнимать силы, ничего, кроме сожалений и вздохов, не оставляя на саму, собственно, жизнь. Полная надежд, свободы и ожиданий ежесекундных чудес юность утекла, как сквозь пальцы, оставив чувство легкого недоумения и пространственно-временной дезориентации.

Ко всему прочему Вадим, как мне стало казаться, начал страдать странной нервной болезнью. Все, что бы я ни делала, вызывало у мужа язвительные вспышки критики и раздражения; все, абсолютно все было неправильным, не таким и не сяким. Временами мне чудилось, что ему, как мальчику Каю из сказки про Снежную Королеву, в глаз попал осколочек кривого зеркала, отражающий предметы в доме и отношения в семье в самом что ни на есть уродливом и искаженном виде. Я же, к великому моему сожалению, едва ли обладала нежной терпимостью и женственной самоотверженностью милой Герды, чтобы суметь поправить семейную ситуацию на пользу и радость себе, ему и сыну. Маленькая Разбойница, девочка по своей внутренней сути совершенно замечательная и чудесная, но отчего-то любившая время от времени пощекотать верного оленя острым ножом по шее, могла бы в принципе служить гораздо лучшим моим прообразом.

Самым странным казался факт, что при всех моих недостатках, оплошностях и грубейших просчетах Вадим терпеть не мог, когда я отлучалась из дома по любым другим делам, кроме семейно-хозяйственных, даже ненадолго. Необходимо было изобрести кучу предлогов и заранее предоставить тучу объяснений и причин, чтобы хоть частично избежать домашних разборок по возвращении.

О боже, как же горячо и страстно человек мечтает о волюшке-свободе, если считает, что ее у него отнимают или по чистому капризу ограничивают. С каждодневными горькими стенаниями и частым пролитием слез по поводу теряющей былую форму, а прежде подтянутой и спортивной фигуры мне все же удалось вымолить-выцарапать разрешение и деньги на посещение спортивного комплекса с тренажерами, аэробикой, бассейном, сауной и солярием.

К слову сказать, я терпеть не могла у кого-либо что-либо просить, а уж тем более в форме чуть ли не вымаливания. Совершенно такое не подходило к моему, как я сама считала, свободолюбивому, волевому, бескомпромиссному характеру, вышеуказанные качества которого составляли мою основную личностную гордость. Во избежание семейных сцен уговаривала себя быть более женственной, мягкой и терпеливой. «Смирение, терпение и вечная женская жертвенность, – усмиряла я свой внутренний, гневный и яростный, время от времени клокочущий во мне, как жерло готового к извержению вулкана, бунт, – состоят как раз в том, чтобы пропустить через себя мужскую дурь, слепую непонятливость и тупую силу, как масло пропускает через себя нож».

Красивенький, беленький, благоухающий сыночек, так удивительно похожий на греческого бога любви Эроса в детские годы, сверкая живыми, чуть-чуть раскосыми, по-русалочьи серо-зелеными глазками, пулей влетел в комнату. «Хочу конец истории про приведение!» – весело потребовал он.

– Я сегодня очень устала, Вадим… Почитаю Игорю и потом хочу сразу же лечь спать.

– Я не стану долго говорить и едва ли отниму у тебя много времени.

При этих его словах крокодил победно уволок мертвую львицу под воду, и Вадим снова принялся переключать телевизионные программы, на сей раз так и не решив, на какой из них остановить выбор.

С тяжким вздохом я пошла дочитывать сыну нежный и ироничный, мастерски написанный рассказ Оскара Уайльда про несчастного старика-привидение и добрую девочку Вирджинию, всей душой стремящуюся помочь призраку.

– Когда же наш котеночек начнет читать по-русски?

Сынуля, как всегда, пропустил мою сентенцию мимо своих симпатичных розовеньких ушек. Меня действительно расстраивало, что он свободно читает по-норвежски и довольно охотно по-английски, а вот на родном языке ни в какую.

– Папа сочинил новую сказку, ма-а-а, вот ее еще хочу. Пожалуйста, ма-а-а, так мне гораздо лучше сны приснятся.

– Новую сказку? Про что же?

Надо же, как часто что-то новенькое прибавляется к многочисленным хобби Вадима: к его сквошу, теннису, конькам, бегу, плаванию, философским умствованиям и французскому языку.

– Это продолжение «Красной Шапочки». Он обещал придумать продолжения ко всем сказкам, которые я захочу. К следующему разу я заказал «Три поросенка живут дальше».

С неподдельным любопытством я взяла в руки отпечатанные на компьютере листки. «Красная Шапочка идет в школу» – оповещало выделенное курсивом заглавие.

«Лето было на исходе, и Красная Шапочка собралась первый раз идти в школу.

Бабушка, которая любила свою внучку без памяти, напекла ей пирожков для школьного завтрака, да в придачу еще дала горшочек с маслом. Затем она девочку расцеловала и сказала: «Учись хорошо, Красная Шапочка. Во всем слушайся свою учительницу».

Девочка надела свою замечательную шапочку, посмотрелась в зеркало и, оставшись очень довольной собой, выбежала из дома.

Тем временем молодой Волк, младший брат прежнего Волка, ходил вокруг бабушкиного домика и весь разговор слышал. Волку очень хотелось Красную Шапочку скушать, уж больно она была красивая и очаровательная. Однако в лесу в ту пору бродило много грибников, и поэтому, времени даром не теряя, Волк помчался прямо в школу по самой короткой дорожке. А Красная Шапочка пошла по самой длинной, да еще по пути она то и дело останавливалась, рвала цветы и плела из них себе венки. Не успела она еще и до поля дойти, а Волк прибежал к школе и постучался в дверь классной комнаты.

– Кто это там такой скромный? – спросила его учительница.

– Это я, ваша ученица Красная Шапочка, – ответил Волк тоненьким голоском. – Вот пришла с вами познакомиться.

– Подожди немножко. Я позвоню в звоночек, ты в класс и войдешь.

Учительница позвонила в звоночек, Волк вбежал в класс и тут же ее проглотил. Он был очень голоден и оставил себе только платье и очки учительницы.

Платье и очки Волк надел на себя, откашлялся и принялся поджидать Красную Шапочку. Наконец-то она дошла до школы и постучалась в класс. Тук-тук!

– Подожди немножко, – крикнул ей Волк. – Я позвоню в звоночек, ты в класс и войдешь.

Волк позвонил в звоночек, и Красная Шапочка смогла войти.

– Здравствуй, девочка. Как тебя зовут? – обратился к ней Серый Волк.

– Меня зовут Красная Шапочка, – отвечала девочка, робко глядя на строгую учительницу в очках.

– Ты пришла в школу и сейчас будешь сдавать мне экзамен. Я стану задавать тебе вопросы, а ты отвечать, – с этими словами Волк повелительно указал девочке на первую парту прямо перед собой. Красная Шапочка послушно села.

– Как ты думаешь, Красная Шапочка, волки хорошие?

– Нет, совсем нет, они злые, – ответила она.

– Неправильно, девочка. Волки хорошие. Они – санитары леса. А как ты, Красная Шапочка, думаешь, любят ли волки маленьких девочек?

– Нет, совсем не любят. Ведь волки их кушают.

– Неправильно, девочка. Опять неправильно. Волки их очень любят, ведь они такие сладкие. Ладно, перейдем к последнему вопросу. Как ты думаешь, Красная Шапочка, для чего у волков такие большие глаза и уши?

– Это для того, чтобы лучше видеть и слышать.

– Неправильно, девочка. Это – для красоты. Ни на один вопрос правильно ответить не можешь, экзамен не сдала, и поэтому я тебя сейчас съем. Потом вызову в школу твою бабушку.

Не успела Красная Шапочка и охнуть, как огромный страшный Волк уже на нее набросился.

Но тут зазвенел звонок, и в класс вошел дежурный вахтмейстер со шваброй в руках. Увидев злого Волка и лежащую без чувств Красную Шапочку, вахтмейстер огрел Волка шваброй промеж глаз так здорово, что только искры посыпались.

Отяжелевший от проглоченной учительницы Волк еле-еле выпрыгнул в окно и едва-едва доплелся до леса.

Долго и бесцельно бродил он по лесу, размышляя о нелегкой доле учителя. А потом вытащил из себя учительницу, извинился перед ней и отпустил обратно в школу».

– Папа сердится на тебя? – напряженно-взволнованно прошептал Игорек, когда я, поцеловав сынишку в завиток волос на лбу и потушив смешной розовый ночник, собиралась выходить из детской.

– Опять несколько не в духе. Отойдет и рассосется, ничего страшного. Ты спи, мой зайчик, не бери в голову.

Благодарно поцеловав сына и в головку, и в тепленькую, приятно пахнущую свежим молочком шейку, тяжко вздохнув, я решительно вступила в широкую полосу света за дверью детской.

К моему великому облегчению, решительно ничего не начиналось. По домашним хлопотам мне несколько раз пришлось пройти мимо Вадима, увлеченно смотрящего какой-то глупый голливудский детектив, но, слава богу, легкие, почти бесшумные шаги мои не отвлекли мужа от экрана. Более того. Во время рекламной паузы он встал и принес себе из кухни две банки охлажденного датского пива и тарелку разогретых в микроволновке раков. Большие красные раки с бессильно поникшими клешнями на квадратной формы черной тарелке окончательно успокоили нервы и убедили меня, что гроза миновала, так и не разразившись.

Я быстренько умылась и тихонечко легла спать. Строгий, сразу всем недовольный муж вошел в спальню через секунду после того, как я выключила свет. Он грузно присел-придавил край кровати, и она чуть просела с едва слышимым жалобным стоном.

– Ника, я думаю, тебе не следует так часто ходить на тренировки за счет выполнения обязанностей жены и матери. В жизни каждого человека должны существовать приоритеты и ответственность. Долг не выбирают по категориям приятности, в этом и заключается его главная особенность; а в слове «работа» не зря слышатся слова «раб» и «робот».

«Ну, естественно, когда он сам идет после работы играть в сквош с коллегами, так это можно. Ему можно, мне нельзя – знакомая песня!» Из последних сил моя внутренняя плотина сдерживала натиск бушующих эмоциональных волн.

– Да просто я смертельно не хочу начать толстеть, что всегда случается с возрастом. Может быть, тебе это и кажется пустяком, но каждый имеет право на свое собственное мнение.

– Почему ты всегда начинаешь спорить? Некоторые твои привычки совершенно неженственны, малоприличны и грубы.

– Ах, оставь меня в покое. Все, что не по-твоему, все неженственно и неприлично. Я имею право поступать так, как считаю нужным. Смирись!

С последним словом я гордо отвернула к стенке огнем пылающее лицо.

– Ты мне, дорогая, пожалуйста, не хами!

Вадим медленно, как бы нехотя, встал и зажег торшер. Даже в полуобороте, в рассеянном сиянии бело-кружевного абажура я с содроганием увидела, как в бешенстве раздуваются его монументально вырезанные, нервные ноздри и как гневно-жестоко покусывает он разом побелевшие губы. Льняная, вьющаяся прядь упала на широкий лоб, отбрасывая недобрую, густую тень на надбровья и глаза, муж чуть склонил голову и сразу же сделался похожим на разъяренного боевого быка. Стало ясно, что готовиться надо к худшему.

Яростным жестом с едва сдерживаемой силой он раздвинул створки зеркального шкафа-стены. Несчастные, ни в чем не повинные зеркала жалобно задребезжали и чуть было осколками не высыпались из рамы на ковровый пол, однако все же удержались, а Вадим продолжал действовать, как в бреду. Он в охапку выхватил из шкафа часть моей одежды, бросил ее на свою половину кровати и начал методично разрывать ткани на кусочки, время от времени молчаливо взирая на меня. Я пришла в еще больший ужас главным образом от меловой бледности его лица.

На полу начала быстро расти куча цветных тряпочек. Когда очередь дошла до моего самого любимого, серебристо-мышиного в блестках вечернего платья, я как бы очнулась от шока и зарыдала в голос.

– Тебе просто не в чем будет пойти на улицу, Ника, – почти ласково произнес Вадим и, переводя дыхание, на время приостановил экзекуцию моего белья. Его закаменевшее лицо со сведенными мускулами кошмарным образом стало напоминать маску, придуманную и нарисованную Игорем. Любимое платье по-прежнему находилось в опасной близости к экзекутору.

– Я не хочу больше жить с тобой, мучитель. Я развожусь, так и знай. Завтра же выясню, как это делается. Ты же совсем с ума сошел, просто ненормальный, – завизжала я малознакомым голосом какой-то чужой, истеричной тетки.

– Кончай визжать, сына разбудишь! – злющим удавом прошипел Вадим. – А что касается твоих угроз… Смотри сама, ты меня знаешь!

С этой угрозой муж схватил с полки сумочку с документами, вынул оттуда мою краснокожую паспортину; как бы спокойно и с пристальным вниманием удостоверился, что это именно она, и, молодецки бойко щелкнув задвижкой окна, с широким плечевым размахом разудало швырнул документ на волю радостно завывшего осеннего ветра.

Я дико вскрикнула, вскочила с кровати и подбежала к окну, но ничего нельзя было разглядеть в призрачно-тускловатом свете ночных фонарей. Нужно было срочно натянуть на себя джинсы и отыскать хоть какую-нибудь еще неразорванную рубашку, однако Вадим упрямо-мягко задвинул зеркальные створки прямо перед моим возмущенным лицом. Вдвоем с ним мы отразились в бронзово-золотистом стекле: я – оказывается, роскошная, разрумянившаяся блондинка в розовой с белым, абсолютно прозрачной, развевающейся на сквозняке ночной сорочке, завлекательно оголившей одно плечо, и мой очень мужественного вида муж с горькой вертикальной морщинкой посреди крутого скульптурного лба; упрямо вздернутым подбородком, самой природой украшенным кокетливой ямочкой и рябиново-красными, яркими и полными губами.

Зеркало лицемерно отражало вовсе не ту безобразную сцену, которая произошла совсем недавно. Обманчивое стекло являло взору довольно юную парочку в романтической ситуации, с призывно поблескивающей на заднем плане массивной, пышно взбитой кроватью, и даже остатки разорванных одежд как бы соответствовали случаю. В общем, полная идиллия и гармония.

Я зябко поежилась; Вадим затворил окно и, быстро вернувшись, начал щекотливо целовать меня в шею. Ночная сорочка на моем зеркальном двойнике упала к ее стройным тренированным ногам, а муж языком уже заигрывал с крупными розовыми сосками-поросяточками, куполами венчающими высокую зеркальную грудь. Меж моих пальцев заскользили шелковистые, мягкие пряди густых волос, а тело охотно сбросило кошмарное напряжение, с готовностью номер один подставилось под игривый, приятно обжигающий поток страсти. Любовная энергия полностью обволокла и расслабила не только мускулы, но и кожу, и мозги, и глаза, и сердце.

Иногда, чтобы держать время, Вадим бросал сосредоточенный волевой взгляд на часы, а меня это необыкновенно умиляло. Сразу же вспоминалась его шутливая фраза: «Жену надо трахать, как классового врага».

Мне самой и в голову не пришло бы так упорно выдерживать правильную технику тантрического секса, как тому обучают в специальных учебных порнофильмах: три коротких на один глубокий, далее шесть коротких на два глубоких. Я же просто купалась в океане чувств, окруженная искряще пенными брызгами бирюзовых волн, в переливах волшебно-ласкового, не принадлежащего этому миру света; в текучих лучах незаходящего, нездешнего, вечного солнца. А после я всегда чувствовала себя немножечко пьяной, как после двух бокалов шампанского, и безумно хотела спать.

Засыпалось почти убаюканно, как вдруг в бездонных лабиринтах мозга сверкнула стальная пружина мысли о брошенном на произвол судьбы паспорте. Позднеосенняя погода обычно мокрая и холодная, стало быть, документ необходимо отыскать как можно скорее.

Я растолкала сонного Вадима и растолковала ему ситуацию. Он, казалось, уже совсем забыл об инциденте. Мы дружно встали и натянули спортивную одежду. Муж опустил мне в окно лампу на длинном шнуре, а затем и сам сошел в сад, чтобы присоединиться к поискам. Однако поиски эти абсолютно ни к чему не привели; несмотря на методичное обшаривание земли, травы и кустов, паспорт как в воду канул. Мелкий моросящий дождь начал превращаться в снежную метель средней силы, видно, силы тьмы успешно проводили свой шабаш в специально посвященную этому торжественному мероприятию ночь. Пришлось вернуться абсолютно ни с чем.

Поднимаясь по лестнице, я вознамерилась высказать супругу пару-тройку саркастических замечаний, но помешали расслабленная лень и некое неожиданное легкомысленно-беззаботное, даже радостное настроение. Дома мы молча и быстро разделись и легли спать. Поиски паспорта я с легким сердцем решила продолжить завтра в ветреной уверенности, что он непременно отыщется при дневном свете.

Когда же мы проснулись, то все вокруг стало белым-бело от снега, что намело за ночь. Было похоже на приход зимы, но к вечеру все растаяло, и скучный сезон позднеосенней темноты и дождей возобновился с утроенной силой. Несмотря на все, поистине героические, поисковые усилия паспорт так и не отыскался, да теперь если бы и нашелся, то был бы все равно непригоден. Дня через два я позвонила в консульский отдел посольства и выяснила условия получения нового документа. А через день соседка с верхнего этажа нашего рассчитанного на четыре семьи дома принесла мне мой несчастный паспорт.

На удивление, он выглядел совсем как новенький. Я восторженно ее поблагодарила, выразив счастливое недоумение по поводу столь замечательного состояния документа несмотря на сложные погодные условия. Добрая старушка Юрун с донельзя довольным видом приступила к обстоятельному рассказу о том, как четыре дня назад она вышла с собакой на вечернюю прогулку. На дворе было ветрено, дождливо и холодно; словом, вполне подходяще для прогулки на свежем воздухе, так необходимой для укрепления здоровья пожилой дамы. Собачка нашла что-то и принялась рыть пожухлые остатки травы на общественной клумбе в общей части сада; в том месте, что ближе к торцу здания. Это и был мой многострадальный документ, да старушкин радикулит все мешал ей забежать ко мне, чтобы отдать. Я начала, заикаясь, лепетать, что, по всей видимости, выронила паспорт, пока искала в сумочке ключ от подъезда. Это была донельзя смелая версия, так как та клумба и наш подъезд находились на порядочной дистанции друг от друга. Но пожилая женщина не выразила ни малейшего сомнения в красочно живописуемом мной ходе событий.

Вдруг Юрун вспомнила и заспешила в бассейн на специальные тренировки по плаванию для пожилых людей, ведь она и так пропустила несколько важных занятий из-за суставного ревматизма.

Глава 4

С Николаем я познакомилась случайно, когда летела в Москву навестить приболевшую бабушку. Моя мама, зная, как Вадим не любит моих отлучек из дома, прислала телеграмму. Таисия Андриановна к старости ослабла памятью и волей, стала всего на свете бояться и опасалась умереть внезапной смертью, не увидевшись напоследок и не попрощавшись со вскормленной и взращенной ею внучкой Вероникой.

Вместе со мной в полет, к большой моей радости, отправилась и моя подруга Алена. Аэрофлотовский самолет вначале делал посадку в Санкт-Петербурге, откуда Аленка была родом и куда она отправлялась в отпуск навестить сына. Подружка моя являла собой высокую, статную шатенку тридцати девяти лет от роду, с манерами и голосом настоящей королевы. Я не переставала удивляться и отчасти гордиться тем, что моя Аленка наизусть цитировала довольно большие отрывки прозы из «Камеры обскуры» Владимира Набокова или «Голода» Кнута Гамсуна – ее любимейших писателей; была настоящим знатоком русской поэзии Серебряного века и французской поэзии времен Верлена – Бодлера – Рэмбо; знала почти все балетные и оперные либретто; занималась верховой ездой; при случае с азартом играла в рулетку и покер; еще могла много чего другого в том же приключенчески-культурном духе.

Мы, как было условлено заранее, встретились в аэропорту у центрального электронного табло, высвечивающего информацию об отлетах интригующе подмигивающими зелеными буквами. Сегодня подружка выглядела на редкость уставшей и не слишком-то веселой; тень глобальной озабоченности, всегда прибавляющая человеческому лицу лет пятнадцать дополнительного возраста, лежала на высоком и гордом Аленином челе, в скуловых впадинках и под слегка затуманенными глазами – у ее мальчика возникли проблемы с призывом в армию, так что отпуск его матери предстоял хлопотный и нервный. На несколько мгновений мне стало радостно-легко оттого, что моему сыночку только десять лет и два дня тому назад он вместе с папой, бабушкой и дедушкой с папиной стороны отбыл загорать в Пуэрто де Ла Крус, местечко на одном из Канарских островов с самым большим в мире натуральным океанским бассейном, полным всевозможных водных аттракционов.

На самом деле мой сыночек Игоречек всей душой рвался ехать со мной в Москву (на Канарских островах мы побывали несколько раз), чтобы там вместе сходить в цирк, зоопарк и театр кукол. Он любил проводить время вместе с обожающей его, веселой матерью, то есть со мной. Однако бабушка с дедушкой, приехавшие в Осло проведать семью сына и побаловать единственного внучка, от таких наших смелых планов моментально посерели лицами и надулись на невестку, как мыши на крупу.

Хорошо зная об Алениных проблемах, я постаралась разговорить-развеселить ее. Это не должно было создать сложной проблемы, ведь у меня самой настроение совершенно отменное, и суетливый вокзальный мир вокруг кажется полным забавных чудес и увлекательнейших моментов. Да и как же иначе, ведь хоть ненадолго, а удалось вырваться из домашней крепостной неволи, где ежесекундно приходится учитывать чьи-нибудь себялюбивые капризы и глупые эгоистические требования.

В нарядных, манящих, как заветная мечта, бутиках настоящие женщины сразу же отодвигают все свои бесчисленные жизненные проблемы на второй и последующий планы и целиком погружаются в ароматную, блистающую огнями витрин, дразнящую вкусными запахами, полную жизни, свободы и движения стихию. Накупив всякой сувенирной чепухи в красиво упакованных блестящих коробочках с лентами, с душевным настроем, уже близким к отличному, с болтовней о сущих дамских пустяках, искрящиеся искренним звонким смехом, мы на секундочку заскочили в уютную кафешку выпить перед предстоящим полетом по чашечке капуччино с коньячком.

– Ты послушай, как он тут пишет: «Все на свете сказки начинаются со слова «однажды». Так вот, однажды я увидел тебя в самый первый раз, моя Принцесса, и с тех пор весь мир вокруг меня так сказочно преобразился». Здесь я пропущу, не буду тебе читать – это слишком личное про то, как мы катались на яхте. Ага, вот здесь: «Почему такой дивный лавандовый запах испускают все твои одежды? Почему в твоих сверкающих глазках, глазах гордой пантеры, луна отражается так глубоко, так влекуще? Знай, Принцесса, что я мечтаю быть веткой плюща, обвивающего твой тонкий стан, капелькой слезы, медленно стекающей по твоей нежной щечке, лилией цвета белой ночи, благоухающей в твоих медовых волосах. Возьми, умоляю, мое разрезанное на девять частей сердце».

– Ален, а почему именно на девять?

– Не перебивай, а слушай дальше! «Норвегия и я не могут существовать без тебя. Не могут и не станут! Подписываться не буду, сокровище мое, ведь ты сама знаешь, кто обожает тебя так сильно».

Аленка, растроганно блестя глазами, с чувством переводила мне норвежские поэтические фразы на русский. Ее высокая небольшая грудь в облегающем джемпере вздымалась то высоко, то низко – ни дать, ни взять грудь героини как классических, так и бульварных романов в аналогичных ситуациях. Подруга сдала с отличными баллами всевозможные языковые экзамены и тесты, перед тем с пугающим остервенением изучив этот слегка варварский язык на многочисленных курсах и упражняясь в нем буквально днем и ночью. Мне же норвежский давался трудно – как камни во рту перекатывать, да к тому же я была намного ленивее Аленки.

– А теперь взгляни на конверт. Видишь, как марки странно наклеены, и почтового штампа нет. Может, он приезжал и самолично бросил письмо в мой почтовый ящик, а марки – это так, для отвода глаз?

Я действительно в жизни никогда не видела, чтобы обе марки были приклеены на конверт абсолютно вверх ногами. Бывает: криво-косо и сикось-накось, но чтобы так геометрически ровно и совсем наоборот на конверте – это действительно загадка, требующая недюжинного ума и волшебной интуиции. Я напрягла мозги до буквального шевеления завитой, кудрявой шевелюры, дотоле мирно рассыпанной по плечам в молодежно небрежном стиле и в художественном беспорядке.

– Может, он торопился, чтобы его не увидел кто, и поэтому так странно наклеил марки, а штемпель поленился шлепнуть почтовый бюрократ. Да этот принц-инкогнито даже не подписался, будто бы не хочет оставлять улик! – наконец расправила я нахмуренные от напряженной умственной активности собственные соболиные брови.

Аленкин возлюбленный ухажер, шеф одного из подразделений большой интернациональной нефтяной компании, где работала подруга, был благополучно женат. Я, со свойственной мне категоричностью, считала, что связываться с женатым человеком не к добру, что он просто морочит моей одинокой девушке голову, заскучав на пятом десятке от ничегонеделания в собственной семье.

Я видела его один раз: мужчина это был, конечно, очень импозантный – просто король-мыслитель с благородной, чуть голубоватой сединой на висках; проницательный, жесткий и умный, но тем хуже для Алены. Вполне искренне восхищаясь лишь самим собой и собственными, чисто интеллектуальными, романтизмом и манерностью, лишенными и тени всякого чувства (ах, как такая тенденция сейчас рекламируема и модна среди моих современников обоего пола!), он дьявольски искусно искушал измученную одиночеством женщину описанием малосбыточных радостей и подачками быстротекущих фейерверков страстных восторгов. Ему было удобно, а то, что она страдала и душевно мучилась бóльшую часть времени, так то ее личное дело и проблема.

Терпеть не могу подобных личностей: беспощадные, не ведающие сомнений в своей жестокосердной правоте такие, как он, любят поедать душевную безмятежность других ради эгоистического самолюбования, потому что на интуитивном, оголенном от внешней маскарадной мишуры уровне к неудовольствию своему все же ощущают, до чего же холодна, механистична и пуста их жизнь, несмотря на все пышные внешние регалии типа высоких должностей, конференций, вилл, яхт, гаражей, курортов, казино. «Кукла в строю общества, занимающая наиболее могущественную позицию в иерархии, имеет наибольшую тенденцию тратить все свое жизненное время на абсолютную чепуху». Кажется, примерно так сформулирован один из законов Мэрфи. Больше всего средств богатые, как правило, затрачивают на покупку людского лицемерия, этой фальшивой монеты, всякий раз обманно вменяющей себя вместо искренних уважения, дружбы и любви. Между тем ирония судьбы состоит в том, что как раз лицемерие на самом деле не стоит и гроша ломаного вместе с банальностью, и так валяясь везде и повсюду. Какими же великими болванами должны являться те, кто за подобный мусор еще готов и хорошо приплатить, но туда им и дорога…

Аленка же по натуре своей была человеком великодушным, ранимым, искренним и нежным; ей бы не стоило играть в чьи-то тщеславные психопатические игры – обойдется себе дороже. Так убежденно считала я и твердо настаивала на правильности своей точки зрения в разговорах с Аленой, которая в таких случаях застенчиво молчала, в душе, видно, не соглашаясь со мной по малопонятным иррациональным причинам. Но что могла я с этим поделать?

Одетый в сентиментально голубой (обычно французские месье именно такие обожают), очень аккуратный, сидящий на нем как с иголочки костюм, молодой цветущий господин весьма интеллигентного вида и яркой южной наружности (может, не француз, а испанец?), сидящий за соседним столиком, с явным интересом наблюдал за нашей с подругой беседой и слегка улыбался. Официант принес и поставил на наш хорошенький, веселенький, ярко-красный пластиковый столик щедрый дар от улыбающегося господина – бутылку шампанского брют. «Это австралийское, а не французское. Жаль-жаль!» – с легким сожалением прошептала мне на ухо подружка. «Да хорошо, что хоть что-то! – так же тихо ответила ей я. – Французское нам будет в следующий раз».

Мы кокетливыми улыбками поблагодарили щедрого джентльмена, он ответил нам приветливым взмахом благородной руки со сверкнувшей элегантной запонкой («Запонки у него вроде от Версаче?» – опять шепотом спросила Аленка. «Да я и не разглядела. А нам-то какая разница?» Меня отчего-то стали смешить подобные подружкины вопросы), но попытки познакомиться поближе не предпринял. Допив игривое шампанское до дна, мы окончательно разнежились-раскраснелись. Наконец-то и Алену, и меня выпустили из цепких зловредных объятий навязчивые фантомы неверных обожателей, свирепых мужей и беспричинно щедрых незнакомцев, так разрушающе действующие на и без того перенапряженные дамские нервы.

Тут по радио объявили посадку на самый лучший в мире самолет «ТУ-154». В салоне аэролайнера, выпив любезно предложенной стюартом водочки и томатного сока, мы с подружкой пришли к замечательно простому философскому выводу: в этой жизни надо радоваться всему, что попадается, не надеясь на нечто особое и не составляя грандиозных планов. Ведь все всегда получается как-то не так, как задумывалось и как хочется; все в этой жизни выворачивается под странными, мало предсказуемыми углами и ничего с этим не поделаешь. Да и что можно поделать с истиной, кроме как принять ее всей душой и не обижаться? Не примешь – тебе будет хуже, ей же все равно.

«Пользуйтесь хорошим настроением, ибо оно приходит так редко», – процитировала я изречение великого Гёте. «Все в жизни должно быть медленно и неправильно, чтобы не возгордился человек!» – на прощанье чуть прослезилась Аленка тоже великим Венедиктом Ерофеевым и, прижав меня к сердцу перед долгой отпускной разлукой, балетной походкой вышла вон из самолетного салона в своем Петрограде – Ленинграде – Петербурге.

Перед моим мысленным взором всплыли, как живые, широкоглазые бесстрастные сфинксы, высокомерно взирающие с гранитной набережной и на людскую суету, и на густые, свинцово-медленные невские воды, с которыми Аленка предвкушала совсем скорую встречу.

Салон опустел больше чем наполовину, и стало тихо. Я опустила с макушки на глаза оранжевые солнцезащитные очки супермодной в этом сезоне мотоциклетной формы и вознамерилась подремать-помедитировать перед предстоящей радостной суматохой в славной вечным оптимизмом, родной и веселой Москве. Мамочка должна была приехать меня встречать в Шереметьево-2. Я не виделась с ней три года, и где-то на самом донышке растревоженной души ютился полубессознательный детский страх увидеть маму постаревшей, поседевшей, ссутулившейся, отяжелевшей – в общем, не такой, как обычно. Ведь возрастные изменения в маме неизбежно наглядно демонстрировали бы мою, ее ребенка, неумолимо надвигающуюся старость-дряблость-дряхлость. О господи, до чего же страшно потерять детский образ – картинку веселых, счастливых, вечно молодых и здоровых родителей! Этого-то, а также собственного окукливания в глупую, суетливую, скучную тетку неопределенного возраста неожиданно для себя я так начала страшиться после тридцати трех лет.

Страшно смотреть, что с большинством людей делается к среднему возрасту: прямо наглядные живые трупы, а сами о себе думают, что они успешные прагматики, расчетливые карьеристы и весь мир окрутившие вокруг пальца деловые люди – соль земли. Только слепцы и маразматики путают соль с прахом; интересно, а я по натуре скорее всего попаду под категорию слепцов или же маразматиков? Боже, неужели же и во мне, и в Вадиме так быстро исчерпалась энергия великодушной молодости с ее божественным вдохновением, искренними восторгами, благородным честолюбием, веселым презрением к любым трудностям?

Глава 5

Боже мой, невозможно и вообразить, до чего в детстве я любила лошадей. Воображала их, рисовала их, мечтала о них днем и ночью, как сейчас мечтаю о небольшом белом домике у нештормового, ласкового моря, задумчиво-романтичного залива или сокровенного лесного озерца; об обеспеченной стабильности (она же стабильная обеспеченность) и о блаженном созерцательном спокойствии йогов и просто мудрецов. Причем созерцательное спокойствие и есть главный компонент теперешней мечты, а остальное просто как гарантия моей вечной нирваны.

Каждое лето мама отправляла меня с бабушкой на дачу, а сама оставалась в Москве работать. В то самое мое незабываемое лето мне было, как теперь Игорю, лет десять; хотя, может быть, и одиннадцать. Самой себе я помнюсь высокой, тоненькой, но довольно сильной девочкой с чересчур развитыми для ее возраста формами, с гибкой, осиной талией. Очень загорелый был ребенок и до безрассудства отважный.

В то жаркое, душное лето совсем не нашлось детей-ровесников в садоводческом кооперативе, видно, всех неугомонных вечно замотанные родители спровадили в пионерские лагеря. Так что в июне я только тем и занималась, что сидела в покачивающемся между двух молодых сосенок гамаке, задумчиво покусывала стебельки сладких трав и читала, читала все, что попадало под руку.

Под руку же чаще всего попадали толстые издания журнала «Иностранная литература»; мама выписывала это издание уже много лет и старые номера регулярно отвозила в наш дачный домик. Помнится, что Генрих Гессе, Норкот Паркинсон и Джон Стейнбек входили в число моих абсолютных фаворитов, близки к ним были Питер Лоуренс со своим смешным «Принципом Питера» и Маркес, и Борхес, a еще один писатель из Бразилии, имя которого мне сейчас так просто и не вспомнить (хотя вроде бы Жоржи Амаду), но его романы до сих пор вспоминаются весьма детально. Озорные солнечные блики вперемешку с кружевной полупрозрачной тенью от молоденькой, ярко-зеленой листвы с нежной лаской касались моих, как яблоки круглых, быстро смуглеющих коленок.

А затем как-то совсем неожиданно удалось подружиться с вечно поддатыми пастухами – трактористами по совместительству из близлежащего совхоза и почти каждый день получать от них напрокат прехорошенькую шуструю лошадку. Я же им помогала за лошадьми ухаживать: мыть, корм подносить, конюшню чистить; все это радовало необыкновенно.

Пастухи отчего-то обожали целовать мои руки толстыми своими, немного слюнявыми губами и при этом заискивающе заглядывать слезящимися от умиления, белесыми от солнца, часто моргающими от алкоголя, но добрейшими голубыми глазами в мои, в те годы ярко-ярко синие с голубыми же белками очи, обрамленные угольно-черными, прямыми, как острые копья, ресницами.

Я являлась к ним в сарай поутру как можно раньше, сразу же, как удавалось отвязаться от завтрака и от требований часто ворчащей бабушки. Обычно меня сопровождали мои верные друзья – собаки Кучум и Тайга. Собаки были братом и сестрой – наполовину овчарки, наполовину волки. Так всем рассказывал их хозяин – сторож садоводческого товарищества и житель близлежащей деревни. Полуволков он держал для острастки воров, которые часто норовили выкрасть из дачных домишек запасы хозяйской водки, металлические корыта, оцинкованные ведра, топоры, пилы и стамески.

Четвероногие мои друзья действительно выглядели весьма устрашающе и совсем не умели лаять, а только выть; но я их любила и баловала: по пузику почесать или за ушками, конфетку принести или кусочек сахара. Собачья парочка отвечала мне полной преданностью и взаимностью. Мне казалось, что поскольку летом дачи кишмя кишат дачниками, то и грабители должны находиться в отпусках, копаться в грядках или загорать-купаться. В самом деле, ну не лень ли им кого-нибудь грабить в такую вот почти африканскую жару, когда леса и торфяные болота воспламеняются быстрее спичек, а обычные булыжники раскалены сильнее сковородок на плите? Так что я имела смелость самовольно спускать собачек с цепи и уходить с ними в леса гулять, как бы игнорируя мягкие предупреждения сторожа бабушке на то, что псины эти могут быть опасными для людей. Бабушка моя устала наказывать меня за самовольство, а именно запирать в комнате на втором этаже нашего дома на весь бесконечно долгий и бесконечно прекрасный летний день. Маме она каждый раз жаловалась, что за ее великие грехи ей достался такой неспокойный, непослушный ребенок. Всем же, у кого грехов на душе не было, доставались «дети как дети».

Да, видно, сильно грешна, грешна и неспокойна была моя бабушка, незабвенная Таисия Андриановна. Но зачем же она так нервничала, в самом деле? Прекрасные, меланхоличные, сидящие на ветвях в лунные ночи русалки могли бы быть наиболее опасными для меня существами; однако даже самая короткая со мной встреча моментально дала бы им полное понимание, что это живое, любопытное, шумное, своевольное и своенравное дитя, да к тому же с неистребимо золотистой от рождения кожей, совсем не годится в бледные, печальные, призрачно прозрачные и размыто очерченные лесные девы. Конечно же, я сама немного опасалась космато-нечесаных леших, кривых болотных кикимор, ведьм с костяными костылями и раздутых до безобразия, студенисто-зеленых водяных с выпученными от вечного удивления глазами без зрачков, но совхозные пастухи накрепко убедили меня, что такой красивый, застенчивый, ласковый, но и волевой при этом ребенок, как я, с такими дивными шелковистыми волосами пшеничного цвета и тугими, как наливные яблочки, румяно-загорелыми щечками быстренько наведет мороку на нечистую силу и живо поставит на службу своим многочисленным хотениям-велениям всю болотно-лесную нежить.

Любимую вороную кобылку с аккуратной челочкой, белой звездочкой на лбу, в белых гамашах на бабках стройненьких невысоких ножек звали Дочкой. Ей еще и двух лет не исполнилось, и была лошадка резвой, веселой, спокойно-надежной и очень ласковой. В жизни своей я не встречала более ласкового создания ни до нее, ни после. Для Дочки у меня всегда был припасен либо сахарок, либо кусочек черного хлеба с солью. Шустрая моя подружка мягко касалась теплыми милыми губами моих рук, грациозно-кокетливо изгибала круп, поводила ровненькими ушками, довольно постукивала передним копытом и приветственно помахивала красиво стриженным девичьим хвостом, словно бы веером в дворянском собрании. На ней я обожала гонять вдоль и поперек посаженных еще в прошлом веке липовых аллей – последнем напоминании о давным-давно сожженном дворянском поместье и воображать себя прекрасной принцессой-амазонкой. Собачки мои резво и весело гонялись за игривой Дочкой; повизгивая, подвывая от великой собачьей радости, а иногда выдавая сиплый кашель вместо лая. Ни с чем не сравнимое чувство ликующего восторга при каждом подскоке в седле, при каждом Дочкином переборе-переступе копытцами привычно охватывало без остатка всю душу и все тело.

Ветер, такой гордый и сильный и ласковый, порывами бил в лицо, и, вторя ему, тело мое в унисон заливали горячие волны света, особенно жаркие с внутренней стороны бедер, там, где ближе к седлу. Душа же словно бы со стоном освобождения вырывалась наружу и начинала парить рядом, одновременно сверху, сбоку и впереди. Я же сама принималась как можно громче вопить всегда одну и ту же песню:

«А ну-ка песню нам пропой,

Веселый ветер, веселый ветер, веселый ветер.

Поля и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про дикие горы,

Про глубокие тайны морей,

Про птичьи разговоры, про синие просторы,

Про смелых и больших людей».

Ах, Дочка-Дочка! Как мне отчаянно помнится твоя густая жесткая гривка-брюнетка; нежная морда с большими томно-влажными глазами и горделиво раздутыми, четко очерченными, крупными ноздрями. Помню фонтан счастья и восторженное желание жить, и свист ветра в ушах и бешено, как у истой ведьмы, нимбом вокруг головы развевающиеся длинные прямые волосы, на солнце выгорающие до цвета соломы, и свою большую «ковбойскую» шляпу, вечно съезжавшую на затылок. Горячие слезы счастья каждый раз закипали на глазах, и хотелось от широты души расцеловаться со всем многогранным, сверкающим миром вокруг. Каждая камышинка, каждый солнечный зайчик, лучик и блик сквозь кружево листвы и даже каждая квакающая жабушка заслуживали своего отдельного поцелуя. В самом деле становилось кристально ясно, что окружающие лягушки не просто противно жалуются на тяготы беспросветной болотной жизни «ква-ква-ква», но поют романтические серенады о вечной любви к болоту и друг к дружке.

После буйства скачек мне всегда надо было хотя бы чуть-чуть полежать на мягкой, теплой, упоительно пахнущей травушке-муравушке, а иногда я даже засыпала. В городе похожее состояние полного слияния с миром я испытывала лишь при кручениях-верчениях на самых «крутых» каруселях своего времени, но больше двадцати минут кататься все равно не давали, ведь другие дети тоже хотели и ждали своей очереди.

Лошадку иногда разрешали пригнать и к вечеру, когда и она, и я, и собачки с родословной волков становились несколько обессиленными и притомленными, но при этом все равно оставались веселыми. Тогда же, в минуты отдыха и прощания, я благодарно зарывалась лицом в Дочкину шерстяную гривку и принималась шептать ей на ухо разные ласковые слова и признания в любви. Кобылка грациозно-пылко вздрагивала и доверчиво поводила остроконечными ушками под моими еще тонкими-тонкими, юными девичьими пальцами.

Я никогда не опасалась упасть с коня. Просто интуитивно чувствовала, что такое никогда не произойдет, но если и случится, то моя Дочка точно успеет оценить обстановку куда раньше меня и выберет для позорного падения самое мягкое в лесу место с мохнатым мхом или высокой густой травой. Я же сама научилась степной монгольской посадке. Со стороны такая посадка смотрится совсем не элегантно, ну да кто меня видел-то? А разве монгол мог бояться упасть со своего разгоряченного боевого коня? Он просто сливался с ним в одно-единое существо, становясь кентавром. Смешно было бы видеть, если торс кентавра вдруг ни с того ни с сего отделился бы от лошадиного крупа и свалился под высекающие искры копыта.

Только бабушке такое могло прийти в голову! «Голову себе сломаешь в один прекрасный день, наказание господне! Вот угораздило же родиться такому сорванцу, а еще девочка», – громко принималась она причитать, едва я появлялась на пороге родного дома. Но даже бабуся, почти каждый раз бубнящая о лоснящейся после лошадиного пота, плохо отстирываемой одежде, не могла надолго испортить моего настроения.

Глава 6

Попутчик-джентльмен в голубом неожиданно возник в проходе из салона бизнес-класса и что-то спросил у принявшейся отчаянно строить ему глазки стюардессы. Я не видела его при посадке на наш рейс и, слегка удивившись появлению доброго господина, любезно улыбнулась, приветливым кивком головы еще раз поблагодарив за щедрый жест в кафетерии. Добрый господин вальяжной походкой направился по проходу прямиком ко мне; в его породистом высокоскулом лице, в копне вьющихся темных волос было что-то отчаянно живописное – он как бы сошел с художественного полотна эпохи итальянского романтизма. При всей манерности сдержанно-аристократического облика этого мужчины чувствовалось, как бурлят и рвутся наружу кипучие и могучие, скорее всего кавказские крови, со всей очевидностью не дающие возможности даже на короткое время стать равнодушным к прекрасному полу. Дамы, со всей очевидностью, отвечали взаимностью на так им льстящие горячность и пылкость, тщательно маскируемые просто до невозможного приличными манерами.

– Все хотел сделать вам просто само собой напрашивающийся комплимент. От вас исходит прямо божественное сияние. Эта одежда идет необыкновенно к вашим роскошным золотым волосам: ярко-желтые брюки и лимонного цвета блузка. А синие-синие глаза цвета неба и моря в Испании удивительно оттеняются миндалевидными бирюзовыми серьгами, вторящими необычному разрезу ваших глаз. Разрешите представиться: Николай Татаринов – дипломат. В Испании долго работал, поэтому о тамошних море, небе и погоде знаю не понаслышке. Там же подружился с интереснейшим норвежским путешественником Туром Хейердалом, который как раз тогда жил на Тенерифе. Не желаете ли переместиться в салон первого класса и немножко поболтать? Здесь несколько тесновато для ваших по-королевски длинных ног, а там я скучаю один, совсем-совсем один.

Чуть пошутив, дипломат просто, приятно и человечно, с необыкновенно открытой добродушной улыбкой, посмеялся над собой и дружеским галантным жестом предложил мне руку помочь поднять с кресла затекшие от долгого сидения части тела. Его манеры и жесты действительно были выше любых похвал. Этот человек располагал к себе – недаром дипломат, видно, их здорово учат. Я подумала: «Почему бы и нет до Москвы?» – и с легким сердцем переместилась в более просторное помещение.

Мы заказали красного вина и минеральной воды и начали болтать о творчестве архитектора Оскара Нимейера, о котором я не так давно прочитала книжку.

Та самая рыжеволосая бортпроводница в кокетливой цветастенькой шальке на плечах поверх синей форменной одежды и плетеных серебряных туфельках на тоненьких шпильках, которые эмансипированные западные женщины не то что на такую суетливую работу не наденут, но даже на бал в королевский дворец и то поленятся, павой подплыла к орлом на меня глядевшему как раз в эти мгновения Николаю и прямо в самое его ухо очень тихо прошептала-попросила куда-то с нею пойти.

Куда именно, я расслышать не сумела, но по всему вроде бы в кабину пилотов. Лицо моего, еще секунду назад столь веселого попутчика сразу напряглось и приняло вид серьезный и озабоченный. Он извинился передо мной и быстро пошел вперед по проходу вслед за весьма преувеличенно качающей тощими бедрами рыжей.

Вначале я думала, что Николай вернется довольно скоро. Однако прошло почти сорок минут, уже я и все другие пассажиры успели отобедать, а галантный дипломат как в воду канул. Стало даже интересно, что же это так мужчину задерживает, ведь стюардесса наша уже несколько раз продефилировала туда-сюда. Едва ли этот Николай спрыгнул отсюда с парашютом и пропал навсегда с концами… Но ведь чем-то этаким он как раз сейчас занят, раз так сильно задерживается… Перед посадкой-то кавалер мой обратно появится? Уж не иначе как его попросили провести какие-нибудь срочные переговоры, например, с захватившими самолет террористами. Ведь именно дипломаты умеют убеждать и уговаривать профессионально… Ничего другого тут просто не придумаешь…

Господи, типун мне на мозги! А вдруг и вправду! Вот в США самолеты гибнут от жутких террористических актов, и в Британии, и во Франции… Не далее, как на прошлой неделе что-то подобное опять где-то случилось, кажется, в Турции… Пока тебя лично и семьи твоей подобное не коснулось, так то просто новости. А вот если ты сам лично летишь со смертниками… Ну и что я стану делать в качестве заложника? Буду сидеть себе тихонечко до самого конца, как небесный агнец ждать заклания, или же надо предпринять хоть что-нибудь. Недаром русские считают: если умирать, так с музыкой… Зачем только меня понесло пересаживаться в салон первого класса – здесь опаснее всего!

* * *

Таисия Андриановна, моя бабушка, была твердо убеждена, что ребенок для здоровья должен каждый день пить парное, прямо из-под коровы молоко. Потому-то мы с ней раз в два дня ходили в близлежащую деревню Тарасовка-2 ко второй дойке. Знакомая доярка тетя Дуня в прошлом году проколола мне уши для серег, одновременно проколов их и своей дочери Маньке, моей ровеснице. Добрая, старательная, работящая и безотказная женщина просто нашла у себя средних размеров и толщины швейную иголку, продела сквозь ушко намыленную цветочным мылом нитку, примерилась-прицелилась к уху и медленно начала вводить острие. Манька визжала, как резаный поросенок, я же выдержала пытку с гордым и суровым достоинством плененного партизана, до самого конца мучительной процедуры не проронив ни слова. То самое горделивое любование своим собственным мужественным достоинством и силой воли позволяло относительно легко терпеть боль и даже втайне чуть-чуть ее желать.

Странно, что отчего-то вовсе не уши, а лицо жгло адским огнем, хотя именно ушки потом долго не заживали и сочились кровью. Зато после все в том семействе сочли меня за великую героиню, поэтому я с особым удовольствием ходила к ним покупать молоко ихней добродушной пятнистой коровушки Зорьки.

Мы с бабушкой не любили пользоваться пыльной от жары или же скользкой от дождя колдобистой проселочной дорогой. Чаще всего мы сокращали путь через лес: пересекали две стародавние липовые аллеи, далее двигались мимо зарослей черемухи и жимолости, шли мимо мрачноватого, совсем бестравного ельника, и, минуя окончательно перемешанный малинник-крапивник, под конец выходили к узорчатым, в каком-то нарочито арабском стиле воротам нашего садоводческого товарищества «Прорыв-один».

Возвращаясь от молочницы, я обязательно старалась побаловать себя невероятно сладкими, хотя и мелковатыми ягодами лесной малины, и лишь стерегущая их неприкосновенность высоченная крапива была в том стремлении моим презлющим и недремлющим врагом. Но меня это ничуть не останавливало. Саднящая, слегка вяжущая язык сладость дикой малины, по моему мнению, здорово отличалась от приторной сахарности малины садовой, хотя оба типа ягод я готова была есть с одинаковым энтузиазмом и скоростью. Несколько пригоршней малины я обязательно набирала и для бабуси, но сладкое она не любила, предпочитая ему все солененькое, и чаще всего отказывалась от ягод в мою или мамину пользу.

Вокруг нас цвело множество прекрасных, как сама юность, розовых цветов валерианы. Из них я любила сплетать себе пышные девичьи венки, перевязав цветки длинными стеблями каких-нибудь лесных трав. Такие веночки получались гораздо более красивыми и менее тривиальными, чем такие же из одуванчиков или мать-и-мачехи.

Сейчас трудно с абсолютной уверенностью ботаника утверждать, какие именно растения расцветают и произрастают одновременно, а какие – вовсе нет. Но в живых глубинах памяти все эти давно истлевшие цветы по-прежнему цветут вместе. Травы нескончаемо благоухают все разом, птицы поют без умолку, фрукты-ягоды одномоментно краснеют, желтеют или зеленеют в лучах щедрого виртуального солнышка, и разношляпные вечные грибы прельстительно манят в глубь основательно подзабытых лесных чащ.

«Дай-то бог, чтобы хоть валерианка смогла бы чуть подуспокоить чертенка! До чего же неугомонная девочка, ни минуты не простоит спокойно, – поощрительно ворчала моя моложавая блондинистая бабушка в таких случаях. – Ох, какая же нынче стоит парная духота, а здесь, в лесном тенечке, и душа и тело отдыхают и распрямляются».

Охотно ставила она на землю наш трехлитровый бидон с молоком и, всей грудью вдыхая свежий, душистый и прохладный воздух, принималась не по характеру терпеливо поджидать меня на сочно зеленеющей тропиночке. Все живое летняя истома делает много легче, податливее и сонливее.

Углубляясь в густые кусты-заросли все дальше и дальше, я неожиданно не столько услышала, сколь с удивлением ощутила, как под неимоверной силищей где-то совсем рядом затрещали сучья и, как по команде, смолкли до того неумолкаемо трещащие кузнечики. Сразу же подумалось: «Не медведь ли это?» Но я совсем не испугалась, а скорее удивилась, что прямо сейчас мне доведется встретить живого бурого мишку – ой, совсем как в цирке.

Вместо смешного косолапого медведя прямо перед собой я с растерянным ужасом углядела залитую темной засохшей кровью, сильно разодранную и клочьями свисающую белую нейлоновую рубаху. Волосатая ручища, кошмарно жилистая, с толстыми и грязными пальцами-сардельками, с заскорузлыми изломанными ногтями, больно сдавила мое слабо хрустнущее плечо. Куски окровавленной рубахи окончательно осыпались, обнажив еще более устрашающую, жутко косматую, в черной поросли жестких волос, широченную мерзкую грудь. Я еще не вполне поняла, что это такое: зверь ли, человек, чудовище или леший.

Закричать не получалось – голос то ли осип, то ли пропал. От парализующего животного ужаса мысли сразу прекратили свое существование и просто сбились в маленькие жалко дрожащие кучки хаоса. Им в унисон мелкой дрожью неудержимо затряслось все тело. Однако именно оно, молоденькое и гибкое, еще хранило в себе какие-то бессознательные бойкие реакции просто потому, что привыкло существовать на свете. Сработал инстинкт: я резко присела влево вбок и этим-то сумела слегка отклониться от нависающей надо мной уродливо колоссальной тени. Зловещая фигура косолапо зашаталась. Я тут же машинально использовала подаренное мгновение и дала деру. Как в угарном ночном кошмаре раздавался за спиной неотступный, отдающий болью в голову, уши и живот, ломающий и крушащий все на своем пути мучительно-тяжелый топот. Рот наполнился вкусом раскаленного докрасна металла – прокусила губу или язык, но именно во рту боли не чувствовалось.

Мне чудом удалось выскочить на лесную тропинку, где в отдалении ярким красным пятном краснело летнее платье безмятежно отдыхающей бабушки. Лишь на четверть мгновения опередила я чудовищного, косматого и остервенело злого мужика.

При виде внучки и ее страшного преследователя Таисия Андриановна поначалу как бы застыла в безмерном удивлении, оставаясь в такой же позе и на той же дистанции, что и раньше. Мне было никак не добежать до нее, далеко… еще далеко. Близко, слишком близко, теперь почти все… Нечто страшное догоняло меня, изрыгая в спину свои шумные зловонные пары, еще миг, и оно неуклюже вцепилось мне в волосы. Я растерянно поскользнулась и упала прямо на родительских глазах. Как котенка за шкирку, уволакивал меня в лесную глушь озверелый каннибал, а я все продолжала неотрывно смотреть в бабушкины глаза, не издавая ни звука.

Стройная спасительная фигура Таисии Андриановны внезапно вновь ожила, забеспокоилась, наконец вытянулась в струну. На ее твердо высеченном высокоскулом лице появилось то самое негодующее, решительное и жестокое выражение, с которым она меня всегда наказывала. За проступки порола бабушка всегда самозабвенно-яростно и до тех пор, пока у самой хватало сил. В те самые малоприятные моменты моего детства отчетливо чувствовалось, как некая, всегда в ней присутствующая, круто завинченная спираль или пружина начинает ритмичное неостановимое кручение, расходясь на полных оборотах со все учащающейся амплитудой и убыстряющейся скоростью: вжик-вжик, вжик-вжик. Сама я боялась подобных случаев, но тогда в лесу, наоборот, как-то сразу успокоилась – отупела, потому что поняла: нет, несдобровать мучающему меня уроду, если бабушка вошла в состояние своего странного аффекта. Еще валяясь на земле, я уже интуитивно знала, что окончательно и бесповоротно спасена. Видимо, моментально вспомнив все свои суровые навыки времен пережитых великих войн и лихолетий, крепко сбитая, спортивная, энергичная дама подхватила жестяной бидон, раскрутила его как богатырскую булаву и с прицельной точностью амазонки метнула убойное оружие сиволапому в физиономию. Удар вышел отменный; бидон с остатками молока угодил ему прямо в зубы. Надо мной, а потом позади что-то крепко лязгнуло, зазвенело и посыпалось и сразу же взвыло, выхрипнуло рычащие нечленораздельные звуки, отфыркалось, отплевалось, и страшенное двуногое чудовище согнулось пополам. А бабушка уже была рядом с явным намерением вцепиться в страшилище и расцарапать ему все, что удастся. С победным вскриком Таисия Андриановна дикой пантерой прыгнула на сиволапого, повалила его, вконец ошарашенного и потерявшего всякую ориентацию, на землю, а затем нанесла три резких, уверенных удара в голову, живот и пах.

Тут мы обе как бы пришли в себя и насколько могли быстро побежали прочь от страшного места. Бабушка крепко-накрепко держала меня за руку. Сердце же стучало так гулко, будто бы готовилось выпасть из моей груди на траву, и потом я несколько часов не могла восстановить обычное дыхание.

«Вот что значит – старость не радость. По глупости вывернула себе кисть руки, а в молодости таких оплошностей со мной не случалось», – ворчала старушка, отпирая замок на нашей входной двери. Это было все, что она высказала по поводу события, и при этом не показалась мне ни испуганной, ни удивленной. Может, и вправду дело было заурядное?

Я же и через много-много утекших после того случая лет все так же боялась ходить в деревню той милой лесной тропкой мимо кустов с малиной и полянкой с зарослями валерианы. Опасаюсь и доныне.

Глава 7

Я совершенно потеряла способность нормально спать, а вместе с этой способностью и всю обычную жизнерадостность здорового, активного, любопытного к миру ребенка. Как полно, как отчетливо-глубоко я понимаю отчаянные страхи несчастных жертв из романов «черных» серий и фильмов ужасов, колющих себе пальцы иглами или заводящих пронзительные звонки будильников на каждые пятнадцать минут, лишь бы не заснуть случайно и во сне не умереть от изощренных пыток какого-нибудь кошмарного урода. Такие сны могут быть много реальнее любой реальности, поэтому мне, как и героям тех романов, спать тоже не следовало бы. Лишь стоило едва забыться, как из липкого, душного тумана полудремы моментально начинало формироваться бесформенное кровавое пятно, ярко выделяющееся на белом фоне высокой кирпичной стены. Видение то словно засасывало вовнутрь себя целиком, и пятно мало-помалу начинало оживать. Оно на глазах разрасталось, меняло форму. Мутная, темная и вонючая жидкость текла из него со все возрастающим напором. Вот стена дрогнула, просыпав несколько оштукатуренных кусков, и теперь медленно, но неотвратимо наезжает прямо на меня. Хочу бежать, но тут из отвратительной жижи показываются волосатые, жесткие и мускулистые шупальца-сардельки. Они опутывают мое горло, сдавливают его сильнее и сильнее, опутывают все новыми и новыми кольцами… Приходилось каждый раз срочно просыпаться. А странно, что лица того лесного насильника я совсем не запомнила, не помню и сейчас.

К моему удивлению и ужасу, бабушка совсем не изменила железного убеждения насчет особой полезности парного молока и продолжала регулярно ходить в Тарасовку-2 тем же самым наикратчайшим путем через лес и не часто разрешала мне отвертеться от совместного с ней похода. Правда, мама немножко рассказывала мне, что когда началась война, бабушку несколько месяцев тренировали в специальном лагере, где ее вроде бы учили снайперски стрелять и часами не двигаться, совершать затяжные прыжки с парашютом, осваивать приемы рукопашного боя и самообороны и то ли обезвреживанию, то ли, наоборот, установке фугасных мин или бомб.

И только неожиданная беременность и последующее рождение дочери в ноябре 1942 года остановили героическую комсомолку от отправки на фронт вслед за молодым мужем-добровольцем – моим дедом. Мой дед с войны не вернулся, и, может быть, поэтому сама бабушка терпеть не могла разговаривать на подобные темы и сразу же резко пресекала все вопросы, хотя имела красивую бархатную коробочку с медалью «За оборону Москвы». Медаль я слезно упрашивала ее дать поносить хоть иногда, хоть дома, хотя, конечно же, рассчитывала принести награду тридцатипятилетней давности в свой класс. А еще она имела невозможно стильный и тяжелый кортик с выгравированной на таинственно мерцающей стальной рукоятке надписью: «Таисии Андриановне Андреевой за высокие показатели в труде и обороне СССР». Кинжал хранился глубоко в преисподней набитого до отказа разными вещами старинного резного гардероба, между плюшевым с золотым тиснением «Дорогой Таечке на долгую память» фотоальбомом и арабским одеялом из верблюжьей шерсти, все еще новым в новой же прозрачной пластиковой упаковке, но купленном лет десять назад. Однажды я умудрилась стащить из шкафа темно-коричневый кожаный чехол с кортиком и вожделела тайком понести его в школу и продемонстрировать одноклассникам, однако была поймана «с поличным» и примерно наказана владелицей. Так что мне не особо повезло ни с наградным холодным оружием, ни с медалью.

Через несколько дней после полубезумной встречи с косматым мужиком моя строгая воспитательница поделилась с доброй молочницей всеми ужасами произошедшего с нами по пути за молоком. Под ахи, охи и вздохи простодушной тети Дуни она не преминула несколько раз особо подчеркнуть свою действительно небывалую даже для молодой женщины отвагу, сноровку и смелость. С еще большими эмоциями и причитаниями Евдокия в ответ поведала в подробностях совершенно кровь леденящую историю, что после той памятной встречи с нами садист в белой рубахе успел прославиться своими зверствами на всю округу. Если поначалу он просто воровал в окрестных деревнях сушившееся во дворах на веревках женское нижнее белье, то вчера вечером изнасиловал, а затем в куски изодрал-изрезал соседскую козу Томку. Соседка баба Нюра обычно оставляла свою козочку пастись в перелеске неподалеку от деревни, привязывая ее к дереву длинной веревкой. Несчастное животное было найдено изуродованным и повешенным. Я мысленно живописала себе всю кровавую, картину, и меня враз замутило так, что пришлось срочно выбежать из избы на огороды. Увлеченные беседой женщины ничего не заметили.

Что означает понятие «изнасиловал», я в те годы, к счастью, имела слабое представление и решила, что бандит силой прикурочил животинку к дереву, чтобы Томка не могла ни дышать, ни шевелиться, ни бодаться и легче было бы с ней расправиться. Кровавые сцены козьей казни, ее предсмертное блеяние почти физически ощутимо давили мне на роговицу глаз и ушные барабанные перепонки. Поскольку и в дальнейшем меня каждый раз продолжало неумолимо выворачивать при одном только взгляде на парное молоко, бабушке, хоть и со скрипом, а все же пришлось оставить затею укрепления моего здоровья с его помощью. Мы перестали так часто ходить в деревню.

Боже мой, как кошмарно-тягостно, как безотрадно-горько мучилась я в те дни и от непрекращающихся ночных ужасов, от сознания, что, может быть, сейчас, в эти самые секунды довольное чудовище мучает в лесу какого-нибудь беззащитного ребеночка, и его изрубленное, слабое, мягкое, еще теплое тельце будет найдено лишь тогда, когда ничего нельзя поправить. Я отчетливо представляла себе весь тот бездонный ужас, все непомерное страдание и предсмертную муку бедняжки, и меня опять начинало рвать, а еще время от времени из носа текла кровь. Бабушка почти сразу же подходила к моей постели со свечой в одной руке и упаковкой каких-то горьких таблеток в другой и начинала нудно сетовать на вирусную инфекцию, с которой некие бездарные врачи до сих пор не научились нормально справляться. По поводу крови из носа у родной старушки была в ходу другая интересная версия: это американские астронавты своими полетами в космос специально организовывают такую жару, чтобы у русских людей случались солнечные удары и лопались сосуды. США измором взять стараются наш народ!

А дальше мне становилось все хуже и хуже. Не в состоянии более существовать в подобной беспросветной кручине и, по-видимому, уже близкая к психозу, в один прекрасный час я твердо для себя решила, что должна бороться с врагом по примеру героев-партизан, которых мы все время проходили в школе. Сразу стало легче жить и дышать.

После некоторых раздумий о партизанах-подпольщиках стало ясно, что мне самой надо бы разыскать обезумевшего мужика в лесных чащобах и лично прикончить его кровавые похождения раз и навсегда. Надо положить конец кошмарам. И если не я сама лично, то кто?

Премиленькая и прехорошенькая десятилетняя девочка Вероника решила убить человека (не просто убить, а покарать за содеянное зло) и теперь, вместо растрачивания времени впустую на воображение мучительных терзаний детишек и козочек, принялась со всей возможной серьезностью и совершенно недетской холодной и бесстрастной логикой обдумывать практическое осуществление возмездия. Тогда же я в самый первый раз так явственно почувствовала в себе этот, хотя и нематериальный, но оттого не менее твердый, несгибаемый и отточенно-острый стержень-опору, и даже страшные сновидения перестали сниться, как по мановению волшебной палочки. Мой стержень-опора целиком устремил меня к цели-долгу, а все остальное на время сделалось неважным.

Бабуле, конечно же, я ничего рассказывать не буду, а иначе она точно накажет. Маме, так сильно зависящей от бабушкиных повелений и по большому счету ей подчиненной, я тоже ничегошеньки не скажу. Вообще никто ничего никогда не узнает. Я уйду с волчатками в лес с утра пораньше. Чудовищный мужик, узрев меня праздно шатающейся по лесу, точно попробует навалиться, как в прошлый раз. Вот тут-то я и отдам волевой короткий приказ «фас» своим собачкам, и они без лишнего шума разорвут страшного мучителя в клочья. И кто будет его искать? Естественно, никто. Потом вернусь на дачу, как обычно, и чудесные золотые сны-фантазии начнут меня посещать, как раньше. Или прилетит добрый сказочник Оле-Лукойе и подарит мне свой волшебный цветной зонтик.

После раннего завтрака, состоявшего из овсяной каши, двух яиц «в мешочек» и блинчиков с творогом, я стремглав умчалась в лес, даже волкам было не так-то просто угнаться за мной. Резво и методично обошла все лесные закоулки – и те, что знала, и те, где раньше никогда не бывала. Сумела-таки провалиться в малозаметное торфяное болотце. Там основательно вымокла и здорово измазалась, но обошлось. Заблудилась, выйдя к какой-то совершенно незнакомой деревне. Расспросив у местных дорогу обратно, проплутала еще довольно долго и явилась домой к бабушке затемно: грязная, чумазая, усталая, голодная, но, в общем-то, довольная предпринятым походом.

Противный мужик как сквозь землю провалился; наверное, его поймали и без меня, или он сам сгинул на болотах, не выдержав собственных же кровавых злодеяний. Вероника Ястребиный Коготь могла бы поклясться, что в лесу его следов точно больше нет, а то Вероника Красный Орел непременно нашла бы. Таисия Андриановна ругалась дня четыре, припоминая мне и сторожа, который обещал жаловаться в правление «Прорыва» на самовольный увод собак; и сетуя на опоздания к обедам и ужинам, и на грязь, которую я на себе всегда притаскиваю, и на мокрые сапоги, которые при просушке раз за разом теряли все свои полезные качества, и еще на тысячу и одну вещь. В который раз она убеждалась в несколько противоречивом мнении, что я «сущий бес и божье наказание», что «береза из такого ребенка все равно не вырастет», что «послушная соседская Аллочка уже никогда не станет ее внучкой» и что «где же одинокой Лидушке устроить личную жизнь при наличии такого исчадия ада вместо дочери», но все же выдрать меня так и не попыталась.

А чуть позже я нечаянно услышала, как бабушка обсуждала со сторожем случай поимки дикого мужика сельским отделением милиции как раз в день моей на него «охоты». В тот самый день он попытался купить водки в местном сельмаге и был задержан ввиду несуразной расхристанности вида и нецензурности речевых оборотов. Вроде бы оказался он сумасшедшим, сбежавшим из психиатрической лечебницы километров в ста отсюда, куда был обратно препровожден. Я подумала, что этот садист, видно, «в рубашке родился», раз со мной не встретился. С тех самых пор высыпаться на каникулах мне удавалось просто отменно, и никому никогда в жизни я про ту свою «лесную охоту» не рассказывала. Сама же теперь-то согласна, что человеку вообще-то не дано высшего морального права самолично определять меру чьей-то вины, пресечения и наказания. Все же правильно сказано в Библии: «Оставьте возмездие в удел Господу своему». Однако нет-нет да и взбаламутится дно души так, что и не знаешь, как же правильно поступить… Все-таки жизнь – штука глубокая, серьезная и непростая.

Все мое детство родители сетовали, что я непоседливое и неосторожное создание и часто пропадаю-болтаюсь неизвестно где. Мама и ее коллеги и многие другие окружающие меня люди считали меня добрым, доверчивым, ласковым и нежным ребенком, лишь я одна знала, какая злая и мстительная девочка сидит внутри, и к своему искреннему стыду немножко гордилась ею.

Кирпичики человеческого характера начинают закладываться с самого раннего детства, и процесс не прерывается, видимо, до последнего вздоха на этой земле. Так что кирпичики моего характера наверняка до сих пор продолжают складываться один к одному, мне иногда даже чудится: вот получается что-то вроде Кремлевской стены – может быть, когда-нибудь кому-нибудь будет любо-дорого смотреть, а может, просто банальная пустая гордыня заест «по самые ушки» и ничего толкового не выйдет и вовсе.

О, Боже! Каким же я была отчаянным ребенком. А что я теперь?

* * *

Наконец-то элегантный дипломат в голубом костюме вернулся на свое место. Ни полслова не сказав о том, где же он пропадал так долго, Николай с места в карьер принялся по-прежнему оживленно повествовать, что был в Норвегии на пятимесячной языковой стажировке при Ословском университете, а теперь возвращался в Москву за новым назначением. Он оказался самым настоящим полиглотом: владел в совершенстве французским, испанским, итальянским, португальским, датским, шведским, а теперь еще и норвежским языками; английский подразумевался как бы сам собой. Таких людей я уважала ввиду своей бездарности к языкам. Более-менее прилично я знала только вдолбленный по настоянию бабушки откровенно насильственными методами английский.

Где же этот Николай-любезник отсутствовал столь долгое время на весьма ограниченной площади самолета и чем все это время был занят, я так и не узнала. Спросить его о том я постеснялась, хотя самой было прелюбопытно; все потому, что интуиция прошептала: попутчику подобный вопрос будет не совсем приятен, и прямого ответа он в любом случае постарается избежать.

Глава 8

Москва встретила чувствуемой уже в аэропорту тропической оранжево-апельсиновой жарой, звонким летним гамом, пестрыми, шумными и нарядными толпами и всегдашним слегка хаотичным оживлением. Ах, как все здесь разительно отличалось от уравновешенно-флегматичных, нордически сдержанных малолюдных аэропортов прохладной Скандинавии. С велеречивым Николаем время, проведенное в длиннющей очереди на пограничной проверке паспортов, пролетело так незаметно, что его даже мало показалось. Разноцветные сумки, баулы, чемоданы, свертки, коробки и прочий туристический багаж выглядели несколько притомленными и слегка помятыми. Они верно приобрели смирение, усталость и головокружение, устав так долго крутиться на лентах транспортеров и потеряв надежду дождаться окончания всех проверок и досмотров. Правда, по многоцветию, многообразию форм и видов и фантазийной невообразимости багаж путешественников в русских аэропортах во много раз превосходит стандартные и однообразные наборы аккуратных чемоданчиков и получемоданчиков с обязательными и неизменными колесиками в других аэропортах мира.

Николай легко подхватил мой изящный чемоданчик из золотистой кожи, специальными хитроумными способами выделанной под крокодилью, и мы, по-прежнему без умолку болтая, двинулись через «зеленый» коридор.

Я моментально выделила из толпы встречающих ничуть не изменившуюся, по-прежнему похожую на танцовщицу фламенко из какой-нибудь там Андалусии, родную мамочку с ее абсолютно экзотической, редкостной для среднерусских широт смуглой наружностью. А рядышком, чуть поддерживая мою маму под руку, оказывается, на удивление гораздо больше с ней внешне схожая, чем я – родная дочь, стояла высокая и видная, пышнотелая и пышногрудая, черноволосая и черноокая дама – моя по жизни самая близкая подруга Майя Ковалевская.

С моей Майечкой мы стали неразлейвода еще в школе, когда нам было по девять лет, и с тех пор так и оставались закадычными подругами. Я, странно возбужденная встречей, просто потерявшая голову и от жары, и от радости, в захлестнувшем сердце половодье чувств, порывисто расцеловала их обеих. Только минуть через пятнадцать-двадцать, захлебываясь обоюдными новостями, мы тронулись к стеклянным дверям входа.

На выходе из аэропорта прилетающих гостей и жителей столицы приветствовал гигантский рекламный щит с наиглупейшим призывом, который по-революционному красным гласил: «Отдайся Шоппингу!» (Причем слово «шопинг» начиналось именно с заглавной буквы и отчего-то содержало сразу два «п»!) Далее так похожее на иудейскую фамилию и столь невинное в английском звучании, означающее просто покупки, слово «шопинг» было кем-то крест-накрест жирно перечеркнуто, и черным по кумачево-красному приписано «Ивану Ивановичу Иванову». В конечном итоге реклама призывала зрителей отдаться без затей простому, наверняка хорошему и честному русскому труженику мужского пола. Никто, главное, и не пытался щит сменить или хотя бы надпись аршинными буквами подредактировать! Мне сделалось смешно и одновременно невыразимо хорошо.

– Это еще что, – усмехнулась подружка Майечка весьма задорно и лукаво: – Вот поедем по Ленинградскому шоссе, так увидишь воочию настоящий словесный шедевр куда круче данного: «Эффективно сосу все!» И подпись: «Хувер».

– Да не может быть!

Тут я дико расхохоталась уже в полный голос; держась за живот, согнулась почти пополам и, если поглядеть на меня со стороны, наверняка выглядела впавшей как бы в легкое, но моментально наступившее безумие:

– Боже, как у вас здесь все весело! Знаменитая компания по производству пылесосов сама сочинила этакий перл?

– Чего не знаю, того не скажу! Но почти уверена, что это один и тот же автор или коллектив таковых придумывает все наши нынешние рекламные слоганы. Почерк, стиль и чувство там всегда совпадают!

Деликатно молчаливый Николай донес мой чемодан до стоянки такси, вежливо со всеми нами попрощался и протянул мне свою визитку, выполненную в изящном, по-японски каллиграфическом стиле на тисненой бумаге нежно-песочного цвета – до чего приятно брать в руки! Приглушенным, тихим баритоном он попросил мой номер телефона. Я сделала вид, что не расслышала его просьбу, восторженно заговорив с Майей о ее неожиданном для меня решении-сюрпризе приехать в раскаленный добела аэропорт для встречи своей старой-престарой подруги. Элегантный, воспитанный дипломат окончательно раскланялся с дамами и ушел. Подъехало такси.

– Слушай, Ник, а кто этот грандиозный и потрясающий мужчина? Не ревнует ли тебя Вадим? Ты выглядишь просто суперпотрясающе; лучше, чем двадцать лет назад. Это, Ник, честно и искренне! – с врожденным достоинством встряхнув невероятно роскошной гривой волнистых, черных, как ночь, достигающих пояса совсем как в наивные времена нашего детства волос, лукаво прищурилась Майечка. Мы рассмеялись одновременно и в унисон, четко вторя друг другу звенящими нотками голосов: более высокого у меня и более низкого у Майи.

Все стало совсем-совсем как было раньше. Я объяснила, что это случайный попутчик – дипломат.

– Просто дипломат? Вот, Ник, какая ты стала теперь… Боже, он в моем вкусе. Высокий жгучий брюнет, глаза с поволокой, взгляд горячий, а манеры, а одет – мечта, а не мужчина!

Я припомнила, что в школе Майя увлекалась исключительно жгучими брюнетами, хотя сама была жгучей кареглазой брюнеткой. Факт удивительный, если учесть логику мирового замысла, где по идее должны сходиться противоположности типа льда и пламени. Ведь всякий должен искать то, что самому недостает. Майя-то моя почему-то исключение из общего правила, хотя и я тоже по сути: мы с Вадимом ярко выраженные природные блондины… И я про себя подивилась тому, что вкусы, оказывается, не меняются и со временем. Расцеловав меня в обе щеки и простившись с моей мамой, подруга вышла из машины у ближайшей станции метро.

– Нет, нет, Никуша дорогая, тебе надо отдохнуть и набраться сил сегодняшним вечером. Нет!

С женственной мягкостью и со стальной твердостью, в своей обычной манере она отказалась заехать к нам домой, чтобы отпраздновать мой приезд из далекого края. Майечка приглашала меня к себе завтра с утра пораньше, она деликатно не хотела мешать встрече давно не видевших друг друга близких родственников.

– Моя мама, Изабелла Сократовна, будет рада видеть тебя у нас, дорогая Ника. Помнишь ее? Теперь она, к сожалению, совсем не та, болеет очень. Мы все так счастливы видеть тебя снова в Москве! Что и говорить… Лидия Владимировна, вы отпустите Никушу завтра ко мне? Не обидитесь, что отрываю ее от дома? Спасибо! Не спи долго, приезжай пораньше, наболтаемся от души.

Ставшая удивительно похожей на легендарную героиню детских сказок Бабу-Ягу Костяную Ногу и с клюкой, о необходимости которой я и понятия не имела, моя родная бабушка нетерпеливо поджидала нас в прихожей. Вот кто действительно сильно изменился. Я опешила от неожиданности, но постаралась не показать виду.

В такси мама вскользь упомянула, что полтора года назад бабушка упала и сломала себе шейку бедра, но мне сообщать не стали, чтобы не волновать. Мама считала, что у меня и так всяких проблем выше крыши. Бабушкино бедро не срослось, и с той самой поры она начала стремительно дряхлеть.

– Вы где так долго застряли? Где же вас носило так долго? Я ждала, ждала, волновалась. Думала, умру, не дождавшись. Газеты пишут и пишут: пассажирские самолеты с террористами сбивают даже мирно летящие ракеты. Я подумала, а не случилось ли что с аэропланом, – как маленький ребенок, навзрыд расплакалась бабушка.

– Норвегия – маленькая и мирная страна, там террористы на самолетах путешествуют редко, зато часто катаются на лыжах. Мне по пути не попалось навстречу ни одной мирно летящей ракеты. Это такая диковинная редкость по нынешним интересным временам. Никогда даже не думай так, обещаешь, бабуль?

Осторожно приобняла я родную старушку, боясь невзначай повредить ставшие хрупкими старческие кости. Моих ноздрей коснулся странный запах, пропитавший квартиру в мое отсутствие: запах горьких лекарств, прелых осенних листьев и старых ношеных вещей, давным-давно отслуживших свой срок.

– Ладно тебе, озорница. Пойдемте все вместе пить чай, с дороги небось устала, а я тебе сколько раз говорила: выйти замуж – не напасть, но как бы замужем не пропасть!

* * *

Назавтра я вскочила по будильнику режимно рано, как в армии. Обильный, красиво сервированный завтрак, накрытый легкой кружевной салфеточкой, уже любовно поджидал на столе. Он состоял из омлета, рулета, тостов с вареньем, сливочных сырков с изюмом, вафельных трубочек с кремом и моих любимых пирожных «птичье молоко» и «картошка». В моих глазах, давно отвыкших и от по-русски калорийной пищи, и от вида чего-либо заботливо приготовленного лично для меня да еще с явным угождением, а не так чтобы я готовила для кого-то, отчаянно стремясь оставить довольными всех других и забыв только про себя, происходившее казалось сном из полузабытого детства. Как же много времени я растратила совершенно впустую, пытаясь так отчаянно удовлетворить чьи-то чужие вкусы, запросы и претензии! С сегодняшнего дня всему этому надо будет положить решительный конец.

Странные сладкие картины послушно принялось рисовать воображение и забытое еще во времена «античности» безмятежно-юное настроение, когда в человеке еще живет полная внутренняя убежденность в том, что грядущее волшебно-удивительно, воздушно легко и навсегда прекрасно. Такой дивно теплой и полноводной, мягко пульсирующей и неистребимо живой рекой вдруг потекло из груди в районе сердца сразу и вверх и вниз. Удивительный покой равномерно растекся по всему телу.

«Что-то очень, очень хорошее ждет меня сегодня, – начала я припоминать с трудом и розоватым туманом в голове, как если бы слегка сдвинулась во времени и в пространстве параллельных миров. – Может, в цирк иду, в театр зверей или на день рождения?» Неотчетливые мысли красиво кружились в голове, совсем как чайки над лазурной морской гладью при вечернем закате. Влекущими криками они мешали до конца сосредоточиться. «Ах да, Майечка ждет меня в гости. Мы сядем с нею на наш любимый диванчик и станем болтать, а из окон будет видна наша старая, добрая, педантичная спецшкола номер два, где нас так пытали Гамлетом в оригинале». Кружась в танце, я выбрала в шкафу открытый пестренький сарафанчик, который так обожала носить в свои бутоново-лепестковые восемнадцать лет, и выбежала в прихожую повертеться перед самым большим зеркалом в доме. И через семнадцать лет сарафанчик сидел на фигуре, как влитой, подчеркивая не больше и не меньше, а именно то, что и должно быть подчеркнуто.

В ванной слышался шум воды, мама спешила выкупать бабушку, потому что вскоре должны были отключить горячую воду во всем микрорайоне для месячной профилактики труб, несмотря на то что даже асфальт в Москве плавился от жары. Я со смехом вообразила себе возможность подобной профилактики в Норвегии и выражение сдержанных по природе нордических лиц ее жителей в таком случае; молодо-весело крикнула слова прощания родным и, дробно стуча каблуками-рюмочками серебряных босоножек, мирной боевой ракетой вылетела в вечно оживленное московское пространство.

Выйдя из почти священной торжественной тени гранитно-мраморного метро на всепроникающую знойную радиацию вблизи обманно сулящего прохладу Речного вокзала, я сразу же узрела контуры давно знакомого дома, в котором когда-то жила сама, и сердце пропустило удар. Здорово, что бабушке как ветерану ВОВ с двумя медалями «За отвагу» улучшили жилищные условия, но в нынешней московской квартире я почти и не жила, сначала переехав к молодому мужу, а затем за границу. Так что мамин старый сад в семидесяти километрах от Москвы и эта кирпичная двенадцатиэтажка оставались моей «малой Родиной», столь скоро пролетевшего, отшумевшего, как березовая роща, отколосившегося, как золотистая густая рожь, детства – отрочества – юности.

С особым душевным трепетом поднималась я на десятый этаж в скрипучем, расписанном с пола до потолка словами на родном языке лифте – будто бы машина времени переносила меня на двадцать, на тридцать лет назад. Вот пятый этаж… Нет, правда, как в старой песне пелось: «Тут с соседскими мальчишками, притаясь во тьме, курила», а на седьмом впервые поцеловалась со своим одноклассником Сашкой Маковским.

Ласково спел старинную мелодию музыкальный звоночек, заскрежетало железо, задвигались запоры, зазвенели ключи, заскрипели петли, запела моя душа. Сильно располневшая или опухшая Изабелла Сократовна, Майкина мама, наконец-то сумела отворить мне по теперешней моде обитую тяжелыми металлами дверь, перед тем долго и упорно возясь с многочисленными замками.

– Ой, да ты вовсе не изменилась, Никочка-котеночек! Только еще больше похорошела!

Пылко прижала меня к сердцу крупная арбузогрудая женщина, почти утопив в пухлых, белых, как бы надутых воздухом руках. Сияющая тихой женственной радостью Майя чарующе улыбалась за по-богатырски могучей спиной своей матери. Все вокруг было так необыкновенно знакомо. Все предметы в этом доме были моими старыми и верными товарищами. К счастью, они почти не изменились. Я принялась придирчиво вглядываться в детали: чуть-чуть потускнела огромная хрустальная люстра «Водопад» в центральной комнате, традиционно величаемой в Майиной семье залой; та самая люстра, которую мы с подружкой украшали сверкающими праздничными гирляндами каждый Новый год, начиная, если не ошибаюсь, с семьдесят восьмого; потемнел-потускнел, как картины старых голландских мастеров, наборный паркет на полу, приобретя благородный музейный вид; веером легкомысленной красотки разбежались мелкие трещинки-морщинки по затейливой резьбе на тяжелой раме старинного зеркала; пообтерлась-поистрепалась золотисто-коричневая обивка дородных диванов; потускнела позолота на былой гордости Майиной мамы – сервизе с пастушками в стиле рококо на шестьдесят персон; как будто сделались строже лицами и скромнее одеждами гордые всадники-охотники на немецком гобелене во всю стену.

– Как твои мама с бабушкой? Не болеют? А как там наш Вадим поживает? Я его хорошо помню – такой интеллигентный, беленький, хорошенький мальчик в сером костюме с галстуком, застенчивый и вежливый. Он еще стихи писал, что-то там о горящей свече на ветру, о тенях чаек, об эхе ветров и об отражении звезд-фиалок и сам необыкновенно был похож на поэта. Хороший спокойный мальчик; сразу по нему видно, что он всего в жизни способен добиться. Повезло тебе, Никуша, не то что Майечке с нашим-то дурнем. Ты-то, Никочка, и в девушках поумнее была и поразборчивее.

Мы с Майкой заговорщицки перемигнулись, и я поспешила опустить долу чересчур смешливые очи, чтобы не выдать себя ненароком. Мои-то мама и особенно бабушка до сих пор убеждены, что Майечка и в детях, и в девушках, и теперь не только гораздо смышленее и сметливее меня, но и самостоятельнее и характером тверже. Я-то по-прежнему наивно-глуповатая чудачка, вероятнее всего, из-за родовой травмы головы по глупому недосмотру врачей родильного дома. Подруга успела реализовать себя и как человек, и как женщина по всем направлениям, решительно отказавшись подчиняться мужскому врожденному самодовольству и тупости. На эти сентенции я абсолютно согласно кивала головой и отвечала смешной шуткой из одного дамского журнала: «Да кабы не этот деспот, я бы уже давно выучила норвежский язык, сделала бы карьеру, спела бы в опере и станцевала бы в балете. Но нет, тиран силой вынуждает меня заниматься домашним хозяйством; хочет, чтобы я костьми легла на мытье полов, окон и на мытарстве с пылью. Сатрап и мещанин перекрывает кислород моей самореализации, как бегемот, сидящий на фейсе-лице. Как может женщину, рожденную свободной, подобное положение удовлетворять социально, морально или нравственно?»

У мамы на глаза сразу же наворачивались слезы, а бабушка с одобрительным причитанием охала: «Ох, заест он бедную девочку, совсем заест, змей лютый. Такую дивчину сгубит – ленинскую стипендиатку, знатока истории искусств и истории античного мира. А я всю жизнь мучилась, растила-кормила, образовывала – ночей не спала…» – «Ты только не переживай так, родимая бабушка. Ты мучилась – пусть теперь мучаются другие!» – вот и все, что я способна была сказать на эту чересчур болезненную для меня тему, поэтому и предпочитала просто отшучиваться.

Глава 9

Моя лучшая подруга была адвокатом с оконченной аспирантурой и защищенной диссертацией, к тому же получала высокую зарплату. Я же была просто мужней женой, смотрящей сатрапу и мещанину в рот для получения ценных указаний, несмотря на отличие с ленинской стипендией, прочтение всего Гомера, Катулла и Горация и бесчисленные бабушкины упражнения с бестолковым ребенком.

– Что такое с твоей мамой? – первым делом поинтересовалась я у Майи, как только мы остались одни на кухне, где Майя решила-таки до победного конца дочистить селедку – творческое занятие, прерванное моим приходом. От любой помощи с моей стороны она отказалась решительно.

– А-а, последствия аборта, – резко и горько бросила в ответ подруга. Наверное, у меня сделались сильно удивленные глаза, потому что Майя невесело усмехнулась, с упрямым вызовом тряхнув волосами. Сегодня ее роскошная грива была собрана на макушке и заколота в высокий «конский» хвост – именно такой она носила еще маленькой девочкой. – Да нет же, давнишнего аборта. Она залетела по новой сразу же, как я родилась. Пришлось девятнадцатилетней девчонке идти, как она полагала, на обычное женское дело. После него ей удалили маточные трубы и один яичник из-за внесенной инфекции, и она получила букет вторичных женских болезней и вторую группу инвалидности. Недавно пришлось удалить часть матки и второй яичник – обострение после климакса. Теперь она сидит на гормонах, а ты наблюдаешь внешние последствия операции.

Почувствовав неловкость, я встала из-за стола и подошла к настежь распахнутому окну, защищенному от вредных инсектов-насекомых мягкой сеткой. Сетку в раму вмонтировали умелые руки Майкиного отца.

– Ну и жара – иногда тропики, а иногда Египет. У вас воду уже отключали? Позавчера дали? Как мне здорово повезло, теперь стану приезжать к тебе мыться!

С высоты десятого этажа открывалась роскошная панорама лентой уходящей вдаль Москвы-реки со шпилем Речного вокзала, милого сердцу парка вдоль реки, незнакомых мне новостроек, косящих под белые корабли, а в знойном зареве пламенела как золотом облитая крыша нашей с Майкой старой спецшколы с углубленным преподаванием английского языка. В ситцевом небе по-прежнему ни тучки, в воздухе – ни ветерка; недвижимую, густую, как мед, духоту можно было трогать руками. В Хьюстоне, говорят, везде имеются кондиционеры…

Я отошла от окошка и принялась тормошить сосредоточенную на деле Майю расспросами о наших школьных друзьях-товарищах и учителях, но она мало что могла сообщить нового. Жизнь развела-разбросала кого куда: многие сверстники в эмиграции, некоторых убили, кто-то сказочно разбогател. Те же, кто оставался на прежних местах, не встречались, не перезванивались, не интересовались друг другом, хотя в свое время класс казался очень дружным.

– А как у тебя на личном фронте? – задала я подруге традиционный женский вопрос. Майя рассталась со своим мужем через год после свадьбы, как только родила Петеньку. Инициаторами развода были как она сама, так и ее мама, отчего-то сразу невзлюбившая зятя. Зять отчаянно сопротивлялся их решению, стоял до последнего, как Брестская крепость. Я была непосредственной виновницей знакомства подруги с ее мужем, потому что он учился в нашем же с Вадимом институте и на том же курсе, только в параллельной группе. Майя и Марат, помню, как сейчас, с первого же взгляда воспылали друг к другу латиноамериканской страстью и поженились, как и мы с Вадимом, будучи девятнадцатилетними.

Когда на свет появился Петенька, плохо помогавшего с ребенком и с хозяйством, невежливого и неряшливого, по мнению Изабеллы Сократовны, молодого человека с большими трудом и нервами удалось вытурить из тещиной квартиры. Зять при этом страшно скандалил, пытался утащить с собой орущего младенца и подрался с Майиным отцом. Потом неучтивый зять долго лежал в больнице по причине прободения язвы, мы с Вадимом несколько раз его там навещали. Майя же и ее мать даже слышать о нем ничего не желали.

– Да все так же, никак. Ну уж нет, иностранца я не хочу! Ты же знаешь – у меня шикарная, потом и кровью выстраданная работа, а там кем я стану? Нет уж, уволь! Я оставила всякую надежду встретить нормального мужчину. Несколько раз подавала объявления в газету, ты знаешь, но – либо женатые ищут себе любовницу, либо бандиты ищут содержанок, либо психи ищут себе бесплатных врачей-психиатров, либо сутенеры – проституток, либо смазливенькие мальчики – богатых маразматических старушек. Так что ни под одну категорию я не подхожу либо по возрасту, либо по морально-материальному профилю, либо ввиду жизненного уклада и образования. Год назад одна мамина знакомая познакомила со своим племянником. Так он оказался с пребольшими странностями. Симпатичный внешне, интеллигентный мужчина где-то за сорок и вроде бы по всему сильно в меня влюбился. Как с ним ни встретимся, сразу же клал мне на плечо свою голову, и так сидели. И так полгода. И это все. Весной предложила ему поехать со мной на дачу, хотела, чтобы он отцу помог копать и с установкой новой водопроводной трубы. Представляешь, Ник, даже в электричке так ехали – его голова на моем плече, а как пришли на место работ, так разболелись у него и спина, и поясница. Все выходные он пластом лежал, охал и стонал, а я натирала спиртом и массировала его больные места – ничего больше не успела. К вечеру воскресенья вроде как отошел и смог дойти до станции самостоятельно. В поезде опять голову мне на плечо, и стало ему совсем хорошо, даже начал пересказывать старые шутки армянского радио. Ну и кому такое чудо может быть нужно? Через месяц вдруг узнаю, что он женился на восемнадцатилетней якутяночке. Представляешь? Так что по-прежнему вынуждена якшаться с Мишей-доцентом. Он, конечно, сноб, эгоист высшей категории и зануда каких мало. Постоянно ко мне со всем вяжется, и мой Петя его совершенно не интересует. Глупыми придирками и претензиями совсем меня замучил, помогать материально давно перестал, а теперь начал просить меня приезжать к нему со своей едой – вроде как я гораздо больше зарабатываю, а он часто на мели. Нет, ты представляешь?! Совсем обнаглел мужчина! Но любовник он классный, ему всегда мало, ему и восьми ночных часов не хватает; без него я бы на стенку полезла, хоть потом и шатает в офисе от недосыпа. Миша по-прежнему много читает, ты же знаешь, какая у него роскошная библиотека дома. Теперь увлекся Цицероном и Вергилием. Все-таки, что ни говори, он талантливый юрист, и я очень многому у него научилась. Лучше уж с ним.

Майин долгосрочный жених-любовник был серьезно (больше чем на десять лет) нас старше и когда-то работал доцентом-преподавателем на кафедре международного права в ее университете. Доцент Миша несколько раз предлагал подруге пожениться, но всегда в последний момент она мягко переносила свадьбу на неопределенное время ввиду непереносимо нудного характера жениха. К тому же Миша был убежденным мужским шовинистом, считал, что женщина должна стирать, готовить и мыть посуду, и не проявлял интереса к садово-огородным хлопотам. Пятнадцатилетние отношения постепенно переросли в разряд хронических, и на этом все успокоились.

– Ник, пожалуйста, понюхай селедку, вроде с ней что-то не то. – Майя наконец-то дочистила всю рыбу до конца и теперь осматривала ее с большим подозрением. Я тщательно принюхалась и внимательно присмотрелась, но ничего особенного не учуяла и не увидела: селедка как селедка. Возможно, что-то там и было не то, но мои обоняние и зрение, к сожалению, не оказались достаточно развитыми от природы или уже притупились от возраста. Об этом я и объявила Майе, сидящей с серьезным, можно даже сказать, суровым лицом. Тогда она встала, завернула селедку в газету и выбросила ее в мусоропровод.

– Лучше так, а то кто ее знает. В кухне будем стол накрывать или в зале, как ты больше хочешь, хорошая моя? Сейчас пойду достану и принесу твою особую чашку – не забыла еще? Господи, как же я рада опять тебя видеть!

В доме моей самой старой, самой лучшей и самой замечательной подруги с незапамятных времен существовала моя особая чашка в излюбленном Изабеллой Сократовной стиле рококо. На этой особой чашке были изображены два счастливых, мирно пасущихся козлика: белый и черный. Козлики, конечно же, олицетворяли меня и Майку, а чаепитие с ними действительно превращалось в самый настоящий ритуал, который на время возвращал в детство, как если бы машина времени включалась.

В кухню вошел высокий, слегка угловатый молодой человек с длинными волосами, до пояса голый и в коротких джинсовых шортах.

– Ма, дай денег. Бабушка обещала, – пробасил он и, чуть при виде меня ссутулившись, смущенно-вежливо прибавил: – Здрасте.

Майкиному сыну шел шестнадцатый год, но выглядел он года на три как минимум старше. Удивительнейшим образом природа умеет комбинировать в детях, казалось бы, совсем несовместимые черты родителей. Петечка стал настоящим гибридом отца с матерью: лоб отца, разрез глаз – матери, губы опять же материнские и по-матерински упрямый срез подбородка, но форма головы и уши отца, овал лица мамин, фигура до пояса отца, а ноги – матери – до чего забавно смотреть! Волосы Пете удалось унаследовать сразу от обоих; Майя и Марат имели схожие по виду и по структуре темные, волнистые и густые пряди. Правда, лет с двадцати четырех у Марата граница волосяного покрова на лбу начала почему-то резко отодвигаться к макушке.

– Ой, – всплеснула я руками и хлопнула себя по лбу. – У меня с собой для всех вас подарки. Тебе, Петенька, гейм-бой. Игорек мне присоветовал и сам в магазине выбирал. Только сынок мой еще маленький мальчик, а ты, верно, уж девушками интересуешься гораздо больше. Эх, я не сообразила…

– С подарками чуть позже. Сейчас Петя должен, наконец, уяснить, что мама не в состоянии переплачивать втрое за какие-то там быстропроводные проводники. Можно обойтись и медленнопроводными – в конце концов не смертельный случай, строго и важно, как когда-то в школе учительница химии по прозвищу Грымза, прервала меня подруга и повернула к сыну разгоряченно-суровое, как грозной древнегреческой Парки – повелительницы судеб, лицо.

– Ну, мам, ну как ты не понимаешь. Для компьютеров это – как каменный топор в сравнении с циркулярной пилой, которая и камень, и металл режет. Тузик обещал сегодня занести, и деньги будут…

– Вот, Вероника, полюбуйся на продукт бабушкиного воспитания. Тебе невероятно повезло, что Игоречкина бабушка от него живет далеко. Добренькие бабушки превращают деточек в монстров. Наш Петенька не знает слова «нет» и отказов не принимает. Повторяю еще раз, и слушай внимательно: в семье нет денег на дополнительные провода, мы сначала должны расплатиться за новые парники и пристройку к веранде. У тебя, Петя, уже все готово к поездке на дачу? Сегодня ведь пятница.

– Так у нас тетя Вероника в гостях! А на следующей неделе у тебя еще несколько отгулов, – искренне изумился Петя, глядя на меня с надеждой.

– Вечером все равно поедем, дедушке надо помочь!

– Ведь в пятницу вечером повсюду транспортные пробки, а электрички битком забиты народом…

Юное Петино лицо разочарованно сморщилось и стало похожим на печеное яблоко.

– Я же тебе сказала – дедушке нужна помощь!

– Народ, пошли смотреть подарки! – супервосторженно взвизгнула я и побежала в коридор за сумкой.

Помимо не совсем удачного гейм-боя, из моей прозрачной пластиковой сумки последовательно извлекли: вечернее шифоновое платье цвета электрик, украшенное стразами в виде серебристых звезд, для любимой подруги Маечки, серебристо-коричневую итальянскую шаль из шелка для Изабеллы Сократовны и мужской парфюмерный набор для Эдуарда Максимовича, Майкиного папы.

– Ой, это, наверное, Версаче. – При виде шали Изабелла Сократовна сбросила лет десять, а при взгляде на себя в зеркало с шалью на плечах помолодела и похорошела не на шутку.

Потом мать и дочь с почти религиозным благоговением, с низко склоненными головами замерли при виде воздушно струящегося ярко-синего платья, таинственно мерцающего там и сям серебряными россыпями мелких блестящих камушков. В эти минуты мне пришло в голову, что платье здорово походит на мелкомасштабную модель Вселенной, а подружка с мамой – на увлеченных космическими мирами посетителей планетария.

– Тебе в таком, Майечка, точно придется свадьбу играть. Вот попомни мои слова, – наконец нарушила торжественное молчание Изабелла Сократовна. – Это же Герутти!

– Нет уж, увольте. Если свадьбу, так теперь только Петину, и не Герутти, а Черутти, мама, – гордо вскинула свои крутые, дугообразные, чернильно-черные брови Майя и пружинно выпрямилась.

– Ты, Ника, сошла с ума – дарить такие дорогие подарки. Черутти – это же вроде бы известная дизайнерская фирма, я что-то слышала о ней. Может, будет лучше, если ты заберешь платье? Маме своей подаришь.

– Да куда она будет в нем ходить? Бабушку прогуливать? Я, как на духу, скажу правду: платье Вадим купил в Лондоне перед Рождеством, но мне оно оказалось велико. Тогда я подумала о тебе, ведь васильково-синий – твой самый любимый оттенок. И фасон удивительно напоминает твое свадебное платье: такой же шлейф через плечо, кружевные облегающие рукава, струящаяся легкими волнами драпировка лифа и бедер по типу греческих туник. Вспомни: почти точно такую же модель ты перед свадьбой придумала сама, мы ее вместе с тобой нарисовали и поехали в ателье на Кропоткинской заказывать. Все гости потом были в восторге и тостов десять, не меньше, произнесли с непременным упоминанием твоего дизайнерского таланта. Теперь помнишь? А сейчас, пожалуйста, пойди и примерь. По всему это именно твой размер. Порадуй старую подружку.

– Ма, можно взять мороженое?

– Не спрашивай ерунду, Петр. Мороженое будешь есть только после обеда!

И Майечка озорной козочкой, как в былые, старые и добрые времена, унеслась с платьем в спальню.

Я попросила натянувшего на себя футболку с надписью «Пума» Петю показать мне его компьютер и скопировать с помощью CD-бреннера несколько дисков русских рок-групп, особо популярных среди московской молодежи. Наверняка мой Игорек обрадуется такой музыке! Совсем как я, Петя тоже недавно увлекся веб-дизайном – созданием собственных интернетовских страниц, и мы с гордостью продемонстрировали друг другу наше творчество. На почве общих интересов беседа протекала по-дружески и на равных; совсем не так, как это принято между взрослыми и подростками. Я увлеченно поведала сыну подруги, которого совсем недавно помогала ей пеленать перед нашими прогулками во дворе, – с ума сойти, как летит время, – о своих компьютерных курсах в Норвегии, где мы изучали двух– и трехпространственные чертежные программы, а также кучу всяких мелких общего профиля типа Эксель – Аксесс. После летних каникул меня ждали лекции по оперативным системам и администрированию компьютерных сетей. Петенька с любезностью хорошо воспитанного мальчика предложил мне скопировать на отдельные диски новые версии разнообразных программ на русском языке, у него также имелись отличные аппликации – помощники переводчика практически для всех языков мира.

– Ведь вы, Вероника, хорошо знали моего отца, не так ли? – вручая мне коробочку с блестящими лазерными кругами, внезапным вопросом ошарашил подругин ребенок. В области солнечного сплетения внезапно сформировался тугой дымчатый ком.

– Да, Петя, я и мой муж учились с ним вместе, – постаралась я выдохнуть-вытолкнуть этот давящий ком из себя в пространство.

– Я никогда не видел его и не разговаривал ни разу в жизни. Мать этого категорически не желает. Почему? Кто он, где он сейчас? Может быть, вы знаете?

Я здорово растерялась, но только на мгновение. «Говорить людям правду – значит проявлять к ним уважение» – гласил один из моих основных жизненных принципов. Уже не помню, в какой из книг я его вычитала.

– Почему Майя так упорно не желает вашего с отцом общения, мне самой не совсем понятно. Он не был бандитом, алкоголиком или вором. Несколько раз я пыталась затронуть эту тему, но Майе она действительно крайне неприятна и она ее всегда избегала. Ты достаточно взрослый, попробуй сам серьезно поговорить с матерью о том, что тебя волнует. Это твое полное право. Да, я тоже предполагаю, что она опять откажется. Тогда просто узнай через справочное бюро адрес Марата Викторовича Ковалевского и свяжись с ним сам. По-моему, во избежание совсем крутого скандала с мамой, лучше подождать до полного совершеннолетия. Естественно, у меня есть примерные координаты твоего отца, но я – лучшая подруга твоей матери и в таком щепетильном деле могу действовать только с ее согласия.

Сверкающей молнией в вечернем небе, с высокой вечерней прической, нарядная, как королева на празднике, моя любимая подруга грациозно вплыла в комнату сына. Мимолетное подозрение тенью скользнуло по твердым, ярким чертам ее классически строгого лица. Или мне это только показалось?

– Прошу к столу, кушать подано, – приветливо улыбнулась она нам, перекинув романтический шлейф через благородный локоть левой руки.

Входной звоночек заиграл милую моему сердцу нежную мелодию, и задумчиво-сумрачный Петенька встрепенулся.

– Ма, это Сашка Тузик пришел. Дай все-таки денег!

Не говоря ни слова и сохраняя на лице чарующую радость бытия, Майечка моя продемонстрировала нам гордую прямую спину и аристократично выплыла прочь из комнаты, однако почти сразу же вернулась с изящной серебристо-черной сумочкой и протянула сыну деньги.

– В последний раз!

– Большое спасибо, мама, – благовоспитанно ответил вежливый мальчик и пулей полетел открывать другу дверь.

Мы, молча улыбаясь друг другу, прошли на кухню и сели за богато уставленный закусками стол.

– Тебе бы платье снять, доченька, а то, не дай Бог, запачкаешь жирным или зальешь… – встретила нас материнскими причитаниями озабоченная Изабелла Сократовна.

Майя только вскинула крутые смоляные брови и непокорно-горделиво встряхнула высокой прической с одной выпущенной прядью, как мать неуверенно замолкла.

– Петенька, что же ты Сашу к нашему столу не приглашаешь, а держишь гостя в коридоре.

– Нет, мам. Нам с ним надо ненадолго отлучиться по делам. Я вернусь часа через два – три. До свидания, тетя Вероника, и спасибо вам.

Мальчики ушли, довольно смеясь. Майина мама с глубоким грудным вздохом разлила по хрустальным переливчатым рюмкам водку. Для меня это было абсолютным новшеством, раньше в этом доме употребляли исключительно шампанское и вина.

– «Русский стандарт» – теперь это самый лучший проверенный сорт; а то под видом водки могут подсунуть какую-нибудь безобразную сивуху. Такое у нас в России время началось, Никочка, обман на обмане и обманщик на обманщике. Дожили! Ты, дорогая, гляди в оба глаза – это тебе не заграница. Давайте выпьем, девочки мои добрые, за молодость, ибо она пролетает так быстро, что и заметить не успеваешь. Оглянешься, а она, как скорый поезд, давно скрылась за горизонтом.

В когда-то необыкновенно красивых, пленяющих задумчивой бархатной мягкостью глазах Изабеллы Сократовны застыли хрустальные слезы. Ее слезинки, как капельки росы, отражали радужные отблески полуденного солнца, так красиво играющие на дорогих столовых приборах из хрусталя и серебра. Ах, до чего же все здесь было знакомо, мило и казалось прекрасным моему усталому сердцу. На своих глазах ощутила я такие же легкие ностальгические слезы-росинки. Майина мама еще раз шумно выдохнула и отправила в подкрашененый темно-рубиновой помадой рот крепенький соленый грибочек, наколотый на необычайно изящную, серебро со слоновой костью, вилочку – прямо истинное произведение искусства.

Так втроем с рассказами про жизнь, судьбу и бабью долю мы уютно просидели до звонка моей мамы. Было почти полвосьмого вечера, и моя бабушка начала плакать и волноваться, что я до сих пор не дома. Совсем как в моем далеком босоногом детстве.

Мы еще выпили по рюмочке на прощанье, Изабелла Сократовна сердечно прижала меня к своей пышущей жаром груди, от души расцеловала и почти насильно вручила преотличнейший пирог с грибами и капустой в виде сувенира для моих старушек. Майя сразу же засобиралась на дачу, что выразилось в суетном понукании увлеченно возившегося в своей комнате с компьютерами Петеньки.

Так и не сняв вечернего, чересчур торжественного для обычного многоэтажного дома платья-мечты, подруга вышла к лифту проводить меня.

– Ты не поверишь, что теперь дача с садом – мое главное хобби. Сажать, полоть, окучивать, подрезать, собирать свой собственный урожай и все на свежем воздухе, – только там радуется мое сердце и вольно дышит душа. Будь на то моя воля, переселилась бы в деревню. Представляешь?! А раньше-то мы с тобой каждую неделю по музеям, театрам, концертам, выставкам… Как все в жизни странно меняется! Я перечитала кучу литературы по правильному ведению садово-огородного хозяйства, так что у меня хозяйство ведется строго по науке. Зимой коплю яичную скорлупу и пакеты из-под молока, борюсь за будущие урожаи. Отец безвылазно живет на даче, он меня хорошо понимает и во всех начинаниях поддерживает. Да, действительно, все меняется в этой жизни, ведь раньше я была гораздо ближе с мамой… Да, вот еще что… Вот хотела бы спросить тебя, Ника… – неожиданно засмущалась и по-девичьи покраснела всегда ослепительно прекрасная в такие мгновения лучшая подруга. – Если дипломат этот опять объявится, то ты познакомишь с ним меня… Петеньке скоро в институт поступать, так, может быть, у твоего случайного попутчика есть знакомства в МГИМО. Он сам кажется приятным и обходительным мужчиной, а это большая редкость по нынешним временам.

– Считай, что эта черноокая жемчужина в твоем кармане, и спасибо за угощение. Для тебя я всегда сделаю все, что смогу! – лихо заверила я Майку и запрыгнула в лифтовую кабину.

– Принципиально с тобой не прощаюсь, солнце мое Вероника. Пока ты в Москве, постараюсь видеться с тобой так часто, как только смогу. Мыться приезжай хоть каждый день; мама всегда дома. Она на дачу практически не ездит, даже на автомашине с ветерком, в любую жару предпочитает сидеть в городе, а не на природе, – твердым голосом сказала мне подруга, и двери лифта медленно скрыли от меня ее сине-сверкающий, чарующе-таинственный, как Млечный Путь, образ.

Глава 10

На веселой, шумной, пыльной, плавящейся от зноя улице все мужчины, казалось, оглядывались на мой пестрый сарафанчик, в котором я тем летом без сомнения напоминала знойную женщину пустыни – мечту поэта. Многие, несмотря на удушающую, ничуть не спавшую к вечеру жару, обычно сильно размягчающую мозги, говорили весьма изысканные комплименты. Комплименты особо были приятны, если учесть, что в прохладной нордической Скандинавии ни от кого их не дождешься.

У станции метро шла оживленная торговля цветами и всякой всячиной. Я с удовольствием полюбовалась на огромные, похожие на кочаны ранней капусты, розы удивительного оранжево-золотистого цвета – какой-то невиданный мною ранее сорт. Затем, повинуясь внезапному импульсу, я выбрала из всего многообразия рыночного развала электрический чайник в подарок маме и деревянную резную разделочную доску в подарок бабушке и вошла в метро. Уже в вестибюле станции ко мне прицепился высокий, поджарый черноволосый мужчина, очень медленно, плохо и с ошибками говорящий по-русски; он попросил меня объяснить ему по карте метро, как отсюда добраться до «Теплого стана». Гость Москвы был сейчас совсем некстати: русский доходил до него с большим трудом, объяснений моих он не понимал вовсе, английского не знал, а я так спешила домой. Но что тут поделаешь, если кому-то «тот стан так понравился теплый…». Вот же приспичило ему! В конце концов туповатый хорват из Белграда отправился со мной до первой кольцевой станции, где, как я ему уже четыре раза разъясняла, он должен был сделать нужную пересадку. В вагоне метро этот супертемпераментный тип вдруг бухнулся передо мной на колени и, крепко обхватив мои, стал умолять о взаимной любви на поэтически-экзотической смеси русского с сербско-хорватским. При этом он сделался удивительно похожим на фанатичного мусульманина, совершающего намаз во славу Аллаха, а его русская речь внезапно улучшилась порядка на три. От неожиданности я совершенно растерялась в самом прямом смысле слова и окаменело приросла к сиденью.

Окружающие, с затаенным вниманием сдерживая дыхание, в абсолютном молчании наблюдали этот театр. В кое-как хранящем прохладу вагоне наступила почти мертвая тишина. Горячая краска смущения начала быстро заливать мое лицо.

– Лионесса моя, русская львица, жить без тебя больше не смогу. Как увидел тебя, так навеки потерял покой. Без тебя померкнет свет в моих глазах. Согласись быть моей, а иначе я умру у твоих ослепительных ног прямо в этом вагоне…

И так далее, в том же духе да еще и громко. Сразу и не сообразишь, что следует делать в такой идиотской ситуации! На «Белорусской»-радиальной я наконец-то пришла в себя и прервала любовные речи и пылкие порывы страстной, совсем, видно, одичавшей в Москве иностранной души; весьма решительным движением высвободила из плена столь пылко восхваляемые ноги. В конце концов ноги являлись моим личным достоянием, и я хотела их иметь не меньше, чем этот полусумасшедщий товарищ из братской страны, с гораздо более практической целью – а именно: чтобы ходить и бегать… или убегать вот от таких… Да что же он так вцепился-то! Не знает, видно, русской истории: «чужой земли не надо нам ни пяди, но и своей куска не отдадим». Да я в принципе терпеть не могу, когда ко мне кто-нибудь лепится, как банный лист!

* * *

В ту, уже далекую, субботу садоводческое объединение «Искусство и дизайн», к которому принадлежало товарищество «Прорыв-1», организовало всеобщее обязательно-скучное собрание по поводу приведения в порядок дорог и страховок. Собрание проводилось на обширном пустыре возле сторожки, но своих «злых» собак сторож запер внутри, чтобы не нервировать докладчиков и членов актива.

Мне до обидного не повезло вовремя улизнуть из дома, и мама за руку повела с собой, чтобы ребенок по своему обыкновению не болтался неприкаянно неизвестно где. Мама именно так сформулировала мысль, потому что работала редактором и имела привычку выражаться туманно-поэтически или метафорично. Чего только стоила ее коронная фраза: «Отчего мятежно кушаешь, Ника?» Еще мама обладала безупречно четким, красивым почерком и абсолютной языковой грамотностью, называемой «врожденной», поэтому моя бабушка, а ее матушка, чуть ли не через день сетовала, что я не уродилась такой же грамотной и аккуратной, как ее родная дочь, а, видно, пошла в совсем другую родню бывшего долдонистого зятя.

Все скучные взрослые расселись по необтесанным лавкам, и заседание пошло-поехало-понеслось… Меня удивляло, с какими испанскими страстями, с какой бурной жестикуляцией, с каким величественным и трагическим пафосом садоводы-любители способны обсуждать столь малоинтересные вопросы столько часов подряд. От нечего делать я начала беспрестанно оглядываться назад или, выражаясь маминым метафорическим языком, «вертеться, как флюгер на крыше на ветру». Неожиданно я заметила, что один взрослый и красивый, похожий на принца из «Спящей красавицы» дядя лет около тридцати смотрит на меня в упор, не отрывая взгляда. Я моментально отвернулась, чтобы скрыть мгновенно заалевшие щеки и шею, но потом подумала, что мы с ним, наверное, единомышленники, раз он не участвует в бурных дебатах, так полно захвативших остальных садоводов. Мне тогда шел тринадцатый год. Как раз в те самые минуты на импровизированной сцене перед краснокумачовым столом президиума какой-то потный, полный и лысый товарищ отчаянно нервничал о махинациях с машинами песка и цемента и бульдозерами, вроде бы ему не досталось ни тех, ни других, хотя товарищ неоднократно настаивал…

Дав себе маленький приказ не опускать глаза первой, я опять обернулась и решительно посмотрела на симпатичного дядечку. Мужчина ласково мне улыбался. Я же совершенно не улыбалась, хотя было стыдно, – держалась изо всех последних сил, но все-таки не выдержала и, почувствовав, что краснею еще пуще, отвернулась раньше, чем планировала.

На сцене сменились выступающие. Щекастая толстая тетенька неопределенного возраста из «Архитектурного творчества» в простеньком цветастом сарафанчике убежденно доказывала собранию необходимость отдельного страхования ломаных крыш. Ей стали задавать вопросы, но оказалось, что женщина имела в виду вовсе не сломанные кровли, а просто крыши необычных форм и очертаний. Разгорелась еще одна жаркая дискуссия. Сидевший за широким красным столом с умным представительным лицом председатель объединения садоводов вдруг лукаво погрозил мне пальцем и едва ли не подмигнул. Я насторожилась и некоторое время не вертелась, но все же иногда искоса поглядывала на симпатичного мне дачника. К моему удивлению, он продолжал смотреть на меня все так же, не отводя глаз.

В годы моего незабываемого детства самым популярным занятием для детей и юношества считалась тренировка воли. Именно поэтому со страшным перенапряжением всех сил я еще раз вперила свой невинный голубой взор в мужественного, сильно загорелого участника собрания. Однако мне удалось продержаться лишь немногим дольше, чем в первый раз, хотя и то был уже рекорд. Тут барственного вида седовласый председатель одним взмахом своей пухлой, белой, прямо боярской руки окончил прения и с прочувственным напутственным словом обратился ко всем собравшимся, оптимистично заверив последних, что в скором и светлом будущем все их проблемы с дорогами, страховками, семенами, саженцами, тесом и песком отпадут за полной ненадобностью. Председатель, видно, так проникся собственными же словами, что на глазах заметно оживился и повеселел. Довольные люди гулко поднялись с насиженных мест и горячо заспорили друг с другом.

Я с места в карьер помчалась в сторожку, чтобы застать сторожа еще не спящим и испросить у него разрешение увести собачек на свой участок, чтобы подучить их там читать. Мы с песиками почти каждый вечер по несколько часов кряду занимались литературными чтениями, следуя тем же самым методам и учебным пособиям, что моя бабушка так любила применять по отношению ко мне. Утомляющий ленивый летний зной нисколько не влиял на бабушкин энтузиазм, казалось, дополнительно увеличивал ее пристрастие к гениальным произведениям великих русских классиков и античных сказителей. Со стыдом признаюсь, что у песиков-волчаток терпения к занятиям было неизмеримо больше, чем у меня.

На следующий день жара достигла прямо термоядерных температур, и мы с бабушкой отправились на озеро купаться. Мама осталась дома одна, так как в рабочую пятницу не успела доклеить срочный макет готовящегося к изданию французского переводного журнала.

На озеро, как в сказке, вели три пути: по проселочной пыльной дороге, по лесной просеке под линиями электропередачи или же напрямик через поле с нелегальным вытаптыванием посевов колосистой ржи. Я, шаловливая легкомысленная девочка, естественно, предпочитала уничтожать труды местных сеятелей; большинство пожилых людей отчего-то предпочитали самый длинный и самый скучный путь по либо пыльной, либо грязной дороге; поэтому мы с бабушкой, как компромисс, отправились по просеке под жужжащими тысячами шмелей металлическими линиями электропередачи. Великое множество шоколадно– и краснокожих отпускников шли за нами тоже купаться или же уже возвращались с озера навстречу нам: помолодевшие, посвежевшие и всем довольные. Большая и веселая компания искупавшихся с утра пораньше мужчин повстречалась нам с бабушкой; с внезапно нахлынувшим смущением я узнала в одном из них вчерашнего дяденьку с собрания. Проходя мимо, он опять на меня засмотрелся, да так, что наскочил на стальной опорный столб. Компания бурно и рьяно загоготала, а я улыбнулась и одарила вчерашнего садовода мимолетным, но смелым взглядом. Далее все присутствующие продолжили свои первоначальные пути в прямо противоположных направлениях.

Пока я радостно плескалась и ныряла в зеркальной проточной воде озера, бабушка разговорилась со скучнейшими соседками Риммой Михайловной и Розой Панкратовной. Почувствовав, что она несколько ослабила свой неусыпный надзор за процессом моего воспитания, я и не подумала насухо вытираться и переодевать мокрый купальник, но сразу целиком съела шоколадку и выпила весь сок из предназначенной мне красивой цветной бутылочки со сценами из жизни зайчиков.

– Можно мне на минутку присесть рядом с вами, – раздался откуда-то сверху густой, приятно медовый баритон. Я кивнула, даже не взглянув, кто со мной говорит, потому что и так интуитивно догадалась. К моей пущей досаде щеки моментально залились обжигающим пунцом, гораздо горячее сильно нагретого песка пляжа; однако я знала, что сегодня еще сильнее загорела и стыдливый румянец не должен бы быть заметен на смуглом лице.

– Да, можно. Садитесь пожалуйста.

– Вы знаете… Вы необыкновенно красивая и приветливая девушка… Я хотел узнать, как вас зовут.

Музыкой для моих ушей звучали его слова; я бы хотела, чтобы такие комплименты продолжались вечно.

– Ника… Вероника, – смущенно прошептала я и слегка взмахнула крыльями опущенных ресниц, что мне, как я догадывалась, очень шло.

– Вы отлично плаваете, Вероника. Я на вас смотрел и сам видел. Хотите вместе поплывем вон туда, к устью озера? Там расцвело великое множество кувшинок; я соберу вам белый букет, вы сплетете из кувшинок венок и будете совсем как русалочка из сказки.

– Хочу… Отчего же не сплавать за цветами, – неожиданно для себя самой ответила девочка Вероника и тут же подумала, что надо бы пойти рассказать бабушке, где я буду, чтобы не начала искать.

Я не успела додумать эту мысль до конца, как бабушка в своем излюбленном, бордовом в крупный белый горох купальнике была тут как тут. Она, видно, являлась экспертом не только по великим классикам, но и в чтении мыслей на расстоянии.

– Что вы хотите от ребенка, молодой человек? – слегка презрительно проворчала строгая старушка и стройной ногой взрыхлила песочек вокруг себя со смутной угрозой всему окружающему ее пространству. – Вы почему же не спрашиваете у родителей разрешение, если хотите куда-то повести девочку? Лютики-цветочки собирайте в одиночку. Вы знаете, как это называется?

Молодой человек изумленно-ошалело взглянул на меня, малиново покраснел и, едва слышно бормоча извинения, с разбегу кинулся в воду, уплывая торопливым баттерфляем прочь с глаз.

Я встала, и бабушка несколько остервенело принялась стряхивать песок с кружевного бежевого покрывала, на котором только что сидел незнакомец. Мимо прошествовал степенный, заслуженный председатель нашего садоводческого товарищества Валентин Григорьевич, дружески помахал нам с бабушкой рукой и даже послал шутливый воздушный поцелуй. Я со вздохом взглянула в сторону гипотетических кувшинок, покорно выслушивая очередную проповедь на тему о недопустимости уличных знакомств с чужими взрослыми людьми, которые, возможно, занимаются профессиональными похищениями детей, заманивая несчастных крошек обещаниями показать им новорожденных котят, кроликов или хомячков. Я думала о том, что едва ли этот удивительно красивый, стройный и загорелый мужчина собирался мне показывать хомячков или вообще о них говорить; тут речь явно шла о чем-то мне пока неизвестном, но волнующе таинственном и увлекательном.

* * *

Страстный хорват, естественно, не думал отставать, а поволочился из вагона за мной. На платформе он бухнулся на колени, заключил в объятия мои бедные ноги и умолял стать счастьем всей его жизни. Сцена любовных объяснений возобновилась с прежней силой к всеобщему развлечению зрителей-прохожих.

Теперь я (или, вернее, мама с бабушкой) жила недалеко от Белорусского вокзала, но не хотела выходить из спасительной сени московского метро, пока этот тип не согласится отцепиться и проследовать далее своим маршрутом. Наш дом стоял в самой глубине тихого старого московского двора, и путь к нему пролегал через заросший сад и проходной двор. Если хорват за мной увяжется, то в заросшем саду он может окончательно осатанеть от страсти, а именно этого мне хотелось меньше всего. Тут хоть люди вокруг, останавливаются в отдалении и смотрят… Нет, надо найти какой-то способ остудить такой пыл и темперамент!

Я принялась с мольбой гипнотизировать молоденького голубоглазого милиционера, в философских раздумьях наблюдавшего любовные излияния на вверенной ему территории. Он почти сразу откликнулся на немой зов, подошел грозной, уверенно-угрожающей походочкой и строго потребовал документы у возбужденного иноземца. Пылкий хорват здорово смахивал лицом на пресловутое «лицо кавказской национальности». К сожалению, синий паспорт оказался в полном порядке, иностранец вежливо разъяснил, что работает в Москве по контракту строителем и умирает от приступа внезапной, как разряд молнии, любви. Озадаченный милиционер задумчиво откозырял и удалился на короткую дистанцию, с которой время от времени, как бы ненадолго отвлекаясь от бдительной созерцательности, продолжал посылать мне мощные импульсы поддержки. Поскольку хорват все же перестал заключать меня в жаркие объятия и падать на колени, то в принципе теперь я была свободна и могла идти, но в действительности я не могла. Я принялась тихо урезонивать горячего поклонника и уговаривать его ехать дальше одному, объясняя, что я не слишком молодая и замужняя матрона.

– Да таких женщин просто не бывает! Слушай, бросай своего мужа, и дело с концом. Он все равно не сможет любить тебя, как я, – отвечал твердолобый упрямец, с первобытным восторгом зарясь на мои белокурые локоны, небрежно рассыпанные по плечам.

Лучше бы я их заколола в пучок, как советовала бабушка: и скромно, и не жарко. Пришлось достать из записной книжки фотографию сына, где, к счастью, он выглядел намного старше. Никакого эффекта.

– Богиня, Венера, Лионесса, ты лучше покажи фотографию мужа. Вот видишь, у тебя с собой ее нет, значит, ты его не любишь. Ты полюбишь меня сразу, как только узнаешь! Нет, тебе нужно узнать меня получше.

В качестве последнего аргумента жестом фокусника я извлекла из сумки чайник и разделочную доску, попутно объясняя, что муж, сын, мать, бабушка и прочая многочисленная родня ждут меня дома со все возрастающим нетерпением. Даже это не произвело на собеседника ни малейшего впечатления, видимо, у него самого беспокойной родни было намного больше. Я не на шутку разозлилась и спокойно сказала, что вот прямо сейчас меня начинает мутить, крутить и подташнивать ввиду токсикозной беременности, потому что муж, сын и все прочие мечтают о девочке. Итак, прямо сейчас, на его глазах я начинаю падать в коматозный обморок!

– Ах-вах, какая жалость. До чего же не везет мне в жизни. Эх-ва, такая красавица!

Наконец-то дошло до навязчивого кавалера, и он снова запричитал, как на похоронах:

– Эх-ва, эх-ва. Бедный Горан, одинокий Горан, невезучий Горан…

Сочувствие к его горю заняло еще минут пятнадцать-двадцать, но в итоге за ним наконец-то сомкнулись стальные створки вагонных дверей. Поезд плавно тронулся прочь, страстный хорват пылко целовал на прощание вагонные окна и махал мне рукой. С превеликим облегчением я перевела дух.

Мои хорошенькие часики-браслет упрямо показывали половину одиннадцатого, и при мысли о бабушке мне действительно стало дурно. Боже мой, как я ругала себя, что не люблю носить в сумке вечно не вовремя трезвонящий мобильный телефон.

Заплаканная мама с покрасневшими белками серо-зеленых глаз встречала меня наверху у выхода с эскалатора. Я перепугалась не на шутку и со ступенек крикнула:

– Что с бабушкой?

– Никочка, девочка моя, ты жива? Бабушка без пяти девять начала ворчать и нервничать, ведь в Москве сейчас форменный бандитизм. В начале десятого я позвонила Майечке. Мы думали, что ты до сих пор сидишь у нее. Ее мама отвечала, что ты от них уехала около восьми и по идее должна бы доехать домой. Я не знала, что и думать. Бабушке сказала, что ты в пути, и пошла к метро. Расспросила милицейский патруль, не видели ли они высокой беленькой девушки в цветастеньком сарафанчике и серебряных босоножках на каблучке. Они меня заверили, что такая из метро не появлялась, иначе они точно бы узрели. Вот я тут с тех пор стою и плачу, не знаю, что делать, уже целый час. А бабушка там совсем одна. Только бы она забыла про часы!

Проворным галопом мы понеслись к дому, с шумом разрезая плотный, стоячий, накалившийся за день, да так и не остывший воздух. Запыхавшись и громко стуча сердцами, влетели в квартиру – бабушка увлеченно смотрела по телевизору очередной мексиканский сериал про любовь и не обратила на нас внимания. Манерный красавчик аристократ Дон Педро как раз уговаривал юную красавицу Хуаниту бежать вместе с ним в Сан-Диего от тирана отца, приходившегося Дону Педро троюродным дядей. На самом деле Дон Педро был женат, но неудачно. В предыдущем эпизоде жена сбежала от Педро с его родным братом Доном Хосе, причем любовники тоже отправились в Сан-Диего, но обманутый муж о том не подозревает. Хвала Богу, телевидению и латиноамериканской страсти.

Глава 11

Следующие два дня я послушно провела с бабушкой, слушая бесконечные, но, надо признать, достаточно интересные рассказы о ее безупречной юности с героической зрелостью и моем безалаберном детстве и безответственном отрочестве с рассмотрением хрупких, пожелтевших от времени фотографий в старом альбоме. Взамен от меня требовались бесчисленные истории про ее правнука Игорька, особенно бабушку интересовало, чем ребенок болел, как учится в школе и любит ли физику с математикой. Несмотря на мое присутствие, бабушка принималась утирать любимым клетчатым платком безудержно катящиеся слезы каждый раз, когда ее дочь – моя мама – выходила из квартиры хотя бы и совсем ненадолго, например в булочную за хлебом. Она навязчиво страшилась смерти в беспомощности и одиночестве, в случае если что плохое случится с дочерью по пути. Ну просто небывалый разгул преступности и бандитизма случился в городе Москве за последнее время, нет, вот Сталин бы такого никогда не допустил!

Я пригласила маму в ресторан «Арагви» отпраздновать мой приезд, а бабушке пришлось сказать, что мы пошли ловить сантехников. Ловля последних в глазах старушки была таким же святым и многотрудным делом, как для правоверного мусульманина поход в Мекку. На прощанье она нас перекрестила и с чувством произнесла: «Ну, с Богом!» В ресторане мама вела себя неспокойно и несколько раз порывалась встать и уйти из-за оставленной бабушки, из-за ужасной цены заказа, в два раза превосходившей ее месячную пенсию. С трудом я умолила ее дождаться заказанного сациви, шашлыков и рубиново-красного вина «Лидия» в ее, тоже Лидии, честь и заклялась еще когда-либо пытаться выводить маму «в свет». Она практически ни к чему не притронулась, а попросила удивленного официанта упаковать закуски ей с собой домой для старой матушки. Прямо так и сказала: «Для моей старенькой матушки». Частенько начала мама вставлять в свою речь фразочки, как из допотопных времен.

На третий день я наконец заслужила бабушкино разрешение-благословение на встречу с остальными своими подружками. С тяжелой душой и невеселыми думами поехала я в гости к Тане и Вере – своим двум институтским подругам на невеселую годовщину поминок их мужей: у одной супруг пропал без вести, у другой – скоропостижно скончался от инфаркта.

Мужа Веры я хорошо помнила: здоровенный смешливый украинец со смоляным непослушным чубом, он учился на два курса старше нашего. Надо же! Казался таким крепышом и здоровяком, а оказалось, имел слабое сердце. Мы выпили, поплакали и зажгли поминальные свечи. К вечеру обе девушки дружно принялись меня уговаривать не встречаться с моим лучшим институтским товарищем – чеченцем Русланом, выражая искреннее опасение, что чеченцы меня всенепременно похитят. Мысли о теоретической вероятности то ли романтического, то ли террористического акта либо даже их смеси в отношении моей тихой, пожилой в мусульманском понимании особы, невольно рассмешили и слегка подняли подавленное нелепыми молодыми смертями настроение, но я постаралась не подать виду. Да уж, повезет тому, кому на невольничьем рынке достанется такой суперприз, как я! Баснописец Эзоп был примерно таким же ценным приобретением, так он хоть басни мог писать… Ладно, тогда тоже стану басни им писать! Хмельная и веселая, я решила непременно увидеться с Русланом как можно скорее.

Даже моя обычно несколько созерцательно-отстраненная от событий текущей жизни мама тоже выразила идею с похищением, но она не слишком заостряла тему, завуалировав ее легкими штрихами всегдашних материнских сомнений и белыми пушистыми мазками родственной заботы.

В детстве и юности я отличалась вспыльчивостью и быстрой гневливостью, старалась всегда, везде и во всем поступать по-своему и на своем стоять до конца и насмерть. Мама хорошо это помнила. Я немало гордилась таким характером, находя в нем опасное для судьбы удовлетворение, волнующее кровь возбуждение действия и ударяющую в голову, как шампанское, горделивую горячность. К счастью для той юной Вероники, как я сейчас понимаю и оцениваю с высоты прожитых лет, не по-девичьи суровая прямота и безапелляционность несколько уравновешивались искренней сострадательностью, любовью ко всему живому, мечтательной задумчивостью и рефлексией.

Мой старый чеченский знакомец с именем – вечным символом высшего пушкинского романтизма, жил на вилле (или, вернее, в мини-дворце) в ближайшем Подмосковье. Его дом располагался в восьми километрах от нашей старой дачи, а некогда в окрестностях озера Денеж я каждый куст знала, как свои пять пальцев. Теперь наверняка многое изменилось, и скорее всего этот кусок бывших подмосковных угодий считается органичной частью застройки города Москвы. Для меня Руслан всегда был и оставался необыкновенно интересным человеком, а теперь вдобавок ко всему стал владельцем гарема из четырех жен. Именно загадочно-эротичную гаремную жизнь, в моем сознании прочно сопряженную с ежевечерним танцем живота, я так рвалась понаблюдать. Интересно, если англичане традиционно пьют свой чай в пять вечера, то танец живота, наверное, демонстрируют часов в девять или в десять или около того?

Руслан заехал за мной рано утром, чтобы мы успели насладиться прекрасным, солнечным днем на природе. Вокруг все цвело, жужжали пчелки, бабочки порхали с цветка на цветок, легкий ветерок доносил ароматы густых луговых трав. Утренняя земля слегка парила и до головокружения хотелось жить… просто жить, и все.

Четыре прекрасные, как античные статуи, чеченки, в возрасте примерно Майиного сына или чуть старше, накрыли необыкновенно щедрый и разнообразный стол невдалеке от плескучего белокаменного фонтана в виде девушки с дельфином. Я пыталась развлечь их рассказами о своей норвежской жизни и тамошних сверхфеминизированных валькириях-блондинках. Вот любят многие норвежские дамы самостоятельно менять автомобильные шины, вдрелять-вкручивать шурупы в каменные стены и гонять на мотоциклах, зато мужчины пекут вкуснейшие пирожки. И заметьте, все это происходит в современных мирных условиях! Красавицы слушали с интересом, но разговор ничуть не завязался. На все мои попытки растормошить и вопросы они отвечали неизменными односложными «да» или «нет». Руслан безмерно удивил меня тем, что сел кушать за отдельный стол неподалеку от нас. Одна из жен принесла ему его излюбленное блюдо, при виде которого у меня почему-то прямо слюнки потекли: «жижи чалныш» – что-то вроде мяса с галушками и чесночной приправой. Свой странный поступок он мотивировал тем, что мусульманскому мужчине не следует сидеть за столом вместе с дамами. Я, по своему обыкновению, было с ним заспорила, но быстро закруглила сей спор в шутку, увидев одинаковую растерянность и в муже, и в женах. Однако чуть позже он все же пересел за общий стол. После обильных угощений девушки по моей просьбе отправились за своими бебиками. Закинув голову, я засмотрелась на чистое голубое небо и поневоле сделала волнующе глубокий безмятежный вздох. Дивный восторг разлился в каждой клеточке тела, и ленивая истома заставила по-кошачьи сладко потянуться.

– А ведь я любил тебя, и великая слава Аллаху, что на тебе не женился, – вернул с небес на землю такой знакомый голос за спиной.

– Ну здрасте-пожалуйте, это почему же? Надо, наоборот, в виде комплимента старой знакомой немного поразглагольствовать, что, мол, до сих пор очень жалею и в себя прийти никак не могу… А ты – просто сама деликатность, ей-богу!

– Сердцем чую, что ты не жена, а сплошная драма. Вот пошла бы за меня, и не было бы ни гарема, ни женского ухода, ни почтительного внимания, ни порядка в доме. А взамен теоретические споры, новые интеллектуальные теории: декаданс с ренессансом, группа каких-нибудь особо одаренных иконописцев в доме бы просто так поселилась, и вдобавок пришлось бы следить за тобой днем и ночью, чтоб не сбежала. Вадим еще не раз попадет с тобой в историю с географией.

– Глупости какие-то обо мне сочиняешь…

Я прямо-таки взвилась на такие его слова, и мы заспорили с непредсказуемой горячностью, перейдя вскоре на личности, в особенности на личность генерала Ермолова.

– Да согласись же со мной, мой милый чеченский террорист, что судьба сама жестоко наказала русского генерала за его недобрые слова. Вот ты утверждаешь, что он сказал: «Жизнь свою положу на то, чтобы и последнего чеченца не осталось в живых!» Не спорю об этом, но а дальше-то: старый, суровый, закаленный в боях генерал заливался слезами над гробом своего единственного сына и гениального художника. Усыновленного генералом чеченского мальчика – главного героя поэмы «Мцыри» погубил вовсе не ягуар, но холодный и влажный климат Петербурга, совсем не подходящий горцу. Это, возможно, и была его, генерала, карма-наказание.

– Ваши до основания разгромили в Грозном картинную галерею с гениальными полотнами сына генерала Ермолова, – совсем мрачно изрек Руслан, недобро сверкнув на меня черными углями горящих глаз из-под сурово сдвинутых бровей. – А ты знаешь, что если давным-давно живешь на чужбине, но твой отчий дом сгорит – ты все равно зарыдаешь. Вот и я зарыдал.

Я не нашлась, что сказать, и тут, к счастью, его девушки опять появились в саду с нарядно одетыми бебиками. Вроде бы старшую девочку звали как-то очень похоже с моим именем. Руслан незаметно шепнул мне на ухо, что назвал дочку так в мою честь. Необыкновенно приятное чувство как умыло и тело, и душу. Я с огромным признанием пожала руку друга и пошла искупаться в блескучем, пленяющим прохладой бассейне с водопадиком и, по желанию, гидромассажем. К вечеру ближе гостеприимный хозяин повел меня по своему шикарному дворцу с осмотром. Больше всего меня впечатлил, конечно же, камин с головами мраморных львов и ванная комната.

Гаремную часть дома я немножко раскритиковала за обилие ковров. Вместо ковров я предложила развесить по стенам где сюрреалистичные, где футуристические, где супрематические, а где классические полотна, увязывая их тональность с цветом обоев, а вот на полу голубые персидские ковры могли бы оставаться. Руслан обещал серьезно подумать. Мы прошли по галерее с колоннадой в библиотеку, декорированный под розовый мрамор зал (спросить, настоящий ли это мрамор, я просто постеснялась), до потолка уставленный черными, типа готических, стеллажами с ценными фолиантами, среди которых находилось немало очень старинных. Хозяин коллекционировал антикварные книги и немало гордился собранной библиотекой.

У меня начала слегка кружиться голова, потом все больше и больше. Ощущения в теле и вокруг сделались какими-то странными. Интерьер дома стал отчаянно напоминать какую-то до боли знакомую станцию метрополитена, но вспомнить точнее я не смогла. Где я нахожусь: жду поезда то ли на «Смоленской», то ли на «Комсомольской»-кольцевой? А куда я еду? Книжные ряды внезапно сомкнулись в кольцо, кольцо начало мерно сжиматься вокруг меня, пока к лицу вплотную не придвинулись тисненные золотом обложки. Я отмахнулась от назойливых книг и оглянулась назад. Мужественная внешность Руслана изменилась непостижимым образом, будто бы кисть великого гения коснулась его черт. Он весь как бы осветился изнутри, цвет лица стал подобен золоту, слегка окрашенному свежей алой кровью, походка же сделалась плавнее и ярче восхода утренней звезды. В жизни я не видела подобной красоты и даже не могла себе вообразить ее существование. Порывы Руслановых движений напоминали священные огни, с ветром он подхватил меня на руки – словно окунул в самую середину нежного, как кожа младенчика, жемчужно-радужного облака и с необычайной легкостью, будто бы крошечный клубочек пуха, понес куда-то прочь. Моя голова совершенно свободно отделилась от тела и парила в воздухе где-то в полуметре слева, подобно воздушному шару. Однако я прекрасно понимала, что она свободно летает и в то же самое время принадлежит мне – просто приходилось одновременно находиться и там, и тут, что было даже не лишено своей новизны и прелести.

Более чем удивленная, я попыталась рассказать о странном инциденте Руслану и обнаружила, что даже голос мой доносится с некоторого расстояния. А потом я начала делаться все более и более легкой и прозрачной, пока вовсе не растворилась в прохладной розоватой дымке.

Ощутив себя вновь, я обнаружила свою персону мирно притулившейся к подлокотнику велюровой S-образной софы жемчужного цвета и со стаканом холодной минеральной воды в руке.

Все части тела находились опять на своих местах, и сила земного притяжения действовала абсолютно так же, как и раньше. Руслан сидел рядом и спокойно листал альбом с фотографиями.

– Тебе лучше?

– Намного лучше, дорогой друг, – насмерть раздосадованная отвечала я сквозь зубы. – Ты бы лучше следил за своими девушками, а то ведь они балуются с едой – кладут туда чересчур экзотические приправы. Согласно средневековому фольклору, в зелья обычно включается земля с могил, глаза жаб, жало змей, шляпки мухоморов, указательные пальцы мертвецов, корни белладонны и прочая подобная прелесть. Наверняка современная фармакология еще дальше ушла, а я еще жить хочу.

– Они же женщины, не обижайся. Самой не надо было просить с моего стола попробовать то, что не стояло на вашем. Женщины на Востоке испокон веков добавляют в пищу разнообразные приправы, чтобы муж их любил. С помощью своего искусства жены борются между собой за первенство в глазах мужчины и главенство в семье – так что это просто красивый обряд. Хотя, согласно Корану, муж должен всех своих женщин любить одинаково, что я в принципе и стараюсь делать.

– Так это тебе они стараются так угодить?! Теперь, слава Богу, понятно. А главенство в семье разве не принадлежит мужу изначально? Чего ради так стараться?

– Старшая жена распределяет домашнюю работу между другими женами, определяет меню обеда, следит за дисциплиной, решает, кто куда и за чем пойдет, кто за что отвечает и что будет делать в течение дня. Хозяйка в доме – почетный и важный пост. Муж редко вмешивается в ее указания. После того как Фатима родила мне первого сына, она затеяла спор не на жизнь, а на смерть с Мариам, на которой я женился раньше всех, но у которой пока только дочка, так похожая на тебя.

– Ну и как ты собираешься решать этот вопрос? – теребила я Руслана с нетерпеливым любопытством, само собой решив грудью встать на защиту законных прав старшей жены.

– Мужчина не должен вмешиваться в женские дела, они должны разобраться сами.

– Можешь ответить мне откровенно? Ты вот планируешь всех своих детишек, включая дочек, отправить на учебу в Кембридж-Оксфорд? И что же потом? Получив самое престижное образование в мире, твои дочки всю жизнь будут определять всего-навсего меню обеда для требовательного супруга и упражняться в подсыпании ему в пищу приворотных зелий. Ну не смешно ли? Разве женщинам не следует стараться развить свою личность, и разве это легко?

– Давай посмотрим наши юношеские фотографии. Когда-то я фотографировал тебя каждую минуту, помнишь? – примирительно протянул мне Руслан толстенный фотоальбом в бархатном темно-зеленом переплете. Он здорово напоминал бабушкин фотоальбом, только был гораздо новее и, действительно, там было полным-полно моих фотографий, о существовании которых я даже не подозревала. Смеющаяся Ника в облаке волос и в позе русалки на пляже, серьезная Ника в строгом костюме на заседании комитета комсомола, сосредоточенная Ника, играющая в волейбол, задумчивая Ника, нежно глядящая куда-то вдаль сквозь волейбольную сетку, несчастная Ника в слезах и клетчатой юбке, сидящая на широком каменном подоконнике в институтской аудитории, сияющая Ника с младенчиком на руках на фоне стены родильного дома.

– Ненадолго тебя покину, но скоро вернусь. Время вечернего намаза.

Я легко и согласно кивнула Руслану. Мне припомнился цветущий май десятилетней давности, когда, наконец, родился мой долгожданный сыночек. Я почему-то долго не беременела и уже начинала не на шутку беспокоиться, сдавая бесчисленные анализы и регулярно посещая различные специализированные консультации типа «Брака и семьи». Боже мой, каких только женских трагедий, какого безмерного отчаяния я насмотрелась и наслушалась во время тех визитов.

Майкин сынок должен был вскоре начать ходить в школу, и я немало настрадалась от ее почти ежедневных телефонных волнений по поводу достаточной или недостаточной прогрессивности старшей группы Петенькиного детсадика с уклоном сразу в английский, плавание, физику и изобразительное искусство. Моя чудесная беременность той ранней, теплой, мягкой и золотой осенью, когда, наконец-то, призрачные надежды оставили меня в состоянии смиренного покоя перед каким бы то ни было будущим, до сих пор являлась самым замечательным событием всей моей жизни. Правда, то была, пожалуй, самая счастливая пора, за исключением факта, что Вадима отправляли на срочную стажировку в Лондон, как раз в дни моих предполагаемых родов. Он отвез меня в роддом, но все оказалось лишь ложной тревогой, и Игорь родился только через девять дней, когда его отец находился в столице королевства Великобритания и не смог отпроситься на рождение первенца.

Встречать меня с красивым голубым сверточком в голубых же лентах торжественно явились трое: мама, бабушка и Руслан. Свекр и свекровь подцепили вирусную инфекцию и не стали рисковать здоровьем внука, а у Майи в очередной раз положили в больницу маму, и она прийти не смогла.

С Русланом у меня даже группа крови была одинаковой, самой редкой на свете: четвертая, резус отрицательный. «Мы с тобой одной крови – ты и я!» – любила я ему повторять не без легкого кокетства. Новорожденный весил чуть более пяти килограммов, и врачи заранее предупредили, что во время родов может срочно потребоваться дополнительная кровь редкой группы. Руслан, к счастью, таковой обладал, но все обошлось хорошо и без проблем.

Стильный чеченец только повел вокруг жгуче-карими очами и лихо-круто изогнул правую бровь, как докторицы и сестрицы, столпившиеся в зале, разом сбросили медицинские халаты и в едином порыве стащили строгие белые шапочки с мигом распустившихся причесок. Пока товарищ мой по заведенному обычаю чинно обходил с дарами в виде французских духов женский персонал роддома, а мама с бабушкой – с водкой и коньяком в подарочных наборах врачей-мужчин, одна из любопытных молоденьких сестричек наклонилась ко мне, мелодично прозвенев полукольцами цыганских серег:

– Вроде другой привозил сюда, и ребеночек у тебя совсем беленький. Кем же этот орел степной тебе приходится?

– Это мой самый хороший друг. Должна предупредить – у него совершенно невозможный темперамент, – пошутила я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не прыснуть со смеху и тем не испортить Первый концерт Петра Ильича Чайковского, удивительно красиво звучащий в зале выписки новорожденных.

По кавказскому, видно, обычаю мой чеченский друг подарил моему сыночку узорчатый восточный кинжал, чтобы тот рос настоящим мужчиной; собрал согласно инструкции деревянную детскую кроватку и отладил ход рессор на новой коляске. Я хорошо помню его наивное удивление и чистое, почти детское любопытство, когда, с нежным интересом вглядываясь в сладко спящего младенчика, Руслан изумился вслух, что Игорек спит себе преспокойно, и спит несмотря на рядом с ним гулкие удары молотком.

На очередной фотографии я, Вера и Таня сидим в обнимку перемазанные клубникой.

– Как идут дела у твоих подруг? – спросил просветленный после молитвы правоверный мусульманин.

Я поведала о печальной вдовьей участи Тани и Веры; о поминках, которые посетила на днях.

– Да, действительно, женщине остаться одной, без мужчины, просто беда, – посочувствовал их горю Руслан и вышел позвать в комнату своих жен-красавиц. Когда он вернулся, я попросила отвезти меня домой побыстрее, чтобы родители не волновались, и рассказала о вечернем инциденте в метро. В ответ друг предложил покататься до утра по ночной Москве.

– Ты себе не представляешь, до чего в Москве ночью стало красиво со специальными подсветками. Как в сказке! Маму твою уговорю сам.

– Да она ни за что не согласится.

– Согласится, даю слово мужчины. – Руслан набрал номер на мобильном телефоне и заговорил мягким, вкрадчивым баритоном. К моему бесконечному изумлению, мама почти сразу сообщила сначала ему, а потом и мне свое кроткое согласие.

– Только смотри не простудись, кофточку на себя накинь, – добавила она.

Гипнотизирует он людей, что ли. Совсем как это было в детских пионерских лагерях, Руслан торжественно объявил своим девушкам отбой, то есть буквально сказал, что им пора идти ложиться спать. Не возразя мужу ни словом, одна из них сделала ему легкий массаж шеи и плечевого пояса и, вежливо попрощавшись, удалилась последней в отведенные лично ей покои.

– Фантастика, что делается! Руслан, а мне твои красавицы массаж не сделают? Я тоже хочу хоть кусочек сервиса.

– Пойдем в саду еще посидим. Там хорошо!

В увитой плющом беседке мы пили ароматный турецкий кофе из крошечных чашечек, болтали без умолку и смеялись, как когда-то раньше, пока золотисто-малиновый закат не окрасил в нежную пастель белокаменное великолепие Русланова дома, а в лиловатом вечернем саду праздничной иллюминацией не зажглась автоматическая подсветка. Не торопясь, с особой уверенностью и гордостью Руслан вывез из гаража новейший серебристо-серый «Мерседес». Я нежно погладила выпуклые бока этого красавца, в глянце которых любовно отражались розоватые огни притихшего сада.

– Эх, хорошо пронестись по вечерней Москве с ветерком, – засмеялась я в мечтательном предвкушении. До нее отсюда было километров шестьдесят, и мы тронулись. Прощай, беломраморный гарем в стиле имперского классицизма.

До конца земных дней мне не забыть той чудесной, полной огней, звезд, ветра, свежести июньской ночи: точно такой, какая может быть, только если ты отчаянно-отчаянно молод. Я опустила стекла до конца и настежь отворила окна навстречу искрящим и блистающим потокам жизни. После двенадцати Руслан погнал машину на бешеной скорости и перестал обращать внимание на стороны движения и светофоры. Отчего-то в эту ночь других машин на дорогах почти не попадалось, а на мой вопрос о гаишниках он скептически отмахнулся.

– У меня российский флаг на лобовом стекле и определенный номер. Они не станут останавливать автомашины с такими спецзнаками.

Любимый город, в котором я родилась, превратился в гирлянду моментально вспыхивающих огней, быстро мелькающего гранита неоклассических фасадов, свежего озорного ветра в лицо и весело гудящего в ушах шума, а где мы проезжали, я давно уже не различала.

– Не страшно тебе, не устала еще? – дразнил Руслан, скаля в сумерках яркие белые зубы. Тогда на полмгновения я поворачивала к нему разгоряченное ветром лицо и с улыбчивым презрением просила еще поддать скорости, а гривка моих насмерть спутанных волос флагом трепыхалась по лобовому стеклу. Только золотой сияющий шар луны казался неподвижно висящим в светлеющем небе. Я же подумала, что даже лунный диск стал совсем-совсем другим; больше ничуть не похожим на бледный, туманный, плоский и скучный блин, часто торчащий перед глазами, если только случайно поднять их к небу в вечернюю пору.

Около семи утра Руслан подрулил на своем автомобиле-красавце к моему подъезду, плавно его остановил и повернулся ко мне лицом с бешено смеющимися и одновременно влажно сверкающими углями своих умных глубоких глаз. Только ему откровенно и грустно поведала я о своих семейных трещинах, о глубоких проблемах с Вадимом и с надеждой просила совета.

– Что же я могу посоветовать тебе, Ника? Ты и раньше никогда не слушала чужие советы и едва ли станешь впредь. Знаешь, есть такая древняя восточная сказка про отношения ножа с маслом. Нож проходит сквозь масло, не встречая препятствий, потому что масло мягкое и податливое. Оно никогда ничему не сопротивляется, и поэтому ему не больно. Оно совсем спокойное, понимаешь? Или вот вода всегда поддается, плавно расступается и обволакивает погруженную в нее руку. Разве можно сделать больно воде? Женщине следует быть самой мягкостью, расслабленностью, нежностью и успокоением. Любой, даже самый грубый и жесткий мужик мягчает, когда рядом с ним настоящая женщина. А ты, Ника, вспомни! В Новороссийске предложил тебе в виде доказательства спрыгнуть в море с корабельного пирса. Сказала, как приказала: «Взял бы да прыгнул, спрашиваешь-то зачем?!» Не пожалела парня, а только расхохоталась. Не девушка, а боевой командир.

– Да я и сама через пять минут прыгнула вслед за тобой! – взвилась я от возмутительного обвинения.

– Правильно, с тобой хорошо в разведку ходить!

В последовавшей тишине я, немного неожиданно для себя, мягонько затянула песенку про удалого Хасбулата. На моей памяти наши институтские девочки частенько ее запевали при Руслановых появлениях, желая немного поддразнить сдержанного, но горячего по натуре и гордого чеченца. Молодой человек бледнел, потом пунцовел, смущенно опускал долу жгучие очи и смуглое лицо с легендарным орлиным носом, поистине прекрасно то лицо украшавшим. Нос такой интересной формы придавал всему строгому Русланову облику интересную романтическую порывистость и жаркую южную взлетность.

Хасбулат удалой,

Бедна сакля твоя,

Золотою казной

Я осыплю тебя…

Под чинарой младой

Мы сидели вдвоем…

Месяц плыл золотой

Все молчало кругом.

Дальше я просто слов не вспомнила и неуверенно притихла, пытясь все же их припомнить. Кажется, что-то там про хладный труп юной красавицы, пострадавшей от оголтелого мужского эгоизма и себялюбия, как это обычно и бывает.

Молча Руслан привлек меня к себе и начал неторопливо, как бы смакуя, целовать мое лицо, шею и волосы на удивление мягкими и теплыми, почти воздушными губами, но зато щеки его и подбородок жгли-кололи тысячами противотанковых ежей.

– Вероника, немедленно домой!

На весь еще полусонный двор разнесся рык моей бабушки, чуткой к подобной прыти и страдающей бессонницей.

– Ты бриться забываешь! – молниеносно провела я ладонью по его щеке и резко отпрянула от своего чеченского друга, подозревая худшее. Худшим же в ситуации было как бы наглядное подтверждение подозрений бдительной старушки о том, что грозный чечен хочет меня умыкнуть прямо на ее глазах.

Стало быть, мне надо торопиться, время поджимает.

– Я отращиваю бороду согласно предписаниям Корана, – грустно улыбнулся старый друг.

За все ему благодарная, я пожала Русланову руку и быстренько чмокнула его в мусульманскую небритость.

– Вадиму от меня передай привет и наказ держать жену в строгости! Как-нибудь позже сам ему позвоню и попробую поговорить. Бабушке твоей большой и пламенный привет.

Товарищ мой на прощанье провел ладонью по моим золотистым волосам и тут же дал газ. Серебристый механический мустанг лихой пулей скрылся за поворотом. Я, как только могла быстро, побежала домой, чтобы успеть успокоить наверняка уже глотающую валидол горстями бабушку.

Глава 12

– Тебе Маечка вчера вечером звонила несколько раз. Просила ей перезвонить как только появишься. Но, может быть, тебе сначала поспать… – подперев щеку маленькой пухлой ручкой, рассказывала мама вчерашние новости, при этом внимательно следя, чтобы я съела весь завтрак. – Бабушке чуть дурно не стало, когда я ей рассказала, что разрешила тебе задержаться до утра. Она так меня ругала, так ругала, никак успокоиться не могла и почти всю ночь глаз не сомкнула. Шаркала, шаркала от одного окна к другому и что-то себе под нос бормотала.

С чувством вины, с каждым маминым словом возрастающим по типу дрожжевого теста, пришлось покорно съесть весь завтрак, что, собственно, мама и ставила высшей целью своей долгоиграющей тирады, как я догадывалась.

«Да ладно, Бог с ними. Все равно скоро уеду обратно в Норвегию, пусть потешат себя и попристают», – думала я про себя, и уже почти совсем забытое теплое чувство детской защищенности пушистым комочком уютно свернулось где-то в животе; что-то сладкое, вроде меда, пролилось на сердце и заставило меня загадочно улыбнуться сквозь навернувшиеся слезы. Я поднялась со стула и всем телом прижалась к суетящейся возле холодильника мамочке, как бы молчаливо благодаря ее за подаренную жизнь и любовь. Когда же я носиком потерлась о ее кудрявый затылок, мама замерла и беспомощно всхлипнула.

Прежде чем рапортовать Майке, я все-таки прозондировала почву с так приглянувшимся ей дипломатом. Для лучшей подруги не грех и постараться. Визитная карточка Николая нашлась с большим трудом, я никак не могла вспомнить, куда сунула ее в суматохе приезда. Оказалось, в карман своих пламенно желтых брюк.

– Ну, с Богом! – подбодрила я себя с глубоким вздохом и, набрав в грудь побольше воздуха как перед нырянием с вышки, принялась набирать номер, указанный на каллиграфическим шрифтом оформленной визитке.

– Слушаю вас, – в несколько высокопарном стиле, но приятно пробасил мужчина. Скорее всего, это и был САМ.

– Это вас Вероника беспокоит. Если еще не забыли, мы вместе летели из Осло…

– Как же можно забыть прекрасную незнакомку с именем-символом родного города преданной Джульетты. Очень, очень рад, что вы позвонили. Уж и надеяться перестал, честно говоря.

Вроде бы в трубке голос собеседника звучал искренне обрадованным, а там кто его знает. Но, может быть, он просто вежливый человек… Ну да будь что будет, в конце концов, я ничем не рискую и ничего не теряю. Конечно, не в правилах приличных женщин навязываться мужчинам, но, может, и ничего…

– Я вдруг случайно вспомнила, что вы интересуетесь изобразительным искусством. Договорились с подругой посетить выставку, но она не уверена, сможет ли прийти. Одной смотреть картины не совсем правильно, ведь хочется обсудить манеру и стиль художника со знающим человеком. Не желаете ли принять участие в подобном мероприятии?

Совершенно спонтанно получилось так, что с дипломатом я заговорила в такой супержеманной и преувеличенно кокетливой манере, что внутренне над собой расхохоталась. Слышал бы меня сейчас кто, вот бы удивился! Вот до чего доводит дипломатия!

– Конечно, конечно. Отчего бы и нет.

С готовностью номер один потенциальный жених для подруги попался в ловушку и сам за собой захлопнул дверцу. В зеркальном стекле, в том самом, в котором я с детства любила строить рожи, разговаривая по телефону, мое отражение с элегантно-скептическим изломом изогнуло левую бровь и иронически-горделиво ухмыльнулось – куда там Мефистофелю. Безмерно довольная собой я, не отходя, как говорится, от кассы, перезвонила любимой подруге.

– Как там твой старый верный чеченский террорист поживает? По-прежнему наживается на торговле оружием, одновременно строя в России капитализм? Я и Лидия Владимировна начали волноваться, не похитил ли он тебя в самом деле. Доиграешься до греха в один прекрасный день и будешь всю оставшуюся жизнь разучивать в гареме танец живота, – зазвучал задорно поддразнивающий, знакомый Майкин голос.

– Брось издеваться. Старовата я для гаремов, по конкурсу не прошла. Кончай навешивать напраслину на Руслана. Ну и что, что чеченец; просто он владеет несколькими строительными фирмами и банковской корпорацией. Человек всего добился собственным умом, при чем здесь террорист…

– Значит, теперь твой дружок переквалифицировался на строительство заводов по производству вооружений: больших и маленьких, легких и тяжелых. Как у него в гостях – хорошо или очень хорошо?

– Тебе бы о своих дружках больше бы думать! Значит, так – твои садово-плодово-ягодные страсти на время отменяются. Я договорилась с одним обворожительным мужчиной, между прочим дипломатом, встретиться вечером в пять в метро, чтобы культурно посетить галерею Шишкина. Он предупрежден, что ты тоже пойдешь. Кажется, воспринял с энтузиазмом. Ставится задача хорошенько заморочить ему голову.

– А что мне посоветуешь надеть? Помнишь, мы всегда с тобой подбирали одежду в тон и в стиль, чтобы вдвоем сочетаться в единой композиции.

– Хочу опять напялить свой старый сарафанчик, а то во всем остальном жарко.

– Тогда я надену кружевное бордовое боди, а сверху – светло-изумрудную газовую юбку типа балетных.

– Давай, и пусть он умрет, как гладиатор в цирке.

Старое зеркало в прихожей с доброй усмешкой отразило меня в позе дрессировщицы львов и укротительницы тигров перед выходом на авансцену под бурные овации. Веселись, душа, пока еще можешь!

Опять весело зазвонил телефон – всем сегодня нужна. Игорек взахлеб принялся рассказывать о море, дельфинарии, водяных горках и пирамидах. На Тенерифе настоящие пирамиды – не хуже, чем в Египте, а кто бы мог представить!

Я вежливо прервала сына и попросила повторить всю тираду его бабушке Лидии, возникшей около меня и жадно вслушивающейся в каждое его слово, после чего быстро отдала ей трубку. Сама пошла и сразу же провалилась в освежающий, спокойный и мирный сон без сновидений. Недаром говорят, когда у человека хорошее настроение, ему многое удается без особых усилий и желания исполняются моментально. Встала, за полчаса привела себя в порядок: подкрасилась и причесалась. «Опять куда-то понесла нелегкая!» – прокомментировала мое отбытие бабушка.

Одетый в летний белый костюм и гавайскую рубашку в мартышках и пальмах, элегантный, как рояль, Николай и ослепительная черноволосая Майка с обнаженными полными плечами в кружевах и струящемся по бедрам шифоне вовсю болтали возле одной из гранитных колонн. А они смотрелись вместе!

В моей зрительной памяти почему-то возник образ гигантов, поддерживающих порталы Эрмитажа, и я не торопилась обнаружить себя в толпе, давая гигантам возможность познакомиться поближе. Слишком опаздывать было не в моих правилах, наоборот, я любила показываться на месте минута в минуту и секунда в секунду. После короткого приветствия с Николаем и пылких поцелуев с Майкой мы дружно направили стопы в сторону получения незабываемых эстетических удовольствий.

Жестом фокусника дипломат вручил каждой из нас по букету роскошных роз, которые дотоле он тщательно укрывал в объемном целлофановом пакете с рекламой икры, водки и блинов. Мне достался снежно-белый, даже с легкой голубизной сюрприз, а Майке – темно-бордовый, прямо в тон ее атласного облегающего боди.

Под музей городские власти отвели приятный трехэтажный особнячок в уютном старомосковском стиле. Таким образом, Шишкин, насколько мне известно, стал единственным в мире художником, имеющим галерею своего имени еще при жизни. Картинные залы располагались на первых двух этажах, а самый нижний был отведен под кафе. В такую жару, а может, в те часы наплыва посетителей не наблюдалось, и мы принялись неторопливо-размеренно обходить залы по часовой стрелке, умно рассуждая о путях развития изобразительного искусства и куда они могут привести.

Экспозиция оказалась приятной, но сугубо камерной, в основном портреты и жанровые сценки. Полотен размаха массовых казней, захватывающих дух трагических подвигов, нечеловеческих страстей и страданий на краю какой-нибудь бездны или пропасти, на худой конец, свойственных русской живописной школе и так любимых всеми нами в детстве и юношестве, не наблюдалось вовсе. На Майю произвел впечатление портрет дочери художника в розовом бальном платье, трагически погибшей в юности, как о том гласила аннотация под художественным полотном. Втроем мы молча вглядывались в полудетское, довольное своим бытием личико, как бы ища в нем безжалостную тень предчувствия предстоящей вскоре этой девочке трагедии. После печальной паузы я принялась нахваливать краснощеких хохочущих баб в национальных одеждах и повела погрустневших друзей в следующий зал.

В соседнем зале знаменитый художник вполголоса беседовал об аренде помещений с благообразным величественным старичком в живописных морщинах, словно сошедшим с портрета Рембрандта в наше время.

– Смотри, живой портретист за цену простого билета в свою портретную галерею. Вот здорово! – деликатным шепотом мне на ухо порадовалась Майя.

Николай предложил пригласить живого классика в кафе. Живописный старичок волшебным образом куда-то подевался, наверное, вернулся обратно к Рембрандту, и художник в меланхолической задумчивости стоял один вполоборота к автопортрету в синем. Наша небольшая группа вежливо поздоровалась, представилась, рассказала о позитивных впечатлениях от выставки и предложила спуститься вместе с нами в кафе. Портретист отвлекся от своих глубоко личных и, похоже, не очень-то веселых мыслей, любезно выслушал, приятно и просто согласился присоединиться к нашей компании.

– Мой папа тоже профессиональный художник, – решила я своим рассказом немного отвлечь от сплина грустного творца. – Может быть, вы с ним знакомы. – И я назвала имя отца.

– Да, я с ним хорошо знаком. – Мимолетная кривая усмешка скользнула по лицу художника и скрылась в уголках губ. – Разрешите откланяться. Я, к сожалению, должен спешить. Совсем забыл! Всего хорошего, и спасибо за посещение.

– Всего хорошего… – ответили мы нестройным, разочарованным хором, недоуменно глядя вслед торопливо удаляющемуся прочь маэстро.

– Ты его чем-то обидела. Настоящие таланты всегда ранимы! – констатировала Майя факт ретировки портретиста уверенным тоном врача-патологоанатома на вскрытии.

– Да уж точно, творческие натуры почти всегда обидчивы и болезненно чувствительны. В этом ты, Майя, права! Наверное, им действительно больно и тяжело воспринимать чужую критику. Если критики так хорошо и уверенно знают, как надо, вот взяли бы и сами сделали правильно. Так ведь нет, критиковать других на самом деле гораздо удобнее, спокойнее и требует меньших затрат энергии.

– Разве мы его собирались критиковать?

– А не пойти ли нам, девушки, сейчас на фотовыставку «Эротика XX столетия» в Манеже? – подхватил нас обеих под локти принявший барственный, вальяжно-игривый вид Коля. Ему в тон мы манерно рассмеялись, в свою очередь напустив на себя вид благородных, но согласных на небольшие шалости девиц.

На эротике мы все наконец-то расслабились и улыбались, улыбались, улыбались друг другу без конца. Фотовыставка мне понравилась, она оказалась весьма обширной и впечатляющей. Черно-белые плакаты начала века с безумно миленькими, игривыми и кокетливыми барышнями-куколками в кружевных панталончиках, в как бы совсем случайно падающих с их невинных округлых плеч бретельках и в неизменных вампирно-хищнически прильнувших к их пухлым щечкам и губкам сердечком спирально завитых локонах радовали почти детской непосредственностью. Пин-арт середины XX века, где хорошенькие, веселенькие и суперженственные девушки в кокетливо оборчатых, скромно приспущенных по нынешним временам мини-бикини, восхищал сердечностью, задором и солнечным оптимизмом. А усталые, до дистрофии истощенные и до изнеможения изломанные, видимо, почти непосильной для них жизнью и каторжным трудом знаменитые современные фотомодели, частенько очень некрасивые от природы, вызывали у зрителей благородные чувства сострадания и желания помочь ближним и дальним. Мне иногда нравилась подобная антиэстетика и упадничество в оценках женской красоты, а Николай назвал это торжественно обожествляемым уродством.

Как и положено джентльмену, нам с подругой он сделал по сногсшибательному комплименту. Товарищ заявил, что я напоминаю ему Мэрилин в последний, самый драматический период ее жизни, а Майя удивительнейшим образом схожа с Эвой Гарднер в самом начале ее звездной карьеры. Естественно, что фотопортреты обнаженных форм двух этих дам в вышеупомянутые периоды глянцево красовались прямо перед нашими восхищенными взорами. Может быть, и впрямь похожи, мужчине виднее.

Над древним Кремлем, над всей красной Москвой растекался золотисто-медовый, святой, отрадный сердцу звон колоколов. Я приостановилась и заслушалась.

– Это к счастью, ребята.

Терпеливые друзья тоже остановились где-то на полшага впереди меня, продолжая негромко беседовать. Невдалеке сияли гордым золотом купола белого, вновь отстроенного храма Христа Спасителя. Вспомнились наши с Майей школьные обязательные уроки плавания в фундаменте храма, в тридцатых годах взорванного и затем переделанного под бассейн «Москва» где-то в шестидесятые годы. Ирония судьбы рассмешила меня, и я даже зафыркала: а в самом деле – плавать в соборе, надо же такому было в жизни случиться.

Николай вывел из состояния блаженной задумчивости предложением ненадолго заскочить в «Охотный Ряд». Этот подземный торговый центр впечатлял купечески размашистым интерьером в стиле «а-ля рюс». За день до встречи с ребятами я успела здесь побродить и на все поглазеть. Николай и Майя полностью согласились насчет абсолютной безвкусицы в оформлении интерьеров суперунивермага и, похоже, остались премного довольными таким единодушием во мнениях. Я только порадовалась за друзей, нашедших общий язык. Может, что у них и сладится.

Мне же новый торговый центр нравился. Может, и аляповато-роскошный, может, и купечески утрированный, но стиль этот в принципе подходил к центру Москвы. Разве ГУМ не таков? Просто к ГУМу все давно привыкли и воспринимают как неотъемлемую часть Красной площади. И потом: хлебосольная, щедрая, да, возможно, что и несколько показушная, но открытая, веселящая сердце Москва должна стилистически отличаться от, например, строгого, сдержанно-величественного и таинственного Санкт-Петербурга. Петербургу вот такой «Охотный Ряд» точно был бы «не в дугу». Однако я не стала спорить со своими товарищами, благоразумно оставив при себе независимое мнение.

Николай же на радостях до того расщедрился (или, может, эротика так воздействует), что купил нам по хрустальной брошке на счастье и память о встрече: мне – птицу с гранатовым глазом и бирюзовым хохолком, а Майе – коня с позолоченной гривой. Я испугалась его трат и заупрямилась принять подарок. Дипломат же принялся уверять, что это такие пустяки, что, право, не стоит беспокоиться, просил сделать ему приятное и пригласил нас в ресторан. В итоге Майя ему поверила, а за ней и я, и не сказать, чтобы мы долго ломались.

Подруга и я в самом деле мечтали и о подарке, и о ресторане и чтобы кто-нибудь так щедро и красиво поухаживал бы. Эх, женское сердце, слабое, податливое женское сердце. Почему такой неумолимый голод на внимание и ласку живет в тебе и так мучает-томит весь скоротечный бабий век? Что тебе, сердце, до всей этой вечно призрачно-мимолетной романтики, какой в том прок великой матушке-природе? Дай ответ. Не дает ответа…

Николай, беззаботно смеясь, щелкнул нас с подругой на фоне чучела крутого медведя в русской национальной рубахе с золотой вышивкой и красными позументами, а я принялась усиленно рекламировать ресторан «Ацтеки», утверждая, что любая другая кухня ацтекам и в подметки не годится. В жизни я не была ни в каких-таких «Ацтеках».

Интерьер модного ресторана оказался весьма экзотичным, если не сказать больше. Все-все вокруг было черное. Мексикано-египетски-испанские символы, маски и скульптуры стояли и висели здесь и там; черные тростниковые занавески и ритуальные, черные, пирамидальной формы свечи на плетеных столиках навевали думы о мистических ритуалах вновь оживших мертвецах вуду. Видимо, именно они, являясь основными завсегдатаями сего уютного местечка, и распускали слухи о достоинствах местной, изобилующей перцем и специями кухни по всей Москве. Наш, один на двоих, кавалер, по обыкновению своему, предложил делать заказы не стесняясь. Мы с Майей заговорчески-понимающе перемигнулись, улыбнулись и попросили все как можно скромнее – лишь по напитку. Я выбрала текилу с мексиканским красным перцем и пассерованным томатом, подруга заказала бокал белого вина.

Истинный джентльмен Николай принялся настойчиво нас убеждать что-нибудь съесть, сам, наверное, основательно проголодался, выгуливая по городу двух дам. Поскольку мы упорно отнекивались, в итоге себе он заказал текилу.

– До чего приятно находиться в обществе таких ослепительно красивых женщин! Давайте, девушки, выпьем за вашу блистательную красоту.

Мы согласно чокнулись и совершенно без каких-либо к тому причин громко, свободно, от души и до слез расхохотались. Отсмеявшись, запив глотком напитка глупую, ни с чем не сообразную смешинку, я и Майя принялись с огромным интересом вслушиваться в рассказ об архитектуре Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса, где Николаю довелось побывать по долгу службы. Черные, как ночь или как местный декор, Майины очи заискрили необычным лиловато-сиреневым светом, как бриллианты сложной огранки – тут я абсолютно ничуть не преувеличиваю. Заказавший для всех повторной текилы, до конца распетушившийся Коля в своей истории очутился где-то в Пуэрто-де-Кастилья или Кастанья, и я поняла, что пришла пора оставить друзей одних и идти домой. Одним-единственным высокохудожественным и широко знаменитым русским махом, всегда посылающим в полный нокдаун всех наблюдающих такой феномен иностранцев, я покончила с перченой жидкостью из черного в золотых скарабеях стакана, глотнула напоследок воды со льдом и, вкратце обрисовав ситуацию с бабушкой, засобиралась домой. Ресторан «Ацтеки» я выбрала с умыслом, он располагался меньше чем в получасе прогулки до моего дома или в семи минутах езды на троллейбусе. Бабушка и так явила мне свое особое расположение: разрешила вернуться домой к десяти вечера.

– Вероника, дорогая, да время-то еще детское! Давайте позвоним вашей уважаемой бабушке и скажем, что я сам вас лично препровожу до нее в целости и сохранности.

Я занекала, ссылаясь на глухоту старушки и строгость ее характера, и призвала свою подругу с детских лет в истинные свидетели. Раскрасневшаяся и донельзя похорошевшая-помолодевшая Майя, с застенчивым интересом рассматривающая что-то на самом дне своего бокала из черного стекла, трепетным голоском подтвердила бескомпромиссность бабушки и попросила меня остаться.

– Девушки, а не поехать ли нам с вами завтра ко мне на дачу? – слегка удерживая меня за локоть и тем не позволяя ретироваться к выходу, возбужденно предложил Николай. – Я теперь живу на роскошной даче со всеми мыслимыми удобствами и всего в сорока минутах езды от Москвы на электричке. Вы знаете, девушки, я наполовину армянин, а что это значит? Это значит, что умею готовить шашлыки, бастурму и баклажаны так, как не может никто другой. Баклажаны с чесноком, бастурма в абрикосах, шашлыки с черносливом – меня мама учила. Армяне – знатоки и ценители коньяков. Вы, красавицы, что из коньяков предпочитаете: «Наполеон», «Реми-Мартен», «Мартель», «Черный Аист», «Армянский» пятизвездочный – бар в моем доме будет к вашим услугам; никому не верьте, что коньяк – исключительно мужской напиток. А еще свежий воздух, сад в розах, роскошная речка неподалеку, сосновый лес. Давайте-ка, милые девушки, завтра снова встретимся и поедем за город, а если захотите, сможете остаться ночевать – там огромный дом.

Я про себя усмехнулась. На такие, заранее мной предвиденные сентенции у меня был заготовлен достойный ответ.

– Коля, дачи – это просто современный русский фанатизм. Майечка, например, и так днями и ночами пропадает на свежем воздухе на своей любимой дачке. Ей наверняка уже поднадоело. У меня на завтра лучшее предложение для всей честной компании. В одном из залов ресторана «Прага», в бывшем зимнем саду по вечерам проводятся бразильские карнавалы с обнаженными мулатками, мачо в сомбреро, огненным варьете и типично знойной бразильской кухней по типу шведского стола. Вот, читайте газетную заметку. Предлагаю всем нарядиться и пойти. Мы с тобой, Майечка, наконец-то сможем предстать перед народом знойными женщинами пустыни – мечтой поэтов. Помнишь, мечтали в восьмом классе, когда проходили поэзию Джона Китса.

– Да ты с ума сошла! Подумала, сколько будет стоить подобное удовольствие! – нервно дернулась Майя и оторвала большие изумленные глаза от созерцания бокала.

– Боже мой, какой меркантильной ты стала. Только раз бывает в жизни случай повеселиться от души. Может быть, а может и не быть. Тебе решать!

– Девушки, дорогие девушки, давайте-ка и вправду не станем впутывать меркантильные расчеты в романтику. Ни того не получится, ни другого. Деньги существуют для того, чтобы тратить их на наслаждение жизнью. Вероника абсолютно права. Идея с карнавалом отличная, и мне ничего не стоит заплатить за наш праздник жизни. «The pleasure is mine» – к моему удовольствию, как любят говорить англичане. Майечка, вам действительно стоит волноваться лишь о костюме, в котором вы завтра предстанете перед нами и мулатами. Вы согласны с нами? Ну не упрямтесь, будьте умницей и расслабьтесь, как это делает Вероника.

Майка окончательно зарделась и цветом своих щечек стала напоминать бордовые розы, лежащие на столе возле нее. Смущение необыкновенно шло ей, делая изумительно женственной, и она про это хорошо знала. Я, премного довольная собой и своей находчивостью, весело рассмеялась, щедро чмокнула Николая в щечку и вежливым аккуратным рывочком высвободила локоток.

– Всем всего хорошего, до завтра. Значит, встречаемся в десять вечера у входа в «Прагу».

Смешливым заключительным аккордом утвердила я факт похода на карнавал и, коснувшись в прощальном поцелуе Майиного высокого сияющего лба, едва слышно прошептала:

– Надеюсь, ты хорошо проведешь время на карнавале.

В ответ она благодарно пожала мою ладонь своими артистически длинными и тонкими, здорово натренированными за годы музыкальных упражнений на фортепиано пальчиками.

Белоснежный букет роз я торжественно вручила бабушке как небольшую награду за пережитые ею многочисленные войны и индустриализации.

– Вечно швыряешься деньгами направо и налево. Креста на тебе нет и не будет! А отчего они такие белые? Вот молодежь пошла, ничего не знает. Белые розы дарят только невесте на свадьбу или покойнику в гроб кладут. Должно быть человеку понятно, что ко второму я гораздо ближе, чем к первому, – сказала она с привычным ворчанием и смешно погрозила мне клюкой.

– Да ты у нас всегда невеста! Правда, мам? – весело поцеловала я ее в седую макушку, находясь в преотличнейшем расположении духа.

Как оказалось, они с мамой приготовили мне сюрприз: то были два тома в дымчато-серых переплетах «Анжелика в Квебеке» и «Анжелика – заговор теней». С некоторым удивлением, смешанным с некоторой ностальгией, перелистала я этих внезапных посланцев из детства, уже подзабыв, о чем там идет речь. Ах, да, как же, как же: мистически загадочный, верный жене до гроба граф Жоффрей де Пейрак, он же благородный пират Прескатор, то внезапно появляется на пути героини, то пропадает, чем держит в напряжении читательский интерес. В общем, роман с нескучным мужем имела эта милая французская авантюристка. Самую первую свою «Анжелику – маркизу ангелов» я получила от отца на день рождения, когда мне исполнилось десять лет. С тех пор я продолжала время от времени, чаще всего на дни рождения, получать от него разных Анжелик, чередующихся с качественными заграничными кистями и красками, потому что папа мой был профессиональным художником. С подросткового возраста мы стали видеться с ним примерно раз в год, и последним подарком от него стала «Анжелика в Новом Свете» на мое восемнадцатилетие. Нет, неправда: в девятнадцать, когда я выходила замуж, отец не смог присутствовать на свадьбе, а прислал поздравительную телеграмму и подарок молодоженам. Но хоть убейте, я не смогу вспомнить, что это было.

– Тебе нравится подарок, родная? Ты рада?

Мама и бабушка застыли в нетерпеливом ожидании.

– Так все неожиданно, но, конечно, рада.

Я и в самом деле понятия не имела о посещении Анжеликой и Прескатором, он же Жоффрей де Пейрак, Монреаля и встречу там с тенями прошлого, хотя успела благополучно побывать в этом городе – маняще подсвеченном по вечерам многоцветными огнями канадском Париже и гордой столице провинции Квебек. Мы с Вадимом отлично провели там время в дни его краткосрочной командировки. Особенно запомнился кофе с ванильным шоколадом на Плейс де Армс около монреальского Нотр-Дама и улочка газовых фонарей. Потом такое больше нигде не встретилось.

– А ты, моя девочка, удивительно похожа на Анжелику. Ведешь себя и все делаешь, как она. Знать, тебе это предопределено судьбой.

Умильно коснулась моих волос мама, пригладила взлохмаченные пряди и аккуратными волнами разложила их по плечам.

– Она – просто вылитая Анжелика! Ты, Лида, права. Будет неизвестно где болтаться и точно попадет в какую-нибудь историю, – согласно закивала бабушка, уподобляясь фарфоровому китайскому мудрецу с качающейся вперед-назад головой. Старушка-то, я уверена, помнила эту самую Анжелику лишь по стародавнему французскому фильму с Мишель Мерсье в главной роли. Тем более фильм не так давно демонстрировали по телевизору. Вероника, бывшая университетская отличница, ленинская стипендиатка и бессменный комсомольский секретарь курса, ничем не напоминала легкомысленную средневековую Анжелику из популярного в свое время дамского романа; но я, естественно, не стала переубеждать донельзя довольных старших женщин семьи.

Я невольно задумалась об отце. Папа, выполнявший в моей жизни роль призрака, лишь по большим религиозным праздникам напоминающего о себе: тень отца Гамлета, о котором много говорят и думают, но редко видят, когда-то носил гордое звание народного художника развалившегося впоследствии СССР. Наверное, это звание и стало причиной, что когда-то народный художник Шишкин так странно среагировал на его имя сегодня в картинной галерее своего имени. Я давно не виделась с отцом. Он, сколько себя помню, жил с другой семьей и имел двух красивых и взрослых дочерей всего на три и на пять лет моложе меня, его первого ребенка. В детские годы я интуитивно чувствовала боль, да и убеждалась воочию при редких встречах, что двух других своих девочек он любит гораздо больше меня, действительно по-отцовски заботится о них, интересуется и гордится ими. Вполне типичное и стандартное поведение именно русских отцов, как я имела возможность убедиться позже. Хотя до сих пор не понимаю, отчего так складывается, но в душе не ропщу…

На протяжении всего моего детства отсутствие отцовского интереса было источником тяжелейших душевных мук и нравственных страданий, да и бабушка частенько подливала масла в огонь, убедительно подчеркивая более чем прохладное отношение отца ко мне. «Если уж не любовь, то его внимание и интерес к себе я завоюю и не постою за ценой!» – думал бедный четырнадцатилетний подросток, которого друзья и близкие люди называли Никушкой.

Кто был виноват в том, что мои родители расстались всего лишь через четыре года после свадьбы, я так и не смогла понять. Внутри себя почти бессознательно я подозревала бабушкину твердую руку, а не критикуемых ею в сердцах натурщиц, позирующих художникам в обнаженном виде. Однако, как любой малолетний ребенок в подобной ситуации, во всем винила только себя и свои, по-видимому, устрашающие несовершенства, делая все возможное и невозможное для их преодоления. Именно в силу такого горячего и страстного стремления понравиться родному отцу я и становилась такой исключительной отличницей везде, всегда и во всем. Однажды, исключительно по собственной пробивной инициативе, мне удалось сняться в массовке какого-то детского фильма и сказать там две фразы, но потом совсем никто меня в фильме не узнал. Где-то лет после двадцати пришлось смириться с мыслью, что никогда не буду дорога и близка отцу, и поневоле я более-менее успокоилась на долгие годы, тем более что отношения с молодым, веселым мужем вышли на первый план и сделали меня радостной, довольной и необыкновенно счастливой.

Так, спонтанно решившись позвонить папе, я собрала в кулак нервы, совсем как в старинные времена, и набрала его номер. Довольно долго никто не отвечал, но потом протяжный, немного с ленцой женский голос в конце концов произнес тягучее, плавное как тесто, медленно растекающееся:

– Алле-е-е-е…

Я моментально узнала всегда как бы немножко заспанный голос его жены.

– Олега Игоревича можно к телефону?

– А кто его спрашивает?

Насколько помню, она всегда настоятельно интересовалась, кто это намерен обеспокоить ее драгоценного супруга, и я каждый раз гадала: она это делает из чисто женской ревности и ради охраны своего спокойствия и материального благополучия, а может, добивается полновластного контроля над второй половиной или просто-напросто выполняет обязанности личного секретаря при известном муже по его просьбе? Могло статься, что в моей голове завелись «тараканы» в виде бессознательных психопатических комплексов и ничто ничего не означает вовсе. Таким образом, Нинон Александровна являла из себя непостижимую для меня загадку. «Обнаженка», – навечно и презрительно окрестила ее моя героически суровая Таисия Андриановна.

– Это Вероника… – замялась я, не зная, каким еще дополнением охарактеризовать свою личность. В самом деле, что мне от него может быть нужно?

– Ах, Вероникочка! Как дела, дорогая? Ты в своих заграницах что-то совсем пропала. Наверное, там намного лучше, чем здесь в суете да в заботах. А Олежек почти безвылазно живет на даче вместе с Кирюшей, Викушей и их семьями. Это примерно триста пятьдесят километров от города, но я обязательно ему передам, что ты в Москве. А ты сюда как, надолго?

– Да нет, Нинон Александровна, всего лишь на три недели – не надолго.

– Всего тебе самого замечательного, приятного отдыха. Я скажу Олегу Игоревичу, чтобы он тебе перезвонил, если будет в Москве. До свидания, Вероникочка, загорай-купайся!

Еще долго я держала возле уха телефонную трубку с короткими, прерывистыми, бьющими по нервам гудками отбоя. Три года назад я решилась на звонок, отец точно так же проживал на далекой даче, а мачеха похоже божилась все ему передать, да только он не позвонил и до сих пор. Все было как всегда, и я по-прежнему терялась в догадках: то ли он сам не хочет иметь со мной каких-либо контактов, то ли это она и не думает передавать мои робкие приветы.

Нет, тень отца Гамлета гораздо больше жаждала встреч со своим отпрыском, чем мой живой отец со мной. Да, верно, и вправду все, что мне остается делать, так это только любоваться на дивные по красоте, потрясающе проникновенные по чувству, невообразимо виртуозные по технике исполнения фотоотпечатки с его картин в «Антологии современных русских художников». А знает ли он о моих поздравительных открытках ко всевозможным праздникам?

Едва я задумчиво опустила трубку на рычаг, как раздался явно нетерпеливый, веселый и энергичный звонок.

– Слушай, я в полном восторге. Такой мужчина, такие изысканные манеры, знает шесть языков, везде был, все видел, веселый, щедрый и такой интересный внешне – даже не верится! Я дипломатов именно так и представляла. Как тебе кажется, Никуль, он и в постели окажется хорош?

– Нет, то был не хвост! – смутится волк и густо покраснеет.

– Какой еще волк, какой еще хвост? Ты это о чем? – удивилась моя лучшая подруга. – У тебя все в порядке?

– Да это просто глупая присказка. Вадим любит так шутить, он теперь сочиняет сказки – вот задумал написать продолжение «Красной Шапочки». Со мной все в полном и абсолютном порядке. Убеждена, он и в постели – гигант половой мысли.

– В чем ты планируешь быть на карнавале в «Праге»? Нарядная придешь?

– О-о-о, спрашиваешь. Специально для таких случаев у меня припасен прозрачный халатик, отделанный перьями марабу. Боюсь только, что в такую жару ласты станут липнуть к мраморному полу. Вообще-то больше всего мне к лицу платье пастушки-простушки в чайных розочках. Пребываю в мучительных сомнениях и тяжких раздумьях, что надеть.

– У тебя какой-то странный голос. Это телефон плохо работает или что-нибудь не так? Раздумала идти в «Прагу»?

– Нет-нет, ну что ты? Карнавал – это святое. Наверное, помехи на телефонной линии или перепила лишней текилы. Рада и горда неимоверно, что смогла оторвать тебя от жизненной рутины, и надеюсь, что завтра ты сумеешь оторваться от нее окончательно. Спокойной ночи и до скорого свидания, моя кошечка Майечка.

Я послала Майе воздушный поцелуй по вибрирующим линиям телефонной связи и усмехнулась при мысли о сюрпризе, что поджидал ее совсем скоро. Ведь я не собиралась идти с ними в ресторан и отлично придумала, как оставить парочку наедине под самым благовидным предлогом.

А назавтра: «Анжелика, щедро одаренная, избалованная, хозяйка своей судьбы, которая отныне находилась в ее руках, наконец-то покровительствуемая и защищаемая со всех сторон, могла бы начать жить счастливо и без забот там и среди тех, кого она сама выбрала; чего еще она могла бы потребовать от неба? Какого подарка, благодеяния или чуда? Отчего же никак не успокаивалась ее мятежная, гордая и нежная душа? Тени, страшные тени прошлого не хотели давать покоя чуткому сердцу…»

Во время чтения этих самых строк возник ожидаемый мною телефонный трезвон.

– Ника, ты почему еще дома? Мы с Николаем уже минут двадцать дожидаемся тебя на Арбате. Что случилось? – заливистым серебром арфических струн прозвенел в трубке встревоженный Майин голосок. – Таисии Андриановне стало плохо с сердцем?

– Да нет, нет, бабушка держится молодцом, чего не скажешь обо мне. Совсем собралась на выход, но вдруг закружилась голова и потемнело в глазах. Смерила температуру, градусник показал почти сорок по Цельсию. Видимо, банальный тепловой удар. Теперь сижу вся в испарине и держу холодную грелку на лбу. Очень жаль, что так получилось. Вы повеселитесь на карнавале как следует и за меня тоже, – вдохновенно и убедительно соврала я, весь день ведь репетировала. Майю действительно сильно огорчила моя внезапная немочь, она предложила перенести поход в ресторан на потом, когда я снова стану здорова и весела. Вот еще не хватало, даже в горле запершило.

– Майечка, кошечка моя! – откашлявшись, сказала я ей с глубокой нежностью. – Да вы сходите сегодня вдвоем и расскажете мне, как понравилось. Дня через два я буду в порядке, и мы вместе сходим еще куда-нибудь. И никаких проблем!

Майя передала мобильник Николаю, потому что внезапно в трубке возник слегка удрученный мужской бас, который принялся настоятельно интересоваться моим поистине драгоценным здоровьем.

– Совсем ничего страшного, Николай. Обычный солнечный удар. И немудрено при такой-то жаре. Идите на карнавал вдвоем, а потом мне расскажете.

Таким образом, я благополучно перешла к чтению следующей главы о борьбе Анжелики с тенями, но друзья меня не забывали и еще раза два перезвонили с праздника жизни с заботливыми расспросами о моем самочувствии. Их голоса звучали весело, а из телефона лилась томно-зажигательная латинская песня в исполнении наверняка страстного и темпераментного мачо в сомбреро и щелкали кастаньеты. По-видимому, все складывалось хорошо, как и было мною запланировано.

Я захлопнула порядком надоевшую Анжелику и перешла на Елену Блаватскую, в настоящее время непререкаемого авторитета-мистика в глазах моей дорогой мамы. Она настоятельно рекомендовала мне вчитаться в «Разоблаченную Исиду» для обнаружения там великих духовных истин.

Глава 13

Едва я, медленно продирая ленивые свои глаза, ввалилась в кухню в двенадцатом часу дня по обыкновению своему, как торжественно дождавшаяся этого исторического момента мама легким взмахом руки заправского иллюзиониста сняла льняную салфетку с заранее приготовленного и меня дожидавшегося завтрака. Перед глазами сразу возник кулинарный шедевр – право слово, «завтрак аристократа». Мамочка поистине начала превосходить самое себя. С горделивым достоинством, как истинная королева, покоилась в глубоком блюде осетрина в коньячном соусе, усыпанная вдобавок размельченными грецкими орехами. На мой придирчивый взгляд, чересчур щедро была она разукрашена полезными для здоровья и обязательными почти в любом мамином блюде укропом и чесноком. Сияющие цельными рубинами ягод клубники сливки, которые, видимо, взбивались вместе с частью ягод, имели очень миленький, любимый маленькими девочками нежно-розовый оттенок. В хрустальном вазоне на высокой ножке горкой высились пирожные самых завлекательнейших видов, а глазированные шоколадные сырки с разными начинками лежали в моей тарелочке с нарисованными на ней Гретой, Гензелем и Бабой Ягой на фоне избушки из узорчатых немецких пряников. К тарелочке прилагались маленькая серебряная ложечка и такая же вилочка. Этой немецкой тарелочкой с немецким же миниатюрным столовым серебром я пользовалась ровно столько, сколько себя помнила, будто бы это все вместе со мной родилось. На самом же деле трофейный немецкий сервиз был как минимум на тридцать лет меня старше, и в детские годы много раз я представляла себе серьезную сероглазую девочку с двумя аккуратными голубыми ленточками в волнистых светлых косичках, которая пользовалась тарелочкой и приборчиком до меня и которую я собиралась в один прекрасный день отыскать и обрадовать своим неожиданным рассказом о судьбе ее вещей. Смешная идея, конечно, однако что стоит запустить фото сервиза и мой вопрос на немецкие поисковые сайты Интернета? Скорее всего, все абсолютно вовсе и не так, как я себе много лет фантазировала.

Горки чернослива, кураги, орехов и изюма по замыслу мамы должны были быть поданы отдельно. О, Господи, в глухие тартарары летит моя диета! Потом вот мучайся и худей.

– Никуля, прими, пожалуйста, витамин «С» и глюконат кальция перед завтраком. Не будешь болеть, и зубы будут крепкими. Завтра куплю еще поливитаминов.

Мама напевала заботливые фразы, прямо как музыкальные куплеты.

«Надо скорее давать из дома деру, а то разъемся, как свинюшка, – потом в дверь не пролезу», – с почти мистическим ужасом подумала я про себя и отчаянным глотком запила «полезные» таблетки. Однако вслух произнесла воркующим голоском:

– Большое спасибо, мамочка. Все просто безумно вкусно. Где же мне устоять, тут никакой человеческой воли не хватит.

– Ну, наконец-то… – с облегченным вздохом отозвалась мама. Доныне, чуть ли не каждый день со дня приезда я просила, спорила, умоляла, ругалась, даже как-то раз плакала, однако упрямица выслушивала все мои аргументы о тренировках, диетах, калориях и здоровой пище с олимпийским спокойствием и упрямо продолжала делать по-своему. Только раз она меня мягко, что называется, заткнула:

– Вот вернешься в Норвегию и опять начнешь голодать. А мне хочется тебя хоть чуть-чуть побаловать, уж доставь такое удовольствие. Сами-то мы с бабушкой давно забыли, когда такие деликатесы ели.

– Можно подумать, я не забыла! Да какая осетрина в коньяке в Норвегии…

Не успели все мысли-воспоминания пронестись в моей голове, как зазвонил телефон:

– Это тебя, опять мужской голос, – укоризненно-насмешливо позвала вернувшаяся из прихожей мама. – Долго не болтай, осетрина остынет.

– Не разбудил? – забасил веселый голос Николая. – Звонил примерно час назад, но мама проинформировала, что ты еще спишь. У вас с ней удивительно похожие голоса и интонации, совершенно невозможно различить. Как сегодня здоровье? Наконец-то! Тогда предлагаю поход в клуб-трактир «Белый таракан» – самое нынче модное в Москве место. А еще, как обещал раньше, захвачу с собой настоящие скандинавские руны Иггдрасиля – древа всего сущего, именно такими еще викинги пользовались, и сам переведу их ответы с древнегерманского. Иггдрасиль – это по-русски будет ясень: древо мира или центральная ось, на которой покоится все мироздание, а вокруг вращаются все девять миров вселенной. С поворотом Иггдрасиля можно узнать и будущие события и судьбы, и глубинный смысл всего происходящего. Викинги практически ничего не предпринимали без рунических предсказаний.

– Да я абсолютно убеждена, что дерево это – просто мировое, и горю желанием узнать его ответы на мои вопросы. А с Майей ты уже договорился насчет «Таракана»?

– Говорил с ней часа два назад. Сказала, что взяла отпуск на две недели и срочно уезжает на дачу. Там возникла непредвиденная необходимость помочь отцу по хозяйству. Вернется – сама сразу же позвонит. Но вчера мы с ней обсуждали поход именно в «Таракан», и вроде бы она была в восторге от идеи…

– На дачу срочно уехала? – безмерно удивилась я, сама не зная почему. – Вроде бы не собиралась, мне ничего не сказала… А знаешь, давай сегодня вместо клуба отправимся в мой любимый Дом журналиста. Как раз сегодня я намеревалась посетить выставку старинных гравюр. Не знаю, как сейчас, а в стародавние времена там располагалась роскошная пивная, где все стены были исписаны автографами разных великих людей. Правда, я пиво не люблю, но полностью уверена в наличии в этом Доме нескольких уютных ресторанчиков, где можно посидеть после выставки. Отлично припоминаю один зальчик с грандиозным мраморным камином – истинным произведением искусств. Вот если работает то поистине чудесное местечко – было бы совсем здорово.

Николай согласился, и мы условились встретиться через три часа. Как только он отключился от моего телефона, я сразу же перезвонила Майке, чтобы выяснить причину столь резкой перемены ее планов. Как-то совсем не вовремя встрял в ситуацию требовательный Эдуард Максимович со своим дачным хобби. Делать ему стало нечего на старости лет, впрочем, он и раньше был капризен…

У подружки никто не отвечал, верно, истомленную от жары янтарно-медовую сонную тишину большой пустой квартиры разгонял лишь мой назойливый трезвон. Нелегкая где-то носила Майку, как выразилась бы моя дорогая бабушка.

– Боже, осетрина-то совсем остыла. Ну сколько же можно болтать! При повторном разогреве любые соусы теряют все ароматы, – таков был мамин комментарий.

– Болтушкой родилась, болтушкой и умрет. Горбатого могила исправит, – прокомментировала бабушка.

* * *

Как и было обусловлено, в половине четвертого мы встретились с Николаем у входа в приятный старомосковский особнячок. Сегодня дипломат был одет по-спортивному: черные джинсы и простая хлопчатобумажная футболка, белоснежная и с воротничком. Я явилась на свидание ярко-желтой с головы до ног, как одуванчик. «Как подсолнушек», – по правилам хорошего тона не согласился со мной воспитанный мужчина.

По широкой мраморной, устланной бордовым ковром с зеленой полосой лестнице, с чувством принадлежности к сливкам аристократической знати мы поднялись наверх. Большой каминный зал был, к сожалению, на весь день занят – там играли свадьбу. После осмотра гравюр я все же решила туда, как в детство, хоть одним глазком заглянуть.

– А, заходите, заходите. Дорогими гостями будете, – громко закричали нам веселые нарядные гости. Двое из них вдруг подскочили ко мне совсем-совсем близко. Послышался хрустальный звон, потом хруст битого стекла – кто-то уронил бокал с пузырящимся шампанским на мраморный пол.

– Вы прямо вылитый ангел, девушка. Вся светитесь, а глаза – цвета чистой бирюзы. Прямо как с иконы. Ангел на свадьбе – к большому счастью. Давайте, оставайтесь с нами. Потанцуем, попоем. «Я хочу быть, как ты. Я хочу двигаться, как ты. Я хочу говорить, как ты. Я хочу любить тебя».

Мешая английские слова с русскими, взлохмаченные краснолицые весельчаки в пиджаках нараспашку пропели знаменитый голливудский рок-н-ролл. Зазывно-настойчиво они приглашали нас с Николаем присоединиться ко всеобщему оживлению, голова моя сделалась чугунной от потуги придумать достойный и малообидный повод, чтобы ретироваться из зала.

– А вы кем друг другу будете? Любовники или супруги? А может, в самом разгаре процесса, а?

Мы с Колей сердечно поздравили молодых и откланялись под предлогом встречи с другими своими друзьями в другом месте. Нужно иметь не меньше вагона свободной энергии, чтобы безболезненно вливаться в абсолютно незнакомые сообщества. Однако я успела досконально разглядеть усыпанное стразами и розовыми розочками невообразимо пышное платье невесты с подобием старинного турнюра сзади. Если не ошибаюсь, модницы носили турнюры лет сто пятьдесят назад, и доныне «вживую» я их никогда не видела. Наверное, опять в моду вошли.

Мы нашли следующее пристанище в очень маленьком, затемненном, как при бомбардировках, зальчике с баром.

– Что желаем здесь откушать? – спросил Николай одновременно и меня, и себя, распахивая изумительно красивый, по бархату чуть ли не золотом тисненный, может быть, даже старинный переплет меню.

– Я, честно говоря, вообще кушать отказываюсь. Моя мама закармливает ребенка просто на убой.

– Тогда возьмем лишь севрюжки и шампанского.

Против севрюги, равно как и осетрины сегодняшним утром, я не смогла найти сил возразить. Ну не плавают в водах Норвегии мои любимые рыбы. То ли им там холодно несмотря на Гольфстрим, то ли, наоборот, жарко. Норвежцы, кроме лосося, трески и селедки, мало кого могут себе на столе вообразить из необъятного царства морского, а ведь Норвегия считается страной моряков и рыбаков. В некоторых западных странах специально для благочестивых евреев продают кошерного копченого карпа, по вкусу невероятно напоминающего севрюгу, но гораздо менее жирного. Наверное, в Норвегию евреи не едут, а интересно, почему?

Ставлю крест на диете; не буду больше мучиться. Совсем скоро вернусь обратно в Осло и стану худеть, там это гораздо легче – никаких соблазнов для желудка.

– Я увлекаюсь этимологией – наукой о словообразовании и происхождении языков, – сразу же приступил Николай к полунаучной лекции во время ожидания заказа. Читать умные лекции, я успела заметить, да и Майя тоже, он очень любил; однако скучными они не были.

– Тебе на твоих норвежских курсах, возможно, рассказывали, что древнегерманский рунический алфавит, на основе которого произошли все три скандинавских языка, а также английский и немецкий, называется Футарком и имеет в своей основе двадцать четыре знака. Существует филологическая доктрина, которая утверждает, что руническое письмо в большой степени воспроизводит алфавит этрусков. Большинство букв-символов в этрусском, древнелатинском, римском и руническом алфавитах совпадают, потому что у истоков почти всех алфавитных систем Европы лежит финикийский буквенный ряд Ахирама, на котором писались любовные записки еще в X веке до нашей эры. Это примерно как раз во времена строительства Сфинкса. Кстати, существует предположение, что Сфинкс не скульптура, а здание, и его лежбище – это самая древняя на земле библиотека. Конечно, должны были книги сохраниться в целости и сохранности, они ведь наверняка не на бумаге писались, а на камнях или глиняных табличках. Нет-нет, Ника, наша кириллица возникла гораздо позже. Вообще славянские языки считаются несколько искусственными, примерно так же, как и эсперанто. Они более сложные и математически совершенные, зато и более красивые по своим звуковым рядам.

Древние скандинавские руны имеют совершенно особый смысловой порядок, связанный со сменой времен года. Во времена викингов они служили им символическими и оккультными пиктограммами. Принято было с рунами советоваться во всех делах: житейских, любовных, военных и провидческих. Три части, или «Этты», древнего языка, по поверьям, в точности отражают три части вселенной. В рунах «этт», в переводе с норвежского просто «род», связывается с еще дохристианскими представлениями о месте, направлении и происхождении всех событий. Таким образом, каждый рунический символ – это совсем не просто звук и соответствующая ему буква, но еще и смысловой магический архетип, очень точно описывающий пространственно-временные и причинно-следственные связи, а также весьма верно отражающий внутреннюю структуру реальных событий, не всегда доступную обычному пониманию человека. Само слово «рун» означает «шепот», «жребий», «секрет» и все в таком духе. Рунический язык, как и другие древние языки, прежде всего воздействует на человеческое подсознание и в первую очередь посвящен общению людей с божественными силами и лишь во вторую – для пустопорожних разговоров или сочинений имущественных отчетов с жалобами.

– Чем дальше в лес, тем мне страшнее, – удрученно перебила я увлеченного товарища. – Лично мне никогда в жизни не удастся одолеть норвежский язык, если еще и в их рунах придется разобраться. Вот нет во мне полиглотской жилки! Неужели дипломатов заставляют зубрить языки так подробно?

– Да нет, просто я профессиональный филолог, в свое время окончивший Московский университет с отличием. Древние языки – мое хобби еще с юности. В нашем посольстве в Осло меня просили по вечерам, после моих занятий в Ословском университете, читать курс норвежского для российских дипломатов. Как говорится: «Родина сказала «надо»!» Кстати, знаешь, Вероника, что скандинавское название Руси – Гардарика означает «Страна городов». Конечно, конечно, ты права: «гард» означает двор, а в индоевропейских языках еще и обиталище или даже город, а «рик» – богатый, но еще «рике» – также и «царство-государство» как в русских сказках, – постепенно расслабился-рассредоточился и заулыбался ученый доцент-филолог и, как бы внезапно спохватившись, заказал себе в дополнение ледяную, красиво запотевшую бутылочку датского «Туборга», очевидно, самого из всех предпочитаемого им сорта пива.

– Коленька! – Я мягко коснулась кисти его руки: – А давай-ка приступим непосредственно к мистериям и гаданиям, а то я что-то совсем головой затуманилась. Хотя насколько я знаю – проникать в сокровенные тайны сокрытого грядущего, как и заниматься спортом, на сытый желудок не рекомендуется, но что же тут поделаешь… Однако как остроумно со стороны норвежцев, что Ословский университет выдает обучающимся уже готовые гадательные руны!

– С готовностью повинуюсь велению великой валькирии Сиргдивы с блистающими, как сабли, волосами, выкованными из живого золота. Кстати, знаешь, что русское идиоматическое выражение «как корова языком слизала», существующее в о-очень многих языках, в истоках восходит к древнейшей скандинавской саге о белоснежной праматери людей – корове Аудумле, возникшей, как снегурочка, из зимнего инея и ранневесенней мороси.

– Надо же, я-то думала, что праматерь скандинавов – Снежная Королева, а оказалось – корова!

– Аудумла долизала соленый камень до такого состояния, что из него появился первый человек с именем Бури, то есть «родитель». Один, верховный бог скандинавов, приходился ему внуком. Одноглазый Один стал не только великим воителем, волшебником и мудрецом, но и великолепным скальдом-поэтом, а по совместительству, видимо, еще и филологом. Именно этот мой коллега, по преданию, изобрел весь рунический алфавит, а также написал первые рунические стихи в виде саг. Оттого-то поэзия и пение у викингов именовались «медом Одина». Начинаю-начинаю, еще секундочку…

Уловив в моем взгляде нетерпеливое ожидание начала сеанса ясновидения, Николай наконец-то извлек из своей спортивной кожаной сумки мешочек с круглыми камушками.

– Однако темновато тут, ну да ладно. Вопрос загадала? Так, я частично перейду на норвежский, думаю, что тогда получатся более правдивые ответы.

Коля внимательно посмотрел мне в глаза и слегка усмехнулся одними кончиками губ. В его черно-белых, очень в эти мгновения контрастных глазах таинственно зарезвился огонек отраженной свечи.

– Великие норны Скандинавии Урд, Верданди и Скульд, только вам открыта вся истина прошлого, настоящего и будущего. Могучий Один, властелин мировой мудрости, и ты, Фрейя, возлюбленная богом Славы богиня радости и благополучия, проведите меня путем ветра, огня, земли и воды и подарите истинное прочтение рун, – по-шамански протяжно зашептал Николай, время от времени вперяя взор в бликующий всполохами огня потолок бара. Потом он перемешал руны и предложил мне вытянуть наугад любые три. Как и требовали строгие правила у суровых, не ведающих страха, жалости или пощады викингов, я сосредоточенно вынула из мешочка три камушка, по одному раз за разом, разложив их «лицом» вверх справа налево. Мысленная установка, конечно же, была дана на дальнейшие взаимоотношения с начавшим потихоньку «съезжать с катушек» мужем.

Николай с чрезвычайно задумчиво-таинственным видом объяснил, какие мне выпали жребии. Самой первой явила себя руна великого ясеня – дерева всего сущего, затем однорукого воина – бога потерь и справедливости… Тут я, глядя на такого серьезного Колю, не сдержалась и рассмеялась: «Слава Богу, что хоть этот еще пока не одноглазый! А то просто какой-то пантеон инвалидов».

Действительно, весьма серьезный и даже с оттенком трагической мрачности в отсветах свечей на столиках и вращающихся, подобно секирам, зеркальных шаров над нашими головами ученый мистик и филолог-семантик строго меня, словно ребенка, урезонил и призвал к тишине и самоуглубленности.

– Кстати сказать, это не такие уж шутки, какими кажутся, Ника. Потом сама убедишься.

Также слегка измененным в сторону пущей чревовещательности голосом пресек он мою, как посчитал, неуместную веселость.

Третьей руной оказалась трава осока, или покровительственная защита стража границы этого и того миров.

– Так у них там, оказывается, тоже граница всегда должна быть «на замке». Интересно узнать, а какой же из миров более популярен.

Все-таки я не сумела окончательно удержаться от своих, готова чистосердечно признаться, довольно плоских острот. Символ великого ясеня Иггдрасиля, мое прошлое и буква И предупреждали, что в сложившихся обстоятельствах я бессильна что-либо изменить и должна проявлять терпение и выдержку. Ситуация, которая кажется невероятно неблагоприятной, на самом деле способствует закалке нежного ростка, превращая его в будущее могучее и прекрасное дерево. Руна также символизировала жизненный перекресток, мистическую трансформацию гусеницы перед превращением ее в бабочку и символическую смерть в процессе акта инициации.

– Коль, а что тут подразумевается под актом инициации? Это будет как проходить?

Опять я позволила себе заулыбаться. Действительно – несносная девчонка или уже теперь – несносная тетка. Права! Права и тысячу раз права бабушка! Оказалось, что в данном случае инициация – это процесс перехода человека на более высокий уровень личностного развития.

Рука однорукого бога Тура, настоящее время и буква «Т» однозначно предрекали близкую потерю, причем такую, когда странник жизни ясно осознает, с чем он расстается и почему. То есть, слава Богу, не горькую утрату, а скорее добровольную и необходимую, когда столкновение с необузданными первозданными силами должно окончиться их поражением в виде успокоения. Острие пущенной во врага стрелы в полете должно превратиться в путеводную звезду, возвещая о близком торжестве мира, правды и справедливости в военном противостоянии. А еще символ стрелы повествовал о крайней неустойчивости, даже разрыве неких отношений с одновременной потребностью в наставнике и мудром учителе, рождающейся внутри тех же самых отношений.

– Как-то все немножечко туманно, Коленька.

– Это только сейчас предсказание кажется неясным, а потом обнаруживается такая конкретика, что только держись.

Будущая защита моя или просто мое будущее, оно же примерно русская буква У, но с более мягким, чем русское, произношением являло внутреннему взору гадающего красавицу валькирию с обнаженным мечом, защищающую израненного в битве с врагом воина. Эта руна воплощала собой место, в которое можно отступить и на время затаиться, если возникнет такая настоятельная необходимость.

В этом месте станет возможным испытать предназначенную судьбой боль без стыда и страха, поскольку эта боль заключает в себе большой кармический урок, что приведет к стремительному возрастанию жизненной мудрости. Совсем скоро я должна оказаться перед лицом сложной личной дилеммы, причем победа в складывающихся обстоятельствах станет совершенно невозможной, но именно в поражении будет заключаться отсвет будущего блестящего успеха. Лишь очень взвешенные слова и очень продуманные действия – вот что потребуют от меня обстоятельства.

– Уф, – вздохнула я немного огорченно. – Звучит не слишком-то оптимистично. Но все равно хочу еще! Не желаю смиряться, пусть новые руны мне расскажут, что случится дальше… Ну после предсказаний тех старых рун!

Первоначальные предсказания показались мне, прямо скажем, «не очень», и я решила попытать счастье еще раз. Только о себе одной загадала: «Миленькие руны, скажите, пожалуйста, что же случится с Вероникой, и, уж пожалуйста, не обидьте слабое создание». И с надеждой на более добрый исход вслух пропела на мотив арии Германна из «Пиковой дамы»: «Что будущее мне готовит?»

– Вообще-то обычно спрашивают один раз. Но если сама великая валькирия желает…

– Да-да, она хочет-желает продолжения банкета!

Из по новой перемешанных камешков я вновь вытянула три. Как оказалось: море, солнце и березку. По сравнению с предыдущими жребиями эти показались просто каникулами где-то между субтропиками и Средней полосой. «Заграница нам поможет», – ни с того ни с сего вспомнились смешные слова великого комбинатора Остапа Бендера. «Я сама по себе – комбинатор не из последних!» – неизвестно чему обрадовалась и, не дождавшись магических толкований, могущих в принципе оказаться какими угодно, приятно расслабилась на уютном стуле.

Официант давно принес заказанную закуску, но мы, увлеченные древненордическими предсказаниями, совсем про нее забыли. Тихо играла мягкая, слегка вкрадчивая, как красавица в ночном гареме, музыка.

Первое предсказание начиналось с березы, буквы «Б» и символа одновременно земного плодородия и духовного возрождения. Эта руна обычно помогает человеку укрыться от неприятеля или просто недоброго глаза и защищает от разрушения домашний очаг. К сожалению, моя «березка» оказалась перевернутой, суля некоторые препятствия в каком-то важном деле или помехи во взрастании посеянного ранее в моей судьбе «разумного, доброго, вечного». Даже в таком виде руна настоятельно призывала к выгребанию из темных углов сознания, а если получится, то и из подсознания застарелых эмоциональных гирь в виде болезненных переживаний, воспоминаний и комплексов. Лишь после решительного выбрасывания этих гирь в мусоропровод станет возможным полный, свободный и ясный пересмотр личных мотивов и побуждений.

Старонорвежская буква Л или пенные воды трансцендентного озера Урд обозначали как раз то место, где три норны, творительницы судеб людей и мира, хранили глаз Одина, добровольно им обмененный на мировую мудрость. Эта руна советовала мне плавно «перетечь» из одного состояния в другое, полностью отринув от себя стремление понять ситуацию умом, просчитать ее аналитически или пытаться рационально оценивать происходящее, следовало же целиком положиться на интуицию и ощущение в себе импульсов жизни. Руна моря являлась также предвестником скорой встречи человека с его собственным подсознанием – темной стороной самого себя. Судьба готовит к тому, чтобы в итоге я смогла с большим сочувствием и эффектом оказывать всем другим людям помощь в процессе их внутреннего самоанализа и духовного развития.

Солнце викингов в виде молнии или буквы З заставят меня в будущем всегда двигаться вперед, в буквальном смысле колобком катиться дальше по жизни и всеми силами укреплять силу духа. Они же служили предвестниками великого прозрения и прорыва.

– А как это солнце одновременно может быть в виде молнии? Какое странное представление сложилось в головах древних викингов. Неужели грозу они считали следствием протуберанцев, уже в те времена умели видеть вспышки на солнце?

– Ник, посмотри внимательнее на начертание знака – это же обычные половинки свастики, а две половинки образуют полный солнечный диск или солнцеворот. Так что все просто и логично.

В любом случае эта руна была хорошим знаком и уверенно обещала мне «вознесение» на вершины здоровья, успеха и славы в сиянии теплых солнечных лучей после перенесения всяческих невзгод и житейской мутотени. В общем, хорошо все, что хорошо кончается.

На радостях я высоко подняла бокал из переливающегося всеми цветами радуги хрусталя с игривым шампанским и провозгласила веселый тост за колдовские способности Николая.

– А сам свою судьбу не желаешь попытать? Мне отчего-то кажется, что тебя ждет скорое счастье. Давай проверим, а, может, я тоже, подобно Вельве-прорицательнице, сумею распутать клубок золотых, серебряных, льняных, хлопчатобумажных и прочих судеб и различить твой мистический путь среди сплетенных нитей. Мне верится, что большая и хорошая любовь стоит на твоем пороге и призывно улыбается.

Кокетливо взмахнула я длинными при помощи «Макс Фактора» ресницами, хотя в столь затемненном помещении подобные взмахи могли и не иметь обычного эффекта. Но какой-никакой, а эффект все же вышел. Николай довольно охотно согласился испытать судьбу, явно мной залюбовавшись. Продолжая неотрывно глядеть на меня, он запустил холеные, ухоженные пальцы в мешочек. Вскоре на наш стол легли три камушка, и, как выяснилось минутой позже, все они предвещали разворот не очень-то веселых событий. Должно быть, нечто серьезное Николай загадал про себя!

Первая руна, похожая начертанием на православный крест, означала букву Н и некое суровое испытание. Символ целиком принадлежал безжалостным и неумолимым скандинавским норнам, вечно прядущим ткань судеб и решительно обрезающим лишние нити. Они сами определили свой знак как «огонь страстного желания, спаляющий все вокруг дотла и ведущий к потерям». Руна призвана была продемонстрировать пропасть между желаемым и возможным к достижению цели. «Надвигаются тяжелые времена, и все усилия человека окажутся тщетными, – вещала она. – Но лишь в самый темный час судьбы смертному дано увидеть, что под видом приносящего боль и страдание ограничения перед ним воочию предстал сам великий учитель жизни». Крест вел человека к внутренней переоценке жизненных ценностей и собственных возможностей.

«Иса» – руна льда или мифического ледяного потока Нифлхейма с нестерпимым звоном, лязгом и скрежетом яростно извергающегося из Асгарда в Миргард подобно водопаду Виктория, только страшней и хуже, пророчествовала о нетерпимо болезненном и мучительном затормаживании некоего процесса, предсказывала неодолимо-грандиозное, но невидимое препятствие и настоятельно рекомендовала человеку безмолвствовать и бездействовать. Оказывается, Нифлхейм согласно скандинавским поверьям был миром холода и тьмы, может быть даже, что викинги имели в виду Антарктиду. В общем, ничего хорошего эта руна человеку не сулила, если только он не являлся полярным исследователем типа Фритьофа Нансена.

Последний камушек предначертал одновременно древнюю руническую букву П, она же брошенный жребий, «заколдованный круг» и «гнев великой богини». Графически символ показывал раскрытый мешочек для вынимания жребия, представляя игру слепого случая и предвещая нежелательные перемены. Такая руна могла также служить знаком символической или даже реальной смерти. Николай пришел к выводу, что в данном раскладе руна рока скорее всего должна трактоваться как неудача, страдания и лишения опосредованно, то есть без злого умысла, вызванные поведением некоей загадочной платиноволосой валькирии.

Что и говорить – не самые приятные пророчества Коля предрек сам себе. Сама на себя сильно раздосадованная за то, что приставала к человеку с глупыми гаданиями, виновато потупила глаза в тарелку с севрюгой.

К счастью, глупые предсказания каких-то тяжелых испытаний нисколько не испортили Николаю ни настроение, ни аппетит. Скорее всего он попросту в них не поверил – замечательная способность мужской души. Вот я бы на его месте впала бы как минимум в недельную депрессию.

– Что же поделаешь… – с философски-ироническим видом произнес вовсе не челом омраченный, а по-прежнему элегантно подтянутый Коля, звонко со мной чокаясь высоким бокалом с золотистым игристым. – Недаром говорят: от судьбы никто не уйдет. Вот ты послушай мой последний «мед Одина»:

Стакан на опохмелку

Мы пьем, не загордясь;

Потом лицом в тарелку,

Но все же ведь не в грязь!

Пусть жизнь идет коряво

И бьет – не в бровь, а в глаз.

Зато ведь на халяву

Она нам всем далась!

Николай заказал у пролетающего мимо на всех парусах официанта любимой водки «Русский стандарт». Официант удивительно оперативно принес поднос с серебристой бутылочкой, которую веселый филолог и дипломат по совместительству принялся мне очень и очень расхваливать. Я не удержалась – решила попробовать и получила от Коли полный стакан, хотя просила лишь чуть-чуть плеснуть. Махнув рукой на все условности, мы с Колей выпили водку на брудершафт и по чисто русской методе. А после лицо Николая странно помрачнело, будто бы свинцовая туча грозовая на него нашла.

– Знаю я эту «загадочную даму-валькирию» и ее «неумышленные действия» очень даже хорошо, – багрово покраснев в скользящих отсветах вращающихся шаров и шумно вдохнув кубик воздуха в душноватом зале, с неожиданной горечью заявил он.

Физиономию моего спутника на мгновение исказила смешная гримаса оперного Мефистофеля с «секси» изломом угольно-черных бровей. Этот интригующий излом Майка Ковалевская подметила первая. Его стакан со звенящим грохотом был поставлен хозяином обратно на стол. Переливы зеркальных дискотечных шаров становились все ярче и ярче. Мне сделалось необыкновенно жарко и также весело.

– Женушка моя бывшая отправила меня с вещами на дачу, с сыном разрешает видеться исключительно по своему величайшему капризу. Живу теперь вместе с кроликом!

– А что это за Кролик? Прозвище какой-нибудь хорошенькой девушки?

– Да какой девушки! Обычный серый кролик у меня. Тишкой зовут. Завел для сына. Теперь каждый вечер лишь одно божье создание встречает с радостью; ждет, что накормлю. Вот уезжал, оставлял его семье друга, так рассказывают – Тишка по-собачьи скучал без хозяина; ел плохо.

Несчастный муж печально опустил чернющие ресницы и склонил голову на правое плечо, его лицо полностью залил лиловато-серый сумрак. Лишь металло-серебристые всполохи света принялись периодически озарять остроскулую гримасу. Мне стало его жаль и от этого грустно. Нет, оптимистический настрой все-таки много лучше. Я налила еще водки и ему, и себе и предложила выпить. Николай спохватился:

– Только скандинавки так поступают в присутствии кавалеров. Здорово же ты, Вероника, онорвежилась. Валькирия демонстрирует свою независимость.

– Да я не демонстрирую, я просто…

– Не обижайся, это я так… Сорвался немного. Хочешь, я тебе стихи почитаю?

Эх, змеюка ты подколодная

Вздорная, скользкая и холодная!

Хвостиком – шмяк, глазками – зырк,

Острые зубки, и острый язык.

Вовсе не дожидаясь моего согласия, сквозь зубы он процитировал часть своей, видимо, большой поэмы.

– А ты знаешь, как стервы обычно заманивают мужиков в свои лапы? О, это такая стандартная и почти всегда успешная, хотя по сути кристально прозрачная технология. Даже самые умные, интеллектуальные и продвинутые покупаются. Вначале эти бабенки такие милые, заботливые, женственные. Чуть позже очаровашки начинают сильно опаздывать или приходить на свидания через одно, но все объясняют разными благовидными предлогами. Когда объект им звонит, ласковыми такими голосками отвечают, что спасибо, конечно, и очень рады бы, но другие уже пригласили чуть-чуть раньше. В общем, интригуют «умников» противоположного пола как могут, и, надо признаться, это хорошо работает. Время от времени все же звонят тебе сами, хотя исключительно с какими-нибудь бытовыми проблемами, а потом даже спасибо забывают сказать за их решение. Вроде как это они сделали тебе одолжение. А ты, как слепой мотылек, летишь на этот стервозный огонек, хотя интуиция ведь подсказывает что к чему… Вот женишься на ней и тут…

– Да не надо, Коль, об этом вспоминать. Бывают разные женщины, скорее всего тебе просто не повезло, но всегда надо надеяться на лучшее будущее. Как говаривал великий классик, Лев Николаевич Толстой, «выходя замуж, женщина добровольно меняет внимание многих мужчин на невнимание одного», а еще его же «большинство требовательных и придирчивых мужей не заслуживают ни в коей мере даже тех жен, которых имеют», но это скорее мой случай, а не твой…

– Послушай, Вероника. Я хочу тебе сказать… Когда я увидел тебя, Вероника… Ты знаешь, у тебя очень открытое, честное и чистое лицо – лицо Архангела с древних фресок. Я бы еще сказал: такое же мужественное, иногда слегка суровое, но всегда светлое, доброе и нежное. Оно – как золотистый персик в лучах восходящего солнца… Вот!

Несколько разноречивых эмоций начали борьбу в темных глубинах моего сознания. Женская моя сущность еще секунду назад ожидала любовного объяснения. Она и смущалась, и протестовала, и ликовала, и готовила умный вразумительный ответ… Теперь я едва-едва сдерживалась, чтобы саркастично и грубо не расхохотаться над собой. Было как-то и приятно, и одновременно стыдно за свою же глупость, – в общем, полная каша и в голове, и в душе, и в эмоциях.

Пришлось извиниться и выйти в «lady’s room» (женскую комнату), как сказали бы манерные англичане. Слишком вульгарное для них слово «туалет», произнесенное вслух в приличном месте, способно всю старую добрую Англию привести к безвременной кончине. Нет, а я-то: голова – кочан капусты! Ну не ожидала от себя; видите ли, соскучилась по любовным признаниям.

Умывшись холодной водой, я поняла, что мои серебряные «Тиссот» показывают больше половины девятого вечера и, следовательно, бабушка ждет. Слегка покачиваясь на изящных каблучках-рюмочках, подобно новорожденной газели, вернулась к столику и сочувственно объявила приговор безжалостной судьбы-разлучницы Коле, мрачно жевавшему севрюгу с артишоками.

– Ты послезавтра уже уезжаешь?! Так скоро! Мне искренне жаль до слез. Вот возьми фотографии на память: здесь ты, я и Майя.

С невеселым видом Коленька вытянул из сумки пачку фотографий. Две из них случайно упали под стол. Я подняла и вгляделась в них: там я и Майка, обе в полуобнажающих нарядах и здорово загорелые, обворожительно хихикали на фоне ГУМа и Гостиного двора. Очень даже неплохо получились. Заверила Колю, что мне тоже все очень жаль, и попросила передать часть фотографий Майе.

– Конечно же, для нее я сделал дубликаты. Ни о чем не беспокойся, я все передам. Пойдем, провожу тебя в самый последний раз.

Полулежа на входных дверях, давешние весельчаки со свадьбы пытались курить.

– Ой-ой-ой, опять идет! Ты только погляди на этого ангелочка! – завидев меня, снова возопили поддатые гости.

– Ангельские, небесно-голубые глазки, а прям как два синих лазера. Кожа аж светится, будто бы под ней лампочки вкручены. Волосы вообще ярче солнца. Такие нежные чувственные губки и уже чуть-чуть тронуты…

– Наступающим осенним тлением, а сама-то вся – как минималистская шведская спичка. Большое спасибо, мальчики, за поэтические сравнения и еще раз от души поздравляю со свадьбой, – очень вежливо попрощалась я с ними, проходя в кованые двери, весьма галантно для меня придерживаемые несколькими парами мужских рук.

Николай погрустнел еще больше, его меланхолия передалась и мне. На выходе из метро он купил мне, как русалочке, прелестный букет из задумчивых белых лилий в листьях свежего папоротника. Продавец чем-то попрыскал цветы, и на них засверкали миллионы росинок-слезинок, что тоже добавило к общему настроению дополнительную нотку сожаления о чем-то хорошем, но уходящем и несбыточном.

Я уткнула лицо в нежные лепестки цвета мрамора при лунном освещении, пытаясь выразить в словах трудноуловимый, несколько холодноватый, действительно какой-то лунный аромат этих печальных цветов. Мы почти дошли до моего родного подъезда; на душе и вокруг было светло, закатно-розово, тихо и чуть-чуть грустно.

– Вот и стоим у дома твоего в самый последний раз.

Как действовать, не мешкая?

Ведь рухнул домик карточный,

Остался мне насмешкою

Лишь голос твой загадочный.

Акулы вечны происки,

И движимы лишь голодом,

Как чувства – в вечном поиске,

Иначе – смерть от холода.

Держу я полудохлыми

Те чувства ненасытные,

Стою один под окнами

Голодный и настырный я, —

патетически искренне и с большим чувством продекламировал действительно очень расстроенный стихотворец. Честно говоря, я даже не ожидала.

– Можно мне поцеловать тебя на прощание?

С видом прелестной Дунюшки из пушкинского «Станционного смотрителя» потупила я голубые очи и молча кивнула, слегка растерянно прикрывая лилиями нижнюю часть лица. Николай, взяв за плечи, чуть развернул меня к себе. «Много могу я насчитать поцелуев с тех пор, как этим занимаюсь, но ни один не оставил во мне столь долгого, приятного воспоминания, как тот Дунюшкин поцелуй». В моей голове пронеслись слова Александра Сергеевича Пушкина – отца русской поэзии: «Наконец и с ней я простился, и она проводила меня до телеги».

– Вероника, немедленно марш домой!

В тот же миг с балкона раздался к старости ставший басовитым голос моей бдительной старушки. Я облегченно ойкнула, быстренько чмокнула Колю в пропахшую лунными лилиями щеку и опрометью бросилась в черные объятия старого подъезда.

* * *

Примчавшись домой и взволнованно расцеловав возмущенную до самых глубинных фибр души происками мужчин-нахалов, которые только и рыщут, что где плохо лежит, мою совершенно бескомпромиссную в любых вопросах бабушку, я сразу же бросилась к телефону звонить Майке. Что это она там заливала Коле насчет дачи, может, эта кокетничающая красотка-шалунья уже вернулась? Боже мой, да какая дача, если есть такая отличная возможность устроить свою личную жизнь!

Трубку сняла Изабелла Сократовна с ее придыхающим на французский манер воркующем «алле». Ну, наконец-то, хоть кто-то дома!

– Нет, Никочка, Майечка не на даче, а в госпитале. У Миши утром случился внезапный приступ панкреатита, и его срочно госпитализировали. Она была просто вынуждена поехать с ним и пока домой не возвращалась и не звонила.

– Петеньке плохо? – испуганно переспросила я, думая, что Майкина мама перепутала имя собственного внука по причине внезапно поразившего ее на нервной почве невроза-склероза. Я абсолютно не в курсе, какой орган страдает при панкреатите, но само название звучало слишком серьезно и угрожающе.

– Ой, Ника! Извиняюсь, милочка, но типун тебе на язычок! Да не дай-то бог. Это у Миши-доцента панкреатит. Но больше чем уверена: с ним все обойдется благополучно. На Мише что угодно заживает, извиняюсь, как на арктической лайке. А ты ходила к ясновидящей? Мне Майечка рассказывала, что ты собиралась. Мы с ней много читали в газетах и хотели бы сходить, да больно дорого она берет за сеанс. Ну и кем ты была в своей предыдущей жизни?

В русском издании женского журнала «Космополитен» мы с Майей вычитали ну просто очень хвалебную статью под названием «Откровения ангела-хранителя» о некоей русской московской ясновидящей магине и целительнице. Ясновидящая, например, могла с ходу рассказать страждущему, какие-такие дела-поступки он совершил в своей предыдущей биографии, какую вину ныне вынужден искупать или же, наоборот, за что нынче так наслаждается жизнью в нирване успеха и блаженств. В статье черным по белому было написано: «в нирване успеха и блаженств», хотя, насколько помнится, согласно понятиям всех видов йоги, нирвана – это «вечное ничто». Только просветленный маг может знать, какие там, в абсолютном ничто, блаженства и что там определяется как успех, а простым смертным подобные сокровенные знания не даны вовсе.

Мы с Майкой загорелись сходить, тем более что имя этой белой колдуньи года два гремело по стране в несколько раз круче, чем в свое время имя Джуны. Еще выяснилось, что целительница реинкарнировала в одну нашу знаменитую фотомодель душу американского миллиардера Джона Рокфеллера, и теперь одного ее прикосновения к человеку достаточно, чтобы ему начало «фартить» в бизнесе и в деньгах. Модель сделала вышеуказанное заявление в популярном телешоу, и все, кто мог, – в основном телеведущие, журналисты, операторы, осветители и прочие лица мужского пола прямо в эфире бросились трогать телезвезду за всевозможные выпуклые и впалые места. Хотя им и до того везло, но тут, на съемках, повезло еще больше и прямо за так. Естественно, все – и работники массмедиа, и публика в зале, и телевизионные зрители остались довольны и фотомоделью, и колдуньей, а ведущий посоветовал повесить портрет звезды на стенку в квартире – мол, даже так денежные энергии потекут прямо в руки желающих.

Мне лично знаменитая жрица Гекаты-Реи, Изиды и Хатор, она же ясновидящая предсказательница лучей судьбы поведала, что всего лишь каких-то триста лет назад я была художником-ювелиром Бенвенутто Челлини, чем несколько удивила и расстроила. Не мог такой великий художник и такой хороший человек сотворить в свое время настолько халтурное изделие, чтобы в последующей реинкарнации его бы так изводил грозный муж. Хотя, может, я злата-серебра или бирюзы какой с жемчугами заказчикам не довешивала, за что и страдаю теперь. Поделом! И про Майю я спросила, как ей клятвенно обещала. Оказалось: лет пятьсот назад она работала инквизитором в Уэльсе. Графство Уэльс в Объединенном Королевстве я посещала, к сожалению, всего один раз, да и то очень давно, о деятельности тамошних инквизиторов совсем ничего не знала и потому слушала прорицательницу, раскрыв рот и трепеща от почти священного восторга.

По всему выходило, что бывшие простые римские рабы, феодальные крестьяне и рабочие посудомойки после новой реинкарнации к ней почему-то не захаживали, видимо, у них по-прежнему было не густо с деньгами. Вот такова она, Се Ля Ви и сила кармы, хоть тресни.

И про сыночка своего ненаглядного я, естественно, все разузнала подробно. Игоречек раньше проявлял свою незаурядность в виде математика Рене Декарта, но чуткое материнское сердце мое об этом догадывалось еще до всяких гаданий. Разве мог бы быть кем-либо иным сын такой замечательной матери, как я?

А про успех в вечном ничто я, оказывается, с самого начала все тоже правильно поняла: когда тебя в этой жизни уже ничто не колышет, то достижение столь замечательного состояния и есть самый большой успех.

Обо всем об этом я наболтала время от времени шумно вздыхающей Изабелле Сократовне в темпе анданте, поэтому-то и уложилась где-то в час с небольшим. Моя мама уже два раза успела разогреть кислые щи со свининкой, кстати сказать, мои самые любимые.

Наконец-то Изабелла Сократовна почувствовала себя удовлетворенной моими сведениями о местной московской мистике и по-королевски величественным, как в старые добрые времена, голосом попросила передать трубочку милочке Лидии Владимировне. В самых цветистых и поэтических выражениях она расхвалила маме меня: я-де разэтакая умница и растакая красавица, и характер прямо ангельский (вот бабушка моя не слышала!), и пригласила милочку Лидию Владимировну обязательно к себе в гости в самое ближайшее время. Тут мама окончательно оттеснила меня, смеющуюся, от трубки и грозно указала на стынущий суп.

В самом деле я любила Майину мать. Любила ее не только за всегдашние комплименты в мой адрес, хотя такое всегда и всем нравится, но и за ее кажущийся чуточку забавным, манерным и старомодным стиль речи; за тяжелые черепаховые гребни в волосах; за массивные золотые цепочки – символы обожаемого ею модерна на объемной груди; за черные кружевные кофточки из колеблющегося и как бы живого бисера; за французскую манеру выговаривать слова; за увесистые бронзовые канделябры, горделиво возвышающиеся на дородном серванте темно-красного дерева в ее доме; за старинные резные в позолоте рамы зеркал… Все это было неотъемлемой частью моего детства и, оказывается, давно уже стало частью меня самой. Совсем неважно, что в моем родном гнезде и дизайн, и атмосфера, и стиль общения всегда были несколько иными.

Глава 14

Вот отзвонили мне литые колокола на Красной площади, отсверкали золотом луковичные купола древних храмов, отстучали мои быстрые серебряные каблучки по красной брусчатке, омыл долгожданный освежающий летний ливень, отсалютовала празднично роскошная московская гроза, послали легкие воздушные поцелуи веселые кучерявые облака, не спеша плывущие в дальние и ближние страны по высокому светлому небу. «Увидимся с вами в стране викингов и фьордов», – мысленно крикнула я им, прощаясь.

Лишь теперь, к середине жизни, начала я понемногу постигать, что после дождя звуки колоколов в небе особенно чисты; нежное сияние русской церкви делает глаза смотрящего добрее и яснее и освящает человеческое сердце святым покоем, небесные облачка частенько наполняют складки девичьих платьев и юношеских карманов, а о взрослых они забывают; истину и в самом деле можно отыскать в бокале красивого на просвет, хорошего крепкого вина; даже недолгое пребывание на родине дарит человеческому сердцу мир и успокоение, а одного-единственного цветка вполне достаточно, чтобы прознать обо всех сразу удовольствиях и радостях необъятной вселенной.

Вечером последнего в Москве дня я не усидела дома и опять выбежала на улицу еще раз проститься с родным городом. Стоял совсем обычный теплый и слегка утомленный летний вечер; сиреневые улочки расходились быстро и терялись из виду; уютный домашний свет только-только начинал зажигаться в моих любимых московских окнах; вспыхнули неоновые рекламы и подсветки, расцветив пастелью всегда молчаливые вечерние деревья; прошелестели мимо усталые троллейбусы; откуда-то издалека донеслись звуки музыки – люди играли веселую свадьбу.

Когда-то в ранней юности я так любила часами бесцельно шататься по городу и смотреть вокруг, не думая совершенно ни о чем, но жадно воспринимая, впитывая в себя окружающее, остро наслаждаясь людскими лицами, нетерпеливыми гудками автомашин, смешными манекенами в витринах магазинов, пестрыми афишами, пахучими ветрами; тем, что я просто иду-шагаю по Москве…

А утром бабушка рыдала в голос, будто бы на войну кого-то провожала, и предрекала себе скорую кончину, мама смущенно отворачивалась и молча вытирала тыльной стороной кисти катящиеся по смуглым щекам слезы, пока я выволакивала в коридор свой, ставший малоподъемным от книг на русском языке кожаный чемодан. Книги в основном были детскими учебниками и сказками для Игоря, моего дорогого мальчика. Я уже страшно по нему соскучилась, хотя мы с ним перезванивались примерно раз в три дня.

Внизу ждало такси, чтобы везти меня в Шереметьево-2, а далее я должна была попасть прямо в суровые объятия фьордов.

– Не давай никому съесть тебя с потрохами, бедная моя девочка. У бабушки теперь совсем силы не те, одной ногой стою в могиле. Наверное, и вижу-то тебя в последний раз, теперь некому будет защитить ребенка. Вот и живешь сирота сиротой! – горько причитала бабушка, угрожающе опираясь на костыль. – Старайся ничего не принимать близко к сердцу. Все негативное и плохое по возможности отбрасывай прочь, а все хорошее сохраняй в себе и взращивай. Не падай духом, не ершись, не спорь, а будь со всеми более кроткой и ласковой.

– Боже, ну почему считают, что у человека нет характера, если он просто хороший человек! – напутствовала на прощание мама.

«И не щадя себя она завязывала знакомства с той необычной породой людей, судьбы которых явно были чреваты огромными потрясениями, взрывами новых, чистых и удивительных сюжетов и бескомпромиссных эмоций, так что общение с такими было весьма опасным занятием. Но она была так счастлива хоть на короткое время вычесть себя из приземленного рутинного, тяжелого, пыльного и тусклого материального мира, чтобы налегке вознестись к сияющим вершинам непокоренного духа. Может быть, в этом и воплощалась давняя мечта Анжелики о бесплотности среди других грубых, прагматичных и легко предсказуемых физических тел, недаром же в детстве окружающие прозвали ее маленькой маркизой ангелов. Лишь один Жоффрей де Пейрак мог бы понять и разделить ее тайные устремления».

Абзац бы аккуратненько, по-редакторски профессионально подчеркнут тонким простым карандашом – это, верно, мама моя посчитала вышесказанные строчки весьма подходящей характеристикой для родной доченьки.

Пришлось-таки тащить с собой в самолет этот полуподростковый роман про Анжелику, иначе обидела бы родных – ведь все же подарок. Опять эта Анжелика; та самая Анжелика, однажды много лет назад чуть было не втравившая меня в не слишком приятную историю.

Неужели же такое могло со мной случится?

* * *

Стоял чудесный, уже слегка томный августовский полдень. Наловив в пшеничном, полном вдобавок упоительно красивых сорняков поле побольше саранчи и кузнечиков, я спешила с ними на наш дачный участок. Легкокрылых насекомых следовало побыстрее пустить в открытое плавание в большой металлической кадке с дождевой водой. Необыкновенно интересно было наблюдать, как они, отталкиваясь своими длинными и тонкими, но на удивление мускулистыми ногами, с резким выбрасыванием этих самых ног в противоположную от себя сторону, пытаются как бы проскакать по воде на фоне темнеющего в глубине вод отражения моей любопытной физии. Если Бог существует, то скорее всего именно так и с таким же любопытством он наблюдает сверху за суетливыми потугами и страстями этих смешных созданий, то есть всех нас.

Почти беспредельное поле: червонно-золотое, сияющее ярче церковного иконостаса, полное тяжелых тугих колосьев, из зерен которых при надкусывании вытекала густая белая жидкость, как я определила впоследствии, очень похожая на кокосовое молоко; изумительно сверкающее сине-лиловыми звездочками, а может, просто капельками ситцево-синего неба в виде цветочков-василечков и колокольчиков расстилалось за моей спиной (я знала!) до самой линии горизонта на все четыре вольные стороны. Где-то далеко-далеко темнела неровная полоска леса, чуть далее ленивой гусеницей ползла электричка в Москву, с другого края веселили сердце разноцветные игрушечные домики – то для меня и была малая Родина или путь к дому, в котором ты всегда был, и бабушка, которую ты видел, сколько себя помнишь.

Итак, я несла банку с плененной саранчой, а навстречу шел наш высокий, импозантный даже в рабочей одежде и кирзовых сапогах, благородно седовласый председатель садового объединения «Искусство и дизайн» с как всегда интеллигентно-умным и уверенно представительским выражением лица. Он явно размышлял о чем-то важном, скорее всего о правильном и своевременном страховании садового инвентаря (таково было красивое литературное название для всякого рода тяпок, граблей и лопат) или о текущем графике привоза теса, шифера и вагонки с оргалитом. Ведь для всех взрослых на наших дачах это были просто заклинательные слова, а уважаемый, примерно пятидесятилетний Валентин Григорьевич как бы выполнял функции местного верховного жреца.

– Добрый день, Валентин Григорьевич! – как всегда со взрослыми, очень вежливо поздоровалась я, чтобы лишний раз не нарываться на какие-нибудь с ними неприятности.

– А, Ника, дочка Лидии Владимировны. Здравствуй, здравствуй! Это кто там сидит у тебя в банке? А, саранча зеленая. А в пакете? Ну совершенно ясное дело, что играть с кузнечиками в тысячу раз интереснее, чем сидеть на скучных собраниях. Кто может в этом сомневаться?! Я и сам, скажу по секрету, точно так же думаю.

Нестерпимо горячая краска смущения моментально залила мое лицо, хотя я уж постаралась как можно ниже опустить как следует непричесанную с утра белокурую голову, чтобы скрыть этот предательски стыдный детский румянец. Вот в самом деле, что я за человек такой: стоило бабушке заговориться с соседкой, так я сразу же и унеслась прочь совершенно растрепанной – просто забыла провести расческой по волосам.

Валентин Григорьевич, по бабушкиному же определению, являл из себя «большую шишку на ровном месте», так как он не только председательствовал на наших дачах в летнее время, но и работал заместителем директора центрального издательства. В председатели его уже много раз подряд выбирали единогласно и единодушно, ходили упорные слухи, что он может «со всеми договориться» и «все достать». Еще года два назад, например, мне было очень любопытно узнать, а смог бы Валентин Григорьевич договориться с каким-нибудь приведением или же достать белого пони, но спросить я стеснялась. С замиранием сердца я тогда думала: «А может, он и вправду Великий Магистр волшебства, второй Волшебник Изумрудного города!», но теперь это было мне без разницы: выросла и перестала так верить в чудеса.

– А что ты любишь читать, милая и прелестная девушка Ника? – приятно польстил мне первый местный кандидат в садово-огородные Маги и Волшебники.

– Да я обычно прочитываю почти все, что в руки попадает. Лишь бы было не слишком скучно. Сейчас вот опять перечитываю «Анжелику – маркизу ангелов» – это про одну французскую девочку, живущую в XVII веке. А еще «Мопра» Жорж Санд про разбойников. Здесь поблизости ведь нет библиотеки, приходится как-то обходиться, – честно и прямо отвечала я, чисто интуитивно начав ожидать возможность подарка от местного чародея своей милой и прелестной особе. О библиотеке председателя в окрестностях прямо легенды ходили.

– Анжелика… Вероника… – растяжно произнес Валентин Григорьевич два этих имени, как бы смакуя эти звуки на легком предвечернем ветру. – На мой взгляд и вкус, твое имя красивее. В нем звучит сама небесно-голубая Италия. Верона – город, в котором родилась Джульетта. Кстати сказать, прелестная девушка, в моей избушке так же, как и в московской квартире, имеется очень неплохая библиотека. Особенно много хороших книг по искусству. Ты всегда можешь забегать и выбирать себе для чтения все, что понравится. Твоя любимая Анжелика также наличествует в виде «Анжелики в Новом Свете». Скорее всего, продолжение, однако сам не читал – не знаю.

– А когда вы будете дома?

Очень обрадовалась я такой фантастической возможности. На загородной даче действительно туговато приходилось с книгами, все, что было возможно, я уже давно по два раза перечитала. Кроме того, внутри меня окрепло чувство уверенности, что добрый председатель хочет насовсем отдать мне ненужную ему книжку про Анжелику. Зачем она ему и в самом деле, если не читал и не собирается? Только место в шкафу занимает и собирает пыль.

– Я только переговорю со сторожем и сразу же вернусь. Через час обязательно приходи.

Мы чинно раскланялись, очень довольные друг другом. Я была рада получить книги, а чему радовался председатель, оставалось неизвестным, но не столь важным.

Тщательно умывшись, причесавшись перед круглым настольным зеркалом и заплетя волосы в две толстые косички пшеничного цвета, я со вкусом пообедала бабушкиными щавелевыми щами и пирожками с мясом, капустой и луком с яйцами. Потом немного поиграла с кусачей саранчой, в конце концов смертью заплатившей за свои укусы. Как только стрелки часов приблизились к нужному времени, я, предупредив бабушку о необходимости ловли в поле дополнительного состава вредных насекомых (она опять торопилась к соседке с каким-то лекарственным средством, помогающим при артрите, подагре и склерозе, и не была так уж сконцентрирована на моих шалостях-активностях, как обычно), быстрым пружинистым шагом отправилась в гости к председателю. Окруженный высокими соснами, стоящий на светлом сухом пригорке, его большой рубленый дом был пока единственным, который имел почему-то запрещенную кооперативным уставом к строительству «ломаную» крышу нетрадиционной формы. Ах, сколько же «копий, стрел и булав» металось и ломалось на каждом садоводческом собрании из-за этих самых крыш. Совсем я не могла уразуметь, почему их нельзя было строить; по-моему, они выглядели очень красиво, а особенно при полном остеклении с торцов, как у Валентина Григорьевича.

Валентин Григорьевич мирно пил чай на сверху донизу застекленной веранде в уютном перекресте искоса падающих золотистых лучей. Он уже успел переодеться в мягкую клетчатую рубашку из фланели и, предмет моей особой тайной мечты, отличные голубые джинсы «Леви Страус».

– А, пришла прекрасная, как фея, Вероника. Прошу к столу пить чай с вишневым вареньем. Варенье сам варил, поэтому внутри ягод не косточки, а грецкие орешки. Адский был труд, надо признаться, но у меня есть немецкий автоматический косточковыдавливатель.

Любезно и уважительно, совсем как взрослую, пригласил меня войти очень радушный и ласковый хозяин. В большую, всю в розах снаружи и внутри, чашку ароматного чая он щедро добавил мне изумительно красивой, ярко-изумрудной по цвету жидкости из ребристо-льдистой заграничной бутылки необычной квадратной формы с золотой этикеткой. Я даже не успела вежливо возразить.

– Очень улучшает вкус чая, это «Мидори» – бразильский ликер из дынь. Надеюсь, тебе понравится.

«От зеленого вина отрекалася она», – почему-то вспомнились стихи Пушкина про русскую Белоснежку, но вкус чая действительно намного улучшился, и мне понравилось. Я поблагодарила Валентина Григорьевича, и он жестом фокусника откуда-то достал, небрежно снял упаковочный целлофан и раскрыл для меня огромную, черную и волнистую, как ночное море, коробку с доселе мною невиданными сверкающими прозрачной фольгой всех цветов радуги французскими настоящими конфетами с коньячной начинкой. От удивления я потеряла дар речи: мама и бабушка всегда старались уберечь от меня мало-мальски приличные конфеты для взрослых гостей. Для гостей, и лишь для них раскрывались новые коробки с шоколадным «Ассорти», хотя они и на четверть не выглядели так шикарно, как эти. Я догадалась, что только для меня в изящной хрустальной вазочке разложены пирожные эклер, наполеон и корзиночки, и с огромным удовольствием съела по каждому типу.

Расслабленно сидя напротив меня на широкой полированной сосновой скамье с высокой резной спинкой, Валентин Григорьевич попивал не только чаек, но и красное французское «Каберне» попеременно, а возле него небрежно лежала стопка никогда ранее мною не виданных, но очень красивых глянцевых журналов. Журналы назывались «Playboy», и на всех без исключения обложках были изображены роскошные голые красавицы. Мне шел тринадцатый год, и обнаженную натуру обоих полов нам уже вовсю ставили в художественной школе, но все равно ужасно хотелось полистать прямо-таки излучающие свет крупноформатные иностранные страницы, похожие на окно в другой, почти божественный мир, однако спросить об этом прямо я все-таки постеснялась.

Наш проницательный председатель, видимо, как им, председателям, полужрецам и знатокам человеческих душ положено, как-то очень быстро догадался о мучительной душевной борьбе ребенка «и хочется, и колется».

– Если желаешь, Вероника, то можешь полистать журналы. Ведь ты уже взрослая девушка, – дал он мне мягкое, расслабленное, ласковое разрешение. Я кивнула, недолго раздумывая, журналов было много, и хотелось успеть пролистать все.

Еще не совсем осознавая почему, но две прехорошенькие белокурые сестрички-близняшки в песцовых горжетках и на высоченных каблуках – то было все их обмундирование полностью, если не считать больших кольцеобразных серег, привлекли мое особо пристальное внимание. Я точно видела их где-то раньше, но не могла вспомнить, сколько ни старалась, а лишь напряженно рассматривала с некоей смутной и неопределенной мыслью, которая ну никак не желала всплывать на поверхность сознания.

– А ведь они похожи на тебя, как две капли воды, и только чуть-чуть старше, – внезапно услышала я где-то над собой совсем близкий голос: оказывается, председатель и заместитель директора в одном лице пересел на скамью ко мне, а я и не заметила.

– Вот тебе книги: твоя «Анжелика в Новом Свете», а еще «Лолита». «Лолита» – это рассказ о девочке твоего возраста, а написал его писатель Набоков – великий русский классик.

Я с покорным вздохом приняла довольно, на мой взгляд, толстый роман классика из пухлых, почти женственных рук Валентина Григорьевича, сделала заинтересованное лицо и принялась вежливо-внимательно перелистывать страницы, не особо вчитываясь в содержание.

Русских классиков, особенно Достоевского и Чернышевского, бабушка и так заставляла меня читать каждый божий каникулярный день не меньше, чем по два часа, утверждая с несгибаемым упорством, что они сильно развивают душу ребенка. Этого каждодневного развития мне хватало через край, так что дополнительными классиками я не интересовалась. Вообще, не дай бог, бабуля узнает, что еще и такой есть! Он наверняка тоже успел издать целое собрание сочинений, у классиков каким-то мистическим образом всегда оказывалось полным-полно времени на написание многочисленных томов. Отказаться от книги в твердом коричневом переплете прямо было неудобно, но про себя я твердо решила, что читать роман все равно не стану, а спрячу куда подальше с глаз. Конечно, мне хотелось бы поскорее вернуться к просмотру красивеньких журналов, но к досаде моей милейший сосед чересчур внимательно наблюдал за моим рвением к классической литературе, и пришлось усердно изображать интерес к объемной скукоте без единой картинки, или по-взрослому – иллюстрации. А там даже от имени главного героя – Гумберт Гумберт веяло чем-то ужасающе пресным, нравоучительным, нафталинно-скукоженным и старомодным; едва ли кто-нибудь с таким дурацким именем мог иметь хоть сколько-нибудь стоящие приключения, как, например, Монтигомо Ястребиный Коготь, Чингачгук Большой Змей или даже собака Шарик из «Четырех танкистов». Этот предпенсионного возраста Гумберт наверняка окажется в сто раз тягомотнее самого Алексея Александровича Каренина, и вяжется он к какой-нибудь там Лолите исключительно ввиду своего крайнего занудства. А кто ему эта малолетняя Лолита? Внучка, что ли?

– Так тебе нравится книга, Ника? – еще более медовым, чем прежде, голосом спросил Валентин Григорьевич, слегка полуобняв меня за плечи и жарко дунув в шею.

– Очень нравится, большое спасибо! Начну ее читать прямо сегодня вечером, – вежливо листая страницы, но уже начиная здорово нервничать, отвечала я ему. Почему-то особо остро захотелось домой, к бабушке.

– Мне, наверное, уже пора домой.

Нерешительно попыталась я уклониться от уж слишком наседавшего с правой стороны соседа. Совершенно ни с того ни с сего Валентин Григорьевич как бы и обрушился на меня и одновременно схватил в охапку. Не зная, что и думать о таком странном поступке серьезного взрослого человека, я растерялась окончательно.

Его белые пухлые пальцы с ровными коротко стриженными ногтями очень быстро расстегнули мою кофточку и вытащили на свет божий мои девичьи груди: две упитанные бело-розовые горки.

– Никогда в жизни не видел ничего подобного! – залепетал председатель не своим голосом и, видимо, окончательно свихнувшись, жадно набросился на них. Их, похожих на ровненьких молочных поросяток, он принялся целовать так, словно бы желал проглотить моментально и целиком, куда там угнаться Серому Волку.

Продолжая пребывать в некоей умственной прострации, я одновременно думала о правильном формулировании вежливого прощания со взрослыми в такой запредельной ситуации; о ждущей меня бабушке, верно, поливающей сейчас в саду флоксы; о том, как бы вывернуться половчее и убежать отсюда поскорее и подальше, и еще почему-то о разноцветных чашках и бутылках, подрагивающих и позванивающих на деревянном столе.

– Никогда в жизни не видел подобной красоты!

Меж тем, со стоном вдохнув кубик дополнительно воздуха, ошалелый пожилой человек одной рукой удерживал меня за косы, а другой еще пытался их поглаживать. Одновременно он упрямо впивался в мои нежные соски своими краснющими, как у вампиров, губами, пытаясь их всосать в глубины своего, видимо, бездонного рта. Потом я скорее увидела, чем почувствовала, что польские джинсы уже стянуты с моих бедер; пылкая соседская прыть возрастает и прогрессирует все дальше и глубже; а этот сумасшедший с его дикими, глупыми и еще самую чуточку смешными поцелуями быстро опускается ниже и ниже талии. Вот его раскаленная ладонь щекотно копошится между моих бедер; в том месте даже я сама себя никогда не трогала.

В конце концов председатель почти совсем оказался на коленях под столом, постепенно увлекая меня туда же. Я же пока держалась на ногах твердо, все более и более находя ситуацию неловкой, неуместной и недостойной. Как вавилонская башня на своих непутевых строителей, взирала я сверху вниз на его аккуратную серебристо-пепельную макушку. Потом взяла со стола и решительно вылила на эту самую макушку тягуче-сладкую зеленую жидкость из наполовину полной бутыли с ликером. Квадратная бутылка потом выпала из моих рук и покатилась по полу со страшным грохотом, но не разбилась. Как бы очнувшись от глубокого сна, Валентин Григорьевич оторвался от моего сильно загорелого тела и удивленно посмотрел сначала на бутыль, потом на меня большими круглыми глазами с сильно увеличенными зрачками, занявшими почти все его глазное яблоко. Его затуманенный-задурманенный взгляд «плыл», как у пьяницы, с головы на лицо стекали липкие зеленые струи, как у водяного.

Тут-то я легкой горной серной перескочила через пожилого председателя ближе к двери и, стараясь по возможности сдерживать дрожь и торопливость, опять оделась. «Анжелика в Новом Свете», как и вся литература, продолжала лежать на еще теплой скамье. С минуту помешкав, я все же взяла только ее. Валентин Григорьевич окончательно пришел в себя, поднялся с пола, оправил одежду и салфетками в голубых незабудках стер с лица ликер.

– Это тебе мой подарок, Никочка! Можешь не возвращать. Бабушке и маме ничего не рассказывай, ведь ты уже взрослая.

– Не расскажу! – твердо и уверенно кивнула я, демонстрируя отчаянное спокойствие. Да мне самой в голову бы никогда не пришло рассказать кому-либо о себе такое, стыдно ведь до невозможности.

– Умница! А еще забери с собой конфеты, подари родителям. Можно я тебя по-дружески в щечку поцелую на прощанье. Ведь мы теперь с тобой друзья, да?

– Хорошо, по-дружески можно! – гордым кивком позволила я, волевым напряжением удерживая серьезные сомнения, смущение и страх. Однако Валентин Григорьевич и в самом деле деликатно и нежно поцеловал именно туда, куда обещал. Наконец-то я была свободна и смогла крикнуть ему: «Всего хорошего!», пулей вылетев за дверь.

Домой я неслась на всех парусах и бегом, хотя за мной никто не думал гнаться.

– Ну это не ребенок, а божье наказание! Где тебя черти носили так долго? Я скажу Лидии, что больше с тобой сидеть на даче не стану, – бабушка, обеспокоенная долгим отсутствием, встретила меня рассерженными причитаниями. – В следующий раз сразу в милицию обращусь. Пусть они тебя ищут с собаками!

– Да вот… я тут… в поле с кузнечиками была. Потом… случайно… встретила председателя. А он… решил… подарить мне книжку и конфеты для тебя. Вот!

Бабушка как-то странно на меня посмотрела, недоверчиво покачала головой, но ничего больше не сказала, а блестящую, цвета чернее ночи коробку с золотым тиснением на французском языке унесла в дом.

О судьбе коробки я с тех пор так ничего и не знаю, никогда в жизни ее больше не видела, а ведь кто-то же те конфеты съел! Скорее всего соседки, да и ладно: мама привезла из города мои любимые «Столичные», «Белочек» и «Мишек на Севере». А вот Валентин Григорьевич с тех самых пор еще много лет помогал нам, одиноким женщинам, плотниками, стекольщиками, шифером, рубероидом и древесно-стружечными плитами. Может быть, и действительно он мог многое достать и не обязательно лишь прозаические, практичные и скучные вещи, но я никогда ни о чем его не спрашивала. Должна признаться: в присутствии Валентина Григорьевича отныне и навсегда уверенно чувствовала, что действительно необыкновенно хороша собой, и пожалела, когда узнала, что старый председатель умер на даче от сердечного приступа.

К тому времени я уже лет восемь была замужем за своим бывшим однокурсником Вадимом Малышевым.

* * *

Все три мальчика: Руслан, Марат и Вадим были моими хорошими институтскими товарищами; мы учились на одном курсе, в одном потоке и встречались каждый день. До сих пор то веселое студенческое время вспоминается, как самые лучшие годы жизни.

После окончания первого курса ректору нашего тогда Политехнического института имени чекиста с горячим сердцем и холодными то ли руками, то ли головой (и не вспомнить за давностью лет!) Феликса Эдмундовича, теперь, после гибели великой империи по имени Советский Союз переименованного в Политехническую академию имени академика Иоффе, пришло в голову собрать всех отличников курса в две первые группы и учить их по специальной, интенсивной и усложненной программе, чтобы доморощенные вундеркинды в баклуши на лекциях больше не били, наглядно демонстрируя всем остальным студентам второй из величайших человеческих грехов после уныния – гордыню. Вот тогда-то, перед началом второго курса, я впервые встретилась со своими друзьями-мальчишками. Вместе с ними летом я копала картошку в Луховицком районе Московской области (название близлежащего села, где можно было в сельпо купить поллитровку, помнится до сих пор – Выкопанка), с ними грелась, сушилась, пела песни и ела печеную картошку в лесу у костра, с ними же потом рыла траншеи под телефонный кабель у речки Красная Пойма и вообще дурачилась и делала много чего смешного. Чуть позже у нас появилась и много-много лет сохранялась незыблемая традиция хорошенько разыгрывать друг друга и окружающих в день первого апреля.

Самым удавшимся за все студенческие годы первоапрельским розыгрышем считаю свой. Это была моя идея, хотя и возникшая в результате совместной мозговой атаки, разослать в деканат некоторых кафедр приказ якобы начальника второго секретного отдела нашей альма-матер о тренировке по гражданской обороне в стенах института. Вчетвером, сгибаясь пополам, держась за животы и едва только не умирая со смеху, мы сочинили поистине гениальный текст, где в стиле незабвенного, всегда стриженного под знаменитого командарма Котовского, а, может, просто лысого от природы, но в целом спокойного и скромного Ивана Ивановича строго требовали, чтобы все сотрудники данных кафедр в респираторах и противогазах собрались перед обедом у входа в столовую и в таком виде на глазах у всех дожидались дальнейших распоряжений нашего особиста-скромника. Еще мы от души пообещали участникам проведение дополнительного, особо эффективного учения по эвакуации из задымленных помещений по пожарным лестницам, лекцию «Изучение ядовитых газов и устройств», а заодно и практическое занятие по правильному оформлению эвакодокументов во взрывоопасных условиях.

Респираторы и противогазы, согласно внутренней инструкции, должны были наличествовать на каждой кафедре, но только угроза немедленного расстрела могла бы заставить кафедральных сверхмоднючих секретарш напялить такие штуки на свои суперпрически и стрижки. При ядерной, водородной или нейтронной атаке они уверенно продолжали бы надеяться на свое женское очарование в тесно облегающих бедра юбках, высоких блестящих сапогах-ботфортах на шпильках, обрисовывающих стремящиеся в небо груди во всех анатомических подробностях очень пушистых и очень тонких кофточках и в колышащихся при легких девичьих вздохах длиннющих серьгах-висюльках в нежных ушках. Хотя посмотреть на умных, серьезных и интеллектуальных профессоров, доцентов и кандидатов в костюмах и в идиотском положении тоже представлялось не лишним. Может, кто из них будет так же красив, как Фантомас в исполнении душки француза Жана Маре из знаменитого старого фильма!

Несмотря на мои возражения и советы Марата, Вадим честно отстучал на машинке и даже выделил крупным жирным шрифтом вслед за липовым номером приказа совершенно реальную дату всеобщего дня смеха, сатиры и юмора, так, чтобы те, которые не совсем ослы, могли бы легко догадаться. Я тогда с Вадимом поспорила. Он же, единственный из нас, был весьма скептичен относительно всей затеи, даже предположил угрозу последующего вылета из института за подобные проделки, но до истерики расхохотался над итоговым текстом нашего документа и напрочь забыл обо всех опасениях.

«Действительно, надо быть полным ослом, чтобы купиться», – утвердил он решение остальных чуть ли не сквозь слезы от хохота. В конце концов, недаром же мы все были круглыми отличниками – главной гордостью нашего Политеха имени Ф. Э. Дзержинского.

При воспоминании о том далеком, но самом веселом первом апреля – дне смеха, мои губы сами по себе сразу же растягиваются в сладкой довольной улыбке.

Около двенадцати часов дня, создавая заинтересованный вид оживленной беседы о курсовых, я с Русланом, Маратом и Вадимом радостно наблюдала с тщательно выбранного поста на лестнице, как к институтской столовой начали потихонечку подтягиваться довольно дисциплинированные стада кафедральных мужчин и девушек. Однако противогазы они еще не примеряли, а неуверенно вертели в руках, как бы пытаясь бессознательно организовать некую дистанцию между ими и собой. Они тесно сгрудились у стеклянных дверей столовой и заулыбались, закурили и заговорили так оживленно, как будто бы не виделись лет сто.

Дражайший Иван Иванович еще не проголодался и спуститься откушать не изволил. И наша и их компания ждали и ждали его со все возрастающим нетерпением, но особист обедать упрямо не шел. Обеденное время утекало, как вода сквозь пальцы; стрелки больших настенных часов неумолимо приближались к часу, и стало очевидным, что «противогазники» наговорились, накурились, до предела оголодали и начали разбредаться. Трое из них степенно и незаметно влетели в столовую и взяли себе по подносу. Я решила, что чудесная затея с треском провалилась, как вдруг… Как вдруг долгожданный Иван Иванович, как всегда неожиданно, на миг материализовался возле нас, бесшумней любого привидения проскользнув мимо. Едва-едва мы успели вежливо-скромно его поприветствовать уже в спину и напряглись в тревожно-счастливом ожидании. По-английски вежливо, не желая привлекать внимания к собственной персоне или кого беспокоить, как поступают, например, знаменитые призраки с берегов туманного Альбиона, молчаливой тенью начальник Второго особого отдела промелькнул мимо рассредоточенных сотрудников кафедры, очень тихо кое с кем поздоровался и был таков… то есть уже сидел в столовой за стеклянной стеной. «Да, лысому Ивану шпионом-диверсантом работать при этаком таланте, а не в кабинете штаны протирать. Он повсюду бы проходил сквозь стены и проваливался сквозь землю» – так прокомментировал наблюдаемый нами ситуационный кризис Руслан Бухадов.

Ой, что тут началось! В панике и диком ажиотаже мужчины и женщины сразу же принялись весьма смешно и неуклюже, но старательно и как можно быстрее натягивать себе на головы и лица слоновьи и гиенные военные маски, здорово путаясь в деталях и пристежках, взвизгивая, вскрикивая и чертыхаясь. Они точно решили, что это и есть неожиданная проверка на «вшивость», то есть на упомянутую в нашем приказе боеготовность в условиях внезапной обороны – и вполне могут заставить все повторить еще раз в другой день, если получится плохо. Ох, вот и придется им всем, многоуважаемым и разнаряженным, ждать под дверями столовой с масками в руках эх раз, еще раз, еще много-много раз. Случайно мимо проходящие люди так же, как и сидящие за обеденными столами, растерянно остолбенели и замерли, глядя на разворачивающиеся прямо перед их ошалелыми взорами учения, лишь один Иван Иванович невозмутимо продолжал жевать свои котлеты. И действительно, трудно было не поверить нашим вполне боеспособным кафедральным работникам в том, что и впрямь случилась боевая тревога и требуется немедленная эвакуация. Перед их искренними оперативными действиями меркла вся хваленая театральная система Станиславского. Только мы вчетвером едва сдерживали на лестнице наши смеховые конвульсии, так похожие на горькие рыдания. Минут через пять все желающие потренироваться лихо выстроились в ряд в «симпатичных» масочках, прелестно гармонирующих с их респектабельными дорогими прикидами.

Самой смешной деталью, однако, являлось поведение самого начальника Особого отдела института. В задумчивой мечтательности сидя вполоборота к дверям, он, казалось, не обращал ни малейшего внимания на реакцию окружающей публики; как ни в чем не бывало созерцательно-меланхолично вкушал свой обед из трех блюд. Очень скоро голодным участникам маскарада надоело дожидаться одобрения мирно жующего на их глазах маэстро, и одна нетерпеливая толстушка всунула в столовую свой кольчатый хоботок и, слегка его приподняв, утробно прогудела на весь зал подобно удару великого Царя-Колокола:

– Иван Иванович, так нам уже можно снимать и начинать обедать? Или же сначала состоится ваша лекция по ведению учета потерь при взрывах ядовитых газов?

Только тут наш лысый, как девичья коленка, друг чуть очнулся от своих особистских медитаций и, неторопливо развернув литой, крепко посаженный, как броневик, корпус в сторону веселого народа, до умилительности бесстрастно ей ответствовал:

– Да, пожалуйста, Ираида Степановна. Давно пора подкрепиться, а лекции не будет.

Как события разворачивались дальше, я не очевидец, так как была вынуждена бежать в туалет, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Вернуться на лекции в тот день мы так и не смогли, а все вместе решили поехать тушить приступы смеха ко мне домой.

Бабушка моя ко всему прочему была изумительной кулинаркой-искусницей. Она пекла, жарила, варила на диво вкусно и по-русски обильно и сытно. Еда у нас дома ее стараниями была просто истинным культовым обрядом, а одной моей предполагаемой обеденной порции с лихвой хватило бы и на пять парней. Наши молодые мужающие мальчики почему-то оказывались вечно голодными, сколько бы ни ели. Так что я необыкновенно с ними гармонировала: они хотели кушать, а я – гордиться осиной талией и с этой целью подсунуть им вкуснющий, но безумно калорийный бабушкин обед. Недаром в русском языке существует такая мудрая поговорка: «Обед раздели с другом».

В тот чудесный и солнечный первоапрельский день в метро за неприличное фырканье, хрюканье, всхлипы и ржанье нам беспрестанно делали замечания разные старушки, видимо, принимая звуки на свой счет. По прибытии я позвонила Майе, и она спустилась ко мне с десятого этажа на пятый. Майке все пришлось пересказать заново, и во время повторных живописаний от хохота у меня потекла из носу кровь, которую потом долго не удавалось остановить. Даже школьная подружка, во все стороны разметав смоляные длиннющие локоны, хихикала, как безумная, хотя непосредственной свидетельницей шутки не была, что тогда говорить о нас. Тогда же на нее, покатившись со смеху, случайно упал Марат, и одним клубком они покатились дальше под наш чешский зеленый диван, чем вызвали новые взрывы хохота, но уже по-иному поводу. Вот так я познакомила своего друга и сокурсника Марата Ковалевского со своей лучшей школьной подругой Майей Титовой, после чего на меня еще долго «имела зуб» уважаемая Изабелла Сократовна – Майина мама.

Через день нас вчетвером вызвали на ковер к декану факультета, а еще через два дня с Вадимом и Маратом сам Иван Иванович лично провел отдельные разъяснительные беседы индивидуального характера. Вадиму и Марату действительно здорово досталось; почему-то в незабудково-линялых глазах начальника Второго отдела они оказались виноватыми больше, чем мы с Русланом. Удивительно нелогичный поворот событий, потому что Николаше – нашему добрейшему, мягкому по натуре и интеллигентному декану, профессору в термехе и сопромате, доктору наук, автору наших учебников и нашему же лектору, я честно призналась, что изначальная идея розыгрыша принадлежала мне и это я инициировала ребят на дальнейшие первоапрельские шутки. Все-таки я была девочкой, мне не грозила армия, и такой ответ был справедлив и по сути, и по существу. Николай Николаевич сразу же принялся меня утешать, обещая свою наставническую поддержку и всемерную помощь в борьбе с грядущими неприятностями.

Всех нас потом еще несколько раз вызывали с разборками на комитеты комсомола, и в итоге вся эпопея окончилась расширенным партийным заседанием. Начав строгим голосом зачитывать наше «дело» (причем, как сейчас помню: ни разу он не взглянул на нас самих, преступников, перед суровым возмездием в лице прокурора виновато сидящих на первом ряду, – ему бы только поднять от бумажки грозные очи) в черном похоронном костюме при черно-белой полосатости галстука, важный донельзя зампарторга института вдруг не сдержался и неприлично зафыркал, утирая глаза белым в крупную бежевую клетку платком из левого нагрудного кармана. Остальные присутствующие с облегчением заржали-захихикали, волевыми усилиями стараясь регулировать громкость звуков. Естественно, их облегчение касалось не предварительных волнений по поводу несчастной участи четырех студентов, а капитальных трудностей со сдерживанием смеха при зачтении подробных описаний нашей первоапрельской проделки на сухом официально-канцелярском языке, представляющем саму забаву гораздо забавнее, чем было первоначально задумано, а позднее исполнено.

Да я бы сама умирала со смеху, если бы сидела сейчас в зале, а не на скамье осуждаемых в ожидании решения своей дальнейшей участи. В конце концов, чтобы не доводить народ до истерики, зампарторга смял слишком для него остроумную обвинительную речь, собственноручно написанную нашим добрым и человечным деканом факультета. Часть народа, те, которые сами противогазы не примеряли, взроптала, страстно желая выслушать подробности дела до конца, чтобы во всем разобраться по справедливости. Однако прочие, особо оскорбленные нами партийцы в лице габаритнейшей Ираиды Степановны с кафедры испытания сооружений, высказались резко против, возжелав чтение доклада прекратить, но зато влепить нам по строгачу с занесением, вместо первоначально предложенного ею полного и окончательного исключения из учебного заведения. Разгорелись жаркие прения. В конце концов от нас все отстали с устным выговором без занесения. Все-таки мы были отличниками и гордостью вуза. Даже те злополучные первоапрельские лекции вовсе не прогуляли: все четверо имели полное законное право на свободное посещение. И тут даже толстой Ираиде, многократно испытанной на своей кафедре в качестве одного из основных сооружений, пришлось отступиться. А Иван Иванович на собрании и вовсе не показался по какой-то очень важной причине, поэтому доподлинного мнения последнего и главного участника нашей шутки так никто и не узнал. Как пить дать, его вызвали в самые «верха» с подробным отчетом о нашей хулиганской выходке. Возможно, Вадим и Марат больше остальных догадывались, что же там такое в голове у нашего скромника – мед или опилки, апрельская шутка то была или наглая хулиганская выходка, но парни молчали, как партизаны.

И все-таки огромное спасибо предусмотрительному Вадиму. Это он отговорил меня для большей достоверности документа подделать личную закорючку начальника Второго Особого отдела Политехнического института и лично напечатал всю хохму на своей, а не на институтской машинке. Почему-то эти два фактора оказались в итоге очень важными. Также именно он предложил в послании выделить специальным крупным шрифтом дату и присвоить липовому приказу номер 666 – число веселого зверя – Антихриста. Это, по большому счету, и решило все дело; зря я тогда с Вадимом спорила.

А вот благовоспитанные и сострадательные скромницы-разумницы Вера и Таня, впоследствии так трагически потерявшие мужей, вообще с самого начала не одобрили затею и отказались в ней участвовать, хотя были самыми первыми, кому я поведала идею проделки.

Да, веселое то было время… Тогда никто представить себе не мог, что иметь, например, несколько жен станет каким-то условием престижа для кавказского мужчины, или что на глазах человека может сгореть его отчий дом с родственниками или дом друзей с живыми и любимыми людьми. Нет, об этом я думать не могу…

– Зачем тебе гарем-то, дорогой джигит? Ведь с ним одна морока, – с дерзким вызовом спросила я Руслана во время нашего ночного катания по Москве. – Извини за откровенность, но лично мне это кажется некоторой эпатажностью, слабостью и мужской натуры в целом, и способности мужчины к любви, как если человек постоянно колеблется, не уверен, кто и зачем ему нужен. Хорошо зная твой характер и силу воли, вначале просто не поверила своим ушам…

– Вероника, Вероника! Наверное, тебе бы самой стоило родиться парнем, чтобы всю жизнь класс показывать и демонстрировать силу духа. Справилась бы или нет, сама-то как чувствуешь? Для мусульманской же девушки не выйти замуж – позор и стыд, а за кого, позволь спросить тебя, родителям выдавать чеченских невест? Это вы, русские, стольких парней и мужчин уложили в гробы, что теперь потерь не сосчитать.

Так вот мать возвращалась из бани и говорила мне, старшему сыну, что видела хорошую девушку из достойного рода, а через несколько дней уже играли свадьбу, и я увозил жену подальше от бомб, снарядов, взрывов, пожаров и канонад. Ника, я все же глубоко убежден, что любая женщина нуждается в мужской поддержке и попечительстве – так самой природой задумано. Тебя же, непримиримую гордячку и горячую революционерку в отношениях между полами, судьба еще нос к носу столкнет с твоими же свободолюбивыми принципами. Уж в этом поверь мне на слово, хотя лично я от души желаю тебе победы над собой же. А может, и станет у тебя все хорошо, и ты сумеешь себя найти, что это я заранее проблему программирую… Все будет у тебя отлично!

– Однако и ревнивая ты женщина. Очень ревнивая и тем опасная! – несколько секунд помолчав, вдруг рассмеялся Руслан: – Да ты не просто хочешь, а требуешь, чтобы мужчина до конца дней своих любил бы только одну тебя!

Нет, ни на что несмотря, хорошее было время, когда мы все почти каждый день были вместе: два В – Вероника и Вадим, два М – Майя и Марат и в дополнение к нам радостно присоединялось Р – тогда еще свободный, как ветер, и одинокий Руслан. То была наша живая, бурлящая, цветущая, чудесная, неповторимая молодость!

Глава 15

Самолет мягко приземлился в уже таком родном и привычном Осло. Тишина, покой, неспешность, несуетливость и несуетность и полное отсутствие многоголосицы – не аэропорт, а лечебно-профилактический санаторий. Я знала, что за день до моего прилета Вадим уходил с работы проводить на родину родителей, и не стала напрягать его с моей встречей. Говоря честно, мой красивенький чемоданчик на транспортере прямо-таки раздувался от неимоверного количества книг на русском, в большинстве своем – русских учебных пособий для Игорька, и был тяжел, могуч и малоподъемен, как мраморный стилобат, а дорожная сумка «Кэмел» (подарок мужа) роскошного серебристо-пепельного цвета чрезвычайно переливчато, как колокольчики, позванивала вообще-то ограниченным к ввозу в Скандинавию разнообразным алкоголем крепких видов.

Никому не составляло особого труда лениво протянуть в одном из скандинавских аэропортов руку за тележкой, комфортно докатить ее до специального серебристо-стального и вытянутого по форме в виде стрелы поезда-экспресса, а на вокзале в Сандвике взять такси до дому. Ласковой и мягкой улыбкой очаровала высоченных норвежских блондинов-таможенников, которые с видимым удовольствием, смешанным с легким немым удивлением, вернули мне мой российский паспорт с двухглавым орлом. Уж больно и видом, и обликом я мимикрировала под скандинавку за все годы проживания в их стране студеных фьордов и заснеженных скал. Впереди ждало возвращение к вечно критикующему, ничем никогда не удовлетворенному супругу. Едва ли он мог изменить характер в лучшую сторону за время моего слишком краткосрочного отсутствия. Но… сейчас о негативном лучше вовсе не думать. Как говорится в Екклезиасте, «всему есть свое время», и ждет еще впереди времечко для подобных мыслишек, ой ждет, ждет! И не от меня то зависит, и ничего тут ни поделать и ни изменить.

В самом разгаре стояло дивное лучезарное лето. А в такое благое время в Норвегии, омываемой благословенными водами Гольфстрима, совсем как в Испании, – купайся не хочу в прозрачном голубом море и валяйся-загорай на теплом, девственно чистом, серебристо-белом песке. И такое безбрежно синее, безудержно ласковое небо над головой, и такой невероятно соленый, альбатросами кричащий, свежий с капельками бриз в лицо.

Мечтательно предвкушая, как мы с Игорьком будем замечательно проводить остаток лета попеременно на пляжах Сандвики, Странда (а по-норвежски это и значит пляж) и Снаройи с соками, гриль-сосисками и мороженым, я ввалилась в озаренную полуденным солнцем, сияющую белизной квартиру со своим пузатым чемоданом и звенящей сумкой. С нетерпением ожидавший маму Игорек находился дома один. Он резво выбежал в коридор и бросился мне на шею, но был немного расстроен, что все утро непрестанно глядел в окно, боясь упустить приезд мамочки, а вот стоило чуть-чуть отвлечься на мультик по телевизору – так она сразу тут как тут.

С огромной радостью целуя золотистую, пахнущую сразу морем, солнцем, ракушками, ветром, цветами и отлично подстриженную голову своего родного сыночка, его искренне заверила, что так оно в жизни всегда и случается, и сразу же, старательно подражая в движениях добрым феям из детских сказок, принялась выкладывать из чемодана многочисленные подарки для Игорька: книжки, диски, дискеты, игры, одежду, обувь, русские конфетки и шоколадки и т. д. и т. п. Бабушка с прабабушкой его необычайно задарили, талантливо подражая легендарному рогу изобилия.

– Мамочка, на отдыхе мы ели мясо крокодила, акулы и даже кенгуру. Крокодил – он самый вкусный. Нет, бабуля сама готовила. Она почему-то не захотела жить в отеле, поэтому папа снял для нас одноэтажную виллу из стекла, а вокруг много-много пальм и бассейн. Зато мы с дедулей, наоборот, каждый день ходили в отель. На вилле было немножко скучно, а там я играл с английскими мальчиками в гольф, участвовал в конкурсе-викторине, записался на курсы прыжков в воду и подводного плавания для детей, даже на экскурсии нас возили, а дедушка обнаружил киоск, где продавались русские газеты, и любил их читать и пить пиво.

В общем, судя по рассказу, сынуля отдыхом остался доволен, и слава Богу. Ближе к вечеру с работы одним из главных конструкторов большой интернациональной корпорации по строительству судов, нефтеналивных танкеров и прочих больших ремонтных кораблей вернулся теперь всегда серьезно-суровый Вадим. Он просветлел смурным сосредоточенным лицом, увидя меня после месячной разлуки, а ночью любил почти так же нежно, как в юности.

Невозможно описать, как изумительно становится во всем теле от теплых светоносных импульсов, подобно концентрическим кругам на воде ласково расходящимся из еще мягко пульсирующего центра во все кончики тела. И вот, наконец, совсем уносишься из нашего бренного мира и с небывалой легкостью попадаешь в тот высший блистающий мир, полный неги, блаженства, наслаждения и радости. Охватывает удивительное ощущение собственной беспредельности и покоя, удивительно сладкого покоя, но шепот любви ничуть его не нарушает. Приходит восторженное до закипания слез чувство красоты мира и тогда счастье: полное, душевное и телесное наконец-то наполняют тебя до краев, как самое дорогое сокровище, как священный сосуд любви. Ничего на свете не может быть прекраснее этого состояния: не чувствуешь ни тревог, ни страданий, ни суеты сует, ни тяжести повседневности, ни нервозности навязываемого обществом ритма жизни, ни веса собственного тела, ничего… ничего. Только солнечное счастье, небесно-лазоревое блаженство, голубой цвет вечности и бесконечный безмятежный покой. Любовь, как и смерть, есть вечная кульминация жизни, ее сияющая вершина, ее великое умиление, ее слияние с высшей гармонией. Так было, есть и должно быть. Все у нас было хорошо и спокойно, совсем как нагадала в Москве знаменитая ясновидящая. Однако к самому концу лета муж снова помрачнел, закритиковал, заупрекал в нерачительном хозяйстве и излишних денежных тратах, стал напряжен, суров и грозен, и тут-то его срочно послали на конференцию в Сидней. Я на несколько дней вздохнула с облегчением.

Подруга Алена и так-то цвела, как роза, а уж отдохнув, так по-особенному: высокая, подтянутая, бронзово-загорелая, сверкающая яркой рыжиной в каштановой супермодной стрижке. Косметология являлась ее хобби с девичества, так что в Санкт-Петербурге она посетила самые престижные, по последнему слову техники оборудованные салоны и там сделала себе дополнительное выравнивание кожи лица, постоянную обводку глаз, губ и бровей, окончательную и бесповоротную электроэпиляцию всех волос на теле, хотя и раньше их с сильной лупой в упор было не увидеть, а также покруче округлила бедра, перегнав жирок с одних мест на другие с помощью новейшей технологии.

Вместе с ней, теперь совершенно ослепительной крутобедрой шатенкой, мы стали ходить лишние жиры сгонять в мое отделение С.А.Т.Са, а до того она упорно, уперто, почти каждый день тренировалась ближе к офису своей работы, там же брала часы аэробики и в дополнение – спортивного степа. В общем, Аленка во всем была фанаткой, как я во всем – лентяйкой.

Тренажерные залы с многочисленным спортивным оборудованием до смешного напоминали инквизиционную камеру пыток, как она экспонируется в Праге в музее с аналогичным названием, но только стерильно-чистую и сильно модернизированную до требуемой приличным обществом кондиции. Кстати, скандинавские, скупые на эмоции и слова, люди усердно занимались на тренажерах с такими нордически-серьезными и сосредоточенными лицами, с до предела сжатыми зубами – просто вылитые убежденные еретики-отступники, упражняющиеся перед сожжением. Правда, и на Аленкиной очаровательной мордашке время от времени возникало такое же исступленное выражение, да у меня, наверное, тоже. А еще удивительный факт: я почему-то предпочитала силовые тренажеры, а Аленка стандартно выбирала кондиционные.

– Ну, как дела у твоего Сашеньки? – спросила я подругу, добровольно мыкаясь на высоком стуле-вертушке, где надо было с произвольно заданным усилием разжимать ногами тяжелые металлические рычаги в кожаных чехлах.

– Пришлось кое с кем из военкомата встретиться, кое кого обаять, кое кому просто дать на лапу, остальным «полизать задницу», но вроде договорилась во всех направлениях. Господи, ну когда же в родной стране кончится это нецивилизованное варварство. Ни за что не успокоюсь, пока не перетащу ребенка к себе сюда, – отвечала она, вися на стальном тросе и подтягиваясь то вверх, то вниз на плавающей ножной опоре.

– И превратится, торжествуя, в цивилизованное варварство! И все тогда станет, как в западных европах, где каждый «фонарь» воображает себя индивидуалистом и даже индивидуальностью, просто так случайно каждый раз получается, что их точка зрения совпадает с точкой зрения остального большинства, за исключением, может быть, какой-нибудь малозначительной детали. Ничего, ничего – массмедиа с масскультурой скоро и в России сумеют всем окончательно заклепать мозги. Соотечественники новых поколений точно так же все подряд станут поглощать-проглатывать, даже не думая, духовное оно или материальное, человек это или гамбургер – да нет никакой принципиальной разницы. Потребил и тут же забыл – вот оно и счастье! – засмеялась я, пересаживаясь с кресла для развития мускулатуры ног на похожее, но для развития мускулатуры рук.

– Да мне не надо рассказывать: чего только стоят их феминистки, добившиеся вовсе не равноправия, а полной одинаковости с мужичками. Просто ужас смотреть, как они за собой не следят и не ухаживают! А каков стиль их одежды?! Женщины называются! Конечно же, здесь совсем не фонтан, а уж для иностранцев – так даже и не фонтанчик, но все равно лучше, чем там, – чуть-чуть пыхтя, отозвалась подруга с троса.

Аленин восемнадцатилетний сын поступил учиться в очень престижное платное высшее учебное заведение на отделение международной юриспруденции; но там не было военной кафедры, а он, как назло, был рожден в июне, так что влетел в списки дополнительного призыва и получил повестку. Мама-красавица сумела его «откосить» и твердо решила в следующем же учебном году перевести ребенка на подобное отделение в Ословский университет. Подружка уже все подробно выяснила о требуемых по процедуре подобного перевода документах и открыла на имя сына счет в местном банке, где за год должна была скопить необходимую по норвежскому законодательству сумму.

– Ты помнишь, я рассказывала тебе о том норвежском идиоте, который два года уговаривал меня с ним встретиться?

Я стремительно кивнула и быстренько поставила ушки на макушку.

– Два, целых два года этот занудный тип звонил мне и ныл, ныл, ныл. Мне все это вконец осточертело, и неделю назад я согласилась. Он пригласил меня на пятницу в «Континенталь», это приятное место, и я люблю там бывать, но насчет точного времени встречи сказал, что перезвонит дополнительно. И что ты думаешь… Нет, правда, что ты думаешь?

– Не позвонил и больше не появился? – заинтригованно предположила я.

– Ты еще слишком хорошо думаешь об этих нордах. В пятницу я получила от него по почте открытку с голубками, целующимися в розах, следующего содержания, ты просто не поверишь:

«Дорогая, я совсем плох писать и звонить. Такого большого количества ремонтных работ требует дом до наступления зимних холодов. Надеюсь, что у тебя все благополучно. Береги себя.

Объятия и вечная любовь от Улава».

С трудом сохраняла Аленка серьезную мину, я же от неудержимого хохота свалилась с высокого, так похожего на гинекологическое кресла. Сразу же подбежал штатный инструктор, но Аленка быстро объяснила ему, что со мной все абсолютно о’кей.

– Не веришь мне… Думаешь, что присочиняю, – смешливо и, одновременно, с ироничной горечью глядя на мою буйную, немножко неуместную в залах с такими серьезными солидными лицами веселость произнесла Алена и тут же пружинно-легко соскочила с троса-виселицы. – Айда в раздевалку, я тебе эту открытку покажу.

И действительно показала, слово в слово.

В сауне и позже, под душем, мы с ней вместе чуть не умерли от смеха, пугая настороженных норвежек удивительными для их ушек журчащими звуками русской речи.

Алена имела интересную, на мой взгляд, судьбу.

Она вышла замуж в девятнадцать за красавца-пятикурсника, по которому сохли все девочки вокруг, как институтские, так и любые первые встречные. Вскоре молодая жена родила Сашеньку, но смогла спокойно продолжить учебу – муж Аленку боготворил, а его родители и с ребенком очень помогали, и материально. Не без поддержки своего влиятельного папы молодой супруг быстро пошел в гору и в карьерном плане, так что подружка моя могла жить в свое удовольствие. Очень скоро их просторная старинная квартира на Невском стала поистине «полной чашей» во всех смыслах, а Алена, по ее собственному определению, превратилась в красивую домашнюю кисочку или в ухоженную декоративную болонку с бархатным бантиком на шее.

Так шла жизнь: все, в общем-то, хорошо и спокойно, достаточно свободного времени, чтобы регулярно следить за собой, денежных затруднений в принципе нет, и если что надо, муж или его папа достанут без особых проблем. Аленкина вторая половина много работал и очень уставал, приходил домой обычно поздно, однако семья в виде красивой, ухоженной, интеллигентной и интеллектуальной жены, любительницы театральных премьер и знатока литературных новинок и развитого, не по годам смышленого и веселого сына – абсолютного отличника в школе с англо-математическим уклоном, его любили, лелеяли и старались создать все условия. Справедливости ради надо отметить, что глава семьи также не ленился побаловать при случае милую женушку и послушного сынка.

Лет через пятнадцать достаточно безмятежного и благополучного существования женская счастливая судьба разлетелась на мелкие осколки после дребезжащего звонка антикварного малахитового телефона. Вежливый приятный женский голосок, представившийся актрисой театра оперетты, четко по пунктам проинформировал подругу, что ее обожаемый супруг хочет, но никак не решается выложить жене правду-матку. Оказывается, уже много-много лет он мечтает развестись с Аленой, потому что давно любит другую, но опасается своим уходом вызвать у жены тяжелый нервный срыв или болезненную истерику.

– Этого просто не может быть, вы ошибаетесь. Вы меня просто с кем-то путаете, – с интуитивным стоном – болью в сердце, с еще более болезненным нытьем под ложечкой, с туманным хаосом путаных мыслей в голове, но еще улыбаясь, веря в вечную незыблемость своего положения и бессмыслицу вынесенного судьбой приговора, гордо отвечала ухоженная респектабельная женщина – любимая жена, мать и хозяйка дома, которой по-хорошему и по-всякому завидовали все подруги.

– Вам, дорогая, никогда не казалось странным, что Валентин Александрович так часто не может попасть из офиса домой из-за ночной разводки мостов? Да только слепой или, извиняюсь, слепая может ничего не замечать столько лет! Хотя, возможно, просто сама не хотите ни замечать, ни думать и на все вам наплевать – живете в свое удовольствие жизнью бабочки-шоколадницы, да и ладно. Ах, если вам до сих пор с трудом верится, то часам к четырем-пяти подъезжайте ко мне в гости, заодно увидитесь с супругом и поговорите по душам впервые за столько-то лет. Да, кстати, Никитушка, мой и Валин сын, ему скоро девять будет, внешне просто вылитый Валентин Александрович. Записывайте адрес.

И молодой женский голос уверенно продиктовал улицу и дом ошалелой Алене, которая записала адрес трясущимися руками.

В полной прострации, но волевым усилием пытаясь собраться и сконцентрироваться, размышляла несчастная Аленка, мучаясь в вагоне метро родного города-героя:

– Ведь я сделала очередной аборт всего четыре месяца назад, а так долго мечтала иметь второго малыша. Валентин прямо в лоб вроде как бы никогда не отказывался, но всегда отвечал: «Нам второго не потянуть, ты посмотри сама, что в стране делается». Я же тянула и тянула с последним абортом, а потом пришлось делать искусственные роды на поздних сроках за большие деньги. Боже, какая я дура.

Дверь открыла интересная дама на вид лет двадцати пяти – двадцати семи с миловидным лицом лисички в рыжих, густых локонах. Нельзя сказать, чтобы особенно красивая, но именно интересная и изящно-элегантная. На ней были черные замшевые туфельки с бантиками, черное шелковое платье под стиль пятидесятых годов и длинная нитка настоящего розового жемчуга.

«Сегодня – траурный день для меня», – сразу же подумалось-почувствовалось Алене, и тут же у нее слегка потемнело в глазах от головокружения и испарилась так тщательно заготовленная к встрече уверенность в себе, муже и благополучном исходе всей этой несуразицы.

– Проходите, пожалуйста. Мама заварит вам чаю или кофе сварит – по вашему желанию. А я сейчас позвоню Вале в офис и попрошу приехать сюда.

Глупо и отвратительно себя чувствуя, однако смирно и с аристократически прямой спиной сидела Алена в старинном кресле с чашкой обжигающего чая в руках, церемонно поданного заботливой седовласой мамой молодой и талантливой певицы оперетты. Она слово в слово и слышала, и представляла весь короткий диалог между собственным мужем и своей счастливой соперницей. Эти слова ударами тяжелого стального молота падали на раскаленный, рвущийся на куски мозг Алены, мешаясь в кучу с рассказом пожилой мамы актрисы о недавней премьере «Летучей мыши»:

– Вот где Людмилочка так сверкала, так пела, так играла голосом – весь зал рукоплескал. А мы с Валентином Александровичем с букетами чайных, ее любимых роз сидели во втором ряду партера. У нее совершенно божественный летящий голос, берет все октавы – вот дал-то Бог…

– Валечка! – Меж тем всесторонне талантливая Людочка ласково говорила по телефону с Алениным законным супругом в течение последних пятнадцати лет. – Ты можешь подъехать ко мне прямо сейчас? Нет, это действительно очень важно. Нет, не с Никиточкой; да, он, как всегда в это время, на музыке. Случилось то, что и должно было случиться. Нет, я вовсе не думаю тебя пугать. Хорошо, жду.

Алене происходящее казалось дурацким сном или запредельной фантасмагорией, мозг напрочь отказывался верить в реальность подобной ситуации. По-прежнему пребывая в умственной прострации, абсолютно дезориентированная, плохо представляющая себе, что правильно делать в таких случаях, как надлежит себя вести, чтобы отреагировать с достоинством; она просто надеялась вот-вот проснуться у себя дома в уютной с розовыми шторами спальне, раскрыть в доме все окна и со свежим ветром стряхнуть странное наваждение. Повесив трубку, молодая соперница присоединилась к общему чаепитию со словами: «Валентин будет минут через пятнадцать, и все наконец-то выяснится».

И вправду, вскоре раздался короткий звонок в дверь. По-прежнему невероятно красивый, высокий, синеглазый брюнет, Аленин все еще супруг и отец ее сына-подростка, так и не подозревая о Людмилочкином «сюпризе», быстрым шагом вошел в гостиную и буквально остолбенел:

– Аленчик?! А ты что здесь делаешь?

«Я не сказала ему ни единого слова, даже не взглянула в его сторону, – спустя пять лет рассказывала мне Алена. – Просто прошла мимо, не глядя, быстро оделась и ушла. Меня никто и не останавливал. До вечера бесцельно бродила по родному городу; очень странное было у меня ощущение – будто бы на совсем случайной гильотине, просто под руку попалась я судьбе, только что отрезали голову, но тело меж тем продолжает следовать с утра намеченным маршрутом. Некоторые из добрых прохожих спрашивали, почему я плачу и не нужна ли помощь, но я молча уходила от них. Я сама совсем не чувствовала своих слез, хотя щеки явно были мокрыми. Потом сидела на знаменитой гранитной набережной Невы, молчаливая и неподвижная, как сфинкс, а внутри все болело, все взрывалось и лопалось. Казалось, что сердце не выдержит и разорвется, тогда и я умру. «Никиточка, как всегда в это время, на музыке. Он, как всегда в это время, на музыке. Он, как всегда в эти часы, на музыке». Почему-то эти слова тысячами удавов и гадюк душили и жалили более всего. Я поняла с предельной отчетливостью, что моя прежняя жизнь кончилась, а вместе с ней погибла и прежняя наивная Аленушка. Зато родилась новая, совсем иная Алена».

Той переломной ночью подруга приняла кардинальное, судьбоносное решение. По своей натуре она действительно была суперволевой и активной женщиной. Последние два года в Санкт-Петербурге Аленка иногда подрабатывала, как шутил ее муж Валентин, «на дамские штучки и прочие заколки» свободным переводчиком в одной русско-норвежской частной фирме. Владелец фирмы приударял за красивой, умной, стильной русской дамой и на полном серьезе умолял ее бросить мужа и стать его, как он выражался, единственной драгоценностью и розой одинокого мужского сердца.

Аленин шеф умел красиво говорить и еще лучше ухаживать, а ей романтический интерес богатого норвежца льстил, и она кокетливо смеялась, но обращала в шутку его домогательства. Аксель Ларсен был весьма обеспечен даже по западным меркам: имел красивую каменную виллу в богатом районе Осло, несколько автомобилей престижных марок, дачу в горах, яхту под названием «Принцесса Норвегии» и одного породистого скакуна; внешне он (в смысле Аксель, а не его конь) до невозможности походил на Владимира Ильича Ленина – вождя мирового пролетариата, только был высок и вовсе не лыс. В последнее время бизнес с Россией шел из рук вон плохо, шеф отчаянно ругал маразматические российские законы, планировал вскорости сворачивать деловую активность на русской земле и возвращаться восвояси в свою прохладную Норвегию – страну фьордов, скал и троллей. Климат в принципе был похожий и подходящий; ленинская наружность Акселя Ларсена на уровне подсознания автоматически вызывала искреннее почтение с глубоким уважением, исподволь намекая на скрытый гигантизм мыслей; вилла, яхта, дача и лошадь также совсем не казались лишними; двое его великовозрастных сыновей от двух разных, но одинаково неудачно закончившихся браков жили отдельно и не в Осло.

Туманным прохладным утром, когда над полноводной Невой поплыла розовато-сиреневая дымка, Алена решительно позвонила шефу и осчастливила его неожиданным согласием стать «Принцессой Норвегии».

По имени можно было догадаться, что Аксель на поверку окажется двойным Акселем. В самом начале Алена не то чтобы была как-то необычайно счастлива, но определенным образом удовлетворена как прелестная женщина, привыкшая к поклонению и обожанию.

Неверный муж каялся, умолял не разрушать семью и клялся, что никогда и одной секунды не думал уходить от жены к певице. Гордая подружка моя холодно-любезно объявила ему, что он опоздал, и попросила хорошенько следить за их сыном-подростком в ее отсутствие.

Сына она планировала забрать сразу же, как обоснуется в Норвегии в новом своем положении; во всяком случае таков был устный договор с готовым на все ради любви господином Ларсеном.

Первые три месяца новой жизни в столице Норвегии на симпатичной вилле в престижном местечке у самого синего моря, катания на «Принцессе Норвегии» по красивейшим Осло-фьордам и на коне по имени Сносторм (по-русски «Метель»), содержащемся в специальной частной конюшне для «тугих кошельков», прошли довольно хорошо, если не считать некоторых «пустячков». Аксель оказался страшным дамским любителем и особо увлеченным искателем сладострастных приключений; вечерами напролет он смотрел крутое порновидео, искал по Интернету сайты с новой «клубничкой», посылал электронные письма весьма фривольного и недвусмысленного, если не сказать больше, содержания разным легкодоступным красоткам и частенько хвастал перед женой, что каждую весну отправляется на Филиппины в так называемые «секс-туры» для европейских мужчин. Однако битую жизнью русскую бабу Алену Политову (а ведь известно, что нет в мире ничего крепче алмаза, русской бабы и русской водки, причем с некоторых пор бабы даже перешли на первое место) странные пристрастия нового мужа не слишком-то пугали, хотя и раздражали изрядно. Чрезмерно влюбленной в него, как в своего первого красавца, она не была, имела теперь холодную, рациональную голову на плечах и думала, что в будущем все наладится. К тому же Алена ничуть не сомневалась в своей чисто женской неотразимости, притягательности и сексуальности и, являясь в принципе восточной чаровницей, могла легко превзойти в постельных делах более чем фантастически там изощренного господина Акселя Ларсена. Дальше дела пошли все хуже и хуже. Хорошо зная, что русской жене в принципе некуда податься, норвежский муж принялся безумно ревновать «вторую половину», при этом всячески ее унижая «навечно варварской» национальностью и устраивая страшные скандалы и нервотрепки по поводу и без оного. «Кто-то же должен тебя, дикую темную варварку, воспитывать и жизни учить». – «Но ведь и ты – не Господь Бог. У каждого свои недостатки», – как можно мягче и смиреннее отвечала моя подруга, в душе возмущаясь бестолковостью замечаний куда менее образованного, чем она, Акселя.

Тот, по словам Алены, так даже путал одноглазого циклопа Полифема из легенд Гомера с древнегреческим скульптором Поликлетом, считая их обоих античными архитекторами из Афин. Как можно было этих двоих спутать – такого я понять не могла: просто невообразимый верх бескультурья, по нашему с подругой русскому разумению. В итоге Аксель принялся частенько поколачивать жену, но даже в то страшное время Алена, сжав зубы, учила норвежский язык и старалась активно в нем упражняться. Все же русская женщина испугалась до смерти и почти сломалась психологически, когда так похожий на Ульянова-Ленина норвежский муж начал практиковать привязывание ее к металлической решетке их роскошной двухспальной кровати эластичными бинтами и по-настоящему изощренно насиловать и содомировать, не отвязывая по несколько дней кряду. При этом «заботливый» господин сам готовил для нее еду, лично кормил с ложечки и охотно носил в постель кофе, соки и судно. (Скорее всего я просто не слишком чуткий и душевно тонкий человек, но как раз в этом месте очень напряженного эмоционально подругиного повествования не смогла дольше сдерживаться и расхохоталась невероятно вульгарно, дико и глупо. Алена тогда сильно на меня обиделась, но через несколько дней простила. До сих пор не пойму отчего, но время от времени нападает на меня какой-то дурацкий, абсолютно неуместный, но и никакими силами не удержимый гогот.) В те жуткие, полные для Алены безотчетного ужаса дни Аксель казался относительно довольным жизнью и более-менее спокойным, но время от времени он не забывал повторять, что вот теперь-то капризная и до безобразия избалованная женушка находится в полном его распоряжении и власти, и он волен с ней творить все, что душа пожелает. При первой же выдавшейся возможности перепуганная подружка удрала от своего полусумасшедшего «суженого-ряженого» сначала в полицию, а далее в так называемый «Кризис-центр» – в просторечии «дом для бездомных», а тем временем ее норвежская виза подходила к концу. Естественным для такого человека, как Аксель, был путь шантажа совершенно ошалевшей от выпавших на долю испытаний в течение всего каких-то семи месяцев Алены ее возможной высылкой из Норвегии, что он сразу же не преминул сделать, и потом целых полтора года она то уходила от него в «бездомный дом», то опять возвращалась на виллу. Все это время подруга отчаянно пыталась найти себе более-менее приличную и дающую достаточный заработок работу, но испытала на себе, что малые нации не очень-то жалуют иностранцев. Ей в конце концов удалось получить кое-какой приработок на мытье полов и окон, а чуть позже – на уходе за одинокими стариками. Когда же подруга сумела осилить съем дешевенькой хубель – комнаты с кухней и отдельным санузлом, то окончательно порвала с дикообразным мужем и от него уехала.

Лишь нынешней весной, в апреле, после почти пятилетнего проживания в Норвегии, наконец-то повезло найти место консультанта по русским проектам на Сахалине и в Находке в крупной интернациональной нефтяной фирме, и тогда же она сразу взяла заем в банке, через три недели купила нормальную трехкомнатную квартиру и подала самостоятельные документы на получение постоянного вида на жительство. До глубины души уязвленный двойной Аксель принялся забрасывать Министерство иностранных дел Норвегии жалобами о том, что Алена Ларсен обманом вышла замуж без всякого намерения создать семью, была плохой и неверной женой, вдобавок выкрала у него значительную сумму денег и должна быть немедленно выслана из «северного рая». Эти письма попортили подруге много нервов и отняли много сил, пока она, следуя совету одного умного юриста, не сообразила сообщить властям и доказать, что Ларсен Аксель просто-напросто патологический ревнивец.

Только тогда малопредсказуемое, как океан, норвежское Управление по делам иностранцев, или УДИ, заменило свой жесткий первоначальный отказ на милостивое разрешение дальнейшего пребывания. Хорошо помню, как отчаянно рыдала вконец измученная Алена, насмерть растерянная перед силой и непостижимостью Божьей кары и на коленях выпрашивающая Господа о путях его Высшего Провидения, когда она получила официальное предписание покинуть Норвегию до конца текущего месяца. Я не хотела, чтобы подруга уезжала отсюда и от меня, и надавала ей много советов и предприняла кучу полезных, на мой взгляд, дел. Теперь все у Алены было в полном порядке.

– Позавчера я звонила своему делопроизводителю, и, представляешь, он сказал, что мое дело наконец-то решилось положительно, и официальное письмо о моем постоянном месте жительства готовится ими к отсылке. Такое дело надо будет хорошенько отметить. Давай, когда письмо придет, – обязательно обмоем конец моих многолетних мучений. Сходим в какой-нибудь барчик, выпьем чуток и поиграем в бильярд и в рулеточку.

В Алениных сияющих зеленоватых глазах искрили россыпи звезд, сегодня вечером она пребывала в совершенно отменном настроении.

Глава 16

Вадим вернулся из солнечного Сиднея с подарками. Лицо его выглядело посвежевшим, помолодевшим и чуть более загоревшим приятным золотистым загаром (от природы был он белокож и часто загорал болезненно и в красноту), но его хорошего настроения хватило на три дня.

– Ты на курсы сейчас не ходишь, отдыхаешь да развлекаешься с подругами. Почему окна в доме не мыты?

– Так ведь мыла в мае.

– А сколько раз в год, по-твоему, надо мыть окна?

На его бесконечные риторические вопросы, подобные упомянутому, я терялась, чего надо и чего не надо отвечать, чтобы не вызвать бурной реакции его Высочайшего Повелительства, и потому сразу же отправилась на кухню с преувеличенной готовностью готовить семейный ужин, да гори он синим огнем при таком отношении. Я безмерно устала, просто-напросто устала протестовать, доказывать или отстаивать свое мнение. Теперь в присутствии мужа чувства собственной глупости, беспомощности и униженности захлестывали с головой, как океанские волны неумелого пловца, и я начинала воистину как бы задыхаться в собственном доме, в собственной семье. Все, что бы ни делала прежде боготворимая, похожая на мадонну и ангелов вместе взятых Вероника, стало не так, не сяк и не эдак. Еда то слишком горячая, то слишком холодная; разговоры – то слишком пустые, то слишком заумные или совсем не по теме; зато одежда сразу и вызывающая, и немодная, и безвкусная; а вдобавок ко всему никудышная хозяйка, плохая, не умеющая экономно вести хозяйство жена и нестарательная мать. (Справедливости ради надо признать, что и вправду творческого рвения и особой прыти в бесконечной череде муторных домашних забот типа прикупить – почистить – отдраить – отмыть – замариновать – законсервировать – заготовить и т. д. и т. п. я действительно не проявляла. Мне часто думалось, что, наверное, Вадиму больше бы подошла более хозяйственная и «домашняя» жена, чем я. Однако насчет семейного бюджета не согласна в корне – уж в этом я была спец каких поискать!) Чем более старалась я угодить требовательному мужу, тем больше критического огня и яростного гнева вызывала на себя и под конец просто совершенно растерялась – истощилась и ментально, и физически. Труднее всего приходилось в выходные и праздничные дни, когда Вадим весь день был дома. Тогда мне хотелось бежать от тяжелого душевного одиночества куда угодно или попросту раствориться в розоватой туманной дымке, перейдя в полное и легкое небытие. Несмотря на приличные деньги, которые зарабатывал мой критичный супруг, никогда в жизни дотоле не чувствовала я себя более нищей, одинокой, больной и несчастливой. Только сыночек наш был и оставался всем, что меня по-прежнему радовало в нашем, некогда блистающем весельем и радушием доме.

Почему же радость и счастье мало-помалу ушли от нас с Вадимом, утекли, как утекает сквозь пальцы чистая, прозрачная вода, золотистой струйкой песка просыпались прахом в черную землю – не дано мне было понять; как их вернуть – собрать обратно – не знала также. Просто старалась жить изо дня в день, хотя иногда и через силу, заглушая неизбывную душевную утрату чем угодно, даже если и ненадолго.

К моему облегчению, муж собрался в новую командировку, на этот раз на конференцию в Сингапур, и я в который раз вздохнула с надеждой. Не на что было надеяться, но каждый раз я глупо ожидала, что по возвращении все станет лучше и наладится.

– Там на столе оставил тебе указания, что должно быть сделано к моему приезду и качественно, а то ты сама ни черта не знаешь!

– Прямо как указания мачехи Золушке! – с кроткой, но слегка ироничной улыбкой отвечала я, целуя Вадима в чисто выбритую щеку, пахнущую свежим ветром интереснейших путешествий и дорогим мужским автошейвом – кремом после бритья «Босс».

Закрыла за ним дверь и через немного немыто-запыленное окно послала ему, садящемуся в такси, легкий воздушный поцелуй. Вот до чего дошла бедная Вероника Олеговна Малышева к самой середине своей нескучной жизни, что безропотно отправилась читать обязательные к исполнению, под угрозой семейного трибунала с последующим расстрелом не вовремя замаринованными огурцами, инструкции своего свирепого спутника жизни. Какие-то листки, исписанные жестким и довольно корявым почерком Вадима, лежали на большом столе в гостиной. Я принялась их читать, удивляясь написанному все более и более:

«Четыре могучих врага обязан побороть человек на своем жизненном пути. Имя тем врагам: Страх, Ясность, Сила и Старость. Каждый шаг в познании – новый страх, и цель человека становится его полем битвы. Чтобы противостоять страху жизни, не надо убегать, прятаться, избегать жизненных битв. Просто, невзирая ни на что, надо делать маленькие шаги на пути к цели. Ясность разума уничтожает страх. Человек познает свои желания и точно знает, как эти желания удовлетворить. Все вокруг становится предельно ясно и откровенно, и все вокруг становятся прозрачны и видны, как на ладони. Но в то же время ясность ослепляет и заставляет человека уже никогда не сомневаться в себе самом, в собственной правоте, а также дает ему абсолютную уверенность, что он волен делать все, что пожелает. В предельной ясности таится некая незавершенность, и пользоваться ею можно лишь для того, чтобы перестать быть слепцом.

Сила дает власть над самим собой и миром. Человек становится повелителем своей судьбы, его желание – отныне закон. Сначала он расчетливо рискует, но кончается тем, что устанавливает собственные строгие правила в мире и для мира. Однако сила может легко превратить человека в капризного деспота, он уже не будет знать, когда, где и как правильно применить свою силу. Нужно научиться себя сдерживать и собой управлять. Старость – самый жестокий и беспощадный человеческий враг. Теперь, когда человек наконец-то свободен от страхов, свободен от поспешной ясности разума и интеллекта и держит в кулаке свою силу, его вдруг охватывает неуемное желание покоя. Если он уступит, умиротворится в усталости и покое, ляжет на снег дремать, значит, он проиграл свой последний бой. Если же человек волевым усилием сбросит с себя усталость и будет следовать своей судьбе до конца, одного мгновения слитых воедино ясности, силы и знания достаточно, чтобы добиться того, чего следует добиться. Оно же означает, что человек прожил свою жизнь как надо!

Куб вместит в себя по диагонали квадрат, площадь которого на треть больше площади одной его грани. В четырехмерный куб впишется обычный куб, объем которого больше объема одной гиперповерхности гиперкуба. А в n-мерный куб с ребром в один миллиметр войдет самый большой в мире океанский лайнер и даже весь трехмерный мир, как только n достигнет нужной величины.

Гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть и терпеть. Вот какова наша гребаная жизнь и больше никакова».

– Это явно не те бумаги с распоряжениями строгого главы шелапутного семейства. Это чушь какая-то. Может, он начал писать письмо своим родителям? – вслух спросила я саму себя.

Текст, вне всяких сомнений написанный рукой супруга, меня несказанно озадачил и какое-то неясное, одновременно неприятное, и болезненное предчувствие остро кольнуло в живот. «Может быть, Вадим немножко сошел с ума, ведь он так много работает», – подумала я, с грустью вспоминая вечно хмурое в последние два года лицо мужа. Потом вышла в коридор и там, на тумбочке для обуви, нашла другие исписанные листки абсолютно того же формата.

«Вымой все окна и наведи порядок во всех шкафах.

В доме всегда должны быть: чеснок, лимонный сок, изюм, яблоки.

Ребенок должен быть приучен есть яблоки или другие фрукты по крайней мере два раза в день.

Тебе надо вымыть обои в коридоре (но очень осторожно) вдоль плинтуса.

Нельзя алюминиевой трубкой пылесоса без насадки водить по плинтусам!!!

Обязанность хозяйки предлагать гостям еду, чай, кофе вовремя и регулярно, но к месту.

Открой водосток в ванной и достань оттуда весь мусор и отложения.

Ни в коем случае не проталкивай засор внутрь!

Игорь должен делать ВСЕ упражнения из русской азбуки, а также выполнять пересказ текстов. Азбука – учебное пособие, а не Библия. Объясняй пунктацию, интонацию, словообразование и т. п.

Игорь должен научиться читать и говорить с выражением. Выучите дополнительные стихи. Дикция и бубнение – разные вещи. Тебе нужны еще объяснения?!»

И так далее и тому подобное и все в таком же духе. Нет, честное слово, наверное, с Золушкой обращались уважительнее и лучше!

Пессимизм не имманентен русскому менталитету. Вроде так говорил Ульянов-Ленин – великий основатель великого государства, в котором я когда-то родилась. А то великое государство было ничуть не хуже Римской империи, хотя и ничуть не лучше.

Кое-как успокоила и развеселила себя и решила начать трудовую повинность.

Мозги у мужчин повернуты как-то странно, и создается впечатление, что левая половина у них вставлена вместо правой и наоборот. В самом деле: в попытках логических уложений в стройные системы всяческой быстропреходящей, как осенний желтый листопад, суеты, чепухи и ерунды проводят они большую часть своих жизней, да при этом самим себе кажутся чрезвычайными и преудивительнейшими мыслителями. В то же время эти слегка ограниченные как в умственном (не путать с интеллектуальным!), так и в чувственном отношениях существа совершенно игнорируют, а может, просто не способны видеть то, что неотъемлемо принадлежит уходящей в абсолютную бесконечность спирали вечности. И так обидно, и так больно становится сердцу, когда, рассуждая об акционерном вкладе в развитие каких-нибудь новейших производственных средств, об аллокации и разделении фактора риска в контракте на поставку стальных тросов или о проблеме, в каком направлении ориентировать Россию дальше: в северо-восточном или юго-западном (можно подумать, что она, Россия – чистейшей воды женщина по определению и характеру, станет интересоваться чьим-то мелким местным мнением), грубый пол не способен заметить неизбывную тоску по ласке в глазах сидящей рядом девушки или надежду ребенка на веселую игру в прятки-салочки, сулящую в тысячу раз больше наград для нормальной, полноценной, неповторимой и одной-единственной человеческой жизни.

Нет, в том, что касается полноценности, женщины не в пример прозорливее: веками и тысячелетиями они не только мечтают, но и изо всех сил стремятся к своему женскому счастью. Счастье же наше всегда одно и то же, а главным и вечным из вечных его вектором является никогда не преходящая, нетленная, согревающая любовь – солнце! Ну не умницы ли девушки? А у недалеких мужчин первым делом всегда – либо самолеты, либо подводные радиоуправляемые торпеды, либо стабилизационные макроэкономические факторы, либо газовые рожки-горелки, либо то, другое, третье… шестое вперемешку в одной куче. Зато главного не видят!

От природы сильны женщины и энергичны. Они – как цунами и так же в принципе предсказуемы.

Иногда я представляю воочию и потихоньку смеюсь, что, например, если группе хорошо воспитанных дам покажется, что на далекой опушке леса прячется их вожделенное и так трудно уловимое женское счастье, а навстречу вдруг двинется на водопой стадо жаждущих слонов, то кто кому уступит дорогу? По-моему, ответ очевиден – у бедных слонов нет шансов пройти, и именно им придется свернуть в сторону, чтобы не быть растоптанными!

* * *

Вдруг перед слегка затуманенным внутренним взором, крепко обнявшись, встали девятнадцатилетние, хохочущие, черноволосые и черноокие и безумно красивые и безумно влюбленные Марат и Майя.

Однажды, уже в самом конце лета, мы вчетвером: я с Вадимом, а Марат с Майей решили поехать в Грузию под знаменитое Боржоми в общее свадебное путешествие. Дело в том, что хотя наша компания переженилась на три месяца ранее, то есть еще весной, однако возможность куда-нибудь поехать выдалась только сейчас. Мы с Вадимом сочетались законным браком сразу после майских праздников, а друзья – ровно через две недели. Наши свадьбы отличались необыкновенным студенческим задором, фантазией, размахом и полетом молодой грандиозной мысли; в итоге получилось даже лучше самых знаменитых студенческих «капустников», а веселая институтская группа нагулялась так, как никогда после того. Но потом как-то сразу случились зачеты и экзамены, а чуть позже молодых мужей отправили на военные сборы, так что свадебные путешествия пришлось отложить аж до осени.

Ехать в Грузию предложил Марат, он бывал там и раньше. Видимо, следуя примеру двух величайших русских гениев-поэтов, Марат просто обожал Кавказ, считал Кавказ красивейшим местом на земле и даже, помню, написал поэму, из которой в мою память запали лишь четыре строки:

Кура бушует и грохочет,

Играя, валуны ворочит

И сокрушает берега,

Да, ничего себе игра!

Уже в те времена по Москве ползли слухи, что обстановка в Грузии и на всем Кавказе неспокойная, однако Марат над этим только смеялся. Он так горячо и с таким невероятным энтузиазмом агитировал всех нас за путешествие к Зикарскому перевалу, описывая поразительные красоты местной природы и потрясающее гостеприимство горцев, что, наконец, убедил и своего добился.

Мама Марата через свою работу достала нам четыре путевки в санаторий-профилакторий. В необычайно приподнятом, шутливом и веселом настроении мы все вместе отправились под Боржоми в четырехместном купе одного из до инфернального ужаса душных поездов южного направления, где, как всегда, не хватало воды в титанах, а проводник большую часть следования пребывал пьян «в сосиску». Однако какие это все были пустяки по сравнению с нашим беспредельно счастливым состоянием после непереносимо продолжительного, длиною почти в два месяца расставания, молодой любовью, собственной юностью и взрывами веселого хохота, когда веселит буквально все: и удушливая жара, и недостаток питьевой воды, а тем более время от времени затягивающий какую-либо народную песню или романс вечно пьяный проводник, вдобавок сумевший себя украсить фингалом под опухшим глазом в благородных пурпурово-сизых тонах. Мы действительно в поезде чуть со смеху не умерли.

Наконец в заоконных пейзажах замелькали воспетые в поэмах снежные вершины.

«Горы притягательны своим величием, незыблемостью, отрешенностью от мелкой человеческой суеты и бесконечного круга обыденных житейских проблем, – с грандиозным воодушевлением принялся повествовать горячий энтузиаст Кавказа Марат Ковалевский: – Их ледники питали стремительные горные реки и сто, и двести, и двести миллионов лет назад и будут точно так же питать в будущие века и тысячелетия».

Хребты Кавказа привлекают своей мужественной контрастностью, четкостью границ, определенностью и суровостью; здесь нет и не может быть полуформ, половинчатых или незаконченных решений: если это гора – ее алмазная вершина решительно и величественно поднимается выше облаков, если это обрыв – то сразу пропасть, бездна, черная дыра, и малейший шаг в сторону чреват падением. Если увидишь реку, то она сокрушает все, что попадается на пути, ревет, гремит в неостановимом стремлении сойти, нет, не сойти, а бушуя скатиться вниз, в зеленые долины и на цветущие пастбища. Если встретишь горное озеро, то оно всегда необычайно глубокое, холодное и кристально чистое, а если перед глазами встал ледник, то он действительно массивен и мощен и во времени, и в пространстве.

А люди в горах особенные: у горцев все делится на плохое и хорошее, на да и нет, на черное и белое. Если ты пошел по тропе, обязательно дойди до цели, не сворачивай, не меняй решение посередине пути, не будь малодушен, потому что вернуться (сойти вниз по узкому и крутому, грозящему вот-вот обвалиться склону) даже тяжелее, чем продолжать подниматься вверх. Твердость должна быть в человеке, твердость и непреклонная решимость идти до конца – так считают все горцы, стар и млад, за это человека и уважают.

О гордых горцах, легендарных характерах, ледяных озерах, запредельных вершинах и грохочущих реках Марат без устали разглагольствовал всю дорогу.

Наконец-то на стареньком дребезжащем автобусе «ЛИАЗ» по крутобоким горным серпантинам мы добрались до санатория «Лермонтов», и это уже само по себе показалось мне чудом.

– Чтобы узнать настоящую цену джигиту – спроси семерых, так утверждают сами горцы. Спроси беду, потом спроси радость; спроси вино, саблю и золото; спроси о нем его женщину и лишь в конце спроси его самого, – все так же восторженно продолжал восхищаться характером горцев наш веселый Маратик.

Пансионат совершенно ничем не отличался от большинства подобных же. То было совершенно стандартное и типовое здравоохранительное здание, а в нем: абсолютно обшарпанные от долговременного употребления ковровые дорожки (зато везде и повсюду, и еще я где-то читала, что настоящие ковры только лучше и дороже становятся, если по ним ходят ослы и верблюды); невероятно жилистые, как у чемпионок тенниса, мускулистые и всегда несколько облезлые в неизменном курином бульоне на обед куриные же ноги; частые проблемы с водой в туалетах и питьевой водой; влажные и сырые (верно, чтобы отдыхающим пансионерам не было бы слишком жарко) постельные принадлежности с крупными синими штампами имени великого поэта. Синие штампы с очертаниями горных хребтов на простынях смешили больше всего и, по нашему общему мнению, навевали некую чувственную романтику перед уложением в постель, заставляя каждый раз вспоминать вечные дивные стихи о синих вершинах Кавказа, спящих во мгле. В такой чудной обстановке голый бездушный секс между отдыхающими совсем не мог пройти, а лишь неземная и возвышенная романтика, как наверняка изначально задумывалось руководством санатория имени гениального поэта.

Перед вселением администрация отказалась вселять нас супружескими парами, а хотели девочку с девочкой, а мальчика с мальчиком. Невероятно сложно оказалось им доказать, что в общем-то мы – молодожены и сюда приехали праздновать свой медовый месяц. Дело в том, что перед отъездом мы с Майей так и не успели поменять наши паспорта на новые семейные фамилии, хотя сдали все необходимые справки в свой паспортный стол даже заблаговременно, но в итоге все, как всегда, как-то уладилось, и мы получили семейные номера. В тот, навсегда памятный, четвертый день нашего пребывания в санатории, включая день приезда, мы с Вадимом только вылезали из кровати со штампами автора «Демона» и «Мцыри» и лишь с тем, чтобы часа через два-три залечь в нее обратно после некоторого необходимого променада. Естественно, санаторно-курортный режим нами здорово нарушался, но было совершенно на него наплевать, а еду приносили друзья.

В тот самый последний августовский день друзья с закусоном к нам почему-то не казали носа; завтрак вкупе с обедом как-то незаметно пролетели мимо, и мы весьма основательно проголодались за требующими хорошей физической формы занятиями искренней любовью. Дотоле весьма дисциплинированная по натуре Майя стабильно являлась в корпус во все режимные часы работы столовой, несмотря на тот факт, что Марат, по нашему мнению, ее просто затаскал по узким горным тропам и крутым пыльным перевалам, стараясь побольше впечатлить любимую окружающей их природной экзотикой и гулкостью горного эха, когда он выкрикивал собственноручно сочиненные стихи. Их обоих подобные прогулки просто невероятно воодушевляли, а местные красоты приводили в полный восторг, и нам они очень-очень советовали, однако Вадим за себя и за меня тоже пообещал ребятам присоединиться к компании где-нибудь дней через десять.

Мы не успели как следует одеться, как вдруг в дверь сильно, торопливо и несколько истерически постучали. Вадим встал, открыл, и возбужденная, ярко-красная, как заход солнца над Красным морем, зареванная, растрепанная и слегка как бы растерзанная Майка со стонами, всхлипами и какими-то тряпочками в руках влетела к нам в комнату и лицом вниз упала на смятую неубранную постель. Мы просто оторопели, не зная, что и думать. Захлебываясь потоками слез, сотрясаясь в диких рыданиях, содрогаясь от какой-то непоправимой беды, Майка в конце концов выдала заикающуюся речь, что, по-видимому, ее любимый умер, утонул, никогда не вернется и его больше в жизни никто никогда не увидит.

Еще до завтрака Марат предложил ей сходить искупаться на местную речку. Речка та была достаточно бурной и каменистой, однако местные ребятишки в ней вовсю плескались. Сходить с ним она согласилась, но сама купаться побоялась. Итак, Марат лихо скинул одежду и обувь: майку, шорты и сандалии, поцеловал молодую жену и, по обыкновению своему, чуть-чуть рисуясь фигурой, лихо прыгнул в этот чертов омут, и больше его не видели. Ошалелая подруга уговорила аварских мальчишек искать его. Они честно ныряли почти весь день, но в итоге пришли к выводу, что Марата на глубине, видимо, сильно ударило о валуны и понесло дальше вниз по порогам. Майя сбегала и в соседний, вниз по реке аул, а потом, естественно, совершенно обезумела, заголосила дурным голосом, заломила белы рученьки, рьяно обцеловала одежду любимого и с ней прибежала назад к нам в санаторий. Дело было действительно серьезное, я жутко испугалась. Майечка так безутешно-горестно причитала по молодому мужу, так клялась в вечной к нему любви и верности, так умывалась горькими вдовьими слезами, что, ей-богу, сама чуть было не испустила дух, в горе обесточив всю свою жизненную энергию.

В том последнем дне уходящего от нас навсегда лета я почему-то очень настаивала, чтобы Вадим шел срочно звонить в Москву родителям Марата. Почему тот звонок казался таким важным, уже и не вспомнить, но, наверное, мне, глупенькой и наивной в свои девятнадцать лет, по-прежнему еще чудилось, что родители всегда могут что-то предпринять, поделать, решить, вернуть и повернуть все вспять, что-то исправить, изменить и предотвратить в судьбах своих детей. Как же я слепо ошибалась!

Майя валялась на кровати в истерике, и я боялась оставить ее одну, а Вадим упрямо отказывался идти разговаривать с администрацией лечебно-профилактического заведения, которая владела единственной на весь санаторий телефонной линией, однако упорно и упрямо не допускала к ней лечащихся и отдыхающих курортников, как если бы она была особо сверхсекретной.

– Это был особый, трагический и страшный случай. Конечно же, они поймут и пойдут навстречу. Ты им только хорошенечко объясни… Да чего же тут выжидать-то?! – горячо убеждала я мужа.

В ответ он первый раз в моем присутствии выругался, но в конце концов был готов тащиться в горы два часа в одну сторону на местное почтовое отделение и телеграф: наверное, самый высокогорный в мире. Вадиму причем надо было уложиться всего в час до закрытия, чтобы с гор дать телеграмму родителям друга, но поговорить с администратором он отказался наотрез. Кому-либо другому звонить, идти или вступать в контакт он также мрачно и сурово отказывался, так что на после его возвращения из почтовой сакли я запланировала наш уже совместный поход к дежурному участковому местного аульного отделения милиции, по виду усатому, быстроглазому и жгучему джигиту. Его я два раза видела возле стойки регистрации прибывающих и убывающих из пансионата. В конце концов ведь должен кто-то организовать масштабные поиски тела в горных озерах и прибрежных районах и расспросить нас о приметах пропавшего.

Когда Вадим отправился в дальний поход, мне все же удалось улучить минутку Майиного полузабытья и спуститься на первый этаж к дежурной администраторше в переливчатом злато-серебро-платиновом шиньоне на голове. (Надо же, даже в затерянное в горных долинах селенье дошли столичные моды и вкусы. В Москве достать такой итальянский парик стоило неимоверных усилий и ресурсозатрат.) Ее я попросила как можно быстрее сообщить мою трагическую весть о пропаже молодого мужа подруги в отделение дежурному, чтобы организовать его скорейшие поиски. Надо было спешить, пока еще милиция не закрылась до утра, если вообще сегодня открывалась. Здесь, в живописных кавказских окрестностях, все всегда работало в свободном режиме, но если уж очень надо, то работников можно было запросто разыскать в их личных, довольно фешенебельных даже по столичным меркам саклях. Платиноволосая дежурная дама, сразу заахав и заохав, весьма и весьма прониклась историей несчастья, так что Вадим оказался абсолютно не прав в оценке моральных качеств работников санаторного сервиса. Позже выяснилось, что местная администрация сработала на диво четко и оперативно: поиски Марата велись всю ночь. И все, кто мог и не мог, были подняты на ноги по тысячелетним законам горского гостеприимства. Вот так нетерпеливая и не всегда разумная Вероника развила повсеместную суперактивность и воспламенила трескучий шорох, в котором потом и оказалась одна целиком виноватая. Да, спокойная женская мудрость никогда не являлась сильной стороной моей супердеятельной натуры! Но я была первой, кому Майечка призналась в ту злополучную ночь в своих подозрениях на беременность будущим Петенькой.

– Хоть младенчик мне от него, дай-то бог, останется. Хоть что-то от моего ненаглядного Маратика. Ох, как я жить-то буду?! Скажи, как мне жить дальше? – совсем тихонечко стонала моя лучшая подруга. Я ласково прижимала ее чернокосую, в подражание прическам местных женщин, но сильно разлохмаченную в безутешном горе голову к своим теплым груди и животу и просто молчала, не зная, что же можно и нужно делать и говорить в подобной, ну совершенно не укладывающейся в юные мозги, слишком мало реальной, даже мифической ситуации. Несмотря ни на что, происходящее по-прежнему воспринималось моей внутренней сущностью как уже слишком затянувшаяся киномелодрама, и, кстати сказать, я-то сама здорово ошиблась, но моя интуиция – нет.

Вадим испарился, он более шести часов не возращался с почты. Как оказалось впоследствии, супруг на обратном пути заблудился и, следуя вовсе не той межгорной тропой, чертыхаясь и слегка матерясь, попал в гости к какому-то очень доброму и радушному, к тому же обожающему посетителей чабану. Да лучше бы он заблудился по пути на аульную почту или хотя бы туда не успел до закрытия, но, к сожалению и по закону подлого бутерброда, Вадим успел и злополучную телеграмму Нине Васильевне, матери Марата, отбил. Текст той телеграммы сочинила, конечно, я; дословно его помню, но воспроизводить в памяти совершенно нет никакого желания.

Предутреннее известие об исчезновении второго мужа та же платиново-шиньонная администраторша курортного местечка встретила со скептической ухмылкой, даже не попытавшись скрыть явного подозрения, что эти молодые мужья просто сговорились сбежать тайком от своих вконец осточертевших, прилипчивых и приставучих, хотя и совсем молодых жен. Перед самым наступлением неласкового рассвета мы с Майей, сами того не заметя, слегка задремали в нашей с Вадимом кровати, а открыв еще туманные глазки от странных, гортанно-чавкающих звуков, обе решили, что мерещится. Перед нами, смачно жуя яблоко, предстал чумазый, взъерошенный, в кровь ободранный, запыленный с головы до ног чем-то белым сам Марат в одних узеньких плавках. Помню, я вскрикнула, а Майка, наоборот, впала в бесчувственный столбняк, но помог тампон со спиртом. Жадно съев все припасы шоколада, фруктов, черного хлеба и сухарей, он принялся за долгожданный рассказ о своих приключениях. При этом порозовевшая Майка радостно звенела смехом, сидя у мужа на коленях, тесно прижималась к нему всем своим послесонным ожившим телом и нежно поглаживала по драгоценному лицу, не в состоянии на него налюбоваться и еще не веря в его реальность.

Мне не было так весело, как этой парочке. Вадим все не приходил с высокогорного телеграфа и уже отсутствовал всю ночь.

Увидя, что местные парнишки вовсю прыгают в речку, Марат решил «тряхнуть стариной», как он сам выразился. Речка оказалась бурной, каменистой, порожистой, но в том месте, где купаются – глубокой и узкой. Мой друг и муж подруги на глубине почувствовал, что его довольно быстро понесло прочь. Наконец он сумел вынырнуть и поплыть под собственным контролем, но чуть дальше по течению начинались большие камни, а повернуть назад уже было невозможно. Ему удалось перед самыми камнями выбраться на противоположный берег, перед тем собрав в кулак всю волю и все силы. В полном изнеможении лежа на каменистом берегу, Марат понял, что, оказывается, для того, чтобы вернуться обратно на тот берег, где остались жена и одежда, ему необходимо нырнуть в небольшой водопадик-водоворотик. Для этого надо было вернуться вверх по течению и начать заплыв именно оттуда.

Марат клялся, что если бы заранее знал, в какой ад придется попасть, он и близко не подошел бы к зловредной речушке. Оказывается у местных подростков это было своеобразное место развлечения, своего рода аттракцион. То, что Марат по простоте душевной принял за обычный пляж, на деле являлось чем-то вроде трамплина или парашютных вышек, где юные кавказские джигиты ковали и испытывали свое мужество перед друзьями. Они-то все об особенностях родной реки были осведомлены, не то что бедный Маратик, промахнувшийся с нужным потоком и попавший в самую стремнину, как кур в ощип. После трехчасовой прогулки по берегу реки в обе стороны от злосчастного места наш дорогой товарищ понял, что другой переправы нигде нет. Поговорив со старожилами и узнав, что ближайший мост находится километров за пятьдесят, он все же решил прыгать в тартарары еще раз. Весь фокус и ужас состоял в том, что чуть выше по течению (оттуда и следовало начинать обратный заплыв) лежали невообразимо колоссальные массивы древних валунов, и река там бесновалась адски: с грохотом, воем, ревом, пеной и туманами мелких брызг; бурлила гибельными водоворотами и создавала непреодолимые преграды для пловцов.

Марат отметил, что вода в реке стала ему казаться страшно холодной, но к этому времени он уже так продрог в плавках и спортивной шапочке и так измаялся, что стало в общем-то все равно. Закрыв глаза и мысленно помолившись высшим силам о спасении, наш друг сиганул в свирепую стремнину.

Короче, Склифосовский. Марат в итоге опять ошибся берегами и пришел к нам пешком, отыскав и перейдя тот самый подвесной мост, что располагался примерно в пятидесяти километрах и от него, и от нашего пансионата на противоположном берегу местного бушующего Стикса. Он похудел, страшно оголодал и абсолютно был измотан, но, увидев нас, по его собственному определению, испытал внезапный эйфорический прилив сил.

К концу Маратова повествования сильно удивленный и озадаченный Вадим также вернулся в наши теплые объятия от гостеприимного пастуха-животновода. Пьяные от счастья и в полном изнеможении мы вчетвером так и упали спать в одну постель. Хорошенько выспавшись, но продолжая и смеяться, и плакать, заявились всей честной компанией к дежурной администраторше, но уже другой: с обычным для здешних мест черными волосами, чтобы рассказать о просто комических недоразумениях и попросить прекратить поиск тела или тел.

И была бы это весьма юморная история со сказочно счастливым концом, если бы не та злополучная телеграмма родителям. Мама Марата сумела утром дозвониться в профилакторий и все подробно выяснила о поисках и в реке, и в окрестностях тела единственного сына. К нашему ужасу и стыду, она разговаривала с блондинистой дежурной уже после возвращения живого и невредимого сына обратно в корпус, но блондинка, видно, отлучалась поправить парик и возвращения блудного пансионера просто не заметила. Случилось какое-то совершенно роковое стечение обстоятельств: и телеграмма дошла что-то невероятно быстро, и согласно инструкции пансионата кто-нибудь обязан всегда сидеть за стойкой при входе, а так мало ли что… Так любой бродяга или женщина не той степени морали могут прийти и гулять по санаторию в свое удовольствие, и ладно, если только они одни. Господи, да намедни нас с Майей в юбках-комбишортах до колен, абсолютного московского хита того лета, не желали впускать в это бдительное здравоохранительное учреждение, а тут вдруг такой прокол!

Узнав о телеграмме и звонке рыдающей матери, Марат немедленно принялся дозваниваться в Москву по единственному инфернально трещащему аппарату. Через час с небольшим он сумел дозвониться домой, и отец ему сообщил, что его дедушка по материнской линии скончался от ишемии сердца прямо в машине «Скорой помощи» – резкий спазм, внезапная сердечная недостаточность, врачи помочь не смогли; а у бабушки при известии об исчезновении единственного внука паралич разбил левую половину тела. Убитая тройным горем Нина Васильевна, мама нашего друга Марата, естественно, была в больнице при своих несчастных родителях. Помню, мы лихорадочно бросали в сумки вещи, не глядя друг на друга и почти не разговаривая; ох, и до чего же гнетущим, ноющим-тянущим и тоскливым было то возвращение в Москву, несмотря на всю окружающую красоту: вечные, сверкающие гордой сединой горы; хрустально-ледяные, играющие всеми оттенками радуги высокогорные потоки; яркое-яркое солнце и ослепительно голубое небо над головой.

Я во всем случившемся страшно винила себя и предалась действительно неистовому унынию: вот не случись той моей безмозглой телеграммы… Вадим же пытался меня утешить, предлагая мысленно разделить тяжкий грех с блондинкой-администраторшей, которая, как выяснилось, во время своего дежурства отлучалась встретиться с усатым милиционером; но только исключительно ввиду поиска пропавших пионеров, то есть Вадима с Маратом.

Так достаточно печально окончилось мое свадебное путешествие, и я не люблю о нем вспоминать… В голову тогда никому бы не могло бы прийти, что меньше чем через два года Майя и Изабелла Сократовна даже видеть зятя больше в своей квартире не пожелают, а еще он вроде бы побъет отца любимой жены и любезная теща вызовет дежурного участкового вкупе с полным милицейским нарядом с овчаркой.

А чуть позже все тот же Марат якобы попытается дерзко похитить младенчика Петеньку – своего родного сына из коляски, и только доблесть и отвага самоотверженной бабушки Изабеллы тому помешают.

Вот и у нас сейчас с Вадимом стало не менее круто. Эх, лучше даже не вспоминать былые дни! Какая все-таки удивительная штука – жизнь!

Глава 17

Мытье второго окна в кухне прервал назойливо-веселый телефонный трезвон, но, соскакивая и едва не свалясь с высокого стула, я от души чертыхнулась и прокляла звонившего.

К моему величайшему изумлению, то оказался Николай. Поначалу я думала, что он звонит из Москвы, но я ошибалась.

– …А теперь вот послали работать при нашем посольстве в Осло. Так что получил новое назначение и приступил к новым обязанностям. Да нет, не выдумывай, должность почти никакая – так, нечто среднее арифметическое между переводчиком и советником. Примерно года на три. С Майей встречался, фотографии ей передал, как мы и договорились.

Слушай, она тебе посылает сувениры. Какие – не могу сказать, но в наличии большой ценный пакет. Давай прямо сегодня увидимся! Предлагаю в центре Осло у Национального театра встретиться и сходить куда-нибудь покушать. Ты сможешь?

Перспектива с домыванием многочисленных окон по приказу мужа явно не принадлежала к классу особо заманчивых, а сыночек Игоречек со школьным другом и его семейством на четыре дня уплыли в Данию, так что недолго я раздумывала-колебалась насчет обеда с приятным кавалером в хорошем ресторане и, едва окончив телефонную болтовню, быстренько помчалась причесываться и подкрашиваться. Вместе с Николаем мы посетили Гранд кафе, где некогда знаменитый норвежский драматург Генрих Ибсен обедал каждый день, а там отведали котлет из оленины, коими данное заведение славилось на всю Норвегию. Я получила в подарок огромный букет неизвестных мне цветов, немного похожих на японские хризантемы, в бантах и ленточках, французский портвейн в красивой бутылке и две бутылочки испанского шампанского «Кордон Негро» – одного из лучших в классе полусладких, как утверждал Коля. Все совсем как в Москве, хотя три недели назад я была уверена, что вижу его в последний раз.

– …Так вот они тоже пили брагу и прочие сорта сладкого пива, а водку изобрел сам Дмитрий Иванович Менделеев – величайший из самых величайших химиков. Он был убежден, что пятьдесят граммов изобретенного им напитка необыкновенно стимулируют деятельность лобовых, ответственных за синтез и анализ участков мозга и почти полностью снимают мозговое утомление, позволяя таким образом работать над научными проблемами больше часов, чем обычно. Именно пятьдесят граммов, а не две или три поллитровки кряду. Армяне водку не любят, предпочитают ей красные сладкие вина типа кагор или коньяк.

Как этим летом на Родине, сверкал передо мной фейерверком и искрился брызгами шампанского вечный оптимист Коля, и странное возникло во мне чувство, будто бы я вовсе не перемещалась из родных пенат, будто бы я здесь и родилась.

– А какая твоя армянская фамилия? Я имею в виду маму твою как звали до замужества?

– Да у мамы и сейчас та же фамилия, она никогда не меняла. Зовут ее Сирануш Вартанян – она родная сестра легендарного Геворка Вартаняна.

– Он кто? Извини, что не знаю.

– Скоро о дяде должна выйти книга «Тайны Тегеранской встречи». Тогда ты прочтешь и все узнаешь!

– Имеется в виду та знаменитая встреча Сталина, Рузвельта и Черчилля? Я прочту и узнаю.

Хорошо, что Николай приехал в Норвегию. Сегодня отвлек от моей вечной хандры-рутины и отлично поднял настроение.

На следующий день, любуясь на роскошный букет в изящной вазе, я приняла трудное решение распить одну бутылочку «Кордон Негро» самой, а другую сохранить в семейном баре до Нового года. Если муж поинтересуется, объявить, что куплена мной в Винмонополии. Я таким образом готовилась к продолжению беспримерной трудовой вахты по доведению оставшихся оконных стекол до блистающей невидимости. Тут зазвонил телефон, и мне опять помешали в выполнении трудового подвига. Просто не везет с трудовыми подвигами и все! Что можно здесь поделать?

– Хэллоу-у-у, – отвечала я в трубку на чей-то телефонный призыв слегка воркующим, нежным и приятным грудным голоском.

– Здравствуйте и заранее извините за беспокойство, – мягко-мягко и даже чуть вкрадчиво заговорил по-норвежски весьма томный мужской голос. В своей жизни я нечасто слышала, чтобы мужчины и интонационно, и по манере выражались бы как классически принято для благовоспитанных молодых девиц из достойных, приличных и сверхположительных семейств из фильмов про старую жизнь. – Меня зовут Рональд Сингсорс, – меж тем продолжал журчать необычайно ласковый, с приятными переливами тонов и полутонов баритон. – Я работаю старшим уполномоченным Службы безопасности в полицейском управлении Бэрума, территориально нахожусь в Сандвике, сижу в большом стеклянном здании полицейской станции, прямо над почтовым офисом и терминалом. Вы, конечно, знаете, где это! Звоню потому, что хотел бы с вами встретиться для беседы.

– А что случилось?

Холодной, гадкой и липкой змеей противный серый страх за родного ребенка начал уверенно-юрко подниматься по моментально леденеющим ногам и подползать к животу. На несколько секунд больно перехватило дыхание. Все матери на свете ругают себя за неотвязные, прилипчивые, леденящие кровь в жилах и мгновенно лишающие всякой энергии представления несчастья с собственными детьми; ругают и клянут, но ничего не могут с собой поделать. Слишком многое природа зачем-то создала сильнее даже самой сильной человеческой воли.

– Простите, если напугал вас, – как-то быстро просек мой молчаливый инфернальный ужас вежливый невидимый собеседник. – Совсем, совсем ничего не случилось. Извините, если напугал. Просто я лично хотел бы встретиться с вами для конфиденциальной беседы, но согласиться или нет – это полностью ваш выбор и ваше право.

– А что я не так сделала?

Уже сумев успокоить дыхание, гораздо спокойнее я пыталась по-быстрому припомнить какую-либо возможную трещину в отношениях со строгими норвежскими властями. Может, где в автобусе или в метро недоплатила или неверно заполнила какой-нибудь документ типа счета за электричество… В голове гудело, а в глазах стоял непроницаемый тягучий туман темно-желтого цвета – да все что угодно могло быть неправильным, откуда мне, обычному человеку, знать всевозможные бюрократические штучки-дрючки. Пусть быстрее полицейский говорит и за душу не тянет, а после родной муж уж точно не преминет хорошенечко покритиковать за штраф и бесцельное транжирство денег.

– Да вы совсем не так меня поняли. Я не в полиции работаю, я сотрудник норвежской Службы безопасности: Secret Service или Intelligence Service (Секретной службы) по-английски, а кабинет мой расположен на седьмом этаже большого офиса полиции в Сандвике. А давайте-ка перейдем с вами на русский язык. Надеюсь, что я владею им достаточно хорошо, но судить – вам. Так когда бы вам было удобно ко мне подъехать? Можно в любое время, в любой день и даже вечером. Я постараюсь не занять у вас много времени, максимум сорок минут.

«Вот это да!» – настороженно-удивленно, но в то же время отчего-то обалдело-польщенно подумала я, сразу припомнив обаятельного умницу Штирлица, советского резидента в самой сердцевине нацистского рейха, согласно незабываемому сериалу. «Неужели они думают, что я могу Родину предать, в которой вся Норвегия наверняка уложится меньше, чем в половину Московской области. Да я-то сама вовсе не Штирлиц: ничего не знаю, ни в чем не разбираюсь и ничего толком не могу – кому такая, да еще в разведке, может понадобиться?! Совсем с ума съехали эти норвежцы».

Вслух же ответила как можно более вежливо-витиевато и притом на чистом русском языке; в случае чего всегда можно будет сослаться, что офицер не совсем правильно меня понял:

– Совершенно не представляю, чем могу быть полезна вашей уважаемой организации, и думаю, что скорее всего ничем. Однако встретиться для беседы с вами согласна, тем более если это всего на полчаса, и готова подъехать в Сандвику примерно через час. Вас устраивает?

– Очень, очень вам благодарен и буду ждать. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь и ни о чем плохом не думайте. Норвегия и норвежцы всей душой хотят помочь своему великому восточному соседу России наладить жизнь людей на основе демократических и гуманитарных принципов, – на хорошем русском и без акцента отвечал офицер невидимого фронта.

Я быстро собралась и поехала, не люблю «тянуть резину» и «рубить собаке хвост по частям». Когда знаешь правду – всегда легче, потому что тогда не надо волноваться, а можно начинать действовать или, наоборот, бездействовать. Неопределенные ожидания чего-то неприятного, непонятного и неизвестного – самая тягостная душевная мука, самый пустой расход жизненной энергии, по крайней мере для меня; пусть они сразу скажут, чего хотят, и тогда я сумею собраться и получше сориентироваться.

На станции «Стабек» в вагон вошла молодая мама с ребенком и села рядом, поставив коляску с малышом прямо напротив и неуклюже загородив ею весь проход. Розовощекий, пухленький мальчик бесконечно-радостно гулил и светло улыбался, всей душой приветствуя весь этот удивительный мир. Поезд тронулся, и в прозрачных незабудково-голубых глазках малыша поплыли отражения дивно прекрасных картин, сменяющих друг друга, как в цветном калейдоскопе. Вначале там плыли золотисто-белые, пушистые и смешные, похожие на медвежат облачка; потом вольно раскинулись озаренные лучистым сиянием не больно-то жаркого сегодня солнца белоснежные коттеджи и виллы; щедрые поля, поросшие какими-то розоватыми цветами, а на заднем плане – величественные, строгие уступы скал в изумрудно-зеленой шубе из мха. Чуть позже там появилось ласковое, как счастливое дитя, слегка зеленоватое море с ритмично-неспешными в вечном прибое поцелуями белого прибрежного песка, с грациозными миражами легких белокрылых яхт. Почти подъезжая к станции назначения, я решила-таки пересесть на сторону ребенка, чтобы самой увидеть хоть часть тех, почти сказочных, невозможно чудесных, пронизанных удивительным голубым солнцем пейзажей. Но я увидела все как обычно: мило, чистенько и аккуратно; просто дома, просто поля, просто большие камни. Ах да, ведь я совсем-совсем взрослая тетенька. Почему лишь бездонные глаза маленьких несмышленышей так легко и просто отражают всю красоту, все величие и совершенство мира? Что случается с нами потом? Эта вечная спешка, сухость, закостенелость, черствость в конце пути – неужели же так и было задумано Создателем?

Давным-давно, годика в три или четыре, по своей, верно, врожденной, неразумности сунула я два пальчика в черную и притягательную, как тайна, электрическую розетку, и несколько бесконечно длинных секунд меня трясло, как лещину в период сбора орехов уполномоченными активистами. Мы все когда-то совали пальцы куда не следует, и всех нас трясло, но ведь став взрослыми, став умными, ответственными и самостоятельными, мы и не думали повторять свою младенческую ошибку. Одного раза попадания под электрическое напряжение хватает нам на всю оставшуюся жизнь. Мы все с возрастом совсем незаметно или даже по собственной воле-волюшке попадаем под такое же напряжение и постепенно приучаемся с этим мучением жить. Как бы само собой мы живем под дичайшим напряжением, мы живем в постоянном ужасе и всенепременно от чего-нибудь трясемся. Даже самый гениальный напиток на свете – водка не может освободить наши пальцы из розетки жизни на хоть сколько-нибудь значительное время.

А теперь меня хотят убедить, что так и было задумано? Я не верю и не поверю – нет и не может быть смысла в такой бессмысленной, но напряженной тряске, вечно опасливом страхе перед жизнью и миром и нескончаемой суете. Так не могло быть и не было задумано! О, откройся мне – величайшая тайна мироздания и смысл сотворения. Тяжко бывает жить, не угадав ту тайну и не поняв, но и умирать – не легче.

Хотя я притащилась аж на целых двадцать минут раньше назначенного времени, высокий и улыбчивый старший офицер норвежской контрразведки принял меня сразу же. Его кабинет с окном-стеной от потолка до пола меня несколько удивил. В кабинете том наличествовала новая и современная белая офисная мебель, оранжевый журнальный столик на металлических трубочках-ножках и такого же цвета апельсина два кресла, последняя обтекаемая и прозрачная модель компьютера без дисковода и вообще каких-либо проводов, рамочка с портретом хорошенького белокурого мальчика лет восьми в футбольной униформе, простенькая белая вазочка с тремя рыже-красными герберами, остекленный супрематрический плакат на стене и ничего более. Ни бумаг, ни ручек с карандашами, ни папок, ни блокнотов, ни календарей, ни дыроколов или канцелярских скрепок на худой конец. Кабинет выглядел аккуратно и несколько пустовато, на двери висела ярко сверкающая золотистая металлическая табличка с именем Рональда Сингсорса.

В общем, дизайн был какой-то совсем-совсем девичий, я бы в жизни не догадалась, что хозяином такого кабинета может быть мужчина, хотя откуда знать: а если он, например, только с час назад въехал в эту чистенькую, новенькую, как для выставки оформленную по последнему слову моды комнатку, да и какое мое дело.

Платинововолосый великан ростом где-то под метр девяносто пять мягким взмахом руки предложил мне сесть в одно из оранжевых, в виде распустившихся цветков, кресел и переставил с письменного стола на низенький журнальный вазу с цветами. Видимо, норвежская секретная служба была большой почитательницей минимализма утонченных форм и не любила перегружать пространство деталями; так усмехалась я про себя, довольно эффективно гася собственную неуверенность и бесприютность в подобном месте.

Офицер нажал какую-то кнопку под панелью своего рабочего стола и сказал, что пойдет варить нам кофе. Полупрозрачные зеленые шторы на огромных стеклах стали плавно съезжаться. Через пять минут он вернулся с подносом, на котором стояли две маленькие беленькие чашечки с хорошим ароматным кофе; изящный, как молодая девушка, молочник серебристого цвета, несколько пакетиков с сахаром лежали на четырехугольной формы блюдечке; сел в кресло напротив, широко улыбнулся и спросил меня какую-то сущую бодягу. Мне с большим трудом припоминается тот разговор, потому что он почти весь вертелся вокруг малозначительной чепухи. Как если бы знатного овцевода начать подробно расспрашивать о его мнении по поводу канонов древнеримской архитектуры – да кому это интересно! Вначале меня спросили, что я думаю о нынешнем русском президенте, его последующем преемнике и путях дальнейшего развития России. Я чего-то там налепетала, стараясь не показаться совсем уж глупой. Ничего оригинального, ни единой своеобразной мысли, только общепринятые банальности крутились в звенящей от пустоты голове, право слово, лучше бы окна в доме домыла. Видимо, в минималистском офисе возникают такие же до крайности минималистские думы. Далее беседа потекла в русле, чем и как Норвегия могла бы помочь России. Я идейно высказалась за большую гуманитарную помощь, помощь в международном юридическом и экономическом образовании и в промышленных технологиях для полной эффективизации и окончательного ускорения современного производства (вот так бы ему ускориться, чтобы все в мире успокоились и от других и прочих совершенно отстали со своими завихрениями в мозгах), само собой культурный обмен. Про себя же я думала: «Ну что он меня «пытает». Взял бы да сам почитал газеты. Ведь так прекрасно знает русский язык. Видимо, беседа со мной нужна ему для какого-нибудь формального бюрократически-статистического отчета. Мол, работаем с русскоязычным населением».

Вправду, подобные разговорчики напоминают просмотр большинства современных мелодраматических сериалов, «крутых» фильмов-боевиков или чтение любовных и детективных романов: вроде бы захватывает и становится интересно, но через полчаса после окончания ни за что точно не вспомнить ни сюжет, ни интригу, ни действующих лиц – в голове все перемешивается в одну-единственную модную кашу-жвачку. Хуже наркотиков эта липучая, с превеликим ускорением засасывающая в самую беспросветную топь и хлябь каша-жвачка! И офицеру этому, и мне полезнее и правильнее было бы просто выспаться за потраченное время у себя по домам – оба стали бы и бодрее, и свежее.

Минут через двадцать, а может, сорок, контрразведчик отстал, либо сочтя полученную от меня информацию по вопросам политпросвещения достаточной для своей отчетности либо просто идиотически-бесполезной и никудышной. Записей он никаких не вел, видимо, сразу все схватывал или не схватывал прямо на лету. Совсем не спешил меня отпускать этот Сингсорс, а все смотрел и смотрел добрым молодцем на красну девицу и с осторожной деликатностью съедал глазами, дольше всего задерживая взгляд на туго обтянутой голубой футболкой груди и чуть растрепанных, подстриженных каскадом волосах. «Ладно, ведь не серым же волком глядит на меня, и то слава Богу. Скоро совсем отсюда уберусь восвояси, займусь, наконец, хозяйственными делами». И не то чтобы мне было его мужское внимание уж больно неприятно, скорее наоборот, однако чувствовала я себя как-то странно и чуть не по себе.

– Я заметил, вы часто посматриваете в сторону портрета моего сына на рабочем столе, и, бьюсь об заклад, секунду назад вы подумали, почему же там не стоит портрет его матери. Ответьте честно: так или нет, просто мне самому интересно.

Так начал психологические игры работник самой умственной профессии на свете. Я чуть покраснела и честно кивнула. Да, меньше чем на одно мгновение во мне мелькнуло подобное любопытство, и я тут же о нем забыла – нечего Рональду Сингсорсу огород городить из подобного пустяка, тоже мне психоаналитик Фрейд нашелся. Если норвежцу приятно быть таким прозорливым, то я задавалась вопросом о его отношениях с женой, настоящей или, скорее всего, бывшей, с тех самых пор, как сюда попала. Хорошо, я признаюсь. Когда он меня о президенте России мнение спрашивал, я по-настоящему раздумывала лишь о том, что супруга нынешнего президента на своих юношеских фотографиях похожа на поэтическую пушкинскую Людмилу и зовут ее так же. И в то же время – на знаменитую норвежскую писательницу Сигрид Унсет, нобелевскую лауреатку, автора «Кристин – дочь Лавранса». Портрет писательницы те, у кого есть деньги, часто видят на норвежских банкнотах достоинством пятьсот крон. Лицо первой русской леди – по телевизионным новостям, и мне кажется, что оба лица пленяют так теперь редким выражением трепетной женственной нежности, хотя бы и тщательно скрытой под сильным, твердым, волевым наслоением прожитых лет. По сравнению с такими уважаемыми женщинами я в самом деле имею несерьезный облик авантюрной, легкомысленной, абсолютно спонтанной в своих действиях и реакциях Анжелики – героини французского куртуазного романа для детей и подростков. До чего же обидно!

Роман «Кристин – дочь Лавранса» я впервые прочитала в возрасте шестнадцати лет и до собственного переезда сюда, в Осло практически все, что я знала об этой стране, было вычитано из этой замечательной книги. Норвегия и ее жители казались мне необыкновенными героями: смелыми, отважными и бескомпромиссными.

– Четыре месяца назад моя самбурь – по-русски это будет гражданская жена, просто-напросто выставила меня из нашего общего, совместно купленного и нажитого дома, – между тем с твердым и волевым выражением интеллигентного лица, одновременно в необычайно спокойном, мягком тоне с едва-едва уловимой примесью горчинки вдруг ни с того, ни с сего признался мне Сингсорс.

Я же, признаться, никак не ожидала и просто диву далась подобной откровенности с практически незнакомым человеком, да еще иностранкой. Такая открытость была диковинной для весьма прохладных в смысле коммуникабельности жителей страны Северного пути, и не в купе поезда дальнего следования мы находились в виде случайных попутчиков, но в то же время прямо нутром почувствовала, что собеседник рассказывает о себе болезненную для него правду.

– Даже после того, как родился Эвин, Марит наотрез отказывалась официально регистрировать наши отношения. Почему? До сих пор сам не знаю; вас, женщин, сложно понять, а ведь мы прожили вместе девять лет. Кстати сказать, Марит всегда была активная, решительная и самостоятельная женщина; она являлась полным инициатором наших отношений. Марит закидывала меня письмами, обрывала мне телефон и часто приглашала на свидания, потом предложила переехать и пожить у нее.

Не интересуясь особо моим мнением, в тридцать решила родить ребенка, а потом спросила, не согласен ли я взять в банке совместный с ней заем на новый большой дом. Если бы я сказал нет, то подозреваю, что она не очень бы расстроилась и забыла бы о вопросе на следующий день. А дом все равно бы Марит купила, например взяв взаймы денег у своего богатого отца. Больше всего меня в ней восхищали твердая решимость, непоколебимая настойчивость и абсолютная независимость от чьего-либо мнения, и именно поэтому я всегда и во всем с нею соглашался. Не то чтобы я мечтал или планировал завести ребенка и не так чтобы решительно не хотел, – просто не знал, как к этому следует отнестись. Марит просто обожала все решать сама, а я не меньше обожал твердость, настойчивость и уверенность в ее характере. Сказать честно, мне действительно нравятся сильные, умеющие определять свою судьбу и за себя постоять женщины.

Эвин родился недоношенным, и постепенно случилось так, что я стал как бы заместо матери этому хрупкому, нежному и болезненному существу. Выяснилось, что Марит вовсе не имеет желания, терпения или привычки возиться с детскими диетами, бутылочками, почасовыми кормлениями, уколами, массажем, следовать правилам ухода за болезненным младенцем или ходить с ним по разным докторам. Она постаралась как можно скорее выйти на работу, а я, наоборот, на год взял отпуск по уходу за ребенком. Чуть позже я стал подозревать, что моя дорогая самбурь начала специально задерживаться в офисе до ночи и сама же напрашивалась во всевозможные командировки, лишь бы поменьше находиться дома, где приходится возиться с дитем и хлопотать по хозяйству.

Так и продолжалось до недавнего времени. Даже на родительские собрания в школу она не желала ходить; говорила, что безумно устает на работе, хотя моя зарплата значительно больше ее, но, правда, ее отец – директор концерна нам иногда помогал. Когда я, наконец, высказал все, что за эти годы наболело на душе… Не помню, как правильнее по-русски: наболело или накипело? Когда я высказал о том, что накипело, Марит вообще не пришла домой ночевать, появилась только под утро. Правда, она звонила один раз; сказала, что задерживается у подруги. Но я, конечно же, возмутился. А вечером пришел с работы: все мои личные вещи собраны и выставлены за дверь, даже поговорить она не захотела. Мне пришлось переехать жить в Драмен, в дом родителей.

Время пребывания с ребенком с помощью адвокатов папы бывшая возлюбленная поделила между нами почти пополам; но так, чтобы я по закону платил ей полную сумму алиментов. Две недели назад перевела на мой банковский счет двадцать восемь процентов прошлогодней стоимости нашего дома, с тех пор цены на жилье возросли на восемнадцать процентов, а в Осло и Бэруме – так на двадцать два. В общем, всем распорядилась быстро и по-своему, никого не послушала и никого не пожалела, даже собственного сына.

Мальчик потерял всю уверенность в себе, теперь иногда плачет – ко мне он привык больше, чем к матери. Марит начинает дергаться и нервировать Эвина, если он что-то делает не совсем правильно или медленно, или не по ее указанию. Мать моего мальчика не отличается терпением и терпимостью, ее портрет я послал ей обратно по почте.

Особый норвежский уполномоченный замолк, и глаза его чувствительно заблестели влагой; хранила сочувственное молчание и я. Постепенно наше взаимное молчание начало затягиваться, а внезапно нависшая тишина – угнетать, причем я хорошо знала, что в норвежской культуре таких тягомотных пауз не замечают, но во мне, русской, возникло весьма некомфортное чувство. Я начала судорожно думать, что бы такое сказать к месту: начать дополнительные расспросы – вроде неприлично; начать прощаться – слишком грубо и эгоистично; высказать сострадание к его проблемам – едва знакомый взрослый мужчина может, пожалуй, и обидеться, надавать советов – да какой из меня эксперт в сложностях семейной жизни… Да вообще это как-то странно: что это он мне, вызванной, по сути, на допрос гражданке иностранного государства душу изливает, будто бы давней своей подруге? Может быть, решил сэкономить на визите к психологу?

Видимо устав сидеть, Рональд Сингсорс встал и подошел к окну.

– Насколько я знаю, у нее не было другого мужчины. Хотя, конечно, может, и был… – как бы продолжая внутренний диалог сам с собой, наконец-то высказался вслух высоченный норвежец и принялся задумчиво глядеть на улицу в щель между чуть сдвинутым краем шторы и перпендикулярной стеной. А может, он совсем забыл о моем присутствии?

Я тоже устала так сидеть и встала с кресла поближе к двери:

– Может быть, ваша жена, Рональд, имела какое-нибудь увлекающее ее хобби типа, например, спорта или же действительно хотела сделать хорошую карьеру.

– Больше всего она любила с подругами сидеть в баре и пить пиво, а работала консультантом по продаже чертежных и дизайнерских компьютерных программ на одной из фирм своего отца, в самих программах мало что смысля. И насчет хобби я не уверен… Вот что Марит действительно делала в семье с удовольствием, так это меняла шины на наших машинах: летние на зимние, зимние на летние и никогда не ленилась нацеплять-отцеплять специальные цепи-чехлы во время зимних оледенений на дорогах.

«Вот это жена!» – подумала я и сразу же особо зауважала норвежскую контрразведку и контрразведчиков. Меня бы лично встреча с такой женщиной испугала бы больше, чем неожиданное столкновение в лесу с ротой вооруженных десантников.

– Вы извините, но мне пора идти домой. Спасибо за приятную беседу.

Вежливо, воспользовавшись очередной задумчивостью офицера, начала я прощаться. Быть бы ему поэтом, а не разведчиком при его-то душевной трепетности.

Я понимала его расстроенные чувства по поводу недавнего развала семьи и они были мне близки, но что можно было тут поделать?

На самом деле мне самой было ничуть не легче его, но я предпочитала не распространяться на эту тему, и тем более с незнакомыми людьми, а по возможности хранить веселый облик всем обеспеченной, сытой, уважаемой и довольной женщины и матушки. Сама я была убеждена, что именно легкость и веселость характера при всех сложностях жизни и тяготах любой отдельно взятой судьбы требуют наибольшей выдержки, силы воли и присутствия духа. Меня, как и большинство живущих, искренне восхищали пресловутые блондинки: вечно смеющиеся, вечно легкомысленные, вечно милые, почти всем на свете довольные и оттого-то кажущиеся недалекими и глуповатыми. А ведь они помогают человечеству хоть на время забыть свои бесконечные нужды, нудные проблемы и зачастую довольно пустые хлопоты белозубой улыбкой, ласковой речью, ровным нравом, смешливым характером и веселым поведением, в этом-то я отчаянно старалась походить на них. Один Бог знает, чего это мне стоит, ибо натуру мою хоть с натяжками, но можно назвать оптимистичной, а мозги – достаточно бараньими, но что делать с ответственностью, настойчивостью, гордостью и болезненной ранимостью, по моему собственному мнению, мне присущими.

Когда этот брошенный норвежский муж почти довел меня до «секьюрити» выхода с этажа, открыв его своей пластиковой карточкой, я надумала на прощание сделать ему приятный комплимент и, кокетливо поправив волосы, мило спросила:

– У вас прекрасное, чисто русское произношение – совершенно без акцента. Я бы мечтала так же отлично говорить по-норвежски. А где вы учили русский язык?

– О, я начал учить русский еще в милитар, то есть в армии.

Нежно-алым цветом вдруг зарделся офицер и от этого необыкновенно помолодел и похорошел. Неужели в реальности существуют такие чувствительные мужчины?

– Учил два года, и было трудно, но потом заинтересовался великой русской культурой, литературой, историей и решил продолжать… А вы знаете, мне хотелось бы продолжить с вами дружеское общение, вы такой милый собеседник, нет, собеседница – так правильнее; с вами так необыкновенно приятно разговаривать. Только мои родители знают то, что я рассказал вам сегодня. Вы так располагаете к себе… Вероника, вы ведь в Москве родились, в столице? Мне нравится русская архитектура: Москва и Ленинград-Петербург – два таких замечательно красивых, чисто русских города, но абсолютно друг на друга непохожих. Фантастика! Может быть, вы согласитесь отобедать со мной завтра в каком-нибудь маленьком уютном ресторанчике здесь, в Сандвике? О, вы так серьезно задумались, что даже голову повесили. Это значит скорее нет, чем да. Тогда поступим проще. Мы с вами завтра просто сходим в Сандвика-кино, не больше и не меньше, а потом слегка посидим в каком-нибудь баре по соседству. Понимаете, я в виде хобби начал работать над описанием русских церквей, потому что ничего в жизни не видел красивее их, но хотел бы попросить вас проверить ошибки в правописании и, особенно, в построении фраз, если вам, конечно, не трудно. Да, конечно, ошибки в русском, не в норвежском… Так заодно практикую русский – хочу достичь в нем совершенства. Так до завтра?

К сожалению моему, у русских мужчин, даже у совсем молоденьких мальчиков, по определению не может возникнуть такая певучая нежность голоса, такая легкость и мимолетность застенчивой полуулыбки, такая женственная мягкость по-кошачьему вкрадчивых движений. Именно поэтому он и показался мне больше, чем само очарование. От густейших золотисто-платиновых волос нового желающего в мои сотоварищи исходило завораживающее сияние с едва уловимым ароматом смеси лилий с лавандой; этот мужчина казался застенчивым и робким, как хорошо воспитанная четырнадцатилетняя девственница прошлых столетий, и тем необычайно расслаблял, успокаивал и мало-помалу как бы обволакивал собеседника некоей полудремой-полуистомой, отключая ненужную теперь волю и приостанавливая мыслительные процессы в голове.

Мне все равно думалось, что молодой человек себе на уме, уж чересчур цепким, точным, строгим и наблюдательным был взгляд его серо-голубых снайперских глаз. А еще при том при сем его работка! Его взгляд я конфузилась правильно оценить, потому что еще смела надеяться на искренность. Рональд Сингсорс цепко, точно и наблюдательно оглядывал исключительно мои достаточно пышные формы, с которыми я так безуспешно каждую неделю борюсь в трим-залах С.А.Т.Са. И какие же у меня могут быть подозрения и претензии к нему? Ну, уши несколько великоваты, ресницы и брови слишком светлые, ну и лицо все же иногда выдает тщательно скрываемое выражение некоей расчетливости и хитрости. Ну а мне-то что за дело? Пусть себе тешится всласть!

Уверена, что в лице и глазах любого человека всегда сияет и сверкает или же, наоборот, торчит и кривится предмет его веры вкупе с его принципами морали и этики. Так всегда, и достаточно лишь приглядеться повнимательнее и без спешки – это очень и очень древняя мысль с бородой, авторство, к сожалению, принадлежит не мне.

Если человек верит лишь в деньги и власть, то постепенно душа его высыхает в нескончаемой погоне за богатством, вечной ненасытности, голодной, неутолимой жадности и любой зрелый наблюдатель легко прочтет все это в его взгляде, услышит в речи и не ошибется, ожидая и соответствующих поступков. Вы спросите: а как же тогда другие и посторонние люди так часто ошибаются насчет таких, вступают с ними в близкие отношения? А никакая это не ошибка: просто другие и посторонние сами себя стараются ввести в заблуждение, потому что их собственная корысть глупо надеется что-нибудь этакое для себя урвать, но это их собственный выбор.

Если кто-то больше всего интересуется чисто сексуальными отношениями, принимает их за важнейшие в жизни, только им служит и предается, то именно такой «секс джунглей» и именно такая чисто животная чувственность будут выражаться в его «царя зверей» лице и в походке, смотреть из глаз и управлять всеми поступками. Очень скоро станет наглядным, что само по себе это больше животное, чем человек, и его лицо гораздо более теперь напоминает морду, чем божественный лик. Однако отсутствие человеческого в человеке не наказуемо с точки зрения современного законодательства.

В глазах завистника временами отражается черствая злоба, в глазах ненавистника – злобное ожесточение, в глазах дурака – непроходимая недалекость и непоколебимая уверенность в своем совершенстве и безупречности.

Да ладно, чего уж там. Все равно мысль использовать меня в целях разведки может прийти в голову лишь окончательно сумасшедшему. Так почему бы и не сходить в кино с симпатичным ровесником? Когда еще кто-нибудь снова захочет за мной красиво поухаживать и сказать что-нибудь хорошее, а у меня опять будет возможность вырваться из дома без скандала? Совместные же выходы «в свет» с родным мужем перешли в разряд событий, равносильных свечению кометы Галлея зеленым светом. Можно поклясться, что это приятный кавалер. Да вообще, подумаешь – пойти фильм посмотреть в кои-то веки!

– Славно! Большое спасибо, что согласились! Зовите меня просто Руне. Рональд – это не норвежское имя, предки матери были шотландцами, но все друзья и коллеги зовут меня обычным норвежским именем Руне. Договорились? До завтра!

Ослепительно улыбающийся, белозубый и платинововолосый Руне слегка пожал мне руку чуть выше локтя и заодно бок с левой стороны; бочок даже приятно пощекотал, но, может быть, показалось. Все действительно случилось так мимолетно, что наверняка показалось в силу чисто бабьей предрасположенности считать, что все мужчины тебя всегда и везде желают. Да бред собачий! И напряженным усилием воли я принудила себя перейти с бабьей точки зрения на нормальную и ничем не замутненную жизненную логику.

* * *

К вечернему походу в кино с норвежской контрразведкой я приоделась в типично норвежском стиле: плотно облегающие бедра, сильно клешенные книзу джинсы, короткая, до талии джинсовая куртка, кроссовки «Рибок» на толстой рифленой подошве, белая футболка с золотым иероглифом во всю грудь и пышно взбитые, свободно распущенные по плечам, но абсолютно прямые волосы. Мой сын Игорюшка любил ходить со мной в кино, когда я пребывала именно в таком, близком уже онорвежившемуся сердцу ребенка прикиде. Сразу теряла лет двенадцать-тринадцать возраста и переставала чем-либо отличаться от местной скандинавской молодежи.

Весьма высокий, даже по меркам норвежцев, элегантно смотрящийся в мягкой замшевой куртке светло-бежевого цвета, в небесно-голубой рубашке и таких же джинсах Руне поджидал меня у вращающегося стеклянного входа в Сандвика-кино с букетом снежно-белых, как невеста, роз в руках и своей неизменной вкрадчиво-ласковой улыбкой. Завидев меня издали, он бессознательно-мимолетно облизал большие, но тонковатые губы, будто бы леденец увидал. Тут я неожиданно порадовалась за себя, что обладаю отличным зрением – оба глаза по единице.

– Я, не испросив заранее вашего согласия, Вероника, уже приобрел билеты на «Титаник». Сейчас это самый популярный фильм о трагедии и любви, к тому же в съемках участвовало русское судно. Но билеты можно легко обменять на любой другой фильм по вашему желанию.

Фильм о любви «Титаник» меня вполне устраивал, все вокруг его хвалили; я попросила норвежского кавалера не беспокоиться и от души поблагодарила за чудесные розы. Мы двинулись в холл, причем Руне сразу же принялся нежно и аккуратно поддерживать меня под локоток, как если бы я могла споткнуться и упасть.

– Красивое колечко вы сегодня надели на пальчик, такая искусная дизайнерская работа, – невзначай заметил он по пути, на секунду прижав мою руку к тому месту на рубашке, под которым должно было находиться его сердце. Я удивилась и слегка растерялась. Действительно, всего лишь час с небольшим назад я решила надеть на безымянный палец правой руки подаренную Вадимом три года назад симпатичную «змейку» с россыпью бирюзы и бриллиантиков. Кольцо я надела не специально к нынешней встрече, а потому что снимала из-за мытья окон и прочих хозяйственных хлопот. Сама себе признаюсь – не все стекла в доме блестят и сверкают.

До начала фильма оставалось минут пятнадцать, и Руне решительно повел меня в конфетный магазин, расположенный прямо в самом кинотеатре. Он накупил конфет практически всевозможных видов, форм и цветов в таком количестве, что на упаковке ему выдали пакет килограммов в пять-шесть весом.

– Неужели же вы такой великий сладкоежка? – развеселилась я его щедрости. Любители сладкого невольно вызывают в людях добрые чувства, напоминая о золотой поре детства.

– Сколько сможем, съедим во время сеанса. Остальное ты возьмешь с собой домой – будешь есть и вспоминать меня. Ничего, что я перешел на «ты»? В современном норвежском языке, например, «вы» является устарелой формой прошлого века.

Я согласно кивнула головкой и пожала плечиками: «ты» так «ты». С большим бумажным пакетом конфет мы двинулись в «Меркурий» – один из десяти залов кинотеатра.

Фильм о красивой романтической любви бедного художника и молодой красавицы-аристократки на фоне мистически грандиозной гибели знаменитого корабля мне понравился. В полутьме Руне сначала приобнял меня, потом стал время от времени целовать в волосы и в конце концов принялся приятно щекотать пальцами шею. Только потому, что это было приятно, я ничего ему не говорила, просто молча сосала леденец и глазела на экран, но когда его пальцы опустились на левую грудь, все же пришлось поинтересоваться на ушко: не на сверхурочной ли работе он сейчас находится? Медленно обведя мои плечи пальцами, разведчик с явной неохотой убрал руку и до конца сеанса сидел относительно спокойно.

После сеанса Руне деликатно, но настойчиво уговаривал меня посетить бар неподалеку от кинотеатра. Я, естественно, какое-то время поломалась для приличия, но недолго. Норвежский ухажер мягко сжал мою ладошку в своих длинных, плотных пальцах, и мы пошли по Сандвике, держась за руки, как школьники. Наверное, не меньше, чем четверть века назад я так шла по улице в последний раз – и вдруг вернулось то невероятное и почти совсем забытое ощущение несомненной дружеской близости, тепла, полного понимания и горячих искренних клятв в вечной преданности.

– Как вам, Руне, понравился фильм?

– В принципе неплохой. Особенно, как мне кажется, удались подводные съемки и сцены катастроф. Русские глубоководные батискафы технологически здорово авансерт. Как это будет по-русски? Ах да, невероятно продвинуты. Но в самом фильме есть смешные неточности. Какие? Вот, например, жених стреляет восемь раз подряд, а в обойме револьвера может быть только семь пуль. Или когда старая Роуз умирает в конце истории, то…

– А разве она умерла? – искренне удивилась я.

– Конечно, умерла!

В свою очередь удивился Руне гораздо более моего и с весьма озадаченным видом взглянул на меня как-то искоса.

– Она же ложится спать и в своем сне радостно оказывается в объятиях своего давно погибшего возлюбленного в компании других мертвых людей, которые ей восхищенно аплодируют. А потом камера начинает скользить по ее фотографиям молодых лет – это прямая аллегория смерти, и тут фильм оканчивается.

– А-а-а… Надо же какая жалость! А как вы думаете, внучка Роуз выйдет замуж за безуспешного искателя бабушкиного сокровища?

– В фильме об этом прямо не говорится, но показывается, что между ними возникло большое чувство. Так что в принципе искатель нашел свое сокровище, хотя и не совсем в той форме. А старушка получает возможность бросить настоящее сокровище в океан, в дар своему погибшему при катастрофе корабля любимому, после чего умиротворенно воссоединяется с ним после смерти. Я так это понимаю.

Подробно и в деталях, как малому ребенку, окончательно прояснил для меня финал фильма шагающий рядом мужчина. Словно тихий морской ветерок сквозь кружевную листву прошелестел его чарующий голос.

– Уверена, что вы, Руне, абсолютно правы! С вами хорошо смотреть кино, так здорово все объясняете…

В уютном баре с зеркальными стенами и периодически меняющими цвета лампами мы выбрали (вернее я выбрала) уединенный угловой столик, заботливо окруженный огромным кожаным диваном. Я села и сразу же утонула в полукруглом черном диване, как в океане.

– Что ты хочешь пить, очаровательная Вероника?

– А что собирается заказать себе скромный Руне?

– На меня совсем не надо ориентироваться, я могу взять только безалкогольный коктейль, потому что потом отвезу тебя домой на машине. Но ты ведь совершенно свободна в выборе, так и не сдерживай никаких своих желаний. Я клянусь и обязуюсь доставить тебя туда, куда ты сама захочешь, в полной сохранности и безопасности вне зависимости от твоего состояния. Все будет только так, как ты того хочешь. Ты мне веришь?

– О, верю и поэтому хочу тройной мартини, но попозже. Вначале я должна проверить грамматику в твоем трактате о крестово-купольной архитектуре русских храмов, а то боюсь, после мартини буду не в состоянии исполнить обещанное. Сама стала забывать правила родного языка, хотя мне очень стыдно.

– Совсем ничего страшного, я тоже забыл сегодня взять с собой рукопись. Стал такой рассеянный после стресса последних месяцев. Но ведь мы, надеюсь, видимся не в последний раз? Так, значит, начнем с мартини.

Руне снял свою шелковисто-бархатную на ощупь куртку, неспешно, аккуратно ее сложил на спинку дивана и уселся как можно ближе ко мне, окончательно вдавя бедняжку Веронику в мягкий диванный бортик своим крупным теплым телом. Сама не знаю отчего, но вдруг сделалось безумно смешно, хотя сегодня вечером я еще ничего не пила. Ситуация складывалась какая-то двусмысленно-ироничная, и, по правде сказать, с утречка я допила остатки шампанского и выдула всю бутылку Пино де Шарентоз – отличного французского портвейна из красного винограда, ведь лучше же было уничтожить Колины алкогольные подарки до возвращения мужа. С тех пор прошло достаточно времени, и винные дурманы должны были бы давно потерять свою силу, но я по-прежнему чувствовала себя на эйфорическом подъеме, будто бы так и продолжала пребывать под градусом. Подошел молодой улыбающийся официант, сверкнул блестящей зажигалкой и воспламенил огромную квадратную свечу на столе. Я быстро покончила с мартини и, слегка играючи сложив губки «уточкой», принялась потягивать из соломинки «кровавую Мэри». Руне снова защекотал пальцами мою шею, как если бы я была настоящей киской.

– …Тут я не смогла больше выдерживать ее критики и уговорила одного своего хорошего друга, кстати сказать, чеченца по национальности, купить и быстренько переслать мне с моментальным сервисом DHL порновидеофильм «Секс со змеей». В то время в Москве это был хит сезона. Там такая красивая, гладкая, гибкая и мускулистая малазийка проделывает совершенно невероятные акробатические трюки с несколькими опасными змеями разных пород вместо мужчин. Вы, в вашей Европе, поди такого и представить себе не можете?

Свекр, который после распада Союза моими усилиями превратился в большого ценителя сексвидео, не смог, естественно, удержаться и тайком от жены принялся кассету просматривать. Но бдительность никогда не подводила свекровь, не подвела и на этот раз, и тогда вместо меня она стала критиковать собственного мужа. Я наконец-то вздохнула свободно в собственном доме, а то прямо спасу не было. Вот так-то, Руне, никогда в жизни я не была хорошей девочкой; и такое бывает, что человеку просто не дано!

О да-да, для старшего поколения русских важно, чтобы жена пекла, варила, грибы солила, огурцы мариновала, гладила-стирала, мужа и детей полностью обихаживала бы и все такое. Совершенно согласна с тобой, что это «гамельдагс» устарелое отношение, и твоя уважаемая экс-супруга, к примеру, в этом отношении стоит на абсолютно противоположных и передовых позициях. А еще представь себе: когда родители мужа гостили у нас прошлым летом, то бедной свекрови прямо дурно делалось, когда она видела мои диетические йогурты, готовые салатики из магазина и супчики-бульончики из упаковок. Да, я тоже согласна, что быстро, вкусно и полезно, но у того поколения уже ментальность такая, которую не переделаешь. Они все твердо убеждены, что постельное белье и оконные занавески нужно предварительно замачивать в ванной на два дня, а потом стирать только вручную и обязательно крахмалить, а не прокручивать по-быстрому в стиральной машине, как молодые привыкли делать. Якобы от прокручивания портится качество материи. Как им объяснишь, что когда качество совсем потеряется, то просто идут и покупают новое. Русские свекрови уверены, что так только ресурсы разбазариваются.

– Только так люди могут удержать свои рабочие места и имеют возможность зарабатывать деньги, если в обществе беспрерывно что-либо покупают. Совсем немного допотопная психология у российских родителей по закону. Нет, вроде это по-английски «по закону», а как это будет по-русски… А да-да-да, свекр со свекровью – вспомнил опять. А какой их возраст? Под шестьдесят – о, это еще совсем не старые. Кем они служат?

Я, как примерная школьница, отвечала, что мать мужа – историк-археолог с большим стажем работы, специалист по скифам и действительно настоящий знаток древнескифского быта, традиций, нравов и общественных отношений. А его отец – генеральный конструктор в кораблестроительной отрасли. Тут я начала ощущать себя как-то не в своей тарелке и грустно замолчала. Скорее всего воспоминания о родственной критике так значительно подсадили мое первоначальное настроение; зря я начала о своей семье рассказывать, да тем более кому…

На предложение Руне о заказе дополнительного напитка скромно попросила свое любимое баккарди с кокой и, помешивая соломинкой лед в тяжелом, толстого стекла стакане, решила его уговорить рассказать что-нибудь забавное из жизни контрразвечиков.

Руне чуть задумался, тени от пламени свечи мистически плясали на его широком, чуть с горбинкой переносье, загадочно темнили овалы вокруг больших и одновременно узких глаз, иллюзорно повторяли геометрически четкое очертание серебристой прядки волос на крупном, почти прямоугольном лбу и еще больше старались зрительно вытянуть и так вытянутое узкое лицо.

– Ты, конечно же, слышала об Арне Трехольте? – сосредоточенно спросил норвежец, явно ничуть не сомневаясь в утвердительном ответе, и чуть-чуть от меня отодвинулся.

На всякий случай я быстро кивнула, одновременно пытаясь вытянуть из слегка гудящего подсознания такое ускользающее, но где-то слышанное прежде имя.

Выяснилось, что этот активно работавший на русскую разведку Трехольт в последние годы был главной гордостью норвежских контрразведчиков, сумевших его разоблачить во время встречи в Стокгольме с советником российского посольства Титовым. Я немного заскучала, слушая чересчур пунктуальные перечисления Рональда, в какие места в Стокгольме Трехольт и Титов ходили, и перебила эти нудноватые подробности намного более интересным, на мой взгляд, вопросом:

– Руне, да Бог с их портфелями. Лучше скажи, а что именно великий шпион Арне так упорно разведывал для русских в такой маленькой Норвегии? Вот если бы в США, то я бы больше поняла.

Собеседник одновременно и осторожно, и недоверчиво сверкнул на меня стальным внимательным взглядом, потом мягко улыбнулся и чинно ответил, что заместитель министра рыболовства Норвегии передавал работнику российского посольства документы о намерениях норвежского правительства относительно переговоров с Россией о демаркационных линиях в Баренцевом море.

Я невольно захохотала.

– Узнаю соотечественников, мухлюют ребята из самой непреклонной разведки мира.

– Не совсем тебя понимаю, Вероника, – непонимающе нахмурил лоб собеседник.

– Да лучше бы жену премьер-министра соблазнили, как в старые добрые времена. Они, должно быть, хотели обвести этими линиями кусочек моря с наибольшим числом нерестящихся лососей, да? Абсолютно уверена, что права. Что бы им еще желать? Ты не в курсе, какое количество книг про разведчиков я прочла в годы перестройки и гласности. Даже про тех, учившихся в СССР парней с запада типа Магнуса из Исландии, которые потом возвращались в родные пенаты и все, как один, становились якобы ярыми антикоммунистами. Оказывается, все они были завербованными агентами КГБ и ими же проинструктированы, как себя вести дома, чтобы никто ничего не заподозрил. А давай, Руне, расскажи-ка о чем-нибудь повеселей. Ну их, с их лососями.

– Что-нибудь повеселее расскажу только за плату – минимум три поцелуя!

Мой кавалер как-то сразу расслабился – обмяк, сбросил остатки напряжения, расстегнул ворот голубой, пахнущей мятой и приятной на ощупь рубашки и опять принялся слегка вжимать меня в диван, ничуть не выходя при всем при этом за рамки приличия. Все делать, но чересчур прилично – вот такая удивительная и редкая особенность была у Рональда Сингсорса.

– Это такие старые, еще учебные байки.

Со вкусом лобзая мои затылок и шею, он медленно как бы смаковал каждый поцелуй так, как пробуют дорогое изысканное вино, и лишь совсем мимолетно касался меня теплыми своими губами и языком. «Неверную деву лобзал армянин. Еще один», – невероятно весело подумалось мне стихами Александра Сергеевича Пушкина.

Такие легкие поглаживания и поцелуи ничуть не оскорбляли, не ранили, не задевали достоинства и чести – они были настолько трепетно-нежны, что казались и вовсе приснившимися. Но я все равно ни телом, ни душой не отвечала, а только кокетничала с этим мужчиной напропалую.

– Был такой случай лет пятнадцать тому назад: один ваш русский выдавал себя за бельгийца, а когда загорал на пляже, то вдруг взял и поплыл саженками. Не учел, что в Европе так странно никто не плавает, и выдал себя. Другой русский, бывший работник советского посольства, а дело случилось еще во времена СССР, предложил в одном частном магазине обменять ящик водки на видеокассетник. Продавец – он же владелец лавочки согласился, а при обмене контрразведчики ему пригрозили, что если не станет сотрудничать, то самому послу сообщат о его махинациях с водкой. Он, кстати сказать, впоследствии оказался ценным информатором. Потом его на вашей родине расстреляли. А еще один, тоже ваш, выдавал себя здесь за чистокровного американца, а на бензозаправке попросил залить ему «ойл». Истинный американец в жизни не скажет «ойл», он спросит «гэс» или «петролеум». Человек из России не учел, что практически все скандинавы отлично слышат разницу между английским и американским английским. Теперь я ненадолго отлучусь в туалет, хорошо? Заказать тебе капучино с кремом или горячий шоколад?

Норвежец удалился мягкой и пружинистой, как у барса, поступью, а я вдруг почему-то стала мерзнуть – то ли бар начали проветривать, то ли с меня внезапно слетели миражи горячих винных паров, греющих и душу и тело (потрезвела что ли?). Эх, зря отказалась от горячего кофе! Пришлось, хоть и лениво, но подняться из тонких объятий-провалов в уютном диванчике и натянуть на себя коротенькую джинсовую куртку с широкими подплечиками. В зеркальной стене бара отразилась весьма молодая блондинистая особа в джинсе, явно держащая себя во «фри-стайле» – «свободном стиле», очень в данный момент модном в Северной Европе, только лишь со слегка припухшим личиком и едва заметными отеками под нижними веками.

Из мистических глубин зазеркалья ко мне начала плыть высоченная, как опора многопролетного моста, сочетаемо-несочетаемая худощавая и в то же самое время мягко-округлая фигура Рональда Сингсорса. Подплыв, она стеной встала прямо позади, как бы отрезая всякий путь к отступлению.

Существует древнейшее поверье, что если в самое первое мгновение взглянуть в зеркало на лицо сидящего рядом с тобой человека, то оно невольно отразит действительное к тебе отношение, его истинные чувства. Так вот норвежец Руне отразился в стекле таким растерянным и озадаченно-озлобленным, каким верно ощущал себя сам черт в библейской притче о праведном Иове. Там, насколько мне помнится, Господь спрашивает сатану: «А испытал ли ты уже раба моего, праведника Иова?» На что явно растерянный, временно утерявший ориентацию в ситуации и, мягко говоря, недоумевающий дьявол отвечает что-то вроде: «Нет, еще не успел. Но я и не думал… Испытаю обязательно в лучшем виде!» Так внезапно озадаченный демон-бедняга тужится сообразить, а какая еще требовательная чушь и в какой момент может прийти в голову повелительному боссу. Такая очень типичная сценка для сотрудников любого предприятия или фирмы!

В следующую секунду мой норвежский кавалер в зеркале собрался и уже вовсю улыбался белозубой голливудской улыбкой, легонько поигрывая на моем затылке прядками моих белокурых волос.

Опять, взявшись за руки, как дети, медленно и молча шли мы к большой парковке под эстакадой на Е-18.

Небо над Сандвикой сегодня вечером нависало плотной дымчато-серой пеленой, сквозь которую не пробивалось зеленоватое мерцание многочисленных звездных россыпей. С моря порывами задул прохладный ночной ветер.

– О чем ты сейчас думаешь, Руне? – нарушила я чересчур углубленно сосредоточенное, несколько меня пугающее молчание попутчика.

– О тебе, конечно же!

– А что ты обо мне думаешь, можно узнать? Если это, конечно, не великий секрет.

– Что ты есть самая настоящая женщина-ребенок. А такая женщина по определению всегда одновременно есть женщина-западня!

Все-таки что ни говорите, но мужчины действительно несколько ограниченны, недалеки и весьма односторонни. И разве годятся в разведчики те, которые ничего не смыслят и совсем не способны разобраться во всей полноте и многообразии жизни? Вернее, они ориентируются лишь при помощи слепой ограниченной человеческой логики так, что результат всегда получается гораздо слабее, чем у свиньи, ориентирующейся в апельсинах только при помощи своей здоровой природной интуиции. Да знал бы Руне, что мой муж со мной обращается хуже, чем с рабыней, и при этом ничуть не опасается какой-то там теоретической западни. Поди, себе такого и представить не может этот феминизированный норвежец! А что еще остается таким женщинам, как я? Вот и выдаем себя на людях то за ребенка, то за западню, потому что подумать стыдно, во что разрешили себя превратить, – горько рассудила я про себя, а вслух только рассмеялась:

– Знаешь, Руне, по-русски это немножко странно звучит. Взаимоисключающе.

– Что же тут поделаешь. Мне надо, видимо, учиться всегда, везде и у всех, как рекомендовал ваш вождь Ленин.

– Именно так высказывался Петр Великий – наш царь, но Ленин тоже высказывал похожую мысль.

Мы дошли до стоянки, и Рональд галантно распахнул перед мной дверь своей серебристой «Хонды». Весь путь молчали: каждый о своем.

– Могу ли попросить милую Веронику о чашечке черного кофе? – совершенно чарующим голосом с бархатистыми интонациями экстра-класса, но во все-таки чужеземной речи спросил Руне и бросил на меня сладко-облизывающий взгляд, но не прямо, а через зеркало переднего обозрения. «Хонда» плавно затормозила в лиловом отсвете уличного фонаря неподалеку от моего подъезда.

– Мне совершенно не жалко кофе, Руне. Но мой грозный русский муж любит спонтанно возвращаться из командировок. Большое спасибо за приятно проведенный вечер и поход в кино. До свидания.

– Могу ли я надеяться на продолжение знакомства с вами? Я давным-давно так хорошо не проводил время с другим человеком и вспомнил русский, за что очень благодарен.

Рональд осторожно взял мои теплые ладони в свои, как бы боясь меня вспугнуть ненароком, но тем не менее удерживал их крепко.

– Я должен это сказать… Ты совершенно необыкновенная и обворожительная женщина, Вероника. Ты – невероятная, несравненная и неповторимая.

– Все люди неповторимые, Руне, а значит, и не сравнимые.

– О нет, Вероника, я совершенно искренне говорю. Еще сам Вовенарг говорил, что отважиться воздать человеку должное надлежит именно тогда, когда зависть и клевета готовы ополчиться на его добродетель и талант.

– На меня, слава Богу, никто и не думает ополчаться: талантов нет, а добродетели сомнительны. Хорошо, можете надеяться, кавалер, только не очень часто! А сейчас мне пора.

Ободряюще улыбнулась я мужчине, хлопнула дверцей автомобиля и супер-женственно, как раз в стиле «Фристайл», покачивая бедрами, побежала к дому. И было немножко стыдно, что я совсем не знала, кто такой Вовенарг, – даже имени такого никогда не слышала.

Отперев ключом тяжелую дверь подъезда, еще раз обернулась и весело помахала букетом роз мужчине, неподвижной тенью сидящему в своей машине и задумчиво глядящему мне вослед.

Вадим действительно вернулся раньше, чем планировал. Я еще спала следующим после посещения бара с норвежцем утром, когда он вошел в нашу спальню и скинул с меня одеяло. Еще вся сонная, теплая и мягкая, я со всегдашней готовностью открыла губы его вечно ярким крепким губам и привычно обвила руками знакомую белую бычью шею, показавшуюся мне шеей священного критского быка Аписа, в образе которого греческий верховный бог Зевс-Громовержец похитил невинную и наивную Европу.

Когда я окончательно проснулась, то, конечно же, обеспокоилась фактом, что так и не успела домыть два самых больших окна в квартире. Причем в нашей гостиной имелось сразу три окна, и одно из них, то, что справа, своей прозрачной невидимостью резко контрастировало с запыленностью двух остальных. Но, к счастью, Вадим никак то не откомментировал. Хорошо, что все дареные букеты у меня вчера хватило духу пойти повесить сушиться в общественной кладовой. Вот как же, наверное, обрадовалась соседка Юрун: она была просто фанаткой цветов и постоянно обходила остальных жильцов дома со сбором денег на все новые и новые клумбы у подъезда.

Глава 18

В своем отливающем почти солнечным глянцем, ярко-бирюзовом тренировочном костюме в виде сильно обтягивающих тело эластичной футболки и трико до колен по-спортивному собранной, бодрой походкой я вошла в тренировочный зал. Алена точно в таком же, как мой, но малинового цвета спортивном прикиде уже находилась в студии и в бешеном темпе качала мускулатуру длинных изящных ножек на тренажере в виде своеобразной лодки с монитором. Монитор высвечивал, что к моему приходу подруга уже «проплыла» более трех километров. Я уселась за соседний лодочный тренажер и принялась устанавливать свои весовые данные и желаемую нагрузку. Достигнув отметки три пятьсот, Алена резко прекратила мотаться туда-сюда и развернула ко мне разгоряченное лицо.

– Привет, дорогуша. Ну и погодка сегодня – снег с дождем, а над морем – холодный склизкий туман. Терпеть не могу этакую сырость и промозглость, у меня от нее всегда начинается страшный сплин. Скорей бы зима! Ты знаешь, о чем я весь день сегодня думала?

Я не совсем уверенно пожала плечами и мягко погладила Алену по руке.

– Вот все думаю, ну почему уродилась на белый свет такой идиоткой. Ты знаешь, что мне вспомнилось? Однажды Валентин пришел с работы за полночь и стал тихонечко раздеваться в нашей спальне, а я проснулась и включила бра у себя над головой. Так ты представляешь, на нем майка была надета задом наперед. Мне, дурехе, это показалось забавным и, глядя на него, я рассмеялась. А когда он начал меня целовать, принялась об этом шутить. Я-то хорошо помнила, что утром-то он сел завтракать в нормально одетой майке. Валентин Александрович был человеком в принципе аккуратным и пунктуальным, а тут такой прокол вышел.

Мне мой любимый муженек хорошо так повесил лапшу на уши. Дескать, на фирме клиентов состоялись вечерние переговоры, и все прошло успешно, они закупили сразу много дорогих иномарок, а потом пошли, как водится, отметить удачную сделку пивом с раками прямо в сауне того же офиса. Отлично живут клиенты и с комфортом: имеют сауну, солярий и джакузи прямо в здании фирмы. Спокойненько, спокойненько рассказывал, прямо убаюкивал и при этом нежненько так улыбался. И что ты думаешь, у меня в голове даже мысль не шелохнулась – в конце всего я, крепко к нему прижавшись, сладко-сладко уснула. Представляешь себе? А сколько раз потом у него мосты разводили прямо перед самым носом… Вот дуры бабы, а!

– Тебе надо постараться так часто не вспоминать об этом, Аленушка. Может, стоит сходить к психотерапевту?

– Да, да, ты абсолютно права. Надо думать обо всем хорошем… Представляешь, в этот мой приезд моя норковая шуба куда-то исчезла из петербургской квартиры, а в кармане каракулевой я нашла странный крестик – простой металл, не золото и не серебро; на нитке красного цвета. Причем надеть на шею его нельзя в принципе, только на руку. Ни я, ни кто другой из моих его раньше в глаза не видели. Знакомая ясновидящая сказала, что этот крест – наговор от рыжей недоброжелательницы, и посоветовала как можно скорее закопать сию вещицу на каком-нибудь старом кладбище, чтобы ее зловредность к ней же и вернулась. Нет, надо действительно мыслить только в позитивном направлении… Слушай, сегодня-то ведь восьмое ноября, и по этому случаю предлагаю после спиннинга под музыку пойти отметить это дело и мою постоянную визу в Норвегии в какое-нибудь уютное местечко неподалеку. Представляешь, несмотря на все грязные происки и ухищрения подлеца Акселя Ларсена дали мне все-таки норвежцы постоянку. Вчера получила из УДИ официальное письмо. Через четыре года отхвачу паспорт, и тогда все будет хорошо.

– Аленушка, лапочка, от души поздравляю тебя, но сегодня я как раз не могу. Договорилась сходить куда-нибудь посидеть с одним молодым человеком. Я даже на спиннинг сегодня не пойду.

– А что это за такой молодой человек? Муж за него не прибьет? – лукаво прищурилась моя собеседница и убрала непокорный жесткий завиток со лба под спортивную головную повязку.

– Да ты его, возможно, сама помнишь. Самолет в Москву летом вместе ожидали. Он был такой модно одетый дипломат, подарил нам бутылочку брюта.

– Припоминаю, но с трудом. Мало ли вокруг меня мужчин с сюрпризами – да их, как в Бразилии донов Педро.

Алена величественно встряхнула волосами.

– Мне жаль, что ты не можешь. Я как-то не ожидала и психологически себя настроила на отличный вечер, даже надела новые брючки и поясок от Армани. Тебя вообще трудно вытащить из дома куда-нибудь, – добавила она с легкой прохладцей в голосе, с гордым видом отвернулась и опять начала сосредоточенно качать ноги.

Обиделась! Как же всегда легка Аленка на обиду! Я смутилась, и на душе стало как-то нехорошо.

– Аленка, послушай. Если ты согласна пропустить спиннинг, то давай вместе встретим Колю и втроем пойдем куда-нибудь посидеть. Ты знаешь, в Москве он стал просто моим хорошим знакомым.

– А что, это идея! Плевала я нынешним вечером на спиннинг, – с легкой веселой улыбкой откликнулась подружка, и у меня сразу отлегло от сердца. В Норвегии Алена была единственным человеком, который был в курсе о ситуации в моей семье и оказывал мне психологическую и эмоциональную поддержку; испортить с ней отношения было бы полной катастрофой. Ведь я только делала веселый вид невероятным усилием воли и перенапряжением всей нервной системы, на душе же давно скребли не то что кошки, а самые настоящие тираннозавры.

– Нам осталось только полчаса, Аленушка. Поспешим?!

* * *

Мы с Аленой шли вдоль холодного, пасмурно темнеющего моря. Одетый в темно-зеленое кашемировое пальто и при неизменном букете цветов Николай уже мерз у символистски-модернистского фонтана в центре Акер Брюгера. Алена подошла первой и протянула Коле узкие пальцы, изящно обтянутые тонкой кожаной перчаткой.

– Елена Ларсен. Рада познакомиться, хотя мы с вами вроде раньше встречались в аэропорту, – с невероятным достоинством представилась она. Через четверть секунды и я, как-то внезапно захлюпав носом, подползла к фонтану. Вроде бы у меня начинался насморк, которого мне только и не хватало…

– Привет, Коленька. Вот познакомься с моей подругой Аленой. Тут поступило предложение всем вместе отпраздновать очередную годовщину Октябрьской революции…

– Что же, я очень рад. Отличная идея, милые красавицы.

Николай вежливо наклонил голову в сторону прямо стоящей в черном кожаном, с прямыми подплечиками и почти до пят, немножечко нацистском пальто и в черных кожаных же, декорированных тоненькими золотыми цепочками, на остром тонком каблучке полусапожках Алене, а потом на короткое мгновение прижался своей холодной щекой к моей холодненькой щечке с последующим торжественным вручением букета золотистых роз, как воспоминании о солнце и бесконечно длинных летних днях и светлых летних ночах.

– Куда же мы сегодня двинемся? Вам решать, девушки! – учтиво осведомился он.

Алена сразу же предложила «Бристоль», с рекламным энтузиазмом мотивировав выбор тем, что там роскошная ренессансная обстановка, супермягкие диванчики в золотистой обивке, несколько бильярдных столов и рулеток, варят ароматный, выше всяческих похвал кофе и к тому же после ужина можно будет спуститься потанцевать в красивый танцевальный зал. Предложение выглядело вполне приемлемым, и возражений не последовало.

Втроем мы неторопливо зашагали по направлению к отелю «Бристоль», туда от Акер Бриггера было минут пятнадцать-двадцать ходу. Прогулочный темп задавала Алена, я же уже начала нервничать насчет предстоящего возвращения домой и предпочла бы идти побыстрее. Погодка к тому же действительно стояла преотвратительнейшая: глухо и молчаливо бились холодные волны о набережную, ветер злыми порывами дул в спину, как бы подгоняя прохожих прочь с улицы; противный мрак, покалывающий лицо мелкой изморосью, словно стремился проглотить в зыбком тумане неоновые огни фонарей, витрин и реклам.

– Вероника немного рассказала мне о вас, Николай. Ведь вы с ней, как пелось в старой, но хорошей песне, познакомились-подружились в Москве, не так ли? А какие вы исполняете служебные обязанности в нашем посольстве? Извините, что так прямо расспрашиваю, но может быть, вы в курсе насчет двойного гражданства и какая расплата за это следует согласно каким-нибудь внутренним секретным инструкциям с нашей многоуважаемой Родины, с этого огненного инферно, каковым она всегда была, есть и будет? Можно ли получить за границей новый российский внутренний паспорт, если человек здесь работает и не может явиться в Россию для его получения? А то тебя на Родине «добренькие» бюрократы специально так проволокитят, чтобы ты уж точно работу за рубежом потерял, или в виде взятки якобы за скорость оформления, заломят такую сумму, что оставят без последних штанов. Вы-то, наверное, великий специалист в быстроменяющемся аду законов Российской империи. Как писал великий классик: «суровость законов Российской империи искупается лишь необязательностью их исполнения». Так не проконсультируете ли слабых нежных дам на предмет избежания требуемых этими драконовскими законами невероятных мытарств и запредельных мучений?

Алена обладала красивым мягким грудным голосом и говорила всегда невероятно ласково и обволакивающе нежно независимо от направленности текстового содержания, а с мужчинами еще и чуть-чуть кокетливо. Ей ничего не стоило обворожить-обаять по телефону человека любого пола и вовсе бесполого инопланетянина, а если одновременно ее еще и лицезреть – то тут только держись…

Я интуитивно почувствовала, что Николай внутренне совершенно расслабился и окончательно про себя перестал порицать легкомысленную Веронику за то, что та приволокла на свидание свою очередную подругу.

Дородный высокий швейцар в дверях вальяжно нам поклонился и в дополнение персонально поприветствовал Алену, по всей видимости, она частенько бывала именно в «Бристоле». В гардеробе мы разделись, и подружка сразу же решительно повела нас к устланной коврами лестнице на второй этаж. Тут я чуточку поотстала, чтобы забежать в туалет, полный зеркал в золотых портретных рамах и подсветок в виде тяжелых старинных канделябров.

Когда я присоединилась к друзьям, они уже сидели за столиком, покрытым красной бархатистой скатертью, и заинтересованно обсуждали весьма солидную карту вин. Алена спрашивала, Николай рассказывал:

– Провинция Шампань расположена примерно в пятнадцати милях на северо-восток от Парижа. Там выращивают всего три сорта винограда: красный пинот, розовый пинот меню и белый шардоней, причем последний считается самым ценным сортом винограда во всей Франции и чем его в вине больше, тем дороже оно стоит. Черный пинот, то есть синий виноград, в той знаменитой провинции не выращивают вовсе, потому что шампанское из черного пинота получается тяжелое, к тому же оно всегда только красное, сладкое, дает чересчур много вкуса, сильнее ударяет в голову и потому дешевле обычного. Женщины любят розовое шампанское. Розовое производят двумя способами: либо подмешивают в обычное хорошего красного вина, либо дольше длят контакт мусса с виноградом. Ваш покорный слуга считает себя способным по вкусу отличить способ приготовления вина.

– Вы, Коля, настоящий энциклопедист и в знании вин, видимо, превосходите самого Омара Хайяма. Помните, как замечательно он писал:

Да пребудет вино неразлучно с тобой!

Пей с любою подругой из чаши любой

Виноградную кровь, ибо в черную глину

Превращает людей небосвод голубой.

Алена отвесила стильный цветистый комплимент, но Николай засуетился с нахождением еще одного меню и комфортнейшим обустройством вкупе с наилучшим освещением благородным пламенем хрустальной свечи меня, так что не успел вполне его оценить. Разрумянившаяся красавица подруга продолжила расспросы, и только сейчас я заметила, что она подстрижена несколько по-новому: короткие пышные кудри гусара, придавая отличный объем прическе, гармонично перемешивались с более длинными стрельчатыми завитками в стиле Кармен… Время от времени Алена спонтанно подкручивала завиток на правой щеке, а потом принималась теребить тонкими длинными пальчиками излюбленный бант из леопардового платка у себя на шее. Надо будет не забыть спросить у нее сегодня, где она делала стрижку.

– Что же вам, Алена, рассказать о шампанском еще… А вот! Настоящее шампанское по технологии должно бродить, а не искусственно газироваться. Как различить? О, это не сложно. Искусственные пузырьки выдыхаются в напитке через двадцать минут, а настоящие сохраняются не менее суток. Что еще… Пробка должна применяться только корковая, шампанское не любит температуры воздуха больше плюс пяти и всегда должно разливаться в бутылки темного стекла, так как, вступив в реакцию со светом, цвет напитка может пожелтеть, а вкус – приобрести некоторую горечь. Пена, конечно же, хороша пышной, нарядной и высокой, как настоящая русская красавица. От чего зависит цена? Лучшие годы урожая в сочетании с лучшими сортами винограда дают вину цену. Возраст вин и цены? Вина, которым более ста лет, естественно, наиболее дорогие. Обычно они густые, несколько терпкие и слегка тягучие. Нет, по цвету возраст определить невозможно, определяют по вкусу. Вы сами, Алена, какое шампанское больше всего предпочитаете? Неужели «Вдову Клико»? Такой вкус – большая редкость для женщины, слишком оно сухое, терпкое и совершенно не сладкое. Что же, закажем «Вдову», если у них она есть. А что тебе заказать, Никочка?

– Да я такой древний и неискушенный почитатель «Советского», «Золотого кольца», «Цимлянского» и «Донского», коих здесь и в помине быть не может, что мне можно чего-нибудь попроще и послаще.

Конечно же, я предпочла бы шампанское, которое всегда ассоциировалось в моей голове с большими веселыми праздниками, но здесь было особо дорогим удовольствием. Я гораздо лучше, чем Алена, была осведомлена о финансовой стороне жизни российских дипломатов и не хотела бы сильно затруднить Николая, что было бы совершенно несправедливо по отношению к такому щедрому и доброму человеку. Сама же любила вина нежные, сладкие и к тому же красивые на просвет, так что знаменитая «Вдова» мне не подходила.

– Сначала ты должна выбрать себе блюдо.

– Что вы будете, то и я.

– Например, Алена желает попробовать треску, маринованную в винном соусе, а я планирую заказать копченого, перченого морского угря.

– Тогда мне тоже угря.

По-купечески протяжно-вальяжным и одновременно по-скандинавски сдержанно лаконичным, именно таким несколько необычным по стилевой разноречивости жестом наш дипломат подозвал к столику накрахмаленного и немножко напыщенного официанта.

– Нам, пожалуйста, бокал «Вдовы Клико» и бутылку Враиневергера Рислинга Спотлеса урожая 1997 года.

Высокомерно-учтивый, вышколенный официант неожиданно потеплел, посмотрел на нас со внимательным уважением и предложил что-то там еще.

Николай на полсекунды задумался и согласился. Служитель ресторана поспешил прочь и через мгновение возник опять возле стола с бутылкой. Он осторожно и аккуратно распечатал ее при нас и налил чуть-чуть красного вина в бокал нашего мужчины. Николай задумчиво, как бы решая про себя пить или не пить, подержал бокал в ладонях, затем внимательно посмотрел на дно бокала и лишь чуть-чуть пригубил. Затем глубоко вздохнул и поощрительно махнул официанту. Тот, улыбаясь почти совсем ласково и тепло, разлил дамам испанское Приорато Гран Ресерва 1994 и как на крыльях полетел выполнять остальную часть заказа.

– Разве красное вино подходит к рыбным блюдам? Вроде бы всегда считалось, что оно лучше к мясу! – может быть, слишком наивно и громко осведомилась я, Аленка чуть заметно улыбнулась самым уголком губ и мимолетно коснулась моей руки, как бы останавливая.

– Да нет, этот служитель ресторана предложил нам попробовать самое хорошее, по их мнению, красное вино в данном ресторане для того, чтобы получше разыграть нам аппетит. Это правильно: бокал хорошего красного возбуждает нервные окончания и особые вкусовые сосочки – рецепторы на кончике языка так, что потом и вина и закуски до конца проявляют свой особый смак и вкусовую игру, в конце концов наслаждаешься ими гораздо больше. А что, девушки, самое в жизни главное? Наслаждаться ею во всех проявлениях. Извиняюсь, Алена, но «Вдовы» у них в наличии нет, и поэтому я изменил наш заказ.

– Коленька, вы просто сам Дионис – греческий бог вина и, кстати, похожи с ним чисто внешне. Я имею в виду скульптуры Праксителя. Расскажите, как правильно пить вино и чем, например, брют отличается от сухого?

Аленины комплименты, похоже, возбуждали Николая гораздо больше вина.

А ее, как и подавляющее большинство интеллектуальных женщин, приводили в восторженное восхищение мужчины – уверенные знатоки чего-нибудь. Мне же, при моих нервных перегрузках и сложностях в семейных отношениях, надо было предварительно хорошенечко выпить и хотя бы слегка переключиться, чтобы свободно и искренне обрадоваться хоть чему-нибудь. Неумолимо тревожный настрой мыслей угнетал меня почти постоянно. Сейчас, сидя в «Бристоле», я не забывала время от времени украдкой поглядывать на изящные, но весьма строгие по дизайну, переливающиеся тремя различными оттенками холодного металла с темно-синим циферблатом часики «Тиссот». Циферблат напоминал морскую гладь при солнечной погоде, и пока еще время слегка оставалось, хотя оно текло с неудержимой стремительностью.

– Я сначала смотрю прозрачность вина на свет, затем немного согреваю бокал в ладонях и, слегка его покачивая, вдыхаю полный букет ароматов. А дальше один глоток смакую примерно около секунды. В общем, обычная и широко известная техника дегустации. А брют это и есть сухое вино. Почему красные вина слегка горчат? А это от танина, который в них всегда присутствует. Нет, нет, милая Аленушка, куви – это вина престижного класса, а ассемблаже – когда несколько вин соединяются в одно в определенных весовых, а не литровых пропорциях. Кстати сказать, и настоящая водка – это всегда 547 граммов ржаного спирта и 600 граммов родниковой дистиллированной воды, в результате чего и получается в крепости ровно сорок градусов.

Тут нам любезно и кстати подали заказанных рыб под всяческими соусами и приправами, и лекция о виноделии благополучно окончилась по естественным причинам. В принципе она была познавательной и любопытной, но Коленька имел явную склонность к академизму и, легко увлекаясь, мог прочитать прямо целый научный трактат на почти любую мировую тему, а от любых симпозиумов я, признаться честно, всегда немножко уставала и испытывала душевную смуту.

Ведь недаром все великие философы мира сходились в том, что владычество и над природой, и над душой человеческой предоставлено безмолвным силам. И вправду: луна не производит ни малейшего шума, но она притягивает миллион тонн воды во время приливов, и приход времен года совершенно неслышим и невидим. Буря громко воет, бушует и тревожит, но ее буйство вскоре истощается, а нежная неслышимая роса каждое утро и каждый вечер питает жизнью огромные просторы земли. Совсем не слышно восхода солнца или движения планет. Подобным же образом заря величайшего момента в жизни любого человека приходит очень тихо, без громогласного оглашения ее миру, суетливый шум ее лишь пугает и настораживает.

«Золотые» рыбки из «Бристоля», как и предрекала Алена, оказались изумительно вкусными и прямо таяли во рту. Николай заказал для всех кофе де латте и мороженое с изюмом и орехами, обильно политое ромом (Ох, прощай фигура!), и сразу же за все расплатился своей карточкой.

Я успела подглядеть счет, рыбы и впрямь стоили здесь на вес золота, и глубоко задумалась, надо ли или нет в таких непредвиденных ситуациях предлагать возместить свою часть стоимости обеда. Вообще-то Николай меня одну приглашал, но и достаточной суммы денег у меня с собой все равно нет… И как тут быть? Я подняла свои смущенные небесно-голубые очи от фарфоровой чашечки с кофе на ухоженное, румяно-возбужденное лицо Алены с аккуратно выщипанными ровными-ровными дугами крутых черных бровей. Она же, мне кажется, привыкла к тому, что мужчины на нее бешено тратятся. Нахождение в ее компании с лицезрением столь царственной особы в непосредственной близи для любого большое счастье само по себе. Даже мысли, подобные моим, просто не имели шансов прийти в подругину очаровательную головку. Хотя, может быть, так и правильно… Все-таки недаром же мы женщины!

– А теперь пойдемте на танцы! Нам туда, вниз, в подвальчик. Там, кстати, после одиннадцати поют вживую… – по-девичьи звонко рассмеялась, видимо, хорошо разогретая итальянским шампанским и рислингом с приорато сестрица Аленушка.

Мы вернулись к гардеробной, где бедненький Коля еще раз за всех заплатил за вход на хваленую бристольскую дискотеку. Угрызение совести угрызло меня на еще один маленький кусочек, но на том все и кончилось.

Танцующих пока было мало, присутствующие в большинстве своем либо напряженно сидели за стойкой бара в ожидании заказа, либо, развалясь, полувозлежали на кожаных округлых диванчиках вдоль одной из стен. Я огляделась: интерьер модный, но в принципе ничего особо выдающегося. Посетителями местного танцклуба, за небольшими исключениями, были в основном мужчины лет за сорок пять – пятьдесят и далее. Все, как один, одетые в дорогие костюмы из самых солидных магазинов, как если бы они здесь собрались на какую-нибудь научную конференцию, деловое совещание или сугубо официальный прием. Звучали мягкие спокойные блюзы из репертуара пятидесятых-шестидесятых-семидесятых, видимо, дней ушедшей молодости гостей. Я надеялась, что, судя по составу публики, накурено будет не очень и одежда моя не слишком пропахнет табаком. Коля, как обычно, сама любезность, пошел заказать дамам по коктейлю, а мы с Аленой синхронно плюхнулись на мягкий диванчик в углу заведения.

– А как тебе мои новые брючки? Ты что-то молчишь и ничего не говоришь…

Узкие черненькие брючки-стрейч с едва заметно тиснеными по всей ткани якорьками, как влитые, сидели на Алениной весьма кругленькой и, как надувной мячик, упругой попке, придавая последней даже очень и очень сексиаппетитный вид. Они необыкновенно хорошо сочетались с французской бордовой блузочкой от «Анне Фонтайне» и с приколотой к блузочке двумя игривыми хрустальными кошечками, сразу издалека видать, что разнополыми, и с предорогущей, с блестящими треугольными врезами и матово мерцающими пряжками сумочкой «Мандарина Дак» на длинном узеньком ремешке. Название этой известной итальянской сумочной фирмы меня умиляло больше всего, потому что на английский оно переводилось точно как «мандариновая утка» – не больше и не меньше. В некоторых ресторанах можно отведать роскошный деликатес – утку в экзотическом апельсинном соусе. В Италии, наверное, эту птицу начиняют мандаринами и получается еще лучше. Вот бы попробовать! От всей души я похвалила и брюки, и вкус их владелицы.

Если признаваться совсем честно, то каждый раз, когда я обращаю внимание на изысканность еды и напитков или на стильность и принадлежность знаменитым дизайнерам одежды, то сама себя немного стыжусь и как бы метафизически, как мелкого воришку, застигнутого врасплох, мысленно хватаю за руку. Не знаю, с чем и как связано это унижающее мое достоинство в моих же глазах свойство, но пока преодолеть собственное плебейство не в силах. Куда было бы мне приятнее воображать себя истинной принцессой крови, однако выдают привычки.

Наверное, и я, и другие сильно «недонаряжались» и «не накушались» в годы своей советской юности, а теперь вот восполняют пробел. Хотя именно тогда я весьма мало для нормальной девушки мечтала о «шикарной» жизни – просто совершенно не хватало времени: музеи, выставки, концерты, театры, встречи с друзьями, споры и диспуты… Потом подруги мои безумно удивлялись, что в мечтах я так и не создала для себя образ своего собственного свадебного наряда – этого неизменного апогея самой лелеемой мечты девушек всех времен и народов. Я, придя в свадебный салон, просто-напросто перемерила шесть совершенно разностильных моделей и достаточно быстро для невесты выбрала то, что больше всего пришлось по душе: простое по фасону восточнонемецкое платье, состоящее из длинной ацетатной комбинации на бретельках и сильно кружевной гипюровой накидки, до ужаса похожей на модные в те времена оконные занавески. Мама моя довольно часто приносила с работы на однодневный просмотр западные толстые каталоги модной одежды, которыми и она, и ее коллеги женского пола восхищались до слез. Дочка же пролистывала блестящие глянцевые страницы быстро и бестрепетно, будучи неизвестно с чего, но абсолютно в душе уверенной, что со временем сможет из них заказать все, что захочет. Надо же, а, какая железобетонная самоуверенность! Но через десять лет заказывать одежду именно тех, массовых, как выяснилось, журналов я по-снобистски посчитала ниже своего, вдруг ставшего особенным, достоинства. С Вадимом у меня тогда складывались совершенно безоблачные отношения – ничто, как говорится, не предвещало, и он сам лично поощрял меня покупать хорошего качества и красивые тряпки в приличных и именитых бутиках.

Так же железобетонно была я убеждена, что когда-нибудь буду жить при настоящем коммунизме, и никакие шутки по тому поводу и по поводу моей слепой наивности ничуть меня не обескураживали.

«В чем человек внутренне уверен на сто процентов, всенепременно в его жизни исполнится. Интуиция никогда не обманывает!» – фанатично поддерживала всяческие измышлизмы моей девичьей души верная подруга Майечка.

А в последний год стала посещать голову мою и сердце интересная идея: может быть, все эти брошечки-кошечки со сваровскими стразами, рюшечки-оборочки из шелка имени Вивьен Вествуд, бретелечки, оплетенные блестящими нитями, или чулочки – синяя крупная клеточка от Версаче-Ферретти-Лакруа для женского мироощущения, самопонимания и идентификации так же важны, как священные амулеты – жрецам, философские камни – алхимикам, митра – папе римскому или шапка Мономаха – самому Мономаху. Наверное, с возрастом все мы становимся добрее к себе и к другим.

– Вот это – платок от Серджио Кассани. Сейчас хорошая распродажа в ословском «Стине и Стреме»; все продают меньше, чем за полцены. Себе не хочешь чего-нибудь присмореть?

Эх, Алена, Алена, да вспомни своего Акселя Ларсена! Да кабы я могла так же, как ты, свободная самостоятельная женщина, распоряжаться деньгами… Ведь мне придется докладывать мужу о намерениях, просить деньги, убеждать его, что мои обновы – это полезное для семьи приобретение. Ведь он почти через день изводит меня за транжирство, мотовство и совершенно излишние траты, существующие лишь в его воспаленном воображении. Да разве же большинству мужчин понять приоритеты женщин?! Свое сугубо личное мнение они извечно привыкли полагать за единственно правильное и возможное – даже тень сомнения, похоже, никогда не ночует на глубоких мужских лбах. О, Боже! Какая удивительная слепота, бесчувственность и самодовольство присущи самцам в живой природе.

Конечно же, я не отрицаю, что люблю побаловать Игоречка-дитятко лишним пирожным, чизбургером, машинкой, наборчиком «Лего», ботиночками, компакт-дисками и тому подобным. Однако подарки важны не сами по себе, а как символы любви, приливающие начинающему жить человечку жизненную энергию и внутреннюю силу, которых потом ему с лихвой должно хватить на всю оставшуюся жизнь. Ту самую мистически загадочную жизнь, которая по неизвестным науке причинам ни у кого, никогда, ни в какие времена и ни в каком месте не бывает слишком легкой, простой и приятной.

О’кей, о’кей; да, я люблю притащить в дом лишнюю вазочку для «пылесобирания», или брошечку, о которой потом никогда не вспомню, или красивенький светильничек, который пока некуда повесить. Купить пейзажик с видом на заснеженный, голубой, алмазно блистающий в лучах солнца лес или лазурную, умиротворяющую глаз морскую гладь или на свинцово-серую морскую бурю, с отчетливо слышимым хрустом ломающую легкий белый парусник-чайку; а может, на сине-лиловые в отсветах щедрой луны, горделиво-вечные норвежские скалы, воспетые еще музыкой Эдварда Грига. Натура моя требует окружения из предметов искусства и картин, и то не очень-то зависит от моей собственной воли и желания. Да, я люблю посещать аукцион Бломквист в нашем Люсакере, но ведь это не Сотби и не Кристи. Даже смешно сравнивать цены.

– Конечно же, на распродажу я схожу, – мило ответила я подруге, не желая вдаваться в подробности и окончательно портить себе настроение. Тут, очень кстати, и Николай вернулся с напитками необычайно красивого розово-алого цвета – прямо божественный огонь Олимпа.

– Коктейль «Аврора» для прекрасных дам! Пожалуйста, попробуйте. Включает в состав также и текилу, совсем как и красавицы содержат в себе… то есть в своем составе что-нибудь этакое… жгуче-соблазнительное, опасное и отбивающее у человека последние мозги. И что интересно, чем изумительнее красавица, тем более поразительную жгучесть она практикует и опасность содержит. Да, женщина всегда более, чем просто загадка, и гораздо менее познаваема, чем все вместе взятые кантовские «вещи в себе»!

Что хочешь – то и делай,

Но только говори,

Что делать не хотела.

Придумывай, твори!

Хоть все легко проверить —

Ходить недалеко,

Я буду тебе верить,

Тебе же лгать – легко.

– Ой, Николай, Боже, какие же чудесные стихи ты пишешь! Всю жизнь завидовала людям, щедро одаренным музой поэзии! А можно попросить тебя дать почитать что-нибудь из твоего? Я, признаться, иногда тоже так изредка, по настроению, кропаю чуть-чуть… Но уровень с твоим, конечно, не сравнить. Теперь давайте поднимем бокалы за талант! – блестя очами, предложила восторженная Аленка, и мы чокнулись с веселым звоном. Еще немного поболтали о том о сем, и подружке моей пришла в голову очередная затея:

– Кто желает пойти вместе со мной сыграть в рулетку? Обычно я выигрываю.

Вообще-то было любопытно. Втроем мы дружно поднялись с диванов и отправились к большому столу, покрытому вечнозеленым мягким сукном. Народу в танцклубе «Бристоля» заметно прибавилось, и несколько тесно прижавшихся друг к другу пожилых пар томно-медленно качались в такт музыке под проникновенно шепчущий голос грудастенькой певицы – блондинки в блестящем и открытом платье.

Вдруг певица резко завизжала-захохотала, и без всякого перехода зазвучала мелодия вечно зажигательного, во всяком случае для меня, рок-н-рола. Пары в момент оживились и невероятно резво, тем более для их возраста, принялись выкидывать разные коленца и выделывать всяческие выкрутасы типа стремительных воздушных бросков с последующим быстрым протаскиванием партнерши между ног партнера. Зрелище смотрелось даже очень профи, как если бы был настоящий танцевальный конкурс.

– Однако здорово они пляшут. И в таком возрасте… – вслух отметил Николай, тоже, как и я, заглядевшийся на «подвиги» норвежских пенсионеров.

– Да, в Норвегии многие ходят на занятия танцами. Особенно те, кому сильно за… В Европе такое вообще популярно, потому что люди таким образом получают возможность знакомиться друг с другом в непринужденной обстановке, – бесстрастно быстро разъяснила Алена, даже головы не повернув в сторону танцплощадки. Как охотничья собака, почуяв близкую дичь, сосредотачивается только на ней, так моя красивая подружка, возможно, уже подсознательно стремилась занять позицию поближе к крупье: милой, улыбчивой девушке в строгой белой блузке и темно-синей юбке.

– Ты нам с Никой хоть немного расскажи, что тут к чему, – попросил Коля аллертно-напряженную и будто бы к чему-то принюхивающуюся, слегка вибрирующую от возбуждения Алену, придержав ее за локоток.

– О’кей, заповедь первая: новичку всегда везет, – быстро заговорила она, блистая посветлевшими глазами и слегка ломая белые, в дорогих кольцах тонкой работы и потому кажущихся скромненькими, длинные свои пальцы, видимо, в азарте предстоящей игры.

– Заповедь вторая: если игрок нервничает – он проиграет. Заповедь третья: нужно суметь почувствовать руку крупье, настроить себя на него и войти с ним в состояние клинча. Надо понимать, что суть любой игры, выигрыша или проигрыша – в резонансе между дилером и клиентом. Внимательно наблюдайте за руками крупье, после примерно десяти спинов сумейте почувствовать, как этот человек именно сегодня бросает шарик. А еще каждый игрок имеет свои собственные пристрастия, так называемые цифры-талисманы. Я, например, люблю ставить на черное и на цифры 33 и 17, а иногда на свой заветный секретный номер на красном. Вам же советую вначале большую часть фишек ставить на цифровые углы. В любом случае хоть немного, да выиграете.

– Ой, Ален, да ты игрок, прям как сам Достоевский, – удивилась и искренне восхитилась я подругой, по всему видать окончательно пришедшей к пику своего клинча-экстаза.

Итак, вовлеченные бурной волей Алены, все мы приступили к загадочно опасной игре. Со вздохом памятуя великого классика Федора Михайловича, я купила только самый необходимый минимум фишек. Коля приобрел среднее количество, Алена же, тоже на Колины деньги, набрала довольно много разных. Последовав совету опытного консультанта-игрока, я поостереглась и в основном поставила на углы, а еще, сама не знаю почему, на красную восьмерку. Азартная подружка сделала, как обещала: заставила столбиками фишек черные 17 и 33, а также несколько цифровых половинок и углов. Николай же, бесшабашно-весело хвастаясь вслух русской своей удалью, больше всего выставил на разные целые цифры. Он выбрал 17, 33, 14, 16, 26 и 41, причем все красные, и ослепительно улыбнулся девушке-крупье, заявив ей, что играет сегодня первый раз в жизни. С нами за стол встали еще три пожилых мужчины. Когда все желающие окончили делать ставки, девушка-крупье завертела блестящее колесо фортуны и… выпало на красное семнадцать. Аленка в сердцах помянула черта.

Крупье просто завалила Николая фишками, и примерно четверть из них он, по подсказке Аленки, отдал обратно девушке «на чай». Наверное, в Колиной душе в этот момент загудели горны и зазвенели золотые литавры, потому что он крепко приобнял нас с подругой и громогласно заверил, что если сегодня выиграет, то устроит нам, красавицам, по сюрпризу. Алена тоже выиграла, но гораздо меньше, чем Николай. Я же в итоге слегка проиграла. А дальше мы так и продолжали в том же духе, плане и разрезе. Мои фишечки разлетелись очень быстро, и я не стала покупать новые, а принялась наблюдать за игрой друзей. Друзья от щедрот своих выделили мне несколько розовых кружочков, но я скоренько проиграла и их.

Алена и особенно Николай были куда более успешны: у Николая совпали еще две цифры, а у Аленки – одна, и оба по одному разу выиграли по суперпризу «гаве-корту» (подарочной карте), но не остановились и на них опять набрали новых фишек. Примерно после тридцати пяти – сорока спинов Николай остался совсем без фишек, хотя вроде бы все время что-то выигрывал, а Алена шла со все возрастающей убылью.

– А, черт, что-то сегодня не то! Не везет, как сглазили. Ладно, фиг с ними. Пошли с горя потанцуем.

Наконец подружка тоже перестала играть и обменяла оставшиеся разноцветные кружочки на деньги.

– Сначала, девочки, надо запить эту маленькую неудачу. Как говорится: первый блин – комом. Я пойду закажу баккарди и виски с содовой; если, конечно, дамы согласны.

Николай казался ничуть не расстроенным или хоть в малейшей степени обеспокоенным проигрышем. Совсем не то Алена, она явно досадовала и кого-то за что-то скрыто порицала. Я же, как и Коля, ни о чем не жалела. Да и о чем было мне жалеть-то? Было даже интересно попробовать.

– Коленька, мне виски не надо, я виски не люблю. Мне только баккарди с кокой и льдом; а еще, если не трудно, стакан апельсинового.

Невольно подчиняясь ходу каких-то своих ассоциативных мыслей, Алена не дала мне докончить фразу.

– По тому, как человек ставит, легко определить его жизненную философию. Для тебя, дорогой Коля, похоже, что видимость выигрыша важнее, чем реальный выигрыш. Но ты, в принципе, счастливый человек – гедонист и эпикуреец по жизни. Ничего в этом мире не может огорчить тебя надолго, и это мудро.

– А что можно сказать обо мне? – полюбопытствовала я.

– А о тебе, Никуля-зайчик, ничего определенного сказать пока нельзя. Ты еще полностью не определена, как бы не проявлена в жизни. Вроде бы ты не азартна, но скорее всего бываешь азартной в чем-то другом; вроде бы ты не смела, хотя не сказать, что осторожна. В тебе, милая моя, как бы два совсем разных человека иногда насмерть друг с другом борются, а иногда вместе выпивают, вышивают или даже любовью занимаются.

Вот тут-то я вспомнила о доме, о семье и, дрожа, бросила быстрый взгляд на ультрамариново-синий циферблат своих ручных часиков. Боже, бедной Золушке было пора уехать с бала домой уже как с полчаса. Как только Николай удалился за напитками, я попросила взаймы Аленин мобильник (на моем, как назло, села батарейка) и побежала в туалет скорей звонить. Ответил усталый, но все равно веселый и звонкий голосок Игорька, который ожидал маму с минуты на минуту и поэтому не ложился спать. Я попросила его объяснить отцу, что тетя Лена неожиданно предложила сегодня немного отпраздновать революционное седьмое ноября, но я выезжаю и максимум через час буду на месте. Сынок пообещал все в точности передать папе и пожелал мне «спокойной ночи».

– А папа сердится? – все же не удержалась я от вопроса.

– Нет-нет-нет, он работает за компьютером, – явно пытался меня успокоить и обрадовать мой славный малыш.

Я плеснула себе в лицо холодной воды и немножко постояла у зеркала. Что же, чему быть, того не миновать! Причесалась, подкрасила губы, сделала оптимистичное лицо и пошла по-быстрому допить баккарди со льдом.

К тому времени как я вернулась к диванчикам и низким столикам, Алена уговорила Колю сыграть в новую игру: на этот раз в более безобидный бильярд.

– …А я, Коленька, могу дать вам фору, бить буду только одноцветные шары. Если же пожелаете, можем сыграть в жесткий русский бильярд, но пирамиду разрешите разбить мне.

Когда я сообщила ребятам, что спешу домой, Николай как-то сразу растерялся и от трудно объяснимого волнения стал слегка заикаться; я так и не поняла, что он попытался мне сказать.

– Сегодня так отлично сидим, Ник! Может, есть возможность побыть еще? Хочешь, я сама позвоню твоим; все-таки день революции? – предложила расслабленно полулежащая Алена, взирая на меня снизу вверх с нескрываемым сожалением. Это ее сожаление, ее чувство некоего превосходства из-за теперешней явной свободы и возможности полного распоряжения своим временем и собой неожиданно больно кольнуло прямо в грудь. Я от всего твердо отказалась, ни к чему больше не притронулась и быстро пошла в гардероб. Через минуту и Николай, и Алена в растерянности стояли рядом.

– Да вам-то куда торопиться? Малые дети дома не плачут, так и оставайтесь: еще потанцуете и сыграете в бильярд. Я бы и сама с удовольствием побыла подольше, если бы могла, но мне надо спешить.

Николай так и продолжал пребывать в том самом нерешительном замешательстве, от которого трагически скончался знаменитый осел Апулея между двумя совершенно равновеликими охапками свежего сена.

– Может быть, тебя проводить, Вероник?! – Помогая мне надеть мое любимое, почти невесомое и абсолютно непромокаемое полупальто из очень хорошенького и миленького серебристого морского котика, услужливо поинтересовался он, заметно ожидая ответа в виде некоего божьего провидения.

– Да тут меньше трех минут до остановки моего автобуса в Бэрум, и ровно через десять он прикатит. А такси вообще глупо брать в таком случае!

Мне всегда было приятно считать себя честным человеком, который людьми не манипулирует ни за какие коврижки, и в тайниках моей души я особенно этим гордилась.

– А знаешь что, в презентационной вилле нашего посольства в ближайшем будущем состоится прием и хороший концерт. Я иногда помогаю атташе по культуре, а он как раз сейчас начал заниматься приготовлениями. Так что заранее милости прошу тебя… и Алену также…

На этих словах Коленька слегка запнулся и неуверенно оглянулся на стоящую на шаг позади него, ослепительно выглядящую, выхоленную и ухоженную, высокую, худощавую и чернобровую красавицу – мою подругу Елену Ларсен. Он как бы и ожидать-то не смел, что такая царь-девица согласится на предложенное им чепуховое времяпрепровождение. Гордая дива и впрямь сегодня смотрелась не менее чем главной претенденткой на роль королевы Испании. Наша царь-девица подошла поближе, встала с ним вровень и невероятно вежливо ответила:

– Большое спасибо за приглашение, Коля. Мне лестно и приятно и буду рада посетить на чужбине кусочек родной земли, послушать родную речь и голоса. Мне было приятно с вами познакомиться и всем вместе провести чудесный вечер. Это Ника молодец, так все здорово организовала.

– Ладно, ребята. Мне действительно пора бежать, а вы не ломайте себе голову и идите играть в бильярд.

Мы с подружкой по нашему обыкновению расцеловались, и секундочку я постояла возле тяжелых дверей, по обыкновению ожидая получить от Коли презент в виде бутылочки с каким-нибудь крепким, горячим и хорошим напиточком; тем более, когда мы сюда шли, в его черной кожаной сумке что-то характерно позванивало. Однако, придерживая для меня дубово-стеклянные створки, он либо постеснялся присутствия Алены, либо просто не вспомнил, так что мне пришлось ретироваться, довольствуясь лишь желтым букетом. Жаль, жаль! Напоследок я обернулась, чтобы по-лебединому взмахнуть рукой, пока они оба стояли в брызжущих огнями ампирных сенях имперского «Бристоля».

– …А теперь пойду учиться играть в настоящий гольф на фейвейе; приобрела специальные клюшки: драйвер и паттер и прочее необходимое оборудование. Этой игре всегда сопутствует невероятный этикет, в нее с удовольствием играют и аристократы, и знаменитости, и другие люди из высших слоев общества… Словом, интересные люди встречаются…

Мимолетно, как летний дождь, донесся до моих ушей сквозь медленно затворяющуюся дверь обрывок более бархатистой, чем крымская роза, более пламенной, чем испанское фламенко, более стремительной, чем вихрь в Сахаре, и более журчащей, чем хрустальный родник в Ессентуках подругиной речи-реченьки.

С автобусной остановки до дома я чуть ли не бегом бежала. По пути пришлось «залететь» в наш холодный «челер», то есть подвал по-норвежски, и там пристроить свои очередные розочки сушиться вверх ногами. В подвале-кладовой мне предстояло воочию убедиться, что все мои предыдущие букетики куда-то благополучно испарились. «Ну, не иначе эта большая любительница цветов – старушка Юрун их, бесхозных по ее мнению, пристроила в какие-нибудь декорации в своем клубе для «тех, кому за шестьдесят», – подумала я с глухим сожалением и некоторой на старушку обидой, хотя по сути пенять было не на что и не на кого.

Неостановимо дрожащей рукой, с гулким и отдающим эхом во все уголки сонного дома типа «по ком звонит колокол» звоном один раз уронив ключи на каменный пол, я наконец-то сподобилась отпереть нашу дверь с намертво ввинченной в нее медной головкой греческой Мельпомены – богини трагедии. В квартире было темно и тихо. Вадим демонстративно лег спать, хотя и двенадцати не было, а обычно он всегда дожидался. Очень-очень тихохонько и осторожненько я разделась, умылась и, поцеловав в тепленький и мохнатенький затылочек сладко сопящего во сне сыночка, на цыпочках отправилась в спальню. Лишь серой мышкой юркнув в кровать, подумала с невероятным облегчением: «Слава Богу! Сегодня вечером гроза, похоже, не разразится!»

Глава 19

Помимо бесконечных и занудных наставлений мужа, его вечного раздраженного недовольства, бездушно-безудержной критики, меня вгоняла в особую хандру монотонная рутина ежедневного приготовления домашней еды, вернее, каждодневное изощрение в придумывании нового меню, ибо повторение в чем-то для меня, как и для любой истинно художественной натуры, коей любила себя воображать, было выше всяческих сил и смерти подобно. А эта вездесущая пыль, явственно производимая невидимым вселенским перпетуум мобиле (вечным двигателем), сколько ее ни вытирай, вся она опять на месте через строго заданный и, к сожалению, очень короткий временной отрезок. Сюда еще надо прибавить мытье полов, глажку, покупку продуктов, проверку детских уроков, доставку дитя туда-обратно в разнообразные секции и кружки, общешкольные мероприятия для всегда слишком много отдыхающих родителей в команде с их чадами и т. д., и т. п. Нескончаемый круг нескончаемой докуки, при которой вся отпущенная природой энергия час за часом улетучивается в некую вселенскую «черную дыру», причем неглубокий, как бы лишь для «дела» и по необходимости, не приносящий настоящего отдыха и расслабления «взрослый» сон ее почти ничуть не возобновляет. По моему мнению, такая форма жизни обрекает даже самых ярких людей на вечное прозябание в ярме абсолютно бессмысленной мировой каторги.

Свои философские воззрения «за жизнь» я несколько раз пыталась изложить Вадиму, но он всегда грубо обрывал меня, сразу вешая ярлык «великой матушки-лени». С некоторых пор вступать с ним в спор или в невинную дискуссию стало совершенно невозможно и опасно. Я и заметить-то не успела, как мало-помалу мой застенчивый, нежный и молодой супруг трансформировался в угрюмого, критичного, чем-то внутренне раздраженного и мало улыбчивого, во всяком случае в моем присутствии, мужчину средних лет, который признает только два мнения – его и ошибочное. «Иногда папа исчезает, а в его тело вселяется свирепый элиен Лаг с планеты Эпсилон-Ту. Но потом настоящий папа опять возвращается», – как-то сказал Игорек, по-своему пытаясь утешить маму после очередной семейной разборки. Сериал про нескончаемые звездные войны между землянами и пришельцами с Эпсилон-Ту еженедельно демонстрировался по кабельному телевидению и эти самые зловредные пришельцы проделывали с самыми хорошими жителями голубой планеты Земля подобные неприятные фокусы по временному переселению душ.

Мои нынешние обожатели, Коля вкупе с Руне, в неделю делали больше комплиментов и говорили изысканных похвал, чем Вадим в год. Если так и дальше пойдет дело, муж сподобится на комплименты лет через пятьдесят, и то под большим вопросом. Это только Коле с Руне казалось, что глаза у меня цвета вечернего неба – индиго, но иногда цвета расплавленного жемчуга, а чаще всего – голубого цвета вечности. В очах моих бездонных горит-отражается неукротимый костер любви, а также полыхают бесчисленные гирлянды из огоньков колдовства и волшебства. Щечки у меня зефирные, пальчики сахарные, и голосок точно как серебряная ложечка в фарфоровой чашечке. Губки мои будто бы навечно испачканы июльскими душистыми и красными ягодами, а ушки… а уж волосы… Эх, да что говорить!

Ничего, даже отдаленно похожего родной муж давно в упор не видел и удивился бы, наверное, если бы услышал от кого… Еще ему, в отличие от них, стало совершенно наплевать, что именно я думаю по поводу японо-китайской философии и театра теней, за что так люблю французское кино и пробовала ли лучшие в Норвегии паэлью, бакалао или раков-крабов в белом вине. Но ведь кто-кто, а Вадим точно обожал читать философские трактаты, особенно почитая рассуждения Шопенгауэра, Бердяева и Ильина; когда-то любил порассуждать о кинематографе, как одной из форм изобразительного искусства, и умел отменно готовить; естественно, только когда сам того хотел. При всем при том и Коля, и Руне только во сне могли мечтать (и я точно знаю, что мечтали) дотронуться до того, чем Вадим так по-хозяйски распоряжался почти каждый вечер перед сном, определенно и любовь считая такой же положенной по штату рутинной семейной процедурой, как поглощение горячего супа зимой на обед. Какая-такая там романтика, внимание и прочая чепуха… да кому это все нужно! Ах, какой-то там глупой бабе? Да она обойдется и так; пусть трет пыль почаще и супы варит… Что тут еще сказать и сделать? Разве же дело в пыли и супах? Господи, да я могла бы их тереть и варить с песней, если бы… Неужели же сам факт замужества автоматически делает всякую женщину менее ценной для мужчины, чем до брака? Тогда так не по-земному мудра и справедлива поговорка: «выходя замуж, женщина добровольно меняет внимание всех на невнимание одного»… Нет, скорее всего то касается лишь только таких хлюпеньких, пугливеньких, угодливых и не умеющих за себя постоять, как я; все другие сумели себя правильно в семье поставить. В моем же случае даже последняя публичная дамочка выглядит умнее – ведь она всегда берет деньги, но исключительно редко получает от клиентов критику за свою самую древнюю в мире работенку. Делает, как делает – даже спасибо ей говорят за доставленное удовольствие. А кто я?

Вот такова прозаическая правда прозаической жизни! Боже, до чего мне не хватает душевного тепла и простого человеческого участия; совсем как умирающему от голода – куска хлеба… Еще мне безумно интересно, чем именно не устраивала интеллигентная, умная, хозяйственная, стильная и гораздо-гораздо более чем просто симпатичная внешне Алена русского Валентина Александровича и норвежца Акселя Ларсена? Чего бы им было еще желать? Самое удивительное, что при всей дикости, необузданности и несуразности своих, уже близких к психопатическим, реакций мой муж Вадим так рьяно увлекается философией и читает всех философов всех философских школ подряд: символистов, каббалистов, геометристов, дзен-буддистов, стоиков, сенсуалистов, мистиков, славянофилов, западников. Вот уж кто, по логике вещей, должен бы понимать и людей и жизнь более других! Хотя возможно и такое, все эти гении в его голове окончательно перемешались и запутались.

Как-то, любопытства ради, я открыла закладки в трех толстых томах, лежащих стопкой на нашем журнальном столике: Зигмунд Фрейд раскрылся на «Остроумии и его отношении к бессознательному» – тех самых еврейских остротах и каламбурах, хорошо известных самым широким слоям населения в качестве анекдотов об Абраме, Саре, Мойше и остальных; Артур Шопенгауэр в «Афоризмах житейской мудрости» давал весьма дельные советы по типу своего, видимо, последователя Дейла Карнеги; Фридрих Ницше испугал меня больше всего: в его «Так говорил Заратустра» какая-то старая ведьма советовала этому самому Заратустре всегда, когда он собирался к женщине, брать с собой хлыст. Что, если Вадим так подготавливает теоретическую базу для следующего этапа развития семейных отношений со мной, несчастной? Правда, в томике Ницше нашлась еще и вторая закладка, а текст там гласил: «Вульгарная и пошлая натура отличается тем, что она никогда не упустит из виду своей личной выгоды. Свою мудрость, свое чувство собственного достоинства она видит в том, чтобы не дозволять своим благородным душевным порывам увлечь себя на нецелесообразные поступки», что вселяло некоторую надежду. Четвертой, пятой и шестой книгами на столе соответственно были сборники «Мечтатель» Ф. М. Достоевского, «В сумерках» А. П. Чехова и «О назначении человека» Н. А. Бердяева, но закладок в них не было. Из этого я грустно заключила, что мечтателя, скромно, тихо и мирно раздумывающего в сумерках о предназначении человека, супруг духовно перезрел и для него (а следовательно, и для меня тоже) наступил период более сильных мер и средств воздействия.

Вот настало очередное утро очередной субботы. Вадиму, как всегда, видимо, плохо спалось, и он встал не с той ноги. Он так раздраженно-яростно громыхал дверьми и посудой на кухне, что послужило поводом к моему незапланированно раннему пробуждению. Если хорошенько прислушаться к поднятому им звону, скрежетанию и громыханию, то в воздухе совершенно отчетливо материализовалось «ленивая жена дрыхнет себе в удовольствие и в ус не дует а муж и ребенок давно проснулись и не кормлены, не поены. И так всегда, и так навсегда…». Не надо быть никаким парапсихологом при улавливании ТАКИХ МЫСЛЕЙ на расстоянии.

«Сегодня опять начнется», – ржавым металлом по стеклу засвербило на сердце, и я, следуя поведению улитки, вместо спасительной ракушки лишь посильнее укуталась в теплое и толстое одеяло, приняв твердое решение не вставать как можно дольше. Авось муж поест и перебесится!

Сквозь легкоструйные шелковые занавески изумительно чистого изумрудного цвета (я сама их выбирала) в спальню пробивались солнечные лучи неяркого зимнего солнца. Гардины были приобретены мною в Москве прошедшим летом и оставили меня премного ими довольной: уж очень уютный, ласковый и по-весеннему нежный мирок воссоздавали они по утрам.

Там, в ирреальном, высшем и прекрасном мире все всегда изумрудно, все вечно и все ДА! Дверь в спальню потихонечку отворилась, и Игоречек, с ходу как-то просекший, что мама не спит, несмотря на ее полную укутанность в постельных принадлежностях и закрытые глаза, с разбегу запрыгнул в большую родительскую кровать. Быстренько забравшись под мое одеяло, радостно об меня потеревшись и поначалу крепко-крепко прижавшись всем тепленьким гладеньким шелковистым тельцем, через несколько минут сынок, как фокусник, откуда-то опять извлек свой «гейм-бой» и принялся им гулко щелкать. Комната сразу же наполнилась обрывистыми скачкообразными звуками электронных мелодий.

– Сейчас покемоны, Пикачу с Тачу, пойдут делать секс. Потом у них появится бебик, и они продолжат искать диаманты по разным городам. Этот картридж с новой, самой сейчас популярной игрой я взял взаймы у Альфа-Ахмеда. У меня такой нет, может, ты купишь?

Я как-то удивилась и новой версии игры, где такие смешные, хвостатые и ушастые зверюшки, видите ли, занимаются любовью, и странному сочетанию в имени какого-то мальчика европейского Альфа с азиатским Ахмедом. Массовая культура офонарела окончательно: взрослых тошнит от пластмассового и плоского массового секса, так теперь маленьких детей начали этим донимать.

– Нет, сам секс в игре покемоны не показывают, потому что всем все и так ясно; просто они сначала скрываются в домике, а потом появляются с ребеночком. Сейчас они как раз в домике, смотри, как он трясется! Я жду, когда они выйдут. А Альф-Ахмед учится в параллельном классе; папа у него из Пакистана, а мама – норвежка, наверное, потому так и назвали, чтобы никого не обидеть.

Оставалось лишь плечами пожать. Мне, рожденной и воспитанной в строгой, мало склонной к шуткам и сантиментам советской системе, в которой секса по принципу и по определению не должно было бы и существовать, было несколько не по себе слушать такие спокойно-уверенные рассуждения о половой любви своего обожаемого, белокурого десятилетнего мальчика. Неуверенно рассмеявшись, вслух я выразила свое сомнение по поводу с короткой, дабы, не дай Бог, не прослыть занудно-зашоренной родительницей, ссылкой на свои абсолютно целомудренные в смысле души и мыслей детские и юношеские годы. Мы, помнится мне, все мечтали совершить какой-нибудь подвиг: спасти горящий трактор, коровник, лес или овес; долететь до Луны или Марса; суметь выдержать пытки в немецком гестапо…

– Вот еще – думать о пытках! Думать надо всегда о чем-нибудь хорошем. Да и о сексе все у вас было неправильно, потому что неправдиво. Дети – тоже люди и имеют право знать, как есть на самом деле. Этому нас в школе учат. Подумаешь, что такого особенного…

Мужчина вставляет в женщину свою писю, а потом у них появляется ребеночек. Ведь должны же бебики как-то появляться на свет, они такие хорошие. Мы в классе знаем многое гораздо лучше, чем взрослые. Нам смешно видеть таких, которые думают, что мы маленькие, ничего не понимаем, и начинают рассказывать всякие небылицы. Вот ты, например, знаешь, почему мальчики и мужчины интересуются сексом больше, чем девочки и женщины?

В легкой, еще послесонной субботней прострации, я отрицательно покачала растрепанной головой. Мой так отчаянно похожий на лукавого, белотелого Амурчика сыночек как бы оценивающе чуть прищурил на меня раскосые бирюзовые глазки и вполне серьезно выдал:

– Мужчины больше хотят «make love» (заниматься любовью), потому что девчонки любят воображать, что они родились из чего-нибудь этакого необыкновенно красивого; например из кружев, цветов, волн, облаков, ветерочка или же из пены морской. А мужчины не такие воображалы и поэтому считают, что там, откуда они явились, на самом деле так здорово и все хорошо и красиво, еще лучше, чем на Майорке или на Гавайях. Вот!

В который раз пришлось мне подивиться такой незатейливо простой истинности рассуждений малолетних философов. Маленькие дети частенько поражают точностью, меткостью и правдивостью своих оценок и замечаний, вдобавок как бы завуалированных от невзыскательных и неделикатных умов легкой дымкой младенческой непосредственности, неопытности и наивности – качествами, так редко встречаемых у слегка или совсем сильно пришибленных жизнью взрослых людей.

Пока я лениво-сонно раздумывала об особенностях жизненной мистерии, сыночек мой как-то по-взрослому внимательно и сосредоточенно вглядывался в мое лицо и вдруг сказал:

– Ты такая красивая, ты – как фея, ты – самая лучшая мама на свете. Я так люблю тебя, я так рад, что у тебя родился, и хорошо, что я вылез из твоей писи, а не из каких-то там волн. Я хочу, чтобы ты всегда помнила об этом, всегда-всегда!

Меня странно тронули его слова – словно сердце на миг окуталось золотистыми, нежными, прозрачными и мягкими лучами июньского солнышка. Я прямо физически ощутила магическое сияние, и слова сына были самым лучшим признанием в любви, которое я когда-либо слышала за всю свою жизнь. Но в них же скрывалось какое-то едва уловимое сожаление, некая тень затаенной печали.

– Какой идиот так делает? Нет, она абсолютно не имеет никаких соображений и понятий. Полное отсутствие всякого присутствия, – громко и бурно разгневался Вадим на кухне. После подобных выступлений он обычно плавно перетекал в состояние неуправляемого бешенства, и, решив все же предупредить развитие нездоровой ситуации, проворно накинула на плечи полупрозрачный розовый пеньюар и, как горькая каторжанка, потащилась к сердящемуся мужу.

– Доброе утро, дорогой! – проворковала я утреннее приветствие свинцово-хмурому супругу небесно-чистейшим голоском нежнейшего из соловьев.

«Вот занудство очередное начинается!» – тоскливо подумала про себя.

– Что тут у тебя случилось, Вадик?

Вадим резко развернул налитой торс от настежь раскрытого двухметрового холодильника в мою сторону и вперил выворачивающий душу наизнанку, сверкающий сталью взгляд инквизитора в мои глаза. Я не выдержала подобной суровости и покорно «повесила на грудь» кудлатую голову, повинную еще не совсем понятно в чем. Густые, светлые, спутанные, как лианы в джунглях, пряди услужливо занавесили от мужа мое вмиг запылавшее лицо.

– Только полный идиот мог одновременно разодрать обе упаковки: и с мясом крокодила, и с мясом кенгуру.

Наконец-то открылся мне коварный тайный умысел моего очередного домашнего преступления. На этот раз меня сильно удивила смешная экзотичность причины: животный мир Австралии – надо же, а!

– Да какое такое еще кенгуру, Вад? – не удержавшись, чуть прыснула смешком глупая жена умного мужа.

– Какое кенгуру? Она еще спрашивает?! Вот хозяйка! То мясо, которое я привез из командировки в Сидней. Ты почему это сделала, а? Ведь мясо кенгуру планировалось гостям. Крокодила еще полно, его и надо доедать в первую очередь. Какая же ты все-таки дура! И это называется жена!

Мне совершенно не вспоминалось, чтобы я вообще когда-нибудь дотрагивалась до наполненной сжатым воздухом, сохраняющим свежесть упаковки, мяса кенгуру. Просто начисто выветрилось из памяти, и все тут. В последнее время я, видимо, многое делаю совершенно машинально, что и не удивительно в подобной гнетущей атмосфере.

– Извини, Вадик. Ведь не нарочно же. Давай теперь его положим в морозильник.

– Нет, воистину, вот это хозяйка! А качество продукта? Но ей, конечно же, наплевать. Тебе ведь плевать на все в доме. Ты знаешь, кто ты? Ты пофигистка – вот кто!

Вадим расходился все больше и больше, бушевал, как шторм в море Лаптевых, изобретая для меня все более и более красочные и обидные эпитеты. Я хотела улизнуть из кухни и от него, и от скандала подальше, но муж резко удержал за руку. В процессе произнесения своей эпически-гневной тирады он явно жаждал признания благодарного слушателя в моем лице, но каждое оскорбительное, резкое, злое слово рассекало, резало, злой секирой кромсало все живое внутри меня. Внутри все разодралось, кровоточило, болело и ныло до невозможности. Стало холодно, меня сильно зазнобило. Неужели Вадим не чувствует и не видит, что я вся до неузнаваемости изуродована его колкостями – живого места больше нет! Меж тем скандал только-только начал разгораться. Как полевой колокольчик, по которому проехалась груженая бревнами телега, я почти сникла, но тут в кухне возник Игорек. Он совершенно спокойно и молча, не замечая горячей родительской разборки, достал из холодильника свою любимую кока-колу, вынудив отца немного отодвинуться. Игорь неторопливо налил в свой стакан ледяной коки, жадно и с видимым удовольствием ее выпил, потом молча достал и положил на кухонную тумбочку прямо перед отцом нетронутую упаковку с мясом кенгуру.

– Бедный папа! – с глубоким сочувствием и проникновенной искренностью произнес ребенок и сразу же вышел из кухни.

Муж и я минут пять ошарашенно взирали на злосчастное кенгуру. Затем Вадим деловито убрал все лишнее в холодильник и бодрым, ровным голосом произнес:

– Ну что же, в воскресный день садимся завтракать всей семьей. К столу предлагается пицца-палермо.

Нагнулся вынуть упомянутую пиццу из духовки:

– Сама виновата, вечно провоцирует людей глупым своим поведением. Объяснить ничего толком не может, словно в рот воды набрала.

Кровь резко бросилась мне в лицо, и тупая неуклюжая жена побежала в ванную, но на этот раз не расплакалась, а просто умылась холодной водой. Внутри все клокотало от неимоверного гнева. Совершив над собой волевое усилие, заставила себя улыбнуться – и вправду не стоит портить окончательно выходной день. Отражение в овальном, обрамленном изящной золотой рамой зеркале местами бледное до синевы, местами пылающее огнем криво-косо-хмуро растянуло слегка сиреневые губы мне в ответ.

Завтрак семейный прошел мирно и благочинно, как завтрак аристократов. Вадим успокоился и был удовлетворен. Боже, как же я ошибалась! Ближе к вечеру, где-то в половине пятого он обнаружил налеты пыли на хрустальных бокалах, графинах и вазочках внутри серванта и взорвался по новой, что твой Везувий.

– Это же сколько же раз тебе надо повторять, чтобы следила за домом. Ты когда-нибудь протираешь пыль внутри шкафов? А рюмки вынимаешь только когда гости приходят? Еще слава Богу, что хоть для них стараешься. Да что же за такая неумеха жена мне досталась! Будто бы в наказание повезло, как утопленнику. Ты же самых элементарных вещей делать не желаешь!

Я сразу почувствовала тупую, тянущую боль в животе с левой стороны, совсем как от удара, а ядом разъедающие кожу щек слезы водопадом полились из моих глаз.

– Смотреть на твои постоянные истерики просто противно. И думать не смей, что они на меня действуют хоть сколько-нибудь. Мне тебя не жалко!

Вадим презрительно скривил лицо. Ох, до чего же я ненавидела его в эту минуту! Лицо мужа в такие отвратительные мгновения приобретало полное сходство с лицом какого-нибудь свирепо-тупого и бездушно-беспощадного татаро-монгола, может быть, даже самого Чингисхана. Русские лица часто обладают способностью быстро придавать себе черты любой из земных рас, а иногда всех одновременно: желтой, белой, красной, черной. Недаром талантливый поэт и композитор Владимир Высоцкий пел когда-то давным-давно: «Дед мой был самарин, если кто и влез ко мне, так и тот татарин».

– Ты еще хотя бы чуточку любишь меня, Вадим?

С полным замиранием сердца ждала я мужнего ответа.

– А разве ты заслуживаешь? Впрочем, на безрыбье и рак – рыба, – с ледяным презрением хмуро отвечал мой высокомерный мучитель. – И чтобы все блестело за стеклом к моему возвращению! Мы с Игорем идем в гараж чинить его велосипед. Игорь, ты слышал? Тогда собирайся. А тебя, наверное, надо просто наказывать, раз ты русского языка не понимаешь…

Выходя из квартиры, муж грохнул входной дверью так, что осиновыми листочками задрожали несущие стены и жалобно-жалобно задребезжали насмерть перепуганные окна. Я с отчаянием, выжигающим внутренности дотла, окончательно поняла, что ждать мне тут больше нечего.

Глава 20

Однако, что ни говори, все же я человек действия. Хотя жизненная энергия почти полностью покинула меня, а тело трясло от внезапно наступившего глубокого холода и зуб на зуб не попадал, где-то глубоко внутри зародилась и начала стремительно развиваться-раскручиваться какая-то совсем другая – железная, тяжелая, мрачная и твердая сила. Подумалось, что мертвые действительно иногда могут встать и пойти; во всяком случае я, такая, как сейчас, смогла бы наверняка. Пока этот инфернальный, невидимый смерч из черной стали хоть как-то поддерживал во мне решимость, с письменного стола я взяла лист бумаги. На листочке оказалось трехмерное карандашное изображение какого-то полного высоченных небоскребов города типа Нью-Йорка. В последнее время сынок постоянно рисовал подобные архитектурно-графические композиции одного и того же места с разных уровней и точек зрения, на всем, что под руку ему попадало. Боясь потери решимости, я не стала искать чистую бумагу, а на обороте этой стала быстро-быстро писать свое прощальное письмо к мужу:

«Вадим!

Ждать мне больше нечего и не на что надеяться. Жить, когда меня постоянно шантажируют, я просто не в силах, просто не в силах. Когда меня выдавливают, изводят, низводят, изживают прочь любым способом, то не требуется 1001 китайское предупреждение или применение разнообразных физических и психических методов воздействия.

Мне горько думать о нашей семье, о золотом моем сыночке-сокровище и о тебе. А все могло бы сложиться так чудесно… Но жить, а вернее, мучиться по твоим инквизиторским установкам я больше не в силах. Терпела эту пытку долго, сколько могла терпела, но уже стала близка к грани.

Идти мне абсолютно некуда, но мне это все равно. «Пройдет и это», хотя больно так, что в горле клокочет. Попытаюсь, наверное, где-нибудь пристроиться; скажи сыну, чтобы обо мне не волновался, что маме пришлось срочно лечь в больницу и она будет с ним скоро, как только сможет. Сейчас мне очень, очень плохо. Один из самых тяжелых моментов в моей жизни. Буду что-то решать, что-то делать. Обо мне не волнуйтесь. Как-нибудь обойдусь, и потом все будет в порядке, но больше пока ничего не знаю. Мне больно и плохо.

Целую моего любименького, родненького и сладенького.

Мамочка самого лучшего сына на свете Вероника».

Записку я положила в центр большого полированного круглого стола в гостиной, а ее край придавила алебастровой скульптурой обнаженной наяды и принялась за лихорадочные сборы.

В трельяже, где хранились наличные семейства, обнаружились последние пятьсот крон одной бумажкой. Купюру я сунула в свою дамскую сумочку, а вот взять с собой хотя бы одну из многочисленных банковских карточек на имя Вадима мне почему-то и в голову не пришло, хотя, может, просто подсознательно побоялась. После совсем недолгих сборов я натянула на голову белый берет, накинула на плечи пушистую-препушистую шубку из меха белого полярного волка и грустно поглядела на себя в зеркальную стену нашей прихожей. Шуба, совсем как у Джека Лондона, – мы еще много об этом шутили при покупке, была рождественским подарком Вадима трехлетней давности, и тогда все у нас было хорошо.

Полностью экипированная, прощальным полуугасшим взором я окинула родные апартаменты: Игоречек как всегда забыл убрать за собой кровать; на стене его спальни вперемежку с плакатами мотоциклов, футболистов и каких-то бритоголовых музыкантов висели акварели с видами напоенной солнцем Италии, а в нашей гостиной, наоборот, масляные пейзажи гор и морей зимней Норвегии; моя любимая, стремящаяся в небо драцена щедро раскинула мечеобразные темно-зеленые листья; за стеклом мною выбранного, полированного, цвета слоновой кости итальянского серванта сверкали золотистые вращающиеся часы-купол и я… снова разрыдалась. Но собралась, умылась, припудрилась… и тут на глаза попались три сиротливо лежащие на полке серванта библиотечные книги, которые мной были взяты и должны быть срочно сданы в русский отдел Дейчманской библиотеки. Я заколебалась, но решила их взять с собой: в жизни я не просрочила ни одной чужой книги, а вряд ли после всего случившегося Вадим пойдет за меня книжки сдавать…

Рассказы судьи Фальконе, прообраза знаменитого комиссара Катаньи, о нравах сицилийской мафии; биография математика Бируни и… Последняя книга – роман Стивена Кинга «Маренговая роза» выпала из моих дрожащих рук на пол. Ужастики Кинга про людоедов, вампиров, демонов и «кладбищенских хранителей» я любила больше читать, чем их же в кино смотреть. Однако именно этот случайно выбранный мною роман ужаса оказался немного иного направления:

«И куда это ты направляешься?» – услышала Рози подозрительный голос миссис Практичность-Благоразумие, которую, похоже, ничуть не пугала перспектива окончательного превращения в рабыню или даже умереть, лишь бы не лишиться привилегии знать, на какой полке кухонного шкафа находятся пакетики чая и в каком месте под раковиной лежит половая тряпка. «Эй, погоди-ка секундочку, глупая, куда это тебя несет?..» И гостиная вдруг показалась Рози непривычно огромной, расстояние – непреодолимым. «Мне сейчас нельзя задумываться о будущем. Как начну заглядывать вперед, обязательно испугаюсь. И, кажется, тут мне нельзя останавливаться слишком надолго». Ей понадобилось бы совсем чуть-чуть времени, чтобы переодеться или хотя бы причесать волосы перед зеркалом, но для женщины в таком состоянии даже лишняя секунда вполне может оказаться решающей. Она тогда задержалась бы слишком надолго. «Ты очень пожалеешь! – завопила во весь голос миссис Практичность-Благоразумие. – Ты подумала, где, как и на что ты будешь жить совсем одна? Тебе будет очень-очень больно! Не делай этого, слышишь…»

– Я ухожу, – пробормотала Рози. – Я ухожу, честное слово. Я по-настоящему ухожу!

Однако еще секунду-другую не двигалась с места, как животное, которое слишком долго находилось в клетке, привыкло и, обретя свободу, даже не понимает, что стен больше не существует.

– Хватит, теперь пора, – прошептала Рози. Сунув сумку под мышку, она спустилась по ступенькам крыльца и, сделав первый десяток шагов, пошла быстрее и вскоре скрылась в полосе яркого тумана – раскинувшегося перед ней непредсказуемого будущего».

Я по привычке пробежала глазами открывшуюся страничку, но, естественно, расценила это как указующий перст Божий. Воодушевилась по новой, быстро сунула книжку в сумку, нервно задернула застежку-молнию на сумке и пулей вылетела из квартиры.

Само собой, что я решила последовать совету знаменитого писателя и настрого запретила себе думать о будущем хотя бы в ближайшие полчаса. Вадим вот-вот мог вернуться из гаража, и вышла бы донельзя глупая сцена. Он точно бы решил, что истеричка жена надумала сыграть ему на нервах и напугать своим уходом. Я и думать забыла, куда я иду, как надолго и что буду делать после. Просто чувствовала, что сейчас надо либо уйти, либо умереть.

Как всегда не вовремя старушка соседка Юрун украшала стены общественного подъезда икебанами собственного изготовления. Завидев меня, она тут же предложила сдать деньги на покупку семян для летнего оформления клумб вокруг дома.

– Вы знаете, я сейчас тороплюсь на почту. А Вадим в гараже, но вот-вот вернется. Насчет клумб это лучше тогда с ним… Всего хорошего.

Старушка, слегка недоумевая, посмотрела на меня. «Ах, да, – сообразила я, – почта-то сегодня уже давным-давно закрыта. Это мне совершенно все равно, пусть теперь думает, что хочет». Стрелой Робин Гуда я стремительно вылетела на слегка морозный поздненоябрьский воздух и почти побежала в сторону автобусной остановки.

Мой плохо сфокусированный взгляд вдруг повелся на висящую на фонарном столбе фотографию черного, с небольшим белым пятном в виде бабочки на забавной мордочке, котенка. Его восьмилетняя хозяйка умоляла прохожих сообщить хоть что-нибудь о пропавшем четыре дня назад любимце. «Я очень люблю моего Черненького и очень-очень прошу всех помочь найти котика. Его судьба тоже важна, мой малыш не должен остаться в беде и в одиночестве». Прочитав текст под самодельным фотопортретом, я просто завыла в голос: вот даже котика кто-то сильно любит, ищет его, не хочет оставить в беде; а обо мне, человеке, и моей горемычной судьбинушке едва ли какая живая душа на чужбине станет больно уж переживать-заботиться.

Глава 21

Я совсем перестала соображать, куда же я направляюсь, просто абсолютно машинально шла к автобусной остановке. Сами собой из глаз заструились слезы и солью больно обжигало щеки. О чем конкретно я так горько рыдала, уже с трудом соображалось. Фантомные боли в груди мучили странными миражами: будто бы сердце вырезали и выбросили прочь, но в памяти оно еще продолжает беспрерывно ныть и биться. Внутри что-то резко рвалось наружу или, лучше сказать, взрывалось, как минное поле. Затем полное отупление овладело организмом и голова стала ощущаться, как полностью забитая некоей старой, слежавшейся ватой, причем предварительно хорошенько изжеванной. То было к лучшему; хоть чуточку, а стало легче. Мне повезло хоть с погодой. Накануне было так туманно, сыро и промозгло, а сегодня подморозило и выпал свеженький, пушистенький, беленький снежочек.

Ожидая автобуса в глубь родного Бэрума – в сторону, противоположную городу, я сделала отчаянную попытку снегом стереть с лица красные полосы от слез и уменьшить опухлость лица, чтобы хоть перед шофером и пассажирами предстать в виде приличной женщины. Взглянув на расписание, а потом на свои серебряные, со светящимся во мраке голубым циферблатом часики, я с крайним изумлением увидела, что, оказывается, десятиминутная дорога от дома до остановки заняла почти два часа. Да где же я была все это время? Может, часы пошли неправильно и даром что швейцарские. Тут-то мягко подкатил автобус. Несмотря на все старания скрыть следы истерики, и во время приобретения билета, и при моем продвижении по салону шофер и пассажиры смотрели на меня с нескрываемым сочувствием, несмотря на свой знаменитый нордический сдержанный темперамент.

Почему-то я решила выйти в Сандвике – столице нашего Бэрума и, согласно статистике, одного из самых красивых в Норвегии районов. Наверное, потому, что летом там находился наш с Игорьком любимейший белопесочный пляж, а в море высилась специальная вышка для прыжков в воду или, как смешно ее именовал сыночек: прыжка. И я, и сын так любили нырять с нее в манящую бирюзовую глубину девственно чистых вод морского залива.

Вечерняя, совсем по-зимнему хрустальная Сандвика встретила разноцветными огнями, северным скандинавским покоем и вечной безмятежностью. Вышедшие из автобуса вместе со мной пассажиры куда-то быстро рассеялись, одинокие прохожие появлялись и тут же пропадали из вида. Все было закрыто, и жизнь почти замерла. В такое беспробудно-темное время года и восемь часов вечера кажутся людям глубокой ночью. Через весь пустынный, одетый в сиренево-голубые тени районный центр я одиноко брела в направлении такого веселого, полного жизни летом пляжа.

Сейчас пляж выглядел одиноко и покинуто, как и я. Усевшись на слегка обледенелую резную скамеечку, я поглубже укуталась в свою тепленькую волчью шубку, хотя совершенно не ощущала холода. Физически мало что ощущалось, но зато мягкий, легкий мех своим вкрадчивым, но дружеским щекотанием, казалось, искренне пытается чуть-чуть приободрить свою потерянную перед антрацитовой чернотой еще незамерзшего моря хозяйку. Боже мой, как остро завидовала я всему остальному человечеству, мечтая оказаться в любой другой шкуре, лишь бы не в своей. Совсем не представляла, что мне делать и как жить дальше, да и стоит ли? Черная, затягивающе блестящая под призрачными переливами почти полной луны гладь моря. Давящая низкая луна слепила не хуже солнца и смотреть на нее было больно. В черную дыру моря было лучше не смотреть, а то взгляд увязает и начинает хотеться прямо туда: «Она подошла к морю и как в воду канула!» Лучше совсем закрыть глаза – сначала такой же беспросветный мрак, но вскоре через толщу тьмы начинают прорываться красочные прообразы каких-то пространственных антимиров. Антимиры в виде вспышек, нитей и ярких пятен бешено сплетались между собой в причудливые пестрые клубки; вибрируя и переливаясь, они обнажали прежде загадочную потусторонность и скелетную сущность всего мироздания.

Надо постараться сконцентрироваться на любовании этим вращением геометрических фигур, как в детстве, когда смотришь в полный разноцветных стекляшек калейдоскоп, только сейчас они видятся сквозь плотно-плотно сжатые веки.

Почему-то вспомнилось, как ребенком я все буквы алфавита воображала себе цветными. Например, М представлялась ярко-красной, как мак; Л – бледно-желтым лимоном; К – синим-синим летним небом; С – пляжем и оранжевым солнцем; Г – белым голубем; А – нежно-алой половинкой разрезанного арбуза; О – серебряным обручем-браслетом на бабушкиной руке. Остальные уже не вспомнить. Явственно вспомнилась щемящая, пугающе затаившаяся, поистине гробовая тишина ночного деревенского кладбища.

* * *

На следующее после охоты на «козоубивца» лето, да и потом в более поздние годы городские садоводческие и местные деревенские детишки страсть как полюбили устраивать друг дружке знаменитые русские «проверки на вшивость». Нам как раз исполнилось по 11–12 лет, стало быть, пришла пора. Личное задание вытягивалось под малоосмысленную детскую считалочку, и это могло быть, например, обдирание черешни или клубники в чужом саду, где непременно обитала злая собака; бросание патрона в костер с наиболее близкого расстояния (ожесточеннейшие бои с немцами под Москвой шли как раз в районе наших дач, и каких только «военных трофеев» мы, дети, не откапывали, не натыкались и не находили в окрестностях) или ныряние в глубокий заболоченный омут, где по идее и должен был бы проживать синий, косматый, раздутый от сырости и застарелого ревматизма водяной. Мне же волею рока выпал жребий на ночной поход на деревенское кладбище. Кладбище близ Тарасовки-2, старое и заросшее, лежало несколько в стороне от перекрестка всех поселковых дорог и выглядело совершенно пустынно, заброшенно и неухоженно.

Всех «современных» покойников хоронили в райцентре Красногорском, а тарасовским кладбищем перестали пользоваться после войны. За могилками умерших родственников, видимо, совсем некому стало ухаживать: деревенские роды либо погибли-вымерли, либо разъехались кто куда, а родные погибших под Москвой немецких солдат, верно, и вовсе не знали, где нашли последний приют их сыновья, мужья и отцы. Лишь озорные русские сорванцы вроде меня еще пытались воспроизвести вслух непривычные иноземные имена на чужом же языке на почти совсем сгнивших дощечках. Кладбищенские клены и ели, как часто случается в местах вечного упокоения, разрослись невероятно, а вечнозеленые кусты сплелись в малопролазные дебри; вездесущие цветки иван-чая, как и другие цветы, одиноким ветром сюда занесенные, цвели много-много пышнее и цветистее, чем такие же вокруг. Тоскливо торчащие, сильно покосившиеся от времени, долговязые серые кресты всем своим видом напоминали давным-давно отслужившие костыли всеми забытых инвалидов. Большинство могильных холмиков косо обсыпались и обросли черной жгучей крапивой, луговыми травами и роскошными лопухами. Потому-то холмики стали трудно различимыми и об них приходилось все время спотыкаться.

От небольшой кирпичной церквушки остался лишь полуразваленный остов и часть стены.

На кладбище жили самые разные птицы, которые частенько кричали и дрались и тем сильно нарушали вечный покой.

Мой неумолимый жребий повелевал провести в том тихом приюте усопших позднеавгустовский вечерок с девяти до десяти или позже (обязательно когда стемнеет!), имея при себе лишь ручной или карманный фонарик. По свойствам натуры была я чрезвычайно впечатлительной девочкой, тоненькой, длинноногой и с прозвищем Цапелька. Болтаться вечерней порой и в сумерках по кладбищу представлялось мне тогда сущим наказанием; я бы предпочла ободрать чужой сад-огород или швырнуть патроны в костер даже и с последующим нырянием в омут. Дети жалости не ведают, и мои одногодки вовсю постарались напугать меня перед походом страшными историями о летающих черных гробах, летучих синих руках, кладбищенских сторожах-привидениях в виде скелетов в монашеских одеждах и вампирах-вурдалаках, грызущих на могилах чужие кости совсем как собаки. Детская компания, стоя возле меня полукругом, старалась убедить, что они все подобное на местном погосте видели и еле-еле унесли от мертвецов ноги. Я не без оснований допускала, что некоторым моим товарищам может прийти в голову самим нарядиться этими самыми вурдалаками и притаиться до темноты в кучах мусора и листьев: «Там мертвые с косами стоят и тишина!»

Цель напугать кого-нибудь до холодного пота и икоты, чтобы затем посмеяться до коликов в молоденьких, крепеньких животиках представлялась весьма достойной, если не основной.

Выхода у меня не было, только идти к старым могилам с наступлением сумерек и через час вернуться на перекресток трех дорог ко всей безжалостной, но веселой компании. Непременным условием была необходимость прихватить с собой веское доказательство пребывания в обусловленном месте: какую-нибудь вещь, спрятанную там детьми еще в дневное время. Самое же ужасное, что могло случиться с дитем во времена моего отрочества – это услышать презрительное обвинение в трусости от других, таких же отроков с получением в довесок глупой и обидной клички и полного отказа общаться.

Я взяла с собой не только несколько похожий на короткую дубинушку металлический фонарь (это на тот случай, если придется-таки съездить особо наглому и бесцеремонному призраку по его лысой черепушке – пусть впредь знает, что русские дети грубы и иногда маловоспитанны), но и утащила бабушкин любимый нож, которым она любила чистить картошку. Моим главным тайным козырем были верные собаки-полуволки Кучум и Тайга, которых я намеревалась тайно привлечь к мистически-опасному походу. Они-то и внушали мне основную уверенность в благополучном исходе «темного» дела.

Было, совсем как описывают в книгах: взошла и светила полная, задумчивая, как лимон, бледно-желтая луна, а небо сплошь усыпано мириадами звезд, звездочек и космических спутников.

Фонарь оказался не нужен, во всяком случае в целях освещения пути. Я успела хорошенько обжечь себе все ноги высоченной кладбищенской крапивой и их же исхлестать-расцарапать всевозможными встречными колючками, но ссадин и царапин не чувствовала. Более или менее видимые и ясно обозначенные тропинки и дорожки давным-давно заросли вездесущей осокой, и мне приходилось спотыкаться о проваленные холмики. Собачки мои серыми тенями спокойно трусили неподалеку от меня. Чуть-чуть не дойдя до церковных развалин, я присела на вывороченный из земли тяжеленный вековой памятник, чтобы перевести дух и постараться унять томящее чувство неясной тревоги. Лучше всего для этой цели подходили бодрящие воспоминания о военных подвигах партизан-героев, которые попадали и не в такие переделки. Вот уж кому-кому, а им ночевка на кладбище представлялась делом пустяковым, и проходили они через такое испытание во время войны не раз и не два. Сквозь кроны настороженных деревьев лунный свет рассеивал причудливо мерцающие голубые дорожки. Было невероятно тихо: ни ветерка, ни шелеста, ни звука. Собаки легли возле моих ног, замерли, как древние сфинксы, и, казалось, перестали дышать. Много-много лет спустя увидела я телевизионную заставку в «Дискавери», обычно предваряющую репортажи о необъяснимых и мистических явлениях: в окружении дружелюбных волков ночью на кладбище сидит девочка с пылающим факелом в руках. То, насколько мне помнится, был основной мотив одной из средневековых мистических легенд, но я же сразу вспомнила себя. Вот так-то из пустяков и рождаются невероятные легенды, а на самом деле обьяснение какому-нибудь почти непостижимому событию обычно самое дурацкое, потому и не приходит в голову ученым мужам-академикам…

Успокоившись, я позволила себе в первый раз оглядеться вокруг в поисках нужного доказательства моего пребывания на ночном кладбище. Сверстники взяли с меня страшную клятву положить на надгробный камень монетку и потанцевать вокруг, чтобы удостовериться воочию, высунется ли призрачная рука покойника за деньгами согласно старым народным поверьям или же все это пустые бредни, а на самом деле покойники являются истинными бессребрениками. Чутко прислушавшись к своей смятенной и настороженной душе, я решила подобный рискованный эксперимент не проводить.

Рядом из земли торчал небольшой, но аккуратно сработанный крест, подходящий для доказательства моей смелости. Я принялась боязливо его раскачивать и осторожненько дергать, и тут раздались слабые писклявые звуки, похожие на щебетание птиц, но идущие из-под земли. Одновременно раздался печально зовущий волчий вой, от которого мороз идет по коже, стынет кровь и леденеет душа. Позже я догадалась, что это выли мои ощетинившиеся неизвестно на что собачки. Нечто вовсе непонятное, какая-то бесформенная большая куча зашевелилась по правую сторону от зловеще чернеющего остова бывшей церковной апсиды. В ноздрях защекотал неприятно сладковатый запах прелой болотной гнили.

«Вампир или его родня!» – вихрем пронеслось в моей всклокоченной голове и запульсировало в висках. Вмиг я вскочила и, не разбирая пути, понеслась прочь из кошмарного места. Почти сразу же провалилась в какую-то полуглубокую яму, но, к счастью, сумела из нее быстро выбраться, хотя с ног до головы вся перепачкалась в удивительно липкой и влажной грязи. Коленки же разбила в кровь главным образом о свой тяжеленный фонарь, но все равно его не бросила, потому что взбучка от бабушки едва ли была намного более приятным событием, чем встреча с носферату и привидениями.

Вся растерзанная и перемазанная, с разбитым фонарем и ножом в глубоком кармане кофты явилась я к компании друзей своего детства. Никто не подумал спросить меня о дополнительных доказательствах, и с чувством глубокого удовлетворения мне удалось проходить в героинях еще два следующих лета. Бабушка, конечно же, устроила незабываемую взбучку, во-первых, за то, что неизвестно где пропадала вечером, не предупредив ее; во-вторых, за разорванную и перепачканную одежду, а, в-третьих, за то, что по возвращении отказалась доесть до конца гречневую кашу с молоком из большой глубокой тарелки. Я этого ожидала и ничуть не удивилась: иной ее реакции на подобные шалости просто не смогла бы себе и вообразить.

* * *

Лежа на промерзшей за ночь деревянной лавочке, я понемногу пришла в себя. Оказывается, я спала, хотя самой удивительно отчетливо казалось, что всю ночь напролет даже глаз не сомкнула. Светало. По-девичьи румяный восход бросал лучистые, розово-сиреневые пятна на немного выхрусталенный за ночь залив, а от гаснущих звезд вместе с прощальным сиянием исходила какая-то чарующая, тихая мелодия, как если бы они были птицами или цикадами. Лиловое, усыпанное блестками бледнеющих звезд небо понемногу становилось сапфирным. С морозным хрустом поднялась я с гостеприимной скамьи и подошла ближе к тонкой полынье на гордых водах. Какая же необыкновенная стояла вокруг тишь! Прямо напротив меня на противоположном берегу белел-светился добрыми голубыми огоньками дом-музей знаменитой норвежской фигуристки и бывшей голливудской звезды Сони Хенни; той самой, из «Серенады Солнечной долины». Я читала, что миллионерша Соня в свои последние годы жизни полюбила ночью танцевать на льду, покрывающем зимой морской залив. Если это на самом деле правда, то все происходило здесь, прямо перед моими глазами, только на сорок лет раньше. Позже, умирая от рака, Соня подарила свой огромный дом и собрание картин родному Бэруму. Видно, всем на свете иногда приходится не сладко!

В бухте слева красивейшие, лебедеподобные яхты Норвегии сейчас стояли укутанными в брезент и издали казались большими серо-зелеными палатками полувоенного образца, а их обычно изящные кружевные мачты торчали вверх в виде чересчур графично-жестких церковных крестов. «Выходила, перстами играя, златокудрая Эос» – ни с того ни с сего прочитала я вслух единственные сохранившиеся в памяти строки Гомера. Свежая морозная прохлада поневоле веселила сердце, и, видно, оттого думалось глубоко и светло несмотря ни на что. А еще, наверное, русская душа всегда будет находить в зимней поре покой, очарование, гармонию и чистоту. Я мягко и легко прислушалась к себе, и обостренная, но не печальная интуиция предложила мне дождаться хотя бы половины десятого утра, чтобы позвонить Алене, излить ей изболевшуюся душу, получить дружескую поддержку и живое участие и вместе с ней решить, что следует делать дальше.

Глава 22

С первого же попавшегося телефона-автомата я подала своей подруге отчаянный SOS-сигнал.

– Хеллоу-у-у… – кокетливо-томно ответил очень нежный и очень заспанный голосок.

– Я разбудила тебя, Аленушка?

– Да, разбудила. В такую воскресную рань ты уже вовсю по хозяйству хлопочешь, хозяюшка наша? Все для дома, все для семьи…

– Да нет, Ален, честно говоря, мне сейчас не до хозяйства! Я всю ночь просидела на пляже в Сандвике, а тебе сейчас звоню, как в клуб взаимопомощи ушибленным жизнью. Аленк, а я ведь ушла от Вадима!

– На пляже?

И тут подружка моментально проснулась от удивления.

– Ой, да ты что! Что ты такое говоришь, Ник! Слушай, опиши мне подробнее, где ты сейчас стоишь и в чем одета, а я свяжусь с каким-нибудь из моих коллег и попрошу его тебя на машине забрать и привезти ко мне. На автобусной станции в Сандвике в своей белой шубке? О’кей, перезвони мне минут через десять – я сообщу тебе цвет и номер машины.

Минут двадцать спустя на жгуче-красном авто за мной был прислан не слишком-то видный собой, но чрезвычайно вежливый и церемонный английский джентльмен лет около пятидесяти по имени Кисс. В автомобиле он много шутил в стиле знаменитого английского юмора, например: «Почему у коров всегда такие печальные глаза? Еще бы, если дважды в день вас дергали бы за титьки, но до секса допускали бы лишь раз в год, то и у вас глаза вряд ли были бы веселыми!»

В который раз меня удивила настолько вежливая этимологическая суть английского языка, что все остроты Кисса отличались неизменной изящной словесностью, джентльменской изысканностью и почти аристократичным остроумием. Вот попробовать эти самые шутки пересказать по-русски или по-норвежски?.. Всю дорогу я много смеялась: делала вид, что мне очень и очень весело.

Кисс (до чего же удивительное имя, в переводе с английского означает поцелуй) доставил меня к подъезду Алениного дома в Мортенсруде, а это почти на противоположном от Сандвики конце города Осло.

«Мне так жаль, что у тебя такие грустные глаза, чудесная девочка. Постарайся научиться принимать все в жизни спокойно, такое умение всегда кстати», – сказал он на прощание, когда я высаживалась из ярко-красного, как пожарный автомобиль, «Ровера». С нетерпением нашла я нужную кнопку с фамилией Алены на переговорном устройстве, одновременно припоминая, что к ней вроде бы надо на третий этаж. Она ничего не сказала и не спросила, а просто распахнула передо мной автоматическую входную дверь в подъезд.

Алена купила квартиру не так давно и почти сразу затеяла в ней ремонт. Я была у нее в гостях только один раз. Сейчас ремонт был почти завершен, и все выглядело свежо, пастельно и приятно глазу. Подруга встретила меня в ярко-малиновом тренировочном трико:

– Я сейчас делаю тренировочную растяжку мускулатуры. Ты раздевайся и проходи, присаживайся на диванчик. Я скоро закончу все упражнения, приму душ, потом легкие косметические процедуры, и мы начнем завтракать.

Женственно обняла и на миг прижалась своей мягкой щечкой к моему носу Алена:

– Ну-ну, не плачь, киска. Мы что-нибудь обязательно придумаем. Где наша не пропадала, а?!

Пока Аленка выделывала все возможные и невозможные гимнастические па и выкрутасы на специальном коврике, я тихонечко притулилась в уголочке большого кресла с бархатистой серебристо-бежевой подушечкой в Алениной гостиной и пыталась вслушиваться в ритмично-медитационные музыкальные мотивы стереопроигрывателя.

«Позвонить домой или не позвонить? А как Игоречек воспринял уход мамы? Что они сейчас делают? Вдруг Вадим обратится в полицию, и они примутся меня разыскивать? А если позвонить и положить трубку? Тоже глупо! Но что же делать?!» Голова прямо-таки раскалывалась от вопросов, как жареный каштан на горячей сковороде.

Аленка к тому времени покончила с косметическими процедурами и вышла из ванной в зеленой крем-маске на лице и на шее.

– Масло кокосового ореха с авокадо плюс эмульсия плаценты плюс экстракт из сперматозоидов. Очень омолаживает кожу и моментально подтягивает даже самые мельчайшие морщинки. После этого сразу выглядишь лет на пятнадцать моложе, и это – только как минимум.

– Ален, я не знаю, что мне делать. Наверное, надо сообщить домой хотя бы то, что я жива. Мало ли что там творилось ночью, вдруг Вадим звонил в полицию. Я места себе не нахожу.

– Ты думаешь о возвращении к мужу?

Изящно-энергичными круговыми движениями сильных пальцев подружка принялась втирать крем себе в шею.

– Да это было бы совсем по-детски. Тогда не надо было и начинать городить весь этот огород. Нет, об этом не может быть и речи! – отвечала я чересчур твердым голосом, а внутри себя ничего не знала и просто захлебывалась в хаотическом водовороте мыслей и чувств.

– Ну тогда, милая моя Никочка, просто напиши домой краткую открыточку о том, что жива-здорова, и завтра к вечеру они ее благополучно получат. У твоего страха слишком глаза велики. Попробуй постараться ни о чем не думать. Давай-ка видео поставим, думаю, лучше всего тебя отвлечет от личных переживаний и трагических мыслей «Андрей Рублев» великого Тарковского. В конце концов, ты сейчас в тепле и в уюте и подруга собирается кормить тебя вкусненьким завтраком, а вот если сравниться с Рублевым, с гением…

Алена включила фильм и пружинистой спортивной походкой удалилась на кухню. Но через пять минут я все же не выдержала и позвонила домой.

– Это мама? Мама, это ты? – до звона напряженным голоском сразу же спросил Игорек.

– Сыночек, лапочка моя, солнышко, да, это мама. Нет-нет, обо мне не волнуйтесь, у меня все нормально – живу у подруги. Я не знаю, когда приеду, но мы обязательно скоро увидимся. А что со мной такого может случиться? Ты, котеночек, ведь хорошо знаешь свою маму…

– Мамочка, ты ни о чем не беспокойся. Ты все равно всегда будешь самой лучшей мамой на свете. Просто немножко каникул, и ты все сумеешь наладить. Нет, неправда! Никогда не думай о себе плохо, ты всегда все делаешь правильно! А папа сейчас спит.

Я едва успела положить трубку, как легким шагом в гостиную вошла Алена, остановила фильм и пригласила на кухню к завтраку.

– Знаешь, Никуся, вот, например, у меня имеется такой крепкий железный принцип: никогда самой, а тем более первой, мужчинам не звонить без совершенно смертельной на то необходимости. Да даже и при смертельной нужде стараюсь не раскалываться, а знаешь, что делаю… Набираю номер его мобильника и после первого же длинного сигнала отключаюсь. Когда же товарищ перезванивает, то удивленным тоном ему отвечаю: «Нет, нет, я вас не хотела беспокоить. Просто я сейчас нахожусь в ресторане и когда принесли счет, то случайно свой телефончик уронила, вот он, наверное, сам подал вам сигнал». Далее продолжаю мило с ним болтать и так, совсем ненароком, спрошу, о чем собиралась. В таком случае мужчины в силу своей природной недалекости запоминают данный разговор как происшедший исключительно по их собственной инициативе. А это совсем, совсем другое дело: он может даже предложить возместить злополучный ресторанный счет.

– Ну, а если кавалер не перезвонит, что тогда?

– Да куда же он денется-то? Значит, чуть позже перезвонит, только и всего. Но девяносто пять процентов перезванивают сразу же. Это мною проверено!.. Да что ты заладила про никогда… Тогда другому следует набрать номер все с той же версией.

– Ну, а если когда-нибудь возникнет необходимость опять ему звонить? Ну не может же телефон все время падать…

– Да не будь ты до конца наивной дурочкой! Любые отношения между мужчиной и женщиной – это всегда тонкая игра, где победитель забирает все, а побежденный горько плачет. Если звонить опять придется, то скажу: «Ой, надо же, наверное опять мой телефон в сумочке сам случайно включился и подал сигнал на ваш мобильный. Ведь ваш номер записан в моем автоматическом телефонном листе». Только и всего, Никочка…

– А если он догадается или подумает…

– Да пусть что хочет, то и думает! Есть давай начинай!

На плоском стеклянном блюде ромбовидной формы красиво возлежали кусочки различных плавленых и обычных сыров, украшенные веточками петрушки; к ним полагались тосты. Три вида джемов: яблочный, малиновый и персиковый придавали столу приятный акцент. Вкусно пахло свежесваренным кофе.

– Вообще-то заруби на своем хорошеньком носике следующее: самые великие умы прошлого говорили, что большинство искусств требует длительного изучения и усердия, но самое главное и полезное из всех искусств – искусство нравиться – требует лишь одного желания.

Внезапно мелодично рассмеялась моя мудрая старшая подруга:

– Слышала ты, Никушка, народную мудрость новейшего времени: «найти милую и порядочную женщину вполне возможно, вот только отвязаться от нее впоследствии весьма непросто». Вот именно этого пуще смерти боится нынешний сильный пол, им проще даже, если у дамы имеется боекомплект из четырех-пяти любовников. Так что ни с кем не стоит быть слишком доброй и порядочной – съедят заживо! А вообще-то у истинных женщин всегда две проблемы: как найти мужа и как уйти от мужа. Ведь что в женской судьбе самое главное – найти компромисс, чтобы волки были сыты и овцы замужем за лучшими из них. Хотя, милая Ника, если смотреть правде в глаза до конца – тамбовские волки нам теперь мужья.

Да, еще запомни на всякий случай: лучший способ познакомиться с интересным мужчиной – это совсем слегка въехать в его автомобиль. Тоже проверено собственным опытом. Какой кофе ты предпочитаешь: черный, кофе де латте, то есть черный, взбитый с молоком, капуччино или, может быть, с айриш кремом и коньяком? Выбирай, выбирай – не стесняйся! – в излюбленной аристократической манере, то есть с любезно-свежей прохладой в голосе и ослепительным, сверкающе-хрустальным чувством собственного достоинства вопрошала меня моя единственная во всей Норвегии подруга.

– Да я бы не отказалась от последнего предложения, Аленушка моя! – совершенно в тон хозяйке отозвалась гостья. Я и не знала, что Алена такой философ-феминист; озадачила она меня своей тирадой, ведь в таком ключе я даже думать никогда не думала.

– В наличии имеется хорошее белое вино Сол Торрес производства… Ой, а может, тебе лучше налить водки стопочку? Ты как – в порядке, солнышко? – внезапно спохватилась Алена, наконец-то сбросив с себя холодную аристократичность и горделивую манерность.

– Как ты, Ален, сама знаешь, подруженька твоя предпочитает крепкие напитки, но пьет только под настроение и, как правило, за компанию. Если такое настроение, что остается только пить – пью; если нет такого настроения – не пью. Сейчас у меня настроение сама понимаешь какое! Так что если ты готова меня поддержать и в одиночестве не оставить – тогда наливай!

Через несколько минут гостеприимная хозяйка закончила хлопоты, сняла фартук и села за стол напротив меня. Прямая, как струнка, Алена высоко подняла бокал, в котором, казалось, плескалось само солнце:

– За наше с тобой здоровье, Никочка! А еще за то, чтобы у русских женщин хотя бы изредка случались просветы в судьбе! За что только мучаемся?

Мы выпили и интуитивно промолчали не меньше минуты, как если бы пили за помин чьей-то души.

Внутри стало теплее, но, к сожалению, ни вино, ни водка, ни коньяк не были способны до конца рассеять мои тревожные грустные думы. Все, чем я располагала на сегодняшний момент, была небольшая государственная стипендия за мои компьютерные курсы и месячный проездной билет, также оплачиваемый Бэрумской Арбейд-конторой, то есть моей районной биржей труда. Денег таких могло хватить лишь на самое скромное питание и транспорт, да и то в обрез, так что вставала задача срочно найти работу.

– Работу по специальности в Норвегии? Иностранке? Многого ты хочешь! – с красивым изломом левой брови слегка надменно и одновременно горько усмехнулась Алена, когда я решила поделиться с нею своей последней мыслью. – Ты, Никочка, норвежские газеты-то читаешь? Так вот, норвежцы иностранцев сильно не жалуют, однако надеются себя когда-нибудь превозмочь. А пока пытаются, будут тебе отказывать под всевозможнейшими, но всегда вежливыми предлогами и при этом умильно улыбаться.

– Но ты же нашла! И в хорошей фирме при всем при том. Значит, и я должна постараться и смочь!

– Ты вспомни, как три года я откровенно мучилась! Да и не обо всем ты знаешь, как тут что находится! Многое делается по простому примитивному блату или в виде обмена услугами – ничуть не благороднее, чем в России. Просто с большим налетом скрытности и приличности – тут все как бы хорошо заретушировано и подкрашено. Три года я, инженер с высшим университетским образованием и кучей других всевозможных дипломов, зарабатывала тем, что мыла, кормила, обихаживала, судно выносила и спать укладывала старичков и инвалидов. Мне по-человечески было их жаль: одинокие богатые старички и старушки, вроде бы денег навалом, и у каждого по несколько домов, машин и дач, а совсем никому не нужны и поговорить им не с кем. Умрут, и их добро достанется равнодушным родственникам, чужим, в сущности, людям. Хотя, конечно, можно сказать: сами они в одиночестве своем виноваты, сами выбрали такую судьбу и жизнь прожили, как эгоисты. Я с ними разговаривала, про здоровье и настроение спрашивала, так они потом за руку удерживали, умоляли не уезжать, дорогие подарки дарили. Но что ты тут поделаешь-то: на одного пациента по нормам положено всего сорок – сорок пять минут, и за смену надо успеть обслужить человек восемь – девять. А начальница, если заболевал кто из обслуживающих женщин, добавляла и до тринадцати. Потом от усталости валишься с ног. Но ты у нас идеалистка. Ты там работать не сможешь; на моих-то пациентов в голом виде иногда страшно бывало смотреть.

Ладно, не горюй. Я помогу тебе найти подработку в виде уборки и мытья полов в частных домах в вечернее время или по выходным дням. Сама этим занималась, до сих пор бывшие клиенты звонят и спрашивают.

– Что же, мыть – так мыть! – согласилась я с невольным вздохом, а что еще оставалось делать. – Но все же, Ален, я хотела бы хоть попробовать найти нормальную работу по специальности. Если я распечатаю с компьютера на курсах свое резюме на норвежском и английском, то, может быть, ты могла бы попросить своих умных интернациональных коллег просмотреть мои любительские тексты на предмет грамотных профессиональных формулировок и прочих всевозможных ошибок?

– Конечно же, солнышко. Уж мне-то они не откажут, будь уверена! Отредактируют твои бумаженции в лучшем виде! Вот здесь, кстати, лежит стопочка новеньких технических журнальчиков с разделом объявлений о работе – почитай на досуге, и если что понравится, давай туда напишем. Мало ли что бывает на свете, вдруг отыщется тебе место, на наше счастье. А сейчас, кошечка, мне придется тебя покинуть и пойти поработать над расчетом системы гибких кессонных ящиков. Наверное, на часок брошу тебя в одиночестве.

– Кессонные ящики? Никогда не слышала о таких, и как же странно звучит! А по каким формулам они рассчитываются? Может, я смогу тебе помочь?

Я с места в карьер решила начать вникать в азы инженерии по новой. Скорее всего многое давно и основательно подзабыла.

– Они требуются по оффшорной технологии, а мне надо сосчитать их необходимое количество и объем. Я не успела в пятницу.

Отчего-то смутилась Алена, но быстро справилась с невольным замешательством и гордой лебедью выплыла из-за стола. Вот и стала моя подруга совсем законченной фанаткой-перфекционисткой, а тут такой вышел прокол – не успела закончить задание к концу рабочей недели. Нет, а все-таки какая Алена молодец! Эх, мне бы быть столь же целеустремленной и настойчивой. Эх, мне бы научиться быстро доводить дела до победного конца и принимать жесткие решения, а не рефлексировать по поводу… и без оного. Как же права была бабушка, что внучка «ни с чем пирог».

– Все сооружения на нашей фирме рассчитываются в виде трехмерных моделей по задаваемым параметрам динамических нагрузок…

– Так вы в вашем офисе пользуетесь программами типа Экс-Стил-Стад-Про? Ведь так? – обрадованно перебила я подругу. – Мы на курсе изучали подобные и сдавали по ним экзамены. Может быть, я смогла бы…

– Да, типа того. Я сейчас должна идти. Включи себе продолжение фильма. Позже я сделаю тебе массаж и почищу кожу лица, заодно и подстригу немного. Что-то, кажется мне, кисуля, что ты себя несколько запустила.

Я согласно кивнула, Алена, как всегда, была права абсолютно. Ни к лицу, ни к телу не привыкла я применять так любимые многими женщинами процедуры, практически не пользовалась кремами и очень-очень скромно употребляла косметику. Видимо, заветы авторитарной русской бабушки, которая строго-настрого запрещала мне «малеваться» или волосы завивать, все еще имели надо мной силу заклятий – по привычке я так и оставалась на уровне своих давно отшумевших пятнадцати лет.

В отсутствие подруги я принялась усердно штудировать страницы с объявлениями о работе в любезно предоставленных ею журналах и одновременно с успехом успевала вникать в тонкости древнерусской технологии литья колоколов в фильме Тарковского на широком экране плоского серебристого телевизора. На тех описаниях обязанностей, где, по-моему, у меня могли бы быть шансы, карандашом ставила крестики, чтобы в самое ближайшее время отправить работодателям по указанным адресам письма или электронные сообщения.

Все отчетливее и отчетливее вставала передо мной суровая, как война, правда и необходимость срочно найти работу и самостоятельно снять квартиру. Не могу же я стеснять Алену до бесконечности! Как-то верно подмечено в старой поговорке: «незваный гость хуже татарина». А еще мне нужно место, куда можно было бы забрать Игорька.

Несмотря на мои не очень-то веселые думы, время пролетело практически незаметно. Закончившая трудовую повинность подруженька явилась пред мои очи с набором каких-то многоцветных тюбиков, коробочек, баночек, бутылочек и флакончиков.

– Ложись! – скомандовала она, как в армии. В руках ее появилось и засверкало что-то среднеарифметическое между металлическими щипцами для завивки волос и паяльником.

– Начнем с массажа лица высокочастотным электростимулятором! Потом легкая белково-клубничная масочка. После подпитаем кожу кислородным кремом-лифтингом, а в самом конце устроим полный массаж тела с женьшеневым бальзамом и мультивитаминным тоником.

Честно говоря, было больно. Если бы я заранее знала, что такое электростимуляция, то не согласилась бы так охотно. Я-то надеялась просто расслабиться и хоть на короткое время избежать бесконечных провалов в мучительно-тягостные раздумья о том, как же жить дальше и почему все случилось так, как случилось; где и что я провалила с таким оглушающим треском; что не сделала правильно, не поняла, не предвидела… Сейчас была я подвергнута сущей пытке, хотя она здорово отвлекала вообще от всяких дум. Вначале показалось, будто бы тысячи раскаленных иголок попеременно впиваются в мои веки, лоб, подбородок, щеки и шею; при этом всю меня затрясло, как попавшую под высоковольтное напряжение! До чего же больно свирепые точечные разряды электричества дергали мышцы лица.

Вдруг что-то холодное, мокрое и скользкое растеклось по всему лицу, а затем наоборот: стали намазывать жирным и горячим, как только что со сковороды. Вскоре вся эта липкая тягучая масса застыла и обтянула лицо, как чулок. И массаж тела также оказался болезненным, особенно живота. Я подумала, что наверняка окажусь вся в синяках и так останусь еще на следующие две – три недели. Но когда Алена сама слегка притомилась и пассы ее энергичных, на удивление суперсильных рук становились все мягче и мягче, нежнее и нежнее, приятнее и приятнее, я начала было впадать в полудрему и тут вдруг поняла-услышала, что, оказывается, все это время она что-то мне рассказывает.

– Мамочку свою я помню плохо, она умерла при вторых родах, когда мне и четырех лет не было. Умерла еще совсем-совсем молодой, двадцатипятилетней; их вместе с крохотным братиком моим хоронили. На старых фотографиях у мамы большие, светлые и всегда грустные глаза; пышные, толстые, русые косы. Косы она, видно, любила укладывать вокруг головы венком, поэтому на фотопортретах она выглядит, как королева в короне.

Мой отец, видный, высокий и статный морской капитан, впоследствии дослужившийся до адмирала флота, через год женился на молоденькой девчонке. Мачеха в принципе не была злой, но до крайности капризной, взбалмошной, бесшабашной и легкомысленной. Страшная кокетка, да к тому же любила швырять деньги направо и налево, да так, что дома у нас не на что было еды купить, несмотря на отцовскую мощную зарплату. Внешне она мне нравилась необыкновенно. Представь себе невероятно пышные груди без всяких там нынче модных силиконов при ее относительной худобе, огненно-рыжую копну роскошных волос, которые она, естественно, умело подкрашивала, и темные, по-египетски раскосые глаза. Вообще полукровки всегда красивые, а Галина наполовину была татаркой из Казани, наполовину русской.

Моя мачеха до потери, что называется, пульса увлекалась всяческими масками для лица, примочками, припарками, массажами, красками и меня тому научила. Всю жизнь Галина просидела на папочкиной могучей шее, ни одного дня не работала, а ведь хотела стать косметологом, но так и не стала. Вот и я когда-то мечтала о косметологии, совсем как мачеха, но теперь это просто хобби.

И уж было совсем погрузил меня в сладкий медитативный сон воркующий голосок и добрые руки славной моей массажистки, как вдруг противно-резко и по-старчески скрипуче задребезжал телефон.

Алена прекратила обихаживать меня и замерла в раздумье. Телефон продолжал долго и навязчиво настаивать на ответе, и вот тогда в изящном прыжке грациозным мановением руки подруга включила автоответчик со своим милым, простым и ласковым обращением на трех языках ко всем звонящим.

– А то и не дадут нам с тобой спокойно поговорить и отвести душу. Правда, солнышко мое?! Сейчас соображу тебе стрижечку, потом ты полюбуешься на себя в зеркале, и примемся за приготовление праздничного обеда в твою честь!

Умелая подружка подстригла меня лесенками с макушки до плеч и опустила на лоб легкую, воздушную челочку, которой я никогда раньше не носила. Я подошла к зеркалу, у меня просто не было слов – до того великолепно выглядел мой зеркальный двойник.

Как по волшебству, исчезли сизые болезненные круги под глазами, цвет лица с инфернально-вампирического перешел на бархатисто-розовый оттенок лепестков роз, ранее обветренные участки кожи сияли чисто младенческой нежностью с невинностью, а черты лица смягчились невероятно. За какие-то час – полтора я сбросила никак не меньше двенадцати лет, и в зеркальном шкафу в прихожей отразилась совсем молоденькая беззаботная девчушка, у которой вся жизнь впереди.

– Да ты просто волшебница, Аленка! И зачем только гробишь такой потрясающий талант на кессонные ящики, бетонные платформы и шлангообразные трубопроводы…

– Что жизнь заставляет, то и делаешь. Редко кому в ней везет с возможностью делать, что хочется. Косметологи в Норвегии получают намного меньше, чем инженеры, так что мне совсем не до баловства. Но, может быть, у тебя все сложится удачно. В любом случае никогда не надо терять надежды.

– Большое тебе за все спасибо, Аленка! С тобой я чувствую себя хорошо и спокойно, а в моей жизни это теперь такая редкость. Стало казаться, что впереди не все так безнадежно и мрачно. Я всегда знала, что ты натура пылкая и благородная, являющая собой самые высокие достоинства, которые только могут быть в людях, полных добрых фантазий и божьих искр. С Божьей и твоей помощью, я все-таки сумею выкарабкаться…

– Зайчик, да как ты еще можешь сомневаться в себе! Вон ты у нас какая умница-разумница и красавица-раскрасавица. Компьютеры чуть ли не изнутри знаешь и эти, как их, оперативные системы. Да все в твоей молодой жизни только к лучшему! Знаешь, что я думаю еще можно было бы сделать – где-нибудь через недельку я собираюсь на беседу к одному старичку из Инженерного общества Норвегии. Мы с ним время приема точно не обусловливали, но это совершенно не проблема. Старичок-то он старичок, а туда же, куда все – приударить пытается. Я хочу у него выяснить стандартные вилки расценок на инженерный труд по различным категориям проектов, а то сдается мне, что в моем суперпередовом оффшорном офисе мне прилично недоплачивают. Любят, знаешь ли, чистокровные арийцы дурить голову бедным иностранцам, особенно тем, которые из Восточной Европы, Азии и Африки. Давай-ка к тому времени подготовим и подредактируем твое резюме о работе и попросим этого, довольно влиятельного в инженерных кругах старикашечку посодействовать тебе в поиске работы по специальности. Предварительно я поговорю с ним о тебе по телефону. Так что не вешай носик, кисуля! Теперь давай-ка примемся за обед, чтобы порадовать наши язычки не только разговорами, а животики – не только упражнениями и массажами.

На Алениной уютной светлой кухоньке в клетчатых бело-желто-красных занавесочках и с точно такими же скатертью, салфеточками и подушечками на стульях я принялась за создание томатно-огуречного салата. Сияющая тихой, чарующей и, как гениальная музыка, заживляющей любые душевные раны улыбкой подружка ловко управлялась с приготовлением жаркого из баранины в горшочках. Клубящаяся дымка вкуснейших запахов поплыла по кухне, заставляя сладко грезить о грядущем пиршестве, и только о нем. Хозяюшка весьма художественно украсила стол хрустальными бокалами из Богемии и фарфоровыми тарелками с пейзанами и пейзанками из Италии. Интересные с дизайнерской точки зрения вертикальные штрихи внесли красивые бутылочки с вином, водкой и коньяком, так необходимые любому застолью. В итоге получился дивный натюрморт, который мог бы составить честь любому музею изобразительных искусств.

– …А проходить интервью с работодателями я тебя сама натаскаю. Там самое важное их убедить, что все твое внимание двадцать четыре часа в сутки будет сосредоточено на эффективности их производственного процесса! На каждый их туповатый, но стандартный вопрос у тебя от зубов должна отскочить заранее заготовленная байка, а сама сиди, как в танке, и что у тебя там, под броней, на самом деле никому не доковыряться, да никого особо и не волнует. Однако, Никочка, само воплощение всех таких, по сути примитивнейших, трюков требует определенного времени обучения и навыка использования.

Мало просто понять глупость системы, тут требуется в нее практически искренне поверить! А потом внедрить стопроцентно правильный ответ в сознание, сначала в свое, а потом в их с последующей демонстрацией полной боевой готовности влиться в их стройные ряды.

Что они там спрашивают? Да всякую ахинею, но на ту чушь просто так навскидку в требуемом формате не ответить. Пример тебе? Ну вот быстренько опиши-ка ситуацию – проблему – твои действия – результат, где проявила себя лидером.

Давным-давно не была лидером? Была или не была – да всем это все равно! Им ведь что самое главное: вычислить, как быстро ты сможешь свою драгоценную индивидуальность перемолоть в их производственно-кондиционный фарш и стать «еще одной гайкой великой спайки». На проектах люди вовсе не нужны, на проектах нужны роботы. Да, да, зайчик, нынче деньги платят за то, чтобы ты перестала быть человеком. Нынче постиндустриальное общество стремится стать одним большим инкубатором, а тебе в нем придется выполнять обязанности курицы-несушки. Прибыль в денежном исчислении будешь им нести, и никому ни до тебя, ни до кого другого больше не станет дела!

Слишком сильно сказано? Ну хорошо, специально для тебя, подруженька дорогая, смягчим утверждение следующим образом: надо стать высокооплачиваемым рабом на галере с полным отказом от всего индивидуального и человеческого. Может быть, вскоре у людей вообще не останется времени и сил на самые обычные человеческие проявления: и любить перестанут, и дружить перестанут, а детей заводить прекратят и подавно… Нет, действительно, давай сегодня постараемся серьезно напиться и хоть на время позабыть о ядовитой окружающей среде.

Глава 23

– Ты знаешь, Ника, мне иногда думается, что оттого, что современные женщины стали редко рожать, раз или, может быть, два в жизни вынашивают под сердцем ребенка, вся природа женская со временем очерствляется, засыхает и стервенеет.

Задумчивая, вновь погрустневшая Алена не спеша варила-помешивала порцию свежего кофе по какому-то особому способу, а я помогала ей, выкладывая в высокие колокольчикообразные вазочки ванильное с шоколадными крошками мороженое. Ох, любят русские пофилософствовать «за жизнь», прямо хлебом их не корми.

– Не помнят или вовсе не знают многие западные тетки, хотя и наши теперь двинулись туда же, услады прижимать к сердцу новорожденное дитя, чувствовать легкие подергивания сосков крохотным ротиком, нежнее нежнейшего лепестка розы; ощущать тепло пахнущего сладким молочком тельца, а разноцветные детские одежки и смешные пушистые зверюшки не умиляют их вовсе. Такое впечатление, что сухое, едко-ядовитое, холодное и беспощадное пламя дотла испепелило и души, и матки несчастных карьеристок.

– А мне, Ален, кажется – все дело в ритмах. Видимо, в каком-нибудь гипофизе или гипоталамусе мозга изначально заложена ритмическая разница работы мужских и женских организмов, а еще я думаю: рай – это когда живая энергетическая система существует в свойственных ей ритмах и подходящей среде, а ад – это если совсем наоборот. Но ты посмотри на современную жизнь: она же целиком и полностью невропатична! Хотя, наверное, не только современная, ведь Вильям Шекспир говаривал еще триста лет назад: «в смутные года слепец всегда спешит за сумасшедшим». Все отведенное жизненное время люди за чем-то гонятся – успеть, схватить, купить, проглотить, потребить и быстрей дальше бежать, им же никогда ни на что не хватает времени, и ведь так до конца земных дней. А ведь это же и есть Ад в самом чистом виде!

Однако если мужчины вынуждены убыстрять себя по сравнению с оптимумом примерно раза в три, то бедные современные красавицы, а в их числе и мы с тобой, – так раз в пять – шесть, а то и в семь. Просто сидим по самые ушки в потрясающей трясине опутавших все и вся ежедневных мелочей. А ведь по великому замыслу природы девушкам и женщинам принадлежат циклы рождения волн, расцвета цветов и трав, прихода теплых весенних дождей, смены лун на ночном небосводе и все такое прочее: самое изящное, красивое, требующее созерцательного спокойствия при глубокой внутренней гармонии. Потому-то равноправие полов, которое в общем-то вещь полезная, не может помочь женщинам чувствовать себя по-настоящему счастливее, чем были их закабаленные всякими мужскими заморочками и предрассудками бабушки и прабабушки. Я убеждена, что будущие поколения когда-нибудь будут жить в верных ритмах и оттого чувствовать себя отменно.

Вот как сейчас сравнивается по «Дискавери»-каналу массовый мор в средневековой Европе с жизнью современных людей в развитых странах, так же и современная суета сует и прочая суета станет оцениваться в будущем по сравнению с тем, какой на самом деле человеческая жизнь и судьбы должны бы быть. Сейчас, наверное, этап такой, что без нее, суеты, никак не просуществуешь – вот и обречены несчастные потребители, равно как и создатели массовой культуры, на эту нескончаемую гонку без конца и края. Эх, жаль, мы с тобой не доживем до тех светлых времен!

– Права, права… Ох, как ты прямо зришь в корень, Никочка! Да тут все исконно человеческие свойства, чувства и качества без излишней ностальгии подвергаются упрощению, сокращению, ускорению и оптимизации, то есть тотальной массовой адаптации под идеал душевно плоских, но теоретически подкованных обывателей. Просто жутко становится, до чего стремительно в нынешних общественных условиях человеческая суть сжимается, съеживается и далее ускоряется к абсолютному нулю, к жидко-кристаллическому роботу, к хорошо адаптированной к среднестатистической среде биологической особи без признаков пола, к зомби от бурлящих желтых потоков массовых литературы, музыки, рекламы. Где уж тут почувствовать себя просто женщиной: нежной, слабой, обожаемой и боготворимой!

– Уверена, Ален, ты согласишься со мной, что все-все оцениваемое лишь в сиюминутном денежном эквиваленте на текущий момент или скорейшей финансовой отдаче в эпоху повальной бескрылости и приземленности обречено на…

– Ладно, что-то мы с тобой зафилософствовали и слишком глубоко стали зарываться в теорию. Всем нам, бедным девушкам без денег, да которым еще по-хамелеонски приходится приспосабливаться в иммиграции ко всякой иноземной ахинее, живется сурово. Господи, ну почему так сложно найти самое обычное и примитивное женское счастье?! Почему это самое счастье надо прямо зубами выгрызать из железобетонной реальности? Ведь согласно высшему замыслу женщина должна быть существом нежным, хрупким и мягким.

Как странно резануло мой слух это взаимоисключающее сочетание слов: нежная женщина и вгрызаться. Наверное, и вправду что-то в мире сломалось. А и что оно в самом деле есть такое – женское счастье? Найти прекрасного, сильного, мудрого и нежного принца или самореализоваться как личность или то и другое вместе, а может, просто ребенка родить и правильно воспитать?

– Дьявольская эта современность без всякой жалости изжевывает в женщине все женское и прекрасное, а потом за ненадобностью выплевывает тебя на свалку, как отработанную жевательную резинку, и всем наплевать, что ты при этом чувствуешь.

Меж тем сама Алена не отказала себе в удовольствии продолжить глубоко философскую тему с болезненным надрывом в голосе и легким закатом глаз к небу, как делает это святая Мария-Магдалина на великих полотнах Рафаэлло Вечелли.

* * *

И вот тут-то вспомнилось-накатило совсем ни с того ни с сего. Хотя нет, все-таки причина имелась, ведь выпила ровно столько, сколько озябшая душа моя попросила.

Организм мой, несмотря на молодость и тренированность, в течение долгих шести лет напрочь отказывался выполнять главное природное предназначение для женщины: дать жизнь будущему наследнику или наследнице рода. По тогдашним российским понятиям я начинала считаться особой довольно-таки староватой для первой беременности, так что излишне любопытные старушки у подъезда стали все назойливее и назойливее задавать один из своих излюбленных вопросов: «Это когда же можно будет полюбоваться на младенчика в вашем-то семействе? Давно пора вам, молодым, подумать о прибавлении, чего тянете?» – «Сначала современному молодому человеку или девушке надо успешно закончить учебу, затем – найти хорошую работу, на ней себя проявить и утвердиться. Потом следует как следует обустроиться и обязательно найти время и возможность поездить-попутешествовать по всяческим интересным с познавательной точки зрения местам. А вот после всего того только и надо начинать думать дальше…»

Стандартно-уверенно-рубленно вылетал затвержденный наизусть текст в назидательном исполнении, а меж тем плотно стянутые, почти деревянные губы мои шевелились лишь с применением нечеловеческого усилия. Ведь на самом деле я каждый раз получала моментальный, но необычайно сильный удар в грудь и живот чем-то очень холодным.

Понятия я не имела, почему не беременею, вроде бы никогда не старались предохраняться… вроде бы совсем молодые… вроде бы сильные и здоровые…

Однажды, будучи уже работающим специалистом после окончания вуза, торопилась на важное совещание в соседний со своим офис, где к тому же должна была сделать доклад, для чего легкой быстрой походкой пересекала уютный крохотный садик в старомосковском Трехпрудном переулке. Какая-то совсем юная мать, сплошь усыпанная словно бы живыми играющими бликами позднемайских солнечных зайчиков, целовала-миловала свою примерно трехмесячную малышку в высоких кустах буйно цветущей персидской сирени. «Приди, котя, помогать, мою доченьку качать. Уж как я тебе, коту, за работу заплачу: дам кусочек пирога, дам кувшинчик молока», – вознося прямо к самому синему небу свою девочку, напевала слегка веснушчатая рыженькая молодушка в открытом светлом сарафане, одновременно звеня-заливаясь невероятно счастливым грудным полнозвучным смехом. Голубоглазенький ребеночек в розовеньких распашонке и ползунках смешно фыркал и светился ясной чудесной улыбкой в ответ матери.

У меня же мир померк в глазах, а грудь крест-накрест перепоясало ремнями жгучей боли. Папки с текстом выступления, протоколами и чертежами выпали из омертвелых рук, и важные бумаги веером разлетелись по земле, образуя вокруг меня, резко согнувшейся пополам, нечто похожее на заколдованное кольцо. Поскольку никогда раньше не испытывала я сердечных приступов, то потому подумала, что так внезапно заколоть сердце может лишь во время них. Какие-то милые прохожие довели меня до работы, добрые коллеги принялись отпаивать охлажденной минеральной водой и вознамерились вызвать «неотложку», но от последней я отказалась. Физическая боль ушла достаточно быстро, а интуиция прошептала истинную причину происшедшего. Спустя немного времени удалось собраться с духом и силами и довольно-таки прилично и уверенно выступить по теме проекта.

С того самого дня решила я больше дело на самотек не пускать, а твердо взять в свои руки и целенаправленно разработать, как и прочие свои рабочие чертежи, доклады и проект-задания. Сидящая во мне профессиональная отличница считала, что всего в жизни можно добиться настойчивым всесторонним анализом и тщательным планированием перелома ситуации в нужную, оно же правильную сторону. То решение на практике вылилось в многомесячное болтание по всяческим специализированным консультациям, осмотрам у разных звезд акушерства и гинекологии (мама со свекровью устроили по блату) и сдаче всевозможнейших анализов. Даже мужа своего убедила подвергнуться всем необходимым медицинским процедурам.

Каково же было услышать после года с хвостиком неимоверных усилий, невероятного количества посещений, бесед, мазков, кровопусканий и необъяснимых снимков, включая такие совсем странные, как фотокарта позвоночника, энцефалограмма головного мозга и объемная фотография седалища, единодушный вердикт врачей: «Оба совершенно здоровы».

Как быть дальше? Ничего больше не делать, и пусть оно будет как будет? Идти в церковь молиться? Надеяться на Божье провидение?

Ничего мне НЕ МОГЛИ ОТВЕТИТЬ специалисты-светила. Я насмотрелась вдосталь на несчастных, отчаявшихся, готовых на что угодно, молящих докторов о любых муках и испытаниях, не жалеющих отдать все на свете ради почти призрачной надежды прижать к груди тепленькое, маленькое, родное тельце женщин!

Я помню, как дни малейших задержек заставляли сжиматься в маленький молящий комочек мое собственное измученное сердечко. Вероника Малышева замирала в адском ужасе от вот-вот готовой опять сорваться в вольные небесные просторы птицы счастья в волшебном золотом оперении, а приходы банальных месячных воспринимались куда хуже диверсий пресловутых «врагов народа» сталинского периода истории – как ограниченные обыватели тех времен регулярно требовали немедленной расправы, так и у меня регулярно повторялась тяжелая депрессивная истерика. Не помогало ничего: ни специальная фруктово-овощная диета, ни мед вкупе с яблочным уксусом, ни ежегодные поездки на юга и к морю, ни походы к опытным психотерапевтам, ни веселые дискотеки в Парке Горького, ни до отчаяния страстные объятия с любимым мужем… Ничто на свете не было способно помочь сей беде!

Теплым позднеапрельским вечером, когда я всего лишь на десять минут выскочила в ближайшую булочную за хлебом, за руку меня остановила очень красивая, с крупными, словно выточенными из хорошего камня чертами лица, но немолодая цыганка.

– Я вижу и знаю, девочка, чего до слез желает твое упрямое сердечко. Не суши, не изводи себя больше попусту – то желание заветное вот-вот должно исполниться. Позолоти ручку, Зара тебе расскажет, что следует делать. Но если и мимо пройдешь, то все равно исполнится, хотя позже и по-другому.

После ее слов я обо всем другом сразу позабыла, сделала стойку хорошей гончей в предвкушении добычи: больше не хотелось страдать ни одного лишнего дня.

– Слишком сильно твое хотение, больно настойчиво. Быть бы ему чуть потише да помягче…

Меж тем плавным, но вместе с тем стремительным потоком текла завораживающая речь моей цыганки.

– У меня с собой лишь десять рублей. Я ведь только в булочную за хлебом выбежала…

Если бы она меня отправила домой за дополнительными деньгами, я бы принесла все, не рассуждая.

– Десять так десять. Послушай же, девочка, что скажет тебе старая Зара, и сделай все так, как она велит.

Цыганка заговорила быстро-быстро, щекотно водя по моей ладони кисточкой цветастой шали, накинутой поверх ее темно-красного платья. Мне почудилось, что я ее где-то встречала раньше… Нет, не только встречала, но даже немножечко знала очень, очень давно… Когда-то разговаривала: этот голос и эти такие знакомые глаза… Этот подвядший цветок розы в черных с проседью, гладко зачесанных волосах… В детстве! Мне она точно встречалась в детстве.

В указанный доброй цыганкой дарственный день, августовским светлым послеполуденным часом явилась я на православное кладбище-музей при Донском монастыре, то самое, на котором могли хоронить лишь с разрешения церковных властей и лишь безупречных с христианской точки зрения мучеников за веру или же справедливейших, благороднейших и честнейших представителей рода человеческого. Неторопливым прогулочным шагом пошла по залитым нежарким солнцем аллеям, по пути любуясь на изумительные по красоте мраморные памятники, посвященные великим русским художникам, писателям, ученым и философам прошлых и нынешнего веков. Народу встретилось совсем немного: один древний старичок и женщина с девочкой лет двенадцати – ведь Донской монастырь редко упоминается в туристических справочниках по Москве.

С интересом остановилась у скромного надгробного камня знаменитому Рудольфу Ивановичу Абелю, он же Вильям Фишер (1903–1971), про которого сам свирепый Даллес – шеф американского ЦРУ в годы «охоты на ведьм» говаривал: «Все, что в книге делает выдуманный агент 007 – Джеймс Бонд – просто детское баловство по сравнению с реальными делами русского разведчика Абеля. Вот если бы такого человека мне заиметь в Москве!» Правда, Абель – молодец: так элегантно уволок у американцев сверхсекретные разработки атомной бомбы и психотропных препаратов воздействия на психику прямо из-под самого их носа. Поделом им! Может быть, он-то как раз тот, кто мне нужен?

Благовещенский Георгий Алексеевич

1902–1919

Да благослови, Господь, почивать с миром потомственного защитника России. Да прими в святые объятия сию безгрешную душу.

Так было выгравировано на черном торжественном мраморе фамильной усыпальницы семьи Благовещенских, а рядом высилась чудесная фигура коленопреклоненного ангела, в правой руке держащего чашу. Под раскидистым, щедрым кустом ракиты, от которого странно веяло радостной и почти легкомысленной в месте вечного упокоения безмятежностью существования, стояла та сияюще светлая, слегка задумчивая, но абсолютно не грустная фигура. В мраморной ангельской чаше, верно, скопилась дождевая вода, и веселый озорной воробей на моих глазах подлетел к ней утолить жажду.

«Ведь, наверное, родился этот юноша для высокого жизненного предназначения и в душе своей чувствовал щедрые необъятные силы, а в сердце имел пыл благородных стремлений и твердо знал, чему посвятить жизнь, – сами по себе родились во мне какие-то извечно знакомые слова, рождая далее неизбывную жемчужную печаль. – Как жаль, что не состоялась, не сбылась та молодая жизнь. Погубили, подрубили под корень всю семью Благовещенских беспощадные пожары революции и безжалостный металл военного коммунизма. Так и оказался юный Георгий Алексеевич в холодном мраморном склепе древнего своего рода в самом цвету майских семнадцати лет. Вот и все, что было. Как грустно! Наверное, могло бы сложиться по-другому. Хотя нет, в те стальные времена по-другому сложиться никак не могло».

На том самом месте под светло-мраморным изваянием ангела посетило меня чудесное озарение: а ведь это как раз и есть то самое, что я ищу и для чего сюда, на кладбище при Донском монастыре, явилась. В абсолютной точности я постаралась выполнить наказанный мне совет мистической своей благодетельницы – цыганки Зары – Жасмин.

Оглянувшись по сторонам и следя, чтобы кто-нибудь из возможных прохожих ненароком не увидел мои странные действия, я подошла близко-близко к мраморному ангелу с чашей, крепко-крепко поцеловала его в каменные, но умелой рукой талантливого художника высеченные уста и с надеждой попросила благородную светлую душу отрока Георгия воплотиться на земле вновь в качестве моего любимого сына.

Тут охватило меня безмерное, до дрожи в коленках, счастье – вроде бы ни с того, ни с сего. Ведь ничего особенного еще не случилось, да и кладбище – место для внезапных радостей не самое подходящее, и к тому же такое странное мое поведение…

Наблюдал бы кто!

Но, Господи, какая-то таинственная, непостижимо светлая волна подхватила мое тело, сделав его по ощущениям много легче перышка, и словно бы умыла вешними росами окружающий мир для моих глаз. Внезапно меня безмерно остро потрясла его невероятно чистая, простая и свежая прелесть, и слезы умиления, восторга, нездешней радости сами собой полились из глаз.

Никогда до и никогда после я не переживала такого волшебного ощущения поистине золотого счастья. Звуки величественнейшей музыки: Первого концерта для фортепиано Петра Ильича Чайковского, дивно всколыхнули все пространство вокруг и, слышные лишь мне, показались настолько прекрасными, что даже совсем-совсем неземными…

В середине сентября медицинский тест подтвердил, что после многолетних надежд и разочарований я наконец-то ожидаю ребеночка.

Верно, на свете существует нечто, что запланировано Провидением много-много заранее. Наверное, оно иногда пишет пресловутые, в зубах навязшие у современного человечества «Инновационно-инвестиционные прожект-бизнес планы» по внедрению чего-нибудь куда-нибудь. Потом то, что именуется словом «интуиция», навевает всем нам разные отчетливые и неотчетливые образы и идеи, обычно неохотно поддающиеся аналитической расшифровке разума. Но что особенно интересно: в моем случае потом всегда стоило лишь прийти на два старомосковских кладбища – Пятницкое, что у Крестовского моста, где похоронены родные по крови люди, или же Донское при Донском монастыре, так будущее с каким-то непостижимо-неутомимым желанием своей наглядной демонстрации разворачивалось перед ошеломленным внутренним взором в отдельных, никак не связанных между собой ни временем, ни местом действия, ни логикой последовательности событий, но необычайно четких и красочных картинках. Как бы совсем наугад кем-то выхватывались кадры из моей будущей жизни, примерно минуту прокручивались и мирно пропадали в анналах каких-нибудь других измерений. Чаще всего я просто изумлялась увиденному, бывало – радовалась, иногда (по правде сказать, редко) обижалась или сердилась неизвестно на кого.

С ранних детских лет питаю я странную душевную склонность к прогулкам по старым кладбищам, где сквозь тихий шепот листвы, бережные воздушные дуновения, голубоватый, расстилающий вокруг себя медовый запах засыпающих цветов, туман, зыбь пугливой тени и убаюкивающе льющийся сквозь кроны могучих деревьев необъяснимо прохладный свет слышатся мне неисчислимые истории о главном от давно ушедших из этого мира людей.

Неописуемая в цельности своей и огромности радость овладевает душой, когда узнаешь, что, оказывается, все всегда и везде неумолимо направляется к совершенному прекрасному, веселому и чудесному.

* * *

«…И сама почти робот!» – сладко-сахарные, весьма приятные уху звуки вывели из задумчивости. Странно, что таким чудным голоском Белоснежки подружка, оказывается, продолжала критиковать организацию работ в своем и прочих офисах.

– Ален, по-моему, сейчас самое время вспомнить, что у тебя-то все стало потихонечку налаживаться: карьера идет в гору, зарабатываешь неплохие деньги, совершенно самостоятельно купила квартиру и мебель, можешь свободно…

– Ой ты, Боже мой! Да сколько тут ни зарабатывай, сыну в Петербург надо посылать на оплату учебы и поддержание приличного уровня жизни, ведь на его папочку, женолюбивого котяру Валентина Александровича у меня особой надежды нет. Он ведь не твой Вадим, когда хоть за обеспечение ребенка ты не беспокоишься! Хотя прости, не к ночи будь он помянут. У Валентина же то густо, то пусто, и не поймешь, чем человек занимается, а спрашивать – так он все равно приврет 99 %, а правду не скажет. Еще норвежский банк, как молох жертву, требует ежемесячно свою ренту и авдраг этот чертов – попробуй не заплати. Потом всякие счета обязательные каждый месяц сыпятся на голову: электричество, телефон, Интернет, кабельное телевидение; обнову женщине всегда охота прикупить и съездить куда-нибудь на недельку отдохнуть – вот сама и посчитай. Боже, до чего же надоела такая круговерть! Подлей мне еще вина.

Тогда мы с Аленкой действительно хорошо выпили и провели вместе необыкновенно душевный вечер. «Один из лучших и тихих вечеров в моей несладкой бурной жизни. Можешь себе представить? – сказала она мне со слезой в голосе. – А давай споем! Я в юности неплохо пела, во всяком случае получала многочисленные комплименты по этому поводу».

А кавалеров мне вполне хватает,

Но нет любви хорошей у меня

…………

Ах, я сама, наверно, виновата,

Что нет любви хорошей у меня.

Алена выводила песню глубоким, сильным, чистым контральто, льющимся, казалось, прямо из самых сокровенных глубин ее по-прежнему гордого, но сильно израненного сердца. Я лишь тихонечко вторила подруге, отчаянно стараясь попасть в такт.

Я серьезно считаю, что «медведь наступил мне на ухо», и стесняюсь петь в присутствии истинных музыкальных талантов.

Блестя чуть увлажнившимися серо-зелеными глазами и грустя о хорошей и чистой любви, Аленка разлила по нашим рюмкам остатки водки. Я предложила тост за скорейшее решение всех девичьих проблем и восстановление нашего душевного покоя. Мы звонко-звонко чокнулись и неизвестно чему рассмеялись.

Подруга как бы расслабила что-то плотное и тяжелое внутри себя, как если бы закованный с головы до ног в броню средневековый рыцарь снял доспехи и отложил на время в сторону булаву, копье, латы и меч. Как неожиданно вольно и просторно зазвучал ее красивый, глубокий голос!

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой!

Там, в краю далеком,

Буду тебе женой.

С цыганской легкостью, с безоглядной удалью, так любезными любому русскому сердцу, Аленка допевала без меня:

Миленький ты мой,

Ну и черт с тобой!

Там, в краю далеком,

Есть у меня другой…

Я принялась со вкусом доуминать остатки полного витаминов салатика. Было такое ощущение, что после вчерашних событий во мне не осталось ни единого минерала, нуклеина или кровяных телец – произошло просто тотальное опустошение организма, сколько ни ешь – все мало. Подруга не заставила себя долго ждать, окончила пение и присоединилась ко мне – салатик быстро умялся.

Глава 24

Так и сидели мы с подругой вдвоем до глубокой ноченьки: грустя-печалясь о жизни, когда действие алкогольных паров ослабевало, но все больше и больше радуясь тихой, девичьей нашей компании после каждого бокала.

Взяв меня за руку, Алена проникновенно призналась, что, оказывается, в самую беспросветную в жизни эпоху – время разборок с Акселем и департаментом иммиграции, она начала писать стихи. Поначалу подружка застеснялась и стала отнекиваться, ссылаясь на непрофессионализм и графоманство, все же мне удалось уговорить ее почитать что-нибудь из, как она сама выразилась, сокровенного.

В окно стучало долго зло.

Зачем открыла я окно?

Наверно, ты решил, что я слегка устала.

А я любить тебя лишь перестала.

Возможно, ты решил, что я простила.

А я тебя лишь в душу не пустила.

Ты думаешь, все это просто так

И можно все прощением загладить?

Ну что ж – опять попробуй мне солгать,

А я попробую опять наивной стать.

Ты видишь цель,

Но нет дороги.

Увидишь путь,

Так цели нет.

И несут тебя лишь ноги

По неведомой дороге. А куда несут?

Не жди, когда придет награда

За годы боли и труда.

Тебе от жизни что-то надо,

А ей совсем не до тебя!

– Ой, Ник, нам давно пора спать. Мне завтра на работу ни свет ни заря, – внезапно спохватилась Аленка прямо посередине чтения своей литературной лирики. – Сегодня будем вместе спать в моей широкой двухспальной кровати. Не возражаешь? Вот и хорошо. Пойду выберу для тебя ночную сорочку и полотенце, а стихи дочитаю как-нибудь потом. Я рада, что тебе понравилось. Завтра я научу тебя, как правильно разглаживать кожу лица и шеи, чтобы не образовывались морщины. Это целая наука, но процедуру можно проводить в любой обстановке в любой момент времени, и никто не догадается. Ты только мне про это напомни! И не грусти, киска, – все как-нибудь, да наладится, а пока поживешь у меня. За твоей одеждой как-нибудь заедем во время моих дежурств со старичками, ведь тогда у меня будет машина. Ты, при случае, узнай у сына, когда его папы вечером или в выходные точно не будет дома. Так что и эта проблема решаема. Не переживай!

Как-то по-особому приятен теплый душ после бесконечно долгой ночи, проведенной в полном одиночестве на заиндевевшем морском берегу под прозрачной до льдистости зимней луной…

В типично женской ванной комнате, уставленной просто невероятным количеством кремов, эмульсий, лаков, бальзамов, мазей, шампуней я тщательно вытерлась и облачилась в приятную на ощупь розовую фланелевую майку чуть выше колен. Естественно, тут же посмотрелась в зеркало. Мне показалось, что за прошедшие два дня я здорово похудела: сбросила несколько лишних жиров и килограммов с бедер и талии, а лицевой угол вроде бы выявился четче, резче и жестче, чем раньше, что придало лицу известную пикантность лиц роковых дам. Худа без добра не бывает на самом деле. Окончательно взбодрившись, я полюбопытствовала-повертела в руках наиболее, на мой взгляд, очаровательные из коллекции тюбиков и флакончиков и с интересом прочла об их предназначении: освежающая эмульсия для контуров глаз и губ, увлажняющие и подтягивающие бальзамы для лица, средство от целлюлита пяти степеней, банное молочко с ламинариями защитного действия, спрей-тоник для питания кожи шеи, и, странное дело, сильно воспрянув духом после всего пережитого от этого простого разглядывания (вот где сказывается женская натура!), отправилась на новое, ничуть не менее романтичное, чем зимний пляж, спальное место.

Подружка моя глубоко зарылась в полосатых постельных принадлежностях, пахнущих лилиями и, видимо, сильно накрахмаленных. Уверенными круговыми движениями она массировала свои, совсем не видимые в нашем трехмерном мире, морщины на лице и шее – особая мудрость, которую мне только предстояло постичь в гостеприимном Аленином доме. На предназначавшейся мне половине в полосато-голубой пижаме под тон наволочек лежал огромный игрушечный медведь.

– Это мой любимчик Томик, познакомься. Обычно мы спим с ним вместе чуть ли не в обнимку, но сегодня он согласился уступить свое место тебе. Спать с Томиком или друг с другом, вот теперь наш с тобой удел. Спокойной ночи, кисочка, и счастливых тебе снов на новом месте!

Последовав примеру Аленки, я погасила пузатую лампу под кружевным абажуром на ночном столике со своей стороны и сразу провалилась в глухой вязкий сон. Мощным рывком проснулась посередине ночи вся в переживаниях по поводу испорченного белого платья. Привиделось, что залила себе красным, похожим по чуть солоноватому вкусу на свежую кровь, вином свое девственно белое, из тончайшей струящейся ткани свадебное платье. В голове гулко пульсировала горькая мысль, что мое легкое, как поцелуй ребенка, платье никогда не отстирается и безобразным пауком расплывшееся пятно так на нем и останется навсегда. Мне казалось предельно важным иметь абсолютно белоснежное платье – даже плакать начала. А после я лежала и долго грезила наяву, хотя, может, просто опять заснула по новой. И снова увидела это неотвязное белое платье…

* * *

Большинство из нас, людей, умеет смотреть, однако мало кто умеет видеть и лишь совсем-совсем немногие умеют предчувствовать свое предназначение. Ведь глядя, например, на камни, можно видеть только серые, скучные, безликие валуны, а можно в них различить, именно так, как это умеют дети, замеревших в беге скакунов, притаившихся драконов или заколдованных гномов. Созерцая вывороченные корни деревьев, возможно углядеть нежных русалок, прячущихся в жадном сплетении щупалец чудовищ, а можно вообще ничего не видеть, даже самих корней. Просто иди и иди по своим всегда спешным и неотложным делам, до корней ли нам… Пока не споткнешься и нос не разобьешь.

Глядя на людей, можно восхищаться глазами любящих и любимых, а по ним угадывать пылко влюбленных или глубоко друг другу благодарных, но чаще видишь лишь небрежно-безвкусно или, наоборот, до дурноты вычурно одетых, скучных до банальной оскомины, полуспящих индивидуумов – почти биологическую массу, скачущих лишь по самой поверхности жизни. Все на этом свете зависит лишь от взгляда.

Всевышнему, например, конечно же, должен очень нравиться сотворенный им мир, да и не мудрено: у него просто другой на все взгляд. Ведь и сатана, согласно наидревнейшим преданиям, предлагает умным людям вовсе не власть и не деньги, нет. Чаще всего он дает им на три дня то самое правильное, по сути своей простое и волшебное видение всего и вся. Тогда душа человеческая настолько изумляется и нечаянно настолько сильно начинает всему радоваться, ибо окружающее действительно именно так прекрасно и удивительно, что когда приходит время отдавать обратно, люди соглашаются на любую цену. Еще бы: если слепоглухонемому подарить зрение, слух и речь одновременно, а значит, весь мир для него одномоментно взорвется красками, звуками, цветами, радугой и переливами мыльных пузырей, эхом журчащих весенних вод и соловьиной трелью, то, конечно, бедняга скорее всего продал бы бессмертную свою душу, если бы все те дары пришлось бы отдавать обратно. Да и странно было бы не согласиться продать душу за истинное видение всего-всего, как сделал Фауст в поэме Гете. Кому охота иметь слепую душу?

Мне не понятно, какой же грех может быть в такой сделке? Человек слишком часто воображает самого себя вовсе не таким, каков он на самом деле. Не в смысле лучше или хуже, а просто неправильно. Что тут рассуждать о понимании других! Мы все так сильно себя не знаем! Не знаем, на что способны, не знаем, что в действительности любим; не в курсе того, чего на самом деле хотим… Иллюзии, миражи – мы все в их полной власти и никогда не видим по-настоящему упоительной, полнокровной жизни, никогда ею не живем…

Вот такие странные мысли неотступно нахлынули на меня то ли темным зимним холодным утром, то ли глубокой неспокойной ночью.

Неужели так подействовали Аленины душевные откровения? Да, подругина натура раскрылась для меня с совершенно неожиданной стороны. К тому же сон приснился малопонятный своей тревожностью, но так трудно отделаться от ощущения, что это явь.

Как бы со стороны и немножко сверху видела я залитую ранним солнцем поляну в сосновом, ласковом, слегка голубоватом бору, подернутом влажной сизой дымкой на глазах растворяющейся ночи. За крепкими стволами-колоннами блескуче мелькает жемчужно-серебристая лента неторопливой среднерусской реки.

Действительно невероятно красивая, с лазоревыми, светящимися, как огоньки в глубокой тени стрельчатых ресниц, глазами и волнообразно струящимися от полусонного ветра волосами девочка лет пятнадцати в чудесном платье-хитоне из тончайшей полупрозрачной материи (надо же – оказывается, я бывала и такой), так удивительно похожая на фею из старого диснеевского мультфильма «Пиноккио», сидит на воскресном пикнике в тесном кругу сослуживцев своей мамы.

– Вероника, не сутулься!.. Вероника, держи спину прямо! Знаешь, как сидят балерины?.. Нет, ты опять гнешься, как старая-престарая бабушка! Прямо беда с дочерью!

Говорит мама удивительно торжественным; таким, каким застольные тосты произносят голосом. Она обращается сразу ко всем и ни к кому конкретно.

– Да все в конце концов будет хорошо! Не одергивай своего ребенка каждую секунду, Лидочка, дай ей отдохнуть, – от лица всех отзывается одна сердобольная коллега.

– Этот ребенок что-то и в школе в последнее время стал хуже учиться!

Мама продолжает вслух сетовать, но в ее речи слышится какая-то странная и совсем не к месту гордость.

– Приобрела дурную привычку давить на лице прыщи. Не понимает девочка, как ей ни объясняй, что на коже появляются некрасивые ямки, которые останутся с ней до самой смерти. Не знаете ли хорошего средства от юношеских угрей? Что вы говорите, Машенька, чистотел помогает?

Тут я тихонечко встаю и как можно незаметней удаляюсь от честной взрослой компании по тропинке меж молоденьких пушистых сосенок, уводящей меня куда-то вправо.

Разноголосый диспут слышится все менее и менее… Наконец человеческие речи в моих ушах смолкают окончательно. Опять тот же самый, гигантских размеров деревянный стол на пленэре, уставленный всевозможными винами в бутылках всевозможнейших форм, привиделся мне в новом сне. Вновь я прямо-таки упивалась всеми этими разноцветными ликерами, коньяками, настойками и шампанским. Я была объята жадным и жгучим желанием выпить как можно больше, пока мама не видит, и наполняла бокал за бокалом. Случайно залила свое нарядное пенно-белое платье красным сладким вином, как и в прежнем сне, залила сильно, расстроилась, застыдилась и оттого-то проснулась.

Вот теперь в такую рань или, наоборот, в такую поздноту лежу с открытыми глазами, вглядываясь в едва-едва белеющий во мраке потолок чужой квартиры, и думать обо всем том, что со мной случилось, зачем оно так и почему, что теперь делать и как же жить дальше, мне впервые не хочется.

Однако какое странное чувство, что мое собственное существование мне больше не интересно и нисколько не занимает, хотя обычно и люди, и я любим думать о себе в будущем, о своих планах, мечтах и свершениях где-то там за горизонтом… Что мы знаем в действительности о тех горизонтах, к которым стремимся? Перед моими впяленными в потолок глазами начали вперемежку вставать картинки детства, юности и совсем недавних событий. Встают как бы в отдалении, и их детали высвечиваются под странными углами, вырисовываются совсем не те и не так.

Те, что такими важными казались прежде, уже не играют никакой роли, зато другие, мелкие и неприметные дотоле, предстают определяющими судьбу. Может быть, я не просто заболеваю, а готовлюсь умереть? Говорят, что именно на смертном ложе перед человеком как бы прокручивается вся его жизнь и он якобы успевает охватить ее цельность внутренним взором и дать всему оценку. Умирает как раз от шока «спадания пелены с глаз», когда вместо цельности видит одну сплошную бесцельность с суетой и отчетливо понимает, что не туда ходил, не то говорил и делал, не то ценил и не с теми, а все было так элементарно, так предельно просто.

И вновь отчаянно силюсь я понять душой или разумом охватить нечто невероятно важное, без чего никак нельзя мне, человеку, дальше жить как человеку. Кажется – еще чуть-чуть, вот оно – вот же… Ан нет – опять ускользнуло, а я, оказывается, беззвучно плачу, и тихие холодные слезы струятся по жарким щекам.

* * *

Когда тоненьким голоском заверещал будильник, Аленка раскрыла томные глазки и сладко-сладко потянулась у меня под бочком, потом прыжком вскочила с кровати и понеслась душ принимать и лосьоны свои втирать. Я приняла решение сегодня на курсы свои не идти, а заняться срочным восстановлением распадающейся на части нервной системы. Я намеревалась просто понежиться в свежей душистой постели и приятно побездельничать, но вместо расслабленного ничегонеделания неприятные темные мысли, как демоны, принялись толкаться в голове и грызть мозг и сердце. Да, вот и мне в удел выпала эта пресловутая русская бабья доля. А по мне куда лучше иметь драматичную судьбу артиста или пожизненную творческую муку художника. Мне не понятен трагический этот жребий. Мне непонятно, как смогла я оказаться в самом эпицентре знаменитых цветаевских строчек: «И стон стоит по всей Руси Великой: «Мой милый, что тебе я сделала?», а еще хуже – в не менее известном высказывании великой императрицы Екатерины II: «Дешева баба на Руси». Но ведь я-то никогда не считала себя дешевой и ни перед кем не пресмыкалась, не заискивала, не раболепствовала… Или все же раболепствовала, и тогда поделом мне такая кара? Где я допустила свою первую ошибку? Когда в первый раз позволила Вадиму так с собой обращаться? Когда сотворила себе идола-кумира? Теперь и не вспомнить. А ведь в незапамятные времена было сказано: не сотвори себе кумира! Эх, да что теперь!

Разъедающие даже плоть изнутри, как металлокоррозия, ноющие надсадно, как кровоточащие раны, противные мыслишки о моей несчастной женской участи приступами, подобными приступам зубной боли, возвращались в голову снова и снова. В такие моменты весь белый свет словно погружался в склизкую, туманную, болезненно тоскливую пучину. Становилось себя жалко. Не думать! Не думать! Не думать ни о чем! Все забыть! Забыть! Забыть!

Чтобы разогнать предутренний мрак, я зажгла пузатую лампу, сразу разбросавшую по спальне затейливые голубые тени, и взяла с Алениного ночного столика строгий зеленый альбом с ее стихами.

Мне снятся тяжелые сны,

Просыпаюсь совсем, как от боли.

Что случилось? Опять я в неволе?

Ну уж нет. Пой, душа. Отдохни.

Отчего ж ты так ноешь внутри?

Таковы были первые строчки, на которые упал взгляд. О, Господи, когда теперь это кончится!

Алена вернулась из ванной в неизменной зеленой маске и в тюрбане из полотенца на голове, расстелила на полу спортивный матрасик и включила мелодию, напоминающую индонезийскую.

– Постарайся, Ник, не слишком брать все в голову. Ты все правильно делаешь, у меня ситуация была еще хуже. Ведь вначале женщине настойчиво втолковывается, что она глупая, во всем бестолковая курица и должна быть безумно счастлива от того только, что с ней рядом такой необыкновенный мужчина. Потом внушается, что все ее подруги полные дуры и только муженек желает ей счастья. Чуть позже начнутся и телесные истязания. Это типичное манипулятивное промывание мозгов. О, я хорошо знаю мужчин! Тебе надо срочно поднять самооценку. Ты должна дать понять, что унижать себя больше не позволишь и что ты не та замученная и покорная жена, к которой он привык.

Заживляя мои душевные раны, Алена вытянула одну ногу вверх к потолку, другую же согнула в колене и плотно прижала к животу, а позвоночник изогнула как-то немыслимо по-змеиному; но через секунду быстро вывернулась, при этом акробатически прижав ступни к затылку. Я диву далась, как она умудряется рассуждать, находясь в таких экстремальных позах.

Вместе с подругой мы опять позавтракали тостами с джемом и выпили кофе, а, уходя на работу, Аленка чмокнула меня в погрустневшую щечку с напутствием:

– А ты постарайся себя чем-нибудь отвлечь от печальных дум, хотя по себе знаю, как это тяжело. Прими ванну с эфирными маслами, выполни укрепляющие мышцы упражнения, книжку почитай, видео посмотри, а вечером я вернусь и опять сделаю тебе гель-масочку и легкий массажик. Ничего, ничего, кисуля, как-нибудь выпутаешься, уж я-то приведу тебя в чувство!

За моей утешительницей захлопнулась дверь, и быстро замолк на лестнице проворный перестук ее остроносых сапожек. Из большого окна в гостиной я задумчиво понаблюдала высокую стройную фигуру в кожаном, немного в стиле а-ля нацистский офицер, пальто, которая стремительным шагом пересекла заснеженный пустырь по направлению к станции метро (абсолютно черное на абсолютно белом – как единственный иероглиф на шелковом шарфе; вроде бы в древнем искусстве японской каллиграфии это значило что-то важное, но что именно, не могу вспомнить), пока та совсем не скрылась из виду. Тогда я глубоко вздохнула и решила оглядеть свой новый приют. Интерьер и обстановка в доме Алены казались куда скромнее моих, и я, поддавшись печальному чувству ностальгии, вздохнула еще раз: не было тут ни моего мраморно-белого, сверкающего полировкой итальянского гарнитура; ни мягких и нежных, как щечки младенчика, сливочно-кремовых кресел из велюра; ни моих королевских, изумрудных и коралловых полупрозрачных гардин до полу; ни хорошей масляной живописи; ни зеркал в тяжелых золоченых рамах, которыми я искренне гордилась; ни переливчатых хрустальных светильников модной пирамидальной формы; все вокруг было чужим, более норвежским, демократичным и основательным. Самая распространенная в Норвегии мебель – обычная некрашеная сосна – однако довольно хорошо сочеталась в доме Алены с песочно-персиковым цветом стен и с простенькими, но приятными сатиновыми занавесочками: в гостиной – в крупных маках, а в спальне – в голубую полосочку. В самом углу, рядом с приземистым черным диваном и двумя кожаными креслами во вкусе незабвенного Иосифа Виссарионовича Сталина, стоял патированный под сталь пятиламповый торшер «Салют», на сегодняшний день, как мне кажется, самый популярный в норвежских семьях. Лично мне весь уголок показался несколько чопорным для женщины и слегка давящим на психику, зато великий диктатор точно бы его одобрил. На Алениных полках стояло полным-полно книг (когда только она успела их приобрести в таком количестве), и среди них находились совершенно замечательные, например, всеохватывающая монография о собрании Эрмитажа и Русского музея или десятитомник по архитектуре Санкт-Петербурга. Однако изюминку и прелесть подругиному жилищу придавали развешенные по стенам дивно-прозрачные акварели с видами ее родного и горячо обожаемого города: Летний сад и домик Петра, Смольный и Адмиралтейство, Зимний дворец и Медный всадник, крейсер «Аврора» и зимняя голубовато-хрустальная Нева, разведенные мосты, бунтующие кони, сфинксы вдоль гранитных берегов. Да, Аленка моя была, есть и будет истинной фанаткой столь полупризрачной и вьюжно-миражной в лиловатые зимние дни и столь туманно-мечтательной, будто бы лишь спящей в белые летние ночи русской «Северной Венеции».

Я заметила на одной из полок целую серию книг о тайнах сразу всех древних цивилизаций: Майя, Атлантиды, Месопотамии, Тибета, Египта и Крита и решила что-нибудь взять почитать. Рядом стоял милый томик с моими любимыми «Письмами к незнакомке», который я сама подарила Алене чуть больше года назад на ее день рождения, соседней с ним книжкой оказался нечитанный мною ранее аленький томик «Превратностей любви» того же автора. Чистого любопытства ради я решила взять полистать лишь увесистый фолиант «Великие любовницы». Мне действительно кажется, что маленькая красненькая книжица с «Превратностями» сама собой, по своей собственной воле и инициативе, сунулась мне в руки. И труден к воображению тот испытанный мною, почти инфернальный ужас, когда совершенно случайно и наугад открытая страничка мистически гласила:

«Есть женщины, по природе своей необычайно прелестные и живые, которые за несколько лет замужества совершенно тускнеют и гаснут. Их мысли и взгляды муж так высокомерно третирует, что они теряют всякую уверенность в себе, превращаются в существа пугливые, унылые и начинают держаться с видом побитых собак. Муж поступает так в силу бессознательного упоения своей властной, ревнивой и завистливой придирчивости, и их первому любовнику понадобится много чуткости и нежности, чтобы вернуть им доверие к жизни».

О нет, о нет – неужели и вправду провидение всегда старается наступить несчастному человеку на его «любимую» больную мозоль? И такие горькие, а вовсе не соленые слезы мгновенно вскипели на моих глазах. Тогда, чтобы удержаться на плаву, чтобы не поддаться обвальному стерегуще-голодному отчаянию, чтобы как можно скорее выкарабкаться из трясины скользких, холодных, затягивающих в липкую воронку утрат, черных печалей, как утопающий за соломинку, схватилась я за «Великих любовниц». Начала с Марии-Антуанетты и действительно постаралась как можно комфортнее угнездиться с книжкой на Аленином «сталинском» диване, чтобы ничто «другое» не отвлекало. Дойдя до описаний гильотинирования французской королевы, я вдруг осознала, что строчки из Моруа моментальной вспышкой высветили и сразу же на корню пресекли практически неосознаваемое, но все это время копошившееся где-то в глубоких лабиринтах мозга желание поскорее очутиться в тепле и уюте собственного дома, а нахальный побег выветрить из памяти, как плохой сон. Буду стараться и дальше выдавливать из себя собственного раба по капле, и пусть меня будет корежить столь же сильно, как наркомана при ломке!

На середине трагического развития судьбы несчастной шотландской королевы Марии Стюарт (Бывает у других еще хуже, чем у меня. Слава Богу, что я не королева!) зазвонил телефон. Я быстренько подбежала и подхватила трубку, совершенно уверенная в том, что заботливая подруга звонит меня проведать.

– Хелена?! Хелена, выслушай меня наконец, не вешай трубку… Хелена, это Ханс говорит… – с трагическими интонациями античных героев произнес по-норвежски концентрированный до густоты дегтя мужской баритон. Голос был как деготь темен и с таким глубоким придыханием, как если бы человек задыхался после долгого бега. Мне стало слегка не по себе от даже на расстоянии хорошо ощущаемой мрачности невидимого собеседника: – Ты не можешь… Ты не должна так поступать с людьми, Хелена. В конце концов это нечестно, я ведь всегда старался для тебя, выполнял все пожелания и капризы. Но не подумай, что звоню с упреками. Нет, вовсе нет! Просто объясни мне, что же все-таки произошло? Почему ты порвала со мной так резко и так неожиданно, не хочешь разговаривать, избегаешь встреч? Что случилось? Я ничего не могу понять! Мне кажется, я заслуживаю хотя бы ответа. Если ты на что-то обижена, так скажи, а не мучай. Ты слушаешь меня, Хелена?

Я аккуратненько положила трубку на рычаг. Нехорошо читать или подслушивать чужие сердечные признания и личные тайны, так меня мама учила, а Алена ничего никогда не рассказывала мне о Хансе. Бог его знает, чем он там ей насолил, и не мое это дело. Вновь вернувшись на диван к книгам, я внезапно почувствовала какое-то острое, волнующее и светлое желание. Прислушавшись к себе получше, я удивилась: то было огромное желание рисовать. Прошло несколько лет с тех пор, как я забросила в письменный стол свои краски, кисти и карандаши; просто совершенно ни на что не стало хватать времени. Тут среди многочисленных подругиных фолиантов блеснули новенькие учебники по рисованию с вклеенными в них набором пастелей, туши, кисточек, фломастеров и листами специальной ворсистой бумаги.

Давным-давно, теперь кажется, в прошлой жизни, я неплохо рисовала и училась в «Доме с Волшебными Окнами» – так я любовно величала свою художественную школу. Наши «Волшебные Окна» были лишь витражами из цветных стекол, сделанными руками совсем юных учеников, но любой готический собор мог бы им позавидовать.

Я взяла в пальцы красноватую сангину (о, какое забытое и приятное ощущение!), вытянула лист бумаги и быстро-быстро принялась набрасывать чей-то портрет. Трудилась усердно, забыв о времени, часа два. Рука, вспоминая былой навык, сама решала, что рисовать, и выводила черты, какие только хотела. Растерев указательным пальцем последние тени по надбровным дугам и за ушной раковиной, я обнаружила, что получила довольно похожий портрет сына в три четверти оборота, и только во всей полноте осознала, ради чего собственно не пошла сегодня на курсы. Мне надо поговорить с Игорьком до прихода отца и, может быть, с ним встретиться. Сын обычно приходил из школы где-то после двух, и, чтобы разобраться, как жить дальше и что следует делать, мне просто необходимо знать, как воспринял, как отреагировал Вадим на мой уход.

Мигающие зелеными цифрами электронные часы на телевизоре показывали без пяти три. Сыночек не отозвался, наверное, забежал к каким-нибудь друзьям-приятелям, напрочь забыв про уроки. Ах, как страшно он сегодня разочаровал свою мамочку, слушающую сейчас бесконечно протяжные, тоскливо безответные позывные, разносящиеся по углам большой просторной квартиры. Как же нужно мне было бы с ним поговорить!

Тяжко вздохнув, я отправилась на кухню, чтобы к Алениному приходу учинить какие-нибудь разносолы нам на обед. Вроде бы хозяйка обещала утку оставить размораживать… Так началась моя новая, странная, бессемейная жизнь.

Глава 25

После окончания лекции по Юниксу я с час поредактировала на компьютере свое англо-норвежское CV и, более-менее удовлетворенная содержанием и формой, распечатала его на принтере в пяти экземплярах, а затем скачала сразу на три диска. Аленка твердо уверила меня, что ее добрые коллеги проверят, исправят и, если понадобится, сами подредактируют текст в течение ближайших трех дней. Сегодня я была собой удовлетворена и казалась двигающейся в правильном направлении поиска подходящей работы. С сознанием добросовестно выполненного дела (хотя ошибки всенепременно отыщутся в неродных языках, но, как говорится, все, что могу!) накинула я на плечи пушистую белую шубку, лихо натянула на одно ухо берет и собралась ехать домой. Ах, нет – не домой. Теперь у меня как бы нет дома – я живу почти нигде на птичьих правах и являюсь бездомной по определению. Но я дала себе твердое слово, что как только найдется хоть какая долговременная работа, так сразу сниму себе посильное жилье и перестану напрягать пожалевшего меня человека.

Сейчас я должна встретиться с Аленой в кафе неподалеку от ее работы – ведь у меня нет ключей от ее квартиры; два раза я пробовала весьма прозрачно намекать о второй связке ключей, и оба раза подруга обещала… Ладно, сегодня вечером спрошу честно и прямо в третий раз – не могу я, как псина беспородная, каждый раз под дверью дожидаться возвращения хозяйки. Алена хотела пойти со мной в кино на фильм со сложным и несколько бессмысленным названием; сразу не вспомнишь – а вспомнишь, не выговоришь, но номинированном в прошлом году сразу на пять Оскаров. Мне не больно-то хотелось увидеть этот фильм, но отказать Алене не могла.

Погода снова испортилась, зачем-то вернулась в позднеосеннюю: шел мокрый, мелкий, колкий снег в обнимку с нудно моросящим дождем; пепельно-серые, грязноватые остатки былой белой снежной роскоши плавали в противных и многочисленных лужах; вокруг все беспросветно, заунывно, слякотно, оголенно и мутно. Мой бедный полярный волк – шуба в стиле Джека Лондона – сразу поджал подмокшие ворсинки и с тем утерял всю былую пушистость – даже сам великий писатель выглядел бы жалко в подобном прикиде, а уж я-то… Надо срочно вытащить себе из дома одежду. Алена обещала с этим помочь. Главное при этом – не нарваться на Вадима, а то вдруг сделается лют. Ключ от квартиры пока при мне, Алена вечерами по вторникам и четвергам подрабатывает со старичками и как раз на это время получает от службы социальной защиты автомобиль, а отец именно в четверг возит Игорька на тренировки по хоккею. Значит, моя задача – все хорошо организовать. Можно в четверг поехать с Аленой помочь ей с престарелыми инвалидами и между визитами, в перерыве с шести до восьми, уломать ее заскочить ко мне. Тогда удастся увезти хоть самую необходимую часть барахла.

Понуро бредя к автобусной остановке, я напряженно обдумывала как свои дальнейшие жизненные перспективы, так и самые неотложные практические мероприятия. Мои аналитические способности еще не окончательно увяли за долгие годы супружеской жизни и ее бесславного конца. Мне удалось выведать у сына, как отреагировал муж на мой уход:

– Папа совсем ничего не сказал, приготовил обед, потом долго смотрел телевизор. В общем, все было как всегда, но тебе, мамочка, лучше пока не попадаться ему на глаза! – твердо-убежденно напутствовал меня мой любимец. – Ты только не плачь, пожалуйста. У папы со временем все наладится, только дай ему срок.

На самом подходе к остановке кто-то мягко и осторожно, но с одновременной смелой уверенностью взял мою озябшую руку в свою, и ладонь почти моментально согрелась. Так бережно, так благоговейно-нежно много лет тому назад касался моей руки лишь один человек – Вадим! «Свершилось!» – молнией сверкнула великая догадка. Ну, наконец-то! Сильная, высокая фигура темнела за моим правым плечом, но я вовсе не спешила повернуть голову, наоборот, я наклонила ее еще ниже – пусть муж знает, что я не кидаюсь на шею по первому же зову. Господи, неужели случилось то самое, на что я уповала в самой глубокой глубинушке своей души все это темное время?! Вадим соскучился и в конце концов понял. Понял, что хорошая, веселая, дружная семья – самое большое на свете сокровище и самая главная награда в земной жизни. Я выпрямилась, заулыбалась и решительно повернулась всем телом к нему навстречу – передо мной стоял совсем другой человек. То был лишь платинововолосый норвежец Руне, улыбающийся мне ослепительнее всех вместе взятых звезд Голливуда как прошлых, так и будущих.

– Как ты, Руне, нашел меня здесь? Надо же, как неожиданно. Ты ведь не знал, где я учусь? – опешила я от действительно большого сюрприза видеть его сейчас и здесь. В замешательстве трудно было оценить с ходу, приятный то был сюрприз, так себе или не очень…

«Нет, все-таки приятно, когда с тобой ищут встречи», – на этой мысли я и расслабилась.

– Обижаешь, Вероника. Я все-таки профессиональный контрразведчик и должен уметь выяснять местонахождение людей при любых обстоятельствах. Этому учат в спецшколах, – весело отвечал Руне и отточенно-элегантным, немножко женственным движением руки стряхнул с отлично уложенных, но слегка намокших волос снег с дождем. Я завистливо вздохнула: волосы у него действительно были от природы красивые и невероятно густые.

До чего легко удается норвежцам произношение русских шипящих и мягких звуков! Остальные народы вкупе с прибалтами, грузинами и прочими лицами трудно определяемых национальностей могут биться над этими звуками хоть всю жизнь, а так и остаются при своем косноязычии. Если бы я когда-нибудь научилась бы так же чисто говорить по-норвежски, как Руне по-русски, – загордилась бы небось до небес, но увы, увы… Остается лишь завидовать. Не каждому, видно, дано. Нет, он интересный человек, в нем определенно что-то есть…

– Я заехал за тобой, решил спросить: не желает ли красавица-раскрасавица (так правильно по-русски?) куда-нибудь сходить? В ресторанчике, например, посидеть чуть-чуть? Я несколько недель тебя не видел и начал скучать.

– Да нет, Руне, большое спасибо, но сегодня никак. Я договорилась с подружкой пойти в кино, она, наверное, меня ждет в кафе неподалеку.

– В кафе так в кафе; в кино так в кино. Я тебя туда подвезу, надеюсь, твоя подружка не станет возражать против моей компании?

Когда мы вошли в зал, причем Руне опять держал меня за руку, как в младшей группе детского сада, всегда неисправимо праздничная, спортивно-подтянутая и нарядная Аленка ждала меня в самом уютном из зальчиков кафе-бара, свеже-блестящими даже на расстоянии губами потягивая из соломинки золотистый коктейль. То и дело снующие и фланирующие мимо ее столика мужчины зовущими взглядами призывали подружкину одинокую фигурку и, как робкие грузины, томно вздыхали.

Руне, как галантный кавалер, остановился у стойки, чтобы заказать мне и подруге коктейли, а себе минеральной воды и явиться к нашему столу не с пустыми руками. Я быстро подошла к Алене и кротко объяснила, что по дороге сюда встретила знакомого.

– Еще один знакомый молодой человек? Бедный Вадим! С его интуицией и прозорливостью он, наверное, каждый раз переворачивается в кресле перед телевизором, когда любимой женщине случайно встречаются на дороге разные молодые люди. Зато ты, как в ванной запрешься, так оттуда сразу же слышится жалобное такое:

Я ли не примерная на селе жена.

Как собака верная мужу предана!

Наипечальнейшая из всех старорусских песен! Каждый раз своим пением просто слезу вышибаешь из моих глаз. От бесплатных коктейлей твоего очередного обожателя я не откажусь. Пусть он будет!

Слегка надо мной потешившись, Алена задорно рассмеялась и кокетливо встряхнула шапкой короткостриженых каштановых волос.

– Прости, Ален. Я совершенно не в курсе, что вою так громко.

Не успела я до конца извиниться за качество своего вокала, как Руне подошел с большим подносом, полным разнообразнейших напитков. Сам он был при машине и поэтому пить не мог, зато нас решил угостить так, чтобы точно выведать важную государственную тайну. Только вот одна беда – мы с Аленой не знали ни одной тайны. Во-первых, не интересовались предметом, а, во-вторых, то давно бы была вовсе не тайна. Бедный наивный норвежский офицер!

Сразу вспомнился смешной рассказ самого Руне о русских шпионах-дипломатах в Норвегии, которых за плохую работу их непосредственное начальство наказало переводом в Копенгаген, где беднягам пришлось переучиваться на совершенно мучительное для славян датское произношение.

«Русский за границей если не шпион, то дурак», – хохоча, процитировала я знаменитую фразу Антона Павловича Чехова. Наверное, красавец попытается за сегодняшний вечер окончательно прояснить для себя, шпионки мы или обычные дурешки-матрешки. Что же, пусть земля ему покажется пухом!

Алена моя была сегодня вечером в большом ударе, впрочем в компании она всегда такая.

Игриво освещенная розоватым светом настольной лампы, а еще несколько раз отраженная зеркалами на стенах зала, подружка выглядела дамой загадочной, интеллектуально глубокой и значительной. Узнав, что новый знакомый интересуется русской архитектурой, Аленка с великим пылом принялась рассказывать интереснейшие вещи о любимом Санкт-Петербурге. Подружку мою хлебом не корми, а дай поговорить о родном городе. Тут разведчик-профессионал попал в самую точку, хотя ему так по должности положено, а то уволят или пошлют работать с монголами на монгольском языке.

Я, сидящая смиренно и разглядывающая на просвет красивые цветные всплески жидкости в бокале, узнала много для себя нового. Например, о том, что, по преданию, еще живой Петр Первый лично стоял на «Лахтинской скале» во время Северной войны со Швецией, а уже после тот же самый камень в виде морской волны использовали под его грандиозный монумент. Теперь он, «Медный всадник», съезжает с постамента и объезжает старую часть города в часы «кровавых лун» – как раз перед тем, когда Петербургу угрожает какая-либо напасть. Страшен громовой стук копыт его коня, и лучше не встречаться ночью с бронзовым царем – это к несчастью. Александровская колонна не врыта в землю и не укреплена на фундаменте: она удерживается вертикально исключительно с помощью точного инженерного расчета и своего собственного веса.

– Но есть еще, Руне, один особый секрет. Согласно преданию, в ее основании зарыт ящик лучшего в мире шампанского – чтобы стояла вечно, не подвергалась ни осадке, ни наклону. Если то вино вынуть и выпить – колонна сразу же рухнет.

– У русских интересные архитектурно-концептуальные привычки – зарывать в фундамент ящик с алкоголем. В этом действительно что-то есть! – подчеркнуто вежливо заметил мечтательный Руне, внимающий Алениному рассказу всей своей чувствительной натурой.

– Мстительную старуху графиню из «Пиковой дамы» (А вы, Руне, слушали ее в этом сезоне? Как раз ставили в Норвежской опере!), оказывается, величали Натальей Петровной Голицыной, а все действие оперы происходит в доме № 10 по Малой Морской – там до сих пор можно встретить привидение старухи.

Вежливый и грустный призрак последнего русского царя Николая Второго уже который год каждую ночь неслышно бродит по узорчатому паркету Эрмитажа и обязательно здоровается, если ему навстречу вдруг попадется кто-нибудь из живых сторожей. Только в Петербурге скульптуры обнаженных античных богов, тех самых звездных Близнецов – братьев Диоскуров, украшают собой главный христианский храм города – Исаакиевский собор. По легенде, петербургские Близнецы оживают раз в сто лет и на месяц отправляются в Грецию на гору Олимп. А еще существуют в Питере, в гораздо большем количестве, чем в Туманном Альбионе, инфернальные мистические дома – например, дворец в стиле «второго барокко» на Невском проспекте. Такие дома хорошо описаны Достоевским.

Так, например, любой, кто поселится во дворце «второго барокко», встретит там своего двойника. Там жил писатель Вяземский, который однажды, придя домой, увидел в своем кабинете самого себя, сидящего за столом и что-то быстро пишущего, а до этого в том же дворце императрица Анна Иоанновна вдруг столкнулась нос к носу со своим двойником и сразу скончалась от разрыва сердца.

«Пугает она его, что ли? Неужели Аленина развитая женская интуиция что-то подсказывает ей о его неясных намерениях? Надо будет потом порасспросить ее осторожненько». Я с напряженным вниманием вникала в суть рассказов о петербургских привидениях и оживающих статуях, одновременно стараясь незаметно наблюдать смену выражений на лице Руне. Выражение, впрочем, оставалось практически одно и то же: чуткая вежливость с приятной полуулыбкой. «О нет, все-таки он не так прост, как хочет казаться!»

Знаменитые бунтующие кони Клодта, по дальнейшим рассказам Алены, каждые пятьдесят лет оживают в белую ночь на Ивана Купалу, то есть 21 июня, и увозят своих всадников в преисподнюю в гости, а утром возвращаются на Аничков мост как ни в чем не бывало. Как раз в следующее лето они должны ожить в очередной раз, так что можно накануне самой короткой ночи на них взобраться и совсем вскоре отправиться прямиком в ад. В России считают, что все истинно смелые мужчины должны будут себя попробовать в качестве наездников на тех конях.

– А вы, Руне, верите в легенды?

«Да он небось сам их и сочиняет, – подумала я про себя с добродушной усмешкой. – И сам может отправить в ад кого хочет».

– Так вы советуете мне посетить ваш город летом и там сесть на бронзового коня, Алена? Что же, это необычная и оригинальная идея! Обязательно постараюсь быть в Петербурге и заранее прошу вас стать моим любезным гидом. Вы столько знаете о родном городе, что мне стыдно за себя, ословца.

И благостным белокурым херувимом розово-сияющий разведчик пожал – почти к сердцу прижал подругину узкую ладонь.

Поощренная таким образом девушка с утроенным энтузиазмом продолжила дальше свои эстетические описания белых, полных мистического обаяния ночей.

В Петербурге, совсем как в египетской Долине царей, действует древнее Заклятие сфинксов. Они, если надо, оживают, догоняют и разрывают на куски врагов родного города…

– А еще, Руне, раз в сто лет они должны навещать Главного Сфинкса в Египте и получать у него инструкции, как им жить и действовать в складывающихся обстоятельствах.

– Русские сфинксы с наибольшим удовольствием поедают разных путешественников и туристов, а их загадки куда как круче, чем у их прародителя в Египте. Все оттого, что души у них славянские, то есть загадочные и непостижимые, – вмешалась я в монолог Алены, отпив из бокала большой глоток. Увлеченная собственным рассказом подруга никак не отреагировала на мой комментарий, даже головы не повернула.

Много тысяч лет назад, уверяла она оперативного сотрудника, египетский Сфинкс тоже лежал у самых вод, потому что сфинксы обязательно должны видеть свое отражение – об этом сказано в египетской Книге Мертвых. Сейчас Главный Сфинкс оказался прямо посреди пустыни…

– О, я обязательно постараюсь прочесть эту Книгу Мертвых в переводе. Надо же, как вы глубоко информированы – знаете все обо всем. Чувствую неумолимое желание срочно отправиться в Россию, чтобы все чудеса увидеть собственными глазами, – отозвался необычайно, казалось, заинтересованный историческими подробностями норвежец.

Поигрывая-поглаживая по крутым бочкам бокал с игристым, полным веселых живых пузырьков напитком, я внимала подругиным восторженным речам, радуясь от души звукам ее необыкновенно культурной и правильной русской речи. Как давно мне не приходилось слышать этот удивительно чистый интеллигентский выговор, эти девичьи возвышенные интонации, такое тонкое кружево поэтических русских слов – русский язык в высшем смысле этого слова теперь редко услышишь даже на Родине. А вот я так не могу – мне отчего-то не дана глубокая искренняя, но в то же время мягкая заинтересованность предметом в голосе, не получаются легкие нежные звуки в сочетании со слегка отсутствующей полуулыбкой на чувственных манящих губах. Так, наверное, говорили чеховские три сестры и тургеневские девушки. А еще так невероятно красиво и правильно, как бы вслушиваясь-любуясь каждым отдельным словом, на моей памяти говорила моя мама. Алена при посторонних старается гораздо больше, чем дома, а для мамы выражаться в высоком стиле было и обычным и привычным. Боже, как бы я желала оказаться сейчас у нее в Москве! Мамочка напоила бы меня горячим чаем с мятой и малиной, рассказала бы чудным проникновенным голосом про последний прочитанный ею роман – ведь она всю жизнь находится в процессе чтения, поцеловала бы меня в лобик и со спокойной душой уложила бы дочку спать на пахнущую ландышами постель. Мне теперь кажется, что у мамы всегда пахло ландышами.

– Ой, Ален, а ведь мы совсем забыли про кино. Наш фильм-то уже начался полчаса назад. Хорошо, что хоть билеты не купили заранее, – внезапно вспомнила я, услышав обрывки разговора о кинофестивале от смеющихся людей за соседним столиком. Наш кафе-бар, оказывается, заполнился людьми до отказа – яблоку тут негде стало упасть.

– Ты лучше скажи, Никочка, что бы в вашей хваленой спесивой столице ты бы выделила за главные архитектурные достоинства, кроме ансамбля Кремля и церквей вокруг. Да и то, клянусь седой бородой Черномора, купола Спаса на Крови в тысячу раз гармоничнее, живописнее и сложнее по декору, чем узоры на вашем Василии Блаженном. Надеюсь, солнышко, ты не станешь отрицать очевидное. Архитектура Москвы в центре (об окраинах нечего и рассуждать), за редким исключением сталинского неоклассицизма, почти вся купеческая, самодовольная, низменная, эклектичная, с полным отсутствием интеллигентности и полета…

– А разве политик Черномырдин носил бороду? – удивился Руне и, слегка помешкав, все же решил задать уточняющий вопрос.

– А, это был не тот политик! Совсем другой, колдун-чародей… – Алена лишь на долю секунды прервалась с обличительной речью, чтобы ответить разведчику, и стремглав понеслась дальше: – … И может быть потому атмосфера в столице соответствующая: душная, торопливая, какая-то торгашеская. Верно, недаром во всей остальной России Москву величают монгольской столицей.

Как-то совсем неожиданно, как говорится, ни с того и ни с сего набросилась с критикой на Москву и на меня возбужденная подруга. К стыду своему, я, конечно, не знала свой город до таких деталей и подробностей, как Алена, но, думаю, сумела бы кое-что занимательное рассказать и о Нескучном саде в Парке Горького, о Патриарших прудах, о Третьяковской галерее, о дворце князя Шереметева, который он украсил разными диковинами ради своей жены – крепостной актрисы-рабыни – Полины Жемчуговой, и о…

– Ален, москвичи редко «бьют копытами», но зато могут легко «переплюнуть с бороды на лысину» и наоборот. – Начав злиться, я употребила знаменитый московский сленг, часто приводящий в замешательство гостей столицы. – Лично мне кажется, подруженька дорогая, что главное впечатление от зодчества состоит в том, чтобы самой «прикольно» было. Вот так люди любят выражаться в моей монгольской столице. Может быть, домой поедем, а то завтра рано вставать?

Быстро утратив боевой настрой и большую часть своей энергетической праны, я решила уйти подальше и от дальнейшего обсуждения архитектуры, и от литературно-грамотных петербуржских речей.

Женственно хлопая длинными и довольно густыми, но, к несчастью, светловатыми ресницами, наш кавалер принялся вкрадчиво и мягко, но весьма настойчиво зазывать продолжить чудный вечерок в миленьком японском ресторанчике по соседству. Алена со словами «ах, для меня это все неожиданно» начала вроде бы склоняться, но я отказалась твердо и наотрез, чем сохранила Руне финансы для дальнейшего использования на более информированных объектов, чем две глуповатые тетки среднего возраста.

Я вдруг почувствовала свинцовую усталость и некоторую дурноту с подташниванием, видимо, в баре все-таки было несколько душновато и многолюдно для меня, а может, в ленч съела что-нибудь не то, а может, просто выпила лишнего. Тогда выглядящий томно и опечаленно, с элегическими вздохами сожаления, обычно рекомендуемыми при прогулках под луной, наш благородный идальго предложил отвезти милых дам домой.

Алена назвала свой адрес. Мы вышли, на улице по-прежнему мелко моросило, редкие прохожие спешили поскорее раствориться в чернильно-лиловом тумане; грустные и сиротливые, как бы всеми брошенные фонари, витрины и рекламные подсветки проливали одинокий сиренево-потусторонний свет на мокрый, блестящий, как от слез, асфальт. На свежем воздухе мне стало получше, когда полной широкой грудью я вдохнула этот синий, сырой, полный обманчивых миражей сумрак.

Мягко шурша шинами, Руне подвез нас к подъезду, как королев. Подруга моя вышла первой, вежливо поблагодарила моего знакомого за приятное знакомство и изумительный вечер и начала пружинистой энергичной походкой подниматься по лестнице. Тогда Руне взял мою руку в свою, благоговейно-трепетно поднес ее к губам и поцеловал в ладонь. Я стала как можно скорее с ним прощаться. Я думала, он сейчас начнет спрашивать, почему это я выхожу здесь, а не еду к себе домой, но он не спросил.

Преувеличенно-весело помахав поклоннику на прощание, я было двинулась по следам подруги. Руне вдруг меня окликнул, когда дверь подъезда за мной почти захлопнулась. Я остановилась на пороге, придерживая дверь ногой, а он решительно вышел из белеющей во мгле автомашины и быстро подошел ко мне совсем вплотную.

– Я бы хотел подарить тебе что-нибудь интересное к Рождеству, но так и не смог придумать. У меня всегда несколько туго с фантазией на подарки.

Скромным жестом он протянул мне четыре тысячи крон, слишком большая сумма для рождественского подарка от просто друга – двухнедельное проживание в Испании, включая билеты, если поискать по Интернету «горящую» путевку. Я растерялась, затруднилась, заколебалась, как свеча на ветру, но одновременно была весьма приятно обрадована.

– Что ты, Руне. Да это слишком много, купи сам что-нибудь на Рождество – еще ведь полно времени. Но, конечно, огромное спасибо! Так неожиданно, я рада…

Лицо у новоявленного рыцаря стало совсем по-детски обиженным, но выражение чуть прищуренных глаз, уверенно стальное и аналитически просчитывающее собеседника, соответствовало лицу не вполне.

– Тебе нужен подарок, и я хочу его сделать, Вероника. Пожалуйста, возьми эти деньги. У меня они далеко не последние, – по-норвежски и в весьма твердом тоне закончил наши препирательства Руне и вложил купюры в мою холодную ладонь, которая сразу же приятно согрелась. А ведь он попал в самую точку, мне действительно были нужны деньги и как минимум именно эта сумма. Человеческая натура слаба, во всяком случае моя!

– Как, Руне, тебе моя подружка? – спросила я его, чтобы мягко сгладить свое легкое замешательство и неловкость. Моя рука тихо и как бы между прочим сунула деньги в карман шубы.

Подругами своими я действительно гордилась: они все и всегда, как тридцать три красавца богатыря на подбор, были просто до ужаса и блеска интеллектуальны, образованы, воспитаны и хороши собой. По поводу их необыкновенных физических прелестей меня несколько раз шутливо пытали друзья мужа – не являюсь ли я на деле тщательно замаскированной лесбиянкой. Обычно женщины, считали они, стараются окружить себя приятельницами пострашнее, чтобы те оттеняли их дамские, так сказать, достоинства в нужную сторону. Мои же подруженьки часто бывали меня лучше, в смысле женственнее и мягче в общении. Ты только не обижайся, Вероник, ладно? На вкус и цвет товарищей нет! Так даже в юности мне говорили, а я лишь хохотала в ответ и всю жизнь продолжала проводить время с кем хочется и интересно, а не с кем надо. В принципе нельзя сказать, чтобы я как-то особенно тщательно и придирчиво подбирала себе особую компанию. Просто так получалось случайно и само собой. Нет, все-таки не совсем случайно: я искренне восхищаюсь людьми, красивыми во всем.

– Очень, очень вежливая и милая дама. Прекрасная собеседница, – бережно касаясь моей щеки отчего-то холодными губами, уклончиво-лаконично ответил норвежский офицер.

Я, также желая слыть дамой милой и приятной во всех отношениях, нежно и вежливо ему улыбнулась, самым пушистым тоном голоса произнесла: «Ха де бра и тусен ертели так» и уж было опять рванулась бежать прочь, как вдруг молниеносным движением пальцев Руне что-то прохладное и тонкое обвил вокруг моей шеи. Едва слышно щелкнул миниатюрный замочек.

– Чуть не забыл! Совсем крохотный кулончик – нежной шейке. Ничего особенного – просто обычный скандинавский сувенир.

Тут он быстро пошел назад, сел в машину и, не оглядываясь, моментально рванул с места, будто бы куда-то опаздывал.

Слегка зажатая дверью, я продолжала ошеломленно смотреть ему вслед. Все же женская натура – вещь поистине непостижимая: именно подарки могут умершую женщину заставить восстать из гроба. Хорошие и добрые у меня друзья!

Как могла, я постаралась объяснить несколько насупленной, но успевшей приступить к обязательной ежевечерней гимнастике Аленке, что в кафе неизвестно отчего мне вдруг стало нехорошо.

– Ой, бедняжечка! Ну ничего, ничего. Я скоро закончу упражнения и приму контрастный душ, а потом и тебе на личико положу охлажденный гель и сама сделаю легкий домашний пилинг с гидродермией. Вот увидишь, тебе сразу полегчает. Конечно, это нервы, все болезни только от нервов, а на нервах играют мужчины. Мне жизнь на собственной шкуре дала почувствовать, что ни один из них не стоит и полушки доверия.

Гимнастические па подруги напоминали движения крупной дикой кошки, готовящейся к охоте, – до того грациозно-дерзко и энергично она потягивалась в разные стороны, выгибалась и прогибалась явно выше человеческого предела. Алена напоминала уставшему за день позвоночнику, что он должен быть гибким и упругим. А я, одиноко сидящая на диване напротив, никому ничего не напоминала и, может так случиться, что никогда и не напомню. Обо мне, наверное, все на свете забыли; им хорошо живется и без меня. А я?.. Все, все не так, как я надеялась и загадывала… И я так не по возрасту смертельно устала и больше совсем ничего не могу и ни на что не гожусь.

И если на тебе избрания печать,

Но суждено тебе влачить ярмо рабыни,

Неси свой крест с величием богини,

Учись страдать!

Именно этими строчками известной поэтессы «Серебряного века» русской поэзии пыталась я сама себя утешить вновь и вновь, чтобы удержать слезы и не разреветься. Я догадывалась, что хозяйка квартиры могла подустать от девичьих моих истерик. «Женщина в наше жестокое, прагматичное время должна быть тверже стали и гибче лианы»! – любила повторять она.

Так, то ныряя, то выныривая из глубокого омута периодически накатывающей тоски, смешанной со страхом перед непредсказуемым, неустойчивым будущим, я дождалась появления из ванной сверкающей бодростью тела и духа подруги. Из ее ладоней привычно выглядывали баночка с гелем, коробочка с кремом и бутылочка с тоником-увлажнителем. Подружка решительно приступила к манипуляциям с моим лицом и шеей, ее пальцы опять заставили на время забыть обо всех проблемах и печалях. О, дивное ощущение лишь вчера родившегося младенца! И кожа, и я вся становились новыми, чистыми и свежими и были благодарны Алене за то умиротворяющее блаженство, которое она нам дарила. Подружка моя была больше, чем просто волшебница.

– Ой, какая у тебя подвесочка чудная с бриллиантиками. Белое золото в комбинации с обычным – до чего оригинально выполнено! Я что-то раньше на тебе ее не видела…

– А я раньше просто не надевала, а вот сегодня решила принарядиться.

Аленка на меня испытующе прищурилась и насмешливо фыркнула, крутой дугой изогнулась ее дотоле изломом изогнутая бровь.

– Ну так и где же ты подружилась с этим нежным мальчиком и сколько же лет этой невинной крошке? Надо же, с такой застенчивой улыбкой и истинно женской грациозностью ему следовало бы родиться девушкой и вводить в искушение многочисленные толпы обожателей мужского пола. Ошибка природы! Надо же, норвежские дамочки – как солдаты спецназа, зато парни бывают просто бабочками-шоколадницами. Приятно, однако, что и в Норвегии попадаются люди с манерами, отличными от манер свинопасов или других детей природы. Скажи, он не артист? А чем он занимается?

Между делом – массажем расспрашивала меня моя чародейка. Я ни словом не обмолвилась о легендарной профессии Руне, сочинила, что раньше он посещал те же компьютерные курсы, пока не нашел подходящую офисную работу, и постаралась поскорее перевести разговор на другие рельсы. Вспомнив о странном телефонном звонке неудачливого воздыхателя, я спросила как можно тактичнее и расслабленнее:

– А как у тебя, Ален, сейчас с личной жизнью?

Видимо, собираясь с мыслями, она довольно долго не отвечала.

– Да вообще-то никак, кошечка моя! Ты когда-нибудь наблюдала собачьи свадьбы? Вот-вот, шумная, пестрая кавалькада разномастных, разношерстных, разнорослых и разнопородных псов сломя голову несется за какой-нибудь Жучкой-примадонной. На данном жизненном этапе я как раз пребываю в роли, так сказать, собачьей королевы. По-королевски равнодушна, горда и невозмутима с поклонниками; вообще общаюсь с ними по соображениям чистой прагматики и в силу необходимости. Никому больше не верю, а мужчинам в особенности. Да я тебе говорила, сейчас просто повторяюсь… Это современные русские девушки, в большинстве своем ничего на внутреннем плане или в мозгах достойного не имеющие, научились только лишь с помощью одних своих алых губок лихо прыгать из «темных» лошадок в королевские дамки. Но нам с тобой уже вряд ли так повезет! Каковы мужчины, таковы и женщины, и наоборот…

– А что, Ален, это правда, что молодые девушки научились так классно целоваться, что у мужчин аж дух захватывает?

– Это у меня иногда дух захватывает от твоих полупридурковатых вопросов. Ты, Ник, в некоторых вещах находишься на уровне норвежских даунов, которых норвежцы тут так пестуют-лелеют; уж извини за прямоту!

Я растерянно замолчала и подумала, что, наверное, хозяйку просто стало потихонечку раздражать мое постоянное пребывание на ее жилплощади; однако через несколько минут Аленина внезапная вспыльчивость сменилась глубоким, шумным, элегическим вздохом:

– A в любовь – светлую, большую и чистую почему-то верится по-девичьи, хотя самой смешно. Во мне будто бы поселилась странная какая-то раздвоенность и нервозность, от этого бывает так плохо… Раньше я такой не была…

Аленин голос дрогнул, и мне в нем послышались слезы: те самые – невидимые миру. Моя подруга мужественно пыталась с собой справиться, совсем как я полчаса назад. Бедные, бедные женщины!

Я забыла про маску на лице и разразилась заумной тирадой в своем излюбленном стиле:

– Аленчик, ты совсем-то не расстраивайся, то ведь вовсе не твоя вина. Что тут поделаешь: ведь в этом мире людей совсем не учат чувству любви. К сожалению, живое человеческое счастье пока не является целью общества. Всему теперь обучают: составлению бизнес-планов, программированию с менеджментом, контролю качества лохотронов и физике сыпучих тел, а любви или хотя бы что понятие в себя включает – нет.

Если посмотреть на нынешних мужчин, то многие из них не ведают ни заботы, ни ответственности за что-нибудь живое – главных свойств истинной мужественности, а женщины редко когда ласковы, сострадательны, теплы и кому-либо за что-либо благодарны. Зато как требовать что-то с кого-то и критиковать других, если чуть замешкались, – так это сколько угодно, а самих-то себя в собственных, так сказать, проявлениях не видят. Боже, так тяжело об этом вспоминать! Люди могут всю жизнь теперь просуществовать, а о самом главном так и не узнают. Разве такое существование можно по сути называть настоящей человеческой жизнью? Ведь бегут, торопятся, страшно боятся опоздать к раздаче праздничного пирога, а по сути – в могилу. Но в тебя, Аленушка, я верю. Рано или поздно все станет именно так, как ты сама того хочешь и заслуживаешь.

– Грустно, конечно, что все в жизни так, зайчик. Но ты права как всегда: это, видимо, раньше мужчины были охотниками на ледяных просторах сибирской тайги или Аляски, а теперь они все – мелкие браконьеры во второразрядных городских зоопарках. Эх, да что тут говорить! Так. Я с тобой возиться кончила. Пойдем баиньки, моя бедная одинокая подруженька. Здорово мы с тобой сегодня измотались, на тебе что-то опять лица нет.

Вяло переставляя ставшие почти ватными ноги, я медленно поплелась в спальню. Мне едва-едва хватило сил дойти до своей половины кровати и убрать с нее медведя. Даже лохматый Томик показался непосильной тяжестью. Что со мной, Господи?! Какая-то полная энергетическая опустошенность, может, по-настоящему заболеваю? Как я тогда работать-то смогу… Тут я вспомнила и из последних сил полупрошептала Алене:

– Бумажки мои не забудь завтра захватить с собой, там еще дискетки… Попроси, пожалуйста, своих коллег их посмотреть.

– Будет сделано в лучшем виде, солнышко. Ты ни о чем не беспокойся. Теперь давай спать!

Мы с подружкой в совершенный унисон, совсем как однояйцевые близнецы, выключили настольные лампы.

* * *

– А знаешь ли ты, Вероника, как в жизни бывает иногда странно…

До того неожиданно в темноте ночи зазвучал Аленин голос, что я, начавшая было благополучно отключаться от невеселой нынешней действительности, пугливо вздрогнула и совсем не сразу сообразила, где я, кто я и с кем.

– Примерно за полмесяца до твоего ко мне вселения Кисс… Ну ты сама теперь знаешь, каков он по натуре: как репей, прицепится с чем-нибудь, так и не отцепится ни за какие коврижки; но ведь при этом всегда так вежлив, так безотказен, так до ужаса заботлив…

Так вот в тот раз он прилип в полном смысле, как банный лист, если не выразиться похуже, чтобы в одну из суббот я обязательно пригласила бы его в гости с другом. Ты себе не можешь представить, как это было мне некстати. Думала, он сам-то уже на нервы действует, так еще такого же болтливого дружка приволочит. Время на них только зря тратить! В офисе и так целыми днями мотают душу почем зря, сплошные дедлайны и вечно ничем не удовлетворенный шеф Дидрик. Я Киссу прямо так и сказала: «Ты в курсе, дорогой, как смертельно я устаю на работе. Ну помилуй, как можно при таких обстоятельствах… Какие мне еще гости в таком состоянии? Ты знаешь, по субботам я готовлю по особым технологиям питательные маски и для лица, и для волос, а потом в них надо находиться несколько часов кряду. Нельзя улыбаться и по телефону разговаривать – получатся одни морщины, убирай их потом… Нет, ничего с этой затеей у нас в этот раз не получится!»

Тут он прямо запричитал интимным таким полушепотом: «Ты не можешь себе и вообразить, Алэна, дарлинг…»

Верно, я опять погрузилась в легкую дрему, потому как воочию увидела восседающую на абрикосового цвета кухоньке в позе статуи царицы Семирамиды и с таким же неулыбчивым лицом Алену, почему-то в клубничного оттенка шелковом японском халате-кимоно, и последнего истинного джентльмена Британской империи, почти коленопреклоненного перед ней.

– О, ты просто не представляешь себе, май дарлинг Алэна, какой Роджер Линэр чудеснейший и преобаятельнейший человек. А его манеры… Это отдельная песня! О, и мне, и всем другим нашим приятелям до него далеко. Хотя то легко объяснимо: ведь он учился сначала в Итоне, потом в Сорбонне…

– Н-да… Это, конечно, все интересно, и можно было бы познакомиться с твоим замечательным другом, тем более что ты так горячо этого желаешь, но… Скажу тебе, милый Кисс, откровенно – мне особо нечего выставить на стол, что-нибудь действительно хорошее вовсе не по карману. Ну кто я такая – просто небогатая, совсем одинокая женщина, иммигрантка из России. Тылов у меня никаких, рассчитывать приходится только на себя саму, судьба по головке не гладила и не гладит, а, наоборот, – расслабиться не дает. Ты же сам знаешь…

– Алэна, радость моя, ну что ты такое говоришь? Мне прямо стало стыдно… Джентльмен я или не джентльмен в твоих прекрасных глазах? Да я все нужное сам закуплю и привезу, а у Роджера свой винный погреб в нескольких милях от Французской Ривьеры. Ему из Франции каждый месяц присылают абсолютно эксклюзивные вина. Так что и не думай волноваться о таких пустяках.

– А почему у этого приятеля личный погреб во Франции, если он, насколько я понимаю, англичанин, как ты?

– Унаследовал от своих французских тетушек по материнской линии угодья и виноградники во Франции и настоящий замок из белого камня. Теперь наш Роджер очень богатый человек. Когда прошлой весной я у него гостил, так на очаровательных лошадках из его персональной конюшни катались по морскому пляжу почти каждый день, любовались на закаты и рассветы. Правда, один раз я неудачно упал с кобылы и чуть было не сломал ногу в районе колена. Надо же – казалось бы, белый песок не асфальт и не твердь земная, а мне показалось тем же самым. Потом сильно хромал, и нога здорово болела и бедро, пришлось даже ехать к доктору. Доктор ощупал мою голень, сделал рентген и сказал, что связки и мышца левой ноги…

– Ну, ну, Кисс, жаловаться женщине как-то не совсем по-мужски. Да и потом вообще… чуть-чуть не считается!

– Да, да, дарлинг, ты права, как всегда!

«В общем, так он меня уламывал, уламывал… Просто какого-то натурального принца на белом коне описывал, я и согласилась. Да какая бы из нас, женщин, отказалась взглянуть на подобное чудо? Прямо воплощение мечты из книг интернациональных дамских романисток! Ладно, подумала про себя, надо бы на этого друга внимательно посмотреть и познакомиться поближе. А там будет видно!» – Алена повернулась лицом ко мне, всем телом придвинулась как можно ближе и до того страстно-горячо зашептала в самое ухо, что бедное мое правое ухо накалилось и чуть ли не огнем заполыхало в ночном полумраке подругиной спальни. Видно, тема невероятно ее занимала.

– Ты только вообрази себе. Как только Кисс отбыл, я взяла и зачем-то распаковала совершенно новые тапочки на каблучках-рюмочках и в розовых перышках. Из Петербурга летом привезла и берегла для случая, не хотелось за просто так трепать хорошую вещь по дому… Ты, наверное, думаешь про себя – вот дуреха Алена… Стала разыскивать свой заброшенный учебник французского… Захотелось блеснуть хоть парой изысканных фраз на элегантном аристократическом языке, а не на этих примитивных… Прости, Господи, за глупость… Потом задумалась, а в чем современные, действительно богатые дамы катаются на лошадях. Раньше – в амазонках в женском седле, а теперь? Каталогов себе навыписывала по этой теме, а они стоят немалых денег… Вот дурочка, да?

Покупала в «Стине и Стреме» дорогущие ажурные чулки цвета электрик и думала, что вот Алена Линэр, нет – Елена Линэр, в общем-то, неплохо звучит.

Представляла себя, как наяву, в замке с мраморными полами и колоннами: благородного слегка голубоватого оттенка, но с вкраплениями розовых прожилок… Ах, я еще никому этого не рассказывала, только тебе, милая Никочка. Ты уж, пожалуйста, не смейся…

Сижу я в мягком, как теплый пуховый носок, кресле у совершенно огромного белокаменного камина. На хрустальном столике стоит пузатенький бокальчик, а в нем плещется янтарный коньячок. Горят свечи в высоких серебряных, явно антикварных подсвечниках, радужными лучами переливаются стеклянные, в имперском стиле люстры… Знаешь, будто бы видение на меня в тот день нашло, даже как следует работать не могла… За окнами пленительной, в стиле романтизма галереи плещется море и мне слышен мерный шум прибоя… И так хорошо-хорошо, так спокойно, светло и тихо на душе… И тут каминные часы-Пегас с золотым циферблатом начинают музыкально звенеть – отбивают ровно пять ударов…

Прямо как под гипноз я тогда попала. Надо же, а? Теперь самой не верится! Опять пошла в «Стин и Стрем» и там разорилась еще и на немыслимый кружевной корсет. Спрашивается, зачем? Рано или поздно кто-нибудь подвернулся бы и так его для меня купить в подарок… В принципе могла того же Кисса попросить…

Субботним утром специально встала пораньше, чтобы сделать себе легкую огуречную масочку. Такую очаровательную юную свежесть она придает коже… Да ты и сама теперь знаешь…

Нарядилась, подкрасилась, волосы специальным лаком уложила – он придает дополнительный блеск, но в глаза не бьет; приготовила креветочный коктейль, разложила его в половинки авокадо, украсила розочками из сливочного крема и петрушкой… Пыхтела-старалась…

Тут раздался звонок в дверь. Бросила последний придирчивый взгляд на себя в зеркало, вроде выгляжу о’кей, и пошла им открывать. Отпираю дверь и что я вижу?! Вижу одного только Кисса с продуктовыми пакетами в руках. Спрашивать, естественно, ни о чем не стала: я – женщина гордая, а он и сам чуть позже все расскажет. Вероятнее всего, думала я, дружок его просто в магазине чуть-чуть задержался. Кисс же пошел на кухню, как на свою, выложил там продукты, сам стал мариновать, а потом жарить мясо и болтал, болтал без умолку и о том, и о сем, но о друге своем – ни полслова.

Странным это мне показалось, но смолчала, хотя настроение, конечно же, упало.

Дальше сели обедать только вдвоем, выпили вина, и ты только себе вообрази: Кисс наелся, как поросенок, и сразу же стал храпеть… Нет, Вероника, в буквальном смысле этот якобы джентльмен заснул и захрапел прямо на стуле за моим обеденным столом в большой столовой! Терпеть такое безобразие у меня больше не хватало сил…

Толкнула англичанина в бок и говорю: «Я не понимаю, в чем, собственно, дело! Что здесь происходит, Кисс?» Он очнулся и мне в ответ так невинно заявляет: «Ах, прости, дорогая. Совсем забылся. Но сейчас же исправлюсь и опять стану идеальным кавалером; тем более что сегодня ты особо прекрасная, загадочная, удивительная и благоухаешь каким-то новым чарующим ароматом. Это Роджер виноват, я так от него устал… Он со своими мальчиками поднял в доме такой шум. А еще музыка, песни, танцы… У меня совершенно не получилось ночью выспаться». – «С какими еще такими мальчиками? О чем это ты?» – его спрашиваю, а сама явственно чувствую, что холодею: сначала губы замерзли, потом шея, грудь, живот и ноги. Так, наверное, только что умершие себя чувствуют. А он в ответ: «Но ты же сама все понимаешь, моя волшебная царица. Ты ведь ко всему прочему еще очень, очень, очень умная». Сказал, опять совсем расслабился на своем стуле и вознес к потолку ангельский взгляд чистых голубых глаз.

Вот тут-то я действительно все поняла, и возникло нехорошее желание убить, разорвать на части, искромсать ножами, оторвать голову у несчастного балбеса или хотя бы аккуратненько прибить его к стенке… Тебе только признаюсь: все-таки не выдержала и подлила ему в чай несколько капель сильного отечественного слабительного, того, от которого потом голова кружится… Кисс через день звонил и жаловался на гонконгский вирус, а я про себя посмеивалась…

И карточными домиками стали рушиться мраморные французские замки, и по светлым ухоженным пляжам понеслись прочь табуны белых скакунов, и падали в бездонные пучины вселенского мрака и там исчезали великие царства, и дыбились волны, превращаясь в подслеповатые серые камни, и провалились в преисподнюю сверкающие хрусталем горные вершины, и высыхали моря, и текли вспять реки, теряясь в зыбучих песках забвения… Целый мир рухнул в тартарары… Я так явственно это видела, прямо как тебя сейчас… нет, ярче, чем в реальности. Никогда того мира больше не построить, ничего больше не будет…

Вот так бесславно закончилась одна из моих жизней; зато вот эта, настоящая и тягомотная, все тянется и тянется… Ладно, девочка моя, теперь давай спать, а то завтра мне опять вставать на работу ни свет ни заря!

– Ален, а тебе потом бедного Кисса не жалко было? Все-таки он в сущности очень добрый дядечка…

– Ему для его геморроя было даже полезно…

Глава 26

Спустя непродолжительное время Алене пришла в голову блестящая, как она выразилась, идея. Поскольку Норвегия – страна официального социализма (ведь мы на курсах норвежского учили, не так ли, Никочка?! Вырвали-таки скандинавы у русских знамя первопроходцев!), вернее, сочетание в равных долях гуманных коммунистических идеалов (не надо путать с «военным коммунизмом»!) и прибыльных капиталистических принципов, то она должна мне непременно помочь.

– Солнышко! – щебетала оживленная, заалевшая щеками Аленка. – Я заказала для нас время беседы в отделе социального курирования твоей родной Бэрумской коммуны. Сама отпрошусь с работы, чтобы быть там вместе с тобой и поддержать. Ведь у тебя постоянный вид на жительство, ты наверняка имеешь право на помощь. Как же я сразу-то не сообразила!

Коммуна или, проще сказать, райисполком Бэрума, западного пригорода норвежской столицы, считалась самой богатой и самой шикарной во всей Норвегии. Сам Бэрум просто ломился от ландшафтных красот и архитектурных изысков как в коммунальном, так и частном строительстве. Все в пригороде было тщательно досмотрено и ухожено: пляжи, сады, озера, холмы, яхты и прозрачные стеклянные виллы, так загадочно светящиеся по ночам с морского берега. Последнее явно являлось очередным поветрием в стиле современной архитектуры: бэрумские жилища, имеющие вид на море, согласно моде должны выглядеть как бы хрустальными. Очень, кстати, красиво! Богатые бэрумцы, видимо, неукоснительно следуют новомодным архитектурным идеям и веяниям, как самые заядлые из модниц – всем новым шикам и пискам в одежде.

Сама подружка моя иногда работала по соседству в Аскере, в одном из отделений АББ оффшорной технологии, и как раз в тот день до Сандвики – гордой белокаменной столицы Бэрума, ей было ехать всего минут пятнадцать на электричке.

Мы встретились с несколько припозднившейся Аленкой у промерзшего, обледенелого фонтана и пока шли к месту собеседования, я никак не могла унять противную дрожь то ли от холода, то ли от боязни. Говоря честно, было достаточно противно жаловаться, канючить, просить и выбалтывать чужим людям, да к тому же норвежцам, свои семейные беды; да, пусть все они – образованные социологи, социономы и психологи.

– Я сама буду с ними говорить. Все сделаю, как надо, а ты только сиди кивай. Пойми, Вероника, у нас нет другого выхода, – подбадривала меня самоуверенная, собранная подруга – самая настоящая бизнес-леди по виду. Мы быстрым шагом пересекли просторный белокаменный, украшенный оригинальными рельефами и пальмами в мозаичных кадках вестибюль и на лифте поднялись на третий этаж.

– У нас автале (договоренность) на двенадцать со Свеном Свенсоном, – мило улыбнулась моя подруга девушке в приемной. Меня затрясло еще больше.

Через секунду Свен Свенсон возник перед нами собственной персоной и несколько сухо пригласил пройти в свой кабинет. Судя по всему, это был типичный норвежец: малоразговорчивый и малоулыбчивый блондин, высокий и хорошо физически развитый ввиду бесконечных занятий плаванием, бегом и катанием на лыжах и велосипеде. Все они тут такие практически поголовно.

Мы скромно сели, и Аленка на хорошем норвежском приступила к красочному живописанию всех ужасов моего положения и семейной драмы. Мне стало себя жалко, горько и обидно; пришлось украдкой смахнуть со щеки слезинку жертвы мужниного произвола и несправедливо обиженного человека. Я, наверное, в конце концов серьезно разрыдалась бы, но подруга вдруг так принялась сгущать кошмары, что для меня вся история внезапно сделалась как бы не моей. В дальнейшем, слушая некий сценарий для фильма ужасов, я продолжала внимать Алениной речи в некоей озадаченной прострации: она явно спутала Вадима с Акселем, своим вторым мужем.

Еще пришла на память история про одного подсудимого, многочисленные жизненные проблемы которого адвокат так живописал присяжным, что бедняга в конце концов не вытерпел и схватился за голову: «Эх, знал бы, что так кошмарно живу, давным-давно бы застрелился!»

Соционом-психотерапевт обладал явным и ярко выраженным нордическим темпераментом: слушал такой выспренный, полный эмоциональных аффектаций рассказ о человеческих страданиях с невозмутимостью гранитной статуи, и ни одна сочувственная тень не потревожила его массивное белоснежное чело. О чем думал Свен Свенсон, было совершенно невозможно угадать: может, о пиве, может, о романах Кнута Гамсуна, а может, о жизнеформах на Сатурне. «Вот это психотерапевты в Норвегии!» – с полубессознательным восхищением думала я, созерцая абсолютную невозмутимость профессионала. Алена неосознанно пыталась чуть-чуть кокетничать; несмотря на всю глубокую мрачность и мировую печаль в содержании своего повествования, щебетала она голоском весенней пташки и время от времени двумя пальчиками поправляла непокорную прядку волос.

Нет, Алена моя действительно вошла в азарт! Я вгляделась получше; да, в принципе о Свене Свенсоне можно было с легким сердцем сказать, что он интересный мужчина. Только один-единственный раз за все время собеседования заметила я, как из полуприкрытых веками, на удивление васильково-синих, редкостного цвета глаз социального куратора упал на меня сосредоточенно-внимательный и оценивающе-глубокий взгляд: как кусочек летнего неба, мелькнул и пропал в непогодных, неподвижных серых тучах бровей.

– Ну ушла она от мужа и ушла! – в конце концов внезапным ударом грома прозвучал его протяжный, как колокольный звон Большого колокола, медово-тягучий бас, когда Аленка с невероятной страстностью повторила ту же самую фразу в пятнадцатый, наверное, раз. Видимо, любящий тишину леса, долины, горы и плавные воды прохладных спокойных рек Свен попросту не смог выдержать столь сексапильного напора. – Обратите внимание: подобные воспоминания отражаются на вашей подруге не самым лучшим образом. Лучше считать это дело прошлым и думать о том, как жить дальше!

Заметно раскрасневшаяся Аленка, я заметила, слегка разозлилась, отчего ее сильно раскосые многоцветные глаза: зелено-орехово-серые превратились в два совершенно зеленых уголька. Так случалось всегда, когда подружка злилась или нервничала.

– Вы ведь, я думаю, в курсе, что в норвежском государстве процветает национализм, расизм и дискриминация, а русских женщин считают чуть ли не за проституток. Это только в последнее время средства массовой информации вашей страны перестали об этом умалчивать. Как вам кажется самому, в такой нетерпимой обстановке Веронике легко думать о строительстве дальнейшей судьбы?

Я сильно поперхнулась своей же слюной, зато Свен Свенсон ни глазом не моргнул, ни бровью не повел. Он односложным вежливым словом поблагодарил Алену за рассказ и помощь и попросил подругу выйти в приемную и там меня подождать.

– Таковы требования социального законодательства. Я должен побеседовать с клиентом наедине.

Он широко раскрыл перед подругой стеклянную звуконепроницаемую дверь кабинета и вышел за ней следом, чтобы ее проводить в холл ожидания.

– Думаю, что уяснил суть ваших проблем, – немного смягчился саксбехандлер (делопроизводитель по-норвежски), при возвращении в кабинет он перестал прятать за веками и ресницами свои обворожительно синие очи. – Мы вам обязательно поможем. Заполните стандартную схему-анкету и будете ежемесячно получать социальное пособие. Вы сейчас живете у подруги, если я правильно понимаю? Социальную квартиру коммуна сможет вам выделить, думаю, месяцев через четыре-пять – придется постоять в очереди. Если же сами снимете жилье, будем оплачивать. Вам могут понадобиться услуги адвоката и… Вы пишите, пишите.

– Извините, Свен… – пробормотала я, заливаясь краской стыда и запинаясь при каждом слове: Боже, ну отчего я уродилась такой лентяйкой! Ах, как была права бабушка. Сама себя слушать не могу, как будто полон рот камней и прочих фонетических безобразий! Вот быть бы мне такой же бестемт (целеустремленной), как Алена! – Я боюсь понаделать ошибок в норвежской грамматике. Не поможете ли правильно заполнить анкету?

Допускать элементарные орфографические ошибки в тексте было ужасно стыдно, тем более что не только в русской (упаси Боже!), но даже в английской грамматике и стилистике я была достаточно сильна. Литературно-языковый стыд намертво привила мне родная мама, которую стилистические неточности и небрежная семантика в редакционных рукописях могли прямо-таки до слез довести, что уж тут говорить о нарушениях в правописании… Английского, правда, мама не знала и контролировать меня в нем не могла, зато своим французским втайне гордилась. Естественно, сначала меня хотели определить во французскую спецшколу (французский язык казался маме гораздо красивее всех остальных, да и работала она большей частью с французскими переводными журналами по архитектуре), да туда ездить было далековато – почти на другой конец Москвы.

Свен молча кивнул в ответ и принялся зачитывать вопросы вслух, а я ему отвечала. Мало-помалу я к нему привыкла, перестала опасаться и стесняться, он вроде бы стал выглядеть повеселее, чем в начале визита. Я вообще питаю большую склонность и доверие к людям, у которых руки всегда остаются спокойными.

– Знаете, что я мог бы вам предложить. Мне все-таки кажется, у вас нервная система не совсем в настоящее время в порядке и какая-либо активность в таком достаточно болезненном состоянии вас к хорошим результатам не приведет. Психологические раны часто представляют собой более тяжкие увечья, чем физические; разница лишь в том, что первые не столь заметны взгляду. Внутри вас будто бы находится стальная сжатая пружина; когда-нибудь она разожмется и, возможно, разожмется не вовремя. Не поехать ли вам на время в неврологический санаторий восстановиться?

Уж чересчур длинной для столь немногословной натуры показалась мне тирада делопроизводителя – неужели я настолько плоха?

– Могу гарантировать, вам там будет хорошо и спокойно.

– Нет, нет. Спасибо, нет!

Я почти испугалась. Мне норвежский сумасшедший дом предлагают! Вот до чего докатилась!

– С моими нервами совсем скоро все будет в полном порядке. Я учусь, сложные экзамены сдаю и по Люниксу, и по Новелле, и языки программирования, и Сиско… Мне следует как можно скорее найти работу, обустроить свое местожительство и тогда все само собой наладится.

– Ну как знаете, русская гражданка Вероника Малышева, решать вам. Кстати, если надумаете покупать мебель, можем выделить вам некоторые средства на этаблирование. Составьте в этом случае список первоочередных необходимых предметов, прикиньте примерные расходы по расценкам в ИКЕА. Если возникнут какие-либо проблемы, звоните мне сюда и не стесняйтесь. Я то же самое, что ваш персональный врач. По закону королевства Норвегии вы находитесь в трудной ситуации и вам положена помощь.

Совсем не первоначальный пронзительный и острый луч-рентген излучали изумительные глаза сидящего напротив человека, но ласковое и утешительное сияние как бы из окон отчего дома. Очень это меня тронуло, и одновременно я удивилась, как же быстро чужая страна Норвегия стала казаться родной и близкой, а в общем-то далекий от моих жизненных перипетий чиновник – чуть ли не близким родственником.

Так вот где обитает «социализм с человеческим лицом»! По моим чувствам – так как будто что-то очень хорошее свалилось с неба, и, почти умирая от нахлынувшей благодарности, я едва сдерживалась, чтобы не расцеловать «бехандлера» в нордическое лицо с ярко-синими очами Пана – древнегреческого бога свободной и дикой природы.

– Бестолковый норвежский чурбан! – в сердцах высказалась Алена, как только куратор лаконично попрощался с нами в общей приемной. При его появлении она сразу же натянула на свое хорошенькое личико высокомерную гримаску примадонны, но кураторское нордическое лицо, так же, как и его широкая спина, отреагировали на все с одинаково безразличным спокойствием.

– Да нет, Ален, не наезжай зря. Он вроде бы к концу разошелся и ничего стал.

– Ах, все равно – очередной норвежский свинопас! Ну и манеры – нет слов…

Негодующая на норвежских мужчин подружка со слегка резковатым для нее напутствием вручила мне дубликат ключей от своей квартиры и заспешила обратно в офис. Я сердечно поблагодарила ее за помощь в многотрудном деле, но слова пришлись в быстро удаляющуюся кожаную спинку. Все-таки много на свете хороших людей, готовых помочь ближнему своему!

Норвежцы молодцы: живут на «нефтедоллары», как и Россия, но зато догадались создать Норвежский нефтяной фонд, и многие, многие поколения сумеют воспользоваться доходами от умно вложенных государством инвестиций в самые выгодные финансовые активы по всему миру. Будет Норвегия жить – и в ус не дуть, а на дорогой Родине все, как всегда, разворуют без всякого для людей толку. Эх, Россия-матушка, ну почему у тебя извечно дела идут по кривде, а не по правде?!

* * *

С сыночком своим я теперь тайно встречалась на его продленке, которую он, как и при мне, посещал три раза в неделю. После компьютерных лекций я обычно покупала Игорьку чего-нибудь вкусненького, что он больше всего любил, или же какую-нибудь милую мальчишескому сердцу безделку, а если позволяли в тот день мои финансовые возможности, то и другое вместе. Радостная потом ехала в школу и, сидя рядышком с сыночком на скамеечке, с молчаливым восторгом любовалась веселым ласковым мальчиком, с аппетитом уплетающим пастилки и увлеченно повествующим о, например, непростой, полной опасных приключений и неожиданностей жизни дигимонов. Я уже знала, что его отец никогда не упоминает обо мне – как если бы я вовсе не существовала в природе. Теперь он сам готовит вкусные обеды, а если не хочет готовить – просто ведет ребенка в ресторан. Еще они ездят на футбол, регулярно бегают по утрам, занимаются теннисом, сражаются в компьютерные игры или играют в шахматы.

Вадим работает как обычно. Вечерами смотрит телевизор и иногда, верно, вспоминая юношеские годы, сидит в позе лотоса или какой другой медитационной позиции согласно учениям йогов. Но, имея пылкое воображение и отлично зная весьма, мягко выражаясь, непростой нрав мужа, я живо представляла картину, как иногда в сумерках, вовсе не зажигая света, он, недвижим и мрачен подобно скале Неизбежности при спуске в ад в талантливом описании Данте Алигьери, возвышается в своем любимом кресле, суровую думает думу, и суд его беспощаден. Горе на бедную мою бедовую головушку. Гнев, пепел, горе…

Да, при таком раскладе дел не то что встречаться с Вадимом, а даже с ним говорить по телефону у меня не возникало ни малейшей охоты. При одной лишь мысли о подобной случайности неприятные холодные мурашки сразу же разбегались по всему телу, так что и речи быть не могло добровольно нарываться на мужа в моем нынешнем состоянии.

Однако «тайные вечери» со своим собственным ребенком также казались диким абсурдом. День за днем я прокручивала в голове ситуацию, рядила так и эдак, упорно искала выход. В конце концов пришлось себе признаться, что своими силенками тут никак не обойтись и все же следует сходить хотя бы на консультацию к бесплатно предоставленному адвокату. В адвокатской конторе широким крепким (я чуть не вскрикнула!) рукопожатием меня встретила очень плечистая, как мяч плотная, мужеподобная блондинка. Твердость ее руки и мощь трубного гласа лишь по недоразумению природы могли принадлежать женщине, а не полковому командиру – боевой гордости очень выдающейся в техническом и военном отношении армии-победительницы. Поначалу слегка опешив, я вспомнила, что в передовой в смысле борьбы за равноправие полов Норвегии такие дамы вовсе не редкость. Они гордятся собой, в особенности твердой уверенной поступью, силой своего вездесущего рукопожатия и лаконичной утвердительностью речи, спорить с которой выглядит небезопасно. Интуиция подсказала мне, что я попала к правильной женщине: наверняка в острой критической ситуации упрямство, упорство, настойчивость и суровость адвокатши, пожалуй, покажутся ничуть не меньшими, а то и превзойдут на порядок одноименные качества любого мачо-мужчины. Вот уж перед чем Вадим точно не устоит, потому что даже внешне на фоне этой дамы-танка даже очень крутой муж начнет производить впечатление мечтательно-хрупкой студентки консерватории по классу скрипки, то и дело весьма очаровательно краснеющей по пустякам, а вовсе и не в результате темпераментных вспышек гнева. Адвокатша все тем же трубным гласом подъема мертвых из гробов проинформировала меня о моих правах и обязанностях в гуманном свете норвежского законодательства. К сожалению, не все детали мне удалось уловить в ее громкой речи – слегка подсел слух в правом ухе. Когда же я своим стонущим лепетом обрисовала ей, как могла, ситуацию забитой восточной женщины, на лице защитницы лишь криво изломилась левая бровь и дернулась правая скула. Конечно же, с ней такого в принципе случиться не могло в соответствии с крылатым выражением одного писателя-шутника: «Это не может быть, потому что этого не может быть никогда». Сразу стало понятно, что она профессионал – рвалась в дело, как боевой конь в гущу сражения.

Мужественная адвокатша настоятельно предлагала начать штурм бывшего мужа сразу по всем возможным направлениям, но я серьезно опасалась последствий столь глобальной войны и все разговоры сводила пока только к ребенку. До получения социального жилья или работы, чтобы снять квартиру, я зависела от Алены и вовсе не была уверена, что она будет в абсолютном восторге, если еще и мой сыночек к ней вселится. Иногда я чувствовала, что явно стесняю подругу, а иногда, наоборот, она говорила, что «Вероника – единственный свет в моем одиноком окошке, когда идешь с работы, и теплый дымок еле-еле тлеющего очага», обижалась даже за саму мысль о переезде. Тогда решимость съехать снова падала до точки замерзания. Стало казаться, что мои нерешительность и неуверенность вконец разочаровали амазонку от юриспруденции, и я окончательно и бесповоротно упала в ее глазах и мнении. Дама-танк заметно поскучнела, притушила энтузиазм, верно, с горя закурила и, выпуская красиво колечки сиреневого дыма, в конце концов предложила более-менее, с моей точки зрения, приемлемый вариант: она пока напишет и отошлет официальное юридическое письмо отцу ребенка с требованием-предложением отдавать сына матери каждый уик-энд с пятницы вечера до утра понедельника. Клиент может зреть дальше!

«Пусть хоть не на все, но хоть на какие-нибудь дни Вадиму придется согласиться. В конце концов он получит официальную бумагу с законными, юридически обоснованными и подкрепленными ссылками на разные параграфы требованиями, а не заплетающиеся речи дрожащей жены, которыми ему так легко пренебречь. А когда перееду от Алены, сразу же заберу Игоря к себе насовсем», – так мне думалось при возвращении из юридической конторы обратно на автобусную станцию в Сандвике. В моем понимании сегодня был сделан важный шаг, и я даже чуть-чуть гордилась собой – впервые за бесконечно долгое время. Вокруг разливалась-звенела бодрящая прохлада солнечного зимнего дня и так легко-легко похрустывал снежок, приманивая взгляд россыпью алмазов и там, и сям. Просторно и тихо-радостно стало на душе. Через неделю я перезвонила адвокатше-гренадерше и сообщила, что собираюсь твердо настаивать на постоянном проживании моего сына со мной. Она пообещала послать отцу ребенка второе письмо с изменениями в наших требованиях.

Глава 27

– Ален, лапушка, твои коллеги еще не просмотрели мои документы о трудоустройстве?

Тихое, ленивое субботнее утро. Мы с подружкой только что проснулись и нежимся – друг на друга любуемся в ее широкой двухспальной постели. Любимец Алены – игрушечный медведь Томик в полосатой пижамке лежит на ковровом покрытии жемчужного цвета слева от меня. Сквозь неплотно задернутые шторы несмелые лучи застенчивого зимнего солнца в виде утешительного приза за холодное время года слегка золотят наши с Аленой, еще свежие после сна и потому обманчиво кажущиеся гораздо моложе, чем на самом деле, лица.

– Ой нет, солнышко, все никак не получается, как назло должны до Рождества сдать срочный проект, а в срок не укладываемся. Так они прямо горят-пылают на работе, ведь основные специалисты и вечера проводят в офисе, и частенько все выходные. Но ты особо не беспокойся, куда они денутся, проверят рано или поздно. Ты лучше сделай вот что: к следующей неделе распечатай свое резюме еще раз – я договорюсь о встрече со старичком из Инженерного общества. Помнишь, тебе о нем рассказывала! Сходим к нему поговорить, у него большие связи – может, что хорошее и присоветует.

Я обрадованно улыбнулась: уборка и мытье полов по частным домам и парикмахерским мне, честно признаться, уже успели предельно прискучить, если не сказать больше. Я так много лет училась, была вся такая из себя. И вовсе не считала, что мое жизненное предназначение лежит в области мытья чего-либо, а любые виды уборок еще в родном доме осточертели донельзя. Я чувствовала отчаянное желание выбраться из заколдованного круга, просто когда нужны деньги, особо выбирать не приходится. Прожив у подруги почти месяц, я сочла себя обязанной начать платить ей за аренду помещения и связанные с моим пребыванием неудобства, как нормальный квартиросъемщик. Петербургская барышня, конечно же, поупрямилась слегка ради приличия, но все же была почти откровенно рада.

Аленка со сладким стоном зевнула и с явным удовольствием потянулась.

– Все забываю тебе передать. Коля тебя упорно разыскивал, но никогда не мог застать; я ему рассказала, что временно живешь у меня. Так вот что он нам предлагает: в воскресенье в посольстве состоится рождественский вечер с фуршетом и концертом, так он нас с тобой туда приглашает. Просил также захватить с собой купальники и…

– Ой, неужели в нашем посольстве дипломаты во время приемов купаются? – страшно удивилась я.

– Ника, Ника, когда же ты станешь взрослой? Сначала дослушай меня до конца. Колины друзья-журналисты в тот же вечер организуют свою коктейль-пати в конференц-зале гостиницы «Радиссон». А там будет бассейн, две джакузи, сухая и влажная сауны, солярий и все в таком же духе. Очень полезно для кожи! После посольства можно поехать туда. По-моему, отличное предложение.

– Может быть, но у меня здесь нет ни вечернего платья, ни купальника, ни нарядных туфель.

– Это вовсе не проблема. Дам тебе в аренду какие-нибудь из своих. По размеру одежды мы, в принципе, совпадаем; только ты чуть полнее, а размер обуви у меня на один больше. Значит, решено: повеселимся, приободримся, приобщимся к культуре, заодно искупаемся. Теперь, душечка моя, подъем, зарядка, массаж, душ. И не лениться!

Мы встали с постели одновременно: Аленка вскочила упруго, как мячик или пружинка, я – «вермишелевой кулемой» шатаясь из стороны в сторону, так еще в родной семье в «школьные годы чудесные» именовались мои горе-подъемы. Много лет утекло с той поры, но я не больно-то изменилась.

В день посольского «бала Золушек» мне на выбор Аленка выдала два шикарных платья: бархатное лиловое с аппликацией в виде серебряной бабочки, обнимающей крыльями левую грудь под довольно низким декольте и шелковое золотисто-кремовое типа греческой туники. После нескольких, полных мучительных сомнений примерок я остановилась на тунике: не так, конечно, шикарно, но зато классически мило. Я действительно очень радовалась предстоящему мероприятию, даже мое подсознание в самый первый раз за все время забыло напрочь о текущих неприятностях, хандре и проблемах, гвоздем засевших в мозгах. Быть свободной – Боже, какое удивительнейшее чувство! Вроде я от восторга стала мяукать веселую песенку.

Сама Алена облачилась в невероятно стильное платьице цвета горячего шоколада, того самого шедеврального фасона, в который одеты все мадонны на картинах итальянцев в эпоху раннего Средневековья, и подпоясала это великолепие золотистым пояском от Версаче. Туфельки мне достались остроносенькие, низенькие, из светло-бежевой замши, зато подружка встала на черные, лакированные, самой наимоднейшей изогнутости крутые каблуки с несколькими тоненькими цепочками вокруг щиколотки и пальчиков.

Пока возились с лицами да с прическами, начали слегка запаздывать. Николай на дипломатической машине взамен сказочной кареты из тыквы уже некоторое время напрасно ожидал выхода Золушек из подъезда. Накинув на плечи белую шубку, я спустилась к нему первой, а Аленка замешкалась в ванной, втирая в веки и шею какие-то суперкремопудры. Опаздывать было как-то против моих внутренних правил, я очень гордилась тем своим качеством, что минута в минуту являлась на любую встречу – ни позже, ни раньше. Просто был пунктик в моей голове, а тут задержалась.

Николай с радостной лучезарной улыбкой вышел из машины и с раскрытыми объятиями устремился мне навстречу.

– Ну, наконец-то! Снова вижу перед собой чудную Нику – женщину с вечно поющими глазами. Слушай, а ты отлично выглядишь. Это не просто расхожий комплимент, это чистая правда. А то тут Алена рассказывает: Ника теперь всегда грустная, часто плачет и пребывает в непроходящей депрессии. Она даже со мной советовалась, что в таких тяжелых случаях следует делать. Только ей не говори, что проболтался. А то наша подруга иногда становится вспыльчивой по пустякам. Женское настроение действительно никогда не предугадаешь…

– Я теперь не столько чýдная, сколько чуднáя – вроде бы разница только в словоударении, но как многое меняется! Однако со мной все уже гораздо лучше, даже чувствую, что расцветаю вновь, как майская прерия. Погляди на меня – разве не так? – вдохновенно ответила я, но при этом начала краснеть и через секунду опустила глаза. Опять, опять припомнились всяки муки… О, Господи, ну когда это кончится?! Мне не хотелось признаваться, что на самом деле совершенно непредсказуемые приступы буйной слезоточивости накатывали на меня регулярно и неконтролируемо; особенно огорчало, что и в общественном транспорте тоже.

В такие мучительные моменты словно туман застилал глаза, к горлу подкатывал жесткий ком, удары сердца превращались в удары огромных молотов и отдавали глухой болью в виски и темя, а под бледно-голубым небом вдруг виделось второе, бесконечно черное с красными подсветами небо, и оно чем-то непонятным угрожало мне. Я почти теряла ориентацию в пространстве, вязкое ощущение полной заброшенности, никчемности и ненужности с неудержимыми слезами из глаз накатывали подобно цунами, гнет мучительнейших раздумий захватывал в рабство целиком все мысли, мир вокруг резко погружался в непередаваемо болезненный мрак – в такие мгновения остро не хотелось жить. Можно себе вообразить удивление водителя и пассажиров при виде меня в таком состоянии! Конечно же, я пыталась сдерживаться. Но не всегда с успехом.

Зато во время работы с компьютером подобного не случалось ни разу, наверное, виртуальная реальность на время отсекает страдающую часть мозга. Алене же я старалась своими переживаниями не досаждать. Подруга – не психотерапевт и не обязана постоянно купаться в чужом душевном болоте, в котором самому противно до смерти. По крайней мере так принято на Западе. Поэтому я распускала себя только теми вечерами, когда Аленки не было дома – включала душ и под шум воды тихонечко скулила в ванной. К моему облегчению, подружка нередко до утра праздновала трудовые победы со своим веселым интернациональным коллективом. Да, мне бывает здорово не по себе, но неужели же подавленное состояние так заметно? Сознательно ведь стараюсь скрывать. Или, может статься, вовсе и не тихонечко, как мне самой кажется, поскуливаю, но вою в полный голос, и Алене соседи доносят?

Лишь минут через пятнадцать после моего «явления народу» благоухающая нежнейшим запахом духов «Элизабет Арден» подружка спустилась пред наши очи, и в черном «Мерседесе» все вместе мы тронулись, наконец, на многообещающий бал-концерт.

Мимо красиво подмерзшего, манящего далекими золотистыми огоньками побережья мы с ветерком выехали на премиленькую полную всевозможных посольских особняков улочку, и перед нами медленно раздвинулись орнаментальные металлические ворота, для привлечения гостей обозначенные двумя гордо полыхающими в ночи факелами. Презентационная вилла русского посольства находилась в самой глубине заснеженного сада, и Николай начал рассказывать, что летом здесь все совсем не так, как сейчас. Летом с открытой посольской веранды открывается чудесный вид, где вдалеке, за нежно-зелеными деревьями, виднеется лениво колыхающееся море, в саду, в зарослях черемухи и сирени, благородно бледнеют фигуры греческих богов и богинь. Теперь же, к сожалению, вместо богов видим мы лишь грубо сколоченные ящики.

Компания наша несколько припозднилась с прибытием: одетая в торжественное черное платье ответственная дама с высокой прической времен Льва Толстого уже заканчивала вступительную речь о каких-то лауреатах всевозможных международных конкурсов, Государственных и прочих премий, народных и заслуженных деятелей искусств, к тому же успевших подготовить более шестисот студентов к вступлению в самостоятельную музыкальную жизнь. Кто-то встал и любезно предоставил мне место в зале на типичном «стуле из дворца», по-видимому, одном из тех, за которыми так страстно охотились великие аферисты из «12 стульев»: О. Бендер и И. Воробьянинов. Стульчик обладал кокетливо прогнутой спинкой в изящном декоре, нежно-полосатенькой в зелененький цветочек округло-грушеобразной мякотью сиденья, женственно завлекательным «телом» в виде скрипочки и ножками «как у бульдожки», но и не лишенными грациозности в то же самое время. Я про себя засмеялась: вот не думала, не гадала, что и на таких придется посидеть и надо бы сиденье незаметно прощупать – а вдруг внутри действительно полно бриллиантов. Через несколько минут решила посмотреть на публику и огляделась вокруг: нарядные, прекрасно одетые, аристократично холеные интернациональные гости, казалось, всей душой внимали словам докладчицы в бархате. Наконец она окончила, все обрадованно зааплодировали, и переводчица начала переводить сие краткое выступление для норвежской части гостей. Впереди замаячила перспектива еще одного повторения доклада, но уже на английском. Я подумала, что совсем напрасно торопила Алену, прямо сидящую сейчас через три кресла от меня, и сконцентрировала внимание на стройной пушистой елочке.

Всем своим видом посольская елочка в больших матово-золотистых шарах, точно такого же размера бантах и белых атласных лентах, струящихся полосами вольно ниспадающим с самой верхушки до пола, напоминала скорее о свадьбе, чем о Рождестве и Новом годе. О, да – она была похожа на сияющую счастьем юную невесту!

Норвежский вариант текста оказался на удивление краток, а по-английски вступительное слово решили вовсе не зачитывать. На сцене, возле черного элегантного рояля «Стейнвей и сыновья», наконец-то появились два солидных господина в смокингах: один композитор и один певец – вышеупомянутые лауреаты всевозможнейших конкурсов и премий. Концерт начинал композитор. Он сел за «Стейнвей», решительно откинул фалды фрака и заиграл собственные сочинения. Игра была поистине виртуозной. Мне стало казаться, что дивные сверкающие звуки словно с небес начали стекать на вдохновленный пианистом рояль, на висящие в зале романтические пейзажи суровых норвежских скал и фьордов, на искрящиеся бриллиантовыми брызгами хрустальные светильники, на золоченые в виньетках зеркальные рамы, на лица зачарованных слушателей, делая всю картинку удивительно чудесной и светлой. Под переливы возвышенно-глубоких и одновременно полных неземной нежности звуков музыки в околдованно замерший зал ворвались пьянящие запахи цветов, легкий шаловливый голубой ветерок с солоноватым привкусом моря, игривые лучи весеннего солнца и чудные, волшебные и добрые сказки.

Композитор доиграл свои «Маленькие серенады», под шквал аплодисментов улыбчиво раскланялся во все стороны и вернулся обратно к роялю, a там к нему присоединилась тоненькая, как березка, девушка-скрипачка. Прежняя «бархатная» дама торжественно пригласила на сцену певца, он начал с арии из оперы «Паяцы». Да, такое можно услышать лишь в русском оперном театре – бескрайнюю удаль и ощущение, что ты лишь на волосок от падения в бездну миров. О Боже, как же хорошо мне было знакомо это чувство!

И будто прорвалась во мне плотина и хлынули внутрь неудержимые воды великой древней реки, а может, это потоки горящей вулканической лавы сметают все на своем пути и заливают весь зал. Страдающий до безумия голос звучал из глубин некоей разбушевавшейся стихии, и оставалось лишь дивиться, почему вибрирующая, как во время землетрясения, вилла вместе с сидящей в ней несколько ошалелой публикой каким-то чудом еще удерживается на Драменсвее, а не улетает покорной щепкой в открытое море. Да, певческий голос был велик и могуч, а концерт понравился мне необыкновенно.

Слушатели хлопали неистово, несколько раз вызывая музыканта и певца на «бис» и тем затягивая время выступления. Наконец решительная посольская дама в черном преподнесла им помпезные букеты и пригласила всех присутствующих в соседний зал на фуршет. За легкими закусками и винами, по ее предложению, дорогие гости должны были расслабиться, обменяться впечатлениями и обсудить волнительные проблемы современности.

Исполнительная переводчица все это добросовестно перевела, и уважаемые гости предпочли начать с закусок, оставив на потом проблемы современности. Все успели сильно проголодаться за время концерта, потому с горячим энтузиазмом потекли к столам с красиво оформленной едой и приятными напитками. Благодарная толпа поклонников быстро окружила выдающихся музыкальных талантов, надолго взяв их, бедненьких и голодненьких, в свой плен. Я пристроилась в конец змеистой очереди, взяла себе фарфоровую тарелочку, приборчик и салфеточку и попутно начала интеллигентную беседу о русской классической музыкальной школе с пожилой английской парой.

Пестрое многообразие посольских угощений раскрыло передо мной, успевшей проголодаться, свои многообещающие перспективы. Воображая себя чистокровной аристократкой, со слегка оттопыренным в сторону мизинчиком я облизнулась и последовательно положила в тарелку канапе разных видов: с черной искрой и долькой лимона, с французским плесневелым сыром и виноградинкой, с утиным паштетом и ананасинкой, с розоватой форелью и долькой киви. Манерами уподобляясь Анне Карениной, я двумя пальчиками изящно приподнимала канапе с торжественных посеребренных подносов за торчащие посередине остроконечные штыречки, как вдруг кто-то легко, но вовсе не слабо толкнул меня в поясницу.

– Здорово, что у тебя очередь подошла, а то кушать хочется, но ждать неохота.

Алена пристроилась к моему правому боку и застенчиво принялась выбирать еду. С какой стороны ни поглядеть, а мы с подруженькой явно являли из себя девиц из хороших семей. Поэтому ничуть не сомневаюсь, что в обществе чопорных наследных принцев с королями произвели бы неотразимое впечатление. Сама первая дама посольства – супруга Чрезвычайного и Полномочного посла, стоящая в очереди чуть позади, удостоила нас своим вниманием. Наша высокоодухотворенная беседа с очень милой, простой и приятной «чрезвычайной супругой» началась со сравнения музыкальных достоинств русских опер с немецкими, а последних с итальянскими, плавно перетекла на идеи русских мыслителей начала ХХ века и бурно устремилась к предпочитаемым стилям в архитектуре и градостроительстве.

Очаровательно раскрасневшаяся и живописно чуть-чуть растрепавшаяся Алена сразу же оседлала любимого «конька», а супруга посла, по крайней мере с виду, с почтительным наслаждением внимала тому рассказу.

– Сант-Джованни-Пауло – единственный готический собор в моей любимой Венеции. Готика – это как проблеск сознания в тяжело больном воображении; этот стиль совсем не характерен для пышной, ренессансной Венеции. Некоторая нынешняя обшарпанность и заброшенность придает городам подлинность и естественность – это как бы античность с проблесками декаданса, и, согласитесь, именно это так роднит Венецию с Санкт-Петербургом. Вообще город со стороны воды воспринимается совершенно по-иному, вы согласны? Правда, при самом первом визите Венеция меня не поразила, хотя в ней, как это обычно бывает, я не нашла ни одного места, напоминающего места в каком-нибудь другом городе. Но потом меня совершенно потряс Тинторетто. Это случилось так внезапно…

«О, слышала, слышала эту тираду. Совсем вскоре Аленка поедет дальше по накатанной колее: Исаакий, крепость, Русский музей, Эрмитаж, кони Клодта, сфинксы. Если существует хоть малейшая возможность свести разговор к Петербургу, она туда его сведет. Как же ужасно хочется выпить и хоть чуть-чуть согреть душу, а то что-то внутри снова начинает сводить, как ногу во время долгого заплыва», – с внезапно накатившей тоской подумала я, устремив страждущий взор в глубь анфилады комнат. Там, в прекрасной дали, у белоснежного мраморного камина с позолотой трое товарищей в белых перчатках наливали гостям в высокие хрустальные бокалы все, что те желали: любые коньяки, водки, ликеры, виски, пиво, воды, соки в неограниченных количествах. Ну не чудо ли, в самом деле? Вот за что люблю широкую и щедрую русскую натуру!

Как бы увидев за линией горизонта нечто загадочное и влекущее, я незаметно и плавно растворилась в текущей мимо разноязычной толпе гостей и поплыла к заветной цели. Увлеченные столь захватывающей светской беседой благородные дамы не заметили «потери бойца». Волной народного прилива прибитая прямо к накрытому торжественной бордовой скатертью с золотым орнаментом, сплошь уставленному всецветными бутылочками, стаканчиками и бокальчиками с уже налитыми разнообразными напитками, поистине пиршественному столу, я с прежней грациозной аристократичностью опрокинула рюмашечку «Мартеля». Горделивый кельнер в перчатках приветливо спросил, не желаю ли я чего-нибудь еще, и секундой позже, со всевозрастающей аристократичностью и более грациозным движением руки я опрокинула вслед рюмочку «Наполеона». Потом продегустировала что-то еще… и снова чуть-чуть пригубила другого…

Всем довольная, вполне согревшаяся и пошатываясь совсем слегка, отошла от красного стола. На душе сделалось безумно хорошо, а голова заработала на редкость четко и ясно. Всех замечательных людей в зале хотелось пылко расцеловать, но я зорко за собой следила: заранее прикидывала дистанцию и траекторию свободного фланирования по залам и тщательно контролировала телодвижения и координацию в многочисленных, обрамленных как бы сияющим расплавленным золотом зеркалах. Так, бредя и бредя вперед без всякой цели, направо и налево аж на трех языках я отпускала окружающим действительно искренние, идущие из самой глубины сердца комплименты. Люди ласково улыбались мне в ответ. Только один раз какой-то джентльмен с пивом наскочил на меня лоб в лоб; я не успела увернуться и за то была им слегка облита. Вина, собственно, лежала вовсе не на мне, а на джентльмене, который ее сразу же осознал в полной мере и рассыпался в извинениях.

Вдруг стоящий рядом с нами невысокий черноволосый и веселый мужчина с зажигательной белозубой улыбкой, на которого тоже случайно упало несколько капель пива, обратился прямо ко мне:

– А как вам, очаровательная незнакомка, понравился концерт? Дивно и чудесно, не правда ли? На вас с вашей незабываемой подругой обратил внимание сразу же при появлении здесь и спешу заметить, что такие женщины являются самым прекрасным украшением сего вечера.

Я же, сознательно и бессознательно ожидавшая, что он сейчас представится: «Я Буба из Одессы, здрасьте! Хочу открыть вам маленький секрет» – до того он был похож на Бубу-артиста, сразу же переспросила:

– Да, мы-то и есть бриллианты чистейшей воды! А вот вы, бьюсь об заклад, из Одессы?

– Нет, я не из Одессы, я из Новосибирска. Но если прекрасной даме хочется, чтобы я был из Одессы, то я к вашим услугам.

– А вы тут кто и как вас зовут?

– Зовут Валерианом. По специальности я пластический хирург, причем прошу заметить, что довольно известный – профессор на своем поприще. А сейчас числюсь врачом при посольстве.

– Боже мой, вот это да. Наверное, дипломаты и советники все настолько здоровые люди, что им врачи обычных специальностей: терапевты, отоларингологи, на худой конец, простые ревматологи не требуются. Они как чуть что, так, видимо, сразу внешность целиком меняют и идентификацию, чтобы в дальнейшем родной и любящий отец не опознал бы. Совсем как в фильме про Джеймса Бонда в Корее. Бьюсь об заклад еще раз, что вы имеете дело исключительно со Штирлицами, Рихардами Зорге и Абелями нашей военной разведки.

– О, в этом вы абсолютно правы в своей прозорливости. Но не только ценные агентурные разведчики, но и красивые женщины входят в основную группу моих постоянных пациентов. Ведь милые дамы всегда способны лишить любого разведчика его аналитических способностей. Хочу открыть вам небольшой секрет: своими глазами совсем недавно наблюдал, как у обворожительных дам ловко это получается! Некоторые тут совершенно головы потеряли, а такое редко к добру и часто заканчивается весьма печальными результатами.

Тут мое внимание привлек негромкий, но любопытный разговор. Я улыбнулась хирургу самой милой из своих улыбок и с невинным восклицанием: «А вы, случайно, не видели Николая Ивановича? Ах, куда-то он совсем запропастился и найти не могу…» плавно от него отплыла. Как можно ближе подошла к увлеченным собеседникам и чутко прислушалась. То был душевный разговор двух писателей о своих творческих и издательских муках. Одним из них был сам посол России в Норвегии, оказывается, ко всему прочему, он любил сочинять романы. Аккредитованный в Норвегии журналист ТАСС рассказывал послу о протекании собственного творческого процесса: он как раз писал полную биографию великого оперного баса Федора Шаляпина, абсолютным фанатом которого, несомненно, являлся. Так совсем скромненько стояли они в одном из самых отдаленных и затемненных уголков виллы и тихонечко беседовали об удивительнейших вещах.

К сожалению, дослушать ту беседу до конца мне не пришлось: большая норвежская компания меломанов, которой некоторое время назад я щедро расточала улыбки и комплименты, меня обнаружила и попросила помочь с переводом некоей брошюры. Их интересовало, как же построено музыкальное обучение детей в России, какие требования предъявляются на экзаменах в консерваторию и какие музыкальные произведения входят в обязательную программу. Такое создавалось впечатление, что все они сжигаемы неукротимым желанием ехать в Россию и учиться там музыке и пению.

Девушка-подросток примерно лет пятнадцати не выдержала и при всех горько зарыдала, когда ее матушка – русская жена именитого норвежского мужа, громогласно объявила стоящему невдалеке композитору о полной творческой бесталанности родной дочери в исполнении фуг Баха, умоляя его взять бестолкового ребенка в свои руки. Я вздрогнула, подумав, что надо бы бедного ребенка поймать в каком-нибудь тихом уголочке да постараться утешить. Несмотря на легкое головокружение и отвлекающие моменты, я все же весьма неплохо справилась с переводом на норвежский и страшно удивилась сама себе. «Уж такое дело надо непременно отметить!» Решение мое было быстрое, но твердое. Обиды, боль, неприятные воспоминания и жизненные проблемы жадными акулами начали всплывать на поверхность, и трезветь дальше мне было совершенно ни к чему. На обходном, чтобы никто больше не остановил с разговорами, пути через холл при входе, через запасную галерею к заветному столу с напитками темнее и ночи и тени отца Гамлета, вместе взятых, передо мной возникла печально задумчивая фигура Николая. Нарочито скрывая себя в полусумраке, он живописно напоминал самого Демона – духа изгнания, находящегося в неизбывной печали по поводу изначально неверного выбора жизненного ориентира.

Я потеряла Колю из виду сразу же после начала концерта и до этого момента ни разу с ним не пересеклась. Совершенно несвойственная такому всегда оживленному человеку мрачная угрюмость была написана на его словно бы закаменевшем лице, которое я сейчас наблюдала как раз в профиль и согнутых, сложенных, как крылья, плечах. Интуитивный страх от какой-то невнятной, нечеткой, но каким-то боком касающейся меня угрозы удушливо сдавил горло. А впрочем, я теперь все плохое принимала на свой счет и опасалась неисчислимых напастей со всех сторон.

Подойдя поближе, встала рядышком и участливо коснулась Колиного плеча. Николай вздрогнул, чуть обернулся, заметным усилием воли согнал с лица самоубийственное выражение и молодецки выпрямился.

– А, прелестная шалунья, ты где пропадала? Несколько раз пытался разыскать милую насмешницу Нику, но не удалось. Кстати, Алена тебя тоже искала.

Боже мой, даже смех у него изменился – стал более глухим, как кашель.

– Тебе нездоровится, Коленька?

– Нет, с этим все хорошо, – с секундным замешательством ответил он. – Пойдем, дорогая Ника, выпьем и пожелаем друг другу удачи. Она нам скоро понадобится.

Снова дипломат и джентльмен, он нежно взял меня за пальцы и решительно повел туда, куда я и сама стремилась.

– Я тебе очень рекомендую попробовать Реоху Ресерву урожая 1994 года. Это хорошее испанское красное вино с совершенно очаровательным вкусовым букетом. Реоха по-испански значит река, а ресерва означает «выдержанное». Тебе понравится! А еще обязательно продегустируй французское Пино де Шарентез.

Атомными ледоколами мы резво врезались в оживленную людскую толчею, и Коля по-рыцарски ухаживал за мной в смысле собственноручно разливал спиртные напитки из тяжелых бутылей; подобной ответственности он не доверил даже людям в белых перчатках. Все вина мне действительно понравились. Держа в руках наши напитки, мы благородно отошли к камину, на который я жаждала облокотиться как можно скорее и тем замаскировать легкое и приятное головокружение.

– Мне, Коленька, все же кажется, что сегодня вечером ты отчего-то невесел. Что-нибудь случилось? Хотя, ты знаешь, в последнее время я стала такая мнительная, может быть, и ошибаюсь.

Николай ответил не сразу.

– Да нет, не ошибаешься. Острая женская интуиция!

Он залпом выпил свой виски и с хрустом поставил пустой стакан на камин.

– Знаешь, что помешало Македонскому завоевать весь античный мир? Две простые и вечные вещи: дураки и дороги! В жизни ведь как: трудолюбивые знатоки каменных топоров их точат, всячески совершенствуют и, естественно, всеми силами стараются затереть человека с металлическим топором. Это у них называется «конкуренция», которая заключается лишь в том, что делается все возможное и невозможное, дабы о железе и металле никто бы ничего никогда не узнал.

– А кто владельцы этих топоров? Что-то для меня все очень туманно, Коленька. Ведь я все-таки выпила…

– «Лучшая женщина – пьяная женщина». Изречение одного великого человека. Так вот ходит тут один… он же консул со Шпицбергена и мой сосед по даче. Его псина прошлым летом постоянно гоняла моего Тишку. Довела бедного кролика прямо до невроза, он постоянно дрожал. Как-то раз я зашел и поговорил с его матушкой, просил сыну все передать, думал, он мужик. А он теперь по службе интригует.

– Боже мой, из-за кролика и собаки?!

– Мы, дорогая Ника, живем в эпоху тотального упадка этики. У питекантропов и астралопитеков, думаю, ее могло быть больше.

– Зато у каннибалов точно меньше. Прошу тебя, Коля, забудь о переживаниях, интригах и собаках с кроликами хоть на вечер. На неприятные дела и воспоминания времени еще хватит, по себе знаю, а сейчас станем веселиться и ликовать. Ну, пожалуйста!

Так попыталась я отвлечь и утешить друга, звонко чокнулась с его пустым стаканом на камине:

– Знаешь, что хочу тебе еще предложить, дорогой мой человек. Давай выпьем по бокалу Шарентеза и никуда больше не пойдем и не поедем: ни себя не станем никому показывать, ни на людей смотреть. Так завещал сам великий Венечка Ерофеев.

– Нет, так не годится. Я обещал там кое с кем встретиться и переговорить. Тебя тоже просто так не отпущу, и Алена сегодня в особом ударе. Наша прелестница явно желает продолжения банкета. Вон посмотри, как раз направляется сюда, легка на помине.

Блистательная, румяная, всем и всеми довольная, в одну секунду с зелеными чертиками, пляшущими в светлых очах, в другую – с изумрудами, плавающими в хрустальных чашах глаз, Аленка действительно шла к нам, и толпа нарядных гостей, как волны перед волнорезом, почтительно расступались перед нею. Оба лауреата всевозможных премий: и композитор, и певец неотступно сопровождали ее, совсем как пажи должны сопровождать свою гордую королеву. Многочисленные зеркала обрамляли и множили сей величавый, благородно-седовласый эскорт. Казалось, что за Аленой тянется целый шлейф одетых в черное мужчин. По пути она их вежливо куда-то посылала, а они рады были стараться и понеслись чуть ли не наперегонки. Как потом выяснилось, музыканты были посланы в гардероб за Алениным пальто. Мне же подавал шубу сам Николай. Потом все трое: я с подругой и наш дипломат долго раскланивались и прощались с огорченными нашим, вернее, Алениным отбытием артистами. Было около одиннадцати, большая часть гостей успела разойтись.

В отличном настроении, смеясь и делясь впечатлениями, мы с подружкой вышли и загляделись на томный, бледный до серебра серп луны, художественно висевший в небе за иероглифическими силуэтами высоких сосен. Коля же наш задержался в здании, чтобы договориться насчет шофера.

– Ой, как же я совсем забыла! – вдруг воскликнула дотоле мирно вдыхавшая рядом бодрящий зимний воздух подружка и уже на бегу продолжила: – Надо бы напоследок в туалет заскочить, а то не дотерпеть. Если Коленька тут появится раньше меня, скажешь: Алена через пять минут будет.

Когда ее высокая худощавая фигура скрылась за посольскими дверями, я и сама также остро ощутила потребность оказаться в месте, «куда царь ходил пешком», а потому сразу же двинулась вослед.

– …Потому опять требуются деньги. Делаю все возможное, все, что в моих силах, но, к собственному сожалению, я далеко не волшебница. Поверь, Руне, я действительно стараюсь, и кое-где «лед тронулся», однако не все случается так скоро, как нам хотелось бы. Да, да, конечно, я помню о всех своих обещаниях и сожалею, но…

Когда я вошла в заведение для дам, Алена находилась там совершенно одна. Стоя спиной к входной двери, она с легкой нервозностью в голосе с кем-то беседовала по мобильному. Хотя мне самой показалось, что я вошла совершенно бесшумно, подружка среагировала моментально и тут же развернулась в сторону входа. При виде меня мимолетная гримаска: смесь неясного опасения, явного раздражения и даже тщательно скрываемой болезненности, как если бы человек советовался со своим дантистом о внезапно постигшей его цинге, тенью скользнула по Алениному гладкому личику.

– Ах, срочно должна бежать. Конечно, конечно, я также всех обнимаю. Передавай им от меня приветы и наилучшие пожелания.

Быстренько закруглив разговор, подружка суперласково обратилась ко мне:

– Что, Никочка-зайчик, наша машина уже нас ждет?

Я лаконично ответила, что не знаю. Алена удалилась из помещения даже раньше, чем я успела запереть за собой дверь в кабинку.

«Интересно, с кем это она тут беседовала? Очередной ее поклонник с именем Руне? Это ей позвонили или она позвонила?» Честно признаться, меня в первое мгновение очень и очень неприятно кольнули звуки столь хорошо знакомого имени. С другой стороны, мужчин, которых именно так зовут, в Норвегии «пруд пруди», как каких-нибудь Володь в родной державе. Нет, мне следует срочно научиться управлять собственной чисто бабской подозрительностью, а то будет просто беда. Да и разговор явно касался каких-то чисто деловых вопросов; наверняка очередной коллега ее проведывал. На том удалось успокоиться.

В таинственно поблескивающий в отблесках лунного света, зеркально-черный на снежном фоне «Мерседес» мы садились вчетвером, вместе с молчаливым, я бы сказала, типично горской наружности шофером. Уж не чеченец ли он? Шофер также являлся одним из тех, кто разливал напитки на отшумевшем в российском посольстве празднике. Но нас-то как раз ждало впереди продолжение банкета и новый праздник жизни. В автомобиле возбужденная Аленка ни с того, ни с сего принялась горячо сравнивать неоклассицизм с модерном в пользу первого, затем арт нуво с органикой в пользу последней и так практически в одиночку проговорила всю недолгую поездку. Я же поначалу добродушно поддакивала подруге, хотя на самом деле считала, что в архитектуре нет «правильных» или «неправильных» стилей, а есть их либо удачные или никакие воплощения. Потом, полулежа на заднем сиденье, расслабилась окончательно и по-детски радостно всем существом вовлеклась в мелькание огоньков, фонарей, трамвайных остановок, домов, снежинок.

Конференц-зал в гостинице, где Колины знакомые собрались на коктейли и для бесед, ошеломил меня своей роскошью. Залитый розовыми огнями зал, бассейн с подсветками дна в виде звезд, легкая музыка, как бы сливающаяся с поверхностью ярко-голубой воды; сплошные зеркальные стены, оптически увеличивающие пространство во много раз; мозаичные синие колонны, две пузырящиеся джакузи. Особое внимание привлекал большой круглый стол, уставленный нарядными, как невесты, композициями из белых лилий и орхидей и напитками розоватых, голубоватых, изумрудных оттенков, в которых, помимо какой-нибудь завлекательной фруктинки на соломинке, струилось нечто, похожее на клубящийся разноцветный туман. Народу же я насчитала не так уж много, всего-то человек двадцать. В основном то были журналисты-международники и фотокоры из разных стран. Кроме нас с Аленой, в зале присутствовала только еще одна женщина: молодой журналист из Москвы Наталья с фамилией неожиданной и интересной – Перчаткина, хотя за память я не ручаюсь. Миловидная, стройная и голубоглазая блондинка, она пожаловалась на усталость и сказала, что собирается покинуть веселое собрание.

– Завтра рано утром вылетаю в Москву, и необходимо подготовить и сдать в набор все норвежские репортажи.

– А о чем же эти срочные материалы? Разве в Норвегии случилось что-нибудь экстраординарное?

– Я здесь освещала вопрос внезапно возникших разногласий между норвежской и российской сторонами по поводу строительства рыбоконсервных предприятий на Шпицбергене, он же норвежский Свалбард. Россия, собственно, уже начала строить первую очередь, как вдруг совершенно неожиданно для российской стороны возникли многочисленные проблемы, давно, казалось, обговоренные и утрясенные в международных договорах. По этому поводу несколько недель шли довольно острые переговоры, через полтора месяца состоится их новый раунд. Моя задача – информировать российскую общественность о ходе дебатов.

– Наталья, а хотелось бы спросить, что вам больше всего понравилось в Норвегии? – спросила чуть позже подошедшая и присоединившаяся к нашему разговору Алена.

Наталья Перчаткина также восторгалась Осло – «норвежской столицей викингов, троллей, кораблей и Нансена с Ибсеном», как Алена Санкт-Петербургом. А еще ее, совсем как нас, потрясали невероятнейшие оттенки норвежского неба и воды. Мы, россиянки, никогда раньше не подозревали, что небо и вода могут быть таких радикальных цветов: ярко-оранжевые, ярко-зеленые, ярко-малиновые, ярко-лиловые.

– О, Наташа – совершенно чудесное имя. Если бы у меня была дочь – назвала бы Натальей, что по-гречески означает «родная, естественная, живая». По-моему, такое имя и такие качества необыкновенно подходят журналистке.

Общительная Аленка умела делать людям комплименты.

– А вот в древнем кельтском языке Ната или Натала ассоциировалась с ночью. Да и доныне ночь по-норвежски звучит как натт или наттен. Поэт Давид Самойлов написал о моем имени строки, которые мне лично нравятся:

У зим бывают имена.

Одна из них звалась Наталья.

И было в ней мерцанье, тайна

И холод, и голубизна.

Так что, к своему глубокому сожалению, бываю я часто в настроении прохладном, сумеречном и задумчивом. Извините, я сейчас должна убегать.

Мы совсем по-дружески распрощались с милой журналисткой и пошли в раздевалку надеть купальники. Аленка облачилась в черный с блестками, открывающий только ее матово-розовые прямые плечи и напоминающий вечерний наряд, мне же от нее достался пляжный желтенький мини-бикини – почти одни веревочки. В таком игривом виде выбежали и с разбегу синхронно нырнули в бассейн; мы – прирожденные шалуньи, заранее сговорились впечатлить компанию мужчин грандиозным зрелищем двух пар наших длинных, породистых ног. Судя по всему, замысел удался, человек семь-восемь плюхнулись в воду вслед за нами. А чуть позже, лежа в плетеном кресле под мягкие блюзы, я томно потягивала ледяное шампанское, время от времени взбалтывала содержимое бокала с кубиками льда в нем и любовалась на просвет через тонкое стекло россыпями сверкающих звезд-лампочек на потолке. С неспешным достоинством впервые в жизни я смаковала засахаренные бутоны некогда надменных роз и трогательных фиалок, а еще наслаждалась необычной сладостью запорошенных сахарной пудрой, как снежной метелью, вишнями и грушами в розовом вине. Смешно, что сухие лепестки здорово хрустели, совсем как самые обыкновенные картофельные чипсы, премного обожаемые моим сыночком. Один, вроде бы шведский журналист, подсел и принялся шептать мне на ушко о своем редком хобби – изготовлении панно из шерсти. Я кокетливо встряхивала мокрыми прядками, смеялась и пила, пила, пила шампанское…

Пританцовывающая Аленка в купальнике и на каблуках позвала в сауну, потом вместе с ней и группой спешивших наперебой угодить кавалеров размокала в бирюзовых струях джакузи, даже там не переставая потягивать разноцветные коктейли и хрустеть хрупкими лепестками медовых цветов. Вообще было здорово! Впервые за последние месяцы меня по-настоящему отпустило. Стальная и гнетущая пружина внутри вдруг пропала, видимо, растворилась в вине и музыке; поэтому ни о чем плохом совершенно не думалось – мир казался волшебным и понимающим. Интуитивно я догадывалась, что эффект действует только короткое время, но все равно была рада и тому.

– Фиалки означают тоску по романтике, грусть по утраченному или недостижимому идеалу. Я люблю эти цветы, они нравятся натурам тонким, возвышенным и мечтательным. А вот розы близки сердцу людей активных, уверенных в себе, самодостаточных, амбициозных и волевых, – объясняла журналистам моя прямо-таки царственная подруга.

– Съедим и те, и эти, – хором заверяли возбужденные рассказом о цветах мужчины.

– Ник, может, ты хочешь послушать лазурный джаз? Могу пойти для тебя отыскать, – наклонился ко мне паря́щий или пáрящий рядом Коля.

– Ой, да не беспокойся, Коленька. Я сегодня столько всего выпила, что мне что «Полет шмеля», что «Серенада Солнечной долины», – быстро процитировала я обожаемого Венечку Ерофеева и слегка обрызгала водой Колино близкое лицо.

– Это вчера ты много пила, а сегодня еще почти совсем ничего.

Николай приобнял меня и принялся целовать в шею и волосы. Ну и пусть, все равно никому не нужна.

– Да нет, Коленька, все-таки и сегодня много выпила. Это просто аквамассаж снимает частично мое горькое похмелье, – все-таки слегка отстранилась я от него.

– …На самом деле отмокать лучше всего в спа: очень умиротворяет, освежает и стресс снимает. Это и есть аюрведический подход к личности. Своей целью аюрведа ставит гармонию души, тела и окружающей действительности. И совсем недаром эта философия существует уже три с половиной тысячелетия, ведь аюрус означает жизнь, а веда – знание.

Лежа в позе Клеопатры, Алена тем временем по-английски вежливо доводила мужчин до белого каления.

– Ален, пощади людей. Кончай издеваться, ты посмотри, что творится, – на ушко тихонечко прошептала я ей.

– А вот пусть помучаются. Пусть они все здесь имеют оргазм на полусогнутых ногах, – так же тихо, но с игривой гордостью ответствовала подружка. В первый раз я видела ее столь опьяневшей. – Разве не смешно наблюдать?

И мне действительно сделалось очень, очень смешно.

– Вероника, я приготовил для тебя особый сюрприз. Подожди немножко, сейчас тебе принесу. Ты, уверен, очень удивишься и обрадуешься!

Вечер подошел к концу. Было так жаль, что вот праздник кончается и больше никогда не повторится. Какой-то инфернальной жутью веет от слова «никогда» – мороз продирает по коже. Вот и на этот раз Коля испарился – хорош сюрприз: не появился, не попрощался. Что за странные выходки он себе позволяет время от времени?! Хочет заинтриговать внезапными уходами «по-английски»? Это и есть его фирменные «сюрпризы»? Да нет, как-то все это с Николаем не вяжется.

Тот же самый, похожий на вольного, свободолюбивого и диковатого чеченца водитель отвез нас домой.

– Николай Иванович распорядился вас доставить домой и извиниться за него. Ему пришлось срочно уехать по делам.

Вот и все слова, которые удалось от шофера добиться, а далее за всю дорогу он не проронил ни единого звука. Какие могут быть дела под утро? Может быть, Николаю стало плохо, но он просил о том не передавать? И сам он на чем же отбыл прочь: такси себе вызвал? А еще хотелось спросить, нет ли в шофере кавказских кровей, но я все же постеснялась. Кто его знает, а вдруг человек обидится! Так и не спросила…

– Ах, как же я соскучилась-то, Никуся! Как же хочется бурлящих и кипящих чувств! Ведь любовь – это, должно быть, что-то большее, чем поэма, что-то сильное, как извержение вулкана.

Такими пылкими высказываниями закончила Алена наш длинный-предлинный день и потушила лампу в спальне.

* * *

Особенно сегодня усталая ввиду интенсивной подготовки к очередному головоломному экзамену по установке и обслуживанию инфраструктуры активного директория, с абсолютно затуманенной майкрософтской терминологией головой я притащилась домой, вернее домой к подруге. Она оказалась дома и открыла мне дверь сама, лишь на полсекундочки выбежав из ванны, где, по всей видимости, принимала предобеденный душ. Я с облегчением бросила в коридоре пакеты с продуктами и медленно прокосолапила в нашу спальню, где медленно и лениво переоделась в домашний махровый халат. Раздумчиво полулежа-полусидя на кровати, вдруг начала слышать странные, но ритмичные звуки: иногда лязгающие, иногда хлюпающие, вроде бы доносившиеся с кухни. Вначале я подумала, что вот, дескать, соседи покоя не дают – опять затеяли ремонт в своей квартире. Но нет, уж больно явственной была слышимость, даже несмотря на всю хлюпкость современных межкомнатных перегородок. Источник шума явно находился на Алениной территории. Все равно надо было тащиться в эту чавкающую обитель и приниматься за готовку еды, что я несколько нехотя и сделала. Поспать бы сейчас хорошенько, так тут еще этот грохот!

К великому удивлению, на кухне я обнаружила полуголый, в одних плавках, даже на спине сплошь заросший курчавыми темными волосами торс мужчины, головой нырнувшего под раковину и что-то там упорно ковырявшего. Я не сдержала удивленного ойканья, и мужчина резво подал назад шерстистый корпус, пружинисто выпрямился и обернулся ко мне: то был недавний посольский шофер с видимой примесью жгучих кавказских кровей.

– Владлен Давидович Петрищенко, разрешите представиться.

Молчаливо-безучастный в прошлый раз, сейчас он любезно-четко отрапортовал свое имя. Видимо, так положено по каким-нибудь посольским инструкциям.

– Руки вот только грязные, поэтому, к сожалению, подать не могу. Лена Анатольевна попросила посмотреть трубы, сказала: мойка ваша немного засорилась и грязная вода начала плохо уходить. Но я уже почти закончил. Теперь, надеюсь, у вас все будет в полном порядке.

С этими словами смуглокожий, невесть откуда тут, в квартире Алены, взявшийся Владлен опять полез под раковину. Когда она только успела договориться с ним о починке водопровода? Подруга наконец-то появилась из ванной, и я вознамерилась тоже принять душ.

– Да, пока не забыла! Завтра подготовь все свои бумаги по новой, пусть и резюме, и копии твоих дипломов выглядят в их лучшем виде. На послезавтра на одиннадцать договорилась о встрече с ответственным старикашечкой из Инженерного общества. Попробую тебя с ним свести, может, выйдет какой толк, – остановила меня за руку и голосом строгой мамы проинструктировала Алена.

– Большое тебе спасибо за хлопоты. У меня все документы наготове, но это ведь старые версии. Твои коллеги что-то до сих пор тянут с редактированием…

– Просто им некогда, и все дела. Приготовь что есть! Карлу Иохану не столь важны детали, важно, чтобы ты произвела хорошее впечатление. После душа халат переодень – мужчина в доме, а ты в таком виде. Обед я приготовлю сама.

К моему торжественному появлению на кухне в «приличной» одежде что-то вкусненькое уже поджаривалось, и любезные сердцу, носу и языку запахи успели легкой дымкой расплыться по всем углам. Одетый в джинсы и клетчатую рубашку, посольский служитель скромно и стыдливо, как мусульманская девушка на выданье, отнекивался от Алениного приглашения разделить с нами скромную трапезу. При всем при том даже под застенчиво опущенными угольно-черными и густыми ресницами был явственно заметен искрящийся блеск его горячих восточных глаз.

– …Нет-нет, вы уж не откажите в просьбе отобедать с нами, двумя одинокими, совсем беспомощными в ремонте и технике женщинами, дорогой Владлен Давидович. Ведь мы вам так искренне признательны за помощь; ну что бы без вас мы сейчас делали?! – ласково-ласково ворковала Аленка, и черноокий, по виду крайне застенчивый Владлен прямо жмурился-нежился под этими уговорами подобно мартовскому коту под первыми лучами весеннего солнца.

– Трудно отказать в какой-либо просьбе прекрасным дамам! – произнес он наконец томным баритоном. – Одно удовольствие находиться в такой чудесной компании. Что же, девушки, уговорили, уговорили. Остаюсь с удовольствием! У меня с собой как раз припасена бутылка нашего шампанского и литровка австрийского персикового шнапса, сейчас схожу, принесу к обеду.

Развеселившийся и разговорившийся после рагу из баранины и нескольких рюмочек шнапса мастеровитый Владлен Давидович поведал мне, любопытной, что в посольстве он работает по хозяйственной части – ну что-то вроде завхоза, а уважаемый Николай Иванович один из его начальников. Я несколько удивилась, что такой блестящий лингвист-дипломат, как Коля, может иметь какое-либо отношение к административно-хозяйственной службе, ответственной за ремонт и поддержание в порядке отопительных, электрических, водопроводных и прочих систем, а также парка автомобилей. Честно говоря, у меня не было уверенности, что Николай способен, как говорится, «вбить гвоздь в стену», но ему было это и незачем. Хотя кто их там, в посольстве, знает: может, Коленька тоже «умелец – золотые руки». Сам же Владлен Давидович происходил из терских казаков, поэтому свою крайнюю смуглость и чернявость объяснял исторической близостью восточных границ. Оказалось, что проворной Аленке все эти сведения были далеко не в новинку, она сумела разговорить волоокого Владлена во время посольского приема и тогда же пожаловаться ему на проблему с кухонной раковиной.

– Какое красивое у вас имя, Владлен, но отчего-то теперь редко встречающееся, – сделала я искренний комплимент гостю.

– О, Вероника, это меня в честь деда назвали. Владлен означает сокращенное Владимир Ленин, оттого-то оно теперь и редкое, – воркующе-томно отвечал заведующий посольским АХО с одновременным страстным поцелуем моей руки, названной им «просто волшебной».

На меня необыкновенное действие и впечатление произвел персиковый шнапс, которого я раньше никогда не пробовала: по вкусу – отличная чистая водка, но с привкусом и запахом персика. Владлен же Давидович явственно наслаждался компанией двух милых и красивых женщин: так и переводил весь вечер сверкающие отблесками внутреннего пламени, выдающие с трудом сдерживаемый жар характера черные свои глаза с меня на Алену и обратно на мои блондинисто-белокурые волосы. При этом он каждый раз шумно вздыхал, наверное, блондинки были его тайной слабостью. Он совсем у нас на кухне расслабился и забыл о времени.

Наконец решительная в таких делах Алена молча решила, что гость засиделся, и в два мгновения предельно вежливо и с комплиментами послала мужчину обратно в непосредственную близость к суверенной территории Российской Федерации. Уже стоя в дверях, добродушный хозяйственный мужчина предложил добровольную помощь в ремонте кухни и замене туалета; подружка моя на некоторое время задумалась, но потом величественно улыбнулась и по-королевски гордо пообещала ему позвонить на следующий неделе.

Глава 28

Следующим вечером я решила уточнить, во сколько же должна стоять у здания Инженерного общества, чтобы заранее встретить многоопытную в поиске работы Алену, но она слегка удрученно сообщила, что поход к старичку отменяется, так как шеф вздумал отправить ее на срочное совещание с самого утра и до двенадцати.

– …Только перед самым уходом с работы он мне сказал про это совещание. Вот так всегда: у человека семь пятниц на неделе. Ты уж особо не расстраивайся, киска. Я в начале января договорюсь с ним на какой-нибудь другой день. Ничего страшного – расслабься!

Явившись поутру в студенческую аудиторию и сев перед компьютером, я вдруг подумала, что скорее всего Алена не успела за вчера отменить назначенную встречу и должна бы сделать это сегодня во время перерыва на совещании. В таком случае пожилой инженер вряд ли успеет кого-то иного пригласить на то же время, но будет точно находиться на своем рабочем месте, ничем особо не занятый. А что, если мне испытать судьбу и прямо сейчас поехать в это Инженерное общество с объяснением моей ситуации. Ведь Алена должна была бы хотя бы упомянуть, что придет с подругой, а мне пора начинать отвыкать от нянек.

Я решительно посмотрела на часы и подумала, что вот как раз успею вовремя, если выеду прямо сейчас. С места в карьер рванулась, предупредила преподавателя и помчалась к станции Т-бане, то есть норвежскому метро. На нужной Сулли плас я оказалась даже на пятнадцать минут ранее необходимого времени, по указательной стрелке обнаружила дамский туалет в Инженерном доме и спустилась вниз. Перед большим, во всю стену зеркалом стояла высокая темноволосая женщина и подкрашивала губы. Я не сразу самой себе поверила, что это Алена, и несколько секунд стояла озадаченная и ошарашенная. В моей голове заклубились пары желтоватого тумана, а мысли более не выстраивались в стройные логические цепочки, а бессвязными обрывками-спиральками скручивались в тугие колбаски. Иные из колбасок падали вниз, иные взмывали вверх – очень странное ощущение, только виски заломило.

– Здравствуй, Вероника. А что ты тут делаешь? – первой задала вопрос Алена, удивленно оторвавшись от зеркала и повернувшись ко мне лицом, чуть раскрасневшимся от напряжения и с нервно изломанной левой бровью. В воздухе повисла многокилометровая, затяжная, очень неловкая минута, от которой захотелось поскорее избавиться.

– А я… Ну я это… Просто подумала, что, может быть, старичок все равно окажется ничем не занят и имеет возможность помочь с работой. Решила попробовать сама… В моей ситуации позарез нужна нормальная работа. Я ведь не знала, что ты сможешь, – растерянно залепетала я и отчего-то почувствовала себя оплошавшей на уроке ученицей.

Алена гневно покусывала губы, лицо же ее затвердело наподобие маски.

– Ну что за манера такая, а? Ты ведь давно не девочка, Боже, ну и выходки! Где твое чувство такта? Хотя бы мне на мобильный СМС послала с предупреждением… – раздражаясь все больше и больше, принялась отчитывать меня подруга. – Вот ты думаешь, как только что-нибудь в голову взбредет – так сразу вынь да положь, да?

Ох, как я вскипела; тоже ведь по характеру крутая девушка:

– Да ты же мне вчера сама сказала, что из-за срочного совещания прийти в Инженерное общество никак не сможешь, а сама сейчас тут. Откуда мне про то было знать? Вовсе мне не улыбалось тащиться сюда одной, но выхода-то особого нет: с работой все равно надо что-то делать, а значит, надо пробовать абсолютно все возможности. Потом у меня теперь с собой тоже телефон имеется, ты бы могла сама скинуть на мой мобильный СМС, что способна прибыть вовремя.

– Совещание отменилось меньше часа назад, и только потому я здесь. Но ты, Вероника, все равно очень странная женщина! Тебе бы заиметь хоть чуточку тактичности и понимания людей и ситуаций. Ладно, уже без трех минут одиннадцать – иди к Карлу Иохану первая.

С этими словами каменно-гордая Алена вновь повернулась к зеркалам и вынула из сумочки перламутровую помаду в золотистом футляре.

– А ты? Разве ты не пойдешь к нему вместе со мной? – спросила я подругу, растерявшись окончательно.

– Нет, я войду, когда вы закончите свой разговор. У меня к Карлу Иохану срочное конфиденциальное дело. Вопрос крайне серьезный, и я надеюсь, что ты уложишься со своими рассказами и аттестатами за двадцать минут.

Подруга вкусно облизнула блестящие припухлые губы и, слегка отстранившись, полюбовалась на свое цветущее отражение. Про мое присутствие она словно забыла.

Будто бы слегка оглушенное и до сих пор легонько позванивающее тело Вероники Малышевой лифт плавно переместил на четвертый этаж. Перед глазами замаячила металлическая табличка с именем «Карл Иохан Енсен» на тяжелой стальной двери. Я робко постучалась-поскреблась.

Аленин знакомый действительно был весьма стар, почти совсем в возрасте тех пациентов, за которыми она ухаживала в качестве подработки по некоторым выходным дням.

Большие, набрякшие, расчерченные красноватыми ниточками сосудов веки он почти постоянно держал полуприкрытыми, что делало его близким по видимым проявлениям к Вию-демону – герою народных украинских преданий. Лишь в первую секунду моего появления веки Карла Иохана совсем слегка приподнялись как бы от легкого недоумения, но тут же упали обратно под действием силы собственной тяжести. Я вежливо, хотя и в легком замешательстве, поздоровалась, и скрипучий голос фразой: «Ну и что вас ко мне привело, милая? Вы уж садитесь, садитесь», – меня приветствовал и предложил сесть в глубокое черное кресло напротив массивного письменного стола.

Ввиду возраста, а может, болезни пожилой инженер, видимо, не совсем отчетливо помнил, с кем должен сегодня встречаться, а я никак не могла сообразить, надо ли начинать разговор с объяснений по поводу Алены или же прямо приступать к цели визита.

– Так что у вас ко мне, деточка? – несколько скучающе, с шумным выдохом повторил старичок вопрос, немного пожевав звуки крупными отвисшими, похожими на верблюжьи, губами, но так и не поднял на меня, видимо, уже полуугасшего взора.

Я постаралась мысленно собраться, как можно увереннее разложила перед ним на столе многочисленные дипломы о всевозможных образованиях, кратко обрисовала свою текущую жизненную ситуацию и попросила посодействовать с инженерной работой. Карл Иохан медленно и без особого энтузиазма пошевелил разложенные перед ним бумаги, а затем несколько занудновато принялся рассуждать. Мне было разъяснено, что иностранным инженерам в Норвегии очень трудно устроиться работать по специальности и по языковым причинам, и в силу особенностей самой норвежской среды (будто бы я сама того не знаю!), и в силу разности в подходах, квалификациях и требованиях. А уж в Осло-то, в столице, рынок рабочей силы и вовсе перенасыщен, так что все трудности иностранцев усугубляются вдвое, а то и втрое. Ему, по-видимому, нравились свои собственные рассуждения. Так он сам и проговорил те битые двадцать минут, за которые я отчетливо поняла, что в Норвегии, а тем более в Осло, мне ничего никогда не светит. От пяток до макушки погрузили меня во вселенский пессимизм, меланхолию и тоску речи Карла Иохана, и свет померк в очах.

Тут кто-то аккуратной морзянкой постучал, и следом Аленина симпатичная стриженая головка возникла в дверном проеме, резво подрагивая рыже-каштановыми густыми прядками. Просто сладкое райское видение в атмосфере кромешной безысходности, нависшей в кабинете старого инженера.

– Ой, извините, Карл Иохан! Я думала, вы уже закончили беседу!

– Алэна Ларсен! – вдруг оживился многоопытный инженер и наконец-то показал миру серые, выпуклые и несколько водянистые глаза почти на три четверти. – Заходите, пожалуйста, заходите и присаживайтесь, Алэна. Я вас ждал и, думаю, имею неплохие новости.

Он с опасным для его здоровья темпераментом пригласительно замахал руками, верно, невероятно хороши были те новости. «Боже, лишь бы старичок не упал посередине комнаты и не умер бы прямо сейчас от перенапряжения», – испуганно подумалось мне.

– Я очень, очень извиняюсь, Карл Иохан, за опоздание. Тут вот Веронике вперед меня надо было, а я ждала у вашего кабинета. Ника, ты подожди меня, пожалуйста, на первом этаже у выхода.

Я кротко кивнула, молча и быстро собрала свои бумаги, попрощалась с пожилым человеком и направилась к двери.

– Какая же вы, Алэна, чудесная и замечательная женщина, а ко всему тому – чуткий к ближнему человек, – заскрипел комплиментами Карл Иохан, как старый заржавленный ставень, а потом глуховато, даже с небольшим кашлем, рассмеялся. Даже спиной я ощутила лучезарное и умиротворяющее сияние, исходящее от Алениного тела и лица вместе с ее улыбкой, на некоторое время озарившей скучный и темноватый стариковский кабинет. Потом послышались странные хлюпающие звуки – наверное, это Карл Иохан начал растекаться по паркетному полу.

Очень надеясь, что подруга каким-то магическим образом исправит полную безрезультатность моего разговора (какой леший дернул меня сегодня сюда прийти?!) и что-нибудь прояснит, а может быть, даже принесет какие-нибудь положительные или хотя бы обнадеживающие известия, я принялась с нетерпением ее ждать в облицованном под мрамор холле нижнего этажа. Наиглупейший утренний инцидент все же оставил внутри малоприятный подозрительный осадок, и сейчас я всеми силами старалась его растворить и освободиться.

Ну, в самом деле, откуда же Алена могла знать заранее, что совещание отменят или перенесут? Это же босс решает. А как бы я сама поступила на ее месте? Да точно так же – просто взяла бы и приехала. И вообще, разве не она сама хотела сводить меня к старичку инженеру? Я-то и не подозревала о его существовании. Просто сегодня что-то немножко не сложилось.

Наконец подруга появилась, на ходу торопливо застегивая элегантное черное пальто. Черты ее лица смягчились и излучали приятное удовлетворение.

– Ладно, давай-ка побежали к метро по-быстрому, а то мне шеф голову оторвет за опоздание.

Я рассеянно поспешила на свежий морозный воздух вслед за почти бегущей Аленой.

– Да, жизнь прожить – не поле перейти! До чего верны старинные фаст-утрикер, то есть по-русски пословицы. Но ничего, ничего, очень-то не расстраивайся. Все как-нибудь рано или поздно образуется. Где наша не пропадала!

С теплотой в голосе подруга внушала мне оптимизм по пути к станции «Национальный театр». Я же молча вздыхала. Все как всегда! Когда начинаешь на что-то надеяться хотя бы чуть-чуть, то всегда этим и кончается. Так что сама во всем виновата и давно пора привыкнуть. Плохо, что в такие противные моменты вся последующая жизнь представляется в виде длинного, глухого колодца. Хотя знаешь, что надо не ныть, а упорно идти вперед, но душе никак не зацепиться за какую-нибудь хоть мало-мальски светлую цель или надежду. Вот она, бедная душа, так мучительно мечется в серой пустоте, так ищет и страдает, и тебе самому как бы ничего уже не хочется.

И стало так себя жалко, что готовые хлынуть слезы удерживались лишь ценой значительных усилий. Но в то же время мне как-то не хотелось, чтобы именно Алена углядела бы мое подавленное настроение, поэтому, слушая ее, я попыталась изобразить подобие улыбки. Но она действительно торопилась на работу и была в своих делах и в своих мыслях.

– Ой, смотри, справочник по съедобным и несъедобным грибам за треть цены!

Алена остановилась у витрины, как громом пораженная.

– Секундочку постой, я забегу купить. Давно собиралась приобрести такую полезную вещь в хозяйстве!

– Ален, да какие грибы в разгар зимы! И каких только съедобных грибов ты, русская, можешь не знать? Зачем тебе этот справочник на норвежском, он все равно дорогой. Поедешь летом в Петербург и там, если понадобится, такой же на русском купишь намного дешевле…

Меня не дослушав, подружка пропала в недрах книжного магазина, но действительно через несколько минут появилась обратно, оберегающим, чисто материнским жестом прижимая к своей груди весьма объемистый том в глянцевом переплете.

– У меня давно валяются несколько старых грибных связок. Вот, думаю, как-нибудь надо будет приготовить из них жюльен, пока совсем не стали трухой. В книге о черной магии я откопала пару забавных рецептов, которые интересно попробовать на Новый год. Да и зелья приворотного остался последний пузырек, а змеиного жира в Норвегии не сыскать даже днем с огнем.

Свой внезапный порыв объяснила Алена как-то совсем невпопад, похоже, ее мысли так и продолжали витать в иных заманчивых мирах или же в офисе действительно женщину окончательно задолбали срочными расчетами кессонных ящиков.

– Ну, пока, Ника-кисочка! Никогда ничего не принимай близко к сердцу – здоровее будешь. Увидимся вечером, сегодня на ужин у нас с тобой вкуснейшая паэлья. Выше держи носик! Нет, правда, не стоит вешать нос из-за пустяков.

С этими ласковыми прощальными напутствиями, женственно придерживая длинные полы развевающегося пальто, подруга резво побежала навстречу подходящему к перрону поезду. «А еще вчера мне говорила: «Всегда держи нос по ветру»! – скептически подумала я и пошла прочь. Мне было совсем в другом направлении, и грусть-печаль томила душу всю дорогу до Индустриальной академии, где я имела честь сейчас обучаться. Вагон метро мерно, мирно и мягко покачивал тело, словно пытаясь малого ребенка утешить в его первых жизненных разочарованиях. И правда. Вернувшись к компьютерам, программам и лекциям, пытаясь сконструировать «огненную стену», у меня получилось забыть на время все сегодняшние глупые неудачи и сожаления.

Глава 29

Так в делах, хлопотах, волнениях, проблемах и проблемках, заботах, то здорово вниз, то опять чуть-чуть вверх – в общем, во всем том, из чего состоит каждодневная человеческая жизнь и что люди в принципе не очень-то любят или мечтают даже вовсе избежать, прошел целый месяц моей полуразвалившейся внесемейной жизни.

Через два дня наступало западное Рождество, а никакого ответа от Вадима так и не было, хотя я уже несколько раз теребила мужественную светловолосую амазонку от норвежской юриспруденции.

На разными путями сэкономленные деньги я купила своему любимому Игорьку его мечту – одну из последних моделей мобильных телефонов со множеством дополнительных функций и супертехнологических возможностей, которые нормальным взрослым людям и в голову не придет использовать. А от него получила в подарок его прежний мобильник, флакончик в виде авторучки духов «Далиссимо» и коробку моих любимых шоколадных конфет с вишневым ликером. Сыночек мой тоже экономил деньги, чтобы сделать мне приятное; я была тронута до слез.

– Теперь сможем с тобой, мамик, все время посылать друг другу сообщения. Это совсем дешево, одно сообщение стоит всего одну крону. Ты плачешь? Отчего, мам?

– От радости, это я от радости, котеночек мой! Я всегда очень радуюсь подаркам, ты же знаешь.

– Мы с папой послезавтра улетаем на Майорку купаться и вернемся только в январе, то есть уже в следующем году. А ты, мамочка, как собираешься справлять Кристмас и Новый год?

Вот этого я совсем не знала, ведь это был мой первый Новый год за много-много лет без семьи и без Вадима. Однако жизнь может быстро научить человека не строить планов дальше, чем на два дня.

– Еще не решила, мое солнышко. Наверное, кто-нибудь куда-нибудь пригласит. Или моя подруга, тетя Алена, что-нибудь придумает. В любом случае одна не останусь, так что за меня не волнуйся.

– Держи телефон включенным, мой хороший мамик. Буду с Майорки слать тебе СМС так часто, как только смогу.

Вот такая задушевная встреча у нас состоялась за семь дней до Кристмаса.

Непосредственно сами рождественские день и вечер я провела дома одна. Вначале Алена вроде бы планировала взять меня с собой на совершенно роскошную, по ее описаниям, виллу в лесу, снимаемую фирмой для разных праздничных мероприятий. Там она и другие из ее коллег-иностранцев, кто по разным причинам не могли или не хотели возвращаться на Рождество в родные пенаты, задумали устроить веселую вечеринку продолжительностью в несколько дней. Но в самый последний день подружка почему-то сочла, что поскольку там будут только работники данной компании, а я вроде как только один «человек со стороны», то мое присутствие может показаться не совсем приличным остальным присутствующим. Я слегка расстроилась, но в подробности углубляться не стала и без всяких споров с Аленой во всем согласилась. Неудобно, неприлично – значит, неудобно и неприлично, и быть посему! Хотя меня саму удивило, с чего бы это иностранные инженеры в Норвегии должны быть против присутствия в их обществе приятной, милой женщины – то есть меня. А вообще-то западное Рождество – исключительно семейный праздник, и все нормальные люди встречают эти дни в кругу родных и близких, только я сидела совсем одна в чужой квартире и читала разные книжки.

Но определенным образом даже всеми, казалось, забытая Вероника оказалась чуть-чуть вознаграждена и приободрена судьбой. В самый последний из рождественских дней вдруг оба моих друга, Николай и Руне, позвонили поздравить, сообщили, что приготовили для меня новогодние подарки, и пригласили в рестораны. Оба они извинились и пожаловались, что меня никогда не бывает дома и по телефону отвечает только Аленин автоответчик, а на неоднократные просьбы перезвонить я не откликаюсь вовсе. Надо же: самой-то казалось, что все время сижу сиднем в четырех стенах за исключением часов посещения курсов и мытья полов в парикмахерской, но мыть полы я закончила две недели назад, а о телефонных сообщениях Алена мне сказать, видимо, забыла. Но как бы там ни было, а двадцать седьмого и двадцать восьмого декабря я посетила подряд два отличных ресторана, и мое грустное Рождество оказалось даже кстати: отоспалась, отлежалась и вдоволь начиталась интересных книг. От экзаменов и подготовки к ним я так устала, что даже привычная депрессивная хандра не больно-то в эти дни беспокоила.

С Руне мы были где-то в центре Осло, но названия я не запомнила, а вот с Колей посетили «Болген и Мое» в доме-музее фигуристки Сони Хени, что на берегу моря в Сандвике. Именно на стеклянную, подсвеченную розовыми огнями стену этого самого ресторана в этом самом музее я с такой безнадежной печалью взирала целую ночь напролет какой-то месяц с небольшим назад. Кто бы мог подумать!

Вот стоит только найти хорошую работу с хорошей зарплатой, и могут люди себе позволить посещать такие отличные места. Оба этих ресторана предлагали фирменный обед из семи блюд с определенным, специально подобранным сортом вина к каждому, а порции, хотя и были очень маленькими, зато совершенно необыкновенного декора. До чего было мне это все интересно! Официанты решительно прерывали разговоры гостей и перед подачей каждого блюда прочитывали мини-лекцию о происхождении исходного продукта, способа приготовления и истории рецепта. А я и не знала, что в Норвегии существуют подобные застолья для гурманов и особых ценителей изысканного.

От Руне я получила в качестве еще одного рождественского подарка колечко из белого золота с розоватой жемчужинкой и маленьким бриллиантиком, а от Коли – два хрустальных подсвечника и бутылочку «Камю».

Насчет колечка я здорово испугалась и поначалу принять подарок отказалась – не хотела быть потом чем-то обязанной. Однако норвежский поклонник спокойно и мягко доказал, что кулончик и перстенек составляют единый гарнитур, a он в прошлый раз просто забыл взять его с собой; получалось немножко глупо сказавши «а» не сказать «б». Я поколебалась и опять взяла.

Бойкая моя подруга – добровольный теоретик «войны полов» утверждает, что самое великое искусство, которым обязана владеть всякая настоящая женщина – это умение незаметного «разведения» мужчин на подарки. Наверное, двоих своих поклонников я тоже чем-то этаким спровоцировала, но сама не смогла понять как. Нет, вот из такой теоретика-аналитика по «женскому» вопросу точно не получится, можно меня смело причислять к чистым, но неосознанным практикам-эмпиристам.

За два дня до Нового года Алена возвратилась домой бодрая, свежая, отдохнувшая и в преотличнейшем настроении. До этого мне почему-то казалось, что и сам Новый год она будет также справлять с коллегами.

Я торжественно вручила подружке итальянский, набивного шелка палантин, а она мне – флакончик духов от Элизабет Арден. И еще один совершенно неожиданный и замечательный подарок получила я от Аленки:

– Ты еще не знаешь, милая моя Никуся, как нам с тобой необычайно повезло. Сослуживцы мои разыгрывали в лотерею рождественские сюрпризы и, угадай, что я выиграла?! Новогодний круиз в Копенгаген для двух персон на «Жемчужине Скандинавии». Ты когда-нибудь справляла Новый год на самом большом и шикарном корабле во всей Северной Европе? Вот то-то же, зато теперь – справишь! Только представь себе, зайчик, что все-все, включая новогодний ужин в ресторане на триста пятьдесят посадочных мест, уже оплачено. Отплываем в последний день уходящего года в четыре часа пополудни, так что у нас на сборы еще целые завтрашние сутки. Вот и ты потанцуешь-развлечешься, милая моя затворница! А то так было тебя жаль…

Вновь мне были выданы веселой подружкой те же вечерние наряды: лиловое с серебряной бабочкой и струящееся золотисто-кремовое платья, которые тщательно сложила и аккуратно упаковала в свою сумку, чтобы было не стыдно показаться на «Жемчужине».

Наша с Аленкой каюта на десятой палубе с романтическим овальным окном-иллюминатором, за которым как раз прощальными лучами сверкало ярко-красное, но холодное солнце в оранжево-свинцовом небе, показалась мне невероятно уютной. Но совсем недолго мы оглядывали каюту и вскоре пошли помахать на прощание берегам Норвегии, а потом прогуляться по мягчайшим коврам круизного судна с целью осмотра интерьеров многочисленных помещений. Подруга сразу же предложила забежать и заранее забронировать хороший столик в ресторане, а то чуть-чуть позже вся эта нарядная и веселая толпа пассажиров хлынет туда же с точно такой же целью. В новогоднюю ночь нам совсем не безразлично, где сидеть, надо, чтобы все у нас было по высшему разряду и место принесло бы счастье в наступающем году.

– …А в самом ресторане будет «шведский буфет» с совершенно огромным и неограниченным выбором блюд и напитков на всю долгую ночь до утра, а еще предстоит концертная программа, так что и обозрение должно быть удобным и полным.

Без всяких вопросов я сразу же согласилась с Аленой.

– Мы хотели бы заказать столик между роялем и стеклянной стеной в центральном зале. Ужин и два места ранее были оплачены и заказаны на имя Джеймса Смифа, – приветливо улыбаясь Алена обратилась к милой молоденькой девушке, сидящей за компьютером в голубом костюме-униформе.

– Ален, а кто это – Джеймс Смиф? – полюбопытствовала я, пока «морская» стюардесса проверяла заказ по ресторанной виртуальной программе поиска.

– Да это так… Просто один сослуживец из соседнего отдела, но его здесь не будет… Не смог поехать, поэтому отдал мне свой билет. А он вроде бы вирус подцепил, но точно я не в курсе. Правда, лучше всего нам подойдет вон тот столик почти под елкой? И сцена неподалеку, и в то же время будет чуточку изолированно – не станем натыкаться взглядом в чьи-нибудь жующие челюсти. Я терпеть такое не могу! Ну вот, это важное дело сделано, а теперь пойдем выберем себе на корме удобные места для обозрения и простимся с нашей серебряной Норвегией до будущего года. Ты одета достаточно тепло? Через час после отплытия откроются всякие дьюти-фри бутики, и мы с тобой еще по ним побродим всласть.

– А ты знаешь, милая моя Никочка… – принялась восторженно мне рассказывать оживленная и абсолютно удовлетворенная жизнью в настоящий момент времени подружка примерно час спустя, то есть как раз во время нашего бесцельного блуждания по магазинам и бездумного перебирания уцененных товаров в нарядных красных корзинах с серебряными бантами. – Ты только себе вообрази, что за два часа до Копенгагена наш корабль сделает остановку в Хельсинборе – небольшом, но симпатичном шведском городишке. А на другом датском берегу, прямо напротив нас будет выситься величественный, врезающийся в море Кронборг – тот самый замок, в который великий Шекспир поселил Гамлета, Офелию, Гертруду с Клавдием и всяких прочих. Триста лет назад оба берега принадлежали Дании, теперь же от шведского берега к датскому каждые пятнадцать минут ходят речные трамвайчики. Интересно, что они причаливают как раз к тому самому месту, где, согласно трагедии, принцу являлась тень его дорогого папы. Так что если как-нибудь нам сойти на берег в Хельсинборе, то через полчаса максимум окажемся в Эльсиноре – то есть как раз на месте действия великой трагедии.

– Боже мой, Ален, неужели правда? А я, темная женщина, и не знала, что замок датского принца существует в реальности. Я была абсолютно уверена, что Шекспир все сам нафантазировал.

– А вот и нет! Кронборг существует и описан в трагедии невероятно точно, подробно и детально, но все дело в том, что настоящий Гамлет там никогда не жил. Реальный Хамлет жил на целых семьсот лет раньше шекспировского и на совсем другом острове: Готланде. Он был викингом и, согласно их обычаю, был обязан отомстить за родного отца, подло отравленного братом. Брат должен был бы открыто вызвать короля на честный бой, где скандинавский воин мог бы умереть с оружием в руках и попасть в Асгард, то есть в рай. Офелией же звали одну из двух жен конунга Хамлета. В библиотеке замка хранится старинная рукопись, повествующая о судьбе древнего Хамлета. Теперь по дворцовым покоям водят туристов и полная экскурсия занимает три часа.

– Боже мой, оказывается, я живу рядом с таким историческим местом, может, сам великий английский драматург в нем бывал, а я даже не подозревала о его существовании. Как же мне хочется самой все увидеть. Хоть не доезжай до Копенгагена и выходи по дороге! А когда ты сама была в Эльсиноре и Кронборге?

– С наступлением весны можем попробовать туда вдвоем выбраться. Ой, ты только посмотри, какие прелестные салфеткодержатели и подставочки под тарелочки! Стоят совсем ничего – надо купить для подарков родным и друзьям в Петербурге.

Алена методично выкапывала со дна больших корзин со всякой удешевленной всячиной разные условно полезные мелочи и забавные безделушки. Вертя сувениры разными их гранями в ярком праздничном освещении и согревая в тонких длинных пальчиках, подружка словно лишь на несколько мгновений придавала неодушевленным предметам полнокровную, нескучную, особенную жизнь.

– В каком же путеводителе ты прочла о замке Гамлета?

– Да нет, не в путеводителе… Я знакома с человеком, который там бывал.

– А, этот занемогший перед самым праздником господин Джеймс?

– Нет, не он… Другой знакомый… Наш Коля-Николай аж целую лекцию прочел по теме пьес Шекспира, он такое любит.

– Надо же, а мне ничего подобного не рассказывал…

– Ну я ему сказала еще осенью, что хотела бы съездить в Копенгаген. Оказалось, он работал в Дании тоже и потому все там хорошо знает. Он как раз туда собирался по делам, вот мы и поехали за компанию. Где же у них тут касса замаскирована? Мне надо заплатить, и пойдем переоденемся в вечерние наряды. Пора уже, даром, что ли, тащили платья с собой!

– А что же вы мне-то ничего не сказали?

– Так ты, кисочка, тогда еще жила с мужем, который бы тебя никуда не пустил, да еще в это время у детей была неделя осенних школьных каникул. При любом раскладе ты бы никак не смогла и расстроилась бы.

В моем уме яркими красками вспыхнула реклама какого-то фешенебельного круиза: элегантная леди в облегающем черном платье и эксклюзивном жемчужном колье смотрит, загадочно улыбаясь, в самую глубину роскошных сине-голубых волн, а сзади к ней подходит, явно собираясь обнять за талию, похожий на Джеймса Бонда – агента 007 джентльмен в белом костюме и черных очках. Сознание мое, конечно же, быстренько заменило лица моделей с плаката на лица Алены и Николая – получилось: он с восторгом увозит ее, всю такую загадочную и неземную, в некую волнующую даль. В той дивной любовной дали мне, естественно, места никак бы не нашлось, и школьные каникулы совсем ни при чем.

Жгучая как перец обида с горькой как полынь примесью покинутости и ненужности почувствовались сразу же, но почему-то вначале на губах и в гортани, а уже после ржавым и тупым сапожным шилом заколола в сердце. Я приняла решение по пути в каюту хоть на пять минут заглянуть в бар, чтобы там быстренько опрокинуть в себя чего-нибудь покрепче.

Мне сейчас нюни распускать не годится и следует как можно крепче взять себя в руки, ведь нельзя ни в коем случае чем то омрачать встречу Нового года. Недаром ведь исстари считают: «как год встретишь, так и проведешь». В конце концов это она меня приютила, на корабль пригласила и вообще сделала много чего хорошего.

– А скажи, Алена, как тебе Николай? В смысле – какой человек и вообще…

– Так ничего, довольно приятный, обходительный, любит стихи читать, но уж слишком кичится своей подноготной.

– Какой подноготной? Тебе кажется – он что-то про себя скрывает?

– Ах, да нет, просто не помню, как это назвать правильно по-русски! Больно гордится своей карьерой, образованностью, происхождением… Прямо уж такой он, Коля, обо всем всезнайка, хотя половину приврет и не поморщится. Ну вот, все что надо купили. Теперь пошли одеваться и приводить себя в порядок. Ты только посмотри, как нас мужчины поедают глазами, а когда появимся в наших платьях – они просто развалятся на куски.

– Где? А, эти… Не будь такой кровожадной, подружка моя. Пощади хоть почтенных отцов почтенных семейств.

– Да они такие же почтенные отцы, как я китайский мандарин. Ты еще плохо с мужской натурой знакома, зайчик! Знаешь, с ними надо как в том анекдоте: «Милый, мы с тобой так близки, что должны рассказывать друг другу все без утайки. Знаешь, когда ты вошел в мою жизнь, я порвала с моим прежним любовником и завела двух новых».

В своей романтической, мерно покачивающейся на морских волнах каюте распили купленную мною при выходе из бара бутылочку недорогого, но очень вкусного розового вина, громко чокнулись за нашу все возрастающую красоту, а также благоденствие и чтобы они возрастали и возрастали в году наступающем. Чуточку позже, смеющиеся и всем довольные, принялись вовсю прихорашиваться и «перышки чистить» перед выходом «в люди». Действительно, гори все вокруг синим пламенем!

До сих пор приятно вспомнить, как мы с Аленой преотлично встретили Новый год и хорошо провели время вдвоем в Дании. Вначале, как и положено в такую праздничную ночь, наелись до отвала всего самого необычного в морском ресторане, в основном налегая на экзотические дары моря в виде королевского размера представителей семейства рако– и крабообразных. Запивая устрицу шампанским, с большим удовольствием прослушали концерт полногрудой норвежской блондинки – солистки, исполнявшей какие-то норвежские романсы. Выиграли в лотерею подарочную бутылку французского коньяка и сразу же приступили к ее дегустации, вернее, это я выиграла коньяк и предложила ее открыть, а Аленка с энтузиазмом поддержала идею. Затем отправились по местным дискобарам, где от души вспомнили золотые студенческие годы лихим отплясыванием задорной смеси брэйка, рока и салсы. Тут сразу же набежавшие кавалеры принялись наперебой угощать нас «кровавой Мэри» и огромными порциями баккарди с содовой и льдом, после чего «достали» усердной рекламой своих сильных мужских объятий для проведения в них остатка новогодней ночи. Мы же с подругой только дразнили, кокетливо смеялись, морочили головы и «вешали макароны и лапшу на уши» всем им. На удивление много развелось таких любителей единичных «веселых ночей», совсем как тараканов на городской свалке. Стада и табуны мужчин подобного, мало мной уважаемого типа кочуют по всем западным странам и весям, а ведь многим уже лет под пятьдесят и вроде бы давно пора им задуматься о внуках и о душе… Хотя какое мое дело! Пусть живут, как хотят.

Так весь первый январский день и прошел на корабле в угощениях и уговорах норвежских, датских и шведских джентльменов, зато второго числа с утречка пораньше мы отправились осматривать столицу Дании.

Не знаю, стоит ли упоминать об одном небольшом инциденте, произошедшем на корабле именно со мной, но все же решила это сделать. Мы с Аленой решили поплавать в прохладном голубом бассейне и до дремоты помокнуть в джакузи, а потом отправиться поспать, чтобы накопить сил еще на одну ночную дискотеку. Когда же мы с подругой приготовились раздеваться для купания, я обнаружила, что взяла с собой лишь одно слишком короткое и маленькое полотенце, которым обычно вытирала лицо после умывания.

Приняв незамедлительное решение вернуться в каюту, поменять полотенца и максимум через пять минут вернуться, я предупредила о том Алену и быстрым шагом отправилась обратно. Завернув в нужный коридор на правильном этаже и уже завидя дверь со знакомым на ней номером 1011, я столбом вросла в ковер на полу, когда увидела, как эта дверь вдруг сама собой отворилась практически перед самым моим носом, а из нее показался совершенно незнакомый мне человек. О нет, то была персона вовсе не из обслуживающего персонала, но тщательно выбритый господин примерно сорока – сорока пяти лет в полудлинном пиджаке, наверняка модном в каких-нибудь близких к аристократическим кругам, прекрасно и очень дорого одетый и в силу этого явно принадлежащий к самой верхушке обеспеченного слоя общества, так что на обычного вора он нисколько не походил.

Было удивительным видеть столь богатого господина именно на нашем круизном судне, в принципе предназначенном для более обычных пассажиров. В довершение впечатления мне показалось, что на его запястье поблескивали крупные золотые с платиной часы типа «Роллекс». С совершенно буддистским спокойствием, с как бы врожденными достоинством и грацией странный тип проследовал мимо меня, мимолетно вежливо мне улыбнулся и далее начал неторопливо спускаться вниз по лестнице. Дар речи я моментально потеряла, но зато мое внезапно обострившееся обоняние уловило легкий и тонкий аромат хорошо знакомого мужского парфюма. Название духов я не вспомнила, но кто-то то ли из моих, то ли из Алениных знакомых часто использовал именно такие.

После того как высокая солидная фигура скрылась с моих глаз, я находилась в неподвижном оцепенении еще несколько секунд или минут со странным чувством словно бы остановленного времени. Беспредельное удивление и вправду способно как молнией поразить и оглушить. В конце концов я нашла в себе силы собраться с мыслями и подойти к нашей двери, а подойдя, прямо-таки вперила острый взор в табличку с номером 1011. Тут мимо меня, смеясь и беседуя, прошла пожилая супружеская пара, которую я неоднократно встречала в нашем коридоре. Электронной карточкой они отворили номер напротив нашего и благополучно в нем скрылись. Нет, все-таки дверьми я нисколько не ошиблась – тот странный мужчина вышел именно из нашей с Аленой двухместной каюты.

Хотя и с дрожью в пальцах, но все же я решилась отпереть комнату под номером 1011, боязливо туда заступила и огляделась по сторонам. Ровным счетом в нашем номере ничего не изменилось; все выглядело именно так, как примерно десять-пятнадцать минут тому назад: чисто дамский, очень даже изящный и приятный, почти художественный беспорядок. Из важных вещей также абсолютно ничего не пропало – я тщательно проверила подобное предположение: паспорта, банковские карточки, деньги, ключи от квартиры и билеты мирно лежали на своих местах. Боже мой, неужели я начала еще и галлюцинировать?! Но в самом деле поклялась бы и на дыбе, что человек с внешностью американского плэйбоя с обложки журнала мод для особо респектабельных особ вышел именно от нас. Секундочку, секундочку, а может быть, это был как раз тот самый коллега Джеймс, место которого я заняла по причине недомогания вышеупомянутого. Что, если он сумел оперативно избавиться от вируса и захотел нагнать свою обворожительную русскую сослуживицу в Копенгагене, а тут вдруг я всплыла? Каюта зарегистрирована на его имя, следовательно Джеймс имеет полное право попросить ключ у стюартов и никто тому не удивится, а может, сама Алена дала ему собственный… Ах, Алена, Алена, вот уж кто умеет профессионально морочить людям головы; зато оно, конечно, с такой трудно заскучать и совсем невозможно утомиться однообразием. О да, именно моя дорогая подруженька, к которой всякие мужчины слетаются шмелиными роями, учуявшими запах королевского шиповника, необычайно красного и невероятно колючего, должна быть в курсе предварительных намерений своего хорошего знакомого, а может, просто сослуживца из соседнего отдела, а еще может быть возлюбленного или даже жениха. Именно ее, эту грандиозную супергейшу, и надо спрашивать о появлении в номере интересных мужских фигур. Я быстро нашла нужное полотенце и, почти окончательно успокоившись насчет странного происшествия, понеслась вниз к Алене, чуть ли не перепрыгивая через ступеньки. Все-таки до смерти любопытно было узнать правду о романтическом Джеймсе, потому что все мои шесть чувств упорно твердили одно: виденное – вовсе не иллюзия, не игра воображения и не ошибка зрения.

Однако подружка сильно удивилась моим догадкам и вопросам. Вскоре мы обе, сидя рядышком в джакузи, пришли к единственному возможному выводу: роскошный мужчина в нашем дамском номере мне просто померещился.

– Зайчик мой, уж поверь на слово: джентльмен Джеймс Смиф внешне вовсе не подтянутый красавец, которого ты вообразила, а добрый дядечка абсолютно средней внешности с небольшой проплешинкой в седой головушке. С одинокими, недостаточно обласканными мужской заботой, вниманием и лаской женщинами твоего ментального и душевного склада весьма часто случаются и не такие сюрпризы! Скоро наверняка сама убедишься – не ты первая, не ты последняя. А уж если бы кто намеревался обчистить наш уютный дамский уголок, так мог бы чуть-чуть подождать, ведь в его распоряжении будет почти целый день, пока мы станем бродить по Копенгагену. Но что ему с нас взять? Сама посуди, – заверила от души смеющаяся Алена и, ласково погладив меня по плечу, мягко добавила: – Далеко не каждому в жизни везет увидеть самое настоящее привидение, так надо не переживать, а радоваться.

Зима в Копенгагене оказалась гораздо мягче, чем в Осло, но знатоки доверительно сообщили, что обычно здесь склизко, серо, туманно и вместо снега моросит скучный дождь, а нам просто случайно повезло с погодой. Как бы там ни было, мы с Аленой сфотографировали друг друга на фоне знаменитой на весь мир тоскующей русалочки и нежно-бирюзового солнечного неба позади нее и нас. Кстати, подобраться к ней поближе достаточно сложно, так что я сама, подскользнувшись на слегка оледеневшем камне, чуть-чуть не окунулась в холодные волны, но подружка не дремала – ловко ухватила за локоток и тем удержала от позорного падения. В эту самую секунду я увидела того самого господина с нашего корабля, одетого в невероятно модное и дорогое кашемировое пальто темно-зеленого, почти бутылочного цвета. Он как раз нас с Аленой фотографировал. При виде его я невольно громко охнула, незнакомец улыбнулся мне ласково, как и прежде, а потом даже послал шутливо-ироничный воздушный поцелуй.

– Алена, скорее обернись! Смотри, вон он – тот тип из нашего номера. Он опять здесь! Он за нами явно следит!

Но она успела увидеть лишь удаляющуюся прочь вальяжным и уверенным, но достаточно скорым шагом широкую мужскую спину.

– Ника, у тебя нервы стали хуже некуда. Ты что, с ума сошла? Мы сейчас вместе свалились бы в холодную воду! И вопишь, как резанная, да еще по-русски! Подумаешь, он нас сфотографировал. Посмотри вокруг, все до единого туристы стоят с фотоаппаратами и щелкают русалочку. Хорошо, хорошо – ты видела этого типа в нашей каюте! Считай, что мы ему безумно понравились и этот красавец совсем голову потерял: хотел умыкнуть наши трусы с чулками, но не успел, потому что ты ему помешала. Успокоилась? Теперь давай забудем этот инцидент – договорились? Вот и отлично!

Потом со сверхзвуковой скоростью мы пронеслись по большому музею знаменитого датского скульптора Торвальдсена и национальной датской глиптотеке, устали смертельно, и на музей Рекордов Гиннесса не хватило запала, а ведь я-то себе лично напланировала еще и музей Привидений.

Алена предложила привидения и рекорды отложить до следующего раза и уверенно повела меня в небольшой греческий ресторанчик. Там всего за тридцать крон можно было есть сколько душе угодно и гораздо более привычные русскому глазу и желудку угощения, чем на роскошном круизном судне. Подумать только, сколько в Дании стоит еда, а в нашей Норвегии на такие деньги только мороженое купишь, ну еще бургер в «Макдоналдсе». Здесь же при тех же тратах мы угощали себя баранинкой и говядинкой всевозможного приготовления и во всевозможных соусах, греческими салатами из брынзы, оливок и специй; овощами и фруктами в неограниченном выборе. Не всегда бывает так, что дорогое милее сердцу: греческая кухня сильно напоминает кавказскую, в особенности грузинскую – поэтому в маленьком скромном бистро имела я бóльший аппетит и удовольствие от еды, чем в шикарном, с подсветками всех цветов, полном деликатесов ресторане. Похоже на общение с людьми: богатая и спесивая «шишка на ровном месте» своими заумными горделивыми речами клонит в сон, а добрый и сердечный человек только парой слов холодный ноябрьский вечер способен превратить в цветущее майское утро.

Напоследок, прощаясь с городом, мы сфотографировались на фоне великого датского сказочника Ганса Христиана в бронзе и не торопясь пошли обратно к кораблю, по пути заглядывая в многочисленные антикварные магазинчики.

После я была искренне благодарна судьбе, что на время праздников все же удалось забыть о высасывающих жизненные силы, каменно-тяжелых проблемах с семьей, работой, деньгами, будущим и освободить голову и сердце от изнуряющего, неумолимого страха. Того подозрительного мужчину я больше нигде не встретила и вскоре благополучно о нем забыла.

Поездка в Данию восстановила силы и дала импульс для дальнейшей жизненной борьбы; а еще хорошо, что со своей единственной в Норвегии подругой мы опять сделались неразлейвода и напрочь позабыли о недавних мелких разногласиях.

Глава 30

Едва только отшумели рождественские и новогодние каникулы, как наконец-то пришло долгожданное сообщение от адвокатши. К сожалению, оно оказалось не слишком-то утешительным: муж категорически не соглашался, чтобы ребенок постоянно проживал у меня, и нанял себе в помощь частного адвоката, считающегося одним из лучших и опытнейших в Норвегии по бракоразводным делам и вопросам родительских прав. Противоположная сторона со своим суперпрофессиональным адвокатом предлагала нам официальную встречу двадцать третьего января в час дня с целью попытки мирного урегулирования конфликта. Ничего другого мне не оставалось, как согласиться и нервно дрожать вплоть до назначенного дня из-за полной невозможности предугадать, чем вся эта эпопея окончится.

Я плохо знала норвежское законодательство, но зато крутой характер Вадима был мне известен прекрасно: произнеся «нет» хоть однажды, он станет настаивать на любой своей глупости вплоть до смерти. Однако я также не всегда овечка и на этот раз совершенно не намеревалась ему уступать. Под ложечкой противно сосало и тянуло – вот бы впасть на время в летаргический сон, потом просыпаешься – и все проблемы решены, а за окном – жаркое солнечное лето.

Знаменательную встречу двух адвокатов решено было проводить в конференц-зале адвокатской конторы моей юридической «амазонки». Я приоделась в свои лучшие наряды и специально проследила, чтобы отменно выглядеть и излучать энергию и полную уверенность в себе. Пусть никто из присутствующих и думать не смеет, что Вероника Малышева пребывает в неизбывной тоске, печали, депрессии, разбитых чувствах о неосуществленных надеждах и ни на что путное в жизни более не способна. Как оказалось, я приехала первой. По-прежнему впечатляющая своей монументальностью адвокатша провела меня в зал, усадила в стул-кресло за длинный-предлинный полированный стол и на время удалилась прочь.

Моя адвокатская контора находилась как бы немножечко в лесу: за окном чернели печальные силуэты поникших деревьев, густейшими ватными хлопьями падал бесконечный снег, вообще природа за окном выглядела как-то пустынно, одиноко и заброшенно. Минута в минуту назначенного времени дверь в юридическую светлицу отворилась, и в святилище местной Фемиды тяжелой, торжественной поступью вступил Вадим, за спиной которого высился очень интересный молодой человек в дорогом, темно-зеленом костюме и с вишнево-кожаной портфелем-папкой под мышкой.

Удивительно, но в юности Вадим казался мне гораздо более красивым, чем каким я увидела его сейчас. Восприятие людей часто меняется с течением времени, сейчас я смотрела на мужа как бы со стороны и видела совсем новыми глазами. Его чудесные пышные и белокурые, ранее все в прелестных крупных завитках волосы теперь стриглись им очень коротко; полные губы больше не светились яркостью молодости, а навечно, казалось, хранили суровую стоическую поджатость; скулы вдруг сделались совершенно по-монгольски выдающимися и резко очерченными, при этом по ним ходили пугающие и острые желваки; выпуклые серые глаза смотрели холодно, строго и абсолютно сквозь меня, а ноздри широкого носа, видимо, однажды раздулись, как у боевого коня, да так и замумифицировались в такой позиции.

Вадим был одет в официальный темно-серый костюм и почти черный галстук. Интуиция подсказывала, что он приготовился к борьбе не на жизнь, а на смерть; поэтому я тоже постаралась внутренне собраться. Зато при виде меня молодой адвокат мужа заметно удивился голубоглазой невинности моей ангельской внешности; очевидно, после бесед с клиентом он ожидал встретить непреклонную, с железным характером стерву в лихой смеси с истеричной, коварной и вредоносной ведьмой. Показалось даже, что я ему понравилась просто как женщина мужчине, и мужнин юрист принялся мысленно смягчать первоначальную, видимо, жесткую версию своих обличительных речей и неукоснительных требований. Следом за мужчинами, гремя сапогами так, будто у нее вовсе не две ноги, а как минимум четыре лошадиных копыта, появилась моя гренадерша. Адвокаты с сердечными улыбками поприветствовали друг друга, и процесс пошел, как любил когда-то говаривать до сих пор почитаемый на Западе на манер христианского святого Михаил Сергеевич Горбачев. Сначала юридические работники по очереди зачитывали на норвежском какие-то путаные параграфы из каких-то юридических справочников. Было не сложно догадаться, что эти законодательные уложения в некоторых деталях значительно противоречили друг другу, потому что каждый из адвокатов позволял себе мило, но уверенно не соглашаться с текстом, изложенным противной стороной. И не только мне одной померещилось, что законы в принципе могут трактоваться и так и сяк – они текучи и изменчивы, как китайские речки, в воду которых никак не получится вступить дважды.

– Ты бы еще на китайском языке затеяла судебное разбирательство, дорогая. Черт тебя дери! – прокряхтел по-русски, но очень глухо сидящий напротив меня Вадим и вежливо попросил у адвокатов перевода текстов их речей и разногласий на английский. Юристы с глубокими вздохами понимания обменялись друг с другом красноречивыми взглядами, и мужнин специалист в брачно-семейных отношениях принялся по-английски растолковывать, что поскольку я ушла от мужа совершенно добровольно и добровольно же оставила ребенка на попечение его клиента, то это самое и означает, что я его клиенту в определенной мере уже доверила основное воспитание общего сына. Тут молодой человек в зеленом костюме ткнул пальцем в какую-то необыкновенно толстую книгу и жестом как бы пригласил всех присутствующих с ней ознакомиться. Ввиду того, что к настоящему моменту времени я не имею ни постоянной работы, ни постоянного жилья, ни стабильных средств к существованию, то представляется целесообразным, чтобы ребенок продолжал жить с отцом, где он сейчас имеет стабильную и благополучную обстановку и ему обеспечены постоянная забота и уход. Моя же монументальная защитница на такие речи резонно возразила, что мать имеет полное и неотъемлемое право на проживание ребенка вместе с ней и осуществление воспитательных функций, а если она и находится в явно менее благоприятной и стабильной ситуации, чем отец ребенка, то последний может начать выплачивать содержание бывшей жене и сыну для создания этой самой стабильности. Вадим явно внутренне рассвирепел от наглости подобного заявления: кровь резко бросилась в его белокожее лицо, попутно даже шея побагровела, глаза мрачно сузились и потемнели. С большим трудом он сдержал себя, чтобы никак не откомментировать предложение противоборствующей стороны.

Молодой адвокат, заблестев в мою сторону синими своими очами с выражением в них христианского милосердия, нежным голосом предложил так называемый компромисс: в определенные дни я буду забирать ребенка к себе, а также проводить с ним ровно половину каникулярного времени, но постоянно проживать он станет у папы. Я даже не стала слушать его дальше, твердо заявив, что настаиваю и убеждена: маленький мальчик должен жить с матерью, то есть со мной. «Малолетним считается ребенок до трех, в отдельных случаях – до шести лет», – сразу же парировал Вадимов молодой человек.

– Она что же, по вашему мнению, была плохой матерью? – с металлом в голосе обратилась моя защитница к отцу ребенка, то есть Вадиму.

– Нет, Вероника в принципе – хорошая мать. Но я – идеальный отец. К тому же я располагаю точными сведениями, что сейчас она находится в депрессивном состоянии, поэтому справляться с родительскими функциями в полном объеме для нее было бы затруднительным, – помедлив с ответом, весьма тщательно подбирая слова, отвечал муж.

Боже мой, откуда он-то может что-то знать о моих депрессивных провалах? Неужели же так заметно по внешнему виду? А может, Алена кому-нибудь наболтала, те оказались знакомыми Вадима и передали?

– Я полагаю, что не стоит фокусировать предмет обсуждения на моем внутреннем состоянии. Конечно же, нельзя сказать, что существующие, объективно действительно серьезные семейные и бытовые проблемы способствуют светлому оптимизму и воодушевлению, да это и было бы странным. Однако я хочу и могу нормально воспитывать своего ребенка и жить с ним вместе, на чем и настаиваю, – с пафосом задекларировала я и победно-гордо взглянула на упертого супруга. Своим, хотя и кратким, выступлением я осталась премного довольна.

– Да где ты будешь с ним жить? Бегать по разным друзьям-подругам? Уймись наконец! – прохрипел, видимо, вконец взбешенный, ярко-алый Вадим, сверкнув серыми молниями ненавидящих меня глаз.

Гренадерша моя, сказав пару фраз о недопустимости женской дискриминации, попросила мужа о переводе его слов на понятный ей язык. Вместо Вадима его красавчик-адвокат в пространной речи заявил: клиент убежден, что ребенок нуждается в постоянном месте жительства; он привык к своей школе и классу, где имеет много друзей.

– По моему мнению, отец имеет полную финансовую возможность снять квартиру матери и сыну в районе расположения школы, – громовым голосом опять начала настаивать моя могучая блондинка.

Я начала ею искренне восхищаться, заметив, как теряются мужчины от ее прямых, уверенных атак. В качестве ответа Вадимов уполномоченный сослался на ее же слова о знаменитом норвежском ликестилинге, то есть абсолютном равноправии полов абсолютно во всем, и далее принялся красочно распространяться о том, что как лицо интеллектуальное, с несколькими высшими образованиями, волевое, решительное и самостоятельное, я вполне способна обустроиться в Норвегии и без чьей-либо помощи. Он так меня расхваливал, как никто и никогда в этой жизни до него – очень интересный и неожиданный поворот в стиле: «мастеру советовать, только дело портить». Я его остановила заявлением, что, конечно же, чрезвычайно польщена замечательными словами в свой адрес и во многом с оратором согласна. В качестве существа сильного, в себе уверенного и способного справиться с любыми проблемами продолжаю убедительно настаивать на постоянном проживании родного дитя совместно с матерью, после чего лучезарно улыбнулась всем присутствующим, от души постаравшись ослепить последних этой самой уверенностью и способностями.

– Увезу сына из страны, так что никакой Интерпол не отыщет по крайней мере последующие лет десять. Это я тебе гарантирую, дорогая, а ты меня хорошо знаешь. Нет у меня никакой возможности всю жизнь торчать в Норвегии! – низким, приглушенным голосом полупрорычал-полупрохрипел некогда любящий супруг на родном нашем языке. Видимо, я сильно побледнела, потому что молодой красавец юрист мужа помчался за стаканом воды для меня, а практикующая валькирия от адвокатуры, грозно и гневно нахмурив брови, потребовала от Вадима перевода его комментария. Вадим высокомерно-холодно передернул плечами и вежливо извинился за несдержанность в банальной межсупружеской перебранке.

Дробно стуча зубами по стеклу и чуть-чуть не облившись обжигающей ледяной и одновременно сводящей скулы холодом водой, я психологически вышла из строя и так и не смогла решить, надо ли настаивать на передаче дела в суд или же продолжать меклинги – встречи сторон для дальнейших поисков компромисса. Вадим действительно ничего и никогда не говорил зря, а слово свое держал крепко – когда-то именно это качество безумно мне в нем нравилось и казалось признаком истинной мужественности. Я всегда презирала мальчишек, забывающих о своих обещаниях, – вычеркивала их из круга общения сразу же, даже если до того была почти влюблена.

От моей нерешительности оба адвоката как-то разом потухли, заскучали, вспомнили о времени и заторопились по другим делам. С победно-сдержанным выражением лица, не удостаивая меня и полувзглядом, вообще не глядя в мою сторону, Вадим неторопливо-степенно пошел садиться в машину. Боже мой, боже мой, наверное, я как всегда все проиграла! Что-то произошло, какой-то невидимый баланс нарушился не в мою сторону. У меня никогда ничего в этой жизни не получится, потому что на самом деле я неуверенный в себе, закомплексованный, полный всевозможных плохо замаскированных слабостей и недостатков человек, а вся моя, как я думала, сила характера – только мираж в пустыне…

В смятенных чувствах возвращалась я от адвокатов. В Сандвике будто что-то толкнуло меня в сердце, я резко сменила маршрут и зашла в стеклянное здание полицейского управления. Лифт плавно понес меня на пятый этаж того же самого строения, где Руне сидел на седьмом, но к нему я вовсе не собиралась забегать. Вот еще, пусть сам сначала позвонит.

Совсем другой отдел, а именно криминальный, со всей серьезностью вознамерилась я посетить, и он также значился на серебристой вывеске при входе в здание. У приемного окошка стояла небольшая, но очень возбужденная очередь из четырех разгневанных мужчин, несколько повеселевших при моем появлении. Как выяснилось, у всех этих товарищей по несчастью именно сегодня украли автомобили. Прием посетителей вел чрезвычайно утомленный по виду пожилой полицейский. Время от времени он принимался жаловаться на тот факт, что каждый раз вынужден сильно перерабатывать по часам и вот даже сегодня его напарник, обязанный давным-давно прибыть на смену, внезапно замаялся животом. Пожилой капитан беспрерывно куда-то звонил и горячо просил его отпустить на какие-то важные курсы, однако параллельно все же умудрялся вести вялый прием посетителей. Внезапно лишенные средств передвижения джентльмены пропустили даму вперед, и я, хотя несколько сбивчиво и путанно, но постаралась объективно обрисовать суть угроз бывшего мужа о похищении нашего ребенка.

Озадаченный моей жалобой, печальный и одновременно раздраженный отсутствием теплоты и понимания со стороны коллег и начальства полицейский с тоскливой нервозностью в голосе поведал мне, что согласно статистике за прошлый год в Норвегии каждую неделю один из родителей, чаще всего отец-мусульманин, увозит одного ребенка из страны. Существует большая очередь из подобных практически безнадежных дел. Несчастные матери обивают разные официальные пороги, а бывшего супруга давно уже и след затерялся в пустынях какого-нибудь Марокко. Вполне вероятно, что он продал бедного ребенка в гарем, но что же норвежская полиция может с ним поделать – в других странах и законы другие. «Так ваш муж мусульманин?» – с глубоким вздохом спросил седовласый полицейский. Я отрицательно покачала головой и заплакала. Капитан посоветовал мне прямо сейчас изложить историю с угрозой в письменном виде. Тогда, мол, полиция сможет послать письмо-предупреждение бывшему мужу, а также уведомление в регистрационные контроли аэропортов, но вот если он решит бежать на поезде или международном автобусе, например через Швецию, то тогда мое дело становится пропащим и действительно может затянуться на много лет.

Ничего другого не оставалось, как последовать совету профессионала и написать обращение к норвежским властям о задержании Вадима в случае, если он попытается выехать вместе с Игорем без моего предварительного письменного согласия. Один из пострадавших от автомобильных воров посетителей полицейского управления любезно исправил мои стилистические и прочие ошибки в норвежском, я еще раз красиво переписала свою жалобу и отдала ее на регистрацию уже другому, более оживленному и энергичному полицейскому, сменившему на посту прежнего утомленного. Однако ничего нового и более путного по интересующему меня вопросу предварительной превентивности похищений из страны он мне не сообщил. С тем и пришлось ехать обратно в Осло.

Глава 31

Когда я, вконец растерянная, расстроенная, несчастная и озябшая, вошла в квартиру, Алена, находившаяся в настроении, прямо противоположном моему, то есть напевающая веселую песенку, благоухающая тонким ароматом французских духов, тщательно накрашенная и причесанная, прихорашивалась у зеркала в прихожей, явно готовясь на выход в вечернюю тьму, оно же в свет. Эх, жаль, а я так мечтала хоть кому-нибудь поплакаться в жилетку!

– На кого же ты меня покидаешь вечерней метельной порой, подруженька дорогая?! И когда ты вернешься назад? А тут вот мой расчудесный муженек грозит Игорька от меня увезти и спрятать так, чтобы и не нашла…

– Потом, потом, кошечка! Чуть позже, а то я и так запаздываю. Кисс пригласил в итальянский ресторан сходить и совсем скоро уже будет здесь. Он вообще очень добрый и отзывчивый дядечка. Помнишь, тебя, такую замученную и замерзшую, привез ко мне сразу после твоего скандала с мужем – не отказался, не поленился. Мне не хочется заставлять его ждать в коридоре. Ну вот, телефон звонит – с Киссом вечно что-нибудь приключается. Небось полиция его остановила или банковскую карточку дома забыл, а так он никогда не опаздывает и должен был бы быть здесь уже пять минут назад. А по поводу болтовни мужа – не забивай себе голову: разным мужским глупостям-тупостям доверять не стоит…

«Есть мне что-то совсем сегодня не хочется, хочется повеситься! Может, стоит выпить бокал чего-нибудь покрепче и принять ванну? Или сначала полежать в ванной, а потом смешать себе крутую «кровавую Мэри» и сразу же залечь спать?.. Лишь бы не заболеть, а то ну очень не здорово по всем направлениям!» – особо меланхолично думалось мне нынешним вечером, и мысли, тяжелые и ленивые, нехотя и со ржавым скрежетом едва-едва пошевеливались в саднящей голове. Все-таки решив вначале хоть немного отогреть тело, а с ним и душу, я включила краны в ванной и щедро вылила в ее ослепительно-белое, литое фаянсовое тело флакон жасминово-апельсиновой эссенции. Пока вода смешивалась с золотистой пеной, заполняла ванну, я пошла в спальню переодеться в свое домашнее и найти смену чистого белья на завтра. Алена так и продолжала болтать по телефону, но то, что она говорила, заставило меня вздрогнуть и на ходу замереть в бесконечном удивлении.

– Нет, нет, дорогой Кисс, сегодня ну никак не получится увидеться. Извини меня, но только что Вероника пришла домой совершенно не в себе. Ее муж угрожал отнять ребенка и все такое прочее. Конечно, я сожалею, но что же тут поделаешь? Кто же знал! Хорошо, хорошо, давайте договоримся на послезавтра. Нет, заезжать сюда не надо… Я понимаю, что ты находишься в двухстах метрах, но это такие сугубо женские беседы и переживания. Чао, бамбино, чао! Увидимся послезавтра. Тоже целую!

– Ален, так ты решила остаться дома?!

Нарядная Алена повернулась ко мне, в момент покраснев.

– Да нет, кисуля, ты извини. Пять минут назад мне позвонил один коллега… Джеймс. Пригласил прямо сейчас в «Континенталь», он там и ждет. Пришлось перезвонить Киссу, отказаться от встречи и на ходу что-то быстренько сочинить. Да, с мужчинами только так – ценить будут больше! Ты только не обижайся, ладно?

– Так сейчас вместо одного джентльмена приедет другой?

– Нет, Джеймс не заедет, он уже выпил вина и не может вести машину. Я поеду на метро в Центр своим ходом.

Удостоверившись, что если и обижаюсь, то не очень, Алена ласково потерлась губами о мою щеку, а потом унеслась быстрее ветра. Да где мне было сегодня еще найти силы выяснять с подругой отношения и статус-кво?! В оцепенелой задумчивости я медленно закрыла за ней входную дверь, обитую снаружи мягким, матово-благородным материалов под замшу, но жесткую с противоположной стороны и довольно тяжелую. До самого конца я почему-то дослушала весь веселый энергичный перестук по ступенькам опасно-острых каблучков Алениных сапожек, а потом тяжко-тяжко вздохнула. Неприятный осадок от ее вранья так и не рассасывался, хотя я и раньше замечала, что подружку мою, если выражаться красивыми словами Рильке, «словно бы тешило лишь невозможное, а все доступное она лишь презирала». В Аленином же случае – сначала пользовалась и лишь затем презирала.

Особо мятущееся предчувствие очередного одинокого, болезненно-тошнотворного вечера как-то пронзительно нехорошо принялось томить и выкручивать душу. Наверное, надо бы выпить чуточку хорошего коньячка и зажечь в ванной комнате ароматические свечи. Когда уютные, мирные огоньки начнут сливаться в моих глазах в одно светлое и тихое сияние, тогда наступит кратковременное блаженство покоя, душевная тишина и дивный период некоторого на все наплевательства. Главное – полностью отключиться.

Мою душевную сумбурность и несколько аналитическое смятение ума прервал неожиданно резкий звонок телефона. Как всегда, совсем некстати, и, наверное, опять бедный Кисс. А что я ему скажу, куда Алена вдруг делась из дома? Может, вообще не стоит подходить к телефону, к тому же остьнет моя пена в ванне. Я не спеша зашла в ванную, отключила воду, оглядела невероятно красивые и пышные пенные хлопья, сверкающие всеми цветами радуги, отыскала в зеркальном шкафчике набор ароматических свечей, а телефон трезвонил и трезвонил. Придется все-таки подойти, а то он еще сюда притопает собственной персоной! И жалко врать хорошему человеку, а надо. Ладно, скажу англичанину, что Алена легла принимать продолжительную ванну для увеличения тонуса клетчатки, и джентльмен успокоится.

– Хэлло-о-о… – произнесла я в гулкую пространственность переговорного устройства нежным и сочувственным к чужим переживаниям, но слегка заунывным голосом отставной русалки.

– Привет ненаглядной красавице, а что она сейчас поделывает? Наверное, любуется на себя во все зеркала и как в сказке спрашивает: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» Даже телефон не слышит! – жизнерадостно отозвался в трубке голос Николая. Он явно находился в особо смешливом расположении духа и сладкозвучно запел: «Мне тебя сравнить бы надо с первою красавицей, что своим веселым взглядом к сердцу прикасается. Что походкой легкою подошла нежданная, самая далекая, самая желанная».

Хорошо, что в данный момент он меня не видит: с подпухшими веками, красным носом и «кефирным» выражением лица, а то бы исполнил совсем другую песню.

– А… здравствуй, Коля. А я думала, Аленин Кисс звонит. Как у тебя дела? Хотя… наверное, глупый вопрос – по голосу чувствуется: дела идут если не отлично, то хорошо. Приятно, когда у человека веселое настроение, – с вежливым аристократическим прононсом в красивой комбинации с затаенной печалью отозвалась ненаглядная красавица, то есть я. Мне всегда казалось, что у романтической дамы чьего-либо сердца должны быть именно такие интонации.

– Представь себе, ненаглядная Ника, что как раз сейчас я дегустирую будущий президентский обед в составе группы ответственных товарищей гурманов. Да, да, завтра прилетает наш президент и устраивает торжественный обед, где должен встретиться с премьером страны и королем Норвегии. Нас назначили, и вот мы сидим, все пробуем, выбираем подходящие блюда и вина. Но, с другой стороны, это чистая пытка, так как мы просто обязаны откушать около пятидесяти блюд. У меня уже нет никаких сил, а личный врач президента чуть вообще «копыта не откинул».

По своей либо темности, либо занятости я газет в последнее время не читала, телевизор не смотрела и о завтрашнем прилете президента России ничего не знала, но вроде бы он действительно когда-то сюда намеревался.

– А что же ваша группа гурманов уже успела одобрить?

Мне стало искренне любопытно, что же президенты и короли едят на своих официальных обедах.

– А вот специально тебе зачитываю: королевские креветки в соусе карри; мясо молодого барашка с подливкой чили; белые куропатки в вине и с фруктами трех видов; жареный лосось с тарталетками из овощей; традиционная норвежская каша из сметаны; жаренная на открытом огне рыба тюрбо, панированная травами; рулет-пашот из морского окуня с начинкой из раковых шеек…

Кто-то отвлек Николая пространными вопросами об организации транспортных потоков и средств связи.

– А еще мне до дегустации в торжественной обстановке вручили медаль «Министерству иностранных дел Российской Федерации 200 лет» с зелененьким таким удостоверением…

Вернувшись к разговору со мной, Николай начал совсем о другом.

– Коль, а на десерт что у вас станут подавать?

– А, это… Сейчас найду… Вот, утка с запеченными грушами и сладким ягодным соусом; «горгонзола дольче» – это сыр, сервированный с каштановым медом; еще мусс-желе с черничным кремом… Ой, опять! Зовут, зовут. Пауза окончилась, опять идти мучиться. Эх, нечем потом замолить такой великий грех чревоугодия. Целую, пока. Завтра позвоню и дорасскажу остальное. Да, передай Алене, что сумел достать все, что она просила.

С этими оптимистическими заверениями Колин голос и сам Коля умчались в свою веселую, почти карнавальную суматоху, а я опять осталась один на один в четырех стенах. Нет, все-таки после Колиной болтовни немного полегчало на сердце.

Пена моя опала и остыла до слегка теплого состояния, пришлось ее отпустить и наполнить ванну по новой. От только что зажженных свечек лилового, зеленого и голубого цвета потянулись едва вначале уловимые ароматы сирени, лилий и орхидей. Пока все приготовлялось, я забежала на кухню, налила себе полную стопочку армянского коньяка, кстати, тоже подарка от Коленьки, зажмурившись, одним махом его выпила и закусила шоколадкой.

Через несколько минут ярче и одновременно мягче засияли огни во всем доме, стены приобрели слегка розоватый отсвет, окружающее пространство как бы скруглило углы и сделалось гораздо теплее. Оставалось только позаботиться о медитативной музыке. Я выбрала диск с индейскими напевами и природными шумами и, как ребенка, прижав к груди переносной проигрыватель, пошла обратно в ванную к новым и, конечно же, еще более переливчатым мыльным пузырям.

Добрая сверкающая вода вместе с мягко мерцающими в полутьме мирными огоньками свечей и нежными весенними ароматами словно бы нашептывали сказки, чем расслабляли невероятно; нежно, но уютно растворяли в четырех окружающих стихиях до полного забвения…

– Вероника, ты это что?! Ты с собой что-то сотворила, сумасшедшая? Немедленно открой глаза! Немедленно, ты слышишь?!

Клекот птичьей стаи вдруг превратился в рассерженный голос, и не на шутку перепуганная, даже чуточку взъерошенная Алена принялась звонко хлестать меня по щекам.

– Кончай, Алена! Не цепляйся ко мне со всякими глупостями. Просто человек случайно заснул в ванне, разве не понятно? Который сейчас час?

– Да уже половина второго ночи! Я прихожу домой усталая, захожу умыться и вдруг тут вижу безжизненно лежащее в холодной воде тело. Чуть не умерла со страху!

– Ну, извини! Вовсе не имела цели так тебя напугать. Ладно, пойду лягу в кровать.

Мне так неумолимо хотелось спать, что в постель я рухнула, как подкошенная, где в ту ночь опять забылась в поистинне мертвецком сне, без всяких сновидений.

И снова та же Алена растолкала мое, наверное, и в самом деле почти неживое тело.

– Да что ты хочешь от меня, Алена? Дай поспать спокойно человеку!

– С тобой что-то неладное сегодня творится. Я уже почти выбегаю из дома, а ты не встала даже по звонку будильника. Ты что-то принимала вчера на ночь? Брала мой зеленый пузырек с самой верхней кухонной полки? Скажи правду!

Бросив два, сначала недоумевающих и сонливых, а затем уже беглых и встревоженных взгляда и на несколько озадаченную, с легкой примесью возмущения подругу, и на электронные часы-будильник, я вскрикнула и, подобно раненой птице, беспорядочно заметалась по трехкомнатному Алениному жилищу.

– Что ты все ко мне пристаешь, а? Какой еще зеленый пузырек? Я в глаза его никогда не видела! Разве не видно – человек смертельно опаздывает. Ведь у нас сегодня самое начало обменного сервера в активной директории, а в системной инженерии самое начало пропустишь – вообще потом ничего не поймешь. Еще ладно, что хоть ко второй паре успеваю!

Вновь аллертная и собранная, как всегда элегантно одетая и полностью приведенная в порядок и боевую форму Алена Анатольевна Политова-Ларсен уже вполне собралась на выход в сутолоку и суету обычного рабочего дня на своей относительно крупной интернациональной фирме.

– Бедная, бедная киска! – вдруг патетически воскликнула лучшая подружка, взирая из коридора на мои хаотически метательные передвижения из спальни в ванную, из ванной на кухню и обратно. При этом ее миндалевидные очи с легкой поволокой сочувственно заблестели. Была Алене присуща такая интересная черта: время от времени она проникалась сочувствием в отношении сирых, убогих, болезненных, престарелых инвалидов или наркоманов. С той поры, как я у нее поселилась, мне стало казаться, что глубоко и истинно подружка могла жалеть или даже любить человека, только если он пребывал в одном из вышеперечисленных состояний.

Раньше меня просто потрясало ее душевно-участливое отношение к тем, кого общество награждает званием «социальных отбросов», а люди часто презирают. Алена же казалась мне святой. Боже, как трогательно и милосердно она останавливается возле лежащих в полузабытьи и зачастую в грязной луже тел, грациозно возле них приседает, непременно кладет в непременно дырявую и засаленную шапку несколько блестящих новеньких крон и старается развлечь несчастных полуучастливой-полусветской беседой, тогда как остальные прохожие равнодушно спешат мимо по своим суетным делам. Наблюдая такое, поневоле задумаешься о тех редких в истории человечества людях, может быть, даже из числа первых христиан и последних гуманистов, кто, подобно Алене, обладал даром глубокого милосердия и деятельного сострадания к человеку. Становится просто стыдно, что себя-то к их числу ты отнести никак не можешь.

– А давай-ка, милый мой зайчик, сегодня вечерком сходим с тобой в наш бассейн. Поплаваем, в пузырях джакузи хорошенечко помассируемся, заодно в саунах попаримся: попеременно во влажной и в сухой – это так полезно для кожи, и хоть немножечко подзагорим в солярии. А то смотри – какие мы с тобой бледненькие, просто привидения из старого замка. Нет, смотреть больно!

В зеленовато-прозрачных, резко удлиняющихся к вискам и оттого напоминающих о посвященных в мистические древние верования преданных жрицах глазах Аленки разве что слезы не показались – до того ярко они вдруг заблестели. Тут я сразу же определила, что вот как раз сейчас подружка моя окончательно вошла в умилительную фазу оказания праведной помощи всем убогим и блаженным мира сего, а в данный момент именно я и являю собой в глазах окружающих, да, в общем-то, и по логике жизни, такое вот окончательно отчаявшееся, сирое и несчастное существо. Но вместо расстройства, как это ни странно, наоборот, сделалось даже смешно.

– Конечно же, Аленушка моя, я согласна. Отличная идея, а то в родном бассейне я не была целую вечность. Когда встречаемся? – бодренько-бодренько так отвечала подруге, на ходу пытаясь и говорить, и одеваться, и жевать дежурный бутерброд с индюшиным паштетом.

– Думаю, что где-то к половине седьмого точно освобожусь, но, может быть, и раньше. Ты ведь после курсов домой приедешь? Так я тебе позвоню в районе пяти. Целую мою киску! До встречи. Ох, до чего же я рада, что ты пришла в себя!

И послышался четкий и гулкий, как будто кто-то печатал на машинке, перестук проворных подружкиных каблучков. Мне же удалось экипироваться и выбежать из дома всего лишь минут на двенадцать позже Алены, установив таким образом персональный рекорд по сборам с совершенно небывалой для себя ранее скоростью песчаной бури. А вот бабушка, свекровь и Вадим несправедливо иногда в сердцах утверждали, будто бы я неисправимая копуша.

Однако транспорт работал из рук вон плохо из-за гололеда и снежных заносов, поэтому когда я добралась до своих учебных курсов под названием «Мастермаинд», что в переводе на русский означает «супермозг», там как раз наступило время ленча. За время переменки наши суперумненькие мальчики успели полностью раскурочить на детали пять неработающих компьютеров, собрать из них два новых, загрузить их оперативными системами и наинсталлировать кучу забавных мультимедийных программ. Я, с места в карьер, решила также внести добровольный вклад в общее дело: под надзором веселых молоденьких инструкторов вставила коробку с твердым диском, пластинку быстрой памяти РАМ и сетевую неткарту, которой потом скопировала подходящий драйвер из Интернета. Тем и поныне горжусь, хотя отлично понимаю, что в процессе наблюдения за моими действиями ребятам скорее всего было смешно на меня смотреть; то же самое они делали гораздо быстрее и увереннее меня. Ну и ладно – каждому свое!

Последующие лекции я, признаться, слушала не очень-то внимательно, что в принципе совсем не характерно для такой настойчивой в деле обучения особы. Сайт с интернетовскими заставками для экрана целиком овладел моим вниманием и сознанием, погрузив в совсем иную реальность.

Медленная смена безумной красоты пейзажей мировых национальных парков под старинные, так много говорящие сердцу трепетными своими полувоздушными переливами музыкальные баллады изливала на меня неизъяснимый, чарующий, прямо божественный покой. Это было то самое-самое, уже почти забытое состояние, к которому я так усердно и нетерпеливо стремилась в последние месяцы и почти потеряла надежду достичь.

Небесно-голубое, как глаза невинного ребенка, озеро в Канаде с отраженными вершинами вечно молчаливых гор в вуалях из розовато-дымчатых облачков; тонкой работы нефритовый мостик в ниспадающих роскошным каскадом зарослях медитативного японского садика; хрустальная пустыня ледяной Аляски в алых лучах заходящего солнца; огромный золотой диск луны и силуэт любящей оленьей пары. До чего же мир прекрасен, даже дыхание перехватывает.

Домой я пришла в неплохом настроении, которое не шло ни в какое сравнение со вчерашним. Готовить себе одной было лень, поэтому решила просто-напросто достать остатки позавчерашнего салата, хранящегося в объемистой стеклянной вазе и потому занимающего в холодильнике чересчур много места. Алена позвонила, когда я, успев собрать заранее сумку с купальником, полотенцем, шампунем и маленьким феном, сидела перед телевизором, уминала этот самый салат с оливковым маслом и следила по СNN за развитием последних мировых событий.

– Слушай, зайчик мой! Тут такое дело: начальник опять злой, как дьявол. Рычит зверем, что задерживаем проект, требует, чтобы закончили его прямо здесь и сейчас, представляешь? Да еще совещание по итогам прошлого года грозится организовать прямо на ночь глядя. Но делать нечего: придется сегодня задержаться и показать ему трудовой энтузиазм. Жаль, что так получается… Мне бы очень хотелось пойти с тобой поплескаться. Эх, действительно жаль, что вечно ничего не получается! А ты что собираешься делать вечером?

Болезненный укол разочарования, конечно же, где-то в глубине души меня кольнул, но теперь вовсе не так сильно, как раньше. За прошедший год я разочаровывалась так много раз и так смертельно остро, что поход или не поход в бассейн на общем жизненном фоне стал казаться мало что значащим пустяком.

– Еще не знаю, но, наверное, немного почитаю учебник и лягу пораньше спать. Чувствую, мне опять необходимо выспаться, но нормально, мирно и спокойно.

– Ну тогда ладно, киска. Увидимся завтра, ты только пообещай мне не впадать в уныние хотя бы нынешним вечером.

– Торжественно клянусь и обещаю: не впаду ни в уныние, ни в Каспийское море, – как можно бодрее отвечала я своей заботливой подружке, все-таки кто знает, что она действительно думает после того, как обнаружила меня уснувшей в ванне.

Интересно, а отчего в жизни почти всегда случается так… Вот настраиваешь себя, настраиваешь, но едва только на что-нибудь хорошее себя действительно сподвигнешь, так все планы сразу же летят кувырком. Наверное, это все следствие второго закона термодинамики – энтропия (то есть хаос) обязательно проверяет любую систему на прочность и устойчивость. Но как раз сегодня я ей и не поддамся. Баста, хватит, надоело – решила быть в бассейне, так буду в бассейне! И тут же виноватая совесть яркой молнией четкой мысли озарила сумерки моего подсознания: я решительно стала набирать телефонный номер.

– Да ведь я стала не мать, а ехидна! Как же я смогла позабыть о том, что это с родным сыном хотя бы раз в неделю мы обязательно ходили в бассейн. Совсем расплавились мои мозги – думаю лишь о своих проблемах и переживаниях, то есть исключительно о самой себе, как последний эгоист.

Обычно сынок мой, придя из школы и пообедав, чаще всего бросался к компьютеру, а потом проводил несколько часов кряду за какими-нибудь полоумными, ломающими зрение играми. А здесь как раз позвонила родная мама и предложила поехать с ней поплавать и с вышки попрыгать – всегда весьма заманчивое занятие. Сыночек мой охотно согласился; вышло удачно, что в тот вечер у него не было никаких спортивных и музыкальных занятий.

С Игоречком мы встретились на Беккестуе у газетного киоска, и впервые с момента своего рождения сыночек мой со словами: «Ладно, мама, ладно тебе. Не время для объятий, ведь люди смотрят. Я ведь взрослый», – слегка насупленно уклонился от моих горячих и нежных поцелуев. За последнее время он как-то сильно вытянулся, похудел, побледнел, посуровел и стал много молчаливее, чем раньше. В раздевалке Игорь пожелал занять отдельную, соседнюю со мной кабинку, несмотря на то что большие и просторные кабины для инвалидов были свободны, и я по привычке позвала сына в одну из них. Да, здесь ничего не поделаешь: дети растут – родители старятся. Закон природы!

Запирая дверь, специально предназначенную по ширине для въезда инвалидной коляски, я тяжко завздыхала: все-таки правда – женщина молода, пока у нее есть маленькие детки-конфетки.

Сынуля сразу же отправился совершать прыжки с шестиметровой вышки. Даже его походка изменилась – стала степенно-размеренной, как у отца, и перестала быть резвой припрыжкой молодого козленка. Надо же, а вроде бы прошло не так много времени!

Слегка качая бедрами и чуть-чуть поигрывая еще достаточно подтянутыми ягодицами, я, огибая по касательной сам бассейн, прямиком устремилась в джакузи. Мой бирюзовый в золотых розах купальник каждый раз напоминал уму и телу, что когда-то было времечко: загорелая, юная, стройная и совершенно беззаботная Ника именно так шла по пляжу, а головы всех мальчиков и мужчин неизбежно поворачивались вслед ее легким телодвижениям – совсем как подсолнухи следуют небесной траектории солнечного светила.

В струях, брызгах и пузырях несколько напыщенно соблюдая дистанцию между телами друг друга, сидели трое молчаливых мужчин с суровым выражением лиц. Я улыбнулась про себя и нарочито медленно направилась к массажной ванне. По-моему, им сделалось немножечко дурно, когда я быстро запрыгнула четвертой в голубой шестиугольник. Подставив резвым, удовлетворенно мурлыкающим потокам воды плоский живот и пышную грудь, я гордо развернулась к джентльменам еще с лета держащей золотистый загар спинкой и грациозно склонила белокурую голову с высоко подколотыми локонами на полноватые руки. Смешными показались тщательно замаскированные под подводные струи мимолетные щекотания и легко поглаживающие касания мужских пальцев по моим ногам, хотя еще несколько месяцев назад не потерпела бы подобного нахальства. Теперь все нипочем и без всякой разницы. Еще больше забавляли как бы случайные, полулунатичные следования за мной всей озадаченной троицы мужчин из джакузи в сауну, из сауны в душ, из душа в солярий, а затем обратно в сверкающую ангельской голубизной призывно булькающую ванну. Так я и пробаловалась, пока наконец сынок за мной не зашел.

Ребенок заявил, что очень кушать хочется и еще ему уроки предстоит дома делать, а мама обещала купить в «Макдоналдсе» меню с большим бургером. Я удивилась, как быстро и незаметно пролетели полтора часа; ведь планировала нормально, как все люди, поплавать по скоростным водным дорожкам. Сопровождаемые шумными мужскими вздохами и их же грустными взглядами, мы с сыном гордо удалились прочь.

Довольный ребятенок быстренько умял двойной бургер с жареной картошкой и смеясь заявил, что вот теперь-то окончательно согласен идти к автобусной станции. А за околицей крепчал морозец, и оттого вокруг стало здорово и сказочно красиво: уютно сверкали россыпи огоньков на близлежащих холмах, романтические снежные шали серебристо-лиловых тонов укутывали окрестности, певуче скрипел под ногами снег-чародей. Мы с сыном, по-прежнему «русские душой», впрочем, как и сами норвежцы – потомки северных викингов, очень любили такую хрустящую, как леденец, здоровую и ядреную зимушку-зиму. Мой смелый и сильный мальчик решил домой возращаться пешком. Я вспомнила, что до моего бывшего дома отсюда будет минут тридцать ходу или пять остановок на автобусе и восемь минут езды. Тогда, быстренько чмокнув сына в щечку, я побежала по обледенелым ступенькам вниз к открытой станции метро, потому что красные огоньки приближающегося поезда призывно замелькали вдали.

– Я с моста помахаю тебе, мама. Спасибо за «Макдоналдс»! – уже в мою спину прокричал Игорек.

До нужного места удалось добежать даже резвее, чем требовалось: когда наступают холода, поезда начинают ходить медленно и как бы нехотя, часто опаздывают, а иногда и вовсе не появляются, хотя Норвегия, казалось бы, считается высокоразвитой страной.

Чуть отдышавшись густым морозным воздухом, я посмотрела вверх. Вытянувшаяся, худенькая фигурка цвета маренго на фоне лучистого бледно-желтого сияния уличного фонаря стояла как-то покинуто, одиноко, неподвижно-оледенело, Эх, теперь мой сын – сиротинушка при живой матери! Но лишь только внутренне я приготовилась горевать и виниться, как вдруг та же фигура запрыгала по мосту резвым козликом, попутно демонстрируя какие-то весьма затейливые па. Затем Игорь послал мне свой прощальный привет смешным жестом – чем-то среднегеометрическим между воздушным поцелуем и стилизованным намеком на ветвистые оленьи рога. Зачаровавшись прыжками сына, я не заметила, как поезд подкатил прямо к самому перрону и сравнительно давно открыл передо мной гостеприимную дверь в свет и тепло.

Глава 32

Нескончаемый поток пассажиров, так неохотно покидающих насиженные места, почти иссяк. Я тут же было юркнула в вагонный, с мороза, уют, как внезапно возникшая на моем пути высокая и плотная мужская фигура в светло-бежевой замше явственно преградила мне дальнейший путь. Потеряв от удивления и холода дар речи, я даже возмутиться не успела: двери с легким шуршанием затворились перед самым моим носом, и поезд тронулся с места. Одной рукой мужчина крепко удерживал меня за плечо, другой прижимал к уху мобильный телефон, а на плече его висела знакомая мне спортивная сумка. Конечно же, это был Коля-Николай собственной персоной! Интересно, а зачем он оказался в нашем Бэруме таким весьма прохладным зимним вечером? Я даже и не подозревала, что Коле иногда тоже приходится сюда приезжать, потому так растерялась.

– Да, да, конечно. От всей души желаю всего самого хорошего!

«Наверное, с дамой разговаривал! Пять минут стоим, и это первая фраза, которую Коля произнес за все время. Это он-то – такой известный любитель высказаться по поводу и без оного», – мигом пролетело в моей голове.

Николай завершил свой приятный телефонный разговор и с поистине обворожительной, по-американски белозубой улыбкой (А прилично ли, кстати, выяснить у хорошо знакомого человека информацию о специальном лакировании зубов? Нет, наверное, все же не стоит!) обратился ко мне:

– Как все-таки здорово, что тебя встретили. Ты куда и откуда? Если своим временем располагаешь, то давай пойдем с нами в бассейн. Мы потом обязательно заглянем в какой-нибудь милый ресторанчик. Есть на Беккестуе что-нибудь стоящее? Я ведь в этих местах в самый первый раз.

Я сильно призадумалась, успев в сознании удивленно отметить, что Коля начал о себе самом говорить во множественном числе.

Дипломат тем временем стал с озабоченным выражением лица озираться по сторонам, казалось, он что-то потерял и теперь пытается найти. Повинуясь общему настрою, я машинально оглянулась назад и только сейчас увидела Алену. Она одиноко стояла и зябко ежилась несколько метров поодаль, а лицо ее сильно затенял широкий черный капюшон. Нет, эта женщина точно была ею, хотя на три четверти отвернула лицо в противоположном от нас с Николаем направлении. Видимо, Алена Ларсен вышла в последнюю дверь последнего вагона, и потому-то я ее не приметила. Только когда народ со станции схлынул, растворился без остатка в зимних густых сумерках, Аленин обреченный силуэт беззащитно зачернел на фоне белых сугробов и серых стен, так отчетливо подсвеченный сиреневым свечением обычного городского освещения.

– Аленка, так иди же сюда. Я нашу Никулю встретил!

Большими, как ветряные мельницы, руками замахал Николай с явным облегчением. Однако Алена к нам не заспешила. Она только эстетично повела плечами и как бы не расслышала обращенных к ней слов, принявшись по многолетней бессознательной привычке разглаживать пальцами кожу на лбу, чтобы предотвратить появление морщин. Я хорошо знала это специфическое движение ее рук.

– А, черт, не слышит и, наверное, тебя просто не узнала. Давай сами к ней подойдем. Если гора не идет к Магомету, то тому ничего не остается другого…

– Коль, ты знаешь… Я ведь только что из бассейна, мокрая еще. Мы с сыном ходили… укупались совсем, как бы теперь не заболеть… Мне многое сегодня вечером надо успеть сделать: уроки и все такое прочее. Вам же всего самого счастливого и хорошо провести время. Ой, вот там вдали мой поезд идет!

Голос предательски дрогнул, а на глаза начала набегать непрошеная соленая мокрота. Пришлось немедленно отвернуть голову и слегка отвернуться, благо было время сумерек.

Тут-то со мной приключилось нечто непостижимое. Острая, кривая, как турецкий ятаган, но ослепительно-белая молния рассекла беспросветную бездну черных глубин подсознания, и на несколько долгих, как сама вечность, минут я обрела мистическую способность читать мысли других людей, видя их не просто со стороны, но как бы еще и в разных пространственно-временных координатах. Такое трудно объяснить, разве что представить себе спираль, заключенную в некий куб, или четвертое измерение, когда ты воплощаешься в точку на кольце Мебиуса, то есть одновременно стоишь и внутри некоего пространства, и снаружи и имеешь возможность обозрения сразу по всем направлениям.

«Вот женщины, у них никогда ничего не поймешь! То были неразлейвода, а теперь не желают друг с другом разговаривать. Наверное, утром повздорили на кухне из-за какой-нибудь чепухи. Однако задумываться о том – пустая трата собственного времени. Надо махнуть рукой и забыть; наверняка эти капризули перед сном помирятся, поцелуются и мирно заснут в объятиях друг друга. Вот две ревнивые примадонны на одной сцене. Чем так дуться, лучше эти глупые девушки пригласили бы меня к себе в постель третьим. Да где там, ведь они обе так гордятся своей нравственностью. Даже смешно в их возрасте!» – застучал в мои виски низкий, густой, как сливки, а сейчас слегка раздраженный голос Николая.

«Боже мой, Ника здесь! Встретила нас вдвоем с Колей, как же неудачно вышло. Надо же, а сама определенно сказала, что будет сидеть дома! Что теперь делать-то? Ну ладно, где наша не пропадала. Скажу, что совещание в последний момент отменилось, а когда стала звонить домой, то никто не ответил. Тогда решила ей на мобильный… А с мобильным что? Нет, тогда не годится. Так ведь она сама сказала, что ляжет поспать – я решила ее не будить и, естественно, больше перезванивать не стала» – звонкими бусинами посыпались с моей макушки в горло и ниже слова той, которую я так легкомысленно посчитала своей доброй подругой. Какой же надо быть неисправимой, слепой идиоткой! Внезапно я явственно ощутила, как сильно лихорадит Алену, бросает то в жар, то в холод, и на мгновение ее стало жалко. Нет, она не гордилась собой и не презирала мою глупую наивность – мне показалось. Просто мелкое вранье сделалось ее натурой и совсем перестало ею замечаться, однако быть в нем уличенной девушка терпеть не могла и лишь оттого растеряла на несколько минут свою обычную самоуверенность. Затем выяснилось, что я теперь могла не только чужие мысли читать, не только видеть затылком. Сосредоточенно вглядываясь в детали рельсов, тем не менее я отчетливо видела, что происходит за спиной. Видела, как мрачновато-неулыбчивый, совсем не такой, как обычно, Николай неспешно подошел к недвижимой, озябшей и бледной Алене и бросил короткую рубленую фразу: «Ну что, идем?!» Она в ответ неуверенно, подобно осинке на ветру, заколебалась всем телом, несколько помедлив, взяла его под руку, при этом уронив в снег перчатку. Они оба почти сразу нагнулись, но мужчина чуть помедлил, и женщина успела подхватить свою принадлежность первой. После чего эта неулыбчивая пара медленно и как бы нехотя начала свое восхождение по ледяным ступенькам, а будучи на самом верху, они еще раз дружно, но не сговариваясь, обернулись и посмотрели вниз на теперь такую от них далекую меня.

Что произойдет далее, я знала так же твердо. В бассейне Алена откажется плавать и поспешит исчезнуть за дверью в сауну. Когда же туда придет Николай, сразу сообщит ему о забытой в офисе нужной и важной папке, извинится и быстро удалится в раздевалку. Из бассейна она уйдет одна. Мысль, что ее видели столь растерянной, такой женщине покажется невыносимой. Любыми путями она постарается как можно быстрее восстановить свой прежний горделивый статус-кво.

Николай же буквально и фигурально на все махнет рукой, время на размышления об особенностях женской логики тратить зря не станет, еще вволю успеет и в джакузи полежать, и искупаться в бассейне, и попарится в обеих саунах. В конце концов, весьма удовлетворенный проведенным вечером, он закончит его в тихом баре напротив «Макдоналдса», где два раза закажет себе «кровавую Мэри». А все же до чего велика разница в психологии полов!

Вагон мерно покачивал мое так и не согревшееся тело, а разукрашенное кое-где витиеватыми морозными узорами темное стекло отражало фрагменты моей белой шубки, белого носа, белого берета и глаз непонятно какого цвета.

А куда же пойдет Алена? Не в офис же свой в самом деле, но и не сразу домой, куда я сейчас еду… Наверное, она примется звонить Киссу или Джеймсу, или Хансу, или Владлену, или еще кому-нибудь, и донельзя осчастливленный англичанин или норвежец или американец или черт с рогами прилетит за ней на крыльях любви… Да мое-то какое дело в конце концов! Даже думать о такой особе, как она, я строго-настрого должна себе запретить. Девушка наша врет как сивый мерин.

И внезапный горячий гнев, как хорошей выдержки красное вино или первоклассное шампанское со змеиным шипением, с силой торнадо ударил в голову. В глазах аж потемнело.

«Отдать самого захудалого поклонника без борьбы – поступить совершенно не по-женски. До глубины души я презираю этаких клушек! В таких существах нет даже намека на истинную женскую суть. Мне вообще непонятно, зачем они рождаются на белый свет в женском обличье; но, может быть, годятся в кухарки, посудомойки и прочие уборщицы… Нет, настоящая женщина должна быть настоящей пантерой: хищной, своенравной, своевольной, безукоризненной и безжалостной. Такая любого заставит себя уважать!»

В воздухе явственно послышался насмешливый, серебряным колокольчиком звенящий Аленин голосок. Именно так не далее чем три дня назад она утверждала вслух на кухне это свое жизненное кредо. А что в тот момент делала я сама? Пила чай и мило улыбалась, потом попросила помассировать мне шею. Где же до сих пор были мои собственные глаза и уши? Или так было проще, удобнее и выгоднее: ничего не видеть, не слышать, не замечать? Теперь же, кроме себя, винить некого.

Нет, не из-за Николая (хотя, по правде сказать, чуточку из-за него тоже) была я так рассержена на бывшую подругу, и не мои собственные «женские амбиции» всколыхнули глубокую на нее обиду. Не помню, где точно, но скорее всего в одной из философских книг Вадима я как-то прочитала, что если некоторым людям не удается поднять себя до совести, то они начинают усердно опускать ее до себя. Все вокруг начинает перетолковываться ими в «нужном» им направлении, постепенно приближаясь к повседневным соображениям о жизненной целесообразности и житейской выгоде. И вот совсем незаметно то, что когда-то было совестью и добротой, превращается в некое личное консультационное бюро, дающее полезные практические советы; во что-то наподобие расписания жизненных поездов, в котором всегда указано много разных возможностей во всевозможных направлениях, так что человек всегда может выбрать себе самые удобные, подходящие и выгодные пересадки во всех затруднительных случаях. Студенистая сырость такого характера не просто «раздваивает» человеческую личность, но уничтожает в нем основу всего человеческого подобно тому, как разорванная пополам денежная купюра становится не двумя новыми ценными бумагами, а вообще перестает быть годной к использованию.

Постоянно приспособляющийся компромисс, личная утилитарная удобность, хотя бы и одноминутная, становится постоянной доминантой и жизненным уделом подобного человека. Целая жизнь обращается в прах, одномерный и малоценный.

Да как же вроде бы интеллигентной, утонченной Алене не душно и не тоскливо в слепой суете чисто субъективных мелочей; глухой пыли своекорыстной, эгоистической, прагматичной жизни? А я? В моем возрасте так не разбираться в людях! Разве не видно тех, кто отвечает на щедрость – черствостью, на сердечный дар – пренебрежением; кто легко злоупотребляет чужой любовью к себе или чужим доверием? Да все я поняла про Алену достаточно быстро, но признаваться самой себе было не комфортно; там же массаж, чай, задушевные беседы, посиделки в кафе, походы в кино, других подруг вокруг нет… Настоящий же человек, до которого мне далеко, делает лишь то, что является истинным, несмотря на цену выбора. Да, именно несмотря на цену!

В состоянии крайней горячности, подставив незащищенное лицо наотмашь теперь секущему ветру со снегом, напрямик через крутые сугробы, проваливаясь в них и выбираясь с сапогами, полными льдинок, но даже не стараясь следовать протоптанными дорогами, добралась я до Алениного, в сущности, совершенно чужого мне дома. Надо было что-то решать, причем немедленно, прямо здесь и сейчас. Но что же следует делать в моих обстоятельствах? А что делать надо?

Продолжать жить в квартире Алены, зависимо-преданным взглядом смотреть в ее жесткие зеленые глаза и раболепно, как ни в чем не бывало, улыбаться, глядя, как она высказывает снисходительное, полупрезрительное отношение к слабому зависимому человеку; организовать такой вульгарный скандал со стервозными высказываниями, чтобы она его потом всю жизнь вспоминала с дрожью в коленях, или же поступить так, как душа просит, то есть просто собрать вещи и уйти без всяких объяснений. Но куда уйти-то, просто в никуда? Раствориться в зимней черноте и морозном вихре? Весьма романтично и гордо, но выдюжу ли я подобное испытание еще один раз… О, Боже, да за что же? Ведь жить мне действительно негде и особо не на что. Может, вернуться к Вадиму? А вот это чистый бред! Да он меня таким презрением обольет, потом мало не покажется…

Неизвестно почему вдруг вспомнился «Дядюшкин сон» Достоевского. Как бы в сложившей ситуации поступила бы его кристально честная, цельная, гордая и твердая характером красавица Зина? Да, да, именно так! Вот и я сделаю то же самое.

Вроде говорят, что когда окончательно запутываешься и совсем не знаешь, как правильно поступить, то надо положиться на Бога, ангела и гения. Ангелов и Бога не пришло время беспокоить, обращение за чудесами прибережем как будущую возможность… Хотя интересно, почему когда плохо, то люди сразу же вспоминают о Боге, а когда хорошо – просто гордятся самими собой? Поскольку Федор Михайлович как раз являлся одним из самых величайших гениев человечества и ошибаться не мог, по нему и поступлю!

Наверное, и мне, и всем другим лишь своя собственная, никакому контролю не поддающаяся глупость мешает жить хорошо, спокойно и достойно. Эх, глупость-жестянка, как бы от тебя избавиться!

Тут, совсем невзначай, я отметила на своих губах проблеск, конечно же, кривой и ущербной, но все же улыбки. И сразу же все вокруг сделалось чуточку теплее и светлее.

По-прежнему полная решимости подражать лучшим героям классической русской литературы Вероника Олеговна Малышева отперла входную дверь и сразу же невероятно криво отразилась в большом зеркале в прихожей. Вид моей физиономии с явно инквизиторским на ней выражением, как видно, насмерть перепугал бедное стекло, вот оно в момент и окривело. Нет, правда, здорово зеркало перекосилось, хотя когда я отсюда уходила четыре часа назад, вроде бы висело нормально. Наверное, какая-то недобрая примета – судьбоносное предупреждение, но с ходу не вспомнить! Теперь Алена наверняка подумает, что я специально ей в укоризну так косо-криво расположила зеркальную раму. Так пусть думает, что хочет – поправлять не стану!

Лихорадочно, пока решимость и воля не изменили и неуправляемый страх перед будущим, представляющимся сейчас в сознании подобным глубокому и темному колодцу с неопределимой густой и липкой жидкостью на дне, еще не полностью овладел моим дрожащим, слабым по сути, ни в чем больше не уверенным существом, бросилась я в спальню собирать свои вещички в свою большую спортивную сумку. Еще слава Богу, что моих личных вещей в Аленином доме оказалось не так уж и много, хотя больше, чем хотелось бы.

Я понятия не имела, когда Алена надумает вернуться домой, но случайно с ней столкнуться лицом к лицу стало бы выше всяких моих сил, и потому я очень спешила. Уложившись примерно в полчаса, на несколько самых последних минуточек присела на дорожку, чтобы успокоиться, по сторонам оглядеться и постараться не забыть чего-нибудть важного, ведь возвратиться сюда снова будет совершенно невозможно. Паспорт, банковская карточка, набор моих французских духов, две литровые «Столичные»… Нет, их брать не стану – лишняя тяжесть, хотя водку, конечно, жалко. Вот что забыла: на кухне в одном из ящиков хранятся старые номера журналов «Инженер» с моими закладками-липучками на информации о фирмах-работодателях, надо бы их вырвать и взять с собой – пригодятся в поиске работы.

С последним решительным вздохом снявшись с похоронно-торжественного дивана в гостиной, я быстро проследовала в кухню, открыла дверцу тумбочки и начала рыться в стопках газет, журналов и прочей макулатуре. Извлекая на свет божий нужные страницы с закладками, я вдруг увидела… Я увидела… То, что я увидела, оказалось для моей бедной нервной системы пострашнее клубка извивающихся гадюк или разбитой банки со скорпионами. Среди ненужного Алене, забытого бумажного хлама валялись жалкие помятые листочки моего стандартного прошения о работе и рабочее жизнеописание «CV» – все отданные ей лично в руки экземпляры, а также три мои диска с этими текстами. Оба языковых варианта – как норвежский, так и английский – оказались исправленными. Некоторые из бумаг содержали карандашные пометки, очень, кстати, дельные и разумные; другие же были кем-то заново и абсолютно правильно перепечатаны. Работа для меня была выполнена, так почему же она о том смолчала и бумаги не передала? И давно ли они здесь валяются отредактированным мертвым грузом, может, совсем недавно?

Тогда же мое обострившееся на несколько порядков внимание привлекла красненькая конторская папочка, и, повинуясь некоему бессознательному инстинкту, я решила пролистать также и ее.

Тут пришлось мне опять удивляться, хотя на этот раз как-то по иному, чем пять минут назад, – более собранно, аналитично и рационально; выразившись примерно так, будем достаточно близки к истине.

В папке, в прозрачных пластиковых вклейках хранилась подборка заметок о Вадиме, вернее, о его рабочей деятельности, а еще точнее – о российско-норвежском совместном проекте в Мурманске, которым он занимался по работе последние полтора – два года.

Персонально Вадим упоминался в двух аккуратно вырезанных газетных статьях. Также, оказывается, с бывшим мужем корреспондент журнала «Инженеры» провел целое отдельное интервью на предмет, что Вадим думает и как оценивает деятельность норвежской «Рейерсон инженеринг» в России. Надо же, а, как мне-то любопытно? Я быстренько отыскала дату данной публикации и интервью – восьмое января нынешнего года. Как, оказывается, активно и продуктивно живет камрад Малышев без супруги! И для чего же подруга моя все это собирала и хранила? Почему в макулатуре, почти в мусоре? Если для меня, то отчего никогда не упоминала и не показывала? Опасалась меня расстроить славными трудовыми успехами бывшего? Аленина фирма АББ участвует в том же самом проекте, и сама Алена имеет какие-то рабочие контакты с Вадимом? Да разве что поймешь у такой женщины! Неужели же весь сыр-бор только из-за внимания Николая?

Я подошел, и вдруг мгновенный,

Как зверь, в меня вцепился страх:

Я встретил голову гиены

На стройных девичьих плечах.

Нет, так не разбираться в людях я не могла! Или могла?

В чем, ну в чем состоит моя главная жизненная ошибка? О, это совершенно невыносимо. Я не смогу выдерживать удары судьбы в полном одиночестве. Теперь я действительно осталась одна, и негде преклонить бедовую мою головушку…

Откуда-то сверху закапал теплый дождь на смятые бумажки в моих дрожащих пальцах. Я посмотрела вверх на потолок – совершенно обычный, белый… Надо же так глобально разучиться контролировать себя: даже когда твердо знала, что не плачу, по моим щекам, оказывается, вовсю текли слезы.

Миллионы нервных окончаний на всем теле будто бы враз обнажились и стали слегка выступать из кожи наподобие незаземленных проводов. От этого все ощущения словно бы обострились в тысячи раз и сделалось так больно, как при ожоге любой степени. Раньше я даже вообразить себе не могла, что такой виртуальный по сути ожог самим человеком воспринимается совсем по-настоящему. В жилах гулко запульсировала кровь, сердце-поршень принялось отдавать настолько сильные удары в виски, что едва голову не разрывало. Веки же сделались совсем прозрачными и невыносимо яркий теперь свет ослеплял мозг без всякого препятствия. Мышцы тела, в особенности в затылочной области и шейные, стали чудиться противными, жирными, копошащимися под кожей червями. Если бы всего только год назад мне кто-нибудь рассказал, что существуют подобные, совершенно ужасные и контролю не поддающиеся человеческие состояния, ни за что бы не поверила! Теперь же сама не в состоянии справиться со своим же собственным, внезапно наступившим безумием. Видимо, близка самая последняя агония: попеременно бросает то в адский жар, то в дикий холод. Нет, что-то надо срочно с собой делать – потом будет уже поздно!

Открыв дверцу холодильника, я быстро вынула ледяную бутылку своей собственной водки и, торопясь, прямо из горлышка отпила сколько смогла – примерно сто грамм. Заметки о Вадимовых трудовых буднях-подвигах и, заодно, все прочие бумаженции о Мурманском проекте без дальнейшего разбора я изодрала на мелкие-мелкие кусочки и с шумом спустила в унитаз. Саму папку запихнула под стопку гостевых полотенец в ванной комнате, которыми сама хозяйка никогда не пользовалась. Вот так!

После этого в туалете меня вывернуло чуть ли не наизнанку, но полегчало – внутри как будто что-то взорвалось и ослабло. Я даже смогла заставить себя подняться с колен, одеться, забрать сумки и гордо удалиться отсюда навсегда. Прощай, кривое зеркало, передавай привет хозяйке!

Продолжая слизывать с губ опять потекшие слезы, я резким взмахом руки забросила в почтовый ящик чужие ключи и под жесткий скрежет их падения вышла из подъезда в безразличную ко всему живому, холодную и мрачную темень. И куда же теперь мне, бедной, податься? Так до смерти и замерзнуть где-нибудь под забором? Теперь я прямо как несчастная замерзающая девочка со спичками из рассказа Ганса Христиана Андерсена. Да нет, ерунда, какие еще спички и какая из меня девочка! Сын должен встречать свою мать здоровой, веселой и благополучной. В конце концов, я же не совсем еще инвалид!

Вагон метро, очень неуверенно вздрагивая на каждом повороте и жалобно при этом дребезжа, довез меня до центра города, а ничего толкового насчет дальнейшего места проживания все так и не придумывалось. Я вышла из вагона на станции «Национальный театр»; здесь, в тепле, села на лавочку и продолжала сосредоточнное размышление. Так я просидела, наверное, очень долго, потому что служитель метрополитена мягко и ласково проинформировал меня о закрытии метро на ночь. К этому времени почти животный первоначальный ужас перед будущей неочевидностью успел перемениться на неизвестно откуда взявшийся шапкозакидательский оптимизм.

Сама себе я честно призналась в том, что кроме как опять на пляж в Сандвике, больше податься в общем-то некуда. Никакой горечи в подобном выводе вовсе не оказалось и даже наоборот – наступило что-то вроде сильного облегчения. В чем конкретно оно заключалось, осмысливалось пока туманно, пришлось просто оставить эти бесплодные попытки. Подсчитать остатки личных финансов на предмет ночевки в гостинице мне даже в голову не пришло, хотя уж на одну-то ночь мне бы хватило, а может быть, даже на две.

С самым последним автобусом я приехала к так хорошо знакомому месту с мистической надеждой на его помощь. Кружил-обжигал лицо острый и колкий снег; вместо хорошо знакомого пляжа лишь ледяная, безмолвная пустыня вязко расплывалась в глазах из-за плохой видимости – только кое-где проблескивали и сразу же гасли слабые огоньки; чернота стылого леса покорно вливалась в тягучую и густую черноту нынешней недоброй ночи; сами же белокаменные строения своей неотчетливой размытостью и размазанностью стали напоминать легендарные средневековые города-призраки.

В жизни я не попадала в столь переменчивые и странные погодные условия. Обычно, если трескучий мороз, то бодро, ясно, слегка весело и светит замечательная золотистая луна; если стеной валит снег, то ветра, как правило, нет совсем; а если вьюжит-пуржит, то тогда сама по себе температура не слишком низкая. Сейчас же как черти с цепи сорвались: холод, ветер, снег – такая редкая и противная комбинация! Да еще, как говорится, «не видно ни зги» и холодно, как во время смерти. Становилось слишком очевидно, что до утра на таком ветру и морозе печальным скитальцам, вроде меня, никак на пляже не выдюжить. Ни Нансен, ни Амундсен, ни прочие полярные исследователи не приняли бы таких в члены своих экспедиций. Меж тем мех белого полярного волка перестал оправдывать всякие надежды и сама себя я начала воспринимать обнаженной на скамеечке. Вспомнились безмолвные белые скульптуры в городских парках, по кондиции мои члены как раз быстро приближались к их белизне и неподвижности. Пальцы рук и ног не слушались, уши щипало, даже губы начали каменеть. Конечно, приятно воображать себя гордой героиней, но в этот раз действительно надлежит что-то срочно предпринять для собственного спасения. Я вспомнила, что на автобусной станции вроде существует комната для переодевания грудничков.

Странная внутренняя убежденность, что именно в Сандвике меня непременно озарит видение правильного выбора будущего пути, укрепилась с новой силой.

Ветер порывисто сбивал с ног, снег наотмашь хлестал по лицу, мороз, видимо, вознамерился живьем сдирать кожу со случайно зазевавшихся прохожих. В самом городке в такую пургу мне не встретилось ни души; столь грозной ночью даже вездесущие таксисты бесследно растворились во мгле. Очень белыми, уже болезненными кончиками пальцев я еле-еле извлекла из кошелька пять крон и долго не могла попасть дрожащей монеткой в щель. В конце концов сезам тепла и относительного уюта растворил свои двери для озябшей, заблудившейся, от всех отбившейся и предельно сейчас одинокой человеческой овцы.

В комнатке матери и младенца было до того мирно, покойно и уютно, что, честное слово, она показалась мне милее любых дворцовых покоев. Неяркий, удивительно мягкий свет неторопливо и ненавязчиво лился на совсем простой, минималистский, однако невероятно приятный глазам интерьер в теплых розоватых тонах. Нежно-голубой в белую крапинку диванчик зазывно приглашал на нем притулиться, вспоминая сладкие мечты невинного детства. Над диваном висела картинка в белой рамочке, изображавшая похожего на ангелочка, прелестного кудрявого малыша и его милую матушку. Дитя кормило чем-то вкусным доверчивую белую голубку, а прелестная женственная красавица наблюдала за сыном с легкой улыбкой, молитвенно сложив на груди руки. Может, просто так казалось из-за всего сегодня пережитого или же здесь находился маленький кусочек некогда потерянного человеческого рая. Я тщательно умылась теплой, показавшейся несравненной и божественной водой и окончательно умиротворилась. Закрывая усталые глаза, успела сладко подумать: «Завтра с утра отправлюсь на прием к Свену Свенсону. Социальный куратор наверняка добрый человек – у него такие изумительные синие глаза. Он наверняка поможет», после чего начала плавно вплывать в глубокий и невероятно спокойный сон. «Заря величайшего момента в жизни человека наступает тихо, без оглашения ее миру. Безмолвие его, Вероника, превосходит тишину появления на травах вечерней росы, ибо владычество над мирами было предоставлено безмолвным силам спокойствия», – ласково нашептывал и меня баюкал полный неизъяснимой прелести женский голос.

Глава 33

Веселое верещание неугомонного сверчка пробудило от приятной ночной дремы. Вначале он зазывно стрекотал в моем сне, в котором пятилетней яркоглазой девчушкой я носилась по ярко-зеленому лужку и голубым прозрачным сачком ловила огромных размеров разноцветных бабочек. Экзотические эти бабочки тут же выпускались мной на волю, потом ловились вновь – было невероятно забавно и совсем не хотелось прекращать. Однако в итоге все же пришлось открыть глаза, потому, как то звенела вовсе не лесная цикада, радостно воспевающая летнюю благодать, но мой собственный мобильный телефон.

«Как странно, – совсем нехотя где-то глубоко во мне пошевелились полусонные ленивые мысли. – Сейчас звонит даже без подзарядки, а вчера вообще отключился с концами. А какие сегодня день и число? Ну да, конечно же, Татьянин праздник, 25 января – самый счастливый день во времена юношества и подростковости. Самое начало зимних каникул! Хотя сама я давно не отрок, но в такой день непременно случается что-нибудь веселенькое.

Пока я неверояно тупо и долго соображала, где нахожусь, и рассеянно всматривалась в циферблат серебристых своих часиков, уверенно показывающих восемь часов то ли утра, то ли вечера (в комнатке не было ни единого окна), потом неистово рылась в дамской сумочке в поисках иногда попадавшего в иные измерения темно-голубого телефонного корпуса, звоночек устало прервался. Я сразу же оставила всякие поисковые попытки и повалилась спать обратно, глаза слипались, как намазанные клеем. Через минуту-другую телефон заверещал еще требовательней и настойчивее, кому-то, видно, сильно до меня приспичило. Наконец удалось удачно извлечь средство связи на свет Божий и заглянуть в зеленый глаз экранчика. Ни за что не стану отвечать Алене! Не желаю ни объясняться, ни выслушивать очередное вранье!

Телефон высветил имя звонящего; то был Николай.

– Вероника, ну наконец-то! Я с тобой вчера аж до двенадцати ночи пытался связаться. В начале десятого позвонила Алена, вся такая насмерть перепуганная; сказала, что ты пропала неизвестно куда. Мы и так пытались тебя разыскать, и эдак, не знали, что и думать! Аленка даже звонила – бывшего твоего пытала, но он также о тебе ничего не знал. Ну, ты всех нас здорово напугала! А где ты находишься сейчас?

– А я нигде – между небом и землей, но ничего страшного со мной абсолютно не случилось и не случится. Просто у Алены я больше жить не хочу, пусть она что хочет кому угодно плетет про мое депрессивное душевное состояние и неадекватное поведение. Найду себе какое-нибудь другое прибежище!

– Никочка! Уверяю тебя, ты совершенно напрасно на нее взъелась. О женщины! Просто-напросто у Алениного шефа, как всегда, неожиданно поменялось настроение и планы; тогда она сразу же попыталась связаться с тобой насчет бассейна. Ни по домашнему, ни по мобильному ты уже не отвечала; тогда Алена послала СМС-текст мне. Я согласился составить ей компанию, вот и все. Ник, я сам лично еще до встречи с твоей подругой несколько раз пытался поймать тебя по телефону, да все напрасно – никто нигде не откликался. Мне-то ты веришь, горячая женщина? То чистая правда! Да, непросто жить с таким характером, как твой! Ведь мы с Аленой почти всю дорогу до Беккестуи проговорили о тебе и действительно сожалели, что тебя с нами нет.

По голосу Николай был искренне взволнован, но очевидное довольство мужчины также сквозило в его тоне. Темпераментная вспышка ревнивой женщины – так лично он, Коленька, расценивал мой поступок. Да, наверное, любому покажется неслабым комплиментом столь экстравагантная из-за него выходка. Наши человеческие суждения любят с нами остроумно пошутить. Прав был Будда: лучше научиться вообще не думать и жизнь станет гораздо проще.

– Я больше не хочу это обсуждать, Коля. Все решено – как решено, пусть так и остается! Хорошо, она ничего особенного не сделала, но жить там больше не стану в любом случае.

Собственный мой голос неожиданно легко и звонко парил по гостеприимной комнате матери и ребенка, отталкивался от стен цвета топленого молока, заполнял пространство яркими, стремительными и решительными звуками. Мной он слышался как бы со стороны и, оказывается, был действительно идентичен с голосом моей мамы. Будто бы она сейчас здесь говорит.

– Хорошо, но ты можешь хотя бы сказать, где находишься и где собираешься жить? Как называется твоя гостиница?.. Почему ты молчишь? Пожалуйста, пожалуйста, Ника, не клади трубку! Не отключайся!

Нет, Коленька явно за меня волновался. В столь дурацкой ситуации живое человеческое участие здорово ободряло и дорогого стоило. Надо же, кто-то пытался меня искать, кого-то еще волнует моя покалеченная судьба. Приятное, расслабляющее тепло ласковой светлой волной разлилось в животе и мерно потекло в ноги. Я смахнула со щеки одинокую жгучую слезинку.

– В данный конкретный момент времени я нахожусь на автобусной станции в Сандвике. Куда я пойду дальше и что стану делать – еще не решила. Курсы свои сегодня прогуляю, учителям позвоню чуть позже и договорюсь об отсутствии. Такой ярой отличнице все разрешат без проблем, – дерзким, но веселым тоном, слегка рисуясь собственной крутостью, отвечала я заботливому мужчине.

– О’кей и полный порядок! – с большим шумным облегчением выпустил он воздух на другом конце связи. – Тогда все просто очень замечательно, узнаю прежнюю Нику – своенравную, как внезапный обвал в горах. Минут через пятнадцать-двадцать за тобой на эту автобусную станцию приедет черный «Мерседес», садись без капризов, и шофер отвезет тебя на хитту одного моего хорошего друга. Дом стоит в лесу, но не волнуйся. На самом деле это совсем недалеко от Осло, всего-то минут двадцать пять на электричке от центра. Даже ближе, чем этот ваш Аскер или как его там. Я отпрошусь с работы и тоже туда вскоре приеду. На месте и решим, как разрешить сложившуюся ситуацию и жить дальше.

Что-то неуместное, какая-то мимолетная мужская игривость тона мигом меня насторожила. Мускулы живота резко напряглись и окаменели.

– Да зачем мне надо тащиться на дачу какого-то друга? Что я там забыла? Нет, не поеду; не хочу да и незачем!

– Слушай, Ника, меня внимательно. Я в данный момент разговаривать больше с тобой не могу. Придет машина – садись в нее, и все дела. Остальное обсудим позже. До встречи, все, пока!

Как-то совсем внезапно Николай совершенно изменил тональность разговора, видимо, в его кабинет вошла серьезная «шишка». Я закусила губу и крепко задумалась: русская девочка, проведшая все детство и часть юности с авторитарной советской бабушкой, легко выполняла указания, отданные по-комиссарски железным тоном; но в качестве взрослой женщины безуспешно рефлексировала по поводу так и не изжитых внутренних покорности и раболепия. Мне смертельно не хватало той благородной пленительной легкости, которая, помимо хорошего всестороннего образования, прививается человеку в спокойной и гармоничной семье. Целая жизнь могла бы сделаться гораздо проще, а так меня носит из крайности в крайность, как щепку по воле капризных волн. И не к добру обернется эта поездка на чужую дачу, сердцем чую!

Сама же уже наряжалась в облегающий белый костюм из пушистой, как персидская кошка, ангоры, вдевала в уши бриллиантовые «капельки», повязывала на шею прозрачно-призрачный, тоньше паутинки шарфик нежно-салатового оттенка, тщательно «наводила марафет». Даже ноготки подкрасила моментально сохнущим лаком. Злосчастный этот лак намедни был сильно снижен в цене и приобретен именно по этой причине – банальная проза моей, не слишком обеспеченной жизни. В пузырьке он выглядел вполне прилично, но на самих пальчиках вдруг приобрел вид превульгарнейший. Именно в такой безобразный матово-алюминиевый оттенок обычно красят кресты на деревенских кладбищах в российских глубинках. Видно, покойники его любят.

Перекрасить сии «руки вампира» не удалось; показалось, что кто-то предпринял неудачную попытку войти в двери. Естественно, что утром комнатка понадобилась для своего прямого назначения – пеленания малышей.

Подхватив сумки, я вихрем вылетела прочь из приютившего помещения.

«Лак, конечно, уродлив до невозможного, но какая кому разница, в конце концов! Ладно, зато по дороге поговорю с умным человеком Владленом Давыдовичем. Он добрый и трезвомыслящий мужчина, к тому же хозяйственный и практичный – в любой ситуации наверняка сможет присоветовать много разумного. Попрошу Николая оставить завхоза к обеду. Какой он все-таки молодчина: достал Алене в подарок суперумывальник и суперунитаз, как обещал, сам лично установил. Нет, про конфликт с ней распространяться не стоит; может, человек лелеет романтические надежды…» – первое, что подумалось на свежем воздухе. Смешно, но мысль о скорой встрече с героико-романтическим завхозом волшебным образом успокоила и укрепила расшатанную черной жизненной полосой нервную систему.

Оказалось, что до примерного появления посольского «мерса» в запасе еще полно времени, которое я с несомненной пользой для себя и своего норвежского языка решила провести в станционном магазинчике «Нарвесен».

«Надо же, какой бывает кошмарный маникюр. Совсем как у дьявола в последнем сериале!» – не удержался от восклицания вслух своего изумления симпатичный кудрявый мальчик-продавец, которому я скромно протянула десять крон за шоколадку-завтрак. Я бы влюбилась в него не раздумывая за эти правдивые слова, если бы сейчас не ехала на свидание к другому. Обворожительно улыбнувшись молодому продавцу, быстро отошла к полкам, где принялась вникать в курс последних новостей, дебатов, реклам и сплетен трех центральных норвежских газет «Афтенпостен», «Дагблад» и «ВГ» – довольно похожим аналогам СССРовских «Правды», «Известий» и «Труда». С таким же туповатым интересом пролистала несколько журналов выпендрежных международных мод и дизайна. Душевная суета приятно затихла: в мозговых полушариях воцарился беспорядочный каледойскоп газетно-журнальной лексики, в ушах лесным костром потрескивал легкий фоновый шум современной жизни и раздавались далекие паровозные гудки. На все стало изумительно наплевать – самое истинное и блаженное состояние на свете, вожделенный венец любой человеческой мечты.

Когда же я закончила примерно получасовое вникание в новейшие события мировой общественной жизни и кротко выглянула из-за раздвижных стеклянных дверей, нужная черная машина уже ждала. К немалому моему разочарованию шофером оказался незнакомый застенчивый паренек, а вовсе не умудренный разнообразным жизненным опытом старый посольский «волк» Владлен Давыдович.

Ни слова не сказав, парнишка вышел из автомобиля мне навстречу, вежливо открыл дверцу и почтительным жестом, как какому-нибудь чрезвычайному и полномочному лицу, предложил садиться на заднее сиденье. Я молчаливо села, и «Мерседес» сразу тронулся с места. Мне в моем растерзанном состоянии и нынешнем блаженном отупении разговаривать с посторонними людьми не больно-то хотелось; посольскому пареньку, скорее всего, неразговорчивому от природы, похоже тоже. Так и промолчали всю дорогу до лесной хитты некоего Колиного друга.

Я не осознавала, в каком именно направлении мы движемся, но за стеклом великое безмолвие и абсолютное, прямо божественное спокойствие скоро стали неотъемлемой частью лаконичного зимнего пейзажа. Если сравнивать со вчерашним днем и особенно промозглым вечером, то погода значительно улучшилась и продолжала улучшаться прямо на глазах. Веселенькие синеокие окошечки на небе множились и увеличивались; скромное зимнее солнышко отчаянно пыталось пробить светом серо-голубые тучи. Когда же большой сосновый дом замаячил за заснеженными пушистыми елями, туман рассеялся окончательно и торжественная космическая тишина пригласила меня в свои могучие лесные объятия. В душе, как в готическом соборе, невольно зазвучали высокие чистые хоралы. Под эту безмолвную, свободную от земных оков музыку я прошла через колоннаду геометрически четких стволов, держащих, казалось, на себе весь вес небесной полусферы, и чуть робко вступила на порог чьей-то очень богатой дачи.

На первом этаже центром интерьера являлся большой камин из белого камня, а далекую заднюю стену заменяло панорамное стекло, за которым хрустальные во льду деревья являлись абсолютно логическим продолжением как бы уводящей в бесконечность залы. В обитой деревом красноватого оттенка прихожей висело прямо королевское зеркало в красивой золоченой раме. По неисправимой привычке я первым же делом в него заглянула и увидела в зазеркалье бледное, худощавое и озабоченное лицо интеллигентной молодой женщины в пушистой беленькой шубейке. Несмотря на очевидную белизну и пушистость, глаза ее были несказанно печальны, как если бы она недавно лишилась любимого брата, губы плотно сжаты, и чертежными зигзагами из-под кокетливой белой шапочки вились по плечам беспокойные локоны.

«Хорошо бы сейчас чуточку выпить! А то прямо снегурочка в конце сезона таяния снегов. Николай-то где?»

Подумала и сразу же спросила вслух задумчивого юношу, неподвижно стоящего в двух шагах от меня:

– А когда Николай Иванович приедет?

– Вот вас доставил и сейчас поеду за ним. Вы тут пока располагайтесь.

Резко вздрогнул, видно, замечтавшийся молодой человек, опустил на пол мою сумку и вышел вон на свежий воздух с заметным облегчением. Надо же, какие реликтовые скромники еще встречаются в наше сумасшедшее время!

В необычайной тишине, совсем одна я стояла посреди гостиной чужого просторного дома. Меня окружал достаточно типичный интерьер роскошной норвежской избы с лосино-оленьими рогатыми мордами по стенам, там же несколькими парами ружей; прибитыми к дверному косяку полуистлевшими лыжами древней, может быть, даже викингов, эпохи; огромным тканым гобеленом с изображением сурово-бородатой группы норвежских рыбаков за работой и несколькими полотнами меньших размеров. На картинах высились гордые скалы, зеленели прозрачные фьорды и летали могучие орлы. Традиционность сей обстановки под охотничью нарушала прямо дворцовая, широкая и сверкающая полировкой лестница с резными перилами, ведущая на верхние этажи, длинный волнообразный диван умопомрачительной белизны, стоящий примерно посредине главной стуи – гостиной, и стеклянный журнальный стол овальной формы на массивной гранитной подставке в виде лежащей обнаженной фигуры женщины – интересного сочетания стилей соцреализма с абстрактным футуризмом. Хороший дизайнер с серьезными намерениями тут явно потрудился. Мне в первый раз повезло увидеть в реальности модную в Норвегии архитектурную концепцию «изб-дворцов», и, признаться, понравилось, хотя раньше совершенно была уверена, что «неможно впрячь в одну упряжку коня и трепетную лань». Ах, если бы такой дом был моим! Да куда там; даже шалаша своего и то нет.

Закончив инспекционный обзор незнакомого жилища, я отыскала в затейливо плетенной корзине у камина прошлогодние номера «Playboy», пристроилась с ними на краешек модного дивана и принялась со смирением ожидать дальнейших виражей иногда любящей крепко пошутить судьбы.

Совсем скоро в коридоре послышалась живая веселая суета, и в гостиной возник румяный с морозца, как обычно, сверкающий благодушием и искрящийся отличным настроением Николай. Он втащил вместительную сумку, наполненную всевозможнейшими деликатесами.

– Влюбленным помоги, о Боже!

Как помогаешь жить слепцам,

Успокоенье дай сердцам,

Прозренье же – как можно позже!

Позволь почувствовать всей кожей

Им теплоту Твоей любви.

Всех грешных нас благослови

И помоги влюбленным, Боже!

Никто Тобой не будет брошен

На произвол судьбы из нас.

Услышь мой вопиющий глас:

Влюбленным помоги, о Боже! —

вместо приветствия с редкой пылкостью продекламировал он. Затем со словами: «Привет, моя красавица! Сейчас же обратно к тебе, только продукты выложу и приготовлю нам чего-нибудь на предмет перекусить», – он удалился в кухню. Вместительная кухня здесь занимала полуотсек в левом, примыкающем к прихожей углу, так что я имела превосходную возможность увидеть Колины хозяйственные активности. Ловко управившись с разнообразной хозяйской утварью, этот блестящий специалист на все руки вернулся с подносом и галантно поставил передо мной конфеты, фрукты, коньяки и водку.

– Так, этим сможем закусить, пока там готовится баранина в апельсиново-чесночном соусе и баклажаны с чесноком – мои фирменные блюда. Начать предлагаю с коньячка, так разыграем аппетит. Ты что любишь больше – «Камю» или «Мартель»?

– Коленька, если совсем честно, то в коньяках я смыслю не больше, чем поросенок в марокканских апельсинах, но постараюсь изобразить тонкого ценителя. Так что реши сам, хотя не ты ли когда-то говорил, что эти напитки с их специфическим набором вкусовых качеств предназначены чисто мужским языкам…

– Именно, как и губки прекрасных дам! Ладно, начнем с «Мартеля», потом смешаю нам водочки с томатным соком, сам посолю, поперчу и специй добавлю в нужных пропорциях. Там главное – правильно угадать с лимонным соком. Ну что, за встречу?!

– За встречу, Коля.

С глухим стуком встретились в воздухе наши массивные, как доисторические мастодонты, фужеры толстого стекла.

– Ну у тебя и характер, Ника, если сказать честно!

– Что, Коленька, плохой?

– Да нет, да нет – что ты! Наверное, даже наоборот; не мне судить и не в этом дело. Просто он у тебя есть, а обычно женщины состоят лишь из капризов, претензий, неисполнимых желаний и чудовищных ожиданий.

– Говори, да говори погромче: жить не могу без комплиментов! Обожаю!

– Хочу следующий тост предложить за твой характер и за его хозяйку! Виват! Ах да, ты же просила водочки. Принести?

По-королевски величественным кивком головы я разрешила принести водочки, надкусила румяное яблочко и, пока кавалер еще не успел удалиться из комнаты, кокетливо облизнулась и кинула в ротик свою любимую конфетку с ликером. Вот надо же, как природа устроила – в такой «луже» женщина, а глазки строить продолжает и еще какие глазки…

Николай появился из кухни, неся два высоких стакана «кровавой Мэри» собственного изготовления и распевно декламируя свои любимейшие поэтические строчки:

– Стакан на опохмелку

Мы пьем, не загордясь;

Потом лицом – в тарелку,

Но все же ведь – не в грязь!

Пусть жизнь идет коряво

И бьет не в бровь, а в глаз,

Зато ведь на халяву

Она нам всем далась.

Не грусти, чудесная моя Вероника. Еще все у тебя устроится, ведь ты дивно какая красивая!

– Уже прошло, Коленька. Не волнуйся!

– Знаешь ли ты, прекрасная дама, о чем сейчас себя ругаю. Планировал по дороге сюда остановиться на какой-нибудь автозаправке и там в магазинчике купить разноцветных тюльпанов – большую-пребольшую охапку; но разговорился с Володей о служебных делах и вылетело из головы. А так весь бы дом благоухал нежными, трепетными ароматами нашей с тобой, в первый раз по-настоящему романтической встречи. Ты, кстати, какие цветы больше любишь: тюльпаны, гиацинты или орхидеи?

– Я-то? О-о-о, естественно, орхидеи цвета белой ночи, черные тюльпаны и оранжевые гиацинты – все вместе они чудесно смотрятся. А ты, Коленька, по всему видно, истинный поэт. Делаю за тебя отдельный большой глоток!! По-моему, пора браться за большую поэму, коротенькие стихотворения ты давным-давно перерос. Начнем прямо сейчас: представь, что я – твоя Муза. Сюда прилетела на крылатом Пегасе, который пасется за окном вон там. Видишь его? Тогда поехали!

– Хорошо, попробую.

Николай согласно сверкнул белками повлажневших в самой своей глубине темных глаз, быстро принес откуда-то бумагу и карандаш, с ходу размашисто застрочил. Я же, развернув корпус и подперев подбородок, в позиции полулежа принялась медитировать на белое безмолвие спящего зимнего леса за прозрачной, самой дальней стеной дома. Бархатистая мягкость дивана коснулась моих полуобнаженных, чуть холодных локтей. Согласно научным рекомендациям, я принялась рисовать в воображении теплый, сияющий светом грибной дождик, несущий миру покой и радость крупными своими каплями.

– В один из самых последних дней ты видишь перед собой лицо… Вглядись внимательно, совсем скоро оно исчезнет из твоей жизни… Постарайся подарить себе и ему приятный памятный вечер, зажги свечи… Пусть музыка, поэзия и пламя сольются… Сольются в танце… Лицо станет жалеть о тебе… Жалеть о танце… Некто обречен плакать… Плакать… Вечно…

Зашелестел в моих ушах чей-то странный шепот – мимолетные бархатные звуки, но не успела узнать голос. Или успела? В крайнем удивлении я повернулась и вперила в Николая слегка испуганный взор.

– Кончаю, уже кончаю. Как и обещал, был полон вдохновения. Вот, послушай-ка, что начало вырисовываться!

– Я растворен в тебе – как кофе в кипятке,

Как соль морская – в Тихом океане.

Ты цель – и ты итог моих исканий,

В тебе я растворен – как кофе в кипятке.

В тебе, как серебро в старинном пятаке,

Расту в цене, инфляции не зная.

Покоя же мне нет: не знаю сна я,

В тебе я растворен – как кофе в кипятке.

Красота и совершенство поэтических строк в сочетании со скоростью их написания, ведь прошло не больше пятнадцати минут, странно ошеломили меня. Коля был и талантлив, и скор на поэтическую руку, и человек приятный, так почему же я должна видеть его в самый последний раз? Мы сегодня поссоримся, я начну плакать… Вечно плакать! Что за глупости! А может быть, то звучал голос Колиной смерти? И я стану вечно жалеть о нем… Или, быть может, он станет жалеть и плакать обо мне? Нет-нет, действительно было сказано именно так. Но кого я могла услышать, обыкновенный бред! Боже, я действительно заболела.

– Коля, просто нет слов. По-моему, не хуже Пастернака, помнишь стихи доктора Живаго? Нет, это не комплимент – я честно так думаю.

Сказала вслух и ощутила, как глаза заполняются многограммовыми крупными слезинками. Как же мне мечталось об успокоенности, о кратковременной душевной передышке, о хоть однодневном избавлении от нынешней Вероники с ее расколотостью, ущербностью, израненностью, зажатостью и пессимизмом. Как хотелось наяву воплотиться в ту дивную картинку, которая прямо так и сияет из Колиных глаз; тоже почувствовать те самые чувства, какие он питает к этой картинке. Так нет же, именно Колин голос предвестил мне последний в жизни вечер, а может быть, и скорую гибель. Я нисколько не ошиблась, я не умею ошибаться в таких вещах – то было предсказание! Красивая вилла – вовсе не филиал земного рая, то обманчивый мираж желанного спасения от пропасти, в которую уже лечу…

Николай притянул к своей слегка колючей щеке мою окаменелую хладную ладонь, раздвинул мои ледяные пальцы и медленно принялся смаковать каждый из них горячими, подобно жаровне в хорошей бане, губами. Я же так и продолжала сидеть, неподвижна, тиха и задумчива, и все вокруг казалось мне глубоко-синим. Неужели же то мой последний вечер?!

– Какая у тебя прохладная маленькая рука! И каждый пальчик – законченное произведение искусства! Надо же, какие изумительные ноготки. В жизни ничего подобного не видел! Какая же ты женственная, Вероника! Моя Вероника…

Правду говорят: действия мужчины в располагающей обстановке легко предсказуемы, ибо они думают всегда об одном… Стоило мне слегка забыться в мистическом синем тумане, как проблемы начали пухнуть прямо на глазах – куда там хорошему дрожжевому тесту. Да какая мне сейчас еще любовь?! Как выражаются чопорные англичане «last thing what I need (это самое последнее из того, в чем я нуждаюсь). Так чего же я ожидала, когда сюда направлялась? Душевного понимания? Резонанса исключительно астральных субстанций?

– Коленька, что-то стало невероятно холодно. Может быть, можно разжечь камин? Есть ли свечи в этом доме? Отлично. Пусть они все горят. Нет-нет, это не потом, это очень важно. А про еду ты не забыл? Жалко, если такая вкуснотища бездарно погибнет. Я голодна, как волк.

Сим мягким восклицанием удалось хоть временно приостановить энтузиазм пылкого армянина, уже добравшегося со страстными поцелуями до ямочки на моем локотке и до аналогичной впадинки на яблочно-округлой коленке. (Ах, неверную деву лобзал армянин!) Как только он успевал управляться и там, и тут… Большой поклонник моих, сильно притомленных событиями последних месяцев, прелестей крайне неохотно предоставил их самим себе и весьма натужно поднялся с девственно белого, белее любого подвенечного платья, дивана.

– Да, правды нет в ногах.

Но нет ее и выше!

Выспренно продекламировал он, сверкнув напоследок пламенным взором испанских танцоров. Я несколько нервно и натужно рассмеялась его шутке, поправила чересчур тонкие колготки и одернула пушистую, слегка помятую юбку. Не так-то уж и просто оказалось справиться с охватившими смятением и растерянностью. Как же следует вести себя дальше, чтобы зря не обидеть хорошего человека, не испортить с ним отношений и не изранить всегда такое сверххрупкое мужское самолюбие?

Однако выпитое меня здорово расслабило и обленило, а потому, махнув рукой на смятение чувств и трепет мыслей, я лишь поудобнее откинулась на волнообразную спинку модернового дивана и, в ожидании вкусного обеда, легкомысленно пустила на самотек течение своей дальнейшей судьбы. Пусть оно получится, как получится, – где наша не пропадала! К тому же чудесные запахи из кухни приятно щекотали ноздри и мирили с положением дел хотя бы в эти конкретные минуты.

Стоит человеку выпить немножечко водки, сразу забавная способность наблюдать самое себя как бы со стороны умудряется резво всплыть на поверхность человеческого существа.

Так я с немалым удивлением за собой заметила, что несмотря на все обиды, унижения, злоключения и прочие малоприятные эмоции, каждый раз машинально принимаю весьма завлекательные, если не сказать большего, позы. Вот сейчас, например, до меня было бы далеко даже хваленым Венерам Рубенса и Тициана. Ничего поделать с этим невозможно, да, видно, и не надо. Скорее всего неосознанная фемина во мне во сто крат сильнее, чем я сама привыкла думать – в современном мире сложно осмысленно ощущать женственное в себе.

– Тебе, моя царица, от верного вассала!

Николай, сам чуть ли не искрясь бенгальскими огнями, гордо внес и поставил передо мной дымящийся поднос с аппетитными кусками мяса на косточке, эстетично уложенными вперемежку с баклажанами и томатами по-особому армянскому рецепту. Вся эта красотища была щедро посыпана чем-то зелененьким: то ли петрушкой, то ли сельдереем, а может, еще чем-то не столь известным, и испускала райские ароматы.

– Специально для тебя принес бутылочку португальского «Сандемана» и бутылочку отличного испанского хереса. Я знаю твои вкусы, ты любишь вина с богатым оттенком красных ягод и с послевкусием вишневого цуката. Сейчас схожу принесу.

Коля вернулся с бутылками темного стекла, разлил темно-красную, почти коричневую жидкость в бокалы цветного, очень в Норвегии популярного стекла, искусно разложил еду собственного приготовления по тарелкам из того же цветного стекла и опять сел как можно ко мне теснее. Из-за этого сидеть и кушать спокойно он был совершенно не в состоянии и после дюжины поцелуев в мою шейку, так кстати украшенную кокетливым зеленым шарфиком, опять стал контролировать себя с трудом.

– Коль, а камин зажечь забыл? Как интерьеру дачи сейчас не хватает живого огня! – с до отказа набитым ртом напомнила я мужчине весьма вовремя.

– Да, да. Конечно, конечно!

Поэт-дипломат резво поднялся с места и, изрядно повозившись с дровами, наконец-то затопил дворцово-аристократичный, чудесного белого камня каминчик. Сама тоже не поленилась: вскоре по всему первому этажу пылали свечи в посеребренных и стеклянных хозяйских подсвечниках. Ах, до чего же в доме сделалось уютно, красиво и покойно! Теперь осталось только Коленькин мавританский темперамент аккуратно и изящно чем-нибудь остудить…

Правильная литературно-аналитическая беседа способна пригасить любую пылкость, трудно же в самом деле критически оценивать какое-нибудь глубокое, полное общественного и тайного значения литературное произведение и в то же время тискать пышности даже самой желанной из прелестниц. Одно мешает сосредоточиться на другом – никакой герой не справится, а там посмотрим…

– Коль, вот ты мне как-то рассказывал, что взялся за перевод двух детективных норвежских романов, а о чем там и почему именно эти?

Николай в качестве профессионального языковеда-морфолога время от времени брался за подработку: переводил на русский современных скандинавских поэтов и прозаиков.

– Да я почти закончил. То были две истории местного детективщика Бьорна Бутулса – будущей норвежской Агаты Кристи. Первый роман назывался «Лед». Некто неизвестный принимается шантажировать полицейского инспектора. Последнему серьезно угрожают похитить ребенка, если он не придет к абсолютно очевидному выводу по весьма пустяковому делу. Так ничего, интересный сюжет. Но зато другой роман «Хильдра» («Колдунья») переводил с безумным восторгом и знаешь почему? Героиня прямо как с тебя списана, один в один. Едва только я начинаю с ним работать, так ты сразу материализуешься перед глазами. Только о прекрасной Веронике и думал все это время. Обязательно принесу и оригинал, и свой перевод тебе почитать.

– Ну, вот так всегда, Коленька. Заинтригуешь и бросишь… Если книга почти обо мне, то прямо сейчас горю желанием узнать подробности. Там что случается?

– В «Хильдре» бесследно, один за другим, пропадают мужчины, и тот же самый следователь подозревает, что он имеет дело с коварным и жестоким серийным убийцей-женщиной.

– Ничего себе! Ну, спасибо тебе за «доброе» словцо в мой адрес. Да какой же из меня серийный убийца, да еще в комбинации с коварной колдуньей? И именно в таком жутком образе я часто материализуюсь перед твоими глазами?

– Конечно же, нет, Вероника! Ты меня просто не совсем поняла. Ты вся такая дивная, такая прелесть! Мне на тебя даже смотреть опасно.

– Вот это я как раз заметила! Ты тоже скоро пропадешь, и не просто так, а бесследно. Мне твой собственный голос то провещал минут двадцать назад…

– Не сердись, моя Ника. От тебя готов даже смерть принять! Пропаду – так пропаду, туда мне и дорога… Ты ведь немного знакома с норвежским народным фольклором, не так ли? Хильдра в старинных норвежских преданиях примерно соответствует нашей «Хозяйке Медной горы». Это такие же красивые, нежные и пышногрудые блондинки, как ты, родные дочери лесных и горных троллей, живущих в пещерных лабиринтах безмолвных норвежских скал, в самых глубинах могучих норвежских лесов. Естественно, их основное хобби – завлекать в свои пещеры молодых симпатичных мужчин, а от обычных блондинок хильдр можно отличить лишь по наличию весьма изящного коровьего хвостика.

Во все времена скандинавские мужчины и до смерти боялись, и до смерти мечтали, чтобы какая-нибудь очаровательная хильдрочка ими бы заинтересовалась и решила бы соблазнить. Эти своенравные девушки выбирали мужчин только по собственному вкусу, и повлиять на их свободный выбор не существовало никакой возможности, а держать такую в объятиях и есть самое наивысшее из всех земных наслаждений. Ко всему тому хозяйками они были отменными, а женами – добрыми и внимательными. В награду от Хильдры хороший норвежский парень получал бессмертие, но зато полностью лишался памяти и напрочь забывал о своей деревне и родных. От лесных колдуний мужчины не возвращались уже никогда – они как бы пропадали без вести.

– Ах, то вовсе не мой случай. У меня еще никто никуда не пропал, скорее уж я сама…

– У тебя определенно все подвиги впереди. Слушай, что случилось дальше. Безутешные родственники нескольких таких бесследно и безвозвратно исчезнувших молодых мужчин независимо друг от друга обратились к адвокатам с просьбой унаследовать имущество пропавших. По закону что-либо унаследовать можно только после ушедших в мир иной, и следователю на стол одновременно попали несколько несложных дел, где он должен был просто-напросто официально признать людей умершими. Тел или каких-либо останков пропавших никогда найдено не было, однако эти люди в течение трех и более лет никому, никогда и никак не давали о себе знать. Инспектор тщательно проверил: жертвы не снимали по своим карточкам деньги и не пользовались банковскими счетами; все вещи в их домах оставались нетронутыми на своих прежних местах; их имена никогда больше не всплывали ни в банках, ни в аэропортах, ни в гостиницах, ни где-либо еще. Так вот, пока этот норвежский следопыт раздумывал, совершенно идентичные мужские исчезновения множились, а следов никаких не обнаруживалось вовсе. Просто без вести пропадали бедные мужики, как на войне.

Все эти молодые люди жили в разных местах, общих знакомых не имели и ничем не были связаны между собой. В конце концов следователь пришел к выводу, что здесь, возможно, действует умелый маньяк-убийца. В качестве такового он заподозрил одну милую женщину – архитектора по имени Мария.

– Что ты говоришь?! Как потрясающе! А ее-то, бедняжку, с какой стати?

Я оказалась права и даже про себя улыбнулась: Коля действительно настолько увлекся своим собственным рассказом, что напрочь забыл как об обеде, так и о моих роскошных бедрах, пленительных коленках и божественных плечах.

– В деле-то была единственная зацепка. Красавица блондинка, хоть и весьма косвенно, но все же хоть теоретически могла знать всех без исключения пропавших. К примеру, одной из жертв был коллега Марии с ее прежней работы, другой – случайный попутчик в самолете, третий – когда-то посещал тот же спортивно-тренировочный центр, что и красотка, четвертый работал менеджером в ближайшем к ее дому универмаге, пятый чинил водопровод в ее и соседних домах и так далее.

Естественно, что при таком раскладе собрать компромат или доказать даже малейшую причастность прекрасной дамы к исчезнувшим мужчинам не представлялось возможным. Вообще задушевные беседы следователя и ведьмочки – самые чудесные и поэтичные описания в книге. Норвежский литературный язык тоже может удивительно меняться, обязательно обрати на это внимание, когда будешь читать роман самостоятельно.

В итоге, когда в один прекрасный день девушка упомянула ненароком, что в выходной собирается в лес покататься на лыжах, абсолютно убежденный в ее страшной двойной натуре инспектор полиции решил следовать за нею, чтобы предотвратить в лесу убийство очередного несчастного.

Всю солнечную, но довольно морозную субботу бедный полицейский, профессионально маскируясь под снежный сугроб, проползал-проболтался по лесу за невинно наслаждающейся окружающей природой и чистым воздухом девушкой. Каждую минуту проклинающий все на свете детектив ожидал ее встречи с мужчиной и следующей за этим кровавой развязки, однако ровным счетом ничего не случилось. Румяная, веселая и загорелая Мария ни к кем так и не встретилась, вволю в лесу нагулялась, нарезвилась, а как стемнело – просто села в свою машину и уехала в город.

Зато незадачливый, основательно продрогший на морозе полицейский совершенно забыл, под какой сосной-елью он припарковал свой автомобиль, и принялся блуждать по лесу в потемках. Свой фонарик он, к несчастью, выронил и отыскать не смог. Вдруг ни с того ни с сего разразилась необычайно свирепая снежная буря, вообще стало не видно ни зги. Бедняга окончательно сбился с пути, заплутал между бесконечных деревьев, сломал лыжи, потерял один ботинок и замерз смертельно. Провалившись по плечи в снежную топь, он уже решил окончательно прощаться с жизнью. Ты теперь улавливаешь идею, Вероника?

Ни с того ни с сего рассказчик резко выдернул меня из блаженной расслабленности бытия, аж в голове зазвенело.

– Честно говоря, не совсем! – безмерно удивилась я вопросу.

Сам он, что ли, боится провалиться куда-нибудь в окружающем нас чудесном ландшафте? Опасается, что заведу его вскорости в лес и брошу в сугроб? Сама даже засмеялась от столь «удачной» идеи, как раз первой пришедшей в голову. Она же оказалась последней и окончательной. Просто, наверное, Коля лишнего выпил.

– По-прежнему не вижу ни малейшего сходства между собой и героиней романа. Я даже на лыжах не катаюсь.

– Ладно, слушай, что случилось с ними дальше. Когда пурга закончилась, то по счастливому стечению обстоятельств детектива обнаружил и откопал местный фермер. Так что герой не погиб, а всего лишь попал в госпиталь с легким обморожением. Через несколько недель врачи восстановили его работоспособность, и он смог вернуться к выполнению своих обычных служебных обязанностей. Теперь, после тяжелой болезни, мировоззрение полицейского начало меняться в сторону мистики. Все больше и больше стало ему казаться, что милая архитектор Мария на самом деле не обычная земная женщина, но самая настоящая хильдра, описанная в народных скандинавских легендах. Ему становилось нехорошо от мысли, что всего лишь месяцем раньше он видел в нежной, ласковой, человеколюбивой красавице холодного, жестокого и психопатичного садиста-убийцу. Днем и ночью опытный детектив обдумывал, каким бы образом ощупать круглый пышный задик свидетельницы по делу, где ему по всему чувствовалось наличие изящного припрятанного хвостика.

– Вот бы ему потом за это врезал норвежский Комитет по защите женского равноправия – кстати говоря, влиятельная организация! Он бы точно с работы полетел!

– Так вот постепенно все беседы детектива со свидетельницей стали сводиться к вопросам, что она думает о хильдрах из древних сказаний, как видит развитие взаимоотношений между мужчинами и женщинами, о какой любви мечтает и все прочее в этом духе.

Как я тебе уже говорил, это необыкновенно лиричные и возвышенные страницы книги. Прекрасная, как ангел, девушка отвечает всегда ласково, мягко и разумно, а сама от встречи к встрече все более и более сияет тихим внутренним светом, искрится неземной грацией, сверкает платиновыми своими волосами. В конце концов главный герой стал потихонечку как бы растворяться в ее безмятежности и доброте, он уже совсем не мог жить без встреч со свидетельницей и возмечтал о том, чтобы находиться возле нее каждую минуту своего существования.

– Ну и что же такого интересного она ему нарассказала? Действительно так похоже на мои обычные высказывания?

Я успела вволю насытиться сочным, отлично приготовленным в специях и апельсинах мясом, а потому игривое любопытство навострило ушки и принялось затягивать свою владелицу дальше и глубже. Кроме того, недремлющая женская интуиция настоятельно подсказывала затянуть время разговора на как можно более продолжительное время.

– Вот ты меня лучше спроси, что я думаю? А то даже никогда не поинтересуешься!

– Хорошо, спрашиваю.

– С моей точки зрения, например, Синяя Борода был идеальным мужем.

– Это который убил семь жен? От тебя, Коля, я не ожидала.

– Ты подумай: мужчина искренне и честно просил своих дам не заходить в одну-единственную маленькую комнатку в огромном замке. На самом же деле он мог ключ просто спрятать, а женщинам своим при нужде сказать, что потерял. Они что, стали бы дверь ломать? Человек был слишком искренний, врать не любил и не умел, совсем как ты. Вот если бы я был твоим мужем, то никогда бы не стал специально нарываться на такую запретную стальную камеру в твоем чудесном характере и жил бы себе в меду и ласке. Зачем умному мужчине дразнить чертей? Такой и была та лесная нимфа: умела вешать мужичкам всякие хорошие и правильные «макароны» на разлапистые мохнатые уши, но свое дело знала твердо.

– Коля, ты пьян. Никогда никому ничего я «не вешала», просто живу как получается, а говорю – как есть! И ты совсем слеп, если именно меня сравниваешь с Синей Бородой или его аналогом в женском обличье.

– Не надо сразу начинать так горячиться, царица моя! Мы все не без греха, и прости на неосторожном слове. Да, лично я горжусь и восхищаюсь твоей несокрушимой жизнестойкостью. Удивительное, думаю, существо: снаружи цветок цветком, а внутри прямо кремень с гранитом.

– Ладно, я тебя прощаю на первый раз. Считай, как хочешь! Так чем в этой истории закончилось дело?

– Да теперь же уже все ясно! Нет, ты попытайся догадаться сама. Это же так элементарно, Ватсон!

Ссылка на доктора Ватсона мне страшно не понравилась. Тоже мне нашелся Шерлок Холмс!

– Ах да, любовь-морковь! Конец совершенно тупой и банальный, как в большинстве сугубо дамских романов. Тоже мне детектив! А куда все остальные мужчины подевались, там хоть как-то объясняется?

– Детектив, драгоценная Никочка, как раз кончается тем, что пропадает сам следователь. Точно так же, как все остальные до него: бесследно, никому ничего не сказав и ничего с собой не взяв.

– Так что же автор, как его там… Бьорн Бутулс хотел сказать? В форме детектива призывает народы к большой и светлой любви?

– А то, что в современной, банальной и суетливой жизни встречаются и настоящие феи, и истинные ведьмы, а также существуют параллельные миры, параллельные судьбы и параллельные жизни. Нам надо быть чуточку внимательнее друг к другу: человек никогда не знает, кто именно находится рядом с ним. Все наши умственные построения, все вроде бы правильные концепции насчет другого в один прекрасный день способны развеяться, как дым.

– О как ты прав, Коленька. Не далее, как вчера, я имела хорошую возможность убедиться в справедливости твоих слов. Нет-нет, не надо пытаться меня переубедить – все равно останусь при своем мнении!

Я передернула плечами, допила херес в своем бокале и налила брусничного сока. На несколько секунд задумалась, но магия вина почему-то больше не брала – я с сожалением трезвела на глазах. А все-таки знакомая коварная охотница на мужчин и великий в них специалист иногда тоже оказывалась права: Николай действительно немножечко «болтун – находка для шпиона» и «язык без костей». Уж слишком без остатка он заполняет собой все окружающее пространство и чересчур энергично, часто и непоследовательно перескакивает от темы к теме. Вдруг ни с того, ни с сего начал в мельчайших подробностях пересказывать какой-то проходной норвежский детектив. К чему клонил, так и осталось загадкой, зря только голову морочил. Тут от собственных насущных проблем не знаешь, куда деваться, а еще убийствами грузят психику. Нет бы что-нибудь веселое рассказать женщине, ведь ей так несладко живется! Хотя я сейчас зла и явно к нему несправедлива: ведь все настоящие поэты пишут не ради великой славы, высокой любви или вершин самого творчества – они наверняка просто неспособны заткнуться.

В который раз неосознанно провалившись в раздумья о неприятном, я вдруг всей кожей ощутила невероятную интенсивность Колиного взгляда – даже окружающая обстановка показалась радиоактивной. В следующую секунду он с неожиданной силой притянул меня к себе и принялся покрывать мое лицо и тело быстрыми, бешеными какими-то поцелуями, не оставляя возможности пошевелиться. Я вскрикнула как бы от боли и достаточно ощутимо укусила Николая за ухо, добиваясь ослабления сих объятий.

Мужчина, конечно же, решил, что причинил мне физическую боль, сбавил темп и извинился с огромной нежностью в голосе. Мои золотистые шелковые волосы, высокая нежная шейка, гордые прохладные плечи, сладкая сливочная кожа и все остальное в порядке очередности удостаивались самых романтических комплиментов и изысканных поэтических комментариев. Боже, как это было некстати!

– Ах-ах, ох, Коля, ты только погляди в окно. Какая же дивная нынче луна! Какая романтичная природа за стеклом. Пойдем же, пойдем скорее в лес! Там так невероятно чудесно! – восторженно-диковато, как истинное дитя природы в невероятном сочетании с экзальтированной тургеневской барышней, взвизгнула я. Влюбленный мужчина испуганно вздрогнул и недоумевающе уставился в направлении прозрачной стены, к которой я тут же устремилась, а добежав, грациозно приникла всем своим дрожащим телом. Как, оказывается, правы были те, кто утверждал, что в любой женщине живет и умирает великая актриса. А самой мне было и страшно, и весело, однако пока все же больше весело.

Луна сегодняшней ночью светила и вправду удивительная: богатого медового оттенка, неправдоподобно яркая, мистически огромная, по-колдовски завораживающая взгляд; но жаль, не полная, а лишь в три четверти.

– Давай-ка оденемся и пойдем погуляем! Как-то будет необыкновенно и романтично: прогулка под луной по ночному лесу! В этом что-то есть, какой-то трепет чувств – ты согласен со мной, Коля? Мы навсегда запомним эту лунную зимнюю ночь, – зазывно вскричала я опять.

Николай поднялся с дивана и протянул ко мне большие свои руки:

Не исчезай, еще не пробило двенадцать,

Свеча горит, в бокалах плещется вино,

Не убегай, мне за тобою не угнаться,

Не исчезай – исчезнув же, возникни вновь!

Не исчезай, осталось несколько мгновений,

Я виноват, и, если сможешь, ты прости:

Мне не понять причин твоих исчезновений,

Не исчезай, – слов не успев сказать простых.

Слегка срывающимся, вроде как осипшим голосом он стал декламировать свои очередные строчки, медленно, вкрадчивыми шагами приближаясь к местонахождению объекта своих желаний. Обманчивый лунный свет зажег печальные серебряные искры в самой глубине его темных глаз. Странно, но на мгновение я почувствовала странную между нами общность и сделалось до боли жаль и себя, и Николая. Ну почему окружающие считают, что у людей нет характера, если они просто хорошие, добрые люди? Однако обожатель был почти рядом с явным намерением заключить меня в объятия повторно, и мое секундное замешательство быстро закончилось.

Не исчезай, ведь наша песня не допета,

Хоть напоследок просьбу выслушай мою:

Будь счастлива – и помни бедного поэта,

Не исчезай совсем – лишь об одном тебя молю!

Я сумела ловко увернуться от его рук и была такова: в прихожей резво натягивала на голову свою легкомысленную белую шапочку и умелыми пальцами выпускала из-под нее слегка спутанные кудри, эстетично раскладывая их по плечам. Сегодня кудри совсем не кобенились и правильной золотистой волной согласно отражались в зазеркалье, роскошно оформленном золотистой, в затейливых виньетках, тяжелой раме. Николай закончил декламацию и подошел помочь мне влезть внутрь теплой, легкой серебристо-белой шубки из опасного полярного волка.

Я первой спустилась со слегка скользкого крыльца; бодро пробежала по вечернему, сияющему аметистами снежку, слегка утоптанному вокруг дома, и была в лесу, пока мой обожатель еще только одевался.

Глава 34

Лес в ночи стоял таинственный, величественный и молчаливый. А запах… Ночной лес имеет свой особый, отличный от дневного запах. То аромат беспредельности мира, тайны мерцания звезд, свежести недавней бури. Он удивительно наполнен, он скрывает в себе огромное количество неслышимых человеческому уху звуков космоса, а еще вкус лиловых, вечно не увядающих фиалок. Мне почудилось, что бывший волк на моих плечах сразу навострился, ощетинился и вот-вот должен протяжно запеть-завыть на маняще-леденцовую луну. «…И снега холодней холодит твои ресницы синяя луна», – всплыли в памяти Колины, напоминающие японские хокку строки… Сделалось очень-очень грустно… Эта сладкая сахарная луна лила лишь холодное обманчивое сияние на притаившиеся ели-великаны, на волнистые синие аллеи между черными, недвижными, колоннообразными стволами. Только желтые, круглые и квадратные; живые, веселые и уютные пучки света, падающие из окон красивого теплого дома мне вслед, еще напоминали о все же существующих на свете стабильности, благополучии и уверенности в завтрашнем дне. Однако некая неведомая, циничная и грозная сила заставляла меня стремиться прочь от тепла и света в надменные, чернильно-черные глубины ночного леса. Уют, тепло и ласка больше мне не принадлежали и не являлись частью моей расколовшейся жизни, было даже опасно начать вновь к ним привыкать. Горячее дыхание в затылок, от которого волосы зашевелились, сбило с мысли.

– Вероника, а ты в курсе, что до потопа луны вовсе не существовало. Бедные влюбленные были вынуждены напряженно всматриваться друг в друга в почти полной, если не считать неверного мерцания мелких звезд, темноте.

С такими словами меня нагнал и на мгновение вывел из грустной задумчивости Коля.

– До какого еще потопа?

– До всемирного, естественно!

Все дальше и дальше от светлых бликующих зайчиков удалялись мы с Николаем и все более и более острая, осокой режущая сердце тревога от чего-то малопонятного и необъяснимого, но неизбежного, пугающего и печального обступала вокруг мрачной клубящейся стеной. Каждой клеточкой кожи я прямо физически чувствовала надвигающуюся угрозу неотвратимого неведомого.

«Никогда не спи так, чтобы лунный свет падал на твое лицо. А то станешь очень несчастливой женщиной», – частенько советовала мне бабушка, когда мы с ней жили на даче. Тогда я совершенно пропускала ее назидания мимо ушей и несколько раз просыпалась именно от того, что чувствовала на себе тот самый сиреневый, прохладный, легко вводящий в иллюзии и обман несчастливый свет.

Теперь пенять не на кого!

«Нет, во что бы то ни стало нельзя поддаваться действию плохого психоэмоционального состояния. Просто надо волевым усилием постараться взять себя в руки и перестать размышлять о всевозможной чепухе». Три минуты спустя мне удалось полностью сконцентрировать внимание на повествовании идущего рядом мужчины и даже заулыбаться по поводу несоответствия научной популярности содержания и речевой горячности с бурными придыханиями его изложения.

– Всемирный потоп потому и случился, что при взрыве планеты Фаэтон ее летящее к земле ядро в самый последний момент задержалось на околоземной орбите и сделалось Луной – спутником Земли. Это самое ядро притянуло к себе колоссальную волну, настолько огромную по массе, что цунами высотой с современный небоскреб в сравнении кажутся просто детской плескалочкой в песочнице.

– Коль, а динозавры тогда еще были?

– Динозавры исчезли от совсем иного катаклизма, связанного с похолоданием климата, и произошло то событие гораздо раньше. Они…

– Ой, нет. Лучше про луну. Ящеры так далеки от романтики, а их внешний имидж мало подходит к нашей прогулке поздним вечером в темном лесу.

– Только через десятилетия циклы приливов и отливов упорядочились до современной периодичности, а примерно тринадцать тысяч лет тому назад появление на небосводе нашей бледнолицей тихой Селены стало причиной всеземной катастрофы, уничтожившей десятки земных цивилизаций и сотни тысяч людей. Рассказать про Сфинкса в долине Гиза?

Крайне заинтересовавшись историей про египетского человекольва, я ловко упредила явное намерение спутника меня поцеловать.

– Считается, что единственным сохранившемся до нашего времени объектом, пережившим всемирный потоп, является знаменитый египетский Сфинкс. Первоначально то была скульптура гигантского льва, лежащего на кубе здания библиотеки, но в результате природных катаклизмов часть его морды отвалилась, и из остатков пришлось ваять объект поменьше, то есть человеческую голову. Вот так и получился самый популярный ныне мировой туристический объект!

Пылкий Николай остановил меня и принялся прижимать к себе все крепче и крепче.

– Еще знаешь, Ник, например Стоунхендж – вовсе не мегалитическое святилище или сооружение для жертвоприношений и не доисторическая каменная обсерватория, a был когда нормальным и хорошим зданием для общественных нужд, специально так сорентированный со сторонами света и звездами, чтобы приносить собирающимся в нем счастье. Просто-напросто наклонные деревянные консоли и балки перекрытий распались и исчезли по естественным причинам за время, прошедшее с бронзовой эры до наших дней.

Недавно одна небольшая норвежская коммуна Гилдескол за счет субботников и воскресников своих жителей построила себе мини-копию древнего сооружения в его первозданном виде. Вертикальные гранитные плиты, деревянные неокрашенные брусья и серебристое матовое стекло великолепно сочетаются друг с другом. Местные архитекторы создали просто дворец в стиле неолитического функционального модернизма. Там невероятно красиво пылают факелы со специальной «плывущей» подсветкой на фоне полуотшлифованных гранитных стен. В центре главного круга – зала вовсе не неумолимый жертвоприносительный алтарь-молох, а кажущийся невероятно авангардистским, хотя еще викинги его особо ценили, большой камин для открытого огня, собранный из подковообразных каменных блоков и крупных круглых булыжников. Ты такие наверняка видела в каком-нибудь скандинавском отеле, они вновь вошли здесь в моду. Да, норвежцы – молодцы! За свой местный «Стоунхендж» они даже получили главную архитектурную премию прошедшего года. Я тебе как-нибудь фотографии покажу.

– Надо же, а я и понятия не имела… А что они делают в этом своем дворце?

– Да как обычно. Концерты там проводят, семинары всякие с лекциями, справляют свадьбы, даже дискотеки для школьников случаются – в общем, обычный общественный Дом культуры для всей коммуны.

– Коль, а неолитические люди какой материал использавали вместо стекла?

– Скорее всего, сплели из конских волос такие весьма своеобразные полупрозрачные занавеси. Кстати, если в эту пряжу подмешать козьей или, на худой конец, овечьей шерсти, то в помещении будет не только светло и уютно, но даже достаточно тепло.

– Боже мой, Коля, я не перестаю удивляться, откуда только ты столько всего знаешь!

– «Луной был полон сад», – писал великий Фет. «Тобою полон я», – говорю я тебе.

– Ой-ой-ой. Но я искренне говорю: ты действительно в курсе всего на свете. Эх, Коля-Николай! Лучше мне скажи, а правда ли, что лицо Сфинкса отражает облик Гермеса Трисмегиста, то есть трижды великого?

Быстро спросила я, опуская бедовую свою головушку таким образом, чтобы следующая пулеметная очередь горячих поцелуев началась лишь с щеки или шеи. Моя пушистая шапочка упала в снег и теперь беззащитно белела там, среди подсвеченной лунным серебром синевы, как флаг – просьба о помиловании.

– Да ну его в баню, Гермеса этого! Меня любовь задела, как автобус, грудную клетку мне пробив… – с распевной торжественностью, на весь суровый и мрачный лес громко заявил – почти прокричал разудалый Коля-удалец. Уверенным жестом он поднял и повернул к себе мое холоднее мрамора лицо и с неукротимым жаром, пылом и особым пристрастием впился в мои полудеревянные губы. Как же все-таки тяжело разочаровывать и ранить людей, но наступает момент, когда отступать дальше некуда.

– Коля… Пожалуйста, послушай меня. Ты же знаешь, Коленька, ты ведь наверняка чувствуешь сам, что я не могу быть и никогда не буду ничьей любовницей. Я по своей внутренней сути жена и хочу, чтобы меня любили и принадлежали целиком и без остатка. В семейной стабильности, в распорядке и предсказуемости, в ежедневных обедах с банальными щами-борщами, в рутине празднований дней рождений и Новых годов, в двухспальной супружеской кровати, где зачинаются дети, в спокойном и постоянном присутствии мужчины, моего мужа; в его утреннем кофе, чтении газет, знакомом домашнем халате и тапочках чувствую я уверенность, успокоенность и правильную жизненную цикличность. Между любовными приключениями и стабильной семейной жизнью такая же разница, как между тем Великим потопом при образовании Луны и регулярными вечерними приливами и утренними отливами в теплом норвежском заливе Скаггерак, где я купаюсь каждое лето. Ты понимаешь, о чем я, Коля?

Совсем низко опустив голову, я быстро-быстро рыхлила вокруг себя острым, как копье, мыском белого полусапожка слегка зыбучий лиловатый снег. Ничуть не хуже бриллиантов сверкающие снежинки испуганно разлетались во все стороны, будто бы из-под копыт буйной кобылицы.

– Ты хочешь, чтобы я женился?

С глубоким тяжким вздохом я подняла глаза и твердо, в упор посмотрела Николаю в глаза. Он заметно посерел лицом, хотя в ночи все лица и так кажутся серыми и от меня отстранился, даже отступил на шаг.

– Да, конечно, я понимаю тебя. Ты сильно любишь… Ты, Ника, абсолютно права. Я просто не думал… – сказал неожиданно простуженным, сиплым и хриплым голосом; потом резко отвернулся и зашагал прочь.

Темный, молчаливо-настороженный лес удовлетворенно запрятал в свои таинственные глубины горькие его слова. Я расстроилась так, что словами не передать.

* * *

Наперерез через снежные барханы, то и дело сбиваясь с протоптанной ледяной дорожки и по колено проваливаясь в хрустящие сиреневые сугробы, убегала от меня плотная Колина фигура, пока совсем не скрылась с глаз долой в таинственно молчащем мраке. Как воздух из веселого детского шарика, тут, видно, выпустилась из меня большая часть моей жизненной энергии; вытекла едва ли не до самого донышка и сразу так захотелось спать, что ни о чем другом уже и не думалось. Возжелалось прямо на месте лечь в снег и непотревоженно сладко замерзнуть до смерти, вместо того я привалилась спиной к жесткому корявому стволу близстоящей сосны. Я так и не смогла оценить, сколько времени простояла у векового дерева: несколько долгих часов или несколько кратких мгновений, но в итоге все же накопила сколько-то сил на обратный путь. Тащится куда-то через лес на этот раз показалось тяжким испытанием: ветвистые, траурно-черные стволы-руки цеплялись костлявыми своими щупальцами-ветвями за мою одежду и волосы, словно бы хотели защекотать-застращать до смерти неприкаянную, замаянную жизнью женщину.

В конце концов сумела я добраться до белого, приветливого, манящего веселыми яркими окнами домика и, войдя с морозца внутрь, вдруг ощутила, как теплое и приятное чувство внутреннего облегчения из самого центра живота начало благодарно растекаться по всему телу. Вдобавок я чуточку гордилась собой, что все же сумела сказать человеку правду. Вот ведь как удивительно устроена жизнь: говорить правду – оказывается, самое трудное из всего, что приходится делать в этом мире. Внезапно подозрительная тишина, слишком непотревоженный уют деревянной виллы сковал меня кошмарным предчувствием, что Николай из леса в дом не вернулся, пропал с концами, а я стою тут совсем одна-одинешенька и в жизни уже никогда не смогу узнать, что с ним приключилось такое ужасное. Сердце сразу же резко сжалось и заныло от недобрых ожиданий, горло издало истошный неконтролируемый вскрик. В следующую секунду Коля встревоженно выглянул из кухни, где, по его собственным словам, готовил нам напитки и легкую закуску. Он не выглядел ни сердитым, ни злым, ни обиженным, чему я бесконечно и благодарно возрадовалась. А ту горькую драматическую неизбывность в кривых уголках его губ я предпочла бы и вовсе не заметить. Видимо, со стороны сцена выглядела примерно так: усталая блондинка с грациозной женственностью плюхнулась и с заметным наслаждением полурастянулась на роскошном белом диване почти посередине гостиной, а галантный дипломат тем временем соорудил два красивых и вкусных коктейля и на тонком серебристом подносе поднес их даме с любезной приветливой фразой.

Потом он сразу же заговорил о «Стелз», американских самолетах-невидимках, по виду абсолютно похожих на исполинских размеров летучих мышей. Полеты этих самолетов, по Колиным словам, не определялись никакими современным радиолокационными системами и для их обнаружения его хороший друг – конструктор – совсем недавно все же сумел разработать тепловые локаторы. То есть, если я поняла правильно, определялись не металлические части «мышей-невидимок» или системы их оборудования, а сидящие там живые люди, излучающие биологическую тепловую энергию.

Честно говоря, несмотря на все нами выпитое, несмотря на по-прежнему озорную пляску апельсиново-оранжевого огня в каминной нише и мягкие, женственно-лучистые, совсем как в церкви, огоньки свечечек, расставленных там и сям, сильная нервная напряженность в окружающей атмосфере все равно здорово ощущалась. Горький привкус и жженый запах тоскливой безнадеги смутными рваными клочками струился изо всех углов избы, шелестел на кухне, свисал с потолка. Николай явно находился в своем самом трагическом расположении духа, но держался просто превосходно, много улыбался и шутил, отчаянно стараясь ни в коем случае мне не показать истинных эмоций. Я не сумела догадаться, почему «сохранение веселого лица» казалось ему столь необходимым – очередная загадка мужской психологии, да и к тому времени уже так от всего устала, что если бы кто предложил мне переселиться в параллельный мир, согласилась бы незамедлительно.

– Что-то спать хочется, Коленька. Уже и ног под собой не чую. Я так смертельно устала сегодня – как, наверное, еще никогда в жизни. Не заболеть бы!

– Да, да, конечно… Я понимаю… Здесь имеется большая спальня на втором этаже. Я сейчас тебя туда провожу, – бодро откликнулся Николай и слегка засуетился с посудой на столе. Через несколько минут он повел меня из стуи-гостиной в соседнее помещение, где находилась деревянная спиралеобразная лестница с выкрашенными в белый цвет перилами.

Войдя туда, я сразу же слегка остолбенела: в той обширной светлой проходной зале стоял преудивительнейший, совершенно прозрачный, как бы хрустальный рояль в форме подковы. Никогда раньше я таких не видела и потому изумленно замерла, с восторгом разглядывая красивые золотистые молоточки, кнопочки и решеточки внутри того замечательного инструмента.

– А, рояль… Этот мой товарищ-бизнесмен музыкой увлекается и сам отлично играет на многих инструментах. Любит Чайковского, Прокофьева тоже, еще Стравинского, – вяло отозвался на мои восторги Николай, не бросив даже полвзгляда в сторону хрустального чуда.

– Удивительный вкус у твоего друга, Коля. Дом его – чистая эклектика, смешение двух совершенно разных стилей: нарочито грубоватой избы в старонорвежской деревне и изысканного салонного минималистического декаданса. Мне бы такое и в голову не пришло, а как элегантно получилось в итоге.

– Так Рольфу архитекторы спроектировали, а дизайнеры оформили дачный дом. Сам-то по себе он любит что попроще. Он вообще простой хороший норвежский мужик, на лося или кабана иногда приглашает меня поохотиться, хотя, если признаться честно, охотник я еще пока не очень…

Мы поднялись по изящно изогнутой лесенке: Коля впереди, я за ним. Передо мной распахнулась тяжелая массивная дверь в хозяйскую, наверное, спальню, зажегся сферической формы ночник на полу, и я с любопытством обозрела место, где предстояло провести неизвестно сколько ночей. Надо же, даже на час вперед предсказать течение своей собственной жизни теперь сделалось проблемой; оказывается подобная неопределенность стоит человеку массу нервов и сил. Страх перед неопределенностью будущего хуже вампира и быстрее каннибала может съесть человека с потрохами и никогда не подавиться. Я как можно глубже вздохнула и, пока не поздно, постаралась сосредоточиться на рассмотрении элементов обстановки. Разглядев же эти детали получше, так и замерла от изумления: комнату украшали три мои фотопортрета размером А4, то есть стандартного печатного листа, в рамочках под красное дерево.

Нет, такое действительно было для меня сверхнеожиданностью! Здесь, в чужом незнакомом доме, и надо же – мне и в голову никогда бы не пришло… Я-то вначале подумала о хозяйских родственниках: жене или дочери…

На первом портрете я в своем бежевом длинном пальто кокетливо обнималась с бронзовой голышкой с Акербригге, и ветер с моря старательно раздувал мои ярко-золотистые волосы в виде фантастической короны над головой. На другом – я, слегка затуманенными, но ангельски синими глазами взирала на фотографа и загадочней Джоконды улыбалась уголками ярко-перламутровых губ. Шелковая туника типа греческих классическими складками благородно ниспадала с моих покатых, весьма, оказывается, полных плеч. За мягкими плечами и высокой шеей виднелось отражение моего же затылка в кусочке зеркального стекла, часть тяжелой, художественно декорированной рамы и несколько плиток светлого мрамора – декор посольских стен. Последнее же изображение являло взору весьма милую и донельзя смешливую веселушку-лукавушку с игрушечным тигренком в руках, то был подарок Коли – талисманчик на счастье. Фоном мне служило лохматое чучело бурого медведя в национальной русской, богато расшитой рубашке красного цвета; тут дело явно происходило в ресторане гостиницы «Националь» в Москве же.

– Ой, Коленька, надо же. Да здесь, оказывается, устроена персональная выставка моего культа личности. Я, признаться, совсем ничего такого не ожидала. Спасибо!

– Да не за что, Вероник. Это я так просто… – сильно смутился мой товарищ и как можно скорее опустил в пол карие свои очи.

В остальном обстановка в спальне за исключением уже упомянутого, так чудесно сияющего нежно-розоватым светом большого напольного шара была довольно спартанской, хотя еще, наверное, стоит упомянуть в виде приятной неожиданности совершенно безразмерную водяную кровать с подогревом. Такие забавные кровати были в особой моде где-то на исходе восьмидесятых, сейчас же про их существование почти все забыли. Чуть позже я обратила внимание на мастодонтского вида, нарочито грубо сколоченный письменный стол из сосны, стоящий в левом дальнем углу достаточно большой комнаты, и такого же мезозойского вида стул. Над столом красовался большой портрет мужественно-усатого моряка-рыбака, выполненный маслом – видимо, хозяин уважал национальную живопись примерно столетней давности. Это было абсолютно все: даже ковра на полу не было, а сам пол представлял широкие доски цвета натурального дерева.

Николай бегло, как если бы куда-то невероятно заторопился, продемонстрировал мне встроенные стенные шкафы и управление подогревом матраса, пожелал доброй ночи и сразу же ретировался за дверь. Я послушала удаляющиеся вниз по лестнице шаги, благодарно оценила его сердечную деликатность, заперла дверь на торчащий из нее ключ и совсем по-детски запрыгнула в самую середину матраса – мини-океана. В следующую секунду сделалось и смешно и славно: ура – теперь я освободилась и никому ничего не должна! «Всегда ходи путями сердца своего, Вероника», – словами из Библии уверенно поддержал меня мой внутренний голос. Поначалу в постели показалось как-то не совсем привычно и удобно, оттого что вокруг все хлюпало, но все равно очень радостно, а несколькими мгновениями позже мини-волны тело здорово расслабили, просто растворили до основания – стало невероятно лень даже пальцем пошевелить. Спать, однако, тоже расхотелось, чему я сильно удивилась. Боже, а ведь как я всю жизнь мечтала жить в красивом доме с садом. Как много раз мне снился мой дом и мой сад: в саду том – вечно текущая женственная вода и молчаливые камни, изогнутые мостики и кружевные беседки, белые и красные цветы, изумрудные деревья, легкий шепот листвы, поющие цикады и тени на белой стене иногда при задумчивой луне, а иногда – от шаловливого солнца. А мой дом обязательно отражается в медленных водах; там голубые, как небо, мозаичные полы, чудесный мраморный уютный камин, свечи и звуки музыки…

Ничего этого у меня нет и не будет, одни глупые фантазии… Нет, все же недаром моя бабушка была твердо убеждена: как только человек оказывается в обстоятельствах, точь-в-точь соответствующих его самым сокровенным мечтам, то пусть постарается унять свои иллюзии и понять, что он просто-напросто уже умер. Только таким путем мертвец и способен обнаружить, что более он не жилец на этом, извечно полном всевозможных несовпадений желаний и возможностей белом свете… В большое окошко вкрадчиво заглядывала та самая медовая луна-обманщица. Я заставила себя выбраться из матраса и опустить плотную гардину из какой-то жесткой ткани. Не хочу, чтобы она на меня светила! Не хочу быть несчастной! Теперь стало гораздо лучше и правильнее, нечего мне мечтать о несбыточном. Залезла обратно в плещущуюся и бултыхающую постель и заснула поистине мертвецким сном.

Я пробудилась в тревоге, оттого что во сне какая-то древняя армия готовилась выступить в поход против грозного врага: громко ржали возбужденные кони, на непонятном языке неслись войскам приказы, лязгал оружейный металл. Только лишь через несколько минут сообразила, что это, видимо, Николай сервирует внизу завтрак. Ленивым сонным поросенком показываться ему на глаза не больно-то хотелось, но и с кровати подниматься было неохота. Все же пришлось совершить над собой форменное насилие, выпрыгнуть из томных объятий как поле широкого, переливающегося водными массами матраса и решительно двинуться в ванную.

Благо сверкающий бело-розовой плиткой под мрамор, с оборудованием в виде гигантских морских раковин совмещенный санузел был встроен в спальную комнату для удобства хозяев или их гостей. Умытая, красиво причесанная и одетая в то же, что и вчера, спустилась в большую гостиную. Завтрак в виде бекона с яичницей, тостеров с сыром, ветчиной и икрой трески, а также кофе уже стоял на стеклянном овале, самоотверженно поддерживаемом руками и грудью каменной девушки с вызывающими глубокое уважение монументальными формами. Однако сам Николай продолжал с чем-то возиться на кухне. Я направилась прямо туда и вежливо его поприветствовала.

– А, Вероника. Ты встала? Тебя также с добрым утром. Как спалось? – так на меня и не взглянув, отозвался Коля. Он упорно наблюдал духовой шкаф, где поджаривались некрупные тушки какой-то белой рыбы, залитые расплавленным сыром и посыпанные какой-то зеленой пыльцой.

– Ой, да что ты, Коленька. Куда же нам столько еды! На столе и так всего полным-полно. Может, только молока к кофе надо принести…

– Да-да, чуть не забыл: молоко стоит в холодильнике… Я прошлой ночью еще два стихотворения накропал. Тебе принести почитать? – по-прежнему упорно вглядываясь в пузырящуюся сыром рыбу, негромко спросил серьезного вида мужчина.

– Конечно же, ведь я необыкновенно люблю твои стихи. Они такие красивые и трогательные. А почему только два?

Глупейший вопрос вырвался естественно и спонтанно, впрочем, как всегда. Меня саму частенько тошнит от собственного же кретинизма.

Николай, конечно же, ничего на то не ответил. Он в дверях быстро проскочил мимо меня и со скоростью света унесся куда-то прочь. Я вернулась к столу в гостиной и скромненько присела на самый уголок дивана. Через какое-то время поэт вернулся и застенчиво протянул два исписанных крупным размашистым почерком листка. Он собирался что-то сказать, но в эту самую секунду затрезвонил его мобильный телефон.

По тону Колиного голоса и по нахмуренным бровям я поняла, что звонок деловой: видно, дипломаты заскучали на работе без своего коллеги. Отвечать на серьезные вопросы сослуживцев или начальства Николай удалился в соседний с гостиной холл с роялем, плотно прикрыв за собой дверь. Я пожала плечами и принялась одновременно завтракать и читать – моя излюбленная, еще в детстве приобретенная манера. Одно стихотворение называлось «Вот такая грустная картина».

Стоны боль не умеряют,

Сердце в кровь себе не рви:

От любви не умирают,

Умирают без любви.

Кто-то сильно ненавидел,

Кто-то быстро разлюбил.

Я на них и не в обиде,

Все давно уже забыл.

Только та, что мной любима —

С тем мне свыкнуться пора —

Не любя проходит мимо,

Хоть желает мне добра.

Вот картина – боль без края.

Или, может быть, эскиз?

От любви не умирают,

Умирают от тоски.

Второе, судя по названию, более динамичное произведение именовалось «Прыжок в бездну».

Жизнь – натянутый канат,

А внизу – кромешный ад.

Любопытство вниз влечет:

Чет ли выпадет – нечет.

Боже, как устойчив мост!

Вдруг налился кровью мозг,

И навстречу пустота,

Запечатал страх уста.

Так лови канат – удав!

Можно жить не испытав

«Упоения в бою,

Мрачной бездны на краю».

Можно жить и без побед,

Но готовлю я побег

Из тюрьмы привычных чувств:

В пропасть, не зажмурясь, мчусь.

А еще в самом углу листочка нашлось коротенькое четверостишье-постскриптум:

Слова уносят в мир иной,

Они преграды все сломали.

Умею я играть словами —

Как ты играть умеешь мной!

Стихи меня огорчили. Очень неприятно так больно ранить относящегося к тебе со всей душой, доброго и хорошего человека, но что же тут поделаешь: жизнь есть жизнь.

Коля вихрем ворвался в гостиную и при этом был мрачнее тучи, даже создалось впечатление, что левую половину его лица парализовало и на ней навсегда застыла жуткая гримаса трагического мима.

– Что-то нехорошее случилось, Коленька?

– Да, как всегда, очередная порция козней консула со Шпицбергена.

Он отвечал, казалось, лишь одной половинкой губ, а вторая оставалась совершенно недвижимой и как бы мертвой. Мне сделалось его жаль до слез.

– Тот же самый консул, что кролика твоего невзлюбил, Коленька?

– Да, это он. Слушай, Вероника, мне сейчас надо срочно в посольство. Сюда вернусь поздним вечером, не раньше двенадцати. Если захочешь в лесу погулять или разведать окрестности – найдешь ключи от дачи в холле у зеркала, хотя тут можно двери не запирать вовсе. Все, пока!

Крайне озабоченный проблемами на работе дипломат молниеносно оделся и скорым шагом покинул лесную виллу. Я даже не успела спросить: за ним машина придет, или она уже стоит у входа, а может, он так торопится успеть на нужную электричку. А вчера говорил, что взял отгулы до вторника, но на службе, конечно же, всякое может случиться, тем более сегодня пятница – обычный офисный день.

Тогда я даже не подозревала, что видела Николая в самый последний раз. Он не вернулся ни в двенадцать вечера, ни в выходные, ни позже. Он не вернулся вообще никогда. Но именно в ту последнюю пятницу января я еще ничего не знала, вежливо предупредила по телефону секретаря курсов о своем отсутствии и с радостью решила полностью посвятить день себе и прогулкам на природе. Ведь до обидного редко выдаются в этой жизни часы, которые целиком и полностью можно посвятить себе. Я постаралась по-настоящему отрешиться от своей обычной, иногда безжалостно сверлящей мозг тревожности путем волевой концентрации на наслаждении теплым душем в радующей глаз розоватой ванной комнате; вкусной едой и чудесными напитками; бодрящим зимним полднем со скупым на тепло, но зато ослепительно ярким солнцем; фильмами о загадках генетики и о тайнах космоса по каналу Дискавери; даже обнаженными красотками в журналах. Мне по правде почудилось, что я достигла больших успехов на поприще жития исключительно настоящим моментом и наконец-то научилась управлять собственными эмоциями и страстями, что как раз является целью любой йоги.

Уже поздним вечером, примерно в районе двенадцати я залегла в хозяйскую джакузи, предварительно украсив ванную комнату многочисленными свечами, и мокла там почти до часу, будучи абсолютно уверенной, что Николай или уже вернулся, или где-то на подъезде к дому. Его отсутствие меня не слишком приятно удивило, сделалось даже логически не очень понятно, что же можно делать на работе после полуночи и к тому же накануне выходных. Неужели в посольстве какие-то люди еще работают? Я позвонила на Колин мобильный и, поскольку он не отозвался, оставила сообщение с просьбой перезвонить. Его рабочий номер также хранил молчание. Когда и через три часа Николай не появился и не позвонил, я не знала, что и думать. Опять тот же самый, мутный и противный поток всевозможных комплексов, подозрений, страхов и обид завертел-закружил в прежнем удушающем вихре, увлекая в так знакомые топи беспросветного ада. Я горько разрыдалась от отчаяния и очередного разочарования.

Конечно же, даже самая последняя идиотка должна догадываться, что если мужчина оскорблен в лучших чувствах, то на что-то хорошее с его стороны надеяться просто смешно; но все же именно такого поступка со стороны хорошо воспитанного и доброго человека не ожидала совсем. Ведь он бы мог со мной по-честному объясниться! Неужели даже по телефону не желает ответить! Пусть скажет прямо, и я не долго стану напрягать своим присутствием, но ведь так приличные, нормальные, благородные люди не поступают!

Я сделала еще одну попытку дозвониться, но теперь мобильник был вовсе отключен. Виртуальные железные обручи, усеянные изнутри гвоздями, принялись тем не менее совершенно реально сжимать и распирать меня изнутри попеременно; теперь даже водка не могла сделать пьяной и отключить айсберг горьких обид, великой пирамидой остекленевший внутри. Коньяк «Черный ярлык» также был мной полностью прикончен, хотя дотоле я не являлась любителем классических коньяков. И в выходные я старалась побольше пить. Смешивала все со всем, делала совершенно убийственные коктейли и мстительно опустошала роскошный по возможностям выбора хозяйский бар. Ну и пусть!

Гремуче-дремучая смесь из ликера Лимонадо, невероятно противной греческой водки Алороза, выпадающей к тому же осадком на дно стакана в виде мыльных хлопьев, сухого Мартини и фруктового крема Амарила оказалась самой действенной в смысле торможения чувств и эмоций. Коктейлю своему я придумала подходящее название: «Тьма над бездной», даже самой понравилось.

Ровно через двадцать четыре часа после Колиного невозвращения, то есть в полночь субботы, стукнуло мне в ум, что со староновогодней русской оккультной ночи, когда по извечной традиции девушки пытают судьбинушку на «суженых-ряженых», прошло всего каких-то две недели – может быть, мне стоит попробовать? Заодно как раз выясню: в самом деле в нашем мире действуют те хваленые колдовские силы или многочисленные легенды, книги и фильмы о них – лишь пустая болтовня и детский лепет. Пусть те всезнающие энергетические поля мне прямо покажут нынешнее местопребывание Николая и откроют истинную причину исчезновения вышеупомянутого, вот тогда и я в них поверю. В самом деле, что им стоит!

Прикинув, что совершенно необходимый для сеанса магии зеркальный коридор легче всего организовать в ванной на втором этаже, где зеркал полным-полно по всем стенам, я живенько приволокла туда из гостиной два пятилепестковых хрустальных подсвечника и уже мной початую бутылку красного, наиболее напоминающего по цвету человеческую кровь вина. На себя же надела просторный белый хозяйский халат и посильнее взлохматила волосы для того, чтобы при непредвиденном развитии ситуации постараться сойти среди призраков за свою. В виде ширмы, отгораживающей от зазеркального мира в случае прямой угрозы оттуда, выбрала самое большое из махровых полотенец, лежащих в угловом шкафчике.

Минут двадцать, а то и все полчаса я честно вперяла в глубину стекла напряженный взор и шептала нужные слова, однако вместо мистических далей видела отражение лишь своей собственной, здорово осунувшейся и бледноватой физиономии в испуганно-дрожащих отсветах пламени, поневольно пляшущем на губах, щеках, лбу. Два выпитых бокала вина также ничуть не помогли. Никаких привидений: ни в зеркалах, ни в углах помещения, ни в душевой или джакузи не показывалось и не думало. Сидеть и ждать их в конце концов надоело, захотелось спать, и я со вздохами сожаления, но и облегчения принялась тушить свечи. Эксперимент мой провалился с треском, однако чистота его проведения была сомнительной с самого начала.

В конце концов для настоящего ритуала требуется настоящая человеческая кровь – хоть капелька в бокал, а я свою проливать пожалела, решила обойтись одним вином. Добрая половина необходимых в деле заклинаний просто вылетела из памяти, и все потому, что приходится жить за границей, где родной язык забывается, а чужой не больно-то охотно идет в голову. Да и вообще, как ни крути, но ведь любая из якобы мистических историй всегда шита белыми нитками: либо то откровенная чепуха, либо игра чьего-нибудь больного воображения, или еще хуже – лживые фокусы недобросовестных шарлатанов. Уж кому, как не мне, это понимать!

Я уже задувала огоньки на втором подсвечнике, когда случайно упавший в зеркало взгляд уловил там немного странное сгущение то ли пара, то ли тумана, а может, странных каких-то облачков. Пришлось вглядеться повнимательнее. Секундой позже вроде как удалось узреть в некоей дали нечто напоминающее высокую, отвесную и по виду довольно мрачную скалу в окружении подобострастно ее лижущих темно-серых волн-великанов с седовласыми мощными гребнями. От удивления я даже присела обратно на стул.

Изображение было вовсе не таким четким, как, например, на телевизионных экранах или в кино, скорее как если смотреть в настежь распахнутое окно в туманный день или войти в клубящуюся паром русскую баню. А еще показалось необычным, что любые запахи доносились отчетливо, а звуки – совсем никак.

На самой вершине, почти что в поднебесье, виделся мне старинный, весьма красивый, но уж больно мрачный замок, над которым медленно кружились четыре черные птицы. Я сразу же уверенно подумала об орлах, хотя так издалека разглядеть породу птиц никак не представлялось возможным. Тот замок невероятно напоминал дворец Синей Бороды с картинки из знакомого с детства собрания сказок, хотя за давностью лет я могла ошибаться и перепутать ассоциацию с ранее где-нибудь виденным туристическим объектом.

Вдруг видение в зеркале начало приближаться к внутренней поверхности стекла, хотя и медленно. В одной, судя по суровому интерьеру, из дворцовых зал на торжественном, из камня высеченном троне восседала женщина. Черты лица ее расплывались, никак не схватывались ни глазами, ни сознанием; но вроде бы молодая, темноволосая, короткостриженая… Зато одеяние на ней: ярко-алое, слегка блестящее, падающее мягкими, специально задуманными складками, я, кажется, сумела узнать. Так ведь то Алена в одном из своих домашних халатов, специально стилизованном под японское кимоно! Перед ней стоит большая серебряная, вроде бы как даже церковная чаша, а в ее руках сияет что-то зеленое. Тягучую зеленую жидкость она льет в ту серебряную чашу, потом отрезает ножом, появившемся из широкого рукава, прядь своих волос и бросает туда же вслед… Из кубка струится очень странный изумрудный дым, и теперь женщина его подает некоей не вполне ясной, но явно мужской фигуре, стоящей позади трона и одетой как для похода в горы…

Нет, вот теперь чуть отчетливее. То вовсе не древний кубок, а современный металлический термос для чая, и нет никакого зеленого дыма… Фигуры начинают целоваться-миловаться. Неужели этот человек – Николай? Лица никак не рассмотреть, но что-то он сделался больно сухопар и выше ростом?.. Прямо перед глазами – сплошные камни вперемешку со свинцово-серой пеленой. Они все ближе, ближе… Боже, у меня кружится голова, я неудержимо падаю в бездну, я лечу прямо в страшный каменный мешок… Я хочу кричать, но голосовые связки больше не повинуются… Нет, этого не может быть. Это еще не конец… Так странно… Неужели так умирают?.. Какая плотная темно-красная стена!

С перепугу я выронила из рук хозяйский хрустальный подсвечник и от грохота-звона разбиваемого вдребезги стекла зеркальный мираж перекосился и начал быстро таять, а я… проснулась в самой середине теплого матраса.

Минут пятнадцать, если не дольше, не могла поверить, что то был только сон; чуть позже даже сходила в ванную проверить обстановку. Оба подсвечника с потухшими свечами мирно стояли там совершенно целехонькие – весьма обрадовавший меня факт. Тогда в душе я все еще сохраняла надежду на появление в доме хоть какой души человеческой: ведь не может быть, чтобы Коля не предупредил бы владельца виллы о пребывании чужих людей! Едва ли хозяин разрешил своему русскому другу вселять к себе на дачу кого ни попадя… Может, я бандит какой!

«Эх, никак не удается отделаться от мыслей об этой женщине, надо же! По обстоятельствам жизни казалось бы очевидным – до нее ли мне сейчас? Так нет же, совершенно кошмарный сон приснился именно об Алене. К чему он? Зачем? Ерунда какая-то, только голову забивает… Где же Николай? Почему он не приезжает? Отравлен зеленым слабительным, оно же снотворное? Хоть бы позвонил, а то я тут с ума схожу. Что теперь делать-то следует, о Господи! Куда мне, бедной, деваться?..» – все же с непонятным самой облегчением думала я, осторожно относя ценный предмет из хрусталя на его законное место при камине в гостиной.

В понедельник, проснувшись ближе к полудню и приняв контрастный душ, я для себя решила, что если в очередной раз не смогу связаться с пропавшим без вести дипломатом, то позвоню прямо в социальную контору в Сандвике. Еще мелькнула в голове мысль попробовать соединиться с Николаем через общую посольскую справочную, но хорошенько взвесив события последних дней, я так и не решилась. Вдруг они действительно сразу же и соединят; тогда бывший обожатель вообразит себе, что навязчивая и непонятливая женщина решила преследовать его до победного конца… Нет, уж такой радости я никому не доставлю: ни мужу своему, ни иным и прочим!

Коля-дипломат, естественно, опять не откликнулся и все телефоны свои предусмотрительно отключил, зато в конторе повезло назначить удачное время встречи с ответственным куратором Свеном Свенсоном. Теперь у меня оставалось примерно три часа в запасе, чтобы прийти в себя после очередной гримасы рока и спокойно добраться до Сандвики. Стала собираться и снова с макушкой провалилась в трясину мучительных эмоций, мятущихся дум и сумасшедших чувств.

На этот раз вся испереживалась по поводу энергетического баланса, какового так безумно не хватает моей слишком нетерпеливой и болезненно порывистой натуре. А ведь я пыталась, отчаянно пыталась бороться с собой, однако эти нормальные человеческие качества были как будто бы больше и выше всех моих жалких и судорожных усилий. Метания и порывы в самом деле слишком часто переполняли всю с ног до головы, пока в итоге не изливались из меня нескончаемым энергетическим потоком, оставляя пустой и никчемной подобно пустой банке из-под колы в мусорном ведре. Самое печальное заключалось в том, что самые ответственные и критические моменты судьбы я встречала самым настоящим живым трупом.

– Что, осталась наедине со своей шубой?! – с горечью я подмигнула самой себе в зеркале, одеваясь в прихожей и припоминая, что станция пригородной электрички должна находиться где-то совсем неподалеку, минутах в десяти-пятнадцати ходьбы от дачи. – Да где же здесь лежат ключи от хозяйской виллы, а? Нельзя же вот просто бросить чужое недвижимое имущество на произвол судьбы! Хотя с личной Николаевой ответственностью следовало бы еще не так поступить!

Я принялась торопливо выдвигать и задвигать ящики массивного белого комода, самого ближайшего к входным дверям.

– Сам говорил: «Ключи при желании найдешь в холле на самом видном месте» – как бы не так! О, Господи, что же это?! Нет, не может быть! Этого просто не должно быть! Неужели?.. Боже, где же были мои глаза и мои мозги все это время?..

В третьем сверху отделении комода лежали три фотографических портрета в точно таких же, как мои, рамочках под красное дерево. На одном гордая собой Алена в модном лыжном костюме уютненько так сидит себе на пенечке в каком-то зимнем лесочке и пленительно улыбается ее фотографирующему; на втором – она же с величественным видом американской статуи Свободы стоит в платье цвета шоколада у окна во время посольского приема; на третьем все те же лица, вернее, лицо умильно целует мордочку игрушки, точно такого же, как у меня, тигренка – Колиного презента на счастье, а на заднем плане вроде как уходит в бесконечность зал с шахматными полами в каком-то музее, а может, в замке Гамлета – принца Датского, который они посещали вдвоем. Под портретами обнаружился слегка помятый печатный листочек со стихотворными строчками о все той же синей луне, но с посвящением Алене, видно, недаром последние ночи меня так печалил лунный обманный свет.

– Теперь, в общем-то, все и прояснилось! Поэт вдохновлялся сразу несколькими музами, впрочем, как и абсолютное большинство и менее поэтичных представителей мужского пола, я про это и раньше знала, – громко вслух сказала я себе, и мое неожиданно звонкое, многозначительное эхо понеслось разноситься по всем закоулкам огромного дома. – Нет, ну какая же я-то сама дурочка, а? Наш пострел везде поспевал, такой мужчина нигде не упустит.

А Алена?.. Эх, Аленину натуру ты сама теперь очень хорошо знаешь – а недаром, видно, всю ночь снилась эта «подруга»…

Тут сразу и ключ попался на глаза. Оказывается, он действительно все это время висел на самом видном месте – на крючке рядом с дверью.

Злосчастный ключ от виллы, по своему уже обыкновению, зло бросила в почтовый ящик во дворе и несгибаемым шагом быстро вошла под торжественные своды еще пребывающей в ленивой спячке царицы Флоры.

– Да, подснежники на моем пути в этом бору не появятся, и глаза мои от них внезапно не поголубеют. Ну пусть, что эти двое, небось, бултыхаются сию минуту «в шоколаде»… В конце концов, мне до них больше не должно быть никакого дела. Клянусь всеми святыми: отныне и навеки веков никогда с ними не увижусь и разговаривать не стану. Какой же в самом деле раскоряченной была походочка у Николая, а Алена постоянно на людях жеманилась – без конца разглаживала якобы жирные морщинки на шее и сухие на лице, хотя, возможно, наоборот…

Опять, оказывается, вслух заговорила сама с собой в попытке хоть как-то самоуспокоиться. Все-таки что ни говори и как ни упражняйся, а именно природа наиболее благотворно влияет даже на самую расшатанную нервную систему.

Сделав два глубоких грудных вдоха, я двинулась по вроде более скользкой, чем раньше, витиеватой тропке. Эх, судьба моя, судьбинушка: вот и ты – совсем как эта тропинка! Молчаливые, совсем спокойные стволы-великаны дымчато-пепельного цвета и покрытые болотного оттенка мхом тысячелетние валуны, казалось, жалели меня искренне и сердечно. Наверное, сами норвежские хозяева – лесные тролли-колдуны стараются вывести таких неразумных, несообразительных и никчемных путников в правильном направлении. От укрытой снегом спящей земли исходил вверх едва видимый парок, а лучи апельсинового, хотя еще слишком прохладного солнца несколько наискосок, но по-доброму золотили сладко дремлющий лес. Вскоре за деревьями заголубел просвет и я вышла к пустынной заснеженной станции. Поезд пришел почти сразу.

В вагоне я села на самое переднее место, для того чтобы никто из пассажиров меня не мог видеть (хотя помимо меня тут находился всего-то один человек), вынула из сумки круглое зеркальце, дополнительно подкрасила губы красным кармином с перламутровым блеском, подновила-провела по ресницам супермахровой тушью и положила полупрозрачные жемчужные тени на веки. И вся подобная суета исключительно из уважения к саксбехандлеру Свену Свенсону, то есть своему делопроизводителю.

Все… Не осталось во мне огня.

Прощайте радость и грусть.

Вон понеслась электричка моя,

Под следующую – ложусь!

Глава 35

Я вернулась в свою, теперь уже такую родную Сандвику несколько загодя, как и рассчитывала. До приема в социале оставался еще целый час, который решила по своему обыкновению скоротать в газетном киоске «Нарвесен» за ленивым перелистыванием газет и журналов. В глубоких раздумьях, потому про себя все время проигрывала на норвежском, что же следует доложить логичному, малоэмоциональному и справедливому Свену Свенсону о запутанной и непутевой жизни своей, а от чего лучше воздержаться, я приблизилась к стеллажам с тремя центральными норвежскими газетными изданиями. «Скажу, что по внезапной необходимости пришлось уехать от подруги и теперь не имею места конкретного проживания, а на гостиницу нет денег. Не на улице же мне в самом деле жить!» Потихонечку нужное направление разговора начало вырисовываться. Однако, бросив беглый взгляд в сторону газет, я замерла, как зачарованная – норвежские передовицы кричали своими самыми черными, крупными и жирными шрифтами: «Русские дипломаты оказались спецагентами», «Русский шпионаж: классические методы и цели», «Столько же шпионов, как и до падения «железного занавеса», «Мы многого не знаем о русских спецагентах и не узнаем никогда». Сердце мое странно екнуло, со свистом обрушилось вниз и зависло где-то на уровне поясницы, хотя казалось бы, какое мне дело до дел разведки – ну если только чистое любопытство.

Как-то очень судорожно я принялась читать – газетная бумага легко дрожит в пальцах.

«Итак, шпионские страсти опять в полном разгаре. Деятельность лжедипломатов оказалась несовместима с объявленными целями их пребывания в нашей стране. Правительство Норвегии еще не совсем в курсе, как много ущерба эти четыре спецагента сумели причинить, но отношения между Россией и Норвегией теперь наверняка станут прохладнее. Премьер-министр желает отложить ранее намеченный на март этого года визит в Москву. Шпионские акции, контакты и действия были организованы почти так же, как и при существовании старого СССР; так же, как во времена майора КГБ Михаила Буткова, якобы выполняющего в Норвегии роль официального советского журналиста-корреспондента. Вспомним знаменитую документальную книгу М. Буткова «КГБ в Норвегии – последняя глава»; вот и эти русские лжедипломаты использовали те же самые, так много раз ими проверенные, классические, абсолютно надежные, по их мнению, методы. Нет, до последней главы русского шпионажа в Норвегии еще очень и очень далеко. Нам еще раз приходится вспомнить споры по делению демаркационной линии в Баренцевом море, а также странные действия всем нам известного Арне Трехолта – государственного секретаря Норвежского королевства, и с грустью заметить, что после временного затишья русские снова принялись за свое старое. Хотя заметим, что теперь их цели являются не только политическими и милитаристскими, но включили в себя чисто экономические и индустриальные мотивы. За время существования Советского Союза из Норвегии было выслано сорок пять советских дипломатов, а через семь лет после развала СССР еще пять. Что же – история продолжается и повторяется. Разоблачение четырех нынешних шпионов-дипломатов: Владлена Петрищенко, Николая Татаринова, Сергея Габаридзе и Юлиана Новикова является большой и несомненной заслугой Норвежского Управления контрразведки. Агентов России выслали из нашей страны по официальному пункту действующего законодательства «за действия, несовместимые с дипломатическим статусом».

Три раза с предельным вниманием я перечитала абзац с именами, и тут мне как-то хорошо, полно и легко вздохнулось. Николай вовсе не бросил меня на произвол судьбы и не променял на Алену; все же он в действительности не был ни жестоким, ни бездушным, ни совсем легковесным человеком – его просто внезапно выслали и скорее всего просто не дали возможности со мной попрощаться. Последнее совсем не плохо, а то бы эти «умные» норвежские контрразведчики и меня зачислили бы в шпионки-диверсантки. С них станется и такое! Вон, даже добрейшего, безотказного и безобиднейшего завхоза-водопроводчика обвинили. Ничего не могу сказать о подвигах Николая, может, он чего действительно сумел в Норвегии разведать, но что Владлен Давыдович способен к шпионажу – курам на смех.

Надо же, даже имя его написали первым в списке, словно бы он тут – самый главный резидент, а бедняга на деле никакими языками, кроме родного русского, не владел! Он нам с Аленой жаловался на свою полную необучаемость иностранной речи и чтению с письмом, хотя говорил, что хочет и старается на курсах выучить норвежский. Те курсы как раз вел Николай в качестве преподавателя. Неужели разведчики могут быть вот такими? Нет, все это полная чепуха: кто-то из больших политических «шишек» на другую зуб наточил, и тогда решили в отместку кого-нибудь выслать, а кого – не все ли им равно! Какими же грязными бывают политические игры. А эти хваленые норвежские контрразведчики – просто «пельмени недоваренные», и ничего больше; про таких еще по-русски говорят: ни в чем не разбираются, «ни уха ни рыла».

Я немножко посмеялась, но не громко и вскоре вновь с головой погрузилась в столь захватывающее чтиво.

«В течение нескольких лет норвежский секретный отдел подозревал, что кто-то из высоких норвежских сфер поставлял Москве особо секретную информацию. Этим кто-то оказался ряд высокопоставленных норвежских граждан, имен которых мы по понятным причинам здесь называть не будем. В своих апартаментах некоторые из вышеназванных русских шпионов-дипломатов имели двадцатидвухметровые террасы и отличный городской обзор, а также добрых и словоохотливых норвежских соседей, являющихся официальными представителями Стортинга. Для встреч со своими информаторами русские использовали роскошные виллы и хитты (дачи), а также яхты и парусники; в общем, денег на подкуп норвежских граждан Москва по-прежнему не жалеет. Возникла объективная необходимость всесторонне ужесточить охрану сведений, составляющих государственную тайну королевства. Так о чем же свидетельствует резкая активизация разведывательной деятельности спецслужб иностранных государств на нашей территории? А о том, что у нас в Норвегии имеются чрезвычайно важные секреты и тайны государственного значения и нам есть что скрывать!

– Такие удивительные выводы умеют делать лишь журналисты! А сами статьи – все вокруг да около и ни единого конкретного либо стоящего факта. Так к кому угодно можно прицепиться!

Перед глазами, как живое, всплыло смуглое, простое, честное лицо Владлена Давыдовича, и тут мою память словно замкнуло в кольцо.

Уже довольно давно я читала некую книжку о поистине великом двойном агенте Роберте Ханссене – сотруднике американского ФБР, ничуть не менее умелом, чем англичанин Ким Филби – глава британской МИ-5 в пятидесятые годы. Ко всему прочему в книге повествовалось о замысле американских спецслужб в семидесятые годы прорыть под советским посольством подземный туннель для прослушивания с одновременным подсовыванием посольским учреждениям новейшего сантехнического оборудования по бросовым ценам, но зато с фото– и звукозаписывающей аппаратурой. Однако Ханссен сумел вовремя раскрыть нашим секретные замыслы американцев: туннель был завален, а сантехника срочно демонтирована.

А что, если норвежцы или в их лице американцы также подсунули нашему ремонтируемому посольству в Осло особые раковины, унитазы и кафель? Теперь ведь технология шагнула далеко вперед – туннель рыть уже не надо. В этом случае ответственный за хозяйственный отдел завхоз Петрищенко мог относительно легко пустить некую часть той специальной аппаратуры в квартиру ненаглядной Алены. Тогда становится совершенно понятным, какие такие фотокартинки теперь видят на своих компьютерах иностранные контрразведчики: может быть, даже меня, спящую в ванне.

Конечно же, они обозлились на несчастного завхоза с доброй и безотказной душой, пишут теперь о нем Бог знает что! Точно – я сердцем чую, что все именно так и есть! Сама-то Алена ведь не единой копейки не заплатила за новую итальянскую сантехнику, а аккуратному Владлену и его быстрым и сноровистым ребятам за работу – тем более. Сочла благородный порыв очередного обожателя лишь небольшим подарком себе к Новому году. Ладно с ним все ясно, читаем дальше. Развернув следующую газету, я почувствовала неудержимую гордость за свои, в общем-то, случайные, знакомства, потому что тут журналист сравнивал Николая Татаринова и неизвестного мне Сергея Габаридзе с самим Джеймсом Бондом – агентом 007: мол, они «возомнили себя такими же изворотливыми, умелыми, аналитичными и несгибаемыми». Двое же других, в их числе языкам необученный, виновный разве что в умыкании унитаза с рабочего места, но зато по-рыцарски починивший в доме обожаемой женщины водопроводную трубу и электропроводку, сменивший душ, туалет и раковину на новые и желающий покрыть стены ее ванной комнаты розовым кафелем в бабочках-шоколадницах причислялись норвежскими масс-медиа к элитным и натренированным на особые дела специалистам. Какие такие «дела» имелись в виду, из контекста публикации понятно вовсе не было, может быть, намек на терроризм, однако и заглавие гласило «Мы многого не знаем о русских спецагентах и не узнаем никогда».

Так хорошо знакомый Николай, оказывается, имел тесные связи не только со мной и Аленой, но и с опытнейшими агентами из Германии и часто с ними встречался. Памятуя о том, что со мной Коля тоже был готов чуть не каждый вечер встречаться, я смело причислила себя к опытным агентам, хотя в Германии никогда не была и ни одного немца близко не знала. Ах да, в параллельной институтской группе аж целых двое учились: Ханс и Хольгер.

Далее выяснилось, что «намедни высланные русские агенты провели ряд подрывных и незаконных акций против целого ряда норвежских политических организаций, Стортинга – то есть самого правительства и законодательных палат». Надо же, когда только Коля с сотоварищами столько всего успевал? И при такой загруженности он в дополнение брался переводить на русский норвежскую литературу?

«Те же дипломаты разведали секретные данные о некоторых норвежских технологиях и передали сведения на родину, а заодно и своим китайским коллегам».

Я отчетливо знала, что Коля Татаринов, к примеру, был чистой воды гуманитарий. Да я лично в любых технологиях разбиралась в тысячу раз лучше и быстрее его, хотя сама являюсь технической идиоткой, если меня сравнить с нашими продвинутыми компьютерными мальчиками или скрупулезным и толковым в подобных вопросах Вадимом. Владлен же, будучи абсолютно непревзойденным водопроводчиком-сантехником международного класса, те же компьютеры даже включать не умел и по крайней мере в доме Алены предпочитал обходить их за версту, несмотря на то что я два раза предлагала научить его пользоваться поисковиками Интернета. Может работников посольств обучают артистическим приемам «пускания пыли в глаза»? Но потратить столько талантливых усилий на двух взбалмошных, капризных, но бесполезных в их карьерных амбициях дамочек было бы слишком. Ерунда полная и оговоры русских все эти опубликованные обвинения норвежской стороны. Уж я-то знаю точно!

Далее по теме норвежские политики и простые граждане упрекались газетчиками в том, что они теперь больше не такие подозрительные в отношении русских и прочих восточных людей, как во времена «холодной войны» и до падения «железного занавеса» и с радостью готовы открыть любым коварным и скользким обольстителям свои чистые и светлые души, сердца, мысли, технические, политические и военные разработки, планы и секреты. В общем, «Восток, а особенно русский – дело по-прежнему темное и опасное» – давала свое недвусмысленное резюме норвежская печать.

– А ведь наверняка истый норвежец Свен Свенсон утром прочел эти гнусные инсинуации против русских и теперь меня как законного представителя столь опасной нации соответственно и встретит, – как наконечником стрелы кольнула в висок шалая уязвляющая мысль. Ах, я, оказывается, совсем забылась и забыла, что сама лишь бездомная и никому не интересная чужестранка на холодной равнодушной чужбине. – Ладно, еще слава Богу, что хоть не о российских девушках и дамах легкого поведения, вовсю соблазняющих и пользующих наивных обывателей Северной Норвегии, сегодня идет речь в массовой печати. Русские Джеймсы Бонды типа Коли и Владлена тем, как их ныне здесь выставляют, должны поневоле вызывать уважение норвежских обывательских кругов во всех частях страны.

Вспомнив о назначенном времени, я бросила беглый взгляд на циферблат красивых часиков на своей руке и обнаружила, что до встречи со Свенсоном остается ровно семь минут. Как раз достаточно, чтобы почти бегом добежать до белоснежного здания коммуны. Опоздать на прием и тем создать о себе неблагонадежное и легкомысленное впечатление было бы просто глупо по ситуации, да и не в моих строгих правилах (они же правила моей старой бабушки). В кассу к расслабленному и неторопливому киоскеру стояла очередь из четырех человек, причем трое из них ревнивыми глазами посматривали на горячие сосиски-гриль.

– Тогда сейчас надо бежать, да и покупать такие известия до важного разговора – плохая примета. Зато после приема обязательно приобрету все издания со статьями о шпионаже Николая и прочту их с предельным вниманием. Что-то здесь концы с концами не сходятся! Что-то тут совсем не то…

Уже летя в направлении Белого дома Бэрума скорым шагом, про себя я по-прежнему продолжала анализировать столь странный поворот событий:

– А я-то как должна быть слепа и глупа, что мысль о разведке даже единожды не возникла в кудрявых моих извилинах, но еще мню о себе, что обладаю недюжинными аналитическими способностями, компьютеры вот взялась изучать.

Глава 36

«Я приду к вам на встречу в белом халате. А я буду стоять у памятника в шапке-ушанке и с газетой, так что вы меня сразу опознаете», – неостановимым волчком вертелась в головушке глупейшая, непонятно откуда взявшаяся фразочка, пока я почти что бежала на свидание с сакс-бехандлером, отчаянно страшась даже малейшего опоздания, но в приемную социального отдела я влетела минута в минуту. Синеглазый Свен появился в холле ожидания меньше чем через секунду и, чуть улыбнувшись одними лишь глазами, лаконично-вежливо пригласил пройти с ним в его кабинет. Последние из посетителей социала, еще ждущие своего приема: два молоденьких наркомана с кольцами в носу и одна полнотелая пакистанка в бесформенном, черном и длинном, до полу одеянии, за которое держались четыре малыша-погодка с удивленным любопытством оглядели с ног до головы молодую платиноволосую дамочку в пышных, несколько растрепанных мехах, с серебряными швейцарскими часами на руке и с бриллиантовыми капельками-подвесками из белого золота в ушах, меня то есть.

Только в это мгновение я сообразила, что до меня в аналогичном виде сюда еще никто не заявлялся, и, верно, от того глубинного озарения непроизвольно и неудержимо задергалось мое левое веко.

В кабинете невозмутимый Свен сразу же предложил взволнованной клиентке кофе с молоком и, извинившись, минут на пять вышел куда-то прочь. Этих минут мне как раз хватило, чтобы собраться с духом и про себя скомпоновать относительно четкий, собранный и без излишних душещипательных подробностей рассказ о том, как же я дошла до жизни такой. Куратор выслушал его потом очень внимательно. Ни о каких дипломатах-шпионах и разведчиках-спецагентах я, естественно, и полслова не проронила, так и не поняла: он читал всю эту грандиозную истерию в утренних газетах или же еще не успел.

Минут через десять повествование мое как-то само собой оборвалось на смущенной полуфразе. Даже для себя самой мне так и не удалось окончательно сформулировать и выразить, чего же я теперь хочу от себя и от жизни и на что надеюсь. В воздухе на несколько секунд повисло томное молчание. А я ведь и вправду больше понятия не имела, что же мне в первую очередь с собой следует делать дальше! Омерзительная внутренняя дрожь в который раз принялась испытывать меня на прочность. Я боялась испортить впечатление о себе у сидящего напротив в глубоком молчании бехандлера, поэтому отчаянно постаралась скрыть безотчетный, внезапным порывом ветра налетевший страх. Однако противная и заметная глазу дрожь униматься не желала; не помогало ничуть железное усилие моей хваленой воли, за которую на заре своей, уже туманной юности я испытывала серьезную гордость – нервный зажим, наоборот, стал усиливаться.

– А скажите мне, Вероника, раньше у вас бывали нервные срывы? – наконец-то нарушил болезненную тишину Свен Свенсон прямым и четким вопросом, при этом с какой-то странной радостью посмотрев на меня своими синими, как воды Адриатики, глазами. Отметив мое удивление, он отвел взгляд на экран компьютера.

– У меня? Нет, у меня ничего никогда не было. Я абсолютно здорова.

– А я, как ваш социальный куратор, все же по-прежнему считаю, что вы остро нуждаетесь в психологической поддержке и оздоровлении. Как раз сейчас в Аскер Баде в Нервном санатории наша коммуна запускает в действие новый пилот-проект «Процесс восстановления после нервных и психоэмоциональных потрясений, срывов и стрессов». Проект подразумевает создание трех групп для пациентов обычной, повышенной и тяжелой категорий, и я бы мог прямо сейчас связаться с персоналом Аскер Бадса, написать секнад с необходимыми приложениями и добиться вашего туда немедленного направления. Поезжайте, не отказывайтесь – там вам наверняка станет лучше. Вы точно вскоре будете себя чувствовать лучше, воспринимать мир и ощущать жизнь совершенно по-иному. Если же этого не сделать, то лично мне кажется, что вам будет становиться все хуже и хуже. В итоге просто потонете в нескончаемых переживаниях и жизненных проблемах, а там наступит полное психическое истощение.

Голубоглазый викинг сурового нордического вида чуть улыбнулся мне самым краешком губ. Он, видимо, прямо спал и видел, как бы запихнуть меня в нервный санаторий.

– Поезжайте, Вероника. Послушайтесь доброго совета, – повторил он еще раз с каким-то нежным сочувствием в медлительном, медово-тягучем голосе.

– А название Аскер Бад – значит ли это, что там в основном лечат клиентов водными процедурами и что это заведение расположено в Аскере, соседней с нашей коммуной?

Тут мой сакс-бехандлер слегка нахмурил лоб, сморщил нос и свел крутые брови. Что сия гримаса должна означать, я не поняла, но теперь любые перекосы любого лица меня уже ни в чем не убеждали, а тем более в великих преимуществах, радостях и прелестях существования в неврологических санаториях.

– Да, неврологический санаторий расположен на территории соседней коммуны. Какие именно процедуры они предлагают пациентам – точно сказать не могу, но хорошо знаю, что тамошние врачи стараются к каждому найти особый подход и подбирают более-менее индивидуальные методики оздоровления.

Сакс-бехандлер глубоко о чем-то задумался и умолк. Я уж было решила, что он со свойственной ему скрупулезностью пытается вспомнить эти медицинские методики в деталях и открыла рот заявить, что это не так уж важно, как тут снова услышала его ровный голос:

– А вот лично вам, Вероника Малышева, хочу сказать… Иногда случается так… Отношения с другими приводят человека к тому, что он начинает испытывать страх перед общением с себе подобными, страх при любых своих действиях и в конце концов страх перед самой жизнью. Тогда реакции столь запуганного индивидуума в совершенно банальных социальных ситуациях окружающим могут показаться странными. Ну, как, скажем, вот у вас болит рука, на ней есть плохо заживающая рана, но в силу неких причин вы тщательно стараетесь это ото всех скрыть. Вдруг однажды ваши добрые приятели в порыве самых искренних чувств вас раз – и обнимают, и тут вы, вместо того чтобы обрадованно заулыбаться, морщитесь, корчитесь и поскорее отходите в сторону, к полному недоумению своих замечательных друзей. Такая страдающая персона обычно сама чувствует всю неадекватность собственных реакций и замыкается в себе все больше и больше, ее социальная изоляция и одиночество растут и прогрессируют. Тогда личность пытается взять под контроль все свои действия и импульсы, слова и поступки и в связи с этим перестает интересоваться миром вокруг и другими людьми просто так, а не по отношению к себе.

Фигурально выражаясь, человек как бы тонет сам в себе, в своих отрицательных эмоциях и комплексах, как в стоячем болоте. Подобное трагическое мироощущение у людей вовсе не редкость, а, скорее, совсем наоборот – поверьте мне. Я не хочу, чтобы так случилось и с вами, и потому пытаюсь вам помочь, чем только могу. Однако решать будете только вы сами.

Видимо, по натуре заботливый Свен Свенсон разъяснил мне свое мнение медленно и доходчиво, подбирая норвежские слова так, чтобы я поняла их все без исключения. В общем-то ничего другого не оставалось, как согласиться на этот санаторий для идиотов. Жить в настоящий момент было негде, нормально оплачиваемую работу найти я так и не смогла, а нервы действительно стали время от времени нехорошо и неблагородно со мной пошаливать-пошучивать.

– Что же, если вы, Свен, действительно считаете, что так будет лучше, то я согласна. А как долго может продлиться подобное лечение? И еще, я ведь учусь в Осло в Индустриальной Академии на системного инженера. Регулярно сдаю экзамены… Мне бы не хотелось прерывать обучение! Возможно ли совмещать пребывание в санатории с лекциями в Академии?

Я ответила, глубоко-глубоко вздохнула и почти сразу же почувствовала легкое и приятное наплевательство и на дальнейшую свою судьбу, и на утомительную женскую долю. Хотят записать в сумасшедшие? Да ради Бога, мне теперь все без всякой разницы. О, то было самое благословенное чувство на свете – чувство свободного парения, когда совершенно перестаешь различать, летишь ли ты вверх к звездам или же, наоборот, падаешь лицом в землю.

Свен опустил длинные стрельчатые ресницы на синие глаза и опять так глубоко задумался, что, казалось, задремал. Заговорил он лишь несколько минут спустя.

– Знаете что, вы посидите и подождите меня в приемной, журналы полистайте. За это время я всю нужную информацию выясню, свяжусь с кем необходимо и напечатаю требуемые запросы и справки. Ждать придется примерно полчаса, ну, может быть, минут сорок.

– О’кей, Свен, – отвечала я тихим смиренным голоском.

Теплые, расслабленные, почти ватные ноги вынесли меня из кабинета бехандлера, донесли до кресла в просторном ресепшине, где потеряли последние силы и бросили меня в него уже совсем ко всему равнодушную и безразличную. Прием посетителей на сегодня был закончен, и прочие клиенты социала разошлись по домам, так что осталась я там одна-одинешенька.

Последующие сорок минут я совсем ничего не делала, просто тупо созерцала передвижение перистых и кучевых облачков по яркому, светло-бирюзовому небу. Некоторые облака были забавны – очертаниями напоминали бегемотов, ежей, дельфинов, зайцев и даже динозавров. Я так увлеклась природоведческими наблюдениями, что не заметила, как деловой и сосредоточенный Свен оказался возле и позвал по имени и по фамилии. Многим норвежцам удается произносить русские фамилии без всякого акцента, наверное, лишь потому, что в норвежском языке также имеются сложные буквы типа е, э, ю, я. Англоязычные же люди должны жизнь положить на воспроизведение таких двойственных звуковых рядов!

– Значит, так. Совмещать учебу с психологическим оздоровлением вы сможете. Станете посещать свои лекции как обычно, а беседы с вами и оздоровительные процедуры будут перенесены на вечернее время и выходные дни. Я договорился, для вас сделают специальное исключение по этому вопросу. Вот, держите ваше направление в Аскер Бадс. Его вы вручите ответственному персоналу лично по прибытии, а рапорт с описанием ваших персональных и личных проблем уже отправлен им по электронной почте. Теперь держите чек на получение трехмесячного пособия: питание, транспортные расходы, одежда и тому подобное. В общем, согласно закону, сумма лишь на самые необходимые ежедневные нужды. Не очень-то много, но все же… Деньги можете прямо сейчас пойти получить в любой почтовой конторе, туда я включил и затраты на такси до Аскер Бадс. Первый раз поезжайте в санаторий на такси, а то сразу не найдете. Думаю, за три последующих месяца вы полностью или хотя бы в основном восстановите свои психические и физические силы, а тем временем, может быть, подойдет ваша очередь на получение коммунального жилья. Я одновременно связался с жилищной конторой нашей коммуны, теперь вы там поставлены на очередь. Я также ходатайствовал, чтобы вам при возможности выделили квартиру непременно с садиком. Сам почему-то убежден, что сады должны очень и очень благотворно влиять на такую нервную систему, как ваша. Но как что будет – будущее покажет.

А сейчас всего вам хорошего, и звоните, если возникнут какие-либо проблемы или что-то понадобится – всегда дам вам консультацию и постараюсь оказать помощь.

Я с исключительной женственностью и теплой сердечной благодарностью попрощалась с куратором и, не совсем полностью придя в себя и до конца сориентировавшись в обстановке, запрограммированно в первую очередь отправилась за деньгами на ближайшую почту. Жизнь быстро, за какие-то два месяца, приучила меня и «синиц» и «журавлей» при первой же возможности брать в собственные руки, а не оставлять в ненадежных «небесах».

Световое табло совсем скоро высветило номер моей очереди, я подошла к указанному на том же табло стеклянному ограждению, за которым стоял весьма и весьма серьезного вида пакистанец средних лет, и без всякой задней и вообще любой мысли протянула ему чек от имени и по поручению Бэрумской коммуны одновременно со своим краснокожим российским паспортом.

С беспредельным вниманием пакистанский работник прочитал и, по-рыбьи беззвучно шевеля губами, несколько раз пересчитал причитающуюся мне сумму, оценивающе-подозрительно меня оглядел, а паспорт раскрыл с каким-то и вовсе малоописуемым ужасом в смеси с таким же возмущением. Я почувствовала, что кассира возмущает сразу все: необъяснимая щедрость норвежской коммуны, голубой полярный волк в виде шубы на моих плечах, легкомысленный и беззаботный имидж платинововолосой молодки, мое гражданство в чужом полутеррористическом государстве, об опасности которого сегодня с утра прокричала вся норвежская массовая печать.

Почтовый сотрудник пакистанского происхождения и по добровольному совместительству борец за норвежскую справедливость сверкнул на меня черным, испепеляюще-гневным взором гордого беркута и, не проронив ни слова, испарился где-то в глубинах своего ведомства вместе с моим паспортом и денежным чеком.

Примерно через двадцать минут я разволновалась не на шутку: в страхе серьезно показалось, что он пропал вообще навсегда вместе с моими деньгами и основным документом. Поэтому я взволнованно обратилась к кассирше в соседнем отсеке с просьбой отыскать коллегу. Она отозвалась весьма охотно, но также исчезла с концами. Еще минут через пятнадцать я бросилась к очередному кассиру с такой же просьбой о помощи. С милой благожелательной улыбкой он отправился на поиски тех двоих и, разумеется, также пропал. Началась новая версия сказки братьев Гримм про «Умную Эльзу». Теперь во всем почтовом отделении продолжало функционировать лишь одно-единственное «окно». Я заняла туда новую очередь, в очередной раз объяснила свою ситуацию, которую сама про себя посчитала критической, и минутой позже самая последняя кассирша благополучно скрылась с рабочего места. Когда и через десять минут никто из них назад не вернулся, уровень моего беспокойства дошел до грани легкой слезоточивости с покраснением глаз. Я отчаянно искала, но не находила ответа, что же еще в подобном случае следовало бы предпринять.

На тотальное отсутствие работников в почтовом зале теперь начали реагировать прочие посетители почты, напрасно ожидающие своего обслуживания и зря теряющие время.

В конце концов первая тетка из тех, к которым я обратилась после ухода мужчины, возникла вновь и пригласила меня лично пройти в контору их шефа. Однако там вместо главного почтмейстера меня с прелюбезнейшей, почти радостной улыбкой встретил высокий молодой полицейский в темно-синей униформе. Едва я успела войти, как он по-джентльменски сразу же вскочил, живехонько подхватил под белы рученьки и усадил в широкое кресло. При виде человека в униформе у меня ощутимо похолодели все части тела, прямо мороз продрал по коже, а колени так еще и задрожали, поэтому помощь со стороны была особенно кстати. Свидание с представителем полиции как-то сразу и резко переполнило чашу терпения моей весьма шаткой, по определению Свена Свенсона, нервной системы, я больше не могла сдерживаться и разрыдалась, как девчонка.

С истинным и великим состраданием на упитанном, розовом и совсем еще юношеском лице представитель норвежского закона резво приволок мне стакан воды.

– Вы только, пожалуйста, не волнуйтесь. Почтовый служащий решил позвонить нам и попросил проверить легитимность ваших документов. Мы связались с консульством России, а потом с социальным отделом…

– Да ведь там приемный день больше часа как закончился. Что же мне теперь, на почте поселиться или в вашем управлении, а может, в самом российском посольстве, которое нынче сильно разрекламировано и у всех на слуху?! Мне некуда больше идти.

Так бурно плакать было стыдно. Я изо всех сил старалась сдерживаться, но слезы неукротимо текли и текли. Не было больше никаких у меня сил держать удары судьбы, выдохлись все силы до последней капельки и захотелось не то чтобы умереть, но как бы провалиться сквозь землю с глаз долой, а уж там полностью отрешиться от всей земной маеты. Ну в самом деле, сколько я еще могу терпеть? От событий последних двух месяцев у любого стоика «крыша бы поехала», что уж говорить обо мне, бедной…

Мальчик в форме окончательно растерялся.

– Пожалуйста, не волнуйтесь. Социальный куратор был на месте, возникшие вопросы разъяснил по телефону, а уточняющую информацию дослал факсом. Ваш полицейский аттестат также в порядке. Сейчас управляющий почтой принесет ваши деньги, и я сам лично могу вас сопроводить в санаторий.

Я сразу же прекратила рыдать и насторожилась: это еще зачем нужно? То есть они все тут теперь дружно решили, что я законченный нервный клиент, заглянувший к ним на огонек по дороге в психбольницу. Подобный факт потом может выйти мне боком в юридической битве за собственного сына, ведь норвежцы всегда все регистрируют! Эх, вот не повезло нарваться!

Вытерев слезы и стараясь не хлюпать носом, я с гордым достоинством отказалась от полицейского сопровождения. Должны же у человека оставаться хоть остатки личностной ценности!

– Хорошо, хорошо! Я вас только до такси провожу, – вежливо и охотно закивал блондинистой головой молодой норвежский полицейский.

В свой родной кабинет, но как-то боком, немного осторожно и опасливо, вплыл кругленький пузатенький почтмейстер и с сопереживанием в серых глазах под необыкновенно мохнатыми бровями с виноватым видом протянул мне мои деньги и документы.

– Вы нас извините и распишитесь вот здесь на чеке, – попросил он тихим голосом.

Я поставила требуемую закорючку, взяла все свое и решительно пошла оттуда прочь. Полицейский паренек под два метра ростом поспешил за мной вослед. На улице, заботливо поддерживая под локоток, как инвалида, меня с чрезвычайной осторожностью и предосторожностью довели до стоянки такси, открыли дверцу и усадили в стандартный «мерс». Это чтобы, значит, не удрала по пути следования в психбольницу? Шофером же моим опять был пакистанец средних лет, чем-то отчаянно похожий на бдительного служителя почтового ведомства. Благородным кивком головы я поблагодарила свое официальное сопровождение и, набрав в легкие побольше воздуха, выдохнула:

– В Аскер Бадс.

– Куда? Куда, мадам, вы хотите? – переспросил непонятливый водитель.

– В неврологический санаторий в Аскере! Вы таксист, Вы должны знать!

– А, тогда конечно, конечно… – сразу расслабился шофер и с трудно скрываемым ироническим любопытством искоса поглядел на меня. На мои подрагивающие в ушах бриллианты, на мои внушительные, белые и пушистые меха. Могу себе представить, что он подумал! Хоть серьги надо было из ушей вынуть, а то разнарядилась в пух и прах на встречу с резидентом разведки, да так и забыла снять. О господи, газеты со статьями про шпионаж не успела купить!

Однако машина вовсю неслась прочь из Сандвики, и идею с приобретением газет пришлось пока отложить. Стоит поискать сегодняшние выпуски в самом психсанатории, вот где подобные статеечки точно должны наличествовать! И снова… И снова, словно безответный листик в пору осеннего листопада, понесла-закружила меня судьба-индейка в очередной свой поворот водоворот… Что со мной будет дальше, сейчас и не представишь!

Глава 37

Итак, местом моего последующего обитания, уже шестым по счету за последние шестьдесят дней, если туда засчитать и зимний пляж в Сандвике, и комнату матери и ребенка, и разведывательную базу в виде шикарной лесной дачи, именуемым санаторием для профилактики и излечения нервных болезней, был комплекс аккуратненьких, крашенных беленьким домишек из дерева, построенных где-то сразу после или чуть-чуть до Второй мировой войны и уютно сидящих на высоких живописных цоколях из серых булыжников. Правда, я сразу заметила, что некоторые из домиков и гаражи были сложены из белого кирпича и оштукатурены. Они явно пристраивались не слишком давно, но были здорово стилизованы под остальные постройки за исключением своих квадратных по форме окон в алюминиевых рамах и без форточек. Все корпуса между собой соединялись современными стеклянными галереями-переходами.

Сам неврологический санаторий располагался как бы на высоком холме в центре небольшого не то лесочка, не то рощи, а где-то на горизонте слева, на фоне вечереющего фиолетово-багряными всплесками неба чернел изящно-строгий шпиль весьма красивой протестантской церкви. Мимо этой церкви с предельно ухоженным и аккуратным кладбищем вокруг мы проехали чуть-чуть раньше. Я запомнила: там как раз начинался поворот с указателем на Аскер Бадс. Где-то чуть поодаль, за прямыми стволами-знаками совсем отстраненных от суеты жизни зимних деревьев виднелась некрупная, обледенело-сизая скала с массивной каменно-бревенчатой мельницей при ней, возраст постройки которой я бы оценила лет в сто пятьдесят – двести, а еще слышался ровный гул, видно, незамерзающего и в холодный сезон года водопада. С первой секунды здесь становилось предельно ясно, что падающая вода – это единственное, что слегка будоражит тихое, сонное, несуетливое и неторопливое существование-созерцание всех без исключения обитателей данной обители. Мне этот звук – сам ритм показался приятным и напоминающим о вечном и несуетном мире.

По всей видимости, приведение нервного или депрессивного человека в состояние медитативности является главной задачей норвежской медицины, потому как уже на второй минуте пребывания, даже просто стоя возле здания клиники, пациенты типа меня начинали с облегчением ощущать, что половина проблем из их муторных или, наоборот, тоскливых жизней становилась им абсолютно «до фонаря».

Вместе с шофером такси мы с редкостным душевным умиротворением торжественно поднялись по широким, деревянным, вовсе не скользким ступенькам на высокое крыльцо под крутым белым козырьком, где он уверенно нажал на кнопку антикварного бронзового звоночка в виде дремлющей морды гривастого льва. Дверь почти сразу отворила приятная, приветливая и улыбчивая женщина лет сорока. На ней был вовсе не белый халат, как я уверенно ожидала, но пастельных бежево-розоватых тонов брючный костюм из хорошего магазина, розовая же блузочка-футболочка с треугольничком из стразов и легкий переливчатый газовый шарфик на шее. Вместе мы зашли в тепло полукруглой уютной гостиной со стилизованной под старинное плетение кружевной мебелью из соломы, акварельными пейзажами гор и лесов и чьими-то старыми фотографиями по стенам, а также целой тучей домашних растений и даже пальмами в синих мозаичных кадках.

Принимающая дама охотно расписалась на чеке таксиста, и он удалился прочь, забыв попрощаться с остающимися, – видимо, настолько тут умиротворился и погрузился в собственную суть, хотя, может, был просто-напросто невежлив. Дама с той же милой, видимо, никогда не сходящей с ее губ улыбкой повернулась ко мне, я еще раз на всякий случай вежливо с ней поздоровалась и вручила ей пластиковую папку с необходимыми бумагами, ранее полученную от сакс-бехандлера.

– Очень рада приветствовать вас, Вероника, в нашем Аскер Бадс. Уверена – вам у нас понравится. В санатории царит приятная дружеская атмосфера, проходят реабилитацию чудесные, необыкновенно добрые пациенты, работает опытный квалифицированный медперсонал. Меня зовут Хельга, в санатории я главная медсестра. Давайте мы выделим вам комнату в нашем центральном корпусе, это как раз где вы находитесь прямо сейчас. В центральном корпусе расположены диет-кафетерий, тренажерный зал, два массажных кабинета, парная и сухая сауны, недавно пристроены бассейн и джакузи, так что здесь, Вероника, думаю, вам будет удобнее всего. Согласны? Вот и чудесно. Все оборудование у нас новейшее и по последнему слову техники. Также должна вас информировать, что завтраки длятся у нас с шести до половины девятого, обед – он же ленч – с двенадцати до пятнадцати, а ужин – с восемнадцати до двадцати. Мы практикуем буфетную систему питания – приходите в указанные часы и выбираете желаемые блюда. Удобно, не правда ли?

Я в очередной раз молчаливо кивнула в качестве ответа. Вообще-то на самом деле я бы предпочла поселиться в одном из более отдаленных и современных корпусов, чтобы, как говорится, быть «подальше от начальства и шут с ней, с кухней». К тому же те корпуса были гораздо ближе расположены и к живописной, почти сказочной мельнице, и к бурлящему природному водопадику, однако ни о чем для себя просить я не стала. Сама себе не смогла бы объяснить причины, вроде по всему чувствовала, что на просьбу мою с готовностью и более, чем семидесяти процентной вероятностью исполнения откликнутся. То ли тут, в санатории, лень так сильно по мне растеклась, то ли не хотелось создавать своим появлением особой суеты в таком смиренном мирке, а только на все вопросы я кротко и согласно сразу же кивала в ответ.

Предельно любезная старшая сестра-хозяйка все с той же неизменно сияющей и мягкой улыбкой проводила меня до выделенной комнаты, быстренько указала, где там расположены выключатели света, регуляторы батарей, стенные встроенные шкафы и вход в санузел, вручила ключ, изящным движением пальчиков что-то вычеркнула в своем блокнотике и удалилась с наилучшими пожеланиями. Итого, вся процедура заняла не более пятнадцати минут, совсем как в обычной гостинице. Если вдруг захочется что-то уточнить или увидеть, надо только обратиться, – медперсонал всегда рад помочь своим пациентам.

Постель была аккуратно застелена и готова к приему больного, белые полотенца и белый же халат махровой выделки лежали на стуле рядом, а сама небольшая комнатка, к которой примыкала снежно-кафельная душевая с туалетом, в точности соответствовала какой-нибудь стандартной скандинавской трех-четырехзвездочной гостинице. В Скандинавии даже пятизвездочные номера весьма просты по дизайну, но все всегда стерильно чистое – мне близок такой подход. Палево-светлые стены украшали три скромных постера с изображением цветов, вставленных в самые обычные белые рамочки – вот и все оформительские изыски.

Я навзничь рухнула на новую кровать сразу же, едва лишь успела снять шубу. Наверное, напряжение последних дней многократно превысило мои полуугасшие жизненные силы, так что последующие три часа я провела, лежа в полных сумерках, бестолково вглядываясь в неясные очертания потолка.

Ни о чем совершенно не думалось, но и не спалось. Неизвестно, куда подевались все ощущения, видимо, я сумела дойти до такой степени то ли усталости, то ли мозгового истощения, что подобные состояния, наверное, ближе к смерти, чем к жизни. Все стало совсем все равно: ничто больше не раздражало, не волновало, не привлекало и не отталкивало. Мир словно бы на время, а может, навсегда провалился в бездонные тартарары, что, кстати заметить, неплохо расслабляет. Тогда, возможно, даже быть мертвым – чувство, само по себе не лишенное некоей приятности и желанности.

Через какое-то время вдруг пробудилось первое желание. Захотелось, чтобы сейчас наступило лето и стало бы светло-светло, и солнечные зайчики заиграли бы на стенах, и по ярко-золотому потолку ползала бы одинокая пчелка или, на худой конец, мушка, а я бы могла ее наблюдать. Вспомнилось, что в далеком теперь детстве, лет двадцать или больше тому назад, именно так я лежала и со всем возможным вниманием следила за столь загадочной, исполненной тайного значения, непостижимо удивительной жизнью то ли пчелы, то ли мухи.

Далее на ум пришла мысль о санаторном режиме, поэтому свой первый ужин в Аскер Баде я пропустила абсолютно сознательно. Мне до отвращения не хотелось никого видеть, а тем более поддерживать вежливую беседу. Обо мне, слава Богу, никто не вспомнил. Особо деликатные и внимательные или, напротив, не особо озадаченные долгом норвежские медики в дверь не стучали, никуда не звали, не волокли насильно и не пытались привлечь.

Около десяти часов вечера я уговорила себя подняться, включила в комнате свет и задернула светлые полотняные шторки на окне, очень похожем на дачные своими небольшими квадратиками-рамками числом восемь. Валяющуюся бесхозно на стуле шубу, так до боли сейчас похожую на бессильного, сломленного браконьерами волчишку, встряхнула и повесила на вешалку в стенной шкаф. Из карманчика своей большой спортивной сумки извлекла красивенькую палехскую шкатулочку со своими самыми первыми сережками-капельками из небесно-голубой, точь-в-точь под цвет моих тогдашних детских глаз, бирюзы. То был подарок от мамы на мое одиннадцатилетие, и в принципе было гораздо правильнее иметь в ушах мой всегдашний талисман – «кусочек неба», чем раздражать окружающих тупо сверкающими диамантами – трехгодичной давности презентом впавшего в окончательное варварство мужа! Да кто я сейчас такая во всем блеске своих драгоценностей, а главное, где?! Бриллиантовую подвеску Руне я безжалостно отцепила, оставив на шее лишь цепочку-змейку самого минималистского вида, чтобы в глаза не бросалась, а из всех колец оставила на руке лишь одно все с той же скромной бирюзой.

Вместе со шкатулкой из кармана сумочки неожиданно выпал вчетверо сложенный лист плотной писчей бумаги отменного качества и слегка песочного оттенка. Странно, как он мог там оказаться, ничего подобного я лично в свою сумку не клала… Ах, да это письмо!.. Неужели…

С щемящей сердце грустинкой, как если бы то было послание от недавно умершего человека, с неудержимым дрожанием враз ослабевших пальцев развернула загадочный листок. То были два стихотворения, сочиненные, очевидно, к нашему окончательному расставанию и написанные так хорошо мне знакомым размашистым и щедрым почерком Николая.

Счастья украденный миг

Синеватый дымок

Растворился в рассвете.

Подарить тебе смог

Эту зиму в расцвете.

Словно через три дня

Не наступит похмелье,

Зиму выпить до дна

Мы с тобою посмели!

В жизни мало тепла,

Как в кувшине из меди.

Вот и жизнь протекла —

Я ее не заметил.

Пусть не будет мне дна

И не будет покрышки!

Я сотру с полотна

Снег, лежащий на крыше.

Нарисую коня,

Подрисую подпругу,

Унесет он меня,

Мой мольберт и подругу!

И совсем-совсем последние его строки на оборотной стороне бумаги. Название они имели исключительно подходящее к тому, что с нами случилось: «Последнее прикосновение к тебе». Только сейчас я обратила внимание, что Николай свои произведения всегда озаглавливал, а раньше почему-то не задумывалась…

Последнее прикосновение к тебе

Мы второпях проходим мимо,

Едва друг друга не сшибя.

И извиняешься ты мило,

Чуть отстраняя от себя.

Здесь чувство, право, ни при чем,

Любовь совсем несообразна.

Но вот, твое задев плечо,

Вдруг задохнулся от соблазна,

От ощущенья теплоты,

От холодка твоей улыбки,

От недосказанности зыбкой,

От охватившей немоты.

От слабого пожатья рук —

Как от дурмана не проснуться…

К тебе еще раз прикоснуться

Безумно захотелось вдруг…

Надо же, оказывается, влюбленный поэт ночь не спал, а писал мне, своей Прекрасной Даме, прощальные сонеты, совсем как в романтическую эпоху Серебряного века. Как же все-таки неимоверно пошла, и приземленна, и прагматична современная суетливая жизнь! Теперь я приговорена во всем таком прозябать до конца дней своих: в липких рекламах, грязных газетных сплетнях, дутых телевизионных кумирах, и ничего возвышенного… И ничего, ничего хорошего у меня больше не будет! И никто, никто не станет специально ради меня доставать то нежно-терпкое, но и дерзкое «Киндзмараули» – вино, любимое не только мной, но и самим Сталиным Иосифом Виссарионовичем. Никто больше не напоит меня до состояния безудержного веселья, «когда смешинка в рот попадает», великим коктейлем «Огни Москвы» – абсолютно гениальной, на мой испорченный вкус, мешаниной водки с шампанским. Неужели же когда-то я умела так отчаянно хохотать?!

Никто не станет с таким чудным вдохновением рассказывать столько замечательных историй. Ну, например, ту, где великий грузинский художник Николай Пиросманишвили однажды взял да и завалил от пламенной любви и душевной щедрости всю центральную площадь Тбилиси и даже прилегающие к ней улицы ярко-красными розами в честь своей возлюбленной актрисы. Как раз об этом, произошедшем еще до Первой мировой войны событии много лет спустя один из любимейших Колиных поэтов Вознесенский написал стихи для дивной песни о любви «Миллион алых роз». «Когда-нибудь я усыплю розами лестницу в доме, где ты будешь жить! Ты какой цвет лепестков предпочитаешь? Неужели оранжевый?» – на полном серьезе обещал мне Николай.

Никто теперь и не подумает специально для меня создавать праздник из банальных до зубовного скрежета, таких серых будней, а Коленька много раз повторял, что армянский мужчина обязан долгом своим святым почитать умение организовать праздник женщинам, детям и гостям. Вдруг он здесь – «персона нон грата»! Боже мой, какие же это норвежские глупость и несправедливость! Как быть насчет Алены? Ей Бог судья – в конце концов она просто-напросто одинокая, измотанная и неприкаянная бабья душа, несмотря на все свои стервозные выкрутасы, прагматические происки и поиски практического смысла в жизни. Она тоже ищет своего счастья в жизни, в том варианте, в котором понимает… Мне лично кажется: добром Алена не кончит и на что-нибудь рано или поздно нарвется, хотя я могу и ошибаться, как показывает практика, с точностью до наоборот…

А я?! Никому до меня больше нет никакого дела. Жива я или мертва – все одно! Только Игоречек здесь еще и держит! Да мама, надеюсь, помнит…

Струйки горячей соли обожгли щеки. Как в гейзере, во мне поднялась и забурлила непереносимая жалость к себе и собственной, так окончательно и бесповоротно испорченной жизни – одному ныне большому «разбитому корыту». Где я теперь? Кто я теперь?

Несколько секунд спустя в виде дополнительного наказания накатилась пульсирующая волна боли в горле и начался удушливый спазматический кашель. Казалось, – закашляюсь до смерти, но едва отпустило, подчиняясь внезапному импульсу, я стремительно откопала в своей дымчато-серой, заполненной неимоверным барахлом дамской сумочке записную книжечку и одну нормально пишущую авторучку и лишь за несколько кратких мгновений накропала немного неуклюжий, подростковый какой-то стих:

Маленький волчонок

Душа, как маленький волчонок,

В глазах небесных замерла,

И как потерянный ребенок

С испугом жизнь она жила.

Изранена душой и телом

Надломлен жизни оборот,

И черное рядится белым,

Пронзая тьму ее забот.

Туман пытается рассеять,

Понять причину неудач.

Но кто ей душу отогреет?

Сама – и жертва, и палач.

Прочтя сие творение, я разревелась несказанно. Мне серьезно померещилось, что душа оклеветанного норвежскими газетами поэта вернулась обратно сюда, в Норвегию, и вселилась в меня на недолгие минуты. В тягостной тоске, в отчаянном сумраке сознания упала я на постель в надежде хоть ненадолго отключиться от несправедливой и тупой жизни, от бесполезного будущего, в которое я вовсе не стремилась и где ничего хорошего меня точно не ожидало.

В общем и целом я оказалась права: последующие два с половиной месяца провела в этом Аскер Баде, словно «ежик в тумане».

В самом начале пребывания в санатории, несмотря на предпринимаемые, достаточно многочисленные терапевтические процедуры, как то: когнитивную (вроде именно так этот «стон» у нас в Аскер Баде «песней» зовется) терапию, рациональную терапию, трансактный и гипноанализ, телесно-ориентировочные, психодинамические и еще какие-то методы, мне в целом делалось все хуже и хуже. Меня словно бы заколдовали – сглазили, хотя никакие конкретные болезни в никаких конкретных органах, к счастью, обнаружены не были. Моя психическая подавленность с каждым днем разрасталась и в итоге сделалась донельзя жуткой, подобной безостановочному скольжению по ледяной горке в вонючее и топкое болото, в коем гнездилось все инфернальное зло этого и остальных миров. Я сама стала себя бояться: скольжение в беспросветное отчаяние в любую минуту грозило превратиться в свободное падение с ускорением. Я начала пуще смерти опасаться докатиться до «точки невозвращения». Два года назад вообразить бы не смогла подобный ад, как правильно писал Александр Сергеевич Пушкин: «Не дай нам Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума».

Что-либо делать в таких состояниях не было никакой силушки-моченьки и казалось полнейшей бессмыслицей. Иногда я предпринимала кое-какие попытки с собой справиться – включала автоматизм и целеустремленность всегдашней профессиональной отличницы, но помогало ненадолго. Любая еда теперь часто казалась лишь безвкусной резиной. Время – тягучей и плотной шиной в полурасплавленном состоянии и с запахом дегтя.

Все вокруг стало совсем ненастоящим, больше похожим на выплюнутую жвачку и ни в чем, ни в чем не находила я ни солнца, ни луны, ни звезд. В моем индивидуальном восприятии куда-то окончательно пропал свет. Зато через день – уколы острым шилом в сердце, а еще память любила ужалить тонким, пронзительно острым жалом в горло. Несчастное горло иногда корчилось и корежилось, но ничего не могло поделать; иногда же меня сильно рвало, а потом чуть отпускало.

За окном только снег, снег. Бесконечный снег. А после был дождь, дождь. Такой же бесконечный и бессмысленный дождь. В моей комнатенке все время стояла густая, плотная, почти материально осязаемая и, словно старая бронза, тяжелая духота. От духоты противно кружилась голова, но хотя я пробовала часто открывать окно и проветривать удушливый смрад, ничто не помогало. Особенно неохотно нагибалось тело: в такие моменты на несколько неподвижно зависших секунд становилось темно в глазах, их заливало чем-то горячим и липким, а веки становилось не разомкнуть.

Внутренний, не видимый глазу огонь неизъяснимой тревоги и мучительной боязни будущего жадно пожирал мои внутренности, во всяком случае я так интуитивно себе то воображала. Иногда явственное ощущение того, что я сижу в темном и узком гробу живая, но без всякой надежды из него выбраться, заставляло желать более легкой смерти. К тому же в темных углах сего гроба стал мне рисоваться клыкастый и мерзкий до отвращения лик. Если с кабаньего рыла ободрать щетину, приделать бычьи рога и огромные кривые уши, то портрет его как раз и представится. Ушастый и рогатый так и норовил прижаться к моим губам с поцелуем, и, надо признаться, иногда ему это удавалось, но до чего же меня возмущало его тупое самодовольство, считающее себя самой высшей и всемогущей силой на свете. После таких мерзких моментов я запиралась в ванной комнате, посильнее включала воду и истерически рыдала. Почему так скрытно? А мне совсем не хотелось, чтобы местные психологи проведали про мои одинокие истерики и безумные состояния; я им не доверяла.

Острая до болезненности интуиция в моменты просветления подсказывала, что тем либо иным способом я должна постараться произвести на всех приятное впечатление; что за мной ежечасно, хотя и ненавязчиво наблюдают и все проявления характера и нрава фиксируют; что тем или иным боком дикие фантазии и несуразные рыдания могут сильно мне навредить; что я могу очутиться в числе тяжелых пациентов в месте куда более специализированном, чем нынешнее.

Вот потому запирала я себя изнутри на «семь чугунных замков», а когда появлялась «на люди», то натягивала на бледную усохшую физиономию миловидную и не лишенную легкого налета интеллектуального флера маску мягкой грусти и без нее за дверью своей одинокой обители не рисковала показаться. Никогда я не была до конца откровенна ни с одним из всех достаточно милых или такими представляющимися аскербадсовских психологов, психоневрологов и психоаналитиков. Жизнь научила тщательнейшим образом взвешивать каждое слово в разговоре не только с персоналом, но и с другими находящимися на излечении лицами.

Не дай Бог, муж или его адвокат сумеют прознать про специфику моего нынешнего места проживания, то будет для меня самой великой вселенской катастрофой, настоящим концом света! Вот кто со стопроцентной уверенностью использует подобный факт против несчастной матери. Потому ни с кем и никогда не стану я больше откровенничать, никому я не должна больше доверять – надо стараться всегда «держать рот на замке, а ухо востро», с тихой скромностью, а тем более, когда никто ничего не спрашивает. Зачем смешные люди пытаются кому-то что-то объяснять, если «молчание – золото» и так легко «сойти за умного»? Кто кого слушает в этом суетном мире? Кто здесь кем интересуется, кроме самих себя и своих преходящих и тленных, с точки зрения вечности, проблем? Что есть по сути вся наша никчемная, суетливая, по большей части пустая и фальшивая жизнь? Кому такое нужно? Начинаешь с того, что тебе бирку привязывают к руке, а кончаешь тем – что к ноге. Два самых важных события, которых точно не избежит никто их живущих, а остальное слишком условно и не необходимо.

Как в кошмарном сне душа моя быстро скатывалась в бессмысленный вселенский хаос и торопливо прогрессировала к полному и завершающему раздрыгу-развалу, однако мысли о сыне, учеба и предписанные врачами таблетки группы CCPU (это когда пациент не способен умереть, сколько бы препаратов ни заглотил одновременно!): сипромил, сероксад, ситалопрам и синсенг все же худо-бедно, но позволяли хоть как-то выносить нескончаемую жизненную муку и поддерживали психический аппарат на плаву.

* * *

«Дорогая моя Майечка!

Больше полугода прошло с тех пор, как мы почти каждый день имели возможность встречаться с тобой. Мне стало казаться, что Москва на самом деле была лишь в моих грезах.

Теперь сижу я, такая одинокая и всеми на свете позабытая, в норвежских заснеженных лесах-полях. Норвегия – страна богатая, сытая, ухоженная и безопасная, но такая от меня далекая-предалекая и холодная-прехолодная. Но в любом случае именно норвежцы мне пытались помочь, чем тронули почти до слез. Ведь ничего подобного от них я ничуть не ожидала, искренне думала, что все люди здесь, как мраморные парковые скульптуры.

Прошлой ночью снился мне странный, верно, не к добру сон.

Косматая, одетая в разноцветные лохмотья, но молодая ведьма, именующая меня любимой подруженькой, прямо на моих глазах зарезала у большого костра черного петуха, а его кровь дала выпить пушистому черному коту. Кот сразу же принялся раздуваться в размерах – увеличился раза в три, замурлыкал от удовольствия и подошел ко мне ластиться-тереться. Я тому была рада, так как сама и являлась владелицей того огромного, ростом с пантеру, котяры и даже внешне выглядела похожей на всклокоченную колдунью. Может быть, ты примерно знаешь, к чему подобное может сниться? Так неспокойно на сердце!

Творится что-то весьма странное в моей нынешней жизни. Иногда кажется, что это вовсе и не жизнь, а бред воспаленного воображения.

А впереди меня ждет очередной этап «войны адвокатов», наверное, дело окончится судом. Обратилась к юристу вынужденно, так как супруг наотрез отказывается отдать мне ребенка для совместного проживания с матерью. В январе он мне еще и угрожал, что вместе с сыном переедет из Норвегии куда-то еще. Его слова привели меня в неописуемый ужас, и я обратилась к норвежским властям с просьбой о защите. Они должны останавливать его на границе всякий раз, когда он будет пытаться пересечь ее в компании с моим мальчиком. Выезжать за рубеж с ребенком Вадим теперь может лишь с моего письменного разрешения, то же самое касается и меня. Мужчины и женщины здесь равноправны по отношению к детям, один супруг, согласно закону, не имеет никаких преимуществ перед другим, определяемых половыми признаками. Тут – не Россия.

Моя основная проблема перед битвой за сына то, что я пока не имею работы и, соответственно, устойчивых средств даже к собственному существованию. Найти иностранцу достойную работу достаточно сложно, в первую очередь необходимо очень основательно выучить язык, что само по себе требует уйму времени и сил. Пока продолжаю настойчиво ходить на компьютерные курсы. Лекции читаются на норвежском, но установочные программы – английские, и по-английски сдаем экзамены – конечно же, так мне гораздо легче. Учусь по-прежнему каждый день с девяти до трех, потом можно остаться на дополнительное машинное время и попрактиковаться. То ли от адской смеси иностранных языков, а может, от постоянной концентрации сразу и зрения, и мозгов или же просто заедает суровая депрессия, но иногда по вечерам адски болит голова, мерещатся всякие ужасы и чувствую себя, как в мышеловке.

Серьезной проблемой для Вадима, думаю, должен стать тот факт, что жены (если только они не сумасшедшие) не убегают от хороших мужей на улицу в чужих странах в чем попало и без ничего. Моя адвокатша, мощная, как танк, норвежская валькирия, собирается настаивать, что муж обязан по закону поддерживать мать-иностранку и ребенка, пока данная особа, то есть я, нормально не выучит норвежский язык и не закончит курсы компьютерной переподготовки, так как за семь лет она во многом утратила свою инженерную квалификацию. На что будет особо упирать адвокат противоположной стороны – не имею понятия.

Плохо, что у меня на руках нет ни единого документа, даже свидетельства о рождении собственного сына – ни о каких нужных бумагах я не думала, когда уходила. Да в самом страшном сне несколько месяцев назад я не смогла бы вообразить себе подобное, ведь с Вадимом мы вместе прожили четырнадцать лет. Родители Вадима полностью на стороне сына и поддерживают абсолютно все его решения.

Будущее мое настолько туманно и неясно, что я чрезвычайно его опасаюсь и мечтаю дожить до лета чисто физически, а при этом еще умом не тронуться. Так хочется заснуть без всяких сновидений, а потом открыть глаза – за окном лето, и все несчастное и плохое навсегда позади.

Ах, боюсь, что не пересечь мне в целости минное поле собственной жизни!

Прошу твоего прощения за сумбурность изложения и, пожалуйста, пиши мне.

В моих нынешних обстоятельствах человеку как воздух нужна искренняя дружеская поддержка. Передавай от меня привет и пожелания здоровья своей уважаемой маме.

Крепко тебя целую, твоя Ника».

Глава 38

На второй день моего пребывания в психоневрологическом санатории в столовой самообслуживания повстречала я весь примерный контингент лечащихся в подобных местах от хронических неврозов, психозов и острых депрессивных состояний. Большая часть пациентов находилась в возрастной группе лет около сорока пяти – пятидесяти, из чего я сделала вывод, что тяжесть прожитого времени начинает особенно сильно давить человека именно в данном возрасте. Попадались отдельные, вида замкнутого и меланхоличного юноши и девушки едва-едва из подростковой зелени, то есть не старше восемнадцати-двадцати. Как чуть позже дошли до меня подробности из обязательных в любых коллективах слухов обо всех и обо всем, молодежь сильно пострадала от семейного и детского неблагополучия с последующим наложением стресса от незадавшейся межполовой любви. В результате детских психологических травм взрослая личная жизнь у людей обычно не задается, что весьма естественный и логичный, на мой посторонний и немедицинский взгляд, факт.

В санаторном наличии имелись три вечно оживленные, громко хохочущие, много жестикулирующие и почти безостановочно щебечущие всякую чепуху молодые женщины несколько моложе меня. Вскоре про себя я стала именовать их «феечками». Это случилось после того, как однажды за столом девушки вдруг разразились таким буйным хохотом, что нечаянно опрокинули на себя два только что взятых подноса с горячими блюдами, мне же сразу пришел на ум каждому ребенку известный стишок:

Три очень милых феечки

Сидели на скамеечке.

Но съев по булке с маслицем,

Сумели так замаслиться,

Что мыли этих феечек

Из трех садовых леечек.

В столь цветущем трио молодая шведка приходила в себя от проблем семейной жизни с мужем-наркоманом, молодая бразилианка – с мужем-садистом, а их норвежская подруга – с отцом-алкоголиком. Развеселые, шумные, во всегдашнем приподнятом настроении и с пританцовывающей походкой пациентки создали у меня впечатление лиц, находящихся на последней стадии излечения, а их поведение – конечную цель норвежской психиатрии. Все-таки «феечки» вносили интересный, хотя и странный диссонанс в молчаливую отрешенность остальных клиентов санатория.

Время от времени появлялись и вскоре опять неизвестно куда пропадали еще какое-то мрачные личности с потухшими взглядами. Сама же я превратилась в как бы противоположность самой себе, то есть стала «тиха, как украинская ночь», и утратила почти всякое любопытство к людям и миру. Теперь люди начали казаться мне до зубовного скрежета скучными и в большинстве своем до крайности примитивными. Общаться здесь мне ни с кем совершенно не хотелось, хотя как-то раз хорватка Бранка ни с того ни с сего со мной разоткровенничалась, вдруг поведала часть своей жизненной истории. Минут на сорок я вынырнула из толстой скорлупы собственного эгоцентризма и даже подумала: «Вот у человека вышло страшнее, чем у меня. Такое мне бы не перенести и вовсе!» Хорошо помню: сделалось ужасно стыдно за свои слабость и безволие, но что же тут поделаешь – не всем дано родиться сильными людьми и выдающимися личностями.

Бранка родилась и жила в небольшом боснийском городке Бугоене, и когда случилась кровавая гражданская междоусобица между мусульманами, хорватами-католиками и православными сербами, она как раз «кстати» оказалась беременна своим первым ребенком. Срок рожать подошел в жарком апреле, когда ее родная земля задрожала от взрывов, всполохов огня и перепуганных криков охваченных паникой соседей. Сербы и хорваты наступали на город с разных сторон, и местные городские власти начали срочную эвакуацию до смерти напуганного рассказами своих газет и радио об их обоюдных зверствах среди населения. Вдосталь наслушавшись тех, леденящих кровь и останавливающих дыхание историй, как озверевшие солдаты вспарывают животы беременным женщинам, а грудных младенцев отнимают и живьем поджаривают на кострах на глазах обезумевших от горя матерей, Бранка как раз начала рожать. Растерянный отец повез ее в городской родильный дом. Внимательно слушая эту смуглолицую, черноволосую и кудрявую, с утомленными и печальными нежно-зелеными глазами под прямыми стрельчатыми ресницами женщину, я вообразила себе обстановку того, совсем уже пустого, разоренного провинциального госпиталя, из которого растащили все, что физически можно было уволочь, и мороз пошел по моей коже.

Единственной живой душой, обнаруженной в заброшенной больнице, оказалась юная, начальством своим позабытая студентка-практикантка, оставленная там на дежурство еще с прошлой ночи. Так вот эти две мужественные, совсем еще молодые женщины под разрывы бомб и вой канонады около двенадцати часов, полностью отрешившись от недоброго и опасного мира вокруг, помогали появиться на этот сумасшедший свет девочке Миррочке. Только потом они обнаружили, что за время родов почти половина госпитальных стен оказалась снесенной с лица земли.

– Твоя история, Бранка, удивительно напоминает мне другую, описанную в «Унесенных ветром». Твои роды – прямо как роды в Атланте, охваченной огнем Гражданской войны. Странно, наверное, пережить подобное наяву… – повторила я, наверное, раз пять за время монолога собеседницы. – А что же случилось со всеми вами потом? Как ты оказалась в Норвегии?

– Мне и самой пережитое кажется сном, поэтому совсем не могу спать – мучают кошмары. Чуть только глаза закрою и забудусь – так на меня, кричащую от нестерпимой боли или же держащую крохотную дочку в руках, начинают падать бесчисленные кирпичные стены. Сплю раз в три дня, да и то только по часу-полтора, – ответила вновь застекленевшая лицом Бранка, окончательно замкнулась и поскорее от меня отошла.

Больше мы почти не общались, хорватка так же, как и я, избегала контактов с окружением, но при встречах всегда пытались хотя бы улыбнуться друг другу: все-таки обе были славянками по крови, волею судеб оказавшимися в Скандинавии.

Снова и снова я тонула в собственном глухом омуте мыслей и эмоций, ничего при этом вокруг себя не видя, не слыша, не замечая…

Почему, ну почему Вадим стал таким? Когда, в какой момент времени у нас все разладилось? Как же так случилось, что я не заметила, прохлопала, упустила начало конца? Почему мне стало так напряженно с мужем, так неуютно? Я начала опасаться его необузданных реакций на любые мои поступки и слова. А уж последний год в семье мне стали устраиваться почти непрекращающиеся скандалы, ежедневно приходилось терпеть придирки и несправедливое унижение.

Критика словами, да чтобы побольнее; потом молчаливое сумрачное недовольство, опять хлесткая критика… Да никакой человек не способен долго терпеть столько несправедливых придирок и колкостей, сколько их вынесла я! Да я вытерпела то, чему названья нет! А за что? За что мне такая горькая судьбина? И почему? Почему я не могла спокойно, без придумывания идиотских «легенд» куда-нибудь пойти, заняться своими делами, встретиться с подругой? Вадим заявлял, что ничего хорошего я не заслуживаю и должна стараться лучше… Боже, какая глупость! А ведь верила… Почему мы перестали вместе куда-либо выходить из дома: в кино, на концерт, в театр? Почему мне стало с ним так плохо? Почему он выпил из меня всю радость жизни? Я ведь теперь совсем трухлявая внутри, просто ходячая оболочка или зомби; сдувшийся бывший воздушный шарик – ныне бесформенная, высокая, всеми позабытая мумия в саркофаге.

Много лет я отдавала себя ему так полно, радостно, без остатка. В моей жизни он был центром, и было так изумительно, счастливо, хорошо думать, что у меня есть он, Вадим. Сейчас даже невозможно вообразить, а ведь когда-то я пребывала в абсолютной уверенности, что однажды соберу всех наших друзей на серебряную свадьбу, а там – и на золотую с бриллиантовой. Нет, ничего, ничего теперь больше не будет! Почему я не способна позабыть те дни, когда мы были вместе и безумно счастливы? А он помнит? Конечно же, нет…

Года три назад в наших отношениях с Вадимом появилось нечто нехорошее, нечто враждебное и жестокое, опасное и беспощадное. Вдруг Вадим стал ко мне безжалостен; ко мне – своей жене, любящей его всем сердцем, ко мне, Веронике – женщине с романтическими и высокими к нему чувствами, благородными о нем мыслями, с полной ему преданностью и покладистостью.

«Я тебя, милая, научу быть хорошей женушкой. Каждое свое «нет» будешь вспоминать до конца дней. Не надо тут передо мной воображать себя Жанной д’Арк на костре, мне тебя ничуть не жаль!» – с ласковой угрозой в голосе информировал меня муж. Вадим наловчился быть мастером ударов по самым моим чувствительным местам. Каждое обращенное ко мне мужнино слово наносило глубокий, точно рассчитанный удар; потом те раны болезненно кровоточили и непрерывно ныли. Хотя удары и были словесные, а раны – виртуальные, чувствовались они как обычные телесные. Рубцы мои заживать не успевали, потому что вскоре мужем наносились новые и новые. О, как хорошо я осознала, во что в конце концов превращался солдат в старорежимной русской армии, получивший тысячу ударов прутьями в виде штрафа: в окровавленный, вздувшийся кусок сырого мяса. Вот именно такой, а еще не так давно бравый, бесстрашный и куражистый молоденький солдатик умирает сейчас внутри меня и вместе со мной. К этому в нагрузку невидимый, но гигантский и склизкий на ощупь спрут обволок и тело мое, и бессильную душу стальными щупальцами-присосками и утягивает в холодную, мглистую пучину, чтобы там в клочки разодрать и сожрать хотя бы и мертвую.

Стою я с внутренней стороны меня по самое горло в вязкой, пурпурного цвета кровушке, совсем скоро станет она мне по самые ноздри, потом еще чуть выше, и не станет Вероники: захлебнусь и прощай, «ку-ку» родные мамочка, и сын, и Аскер Бад, и Норвегия.

Когда все смутные ассоциации, как траурные осы, роящиеся в переполненном ими мозгу, на мгновение вдруг замерли, а потом разом скрестились на черной мысли о скорой гибели, желудок среагировал, и меня почти наизнанку вывернуло в белокафельном санаторском клозете.

Совсем еще недавно в виде комплимента мне поэтичный по натуре Николай рассуждал примерно так: вот, мол, у большинства женщин характеры лунные, причем зачастую то вовсе не романтические весенние диски почти ювелирной работы, но печальные и ущербные рожки накануне затяжного сезона дождей, зато у вечно смеющейся Вероники темперамент и характер всегда и несмотря ни на что солнечно-майский, как у большинства здоровых детей, и такие же по-детски широко распахнутые навстречу миру доверчивые глаза. Эх, видел бы Коленька меня сейчас тут – открестился бы от собственных слов!

В Аскер Баде моим оздоровлением особо занималась клинический психолог Марит: по-мужски коротко стриженная, темноволосая, достаточно дружелюбная, смирная, всегда немного скучноватая и, в моем понимании, совершенно никакая и как женщина, и как специалист особа примерно лет сорока. Честно говоря, мне на каждой встрече с ней вспоминалось крылатое выражение собственной бабушки о подобных людях: «Ни с чем пирог!», а про себя я с сожалением думала, что вот если бы мне вместо этой «бледной человеческой тени» выделили другого врача – умницу и профессионала, дела пошли бы куда успешнее. Никаких попыток поменять свою тифозно-стриженую, остреньким носиком похожую на птицу сойку докторшу я сознательно не предпринимала – зачем просто так наживать лишних недоброжелателей, хотя нам всем не раз говорили, например та же старшая медсестра Хельга, что пациенту для возвращения уверенности в себе и в жизни важно чувствовать личное внутреннее взаимодействие, ощутить правильную «химию», заиметь глубокий персональный контакт со своим лечащим врачом, и их, докторов, можно и нужно менять. Надо-то всего лишь написать стандартное заявление на имя главврача и отдать, допустим, старшей медсестре…

Нет, все же докторица может не на шутку обидеться, и неизвестно, как это мне «отпоется» чуть позже, а так ничего особенно плохого она, в принципе, не делает.

Ну, подумаешь, создает она у меня впечатление, что все эти многочисленные терапии, процедуры и анализы по сути – одна и та же наукообразная ерундистика; ну и что? Может, оно в самом деле так и есть, но кто о том признается прямо и честно… Единственное, что меня жутко разозлило и обидело, так это когда в самую первую нашу встречу дамочка предположила у меня начальную фазу алкогольной зависимости. Я так «со смыслом» на нее тогда посмотрела тяжелым своим взглядом, что она сразу же стушевалась и кротко умолкла.

Наши с Марит свидания всегда проходили на редкость стандартно: я ложилась на кушетку, а она мне задавала разные, по большей части идиотские вопросы. Вопросы всегда примерно одни и те же, я в свою очередь бубнила ту же самую, заранее мной скомпонованную, банальную и скучную по сравнению с действительными событиями, до дрожи тоскливую историю типа: что-то муж сделался невыносимо ревнив, поэтому пришлось от него убежать; выхода не было, и пришлось сначала пожить на улице, а потом у подруги; пыталась найти работу, но безуспешно; очнулась здесь, у вас в Аскер Баде – тут мне нравится, удрать из вашего «рая» нет и в мыслях. Получался просто новейший рассказ про дальнейшие путешествия Колобка.

Марит по обыкновению своему садилась где-то позади и, похоже, сладко там кемарила, слушая нудные россказни клиентов. В конце сеансов она неизменно из раза в раз повторяла, что меня по-женски понимает и сочувствует: вот так очутиться в совсем чужой стране без работы, без жилья, без денег, без родственников, без нормального знания языка – это, конечно, лихо.

По прошествии какого-то времени докторица решила применить ко мне эндогенно-антидепрессионный подход. Это когда корни внутренних душевных переживаний и внешних жизненных неудач ищут и находят в воспоминаниях о, по определению, «золотой поре жизни» – то есть о детстве. Так она принялась подробно «пытать» меня о родителях, их стиле жизни, убеждениях, воспитательных методах и моих с ними взаимоотношениях.

Счастливица Марит настолько была изумлена, узнав от меня так много нового, интересного и для себя неожиданного, а также сильно расширив горизонты собственных представлений, что твердо решила вставить мою бабушку и ее воспитательные методы в свою почти готовую к публикации научную статью. Заодно ко всему в гипнотерапии и в гипноанализе моя врачиха почитала себя за редкостную «доку» – то была самая кульминация ее сеансов, когда ей то было не лень.

– Так, теперь напоследок приступаем к расслабляющей гипнотерапии, – бесцветным своим голосом начинала она мне привычные монотонные верещания на тему расслабления. – Почувствуем, как все тело наполняет свинцовая неподъемная тяжесть. Тяжесть разливается по рукам, ногам, по животу и груди. Тяжело дышать, невозможно шевельнуть даже пальцем, свинцовая голова. А сейчас в пальчике левой руки появляется свет и тепло. Пальцы теплеют, теплеют, теплеют окончательно. Ладонь медленно погружается в ванну с почти горячей водой, вот она вся целиком опущена. Теперь пошевели пальцами. Им все легче и легче двигаться… Они становятся прозрачными, совсем прозрачными, почти невидимыми. Затем левая нога, начиная с бедра, постепенно светлеет, светлеет, теряет очертания и окончательно растворяется в пространстве…

Мои ощущения, как назло, по большей части были прямо противоположными указаниям терапевтши. Так, вместо свинцовой тяжести вдруг возникала певучая легкость ласточки, а вместо легкости – полная придавленность могильной плитой из гранита высшего качества; заместо расслабления в теплой ванне – случайное падение в прохладные, стремительные струи бурного горного водопада; вместо приятных покалываний в левой ладони – интенсивные и неприятные ощущения в стопе и щиколотке правой ноги.

Если гипнотизерша меня спрашивала, то я искренне и чуть-чуть недоумевая делилась с ней истинными чувственными впечатлениями, однако Марит уверенно заявляла, что так оно лучше и моя психологическая реабилитация прогрессирует прямо на ее глазах.

– А теперь представь себя крохотной-крохотной букашечкой. Посмотри вверх на окружающую тебя травку и начинай медленно расти до неба…

Я покорно вздыхала и тут же превращалась в свирепого тираннозавра в доисторическом папоротниковом лесу, сильно мечтающего отобедать вкусной и здоровой врачихой.

Одновременно с индивидуальными сеансами гипноанализа пришлось начать посещать и групповые, так как моя психологиня вдруг сочла, что общение с такими же, как я, должно помочь мне восстановиться.

Кстати сказать, Марит, как выяснилось чуть позже, вообще оказалась большой энтузиасткой групповых терапий и группового общения, поэтому отбояриться от оных под благовидным предлогом мне удалось лишь после четвертой посиделки и уже у другого врача. Там каждый из шести клиентов в виде первоначального знакомства с остальными должен был обязательно поделиться слезливой историей своего стресса, а все ему коллективно сочувствовали и выражали понимание; потом опять каждый из участников докладывал группе в подробностях, о чем он думал-переживал в течение данного дня, остальные же вновь и вновь сочувствовали и понимали. Нуднейшее занятие! Мы разучивали какие-то стишки типа мантр на норвежском языке, сравнивали результаты ответов на некие глупейшие тесты Берна (что такое тебе мерещится в абсолютно бесформенных цветных и бесцветных пятнах и пятнышках на карточках-картиночках, на что я полюбила отвечать: «кружка пива») и все в таком же духе, плане и разрезе.

Во время тех совместных терапий я поняла лишь одно, а именно: закончив жизнь в нашем материально тяжелом имманентном мире, не всякий сможет пролезть в мир трансцендентный, но зато запросто способен оказаться в неприятном подвешенном состоянии. О своем внезапном прозрении я объявила громко вслух. Народ, похоже, напугался не на шутку, но зато мне разрешили перейти на режим абсолютно свободных посещений. Ах, не нужно, не нужно ничему удивляться, дорога Ника! Ведь ты сама, своей рукой подписала все бумаги, шалунья этакая! Уж тут-то тебя вылечат точно…

На мой вконец измученный душевными неурядицами и оттого чрезвычайно пессимистический взгляд на все сущее была в этом санатории приятная изюминка в виде наличия двух поистине замечательных массажных кресел, массажно-струевой ванны с солярием при ней и трех душевых кабинетов с разноуровневыми водными потоками, а если по науке – то многоструйными контрастными душами Шарко. Я действительно старалась применять оборудование «как можно более эффективно в благородном деле сражения с нервными болезнями и патологически-депрессивными состояниями» – так нас медперсонал инструктировал.

По мне лучшей терапевтической процедурой из всех возможных была та, при которой сам, когда пожелаешь, ложишься в массивное черное кресло, сам себе регулируешь режим воздействия, от мягких поглаживаний и легких покатываний до будь здоров мощных встрясок; жмешь желаемый код позиции тела от почти вертикальной до ниже, чем горизонтальная (это когда ноги оказываются чуть выше головы). А самое мое любимое устройство – это когда выбираешь градус усиления давления на определенную часть туловища и разницу скоростей; я, например, впадала в нирвану при одновременном массировании шеи, поясницы и икроножных мышц. Процесс лично меня здорово и развлекал и позволял на время отвлечься от глубоких, но неконструктивных эмоциональных истерик и внутреннего самоедского занудства. Естественно, оно же логично, что измученной дурными мыслями Нике желалось пребывать в восстановительном центре в гордом и полном одиночестве, а потому, к большому моему сожалению, ходить туда приходилось в самое непопулярное время: или ранним утром, или поздним вечером.

Помимо водных и массажных процедур существовал еще один фактор, что держал на плаву и не позволял выпасть в окончательный жизненный осадок в царстве ада – то была моя поистине сумасшедшая учеба.

Во-первых, лекции и компьютер отвлекали от непереносимых дум о несложившейся женской судьбе; во-вторых, я любила учиться чему-то новому и умела это делать; в-третьих, было увлекательно получить еще один диплом о высшем образовании; в-четвертых, преподаватели меня хвалили, потому что экзамены у меня получалось сдавать лучше всех в группе (сама я считала это простым следствием своего сильного английского языка, наши мальчики казались мне гораздо более способными); в-пятых, мне лично было бы приятно именоваться впредь системным инженером и более-менее разбираться в машинах и программах; а в-шестых, и основных: в моменты самых страшных своих раздумий хваталась я за учебники, как утопающий за соломинку, и с головой старалась погрузиться в довольно непростые объяснения и терминологию. Собственным опытом могу подтвердить, что даже самой гениальной, не моей, голове невероятно сложно одновременно концентрироваться на двух различных темах: неразрешимая дилемма, почему муж начал столь жестоко со мной обходиться, отчего совсем разлюбил и что я такого плохого в жизни сделала, отчего в итоге она сложилась так никудышно, и вопросы имплементации и администрирования сетевой инфраструктуры с трехчасовыми экзаменами на имеющем особую специфику американском английском сочетались, прямо скажем, туго. В учебе же я всегда была солнечный свет и отменно хороша; ведь с самого раннего детства меня учили только одному, а именно: постоянно, много и плодотворно учиться, учиться, учиться в соответствии с заветами Владимира Ильича Ленина. Зато вот с мужчинами правильно общаться никто не учил, и как с мужем жить так, чтобы и выжить, и нажить здоровья, добра и счастья, тоже. Кому теперь в жесткой прессингующей реальности нужны такие, как я, девочки-книжницы-дурочки, отлично знающие Овидия, Вергилия и Сократа в пересказах Платона трехтысячелетней давности…

Глава 39

С началом весны все же стали наступать недолгие периоды просветления в моем душевном аду, когда любовь к окружающему миру вдруг вспыхивала с прежней силой. В такие минуты, минуты столь долгожданного и искреннего, подобно восходу солнца после снежной ночной бури затишья, я принималась думать, что вот родись я чуть-чуть умнее, то и из меня бы что-нибудь хорошее да и вышло бы на радость окружающему миру. Существо мое словно бы замирало, и печаль, мягкая и ностальгическая – даже приятная, ласково укутывала с головы до ног сиреневой, как пух невесомой шалью, и так незаметно подступали тихие кружевные сумерки моих одиноких вечеров, а с ними неслышной поступью пушистой дымчатой кошечки входила в меня умиротворяющая нежность к чему-то навек утраченному и невозвратимому. Лишь в эти редкие благословенные мгновения переставала я остро желать стать кем угодно другим, только бы не самой собой; ведь с наступлением этой странной внутренней пустоты привычная боль в человеке растворяется, но приходит полная слабость и полное спокойствие, что ощущается даже больше, чем счастье.

Однажды я совсем тихонько сидела себе на по-летнему ярком цветастеньком диванчике под разлапистым гибридом пальмы с драценой и с позабытым уже душевным подъемом наблюдала по одному из русских каналов очередную серию «Роксоланы – пленницы султана». Перипетии гаремной жизни, страстей и любви чрезвычайно меня увлекали и примерно на час регулярно освобождали от поднадоевших пессимистических дум о перипетиях собственной бездарной жизни. В самих размышлениях на тему, что я еще хоть в гарем, по счастью, не угодила, содержалось много позитивного, а клинические психологи как раз советовали стараться как можно чаще думать позитивно. Ко всем прочим радостям нервно-патологического оздоровления наш санаторий предоставлял своей клиентуре возможность смотреть бесчисленные каналы спутникового телевидения на всевозможных языках. Но опять же, видно, в природе не существует ни одной бочки меда без хотя бы чайной ложки дегтя, ввиду чего переключаться на русскоговорящие каналы я себе позволяла, только когда никто другой не претендовал на просмотр телевизионных программ. К счастью, «Роксолану» начинали демонстрировать в четыре часа по местному времени, когда большинство лечащихся лиц благополучно пребывали в послеобеденной дреме. За просмотром любимого драматического сериала все более и более я укреплялась во мнении насчет себя, что сама-то я женщина недалекая и неумная, правильно вести и ставить себя с мужчинами не умею, а вот рождаются же на свет такие необыкновенные волевые женщины и сильные личности, как русская (нет, теперь украинская) королева Турции. Умеют некоторые женщины правильно себя поставить даже в условиях острой гаремной конкуренции, на нее муж-султан почти молился и ловил каждое сказанное ею слово. В отличие от меня, современной эмансипе, жила Роксолана Хурем в мусульманском Средневековье, а в гарем попала всего лишь в возрасте шестнадцати лет.

И тут, как назло, на веранде культурного отдыха возникла одна тучная пожилая фигура с двойным именем Кари-Грета и немецкой фамилией Мюллер. Я нервно посмотрела на часы, до окончания серии оставалось целых восемнадцать минут. Добродушно улыбнувшись, я о том мило проинформировала дородную Грету-Кари, явно сюда спустившуюся с намерением узнать новости с Немецкой волны. Мадам Мюллер некогда посещала ту же психотерапевтическую группу, что и я, поэтому, чтобы не показаться невежливой, надо было конформистски перекинуться с ней хотя бы парой ничего не значащих фраз. Я знала, что она немка, хотя и родившаяся в Норвегии, но сентиментально и выспренно гордившаяся своим немецким произношением, и решила ей немного польстить.

– Какая же у вас фамилия необыкновенная, интересная и, наверное, в Германии популярная. Даже сам шеф гестапо, загадочный и легендарный Генрих Мюллер, имел точно такую же. Все русские смотрели замечательный фильм о нем – по моему мнению, лучшую художественную ленту, когда-либо снятую в бывшем СССР.

– Только, ради Бога, он был не Генрих и не Хенрих, а Хайриш – как это принято в Баварии. А что, в России вашей о нем вспоминают?

– Да не только помнят, но и любят, и уважают. Уже больше тридцати лет он является одной из самых популярных, можно сказать, культовых личностей. Папаша Мюллер – один из главных героев самого лучшего советского телесериала о работе разведчиков в годы Второй мировой войны.

– Ну, и каков он, Хайриш Мюллер, в русском знаменитом фильме? Верно, отъявленный садист, злодей и мерзавец.

– Нет, он, наоборот, очень умен и необычайно прозорлив. Этакий симпатяга-душка начальник и почти друг лучшего из русских разведчиков, работающего в шестом, а потом в четвертом управлениях германского рейха. «Семнадцать мгновений весны» – фильм действительно замечательный и вовсе не примитивный.

– Уважал вашего разведчика, говоришь? Да, в принципе такое могло случиться. Отец действительно уважал воспитанных, выдержанных и внутренне сильных интеллектуалов и всегда ставил их жизни выше жизней остальных, потому как был убежден, что именно такие люди больше всего приносят пользы миру и Богу. Можно сказать, он всю жизнь придерживался философских взглядов Фридриха Ницше, хотя в то же время до конца дней своих оставался ревностно верующим ортодоксальным католиком. Нет, все-таки я не права, мужчинам отец никогда особо не доверял и потому ничьим лучшим другом никогда не был. Если уж говорить о какой-то там дружбе или приятельстве, то Вальтер Шелленберг был единственным в его окружении, кого он считал равным себе по интеллекту. Хотя та же королева парижской моды Коко Шанель к месту и не к месту именовала того же Шелленберга самым элегантным и умным мужчиной Европы. Француженка была в него влюблена, как кошка, однако папа – далеко не мадмуазель Габриэль, в смысле – не восторженная модистка, и его разные пустяки вовсе не трогали.

А вот с вашими засланными в тыл врага шпионами, естественно, с теми, которые заслуживали отдельных бесед с самим всесильным шефом немецкой тайной полиции, папа обращался свободно, уважительно и на равных.

– Извините, Грета, если я вас правильно понимаю на неродном для меня языке, вы утверждаете, что являетесь родной дочерью, так сказать, шефа гестапо во времена правления Гитлера?

«Вот так люди «приезжают» окончательно! – изумленно подумала я про себя. – Неужели санаторно-курортное лечение в Аскер Баде так доводит? А следующая ступень – нормальный норвежский сумасшедший дом? Интересно, чьей дочерью к концу пребывания здесь я себя воображу; наверняка ни больше, ни меньше, чем Рабиндраната Тагора».

– Да, это правда, и я горжусь быть его дочерью. Люди понятия не имеют, каким же замечательным, совсем необыкновенным человеком на самом деле являлся Хайриш Мюллер, зато с легкостью берутся обо всем судить. А что ты скажешь, если я признаюсь тебе, что несколько раз встречалась со своим родным отцом и мы имели с ним долгие откровенные беседы…

– А сколько же вам было лет во время войны?

Мадам Мюллер бросила на меня чуть насмешливый взгляд своих пронзительно серьезных серых глаз и скептически усмехнулась.

– Отец умер в возрасте семидесяти трех лет в Ватикане, и встречались мы с ним уже после войны, а сама я родилась в июне сорок четвертого, хотя в норвежской метрике значится сорок шестой год.

Я имею сразу два свидетельства о рождении, где в раннем, немецком от сорок четвертого года меня зовут Гретой и я немка, а в более позднем я уже норвежка Кари, хорошо, что день рождения совпадает.

Я несколько растерялась, не знала, как следует отнестись к сказанному. Потому слегка пространно спросила самозваную дочь гестаповского головы:

– А здесь вы что делаете? Я имею в виду в Норвегии?

Грета еще раз внимательно посмотрела мне в лицо, и на этот раз мне пришелся по душе проницательный и твердый взгляд ее, если приглядеться повнимательнее, больших умных глаз стального цвета. Чуть помолчав, она ответила:

– Вижу, ты не вполне мне веришь, и меня то ничуть не удивляет. Ну что же, твой гаремный сериал как раз окончился, и, если желаешь, мы можем зайти в мою «святую обитель» и там кое-что посмотреть на предмет, не побоюсь утверждать, самого загадочного из исчезновений, оставленных в истории Второй мировой войны. Никто, даже хваленая еврейская «Моссад», до сих пор не знает, что же в конце концов сталось с шефом гестапо, куда он пропал в самом конце войны, жив или мертв. Но я-то все знаю точно и могу тебе, Вероника, признаться, что, оказывается, весьма приятно ощущать себя человеком, который имеет правильный ответ на одну из великих мировых парадигм. Время от времени меня прямо-таки раздувает от гордости, и это заметно, не правда ли? Поэтому норвежцы здесь меня не очень-то жалуют, считают замкнутой, эксцентричной и себе на уме.

После этакого приглашения я как-то сразу, помимо воли, зажглась любопытством, и даже в одном этом состоял положительный эффект моего общения с этой не по возрасту экзальтированной немкой. Все лучше для здоровья слушать истории про приключения матерого гестаповца, чем проводить часы собственного досуга в ванной, воя на зависть целой волчьей стае, если бы только серые разбойники имели шанс меня услышать.

Комнатка «мюллеровской дочери», как я окрестила ее про себя, была почти в точности похожа на мою, если бы не множество совершенно экзотических и роскошных, пышных и ухоженных цветов и растений в прехорошеньких разноцветных горшочках, отчего стандартный интерьер преобразился в так радующий взор входящего чудесный райский сад.

Скромно присев на самый краешек стула, я занялась разглядыванием больших фотопортретов на стене: очень внимательно изучала черты мальчика лет четырнадцати (про то, что Грета имеет подростка-сына и двух взрослых дочерей, мне было известно и раньше) и сравнивала его молодое лицо с лицом моложавого темноволосого мужчины в немецкой форме, висящим рядом. Трудно было бы не признать, что эти две черно-белые фотографии почти идентичны. Если бы лично мне сказали, что вот этот человек в юности, а это – он же в более зрелом возрасте, я бы ничуть не усомнилась. Видно, специально Грета увешала-уставила свою комнату и цветными и черно-белыми фото своего Рихарда. И зачем только она назвала сына именем Вагнера? Такой фанатке отца-гестаповца, по моему мнению, следовало бы дать имя мальчику в память деда.

Тем временем моя новая приятельница по психосанаторию принялась бережно извлекать на свет Божий из строго коричневой кожаной, похожей на аналогичные в какой-нибудь канцелярии германского рейха, папки журналы, письма и документы. Журналы оказались шведским «Домашним временем» и норвежским «Мы мужчины», а бумаги по большей части были напечатаны на немецком и итальянском, коими я вовсе не владела. Я осторожно взяла в руки привлекший мое внимание, слегка пожелтевший от времени документ, который удивил меня красивым готическим шрифтом, к тому же в ручном исполнении. Документ имел регистрационный номер 1701 и датировался вторым мая 1900 года; поскольку ничего другого в бумаге я самостоятельно понять не смогла, пришлось спросить о том Грету.

– Ты смотришь свидетельство о рождении отца, выписанное в католическом соборе Мюнхена.

Тем временем немка раскладывала на кровати передо мной свое бумажное хозяйство, а закончив, державным царским жестом раскрыла оба журнала на тех страницах, где она красовалась в обнимку с портретом все того же серьезного, еще молодого человека с крепко сжатым, узким ртом в обмундировании, украшенном лишь строгим белым воротничком и нацистским высшим наградным крестом. Я раньше не знала, как гестаповский шеф выглядел в действительности, и подумала, что на самом-то деле реальный Мюллер был куда больше похож на интеллектуального красавчика актера Тихонова в роли советского офицера разведки, чем на пожилого душку Броневого, создавшего такой запоминающийся образ самого «серого кардинала» германской империи. История Третьего рейха и гитлеровской верхушки никогда не была моим «коньком», и, если признаться честно, кроме того, что видела в фильме, ничего о них не знала; наверное, поэтому рассказ немецкой Гретхен о ее замечательном папá выслушала с нескрываемым увлечением и с пылающими щеками, что придало моей собеседнице в свою очередь немало дополнительного энтузиазма.

– Конечно же, ты знаешь, что еврей Симон Визенталь – этот «великий» информатор «Моссада», утверждал о моем отце? – степенно начала Грета изложение своей особой точки зрения на события более чем полувековой давности.

– Сразу извиняюсь перед вами, Грета, за свою малую осведомленность в данных вопросах, но я впервые слышу о Визентале.

– Ну и слава Богу! То даже очень хорошо!

– А что такое он утверждает?

– Еще в 1961 году Визенталь написал, что гестапо Мюллера можно заловить во время его визитов в разные страны к многочисленным любовницам. На самом же деле отец встречался со своими детьми, со мной, к примеру; он был превосходным отцом и редким человеком: добрым, любящим, заботливым. А со всеми своими женщинами Хайриш Мюллер в отличие от большинства пустых голов в брюках имел по-настоящему теплые, дружеские и полные понимания отношения даже после того, как с ними расставался. Женщин папа уважал куда более мужчин.

Мужчинам отец не очень доверял, говорил: «Если женщина убеждена, что любит, и не хочет назвать чье-то имя, то никакая пытка в мире ее не заставит и не сломит. Зато уж если она горит желанием отомстить, если с ней кто подло поступил, то глупый свин может сразу ставить крест на своей судьбе». Только женщины имели шансы стать ему друзьями, а мужчин отец слегка презирал за слабость, тупость, самодовольство и упертость; верь мне – Хайриш-Баварец был нечеловечески проницателен и умел оставаться совершенно хладнокровным в любых ситуациях, а кипение человеческих страстей казалось ему чуждым, но забавным обстоятельством жизни.

А еще мой дорогой папа отличался необыкновенной честностью и твердостью характера. К примеру, он напрочь, хотя тактично, отказался участвовать в подделывании генеалогий неугодных Гимлеру и Канарису высших военачальников немецкой армии, будто бы у тех в жилах течет скрытая капелька еврейской крови. Непосредственные начальники тогда сильно на отца давили, но в итоге пришлось им заниматься грязными фальшивками лично. Представь, как ему бывало сложно!

– Грета, но почему тут, в статьях и интервью, нигде не написано, что вы когда-либо с отцом виделись лично или же знали о его местопребывании? – спросила я озадаченно, перед тем успев полистать и быстренько пробежать глазами по статьям.

– Да ты, верно, смеешься надо мной! Я не верю детской наивности во взрослых людях. Ты, иностранка, пробовала когда-нибудь получить в Норвегии работу?

В ответ я только кротко и грустно вздохнула.

– Если кто-то в этой стране дознался бы о моих встречах с одним из главных, по их, норвежцев, недалекому разумению, нацистских преступников, а хотя бы и с родным отцом, то меня здесь подвергли бы такой обструкции… Вплоть до тюрьмы… Они бы меня со света сжили бы… Тем более немцев терпеть не могут. Нет, с норвежцами этими бесчувственными надо держать ухо востро и никогда лишнего им не говорить. Отец считал, что норвежцы в массе своей весьма уперты, несговорчивы и не поддаются никакому переубеждению, хотя некоторые необыкновенно смелы и мужественны – принадлежат к героическому типу личностей. Зато русский стиль и самих русских папа, берусь утверждать, уважал и даже любил, в первую очередь, конечно, девушек ваших. Невоспитанных, примитивных коммунистов и, особенно, лицемерных жидов терпеть не мог, это правда, но многие русские из тех, что ему в гестапо попадались, нравились и оставили о себе самое хорошее впечатление. Мне помнится, папа говорил, что в начале 44-го личным приказом навсегда прекратил все контрразведывательные операции против вашей великой страны.

Я на то ничего не сказала: зрительные образы обстоятельств пребывания несчастных людей в смертельно опасной гестаповской мышеловке и воображение их при этом мук и переживаний меня, чувствительную натуру, здорово оглушили. Грета совершенно не уловила эмоциональных переживаний своей собеседницы и потому охотно продолжила свое повествование:

– Вообрази себе, моя милая, у папы даже случилась одна большая русская любовь, не помню точно, как ее звали, но вроде бы Мария Виноградов, хотя в гестапо она попала под именем немки Эрны Эйлер. Это абсолютная неправда, что Хайриш Мюллер любил применять к людям изощренные методы воздействия. На самом деле он физические пытки терпеть не мог, считал их полным примитивом и старался при подобном не присутствовать. Ну, если только в самых крайних случаях, по прямому указу Гиммлера. Папе же было куда больше по душе интеллектуальное противостояние с сильным морально противником, а допросы он любил сравнивать с шахматной игрой.

Иногда и по девять-десять часов, не отлучаясь ни на одну минуту и не давая собеседнику малейшего перерыва для анализа сказанного, беседовал отец с подозреваемыми только особо высокого, специального разряда и назначения. А другими он просто не занимался. Его задачей было вовсе не сломать человека и превратить того в слабоумного идиота, но переиграть соперника психологически. Вот так однажды русская девушка-радистка и связная, специально присланная в Берлин из Москвы: белокурая, подлинная, природная красавица с ярко-лазоревыми очами (а подделок любых и мелких ухищрений и во внешности и в характере человеческом папа Хайриш не терпел и тогда-то действительно мог сделаться даже очень жестким, но никогда – по-настоящему жестоким), к тому же – редкостная умница, долго пыталась морочить ему голову своим совершенным немецким произношением и точными описаниями немецкого города, в котором отродясь не бывала. Ни в чем не призналась, ни в одной детали не ошиблась, никого не назвала и держалась в гестапо, в этом чистилище души человеческой, с редкостным женским достоинством. Проблема же ее была в том, что еще до заброса в Германию и абвер, и гестапо располагали всеми сведениями и знали о ее миссии гораздо больше, чем она сама. Долго ею любуясь, отец в конце концов от души похвалил девушку за стойкость и мужество, а потом все сам доложил: кто она и откуда, а девушка в ответ лишь сильно побледнела, как бледнеют готовые принять смерть люди, и больше слова не произнесла. Ей всего лишь шел двадцать второй год.

– Что же с ней потом сделали?

– А что с ней делать? Никакой новой информации она дать не могла в принципе, и отец распорядился ее отвезти на свою загородную виллу. Девушке же честно и прямо сказал, что теперь военная ее миссия окончена, она должна хорошенько отдохнуть и прийти в чувство, забыть все кошмары и почувствовать себя любимой и желанной женщиной. Папа любил бывать щедрым и тогда действительно просто купал возлюбленных в подарках, цветах и шампанском.

Мне сразу же вспомнился «бородатый», но смешной анекдот: шагает наш разведчик-герой Штирлиц коридорами гестапо. Навстречу ему идет бледная русская радистка Кэт. Два здоровенных эсэсовца тащат за ней тяжеленные чемоданы. «В отпуск едет, небось, к морю загорать!» – завистливо думает обычно невозмутимый Штирлиц. Где-то в семидесятых, сразу же после выхода «Семнадцати мгновений весны» на экран, эта шутка облетела весь огромный Советский Союз. Неужели же анекдоты – иногда правда!

– О, уж поверь мне, Хайриш Мюллер – мой отец отлично умел ухаживать за женщинами и делать их счастливыми. Марии вашей он редкий рояль купил заранее, еще во время ее допросов в его Управлении, так как сумел выяснить, что до войны она училась в Консерватории в Москве. Да девушка все никак не верила, пока сама воочию не убедилась, что все – чистая правда. Отец эту Марию любил, мне кажется, больше других своих женщин, особенно после того, как она родила ему девочку. К тому же эта русская отличалась редкой интеллигентностью и никогда ни о чем не просила. Только один-единственный раз убедила организовать побег из гестапо двум русским юношам из своей команды. Отца тронула ее просьба – убежали оба: один вроде бы при перевозке из Берлинского офиса гестапо в тюрьму, а другого, насколько я знаю, отправили в Пражское отделение, и он скрылся уже оттуда.

Ты себе можешь такое вообразить: сбежать из гестапо? Да пока отец там работал, любые побеги и другие проколы были полностью исключены, ведь он был абсолютный профессионал. Непрофессионализм Хайриш Мюллер презирал еще больше, чем хитрых, жадных и опустившихся жидов. Кстати, хочу спросить, через ваше русское посольство нельзя ли попытаться разыскать мою полурусскую сестру? Вдруг она пробовала контактировать каких-нибудь родственников после вашей перестройки?

– Понятия не имею, Грета. Я в посольские сферы не особо вхожа, и те, с кем я там была немножко знакома, уже уехали. А ты знаешь, где сейчас живет та русская разведчица?

– К сожалению, нет. Сама хочу попробовать ее найти. Знаю только, что в самом конце войны отец сделал ей американский паспорт, и она с дочерью уехала в США. Это все, сам папа позже не сумел выяснить их дальнейшую судьбу, хотя вначале не ожидал с этим каких-либо трудностей, тем более в Америке. А так я встречалась с другими детьми своего отца.

Его официальный сын в Германии – человек вежливый и любезный. А итальянская дочь по имени Мария – так просто настоящая стерва. Даже говорить ни с кем не пожелала, захлопнула дверь перед съемочной группой, а послевоенные фотографии отца отказалась показывать наотрез. Ты же знаешь, Вероника, что при современных компьютерных технологиях, имея фотопортрет, ничего не стоит идентифицировать человека; так она специально противится установлению личности отца. Заявила нам, что ей противно будет считать себя дочерью нацистского преступника. К сожалению, слишком многие люди не хотят смотреть правде в глаза, предпочитают прожить всю свою жизнь в бессмысленных и глупых иллюзиях, то есть как бы проспать…

– Я что-то не совсем понимаю про эту историю с фото…

– Хорошо, я сейчас найду видеокассету и покажу тебе снятый в Италии фильм, тогда сама все увидишь и поймешь. Шведский режиссер Лассе Велдеборн из Гетеборга сделал фильм о моей поездке в Ватикан и на могилу отца для шведского телевизионного канала ТВ-1.

С этими словами Грета немного порылась и извлекла из тумбочки видеокассету, потом жестом пригласила меня на выход из своей комнаты.

К сожалению, телевизор в зимнем мини-саду был плотно оккупирован группой других нервных и депрессивных товарищей, так что оставалось лишь посетовать на них про себя и отложить просмотр фильма о послевоенной судьбе гестаповского главы до лучших времен. Я горячо пообещала Грете попросить у своего сынишки принести мне DVD-диск с нашим русским фильмом, в котором ее обожаемый папа Мюллер выступает одним из главных действующих лиц, и вызвалась стать добровольным переводчиком с русского на английский. Моя развитая интуиция в тот же миг поощрила меня подсказкой, что интерес к вышеупомянутым темам – самое правильное времяпрепровождение в санаториях типа нашего. Немка моя вдруг сильно расстроилась:

– Вот не зря отец так уважал и ценил русских. Такие хорошие, теплые, душевные люди; совсем не то что эти асфальтовым катком утрамбованные норвежцы. Уверена больше чем на сто процентов: ты бы необыкновенно понравилась папе Хайришу, если бы имела шанс познакомиться с ним поближе!

От таких словечек у меня побежали по коже ледяные мурашки. Ой, не надо… Не надо мне подобных пожеланий! Мне с лихвой хватило «веселеньких» знакомств – в себя не могу прийти!

Меж тем Грета с энтузиазмом продолжала рассказывать о любимом папочке:

– Хайриш Мюллер необыкновенно хорошо и внимательно относился к нравящимся ему женщинам. Вот никто ни за что не поверит и не представит, что он любил и умел сам лично делать дамам красивые прически; даже гордился тем, что мог бы конкурировать с профессиональными парикмахерами. Понимал толк в женских нарядах и украшениях, еще обожал музыку и изобразительное искусство и собирал…

Я еще раз невольно содрогнулась.

– Любил сам делать девушкам прически? Мой бывший супруг любил делать мне прически, хотя всегда выглядит так серьезно, что в подобное хобби почти невозможно поверить. А в каком месяце родился ваш уважаемый папа?

– Да неужели же ты, Вероника, не знаешь? Хайриш Мюллер родился 28 апреля 1900 года.

– Ой, я так и знала. Вадим тоже родился 28 апреля, и подобное странное увлечение дамскими волосами и прическами записано в гороскопе мужчин Тельцов, потому что Телец – это знак Венеры, древнеримской богини любви, красоты и женственности, любящей искусство, золото и все роскошное.

О, вот теперь-то я хорошо и наглядно представляла себе, как и какими приемами гестапо-Мюллер изводил беззащитных людей. Но что меня-то было истязать!? Я не разведчица, родилась лет на тридцать позже тех ужасных времен и подобной жизни себе никак не предполагала. Нет, правда, я же совсем никто, все равно ничего не знаю и не умею, так какая же польза кому была от моих-то мучений? За что мне выпал на долю подобный муж? Лучше бы действительно продолжал осыпать подарками!

Грета взглянула на меня с ироническим интересом и чуть усмехнулась, пожала плечами и покачала головой. Мы вновь вернулись в ее комнату, и там я, совершенно забыв о времени, выслушала следующую прелюбопытнейшую историю.

– Отец мой, которым я горжусь, несмотря кто что о том думает, по призванию своему был идеальнейший инспектор-криминалист. Ни одна мелочь, ни один малейший штрих, слово, взгляд или жест никогда не ускользали от его внимания, а как ревностный католик главными добродетелями человека он считал послушание, трудолюбие, последовательность и честное исполнение порученного дела. Он в самом деле являлся наиболее информированным и влиятельным человеком в Германии времени Третьего рейха, держал в своих руках и голове нити судеб огромного числа людей, но все свои действия обязательно согласовывал с Великой Церковью в Ватикане. Да, в сложившихся в те времена жестких обстоятельствах отец часто действовал как прагматик, но он никогда не был двуличным человеком, а, напротив, отличался интеллигентностью, прямотой, чистотой и неподкупностью перед лицом Бога. Хайриш никого не преследовал из личной мести и никогда не использовал власть в личных против кого-то целях. Во всей тогдашней Германии практически никто лучше его не играл на пианино и в шахматы, не рисовал и не разбирался в музыке, искусстве и литературе. Во всем, чем занимался, папочка мой был предельно компетентен.

Слезы необычайного умиления внезапно заблестели на глазах сентиментальной пожилой дамы, ей даже пришлось высморкаться. Я же чувствовала себя здорово ошарашенной неожиданным поворотом в событиях рутинного до того дня, никак не могла решить, стоит ли верить историям странной немки, и оттого, верно, окончательно затормозилась-заморозилась в своих реакциях, словах и поступках. То, чем она так доверительно со мной делилась, действительно с трудом поддавалось оценке столь далекого от истории нацизма человека, как я.

В 1931 году простому, но очень добросовестному и исполнительному, а потому подающему большие карьерные надежды следователю полицейского управления города Мюнхена было поручено наблюдать за лидерами национал-социалистической и коммунистической партий в Баварии, а также расследовать инциденты в результате частых стычек между этими двумя партиями. В 1934 году, когда Адольф Гитлер добился власти, бывшего полицейского инспектора по личному распоряжению фюрера пригласили возглавить новый отдел в Управлении тайной полиции города Берлина.

– Обрати внимание, моя милая! – тут Грета резко усилила звук собственного голоса и со значением потрясла в воздухе указательным пальцем правой руки. Я, дотоле задумчиво созерцавшая портреты деда и внука, чуть испуганно вздрогнула и сразу же сконцентрировала взгляд на танцующем в воздухе пальце. – Заметь, милочка, в 1937 году отец являлся начальником всей тайной полиции рейха, а членом НСДРП не был и вступать в нее не собирался. Когда приказом фюрера тайную полицию начали преобразовывать в Главное имперское управление безопасности, данный факт выяснился, и Адольф вызвал и лично спросил отца о причинах его невступления в их партию. Только тогда папа испросил себе тайное разрешение Ватикана на подобное вступление и получил его, а вместе с тем пришла ему индульгенция-прощение от Великой Церкви за все будущие невольные прегрешения. Уверяю тебя, если бы решение Церкви было бы другим, Хайриш Мюллер с легкостью отказался бы от высокой должности, однако именно Ватикан настоял на выполнении данной, тяжелой для любого верующего человека, миссии. Теперь, надеюсь, ты сама понимаешь, что же случилось на самом деле!

– Дорогая Грета, я вполне допускаю, что высшее ватиканское начальство очень даже желало иметь своего тайного адвента-разведчика в самой сердцевине новой, могущественной и агрессивной империи. Но чем можно объяснить персональный интерес и менторство самого Гитлера по отношению к рядовому следователю полиции, к тому же вовсе не нацисту по своим внутренним убеждениям? Это такая сильная взаимная симпатия между этими двумя возникла на фоне острой нехватки в полиции других хороших работников и, одновременно, преданных членов НСДРП? Нет, а по правде, они еще в Мюнхене так крепко сдружились?

– Нет, нет и нет, Вероника! Что ты, что ты! Разве я не говорила тебе, что отец с мужчинами принципиально не дружил – только поддерживал чисто деловые и практические отношения – уважительные и отстраненные. Тут совсем в другом дело. Ты знаешь, что в 1931 году, в канун самих выборов с собой покончила Адель, или Гели, как Адольф любил ее именовать, – любимая племянница Гитлера. Девушка выбросилась из окна дядиной квартиры и оставила предсмертное письмо, которое попало к следователю по делу, то есть к моему папе. Адель была совершенно безумно влюблена в родного дядю, что вовсе не было удивительным: очень многие женщины совершенно сходили по Адольфу с ума и даже попадали в психиатрические больницы. Гитлер обладал невероятным личным магнетизмом; просто заряжал своей энергией и уверенной властностью окружающее пространство, а перед таким не многие женщины способны устоять. Любая из них мечтала повеситься фюреру на шею и сделать для него все что угодно, кроме разве что одной русской актрисы. Но та была профессиональной кокеткой, обожала использовать мужчин, любила дорогие подарки. Вот эта, вроде бы дочь великого классика, являлась, наверное, единственной женщиной во всем Третьем рейхе, которая держала с Адольфом ласковую дистанцию и которой ему пришлось почти безрезультатно добиваться. Про нее, единственную из всех, можно сказать, что Гитлер был влюблен и вел себя романтически, но она его совсем не любила, хотя, может быть, просто смертельно боялась Сталина.

– Ольга Чехова была супругой племянника классика русской литературы Антона Павловича Чехова, но не его дочерью!

– Да это без разницы, хотя сама-то она, наполовину этническая немка, заявила, что дала личную клятву великому писателю никогда не менять фамилию Чехова на какую-либо другую. Не мог же Адольф – великий фюрер великой нации иметь жену с русской фамилией. Интересно совпадение, что примерно за пять лет до Ольги вдова Зигфрида Вагнера, сына Рихарда Вагнера и внука Ференца Листа, отказала Адольфу в законном браке, также сославшись на невозможность смены своей знаменитой фамилии. Лишь этих двух Гитлер счел подходящими в жены фюреру Великой Германии, и обе отказали…

– Надо же, фюрер нации, а желал жениться исключительно на женщине из знаменитой семьи, «золушек» себе никак не желал. Наверное, Гитлер сам в определенной мере чувствовал себя этакой «золушкой»?

Грета никак не отреагировала на мой полувопрос-полукомментарий и, сверкая воодушевленным взором, продолжала пылкое свой повествование. Я поняла, что она сильно соскучилась по более-менее заинтересованному в предмете слушателю.

– Когда Гитлер вступил в связь с отчаянно смешливой, здоровой и безумно ему преданной журналисткой Евой Браун, его племянница Гели буквально свихнулась и стала угрожать покончить с собой. Поэтому мой всегда немногословный и сдержанный отец в отличие от всей, не побоюсь сказать, тогдашней Германии был хорошо знаком с другой стороной всесильной и всевластной личности Адольфа: растерянной, неуверенной, волнующейся, испрашивающей себе совета и помощи. Папа всегда знал подлинные слабости и силу всех, с кем его сталкивала судьба, а о нем никто ничего не знал, да и до сих пор не знают – таковым было его жизненное кредо – кредо по-настоящему умного человека, не ищущего себе дешевой славы и не теряющего головы от сомнительных успехов. Его защищал Бог, и лишь перед самим Господом он счел бы себя подотчетным.

Без содействия отца и при огласке всей той истории с Адель сложно было бы Адольфу Гитлеру победить на выборах и в дальнейшем стать фюрером целой нации. Кстати, Ева Браун потом тоже несколько раз пыталась умереть и писала Адольфу предсмертные письма; что поделаешь: его обожали истеричные женщины, а он предпочитал прямо противоположный тип.

– Так, значит, Гитлер воспользовался родной племянницей, а «добрый» следователь полиции помог это скрыть лишь для того, чтобы поддержать чистоту морального имиджа лидера некоей скандальной партии?

– Редкий человек, милая моя, способен сравниться в принципиальности с Хайришем Мюллером. Это сейчас инцесты вошли в моду, а тогда люди были куда более добропорядочными в вопросах морали. Нет, Гитлер не вступал в сексуальную связь с дочерью сводной сестры, и именно потому она так безумно страдала. Она прямо и открыто предлагала себя дяде несколько раз, а он лишь отшучивался и дарил ей смешные детские подарки. Отец счел, что хотя Адольф боготворил юную племянницу, как родную дочь, он вел себя абсолютно честно и корректно по отношению к молоденькой родственнице, и потому был полностью на стороне Адольфа. То же самое следовало и из оставленного Гели письма, которое папа счел за лучшее просто уничтожить, дабы не множить лживые сплетни. Разве он был не прав?

Я сочла за лучшее промолчать, но про себя скептически хмыкнула при такой выспренности речей о добропорядочности людей, сумевших создать чуть ли не самую кровавую эпоху в истории человечества. Да как вообще можно рассуждать о правоте или неправоте человека, поспособствовавшего приходу к власти кровожадного молоха, легко загубившего жизни более чем пятидесяти миллионов из своих жертв и заставив страдать до конца земных дней другие пятьдесят миллионов; человека, эффективно помогавшего невротическому деспоту с замашками театральной примадонны получше организовать беспощадный мировой террор?! Секундой позже подумала, что современное человечество, несмотря на явные свои недостатки, все-таки немножечко получше и погуманнее тех железных сверхлюдей с полным отсутствием душевных человеческих качеств. Эта приятная мысль меня расслабила, и я стала уже совсем спокойно слушать дальше сдобренный горькой сиротской слезой рассказ невольной своей подруги по нервному санаторию.

Глава 40

Еще не поздним, лишь едва-едва стемнело, вечером 28 апреля 1945 года в форме майора немецкий ВВС Генрих, или Хайриш, как на том настаивала его якобы дочь Грета, Мюллер покинул осажденный Берлин на заранее подготовленном двухместном самолете, таким своеобразным способом отпраздновав свое сорокапятилетие. Ровно через два дня его бывший покровитель и бывший «Великий фюрер Германии» покончит с собой в берлинском подземном бункере.

– Великие сокровища мира в качестве будущего подарка Ватикану в тот самый день отец увез с собой, а среди них была даже сама Чаша Истины Святого Грааля и древко копья, которым, по библейскому преданию, Христа заколол милосердный римский солдат. Представь, я сама лично видела настоящие, а те, что в музеях, – искусные подделки, сделанные пражскими ювелирами по секретному приказу папы.

Трудно передать словами, как сильно я удивилась. О Чаше Грааля я когда-то в детстве читала в «Легендах о короле Артуре и рыцарях круглого стола», а потом в «Приключениях Индианы Джонса», но малейшего понятия не имела, что подобное могло иметь реальный прототип, хотя почему бы и нет: должен же был сын Бога из чего-то пить… Про святое копье мне довелось услышать вообще в первый раз, как и о милосердном солдате. Именно в силу стыда неосведомленности и боязни показаться совсем необразованной дурочкой я не решилась побольше расспросить о нацистских сокровищах, хотя в душе очень любопытствовала. Особенно хотелось узнать о Чаше Истины: правда ли, что если из нее выпить простой воды, то сразу станешь большим мудрецом и сразу все поймешь и об устройстве мира, и о своей индивидуальной судьбе? А им с папой не приходило в голову попробовать? Нет, не стану спрашивать: уж больно глупый, даже идиотский вопрос. А Грета меж тем вела повествование о послевоенной жизни гестаповского шефа дальше.

Взлетные дорожки 28 апреля 1945 года были в полном порядке, налет союзников в тот вечер не случился, и вскоре пилот благополучно посадил машину вблизи швейцарской границы. Переодевшись в обычную гражданскую одежду, Мюллер с сотоварищем по побегу спокойно пешком пересекли границу и затем несколько месяцев, а именно до октября 45 года, прожили в нейтральной стране в домике у идиллического озера – частной собственности пилота, являющегося гражданином мирной консервативной Швейцарии. У шефа гестапо не возникло особых проблем с местными банками по поводу его личных вкладов и сбережений, да и с собой он предусмотрительно взял чемоданчик швейцарских франков. Папашу Мюллера отличала предельная во всем предусмотрительность.

Как только радостные волнения победителей слегка улеглись и начали они готовить Нюрнбергский процесс, группенфюрер СС, как преданный и ревностный католик, подался в Ватикан. По словам любящей дочери «серого кардинала» Третьего рейха, в те годы Ватикан был активно вовлечен в акции по укрыванию бывших нацистов. Таким образом, именно Ватикан в лице его тогдашнего епископа Алоиса Хюдала помог Мюллеру легализоваться.

На этом месте в общем-то интересной истории меня вдруг непреодолимо потянуло зевнуть, что я тайно и сделала, предварительно низко опустив голову и, как бы задумавшись о чем-то серьезном, прикрыв рукой рот и подбородок. Конечно же, вся история про Мюллера, чистая ли она правда или сочиненная в бредовом сне легенда, была увлекательна сама по себе, но меня неумолимо начало клонить в сон. Жаль, что малознакомого, по сути, человека нельзя по-простому и по-честному попросить перенести часть занимательного повествования на завтра. Ладно, потерплю, ведь в то же время хочется все узнать.

Итак, знаменитый своей загадочностью папаша Греты получил документы на имя поляка Франца Андреаса Каминского, якобы родившегося в 1903 году в тишайшем австрийском городке Граце. Тот любопытный факт, что ни в одном из церковных реестров города Граца никогда не регистрировалось рождение мальчика с таким именем, абсолютно ничему не помешало, хотя, согласно правилам, если в истинно католической семье родится ребенок, родители несут его в церковь в течение первых пяти дней. В общем, как Грета меня убедила, свидетельства о рождении Каминского просто не существует в природе.

В Риме бывший группенфюрер некоторое время преподавал в католической школе для мальчиков с подходящим к случаю названием «Анима», даже был там деканом. Затем он женился и после рождения очередной дочери купил небольшую виллу в так ему полюбившейся тихой Швейцарии, куда и переехал жить с семьей. В начале пятидесятых он вошел в контакт с «лучшими представителями американской демократии», то есть сотрудниками ЦРУ, которым по сходной цене продал в течение многих лет собиравшиеся им материалы о советской резидентуре за рубежом, о структуре, методах работы и организации разведки у русских. Грета, еще ярче запылав взором своих больших и выпуклых глаз, с гордостью принялась меня уверять, что вот «мою русскую разведывательную систему» отец ее знал более чем отменно и считался на Западе самым главным экспертом по ней. Я легко с немкой в том согласилась, тем более что сама о «русской системе» ровным счетом ничего не знала и скорее всего даже не отличу шпиона-диверсанта от пенька в лесу, чему имела хорошую возможность убедиться ранее.

За ценные сведения благодарные американцы якобы подарили Мюллеру-Каминскому роскошную белокаменную виллу на Вирджин Айленд – американском острове в Карибском море. Много всяких других событий там потом происходило, типа внезапной гибели под колесами автомашины итальянской супруги фиктивного поляка, но, по словам самой Греты, то были «дела мелкого семейного масштаба». В итоге новая знакомая меня практически убедила, что нацистский преступник и руководитель гестапо Генрих Мюллер тихо и мирно скончался у себя дома в окружении любимых собак, картин и книг по философии и истории искусств в 1973 году. Согласно его завещанию, он был похоронен на католическом кладбище Граца рядом с давно погибшей в римской катастрофе женой.

О себе и своей судьбе с помощью пары моих тонко наводящих вопросов немецкая дама немножко рассказала. Вопросы те я задавала будучи сильно усталой и как бы перекормленной информацией, но прервать сегодняшний момент истины мне было жаль.

Витающая по комнате, почти явственно ощутимая атмосфера откровенности очень редка в этом мире; ее легко разрушить, но тяжело, если не невозможно, восстановить. Грета же в текущие мгновения находилась в состоянии легкой горячности, и слова из нее текли прямо-таки полноводной рекой или лирической песней. Даже берусь утверждать: она невероятно была рада мне, как искренне интересующейся историей ее непростой судьбы слушательнице, что мне, признаюсь, весьма льстило. Видно, человек предельно изголодался по глубокому личному вниманию в четком, вежливом и ненапряженном, но слишком поверхностном режиме общения, практикуемом медперсоналом Аскер Бада. О своей жизни в Германии, где она находилась до четырех с половиной лет, Гретхен помнила мало чего конкретного, но по детским ощущениям считала тот период одним из самых счастливейших в жизни. Немецкий язык казался ей самым лучшим из существующих языков, и именно его она считала родным, хотя после переезда в Норвегию учила его лишь в обыкновенной норвежской школе.

Грета под именем Кари жила со своими, как она верила, бабушкой и дедушкой в небольшом рыбацком поселке неподалеку от города Олесунд. Пожилая норвежская пара были людьми очень добрыми, справедливыми и порядочными. Старого рыбака Кристиана Хейде весьма уважали не только в родном Олесунде, но и во всей Норвегии – он был известным своими убеждениями активистом коммунистической партии Норвегии. До сих пор, будучи немолодой женщиной, Грета хорошо помнила каждую морщинку на его сильно обветренном, но оттого еще более красивом, волевом и умном лице со спокойной приветливой улыбкой, с которой он каждый вечер, попыхивая неизменной трубкой, рассказывал девочке на сон грядущий героические норвежские саги…

– Трудно себе даже вообразить, каким исключительно честным, смелым и спокойным человеком был дед – теперь таких людей почти не встретить. Уверена, ты наверняка много раз видела копии знаменитого портрета старого норвежского рыбака…

Я утвердительно кивнула головой: последний раз я лицезрела портрет старика, находясь в самой сердцевине шпионского гнезда в компании опасного диверсанта-подрывника, то есть коротая вечер вместе с невинно пострадавшим поэтом Колей на вилле в лесу, принадлежащей его хорошему норвежскому другу. Ничего этого вслух, естественно, я не произнесла.

– …Такие легко встретить в любой туристической лавке. Так вот я иногда специально туда захожу, чтобы посмотреть на это суровое и нежное одновременно, гордое и смиренное перед невзгодами судьбы лицо; вглядываюсь в его прозрачно-синие, как морская гладь, такие кристально ясные, подобные солнечному свету глаза и ловлю себя на том, что начинаю мысленно разговаривать с дедом. Да, Вероника, мой дед Кристиан был невероятно силен, могуч и спокоен – настоящий викинг, вызывавший у всех окружающих невольное восхищение. Истинным исполином духа был дед, даже всегдашняя недоверчивость отца, его извечный профессиональный скептицизм относительно людей таял перед твердым спокойствием старого рыбака.

Грета ненадолго задумалась, мечтательно загляделась в некую воображаемую ею даль и вновь смахнула одинокую слезу, на этот раз по деду. Я тогда сочувственно коснулась Гретиной, лежащей на коленях кисти, потом чуть-чуть погладила ее вялые пальцы. Женщина благодарно ответила мне чуть заметным пожатием, глубоко вздохнула и продолжила воспоминания о детских годах.

Когда девочке по имени Кари исполнилось двенадцать лет, бабушка решила рассказать ей правду о родителях. Так она узнала, что на самом деле является дочерью одного из высших чинов СС в нацистской Германии по имени Генрих Мюллер, и в первый раз увидела фотографию отца. Лишь через год, после смерти мужа и незадолго до своей собственной старая женщина поведала о том пугающем дне на исходе зимы 1944 года, когда за симпатию и помощь русским военнопленным рыбака-коммуниста забрали немцы. Никто не надеялся, но через два месяца дед вернулся домой живой. Даже на обычно безжалостных гестаповцев произвели магическое впечатление его полная уверенность в своем праве помогать попавшим в беду людям, непоколебимая справедливость в понятиях, абсолютная выдержка в любых ситуациях, а также впечатляющая, по всем признакам исключительно арийская наружность. Рыбак вызвал к себе симпатию и уважение и у всякое видавшего, всесильного и всевластного шефа гестапо, и тот его запомнил.

Одна из дочерей старого рыбака официально была зарегистрирована матерью Греты-Кари. На самом деле она не желала иметь с приемной дочерью ничего общего и каждый раз при случайной встрече шипела: «Чтобы ты куда-нибудь провалилась отсюда, дьявольское отродье», а то и норовила ударить или ущипнуть. Маленькую девочку больно ранили такие слова и такое обращение, каждый раз она горько плакала, чем вызывала еще большее раздражение со стороны, как она считала, своей родной мамы. Много позже бабушка рассказала, что настоящей матерью Кари была восемнадцатилетняя немка по имени Анна, возлюбленная одного из самых влиятельных офицеров в нацистской Германии, но рожала она Грету в Норвегии. В возрасте шестнадцати лет моя новая знакомая осталась совершенно одна. Она выучилась на медицинскую сестру и дважды побывала замужем: один раз за шведом, другой – за норвежцем. Она имела трех детей: двух взрослых дочерей в Стокгольме и Гетеборге и сына-подростка в Осло. Признаюсь честно, теперь версия Греты обо всем происшедшим много лет назад в Германии стала казаться мне удивительно точной, логичной и правдивой.

– А что такое с вами случилось, Грета, что вы оказались в Аскер Баде? Если вопрос кажется вам некорректным, то извините меня и не отвечайте.

– После окончания войны норвежцы начали относиться к немецким детям хуже, чем к безродным собакам. О, да ты, оказывается, и не знаешь, что здесь родилось много немецких ребятишек! Почему? Норвежцы считались чистой арийской расой, и их женщины, если хотели получить хорошие деньги и постоянное продуктовое снабжение в нелегкие и голодные военные времена, могли родить ребенка от немца. Верь мне, очень многие красивые и белокурые норвежки были тому рады и совершенно добровольно соглашались. А после войны этих несчастных матерей насильно отделили от детей, обрили наголо и сослали в северные лагеря. Детишек же, плачущих и потерянных, отправили кого куда: младших – в детдома еще похуже любого военного концлагеря; тех же, кто достиг возраста девяти лет, разослали по норвежским крестьянским семьям в качестве рабов. Норвежцы издевались над обездоленными детьми так, как никаким нацистам не снилось: содержали в хлеву, не кормили совсем или давали только отбросы, били, насиловали, в лицо плевали… Горько об этом думать: люди могут поступать одинаково плохо вне зависимости от национальности. Эти бедные полунемецкие-полунорвежские дети оказались как бы вне закона, и многие из них умерли от голода, побоев и издевательств.

Мне, к сожалению, также довелось столкнуться с истинным норвежским отношением к таким, как я, когда бабушка с дедушкой умерли. Сейчас мы, организация бывших немецких детей, судимся с норвежским правительством и требуем денежную компенсацию и пенсии. Поэтому норвежцы никак меня любить-жаловать не могут, правду о себе слушать не желают и норовят заткнуть мне рот любыми средствами.

Однако сегодня я еле жива, Вероника, и больше не хочу ни о чем говорить. Теперь уже совсем поздно, и тебе, и мне пора спать.

Из цветника новой подруги я уходила далеко за полночь, полузасыпая прямо на ходу, но между тем не переставая размышлять о существовании необычных людей с преудивительнейшими судьбами. Неужели же все мне рассказанное – правда?

Глава 41

С тех самых пор все свои душевные метания, порывы и периодические провалы в черные дыры меланхолии я поверяла лишь дочери шефа германского гестапо, в чем, по моему мнению, усматривалась некая высшая, чуть ироничная логика. В самом деле, а кому еще мне следовало бы изливать душу в этом санатории для депрессивных членов норвежского общества.

– Но почему? Почему он стал так со мной обращаться? Ведь я так любила его много-много лет и так долго у нас все было отлично? – с четкой периодичностью изливала я Грете мощные потоки своих ноющих эмоций, приставая с одним и тем же душераздирающим вопросом по обыкновению большинства земных женщин.

– А, опять это… – невзначай взмахивала она пухлыми своими рученьками.

– Да просто чувство собственника развилось у твоего мальчика через край, вот он и решил завладеть тобой, что называется, «с потрохами». Он же абсолютно убежден, что все всегда знает гораздо лучше тебя, что он правильнее и успешней тебя в жизни; а в итоге его искренняя ответственность за семью выродилась в произвол, подавление и собственничество. По-моему, ему просто-напросто не хватило уважения к тебе, то есть способности видеть человека таким, каков он есть, осознания неповторимости его уникальной индивидуальности и заботливости о том, чтобы тот, другой, рос и развивался самобытно и по-своему, а не так и не для того, чтобы другой потом мог бы служить личному человеческому «я», его извечным императивным целям и эгоистичным амбициозным прихотям. Но так сплошь и рядом случается у твоего, слишком во всем привередливого, поколения людей – самый банальный случай, хотя и к искреннему моему сожалению. Все вы не воспитаны, не развиты для нормальной семейной и супружеской жизни; вы чересчур эгоистичны и сконцентрированы на самих себе: своих собственных желаниях, понятиях, установках, удобствах, амбициях. Смешно, что вы умеете точно подмечать мельчайшие недостатки у других, но пребываете в блаженном неведении относительно собственных, причем заняты обвинениями в адрес окружающих и пытаетесь их перевоспитать к своему удобству и удовлетворению.

Все просто и грустно. А что касается именно твоего милого мальчика… Ко всему прочему сделался тяжек и суров его нрав и характер. Не только для окружающих тяжел такой человек, но даже для себя самого он – почти непосильная ноша. И вот, поскольку в тебе с первого же взгляда любому незнакомцу видна искра упорного жизненного искания и оттого-то неуемного свободолюбия, то он решил взять тебя под свой жесткий и неусыпный контроль. Тут-то и пришлось ему применять к такой дерзкой и непокорной красавице весь арсенал крайних средств, чтобы в самом зародыше беспощадно давить любые ее бунты. А что в таких случаях делают? Понятно, что в первую очередь надо любым путем создать вокруг человека, так сказать, «социальный вакуум», лишив его всякой поддержки со стороны и внимания окружающих. Далее окружают беднягу своим ледяным безразличием, делая вид, что человека как бы просто «нет». Время от времени бьют по самым больным местам данного человеческого создания, рвут ему нити любых знакомств и дружб, отбирают его статус, погружают в полное и беспросветное одиночество, чтобы из настоящего момента человек видел и чувствовал холодное равнодушие к себе в будущем, и из большинства людей получают некую липучую массу, которая допускает из себя любую самую уродливую лепку. Но тебя, милая Вероника, ой как не просто «раздавить», так что можешь законно собой гордиться. Поэтому кончай стенать, стонать и руки заламывать. И мальчика твоего тут судить нельзя, ведь он был искренне уверен, что поступает как лучше для семьи.

– Но почему, почему такое случилось именно со мной? Почему он перестал меня любить и ему никогда не было меня жалко? Скажи, скажи, Грета.

– Боже мой, так ведь это же ясно, как белый день. Человеческое подсознание и в другом любит исключительно свое собственное отражение, как же ты этого не понимаешь! Там, где встречаются два таких больших самоутверждения и самомнения, там любая беседа легко переходит в спор, любой рассказ – в переубеждение всегда неправого противника, любая помощь – в показательное взаимообвинение, а место любовного и ласкового сопереживания захватывает слепое, свирепое и воинственное соперничество.

– Не совсем я тебя понимаю, Грета! И что же мне надо было делать? Да я вовсе и не замечала никакой конкуренции. И в чем это мне с Вадимом было соперничать-то?

Тирада дочки Мюллера становилась для меня все более и более туманной и неясной, а потому нравилась все меньше и меньше. Даже трудно стало понимать, к чему она вообще клонит.

– Охотно верю, что ты совершенно ничего не замечала, зато он в тебе замечал! И ему, и тебе, и остальному большинству народонаселения еще предстоит научиться замечать достоинства близких людей, а не только их многочисленные промахи. Чаще всего случается так, что какие-то качества другого, к которым ты относишься отрицательно, на самом деле являются свойствами абсолютно необходимыми. Лишь тебе, не понимающей глубокий смысл всего происходящего, не видящей полноты всей картины бытия, а потому бурно отрицающей саму возможность такого смысла и подобной полноты, то свойство кажется абсурдным недостатком, который так необходимо вырвать с корнем, выжечь дотла, искоренить любым путем.

В подлинной же любви куда больше заботливой снисходительности, чем жесткой требовательности. Любовь – это скорей ласковая игра утренних лучей летнего солнца на золотисто-загорелой коже, чем стальной каркас или жесткий костяной корсет, в который необходимо умять живые и прекрасные формы тела. Любовь, милая моя, порождает терпимость, а терпимость порождает жизненный покой. Бережное и нежное отношение к другому никогда не требует от него желанной лишь тебе, удовлетворяющей лично тебя немедленной перемены. Просто нужно научиться тихо и терпеливо ждать, а при этом быть мягкой и исполненной веры во все самое лучшее!

Слова Греты озадачили меня до предела, прямо-таки погрузили в так страстно мною ненавидимое состояние умственной прострации.

– Постой, постой, Грета! Ты про кого это говоришь: про него или про меня? Это что же получается – так это я была недостаточно нежной и бережной?! Да ты себе и вообразить не можешь, как мне с ним стало лихо! Да он стал со мной обращаться, как злой хозяин с собакой! Да мне жить больше не хотелось!

Из самых глубин трепещущего, как флаг на ветру, получувствительного сердца вдруг поднялся во мне горячий бунт и алой краской моментально залил до того бледные щеки.

– А бережность, дорогая Вероника, не знает требований взаимности точно так же, как и щедрость. Хотя бы в самой себе начни воспитывать терпение и разумение, что в рекордные короткие сроки ничего хорошего не делается. Суета, поспешность и настойчивая требовательность к людям, миру и судьбе и есть самые главные враги в жизни каждого. И совсем наоборот, нежная бережность подобна солнышку, от которого непрерывно льется в мир ласковое золотое тепло, и в потоке этих лучей вольготно каждому. Как только человек обучается быть бережным к людям, он становится счастлив и жизнь его волшебным образом начинает протекать хорошо и замечательно.

Верни солнышко в сердце, Вероника. Кончай концентрировать все мысли и чувства лишь на себе самой и на своих делах. Забудь думать, что тебя обидели и обошлись жестоко, тем более что на самом деле никто тебя и не думал обижать, и вскоре ты с изумлением станешь замечать, как все вокруг тебя не сразу, но изменится, да так, как ты вообразить даже не способна. Ведь сейчас ты сама себе – злейший враг. Так соберись с волей и просто возьми и отложи саму себя в сторону, так и пройдут твои невроз и депрессия.

Тут Грета ненадолго погрузилась в глубокую задумчивость, сильно занавесив свое крупное лицо густейшими, сильно седеющими прядями и полными, белыми пальцами удерживая свою голову за невероятно твердый, как из камня высеченный подбородок. Хотя внутренне я во многом не могла бы согласиться со странной своей подругой по санаторию, однако покорно продолжала безмолвствовать вместе с ней, ожидая скорого продолжения ее не всегда относящихся к сути беседы, однако ранее ни от кого мною не слышанных рассуждений. Я успела неплохо ее изучить и потому небеспочвенно предчувствовала, что за отрешенным молчанием обязательно последует совсем какая-нибудь «не от мира сего» сентенция. Вскоре Грета подняла лицо с глазами, как со светящимися голубыми озерами, и заговорила вновь:

– Хочу тебе рассказать, что великая католическая святая – блаженная Моника, она же мать великого философа блаженного Августина, имела мужа настолько сурового, своенравного, жестокого и неукротимого, что люди вокруг только удивлялись, как это она умудряется выглядеть столь спокойной и счастливой, да еще иметь с вот таким мужем самые замечательные семейные отношения. На все вопросы окружающих она с улыбкой отвечала, что когда муж ее сердится или ее ругает, она про себя молча молится Богу, чтобы его сердце смягчилось и к нему бы возвратилась тишина. И ты знаешь, каждый раз случалось чудо: через некоторое время вспыльчивость этого мужа проходила как бы сама собой, сердце его умилялось, и он преисполнялся огромным уважение к жене за ее ласковую кротость, доброту и мудрость. Всех превосходила кроткая Моника во влиянии на своего гневливого и жестокого в проявлениях супруга, каждый раз делая его любезнее к себе и благонравнее. Никогда она не пыталась исправить мужа или переделать его характер, но с течением времени превратился этот черствый, дерзкий и свирепый мужчина в любящего, великодушного, понимающего супруга и чуткого отца.

Великая святая говорила, что женщина в семье должна быть ко всем снисходительна, ласкова, весела, терпелива, скромна и старательна. А теперь спроси себя, а были ли в тебе все эти качества? Уверяю, Вероника, твой мальчик – просто сущий ангел по сравнению с тем, кого Бог послал в мужья блаженной Монике. Ведь святая с самого рожденья была любимицей Бога, особо им отмеченной еще со младенчества. Только смотри, тут важно не спутать пугливое примиренчество при молчаливом душевном осуждении и раздражении, боязливое попустительство унижению и лицемерное согласие с грубостью, при которых такой гневливый и невыдержанный супруг окончательно прекратит себя контролировать и нагло «сядет на голову» своей раболепствующей жене с проявлением могучей силы женского характера, с мягким, доброжелательным и спокойным наблюдением развития ситуации, искренним желанием супруги успокоить и умиротворить разбушевавшегося человека, порывом льющейся, светлой и истинной любви к нему. Даже видя всю глупость другого, надо научиться ему сочувствовать, а не осуждать!

Тут меня чуть ли не в воздух взвила неведомая сила, до того все во мне возмутилось последними словами немки:

– Да на такой подвиг практически мало кто способен! – Я заговорила с холодноватой дрожью в голосе: – Тебя, значит, отчитывают, по любому пустяку выговаривают, как последней девчонке, а ты в ответ лишь льешь доброжелательное и сочувственное спокойствие! Я правильно тебя поняла?! Но если это все так и ты, Грета, сама честно следовала этим правильным религиозным заповедям, то почему у тебя самой было два мужа? И где они сейчас?

– Я, Вероника, дважды вдова. Мой первый муж разбился в автокатастрофе, а второй умер год назад во время операции по удалению мозговой опухоли. Я сама работала в той больнице.

В больших и слегка навыкате голубых глазах Греты сверкнула непрошеная слеза, в то мгновение она удивительным образом напомнила мне портрет вдовы Ленина, много лет назад висевший в вестибюле моей школы. Хотя я невольно смутилась ее словам, но и в смущении своем продолжала недоумевать, как же такое возможно: вот на тебя кричат, топают ногами, оскорбляют, критикуют, требуют всяких несуразных действий, а ты сидишь себе в полном на все наплевательстве, как великий Будда – оно называется «ласковая кротость»; да при всем том в абсолютном душевном спокойствии молишься об умилении сердца какого-нибудь кретиноподобного существа мужского пола. Конечно, оно, наверное, возможно, если сама для себя решишь, что тут перед тобой выступает полный и абсолютный кретин, то сможешь выслушать все его бредни довольно спокойно. Однако, с другой стороны, сама мысль, что надо продолжать находиться замужем за подобным субъектом, сразу отравит все душевное равновесие, достигнутое такими трудами и упорными ментальными тренировками. Ага, значит, согласно теории гестапо-Мюллера, в этот самый момент себя начинает проявлять твоя эго-гордыня, потому что сама тоже вполне можешь быть кретинкой, совершенно «в масть» своему кретину, за которого вовсе и не зря выходила замуж; но себя самое со стороны, жаль совсем не видно. Боже, как в жизни все сложно!

– Теки, Вероника, теки вместе с жизнью, как текут великие реки и каждый новый день надейся на что-нибудь очень хорошее. Знаешь ли ты разницу между надеждой и ожиданием? О, это две прямо противоположные вещи! Ожидание рождает неутоленное, требовательное желание, зато надежды дают милую сердцу спокойную радость! А все-таки я скажу тебе, как есть… Хорошо, что у тебя доброе, солнечно щедрое от природы сердце и благородный дух. Но в тебе Вероника, как и в большинстве твоих ровесников, это щедрое сердце наполовину заковано в стальной бронежилет, зато отлично натренирован интеллект. Ваш ум легко может «раскусить» самую заумную идею, но не способен понять даже самую элементарную нужду близкого человека, например, тех же мужа или жены, не говоря уже об остальных.

Вот оно самое и есть главная беда современного мира. Многие, очень многие проклинали и проклинают моего отца, а вот он-то как раз отлично знал науку, как в нужные моменты подчинять рассудок сердцу и поэтому всегда выигрывал в играх с жизнью. Многих ли ты видела, которые могли бы подобным похвалиться?

– Ты совсем меня запутала, Грета! Ты умеешь так легко переворачивать вещи с головы на ноги! Но разве же ты сама не способна видеть разницу между жертвами и палачами? Давай вернемся к моей семейной ситуации: ведь это же не я, это меня мучили и изводили. Как же ты не видишь, что палач и жертва не могут действовать заодно и быть одинаково виноватыми! Возможно, такова заповедь твоего любимого католичества, но, прости, мне на ум приходит веселая русская поговорка: «То ли он украл, то ли у него украли; но мы с вами разбираться не станем».

– Мне от души искренне жаль тебя, девочка. Поверь: искренне, искренне жаль. Но не кажется ли тебе, дорогая, что в один не очень-то прекрасный день ты ни с того ни с сего вдруг сочла себя не слишком-то приспособленной к сложностям и реалиям жизни, смертельно напугалась и принялась ежедневно демонстрировать свою животную дрожь не слишком-то хорошо воспитанному и душевно чуткому, как, впрочем, все они, современному молодому человеку?

Ладно, как вышло, так оно и вышло; еще все и к лучшему обернется с Божьей помощью. Но не волнуйся так за себя, доверься жизни и всему существующему в ней, пусти себя на самотек и расслабься. Уверяю, милочка, ты скоро увидишь, как сама в себе ошибалась. Что-то есть внутри твоего характера такое, что ты сама совсем сейчас не ощущаешь, но что очень хорошо умеет добиваться своего и твердо знает, чего хочет. Постарайся не зацикливаться на своей неприкаянной бездомности и горькой заброшенности, а позволь своему собственному внутреннему, озорному и азартному существу с присущим ему восторгом купаться в веселых вольных ветрах; в изменчивой текучести вечно свободных вод жизни; в хрустальной голубизне открытого чистого неба; в победных отсветах празднующих грозу, ликующих зарниц; в раскатах зовущего в дальний путь грома.

«Да она точно сумасшедшая! – одновременно и со скептической усмешкой и с острым интересом подумала я. – Надо же, вот они какие бывают на самом деле. Ладно, пусть со странностями, зато и не такие до ломоты в зубах скучные. Да к тому же о себе самой, любимой, любую галиматью забавно, если не сказать приятно, слушать. Пусть себе болтает, что хочет; так я хоть ненадолго отвлекусь от своей собственной вялотекущей психопатии!»

– Вот попробуй, девочка, мне ответить на важный и древний теологический вопрос: сколько ангелов могут одновременно танцевать на конце иглы? И не надо, не надо так весело улыбаться. Это вовсе не такой простой и совсем не праздный вопрос. В нем сокрыт тайный и глубокий смысл, а потому в католичестве он чрезвычайно важен до сих пор. Многое можно сказать о человеке после того, как он постарается на него ответить.

Я не стала долго раздумывать, сказала первое на ум попавшееся и опять не смогла сдержать улыбки.

– Ну, Грета, наверное это напрямую зависит от того, какой именно танец исполняется ангелами в настоящий момент времени. Их может быть и двое, а иногда – целый хоровод…

Когда мои ответы приходились ей по вкусу, Гретхен слегка опускала лицо и удовлетворенно усмехалась лишь одними кончиками полных бледных губ.

– Очень скоро у тебя все наладится и станет хорошо…

«Станет дивно как хорошо!» – голосами сразу трех чеховских сестричек в тон собеседнице вскричал мой, еще не утративший иронии внутренний голосок. Я постаралась его сразу заткнуть, а заодно следующим волевым усилием стерла с губ опять было на них заигравшую улыбочку.

– Считай меня старой и опытной ведьмой! Просто и ты, и твой мальчик еще слишком незрелы, но разве молодость можно перепутать с пороками? Однако верь мне, у тебя все в жизни наладится и будет отлично, и станет отличной сама жизнь. И я твердо знаю, что то же самое сказал бы тебе мой отец, а ведь он и вправду был одним из величайших на земле мистиков и знатоков человеческой натуры. Только никогда не забывай, что ищущий должен сделаться един с искомым!

– Спасибо тебе, Грета, за теплые и добрые слова. Прости и не поминай лихом мое самоуверенное, но бессознательное невежество.

Из моих глаз потекли неудержимые слезы, тогда Грета принесла мне стакан холодной воды и сочувственно провела ладонью по волосам. Несмотря на всегдашнюю сумбурность и некоторую несуразицу, а также на неизменные ссылки на гениальность своего папаши, тайного, по ее утверждениям, адепта Святой Церкви в Третьем рейхе, а затем и в других местах, Гретины напутствия меня все же здорово приободряли. Когда на душе становилось чуть-чуть легче, я обязательно принималась плакать, и те слезы, как солоноватые морские воды, омывали меня запредельной прохладой мировой нежности, мудрой тишиной остановленного времени и нетленным спокойствием принятия жизненных неизбежностей.

Даже своего родного сына я при встречах начала убеждать, что слезы совсем не всегда надо скрывать или удерживать. Я ему говорила, что от слез глазки делаются красивее, в чем легко убедиться, если сравнить глаза проходящих мимо нас мужчин и женщин. Мужчинам общество запрещает плакать, а потому их «окна души» гораздо менее выразительны, чем женские.

Время от времени обращенные ко мне слова моей немки начинали мне казаться подчеркнуто безжалостными и слишком демонстративными, уж не знаю, унаследовала ли она эту черту в виде фамильной ценности Мюллеров или же приобрела в результате собственных жизненных тягот; но именно они давали мне некоторое направление, сулили некий выход, подвигали на «вперед». Дочь Мюллера каждый раз бросала мне вызов, смысл которого мне даже не был до конца понятен. Но сама она, конечно, была дамой далеко не без странностей и заскоков. Например, моя немка серьезно опасалась подслушивания наших долгих задушевных бесед на английском этими «наплевателями из Аскер Бада», как сама же называла местный медперсонал.

У Греты была престранная привычка сразу по прочтении сжигать всю полученную корреспонденцию, хотя то была бы просто квитанция о почтовом переводе из налоговой инспекции. Еще она считала, что ее домашний телефон находился на постоянном прослушивании, и пребывала в полной уверенности, что некие могущественные норвежские масоны желают ее гибели. Она избегала общения со мной целую неделю только потому, что я неосторожно спросила, в каких же странах и городах она чаще всего встречалась со славным своим отцом. Наличие в тихой Норвегии супервластных масонов веселило меня более всего, пока однажды Грета не попросила меня отнести в их канцелярию письмо большого формата.

На фасаде старинного каменного дома в самом центре Осло недалеко от Стортинга (здания правительства) действительно была высечена крупная торжественная надпись «Дом масонов», а внутри, на доске объявлений, висели даты помесячных масонских собраний. Возле меня как из-под земли вырос мужчина в дорогом темном костюме и в массивных золотых часах «Ролекс». Я вручила ему послание Греты, он вежливо и церемонно меня за то поблагодарил, и я сразу же поспешила скромненько удалиться. Дальнейшие связи с масонами как-то совсем не вписывались в мое нынешнее смирное и тихое существование, тем более что высоко над выходом висел престранный бронзовый символ в виде большого католического креста с обвившейся вокруг него змеей типа питона.

Несколько озадаченная никогда ранее не виданным распятием со змеей, я, все же следуя ранее намеченному плану, отправилась сдавать книги в центральную Дейчманскую библиотеку г. Осло, находящуюся от серого «Дома масонов» всего в 10 минутах ходьбы.

«Ах, с каким негодованием вы, сударыня, обнаружили, что поэт писал в один и тот же день стихотворные послания сразу трем разным женщинам, при этом употребляя лишь самые незначительные изменения. Вас это невероятно покоробило, не так ли? Вы не правы, моя милая. Все влюбленные, блиставшие в эпистолярном жанре, поступали точно таким же образом: Аполлинер, Шатобриан, Верлен, Бодлер. Как отказаться от такого замечательного оружия и не употребить его еще раз? Вас приводит в ужас неискренность? Но поэты как нельзя более искренни, моя незнакомка. Для Аполлинера или Шатобриана все три женщины сливаются в один образ сильфиды, созданный их пылким воображением. Поэтам необходимы такие перевоплощения, ведь без них нет живой поэзии», – назидательно сказал мне Андре Моруа прямо перед тем, как я, уже сдавая книжку, вынула гороскоп-закладку из его «Писем к незнакомке». Почему я не обратила внимания на этот абзац раньше? Никогда не перестать мне удивляться, каким мистическим образом, как точно и как вовремя книги способны ответить человеку на его самые сокровенные вопросы!

В тот самый миг я наконец-то смогла окончательно простить Колю и мысленно пожелала счастья и удачи бедному поэту и дипломату-изгнаннику. Еще мне подумалось, что вот в жизни бывают люди, с которыми и дружишь вроде бы крепко, и общаешься тесно, часто и подолгу, все время вместе где-то ходишь-бродишь, а то и живешь в одном доме, а после особенно нечего вспомнить ни о них, ни о себе, ни вообще.

А порой случается совсем наоборот: вот вроде бы ничего особенного лично для тебя в связи с этим человеком не случилось, ничего значительного и судьбоносного вместе не пережили, а между тем неуловимо-невидимо, однако крепко повлиял он и на душу твою, и на отношение к людям и миру, на самооценку и самовосприятие, сильно изменил взгляд на жизнь.

Глава 42

Как-то раз, скромно проходя мимо курительной, я натолкнулась на с диким хохотом вываливающихся оттуда, как всегда донельзя веселых или, правильнее сказать, эмоционально взбудораженных трех неразлучных подруг: Лючию, Туве и Мари-Анн. Они с пугающим воодушевлением меня окружили и наперебой затараторили:

– Что это ты, молодая девчонка, все свое время проводишь с этой полусумасшедшей и до зубной боли скучной немецкой старушенцией? Что ты в ней такого нашла? Какая она тебе подруга? Да от нее лет как двадцать пять сурово пахнет нафталином, а ты – юная цветущая женщина в самом соку. Неужели не способна найти занятий поинтересней? Всеми вечерами и в выходные сидишь, как законченный инвалид, в этом затхлом санатории со всеми этими чахлыми и депрессивно-затухшими обитателями. Ты смотри в оба, вот так доведешь себя до полного адферинга (нетрудоспособности)! Слушай, сладкая Вероника, оставь-ка полных уродов затухать в одиночестве и давай-ка с нами в эту пятницу вечером рвани в «Адамово яблоко». Вот там-то ты опять почувствуешь жизнь и возродишь в себе настоящую женщину. Там все совсем не так, как в этой серой санаторной вате.

– А что такое это «Адамово яблоко», девушки?

– О, это отличный закрытый ночной клуб – один из самых популярных и многочисленных в Осло.

– Так это танцевальный клуб?

– Ну да, естественно, танцевальный. Ты там танцуешь, и от таких танцев грудь твоя сразу воспламенится и встанет дыбом!

– А, так там увлекаются латиноамериканскими танцами типа сальсы?

– Ну да, и сальса тоже будет по желанию, и всякие другие много, много живее сальсы!

– Большое вам спасибо за приглашение, но в данный период времени я как-то не очень насчет танцев. Не то настроение, и к тому же мне надо готовиться к очередному экзамену.

Молодые женщины вздернули брови, иронически переглянулись и расхохотались пуще прежнего. Слегка грубоватый, совершенно неженственный тот смех в моем понимании более всего ассоциировался со ржанием табуна молодых кобылиц, рвущихся из тесных конюшен на просторные луга.

– Уж ты от клубных танцев после такого долгого сидения в это дыре придешь в полный и неописуемый восторг, поверь нам на слово. Соглашайся, Вероника, соглашайся, потом будешь нас благодарить!

– Так там и вправду сальсу танцуют, да, девушки?

Сальса когда-то была моим любимым танцем, и вообще-то давно было пора куда-то пойти подвигаться, а то в С.А.Т.С я больше «носа не казала», чтобы ненароком не столкнуться там с Аленой.

В двух других ближайших отделениях С.А.Т.Са мне почему-то ужасно не нравился интерьер, и вообще еще год назад надо было сменить этот С.А.Т.С на более современную Элексию. Да что теперь об этом вспоминать: срок моего абонемента истек три недели назад, а на новый все равно нет денег. Пока я напряженно раздумывала, наши санаторские девицы терпеливо ждали моего ответа, при этом они слегка раскачивались с томно прикрытыми веками и игриво поводили плечами. В конце концов Туве первой вышла из, видимо, привычной им всем медитации и сказала в лоб:

– Да ладно тебе ломаться, не будь до конца наивным пятилетним ребенком, который без своей мамки никуда. Поедешь, повеселишься, потанцуешь, а если захочешь сальсу, то будет тебе сальса, и не одна!

– Ладно, дамы, уговорили. Еду с вами в ваш клуб, хоть подвигаюсь.

– Отлично, Вероника. Тогда в пятницу часиков в одиннадцать вечера постучим тебе в дверь. Будь к этому времени в полном боевом раскрасе.

Веселая троица удовлетворенно удалилась, кокетливо, как на пляже, покачивая бедрами и выписывая при походке затейливые восьмерки. Не только во всем нашем заведении, но, наверное, во всей Скандинавии так двигались только они. Я задумчиво поглядела им вслед и решила пойти предупредить ответственную Хельгу, что буду отсутствовать в санатории в ночь с пятницы на субботу.

Поздним вечером в пятницу решительная, грубоватая, откровенно бравирующая совершенно мужскими ухватками, жестикуляцией и словечками Туве припарковала свою серебристую «Тойоту» на глухой, кривоватой, абсолютно пустынной улочке где-то в центре Осло и жадно затянулась сигаретой. Стараясь во всем быть настоящим мачо, она разговаривала заметно меньше двух других. Болтливые, возбужденные, успевшие еще в санатории выпить по пиву и по бокалу красного вина пассажирки, на этот раз в их числе и я, немного неуклюже, но с веселым гоготом вывалились из автомобиля и шумною гурьбою направились к тяжелой, окованной металлом двери, которую освещал одинокий подслеповатый фонарь.

Я оглянулась по сторонам. Никого, кроме нас, тут не было, и как-то все не походило на то, чтобы толпы многочисленных посетителей рвались в этот якобы популярный танцевальный клуб. Наиболее резвая и темпераментная из всех нас бразилианка Лючия первой надавила на входной звонок, а после несколько раз нетерпеливо постучала металлической подковой на двери и почти что припала лицом к дверному глазку. Открывать нам явно не спешили. Наконец дверь с лязгом распахнулась, и огроменный, как медведь-гризли, детина-секьюрити, но с необычно контрастным к его могучим трицепсам по-девичьи нежным и гладким личиком возник на нашем горизонте. Он приветливо похлопал стрельчатыми ресничками над выпуклыми голубыми глазками-миндалинками и красиво сложил бантиком полные розовые губки. Мы дружно заступили внутрь, в очень интенсивных цветов зелено-бордовый холл с гардеробной. Вспомнилось мне, что художник Поль Гоген уважал подобные оттенки и такое их сочетание. Холл был щедро украшен рубиново-красными светильниками, из которых обильно сочился и полз вниз по стенам розоватый дым, а потому у входящих сразу же возникала ассоциация со входом в подземное царство ада, но так оно, наверное, и было задумано. Девушки из санатория начали уверенно спускаться вниз, в зазеркалье. Я слегка поколебалась и последовала за ними.

В многочисленных зеркалах и созданных ими иллюзорных коридорах того зеркального зала отражались в основном одинокие мужчины, лениво листающие какие-то журналы и совсем сонно потягивающие из своих бокалов алкоголь. Тут присутствовали всего лишь две крепко-накрепко обнявшиеся парочки; причем интересно, что оба весьма пожилых джентльмена были представителями белой расы, а из дам одна оказалась молодой негритянкой, а другая – молодой таиландкой. Никакой музыки тут слышно не было, да и место для танцев, честно говоря, тоже отсутствовало.

– Так где же они все тут танцуют? – удивленно спросила я наиболее приветливую и женственную из всей троицы моих спутниц шведку Мари-Анн.

– О, да ты ничуть о том не волнуйся. Здесь внизу расположены просто огромные помещения. Вот ты их увидишь и наверняка придешь в полный кайф. А в зеркальном баре мы просто немножко посидим, кое с кем поздороваемся, выпьем по чуть-чуть винца и спустимся дальше вниз. Да не робей, Вероника, вечер только начинается.

Барменом и официантом по совместительству оказался все тот же здоровяк-культурист с лицом куклы Барби, так любезно отворивший нам пугающе тяжелую, словно из цельного литого металла, дверь. «Дверь у них тут действительно как в бункере. Захочешь, да не убежишь», – подумала я и с очаровательной улыбкой попросила парня принести мне мою любимую «кровавую Мэри», по которой успела порядком соскучиться за более чем полуторамесячное алкогольное воздержание, совершенно, кстати, невольное и непланируемое. Выпила, расслабилась и принялась с любопытством наблюдать за завсегдатаями ночного ословского клуба «Адамово яблоко». На тот момент на танцы пришло примерно раз в пять больше мужчин, чем женщин, причем именно мужчины все продолжали прибывать и прибывать, что в общем-то радовало: вот будет кому угощать и с кем танцевать зажигательную сальсу.

Меня, признаться, немного удивляло, что посетители садились как-то нарочито отдаленно друг от друга, ни с кем не вступали ни в какие разговоры и, казалось, нарочито демонстративно сразу же углублялись в чтение, ни на кого более не обращая внимания. Странное поведение для любителей танцев, однако на то она и Норвегия: холодная, суровая и молчаливая. Из разговаривающих между собой компаний по-прежнему присутствовали только две прежние парочки и наша милая группка веселящихся с возрастанием по экспоненте молодых женщин из Аскер Бада. Время от времени, хотя не сказать чтобы слишком часто, мужчины бросали в нашу сторону заинтересованные взгляды, но так никто и не приближался. Что тут поделаешь, наверное, пока «горячие» норвежские парни основательно не накачают себя горячительными напитками, так не подойдут, не заговорят и не пригласят.

В это самое мгновение в зал прямо-таки вбежали две сухопарые, воблистые, но весьма фривольно одетые норвежские дамы лет после пятидесяти, и вдруг дотоле молчаливые одинокие «волки» оживились, повскакивали со своих мест, быстренько вокруг пожилых тетушек сгруппировались, и все вместе шумную гурьбою сошли вниз по лестнице. Наверное, то были какие-то местные примадонны.

Минут через десять обе парочки, видно, тоже решили размять кости и удалились. Верхний зал сильно опустел, в нем пока оставались мы четверо и примерно столько же мужчин. В конце концов те мужчины встали почти одновременно, хотя вели себя как друг с другом незнакомые, расплатились с барменом и, не посмотрев в нашу сторону, спустились вниз. И тут я вынуждена была сильно потереть кулачками глаза: из таинственного и до того-то сильно настораживающего мою интуицию танцевального подземелья возникли пятеро решительно настроенных мужчин – босых, в махровых банных халатах и с мокрыми, как после душа, волосами. Оказывается, я не ошибалась и зрение от частого созерцания компьютерного экрана у меня не село: эти мужчины в черных халатах, видимо, специально скроенных под мистические японские кимоно, подпоясанные нежно-зелеными поясами с нашитыми на них аппликациями полуоткусанного зеленого яблока, здорово смахивающими на эмблему фирмы Эппл Макинтош, действительно подошли к нашему столику и вежливо пригласили пойти с ними. Мои спутницы обрадованно вскочили, дружеским прикосновением щек поздоровались с этими приятелями и охотно пошли вниз с тремя из пяти кавалеров, оставив меня на попечение этих двоих в кимоно.

Я основательно растерялась от неожиданности и долго молчала, не зная, как бы повежливее сформулировать на норвежском вопрос об их странном переодевании. Может быть, в этом клубе еще имеется секция какого-нибудь тэквондо? Думать о себе, как о полной дуре, не хотелось, а хотелось верить во что-нибудь хорошее, светлое и чистое.

Потенциальные джентльмены также молчали, спокойно закурили по «Мальборо» из непонятно откуда взявшейся пачки, а потом заказали официанту по пиву. Мне они совсем ничего не предложили выпить, даже о желании взять из пачки сигаретку не спросили. Я еще к такому обращению со стороны мужчин не привыкла, и потому их манеры весьма неприятно меня удивили. Наверное, следует хорошенько надуться на этих ослов! Вот угораздило же меня здесь очутиться, теперь и не подумаю с ними вообще разговаривать!

– Так и не желаете сойти в преисподнюю? Всю ночь напролет просидите в верхнем зале? – в конце концов нарушил напряженное молчание длинноволосый, что сидел от меня слева. Вопросы он задавал на английском языке.

– Интересно, что вы именуете нижний этаж преисподней? Вы вправду имеете в виду, что там внизу царство смерти? – с неуклюжим как бы смешком откликнулась я. Эх, надо было чуточку раньше извиниться, придумать причину и улизнуть отсюда по-хорошему! Чего, спрашивается, я тут дожидалась? А теперь этот детина секьюрити куда-то пропал из бара, наверное, пошел в подземелье развлечься, а без его ключа мне ни за что не открыть входную дверь на волю.

Весь нынешний вечер, еще до появления этих «черных халатов», смутное и тревожное беспокойство неприятно меня терзало. Что-то здесь явно настораживало и было не по мне, но в то же время будило опасливое, робкое любопытство, потому как прямой угрозы своему здоровью и жизни я совсем не чувствовала. Вот и выдался шанс прояснить, что же именно тут происходит? Я решила как можно кокетливее и поощрительнее улыбнуться своему собеседнику, чтобы тем самым вызвать его на возможно большую откровенность. Кажется, у меня это получилось!

– Слушайте, я не стану кружить вокруг да около. Там, где вблизи есть женщины – существа опасные, коварные, вкрадчивые и капризные, увертливые всегда и во всем, там всегда и ад, и смерть!

Сразу видно, что с застарелой горечью и тщательно сдерживаемым гневом высказался длинноволосый. Однако некая манерность его речи меня здорово успокоила, я догадалась, что в Норвегии он тоже иностранец, скорее всего итальянец или испанец.

– Ой, да вы высказываетесь, как закоренелый женоненавистник! Почему так?

– О нет, нет, дорогая! Не пугайтесь слишком сильно, я совсем наоборот – очень большой любитель женщин. Я же настоящий грек. Я родился на легендарной и священной земле Эллады, а здесь, в ледяной этой Норвегии, в этом всегда полупустом Осло просто работаю гитаристом в ресторане, потому что платят здесь лучше, чем в Греции. Да ведь и вы, судя по акценту, тоже не норвежка. Австриячка, финка или нет, скорее, полька, угадал? Так как мы оба чужестранцы, то нам наверняка будет легче договориться.

– Как я поняла, вам, Александрос, не нравится в Норвегии?

– Совсем не нравится. А чему тут нравиться, что тут хорошего? Эти холодные, замкнутые и неулыбчивые норвежцы? Вот чуть-чуть подзаработаю деньжат, вернусь в родную Элладу, сразу же куплю дом у самого моря, женюсь на глупенькой молоденькой девственнице, воспитанной строгими религиозными родителями, и заведу четверых детей и двух больших псов. Жена моя будет меня почитать наравне с Богом, каждое мое желание ловить на лету, а указание воспринимать пуще Божьей заповеди. И пусть никогда и ни в чем мне не перечит, хоть будь я трижды не прав. Рассуждать о решениях мужа – совсем не женское дело, именно подобные рассуждения превращают женщин в сущих мучениц и разрушают семьи. Вон стоит только посмотреть, до чего дошли продвинутые скандинавские феминистки, а разве они счастливы? До сорока лет все они тут веселятся и ликуют, ездят по разным странам в секс-туры, пока тысячу мужчин всех национальностей не попробуют. Потом вдруг местные дамочки вспоминают, что забыли родить ребенка, и вот тут-то начинают преследовать потенциальных отцов, как охотничьи гончие лесных зайчишек. Так что кто может уверенно определить, чего женщинам хочется больше всего, если они сами того не знают?!

Грек метнул на меня острый, слегка насмешливый, цинично призывный взгляд из-под опущенных ресниц и медленно-медленно провел языком по своему бокалу с пивом. Поскольку я продолжала сидеть «столбом», он наклонился поближе, прошептал мне на ухо, видимо, какую-то остроумную по его мнению или эротическую сальность и это самое ушко слегка прикусил, а чуть позже облизал мою ушную раковину. К сожалению или к счастью, из всех составляющих остроту слов я четко поняла лишь одно: блондинка. А работа, произведенная его языком в моем ухе, произвела не совсем то впечатление, на которое этот пылкий грек, видимо, рассчитывал.

– А вы, сами-то вы сумеете так сильно любить свою жену, чтобы, как хотите сами получать, всем сердцем угадывать ее мечты, стремления, надежды и желания? Или вы предлагаете «игру только в одни ворота»?

Мужчина с глубоким вздохом закончил игры с моим ухом и от него отцепился, правда, теперь принялся пальцами перебирать прядку моих светлых волос.

– Да что вы говорите, прелестная моя! Нет большей человеческой глупости на свете, чем любить женщину от всего сердца. В женщинах лишь их плоть бывает хороша, да и то не всегда, а остальное все насквозь порочно. Я сюда, в клуб этот, только за тем и хожу, чтобы на них и их ужимки насмотреться вдосталь и никогда в будущем бы ни от одной не потерять голову. Только тогда мужчина может считаться действительно свободным, когда умеет себя совершенно не забывать в увлечениях противоположным полом, но на свою радость пользует женскую мякоть, мягкость, заботу, хозяйственные или какие другие способности. Женщине же пристало быть просто покорной и во всем угождать мужу, этого больше, чем достаточно для ее счастья и безмятежности. Вы сочтете меня эгоистом, так и что из этого следует? О-о, вот сейчас вы, если насквозь пропитались оголтелым норвежским феминизмом, стра-а-а-шно возмущаетесь моими словами. Внутри вас, небось, все кипит, пылает и протестует не хуже, чем в адских котлах. А что, если я вам открою секрет, что девяносто пять процентов мужчин мира думают примерно так же, но вслух говорят комплименты, нравящиеся сентиментальным дурам любых национальностей. И еще второй секрет скажу: вы себе и вообразить не можете, какое количество свободолюбивых и независимых северо-европейских и американских эмансипэ каждое лето наводняют южные страны, да ту же Грецию, в надежде на общение с нормальными южными мачо, привыкшими раздевать женщин глазами, на оживленных улицах со страстными восклицаниями бросаться перед ними на колени, в общественном транспорте сразу лезть под юбки, а после ночи «пылкой» любви неизменно говорить холодное «прощай, мы больше никогда не должны с тобой видеться» обескураженным любовницам. Вот именно такое обращение западных феминисток и заводит больше всего.

«Эх, зачем только я сюда притащилась, а теперь еще вляпалась в какую-то несуразную дискуссию. Ведь с самого начала по посетителям можно было угадать, что это заведение – что-то вроде второразрядного притона», – подумала я, а вслух решила «дать последний бой» греческому мачо-шовинисту, хотя и в деликатной форме. С другой стороны, сидеть тут в пустом зале в полном одиночестве тоже не казалось блестящей перспективой, а бармен их – он же хранитель ключей – по-прежнему как сквозь землю провалился.

– Я никогда не возмущаюсь, если человек открыто и честно высказывает свое мнение. Но чисто по-человечески мне вас, Александрос, жаль. Ведь вы сами, своими собственными руками готовы лишить себя целого мира чувств и счастья взаимной любви на всю оставшуюся жизнь. Мне отчего-то кажется, что вы смертельно боитесь женщин. Вам почему-то кажется, что они вас всегда в чем-то для вас важном пересилят, перемогут, что-то личное и сокровенное отнимут, а после будут насмехаться. Но ведь это же не всегда так. Попробуйте открыться, и вам наверняка добавится понимания и радости, отдайте не жалея и скоре всего получите назад вдвойне, уважайте других сами, и мудрое ваше слово начнут почитать. Ведь женщины в самой сердцевине, в самой сути своей щедры и все как одна мечтают о большой любви!

Лицо грека как-то болезненно перекосилось, а затем сразу резко поскучнело. Он кривовато ухмыльнулся ярко-белыми в полумраке, крупными зубами (отчего это у южан зубы всегда кажутся такими белыми) и через секунду поднялся из-за стола.

– Вы, Вероника, видно, отчаянно пытаетесь быть хорошим человеком. Напрасно! Во-первых, это давным-давно вышло из моды, а, во-вторых, на этом пути вы навсегда останетесь несчастны и одиноки. Женщине стремиться быть хорошим человеком совершенно излишне и только пустая трата сил и времени, ей должно стать просто кротким, преданным, услужливым и хлопотливым существом, что бы там не кричали глупые газеты и еще более глупое и корыстолюбивое телевидение. Я же предрекаю вам в этой жизни большие страдания и глубокие душевные раны, а все только оттого, что вы чересчур много размышляете и философствуете. Безумно хороша собой, натуральная блондинка, сексапильна, сердечна, честна и желает осчастливить собою все насквозь прогнившее человечество – природа не потерпит подобных излишеств в виде вас, природа от природы скромна и экономична. Вы же, несчастная женщина, к тому же, на свою беду, и не совсем глупы. Не только мужчину подходящего себе никогда не подберете, а и… Впрочем от души желаю вам все-таки дожить до старости. Теперь до свидания, нам надо торопиться на праздник жизни.

Черноглазый, смуглый, кудреватый Александрос кивнул своему молчаливому, как статуя Командора, или просто знающему лишь свой родной язык полнотелому и низкорослому спутнику, и они степенным шагом удалились вниз по лестнице, даже ни разу на меня не оглянувшись. Ну и что мне теперь следует делать дальше? Самый верный путь – поскорее исчезнуть из данного заведения, ведь что-то очень жесткое, почти стальное внутри меня, какие-то закаменевшие от собственной древности принципы никогда не позволят спуститься вниз даже из лихого спортивного интереса. На такси у меня, конечно, не хватит, но наверняка из Осло еще ходят ночные воскресные автобусы.

Поддавшись почти неконтролируемому порыву поскорее уйти из странного места, где чувствовала себя явно не «в своей тарелке», заблудшая Вероника, если смотреть на нее со стороны, наверняка поднялась с места так, словно бы ее внезапным «ветром сдуло» и понесло прямо к выходу из бара. Однако вовремя вспомнив о тяжелой двери на семи запорах, как в старорусских былинах, я остановилась у доски местных объявлений и принялась их читать. Сложно было избавиться от неприятного ощущения, что тебя постоянно зрит некто невидимый, хотелось хоть как-то отвлечься. Реклама и сообщения были именно в том самом духе, плане и разрезе, что мною и ожидалось. Речь, естественно, велась о совместном рассматривании интимных частей своих и чужих тел, скорейшем осуществлении разных непристойных желаний, перепродажах и даже, я удивилась, распродажах интимных принадлежностей и сексуального оборудования, а также курсах обучения правильным возвратно-поступательным движениям языка, губ и (я еще раз удивилась!) гортани. Хотя чего мне было удивляться? Если, например, компьютер плохо защищен от спама, то подобная порнографическая галиматья моментально высветится на экране при первой же попытке входа в Интернет. Но тут, в эту самую секунду, я поняла что такое настоящее удивление, переходящее в изумление с частичной потерей дара речи. Мое предельно ошеломленное увиденным внимание привлек даже не сам текст очередного эротического запроса, но электронный адрес внизу вместо подписи. Никак не менее ста раз я видела его раньше в электронной почте Алены – то был личный адрес ее перманентного обожателя Кисса, который слал ей нежные послания каждый день. Сначала я немного не поверила своим глазам, но регистрационный мейл Кисса было слишком легко опознать даже из миллиона прочих: там очень смешно обыгрывалось слово поцелуй (kiss) на английском, да кроме того по просьбе подруги сама несколько раз чего-то там посылала англичанину. Точно, он писал, и никто другой!

Текст анонса бедного джентльмена гласил по-английски следующее: «Редкий ценитель красивых женских ножек приобретет наложенным платежом бывшие в употреблении чулки или колготки красивой властной брюнетки с маленькими изящными стопами и темным прошлым. Люблю также женщин-вамп с опасными связями! Просьба колготки/ чулки после употребления не стирать, а фотографию дамы предварительно прислать по электронной почте».

Видимо, от крайнего изумления и обилия впечатлений за последние два-три часа ноги отказались меня держать, и я почти упала на ближайший стул.

«Как странно, что Кисс – этот самый нетребовательный и верный из Алениных поклонников, желает иметь нестираные чулки какой-то посторонней брюнетки. Вот о нем никогда бы ничего подобного не подумала! Может быть, своенравная Алена его бросила, и теперь бедняга таким своеобразным способом выражает свои страдания? А сама Алена в этом заведении бывала? Боже, человеческому воображению не поддается все то, что может запросто случиться на нашем белом свете!» Додумать до конца мысль о тоскующем Киссе и местах нынешнего пребывания рисковой русской красавицы Алены Политовой мне помешали.

Глава 43

Одно из зеркал прямо напротив меня начало поворачиваться ребром, и в образовавшемся проеме показалась фигура невысокого худощавого мужчины лет пятидесяти с хвостиком в джинсах и дорогой замшевой куртке. Я, узрев очередную малопонятную мне метаморфозу в этом подозрительном месте, поначалу опять неприятно растерялась, но уже гораздо быстрее с собой справилась и твердо решила, что вот теперь-то действительно следует как можно скорее «сделать отсюда ноги», и совсем ничего страшного, если следующего ночного автобуса в Аскер придется дожидаться на улице целый час или два. Только тот факт, что он еще не успел надеть халат, несколько приободрял. Может быть, этот тип даже поможет мне отыскать бармена с ключами?

Мужчина приблизился к моему одинокому столику даже как бы с почтительной робостью, вежливо протянул свою визитную карточку и смиренно замер на расстоянии одного шага от меня. Подобная церемонность с его стороны озадачили меня еще больше. Звали моего следующего на очереди собеседника Кнут Ериксен, и, если верить данным на визитке, он являлся исполнительным директором неизвестной мне компании «Хорда корпорейшн лтд». Адрес, телефоны, факс и электронная почта этой «Хорды лимитед» были указаны на своих местах. Я вопросительно посмотрела этому человеку в лицо.

– Разрешите представиться: в Норвегии я являюсь ответственным секретарем сети интернациональных клубов «Адамово яблоко». Хочу попросить вашего любезного позволения немного рассказать о целях и задачах нашей организации. Это займет минут пятнадцать вашего времени, уважаемая, не более того.

Предельно вежливо, но с немного пристрастным достоинством, будто бы я намереваюсь его в чем-то оспорить, начал собеседник свой довольно любопытный монолог. Я обрадовалась, что от всего этого учреждения смогу так скоро и легко отделаться, и оттого-то охотно кивнула головой в знак согласия.

– Первый такой клуб появился в Нью-Йорке в самом конце шестидесятых. Целью своей организаторы ставили полное социальное и сексуальное раскрепощение людей в обстановке гарантированной безопасности и доверия. Теперь же сеть наших заведений существует во всех развитых странах мира, и наши члены со своей членской карточкой имеют полное право посещать филиалы в Лондоне или Мадриде, в Рио-де-Жанейро или Сингапуре, в Лас Пальмасе, Монреале, Праге или Будапеште.

– О, ваши клубы – это что-то вроде мировой сети тренировочных центров типа С.А.Т.Са и Эликсии? – с заинтересованным видом спросила я, чтобы как можно больше угодить собеседнику разговором и скорее получить «право на выход» из заведения.

– Да, получается, что-то типа того, – с секундочку подумав, отвечал мне он и продолжал речь как по писаному: – Мы снабжаем каждого из наших клиентов полным списком с адресами филиалов и имеем свой интернетный сайт на всех языках. Членский взнос платится лишь один раз в любом из клубов, а членство действительно целый год в почти любой точке земного шара. Удобно для людей, не правда ли?

Должно же существовать такое место, куда человеку незазорно прийти избавиться от комплексов и сексуального напряжения, воплотить все свои сокровенные и, заметьте, законные эротические фантазии, понаблюдать и поучиться технике секса у других и при этом чувствовать себя в полной безопасности и перед законом, и перед общественной моралью.

На самом деле наша клубная сеть была организована женщинами и для женщин. Прогрессивные американки решили, что главной дискриминацией по признаку пола является факт наличия многочисленных публичных домов для удовлетворения потребностей мужчин, но не существует ничего такого, что соответствовало бы телесным потребностям и душевным установкам таких трепетных созданий, как милые дамы. Поэтому наши внутренние правила целиком сориентированы на слабый пол. Дамы у нас всегда являются бесплатными почетными членами, за исключением случаев, когда они начинают посещать вечера в паре с одним определенным джентльменом, потому как пары у нас платят членские взносы. Их также платят и мужчины-одиночки. Клуб гостеприимно распахивает двери каждый вечер в десять и закрывается лишь в семь утра, но субботние и воскресные ночи у нас отданы парному свингу.

– Так все-таки ваши пары здесь еще танцуют свинг? – искренне изумилась я такому расписанию мероприятий в Доме Разврата.

– Нет, нет, дорогая, – тонкогубо заулыбался генеральный менеджер порнозаведения, смерив меня по-прежнему цепким, а теперь и слегка недоумевающим взглядом темных, казавшихся мне одновременно и маслянистыми и металлически холодными глаз. – Свинг – это термин, в данном случае подразумевающий добровольный обмен друг с другом партнершами или партнерами, – медленно и терпеливо, как взрослые дяди общаются с маленькими несмышленышами лет пяти, принялся разъяснять мне менеджер. – Чаще всего в начале вечера посетители сидят все вместе в баре, где знакомятся и расслабляются, а затем все спускаются в душевые. Клуб предоставляет посетителям фирменные шампуни, полотенца и халаты с эмблемой надкусанного райского яблока: мужчины надевают черные с зеленым, дамы – красные с черным.

В моей слегка очумевшей за сегодняшний вечер головушке вихрем пронесся образ совершенно черного надкусанного яблока – почти огрызка. Да мне легче вступить в масонскую ложу, чем в эту сеть интернациональных секс-клубов!

– На нижнем этаже находятся две небольшие сауны, джакузи на восемь персон, с теле– и стереоаппаратурой в комнате с тщательно подобранной библиотекой порновидео и располагающей к эротике музыкой, пятью игровыми помещениями с матрасами, сетками, массажными средствами и порноигрушками.

«Интересно, а для чего им служат сетки?» – подумалось мне, но вслух спросить я не решилась.

– Имеется небольшой зальчик со спортивными снарядами и гинекологическим креслом, шесть шкафчиков для ощупывания партнера в темноте и игр в угадывания, а также комната отдыха дам, куда мужчина может попасть только по приглашению партнерши, иначе им туда вход строго воспрещен. Приятной особенностью именно нашего клуба в Осло является наличие маленьких шкафчиков для ощупывания в полной и абсолютной темноте с последующим отгадыванием или не отгадыванием партнерами друг друга. То была моя личная инициатива и изобретение, о котором мы уже проинформировали наши отделения «Адамова яблока» в других странах. Ничего хоть в малейшей степени противоречащего государственным законам у нас, как видите сами, нет и быть не может – ведь мы официально зарегистрированная организация. К сожалению или к счастью, в наши клубные отделения мужчин всегда приходит больше, чем женщин. Поэтому все комнаты и сауны имеют затененные зеркальные окна, в которые с внешней стороны можно наблюдать за эротическими играми других членов организации, а изнутри ничего постороннего не видно – просто висят большие черные зеркала. По нашим правилам свое реальное имя желательно партнерам не сообщать, при случайных встречах строго не рекомендуется друг к другу подходить, здороваться или вообще как-то обнаруживать факт своего знакомства. Инкогнито и полная анонимность – вот кредо нашего заведения. Нельзя также преследовать бывших партнеров, навязывать им свою дружбу против их желания, сексуально их домогаться, интересоваться или в любой форме оповещать кого бы то ни было о подробностях их интимной жизни. Мы налагаем на членов клуба некий обет молчания, назовем это так, и, поверьте на слово, со всей ответственностью следим за его выполнением согласно одному из наших основных принципов: никто никому ничем никогда не обязан. Женщины у нас – истинные королевы, они имеют полные привилегии выбирать только тех мужчин, которые их сексуально привлекают, и решать, кому из них что позволить. Нашим девушкам совершенно нечего опасаться, они надежно защищены и от нежелательной информации о себе, и от насилия, преследований или шантажа любого вида как в стенах самого клуба, так и за пределами оного. Поверьте, в этом плане дисциплина у нас железная и везде полный порядок. Мы также ожидаем значительное увеличение числа женщин – постоянных посетительниц клуба в самое ближайшее время.

– Это отчего же?

– A каков девиз большинства современных мужчин? Согласитесь, это «Получить все, ничего не давая взамен». Вот женщины, чтобы им отомстить, к нам и потянутся. Ведь лучший способ отомстить, например, неверному мужу или бойфренду – это посетить наше заведение. А если сюда мы еще подсчитаем число мужей скучных, занудных, критичных, скупых, то… сами понимаете… Да, кстати, в мае месяце мы планируем открыть филиал клуба в России, в Санкт-Петербурге, помещение там уже почти готово; а чуть-чуть позже и в Москве. Мне лично кажется, что невероятно восприимчивые и пылкие русские женщины должны нами особо заинтересоваться. Но это вам – русской женщине, конечно же, виднее! Скажите, я прав?

Тут повисла довольно интенсивная по своей внутренней напряженности пауза, поскольку я раздумывала, как бы повежливее распрощаться с хозяином норвежского клуба сексуальных оргий, куда меня занесло в общем-то совсем случайно, а он, видимо, ждал моего ответа на предмет вступления в их дружные ряды. В конце концов хозяин открытым и гостеприимным жестом повел в сторону зеркальной дверной панели, из-за которой чуть раньше привидением возник сам, и ласковым голосом предложил:

– Поскольку я хорошо понимаю вашу робость и естественные опасения, уважаемая леди, то разрешите ненадолго пригласить вас в мониторный пункт наблюдения за порядком. Это просто-напросто небольшая комнатка совсем рядом с баром, где установлены экраны для камер наблюдения. Забыл вас предупредить, что каждое помещение внизу оборудовано камерой и мой помощник постоянно наблюдает за легитимностью всего происходящего. Разумеется, все члены клуба осведомлены о камерах. Если ничего не случилось, то через сорок восемь часов все записи дня стираются.

Я еще раз согласно кивнула и со смешанным чувством неприятия, робости и крайнего любопытства отправилась вослед за велеречивым хозяином норвежского клуба сначала через проем в стене, потом еще несколько шагов по кричащему красно-зеленому коридору прямиком в пункт наблюдения за современным шабашем ведьм и инкубов.

Смазливый громила бармен расслабленно сидел тут на своем мониторном посту. Сколько мужчин могли бы от души позавидовать непыльной его работенке. Интересно, ему за нее хорошо платят?

Разворачивающееся аж на семи экранчиках пестрое действо (восьмой попеременно демонстрировал пустую зеркальную залу, из которой я только что ушла, и освещаемый подвесным фонарем кусок улицы перед входной дверью), как мною и ожидалось, в общем и целом весьма соответствовало описаниям сатанинских оргий на знаменитой Лысой горе. Эх, за столько веков мало чего новенького смогло придумать изобретательное человечество.

В четырехугольной голубой джакузи два старика, кряхтя, сопя и хрипло постанывая, с предсмертным отчаянием старались управиться и с негритянкой, и с таиландкой и вместе и попеременно. Бедняжки! У наблюдающих сердце вполне могло зайтись от естественного человеческого волнения за здоровье старцев; казалось, что до утра им никак не дотянуть. Вокруг ванной, видимо, ожидая своей очереди, стояло несколько перевозбужденных мужчин помоложе. Откровенно и завидуя, и любуясь на столь редкостное секс-шоу: «Полуожившие мумии в компании темпераментных цветных девушек», они интенсивно ублажали сами себя своими же руками.

На соседнем мониторчике мою знакомую норвежку Туве куда только и как не отделывали сразу шесть джентльменов. При этом она выглядела радостной, настолько радостной, что я совсем не сразу сумела узнать ее лицо на экране. Женственная, с певучим сладким голосом шведка Мари-Анн взгромоздилась на гинекологическое кресло, а один из мужчин воображал себя врачом-гинекологом. Прочие же, наблюдая ту импровизированную сценку приема у доктора, упражнялись на спортивных тренажерах как и чем могли. Супертемпераментная, горячая и на язычок, и в остальном южанка-латинянка Лючия превзошла, в моем мнении, всех прочих. Ее ртом и крупными смуглыми грудями полностью располагал какой-то почтенно седовласый, но необыкновенно резвый господин, с другой же стороны девушку страстно имел уже знакомый мне молчаливый полноватый шатен, а его самого сзади – тот самый душевный грек Александрос, с которым я имела честь побеседовать. Видимо, эти двое моих знакомцев были ко всему еще и бисексуалами. Сухопарые пожилые норвежки нордически строгого и более-менее приличного поначалу вида нарядились девочками-нимфеточками и смешно, как это бывает на студенческих капустниках, исполняли доморощенный канкан. Вокруг них летало множество цветных надувных воздушных фаллосов. К сожалению, веселые пожилые дамы быстро притомились и прилегли отдохнуть на черно-красные матрасы, а благодарная публика сразу же принялась их ублажать эротическим массажем всех видов и форм. Что же, старушки действительно честно выложились во время танца и заслужили почетное внимание.

Чуточку позже группы по интересам полностью переформировались, в результате чего, например, негритянка с таиландкой оказались в спортзале на снарядах. Две девушки из моих санаторских сопациентов обессиленно опустились в голубые струи джакузи, а боевые старушки удалились с глаз назойливых почитателей в комнату отдыха для дам, прихватив туда с собой всего лишь одного кавалера, по виду самого молодого из всех. Наиболее сексапильная и нежная, на мой взгляд, из всех присутствующих дам Мари-Анн с большой толпой мужчин отправилась принять освежающий душ, а некоторые из джентльменов, среди них и чудом выжившие старикашечки, удовлетворенно сели расслабиться перед видео с баночкой пива.

Однако через несколько минут самый древний из присутствующих старцев вообразил себя, видимо, собакой; встал на четвереньки и, скуля и повизгивая, пополз лакать нечто белое из синего блюдца в самом углу комнаты. Проходящая мимо публика с веселым гоготом пинала его ногами в любые части тела; даже в измазанное слюнями лицо, причем мне не показалось, что они пытаются как-то контролировать силу своих ударов. В конце концов бедный пес-старик обиженно завыл в полный голос.

А все же не пропала совсем втуне любовь моей строгой бабушки к античной греко-римской истории и литературе. Недаром каждое лето, в любую жару по несколько часов кряду она «пытала» внучку чтением речей знаменитых древних ораторов, пьес великих античных драматургов и объемистых трудов не менее великих историков и философов с математиками. Теперь подозреваю, что сама-то она не всегда знала, что именно предлагает ребенку для обязательного каникулярного чтения, уж слишком безоглядно, но не всегда вполне оправданно было ее доверие к умершим несколько тысячелетий назад классикам. Мне, например, хорошо запомнилось, как сам Публий Корнелий Тацит (и ночью разбуженная, я способна вспомнить его полное имя) – мудрейший из мудрейших и величайший из величайших, царственным торжественным слогом описывал в своих «Анналах» те же минеты и куннилингусы много, много круче адамово-яблоковских. Сам небезызвестный в истории император Нерон являлся там главным художником-постановщиком и декоратором фантазийных оргий, вакханалий и прочих забав, среди которых фигурировало и сожжение Рима и веселая карнавальная кастрация мальчиков-подростков. На одном из них Нерон чуть позже женился. Были мне детально знакомы и многие другие, сразу и жестокие и эротичные развлечения всяких прочих императоров, жрецов и полководцев в не менее талантливом и достоверном описании других древних авторов – трудно, ох, как трудно предстать оригинальными на этом много что повидавшем земном шаре. Очень и очень трудно было этим моим современникам в своих фантазиях и умениях достичь уровня поистине героического разврата, например, древнего Вавилона. Там даже сам масштаб оргий человек так тысячи в две невероятно меня впечатлял. Честно признаться, описания тех мистерий являлись, пожалуй, главными, если не единственными страницами, что мне припоминались более-менее отчетливо из всех прочитанных в возрасте двенадцати – тринадцати лет многочисленных античных трудов. О, о скольких бы полезных трюках и любопытных секс-мелочах могла бы я поведать членам подобных клубов, дабы они смогли разнообразить свой весьма стандартный, явно подхваченный из американских и европейских порнофильмов репертуар. Да, они многого не знают, зато я могу и собой гордиться, и своими знаниями! Но им это и не больно-то надо, ведь завтра все эти люди совершенно забудут о существовании друг друга и даже не поздороваются друг с другом при случайном столкновении на улице.

Но ведь где-то же на свете есть настоящая, искренняя, чистая и самоотверженная любовь! Та, что согревает душу, делает священным тело и наполняет невероятным светом глаза; та самая, которая превращает окружающий мир в чудесный сад, намного прельстительнее самого райского сада…

Нет, не может быть, чтобы ты совсем исчезла из современного, функционального и рационального мира, из нормальной людской жизни! Я интуитивно чувствую, что ты где-то существуешь: все такая же влекущая, щедрая, чуткая и вечно юная. О, как бы я хотела тебя снова увидеть!

Тут я почувствовала какую-то беспредельную усталость и начала засыпать прямо на ходу. Неужели даже простое лицезрение свального греха может так смертельно меня утомить?!

– Хочу вам также рассказать, что мы часто проводим для членов нашего клуба различные оригинальные мероприятия. Каждый июнь, например, мы организуем путешествие на яхте в Италию, Испанию или Португалию, где прежде совсем незнакомые люди в одежде Адама и Евы под блюз и рок-н-ролл проводят четырнадцать совершенно незабываемых дней. На островах наших друзей ждут преудивительнейшие сюрпризы и приключения. Я лично приглашаю вас, Вероника, в эту чудесную поездку. Абсолютно уверен, что и вы, и другие участники прогулки получат незабываемо острые ощущения. Ведь согласитесь: для современного человека после удачной карьеры и, следовательно, зарабатывания приличных денег важно только умение хорошо развлекаться, провоцировать бесконечный кураж в этой, иначе смертельно скучной, такой обыденно рутинной жизни. Все-таки надо, чтобы человеку было что вспомнить на пенсии, когда он будет безвылазно сидеть в Доме престарелых и никому до него больше не будет никакого дела. В этом-то и состоит смысл современного существования, не так ли?

Стараясь отвечать хозяину клуба как можно мягче и вежливее, чтобы получить возможность удрать отсюда без каких-либо дополнительных помех, нежным голоском я произнесла слова прощания:

– Большое спасибо за ваш показ и рассказ, Кнут. Мне было интересно посетить ваше «Адамово яблоко» и вас послушать. Через семь минут отходит ночной автобус, поэтому я должна бежать со всех ног, чтобы успеть. А обо всем вами сказанном обещаю хорошенько подумать.

– Что же, что же, – весьма разочарованно, как мне показалось, произнес главный менеджер развратного заведения. Неужели в мыслях он уже прочил меня на роль местной секс-примадонны? – Мы будем рады видеть вас снова в нашем клубе. Андреас, пойди, проводи даму.

Сейфообразный секьюрити с чрезвычайно милой, даже застенчивой улыбкой на пухлых губах довел меня до выхода из притона и по-рыцарски галантно придержал тяжеленную кованую дверь. Эх, все же, наверное, не зря дочь гестаповского главы определяла меня как неуемную любительницу экстрима, во всем таком виня русскую национальность!

Из последних сил я доковыляла до остановки, а в автобусе сразу же укачало так, что проспала нужную остановку. У меня даже мелькнула мысль, что в чашечке кофе, которым меня угостил этот сомнительный Хлыст – Кнут, было подмешано снотворное. Удивительно отчетливо помню, что именно по странности дневных впечатлений мне привиделось в неверной транспортной дреме. То была огромная холеная овчарка в белых перчатках, играющая на прозрачном стеклянном рояле и хорошо поставленным меццо-сопрано поющая романс «Соловей». Сама я изумленно дивилась невиданным собачьим талантам, стоя в непосредственной близости от выдающейся исполнительницы в концертном бархатном платье ярко-карминного цвета.

Потом пришлось лишние полчаса плестись по полузаснеженным полям, лугам и рощам до своей кровати в таком хорошем, уютном и безопасном санатории. Ладно, хорошо все то, что хорошо кончается!

– Ну, и как прошел вчерашний вечер, моя дорогая Вероника? Сумела натанцеваться?

Где-то за спиной раздался низкий и слегка глуховатый голос дочки Мюллера как раз тогда, когда я увлеченно выбирала и ставила на свой красный пластмассовый поднос премиленькие тарталеточки с фруктами на французский манер, которые входили лишь в меню субботних и воскресных дней. Я Грету сегодняшним утром еще не видела и оттого-то, вздрогнув всем телом от неожиданности, чуть было не выронила шоколадное суфле.

– Да так. Ничего такого особенного не было, Грета. Только почему-то очень устала. Видимо, мне не по возрасту болтаться неизвестно где целую ночь напролет.

– Зря на себя не наговаривай, ты такая совсем молодая. Я только как-то не успела тебя проинформировать, что эти три наши веселые и несравненные девушки постоянно сидят на ситалопраме, причем в самых лошадиных дозах. Ты, надеюсь, в курсе побочного эффекта подобной терапии? Нет, по твоим глазам вижу, что не в курсе. Так вот, они желают секса и только секса каждую текущую секунду своего существования и думают исключительно лишь об этом. Врачи, кстати, пробовали их перевести на другие виды антидепрессантов, на тот же толбун хотя бы, но никакие другие таблетки их уже не держат. Тогда все трое отчаянно пытаются покончить с собой, причем действуют при этом с необыкновенной, нечеловеческой изобретательностью. Пришлось медперсоналу на все махнуть рукой и смириться, пусть уж лучше будет так.

Я со вкусом позавтракала, съела все свои любимые пирожные и слегка поболтала с Гретой и другими соседями по столу о погоде предстоящей весны и прочей чепухе, однако мне было как-то не совсем по себе, а еще немножечко неудобно перед моей немецкой знакомой. Хотя вот пойди и пойми, отчего вдруг такие чувства?

Глава 44

С приходом настоящей, полноцветной и буйной весны мне, как всегда, стало намного легче, проще и веселее существовать. «Вот теперь-то, стало думаться мне, уж если и придет очередной удар судьбы, я приму его стойко и твердо, это ведь ничего, если все-таки поначалу самую чуточку подберусь и втяну голову в плечи».

Самое большое жизненное удовольствие мне доставляло бесцельное блуждание по живописным окрестностям Аскер Бада. Естественно, что мельница и водопад были мною посещаемы чаще всего. Один только вид монументальных серо-белых валунов, из которых людьми ли или же самой природой были сложены широченные каменные пороги, по которым с торжественным, свободным и гордым рыком ниспадали пенно-струйные потоки, рождая во мне благоговейное, полетное и возвышенное чувство.

В самом низу эти веселые потоки, ничуть о том не печалясь, с энтузиазмом разбивались на тысячи цикадами поющих ручейков и с нежным урчанием мягко текли дальше до дружеской встречи друг с другом. И столько щедрой, живой энергии выделял водопад, что, но это понятное дело, прудик, являющийся логическим итогом всего этого великолепия, ничуть не замерзал даже в самую суровую норвежскую зиму.

Удивляло меня лишь то, что сам пруд всегда имел совершенно спокойную, почти зеркально гладкую поверхность, по которой лишь время от времени пробегала трепетная, по-девичьи застенчивая рябь. Далее чуть зеленоватая вода по всему периметру пруда поэтично стекала вниз (невольно мне вспоминались школьные строки: «Фонтан любви, фонтан живой! Принес я в дар тебе две розы. Люблю немолчный говор твой и поэтические слезы. Твоя серебряная пыль меня кропит росою хладной. Ах, лейся, лейся, ключ отрадный. Журчи, журчи свою мне быль!»), а уже внизу она превращалась в весьма бурную и своенравную речушку, упрямо несущуюся вперед и вперед по крупным и круглым, как футбольные мячи, камням.

Нет, мне и впрямь не на шутку казалось, что водопад желает рассказать мне некую историю, что-то о насильно выдаваемой за нелюбимого замуж юной крестьянской девушке, но уловить смысл до конца я пока еще не была способна.

Сама же мельница, вся в окружении высоких и стройных, но уже старых сосен, представляла комбинацию архаичного бревенчатого сарая с массивными, явно пристроенными много позже четырехугольными колоннами из белого камня. Все сооружение венчала небольшая дощатая клеть красно-коричневого окраса с телевизионной спутниковой тарелкой на крыше, с боков же к мельнице примыкали огромного диаметра трубы и вместительные металлические контейнеры.

«И тогда, помолившись Богу и храбро предав ему в руки страдающую нежную свою душу, Сульвейг-Сольвейг закрыла глаза и без единого звука прыгнула вниз на камни», – каждый раз на этом месте просто как сущее наваждение лился мне в уши чей-то печальный шепот.

А еще я полюбила стоять на массивном, трехопорном, сложенном из тех же булыжников, очень каком-то провинциальном и необыкновенно милом мостике. Как мне было невероятно приятно всем животом прижиматься ко всегда теплым и будто бы живым поручням; обозревать неспешные воды, забываться в зыбкой игре отражений старинных бревенчатых построек на каменных столбах, чувствовать себя под защитой мощных, никак не менее чем столетних, деревьев.

Ах, надо же, теперь по многу часов я позволяла себе ничего не делать и при этом теперь нисколько не чувствовала себя виноватой бездельницей. Такое случалось со мной лишь в далеком детстве на маминой даче. Только смотреть, только вдыхать полной грудью чудесные весенние запахи, а еще иногда валяться на свежей, еще ярко-ярко изумрудной травушке-муравушке под пьянящим нежарким солнышком. Как же приятно совсем ни о чем не думать. А ведь месяц назад я целыми днями раздумывала исключительно о себе и своих бедах. Как страшно я о них тогда горевала, и какое же сейчас наступило блаженное облегчение!

Все глубже, дальше и больше я приучалась жить медленно, неспешно и несуетливо, время от времени надолго замирая от удивительного сердечного восторга, прямо посреди дороги заглядевшись, например, на кудреватые розово-сиреневые облака-лошадки или чутко вслушиваясь в нежный и тихий шепот мудрых и добрых деревьев…

От нашего санатория к церкви и затем к автобусной остановке вела красивейшая тенистая аллея, где вдоль аллеи с одной стороны бежала ее закадычная подружка: мелкая, но звонкая речушка, а с другой – кудреватые рощицы чередовались с плантациями неких посадок. Весна пришла, о Господи, хорошо-то как, и какое же наступает буйство чувств и красок в человеческой душе! Идешь, а водичка звенит себе по камушкам-колокольчикам, а в рощах на разные лады распевают-свистят счастливые птицы; женственно-нежный ветерок гладит по лицу и ласково путает волосы путника, и тут же клейкие молоденькие листочки шепчут ему свои вечные любовные признания – жизнь, несмотря ни на что, продолжается!

Церковка, та тоже хороша была необыкновенно: сложена из красно-розового кирпича, по-хорошему затейливая своими фантастическими башенками и стрельчатыми окошками; в весенне-летнее время с цоколя до крыши увитая вьющимися розами, а при ней журчит-мяукает фонтанчик в виде лесенки и стоят веселые леечки всех цветов радуги для полива пышно цветущих кладбищенских цветов.

С самого детства, сколько сама себя помню, питаю я особую склонность к пребываниям на кладбище, и не раз и не два там меня посещали удивительные видения, в моем собственном понимании совершенно необъяснимые каким-нибудь гипнозом или же там повышенной впечатлительностью личности.

Кладбище при норвежской церкви было настолько ухоженное и уютное, я бы даже назвала его домашним, что там прямо можно было умиротворяться и расслабляться хоть днем, хоть ночью. Вот единственное, чего не существует на западных кладбищах и никогда там не происходит, так это тех мистических происшествий и инфернальных загадок, тех леденящих душу предчувствий, что сейчас кто-нибудь этакий, с параллельного света, страшный и до жути интересный где-нибудь тут себя покажет или как-то по-иному даст знать о своем присутствии. В норвежских же местах вечного покоя можно быть абсолютно уверенным, что никто тебе и не покажется и не примерещится, а если и покажется по случайному недосмотру, то уж постарается никак и ничем себя не проявить либо из-за всем тут присущей вежливой отстраненности, либо же из-за вполне понятных опасений нарушить чужое индивидуальное пространство. Недаром в скандинавских сагах даже мертвые были обязаны подчиняться всем тем же общественным и моральным законам, что и живые, если уж умершим случалось по некоему неведомому недосмотру очутиться среди живущих. Интересно, что даже самые ужасные по нраву мертвецы в тех легендах ни разу так и не попытались поставить под сомнение такие строгие правила приличного общественного поведения. Видно, только в моих родных краях что ни мертвец – то вурдалак и хулиган.

На аскербадовском кладбище, впрочем, как и на остальных, очень аккуратненькие и совсем простые надгробия, большей частью ничуть даже не полированные, ровными рядами без затей располагались на высоком открытом и светлом холме. Аккуратно подстриженные кустарники, несколько вековых каштанов, ритмично чередующиеся сосенки и кипарисы, неизменные анютины глазки и разноцветная герань возле каждой могилки – вот и весь западный кладбищенский дизайн. Да, еще возле каждой могилки имеется фонарик, который с наступлением сумерек сам автоматически зажигается и начинает изливать во тьму свое мягкое, палево-розовое свечение – поэтому когда темнеет, на кладбище становится еще красивее, уютнее и романтичнее. Вдоль кладбищенских аллеек там и сям сверкают крашенные в белое невысокие деревянные скамеечки в окружении хора круглых модерновых неоновых ламп. Ну парк культуры и отдыха, да и только!

В этом задумчивом парке однажды совсем случайно я обнаружила три могилки совсем молоденьких русских мальчиков – советских военнопленных, погибших во время Второй мировой войны, да так и оставшихся лежать в чужой им скандинавской земле. Я по возможности регулярно принялась приносить им свои скромные и самодельные букетики из полевых цветов и трав и по этой причине начала посещать кладбище и церковь довольно часто. Как-то раз, когда я по обыкновению тихо присела на скамеечку возле могилки самого юного, девятнадцатилетнего, из погибших русских юношей, медитативная кладбищенская сень, видимо, оказала свое влияние, и как в полусне перед моим внутренним взором отчетливо встали картинки других похожих посиделок вблизи другой милой сердцу могилы, только много лет тому назад.

Таисия Андриановна, боевая моя бабушка, считала совершенно недопустимым спускать воспитуемому ребенку какие-либо провинности. «Балованные дети – родительские слезы, потом родители сами себе станут локти кусать. Только строгое и требовательное воспитание закаляет характер ребенка и делает из него что-то похожее на человека», – настойчиво повторяла она неизменную свою присказку каждый раз, когда мама робко пыталась оградить меня от очередного, полностью заслуженного с точки зрения бабушки наказания. Я же, естественно, имела со столь принципиальной Таисией Андриановной тяжелые и частые конфликты, очень для меня болезненные, от которых не могу полностью освободиться и до сих пор, а хваленые норвежские психологи, которые их вытащили из глубин памяти, теперь бессильно разводят руками и делают «большие глаза».

Училась я всегда хорошо, на лету играючи схватывала суть любого предмета и объяснения, так что из-за учебы претензии ко мне предъявлялись изредка. Зато у меня были другие слабые места: вдвойне и втройне всыпала мне бабушка за красночернильные замечания-приговоры в школьном дневнике по поводу слишком живого и непосредственного поведения в школе, хотя, может статься, и вправду шаловливого, а еще за то, что я, по ее мнению, очень плохо ела.

Это здесь в Норвегии учителя учеников по головке гладят и стараются говорить о них только позитивное, а еще с родителями ребенка об их ребенке беседуют строго с глазу на глаз. В советской же школе педагоги как бы соревновались между собой, чтобы как можно красочнее описать всякие шалости, упущения и недостатки своих подопечных перед полным собранием родителей, чтобы у тех уши от стыда за чадушко горели. А в дополнение ежедневно информировали обо всех отклонениях в дисциплине и оценках через школьные дневники, которые бедный ученик каждую неделю обязан был давать на подпись своим родителям.

Лет пять назад совсем случайно я наткнулась на те свои старые дневники и с неприязнью их пролистала: «визжала на перемене», «в столовой вылила в умывальник яблочный компот и выбросила картофельное пюре» – гласили красные надписи на первой странице дневника семилетней девочки, да и на остальных страницах были подобные. Стало уже интересно, где, по мнению учительниц, должен был визжать сорок пять минут неподвижно отсидевший урок маленький ребенок? Или дети вообще не должны ни визжать, ни двигаться?

А уж еду школьного приготовления я в принципе не переваривала, хотя, как я теперь это понимаю, явно испытывающая разнообразные комплексы по поводу еды бабушка строго-настрого велела мне съедать все и не копаться в моих капризных «люблю – не люблю», «вкусно – не вкусно». «Вот во время войны люди умоляли хоть о корочке хлеба, хоть о маленькой картофелине. Тебе должно быть стыдно за себя перед ними», – не уставала она напоминать мне. Кстати сказать, сама Таисия Андриановна умела отменно, разнообразно и вкусно готовить, а по ее словам выходило, что «не красна изба углами, а красна пирогами», поэтому я поесть любила и мне самой казалось, что я кушаю хорошо.

Очень худенькой меня отродясь никто не видывал, как, впрочем, и толстенькой. Мальчишки-одноклассники прозвали Веронику Селезневу, то есть меня, Нефертити (мы как раз начали по истории проходить Древний Египет). Они считали, что лицом я похожу на загадочную, фантастически длинношеею царицу древнего царства, хотя, если быть до конца честной, гораздо чаще кричали вслед не «Нефертити», а «не вертите!». По их незамысловатым понятиям супруга великого царя Эхнатона любила покачивать бедрами и даже вертела хула-хуп, чтобы лучше получалось.

А и вправду мне теперь самой кажется, что в те годы шея моя выгибалась прямо-таки по-балетному, гордо неся маленькую головку; широко развернутые, но уже ставшие мягкими и плавно покатыми плечи, длиннющие, развитые и сильные ноги при еще узких бедрах и грудки – заостренные песочные кучки довершали сходство с какой-нибудь там Исидой или Хатор на фресках в древних пирамидах.

Одна только мама отчего-то думала, что ее дочь – вылитая златокудрая озорница Анжелика, остальным такое даже в голову не приходило. Много позже я узнала: оказывается, супруги-сочинители Анн и Серж Голон на самом деле были вовсе не французами, а русскими эмигрантами, и потому наверняка описали в своем романе какую-нибудь русскую девчонку сорви-голова вроде меня.

Так вот что касается еды, то скушать целиком обед Таисии Андриановны, например полную пиалу салата оливье в качестве закуски, потом тарелку мясных щей, или борща, или же куриного бульона с клецками, огромный поджаристый антрекот с подливой и картофелем фри и после всего выпить густейшего вишневого киселя в качестве десерта, было больше чем суровым испытанием для одиннадцатилетней девочки.

Однако бабушка неукоснительно и сурово требовала, чтобы и крошки не оставалось на тарелках после обеда, уверенно и властно ссылаясь на мучительный голод во времена различных войн, великих социальных потрясений и прочих бесчисленных бед и лихолетий. «Кто плохо ест, тот так же и работает!», а еще «Кто плохо ест, того ждет голодная и бедная жизнь!» – с непоколебимой убежденностью утверждала она.

Иногда она ставила передо мной часы.

– Даю тебе ровно четыре минуты на доедание обеда!

– Ну, а если не стану, тогда что?

– Ты знаешь сама, что тогда…

Так мне доводилось время от времени сидеть в темном, без света туалете и по три, и по четыре часа, а иногда, правда редко, даже больше, дожидаясь прихода с работы мамы, чтобы разрулила семейный конфликт. Зато я научилась сама себе сочинять затейливые сказки, придумывать скульптурные и архитектурные композиции и мечтать о будущей счастливой и взрослой жизни без бабушки. Я там, в темноте, иногда принималась горько рыдать и очень себя тогда жалела.

Наиболее суровые конфликты приключались, когда в домашнее меню включалось какое-нибудь особо ненавидимое мною блюдо, например гречневая каша, а тем более с молоком. До сих пор не пойму, отчего я так отчаянно ненавидела эту самую кашу. Вот сейчас я бы пообедала гречкой с превеликим удовольствием, и жаль, что эту крупу практически невозможно найти в Норвегии. Просто, наверное, в детские годы сильно меня доставали, и я автоматически отвергала все подряд.

В очередной раз настойчивая бабуся решительно поставила передо мной окаймленную цветочками тарелку с нелюбимой кашей и посмотрела строгим взглядом сильно раскосых, необычного желто-зеленого цвета, потрясающе крупных глаз. На самом деле широкоскулое бабушкино лицо отчетливо и честно проявляло всю адскую евразийскую смесь кровей, и мало кто из окружающих нас знакомых и незнакомых мог долго выдерживать тот ее предельно властный, энергетически концентрированный, почти как лазерный луч, сразу отбивающий охоту ко всякому сопротивлению, гипнотический взгляд. Обычно люди сразу же обмякали и старались как можно быстрее отвести глаза. Бесчисленные поклонники обрывали наш домашний телефон, куда только ее не приглашали и что только не сулили-дарили, даже я на свое счастье часто ходила с ней и с ними на концерты, в театры и в рестораны, где могла заказывать все, что только хотела, а также не доедать откушанное и не допивать поданные официантом соки.

Таисия Андриановна была железно убеждена, что воспитание ребенка не должно пускаться на самотек и не прекращаться ни на минуту, а также переполнена была кипящим желанием выковать из меня то, что надо. Однако кование моей личности, по ее собственным оценкам, шло из рук вон плохо да еще вкривь и вкось.

Тут к моей превеликой радости ее как раз кто-то резко затребовал к телефону, она удалилась в большую комнату, а мне выдался редкий шанс незаметно избавиться хотя бы от половины ненавистной каши. Не теряя ни единой драгоценной секунды, я с тарелкой бросилась в туалет, где быстро уменьшила кашу в объеме, но так, чтобы было не очень заметно. Довольная оборотом дела, я тихонечко повернулась, чтобы незаметно вернуться с тарелкой обратно в кухню, но здесь… бабушка с лицом, искаженным до полной неузнаваемости, а до того с вполне милыми чертами, и как-то очень странно вздыбленными, много рыжее обычного, волосами.

Сказать, что она испепеляла все вокруг взглядом, значит ничего не сказать. Сказать, что я перепугалась, что она либо сразу убьет меня на месте, либо сама прямо сейчас умрет от острого сердечного приступа, тоже означает поведать лишь сущие пустяки. Невыразимым, безысходным ужасом было то, что я почувствовала в эти бесконечно тягучие и липкие мгновения: я абсолютно искренне готовила себя к мучительнейшим испытаниям, может быть, даже к гибели.

Меньше чем через три минуты бабушка выволокла меня, оглушенную и пока еще молчаливую, на лестничную площадку перед нашей квартирой и с грозным прощальным напутствием: «Не нравятся порядки в нашей семье, отправляйся в другую. Позвони своему особо заботливому папочке, пусть он поселит тебя жить в своей мастерской. Здесь у нас ты больше не живешь! Исчезни с моих глаз навсегда и больше не появляйся!» – она нарочито громко захлопнула передо мной нашу обитую рыже-коричневым дерматином дверь, демонстративно заперев ее на все замки.

Я в чем была: в стареньких заплатанных джинсах и в розовой кофточке с вышитыми на груди голубенькими цветочками неизвестных ботаникам вида оцепенело осталась стоять одна, но через несколько секунд отчаянно заревела и всем телом принялась биться в запертую дверь. Внутри меня что-то стало невыносимо клокотать и рваться наружу, вдруг сделалось невозможно больно дышать. Особенно заныл участок груди примерно в районе сердца. Вскоре сердечная мышца сжалась в кулак и принялась уверенным внутренним боксером тяжело ударять в виски и под ложечку: удар за ударом, удар за ударом без всякой остановки, без крошечной паузы, без малейшего снисхождения. Помнится, я даже завизжала от нестерпимой пытки, потом завыла, как собака, которую случайно прищемили. С каждым разом беспощадный кулак все крепчал и крепчал, но с какого-то мгновения внутренности мои как бы тоже ожесточились и заострились – в буквальном смысле все там стало намного жестче и как бы даже ощетинилось сверкающими булатными клинками. Явственно чувствовалось, как внутренние органы затвердевают стальными конструкциями и каркасами.

Все мягкое, нежное и трепетное, все мои внутренние цветы и бабочки, наоборот, быстро скукожились и совсем перестали существовать и беспокоить. Теперь уже лихо приходилось самому кулаку, и он, окровавленный и поврежденный, начал затихать и затухать, пока мое глупое напуганное сердце не растворилось совсем, будто бы его и вовсе никогда не существовало. «Наверное, я тоже становлюсь человеком сталинской закалки, совсем как она!» – завертелась в голове первая, немножко даже горделивая мыслишка.

Вообще-то не в самый первый раз я вот так оказывалась перед захлопнутой дверью родительского дома, так что отчасти психологически подобный исход дела меня не удивлял. Усилием воли, которой я к тому времени уже немало гордилась, специально воспитывала и закаляла, удержала льющиеся потоки слез и с озлобленностью брошенного на произвол судьбы волчонка, дающей в награду немалые силы и энергию, принялась упорно размышлять, как бы заставить несгибаемую Таисию Андриановну раскаяться в своих поступках, плакать и просить прощение. Даже сама мысль о великой, но справедливой мести помогала справиться с отчаянием, с гордостью выстоять и добиться своего. После некоторых размышлений сам собой выкристаллизовался вывод-айсберг: самым предпочтительным и сильным вариантом, без сомнения, является моя собственная смерть.

Я буду лежать в белом, сверкающем атласом гробике-игрушке, вся с головы до ног усыпанная свежими розами, только белыми и розовыми, такая хорошенькая-прехорошенькая, и сияющие природным золотом пряди моих пушистых длинных волос начнут мистическим свечением, совсем как у ангелов на иконах, освещать и мое почти живое, но слегка бледненькое личико, и всю торжественно умиротворенную церковь. Ах, как сильно бабушка примется по мне убиваться, громко рыдать и ломать руки над моим симпатичным гробиком. А рядом с ней будет бессильно стоять совершенно белая, как снег, и как бы незрячая мама, похожая на застывшую мраморную статую дивной красоты. И зазвучит чудесная музыка, и все вокруг станет прекрасным, и тут все окружающие начнут горько стонать и сожалеть, что меня больше нет. Упоительно сладкий луч еще теплого сентябрьского солнышка проникнет через узкое витражное оконце высоко-высоко надо мной и прильнет к моим розовато-жемчужным губкам. Я же буду про себя, так чтобы никто не догадался, радоваться и улыбаться.

Теперь осталось только придумать достаточно простой в применении и приятный способ умереть. Я не стала дожидаться подъема неторопливого лифта, сама резво сбежала по ступенькам вниз и штормовым порывом резко вылетела из темноватого подъезда на залитую теплым светом улицу в самый последний, как я твердо про себя решила, раз.

Да! Но каким же образом лишить себя жизни и при этом остаться красивой? Все здесь совсем не так просто, как кажется на первый взгляд.

Умирать в болезненных мучениях вовсе не хотелось, стать зелененьким, плохо пахнущим или обезображенным трупиком тем паче. В последнем варианте бабушка, одноклассники и прочие посетители церкви станут печалиться обо мне и сострадать много меньше, чем о том мечтается.

Значит, свободный полет с моста или с высокой крыши и манипуляции какого-нибудь срочно разысканного маньяка-убийцы отбрасываются сразу. Туда же придется отнести бросок-падение под поезд, автобус или автомобиль. Самой себе воткнуть острый нож в сердце или в горло не представлялось возможным ввиду полной невозможности достать таковой для намеченной цели. Кухонные же я как-то раз, в момент более раннего жизненного кризиса, уже успела протестировать, и все они оказались безнадежно тупые, не прорезали даже одежду. На самый беглый и поверхностный взгляд мне вроде бы подходило либо отравление, либо вскрытие вен бритвой, тем более я где-то читала, что резать вены по запястью просто наивно – их надо вскрывать в районе локтевых сгибов. Однако тут сразу же возникали новые проблемы: во-первых, где мне найти и купить яду, особенно если в карманах отыскалось ровно шесть копеек монетками по копейке и по две, а, во-вторых, совсем не хотелось долго и упорно истекать кровью в темном и неуютном, может быть, даже грязном и мусорном месте. С сожалением я еще раз пересчитала всю свою видимую наличность и отправила ее обратно в джинсы.

Время от времени к глазам подкатывала непрошеная волна кипящей соли, и в ту же секунду становилось неимоверно себя жалко. В такие моменты я применяла испытанное средство – начинала вспоминать изучаемых в школе героев «Молодой гвардии», выдержавших с честью неимоверные пытки в застенках гестапо и ни слова не проронивших, ни стона, ни вскрика – это всегда здорово помогало и возвращало обратно личную выдержку.

Наконец-то осенило: если отправиться на наше кладбище и остаться там на всю ночь, то тогда уж точно какой-нибудь манерный вампир, или же сине-черный человек в маске, или, на совсем худой конец, его синяя раздутая рука сделают все сами наименее болезненным образом в наиболее романтической обстановке, возможной в таком деле. Самой практически ничего делать не придется, и наверняка с этими монстрами можно будет как-то договориться по-хорошему. В конце концов, в подобной смерти присутствует нечто величественное: одновременно трагическое, мистическое и романтическое; весь наш класс станет мне после завидовать. Страшилками о синем человеке, синей руке и черном вампире дети повсеместно пугали друг друга на ночь, а я с ними воочию встречусь и, может быть, даже сумею слегка подружиться. Пусть потом все меня боятся и уважают!

Как начнут они завывать с придыханием: «У-у-у, летит синяя рука!», так я только звонко рассмеюсь и предложу тем же вечером встретиться с настоящей. Вот тогда и поглядим на их реакцию! Ах да, я же уже мертвая буду. Хотя постой, постой, а что, если заявиться к друзьям, родственникам и знакомым в виде этакого полупрозрачного, милого и слегка грустного привидения. Они замрут в страхе и изумлении, а я возьму и расхохочусь. То-то зауважают! У нас такого никто не может, смогу только я.

Тут я обнаружила себя добредшей до винно-водочного отдела районного «Продмага», где на углу одинокой башней высилась красно-металлическая телефонная будка с вечно взломанной и искореженной дверцей. Этот телефон-автомат по замыслу должен был служить для скорейшего вызова наряда милиции во время частенько случавшихся у дверей магазина мужских драк, потому его часто ломали и крушили, но и чинили столь же оперативно. Сама я ни разу не наблюдала, чтобы во время пьяного побоища кто-нибудь рискнул бы пробиться к этой будке с целью позвонить. И вдруг какое-то невидимое препятствие заставило меня остановиться около нее и замереть. Беспокойное сердце снова проявило себя, застучав с неимоверной силой. Эти густые, гулкие, басовые как, наверное, у Царь-колокола, удары гудели-разносились во все вселенски бесконечные уголки моего организма. Опять что-то непрошеное и беспокойное принялось во мне самозванно твориться и зреть, отбирая с таким трудом накопленную энергию решимости.

А что, если позвонить на работу маме? Она наверняка предложит приехать к ней в издательство или же сама отпросится у главного редактора и вернется сегодня домой пораньше. У какого-то развеселого и полупьяного прохожего я спросила который час.

Дядька глупо пошутил и ответил, что сейчас самое начало пятого. Ага, мамочка сегодня должна приехать около восьми, значит, ждать осталось менее четырех часов. Но нет, этого мне нельзя! Как невыносимо запрезирает меня бабуся, когда я наябедничаю на нее маме. Да и чем мама мне поможет? Она все время учится на разных курсах повышения квалификации и большую часть недели возвращается домой, когда я уже сплю. В субботу-воскресенье она пишет конспекты, делает заданные уроки и еще какие-то макеты для подработки. Потом только хуже все станет, ведь я-то все равно останусь с бабушкой.

А вот если позвонить отцу? Может быть, он сейчас рисует в своей мастерской? Может быть, он приедет за мной на своей нездешне красивой, иностранной, серебристо-седой машине и потом сводит в кафе «Сластена» и накупит разных пирожных: трубочку, корзиночку, эклер и рулетик? Вот это было бы здорово!

Я зашла в замусоренную хулиганами, всю изрисованную-исписанную ими же будку, к радости моей, трубку они еще не успели оборвать, и с воодушевлением накрутила номер в мастерскую своего признанного и талантливого папы. Потом долго-долго, пока окончательно не вспотело ухо, слушала меланхолично-протяжные гудки: никого там не было. Так, может, позвонить ему в квартиру на «Киевской»? Все нужные телефоны намертво высекались в моей памяти, совсем как на мемориальных досках, даже папин домашний, хотя я до того никогда отцу домой не звонила и ни разу не пыталась. Ну так что же: позвонить или нет?

Последняя наша с ним встреча состоялась больше года тому назад в мой прошлый день рождения. Всех трех своих дочек в бантиках и нарядных платьицах он повез в «старый» цирк на Цветном бульваре на представление с дрессированными медведями и тиграми. Тогда папа всем нам напокупал неограниченное количество мороженого, конфет и лимонада, а до этого подарил мне чудесные лакированные туфельки бордового цвета, красивые пластмассовые часы с подсветкой и хрустальными бусинками внутри и два альбома по искусству об эпохе Возрождения.

Сама тогдашняя программа мне невероятно понравилась, а таланты зверей просто изумили. А может быть, звери и лучше и умнее людей, но не хотят сразу это показывать? Я искренне начала подозревать, что так и есть в самом деле. Какая-то рядом сидящая худенькая и восторженная тетя из Швеции вдруг громко завосхищалась моей, именно моей, прелестной наружностью, добротой (в малознакомой, но желанной роли старшей сестры я действительно со всей ответственностью заботилась о двух других, совсем маленьких крошках: Кире и Вике) и веселостью.

В перерыве представления она сделала несколько моментальных цветных снимков, а узнав про день рождения, купила мне в подарок плюшевого мишку в кожаном шлеме советского танкиста и красной майке с серпом и молотом. Красивым ровным почерком добрая шведская дама написала мне свои пожелания на оборотной стороне самой лучшей из фотографий сразу на двух языках: английском и шведском. С английского отец сразу же перевел для меня вслух: «Очаровательной, сладкой малышке в день незабываемого представления в Московском цирке с пожеланиями огромной любви, чудесных приключений и великих путешествий от шведской тети Лизы. Пусть в твоей жизни, девочка, всегда светит солнце и поют птицы!» Я была особенно счастлива тем, что восторги шведской путешественницы по моему поводу видел папа. «Вот теперь-то, – сладко думалось мне, – теперь-то уж точно мне удастся завоевать его любовь. Ведь папа сам лично слышал, какая я хорошая!»

Бабушка мне потом сказала, что в жизни мне наверняка предстоит выучить не только английский, но и этот скандинавский. Она прямо как в воду глядела, откуда только все знала наперед…

Тут мой указательный палец начал наливаться неимоверной тяжестью. Оказывается, я уже вращала металлический диск телефонного аппарата и даже успела набрать несколько цифр. Внезапно в висках застреляли пороховые искры тогдашних прощальных слов отца.

Уже подъезжая к моему дому, он отчего-то остановил машину немного загодя и, опуская крупные веки совсем низко на глаза, медленно заговорил: «Ты знаешь, милая наша Вероника, ты хорошая девочка, но, пожалуй, в деле твоего воспитания и жизни мне правильнее всего самоустраниться. В данном случае действительно лучше ребенку не мешать, тем более что и твои родные хотят того же. Ты скоро вырастешь, выйдешь замуж, сменишь фамилию и перестанешь быть Селезневой… Нет, ничего у нас с тобой по жизни не получится; а так только еще больше гневить разъяренных хищников, цирк им устраивать!» А потом «талантливый и подающий большие надежды молодой художник Олег Игоревич Селезнев», как о нем говорили в недавней радиопрограмме, с глубокой нежностью во взоре посмотрел на двух других, уснувших на заднем сиденье от впечатлений дня, совсем маленьких дочек шести и четырех лет, поцеловал меня в лоб и высадил из автомобиля. Тогда я еще ничего не почувствовала, а весело выпорхнула из машины, радостно помахала ему рукой и, крепко прижимая к груди медведя и разноцветный заграничный пакет с подарками, ринулась домой поскорее показать маме и бабушке все свое чудесное новообретенное имущество.

Уже позже мне стало казаться, что с того самого дня отец окончательно стал избегать встреч со мной. По правде говоря, мама сама несколько раз звонила ему, и они о чем-то долго спорили. Нет, отцу я тоже совсем не нужна, мне остается только кладбище!

Дурацкий телефонный живоглот-автомат наотрез отказался выплюнуть назад мои две копейки, хотя я никому так и не дозвонилась.

А, ладно, попрошу у кого-нибудь лишнюю копеечку, чтобы войти в метро, а на трамвае прокачусь за так, хотя в принципе там можно и пешком дойти до Крестовского моста.

У метро я высмотрела одетого в дорогой костюм, с шелковым галстуком на шее мужчину, только что купившего роскошный букет роз, у него и попросила копеечку, которой якобы не хватило на стакан газировки. Мужчина лет тридцати пяти – сорока с загорелым, почти коричневым лицом внимательно посмотрел на меня, улыбнулся добрыми ярко-серыми глазами с веером разбегающимися под ними мелкими веселыми и светлыми морщинками и дал целый рубль.

В ближайшем киоске я сразу же купила два брикета мороженого из самых дорогих сортов: ленинградское эскимо и шоколадный батончик с орехами и с превеликим, непередаваемым словами удовольствием быстро-быстро их слизала. Совсем не часто мне разрешалось есть мороженое, взрослые до жути опасались фолликулярной ангины и прочих простудных заболеваний. Но теперь об ангине и простуде можно совершенно не думать, мертвые ведь ничем никогда не болеют, и сегодня ровно в полночь я перестану чувствовать что-либо вообще.

Глава 45

На кладбищах все всегда случается ровно в полночь, потому как вся нечистая сила отличается страшной пунктуальностью: и Вий, и вампиры-вурдалаки, и призрак кладбищенского сторожа, и дух Нетелфилды, и черные псы, и синий монах, и мертвая рука до полуночи мирно спят в своих трухлявых гробах или, если кому особо повезло – в каменных саркофагах, зато с двенадцати ночи они гуляют-развлекаются как могут и умеют до третьих петухов или до первых лучей солнца в тех крупных городах, где никаких петухов давно нет. Вообще-то справиться с привидениями можно, если их не бояться и особо с ними не миндальничать. Прежде всего следует твердо потребовать, чтобы они себя четко назвали по имени и доложили, на какие дела способны. Так, кажется… Да, так, ведь я читала… На надгробный камень следует положить монетку и в темпе румбы начать танцевать вокруг. Если во время танца обойти могилу ровно семь раз, то живущий внутри нее призрак непременно себя обнаружит, протянув свою ледяную, костлявую, туманно-призрачную руку синевато-зеленоватого цвета за монеткой, так как деньги нужны всем и лишними нигде не бывают.

Тут следует монетку быстренько подхватить себе обратно и ласковым голосом спросить у мертвеца защиту за денежку. Вурдалаки – самые противные, глупые и необразованные из всех обитателей инферно, обожают выкопать и тут же обглодать любой человеческий труп, даже совершенно несвежий и давным-давно захороненный. Ни в чем они не проявляют ни вкуса ни меры, a потому являются самой настоящей чернью загробного мира. Все остальные их слегка презирают и, уважая себя, никогда не здороваются. В некоторых кладбищенских монументах обитают «прожорливые демоны». Если тень случайного прохожего упадет на один из таких камней, то живущий в нем демон с маленьким и кривым огненно-красным телом, огромными львиными зубами и гнусавым комариным писком начнет регулярно приходить к человеку ночами и высасывать из него душу, пока тот не умрет. В местах, где регулярно появляются обитатели потустороннего царства, как правило, ощущается необычный холод, однако не такой, как просто зимний, а скорее становится очень промерзло, сыро и склизко, как в пору поздней осени, когда ничего не стоит простудиться. Так получается лишь оттого, что все виды призраков без исключения поддерживают свое образное существование путем отыскания и поглощения любых видов энергии окружающей среды, в том числе и живых людей, но вот кошек они не могут.

На нашем кладбище все опасные надгробные камни я знаю наперечет и удивляюсь, почему взрослые их не чувствуют. При входе на наше Пятницкое кладбище, прямо у самых ворот или на первом же перекрестке с центральной аллеи, чаще всего перед наступлением грозы, хотя бы до того ничто не предвещает непогоду, можно встретить четкий призрак пожилой цыганки, кутающейся в изодранную цветную шаль. Иногда ради спортивного интереса она пытается торговать полузавядшими венками и цветами, а однажды мама купила у нее какие-то семена.

Ко мне эта мертвая цыганка относилась исключительно хорошо и ласково, несколько раз предлагала погадать по ладони, а деньги брать отказывалась – только копеечку на память. Так же, как и я, она любила гулять по нашему кладбищу и находила его уютным. Цыганка рассказывала, что ее погребли в роскошном красном платье с двумя алыми розами: одна в волосах, другая – в руках. Потом один молодой солдатик из Афганистана как ее увидел, так сразу же предложил перелечь в свой просторный свинцовый гроб. Хотя он нравился не слишком, ей было жаль парнишку, у которого при жизни еще не было ни одной девушки, и потому она согласилась. Все время лежать в земле на самом деле скучно, вот поэтому она, Жасмин, время от времени скитается среди живых, и случается, что выпадают даже веселые часы. Ей, например, нравится с детьми болтать, потому что дети видят мертвых и умеют их понимать. Моя мама, и особенно бабушка, строго-настрого запретили отходить от них на кладбище так, чтобы они совсем теряли меня из виду, и с кем-то незнакомым здесь вести беседы, но не всегда я их слушалась.

Еще я твердо знаю, что если выкопать из могилы и присвоить себе какую-либо часть тела покойника, то его призрак станет обязанным тебе служить до тех пор, пока не вернешь обратно похищенную часть. Если же самовольно, чисто ради корысти взять с могилы что-нибудь мертвецу оставленное и подаренное, например цветы, еду или венок – то это просто глупо. Служить тебе он тогда не будет, зато начнет мелко пакостить, например насылать всякие хвори, болезни, неприятности и даже несчастья. Хотя такое зависит от прижизненного характера покойника; есть вероятность, что он ничего делать не станет и никак себя не проявит, если человек был добрый, щедрый, спокойный и миролюбивый.

По ночам на кладбище мерцает множество перемещающихся голубых огоньков – это крошечные добрые призраки умерших младенчиков.

Надо бы мне еще найти и вдосталь напиться сладкого молочного коктейля, пока есть такая возможность! Вдруг она у меня есть в самый последний раз…

За круглый латунный пятак с изображением герба в виде снопа колосьев я доехала до станции метро «ВДНХ», а неподалеку от центрального входа на выставку пересела в трамвай, идущий в нужном направлении, но платить за проезд не стала. Через несколько остановок по Крестовскому мосту я уже подъезжала почти к самым воротам кладбища, где с миром покоились бабушкины родители и ее младшая сестра. Предстоит ли и мне ночью к ним присоединиться? А как это обычно происходит? И легкий морозец пробежал у меня по шее и между лопатками.

Быстрым шагом я прошла мимо так хорошо знакомой церкви Вознесения Божьей матери и, свернув с главной аллеи на первую боковую, через несколько шагов оказалась у цели.

От покраски нашего дачного домика у мамы осталась банка желтой краски, поэтому наши могилка и ограда были выкрашены как-то по-пляжному ярко, привлекательно и задорно, отчего напоминали о жарком лете. Я вообще-то до сих пор немало удивляюсь, почему это могильники, памятники, склепы, плиты, надгробия и кладбищенские ограды всегда должны быть таких скучных и тоскливых, часто до безобразия противных тонов. Кому такое может нравиться, неужели умершим? Да не может быть!

Вот если бы раскрасить все это угрюмое хозяйство в разные нормальные, приятные глазу цвета: розовые, голубые, салатовые, персиковые, сиреневые и песочные, то насколько бы приятнее здесь сделалось бы всем. Зачем же взрослые люди так беспредельно лицемерят: гнетущими, мрачными красками неизвестно кому показывают-доказывают свою глубокую, якобы в вечные времена неутолимую скорбь? А ведь верно подмечено кем-то из классиков, что чем реже с любовью вспоминают и посещают ушедших родных, тем более наглядно стараются продемонстрировать случайным равнодушным прохожим свою вечную память.

Маленькой девочке Нике всегда было особенно интересно бесцельно шататься по аллеям покоя и скорби, разглядывать портреты покойных и читать пожелания их родственников, потому-то я отлично знала, чьи слова скорбящих чего стоят, даже несмотря на дороговизну и тяжесть поставленных ими мемориальных тумб и монументов или истерические всхлипы выбитых в камне прощальных напутствий. Тогда я еще умела чувствовать, что чувствовали бедные, всеми позабытые покойники, лежащие под всем этим безвкусным спудом.

А не лучше ли позволить и усопшим, и прохожим просто радоваться несравненному многоцветью этого мира?

Я уселась на нетесаную, почерневшую от дождей скамеечку, слегка откинулась назад, поудобнее привалилась спиной к соседней стелле из черного мрамора и устремила глаза к почти овальному просвету голубого неба над головой. Маленький кусочек изумительного бирюзового цвета высоко-высоко над головой, весь в дружеском сплетении кудреватых ветвей-рук, слал мне сверху свой добрый лучистый привет.

Стояло самое начало сентября: то самое обычно теплое, золотистое, милое сердцу бабье лето. Задумчиво кланялись еще цветущей земле белые лилии, притихли-притаились в кладбищенской траве светло-сиреневые колокольчики; узорчатые ласковые тени от вековых лип и кленов украшениями лежали на вросших в траву надгробиях.

Меня окружал лес каменных, гранитных и мраморных камней всевозможных форм и размеров; чугунные и стальные ограды вокруг большинства могильников; целое поле разноразмерных крестов и, куда только не падал взгляд, великое многоцветье искусственных цветов или венков из них же.

Тут всегда маленькие неудобные скамеечки, тут всегда ласкающая прохладная тень. Вековечная тайна покоя, несуетности и умиротворения хранится в таких местах, и ее влекущий легкий шепот доносит до ушей неспешный свежий ветерок. «Сила человека иссякает в час испытаний. Но есть сила, которая и слабых готовит к битве. Безмолвное спокойствие – вот имя этой силы!» – кажется, так говорила Джоанна Бэйли, а может, кто-то другой. Кажется, так готовили себя к испытаниям герои Фенимора Купера, Джека Лондона и Майн Рида.

Странно, но когда такая великая тишина льется в человеческое сердце, то невольно высыхают слезы, где-то далеко за горизонтом растворяются обиды и кроткое трепетное блаженство охватывает все твое существо. Боже мой, а действительно, почему такое беспредельное счастье вдруг пронизывает человека в спокойном и великодушном безмолвии?!

Мой созерцательный взор остановился на супертрудолюбивом, озабоченном важным делом тигровом мохначе, прилетевшем собирать нектар. С досадой, с сердитым ворчливым жужжанием полетел он прочь от мертвой сердцевины роскошной, но пластмассовой розы. Мертвое – оно всегда есть только мертвое и для жизни бесполезное, хотя все искусственное и ненастоящее своей яростно бьющей не в бровь, а в глаз пышностью или яркостью чаще всего во много раз превосходит все истинное и действительное. Вот я вижу, что даже трудяга шмель ошибся. А так почему-то только белоснежные бабочки-капустницы девичьими стайками кружились над еще зелеными холмиками, да большой черный ворон косил блестящим глазом-бусиной то на меня, то на пустынную тропу аллеи, гордо восседая на высоком, еще дореволюционном и похожем на большую печь монументе в честь купца первой гильдии Петра Григорьевича Похлеванова.

И прошелестел, меня почти не задевая, короткий грибной дождик.

Прячущаяся в деревьях уютная часовенка из красного кирпича, стекающая из крана на пересечении аллей тоненькая серебристая струйка воды, редкие вечерние посетители с торжественными букетами в руках – в таком заторможенном состояния просидела несколько долгих часов. Тут вдруг обратила внимание на мне неизвестные, всегда очень крупные кладбищенские ягоды, заманчиво краснеющие в густой мураве, решительно нарвала горсть и сразу же резко кинула ягоды в рот. Они оказались немного кислыми, но то было для меня пустое. Строго-настрого всегда запрещала мне бабушка что-либо подбирать или уносить с кладбища, уж тем более класть в рот, но сейчас все ее запреты отменялись навсегда.

Подняв глаза с ягод, я впервые обратила внимание и удивилась тому, как же всегда много на русских кладбищах могил совсем молодых ребят и девушек. Вот здесь со мной рядом целая плеяда: семнадцать лет – Максим, девятнадцать – Никита, пятнадцать – Андрей, пятнадцать – Леночка, шестнадцать – Катя, тринадцать – Ванечка, двадцать один – Леонид, еще раз двадцать один – еще один Андрей. Ах, опять я принялась думать, как не бережны, не добры и не ласковы взрослые к своим детям, пока те живы. Зато теперь плачут-рыдают, возводят гранитные стелы и мраморные статуи!

Сильно похолодало, солнце почти совсем скрылось, и страшное ощущение полной безысходности, собственной одинокости, ненужности и заброшенности острой болью вернулось в грудь и в виски. Меня начало затягивать в бездонный, абсолютно черный омут глухого детского отчаяния. Я больше не смогла себя сдерживать и зарыдала так же неудержимо, как всесокрушающее десятибалльное землетрясение или как завинчивается смертельный песчаный смерч.

Моя тетя Клава, миленькая тетя Клава, зачем же ты умерла? Ведь ты была такая добрая, такая ласковая, ты так любила меня. Если бы ты не ушла в сырую землю прошлым холодным летом, не сидела бы сейчас твоя ясноглазая Никушечка-резвушечка в этом промозглом, свинцово давящем, страшном месте и не готовила бы себя к жестокой и жуткой смерти. Все говорили, что я так на тебя похожа; гораздо больше, чем на свою родную бабушку – твою старшую сестру, и больше, чем на маму и на отца. Ах, все вокруг уверяли, что у нас с тобой – одно лицо, волосы и характер. Ты бы меня приютила в своей квартире, накормила бы чем-нибудь вкусненьким, напоила бы чаем с малиновым вареньем, закутала бы в бежевую, тонкую, красивую и теплую итальянскую шаль с кистями, и все как-нибудь бы да наладилось. У тебя не было своих детей, ты гордилась мной и все мне прощала. Зачем же ты так неожиданно ушла, как ты могла меня так бросить?! Сделай же что-нибудь, разве теперь ты совсем не чувствуешь, что твой резвунчик пропадает! Ну, пожалуйста, так не оставь меня здесь одну! Спаси меня, добрая тетя Клава! Приди и спаси отсюда!

Как-то странно затрепетали красноватые листочки молоденьких кленов в отдалении, медленно зашевелились голубые метелочки высоких пышных трав вокруг фигурки каменного ангелочка; зато все вокруг, наоборот, испуганно затихло в неумолимом дотоле процессе погружения в туманные и сизые, уже совсем по-осеннему стылые сумерки. Я вздрогнула всем телом и насторожилась, еще плотнее прижав к голове обостренно чуткие ушки. Однако нет, никого кроме меня на кладбище уже не было. Давно сидят дома все живые родственники погребенных, оставив их перед лицом вечного безмолвия. Живые включили торшеры и телевизоры, пьют чай и разговаривают, а я осталась здесь совсем-совсем одна. Не живая и не мертвая! Как же холодно!

Но нет, со мной был тот скульптурный ангелочек: превеселенький, с лукавой улыбкой на полненьких каменных губках, игриво приложивший к щечке в ямочках пухленький пальчик. Он совершенно не годился в компанию вечно скорбящих, вечно печальных кладбищенских украшений. Он изначально задумывался как явно парковая скульптура: резвый языческий амурчик – греко-римский бог любви, но чьим-то желанием оказался установленным здесь. У амура слегка отбит кончик носика и совсем отбита правая рука, но, похоже, его самого это ничуть не огорчало. Кто же захотел иметь такого веселого ангела над вечным покоем? Неужели же это сами родители того умершего в самый канун Первой мировой войны мальчика: полуторагодовалого Гоги Церетели. Я подошла к могилке малыша поближе. А вот и сам Гога: розовое, фарфоровое и уже изрядно поцарапанное фото давно вышедшей из моды овальной формы очаровательного, кудрявого и пухленького мальчика Гоги (Георгия), так никогда и не ставшего взрослым, было вкраплено в постамент ангела. До чего же удивительно читать, что на самом деле этот прелестный ребенок на целых семь лет старше моей бабушки. И может статься, даже хорошо ему оттого, что он умер рано, а то ведь все равно бы погиб на какой-нибудь войне и не имел бы ни каменного ангела, ни фотографии, ни цветов, и родные понятия бы не имели, где он похоронен.

Запоздалый, непонятно откуда взявшийся лучик розоватого цвета, пройдя сквозь зыбкую, темную, уже сонную листву упал на губы каменного мальчика. Поток теплого воздуха мягко пошевелил мои волосы. Губки ангела дрогнули и начали бесшумно раскрываться в еще большей улыбке, а глазки… глазки… Каменные веки медленно-медленно поднялись, и огромные карие, с блестящими голубоватыми белками, совершенно живые глаза задорно посмотрели прямо мне в лицо. Я зачарованно придвинула свои губы к устам мальчика, предельно завороженная его дивно влекущим взглядом, и крепко его поцеловала. Мой язык ощутил вкус пломбира… Чья-то большая сильная рука уверенно, но необычайно мягко легла на мое плечо…

Тело мое вздрогнуло от неожиданности, однако и тени страха в душе не возникло, а, наоборот, и по груди, и в животе разлился удивительный покой, уверенная радость и любопытный интерес. Достаточно настороженно, низко голову наклоня, я обернулась, хотя никто меня не торопил.

– В девять часов вечера, милый ребенок, кладбищенские ворота запираются. На кладбище никого, кроме тебя, не осталось. Настала пора идти домой, милая девочка.

Рядом со мной стоял спокойный, довольно молодой батюшка в длинной черной рясе и кремово-бежевом пиджаке. У него была кудреватая русая бородка клинышком и удивительно голубые, как кусочек летнего неба, глаза. Если бы сейчас был день, а не вечер, то я бы могла подумать, что небесная синева просто-напросто просвечивает сквозь его лицо.

– Но мне больше некуда идти. Я пришла сюда, потому что собиралась здесь остаться на ночь.

– Так тут похоронены твои родители, милая моя отроковица? Как, дитятко, тебя зовут?

Голос этого священника прямо струился почти физически ощутимыми вибрациями светлого и ласкового сочувствия, доброты и внимания, а сам он будто бы волнообразно излучал нежно-золотистое сияние. Казалось, где-то глубоко внутри в нем скрыта специальная энергетическая машинка или лазер. Мне не вспомнилось, когда другие взрослые люди вызывали во мне подобные чувства; вот те же самые собаки, лошади, кошки, даже быки, даже свинки – это да, но люди – разве что иногда мама и теперь уже давно – тетя Клава…

Дольше я не смогла выдерживать его жалости и повторно залилась слезами, сбивчиво рассказывая ему про себя все. У священника нашлось время выслушать меня до конца, никуда не торопясь.

А после отец Климент взял меня за руку и, крепко держа (или это я так крепко за него держалась?), повел меня с кладбища прочь. Он остановился лишь для того, чтобы запереть старинные витые створы тяжелым черным ключом, каких я никогда прежде не видывала. Я смирно осталась стоять рядышком, как вдруг совершенно явственно увидела, как за оградой на перекрестке трех аллей знакомая цыганка, весело попыхивая трубкой, задорно помахала мне на прощанье кончиком своей цветастой шали. Как же это я ее сегодня раньше не приметила? Самым уголком глаза я покосилась на занимающегося воротами батюшку, но вскоре поняла, что скорее всего ввиду занятости делом цыганку за оградой всего шагах в десяти от нас он просто не видит.

Отец Климент подвел и посадил меня в свою почти совсем новую «Ладу» цвета «белой ночи» – автомобиль моего папы был точно того же цвета, и только тут я ощутила всю смертельную усталость прошедшего дня. Великое напряжение в момент схлынуло одной могучей волной; тело наливалось совершенно чугунной, однако при всем том теплой тяжестью и отказывалось сколько-нибудь шевелиться; глаза слипались, как клеем смазанные; голова сделалась совсем пустой, как аналогичный горшок Винни-Пуха, и я начала просто проваливаться в глубокую, дальнюю и синюю дрему без всяких сновидений. Смутно припоминается лишь то легкое удивление, что батюшка привез меня не на квартиру, а в скрывавшийся в самой сердцевине лабиринта из высоченных современных многоквартирных башен большой деревянный дом с высоким резным крыльцом, хотя мы доехали до него очень быстро и, следовательно, по-прежнему находились почти в центре Москвы, а не за городом. Помню, удивило, что в той семье оказалось много детей: то ли четверо, то ли пятеро. Его матушка попыталась меня накормить, но я хотела лишь лечь спать и потому съела лишь один вкусный и теплый пирожок с капустой и грибами.

Вроде бы я им зачем-то стала говорить, что я пионерка и член совета дружины своей школы, а совсем скоро стану комсомолкой и как я тем горжусь. Меня уложили на высокую, всю в кружевах и с запахом лаванды постель; я подобные кровати видела только в фильмах про деревню. Постельное белье было сильно накрахмаленным и оттого жестким. Совсем последним проблеском сознания стало страстное желание услышать бабушкин голос, рассказывающий на ночь сказку. Боже мой, как же я успела соскучиться по ее ежевечерним волшебным рассказам! Как мне их сейчас не хватает! Ах, как же я хочу очутиться у себя дома в своей собственной мягкой постельке и прижать к себе, и прижаться самой к своему любимому серенькому зайчику Тепе.

Потом, неизвестно каким образом, я вдруг очутилась на руках у мамы. Она сильно плакала и осыпала мое лицо поцелуями (я слизала несколько соленых и теплых слезинок с ее щек), а стоящий в дверях священник и бабушка о чем-то тихо беседовали. Да, когда-то очень, очень давно это было так!

По небу Норвегии щедро разливалась предвечерняя дымка оттенка теплого топленого молока. Уже начали зажигаться – чуть пугливо трепетать огоньки света в примогильных фонариках… А ведь могилки маленького Гоги, равно как и каменного ангелочка, больше не существует. Наверное, я – самая последняя из живущих, кто еще помнит, что такой малыш когда-то родился на этот свет, и кто чувствует, что его тельце все еще покоится на том же месте. Но теперь бедняжке приходится соседствовать с каким-то крутым, мордатым мафиози. А на месте ангела лежит грандиозная плита из ослепительно-черного гранита, на ней стоит стела в виде куска Кремлевской стены, а на ее фоне самодовольно высится плечистый монумент с удивительно дебильным выражением лица (то ли он на самом деле такую физию имел при жизни, то ли скульптор схалтурил) в двубортном костюме.

Примерно через год я вновь сильно повздорила со своей строгой воспитательницей и опять убежала из дома ей, крутонравной, назло. Это произошло после того, как она несколько раз подряд заявила мне: «А здесь, внученька, твоего пока ничего нет, и поэтому все не для тебя. Вот пойди и сама заработай…» Ух, как жутко я была на нее зла, действительно «демон – а не ребенок».

В тот свой побег я наткнулась на также сбежавших из дома и таких же, как я, неприкаянных братика и сестричку примерно на год и на два помоложе меня.

Родители их были беспробудными пьяницами и в сердцах частенько желали своим собственным детям пропасть пропадом. Некий мужчина вида помятого и подозрительного, но заявивший, что он режиссер-телевизионщик, специализирующийся на фильмах про детей, начал нас троих уговаривать пойти к нему жить. Брат с сестрой согласились очень скоро, потому что он щедро угостил нас пирожными и конфетами. Лично мне он не понравился. Я до сих пор не терплю в людях сладострастного облизывания губ с противным причмокиванием и пусканием слюней, бегающих припухших глаз и мелкого подрагивания пальцев, желающих во что бы то ни стало тебя коснуться и ощупать.

Как маньяки-садисты безошибочным внутренним чутьем подбирают себе несчастные жертвы, сознательно или бессознательно ищущие себе наказания, страданий или гибели, так нечто свирепое внутри меня, наверное, частица крови моей родной бабушки, страстно возжелало отыскать в большом городе подобного изувера и примерно его наказать, чтоб впредь неповадно было. Не поднимая глаз, чтобы не выдать их абсолютно волчьего (я-то знала точно, я чувствовала!) голодного огонька, я тоже согласилась пойти вместе со всеми. Мерзкому мужику (как я теперь понимаю, он фотографировал и снимал кустарные порнофильмы с участием детей) досталось «на орехи» после одной небольшой, но для него неожиданной и ловкой моей выходки. И тех малолетних братишку с сестренкой и других возможных будущих детишек-жертв я наверняка спасла, чем до сих пор немало горжусь. Подробности того самосуда вспоминать не люблю, что-то меня до сих пор блокирует.

Я действительно иногда умела быть безжалостной. Особого выбора у меня не было – во что бы то ни стало надо было научиться скрывать свою безмерную нежность к миру, от которой меня иногда бросало то в дрожь, то в слезы. Три высокие чистые страсти странными методами, а сумела-таки влить в мое сердце бабушка Таисия Андриановна: страсть к свободе, к искусству и к любви. Им-то я и покоряюсь на своем жизненном веку…

Я слегка поежилась от предвечерней свежести, поднялась со скамеечки и направила неверные стопы свои к санаторию-профилакторию. Сразу подумалось: «Сегодня перед сном надо будет заскочить к Грете, а то уже третий день виделись с ней лишь издали или мимоходом». А по дороге в голове осенним листопадом зачем-то прошелестела грустная, одинокая и болезненная до острого холодка в груди мыслишка: «А как, оказывается, были правы родители Вадима, когда внушали сыну, что я девушка из неспокойной, безотцовской и оттого наверняка со скрытыми неблагополучиями семьи. В принципе я такая и есть, с этим и придется уйти в могилу – самый настоящий луч тьмы в этом светлом царстве, так выразился бы обожаемый мною гений Венечка Ерофеев. Вот!» И медленные слезы сами собой заструились по моим озябшим щекам.

Глава 46

Я, по своему обыкновению, тихонечко поскреблась в дверь Гретиной комнаты. Немка громко, голосом резким и четким, по-английски сказала: «Да, войдите!»

Моя германская подруга сидела на кровати и то ли шила, то ли штопала что-то очень и очень объемное цвета розово-серого и в серебре. В комнате ее сильно пахло чем-то невероятно сладким, несколько напоминающим запах в церквях во время богослужений. На мое появление в комнате она практически никак не отреагировала, продолжала так сосредоточенно орудовать иголкой с ниткой, как будто бы это было самым важным делом ее жизни. А я, весьма удивленная таким прохладным приемом, так и осталась стоять возле двери, растерянно переминаясь с ноги на ногу.

– Вот решила сшить гардины в дом своей старшей дочери… Я завтра уезжаю отсюда в Швецию, Вероника!

Минут через пять молчания она наконец-то решила меня проинформировать и снова сосредоточенно углубилась в свое рукоделие.

– Да как же так?!

Я сделала широкий шаг вперед и прямо так с ходу опустилась на близстоящий стул, чуть было не промахнувшись мимо него.

– Как же так, а я ничего не знала. Так прямо завтра?

– Да, завтра в пять утра.

Грета сказала, как отрезала, совсем непривычным для меня, сухим и жестким тоном. Через минуту она слегка смягчилась и снизошла добавить гораздо более мягко:

– Первое время будем с Рихардом жить в доме Анны, моей старшей дочери. Потом опять начну работать и куплю нам с сыном собственную квартиру в Гетеборге.

Потом она опять надолго замолчала, словно позабыв о моем присутствии. Я даже не знала что и думать! Внезапно, будто вспомнив нечто весьма важное или занимательное, немка сильно оживилась, порозовела лицом и заблестела на меня близорукими серыми глазами-окошками в смешных старомодных очках.

– Да, кстати, ты читала в сегодняшнем «Афтенпостене» статью о новом витке «лососевой войны» России с Норвегией? – с малоясным для меня воодушевлением обратилась ко мне Грета, сдвигая с глаз на макушку свои большие и круглые, очень похожие на глаза стрекоз очки. – Как забавно: ваши в очередной раз отказались закупать норвежскую рыбу и выставили жесткий ультиматум бедным норвежцам на соответствие их рыбных заводов новым русским стандартам по переработке и хранению улова. Что-то тут явно не то: вначале милые твои соотечественники нашли в невинном норвежском лососе столько тяжелых металлов, что вообще было непонятно, как он мог плавать в море и не тонуть; затем они обнаружили поддельные сертификаты качества рыбного сырья; теперь вот стандарты норвежские устарели… Я сама что думаю: я раньше читала, что русские желали собственный рыбный завод строить на Свалбарде, норвежцы были очень даже «за» и планы русских с энтузиазмом одобрили; но потом почему-то решили начать «тянуть резину». Теперь ваши крутые ребята им, видно, мстят как могут. Любопытно было бы узнать, почему это русским так важна та рыбная фабрика. Ты ничего про то, случайно, не слышала?

– Грета, милая, газеты норвежские я теперь очень редко читаю, мало чего хорошего они пишут, на мой взгляд. Но если бы и читала их каждый день, то историями о «металлических» лососях и проблемах с рыбными фабриками точно пренебрегла бы. Что мне до них!? Думаю, мы с тобой способны найти гораздо более интересные, душевные и глубокие темы для обсуждения, а они все и без нас разберутся и со своей рыбой, и с заводом.

Еще минут пять помолчав (как-то странно не клеился сегодняшний разговор), немецкая фрау вдруг объявила четким и правильным, но совершенно бесстрастным голосом хорошего диктора:

– Шведское телевидение в лице Лассе Велдеборна разыскало-таки мою настоящую мать в Штатах. Послезавтра буду с ней встречаться, а они будут снимать.

– Я рада за тебя, Грета, – растерянно ответила я. – Представляю, как ты счастлива! Вы ведь столько лет не встречались…

– Ну, уж не будь совсем наивной девочкой, Вероника! Уже более полувека прошло, как мы с матерью не виделись. Я смутно ее помню. Да и она меня наверняка. Маме Анне почти восемьдесят. Теперь главное, чтобы эти чересчур шустрые телевизионщики не довели бы старушку до шока своими идиотскими расспросами, ведь для них это просто очередное коммерческо-развлекательное шоу. Они и есть настоящие дети дьявола. Вот!

Грета вновь надолго замолчала и стала подробно всматриваться в только что выработанную ею на бахроме нитяную строчку. Я же продолжала сидеть на стуле около нее, как потерянная. Я была совсем ей чужая, нет, даже хуже: меня как будто бы совсем не существовало и не присутствовало в ее комнате. Будто бы я сделалась невидимым и прозрачным воздухом. А может быть, ты и сделалась, а, Вероника?

– А как же я, Грета? А что со мной? – наконец решилась спросить я. Боже мой, как тихо и печально прозвучал мой собственный голос.

– Как же ты?.. А ты так: если хочешь, чтобы мир вокруг стал хоть чуть-чуть похожим на тебя – а у человека нет и не может быть никакой иной цели, – щедро отдай этому миру все, чем владеешь. Эти слова сказал сам святой Франциск. Вот и ты просто делись: делись добротой, энергией, знаниями, умением, талантом, улыбкой, красотой, деньгами. Всем делись – всем дари, вот тогда твоя жизнь станет богаче и интересней. Я знаю – то напряжение, в котором ты живешь постоянно, пересиливая свои страхи, делая их по возможности незаметными для окружающих, отбирает много сил. Но победа над ними уже сейчас проявляет и воспитывает в тебе такую ни с чем иным не сравнимую внутреннюю силу, которая самим человеком едва ли осознается, но всегда ощущается всеми другими в его присутствии.

– Да какие там знания-умения, энергия и внутренняя сила, Грета? Какие таланты и деньги? Да у меня ничего нет! Я беднее церковной мыши и живу на норвежское пособие для нищих. И не в моем психологическом и душевном состоянии расточать вокруг неискренние улыбки. А до твоих святых Моник, Терез, Августинов и Францисков лично мне, если признаться совсем честно, далеко – как до неба, если не дальше. Никогда, даже отдаленно, мне не сделаться похожей на них и бесполезно пытаться. Еще я хотела бы спросить тебя…

– Не надо все воспринимать так примитивно, Вероника. Богатство – это ведь просто стиль существования, это скорее процесс, это свойство, это неотъемлемое личное качество – точно такое же, как ум, красота или талант. Это, наконец, просто энергия души. Например, никогда не бойся растратить любовь. Чем больше будешь ее отдавать, тем больше тебе лично и достанется. И постарайся строить свою жизнь, как великолепный белокаменный храм, предназначенный Богу, – вот тогда тебе будет не стыдно заглянуть ей прямо в лицо. Слаб духом и низок человек, если он мечется по жизни в поисках виноватых. Запомни, Вероника, никогда не надо думать, что жизнь…

– Грета! – решительно перебила я ее морализаторство, теряя всякое терпение. – На прощание скажи мне правду: удалось Гитлеру бежать из осажденного Берлина и подставить вместо себя двойника или он действительно покончил с собой в бункере. Ведь отец тебе об этом наверняка рассказывал. Если кто-то и мог устроить побег для фюрера, так это точно был Генрих Мюллер и никто другой!

Достаточно часто немкины излюбленные сентенции религиозно-экзальтированного характера казались мне рассказами не к месту и слегка раздражали, а иногда даже выводили из себя. Зато я хорошо знала, что ее в принципе довольно легко переключить на другую излюбленную тему, а именно: на небывалую незаурядность горячо любимого папы.

– Хорошо! – Запнувшись на полуслове и чуть-чуть помедлив, она заглотнула мою примитивную «наживку». – Ладно, скажу, что сама знаю. Мне он, Вероника, ответил так: «Адольф сейчас на небесах изучает «Капитал» Маркса. Сейчас изучает на иврите, а затем изучит на идише. А позже он возьмется за «Талмуд» на языке оригинала. То есть он в Раю с евреями». Хайриш Мюллер, моя дорогая, с самого начала знал, что Гитлер страдает психическими аффектациями, и никогда не делал на Адольфа слишком серьезной ставки. Глупость и недалекая примитивность никогда не были самыми сильными качествами моего отца.

– Так, значит, в бункере наши нашли обгорелый труп настоящего Гитлера? Так он настолько оказался силен духом, что даже не сделал попытки скрыться? Я этому не верю!

– Это ты уж сама думай, девочка. Да, чуть не забыла! Я на прощание и память приготовила тебе подарки.

Наконец-то Грета оторвалась от своего шитья, поднялась с кровати и достала с полки древнего вида маленькую бархатную коробочку бордового цвета с залысинками. Коробочке, которую она протянула мне, было на вид никак не меньше пятидесяти лет.

Я с огромным удовольствием (Ох, до чего же я обожаю подарки! Тем более что мне уже «лет сто» никто ничего не дарил) ее сразу же открыла и, ойкнув от радости, извлекла на свет маленький золотой кулончик в виде солнцеворота, но не нацистского, а закрученного в противоположную сторону, с шестью лапками и голубым эмалевым глазом посередине. А еще там же нашлось тоненькое, но удивительно изящное колечко в виде трех переплетенных змеек.

– Такой солнцеворот – это древний тотем огнепоклонников Персии. Означает солнечное процветание, изобильное счастье и цветущее раскрытие в полноте всех жизненных сил и устремлений, – между тем довольным голосом повествовала стоящая рядом со мной дарительница. – А три змейки – персидский женский символ соединенных в абсолютной гармонии мудрости, терпимости и надежды.

Я не стала расспрашивать, что именно имели в виду персы, нарекая змею символом женских надежд, а быстренько отцепила с шеи подвеску, еще Руне подаренную, и продела во вполне современную цепочку белого золота новый подарок – мистический знак людей доантичных времен. Потом попросила Грету помочь застегнуть замочек.

– Тут для тебя я приготовила набор постельного белья. Будешь теперь спать как принцесса.

С этими словами добрая и щедрая женщина протянула мне завернутый в блестящую подарочную бумагу небесно-голубого цвета и одновременно весь в бумажных розах и лентах пакет.

Там я обнаружила шелковые, солнечно-сияющие, в золотых полосах пододеяльник, простыню, наволочку и коротенький халатик. В порыве самых искренних чувств я обняла свою попечительницу, крепко прижавшись к ней и телом и лицом. Грета осталась недвижимой и как бы безучастной к моим пылким объятиям. Она лишь подставила мне для поцелуя свою неожиданно холодную, как будто из морозильника, щеку, да и то как бы даже нехотя.

– Ну, ладно, ладно, милая девочка. Сейчас поздно, а мне завтра рано вставать. Прощай, Вероника!

– До свидания, Грета. Огромное спасибо за подарок и за все! Счастливого тебе пути. А давай я тебе стану писать на адрес твоей старшей дочери? Его-то ты ведь знаешь и можешь мне написать прямо сейчас. И потом, от Осло до Гетеборга всего несколько часов езды на поезде или автобусе, так я могу приехать тебя навестить.

– Прощай, Вероника, и помни: «Бог всегда видит правду сердца». И постарайся никогда не иметь дела с людьми, которые заставляют тебя чувствовать себя виноватой.

С этими словами она заперла за мной дверь своей комнаты.

«Эх, зря я не спросила, на что в образе змеи надеялись древние персианки. Может быть, женщина должна быть мудрой – как змея, терпеливой – как змея, ловкой – как змея и, как змея, никогда не терять надежды. Но отчего же как змеи? Неужели мы – такие опасные создания? – раздумывала я по пути к себе, радостно любуясь ярко сверкающим под сиренево-холодноватыми переливами света неоновых ламп Аскер Бада обручем на безымянном пальчике своей правой руки. Тут меня остановила-осенила внезапная мысль. А ведь бедная одинокая душа Греты днем и ночью поэтизирует образ шефа гестапо, воображает, как отец невероятно ее любил; сама, наверное, сочиняет о нем всевозможные легенды. Этим и живет! О, как я ее понимаю…

Глава 47

В самом деле случается так, что сны-дремы ночные приходятся абсолютно, как говорится, «в руку» и становятся явью, хотя и в несколько «перпендикулярной» плоскости. Сама раньше читала об этом, но особо никогда не верила и не задумывалась. А тут вдруг… Руслан. Мне так изумительно хорошо и сладко спалось в ночь с пятницы на субботу. И сон снился расчудесный: будто бы я опять во Вронницах, нашем зимнем студенческом лагере, вместе со всеми своими милыми друзьями юности. Даже чудная моя Майка – школьная подружка во сне тоже была со мной, как и много-много лет тому назад на самом деле.

В качестве суперактивного члена институтского комитета комсомола и Ленинской стипендиатки нашего института я сумела выбить путевку и для своей лучшей подруги; тем более что влюбленный в нее по уши Марат в качестве профорга нашего курса очень в этом деле посодействовал.

Во сне все мои чувства обострились до крайнего предела. Я снова очутилась в самой счастливой поре своей жизни и просто купалась в волнах золотого студенческого веселья, как наяву.

– Ну и кто из вас, девчонки, отгадает мою загадку? – кричал нам темный, высоченный силуэт Руслана на фоне по-сказочному зачарованного, по-волшебному охрусталенного, для пущей красоты слегка припудренного беленькими, пушистенькими, холодненькими снежинками и залитого поздне-январским лимонно-серебристым светом леса. – Глупый пингвин робко прячет…

О, как ослепительная яркость бледно-голубого неба высоко над нашими головами и бодрящая морозность воздуха проясняли и взор, и дух, и мысли.

– Тело жирное в утесах! – безудержно резвясь, отвечала раскрасневшаяся на морозце, слегка растрепавшаяся темными и пышными кудрями своими Майя, тут же со вскриком «Ах!» бухаясь с обледенелого пригорка и застревая длинной синей лыжей в расщелине старого пня.

– Оружие, документы, акваланг… Прячет в тех же утесах, – громко веселилась я и тут же всем телом впечатывалась в по-королевски роскошный сугроб цвета белой ночи, но еще сохраняющий нежнейший розовый флер студеного зимнего утра.

– Ну тогда уж сразу заначку от супруги! – в положении лежа еще более закатывалась от смеха лучшая подружка.

– Все не так, девушки. Не можете угадать! Правильный ответ на загадку такой:

Глупый пингвин робко прячет,

Умный смело достает…

Теперь с вас, дорогие раскрасавицы, причитается крупный штраф.

– А штраф в каком виде? – завизжали мы с Маечкой одновременно.

– В каком виде это я вам в нашем корпусе подробно опишу. Вон там ба-а-льшие поклонники ваших неисчислимых прелестей вас потеряли и со всех ног, вернее лыж, несутся сюда. Стало быть, соревнование закончилось…

И то странно, что даже запахи мне снились, да так явственно…

Все девчонки тогда любили душиться модными польскими духами «Может быть!». Кстати говоря, неплохой был запах, ничуть не хуже запахов сильно разрекламированных французских духов. А я к тому же частенько пользовалась подаренными бабушкой, ее любимыми «Красной Москвой»; подаренными мамой, ее любимыми «Мажи Нуар» (по-русски «Черной магией») и подаренными маминой лучшей подругой, добрейшей редакторшей тетей Олей, «Майским ландышем». Запах ландышей, моих самых обожаемых цветов, до сих пор люблю больше прочих, а французские «Флер ди Наиссансе» напоминают те, советские, «Майский ландыш». Именно в глубоком сне я уловила и легко различила все мельчайшие оттенки и нюансы каждого из запахов так, как никогда до того наяву. Хотя во все поездки я всегда возила с собой разные флакончики по той простой причине, что и доныне терпеть не могу каждый день использовать один и тот же аромат. По мне, так нет ничего более скучного!

Женский запах, как и одежда, должны подходить не только строго к случаю, но и под настроение данного текущего дня. Можно себе вообразить, чем и как на самом деле благоухала наша девичья комната, если некоторые барышни, втихаря от строгих преподавателей кафедры физкультуры и физвоспитания, к тому же покуривали под одеялами. В палате же нас было шестеро.

Но мне-то снился аромат неповторимо божественный: дивная смесь запахов моря, леса, спелых темно-бордовых вишен, зеленых «антоновских» яблок, свежего альпийского ветра, веселого ромашкового поля, совсем недавно скошенной и собранной в гордые стога травы. Мне причудилась настоящая симфония благоуханий. Так и только так должно благоухать и пахнуть в настоящем райском саду!

Каждый вечер играли мы с нашими мальчиками в самые разнообразные и преувлекательнейшие игры, в «кис-мяу», к примеру, или «бутылочку». Однако про нас не стоит думать что-то плохое, ибо наши невинные студенческие развлечения имели мало общего с порнографическими забавами нынешнего юношества.

Зеленая бутылочка крутилась по кругу и выбирала, с кем целоваться тому, кто ее вращает, и только. Смешно, что когда вращать бутылочку выпадало Вадиму, она каким-то непостижимым образом почти всегда останавливалась на мне. Интересно, как это он только ухитрялся?

Правила «кис-мяу» были куда более изощренными: водящий отворачивался от остальных, а в это время помощник показывал пальцем на каждого участника. Наконец водящий или водящая говорили «мяу», и на кого в тот момент показывал палец, того и нужно было целовать. Тогда помощник спрашивал у водящего: «А какой цвет?» Белый у нас означал воздушный поцелуй, желтый – поцелуй ладони, зеленый – руки, голубой – в шею, розовый – в щеку, красный – в губы. Правда, только девочки называли разные цвета, а ребята сразу говорили красный, и было нам до рези в животе каждый раз смешно, когда девушке надлежало поцеловать мужскую руку или парням предстояло лобзать друг друга. Еще кто-нибудь иногда шутил – черный, хотя в нашей игре черный вовсе ничего не означал, ну, может быть, слегка намекал…

Кроме того, мы с девчонками наряжались в разнообразные фантазийные наряды, созданные из полотенец, занавесок, любых других подходящих к случаю шмоток из наших же чемоданов, а один раз – даже из запасного Красного Знамени с серпом и молотом из лагерной Ленинской комнаты. На головах друг друга мы сооружали суперпрически, щедро увитые бусами, цепочками, кружевами и колготками; украшенные брошками из стекляруса, вилками из нержавейки и перьями каких-то птиц, скорее всего ворон. В таком экстравагантном виде нам нравилось демонстрировать себя мальчишкам в виде почетных призов.

«О, Пэри, дух пещеры, царица ночи, звезда всех морей и пустынь, владычица великих достоинств и прелестей, появись – о, Великолепная! Явись простому смертному во всей своей красе!» – каждый божий вечерок, часиков около шести, то есть примерно через минут сорок-час после полдника, начинал настойчиво гундосить чей-нибудь густой бас за дверью. И, согласно жребию, одна из нас должна была явиться в коридор для страстного поцелуя и последующего пылкого объятия в чем-то вроде ажурных чулок, кружевной скатерти вокруг бедер и короткого блестящего топика в виде, например, шарфика с модным тогда сверкающим люрексом. И с фантазийной прической, само собой, в виде вороньего гнезда… Эх, до чего же замечательными, полными забав и куража, были наши каникулы! Кстати сказать, такие экзотические появления юных дев были особенно любимы чеченцем Русланом.

А еще он, как и Вадим, обожал играть в «Монополию». Собирались чаще всего в нашей девичьей палате, но иногда и у мальчишек, и принимались за эту увлекательнейшую игру в главного собственника все вместе: шесть девочек и девять парней. В конце концов сражаться оставались неизменно двое: Руслан и Вадим, а остальные благополучно выбывали по ходу дела. Эти двое стояли «насмерть» и были готовы сражаться до победного конца за каждый магазин, казино, банк, дом, электростанцию и даже за самую малюсенькую водокачку, не дающую в игре почти никаких очков и процентов. Им просто сам принцип был невероятно важен.

В спортлагере, что естественно, юноши вечерами играли в шахматы, настольный теннис и бильярд, иногда уходили в морозную темень покататься на лыжах, в то время как девушки что-нибудь художественное тихо себе шили, вязали, читали, пели или болтали между собой. Но в половине восьмого все «как штык» собирались в нашей девичьей комнатке для веселых переодеваний.

По средам, пятницам и субботам отчего-то желающие казаться невероятно строгими, серьезными и авторитетными молодые учителя физкультуры устраивали дискотеку, где чаще всего включали «Саймона и Гарфункеля», «Юрайа Хип», «Квин», «Бони М», «АББУ» или им подобные хиты семидесятых.

С какой же удивительной, но мягкой силой прямо в танце Вадим прижимал меня, а рядом топчущийся почти на одном и том же месте Марат долго и упорно прижимал к себе совсем истомленную Майку, что-то нежное шепча ей на ухо и бережно сдувая с ее виска завиток почти синих волос. Прыгали по стенам и полу разноцветные мячики чувственных дискотечных огней; лились медленные, влекущие и зовущие в чьи-то объятия звуки; едва-едва двигались темные силуэты танцующих в обнимку пар. Ах, какая же изумительная духота в зале! Волшебная сладкая духота, так плавно перетекающая в упоительнейшую из всех существующих прохлад, в легкий и соблазнительный девичий смех, в доверчивый, еще полудетски наивный шепот; в молодые мужские, безумно жаркие и неустанно куда-то стремящиеся руки. Мою собственную открытую шею, словно тончайшим газовым шарфиком, неутомимо обвивало такое же обжигающе горячее, но в то же время неописуемо нежное дыхание партнера. И только Вера и Таня нарушали всеобщую дискотечную гармонию периодическими поросячьими взвизгиваниями, будто бы их сильно щекотали и тем самым здорово смешили остальных присутствующих. Две наши подружки всегда старались оставаться правильными и приличными девушками в любой сложившейся ситуации.

Кружащаяся совсем рядом Майя вдруг открыла глаза, в свете переменчивых огней, ярко блеснув крупными перламутровыми белками, и с шутливым грудным смешком тыльной стороной ладони заботливо вытерла пот со лба своего Маратика.

Вадим в очередной раз еще крепче притянул меня к себе. Я, ответно, тропической лианой обвила его крепкую шею, слегка игриво рассмеялась довольным смехом, с полузакрытыми глазами подтянулась на цыпочках и, как бы совсем невзначай, подставила губы для поцелуя. Вадим с расторопностью легендарного вампира, ни секундочки не медля, в них впился. Он целовал меня так долго, так неотрывно, так мучительно страстно, что я невольно застонала и слегка отпрянула назад.

– Ник, а давай пойдем с горки покатаемся. Мы с ребятами днем нашли там большое старое корыто и гоняли на нем вниз. Забавно получается и гораздо веселее, чем на обычных санках. Ночью наверняка будет еще интереснее и смешнее. Пойдешь, а Ник?

– Конечно, пойду. Классная идея! Только сначала забегу в жилой корпус переодеться; хотя бы свитер и брюки на себя натяну.

Десятью минутами позже (а Вадим терпеливо ждал, привалясь спиной к выкрашенной в ярко-салатовый цвет стенке), крепко взявшись за руки мы резво выбежали за околицу. Морозный, легкий и озорной воздух сразу до самого донышка наполнил дивной свежестью молодые наши груди. Роскошный, вкусно хрустящий, на диво голубой снежок совсем по-сказочному до самых линий горизонта во все стороны искрился-переливался щедрой россыпью бриллиантовой пыли. Темная и молчаливая, как тень отца Гамлета при самом первом своем явлении, стена леса в отдалении, казалось, настороженно и не очень-то одобрительно наблюдает за чересчур резвым студенческим ребячеством. Ну и пусть!

Мы бодренько раскопали наполовину занесенное снегом, некогда серебристо-металлическое, а теперь старое и ржавое корыто и, отчаянно дурачась и гогоча, поволокли его на гору вверх. Со скрежетом, грохотом и лихим свистом в ушах вскоре летели мы с ледяной горки. Хохочущая вместе с нами луна рыжим факелом пылала над нашими буйными головами, а из лагерного динамика вдруг понеслась песня:

Руку мне дай,

Нам еще долго идти.

Ты посмотри,

Сколько дорог впереди…

Видно, начальник лагеря, наш главный физрук Слава Игнатьевич уже проснулся и пошел с обходом по вверенному хозяйству. Главный физруководитель любил и одобрял лишь сугубо отечественную эстраду, и все знали, что эстонская певица Анне Вески была в числе его главных фаворитов.

Впереди – крутой поворот,

Впереди – обманчивый лед,

Впереди – холод в груди…

Впереди, все впереди!

Примерно на четвертом крутом вираже реактивное корыто потеряло управление и перекувыркнулось вместе с нами несколько раз. А потом мы с Вадимом, прямо на части разрывались от хохота, стрелами индейцев-ирокезов пролетели добрый десяток метров и врезались прямехонько в самую макушку высокого сугроба.

Смешные и пушистые сиренево-алмазные хлопья снега изобильно посыпались на его и мои губы и лицо, и в рот попали и за шиворот. И был для нас тот снежок слаще меда и сахара. Внезапно музыка стихла, и вдруг сделалось невероятно тихо. Дискотека закончилась, до отбоя на сон осталось тридцать минут.

Мириады изумрудно-зеленоватых, таинственно мерцающих звездочек на беспредельном, абсолютно бескрайнем сегодняшним вечером, всеобъемлющем небосводе завлекали взгляды живых существ в черно-синие глубины вселенной обещанием легко выдать сразу все великие тайны мироздания.

Голубоватые стволы вековых деревьев словно оберегали божественный покой этого чудесного и мудрого мира. Нежная луна, теперь как круглоликая красавица невеста, укутанная в серебристо-синюю вуаль зимних ночных сумерек, застенчиво улыбалась со своих высот. Но вот она вдруг начала спускаться к нам все ниже, ниже, ниже…

– Ника, ты только посмотри, какой звездопад. Теперь самое время загадывать желания – они всенепременно сбудутся.

Совсем-совсем близко к моим губам склонилось лицо Вадима.

– Да нет, не может быть. Наверное, это просто спутники-сателлиты падают, – слегка кокетничая, ответила я.

– Ты лучше давай скорее загадывай. Спутники в верхних слоях атмосферы сгорают совершенно по-другому, да и не в таких невероятных количествах, – назидательно-забавным тоном отвечал мой друг.

Его необыкновенно блестящие глаза вплотную приблизились к моим и сделались совсем черными, как вулканическое стекло, – до таких почти невероятных размеров расширились зрачки. А в них, как в мистических зеркалах, отчетливо светилась моя, расплывающаяся от фонтанирующего веселья, от предвкушения великой радости, такая ярко-алая во все и вся бледнящих отсветах лунного света физиономия в живописной рамке из вакхических растрепанных кудрей. Совсем другая, более женственная и мягкая улыбка бабочкой опустилась на мои губы, и я задумалась над желанием…

А вокруг кружилась в вальсе и заключала нас в свои ласковые, драгоценные, мистические объятия такая чудесная, такая звездная и лунная, такая безветренная и морозная, такая влекуще упоительная ночь. Словно бы одна из тех, которые так неповторимо поэтично описывал Николай Васильевич Гоголь в своих «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Никогда после ни я, ни Вадим так полно и до конца не сливались со всем существующим в мире, со всем существующим миром в единое целое. Учащенное наше дыхание вначале плавно превращалось в веселый морозный парок, а секундой позже становилось самой таинственной из всех загадок зимней ночи, тела струились инопланетным серебристым сиянием, голоса же стройно вливались в наполненную величественной музыкой сфер гармонию абсолютной тишины. Боже мой, сколько же в ней звучало разных, совершенно необыкновенных и чудесных голосов. Ночная тишь была полна чарующих рассказов о невероятном человеческом счастье. Оказывается, катание морозным зимним вечером с заснеженной горы на дребезжащем от старости корыте внезапно может оказаться чем-то неизмеримо большим, чем самый триумфальный въезд в Рим или даже в золотые райские врата!

– Я загадала. Я хочу летом поехать на Кубу в составе интернационального стройотряда. А ты, Вадим, а что задумал ты?

– А я задумал… Я хочу только тебя Ника! Мечтаю о… Я люблю тебя! Очень люблю… Давай поженимся?!

Я тихо, женственно рассмеялась, и Вадим, как умирающий в пустыне от жажды, но негаданно-нежданно обнаруживший журчащий источник с прозрачной родниковой водой, жадно припал к моим губам с действительно горящими будто бы настоящие угли пламенем, опаляющими лицо поцелуями.

Золотой звездный час хотя бы раз случается в жизни каждого человека. Как я только теперь понимаю, тогда как раз случился мой…

А потом мы вместе и наперегонки принялись собирать желуди, щедро рассыпанные вокруг. А дубы стояли в багрянце, словно то были клены. А мы все смеялись, смеялись, смеялись… Вроде бы уже настало лето, потому что повсюду, куда ни кинь взгляд, цвели веселые цветы, зеленели деревья, пели птицы и кудрявились мягкие пышные травы. Мир преобразился, став еще прекраснее, чем был раньше.

И тут я почему-то проснулась, хотя наступившее утро было субботним и будильник не звонил. Ах, ну зачем же я опять вернулась в это свое нынешнее бестолковое существование! Снова и снова к этим тупым, плаксивым, изнуряющим, кровососущим мыслям. Как же безумно жалко и невыносимо больно терять настоящую себя! Хоть бы еще чуточку того девятнадцатилетнего безудержного смеха, задора, свободы и беспредельного молодого счастья! Ведь в девятнадцать лет память не держит в подсознании неудачи и поражения детства – ты совсем плохо помнишь, как же больно бывает падать, быстро забываешь все плохое, веришь в счастливую судьбу и абсолютно ничего не боишься.

Вот до чего же жаль, что наш студенческий летний лагерь на Азовском море мне ни разу так и не снился. А ведь там было ничуть не хуже!

Глава 48

Да, редко, но метко случаются в жизни такие удивительные совпадения.

Вечером того же дня я по обыкновению пришла в нашу телевизионную стую (гостиную), чтобы понаблюдать дальнейшее развитие сложных гаремных отношений и смертельных интриг в «Роксолане – пленнице султана» и, по возможности, максимально отвлечься от тягот судьбы собственной. Сериал обычно приводил меня в хорошее настроение, потому что я бы сама подобных гаремных сражений точно бы не пережила, но по счастью мне и не приходилось в них участвовать. В стуе, слава тебе Господи, к моей неописуемой радости никого, кроме пальм в кадках, не наблюдалось, и я спокойно переключила телевизор на один из русских каналов. Перед сериалом демонстрировались новости дня; какая-то большая правительственная «шишка» в строгом темно-синем костюме при серебристом в синюю же полосочку галстуке разглагольствовал о чем-то вроде нового реформирования статей бюджета Российской Федерации на текущий год. Слишком сомнительные дела-делишки современных российских политиков меня ничуть не волновали, но повнимательнее приглядевшись к гладко выбритому лицу члена правительства, я не на шутку возбудилась и взволновалась. Я бы на огне смогла поклясться и горсть родной земли сжевать, что это был Руслан собственной персоной, но на экране в самом низу бежала строка: «Вениамин Маркович Круг – первый заместитель председателя Государственной думы Российской Федерации». Вот это фокус!!! Неужели же мне просто мерещится? Мой давнишний-предавнишний знакомец Руслан Шаранович Бусадов, оказывается, имеет двойника, как какой-нибудь Геринг. Причем они не только лицами и выражением на оных идентично совпадали, но и жестами, манерами и даже интонацией голосов. Как Руслан слегка тянул все слова на звуке «Е», точно так же выражался уважаемый Вениамин Маркович; как Руслан имел почти незаметный белый шрам над верхней губой, так его имел и нынешний заместитель председателя; как мой друг чеченец умел красиво и манерно, хотя и с чуточку насмешливой иронией изгибать левую орлиную бровь во время разговоров, так и его правительственный двойник изогнул ее аж трижды. Да в конце концов я Руслана прошлым летом, то есть всего девять месяцев назад, видела воочию, не он ли мне говорил:

Сколько б не было в жизни тревог,

В этот дом я привык приходить.

Я теперь слишком старый твой друг,

Чтоб привычке своей изменить.

Да он это, пусть меня хоть стреляют! Перед глазами откуда-то сверху, словно по мановению волшебной палочки, спустилась и зависла картинка – отрывок разговора в уютной Руслановой машине:

– Ну, не только русские, а, наверное, практически все европейские мужчины любят себя воображать вольными стрелками-орлами и более всего остального в жизни гордятся своей карьерой, свободой от всего остального и непривязанностью ни к чему – этакие «ветры в поле». У нас же, азиатов, собственная гордость. Нам важно ощущать, что есть те и то, о ком можно сказать «мои женщины», «мои дети», «мой дом», «моя земля», «моя Родина». На Востоке, на Кавказе важно держать свое слово до конца, и, несмотря ни на что, мужское начало выражается именно так.

– Тогда и Вадим тоже – азиат чистой воды, хотя и русский!

– Да, понимаешь ты его, скорее всего, правильно… Русские процентов на семь – десять – тоже восточные люди.

Нет, правда, правда, права моя интуиция. Руслан Шаранович Бусадов и Вениамин Маркович Круг – один и тот же человек!

Еще лет пятнадцать тому назад одним прекрасным днем я сама лично наблюдала, до чего же хорошо смотрится с экрана телевизора импозантный покоритель девичьих сердец Руслан Бусадов. Существовала тогда такая веселая телевизионная передача, носившая в народе название «Больше товаров, хороших и разных». Кажется, на самом деле она правильно именовалась «Больше народных товаров» или «Больше товаров для народа», а может, просто «Больше хороших товаров» и повествовала об успехах отечественной промышленности в деле производства предметов для семьи и дома, грандиозно облегчающих быт.

Как выяснилось чуть позже, я и остальные наши сокурсники с неподдельным изумлением имели однажды удовольствие лицезреть нашего геройского орла на какой-то скучной выставке бытовых приборов в окружении множества тучных теток – блондинок с обесцвеченными непременно до цвета платины волосами и, наоборот, костлявых старушек позднего пенсионного возраста с кошелками и авоськами в руках. Из представителей сильного пола там присутствовал лишь один черноокий красавец Руслан, так отчаянно похожий сразу и на героя «Мцыри», и на образ вселитературного героя-любовника из какой-нибудь «Новой Дельфиры». Больше чем на целую голову возвышался он над толпой пожилых дам. Ведущий программы сразу его выделил и попросил показать публике как можно нагляднее и последовательнее работу всех агрегатов: новой стиральной машины, пылесоса, кухонного комбайна, соковыжималки и утюга. Друг мой все выполнил правильно, неторопливо и с редким чувством, толком и расстановкой. Он уверенно продемонстрировал не только работу этой супертехники, но и свое благородное спокойствие, и чувство собственного достоинства, и бьющую не в бровь, а сразу в глаз женскому полу сексапильность. Правда, некоторые аппараты в процессе показа слегка заело, но ненадолго – наш Руслан все их недостатки списал своей фотогеничной внешностью и достойными манерами «мягкого мачо».

Неужели же это все-таки не он, в кто-то невероятно на него похожий? Хотя, насколько мне известно, у Руслана имеется несколько братьев, но все они вовсе с ним не близнецы. Когда-то я их сама встречала и надеюсь, что до сих пор живы. Летом я постеснялась спросить Руслана о братьях, а вдруг кто-нибудь из них погиб на этой бездарной бойне…

Пока я ломала голову над непостижимой загадкой сей идентичности личностей, официальный герой вместе с новым бюджетом самой территориально обширной страны мира уже пропали с экрана, а на его месте возникла златоволосая женщина-вамп, она же всевластная королева средневековой Турции Роксолана-Хурем.

* * *

На следующий день, в воскресенье, мы с моим любименьким, заброшенным родной матушкой ребенком Игоречком пошли в Сандвику-кино на новый американский рисованный фильм про пиратов, а потом в «Макдоналдс». В «Макдоналдсе» довольный сыночек уплел двойной бургер и после того вручил мне три письма: от мамы, от Майи и еще один большой конверт без обратного адреса, но на мое имя.

– Как у тебя дела, мой любимый котеночек? Как там папа? – тихим голосом спросила я, с виноватой нежностью глядя, как он за обе щеки теперь уминает еще и картофельные чипсы с кетчупом. Не кормит его отец, что ли?

– Да все хорошо и у меня, и у папы! А давай сегодня еще сходим на фильм про волков. Матиас и Андреас говорят, что очень интересный!

– А чем папа сейчас занимается?

– Да чем занимался, тем и сейчас занимается. Ну, он там читает, в сквош ходит играть, телевизор смотрит, музыку слушает. Слушай, ма-а-а, ну давай еще на про волков…

«Надо в понедельник адвокатше моей позвонить. Ничего она не делает по моему вопросу, куда-то пропала и вечно не на месте! Я все-таки буду твердо настаивать, чтобы Игорь жил со мной. Выпишусь же я когда-нибудь из Аскер Бада, найду же работу и жилье!» – печально и зло подумалось мне, а вслух сказала сыну:

– Да нет, солнышко. Я уже устала от кино, там душно, и мне второго фильма не выдержать. Давай лучше пойдем погуляем у моря, с тобой просто поболтаем и посмотрим на курган викингов. Лишь над выдающимися людьми, над самыми «благородными костями» в древности строили большие холмы, лишь над самыми смелыми и мужественными воздвигали каменные надгробья с руническим описанием их подвигов. Чтобы слава их была заметна и после смерти, на холмах и морских берегах поднимались в ветреное скандинавское небо гордые каменные стелы, а еще это были также навигационные знаки для путешественников. Хотя каменное надгробие уже исчезло, но мы посмотрим то, что осталось. А хорошо этим викингам лежать себе на высоком крутом берегу под шумящими над милым, родным им морским заливом соснами и любоваться на белокаменную Сандвику – издали так похожую на изящный рисунок, выполненный тушью. Когда я стану старенькой и умру, мне бы тоже было бы приятно очутиться на том же самом месте. Там так покойно и так хорошо…

– Но ты никогда не станешь старой, мамочка. И ты никогда не умрешь. Оставайся всегда такой молодой и красивой! Обещай мне!

– Да уж, как видно, придется! Тогда буду вечно загорать летом на вон том крутом высоком бережку под соснами и купаться в теплом море. И чем, спрашивается, мне не жизнь?!

* * *

Явившись вечером домой, вернее, в неврологический санаторий, я первым делом распечатала письмо от мамочки. Мама моя в последние два года вдруг неожиданно сильно увлеклась религией: начала регулярно ходить в церковь в Брюсовом переулке, дома в определенные часы молилась разным иконам, строго соблюдала посты, с невероятным запоем читала Библию и прочие религиозные книги. Наверное, потому ее письмо началось с каких-то религиозных сентенций:

«Никусечка моя, когда мать молится – ребенок в огне не горит и в воде не тонет. Пожалуйста, доченька, держи себя в руках по возможности и не печалься так горько. Ведь сильное уныние – самый тяжелый из всех семи великих грехов перед Богом; человек же, согласно Высшему замыслу, миром должен восхищаться и стараться его собой украсить. Бороться же с плохим невозможно с позиции грусти и лени. Следует очистить сердце от всякой печали и все тебе ниспосланное принимать со смирением и радостью. Начало же всех бед – гордость. Демоническая духовность, девочка моя, это такая особая внутренняя двойственность, когда доброе не делаю, потому что на мир обижена, зато думаю злое и одним этим уже делаю злое. Такая духовность вскармливает в человеке страстную, гневную, мятущуюся и мстительную душу; а со страстями своими человек обязан бороться. Пока же душа не придет и добровольно не встанет перед лицом Христа в светлом смирении и радостном покое, не будет ей избавления от страданий. Поэтому самые важные для человека качества – это кротость и благодарность. Ведь человеческая жизнь – это неустанный труд, развитие и преодоление, а вовсе не дом отдыха.

Любимая моя, ни с кем не спорь, никого ни в чем не вини, никому не завидуй. Будь смиренно мудрой и искренне желай блага всему сущему. Православная церковь, Никушка, считает, что супруги должны принимать друг друга такими, какие они есть, со всеми их достоинствами и недостатками. Не надо бы тебе, девочка моя, ни с кем судиться и посторонних людей в свои дела привлекать. Бог даст, и все обойдется по-хорошему».

На этой фразе все во мне прямо-таки взбунтовалось: «Да как она не разумеет! Неужели же я должна родного сына тихо и молча оставить отцу? Вот такого никогда не случится!»

В этот момент как будто наяву из угла комнаты зазвучал хрипловатый голос Греты Мюллер:

«Да не мог бы твой Вадим поступить иначе; ты пойми – ведь это цельный человеческий тип. По рассказам твоим кажется мне, что человек он честный, серьезный и несомненно добрый, но который ничего не уступит из своего характера и ничего не отдаст из своих убеждений. Но я тебя понимаю: сложно бывает за поступками различить самую суть человека, такое умение приходит лишь с возрастом».

Я вперила в белую стену бесконечно изумленный взор, но ничего особенного там так и не увидев, глубоко-преглубоко вздохнула по системе пранаяма-йоги и продолжила чтение долгожданной материнской весточки:

«Никусечка, золотая моя, всегда помни: мама твоя за тебя постоянно молится. Никусик, доченька, желаю тебе и Игорьку, чтобы над вами всегда светило солнце и пропали бы пасмурные дни из вашей жизни. Надеюсь, что так и случится. А еще желаю тебе нежности. Теперь представь себе, в нашем подъезде свет не горит и лифт не работает вот уже почти неделю, поэтому бедная бабушка…»

Далее на четырех страницах следовало описание бабушкиного здоровья, высказывания по этому поводу разных врачей, расписание домашних уколов, названия лекарств и сравнительные результаты различных анализов. В общем, там все было, как обычно.

Я оторвала глаза от бумаги и устремила в окно свой невеселый взор. Стемнело, поэтому в стекле, как в черном зеркале, отразились лишь мои слегка всклокоченные кудри и сильно задумчивое, чуть расплывчатое в электрической подсветке лицо.

Мама моя, Лидия Владимировна Селезнева, чрезвычайно грамотный, высокопрофессиональный редактор и специалист в семиотике, этимологии, морфологии и иже с ними родного русского языка, несомненно, была самой настоящей женщиной.

«Настоящая женщина, – любила время от времени повторять она с очаровательно женственной, самоиронично беззащитной улыбкой, – должна в течение своей жизни спилить дерево, разрушить дом и вырастить дочь, то есть сделать все прямо противоположное делам настоящего мужчины. Мне все такое удалось как будто бы неплохо!»

Вот теперь я и есть тот самый итог ее жизни – удачно разрушенная и спиленная дочь.

«Дачу нашу зимой ограбили: калитку совсем сломали, вырвали прямо вместе со столбами; в доме выбили все стекла и двери; украли лопаты и тяпки, большие оцинкованные корыта и бабушкины любимые керосинки. Я ей, конечно же, о том пока не говорю, а то она может сильно расстроиться», – таким интересным описанием мама закончила свое письмо.

Моя лучшая подруга Майечка Ковалевская прислала красивенькую объемную открыточку с золотым прописным титулом «Любимой подруге» и с еще более красивыми словами поддержки и выражением надежды на скорейшее и благополучнейшее завершение кризисного периода в моей жизни. «Всегда помню о тебе и о счастливейших днях, проведенных с тобой вместе, милая Ника», – писала она с нежной дружеской теплотой. Майечкины письма и ее разговорную речь всегда отличала чистота и прозрачная выразительность языка – первый признак высокого интеллекта и хорошего воспитания. К тому же подружка обладала прекрасными манерами, заботливейшим голоском, легчайшей походкой и цветущей кожей лица, о которых я только вздыхала и «по-белому» завидовала сколько себя помню.

«Вот Майечка – аристократка. А ты – будто бы на улице родилась, ничем тебя не исправишь!» – часто сетовала моя дорогая бабушка.

Я с сожалением вздохнула уже в который раз за сегодняшний вечер и, крепко сжав губы, распечатала странное третье письмо. Меня несколько настораживало, что оно без обратного адреса и со смазанным неясным штампом непонятной страны вместо марки, но послание, которое я обнаружила в желтом конверте формата А4, меня просто потрясло.

Лет восемь ничего не было слышно о Марате Ковалевском, бывшем Майином муже. После развода с Майкой он попал в больницу с обострением сразу и язвы, и цистита, где ему сделали операцию. В госпитале мы его несколько раз навещали. Потом он куда-то пропал, по слухам, опять женился, переехал в другой город и вроде как работу сменил – организовал какой-то бизнес. Вдруг нежданно-негаданно пришло от него персонально мне не просто письмо, а целый настоящий рассказ про меня же. Не описать, до чего я обрадовалась, сама удивилась: и в животе и по ногам плавно разлилось приятное, светлое, баюкающее тепло. Про меня никто никогда не писал историй, и вот надо же… Друг вернулся. Недаром снился всю предыдущую ночь. К первой странице была прилеплена желтенькая самоклеющаяся записка: «Привет, дорогая Вероника. Знаю, знаю, ты сейчас думаешь: «Здрасте пожалуйста, сколько лет, сколько зим… Решил на досуге заделаться писателем и свое самое первое произведение написал про тебя. Если не понравится, то заранее извини. Просто разорви и развей по ветру. Надеюсь совсем вскоре с тобой увидеться. Вечно тебе преданный друг, Марат Ковалевский».

Больше никакой информации о себе Марат не предоставил. В Москве ли он сейчас или где? Собирается в Норвегию в отпуск? Знает ли он, что со мной случилось и что с Вадимом я больше не живу? Где он собирается со мной увидеться и как скоро? Одни загадки! С этими мыслями я вздохнула полно и глубоко и принялась читать про себя любимую. Рассказ назывался романтично «Короткая повесть о несостоявшейся любви», и весь он был написан от руки почти женственно ясным, понятным и красивым почерком Марата. Надо же, и не лень было человеку.

Короткая повесть о несостоявшейся любви

«Мы все тогда были молодо неопытны, резки в суждениях и чрезвычайно влюбчивы. Достаточно было лишь одного неосторожного взгляда симпатичной студентки (студента), как чувство моментально вспыхивало. Через пару дней из искры возгоралось пламя, быстро разраставшееся в пожар. Увлеченный студент незаметно для себя мог прогулять даже семинар по научному коммунизму, что вело к потере стипендии. Все ожидали прихода «настоящей любви» и сознательно и подсознательно искали своего принца (принцессу).

Жизнь нашего института напоминала затянувшийся спектакль, где молодые неопытные актеры неумело разыгрывают спектакли в декорациях огромного зала ожидания. Иногда кому-то просто ждать становилось невмоготу, и возникало желание сменить персонажи и декорации. Некоторые горячие головы выходили из душного от надежд Зала сначала в фойе на «перекур», а затем и совсем на улицу, на свежий воздух, где было можно от всего «оторваться» и вздохнуть полной грудью.

Особо одаренные любительницы разнообразия к третьему курсу уже настолько хорошо овладевали навыками смены персонажей в своих комедиях, что вполне профессионально могли работать в фойе гостиниц. А самые отчаянные из студентов не успевали вовремя сдать сессию и вылетали из института буквально на асфальт… Мы же, среднестатистическое московское студенчество, просто учились, просто гуляли и просто ждали наступления на 130 % обещанного нам всем светлого будущего.

…Мне вспоминается полупустой трамвай с сияющими на солнце желтыми бортами, плывущий по ручьям весны конца восьмидесятых. Лишь мы с Вероникой вдвоем едем в бассейн на урок физкультуры. Физкультура была обязательным предметом, нас прямо-таки насильно заставляли посещать занятия. Подумать только, в бесплатно предоставляемом студентам бассейне дорожки часто были почти пусты, мы беспечно прогуливали. А зачем заботиться о здоровье, когда его и так девать некуда, казалось нам тогда.

В предвкушении прохлады бассейна, свободных движений плывущего тела, снятия усталости от занудных лекций мы с Вероникой ведем непринужденную беседу о том о сем. Я давно присматривался к Нике. Ее суперстройная спортивная фигура, ярко-синие озорные глаза с проказливыми чертиками в них и всегда живая, бойкая речь очень привлекали. Вместе с тем подчеркнутая самостоятельность суждений, некоторая вспыльчивость и излишняя самоуверенность настораживали. В ней слишком ярко проявлялась некая странная беспощадность, редко свойственная таким хорошеньким девушкам. Ника никогда никому не прощала не только низостей и пошлостей, но и разболтанности, недалекости и недостатка ума. Одним только словом, даже одним-единственным взглядом, совсем как мифическое существо Василиск, она умела легко «размазать по стенке» любого собеседника. С такими, как она, лично мне было и страшновато, словно на краю пропасти, когда опасаешься ненароком оступиться и камнем загреметь вниз, но в то же время до эйфории весело, как простому русскому казаку перед рубкой с каким-нибудь турком или татарином.

Мне припоминаются слова, сказанные одной из ее подруг-сокурсниц во время одной студенческой вечеринки: «Заметь, Маратик, парни, способные вскружить голову и взбудоражить воображение таких девушек, как наша Вероника, отчего-то всегда здорово смахивают на героев древнегреческих трагедий или суровых скандинавских саг про мстительных викингов. Все такие герои обязательно имеют какую-нибудь роковую черту, какой-нибудь загадочный изъян характера, что, впрочем, ничуть не мешает девчонкам ее склада стремиться к ним, словно бабочки к огню. А теперь попробуй оценить свои шансы на трезвую голову!»

Наш трамвай весело катился, позвякивая на поворотах и вторя нежному мелодичному голосу Ники, которая, будучи комсоргом нашего факультета, с энтузиазмом рассказывала что-то, как ей казалось, очень важное о жизни нашего института. Я был вынужден глубокомысленно отвечать и поддакивать, безуспешно пытаясь перевести беседу в более теплые тона, соответствующие расплескавшейся вокруг весне.

В раскрытые в первый раз после зимы окна трамвая врывались бесчисленные потоки мартовского воздуха, насыщенного парами тающего снега и едва уловимыми струями тепла от нагревающейся, оживающей земли.

Собственно, говорила в основном она. Увлеченная оказываемым ей вниманием, она прямо-таки захлебывалась рассказом. Фразы следовали одна за другой в безудержном галопе.

Утверждения моментально сменялись вопросами, на которые тут же выдавались ответы. Тезисы мгновенно превращались в антитезисы, а затем безостановочно в выводы. Следовали всесторонние разъяснения именно такой, единственно правильной постановки вопроса и единственно верного хода рассуждений. Я, уже несколько ошалелый, облегченно вздохнул, когда трамвай подкатил к стадиону «Октябрь», где проходили наши занятия.

Бултыхнувшись в воду, я мгновенно позабыл все заботы и переживания дня и полностью отдался голубовато-зеленой свежести бассейна. Сорок минут пролетели незаметно, появилась усталость, но вылезать еще не хотелось. Снизив темп, я расслабленно загребал руками, едва отталкиваясь от ставшей вдруг неподатливо тяжелой массы воды.

По соседней дорожке проплывала Вероника. Случайно я коснулся ее бархатистой, всегда слегка загорелой кожи… и мысли мои устремились по другому руслу. Она плавает как королева, думал я, как уверенно-неторопливо она выбрасывает вперед точеные руки, гордо неся голову над водой. Да и сама сложена недурно, линия бедра – как у русалки. Надо бы пригласить куда-нибудь такую девушку, например, в театр, что ли, мелькнула шаловливая мысль. Да прямо сегодня после бассейна, чего тянуть. Для начала лучше сходить в «Иллюзион» на хороший фильм, а уже затем в театр, например в «Ленком». В комитете комсомола у меня был приятель, и мне иногда оттуда перепадали билеты с «барского стола» на интересные постановки.

Тут прозвенел звонок, и тренер замахал руками «на выход». Я успел перехватить будто бы чего-то ожидающий прозрачно-русалочий взгляд и, уже подплывая к перилам, как бы нечаянно проговорился Веронике, что после бассейна собираюсь в «Иллюзион» на Милоша Формана, и пригласил ее составить мне компанию. Вроде бы она обрадовалась, и мы договорились встретиться в вестибюле.

Кто занимается плаванием, тот знает то волшебное состояние полузабытья и отрешенности, которое возникает под горячим душем после хорошей тренировки. Налитые свинцовой тяжестью мышцы сбрасывают напряжение, в голове ничем не заполненный вакуум готовится к приему новой информации. В блаженном состоянии как бы невесомости я вышел в вестибюль. «Что это ты так долго? Мы же уже опаздываем», – окликнула меня Ника. Только сейчас я вспомнил о своем приглашении. Даже совсем без косметики она была чудо как хороша!

Я жил недалеко от стадиона, и дорога домой после плавания обычно проходила у меня в спокойном созерцании окружающего, приведении в порядок планов на будущее и околофилософских размышлениях «о пройденном». Вероника, наоборот, как бы утроила свою энергию. Теперь она рассуждала о кино, театре и об искусстве вообще. Мне было сообщено, какие фильмы и спектакли она видела, на каких художественных выставках и вернисажах побывала, что ей там понравилось, а что нет. Мой вакуум в голове заполнился моментально. Я стал мучительно вспоминать фамилии режиссеров и художников, но только я успевал вспомнить название какого-нибудь спектакля или имя автора, как разговор, точнее монолог, шел совершенно о другом.

Окончательно выбитого из колеи, меня поджидала еще одна неожиданность. Около «Иллюзиона» стеной стояла разгоряченная толпа, в которой люди непрерывно переходили с места на место и спрашивали друг у друга лишний билетик. У нас тоже спросили, но билетов, естественно, мы не имели, а лишних – тем более. Сегодня давали фильм «Вальмон» о любовных утехах французской аристократии. Публика, в основном молодежь и подростки, съехалась со всей Москвы.

Вероника сразу же взяла инициативу в свои руки. «Ты иди к автобусной остановке, а я встану у перехода. Опрашивать всех!» – по-офицерски распорядилась она. Минут двадцать я болтался по остановке и спрашивал у ничего не понимающих, ехавших с работы пассажиров о лишних билетиках. Наконец, когда кто-то из них предложил мне свой проездной, я принял решение отправиться на поиски Саши.

Саша в те времена был известной «околоиллюзионной» личностью. Во-первых, он всегда имел любые дефицитные билеты, во-вторых, всегда находился слегка во хмелю, но никогда сильно, а в-третьих, знал наизусть не только имена и биографии всех выдающихся режиссеров и актеров мирового кинематографа любых лет, но и названия, годы выпуска на экраны и сюжеты всех мало-мальски стоящих фильмов, так что мог бы поспорить даже с самой Вероникой. Само собой, что при таких талантах Саша всегда оказывался в центре внимания. У него покупали билеты, с ним советовались, на что лучше сходить, вели интеллектуально-задушевные беседы о нашумевших фильмах и знаменитых режиссерах, приобщались к высотам мировой кинодраматургии. Словом, Саша вовсе не был банальным примелькавшимся спекулянтом при каком-нибудь дефиците.

Но сегодня, как назло, Саша был не в настроении: солидная публика, видимо, приобрела билеты заранее, а у студентов и школьников не было особых денег. Я неуверенно спросил его о билетах на «Вальмон». «Обижаешь», – буркнул он. «Дай-ка мне парочку», – сказал я по-деловому. «Сорок рублей», – отворачиваясь, Саша изрыгнул перегар и вытащил из-за пазухи целую полосу билетов. «Эх, накрылась стипендия», – горько-весело подумал я и протянул ему все свои деньги.

Нику я застал отчаянно спорящей с каким-то высоким сутуловатым очкариком. Выяснилось, что один билет она сумела купить, а вот второй перехватил он. До начала сеанса оставалась одна минута, и Вероника доказывала очкарику, что ему лучше отдать билет нам. «Вы же не бросите свою девушку одну! Дайте хоть нам вдвоем посмотреть», – пугала она. Девушка очкарика уже продрогла на ветру и жалобно хлопала потекшими ресницами. Очкарик горбился, но не сдавался, подобно Брестской крепости во время массированного удара армады вермахта.

«Отдай ему билет, и пойдем», – я уверенно вмешался в их спор и потянул ее за руку. Тут Вероника резко повернулась ко мне: «Ну уж нет! Я тут вся до костей замерзла в поисках и уступать не собираюсь. Я пойду на фильм, а ты можешь делать, что хочешь». Я объяснил, что билеты у меня есть. Вероника обругала меня идиотом, отдала свой билет очкарику, взяла с него рубль пятьдесят и со словами: «Только ради вашей подруги!» направилась ко входу. У входа еще более хмурый Саша усиленно распродавал кипу билетов по пятерке за штуку.

В теплом фойе Ника, улыбаясь ласково и лучезарно, извинилась за «идиота». Я промолчал, хотя и переживал свое унижение. Форман талантливо показал нам коварство «свободной» любви, тщетные потуги эротоманов и распущенность французских нравов. После фильма мы увидели толпу, рвущуюся на следующий сеанс, и опять чем-то недовольного Сашу.

Нас обогнали счастливо улыбающиеся очкарик и его девушка. Они держались за руки. Мы же с Вероникой шли к метро молча, каждый думал о своем… А назавтра нас опять принял родной вуз – огромный зал ожидания судьбы.

Вскоре после той ночи мы поженились. Ника вышла замуж за моего сокурсника. Я осчастливил собою лучшую Никину подругу. Но это уже совершенно другие истории…

Искренне ваш, Марат Ковалевский».

Тот злополучный поход в кино припомнился мне смутно, будто бы нечто из области почти забытых давних снов, и потому я удивилась, дочитав историю до конца. Главным же образом удивилась я тому факту, что сама себя воспринимала совершенно по-иному и самое себя считала намного умнее и лучше, чем в Маратовом описании. Эта Ника в рассказе – это же просто-напросто супер-самоуверенная, да и грубоватая к тому же, амазонка с недостатками воспитания и тактичности, у которой ее собственное Я всегда на первом почетном месте. Ведь она, то есть я, совершенно не способна не то что чувствовать, а даже и замечать чувства окружающих?!

Ну ясно… ну не светит мне когда-нибудь стать настоящей женщиной в моем собственном понимании. Это значит такой, у которой возможна хорошая, добрая, гармоничная семья. Ведь, что ни говори, а семья всегда на женщине держится, на ее внутренней силе, спокойствии, выдержке, а, самое главное, ее мягкости и понимании. А что такое я? Как высказывалась героиня любимого мною в детстве приключенческого романа, кажется, Джека Лондона «Дочь снегов»: «Я совершенно не способна выносить такого мужа, который позволял бы мне управлять им, но и сама не смогу долго выдержать мужчину, который попытается руководить мной. Первого я буду презирать, второго – ненавидеть». До сих пор я помню эту декларацию слово в слово. Хотя, если подумать, почему обязательно надо кем-то управлять и что-то насильственно насаждать? Почему же нельзя принять человека, меня, например, такой, какова есть и договориться по-доброму? Откуда мы берем эту идею, что можем и знаем, в какую сторону рулить других? Это мы-то знаем, это с нашим-то плоским разумом, близорукостью оценок, чисто чувственным апломбом и при всем при этом – до смешного непомерными амбициями. Господь Бог должен умирать от смеха каждый Божий день, сравнивая нас всамделишных и настоящих с нашим уверенным мнением о себе самих. Может быть, вот поэтому-то люди до сих пор так несовершенны, что это выглядит ужасно весело в чьих-то высших глазах. Скромнее надо становиться нам всем вместе!

Глава 49

Совсем вскоре случилась еще одна неожиданная встреча, хотя она никакого отношения не имела к моим колдовским вещим снам.

На первой же переменке между лекциями утром в понедельник я набрала телефонный номер в свою адвокатскую контору. Вначале я планировала попросить секретаря курсов разрешить мне воспользоваться их служебным телефоном, чтобы не тратить свои последние гроши на звонки с мобильника, но сегодня как назло она сидела с таким неприступным, всем и вся недовольным видом, что я так и не решилась обратиться к ней с просьбой. Так и пришлось звонить со своего номера и за свой собственный счет.

– Морген (доброе утро), я бы хотела поговорит с Туве Торесбю.

– А ее сейчас нет.

Уже в который раз за последние два месяца мне ответил щебечущий голосок веселой девушки-секретаря.

– А когда же она все-таки будет на месте? – На этот раз я решила настаивать до конца: – Это Вероника Малышева беспокоит по важному и срочному делу.

– А у Туве пермишион по причине слабости, головокружений и обмороков. Мы и сами не знаем, когда она сможет снова приступить к работе. Попробуйте позвонить недели через три или через месяц, – доверительно пропела в трубку, видно, всегда беззаботная, как пташка божья, юная секретарша-прелестница. А может быть, именно долговременное отсутствие босса ее так безмерно радовало.

«Надо же, уже столько времени бюллетенит адвокатша ввиду обмороков, прямо совсем как какая-нибудь тургеневская барышня. А ведь на вид была амбал амбалом, до предела казалась здоровущей и непробиваемой, как танк. Как бывает, однако, неожиданно обманчив внешний вид! Хорошо, ну а мне-то что следует делать при нынешнем раскладе дел? Ждать, когда она достаточно очнется от очередного обморока? Вот вышла загвоздка!»

Расстроенная, с неспокойной душой и мрачным сердцем провела я остаток учебных часов, которые в тот солнечный апрельский день тянулись, казалось мне, дольше чем сама бесконечность и были на редкость нудными.

Однако на улице невозможно было не возрадоваться жизни: до того почти по-летнему хорошо разливалась теплом и светом погодка. Когда я на автобусе добралась до своего Аскера и, как обычно, вышла на остановке вблизи церкви, то невольно почувствовала почти физически внутренние приливы душевного света и теплоты – до того красиво зацвели кусты сирени и черемухи необычайно ранней и жаркой в этом году весной. Вокруг все пело и праздновало жизнь. От дурманящих запахов легко начинала кружиться голова. Я решила отыскать на счастье четырехлепестковый цветок молодой сирени, чтобы по своей очень давней и детской привычке его съесть. А счастья или хотя бы чуточку везения мне как раз сейчас, в эту полную неясностей и опасений, весьма турбулентную пору жизни было нужно до зарезу. Почему у меня все так не клеится, по правде говоря? Зачем я так мучаюсь? Что ждет впереди? Где жить и на что? Ни жилья, ни денег, ни семьи, ни работы, ни любви, ни друзей, ни родственников.

«Ни с чем пирог!» – выразилась бы бабушка, стой она тут со мной рядом.

С отчаянной смелостью полезла я за лепестками счастья в самую заповедную глубину сказочно душистых, пенно-пышных кустов и достаточно быстро нашла то, что искала. Загадав заветное желание и съев лиловый четырехлистник роскошной персидской сирени, я тут же решила для пущей уверенности в обретении долгожданного счастья отыскать также и белый. Находясь в усердном поиске заветного цветка везучести, а при этом заходя все глубже и глубже в свадебно цветущие кусты, я скорее почувствовала, чем увидела, что слева из-за моего плеча на изумрудную молодую листву ложится чья-то плотная густая тень. Кто-то сильный и опасный пристально за мной наблюдал! Тело мое инстинктивно напряглось, ноги превратились в тонкие и дрожащие полосочки писчей бумаги, в животе резко наступила сибирская зима, в лоб ударил до красна раскаленный, тяжеленный инквизиционный молот. Странно горячее, по-звериному возбужденное, но тщательно сдерживаемое дыхание ощущалось уже в самой непосредственной близи от моих шеи и затылка.

Как в безумном сне-кошмаре, я поняла, что мои беззащитные, мягкие и золотистые волоски на затылке напряглись и встали дыбом. Так уже было когда-то, но давным-давно. Ох, как же я глупа доныне, что могла совсем позабыть подобный, ранее испытанный смертельный ужас! Нет никакой разницы, что теперь это случится в Норвегии! Боже, зачем только мне понадобилось лезть в эти дурацкие заросли?! Кричать теперь или еще нет?

Стараясь не выдавать своих знаний о присутствии и намерениях очередного монстра на моем пути, я по-бычьи склонила голову на грудь и, чуть подавшись вправо, резко обернулась назад, чтобы лицом к лицу встретиться с чудовищем в человеческом обличии. Передо мной, ласково улыбаясь и умильно глядя в мои глаза, стоял офицер норвежской разведки Рональд Сингсорс собственной персоной.

«Вот идиот!» – в сердцах подумала я весьма злобно, но в следующее мгновение напряжение отпустило, тело мое расслабилось, а волосы приняли прежнее, обычное свое положение.

На фоне сирени действительно высился контрразведчик Руне, щегольски разодетый в светлые итальянские наряды из самых дорогих магазинов мужской одежды. Выглядел он так, будто бы собирался на некий престижный прием в высшие круги общества. Хотя, может, он как раз идет на корпоративную вечеринку с другими разведчиками, а здесь остановился просто по пути туда! Вот охота ему лазить по пыльным кустам в таком потрясающем прикиде! Вообще что-то подозрительно странно везет мне в последнее время на разных офицеров из разных разведок! Мне только и не хватает, что запутаться в каких-нибудь шпионских сетях в довершение ко всем своим печалям.

– Ты ли это, Руне?! Сколько лет, сколько зим! Да так можно хорошего человека сделать заикой на всю оставшуюся жизнь!

«А ведь их, наверняка, обучают неслышно подкрадываться к людям! Невозможно так близко подойти к человеку и чтобы кусты совершенно не трещали», – невольно прошелестело в моей голове.

Как только градус страха окончательно спал, тело мое совсем размякло и распустилось, а вот и не надо было бы ему так размякать-слабеть.

– Здравствуй, моя дарлинг! Нет, по-русски надо так: моя дорогая. Как же приятно вновь увидеть перед собой красивую Веронику. Я так соскучился!

Контрразведчик с изумительно мягкой обволакивающей грацией обнял меня за плечи и мимолетно прижался щекой к щеке.

«Надо же, какие дурацкие замашки могут быть у офицеров норвежской разведки!» Я сама удивилась своей собственной, внезапно нахлынувшей раздражительности. Почему так; ничего плохого он мне ведь не сделал, только слегка напугал и только, так ведь это не нарочно?!

Контрразведчик словно бы прочитал мои недобрые о нем мысли и на секунду отстранился. Но мгновением позже он, как бы в случайной задумчивости, мягко проскользил широкими, но нежными ладонями по всей моей спине, чуть помедля на пояснице, а потом остановился на легчайшем ритмическом поглаживании моей, не хилой с любой точки и угла зрения и чересчур крутой и пышноватой, по моей собственной оценке, задней части. «Бразильские бедра!» вспыхнула в моем мозгу зигзагообразная, явно чужая мысль. Неужели я тоже научилась читать мысли других?

Я хотела было гордо отстраниться, чтобы он помнил свое место: где этого человека носило целых четыре месяца? Однако на этот раз не сумела найти в себе достаточно сил противостоять упрямой воле собственного зада и осталась стоять как есть. Вокруг гораздо более вольно и звучно расщебетались птицы, гораздо голубее сделалось небо над головой и гораздо ярче расцвели и похорошели цветы сирени, еще полнее радуясь так неожиданно рано нагрянувшей весне-красавице. Итак, я лишь откинула назад голову, вперила взгляд в яркое на диво, брызжущее веселой бирюзой небо и застыла как вкопанная. Нет, действительно трудно собраться с силами в подобной обстановке!

– К несчастью, я потерял твой телефонный номер, ведь мой старый мобильник со всей памятью украли в январе в Гонконге, – играючи продолжал почти шепотом угадывать мои беззвучные ментальные вопросы во всем видно опытный контрразведчик Руне. – Пробовал звонить твоей подруге Алене. Но недавно она по контракту уехала работать в Хьюстон, в США. Потом мне удалось выяснить, что ты поправляешь здоровье в санатории в Аскере.

Серо-голубые, светлые глаза Руне глядели на меня влекуще и ласково, так ласково на меня давным-давно никто не смотрел. Его сильно увеличенные, чернильно-черные глубокие зрачки прямо кричали мне: «Все – только для тебя!» и показалось мне таким явственным в той полуобморочной весенней истоме, что скажи я лишь слово, так мужчина у моих ног травяным ковром расстелится.

Отчаянно желалось ему верить, по-женски страстно хотелось верить хоть кому-нибудь в этом достаточно жестко спрессованном мире, но до конца я все же не могла.

«Во-первых, он мог бы заехать за тобой на курсы, если бы так скучал. Ведь прекрасно знал, где они находятся и во сколько заканчиваются. Во-вторых, номер твоего и любого мобильника элементарно отыскивается по Интернету, если только они не секретные. Твой – абсолютно не секретный. Так что не обольщайся, милая, насчет твоих женских прелестей, а то как бы опять плакать не пришлось. Нужна ты этому разведчику, как рыбке зонтик!» – противно заскрипел всегда чересчур аналитичный и скептический, явно мужской внутренний голос.

«Да ну тебя, ведь теперь-то он стоит здесь передо мной! Стоит, весь млеет, а как смотрит-то! В кусты эти полез в таком светлом и дорогущем костюме лишь бы только меня увидеть, значит, и вправду соскучился! А то зачем бы ему было меня отыскивать? Ну что, съел, скрипелка ржавая?! – ответил ему мой другой, гораздо более оптимистичный и живой, по-девичьи звонкий внутренний голосок. – Он в меня, наверное, влюблен. Хочет сделать и подарить что-нибудь хорошее!»

«Надейся и жди! О, ты это «хорошее» получишь совсем скоро! И поделом таким дурам. Глаза раскрой: да у него таких «дарлинг», как ты, – пруд пруди. Женщины для таких – просто любимое хобби, вот откуда и манеры соответственные и взоры. Что же, смотри сама, только потом не рыдай!» – «Боже мой, и когда только ты замолчишь окончательно? Именно ты все мне и портишь всегда своим несносным дребезжанием».

Тут спор-диалог моих внутренних голосов прервался, а сами они, видно, застыли там, на своих ментальных планах, в немом остолбенении.

– Признаться честно, Вероника, некоторое время назад я приезжал в Аскер, потому что вдруг до сумасшествия захотел тебя увидеть. Но подойти я не успел, потому что ты пошла на кладбище, а потом долго сидела там такая задумчивая-задумчивая… Так я и не решился тебя побеспокоить… А по твоему мобильному номеру все время отвечает детский голос.

Заглядывая мне в глаза с видом смирнее самого агнца божьего, Руне отвел бережным жестом прядь волос с моего лба.

– А, тогда…

Никак я не могла определиться со своими чувствами: то ли были они приятно баюкающими, то ли же недоверчиво-зыбучими, как отражение не пойми какого лица в водной ряби.

– Тогда я просто случайно обнаружила там могилки русских военнопленных времен Второй мировой войны. Решила их навещать, ведь поскольку они похоронены на чужбине, то приходить к ним, кроме меня, совсем некому.

– А, да, да… конечно, конечно. Но все-таки мне интересно, почему и другие русские женщины здесь, в Норвегии, любят посещать кладбища? – тем временем, прижимая меня все крепче и крепче к своей твердой широкой груди, понимающе улыбался ослепительно белозубый и белокурый Руне.

– Кого ты имеешь в виду? Я лично ничего подобного никогда не наблюдала. Обычно люди приходят на могилы лишь к своим самым близким родственникам.

Странный этот вопрос слегка меня озадачил.

– Насчет близких родственников совершенно с тобой согласен, но вот взять, например, Алену…

– Так она сюда приезжала, чтобы сходить на местное кладбище?

Подобная мысль настолько неприятно меня изумила, что чуть было не лишила дара речи. Это чтобы горделивая Алена потащилась из Осло сюда в Аскер ради каких-то захоронений! Неужели она хотела разыскать мой Аскер Бад?! Что такое она задумывала?

– Нет, нет!.. Что ты, что ты! Она никогда здесь не была. Алена ходила на совсем другие кладбища, те, что ближе к ее дому.

– А, тогда я в курсе. Только она это делает просто так. Думает, что таким образом может вылечить свои бородавки! – заявила я с не лишенным приятной пикантности чувством мстительного упоения и тут же улыбнулась мужчине своей самой чарующей улыбкой. А что, пусть он знает! Тем более что это чистая правда.

– Какие бородавки? Что это такое? – сразу же спросил слегка заалевший Руне в крайнем замешательстве и даже, как мне казалось, в испуге.

– Обыкновенные. Ведь она верит, что если бородавку на коже обвязать красной, смоченной в уксусе ниткой и заговорить, а потом эту нитку закопать в чью-нибудь могилу, то бородавка сама собой исчезнет, как только нитка сгниет. Против таких крупных бородавок, какие бывают у нее на ногах, никакие косметические процедуры не помогают.

– И только за тем она время от времени появляется на норвежском кладбище?

Похоже, мой рассказ бедного скандинава совершенно потряс и даже слегка тронул в плоскости его закостенелую норвежскую ментальность. Выражаясь по-русски более прямолинейно, можно сказать, крыша у него чуть-чуть вбок съехала от таких откровений. Я же скромно-женственно ему кивнула и твердо-лаконично добавила, что вдаваться в дальнейшие подробности относительно этого дела мне было бы не совсем приятно.

– Конечно, конечно! Я отлично понимаю.

Согласно закивал, подобно китайскому болванчику, Руне белобрысой своей головой с до сих пор ошеломленным лицом. Эх, ничего-то он в этой жизни не понимает. Надо сказать, что почти все мужчины любят слишком многое из себя мнить, чего в них нет и в помине.

– Так, так, вижу другие дарят тебе другие подарки, но это и понятно.

По обыкновению неотразимо улыбаясь отполированными до мраморной белизны, но все же мелковатыми для такого крупного лица зубами с тишайшим вздохом смиренного сожаления констатировал уже сумевший взять себя под обычный контроль Руне.

– На когда-то подаренной мною цепочке теперь красуется совсем чужой кулончик!

– Мне это одна дама в Аскер Баде подарила. Кстати сказать, дочь самого шефа гестапо Мюллера, но очень милая женщина. Иногда я думаю, что, может быть, некогда этот древнеперсидский символ огнепоклонников принадлежал самому шефу гестапо, хотя точно, к сожалению, не знаю, – гордо похвасталась я.

Но поскольку дотоле нежный, как весенний ландыш, Руне вдруг напрягся и как бы слегка одеревенел, потом метнул на меня сверху вниз короткий недоумевающий взгляд и совсем чуть-чуть, всего лишь на несколько миллиметров отстранился, то я все же сочла за лучшее переменить тему. Пусть лучше думает, что он не совсем расслышал или правильно понял.

– Как это только ты, Руне, умудряешься все помнить в таких мельчайших подробностях? Это приобретенная способность или врожденный талант? Я, например, имею проблемы с памятью: часто теперь путаю что было вчера, что позавчера, а что неделю или месяц назад.

– Скорее всего, врожденная способность, Вероника. Совсем не всем людям такое нужно, такую роскошную блондинку профессиональная память только испортит. Тебе гораздо больше идет память девичья, – зашептал мне на ушко томный молодой человек и крепче прежнего прижал к себе и упоительно нежно в несколько очередей с короткими паузами поцеловал в шею. Я подумала, что разгадала его тактику со стратегией: такие, как он, никогда не рискуют, не будучи абсолютно уверенными. – С самого раннего детства, сколько себя помню, я почти автоматически примечаю практически все, на первый взгляд, не слишком-то важные и значительные детали. У меня само собой так получается. Например, могу совершенно спокойно тебе перечислить имена, фамилии и даже имена русских отцов, то есть я имею в виду отчества всех советских футболистов из самых известных спортивных клубов того времени за любой год. Вот давай, например, попробуем за 1979 год и начнем с «Динамо».

– Ой, нет, Руне, ради Бога, не надо. Я и так абсолютно уверена, что ты все сможешь, – искренне испугалась я таких обширных знаний в футбольной области. Еще только не хватало загрузить мою бедную больную головушку именами-фамилиями каких-то древних футболистов. Да и какой в том прок? Даже если он ошибется или назовет кого попало, я все равно никогда не узнаю. После интенсивного напряга – одномоментного, но поистине титанического мозгового штурма, я все-таки смогла вспомнить только Олега Блохина.

– Хорошо, хорошо. Не волнуйся, дорогая, – покорно и улыбчиво согласился норвежский офицер. – Замечаю также, к примеру, угол парковки машин на автостоянке. Если автомобиль продолжает стоять и спустя два часа, но его диспозиция совсем слегка изменилась, меня это заинтриговывает. Это значит, водитель зачем-то возвращался к своей машине. Может быть, хотел уехать, но затем вдруг передумал, или еще что-нибудь приключилось…

– Ой, как невероятно, Руне! Неужели каждую автомашину помнишь?

– Да, каждую… Вот еще, если человек взял почитать или кому-то одолжил книжку из своего книжного шкафа, то ведь если он даже вернет фолиант на прежнее место, то я, когда опять приду в гости, все равно отмечу такое изменение.

– Ты, Руне, опасный человек!

– Просто мне нравится наблюдать. Мне предельно интересно, кто что любит читать или во что одевается – это же очень многое говорит о личности и ее настроениях. Не так ли, моя солнечно прекрасная, роскошная белла донна Вероника?!

Пьяняще душистые кисти разноцветной сирени игриво касались наших лиц и губ. Золотистые блики щедрого полуденного солнца с вольным задором плясали на крепких скулах мужчины, на его светловатых бровях, на божественным нимбом сверкающим вокруг головы полудлинных волосах. За его ярко-черными, нет, скорее, чернично-голубоватого оттенка зрачками глаз, чуть ранее отчего-то казавшимися мне холодноватыми и чересчур цепкими, теперь плескался огромный и загадочный, струящийся чудной душевной нежностью, лучащийся тихим ожиданием чуда океан чувств. Мужчина взял мою ладонь в свои теплые руки как величайшую, но невероятно хрупкую драгоценность, медленно поднес ее к своему лицу, провел ею по своим бритым щекам, а потом стал очень-очень мягко и осторожно, совсем слегка щекотно касаться ее своими губами. Именно касаться, а не целовать.

А далее губами, а может быть, языком принялся касаться моих волос. Все ближе, ближе к границе между завитками моими и кожей лица… Я замерла, приостановив дыхание, в ожидании его дальнейших действий… Тут он шумно и широко вздохнул полной грудью и, словно бы не в состоянии более сдерживать темперамент, пылко-бурно привлек меня к себе, как впечатал.

– Ника, дорогая, ты себе не представляешь, как я по тебе скучал. Давай поедем ко мне, а? Я приготовлю роскошный ужин с великолепным красным бургундским. Ведь ты не знаешь, как отменно я умею готовить и многое другое тоже умею…

Ах, каким же долгожданным восторгом-фейерверком взорвалась моя, так долго сушившаяся, как вобла на ветру, сидевшая на самой настоящей «голодной диете», женская сущность – я сама испугалась. Не может, не должна, не создана женщина жить без сладких слов, льстивых похвал; глупых, но нежных романтических клятв. Что же делать-то, скажи, Создатель?

– Сегодня?.. Ну никак-с сегодня не смогу, Руне. Ведь я не знала… У меня через какой-нибудь час сеанс индивидуальной терапии с обязательными водно-массажными процедурами. А надо еще успеть до этого переодеться и привести себя в подарок… Ой, я хочу сказать в порядок!

– О, с какой бы невероятной радостью, как бы я мечтал получить этот подарок! Хотя бы в окошечко понаблюдать за его приготовлениями и занятиями водными процедурами! Однако послушай Ника, поверь мне на слово – уж я-то смогу обеспечить водный и любой другой вид массажа ничуть не хуже ваших специалистов. Может, можно как-нибудь договориться с персоналом вашего заведения насчет сегодняшнего вечера, а?

Руне, верно, в предвкушении прикрыл веки и еще прельстительнее, еще поэтичнее и слаще принялся опять целовать мои от природы мягкие и пушистые волосы. Каким-то своим шестым, седьмым или девятым чувством опытный разведчик уловил, пронаблюдал, вычислил, выяснил (затрудняюсь определить, что именно здесь подходит больше всего) мою самую глубокую, самую личную, самую тщательно хранимую от всех тайну.

Глава 50

Природа, если мне признаваться до конца, от самого рождения наградила меня просто роскошной чувственностью. Вот из одного дамского романа в другой кочует такая милая фразочка: «Диана была поразительно чувственна по своей натуре», но писатели редко снисходят до объяснения, а что же это значит. Следуя стандартным текстам стандартных любовных историй кажется, что героиня так и норовит броситься из одних крепких мужских объятий в другие, из кровати одного кавалера со сверхреактивной скоростью переместиться в кровать следующего.

Мне же кажется, что такие прыжки совершаются по совершенно иным соображениям, не имеющим к истинной сексуальности ни малейшего отношения. Скорее всего такие женщины мало что в принципе способны почувствовать. На самом деле выдающаяся сексуальность, она же чувственность, означает следующее: на меня в любой момент может повлиять что угодно, как угодно и в любом месте. Капельки летнего дождя, упавшие на лоб и медленно стекающие на ресницы; прохладная морская волна, вольно подкатившая под самый живот; пушистый сибирский котеночек, ласково потершийся о щиколотки ног; весенний ветерок, запутавшийся в волосах; рыжее пламя костра в ультрамариновой синеве ночного таинственного леса или в интерьере белокаменных каминов; напоминающий о давным-давно позабытой мелодии, влекущий запах незнакомых духов – все такое способно привести меня в неописуемый, неконтролируемый восторг до дрожи. Будучи девочкой, я стала догадываться, что живу не совсем в том самом мире, что окружающие меня люди. Слова-то такого не ведая – оргазм, ребенок Вероника в самой волшебной полноте, в самом безумном упоении, в самой полноте поистине сказочных ощущений испытал все мыслимые и немыслимые формы божественных разрядок на каких-нибудь крутых горках-каруселях; в пенной, с запахом хвои, ванне или от шаловливой щекотки школьных друзей. А уж если правильно ко мне прикоснуться в некоторых, особо чувствительных участках кожи… Ой, тогда только держись, девочка Ника! По этой самой причине я терпеть не могла рукопожатий и сумбуров родственных объятий, а взрослые утверждали – дичилась.

С течением времени я научилась справляться со взрывами внезапных эмоций и, не дрогнув, держать мускулатуру лица. Естественно предположить, что Вероника-девочка умела саму себя использовать в качестве музыкального инструмента по извлечению принадлежащих другим мирам энергий. Вовсе не великое возбуждение являлось для меня желанной целью, а следующая за ним тихая и светлая растворимость в океане мира, полное слияние со всем сущим и вечно живым. Невероятная, божественная по сути, приходящая совсем не слышно, подобно вечерней росе, неповторимая внутренняя успокоенность. Именно к спокойствию души, когда все самое волшебное на свете начинает вкрадчивую беседу с человеком на своих собственных языках, а он, к полному своему изумлению, абсолютно все понимает, стремилась моя упрямая натура. Да. Наверное, всем рожденным на нашей земле свойственно желание хоть изредка почувствовать себя струнами в волшебных пальцах или простыми звуками неописуемо дивных голосов.

Профессионально натренированный и до кошмара проницательный норвежский контрразведчик сумел меня легко раскусить и без всякого зазрения совести полюбил нежданно-негаданно ударять в мои самые уязвимые места. За долгие годы упорных тренировок я так здорово научилась скрывать даже легкие тени своих причудливых реакций, что никакой мужчина на свете, да будь он хоть трижды разведчик, не мог бы стать в чем-то уверенным в отношении меня наверняка и до конца. Может показаться, что я как-то чересчур специфична в вопросе половой принадлежности, однако я убеждена, что поскольку сильный пол так и не научился до конца доверять своей интуиции и полностью на нее полагаться, то именно этот, столь распространенный среди мужчин, недостаток по сути заставляет почти любого из них проживать жизнь тугодумца-слепца. А следом пришла в мою голову мысль о Вадиме, который, хотя и сумел за столь долгое время совместной жизни прознать про все женины особенности и секреты, но отчего-то никогда не предпринял попытки взять меня под свой неусыпный надзор и контроль именно вышеупомянутым способом, хотя такое удалось бы ему легче всего.

Вот такие ментальные приливы и отливы некоторое время сумбурно струились в моей затуманенной головушке, а потом где-то очень глубоко внутри себя я виртуально махнула на бывшую Веронику Малышеву рукой: «А-а, да кто я такая и какая мне теперь разница! По жизни, наверное, мне должно быть все равно; тем более, что терять больше совершенно нечего! Так почему бы и нет?!»

Тут вдруг тот самый скрипучий и приставучий внутренний голос, так донельзя сделавшийся похожим на голос моей старенькой бабушки, совсем некстати напомнил, что социальный инспектор Свен Свенсон каждые три недели запрашивает из санатория отчет о моем здоровье, душевном состоянии, настроении и тому подобном. Вроде бы ничего особенного, однако на самом деле за лечащимися достаточно внимательно, чтобы не сказать пристально, наблюдают, а те стандартные отчеты сами по себе больше похожи на персональные характеристики, весьма детальные и подробные. Любые бумаги обо мне – я знала это очень точно, хотя никогда сама их не читала и даже в глаза не видела, в настоящее время более чем положительны. Зачем же так глупо нарываться, тем более перед скорой выпиской и броском в совершенно самостоятельную жизнь? Совсем скоро мне понадобится серьезная жизненная поддержка и социальные институты норвежского государства – это единственное, на что я могу реально рассчитывать в своей ситуации. У человека нет ни работы, ни надежных друзей, ни любящих и готовых помочь родственников поблизости, ни средств к существованию, ни жилья – вообще ничего нет.

Какую такую экстренную причину для неявки я смогу изобрести за сорок пять минут до запланированной встречи с терапевтом? Боже, как же я уязвима со всех мыслимых сторон и как дико зависима от всего, от всех и от каждого! Всеми силами надо стараться удерживать благоразумие, тем более с мужчинами никогда не стоит торопиться. Впитанная с молоком матери теория поведения говорит, что если хотя бы чуть-чуть подождать, то они только больше станут уважать. Значит, так и следует поступить, женщина я или нет?

Гордая Вероника произнесла, нарочно понизив голос и потягивая слова, словно коктейль через соломинку, с тем самым женским знаменитым и обольстительным лукавством, но в то же самое время прикрываясь щитом очаровательного смущения:

– Не-а-а, Руне, сегодня совсем-совсем никак… Но вот… по выходным у нас довольно свободный график, никакой терапии, естественно, не проводится. Суббота бы больше подошла-а…

Я с уверенностью ожидала, что он от радости взовьется до небес, однако как же странно повел себя мужчина после тех моих весьма приветливых слов. Он сразу выпрямился и чуть-чуть подался назад, разом отпустил и мою трепетную дотоле ручку и всю меня целиком, закаменел лицом, похолодел глазами, напрягся мускулатурой тела и будто бы резко процентов на семьдесят потерял ко мне всякий пыл и интерес. От такой более чем неожиданной реакции моя тщательно оберегаемая уверенность в себе стремглав полетела в тартарары, а остановить ее свободное падение я уже не успевала. «Мой милый, что тебе я сделала?» – черным смерчем прокрутилась в мозгу знаменитая строка – вопль великой русской поэтессы. Еще не понимая, что делаю, в свирепой растерянности, в полубессознательном и оттого малоконтролируемом порыве я как-то по-бабьи жалко и испуганно, с инфернальной внутренней дрожью мгновенно срезонировавшей на горло, заискивающим смиренным голоском – даже саму себя не узнала, спросила этого мужчину:

– А что, Руне, тебе выходные совсем не подходят? Можно придумать что-нибудь другое. Не волнуйся!

О, как же смертельно я себя такую ненавижу! Выжгла бы из себя этот животный унизительный страх потери неизвестно чего каленым железом, если бы только знала, где прячется этот трусливый предатель. Однако он живуч и увертлив. Наш самый жестокий враг всегда сидит внутри нас и точит самую суть, самую сердцевину характера, но в этот раз именно он меня спас от неизбежных дальнейших разочарований и острых душевных мук, которых мне и без того хватало с лихвой. Неосознанно пойдя на поводу у внутренней нервозности, я, видимо, вдобавок к своим неразумным речам сделала такое движение, а может быть, только жест, которые боязливые лица мужского пола расценивают как истинную попытку с разбегу и навсегда повеситься им на шею и опасаются куда пуще смерти. Моментально насторожившись на эту очевидную, но не больно-то им желанную пылкость с моей стороны, вконец озадаченный контрразведчик на всякий случай отступил от столь неожиданно сговорчивой женщины как можно дальше, но в пределах приличия. Вид его был таков, как если бы я вдруг на его глазах из Вероники превратилась в готового к атаке ядовитого аспида. От жгучего за себя стыда сильно захотелось провалиться сквозь весеннюю, вовсю цветущую землю Аскера.

Чуть-чуть набычившись, глядя в упор в эту самую цветущую землю, норвежец заговорил довольно прохладным, четким, почти деловым тоном, перейдя на родной ему норвежский язык:

– Я должен тебе сказать… Знаешь, Вероника, я нехорошо поступил, что сразу тебе не все сказал… В субботу я буду в Таиланде… Улетаю на три недели…

Вдруг он блеснул на меня странным взором, который русские люди обычно определяют так: «глаза на мокром месте», а еще существует красивая английская фраза и одноименная песня Элвиса Пресли «Синие глаза плачут на дожде», но сразу же вернул лицу задумчиво-суровое выражение и опять опустил очи долу на несколько последующих бесконечно тянущихся секунд.

– На каникулы уезжаешь, да?

Сердце мое невольно смягчилось, но я так и не могла понять, что же надо думать о таких маловразумительных маневрах и с каждой минутой, как последняя девчонка, приходила во все большее и большее замешательство.

– Да, в отпуск… В предсвадебное путешествие, Вероника… Герлфренд моя очень хочет… – после долгого молчания наконец-то подал тихий и смирный голос Руне, потом как-то обмяк и даже порозовел. Я же перестала вообще чего-либо соображать: так в самом деле бывает или я ослышалась?

– Так ты, оказывается, скоро женишься? Или ты уже женился? Я не совсем хорошо поняла – это будет свадебное путешествие или какое-то другое? Извиняюсь, со мной случается языковое непонимание.

Ввиду крайнего изумления я не спросила, а скорее выдохнула свои вопросы, так как у меня даже голоса не стало хватать.

Нет, такого не может, не должно быть – это просто бред какой-то! Я, наверное, сплю и вижу во сне весь этот сюрреализм. Меня-то он зачем разыскивал?! А я-то, глупая, думала – мужчина этот меня полюбил и забыть никак не в силах!

– Посмотрим… Я еще ничего не решил с официальной регистрацией. Не понимаю, зачем все это надо! Просто какая-то устаревшая формальность, так любимая женщинами.

«Ох, ничего себе жених! – сумасшедшим красно-синим волчком игрушкой мысли в вихре торнадо бешено завертелись в голове. – А здесь-то он что делает и почему такое мне рассказывает? Ведь раньше, когда видел меня на кладбище, сюда тоже приезжал. Спрашивается, зачем? А кто же его невеста?»

– Так тебя, Руне, оказывается, можно поздравить. И кто же счастливая невеста?

Самообладание потихонечку-полегонечку начало ко мне возвращаться, правда, теперь к нему примешивалась некоторая толика жгучей и злой женской обиды.

Хорошо было бы, чтобы этот обманщик провалился в преисподнюю прямо на моих глазах! Мир ничуть не пострадает от такой потери.

– Кто? Герлфренд? А, Камилла… Она по образованию психолог. Теперь ей в голову пришла идея писать книгу о торговле женщинами-рабынями в современной секс-индустрии. Поэтому-то она так рвется в Таиланд.

– Где она находится сейчас?

– На Филиппинах вместе со своим отцом… Женщины за тридцать три вдруг резко начинают желать младенцев и сходить по этому поводу с ума. А мне зачем еще дети, и потом вообще…

– Здорово! Хорошо так свободно путешествовать по свету! – решительно перебила я его разглагольствования по поводу женщин и детей. – Уверена, что вы отлично проведете свои совместные каникулы. Сейчас мне надо спешить. До свидания и счастливого пути!

Я собралась вылезать из зарослей, но тут Руне осторожно, но цепко взял мои холодные и напряженные кисти рук в свои широкие ладони, как бы намереваясь их согреть. Потер, подул, поцеловал, прижал к бархатистой ткани рубашки в квадрате, где у человека должно бы находиться сердце.

– Вероника, милая, я ведь понимаю, как, должно быть, нелегко тебе живется…

Аккуратно и совсем слегка дотронулся до моих волос вкрадчивый норвежец, опять вспомнив русский язык. Эх, мне бы только удержаться – не всплакнуть. Не хочу таким, как он, слезы показывать!

– Расскажи мне, как ты живешь… Я так хочу тебе помогать… Хотел бы тебе помочь, если позволишь.

На этих льстивых сетованиях серо-стальные глаза офицера разведки вновь широко распахнулись и, как прежде, облили меня почти радиоактивным излучением неземной нежности и восхищения. Быть бы ему не разведчиком, а артистом академических театров! Внутри моего существа уже вовсю шел свирепый процесс окаменения-схватывания души, совсем так же, как если бы там твердел бетонный раствор.

– По-прежнему, Руне, живу я будто бы с замороженными крыльями, но надеюсь вскоре отогреться и в свободном падении, нет, полете, легко взмыть в голубое поднебесье. Вот так!

– Слушай, Ника, а завтра? Давай завтра вечером сходим в один очень симпатичный китайский ресторанчик. Поверь мне, там отлично готовят настоящую китайскую еду. Думаю, тебе по вкусу придется их фирменное экзотическое блюдо из сладкой свинины и обезьяньих мозгов. Мне хочется тебя куда-нибудь пригласить, может быть, завтра ты найдешь несколько часов для своего искреннего друга, который желает тебе только добра. Ты должна знать, что я действительно хочу и готов оказать тебе всестороннюю поддержку… Я хотел бы заботиться о тебе и способен это сделать. Подумай обо всем спокойно и непредвзято; я сделаю для тебя все, что только ты пожелаешь.

Монолитная бетонная глыба в моих душе и теле завершила свое формирования, поэтому сладкозвучные лукавые речи начали просто раздражать.

– Нет-нет, большое спасибо, но как раз в обезьяньих мозгах я ничуть не испытываю нужды. У меня свои совсем не хуже. Быть похожей на сладкую свинину мне не хочется, извините. У меня, милый Руне, последний экзамен на звание системного инженера на носу. Буду усиленно готовиться. Счастливого тебе путешествия, всех прочих благ!

Потом, на хорошей скорости, я понеслась прочь от змея-искусителя из норвежской контрразведки, но вовсе не потому, что так забоялась его преследований, обольщающих ужимок с телодвижениями или же собственных женских слабостей, а просто так для себя решила, да и времени стало действительно в самый обрез. Через пару-тройку шагов будто бы какая-то невидимая сила преградила мне путь, не позволяя двигаться в направлении любимого санатория. Пришлось остановиться, обернуться назад и звонко, лихо, до отчаяния весело крикнуть столбом стоящему на фоне разлапистых кустов норвежцу:

– Милый Руне, все забываю тебе сказать… Обрати внимание: детали твоей одежды всегда хотя бы чуть-чуть, но непременно выглядывают друг из-под друга. Вот сейчас в расстегнутом вороте рубашки виден мизерный уголочек голубой футболки, а боковые швы этой самой рубашки слегка сдвинуты вперед. Тебе за этим надо следить, а то выдает характер. И еще: был такой знаменитый русский фильм про работников вашей отрасли, назывался «Мертвый сезон». Там говорилось, что для разведчика самое главное – иметь чувство собственного достоинства, безграничное терпение и ювелирную точность. Того тебе желаю!.. Да, кстати, не знаю теперь ничего вульгарнее обжиманий в кустах!

И надменно встряхнув гривкой волос и игриво помахав ладошкой и наипрестительнейшим образом улыбнувшись в растерянном онемении глядящему мне вслед чужому мужчине, на всех парусах полетела вперед через чудесную кудрявую рощицу, в которой птицы по-прежнему распевали свадебные песенки. Стремительная речушка с любовью перебирала звонкие камешки, а прямо на глазах распускались, соки набирали весенние волшебные цветы. И ничего на свете больше не могло меня остановить.

По правде признаться, за секунду до того, как окончательно скрыться в роще, я еще раз обернулась посмотреть на Руне. В ослепительных лучах кажущегося совсем белым солнца он сделался просто пятном на темнеющем силуэте церкви. То мелкое пятнышко медленно, как при специальной замедленной съемке, сначала приблизилось, а затем слилось окончательно с другим светлым пятном размером побольше.

С сожалением вспомнила я о своей записной книжке с эпитафиями, которые, будучи еще совсем девочкой, любопытная Вероника не ленилась списывать с кладбищенских надгробий. Там как раз что-нибудь дельное отыскалось бы к текущему случаю! Эх, зачем позабыла привезти с собой из Москвы свое же собственное рукописное сокровище!

Достаточно быстро, всего-то минуты за три, переодевшись в купальник, а поверх – в тренировочный костюм, я еще на некоторое время задержалась у зеркала в белой раме, спонтанно и совершенно не ко времени занявшись тщательным разглядыванием своего зеркального двойника так, будто впервые его увидела.

Непонятно, с какой целью природа наградила меня такой сияющей подобно солнцу, до предела бесстрашной и пленительной красотой того самого «Ангела с мечом», иконописные, в строгом соответствии с каноном портреты которого можно видеть по правую руку от входных дверей в русские православные храмы. Внешность моя существовала как бы совсем сама по себе и жила своей собственной жизнью. На ней, к счастью и к моему удивлению, почти никак не отражались ни жизненные передряги, ни невзгоды судьбы, ни унижения от окружающих людей, ни крах юношеских надежд, ни циничные шутки рока – ну совсем ничегошеньки. По-прежнему светилось изнутри удивительным таинственным сиянием все же мое, но совершенно отдельно от меня как таковой пребывающее лицо, умные мышцы которого умели сами по себе расслабляться, хотя я лично вовсе не обладала ни способностью, ни умением, ни душевной силой справляться с вихрями-ураганами своих неисчислимых эмоций, а кожа его редко когда изменяла своему изначальному золотисто-шоколадно-розоватому оттенку, весьма смуглому даже для уроженцев Средиземноморских стран – то есть также была весьма загорелой «не от мира сего». С какой, спрашивается, стати?

Вот лицо мое – словно прекрасный тюльпан.

Вот мой стройный, как ствол кипарисовый, стан.

Одного, сотворенный из праха, не знаю:

Для чего облик этот мне скульптором дан?

Торжественным хоралом во мне зазвучали упоительные строки придворного математика средневекового Хорезмского шаха Омара Хаяма – истинного певца этого мира и этой жизни.

Итак, по одну сторону зеркальной поверхности стояла я – одинокая, полунищая, полубольная, полуубогая, психологически вконец разодранная русская тетка средних лет; зато там, в туманной и таинственно мерцающей глубине зазеркалья виделось явление настоящего божьего ангела в короне золотистого свечения вокруг головы, со свежими, вечными розами цветущими щечками; нежно изысканным овалом упоительного, хотя в то же время весьма волевого, серьезного, если не сказать сурового, личика; ясными, блестящими, глубокими очами в обрамлении стрельчатых ресниц под живописно изогнутыми соболями-дугами бровей.

Ангел этот, ясное дело, всегда выглядел просто отменно, потому как ну какие-такие у них, ангелов, дела и заботы?! Только невероятно приятные и исключительно почетные… Им не надо придумывать, как исхитриться оплатить счета за телефон; у них не случается так, что не на что купить себе колготки, когда старые неприлично поизносились; им незачем выкраивать скудные гроши из личного бюджета на подарок ребенку к Новому году. Какая-то слишком правильная у них красота; в жизни не встречается такой запредельной кротости и ласковости – будто бы он, живущий в глубине стекла, куда-то тихонечко тебя зовет или ненавязчиво приглашает. Только куда же? Я сама время от времени озадачивалась, с какой же целью, почему и отчего тот ангел так часто отражается вместо меня; ведь я-то знала, что не имею с ним практически ничего общего. Да если бы то действительно было мной, то все живое и неживое по определению так и должно падать к ногам такой сексапильной блондинистой раскрасавицы и само укладываться в ровные штабеля; к моим же ногам упасть никто не спешил, а если кто и торопился, то в итоге оказывался банальным обманщиком-соблазнителем. Возьмем, к примеру, сегодняшнюю историю!

Совсем скоро перед моим окном должен расцвести куст белой сирени, а мама моя считала, что если долго на такую сирень смотреть на закате дня, то можно легко быстро позабыть о любых предавших тебя людях. Так я и сделаю!

Нет, в самом деле, почему у меня, бедняги, все и всегда получется как-то не так, встает не тем концом и поворачивается неправильным боком – прямо наваждение! Такое впечатление, что вокруг Ники-неудачницы вот-вот стены начнут рушиться и того гляди завалит ее, горемычную, преднапряженными бетонными конструкциями. Горько-горько вздохнув, я обнаружила, что опаздываю на предписанные санаторным режимом процедуры, и побежала прочь от зеркала и из комнатки быстрее робких грузин с полей сражений в поэмах Михаила Юрьевича Лермонтова.

Глава 51

Наступило чудесное, солнечное, ландыше-сиреневое, с детства любимое девятое мая – день моего рождения и одновременно день Великой Победы во Второй мировой войне. Так, Веронике исполнилось тридцать шесть лет. «Вера в Победу» – таково было мое настоящее имя, потому что Никой звалась древнегреческая богиня Победы, а вера в крылатую Нику легко и естественно складывается в Веронику. Бабушка самолично придумала имя внучке, никто не посмел бы ей возразить. Все годы детства, когда дни «варенья» невероятно важны и каждый ребенок со сладким замиранием сердца ждет самых удивительных и самых волшебных подарков на свете, мой день все равно был самым особым из всех. Самая большая и, искренне верилось, самая великая страна мира праздновала мой день вместе со мной. Военный парад на Красной площади, демонстрация, концерты, весенние женские платья в цветочек на улицах города, смех, салют, первые струи оживших после зимы фонтанов, всегдашние застолья с необыкновенно вкусными на мой личный вкус и взгляд «золотыми» рыбками – шпротами, лимонадом «Буратино», конфетами трюфели и тортом «Прага» – таким запомнился самый лучший день в году. А теперь жизнь научила меня ничего не ждать, не желать и не надеяться! Ах, нет – не совсем еще, видно, приучила: все равно мне будет сегодня хорошо – возьму и сама себе куплю где-нибудь по пути огромное шоколадное пирожное с кремовым верхом. Главный подарок все же налицо – такая вдруг настала преотличнейшая, совсем летняя погода, что вполне можно искупаться в море и тем открыть новый купальный сезон.

Прошедшей ночью мне наконец-то приснился по-настоящему приятный сон, а не эта тягомотная история про залитое то кровью, то вином белое платье, повторившаяся в моих ночных видениях раз, наверное, двенадцать за истекшие полгода. Несмотря на внимательный просмотр нескольких сонников в Интернете, до меня так и не дошло, что сей сон означает и зачем так назойливо снится – даже толкователь самого Зигмунда Фрейда ничего не прояснил. Только накануне своего любимого дня «варенья», впервые за долгое время (если не считать тот сон о былом студенческом счастье, после которого я целый час прорыдала), сумела я во всей полноте раствориться в блаженстве невероятно счастливой дремы, хотя так бывает лишь у детей.

Я лицезрела себя как бы со стороны, с расстояния примерно метра три-четыре, в компании с пятью лучезарными, невыразимо ласковыми и нежными существами. Все вместе мы сидели на чем-то бесформенном, одновременно и упругом, и очень мягком, вокруг круглого розового стола из непонятного материала. Наша беседа или, правильнее, беззвучный обмен мыслями и даже ощущениями, происходила на открытой, скорее всего хризолитовой террасе под арочными с колоннадой сводами на фоне пейзажа из хрустальных пирамид и конусов, сквозь которые просвечивали разноцветные лучи трепещущих в высоком, явно весеннем небе, многочисленных радуг. То, видимо, был город, а другая часть природы в моем сне была представлена в виде моих любимых ландышей, беспрерывно колышущихся и качающихся как бы от дуновений неощущаемого мной ветерка. Меня удивляло, что так цветы сумели вырасти до совершенно фантастических, с могучие дубы, размеров и их полупрозрачные лепестки отличались трехцветностью: розовые, голубые и золотистые в разных сочетаниях.

– Когда человек уходит из Энрофа, то есть из земного мира, то его деяния оцениваются самым простым образом: мы просто-напросто подсчитываем количество искренних улыбок и поцелуев, которые данное человеческое создание сумело подарить любым другим живым существам на протяжении своей жизни.

– Неужели это все?! Неужели никакие другие дела вовсе не принимаются в расчет и совсем ничего больше не учитывается? Человек ведь работал, растил детей, строил дом… – мысленно переспросила я с превеликой горячностью, отчего-то просто поразившись услышанному; даже стало обидно за человечество.

– Но ведь улыбок и поцелуев вполне достаточно! – блистая яркими глазами, подтвердили солнечновласые красавцы излучением дополнительного звучащего сияния, ибо голосами в обычном понимании они не обладали.

– Вы же в Энрофе сами говорите: «Все гениальное – просто!»

На этой мысли я почему-то проснулась и сразу же о том пожалела: когда еще удастся опять вернуться в такой чудесный мираж какого-то иного бытия и восприятия. Утешить себя удалось тем реальным фактом, что накануне удалось сдать последний требуемый тест на звание системного инженера и теперь можно гордо ожидать аж из Калифорнии диплом за подписью самого Билла Гейтса – самого умного и богатого человека в мире на данный момент, основателя компании «Майкрософт».

Доехав до Сандвики, я купила и сразу съела (ох, прости, фигура!) целых два больших пирожных: одно шоколадное, другое крем-суфле и, немного подумав, отправилась в парикмахерскую, расположенную в самом, как я некогда читала в газете, красивом шопинг-центре во всей Норвегии. Нежно-зеленые стены парикмахерской были украшены черно-белыми фотографиями кинодив прошлого времени, среди них я углядела даже длинноволосую француженку Мишель Мерсье в роли белокурой Анжелики – маркизы ангелов. Ох, как же достала меня эта самая Анжелика де Пейрак де Моран д’Ирристрю за прошедшие четверть века!

Я села в парикмахерское кресло к молодому, плечистому и симпатичному турку с именем Эрдоган и твердым голосом, каким в очень старых советских героических фильмах требовали брить «под командарма Котовского», то есть налысо-наголо, с тем же самоуверенным понтом заявила «под Мэрилин Монро». Так я решилась остричь свои по плечи длинные пряди, чтобы с этого дня с новой прической начать совершенно новую жизнь. Вроде бы получилось похоже на знаменитый оригинал, чему я сильно обрадовалась. Парикмахер также остался доволен и своим искусством и собой; вероятно по этой причине он взял с меня почти вполовину дешевле, чем следовало бы. Правда, надо признаться, что я рассказала ему про свой день рождения сразу же, как только уселась стричься, да еще при этом отчаянно кокетничала. В виде Мэрилин и отчаянно при этом подражая ее неровной походке от бедра я прошествовала на пляж, напевая вслух полузабытую песенку своих детских лет про веселый вольный ветер, который не ведает преград и несется куда ему только вздумается:

А ну-ка песню мне пропой, веселый ветер, веселый ветер,

веселый ветер,

Поля и горы ты обшарил все на свете,

И все на свете песенки слыхал!

Несколько пожилых норвежцев то ли мной любуясь, то ли просто так ошарашенно посмотрели мне во след. Ну и пусть себе удивляются, ведь я теперь как раз самый что ни на есть настоящий клиент психоневрологического отделения!

Кто весел, тот смеется.

Кто хочет, тот добьется.

Кто ищет, тот всегда найдет!

Жаль только, что при купании новую прическу придется все же подколоть и тем самым слегка смять, зато вода тогда подобную лепоту точно не испортит.

Тот же самый, столь печальный и пустынный зимой, но такой ликующе чудесный сейчас морской залив с радостью встречал добрую старую знакомую. Ласковый бриз, солнце, море, пенный прибой, запахи, словно бы настоянные на морских водорослях, детский смех и вскрики чаек. О, Господи, до чего же бывает хорошо в этом мире!

Как же приглашающе расстилалась передо мной переливчатая, игривая и разноцветная рябь моря, насквозь пронзенная божественными лучами солнца. Тихие волны были до того прозрачны, что сквозь них отлично виделась ожившая подводная жизнь: стайки проворных мальков, прячущихся друг от друга в сетях водорослей; неизвестные мне жучки-попрыгунчики, крохотные крабики и морские звездочки с явным наслаждением покачивались на гребнях томных вод; отлично отшлифованные водой за несколько миллионов лет, кругленькие и блестящие камешки вкупе с маскирующимися под них перламутровыми ракушками призывно мерцали.

Бело-золотистый песок на пляже сразу же начал пылко и жарко целовать мои освобожденные от туфель ступни. Элегантные и изящные яхты, катера и парусники с удовольствием танцевали на водах замысловатые менуэты, а среди них несколько имели паруса алого цвета. Мне сделалось чуточку грустно и жаль себя, потому что я не была Ассолью и ни на одном из этих милых корабликов прекрасный принц меня не ждал. Ну да ладно, придется, видно, и этот факт как-нибудь пережить. Что же с этим поделаешь?! Лучше мне обо всех чисто девичьих и наивных надеждах забыть и сконцентрироваться на зеленеющих кудрявых рощицах вокруг дома-музея платинововолосой голливудской фигуристки Сони или еще на чем-нибудь.

Вон вечно счастливые от пребывания во всей полноте своих жизней, вечно веселые и оживленные человеческие дети с величайшим усердием возводят неподалеку от меня и прямо у самой кромки воды свои сказочные песочные замки. Смешно, что даже взрослые дяди и тети таким же образом часто выстраивают свои жизни; в итоге получается точно такой же песочный дворец и тоже у самой волны жизненного прибоя – точно так же вскоре не останется никакого следа. Большинству из нас совсем не хочется всю жизнь идти долгой, трудной дорогой развития и служения людям и жизни. Нам гораздо легче и приятнее бездумно скакать на зеленом лужке собственного эгоизма и эгоцентризма, поросшем одуванчиками извлечения материальных выгод из всего сущего, бездумности и пошлого безразличия ко всему остальному, кроме себя и своих собственных так называемых кровных интересов. И подобен червяку бывает человек: червю, живущему внутри загнивающего лука и поэтому думающему, что весь мир так горек и так мал, как размер той луковицы, в которой ему «повезло» родиться. Но однажды он вдруг прогрызает наружную оболочку своей гнилой луковицы, бросает взгляд наружу и, потрясенный, вскрикивает: «Я-то думал, весь мир – как тот горький лук, в котором я родился. Но теперь-то я вижу, как огромен и как прекрасен весь наш бесконечно блистающий мир». Правда, он может прогрызть, а может и не прогрызть – большинство так и остается при своем, даже не подозревая о чем-то большем и лучшем. Каждому человеку все время кажется, что он заслуживает чего-то большего и лучшего, а особенно тому, который вовсе ничем не заслуживает даже того, что уже имеет. Как полно это относится ко мне самой, и вот наконец-то я осознанно стараюсь стать хоть чуть-чуть благодарной сияющему дивной прелестью и мудростью миру.

Ах, никак не могу сейчас вспомнить, кому же из многочисленных философов принадлежат подобные высказывания; видно, солнцепек слегка расплавил мои мозги. Ах да, как-то там поживает моя дорогая скамеечка, на которой я прожила зимой болезненную, отчаянную, длиною в вечность ночь? На той самой легендарной лавочке самозабвенно обнималась-миловалась парочка влюбленных мулатов, а, может статься, просто успевших так здорово загореть с применением суперэффективных кремов для загара обычных норвежских влюбленных. Вот так-то!

Думаю, что если бы мне удалось прожить свою жизнь еще раз, то я бы, наверное, совершила все те же ошибки, зато гораздо-гораздо быстрее!

Ах, все же как зазывно, как сказочно синеет вода вдали, а по ней скользит стайка парусов, раздуваемых озорным игривым бризом. До чего же заманчиво блистает морская вода теми самыми цветными стеклышками «секретов», в которые в далеком моем детстве девочки прятали пестрые нитки, блестящие обертки от конфет, заветные монетки, лепестки цветов, а потом загадывали сокровенное желание и верили, что все непременно исполнится. Пора, пора идти купаться в море в самый первый раз в этом году!

Я резвенько вскочила с махрового полотенца и стала осторожно входить в леденящие кожу волны, бр-р… холодно. Заходить в воду, наверное, так же, как рождаться на свет: поначалу всегда обжигающе холодно, некомфортно и неприятно, а зато потом – какое истинное блаженство, какая изумительная радость свободно кувыркаться в теплых, словно парное молоко, прозрачных струях.

Волнистые переливы прохладного света заскользили по моим золотистым рукам – я плыла… Когда купаешься – чувствуешь, как с души прочь в небо улетают все дотоле казавшиеся неподъемными ментальные камни и булыжники. В расслабленном умиротворении доплыла я до ближайшего буйка и, держась за него обеими руками и блаженно покачиваясь на ласковых ладонях вечности, чуть было не задремала. Над моей бедовой головушкой упоительно сияло чистое, золотисто-голубое марево небес, видно, именно сегодня все без исключения ангелы небесные собрались вместе и улыбались, глядя на плескающееся, резвящееся, жарящееся на солнышке человечество. Надо заметить, что и само человечество на норвежском пляже в основной массе своей было белотелым, златовласым и синеглазым, то есть именно таким, какими всегда изображаются ангелы на живописных полотнах. Из пенных морских кружев я выходила еще медленнее, чем входила: одна нога ступала на камешки, другая на бородатые, но как мох мягкие морские водоросли – так я продлила себе первую в году встречу с морем.

Наконец мое мохнатое, ярко синее в желтых кругах полотенце коснулось мокрой, блестящей и прохладной кожи. Я подумала, что никакой массаж на свете все-таки не может сравниться с умильной ласковостью добрых морских волн; они – словно поцелуй милого смеющегося ребенка, как тихий шепот нежной матери, как лукавые легкие касания пушистого сибирского котенка. Вдруг в мою голову, вероятно перепутав ее по каким-нибудь мистическим причинам со светлой головой Николая, полился неудержимый и ясный поток стихов.

Я была вынуждена быстро бросить полотенце и судорожно откопать в сумочке фломастер и клочок бумажки в виде старого и давно не нужного банковского отчета за март, где все равно все мои финансовые итоги практически сводились к нулям, чтобы успеть записать ритмические строфы.

Я в этом мире, как дитя,

порой себя не понимаю

и часто голову ломаю,

над этой истиной грустя.

Мне не дано взрослеть, стареть:

Я избежала этой кары,

и не дано мне умереть.

Я никогда не стану старой.

А следом некие религиозные вирши целиком заполонили мою красиво подстриженную голову. Бывает и так, надо же, а!

Знаю, я у Господа – любимое дитя.

Никому в обиду он не даст меня.

Строго наблюдает, бережно хранит,

За дитя страдает, за дитя скорбит.

Время ветром мчится,

Боль опять пройдет,

Жизнь восстановится,

Крылья обретет.

Под крылами Господа

Весело живу.

Под крылами Господа

Век свой провожу.

Ничего не страшно,

Прошлого не жаль.

Знаю, не напрасно

В сердце есть печаль.

Век за веком длится,

Мчится день за днем,

Под твоей десницей,

Под твоим крылом.

Радость в сердце льется.

Жизнь полна чудес:

Солнце улыбается,

Льется свет с небес.

Нежностью искрится и

Полно волшебства,

С таинством вершится

Чудо Рождества.

Вновь рождаюсь новой

Волей твоей всей:

К небу устремленной,

Проще, веселей.

И с любовью в сердце

К миру – Божеству

Сказку милосердия

Сердцем узнаю.

Конечно же, это не Колин талант, но все же! Довольная творческим порывом, я улеглась на любимое полотенце, передвинула с макушки на глаза очки с модными ныне ярко-оранжевыми и круглыми, как апельсины, стеклами, полюбовалась на супероптимистичный оранжевый мир вокруг, смежила усталые веки и… заснула неожиданно для себя самой.

Наверное, в современное время лишь в Норвегии можно жить круглый год где-нибудь в горах, засыпать под шум близлежащего водопада, пить свежую родниковую воду, резвиться в альпийских лугах, нырять в кристально чистые, беспредельно глубокие, холодные озера, руками ловить красивых форелей и лососей, забыть о хворях, шуме, суете и никто тебя не потревожит вовеки.

Когда же я открыла вновь свои голубые глаза, то обнаружила, что вечереет. Черные и молчаливые, как тени, силуэты чаек и альбатросов описывали широкие круги на фоне пламенеющих алым цветом облаков. Умиротворенная, прозрачная тишина плавно опускалась на море и природу, а все живое вокруг в такт ей начинало готовиться к предночному спокойствию. Сиреневые в наступающих сумерках листья и травы сулили всему неземной покой. Половина неба еще продолжала оставаться лазоревой, но неуклонно превращалась в нежно-розовое, а затем сиреневое прямо на моих глазах. Сам островок Кальвойя (или Телячий остров в переводе) словно бы тонул в золотисто-оранжевых отсветах прощального солнца, а вместе с ним тонула и я. Из золотого вечер медленно, но верно превращался в лиловый, и в волшебную трепетную спираль сгущались удивительные лилово-сиреневые сумерки. Даже удивительно, до чего же изумительные и одухотворенные светотени существуют в мире и почему это люди так редко обращают на них внимание!

Я неспешно оделась и, наслаждаясь чудесной, полной тишины и спокойствия красотой мироздания, неторопливо пошла по высокому правому берегу. С одной его стороны за высокими, ровными, как свечечки, соснами по-прежнему играло-переливалось иногда пенное, иногда прозрачное до слезы море, а с другой зазывал-манил в свою гущу маленький чистенький перелесок, в самой потаенной глубине которого прятался насыпной курган – древний могильник викингов, а чуть дальше – еще один небольшой секретный заливчик с пляжиком, уже лет тридцать как облюбованный нудистами. И впервые за много лет я поймала себя на том, что сегодня, совсем как в детстве, замечаю веселую кружевную тень от нежных колыханий молодой листвы; вижу, как изящно покачиваются, подобно девочкам-подросткам, тоненькие, довольные самой возможностью бытия травинки-былинки; всей душой любуюсь прощальными россыпями последних солнечных бликов по водной глади; мысленно приветствую бегущих навстречу жизнерадостных собачек – истинных копий своих хозяев. Словно бы и не было в моей жизни последних двадцати лет, и я вновь девочка-подросток, возвращающаяся с купания по узкой лесной тропке, чутко внимающая всему на свете живому, всему живому радующаяся. Легко и беззаботно ступая босыми ступнями по еще теплому песку, по длинной песчаной косе вдоль вечно влекущего, игриво плещущегося моря уходила я с так ставшего милым моему сердцу пляжа, и моя длинная, прозрачная тень шлейфом средневековой принцессы торжественно тянулась вслед.

В каком же совершенно особом и удивительном, можно было бы назвать его умиленном, состоянии духа я возвращалась с того купания. Тело мое словно бы не просто двигалось, а именно парило в прозрачных потоках теплого майского воздуха; вот, видно, не зря говорят ученые, что морские волны и количественно и качественно содержат абсолютно те же самые соли, как и воды, окружающие младенца в утробе родной матери.

У белого фургончика-прицепа к такому же автомобилю, стоящих в некотором отдалении от основной дороги к пляжу, мелькала, развевалась флагом какой-нибудь экзотической страны пестрая, вся в крупных ярко-алых и почти светящихся кругах или цветках, длинная юбка какой-то женщины. Я еще подумала, что это наверняка туристы, ведь в Норвегии такое на себя никто не наденет. И вдруг эта женщина явственно поманила меня к себе. Я удивилась, оглянулась вокруг и назад, но рядом совсем никого не было; на всякий случай жестом ее еще раз переспросила.

«Да-да-да!» – закачала она головой мне в ответ и еще раз взмахнула подолом своей цветастой юбки. Подойдя поближе, я обнаружила, что женщина эта – цыганка лет около сорока пяти – пятидесяти. Что-то очень хорошо мне знакомое, но неуловимое почудилось мне в чертах ее смуглого высокоскулого лица, в ее волнистых пепельно-голубых волосах.

– А вы откуда здесь? – спросила я ее в некотором замешательстве: уж не начала ли я страдать зрительными галлюцинациями, после пребывания в психоневрологическом санатории с меня станется!

– Приехала из Польши, деточка, – весело подмигнув, отвечала мне цыганка по-русски и удивительно знакомым голосом. – Давай-ка я тебе погадаю по нашему давнему обыкновению. Пойдем в мой вагончик!

– Я очень тороплюсь успеть на автобус, который отходит ровно через двенадцать минут, да и денег у меня совсем немного, – поколебавшись вначале, но затем волевым усилием решительно отгоняя от себя всякие нездоровые воспоминания и стараясь оставаться взрослым и разумным человеком, ответила я.

Какие мне еще тут гадалки, какие такие кибиточки-фургончики! Небось только деньги станет выпрашивать…

– Мне будет вполне достаточно одной кроны; ведь у тебя, я знаю, это есть, – усмехнулась цыганка и взмахнула головой так, что ее длинные волосы всколыхнулись за спиной фантастической, темно-синей гривой. – Давай мне свою ладошку. Всю будущую правду открою тебе, моя милая девочка. Пора настала!

– Как же тебя зовут?

Завороженно протягивая руку и как-то моментально и сильно расслабившись, я все же собрала в себе последние силы заговорить.

– Зовут Розой, но ты можешь называть меня именем любого другого цветка, если тебе так того хочется! Ой, как много ты, бедняжка моя, пролила горьких слез по поводу мужчин. Как же сильно было разбито хрустальное твое сердечко! Но теперь все это осталось позади, зато сердеченько твое сделалось чисто серебряным. Вижу: сверкает оно, гладкое, яснее ясного солнышка и нелегко его стало разбить, – быстро-быстро принялась даже не столько говорить, сколько нашептывать-напевать цыганка. – А ждет тебя впереди, солнечная моя, дальняя-предальняя дорога за семь морей и три океана вместе со светловолосым мужчиной. С этого самого дня начнется для тебя пятая жизнь. Еще много чего удивительного и неожиданного придется тебе испытать на своем пути. Наступит время, и когда-нибудь к тебе придут и шестая, и седьмая жизни… На самом деле у каждого живущего всегда несколько жизней: по меньшей мере две – детство и зрелость, однако у некоторых бывает их и десять, и двенадцать, и даже больше… Ой, мне пора! – вдруг спохватилась загадочная цыганка, случайно уронив взгляд на мои блестящие часики: – Пришла пора мне возвращаться, а ведь так много всего хотела тебе рассказать… Уж слишком долго пришлось дожидаться тебя с пляжа, а голубушка моя все не шла и не шла. Теперь поскорее найди для меня крону и отдай свое маленькое круглое зеркальце, а то иначе хорошие предсказания могут и не исполниться.

Я оперативно выкопала из сумочки зеркальце и бумажку в сто крон, протянула их цыганке.

– Так ведь это почти все, что у тебя осталось!

Смеясь, она покачала головой и, вторя звукам ее удивительно молодого голоса, весело зазвенели в виде крупных полуколец золотые цыганские серьги.

– Пожалуйста, пожалуйста, возьми у меня деньги, Роза-Жасмин. Сделай мне такое приятное одолжение. Я узнала тебя, ты столько раз мне помогала!

– Ну хорошо! Коли так настаиваешь…

В лукавой улыбке сощурились ее искрящиеся глаза цвета ночного моря.

– Все равно не пройдет и двух часов, как судьба поменяет направление и придут новые… Теперь беги скорее навстречу своей пятой судьбе. До отбытия автобуса теперь остается ровно три минуты.

Быстро попрощавшись с этой доброй веселой душой, я на всех парах понеслась к автобусам, но через несколько секунд, случайно потеряв с ноги наскоро обутую босоножку, была вынуждена остановиться и сразу же обернулась назад. Как я и предчувствовала, та самая белая машина с прицепленным вагончиком и сама цыганка в платье, щедро и густо усыпанном красными маками, уже исчезли с прежнего места, зато по еще светлой полоске неба у самой линии горизонта плыли сильно подсвеченные малиновыми уже лучами притомленного за день светила, невероятно похожие очертаниями на автомобиль с прицепом и женщину в длинной до пят юбке кучерявые облака.

Внезапно ослепительный поток медово-розового света стремительно полился с небес как раз на то место, где я стояла. Его ликующие молодые краски словно бы ласкали мою голову, волосы, плечи, кожу, все тело – я чувствовала очень отчетливо. И сердце в моей груди и дыхание замерли в ожидании редкостного дара или чуда, однако через несколько минут природное явление само собой стихло, и только те самые облака безмолвно и празднично уплывали в какие-то далекие края по лишь им самим ведомому пути. «Тоже мне – Золушка из Аскер Бада!» – сказала я себе, как оказалось громко вслух, а затем так неудержимо рассмеялась своему же собственному определению, что на меня явно порадовалась проходящая мимо пожилая супружеская чета.

На тот автобус я все-таки опоздала, зато без спешки застегнула босоножки, купила в знакомом «Нарвесене» еще одно шоколадное пирожное и через полчаса вошла в другой автобус, идущий по направлению к родному Аскер Баду, который я про себя уже начала величать домом.

Выйдя на столь хорошо знакомой остановке около церкви, я по старой детской привычке сорвала травинку с высоким сочным стеблем и принялась с большим удовольствием жевать ее сладкий душистый кончик. «Вот существует известное изречение «Цель оправдывает средства», но, Боже, какая же это глупость, если хорошенько вдуматься. Видимо, в саму формулировку фразы закралась коварная роковая ошибка, стоившая человечеству немало горьких слез и горячей крови. А ведь правильно было бы сказать: «Результат оправдывает средства». Ну, конечно же, если результат совершенен и прекрасен, значит, и ведущий к нему путь никак не может быть плох и подл. Это же такая элементарная логика: «Смоковницу узнаете по плодам ее!» Никогда ядовитое дерево не даст съедобных плодов и сладких фруктов, точно так же и людские поступки…»

А потом мысли мои перескочили на то, как же в самом деле было хорошо, когда девятое мая был свободным днем, и жаль, что в Норвегии то обычный учебный и рабочий день и что надо будет позвонить Игорьку, а то если сынок и звонил поздравить, то я все проспала, а потом сели батарейки.

Что-то странное, какая-то мимолетная тень, какое-то давно забытое чувство или ощущение внезапно толкнуло в грудь мягким ласковым толчком. А-а-а, да это просто на самых подступах к корпусам санатория стоял скромно прячущийся за пышной растительностью автомобиль, силуэтом напоминавший наш семейный джип.

Такой же и вроде бы даже тоже зеленый джип был припаркован на стоянке соседнего с Аскер Бадом двора, образующего со зданиями санатория некий единый по замыслу архитектурный ансамбль. Весьма старый, но отлично отреставрированный горд (по-русски то же примерно называется хутор) состоял из трех длинных одноэтажных построек. В нем никто не жил, а использовали его для нужд неизвестной мне организации: иногда там проходили чинные собрания со старинной музыкой и танцами каких-то нарядных, одетых в красивые национальные костюмы людей, а большими подробностями я, человек, совершенно зацикленный на самой себе, никогда не удосуживалась даже поинтересоваться. На том сердце мое успокоилось, и легко продолжился мой путь мимо того, просто похожего в опускающихся сумерках темного силуэта чьего-то автомобиля, вдруг что-то живое и очень теплое, но и тяжеленное в то же время, вспрыгнуло мне на спину. Еле-еле устояв на ногах, по дыханию в затылок, по своеобразию захвата за шею, по короткому отрывистому смешку я узнала собственного сына.

– Мамочка, золотая, любимая, чудесная! Поздравляем с днем рождения! – с чувством самой искренней любви завопил Игорек мне прямо в самое ухо.

Но еще некто стоял в отдалении за моей спиной, укрывался в вечерней лиловато-сиреневой сени деревьев. Его туманно-дымчатую фигуру я скорее угадала, чем увидела в действительности, и сразу же всем телом развернулась на неслышный призыв с так и висящим истым медвежонком-коалой за моими плечами, хохочущим мальчиком.

Когда Вадим, не торопясь, явно демонстрируя спокойное достоинство и храня совершенно бесстрастное выражение лица, подошел, наконец, к нам вплотную, то Игоречек, верно, от радости, как-то неловко, зато пребольно на мне подпрыгнул и тем самым нарушил центр тяжести и баланс нашего общего веса. Лишь успев ойкнуть, я, как подкошенная, стала валиться наземь, угрожая подмять под себя своего шаловливого ребенка, однако вместо того вдруг оказалась в сильных, крепких руках Вадима.

Тебе понравятся мои объятия,

Перчаток лайковых они тесней.

Давай забудем все занятия и

«let’s make love» (давай займемся любовью).

Вихрем пронеслись в моей голове строчки знаменитой песенки Мэрилин Монро. Я так и не поняла, с чего бы такое, ведь самое удивительное, что до сих пор я их совсем не знала, самого фильма с тем же названием не видела и фанатом белокурой американской дивы в принципе не являлась. Так как же могло подобное случиться, из каких потаенных глубин памяти, какими случайными замыканиями электрических импульсов коры головного мозга мог всплыть на поверхность сознания и сам этот один-единственный куплет, и сладкая, чарующая, обещающая счастье музыка к нему? Разве что из-за моей новой прически? Какими же странностями необъяснимыми, какой мистической вуалью окутана человеческая жизнь…

– Я тоже поздравляю тебя с днем рождения, Вероника… Собирайся, мы поедем домой! – недолго помолчав, тихо, но твердо прибавил он в конце концов.

«Собирайся, мы поедем домой!» – внезапной вспышкой ослепительной белоснежной молнии, вакхически буйным, щедрым и теплым ливнем, торжественным, как аккорды Первого концерта Чайковского, раскатом молодого грома прозвенели в моих ушах слова мужа. Сразу все-все в окрестностях вспыхнуло светом и озарилось невероятно: листья, деревья, трава, земля, дома, небо стали в десятки, сотни, тысячи раз ярче и словно бы вечера и не бывало, а над головой будто бы взошли сразу несколько разноцветных солнц.

«Собирайся! Поедем домой! Мы!» Липкая и серая, так ранее сковывающая всю меня тягомотная грязь, скопившаяся на самом донышке сердца в виде концентрированного, свинцово-тяжелого и вдобавок еще изрядно колючего шара вмиг разорвалась с резким хлопком и спиралеобразным смерчем вылетела из меня прочь.

В недоверчивом удивлении, однако воочию и в реальности я несколько секунд хлопала глазами и растерянно наблюдала, как она рассеивается в тишине окружающей природы. Сначала шар плавно поменял цвет и стал дымчато-пепельным, потом жемчужно-белым, а под самый конец превратился в легкую прозрачно-золотистую дымку типа сфумато на полотнах великого Леонардо. В конце концов дымка совсем перестала искривлять дивные по красоте, полные благородного совершенства предметы, и объекты позади себя и растворилась окончательно. Только тут я опомнилась, едва ли не со слезами на глазах крепко и горячо расцеловала своих двух мужчин и со скоростью ветра побежала к корпусам Аскер Бада собирать вещи и оповестить ответственный персонал о своем отбытии домой. Ни тайфун, ни десятиметровое цунами не смогли бы меня сейчас от этого удержать.

Я довольно быстро разыскала Хельгу в столовой, где она что-то прохладно-вежливо растолковывала двум новым буфетчицам, полькам по национальности. С разбегу я почти бросилась на шею ошарашенной до внезапной немоты старшей медсестре. Едва ли не захлебываясь совершенно не подходящими моему темпераменту стандартно-лаконичными и бесстрастными фразами на норвежском моего уровня, я постаралась описать внезапно свалившееся на меня счастье. Вскоре Хельга сильно потеплела голубыми, как незабудки, глазами и пообещала свое всяческое содействие в вопросе столь скоропостижной выписки. Даже лишь четыре дня назад приступившие к работе в кантине норвежского санатория польки-славянки расцвели и похорошели удивительнейшим образом прямо на глазах. Они даже пожелали мне на ломаном русском огромного счастья и любви.

Свою психологиню Марит я так и не сумела разыскать, верно, она поменяла смену. Зато вместо нее попался старший врач Ойвин: высоченный, худой, рыжий, лопоухий, смешной и бесконечно добрый мужчина, что было даже гораздо лучшим вариантом. Огненно-рыжий и страшно веснушчатый Ойвин, так в моем понимании похожий на цветок подсолнуха, как я и думала, быстро согласился со всеми моими доводами и аргументами, пообещал по-быстрому сочинить все необходимые при выписке бюрократические бумаженции и надобные мне лично переслать по электронной почте не позднее, чем в понедельник.

Такой всегда милый, совсем как вовсю за окном ликующий, по-свадебному белоснежный месяц май, старший психоаналитик также поздравил меня с успешным завершением курса когнитивной терапии и, он надеялся, окончательным избавлением от симптомов невротической депрессии и психо-травматического стресс-синдрома. Его я на радостях тоже чмокнула в однодневную щетину на щеке, отчего бедный застенчивый доктор даже проалел всеми своими многочисленными веснушками, как автомобильная эстакада – дорожными огнями.

В комнатке я живехонько покидала в большую дорожную сумку свое «приданое», не особо заботясь о его смятости и системности расположения, то бишь элементарном порядке – получилось «тряпка на тряпке», зато быстро. Уже уходя навсегда, я все же на секундочку остановилась бросить прощальный взгляд на дрожащее в лунном свете душистое серебро приветливой сирени, даже через окно протягивающую мне ветви для прощального дружеского рукопожатия. Бесшумно восходила почти полная луна, мистически колыхались прозрачные майские тени, зеркало в слегка облупившейся белой раме одобрительно мне подмигнуло. Ну вот и все! Прощай, прощай, моя разом притихшая обитель. Теперь обо всем неприятном следует хорошенько забыть. Теперь все совершенно изменится и станет невероятно хорошим. Теперь только вперед, Вероника!

И на самых, какие только бывают, раздутых парусах полетела я к новому, а, вернее, к старому, но уже хорошенько подзабытому, а, вернее, мною же самой глубоко затурканному в самые глубокие норы подсознания семейному очагу. Домой, домой, домой! Надо же, я опять стану жить дома. Вот ни за что бы не поверила, если бы кто такое мне предсказал два дня назад. А впереди уже виделись моим глазам так радующие очертания всепроходного надежного джипа и две темнеющие фигурки: одна большая и одна поменьше; два силуэта на фоне существующего в это мгновение лишь в моем воображении невероятно огромного солнечного диска; два серебристо-черных миража вполне реально двинулись мне навстречу, чтобы помочь донести сумку.

Глава 52

Как радостно, как покойно и тихо мне было дома. Прошло всего лишь пять дней, как я вернулась из санатория, а такое было чувство, будто бы сначала умерла, а сейчас вновь родилась на этот свет совершенно новой и иной, хотя и с полной памятью о своей прежней жизни. То, однако, была вовсе не эмоциональная: иногда восторженная, а иногда горечью саднящая память, а скорее приятное, спокойное и благодарное воспоминание о некогда прочитанной глубокой и умной книге.

И по-прежнему улыбались мне в доме загадочным своим мерцанием вращающиеся позолоченные часы-купол, белоснежная наяда из алебастра, внешне напоминающая меня и за время моего отсутствия лишившаяся одной руки и куска постамента, ласковым и приветливым движением-изгибом вперед оставшейся руки от всей русалочьей души приветствовала хозяйку по возвращении. Подросшее деревце драцены по-дружески старалось коснуться меня своими плотными, мечеобразными листьями; даже художественные пейзажи суровых норвежских красот здорово смягчили, казалось, изображаемые погодные условия.

Я замерла, явственно почувствовав, как предельно мягкая, струящаяся перламутрово-золотистым сиянием, глубоко спокойная, безмятежно сладостная энергия неслышно вливается в мои поры, кожу, душу, голову, грудь, сердце в эти удивительные, чудесные, тихие дни. Вправду, видимо, говорят мудрые люди, что лучшая из судеб – это жить в полном ладу с самим собой и с окружающим миром.

Призывная телефонная трель резко вывела меня из состояния молчаливой созерцательности, пришлось выйти из медитации и двинуться поднимать трубку, хотя шлейф из вздохов сожаления до конца сопровождал меня на всем пути к аппарату.

– Хэллоу-у… – ответила я, зачем-то искусственно занизив голос и в типично английской, слегка снобистской, на взгляд других народов, манере.

– Привет старой, дорогой и боевой подруге! – засмеялся в трубке необычайно знакомый, но основательно мною подзабытый густой мужской баритон. С мучительнейшими усилиями я принялась раздумывать, кто бы мог это быть, но на ум ничего более-менее подходящего так и не приходило. Но эти интонации… Это характерное легкое придыхание в начале каждого слова… Прямо-таки до ужаса все родное, будто бы миллионы раз ранее слышанное, хотя только лишь в воображении… Может быть, это мой отец обо мне вспомнил?

– Привет и вам… Здравствуйте, а скажите, пожалуйста, кто это говорит?

– Милая Вероника, так ты подумай сама хорошенько. Неужели же ты меня не узнаешь? Даже обидно!

– К сожалению своему пока не очень… А вы звоните из Москвы?

– Вот и нет, наше солнышко, не из Москвы. Я нахожусь в Осло и из Осло звоню. Как только со всякими неотложными делами расквитаюсь, так сразу же соберусь к вам с Вадимом в гости.

«Боже ты мой, да кто же это звонит? Ну не могу узнать человека по голосу, прямо стыдно. Может быть, Руслан, который теперь Вениамин Круг. Может быть, он приехал в Норвегию с какой-нибудь правительственной делегацией? – думалось мне в легкой малоконтролируемой панике. – Но вроде бы Руслан обычно говорит медленнее, взвешеннее и как бы таинственнее. Вдобавок он как бы невзначай чуть-чуть давит собеседника интонационно, а голос его басит сильнее и глубже. Нет, это кто-то другой звонит и сообщение у него весьма важное, хотя и прикрытое этаким порхающим балагурством».

– А, так с Вадимом вы уже успели раньше поговорить?

– Ника, ну в самом деле не может такого случиться, чтобы ты так долго меня не узнавала. Ты мой опус о себе читала?

Я так и села, скорее упала, едва-едва не промахнувшись мимо, на бордовенькую кушетку в коридоре.

– Маратик, неужели это ты? Неужели ты в Норвегии? Сколько же лет, сколько зим от тебя ничего не было слышно!

– Вот представь себе, Ника, да! Я в Норвегии собственной персоной. Вадим, кстати, знал о моем назначении сюда, ведь сам помог с кое-какой информацией и по моей просьбе переговорил кое с кем в Осло; но, скорее всего, он просто закрутился в делах и не успел тебе сказать.

– Маратик, как же несказанно я рада тебя слышать. Какая чудесная неожиданность. Ты насколько сюда приехал? В отпуск или в командировку?

– И не то, и не другое, подруга дорогая. Я же сказал о назначении и уже три дня работаю в нашем посольстве в Осло. Российские посольство и консульство расширяются. К уже существующим сейчас пристраиваются новые строения с новейшим же оборудованием, но в том же архитектурном духе, плане и разрезе. Здесь, в Норвегии, я буду существовать в качестве технического эксперта по строительству. Так что явился в прохладную вашу Скандинавию никак не меньше, чем года на три, а то, может, и на все четыре получится.

– Огромное тебе, милый Маратик, спасибо за присланный рассказ. Необыкновенно приятно было на душе, что старый друг так хорошо меня помнит и так великолепно мастерски описывает. Я абсолютно искренне считаю, у тебя замечательный литературный дар. Его следует всемерно развивать и потому продолжать сочинять дальше и больше. Мы все еще будем гордиться тобой!

И тут наступила в нашем разговоре продолжительная пауза. Верно, на том конце провода товарищ мой сильно зарделся от смущения и приятных сердцу, но неожиданно нахлынувших воспоминаний и теперь не совсем знал, как подобрать толковый ответ на такие восторженные похвалы. Вдруг дернул меня лукавый неудачно пошутить, хотя цель-то я имела благородную – хотела вывести друга из психологического ступора.

– Да, кстати, Марат, тебя часом прислали не в качестве замены прежних, недавно высланных российских разведчиков? А то берегись, за ними тут упорно охотятся всякие малоприятные, но по виду обманчивые норвежские контрразведчики. Даже бывшего завхоза-добряка норвежцы чуть ли не в подрывники-террористы записали. Тебя-то они точно вскоре объявят главным агентурным резидентом. Кстати, а кто теперь у вас новый завхоз?

– В твоих словах, Вероника, всякий раз проступает грациозная ирония чрезвычайно умного и воспитанного человека. Это и не удивительно, ты ведь теперь в дополнение ко всему системный аналитик, если не ошибаюсь? Пока и привет мужу, ко мне пришли по срочному вопросу. Потом вам перезвоню!

В то же мгновение в трубке раздались короткие, мне показалось, нервные и раздраженные сигналы отбоя.

Да, личная глупость – опасное оружие, особенно когда такое тупое. Но что же с ней поделаешь, когда она неподконтрольно из тебя лезет, так и норовит ввернуть что-нибудь этакое. Вот, теперь обидела давнего друга и хорошего человека. Это же надо такое сморозить-пожелать! Боже, какая чушь!

В смущении и смятении чувств, в приступе острого недовольства собой, как утопающий хватается за соломинку, так я привычно схватилась за «мышку», точнее, села к компьютеру, чтобы абстрагироваться хотя бы на время от малоприятных размышлений о собственном человеческом несовершенстве.

Привычно зашуршал «Пентиум», замерцал голубой экран, но все равно пока загружались системные файлы Windows, нудное, зудящее, как голодный комар, недовольство или, скорее, противненький страх перед чем-то неопределенным и логически трудноописуемом достиг во мне апогея. Логин и пароль Вадим сохранил старые, да и профиль пользователя по-прежнему был лишь один общий. Совсем ничего не изменилось, как если бы и не случались никогда те мучительнейшие пять месяцев, за которые я по своим собственным ощущениям прожила еще одну жизнь. Так отчего же сейчас я так нервничаю и глупо беспокоюсь?

Ошибочным мышиным кличком я перво-наперво попала в корзинку с компьютерным мусором и уже было собралась оттуда уходить, как вдруг отметила там всего две недели назад удаленную в отбросы папочку со своим драгоценным именем. Стало обидно: за свои документы я люблю отвечать сама и сама же должна решать, выбрасывать их или дальше хранить. Это таким образом муж готовился к моему возвращению?

Оно, конечно же, Вадим всегда во всем ценил ясность и простоту, давая своим каталогам и документам четкие и соответствующие содержанию названия. Этим качеством он сильно отличался от меня, у которой легко могли найтись сразу несколько папок и документов в совершенно разных директориях, но с одним и тем же мало что объясняющим о содержании именем Вероника. В одной такой «Веронике» могли оказаться копии электронных писем от московских подруг, в другой – программные файлы для установки графических аппликаций, в третьей – школьные фотографии Игорька или же меня любимой на фоне парижского кабаре-мельницы «Мулен Руж», в четвертой – коллекция жалоб на мужей, женихов и бойфрендов с многочисленных женских сайтов в Интернете. Нехотя, но, надо признаться, довольно трудно мне самой с ходу определить, что же содержится в моих собственных желтеньких каталогах, пока каждый из них не откроешь и не просмотришь – систематизация, последовательность и четкость явно не являются сильными сторонами моей явно творческой натуры.

Я со вздохом расширила меню атрибутов и с удивлением обнаружила, что папочка не только была удалена примерно полмесяца назад, то есть во время моего непроживания в доме, но и создана она была примерно в тот дремучий период. Кем создана? Вадимом? С моим именем каталог? Что это за полная чушь и ерунда! Может, Игорек создал, а через четыре дня выбросил в мусорную корзину? Тоже как-то странно…

Какие такие загадочные документы могут там валяться, ведь каталог моего имени имеет в себе аж целую кучу килобайтов? Чем-то очень и очень не нравилась мне вся эта полумистическая история.

Я восстановила из «мусора» сию подозрительную «вещь в себе» на ее прежнее место и с нетерпеливым любопытством по ней щелкнула.

Однако при щелчке нервно дрожащей мышью обнаружилось, что папочка вовсе ничего не содержит. А отчего же тогда такие килобайты? Ничего не понимаю…

В туманных раздумьях взирала я на невинно светящийся экран, а потом опять зашла в меню, где выбрала опцию показа всех типов файлов, заодно скрытых. Вот тогда-то в окне высветились одиннадцать документов с какими-то странными файловыми окончаниями, напоминающими системные, но именно, что лишь похожими. Я быстренько проверила, с какими же программами в принципе могли бы открываться подобные документы и вскоре выяснила, что ни с какими из мне известных: файлы вообще ни с чем не открывались, хотя системными также не являлись. Я и это проверила.

Еще немного «поварив», голова моя выдала умный вывод, что это могут быть менеджеры паролей – специальные программы, которые в зашифрованном виде хранят и оперируют всеми паролями персонального компьютера. Я сразу пожалела, что в свое время просто поленилась поглубже вникнуть в подобные защиты, но припомнила, что они вроде бы создают алфавитный список и ведут внутренний компьютерный поиск: кликнешь по такому паролю и сразу попадешь на нужный сайт или в нужный документ. Однако для расшифровки списка нужно знать ключ – самый главный пароль. Если его назвать неправильно, то может случиться так, что файлы автоматически уничтожат сами себя. Я полумашинально открыла и просмотрела весь список зарегистрированных в компьютере сертификатов, их там существовал миллион один…

Боже ты мой, куда-то совсем не в «ту степь» пошли завихряться мои и без того «кудрявые» мозги – вот горькие последствия чтения дешевых современных криминальных и шпионских серий. Зачем Вадиму могло понадобиться что-то там зашифровать и нарочито делать невидимым? И для чего ему иметь большое количество разных паролей? От кого и что именно он хотел бы сохранить в тайне? От меня накануне моего торжественного прибытия из так называемого санатория?

Дело обстояло вовсе не так, чтобы я имела личную маниакальную склонность рыться в чужих портфелях, карманах, записках… Нет-нет, дело вовсе не в том! Просто сейчас я никак не могла справиться с внутренней дрожью, с внезапно внедрившейся в сознание мыслью, что за время пятимесячного отсутствия жены у мужчины вполне могла завестись какая-нибудь сердечно-сексуальная пассия. Какая может быть гарантия, что на диске в столь строгой тайне сохраняется не любовная переписка. Случайно ее забыли удалить из «мусора» или сознательно оставили там лежать до наступления более подходящих случаю «лучших времен»? И как же тогда цинично называть подобный «альбомчик» моим именем. Уж лучше все выяснить точно и определенно, потому что чем позже, тем больнее мне будет!

В это самое мгновение влилось в мое левое полушарие осенение-озарение… А едва ли Вадим стал бы так прятать записки новой девушки таким авансертно-супермодным путем игры с сертификатами и редакторами паролей, он же не какой-то там продвинутый компьютерный хлопец. Гораздо проще и понятнее для обычного человека просто-напросто изменить известные файловые окончания на абы какие, и поди догадайся, к какой программе они относятся.

То, что другая девушка должна быть в принципе, я, помятуя прежних своих знакомцев, уже не могла бы позволить себе засомневаться. Такова она – натура современных мужчин, ничего тут не попишешь и претензии предъявлять не к кому!

Подавив вздох глубокого сожаления, я принялась неистово экспериментировать, и к весьма злому удовлетворению своей же собственной сверхчеловеческой догадливостью и проницательностью документы постепенно начали поддаваться. Да, только теперь я начала понимать, почему так рьяно неслись в секретную комнату жены Синей Бороды!

Тем временем на экране возникли свернутые веером таблицы малопонятных данных в Excel, путанные линии чертежей в AutoCAD, какие-то странные цветные схемы, полные непонятных значков в Acrobat Reader – в общем совсем не то, что я думала, а всякая малозначительная чепуха.

В конце концов я позволила себе вздохнуть глубоко и свободно и с огромным облегчением потянулась всем телом. Напоследок, для пущего своего успокоения, все же еще раз указала оперативной системе на самую обычную пишущую программу, посмотрела, что таких файлов имеется шесть штук, и теперь, гораздо более расслабленно, кликнула мышью по одному из этих документов в Word наугад. Он был замаркирован под мало что сообщающим пользователю, во всяком случае мне, номером ПСБ–1143–КБ–61. Мне открылся текстовый файл аж на русском языке. Наугад выхваченный из середины абзац гласил:

«Ярким примером подобной деятельности служит работа северодвинских судостроительных предприятий, совместно с хорошо известными норвежскими фирмами, производящими морские буровые платформы и нефтеналивные и морские суда. В настоящее время на международной основе осуществляются только металлоемкие и энергозатратные операции – сваривают корпуса и конструкции проекта 50016. Строительством судов предприятие «Звездочка» занимается совместно с норвежской компанией «Квернер Кимек», однако, по условиям данного контракта, установка всего технологического оборудования производится в Норвегии, т. е. вся высокостоимостная наукоемкая часть дела выпадает норвежской стороне. Российской же стороне достались низкостоимостные и экологически грязные моменты производства, что лично мне представляется недопустимым и нетерпимым положением дел».

Я не сочла нужным до конца дочитать эту страничку, но компьютер то ли случайно, то ли автоматически перевел меня на следующую. Естественное продолжение следовало все в том же духе:

«Север России фактически вступил в полный контрактный товарообмен с севером Норвегии, однако норвежская сторона неоднократно нарушала условия концессионных договоров, занимаясь незаконным промыслом рыбы, особенно крупной весенней трески, сельди и лососевых пород, в российских территориальных водах. Каждый раз норвежцы поднимались значительно выше оговоренной двухсторонними договорами квоты».

Я сочла текст весьма банальным, но на всякий случай решила просмотреть самые последние страницы документа. Мне было не безынтересно, чем же все-таки занимаются Вадим и его горделивые коллеги в своем огромном офисе из черного стекла.

«Этот проект был разработан на взаимовыгодных условиях и в интересах обеих стран, однако в конце сентября прошлого года США решили повести двойную игру. Необыкновенно резко выступив против этого, мало их касающегося, торгового договоры между Россией и Норвегией, они всеми силами стали пытаться организовать срыв проекта, а вместо него начали проталкивать другие, выгодные себе, торговые и военные договора и контракты. Тогда же норвежские власти в лице Министерства иностранных дел и Министерства защиты и охраны окружающей среды с подачи американских спецслужб начали проводить мыслимые и немыслимые акции с целью оказания давления на действующие индустриальные, энергетические, научно-исследовательские и прочие предприятия на Свалбарде/ Шпицбергене, принадлежащие российской стороне; принялись всячески препятствовать их деятельности в Баренцевом регионе».

Чтение зацепило, и врожденное любопытство заставило меня бежать беглым взглядом по бликующим строчкам, хотя бы и перепрыгивая через абзацы или даже целые страницы, если они казались туманными по смыслу. Насколько я понимала, то вроде бы в этой статье, а может быть, докладе или официальном сообщении шла речь о двух чисто русских предприятиях по переработке рыбы, однако с полным норвежским технологическим оборудованием, к строительству которых дооллжны были вот-вот приступить на территории юридически принадлежащей Норвегии, но отданной русским согласно конвенции 1920-го и соглашению 1934 годов. За свое согласие Норвегия получила от русских необыкновенно выгодные заказы на поставки всевозможных видов оборудования, судов, рыбопродуктов и всего прочего; строительные подряды на монтаж и установку нефтяных платформ, а также разрешение на значительное увеличение добычи рыбы в российских территориальных водах.

То есть, как логически вытекало из докладной записки, ради этих двух рыбных фабрик Россия пошла на огромные уступки Норвегии во всех ее пожеланиях, чему сама Норвегия была несказанно рада. Однако НАТО в лице американцев и англичан выступило резко против данного проекта, заявив, что эти российские, на первый взгляд невинные, рыбоконсервные предприятия на самом деле являются тщательно законспирированными станциями военной разведки и наблюдения. Норвежцы заколебались. Русские же в ответ на это вроде как решили объявить Норвегии «рыбную войну», то есть запретить экспорт норвежского лосося и других видов рыб в свою страну.

«Зачем только Вадим скачивал – трудился всю эту ахинею с Интернета, все-таки любят мужчины тратить время на всякую ерунду!» – с огромным облегчением на сердце я даже засмеялась громко вслух.

Далее шло весьма забавное, на мой взгляд, описание использованных методов и средств противоборства как западными и скандинавскими спецслужбами, так и российскими, которое заканчивалось следующим пассажем:

«Сегодня над территорией Российской Федерации ведут круглосуточную космическую разведку пятьдесят три натовских спутника-шпиона. Американские, английские и норвежские корабли радиотехнической разведки типа судов «Бергенсгут» и «Хельгехорн», задержанных в марте текущего года сторожевиком «Пурга», закамуфлированные под обычные рыболовные траулеры, регулярно нарушают российские территориальные воды.

Особенно усилилась за последние месяцы мелкоячеистая сеть наземных станций радиоперехвата и активизировалась деятельность малогабаритных подводных субмарин типа «Грин Ресочер». Однако, по моим сведениям, самым серьезным нашим противником по-прежнему остается именно британская МИ-6.

Ввиду вышесказанного считаю очевидным и доказанным тот факт, что капитан второго ранга Н. И. Татаринов не только не справился с порученным заданием, но крайне непродуманными, неосторожными и непоследовательными действиями в период своего пребывания на территории Норвежского Королевства поставил под угрозу срыва выполнение проекта в целом.

Капитан 1-го ранга ГРУ России В. П. Малышев».

То есть вначале, дочитав эти самые последние строчки документа, я впала в просто шоковое состояние, полностью обездвижела-остолбенела и как-то временно ослепла. Вперяя абы куда свой неконцентрированный, невидящий взор, недалекая и наивная женщина по имени Вероника где-то с полчаса сидела на стуле в полном отупении.

Осознание себя и жизни потихонечку стало возвращаться, когда я обнаружила, что совершенно машинально гоняю по экрану вперед-назад страницы документа. Только теперь яркими лампочками стали вспыхивать и прямо-таки в глаза впиваться ранее совершенно упущенные из вида фразочки – типичнейшие представители лексики шпионских романов, как-то: существующая база радиошпионажа «Норд», на военных и специальных частотах, радиолокационная морская сеть, секретная база данных «Валькирия-6», установка наземного наблюдения в соответствии с РБ-4969-1, ГУРРСС – Главное Управление радиоэлектронной разведки средств связи, и так далее и тому подобное. Боже ты мой, во что я умудрилась влезть на этот раз! Неужели же моя планида вовсе не предполагает нормального и спокойного течения жизни?

«Н-да, место встречи под кодовым названием «Радиобуй», – мне вдруг стало потрясающе весело: «Однако же разумнее всего последовать совету выдающегося гения в области русской филологии и языкознания Виктора Черномырдина. Недаром сей умный человек предупреждал разных простофиль вроде меня, когда человеколюбиво изрек одно из своих самых знаменитых: «Прежде надо думать, что понимать, а что нет». Похожую мысль высказывал даже сам Сократ при оценке речей Гераклита. «То, что мне удалось понять, настолько изумительно, что с уверенностью заключаю – все остальное, что я так и не понял, еще изумительнее».

Так что мне лучше, чтобы я Вадимова рабочего отчета как бы никогда и в глаза не видела».

На этом самом интересном месте острая и четкая (прямо молния в ночном небе, да и только!) вспышка моментальной интуиции заставила меня постараться как можно скорее вернуть все просмотренные файлы в первоначальное состояние и срочно закрыть все Вадимовы каталоги и подкаталоги. Как выяснилось чуть позже, я едва-едва успела. Подруга-интуиция не подвела и на этот раз: стул мой перед компьютером еще не успел остыть, как послышался легкий металлический скрежет от поворота ключа в замке и в квартиру с важными мужскими разговорами вошли оба моих мужчины, хотя обычно в три часа дня только один Игорь приходил после школы.

– Врач сказал, что мне регулеринг, то есть пластинки на зубы надо ставить, – с энтузиазмом проинформировал сын прямо с порога. – Через две недели они будут готовы, и мы с папой опять поедем к врачам. Ты знаешь, ма, оказывается, эти дантисты сидят в офисе совсем неподалеку от твоего санатория. Па, а давай по-быстрому разогреем «Пепперони»-пиццу и сядем смотреть это видео?

– Да вы что, ребята! У меня для вас нормальный обед приготовлен: паэлья, паста, а еще торт-суфле с апельсиновым желе внутри, – поспешила рассказать я про свои кулинарные старания и поцеловала сына в кудрявую макушку.

– Пап, а можно мне кусочек усте-каке прямо сейчас. Ты же меня знаешь: я всегда съедаю весь обед.

– Нет, все же давай начнем с пиццы, а торт попробуем после нее. Еще слишком рано обедать, Вероника, – аппетит не нагулялся. Мы обычно садимся за стол после шести вечера, когда я прихожу с работы. Так что сейчас пускай будет просто второй ленч с пиццей. Игорь, ставь свою любимую «Пепперони» в духовку, только не забудь заметить минуты. Да, пиво мое сунь, пожалуйста, в холодильник; нет, лучше в морозильник, а то не успеет охладиться.

Все это время я широко раскрытыми глазами смотрела на мужа, будто впервые его видела. Он это почувствовал и, совсем по-новому проведя рукой по пепельным с отдельными белокурыми, напоминающими прежний юношеский цвет прядками, волосам, как бы в оправдание сказал:

– Сегодня первый день что-то с полудня погода испортилась. Дождь пошел, и здорово похолодало.

– Слушай, Вад, а какие архитектурные стили жилых домов лично тебе больше всего нравятся?

Даже сама не поняла, зачем и почему я его об этом спросила. Наверное, просто хотела хоть как-нибудь мужа разговорить, выйти с ним на более личностный и глубинный уровень общения. Ну в самом деле, что он теперь всегда – как партизан!

– Естественно, те, которые дороже стоят. А так – всякие дома хороши, лишь бы их иметь.

– Надо же, какие, оказывается, мужчины прагматики. А вот мой тип дома всегда один и тот же: это старинная, классическая белого камня вилла с колоннадой, стоящая у самой воды… И чтобы по утрам видеть ее и свое отражение… Ну да Бог с этим!

Глубоко-глубоко вздохнула я о заветной своей мечте и задала мужу следующий вопрос:

– А какой, по-твоему, должна быть женщина?

– Доброй, хорошей, энергичной… Только, естественно, в меру энергичной!

– Да нет же, я имела в виду в смысле эстетики… То есть внешний вид.

– А, это… Ну губы, глаза и грудь должны быть по возможности большими. Голос – обворожительным и мягким. Взор – полным достоинства. И обязательно блондинка! Вот пусть что ни говорят, а все же блондинки действительно не столь агрессивные, как все остальные.

Мерными широкими шагами Вадим прошел мимо меня на кухню, а я осталась стоять в прихожей. Из кухни через пару минут молчания зазвучал красивый низкий голос мужа:

– Наверное, все же недаром говорят о женской интуиции… Послушай, а как ты все-таки догадалась насчет дома? Ведь только вчера мне сообщили, что моей семье фирма сняла в Сан-Франциско белый двухэтажный особнячок на западном побережье. Как раз в старом викторианском стиле и с колоннами. Ах да, я до сих пор этого тебе не говорил, потому что еще не было окончательно решено и ясно, так что легко было сглазить… Через месяц-полтора меня переведут в наш офис в Сан-Франциско. Там возникло одно срочное горящее дело, то есть проект…

– А на сколько переводят?

– Да пока годика на два – три. Так что готовься к открытию для себя Америки.

Я замерла в очарованном изумлении… Боже мой, неужели? Я даже не могла бы себе представить еще неделю назад… Самый потрясающий, самый влекущий, самый заманчивый, самый поэтичный город Северной Америки, и мне, именно мне, предстоит в нем жить! Фриско – моя золотая с голубым мечта, а ведь мы, наверное, изначально были созданы с тобой друг для друга, и наша встреча предопределена самой судьбой. Боже, как же я раньше не догадалась?

Глава 53

О, чудесный Сан-Франциско – город, где небоскребы упираются в облака, а «Золотые ворота» перекинуты через Калифорнийский залив как раз в том самом месте, где небесно-голубые волны залива смешиваются с холодной и темной водой океана. Неужели же именно там ждет меня моя новая жизнь? Ошеломляюще! «Золотые ворота», правда, не золотой, а оранжевый мост, но зато самый протяженный и самый высокий висячий опорно-пролетный мост в мире. Я так много о нем читала. Неужели же теперь смогу увидеть воочию?

На американском континенте я была лишь однажды и всего только десять дней. Десять чудесных, незабываемых дней пять лет назад мы провели с Вадимом в Монреале – самом европейском городе Нового Света, в канадском «Париже» Квебека, где каждая кленовая аллея имеет свой собственный оттенок листьев: от цвета слоновой кости до маренго и даже кобальта и отовсюду слышится очаровательно изысканная французская речь. В отличие от реального Парижа в Монреале напрочь отсутствовал несколько суетливый и крикливый арабский дух, но зато свято сохранялся чисто французский шарм, а любой прохожий с легкостью и без презрения был готов ответить на твои вопросы и по-английски.

Будет не просто поездка, теперь я стану жить новой жизнью на новом континенте за океаном. Торжественно себе в том клянусь и обещаю!

…И вот плещется у самых моих ног золотой на закате океан. Волны его на солнце горят ничуть не хуже, чем только что намытое золото. Трамвайчики ползут на фуникулер совсем как в Бергене. С далеких лиловых холмов к морю спускается дымка – по ее цвету старожилы судят, какова будет погода наступающего дня. Цветут розовые сакуры и оранжевые маки вперемежку с необыкновенно голубыми гиацинтами на невероятно зеленых холмах. А чего стоит одна только панорама сверкающего огнями ночного Фриско, щедро отраженного в черном зеркале залива!

Из гостиной раздался почти нечеловеческий стон, я вначале испугалась не на шутку. Оказалось, что это Вадим и Игорь просто смотрели видео и одновременно выли, вопили и стонали гораздо интенсивнее, чем все вместе взятые оргазмирующие порнозвезды в самых крутых порнофильмах.

– Вот, вот, вот! Отлично ведет Валерий Буре. Первая пятерка всегда самая сильная. Удалили одного нашего, теперь у канадцев преимущество, а до конца тайма всего пять минут.

– А почему, папкин, в игре не видать Павла Буре? Это ведь он лучший русский хоккеист. Он, что ли, теперь не за Флориду?

– Ну да, лучший… Максим Афиногенов из «Буффало» или Сергей Федоров из «Анахайма» ничуть не хуже. В свое время Харламов и Майоров все равно были лучше всех этих… А ты в курсе, что дед этих знаменитых Буре-хоккеистов до революции производил лучшие в России часы? Не знаешь – маме надо заняться с тобой плотнее историей родной страны… Ну-у-у, что он за идиот!? Просто была штанга, а вратарь ведь мажет совершенно…

Мне подумалось, что хорошо было бы заиметь в нашей семье еще и девочку. Диковатых по своей природе парней все же необходимо хоть как-то облагораживать, а тут вдруг и Вадим замечтал о доченьке, и Игоречек вчера заявил, что согласен на сестренку. Нет, теперь уж точно у нас появится нежная, разумная, благородная и прекрасная фея. Вопрос мною решен, и точка!

Я тихо прошла в спальню, поплотнее затворила за собой дверь, села на застеленную покрывалом в голубых кошках кровать и, вперяя задумчивый свой взор в туманные, бронзового оттенка глубины зеркального шкафа, принялась мечтать дальше.

О, Фриско – столица Интернета, восьмое чудо света и моя всегдашняя мечта! О, город моих самых розовых надежд, о чудесный Сан-Франциско! Как же ты прекрасен: город белых двухэтажных лебедей-особнячков в колониальном стиле. Теперь-то уж точно один из них станет моим.

Со знаменитого холма Твин Пикс открывается вид на ослепительно-белый, хрусталем сверкающий в лучах солнца город с романтическими заливами и мостами с востока и туманно-голубым миражом океана с запада. Благодарю тебя, святой Франциск, за твой драгоценый подарок – за возможность жить в божественно золотом и сияющем в вечности городе!

Вдруг в комнате заиграла музыка и раздались звуки несравненного «Болеро». Это ожил и засветился мой мобильный телефон, доселе мирно лежащий на туалетном столике и заряжающийся от сети.

Я встрепенулась и взглянула на экранчик – оказалось, то смело «рвался в бой» незабвенный норвежский контрразведчик Руне. Ах, боже мой, теперь-то что ему может быть от меня нужно? Неужели желает увидеть меня гостьей со стороны жениха на своей свадьбе?

– Хей, Руне. Ты уже в Норвегии или в Таиланде?

– Я так рад снова слышать твой голос, дорогая Вероника. Ты даже не можешь себе представить! Я хочу тебе сказать, что я соскучился по нему и по тебе. Это чистая правда, Ника! Я два дня назад вернулся в Норвегию и опять приступил к работе.

– А свадьба твоя когда?

– Еще ничего не решено со свадьбой, отложили этот вопрос на пять месяцев. Слушай, очень хотел бы с тобой увидеться. Только об этом и мечтал все время… Может быть, ты выберешь время сходить со мной в ресторан, например, в твой любимый «Болген ог Мое» в музейном центре Сони Хенни. Когда это тебе было бы удобно?

– Нет-нет, Руне, извини. Мне это совсем не ко времени. Я буду действительно занята в ближайшее время, надо паковать вещи и куча всяких других неотложных дел.

– Чувствую, ты сильно на меня обижена, Ника. Я действительно виноват перед тобой, и если можешь…

– Да вовсе я ни на кого не обижена. Я уже думать-то давно забыла… Я имею в виду, что столько всего случилось, голова совершенно идет кругом!

– Ника, скажи, пожалуйста, а ты сейчас поддерживаешь контакт с Аленой?

– Что ты имеешь в виду?

Трудно представить, до чего сильно изумил, озадачил и внутренне напряг меня такой вроде бы банальный вопрос. Его-то какое дело? Хотя, весьма вероятно, что подружка моя и с этим некогда имела тесные личные взаимоотношения, о которых я, дурочка из переулочка, даже понятия не имела. Так что на самом деле вопрос как вопрос, мне-то теперь уже все равно. Пусть они сами друг с другом разбираются и делают, что хотят!

– Может быть, она тебе письма пишет, или шлет интернетные сообщения, или звонит время от времени… – меж тем как ни в чем не бывало продолжал бубнить норвежец. Надо же – каков гусь лапчатый!

– Нет, у меня больше нет никаких контактов с Аленой, – отрезала я с горечью в голосе, которую скрыть до конца у меня не получилось. А ну и пусть! Мне теперь никакой разницы.

– А скажи, пожалуйста, Вероника, была ли ты знакома с Ханларом?

– С каким еще Ханларом? Впервые слышу! Какое странное, однако, имя.

После такого вопроса я удивилась и озадачилась еще больше, но как-то совсем, совсем по-другому.

– Ханлар – это жилец, которому Алена сдала свою квартиру, уезжая работать в США. Две недели назад его насильно депортировали из Норвегии по причине окончательного отказа в асюле-убежище. Ведь более полугода он прожил без всякой визы, скрываясь в квартире у Алены, – принялся терпеливо и нудно объяснять мне суть сего туманного дела офицер норвежской разведки. Я невежливо его перебила:

– Послушай, Руне, я действительно ничего не знаю об этой истории, с этим мужчиной никогда не была знакома и о нем не слышала… А сам он откуда?

– Он азербайджанец. В Управлении по делам иностранцев – УДИ заявил, что при режиме президента Эльчибея был заслан в Норвегию с целью противостоять армянскому влиянию в Скандинавии и не допустить получения норвежского промышленного займа режимом армянского президента Тер-Петросяна. Ханлар собирал и передавал в Баку сведения о норвежских и российских намерениях в нефтяном секторе и в Баренц-регионе. Все подробности он изложил в заявлении с просьбой об убежище на территории норвежского королевства, где утверждал, что после падения Эльчибея и смены института власти на Родину возвращаться ему опасно. Наши бюрократы, естественно, ничуть ему не поверили и в визе напрочь отказали. А проинформировать Службу безопасности не соизволили. Тогда бакинский спецагент устроился работать рубщиком мяса, снял жилье у твоей любимой подруги, а вскоре собирался жениться на гражданке Норвегии и таким образом разрешить вопрос о законности своего пребывания на территории нашего государства. Теперь его, беднягу, бросили в Бакинский централ, и неизвестно, какая участь его там ожидает. Невеста в отчаянии написала жалобу о негуманности, жестокости и бесчеловечности норвежских властей в лице чиновников из УДИ, сумела собрать журналистов и организовала дебаты на телевидении по НРК-1. Неужели же ты ничего не читала и не слышала об этом случае?

– Я действительно впервые об этом слышу, но в последнее время я ни газет не читала, ни новостей не смотрела. Но человека жалко, и УДИ Норвегии поистине бездушно, жестоко и цинично обрекло этого несчастного Ханлара, может быть, даже и на гибель. Раньше подобные ошибки также случались. Они вышлют переселенца прочь, а его там казнят…

– Совершенно во всем с тобой согласен, Ника!

– А при чем тут Алена? Это она что ли та, организовавшая скандал в прессе, невеста Ханлара?

– Да нет, это не она. Просто Алена имела конфликт… нет, по-русски это будет не так, правильнее – сильно законфликтовала с одной из соседок в своем подъезде. Та пожаловалась в полицию и попросила проверить, не живут ли у русской в квартире нелегальные иммигранты, не сдает ли она жилье в обход закона, платит ли все налоги. Вот так несчастного Ханлара остановили у подъезда, проверили документы, позвонили в УДИ, а потом посадили в самолет и выслали на родину. Вообще-то полиция пыталась отправить его в Москву, как он просил, но Москва принять его отказалась наотрез…

С интонацией сказочника для малого дитяти окончил Руне свое грустное повествование: типа «колобка съели». Но вдруг в его голос опять вернулась былая вкрадчивая энергия:

– Послушай, Ника, но, может быть, ты была знакома с Гарегином?

– Это еще кто такой?

– Армянин, владелец мясной лавки на Гренланде, где работал Ханлар. Пытался тому помочь получить рабочую визу. Слушай, давай встретимся и обо всем поговорим, а? Вероника, ведь это вовсе не так, что я только всякие скучные рабочие вопросы желаю с тобой обсуждать. Пожалуйста, верь мне! Ведь то, скорее, предлог, чтобы…

– Руне, извини, но знаешь – я срочно переезжаю из Норвегии в Калифорнию. Поверь, я действительно совсем ничегошеньки не знаю ни о Ханларе, ни о Георгине… Ах, да-да, Гарегине. Ни об Алене. Вообще ни о ком таком. Мне нужно начинать собирать вещи, и совсем нет времени разговоры разговаривать и встречаться. Я от всей души желаю тебе безоблачного личного счастья и больших трудовых успехов. До свидания, Руне.

– Что же, если ты так спешишь, то до свидания, милая моя ангелоподобная девочка… Честно, Ника, мне больно думать, что я, наверное, никогда больше тебя не увижу. Не увижу таких ясных, чистых, голубых глаз, таких сияющих легких волос, такого доброго веселого лица, таких нежных и мягких рук… Ты теперь мне часто снишься, Вероника… Ведь на самом деле я тебя люблю, хотя всегда знал, что у меня с тобой ничего не получится… Мы слишком разные, как будто инопланетяне из удаленных галактик…

– Срочно должна бежать, Руне. Больше не могу говорить.

– Да-да, прощай, чудесная моя красавица, и когда…

– Прощай, прощай!

С этими словами я быстренько нажала на красную кнопку отключения от опасного собеседника. Гарегин, Ханлар, Эльчибей… Да какое лично я могу иметь к ним отношение?! Просто смешно! Натуральную ересь мне плел этот Казанова норвежский. Но, как любил говорить Гретин любимый папаша Мюллер: «Нам никогда не понять логику непрофессионала». Вот здесь-то меня, по всегдашнему своему обыкновению, озарила умная-преумная мысль – словно яркая и точная лазерная вспышка…

Ну, конечно же… в любой, даже самой захудалой из захудалых книжонке про шпионов всегда описывается, что чаще всего местом своих тайных встреч они выбирают разные кладбища. Народу в местах вечного покоя не так много, слежку за собой заметить относительно легко, пространство вокруг и живые люди хорошо просматриваются, а в случае внезапной опасности можно быстро засунуть тайный шифр или капсулу с фильмом в какое-нибудь близлежащее надгробие или близстоящий памятник. Неужели же Руне могло прийти в голову, что либо я, либо Алена есть матерые русские разведчицы, внедренные зловредной «рукой Москвы» в его родимую Норвегию? Надо же, как неожиданно глуп он оказался! А именуется контрразведчиком… Ну, да бог с ним, пусть дальше читает новеллы про Джеймса Бонда – агента 007, а мне о себе надо больше думать. Вот как бы Вадима научить говорить мне, хоть изредка, красивые комплименты; о большем бы я и не мечтала! Ведь существам женского пола такое жизненно необходимо – совсем так же, как воздух. Иначе мы чахнем, болеем, грустим…

Надо же, какой сегодня день паранормальный – 14 мая! Видно, какие-нибудь звезды не в фокусе или трансцендентные углы на небе обострились или высокочастотные магнитные бури покоя людям не дают – столько всего случилось… А гори оно теперь все синим пламенем! Я начинаю новую жизнь!

Прощай, несравненная Норвегия. Прощай, прекрасная и загадочная страна, где в студеных хрустальных водоемах плещется ярко-белое скандинавское солнце, где многочисленные зеленые фьорды соединяются между собой крутыми порожистыми потоками и шумными, ослепительно блистающими в почти серебряных солнечных лучах водопадами. Где разреженный горный воздух очень звонким, сосульками звенящим эхом уносит куда-то вдаль и смех, и голоса, по пути роняя звуки среди вечно суровых скал с гордыми серо-лиловыми вершинами и крутых каменных перевалов. Где негаснущие золотые закаты и невероятно причудливые, почти всегда многоцветные облака-фигурки на небе с детским озорством плещутся в голубовато-сиреневых разливах ледяных северных вод. Где в качестве великого парадокса мира существует такое ласковое, такое уютное, такое нежно-бирюзовое и такое бесконечно теплое море.

Здравствуй, Фриско – самый мистический и непостижимый, самый романтический и загадочный город Америки!

Не помню, где я читала, что в североамериканской литературе Сан-Франциско ассоциируется с потусторонним миром, с тем светом, с жизнью после смерти. Когда американский прозаик желает завершить роман, а поэт – поэму, то их герои либо погибают, либо уезжают жить в Сан-Франциско, что по общепринятому в писательском мире смыслу почти то же самое, что умереть.

Но несмотря ни на что – счастливого тебе пути, Вероника, и дай-то тебе бог всех попутных ветров!

«Нельзя услышать приятный и простой голос истины сквозь толстое запыленное стекло обычной жизненной суеты, – зазвучал внутри меня мягкий голос моего самого любимого из романтических героев детства – капитана Грея из милых сердцу «Алых парусов». – Даже если истина начнет кричать – вы не сможете ее расслышать. Секрет же прост и абсолютно незатейлив: надо спокойно и терпеливо делать то, что существует, как старинные легенды о прекрасной и несбыточной мечте; ведь по существу своему все так же сбыточно и возможно, как милая загородная прогулка с пикником. Старайся, пока ты хоть сколько-нибудь в состоянии, делать чудеса своими собственными усилиями, и тогда новая изумительная душа обязательно родится у того, для кого ты стараешься, и новая, светлая и прекрасная душа будет у тебя самого.

В тот же самый миг ваша жизнь навсегда наполнится увлекательнейшими приключениями, неповторимыми путешествиями и непостижимыми открытиями. И что есть красота, как ни на минуту не смолкаемое биение жизни, тот извечный драматизм и то неукротимое напряжение, как раз и выражающие величайшую идею бытия… И разве не главной задачей человека является преодоление в своем собственном движении и развитии всех препятствий в себе же самом…»

Вдруг голос умолк; и вот тут-то, именно тут, в эту самую секунду, в это упоительное пророческое мгновение я, наконец-то научившаяся быть чуткой и благодарной жизни, интуитивно поверила, что когда-нибудь однажды на беспредельных голубых просторах этого сияющего мира я обнаружу себя его властелином.

Эпилог 1

«Да ладно, чего уж там больно-то раздумывать! – успокаивал Валентин Александрович сам себя, опустив на рычаг телефонную трубку. – Оно, конечно, не совсем хорошо, но она теперь – крутая миллионерша и ей такие деньги, что мне – ржавый пятак. А у меня в семействе прибавление, очередной сын родился. Теперь вот и о нем приходится думать, а финансовая ситуация никак ничего не позволяет… Эх, ну что за жизнь-жестянка: человеком крутит, вертит, изламывает и прогибает, не дает ему, бедняку, даже малейшей передышки. А Аленкин характер за шестнадцать лет нашей совместной жизни я успел изучить получше собственного. Она – как стальная пружина – ни в какой ситуации не сломается, а лишь чуть-чуть прогнется, да и сразу же опять выпрямится. Она точно со всем справится. А уж от ее очередного муженька – богатенького американца не убудет и подавно!»

– Валик, ну где ты там застрял, иди скорее сюда. Мишеньку после кормления надо покачать, чтобы срыгнул, и успокоить, чтобы заснул. А ты в ванне засел, как на сто лет… Мне же пора убегать к гинекологу на прием, ведь опаздываю уже!

«Да, от них совсем не убудет! Мне гораздо нужнее, и это по справедливости. К тому же по всему похоже, что моя опять на сносях».

– Бегу-лечу, любушка моя. Я уже совсем весь здесь!

Эпилог 2

Из хроники кратких сообщений в газете «Филадельфия ньюз» от 27 сентября 200… года

При неудачном спуске с одной из вершин горной гряды Иутонхейм на территории королевства Норвегия сорвался и насмерть разбился известный филадельфийский инвестор, крупный финансист, предприниматель и одновременно увлечененый альпинист-любитель Ричард Бэрнас (родился 2 октября 196… года). Меньше чем за месяц до несчастья господин Бэрнас сыграл свою третью по счету свадьбу с русской по происхождению гражданкой Норвегии Еленой Политовой-Ларсен.

Обстоятельства произошедшей трагедии до сих пор не ясны. Несчастный случай вызвал сомнение у норвежской полиции, поэтому в настоящее время норвежскими следователями совместно с их коллегами из США начато расследование. По непроверенным данным, Елена Политова-Ларсен якобы являлась агентом сразу трех иностранных спецслужб, однако уполномоченный по делу инспектор отказался ответить на вопрос нашего корреспондента.

О ходе следствия и его результатах мы будем регулярно информировать наших уважаемых читателей.

Прощание с покойным состоится в ближайший вторник 29 сентября в большом зале Гринчестер церкви.

Редакция также выражает глубокое соболезнование семье и близким глубокоуважаемого Ричарда Бэрнаса, так неожиданно и трагически рано покинувшего сей мир и нас 15 сентября сего года.

Эпилог 3

Четыре года спустя… Указом президента Российской Федерации новым Чрезвычайным и Полномочным Послом Российской Федерации в Королевстве Дания назначен Татаринов Николай Иванович.

Natalia Kopsova,

april 2008

Content

Наталья Копсова
Норвежская рулетка для русских леди и джентльменов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Счастья украденный миг

Последнее прикосновение к тебе

Маленький волчонок

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Эпилог 1

Эпилог 2

Эпилог 3