Галина Романова

Тайна, приносящая смерть

Глава 1

Георгий Иванович Степушкин, в миру Жоржик, Жорик, или просто Жорка, а в блатном, преступном мире – Гога, стоял под полуденным знойным солнцем, уливался потом посреди центральной площади и беспомощно крутил головой.

Куда подевалось это детективное агентство, в которое отослал его хитро выделанный следователь, он не знал. Ну не видел он вывески, век воли не видать, и все тут! А вывеска должна была быть, это следователь точно сказал и даже кулаком себя в грудь ударил.

– Там вас, Георгий Иванович, встретит милая дама – Дарья Дмитриевна Полукарова, – подталкивал он его в спину к выходу из кабинета. – Мы с ней уже созвонились. Она берется за ваше дело. Обещает решить все проблемы. Не забесплатно, конечно же.

– Как это не забесплатно? – Степушкин резко вдавил каблуки в пол, притормаживая. – Как не забесплатно, начальник? Тут, значит, за так, а там что же, деньги нужно платить за то, что падлу, что меня ограбила, искать станут?! А тут за так ты не хочешь? Ишь, как устроился, здорово!

Вот тогда-то следователь Топорков и глянул на него с проникновенностью, все объясняющей.

«Что ты, идиот, о себе возомнил? – прочитал Степушкин то, что первой бегущей строкой проползло в серых невзрачных следовательских глазах. – Кто станет искать твои сраные цацки, которые ты сам украл и за которые ты уже к тому же и отсидеть успел? Кому на хрен нужно возиться с этим говном? Кому охота не спать, ноги обивать или свой бензин лить в казенную машину, потому что лишней капли никто не даст из-за твоего уродского грабежа? Кому охота портить показатели за квартал твоим глухарем? А ведь никто не найдет твоего добра, никто! Как не нашел его никто, когда ограбленный антиквар бился в истерике, так не найдут его и теперь! Не хочешь платить в детективном агентстве, пошел тогда на...»

Очень доходчиво и красноречиво глянул на него следователь Топорков. И снова подтолкнул в спину.

– Ладно... – проворчал Степушкин. – Пойду, найду твою Дарью Дмитриевну. Только ведь баба, чего она знать-то может? Чего найдет-то? Только перевод деньгам!

– Есть выбор? – поиграл бровями Топорков и с облегчением выпроводил его за порог своего кабинета.

Степушкин пошел к центру города пешком. Своя машина давно была продана. Как первый раз в дурку загремел, так и продал. Тут как раз так совпало, что права нужно было менять, стало быть, нужно было проходить комиссию. А кто станет ему справку делать с таким-то диагнозом? Никто. Вот он машину и продал. На такси теперь ездил, общественным транспортом пользоваться научился, пешком ходить опять же не брезговал. И совсем, к слову, не горевал. Иногда даже нравилось в битком набитом автобусе потолкаться.

Народ-то, он болтливый кругом. Хорошо, если кто один едет, тот просто хмурит брови и негодует про себя потихонечку. А если компанией кто в автобус завалил? Да если еще и навеселе. Ох-ох-ох, тут только слушай, не зевай. Таких новостей можно наслушаться. И про незнакомых людишек, и про тех, кого когда-то знал. И про тех, кого узнать вдруг захотелось.

Однажды, страх признаться, услыхал, что знакомые шумных пассажиров уезжают на отдых на три недели. И уезжают уже через пару дней, а завтра будто бы всех собирают на вечеринку. И пассажиры, не стесняясь, адресом обменялись и номером их домашнего телефона снабдили друг друга, записав под диктовку. Как-то же надо было созваниваться, уточнять время гулянки и все такое.

Степушкин не записывал, он запомнил и так. И адрес, и телефон. И потом через четыре дня прозвонил квартирку. Потом понаблюдал за ней, установил, что никого присматривать за домом хозяева не оставили, а потом взял и обнес ее.

Все не стал брать. Зачем ему норковая шуба, к примеру, или кожаная косуха? Что он с ней делать-то станет? Сбыта у него теперь не было. Для блатных он давно завязал. Как первый раз в дурку загремел, так и объявил, что в завязке. Так что сбывать добро было некому. А стало быть, и брать его не стоило.

Чем не побрезговал?

Маленький плоский телевизор снял с кухонной стены, приемник портативный красивый из детской комнаты. Денег немного нашел – тысяч двадцать в рублях, не больше, видимо, все увезли на отдых, а что не увезли, то по банкам рассовали. Продуктов долгого хранения вынес сумчищу целую, вина, водки, виски. Вот и вся его добыча. Украшения тоже не стал брать, опять же по той самой причине, что сбывать некуда, а дарить некому.

Потом дома рассовал трофеи по подвалу, холодильнику и шкафам, подсоединил приемник с телевизором, свой старый оттащил на помойку уже ночью. Покушал, выпил хорошо, похвалил себя за ум и отсутствие алчности и спать лег удовлетворенным вполне.

А что он сделал не так? Все же по-честному! Лишнего не взял, зачем? А что взял, то хозяевам не в убыток будет, быстро окупится и восполнится.

Такими же соображениями, видимо, руковод-ствовался и тот вор, что обчистил его самого. Ничего не тронул лишнего. Техники дома новомодной завались – не взял. Одежда, ковры, посуда, все новехонькое – не тронул. Деньги в тайнике не нашел. Тайник он и сам порой находил с трудом, путаясь в кирпичной кладке. То ли на четвертый снизу, восьмой слева кирпич надо надавить, то ли наоборот – восьмой снизу и четвертый слева.

Деньги остались целыми. А вот ценности пропали.

Георгий Иванович Степушкин тяжело, с надрывом вздохнул.

Как же жаль ему того добра, как же жаль!!! Он ведь последний срок мотал за него. На нарах корчился и грел себя под куцым одеялом одной-единственной мыслью, что когда выйдет, то...

Применения антикварным ценностям не нашлось по день грабежа, как ни странно. Да он его и не искал. Где-то на уровне подсознания, еще когда грабил того старого известного антиквара, он лелеял глупую совершенно идею оставить все его добро себе. Захотелось вдруг владеть всем этим сказочным богатством, жить среди этой дорогой старинной роскоши. Трогать ее руками, примерять на себя. Захотелось обставить свою жизнь так, как она была обставлена у этого странного седого старика, снующего по квартире в рваных стоптанных тапках и выцветшем рваном в подмышках халате.

Применил, идиот старый? Все потрогал? Насладился?

Георгий Иванович решил пройти вдоль домов, что кольцевали площадь. Может, и обнаружится вывеска с замысловатым названием. Если нет, стало быть, соврал ему следователь. Соврал, чтобы выпроводить и команду затем в дежурной части оставить – не пускать гражданина такого-то и такого-то по причине его невменяемости и неуравновешенности.

Нашлась! Нашлась вывеска! Неброская, потому сразу и не заметил. Невеликих размеров, но явно что дорогая, намекающая на солидность и основательность.

Степушкин поднялся тремя ступеньками к массивной двери, дернул за ручку. Дверь мягко поддалась. Сразу за дверью турникет, охранник вскочил со стула, потребовал документы. Предъявил, что ему, жалко, что ли. И даже сказал, что его должны ждать. Охранник сунулся в пустой журнал с одной-единственной заполненной верхней строчкой. Покивал важно:

– Проходите. – И запустил в движение преграждающий путь турникет. – Дарья Дмитриевна вас ждет.

Девочка была прехорошенькой. Степушкин аж слюну сглотнул, до того ему девочка понравилась. Высокая, ножки – струнки. Попка, юбочкой обтянутая, аккуратная, ручки ухоженные. Короткая стрижка, симпатичное молодое лицо. Степушкин чуть было не повернул обратно.

Разве могла такая красотка соображать и искать преступников? Такой только под руку с богатым фраером прогуливаться по тусовкам и площадям городским. Хрустеть карамельками да, прости господи, по команде юбчонку задирать. Что она смыслить может?

Глазки Дарьи Дмитриевны его остановили. Умненькие такие, въедливые. Такие, что не смотрят, а внутренности твои перебирают с последующей сортировкой. Такие глазки подвести не могли, это точно. И в такие Степушкин за долгую свою уголовную жизнь насмотрелся вдоволь.

– Здрассте, Дарья Дмитриевна, – с полупоклоном поздоровался Георгий Иванович. – Можно присесть?

– Да-да, пожалуйста, – хозяйка просторного шикарно обставленного кабинета кивнула в сторону стула, выставленного посередине. – Присаживайтесь... Георгий Иванович Степушкин, если не ошибаюсь?

– Он самый, он самый, охрана и документ мой смотрела. – Степушкин вытянул из кармана штанов большой клетчатый носовой платок, прошелся по голому почти черепу. – Еле нашел вас, так спрятались... Вывеска незаметная опять же... И почему «Ванда»?

– Имя это такое женское, не слыхали? – усмехнулась Полукарова.

Ну не рассказывать же было гостю, что название придумали, соединив половинки двух имен: Ваня и Даша. Вот и получилось: Ванда. Напарник смущался тому, что его имя первым стояло, настаивал на переименовании. Даша только отмахнулась:

– Пусть остается так, мне нравится.

Так и оставили.

– Имя... – Георгий Иванович пожевал губами. – Может, и слыхал. Я много чего слыхал за долгую жизнь. Слышали о моей беде?

– Немного.

– Поможете?

– Не знаю. Ничего не могу обещать заранее. Мне нужно знать все обстоятельства дела и...

– А мне нужно знать ваши расценки! – перебил ее Степушкин. – Может, зря и пришел? Может, у вас тут за день по тысяч десять нужно платить. И... Я человек старый, одинокий, бедный... Больной к тому же. Слыхали о моей беде?

Врал безбожно!

Старым он лишь выглядел, проведя большую часть сознательной жизни в тюрьме. Оттого и сутуловат, и худоват был, волосы опять же растерял до сроку. Одиноким тоже не мог считаться, бабы липли на него, как на варенье. Что им в нем было, он мог лишь догадываться.

Дом добротный? Да, это было. Приобретению он много времени и сил посвятил. Воровал, не тратил, не шиковал, копил тайком от напарников. Потом, выйдя в очередной раз, домик-то и прикупил, оформив на тетку свою престарелую. И оформлением договора ренты сразу в правах узаконился. Тетка, понятное дело, долго не протянула, померла. Дом перешел к Степушкину. В нем он и жил теперь, успев и надстроить, и перепланировать изрядно. Деньги-то были!

Ремонт забабахал такой, как в телевизоре показывают. На мебель не поскупился. Не все же ему хрусткими нарами спину свою и ребра мять. Надо же когда-то и на мягком поваляться, и теплым укрыться. А роскошь он любил. Любил, чтобы все красиво было.

Эта-то вот любовь его и сгубила. Из-за нее, проклятой, он теперь и сидит перед этой симпатичной девчонкой, возглавляющей сыскарское агентство со странным, совсем не подходящим случаю названием.

А бабы его...

Что бабы? Наглые они, оголтелые, алчные и до денег с угощением, и до ласк. А какие теперь у него могли быть? Только такие, какие же еще! О любви-то он теперь и не мечтал. Мечты все растерял по срокам и по ссылкам. Теперь только паскудницы жадные и грели его койку. Пару месяцев назад две такие вот столкнулись лбами на его огороде ночью, так полосовались, так полосовались, что хоть собак на них спускай.

– У вас есть собака? – словно услыхав его мысли, спросила симпатяшка в обтягивающей юбочке.

– Что? Собака? Нет, собаки нет. А это вы к чему?

– Так, собаки нет, – записала Дарья Дмитриевна, глянула на него внимательно. – Живете один?

– Один.

– А гости? Гости случаются?

– Гости? Какие такие гости? – Степушкин осторожно пожал плечами.

Вот привычка многолетняя, куда от нее деваться! Вроде и по своей нужде и сам сюда пожаловал, а карт всех открывать не хочется. А собственно, о каких гостях речь? Каким гостям у него быть-то? Из прошлой жизни редко кто когда захаживал, не жаловал он их особо и уж точно не приглашал никогда.

Про баб ей своих рассказать? Так не поверит. Видел, видел, как носиком брезгливо подергала, когда он в кабинет к ней ввалился. Досье прочла и думает небось, что подзаборник он какой-нибудь. Портки опять же недорогие, штиблеты – прощай молодость, рубашонка не особо. А чего ему выпендриваться-то? С какой стати достатком своим перед носом у других помахивать? Чтобы повадно было в дом к нему лазить? Так слазили уже, хватит.

– Когда у вас в последний раз дома были гости? – терпеливо повторила свой вопрос Даша. – Послушайте, Георгий Иванович, ведь если вы не станете говорить со мной откровенно и честно, то я вряд ли смогу вам помочь. Мы же с вами не под протокол, что вы в самом-то деле! Сами пришли, а теперь недоговариваете.

– Что нужно-то? – неуверенно спросил Степушкин, уже жалея, что пришел.

Найти все равно ничего не найдут, дурак, что поверил в чудо. Подноготной всей этой девчонке знать тоже не надобно. Дружат они с тем следаком с мутными противными глазами. Что мешает Даше этой поделиться с ним сведениями? Да ничего! Контора ее с дурацким бабьим названием сегодня есть, завтра развалится. А Степушкину потом жить...

– Мне нужно знать все! – мягко шлепнула аккуратной ладошкой по столу Дарья Дмитриевна. – Ваши контакты, все возможные посещения вашего дома, включая почтальонов и соцработников. Ну и... И бывших ваших коллег по цеху. Потом... Кто еще знал о том, что украденные вами вещи вы не продали в свое время? Знал или догадывался? Может, вы хвастались кому-то, показывали их, может, кто-то мог подсмотреть, как вы их мерили. Вы же делали фотографии, может, кто-то видел их. Вы готовы ответить на мои вопросы?

Степушкин глубоко и надолго задумался.

Да, глазки девчачьи его не обманули. Вона как сразу быка за рога и в стойло! Не стала ходить вокруг да около, а сразу ей и про контакты все выложи, и про гостей, и про блатных. Про все, про все.

Зачем затеял всю эту ерунду с расследованием, зачем? Ну, украли и украли, что с того! В конце концов, как пришли, так и ушли. Жил себе тихо. Тихо радовался. Тихо наслаждался тихим счастьем своим незамысловатым. А теперь что? Теперь станут это его счастье тихое снова по полкам расстанавливать? Станут рассовывать по папкам серого картона с замызганными завязками. Папки будут пухнуть, наполняться, множиться. Его тихая и удобная, заслуженная долгими годами тюрьмы старость станет беспокойной. В нее начнут лезть все кому не лень и с ногами, и с рогами. И...

– Пойду я, – Степушкин вдруг вскочил со стула и потрусил к двери. – Спасибо вам, девушка, но я пойду.

– А что так-то, Георгий Иванович? – крикнула она ему вслед. – Передумали?

– Да-да, передумал, – покивал он.

Остановился возле двери. Еще раз обмахнул лысину носовым платком, поклонился старомодно и взялся за дверную ручку.

– Передумал я, точно передумал.

– А что конкретно передумали: украденное вами и у вас добро искать? Или снова в свою жизнь розыск пускать?

Ах, вот она как!.. Вот прямо под дых! Прямо в селезенку!

Степушкин не выдержал и даже пальцем ей с легким смешком погрозил. Вспотел так, что аж под коленками стало мокро.

Да, девочка и впрямь умна. Да как еще умна! Опомниться не дала, на обе лопатки разложила. Дай волю такой, найдет то, чего и искать не надобно. Что такого найдет-то?

А те самые деньги в тайнике, которые он сам порой ищет и найти не может. Деньги те у инкассаторов несколько лет назад отобраны были. Инкассаторов напарники постреляли, напарников самих ОМОН положил всех в перестрелке. А Степушкину тогда удалось скрыться. За рулем машины он был тогда, когда привлекли его на это дело по случайному случаю. Профиль-то был не его, так вышли на него случайно знакомые знакомых, порекомендовали. Его и взяли с собой на тот случай, если вдруг замок у инкассаторской машины вскрывать придется. Оговорили процент, его устроило, он согласие свое дал.

Замок вскрывать не пришлось. Инкассаторов положили, не сходя с места. Сумки с деньгами беспрепятственно в машину покидали, за рулем которой он сидел. Велели ему уезжать дворами. Встретиться должны были вечером в условленном месте. Он и уехал. И ждал потом добросовестно. Никто на стрелку не приехал. Ни этим днем, ни потом. Он целую неделю, как дурак, ездил туда, никто не явился. Потом уже из новостей узнал, что всех участников положили в перестрелке.

Трусил тогда Степушкин отчаянно и долго. Так и думал, так и ждал, что вот-вот на него выйдут. От каждого стука в дверь вздрагивал.

Не вышли на него! Никто его не сдал, если и остался кто из тех, что могли. Об оставшихся в живых и уцелевших в той перестрелке сведений никаких не было. Ни на воле у блатных, ни в тюрьме. Стало быть, всех положили тогда. А про него менты так и не узнали. Степушкин деньги-то тогда припрятал в доме, где еще тетка его престарелая проживала, и поспешил сесть за совсем дурацкую кражу. Надо было сесть ему тогда, очень надо.

Для всех он какую легенду сочинил?

Да вот на сумку бабки старой позарился, потому как денег не было ни копья. Дело с инкассаторами не выгорело. Он прождал на машине за домами, а к нему никто не вышел, и сумки где с миллионами, он знать не знает. Потому вот и бабку обворовал, жрать-то на что-то надо.

Это он так блатным объяснял, клялся и божился, зуб давал. Вроде поверили, отстали. На зоне жил не тужил. Все больше слушал. А вдруг слух какой выползет про грабеж тот с перестрелкой? Может, взяли тогда менты кого? Может, осудили даже?

Нет, не было суда по тому громкому делу. И денег, болтали, не нашли. И участников ограбления, по разговору, всех перестреляли.

Степушкин долго потом еще дергался. И после сумки той бабкиной отсидел еще пару раз. Однажды за телефон мобильный, что совсем глупо было, но ему и срок дали смешной. А последний раз как раз вот за то самое добро, что у антиквара подрезал.

О деньгах с инкассаторской машины будто бы и позабыли. И, выждав пару лет после освобождения, Степушкин начал ими потихоньку пользоваться. Потихоньку, не внаглую. Он же умным был и стратегом неплохим. Понимал, что ежели начнет деньгами сорить, то сразу его почикают и свои, и менты, серии и номера похищенных денсредств наверняка были зафиксированы банкирами. Сразу все поймут, куда деньги те подевались. И не простят уже ни за что ему его самодеятельности и того, что на общак не отстегнул. И жить ему тогда останется часа полтора, а то и того меньше.

– Так что, Георгий Иванович, не станете говорить, так? – Дарья улыбалась понимающе. – И лгать вам неохота, потому как одна ложь повлечет за собой, несомненно, другую, и это все запутает. А всей правды вы мне говорить точно не хотите.

– А не хочу! – выпятил острый подбородок Степушкин, приложил два вытянутых пальца к несуществующему козырьку. – Бывайте здоровы, девушка. О просьбе моей забудьте. Не был я тута никогда.

– О как!

– Именно так, и никак иначе.

Степушкин вышел в чистенький коридорчик, прошел сквозь охрану, спустился тремя ступеньками с крыльца. И пошел по улице, без конца беспокойно оглядываясь.

Да, совершил просчет он, точно. Первый раз, наверное, просчет совершил такого плана. Не нужно было в ментовку идти, а потом и сюда, к девчушке этой симпатичной. Ну, осерчал, что цацки у него подрезали, с кем не бывает. Ну, побесился, наорал на пустой дом, побегал по комнатам, и это случается.

Зачем, зачем было в мусарню-то топать?! Все слил! Всю информацию на самого себя слил! Про добро то антикварное он ведь тоже скрывал ото всех. Втягивал голову в плечи, виновато улыбался паханам и гнул, что менты то добро по себе растащили, а на него все спихнули. Потому и впихнули его в камеру, и его отпечатков по всей квартире во время следственного эксперимента наставили, чтобы самим под суд не идти.

И снова его слово оказалось в законе. Сидит же человек, срок мотает, стало быть, все так. А менты, они ведь на всякое горазды.

А теперь что?!

А теперь вариантов у Степушкина оказалось десятка полтора.

Мог тот следак с противными глазами его братве сдать. Мог своим же операм, чтобы те дом его навестили и пошерстили там как следует на предмет обнаружения неучтенки. Могла и девчушка симпатичная его по всем каналам пробить и тоже начать как-то действовать.

Ох-ох-ох, стареет он, хватку совсем потерял. Далось оно ему, добро это! Украли и украли, хрен бы с ним! А ему вдруг жалко его стало, а он вдруг справедливости захотел. Точно что-то не то ему в вену налили в последний лечебный курс в дурке. Может, какую сыворотку правды влили, что он с милицией решился откровенничать так по-глупому.

Ладно, сейчас он домой доберется, душ примет, в кухне сядет и покумекает сам с собой. О чем? Да о том, к примеру, на что ему девчушка симпатичная намекала.

Кто из его постоянных гостей мог пронюхать про цацки? Кто-то подглядеть сумел, когда он их доставал? Или, может, фотографии случайно увидел? Хотя фотографии те увидеть можно было, если начать рыться в его шкафах. Значит, кто-то и рылся. А кто?

Надо было составить список этих постоянных гостей – раз.

Потом надо было вспомнить, кто к нему случайно забредал в последние несколько недель – два.

И три...

Три, надо будет поспрашивать у соседей, не было ли гостей в его отсутствие? Он хотя и собственные меры предосторожности принял накануне того дня, как ему в больницу лечь. Электронике он не доверял. Сам не мог ничего такого, а пускать себе в дом постороннего с тем, чтобы тот установил и настроил ему как следует камеры слежения, считал излишним.

Во-первых, сразу подозрение. С чего это в деревенской хате дряхлый мужик камеры устанавливает? Чего или кого боится? Красть-то особо нечего. Не нищенствует, конечно, но и богачом не назвать. Подозрительно...

Во-вторых, этот специалист как установит, так потом и обойти сумеет эти камеры слежения. И захочет-таки узнать, с чего мужику такие меры безопасности понадобились.

Нет, опасно это и расточительно.

Оставил он по старинке на каждой раме и двери по приклеенному волоску и, что самое странное, обнаружил все потом, как и было. Стало быть, никто не проникал в дом в его отсутствие. А добро-то пропало! Все украденное им у антиквара будто растворилось! Как?! Каким образом?! Все его «пломбы» на месте, как такое могло быть?

А это – четыре, значит, могло означать что-то одно из двух: либо выкрали добро накануне его отъезда, то есть вечером или ночью. Либо кто-то знал о его мерах предосторожности и потом вернул все волосяные «пломбы» на место.

А кто это мог сделать? Только тот, кто его хорошо знал. Преотлично просто знал. И привычки его, и расписание, и похоронки разные.

А кто его хорошо, преотлично просто знал?

Степушкин почесал отросшими ногтями лысую макушку, прикинул так и сяк.

А никто! Никто его так не знал, и знать не мог. Друзей из прошлой жизни не осталось. Он же завязал, его и не трепали. Даже когда на улице случайно сталкивались, одним кивком головы обходились. Да и сторонились его, чего уж. В дурдоме курс за курсом проходит, чего ждать от общения с таким?

Степушкина это вполне устраивало, более того, он сам о себе слухи один неприличнее другого распространял, чтобы никому неповадно было с ним дружбу водить.

Бабы, с которыми он вязался, тоже не знали его так досконально, чтобы уметь мысли его читать и секреты все распознавать.

Кто же мог влезть в его дом и украсть антиквариат? Кто?!

Глава 2

Маша сновала с кухни в спальню, из спальни в кухню, все что-то примеряла и примеряла на ходу. Швыряла юбки с кофтами на широченную кровать, снова лезла в шкаф. При этом она со старательной беспечностью напевала себе под нос мотив непонятный и надоедливый и настырно не смотрела в сторону комнаты дочери.

Подумаешь, матери та взялась указывать! Мала еще, чтобы вещи такие ей говорить! Еще и семнадцати не исполнилось, и до совершеннолетия полтора года почти, а она матери вздумала мужиков выбирать.

Как это она сегодня с утра ей выдала? Какие-то хлесткие и обидные слова, дай бог вспомнить бы...

«Ты, деревенская клуша, разве не понимаешь, что этому ухарю ты не нужна?!»

Да, кажется, так вот прямо и сказала. И добавила еще, что видела этого ухаря еще и с другими женщинами их села. И что с ними он также был обходителен и вежлив. А Таньке Востриковой вчера так вообще букет подарил.

Про букет Маша не верила, это дочка нарочно сказала, чтобы ее позлить. Где их взять, букеты-то, сегодняшним летом? В палисадниках все от солнца погорело, даже мальва не проклюнулась, а бывало, таким частоколом опоясывала деревню, что хоть косарей запускай. В лесах и на лугах тоже ни лютика, ни травки. В город он не ездил. Незачем было, продуктов они еще три дня назад закупили вместе недели на две. Чего ему было делать в городе-то? За букетом, что ли, поедет специально! Умора просто! Для кого, для Таньки, что ли, Востриковой букет станет покупать специально в городе?! Ага, щас, растопырится! Только для того и поселился в их селе, чтобы всяким шалавам малолетним в город за букетами мотаться.

Это брехня, чистой воды брехня. Это дочка нарочно так сказала, чтобы Маше настроение испортить. Немного удалось, чего уж душой кривить. Затихла ненадолго. Но потом снова по дому запорхала.

Кто бы что ни сказал, она от такого мужика ни за что не откажется. Даже ради дочки не откажется.

А что ее новый знакомый с другими женщинами общается, так что за беда?! Они еще друг другу никто, знакомые хорошие просто. Даже еще и переспать не успели, знакомы-то всего ничего. Торопиться не хотела ни Маша, ни он. Очень порядочными были на этот счет его взгляды.

Покойный папочка ее милой доченьки при живой жене не стеснялся по бабам чужим мотаться. Из одного двора в другой двор, из одной квартиры в другую. Ни стыда ни совести. А жена ведь была у него, молодая, красивая и до любви жадная. Нет, мало ему все было. Вынь да положь чужую! Так и домотался до гробовой доски. Кто-то темной улицей зимней ночью башку-то ему и проломил.

Пытался участковый найти убийцу, да толку что? Смело можно было в подозреваемые любого мужика на деревне записывать. Благоверный ни одной юбки, кажется, не пропустил. К одной Таньке Востриковой, наверное, и не попал. И то по молодости ее лет. А так бы сей пострел и там поспел.

– Санька, подойди сюда.

Маша прервала мурлыкающее пение, присела на край кровати, заваленной нарядами.

– Чего тебе? – угрюмо отозвалась дочь Александра.

– Подойди сюда, разговор имеется.

Сашка через минуту выросла на пороге, оперлась о притолоку. Маша невольно залюбовалась. Высокая, грудастая, с длинными, в пояс, волосами и неестественно синими, будто искусственными, глазищами вполлица. Местный библиотекарь прочил ей модельный бизнес. Все суетился. Писал куда-то по электронной почте. Посылал Сашкины фотографии на какие-то отборочные туры. Даже номера телефонов какие-то совал ей без конца. Только Саша отмахивалась и номера те не брала.

– У меня будет другое будущее, дядя Володя.

– Будущее?! Какое будущее у тебя может быть тут, деточка, в этой-то лапотной глуши?! Выйдешь замуж за такого же, как твой отец. Станет пить, бить, гулять. Красота твоя померкнет и...

– Я не выйду замуж без любви, – гнула Саша, не успевшая еще растерять детские свои фантазии о принце. – И в глуши можно жить счастливо, дядя Володя. А модельный бизнес... Так не могу я быть такой, как они.

– Какой?! Какой, как они?!

– Беспринципной! – фыркала Машина дочь.

Что да, то да, принципиальности в Сашке было на четверых. Как не смогла простить своего одноклассника, с которым дружила с детства, за то, что тот шутя поцеловал их общую знакомую, так теперь не прощала матери и ее нового ухажера. Уперлась и молчит. Молчит и недобро ухмыляется. А если и скажет что, так уж лучше бы молчала.

– Сашок, присядь, милая, – Маша похлопала по меховому покрывалу, наброшенному на кровать. – Присядь, что скажу.

Дочь нехотя подошла. Присела. Но головы в ее сторону не повернула. Уставилась в окно, будто там что-то новое к их березе приросло.

– Я хотела сказать тебе, что...

– Что? Снова собираешься к нему на свидание? – Саша небрежно толкнула локтем кучу одежды, которую Маша забраковала перед этим. – Смешно!

– Ну, вот что смешно, Сашок? Что смешно?!

Маша старалась говорить тихим нежным голосом, как всю свою жизнь только с дочерью и разговаривала. Но в груди заныло, запекло.

Ну почему она с ней так? Почему?! Она что, должна в свои тридцать семь лет похоронить себя заживо в своем коровнике? Месить до конца дней своих резиновыми сапогами грязь осенью и весной, зимой сопли морозить, пробираясь сквозь сугробы на работу. Этого она хочет для матери?

– Я говорила тебе, давай уедем в город, – напомнила дочь, выслушав от матери ее жалобы. – Бабушка когда еще звала. И сейчас не поздно. Квартиру она мне подписала. Она ждет.

– Кто ждет? – уставилась на нее потемневшими глазами Маша.

Она вдруг с раздражением поняла, что все ее уговоры тщетны. Дочь никогда не примет ее влюбленности. Никогда не порадуется за нее. Может, завидует? Может, она сама влюбилась в этого человека, а матери нервы мотает? А что?! Почему нет?! Сердце ее, Сашки, свободно, и уже давно свободно. Кто-то позванивает ей, но, кажется, это все несерьезно. Возраст как раз тот самый для любви. Новый знакомый пару раз заходил когда, очень вежливо и интересно говорил с ней, они даже улыбались друг другу.

Может, вот она, причина-то?!

– Кто ждет нас, Саша?

– Не кто, а что, – поправила терпеливо дочка. – Квартира в центре города нас ждет, ма. Хорошая, просторная квартира.

– Рухлядь! Была я в той квартире! – вспылила Маша.

Всякое напоминание о царском жесте бывшей свекрови всегда выводило ее из себя, всегда заставляло не забывать, что был, был у нее когда-то в мужьях ее сын. Помер потом бесславно, правда. Но мать-то его одинокая осталась. И звала их к себе, настойчиво звала.

Маша гордо отказалась.

Свекровь привечала Сашу, забирала на каникулы к себе. Пыталась даже в городскую школу пристроить. Маша воспротивилась. Потом свекровь тяжело заболела, за ней требовался уход. Маша не поехала. Саше тоже не позволила. И та тайком, как могла, сбегала время от времени проведать бабушку.

Ухаживали до самой ее смерти за пожилой женщиной чужие люди.

А квартиру она – вишь, какая благородная – все равно оставила Саше. Этим потом не раз кололи глаза соседки. Этим не раз укоряла сама себя и Маша, но время вспять не повернуть. Оттого и неприятны были любые напоминания о таком щедром подарке.

– И ничего не рухлядь. Три комнаты! Целых три огромные комнаты!

– Пол сгнил. Отопление все менять. Двери в щелях. Стены, потолки потрескались. Там ремонта на сотни тысяч. Они у нас есть? – Маша без устали загибала пальцы.

– Можно просто прибрать там и пожить пока так. – Саша надула губы, потеребила ворох материнского тряпья. – А тут у тебя какое будущее с этим?! Что ты вообще о нем знаешь? Кто он? Откуда? Что у него в душе?

– В душе! – фыркнула Маша невесело. – Я с твоим папашей вон сколько лет прожила и то не разобралась, что в его душе! Что за струны такие чужие бабы трогают, что он мимо родного дома всякий раз шастает! Душа! Ты о высоких-то материях меньше бы думала и мечтала. А вот... Вот продать ту квартиру вполне можно и на эти деньги будущее тебе сделать.

– Нет! – Саша резко соскочила с кровати. – Об этом даже не думай. Это он тебя надоумил, да? Твой хахаль?

– Не смей его так называть! – Маша повысила голос, что случалось за их жизнь раза два, наверное, не больше. – Он приличный человек, который... Который собрался сделать мне предложение.

– Ух ты! – Саша насмешливо скривила рот, а синие глазищи вдруг наполнились слезами. Того гляди, заревет. – Это он тебя так предупредил, да? Мария Николаевна, ждите, ждите, скоро, совсем скоро я сделаю вам предложение.

– Дурочка ты, Санька.

Маша вытянула из груды одежды за рукав розовую водолазку. Прикинула так и так, решила, что под ее новую белую юбку и к ее светлым волосам будет как раз кстати. Отложила ее в сторону. Глянула на дочь с обидой:

– Мне, может, сам господь такого человека посылает, Сашенька. За все мои страдания и ревность многолетнюю, такого вот милого и порядочного. А предложение он мне уже сегодня сделает.

– Чего это вдруг? Откуда такая уверенность? – Саша отвернулась и пошла к себе.

– Потому что он просил, чтобы я осталась сегодня у него до утра, – выпалила ей в спину Маша и тут же с облегчением выдохнула.

Ну, наконец-то сказала, что боялась выговорить. Наконец-то нашла в себе силы. Все не знала, как подступиться к дочери, как сообщить ей, что не придет на ночь домой. Ну не отпрашиваться же было у нее, в самом деле.

– И ты останешься?!

Узкая спина дочери вытянулась в струну, плечи развернулись, голова откинулась назад. Девочка замерла на пороге ее спальни и стояла так, не поворачиваясь, долго. Молчание ее было утомительным для Марии. Знала, что ничего доброго дочь ей не скажет. Это снова долгие разговоры, а то и слезы.

Все! Надоело! Она не хочет ничего этого, устала! Она просто хочет быть счастливой, и все. Разве это не понятно? А убеждать кого-то в чем-то она замаялась за свою жизнь.

Маша со вздохом глянула на часы. Время поджимало. Надо было собираться. Заставлять ждать себя она не любила. Тем более заставлять себя ждать такого человека! И огорчать его не хотелось. И выпендриваться лишний раз было не резон, спрос на него в их селе о-го-го какой был.

– И ты останешься у него на ночь?! – снова повторила Саша, все так же стоя к матери спиной.

– Да, я останусь. И давай закончим на этом.

– Давай закончим! – вдруг резко взвизгнула Сашка и повернулась.

Господи! Такими страшными ее синие глазищи не были никогда. Такими Маша их вообще ни разу за неполных семнадцать дочериных лет не видела. Ненависть, гнев, брезгливость, что-то еще нечитаемое и очень опасное таилось теперь в них. Аж поежилась, до того взгляд дочери был ужасен.

– Что? – Маша попыталась улыбкой вернуть прежний хрупкий мир. – Что смотришь?

– А ничего! – Крепко стиснутый кулачок дочери с силой ударил в притолоку. – Останешься с этим хлыстом на ночь, так и знай...

– Что? Что я должна знать, Саша? – Она теперь уж без стеснения глянула на часы и взглядом указала дочери на дверь.

– Меня у тебя больше нет, поняла?! Нет у тебя больше дочери! А у дочери нет больше матери. Все!!!

Она резко повернулась и выбежала из материной спальни. Потом громыхнула дверь ее комнаты, через пару минут входная дверь, а потом ржавым скрипом взвизгнула калитка.

Умчалась куда-то.

Маша встала с кровати, подошла к окошку. Сашки уже и след простыл. Нигде на улице не видно. В три прыжка куда-то удрала. А чего бесится-то? Чего? Ревнует мать к незнакомому дяденьке? Или, наоборот, дяденьку ревнует к матери? Так то ее право. А Маша вот оставляет за собой право быть счастливой. Пусть даже и такой ценой.

Дочь на нее надулась, подумаешь! У кого в семье такого не бывает? Если не бывает, значит, это не семья. Бог с ними, с ссорами. Ей сегодня нужно выглядеть красиво. Быть соблазнительной и нежной. Да, розовая водолазка как раз кстати будет. Ее цвет.

Маша метнулась от окошка к зеркалу, приплюснула водолазку к груди, горлышком обхватила шею. Покрутилась.

Красиво! Ей идет. И вообще, она еще очень красивая и молодая, что бы там Сашка ни выдумывала. И под руку с этим мужчиной она будет еще краше и достойнее. Устала от шепота в спину. Устала от пустых зимних вечеров. От пустой холодной кровати и от пухлой подушки на соседней половине, которую порой поглаживала и обнимала вялыми со сна руками.

К черту все! Она сегодня идет на важное свидание. Может, самое важное в ее жизни. Все остальное пускай катится к чертям собачьим.

Не дочь, конечно же, нет. Ее принципы и упрямство. У Маши своего добра полно такого.

– Сегодня или никогда, – шепнула она себе и, похватав с полок шкафа нижнее белье, двинулась в кухню, где за клеенчатой шторкой еще прежним мужем была установлена ванна.

Глава 3

– Данечка, Данечка, миленький, проснись. Пожалуйста, проснись, миленький, тебе звонят...

Нежный голос его Леночки не будил, нет. Он обволакивал. Он убаюкивал, он делал его сознание, да что сознание, его всего ее голос делал мягким, податливым, безвольным...

«Ой, смотри, Данилка, горя ты с этой лисой хватишь, – предупреждающе брюзжала четыре года назад его мать, когда он сообщил ей, что жениться собрался и Леночку к ней в дом привел знакомиться. – Такая она вся...»

«Какая? – сиял он на мать безумными от невероятного счастья глазами, тискал ее полные плечи, прижимая к себе. – Какая, мать? Леночка, она же... Она же ангел!»

«Знаем мы ангелов таких! – сердилась мать и вырывалась из его рук. – Такие-то ангельским своим лисьим голоском да лаской либо в могилу сведут, либо в долговую яму посадят!»

«Ма, ну чего ты мелешь?»

Даниле не хотелось обижаться на мать. Родной человек все же. Пускай с тяжелым характером, но мать же. Столько сил в него вложила и все такое. Но и Леночку ему в обиду давать не хотелось. Матери только волю дай, гусеничным трактором прокатится по их отношениям, камня на камне не оставит, все перетряхнет и на свой лад сложит.

Нет, он так не хотел. Было уже, не раз было и с Валями, и с Танями, и с Наташами, и с Маринами. Никто ей был не угоден. То не хозяйственная, то жадная, то распутная и завистливая. Так получалось, что мать оказывалась права и Данила со временем к избранницам остывал. Но вот что касается Леночки...

Тут он точно не отступит. Ни за что не отступит.

Да и не было у матери ничего против нее. Ничего! Нежность Леночки не понравилась? Ее преданность? Осторожные манеры? Что не хамит и глаза на свекровь с вызовом не таращит?

Да ради бога! Его-то все это как раз и устраивало.

«Вот увидишь, станет из тебя веревки вить! Подкаблучником станешь, глазом не моргнешь!» – гнула свое мать, но стол за знакомство собирала тем не менее.

«Так отец мой всю свою жизнь до смерти самой был подкаблучником, и ничего, жил счастливо вполне, – напомнил ей Данила и поцеловал мать в висок. – Я люблю ее, ма. Не прошу, конечно, чтобы и ты ее полюбила, такого, говорят, не бывает в природе, но смирись. Другой не будет!»

Мать отвернулась и зашмыгала носом. Так случалось всегда, когда отца вспоминали. Они прожили вместе тридцать лет, прожили душа в душу, хотя отец иногда и называл мать в шутку гренадером в юбке, а себя несчастным подкаблучником. Говорить-то говорил, а вот от Настюшки своей никуда. И умирал когда, только о том и печалился, как же она без него жить станет.

«В природе у него не бывает, ишь, – зло зафыркала мать, но не злилась – нет, так просто фыркала, чтобы слезы свои скрыть. Проявление собственной слабости для нее было очень болезненным. – На вот, тарелки на стол неси, умник. В природе у него не бывает... В природе, может, и не бывает, а меж нас, может, все и срастется. Только ты уж тоже не подкачай...»

Он и не подкачал. Так и продолжал любить свою Леночку, с той же силой и страстью, как с первого дня. И баловал, и позволял вить из себя веревки, и капризы сносил. И все славно у них складывалось, и ни о каких могилах или долговых ямах речи не было и быть не могло. Да и мать сама спустя какое-то время к Леночке привязалась, дочкой только и называла. И все внуков клянчила...

– Данечка... Данечка, милый, проснись, тебе звонят! – Горячие губы жены дотронулись до щеки. – С работы звонят, милый.

С работы? Почему с работы? Сегодня же...

Точно воскресенье! Он сегодня не дежурил, только вчера сменился. На работу только завтра. Чего звонят? Не иначе ЧП какое-нибудь, чтоб его! Ну не дадут человеку отдохнуть и семейным покоем насладиться. Они сегодня с Ленкой мечтали дома побыть, поваляться подольше в кровати, потом вечером сходить в кино, можно было и до матери дойти. Она недалеко от них жила, зазывала давно, а им все недосуг.

Можно, можно было бы и к матери зайти, и к друзьям, те тоже отчаялись заполучить их в гости. Да где же тут! Работа, будь она неладна!

Данила вздохнул, настырно не желая открывать глаза.

Работа была ни при чем. Работу свою он уважал. Сильным она его делала, значимым, полезным. Что бы там ни говорили теперь, думать по-другому он не станет. Работу свою он уважал. И всегда думал, что если не он, то кто же. И раздражался сейчас не на работу, нет. Это он по неосторожности так спросонья. Раздражался на уродов, что жизнь людям ломают. И тем, которым несчастье принесли в дом, и тем, которых от дома отлучают.

Его сегодня очередь.

– Данечка, ты не спишь, – шепнула в самое ухо Леночка и тихонько рассмеялась. – Ах ты, хитрец-удалец. А его бужу, бужу, а он притворяется. Иди, звонят тебе.

– Сказала бы, что меня нет дома. – Данила поймал жену за пижамные штаны, притянул к себе, зарылся носом в ее светлые волосы. – Чего ты как маленькая? Теперь не поваляемся, в кино не сходим, в гости тоже.

– Врать не могу и тебе не советую, – строго прервала его нытье Леночка. – Да и сам потом мучился бы весь день, что там да как. В гости вполне успеть можем, если ты соберешься быстренько.

– Опять ты одна в выходной день, милая.

Ему жалко было жену, без дураков, серьезно жалко. Редкий праздничный день, редкий выходной обходился без экстренных вызовов на работу. И ей приходилось сидеть и ждать его, волноваться и ждать. С ума сходить от тревоги, когда телефон его не отвечал, и снова ждать.

– Доля моя такая, Данечка, – Лена вырвалась и потянула его за руку с кровати. – Давай, давай, не тянись, там тебя ждут. Я несу телефон?

Звонил коллега по службе. Звонил уже из отдела. Зевал во все горло, матерился и не пытался скрыть своего раздражения.

– Твою мать, а, Данил! В кои-то веки собрался на балконе порядок навести, а! Вчера со своей так тихо, мирно все обговорили. Она даже пирог мне испекла мой любимый.

– Яблочный? – Данила резво собирался, прижимая щекой трубку к плечу.

– Яблочный! Такая счастливая порхала. Говорит, на балконе разберемся и к сыну в лагерь съездим. Он же у меня на отдыхе в оздоровительном санатории за городом. Уже восемь дней не видел! Жена ругается, говорит, из-за твоей чертовой работы все сироты, и я, говорит, и дети. А дочка, какая же она сирота, если у нее жених есть? Тут явный перебор у супруги. Ну что за сволочуга?!

– Кто?

– Что кто? – Коллега зевнул с хрустом.

– Сволочуга кто?

– Тот, кто телку завалил в районе!

– Ух ты!

– Вот тебе и ух ты!

Данила болезненно поморщился: убийство это надолго. Это опрос свидетелей, а их вся деревня, если это в районе случилось. Это писанины – страсть сколько. Это туда еще добраться нужно на чем-то, хорошо, если транспорт дадут. Это нужно еще всех дождаться – экспертов, прокурорских.

Да...

Не случится у них с Леночкой сегодня гостей. Точно не случится. И домой он приедет поздно. Голодным приедет, злым, как собака. Станет глотать ужин, который она приготовит и раз десять подогреет в микроволновке, пока ждать его станет. Зло глотать станет, жадно, глаз на нее не поднимая. И выговориться бы надо в такой ситуации, да зарок себе дал: дрянь всю эту в дом не тащить.

– Огнестрел, ножевое?

Данила нацепил с третьей попытки часы на запястье, сунул ноги в туфли, перехватил из рук жены пакет с бутербродами – умница, догадалась. На ходу поцеловал ее и выскочил за дверь.

И уже выходил когда из подъезда, подумал о себе нехорошо. Почему было не отвлечься от телефонного разговора и не проститься по-человечески с Леной? Все на ходу, все торопливо, урывками. Такое ли счастье он мечтал ей подарить? Каково вот ей рядом с ним, а? Никогда не задумывался, а тут вдруг пробрало до такой степени, что сердце заныло. Остановился посреди двора, поднял голову к своим окнам.

Леночки не было.

И снова неприятный толчок в сердце: а раньше всегда провожала, всегда рукой махала из окошка. Привыкла к его отлучкам? Научилась не делать из этого трагедию? Или...

Или ее это начало устраивать? А что? Многие мужики из отдела рассказывают, что жены с годами привыкают и уже как-то не печалятся тому, что муж отсутствует.

«Особенно если ей есть чем досуг занять! – ржал тут недавно один капитан, проживший с женой двадцать три года. – У кого дети, у кого внуки, а у кого и еще кто-нибудь может завестись».

«Заводятся только блохи, капитан, – оборвал его тогда коллега Данилы, так и не успевший навести порядок на балконе. – А если ты на любовника намекаешь, то тут что муж рядом, что нет его, если баба тварь, ей никто не помешает ею быть! Она его все равно заведет. А если она верная...»

И тут пошли всевозможные примеры из жизни бывалых. И как кто-то где-то отсутствовал полгода, а жена все равно ждала. А один через день вернулся неожиданно из командировки, а ее дома нет, и заявилась она лишь под утро. Потом начали спорить, дело чуть до ругани не дошло, хорошо, что вовремя разошлись.

А осадок в душе Данилы остался. И Леночку жалко было, и себя вдруг. Он же на работе, он же не просто так. А работа нелегкая и опасная очень. Вот и не помахала рукой ему сегодня из окошка...

Коллега заехал за ним на своей машине, служебный транспорт уже ушел с прокурорскими и экспертами, пока Данила долго в постели ворочался.

– Все никак к Ленке своей не привыкнешь? – покосился на него коллега с легкой завистью. – Погоди, пройдет это у тебя. Сколько вы с ней вместе то? Год, два?

– Четыре, – нехотя ответил Данила.

Личную жизнь свою он ни с кем обсуждать не любил. Не впускал он туда никого ни с благими намерениями, ни без них.

– Еще полтора года встречались.

– Нормальный срок, конечно, – покивал тот. – Но недостаточный для того, чтобы делать какие-то выводы.

– А каких выводов ты ждешь? Толик, чего ты вообще пристал, а? – Данила отвернулся от него к окошку, стал смотреть на улицу.

Жара понемногу отступала, сизый дым от лесных пожаров выметало из города легкими порывами ветра. Вчера ближе к ночи даже дождик побрызгал. Облегчения, конечно, не принес, воздух из сухого и горячего сделался влажным и неподъемно тяжелым, но немного хотя бы пыль дождем прибило, и на том спасибо.

– Толик к тебе не пристал. Толик просто злится, что пришлось идти в гараж за этой рыдванью, заводить ее, заливать в нее свой бензин на свои копейки, Тамарка не дала денег, пришлось брать из заначки. А все почему? А все потому, что кто-то слишком много спит. Или потому, что кто-то слишком любит свою жену.

– Это не преступление, – вяло огрызнулся Данила. – Затраты возмещу.

– Ладно тебе, затраты он возместит! – обиделся тут же Толик. – Это я ведь так, из вредности ворчу. Нужны мне твои гроши! Свадьбу дочери я на них все равно не сыграю. Да и вообще...

– Что вообще?

– Вообще не сыграю, – выдохнул тот с печалью. – Как обсчитали нам с Тамаркой в ресторане, во что торжество то выльется, так хоть с балкона прыгай. А балкон-то не разобран, черт побери! Да... Что делать? Таких денег у меня нет, хоть тресни!

– Дорого?

– Не то слово! Она вот, Ленка-то твоя, правильно делает, что с детьми не спешит, это дорогое нынче удовольствие. Очень дорогое! Нам с тобой точно не по карману.

А с чего это Толик решил, что это именно Лена с детьми не спешит?

Данила обеспокоенно заворочался.

Они, конечно, не планировали пока детей, но если бы вдруг неожиданно случилось, то он бы точно был рад. Настаивать не мог, пока она молчала, понимал, насколько тяжело ей будет одной с ребенком, он-то постоянно на работе. Но и не отказался бы уж точно.

Но Лена ведь молчала. С чего Толик взял, что именно она не спешит заводить детей? Спросить или нет? Не спросить, будет мучиться до конца дня. Так день насмарку, и вечер обещал быть серым с усталой злобой. А тут еще недомолвки разные мозг вынесут.

Нет, надо спросить.

– Так она моей Тамарке сама говорила, – засопел виновато Толик, поворачивая скрипучий тарантас с проспекта за город. – Где-то они столкнулись в магазине, пошли кофе выпить в кафе. Разговорились за жизнь. Моя начала стонать, как все нынче дорого. А твоя в ответ – потому-то и потому детей не заводим. Данечка, говорит, все время на службе. Одной тяжело. Да и не по карману жить на одну зарплату мужа. Зарплаты-то той!..

Лучше бы уж не спрашивал. Лучше мучился бы неизвестностью, чем такими неприятными новостями. Леночка – его милая, молчаливая жена – стала говорить о таких сокровенных вещах с посторонним почти человеком?! Она же Тамарку ту раза три всего и видела за совместную жизнь с Данилой. Чего это вдруг стала говорить с ней о планах своих, обсуждать зарплату мужа.

– Ладно, проехали, – проговорил Данила, стараясь не показывать вида, насколько неожиданными и неприятными явились для него откровения супруги. – Что там по трупу?

– Труп женский. Молодая женщина, тридцати семи лет от роду. Но это не точно. Точных данных нет пока.

– Огнестрел, ножевое? – повторил свой вопрос Данила.

– Тоже не совсем понял. Нашли рыбаки в траве возле пруда. Участковый будто бы звонил, верещал, говорят, как баба. Трупа, что ли, ни разу не видал? – фыркнул Толик.

– Может, и не видал. Может, к погибшей чувства теплые питал. Может, родственница его. Может, просто нонсенс такая смерть для тех-то мест.

– Началось! – простонал Толик и засвистел тут же что-то себе под нос, давая понять, что разговор окончен.

Ни для кого в их оперотделе не было секретом, насколько плодовитым был Данила на версии. За минуту буквально с десяток наговорит. Вроде и неплохо, никому больше голову не надо ломать. Вроде и начальство такой его плодовистости радовалось. А в разработку пускать? А по городу, высунув язык, носиться? И девять-то из десяти непременно пустышкой окажутся, а то и все десять из десяти.

Данила придумывал дальше, они продолжали носиться с удвоенной скоростью, и история зачастую повторялась. Вывод? Вывод напрашивался сам собой – не надо спешить. Никогда не надо спешить и чего-то там придумывать, додумывать, сочинять. Жизнь, она ведь штука интересная, она сама все по местам своим расставит.

Что бегай, что не бегай, результат один...

Участковый встретил их у сельской управы. Китель был надет на клетчатую летнюю рубашку, без фуражки, в спортивных штанах и тапках на босу ногу.

– Совсем, что ли, охренел, так вырядился, Степаныч? – Толик покрутил головой. Участкового он знал давно, потому мог особо и не церемониться. – Сейчас начальство вдруг пожалует, а ты при маскараде таком!

– Не пожалует. Прокурорские и эксперты и те пока едут. Обстоятельства дела узнали и не спешат. Звонили, решили позавтракать где-то по пути, говорят, потом хрен получится. Вы первые приехали, – пахнуло на них густым стойким перегаром из открытого рта Степаныча.

– А что за обстоятельства? – Данила неприязненно покосился на участкового и не удержался от совета: – Ты китель бы снял, что ли.

– А что? – Степаныч вдруг зло прищурился. – Боишься честь мундира замараю?!

– Боюсь!

– А ты за мой мундир не парься, парень, – пожилой мужик вдруг начал застегивать китель на все пуговицы. – Я его уже хрен знает сколько лет ношу и не опозорил ни разу. Мзду не беру, с бандитами дружбу не вожу, уголовников не покрываю. А что выпил вчера, так полное право имею, выходной день у меня. И праздник к тому же, сынок приехал в отпуск.

– Так сними его тогда вообще! Чего как клоун-то, в самом деле, Степаныч! – заступился за Данилу Толик и начал стаскивать с покатых плеч участкового китель, к слову, идеально вычищенный и отутюженный. – Чем сынок-то занимается, Степаныч? Что-то ты мне о нем не говорил никогда.

– Сынок у меня в Москве большой начальник на заводе каком-то. – Степаныч послушно стоял, не шевелясь, позволил снять с себя китель, не воспротивился, когда Толик его в машину свою убрал. – Три года дома не был, все звонит только. Звонит, правда, каждый день, обижаться грех. Но повидаться-то охота, так ведь? Вчера вот приехал, сразу за стол. Как не выпить? Выпили, повспоминали, посмеялись...

– Опять выпили, – ехидно вставил Данила.

Что-то раздражало его сегодня все. И участковый этот помятый, и китель его старенький, выскобленный до идеального состояния. И деревня ему их не понравилась с первого взгляда. Как-то угрюмо все, безлюдно. Ни детворы, ни старушек возле сельпо. Время к полудню, а у них шторами окна занавешены. Даже кур, вечно барахтающихся в придорожной пыли, не видно.

– Да, опять выпили! – с обидой вскинулся Степаныч и покосился на Данилу. – Умный тоже! Вот погоди, сын твой подрастет да из дома уедет, посмотрю, как ты встречать его станешь. Сын или дочь?

– Что? – Данила вздрогнул от прикосновения сухих горячих пальцев Степаныча к своему локтю.

– Сын, говорю, у тебя или дочь?

Участковый смотрел на него внимательно и с сочувствием. И это вот самое сочувствие, непонятно чем вызванное, еще больше взбесило Данилу.

Чего, собственно, лезет? Чего надо-то? Сын у него или дочь, или нет вообще никого, какое ему дело-то?! А нету у него никого, нету, понятно!!! Зарплата у него небольшая, и дома его постоянно не бывает. Разве при таком положении вещей возможно заводить детей?! Что вы, боже упаси! При таком положении вещей дети – это роскошь! Непозволительная роскошь! Леночка так вот прямо и проговорила это в чужие уши, игнорируя собственного мужа.

Участковому из деревни с его крохотной заработной платой, десятком кур, теленком и тремя козами можно иметь сына. И даже выучить его возможно, не просто же так тот получил должность большого начальника на каком-то там заводе. Стало быть, высшее образование имеет. Папа выучил.

Участковому все можно, Даниле нет.

– Какая разница, кто у меня? – стряхнул он с себя пальцы Степаныча и процедил сквозь стиснутые зубы: – Оправданием для пьянки может послужить любой повод.

– Понятно... – пожевал сухими губами участковый и с опаской отступил на три шага.

– Чего понятно?!

– Нет у тебя детей, служивый. Нет и пока не предвидится, – вдруг брякнул Степаныч и тут же втянул голову в плечи. – Не обижайся, парень, но бездетных за версту видать. Носом я их чую, хоть он у меня сегодня и в табаке. Ладно... Идемте, что ли, на место...

Глава 4

День был прожит совершенно зря. Запросто можно было его вычеркивать из собственной жизни. Таким он был непродуктивным, безрадостным, серым, унылым.

Данила стоял на заросшем остролистой осокой берегу пруда, смотрел на зеркальную середину и ни о чем другом думать не мог, как только о Леночке.

Что она теперь делает? Почему не звонит? Почему на его звонки не отвечает? И почему, в конце концов, была так откровенна с Тамарой, женой его напарника Толика? Почему сказала ей то, о чем всегда молчала с ним – со своим дорогим мужем? Или он ей не так уж и дорог? Или все же права была мать, предостерегая его от брака с Леночкой?

Черт возьми все на свете!!! Почему было суждено его выходному дню сложиться именно так вот, а не иначе?! С какой стати приспичило этой молодой еще и достаточно красивой блондинке свалиться с обрыва у пруда и сломать себе шею, или отчего там она умерла? Не могла подождать до понедельника?

Кощунственно звучало, он знал, что кощунственно и бесчеловечно даже, а человечно было его лишать семейных радостей?

– Щеголев! – окликнули его из толпы суетящихся вокруг трупа людей. – Иди сюда, взгляни.

Чего там было глядеть! Он все успел осмотреть, пока бравые ребята, насытившись по дороге завтраком, соизволили подъехать. Все осмотрел, навел справки, поговорил серьезно с участковым. Даже записать кое-что успел, не для них, для себя.

Мария Николаевна Углина, тридцати семи лет от роду. Не замужем, точнее вдова. Воспитывает несовершеннолетнюю дочь. За ней, кстати, послали, но пока не нашли нигде. Работала на ферме бригадиром. Неплохо совсем получала. Непьющая, некурящая. Не гулящая. Правда, Степаныч что-то сказал вскользь о ее последнем недавнем романе с кем-то из приезжих. Но неуверенно как-то сказал. Все плечами пожимал и пересохшие с похмелья губы недоверчиво выворачивал.

– Не похоже это на Маню, – чесал он макушку. – Больно она серьезная, чтобы с приезжим шашни крутить. Скорее сплетничают злые бабы. Своих всех отшивала, а с чужим чтобы...

– А свои, это кто? – Тут вот Данила уже писать принялся.

– Ну... Библиотекарь наш Володька сох по ней еще при муже живом. Но никогда не давала она авансов ему. Даже уже когда вдовой была.

– А кто он – Володя этот? Мог он ее вчера с бугра этого столкнуть?

– Столкнуть?! Считаете, что столкнули?! – ахнул тут же Степаныч и попятился от трупа. – Разве не сама Маня-то? Разве не одна она была?

Пришлось объяснять участковому, чрезвычайно мающемуся и от беды такой, ужасно непривычной для здешних мест, и от похмелья, что падение погибшей скорее всего было вызвано тем, что ее кто-то столкнул с обрыва. Если вообще не сбросил уже бездыханную вниз. Следы от ее каблуков достаточно далеко от края обрыва. И трава там притоптана изрядно. Кто-то топтался рядом с ней, кто-то без острых тонких каблуков.

– Топтался?! – ахнул Степаныч, прикрывая пересохший рот ладонью. – Считаете, что не одна она была?

– Считаю, что не одна. И чего это ей одной тут ночью делать? Для кого-то она так вырядилась. Или она всегда так ярко одевалась?

– Да... Нет... – замотал тяжелой головой Степаныч и зажмурился.

– Что да? Что нет? Степаныч, ты хорош мудрить! – прикрикнул на него Толик, успевший внимательно исследовать окрестные кусты.

– Одевалась всегда опрятно, но на каждый день так никогда. Юбка белая... На коровник в ней, что ли, ходить! Нет, не видал ее ни разу в ней. И каблуки! Маня, она в танкетках на низком ходу всегда. Пошастай на ферму-то по три раза на дню на таких каблучищах! Нет, это она так вчера только вырядилась.

– Замечательно, – сделал пометку в своих записях Данила. – Стало быть, на свидание она нарядилась. Вопрос: с кем? Могла с библиотекарем роман закрутить?

– Нет! – слишком поспешно выкрикнул Степаныч и тут же смутился, напоровшись на их изумление. – Не знаю, конечно, но вряд ли. Володька, он...

– Что? Что он, Степаныч? Тебя похмелить, что ли, чтобы ты соображал быстрее?! – взвыл Толик, все еще помнивший про неразобранный кавардак на балконе и про пирог, состряпанный женой по причине его обещаний. – У нас ведь сегодня воскресенье, выходной! Чего ты мямлишь-то?! Докладывай, как положено, ну!

– Доложишь тут, китель с меня снял. Фуражку отобрал, – надул губы Степаныч. – Пить охота, Толик. Сил нет, как пить охота. Аж в голове все пересохло, не то что во рту.

Пришлось Толику лезть в машину, выуживать из-под сиденья завалившуюся туда еще со среды початую бутылку минералки и отпаивать ее остатками участкового.

Вроде помогло. Степаныч повеселел, приосанился. Заговорил бодрее:

– Володька, он неплохой мужик. Добрый, спокойный. К Сашке добрый очень.

– Сашка у нас кто?

– Сашка – это Манина дочь. Такая красотка, такая красотка! На покойного мужа Маниного похожа. Маня, она тоже симпатичная... – Степаныч со вздохом покосился на мертвое тело в траве, уточнил с грустью: – Была... Была симпатичная. Но мужик ее покойный очень был пригожим. Ни одна баба не могла перед ним устоять, ну и... И он перед ними тоже. Не пропустил ни одной юбки. Вот Сашка в него.

– Как это?! – вытаращился Толик. – Тоже ни одной юбки не пропускает? Или штанов?

– Да нет, тьфу ты, – виновато улыбнулся Степаныч, покосился на мятый край своей клетчатой рубахи и вдруг начал заправлять ее в спортивные штаны, попутно объясняя: – Красавица, говорю, она вся в него. А так она очень серьезная, учится отлично.

– Степаныч! Степаныч же!!! – взвыл Толик, наблюдая за манипуляциями участкового с болезненной гримасой. – Ну что ты делаешь, скажи на милость?!

– А что? – тот недоуменно оглянулся.

– Ты чего рубашку в спортивные портки засунул? Думаешь, лучше сделал? Сейчас следователь приедет, из прокуратуры народ, а ты тут чисто клоун! Хочешь завтра рапорт писать?

– Не хочу, – испуганно замотал головой Степаныч и потянул рубаху из штанов. – Не хочу, Толик! Кто же знал-то... Сынок у меня приехал... Вот незадача.

– Так что там с библиотекарем?

Данила нетерпеливо постучал авторучкой по блокноту. Лично ему было уже плевать, как выглядит участковый. Ему важно теперь было узнать как можно больше. И как можно быстрее уехать из этой странной деревни с занавешенными даже в полдень окнами.

Не нравилось ему тут, совсем не нравилось.

– Володька, он очень хороший и спокойный, но...

– Но что? – поторопил его Данила, когда Степаныч смущенно умолк.

– Но сильно пьющий.

– Насколько сильно? По случаю, с получки или каждый день?

– По случаю... каждый день, – закивал Степаныч.

И не хотели, да заржали в полный голос с Толиком. Потом уловили скорбный взгляд участкового, направленный на мертвую женщину, и смех оборвали.

– Так и запишем, ее давний и тайный воздыхатель сильно и постоянно пил. Так?

– Так. Только он не тайный. О его чувствах вся деревня знала. И Маня сама знала. И Сашка ее тоже.

– И никак не реагировала? Я про погибшую?

– А как она реагировать может на алкаша? Мужик ее покойный выпить был не дурак да гулял еще в темную голову. Так он по дому все делал, воду провел в дом, ванну девкам своим установил, туалет, газ опять же. В деревне это редкость. А Володька, тот чуть не по-черному хату топит. Так, лабуда, а не человек, одним словом. Не живет, а небо коптит.

– Не для него, значит, вырядилась тогда вчерашним вечером Мария Николаевна, так, Степаныч? – Толик присел на корточки перед трупом, отодвинул веточкой прядь волос с мертвого лица, прошептал: – Красивая какая... Сочная. Кто же тебя мог так, а? Слышь, Степаныч, а не мог этот пропойца ее из ревности с обрыва того...

– Чего того-то? Чего того? – рассердился Степаныч и зашагал, зашагал туда-сюда по тропинке. – Володька, он курицы не обидит. Да и вдрызг он вчера опять же был еще днем.

– А к вечеру мог и протрезветь, – подсказал Данила, испытывая необъяснимое мстительное удовлетворение от того, что Степаныч гневается. – Мог увидеть, как Маня ваша через всю деревню цокает каблуками на свидание, пойти следом за ней, выждать удобный момент, когда она останется одна, и столкнуть ее с обрыва. Из ревности, во!

Степаныч покосился с пониманием на Данилу, что-то проворчал про бездетных и злых оттого и вдруг с необычайной для него важностью заявил:

– Цокать у нас каблуками, если вы успели заметить, негде. Асфальта потому как не наблюдается. Удобных моментов у Володьки было пруд пруди. Маня одна по темноте на ферму изо дня в день ходит. Карауль ее возле каждого куста – не хочу.

– Но ведь не наряжалась так никогда! – перебил его Данила, вот нравилось ему дразнить участкового, и все тут. – А тут нарядная! Ревность и взыграла. Пошел следом за ней, увидал их свидание, подождал, пока она останется одна, и...

– Может, и так, – вдруг сдался участковый. И тут же прищурился хитро: – Только чего же это она одна-то вдруг в момент свидания осталась, а? Нарядиться нарядилась, сюда пришла. Значит, ждал ее кто-то. А чего потом одна остаться должна?

– А тот, кто ждал, взял и ушел, – подсказал Толик, продолжающий внимательно рассматривать мертвую женщину. – Может, они поссорились?

– Может, и поссорились. Только вот с кем? Ума не приложу!

И вот по тому, как вильнул от него взгляд пожилого деревенского мужика, проработавшего всю жизнь в этой деревне участковым и знающего тут не то что людей, а всех их кур наперечет, Данила понял, что тот если и не врет, то не говорит им всей правды. А если уж участковый, призванный всячески содействовать и помогать следствию, умалчивает и привирает, то стоит ли надеяться на остальных жителей села?

Тоска! Тоска и безнадега – дело это, на первый взгляд показавшееся Степанычу несчастным случаем.

Приехавший на место происшествия эксперт подтвердил это.

– Не скажу точно, но, по-моему, она была мертва еще до того, как слетела вниз.

– Точно?! – перекосилось лицо одного из прокурорских. – Может, все-таки несчастный случай? Может, она сама вниз слетела?

– Ага, – кивнул тот с понимающей скептической ухмылкой. – И пока летела, успела кого-то когтями цапнуть так, что шкуры надрала под ногти – на тридцать три экспертизы хватит. И шею ее видали?

– Нет, – Толик помотал головой. – А что с ней?

– Не видал он! – фыркнул эксперт. – Надо было, опер, воротничок-то водолазки этой чуть приопустить, тогда и увидал бы, что ее либо задушили, либо задушить пытались. Вишь, синяки какие? И горло вспухло. Убийство это на первый взгляд.

– Чего сразу убийство-то? Чего сразу убийство? – изо всех сил пытался сопротивляться молодой сотрудник прокуратуры. – Может, она с кем-то подралась, тот потом убежал, или убежала, а она, пошатываясь, подошла к обрыву и...

– Ну-у, молодой человек, так мы с вами, знаете, до великих мэтров договоримся, – захихикал эксперт. – Подошла она к обрыву и, обхватывая одной рукой вздувшееся после драки горло, произнесла монолог, что ей кажется порой, что она птица, и шагнула вниз. Так, что ли?

Прокурорский промолчал, сердито озираясь по сторонам. Его тоже, видимо, не радовал воскресный день неожиданно прерванным отдыхом. И трупом, который ну никак не хотел укладываться в рамки несчастного случая. И домой мечталось пораньше попасть, где либо невеста, либо молодая жена ждала. А может, ни та и ни другая, а просто досмотреть последний сладкий сон хотелось. А тут, поди же ты, убийство нарисовалось!

– Ну что тогда, – улыбнулся он кисло. – Надо приступать к выявлению и опросу возможных свидетелей.

– А свидетелей тех вся деревня, – присвистнул Данила и вот как раз в тот самый момент и ушел к пруду.

Там хорошо было стоять – лицом к безмолвной воде и спиной ко всем. Никто не мог видеть в тот момент его лица, не мог заметить его тоски, а тосковал он в ту минуту все по ней – по Леночке. Сердиться еще можно было в одиночку, без возможных последующих объяснений.

На кого?

Да все на нее – на Леночку! А чего она на звонки не отвечает? Чего ему не звонит? Всегда же звонила! Раз в два-три часа – непременно. А сейчас молчит.

Злился, страдал, проклинал и работу свою, и бабу эту мертвую, ухитрившуюся умереть именно под утро в воскресенье. Понимал, что в деревне этой они зависли на целый день, потому как опрос всех жителей займет о-го-го сколько времени, и злился пуще прежнего.

И вот тут его окликнули:

– Щеголев, иди сюда, взгляни...

Он узкой тропкой продрался сквозь осоку, шуршащую сухо и сердито. Подошел к группе.

– Взгляни, Данила, – эксперт помотал в воздухе пластиковым пакетиком, в уголке которого что-то тускло поблескивало. Крохотное такое, круглое. – Было зажато в кулаке погибшей. Будь благословенен основной инстинкт, будь он воспет в песнях и в стихах изложен!

– Это который же инстинкт? – рассеянно поинтересовался Данила, рассматривая на солнце крохотную золотую безделушку.

– А когда человек начинает падать, он начинает инстинктивно за что-нибудь хвататься, – с надменной терпеливостью начал объяснять эксперт им, бестолковым. – Даже за воздух хвататься начинает. А уж когда под руку что-то попадется, он, бедолага, схватит – не оторвать.

– Считаешь, что это чей-то кулон?

– Уверен! И не чей-то, а убийцы.

– Постой, постой, но ты же сам сказал, что женщина была убита еще до падения, – напомнил ему Толик, тоже внимательно рассматривающий золотую безделушку.

– До падения с обрыва! – поднял кверху указательный палец эксперт с сердитым фырканьем. – А кто сказал, что она там не падала? Юбка вся травой выпачкана. И с этого боку, и с этого. Падала, голубушка наша, и не раз. И не только с обрыва. А и тогда, когда боролась за жизнь свою, когда ее задушить пытались, и... задушили, возможно.

– А что еще возможно? – Данила то подносил к глазам золотой предмет, то отодвигал подальше.

– Все, что угодно, – снова фыркнул эксперт и авторитетнее прежнего заявил: – Возможно даже отравление!

– Чем это? – икнул испуганно Степаныч, скромно стоящий до сего момента в сторонке.

– Чем угодно! Грибами, беленой, цианидом. Вскрытие покажет...

Степаныч аж зажмурился от перспективы такой ужасной. Шутка ли – страшное какое преступление на его объекте. Чего сроду не бывало!

Самое дикое, что случилось в этих местах, помнится, – это когда Машкиному же мужику кто-то голову проломил. Он попытался было восстановить справедливость и призвать убийцу к ответу, но быстро остыл. И не остыл даже, остудили его.

Слишком уж много оказалось подозреваемых, чуть не вся деревня поголовно. Были еще и приезжие. И причем не одни мужики, кому покойный посредством своего кобелирования рога с их женами наставлял. Но и бабы тоже попали в разряд возможных подозреваемых!

Он же их бросал? Бросал! Уходил к другим? Уходил! Они меж собой полосовались? Еще как! Тут и Маня сама могла запросто башку неверному супругу проломить. Сколько терпеть-то можно было?!

А теперь вот и самой кто-то шею сломал. Кто?! За что?! Разве найдешь теперь?

Степаныч вздохнул и отошел к кустам, подальше от этой гомонящей толпы надутых профессионалов, без них в голове тупо и больно.

Корчат из себя, понимаешь! А чего могут-то, чего? Может, в городе своем и сориентируются, может, и найдут следы какие, в чем он все равно сомневался. Народу-то тьма-тьмущая. Искать там преступника все равно что иголку в стоге сена. Но, опять же, ладно, привычная среда обитания, как-то у них там получается это делать.

Но вот что касается деревни! Его деревни, где он каждого знал лучше, чем тот сам себя. Тут, господа, увольте. Тут вам придется туговато.

Во-первых, народ не станет откровенничать с пришлыми городскими. Как не станут говорить? Да просто рты захлопнут и молчать будут, будто у них за зубами по литру воды.

Во-вторых, нашли они там чего-то. И что? Что дальше-то? Кто же расскажет из местных, чья эта безделица? Никто! Будут бабы судачить на скамейках, возле магазина и у колонки, охать станут, стонать, головами покачивать. И все! Дальше этого очерченного треугольника: магазин – колонка – скамейка – информация не пойдет.

В-третьих, установили, что Маня кого-то там ободрала, что под ногтями у нее чья-то кожа осталась. Что с того-то? Она с утра раннего могла ободрать кого-то, бабы местные – они горячие, чуть что, в драку кидаются. Могла и Маня кого-нибудь цапнуть. И Степаныч даже знал, куда с таким вопросом двинет, как все эти профессионалы в город отчалят. Двинуть-то он двинет, и вопросы задавать станет с пристрастием, и почти уверен в том, что девчушка та симпатичная окажется расцарапанной.

Но ведь совсем не факт, что она виновата в Маниной смерти. А Степаныч, пока не уверится в этом или в обратном, молчать будет. На кой черт ему девку в чужие алчные лапы отдавать, когда она, может, и не виновата ни в чем.

– Вам незнакома эта вещь?

Этот молодой бездетный опер так неожиданно возник перед участковым и так резво сунул ему под нос крохотный пластиковый пакетик с какой-то золотой букашкой, что он вздрогнул от неожиданности. Вздрогнул и тут же взгляд отвел, только головой отрицательно помотал.

Ему, честно-честно, незнакома была эта вещица. И понять вообще было невозможно, что это – то ли брошка, то ли подвеска, то ли вообще часть от чего-то большого. Затертая какая-то вещь, старая. Может, кто сто лет назад тут в траве эту безделицу обронил, а Маня, когда падала, в горсть-то ее вместе с травой и сцапала.

– Нет, незнакома, – промямлил Степаныч и даже чуть попятился, так недоверчиво смотрел на него молодой оперативник. – Да точно говорю, не видал никогда я такой ни у кого. Может, она тут на берегу давным-давно лежала. Может, ее тут кто сто лет назад потерял.

– С чего так решили? – Данила теперь уже к своим глазам поближе поднес пакет с уликой.

– Да больно старой выглядит вещь эта. Блеска даже никакого нет золотого. Коли новый-то кулон, он как сверкает. А тут...

Отстал от него оперативник, слава богу. Отошел к своим и начал там о чем-то шушукаться и руками махать при этом. И все им под нос пакетик этот совал. От него отмахнулись, Степаныч точно видел, что отмахнулись от парня. И неожиданно остался доволен.

Так ему и надо, зазнаваке этому молодому. Еще молоко на губах не обсохло, а туда же – его жизни учить вздумал. Когда ему пить можно, а когда нет. По какому случаю китель надевать, а когда нельзя. А он и проснуться-то еще толком не успел, когда по звонку Маринки из магазина с койки спрыгнул.

Та позвонила, верещит, носом шмыгает, пойми тут! С трезвой-то головы не разобрать, что к чему, а уж с похмелья и подавно.

– Машку, Степаныч, Машку нашли на берегу, – орала ему прямо в ухо Маринка, разбивая ему тем самым голову на хрустящие осколки.

– Какую Машку, Маринка? Как нашли? С кем?

– Ни с кем, ты чего, Степаныч?! – взвизгнула тогда Маринка и зашлась таким отборным матом, что его пот прошиб.

Маринка никого не стеснялась, применяя непечатные выражения, плевать ей было на представителей власти, на детей, на стариков. Нужно объяснить доходчиво, она и объясняла, как могла.

Странно, конечно, но Степаныч мгновенно понял, о чем и про кого она говорит. Схватил, что на стуле возле кровати лежало, напялил на себя. По привычке за кителем в шкаф полез, потому как выход из дома планировался по работе не из блажи какой. Сына, спящего на соседней койке, потрепал по макушке, шепнул, что он ненадолго, и ушел. Это потом уже сообразил, когда городские умники подъехали, что выглядит нелепо. А поначалу не до того было.

Как Маню увидал в траве мертвую, тут уж не до того стало, как он выглядит...

– Что будем делать? – Парень из прокуратуры подбоченился, глянул на участкового требовательно. – Как станем народ опрашивать?

Языком! Как еще народ опрашивают!

Еле-еле удержался, чтобы себе под ноги не сплюнуть.

Ну до того франты, до того кичливы! Когда в отдел приходится ездить с бумагами, по вызову или так, по какой другой нужде, Степаныч дождаться не мог, чтобы оттуда уехать побыстрее. Неуютно ему было среди городского люда. Очень неуютно. Странно и удивительно, что сынок его нашел себя среди них. Вполне счастлив, о женитьбе начал поговаривать. Опять же на городской! Как же с ней жить-то, если с ней говорить невозможно!

Деревенские-то бабы, они много проще и незамысловатее. Некогда ей потому что бездельем замороченным заниматься да словоблудием телефонным. Ведь, слышал, часами могут сидеть на телефоне, часами!

– Что вы предлагаете? – сделал внимательное лицо Степаныч, хотя давно уже и слушал их вполуха, и не смотрел почти в их сторону, размышляя о своем.

Ему вот, к примеру, баню сегодня надо сыну организовать, тот очень просил. А его – Степаныча – баня никак не годилась для того, чтобы там мыться. Сам-то он как-никак мог, а вот сыну негоже. Опять же мяса надо где-то достать, сынок обещал шашлыком побаловать по какому-то невероятному рецепту. А к мясцу коньячку надо бы. И не какой-нибудь паленки, которой у Маринки полки все заставлены, а путевого – марочного. Который сын привез ему в подарок, они еще с вечера уговорили. Теперь его очередь настала выставляться. А это значило, что в город надо ехать. А как тут уехать, коли городским вздумалось опрос населения вести.

– Я? – Прокурорский недоуменно взглянул на участкового. – Предлагаю согнать всех в здание администрации и...

– Ишь ты! – обиделся за односельчан Степаныч. – Согнать! Слово-то какое вы применили, молодой человек! Не в оккупации, чай, мы сегодня. Не те времена, чтобы народ, будто стадо, согнать можно было.

– Ну, извините, извините, – поспешно затараторил тот и оглянулся на своих, ища поддержки, а те вдруг поочередно отвернулись. – Ну а ваши какие предложения? По домам ходить?

– А почему нет?

– Так знаете, сколько времени это займет?!

– Знаю, – кивнул участковый. – Если на всех на вас поделить дома, то... То на каждого дворов по десять придется. Это часа четыре, не меньше. Это если с писаниной.

– О господи!!! – закатил глаза прокурорский и заходил, заходил по берегу. – У меня жизнь, можно сказать, только налаживаться начала, а тут это!!!

И таким небрежным и оскорбительным показался жест не натруженной ладони молодого парня в сторону остывшего уже тела, что Степаныч не выдержал и повысил голос:

– У вас она только налаживается, молодой человек! А у нее вот уже закончилась!!! И закончилась весьма трагично! Она лежит вот тут молодая, красивая и мертвая, а... А дочь ее даже еще и не знает, что матери нет в живых!

– А что, для ее дочери привычное дело, что мать не ночует дома?

Это снова молодой бездетный опер к слову прицепился. Ну до того противный, до того въедливый.

– Я не знаю, привычное это дело или нет в их семье, – огрызнулся Степаныч и двинул вдруг по тропинке вверх, успев пробормотать: – Думаю, что я тут больше не нужен. Пойду с народом говорить.

– Похмелится сейчас на старые дрожжи, и все, пропал. Одним человеком в нашей команде меньше, и дворов на душу больше, – прошептал с горечью Толик. – Плакал мой балкон. Тамарка с меня теперь три шкуры снимет, заставит завтра после работы рухлядь на помойку таскать.

– Не стоит обзаводиться рухлядью, не стоит ее беречь, чтобы не от чего было потом избавляться, – задумчиво глядя в след участковому, пробормотал Данила и вдруг тоже заспешил за ним. – Пойду я, ребята, поговорю с дочерью погибшей. Что-то ее не видать. Нашли ее, нет? Куда она запропастилась? Обычное, что ли, дело у них с мамой не ночевать дома и шляться невесть где? Чего тогда участковый тут утверждал, что приличная семья...

Глава 5

Она походила по неубранной комнате, трижды споткнулась о перевернутую табуретку, но и не подумала ее поднять. Рассеянно рассматривала ее некоторое время и перешагивала со вздохом. Возле развороченной кровати стояла долго, все думала, думала, думала.

Что из всего вчерашнего выйдет, а?! К чему приведет? И не заведет ли ее так далеко, что повернуть назад она не сумеет? Да что там повернуть назад, взгляд себе за спину бросить не получится.

А она так не хотела, не могла, не любила. Так именно – это не про нее. Она вольная и ни для кого, и ни про кого!

Посмотрела на руки, повертела их так и так. Три ногтя сломано. Кисть левой руки расцарапана, но не сильно. Не очень сильно. Не так, как лицо.

Вспомнив про изуродованное лицо, она горько всхлипнула и снова поплелась к зеркалу.

Оно сегодня ее словно магнитом манило – зеркало это чертово. Уже вдоль и поперек изучила все глубокие царапины от левой брови через переносицу, по правой щеке и до подбородка самого, а все равно смотреть манило.

Ну что могло измениться за последние десять минут? Что? Заросли они, что ли? Сделались мельче, менее заметны? Нет, нет и нет! Такие раны долго затягиваются, она знала это точно. И отметины могут остаться на лице, а вот тут – на носу особенно глубоко вонзились ее ногти. Точно не зарастет. Точно шрам останется. У нее на правом боку уже отметина такая имелась. Правда, не от человеческого, от собачьего когтя.

В раннем детстве бежала от бродячей собаки, упала в пыль, и собака, прежде чем ее взрослые палкой отогнали, успела когтем по нежной детской коже проехаться. И проехалась-то вскользь, а шрам все равно остался. А за переносицу ее сука эта серьезно цапнула. Почище той злой бродячей псины цапнула.

– Гадина! Гадина ползучая!!! – шепнула она с обидой зеркалу и заплакала.

Слезы тут же залили глубокие царапины, сделалось очень больно, и она побежала к умывальнику. Хватала горстями ледяную воду и плескала себе в лицо. Помогало плохо. Тогда, пустив воду на полную катушку, подставила голову под струю. Пускай мокнет дурная голова, пускай ей станет холодно, пускай не мучает ее боль и раскаяние.

А она раскаивалась?

Выпрямившись, она оперлась ладонями о край умывальника и задумалась.

Она раскаивалась? Кажется... Кажется, да. Только вопрос – в чем?!

Было ли ей жалко эту гадину, бившуюся в истерике и вонзающую от гневной беспомощности свои длинные ногти в ее лицо? Было ли ей ее жалко настолько, чтобы пожалеть о том, что она с ней сделала?

Нет, кажется, нет, дело не в этом.

А в чем тогда?

Наверное, раскаяние ее касалось чего-то еще. Чего-то того, что произошло много раньше вчерашнего вечера, минувшей ночи. Да, так и есть. Она раскаивалась в том, что...

Да плевать! Что сделалось, то сделалось! Если ей и жаль, то только саму себя. Больше она роскоши такой не подарит никому. Давно зарок дала – жалеть и любить только себя и никого больше.

В окошко терраски вдруг громко и настойчиво застучали. Она вздрогнула и прислушалась, боясь шевельнуться. Обнаруживать свое присутствие в доме не хотелось. Увидят лицо, начнутся вопросы, домыслы, сплетни. Не нужно ей этого ничего. Пока не нужно. Хоть немного бы ей времени дали раны зализать. Потом, может, солнцу в огороде лицо подставила бы, что-то затянулось бы, что-то загорело, что – нет, припудрилось бы. Нет, лезут и ногами, и рогами в дом.

– Татьяна, Татьяна, открывай! Я знаю, что ты дома!

Участковый! Уже все узнал! Пришел протокол составлять!!! В груди все набухло как-то, потом прокатилось странной такой волной меж лопаток, высыпало ледяным потом.

Что делать-то?! Не открывать? Так Степаныч настырный, не уйдет. Дверь сломает, если понадобится. А ему, судя по настойчивым выкрикам, понадобилось.

Да ведь еще и сынок к нему пожаловал. Вчера с вечера они кутили, у Степаныча окна долго были открыты, и шум застольный из окон вдоль улицы раздавался. Стало быть, с похмелья участковый их. А похмельем тот если и страдал редко, то крепко маялся. И на пути ему в такое утро лучше было не попадаться. А если уж попался...

Надо открывать, дверь с петель снимет точно.

Она откинула дверной крючок на двери террас-ки, отступила в тень, сразу отвернулась и пошла в дом, буркнув: «Проходи!»

– Чего это ты от меня физиономию-то воротишь, Вострикова? – попытался зайти сначала с одного, потом с другого бока участковый. – Что-то не так?

– А то ты не знаешь! – фыркнула Татьяна и повернулась. – На, любуйся!

Тот охнул, хрюкнул, осел сразу по стене. Хорошо лавка, от бабки покойной оставшаяся, возле двери комнаты стояла, а то бы на пол свалился Степаныч.

– Дай воды, Танька, а то точно помру, – простонал он и за сердце схватился. – Что же вы со мной делаете-то, а, бабоньки?! Что же вы учудили-то, а?!

Татьяна метнулась к умывальнику. Пустила воду, накатила солдатскую алюминиевую кружку до верха. Сунула, вернувшись, ее в руки участковому. Подождала, угрюмо рассматривая пожилого мужика в упор, пока тот напьется, потом спросила:

– И чего это мы учудили? И кто мы?

Стоять она намерена была до последнего. Если уж кто и в пострадавших, то это она.

– Чего учудили! Она еще спрашивает!!!

Степаныч допил воду и мотал теперь ее кружкой из стороны в сторону, того гляди, в нее запустит в сердцах. А он злился, еще как злился. То ли башка болела у него с похмелья, то ли не рад был, что работать воскресным утром ему приходится, и это тогда, когда к нему сын приехал. То ли физиономия ее расцарапанная ему не понравилась.

А с чего, спрашивается? Ему-то что за печаль? Он же не сватать к ней собственного сыночка пришел, а судя по вступлению гневному – по делу.

– Вы чего это с Маней Углиной делить вздумали, а?! Вы чего наделали, спрашиваю?!

Знает! Полыхнуло в голове и тут же румянцем вдарило по щекам. Да с такой силой, что казалось, царапины трещат и расползаются.

– Мне с ней делить нечего, – пробормотала она неуверенно и отвернулась к окошку от него.

– Да?! Нечего?! А Игоря?

– Какого Игоря? – начала было Татьяна неуверенно, но тут же умолкла и голову опустила.

Врать Степанычу смысла не было. Он все и про всех тут знал. В их деревне и жилось-то тихо и спокойно только благодаря ему. Вовремя и умело он пресекал всякого рода беспорядки. С Машкиным мужем только промашка и вышла. Да и то болтали, что Степаныч обо всем дознался, просто не стал этого человека под суд отдавать. Или не позволили ему.

А кто был тот человек – для всех до сих пор загадка.

– Какого Игоря! – передразнил ее Степаныч со странной горестной интонацией. – Что же вы наделали-то, бабы?!

– Подрались мы, Степаныч, просто подрались! – вспылила она.

Чего пристал, в самом деле?

– Просто подрались, говоришь...

Он так громыхнул алюминиевой кружкой о стену, что в голове звон пошел. Будто не в стену, а в нее запустил он кружкой той.

– И что за причина была драки той, Таня? Объясни мне, идиоту! Что заставило тебя, молодую, красивую, перспективную девушку, без пяти минут секретаршу крупного концерна в городе, схватиться насмерть с женщиной, которая тебе почти в матери годится?!

– Насмерть! – фыркнула она и покосилась на Степаныча, сидевшего на ее скамейке с растопыренными коленками и в залитой водой рубахе. – Скажешь тоже! Повздорили просто, лицо она вон мне расцарапала... Какой из меня теперь секретарь крупного концерна! Заживать станет месяца три... Ну да, да, не смотри на меня так! Из-за Игоря я сорвалась! А чего она к нему прицепилась-то?! Чего прохода не давала?! Ее собственность он, что ли?! Он ничей между прочим. Он позавчера днем ко мне с цветами, а она потом заявляет... Тварь!

– Что заявляет?

– Что он ей предложение делать собрался! Придумает тоже! – Татьяна рассмеялась зло и натянуто. – Такого насочиняла, умереть не встать! Тот ни сном ни духом, а она кольцо ждет. С катушек совершенно спрыгнула. А стоило мне рот открыть и правду сказать, как скаканет на меня, как по лицу когтищами своими полоснет. Тварь!

– Это я уже слышал, – почти шепотом произнес участковый, шлепнул себя по коленкам и кивнул вдруг в сторону окна, в которое она бездумно все время смотрела. – Не видала, гостей сколько к нам с утра понаехало?

– Ну, видела чужие машины и что?

– А что в машинах тех милиция приехала, не видела?

– Нет. Мне некогда по окнам пялиться, я от зеркала не отхожу, – пожаловалась Татьяна и, как заговоренная, снова поплелась к зеркалу.

– А зря ты, Таня, внимания на них не обратила. Зря!

– Чего это? – Она снова тронула переносицу, тонкая пленка на ранке тут же снова принялась кровоточить. – Черт! Да что же это такое-то?! За что мне такое наказание... Чего, спрашиваю, мне на них таращиться? Родня, что ли?

– А потому что приехали они по твою душу, кажется, моя милая. По твою грешную, непутевую душу, гражданка Вострикова.

– То есть?!

Первый раз за минувшие двенадцать часов она забыла про свое обезображенное глубокими царапинами лицо. Первый раз ей удалось отвлечься. И кто бы, вы думали, помог ей в этом? Участковый!

Павел Степанович Бабенко – их участковый, которого она помнила, кажется, с рождения самого. Она привыкла к нему за столько лет, как к указателю на дороге с названием их деревни, куда всегда сворачивал рейсовый автобус. Как к почтовому отделению за зарешеченным окошком с тремя чахлыми геранями вдоль подоконника. Как к горластой продавщице Маринке, не снимающей клетчатого байкового халата ни зимой, ни летом. Как к собственному крыльцу с подгнившей второй ступенькой, держащейся на двух гвоздях без шляпок. Как...

Господи, да о чем это она!!!

Она привыкла к нему, как к чему-то вечному, незыблемому и... безопасному! Он был им всем отцом, братом, сватом, помощником и духовным наставником. Но никак не милиционером, способным назвать кого-то казенным и опасным словом – гражданин. Он ведь этим словом только что открестился от нее, так? Он воздвиг меж собой и ею непреодолимую преграду! И все из-за кого?! Из-за Машки чокнутой, которая...

Так, а с чего это такой сыр-бор? Городская милиция приехала, участковый печальнее деревенской плакальщицы, с чего все так?

– А что случилось-то, Павел Степанович? – Она тоже решила быть официальной, коли он задал такой тон. – Почему по мою душу? И почему из города?

– Потому что получается, что убила ты Машку Углину, гражданка Вострикова, – прошамкал едва слышно Степаныч и глянул на нее, болезненно сморщив лицо. – Что же ты наделала-то, Танька?! Что натворила-то?!

– Убила!!!

Она отпрянула от зеркала, пробежалась по разоренной вчерашним бешенством комнате, снова перепрыгнула через табуретку, но и не вздумала поднять. До нее ли сейчас! Потом резко встала посередине комнаты, развела руки в стороны, замотала головой.

– Степаныч, объясни толком, что случилось, я ничего не понимаю! – пропищала она голосом маленькой десятилетней девочки, которая не раз бегала к нему за помощью, если мальчишки соседские обижали. – Как убила?!

– У тебя надо спросить, Татьяна, как? Я знаю, что ли! Ты убивала, тебе и ответ держать.

– Я не убивала! Степаныч, ты что, меня не знаешь?! Да я всю жизнь на твоих глазах, да я на твоих коленках выросла, ты чего?! Я – убийца!!! Да ты что?!

В голове вдруг застучало, да больно так, хоть плачь. Даже лицо перестало тревожить. Пока даже не было понимания нелепой чужой смерти. А она, болтает Степаныч, случилась будто бы. И жалости к несчастной не было пока. Сейчас она даже затруднилась бы ответить, что чувствовала.

Растерянность. Слабость. Страх.

И заступиться на этот раз за нее было некому. Родителей уже три года как не было. Степаныч тут вот прямо, на ее скамейке сидя, открестился от нее. Обвиняет в чем-то страшном и смотрит ужасно так, непримиримо и неверяще.

– Я не убивала никого, и ты это знаешь!

– Знаю??? – зашипел он вдруг и закашлялся, надсадив горло непривычным для себя клекотом. – Да я уже ничего про вас не знаю, дуры вы чертовы! Спокойно все было в деревне. Жили хорошо, мирно. Сроду дворов не запирали, а тут убийство!!!

– Уже было в нашей деревне убийство, – надув губы, напомнила Татьяна. – Забыл?

– Ничего я не забыл! Только тот человек, которому башку дурную проломили, сам напрашивался. Он горя много кому принес, а... – Степаныч снова ударил себя по растопыренным коленкам, обтянутым тренировочными штанами. – А Маня-то кому дорогу перешла? Кому?

– Не знаю. – Таня закусила губу и отвернулась.

– А я знаю! Тебе! И каждый в деревне на тебя пальцем покажет, коли у них спросят. Все скажут, что мужика вы не поделили!

– Ну не поделили, и что с того?! Убивать, что ли, за это?!

– Вот именно, Татьяна, вот именно! – строго и назидательно проговорил Степаныч и начал медленно подниматься со скамейки, оставленной Татьяне в наследство бабкой. – А ты, получается, убила.

– Не убивала!

– А кто убил? Кто?!

Павел Степанович Бабенко так резво подскочил к ней, так профессионально крутанул ее за локоток на себя, что сам диву дался: откуда в его страдающем похмельной немощью организме такая прыть.

– А ну смотреть на меня, дура! – пророкотал он, хватая Таню за расцарапанный подбородок. – Смотреть на меня и отвечать!

– Чего отвечать-то, Павел Степанович? – Татьяна испуганно моргала и даже не пыталась вырваться, хотя подбородок ныл и пощипывал.

– Когда ты с ней на том берегу пересеклась? Отвечай! Смотреть мне в глаза!

– На каком берегу? Не была я ни на каком берегу, – залопотала она, не отводя глаз. – Она ко мне домой примчалась как ненормальная. Начала орать: где он и все такое...

– Что все такое? Что?!

– Да... Да цветы мне Игорек подарил. Просто так подарил. Сказал, что день ангела мой был. А был он или нет, не знаю. Может, он просто предлог искал, чтобы подарить мне розы эти.

– Где это он розы-то взял?

Степаныч тут же начал перебирать в памяти все деревенские палисадники. Не было, хоть убей, в это лето ни в одном из них роз. Какие зимой не вымерзли, летом под палящим солнцем погорели. Тут поливай не поливай, природу не обманешь.

– А я знаю, где он их взял! Я что, спрашивать стану, где он розы мне доставал? Чудные вы...

– Кто это вы?

– Да Машка тоже прицепилась, где, говорит, Игорек розы тебе взял? Говорю, пойди и спроси.

– Пошла?

– А я знаю? – Татьяна осторожно двинула подбородком, пытаясь высвободить его из заскорузлых пальцев участкового. – Может, и пошла, но не сразу. Для начала она тут все перевернула вверх дном. Кидалась, как собака. Лицо вон мне расцарапала.

– Видал кто?

– Чего видал? – Пальцы с лица ее он убрал, но за локоток продолжал держать и время от времени за него ее подергивать.

– Как она прибегала к тебе, как уходила? Кто-нибудь видел? По улице там проходил или напротив на скамейке сидел?

Он сейчас изо всех сил старался наскрести ей алиби хоть на какое-то оправдание, хоть на самое крохотное, чтобы было ему за что зацепиться. Чтобы умные ребята с казенными холодными глазами и равнодушными лицами не схватили ее уже сейчас и не отвезли в город. Ему ведь до слез почти жалко было эту дуреху, оставшуюся в неполные семнадцать своих без родителей. Бабка какое-то время еще потянула, а потом и она оставила Татьяну, осиротив окончательно. Было ей тогда...

Точно, пары месяцев до восемнадцати не хватало. Он тогда хлопотал за нее, в училище устраивал, чтобы хоть к какому-то ремеслу приобщить. Выучилась на секретаря, компьютер неплохо освоила, печатать бегло научилась. На работу вон должна была пойти скоро. А тут такое! Теперь не то что на работу ее не возьмут, в тюрьму бы не загремела.

– Степаныч, ну кто мог в это время сидеть на скамейке? – фыркнула Татьяна. – Сам знаешь, что старики напротив в семь вечера спать ложатся. А она примчалась ко мне... Погоди, дай вспомнить... Почти в девять, кажется.

– Ну! Девять время детское. Народу шляется полно. Что, так никто и не видел, как Машка к тебе бежала?

– В том-то и дело, что она огородами пришла. И приперлась ко мне с задней двери. Она почти всегда открыта у меня, а с терраски я дверь запирала, точно помню. Я даже испугалась. Как раз кофту надевала. Рукава надела, голову только сунула, натягиваю, а она стоит передо мной и ухмыляется. Куда это, говорит, намылилась?

– Перепугалась? – догадливо хмыкнул участковый, вдруг нагнулся, не выпуская Татьяну из рук, поставил опрокинутую табуретку нормально, усадил ее на нее. – А куда, в самом деле, ты собиралась-то?

– Никуда! Просто одевалась. Что мне, по хате голой блуждать? – фыркнула Татьяна и глаза отвела.

Врет! Внутри у Степаныча заныло. Врет девка, а почему врет? Он же на самом деле ее на коленках качал, когда она еще под стол пешком ходила. Он тут, считай, каждого ребенка на своих руках держал. И все воспитывал, по голове поглаживая. Все уму-разуму учил. Неужели проглядел эту вихрастую цыганочку? Неужели испортиться смогла, пока он бумаги учился длинные и умные строчить, отписываясь для начальства?

– К нему собиралась? К Игорю? – подсказал Бабенко и покачал головой. – Ты не понимаешь, Танюша, куда влипла! Просто не понимаешь! Сейчас я с тобой говорю строго, но вежливо. А те вон ребята... – он указал пальцем за окно, – сейчас ходят по домам и ведут опрос жителей. Дойдут и до тебя. Увидят твою физиономию расцарапанную и в тот же миг на ручках твоих браслеты защелкнут.

– Почему?! – Она уставилась с испугом в окошко.

– Потому что эксперт ихний под Машкиными ногтями кожу обнаружил. Малый дотошный, грамотный, сразу определил, что не бумага под ногтями-то ее, не каша, не древесина, а скорее всего кожа человеческая. Видать, на делах такого рода собаку съел. Оно и понятно, дурака-то не пошлют... Так вот тот умник пока не установил, чья эта кожа. Но стоит им всем взглянуть на тебя...

– А что, если лицо расцарапано убитой, то это значит...

– Это значит, что ты первой попадаешь под подозрение, дорогая. Потом могут случиться и вторые, и третьи подозреваемые, но вот первой, несомненно, будешь ты! – Степаныч откачнулся от пришибленной девушки, обошел табуретку, на которой она сидела. – Подрались вы, а дальше что?

– А ничего. Ушла она, – едва слышно ответила Татьяна, потирая с силой ладонь о ладонь. – Так же ушла, сука, огородами. Так что никто не видел, как она пришла, как ушла. И меня не видел никто. Что же будет-то, Степаныч?! Что будет?!

Он помолчал, подумал. Снова внимательно глянул за окошко. Пока никакой суеты. То ли передумали по домам ходить, то ли правда всех в правление согнали. Чего тогда в Танькин дом не идут? Нет, скорее всего с другого края деревни начали, а ее дом с самого краю. Кстати, в противоположной стороне от того злополучного пруда, на берегу которого помереть было суждено Мане.

– Ты это, слушай, чего спросить хочу, Тань. – Павел Степанович потюкал пальцем по ее голой ключице. – А где бабкин крест-то? Продала, что ли?

– Нет, вы что!

Она вскочила с табуретки, метнулась к комоду, выдвинула верхний ящик, достала маленькую шкатулку, хохломой расписанную, выдернула оттуда крупный золотой крест, цепочка тут же сверкающей змейкой скользнула сквозь ее пальцы, заметалась из стороны в сторону.

– Вот он!

– А чего не носишь?

– Так... Лето. Жарко как-то. Да и...

– Слушай, а такой вот безделицы золотой у тебя не было?.. Чего-то не припомню, видал на тебе, нет... – он указательным пальцем вывел запятую в воздухе. – Маленькая такая, с глазком зелененьким? То ли у тебя видел, не помню, то ли у кого еще?

– Нет, Павел Степанович, у меня точно не было, – произнесла Татьяна с облегчением, убрала крест с цепочкой обратно в шкатулку, вернулась на табуретку, уселась, как на приеме у врача. – Моего всего богатства – один крест вот этот. Да бусы из речного жемчуга.

– А что же к букету-то твой знакомый никакой безделицы не приложил? – игриво пробормотал он и погрозил ей пальцем. – Знаю я вас, современных девушек, с пустыми руками к вам не подходи.

– Ладно вам, Павел Степанович, – надулась Таня, горделиво тряхнула черными кудряшками. – Я не такая! Я чувствами не торгую! И денег за них не беру!

– Понятно... А у кого, может, видала такую вот чертовщинку? – Он снова вывел в воздухе крохотную запятую. – С зеленым глазочком маленьким, а?

– Нет, не видела, – она подумала, наморщив лоб, помотала головой. – Точно не видела. Да и кто станет такую мелюзгу покупать у нас? Маринкина дочь из Турции по килограмму золотые кулоны привозит. У учительниц наших один бисер на шеях. Кто еще?.. Машка сама сроду золота не носила и Сашка ее тоже. Кстати... А она знает?

– Что? – прервал Степаныч свои размышления.

– Она знает, что мать ее... Ну... Что она померла? – Последнее слово далось ей с трудом, она выговорила его почти шепотом. Передернула плечами, как в ознобе. – Страх-то какой! Сашка теперь совсем одна!..

– Да, одна, – эхом отозвался участковый, посмотрел на нее задумчиво, потом решился все же: – Тань, тебе есть где схорониться?

– Как это?!

Ее черные глазищи глянули на него, как глядели давно в детстве, когда ей позарез нужна была его взрослая помощь. Сердце у него сжалось.

– Спрятаться тебе надо, Тань. Пока хотя бы... Пока у них не появится настоящий подозреваемый. Они ведь не станут разбираться, из-за чего ты с ней повздорила и в какое время... Увидят твое располосованное лицо и сразу сочтут тебя преступницей. Когда-то еще разберутся!

Он с силой ударил кулаком в стену, понимая, что сам совершает должностное преступление. Укрывательство или как это называется на языке правоохранительных органов?

Да, наверное. Наверное, так...

Да, он именно и собирался укрыть Татьяну от посягательств городских сыщиков. И преступлением это было с его стороны или нет, в настоящий момент ему плевать. На его языке это называлось иначе. Он просто хотел ее защитить. Ото всех умников, которым невдомек, что такое жалость к осиротевшему ребенку. Да и что такое – просто жалость к ребенку – им невдомек. Потому что своих детей на руках не держали.

– А где? Где мне спрятаться, Степаныч? – Ее вдруг начало трясти.

Все сразу увиделось ею очень серьезным и опасным.

Это не пара кровоточащих царапин вдоль щеки и на переносице. Это не перевернутая табуретка, не развороченная кровать. Это не скандал с соседкой, приревновавшей к ней мужчину, который никому и не принадлежал, если уж по-честному. Это...

Это чья-то смерть – страшная, холодная. Это чьи-то обвинения в этой смерти, от которых не отчиститься. Это тюрьма, в которую ее могут посадить, а за что?!

– Я не убивала ее, Степаныч!!! – прошептала Татьяна, губы ее подрагивали, в глазах стояли слезы. – Ты веришь мне, веришь?! Я не убивала!!!

– Верю. Но спрятаться тебе все равно нужно. Я верю, они... – его палец снова ткнул в сторону ее окна, – они не поверят.

– Что делать то?! Не у тебя же мне прятаться?!

У него было нельзя, он уже об этом думал. К нему могут в любой момент напроситься на чай, а то и просто лицо с руками сполоснуть ледяной водой. Придут, понимаешь, а у него там Татьяна Вострикова собственной персоной – здрассте.

Нет, к нему нельзя. По соседям ее тоже не спрячешь. Кто знает, кто и как себя поведет, когда к стене припрут, начав пугать ответственностью за сокрытие преступников и за дачу ложных показаний. Это он раньше в каждом был уверен, теперь нет. Теперь, когда Маню убитой увидел в траве на берегу, уже ни в чем и ни в ком не уверен.

– Вот что, дорогая, – подумав, изрек участковый. – Я сейчас уйду огородами. Ты за мной запри, окна занавесь и никому не открывай.

– Ага! А если стучать станут?

– Вот дуреха, а! Я же ясно сказал: никому не открывай! Никому!!! Они постучат, постучат да и уедут. Дверь ломать тебе никто не станет. Мало ли ты где можешь быть. Уехала, понимаешь, на работу устраиваться.

– В воскресенье-то? – недоверчиво хмыкнула Татьяна.

– И что! Кому какое дело? Нет тебя дома. Все, я пошел, запирайся.

Павел Степанович вышел из комнаты в темные сенцы, но к терраске не пошел, повернул налево к двери в огород. Татьяна послушно вышла следом. Он подождал, пока она запрет терраску с улицы, повесив большой замок. Понаблюдал, никто ее не заметил за этим занятием. Вроде никто не глазел, и то хорошо.

– Все, запирайся, – напоследок повторил он, выбравшись из темных сенцев в огород. – И помни: никому не открывай, никому!

– А тебе?

– Вот бестолковая, – помотал он головой. – Я же тебе говорю: никому, кроме меня!

– А ты придешь? Когда, Степаныч? – Таня вцепилась в короткий рукав его рубашки. – У меня даже хлеба дома нет, собиралась сегодня идти в магазин.

– Принесу, принесу я тебе хлеба, – пообещал тот, с тоской вспомнив про запланированную баню и шашлык. – Только... Приду, когда стемнеет. Сиди как мышка, и ни гугу.

– Поняла, никому не открывать, кроме тебя. Сидеть тихо как мышка. А сколько сидеть-то, Степаныч? – спохватилась Татьяна, когда участковый уже ходко затрусил меж ее грядок с картошкой.

Он только рукой махнул, даже не повернулся. Слышал только, как дверь ее захлопнулась и с лязганьем задвинулась дверная щеколда.

Глава 6

– Я бы уже и съел чего-нибудь, – простонал Толик, положив ладонь на урчащий живот. – Позавтракать, в отличие от некоторых, не успел, а время к двум часам дня уже. Что скажешь, Данила?

Данила только что вернулся из очередного деревенского дома, где, как и полагается, никто ничего не видел и никто ничего не знал. Он срывался, забывался и орал уже на бестолковых граждан, не желающих сотрудничать со следствием.

– Марию-то Углину хотя бы знаете?! Или тоже незнакомы?! – надрывался он праведным гневом.

– Марию-то... Машу, как же, знаем, хорошая женщина, не гулящая, не пьющая, не курит, дочку одна воспитывает.

– Ну! И что еще сказать про нее можете? С кем она дружбу водила? С кем встречалась?

– Как это встречалась? – фыркали бабки с недоумением. – Мы тут за день раз по десять друг с другом встречаемся...

Получалось, что личная жизнь Марии Углиной была для всех секретом. Никто не знал о ее взаимоотношениях с мужчинами, если таковые вообще имелись. И никто представления никакого не имел, для кого Мария в тот вечер надела белую юбку с яркой кофточкой и туфли на каблуках.

– Мало ли... – пожимали они плечами. – Может, в город собралась куда, ей там свекровь квартиру оставила, может, туда намылилась.

У остальных, кто ходил с ним параллельно по деревенским дворам, ситуация была не лучше.

– Молчит народ, хоть тресни! – шлепал себя по бокам молодой парень из прокуратуры. – То ли боятся кого, то ли живут по принципу – моя хата с краю. Что ты будешь делать?!

– А где наш славный малый Степаныч? – вдруг так кстати вспомнилось Толику.

И все сразу замолчали, принявшись оглядываться.

Участковый пропал. С ними по дворам он не ходил. Дома его не оказалось. Толик туда рванул было в надежде, что обломится котлетка какая-нибудь или на худой конец бутерброд с колбаской или сыром, а там хозяина нету. Открыл заспанный отпрыск – холеный, сытый, даже спросонья выглядевший успешным и обеспеченным.

Тот самый сынок, догадался Толик, что напоил вчера папу до маеты утренней по случаю собственного приезда.

Так вот тот головой помотал и сказал, что отца нет. Как убежал с утра самого, так больше и не объявлялся.

– Странно, – надул тут же губы прокурорский, проворчал в спину эксперта: – Нечего было при нем откровенничать.

– А я-то при чем?! – поспешил обидеться тот. – Работаешь, работаешь, не считаясь с выходными, ты же еще и виноват! Нормально! Всем спасибо...

– На здоровье, – не желал сдаваться прокурорский. – Начали при нем уликами размахивать. О причинах смерти во всеуслышание заявлять.

– Так он же представитель местной власти, извините! – повысил голос эксперт.

– Вот именно! Местной! – поднял вверх палец малый из прокуратуры. – У них тут круговая порука! Вот где он есть, где?! Может, бегает по дворам и своих предупреждает.

– Каких своих, ну каких своих?! – поморщился Данила. – А мы ему кто?! Чужие, что ли?!

Леночка так на его звонки и не ответила до сих пор. Он уже не знал, что и думать. Орать хотелось во все горло оттого, что не понимал ничего, а понять очень надо было. Домой еще очень хотелось, да и покушать тоже не помешало бы. Позавтракать он тоже не успел, а бутерброды, что Леночка сунула ему у порога, уже давно съедены были. Еще по дороге они их с Толиком уговорили.

– О чем спор? – Участковый так неожиданно возник за их спинами, что кое-кто испуганно вздрогнул. – Есть что-то новое?

– Новое?.. – Малый из прокуратуры гневно раздул ноздри и с неприкрытой брезгливостью осмотрел рубаху и штаны Степаныча. – Новые здесь мы! И вопросы наши для всех оказались новыми! Они, понимаете ли, Павел Степанович, если не ошибаюсь...

– Не ошибаетесь, – деловито покивал тот. – Павел Степанович я, местный участковый.

Он давно уже перестал стесняться своего непрезентабельного вида. А после того, как пришлось красться, будто вору огородами из Татьяниного дома, ему и вовсе стало не до этого.

Какая разница, в кителе он или без? Тренировочные штаны на нем или форменные брюки? Что это поменяло бы? Ничего! Маня Углина не ожила бы. У Танюшки лицо не зажило бы. И вчерашний вечер с ночью не прошли бы по другому сценарию.

Все уже случилось, и случившееся это было много страшнее проломленного черепа Машиного покойного мужа. Это убийство было не так хорошо спланировано, как в том давнем случае.

Оно было... Вот слово-то позабыл...

Ага, вспомнил! Оно было спонтанным! Точно!

Машиного мужа караулили долго. До гибели его раза три на него нападали из-за угла, да вырываться ему удавалось. С Машей же все было иначе. Она умирать не собиралась вчера. Она собиралась... замуж, как ни странно это звучит теперь. И собиралась выходить замуж за чужака. Тот лишь несколько месяцев назад поселился в их деревне. Человеком хоть и был скромным и тихим, но все равно был чужим. И с ним Бабенко еще разберется, еще доберется до него.

Маловероятно, конечно, что тот убил Машу. Не было причин, или, как принято говорить – мотивов, у того для убийства. Не походил он на вспыльчивого, гневного, нервного, неуравновешенного. А именно такой человек совершил страшное действо над бедной женщиной. Именно внезапно разгневавшись, вцепился в ее шею.

Володька-библиотекарь...

Вот кто не шел никак из головы участкового. До состояния ли своего гардероба теперь, когда этот пьяница может в тюрьму загреметь.

Он ведь огородами, огородами да из Танькиного дома в его дом пожаловал. Понаблюдал за тем, как молодой опер безуспешно пытается достучаться в запертую дверь. Как обходит дом по кругу, как уходит ни с чем. Выбрался из укрытия – а прятался он за кустами смородины с самого края Володькиной усадьбы – и полез к тому в дом через окошко летней кухни.

Он же знал все здесь, господи! Знал все досконально! И про окошко это, что легко выставлялось, знал так же хорошо, как и хозяин. Окошко выставлялось, проем позволял проникнуть внутрь летней кухни. А оттуда через никогда не запирающуюся дверь в хату. Таким вот образом Бабенко и попал в дом к Володьке-библиотекарю.

Заподозрил неладное он еще с летней кухни. Потому как бардак там царил такой, будто бесновался там накануне табун лошадей. Кастрюли с газовой плиты сметены на пол. Что-то пролилось из одной и подернулось уже бурой крепкой коркой. Макароны из другой кастрюли, размерами поменьше, по полу разбросаны. Чайник тоже с плиты сметен, крышка от него в углу самом. На столе следы одинокого пиршества: две пустые бутылки из-под водки, один стакан, одна тарелка, разбитая пополам, алюминиевая вилка, свернутая в дугу.

– О-го-ого! – покачал головой Бабенко и потеребил затылок.

Вообще-то он считал Володю-библиотекаря мирным и безобидным пьяницей. Тот всегда исправно ходил на работу. Даже если к нему за день и не придет никто, даже если и глаза у него с перепоя вчерашнего, словно у окуня замороженного, а изо рта разит так, что держаться нужно на безопасном расстоянии. Никогда не прогуливал. Никогда не встревал в споры, склоки деревенские. Улыбнется тихой кроткой улыбкой и сторонкой так, сторонкой.

Машу любил, да. С первого дня, как приехал в их деревню, полюбил, кажется, и до сей поры любил. Любил ее так же тихо и мирно, как жил, без настойчивости, без натисков, сцен ревности. Мог цветы ей принести на Восьмое марта. На ферму всегда носил, не домой. Коробку конфет или тортик к Новому году. На день рождения всегда дарил ей шарфики или косынки шелковые. Завистливые деревенские бабы судачили, что Машке впору ларек открывать, сколько у нее такого добра скопилось.

Она лишь отмахивалась и никогда не принимала Володьку-библиотекаря всерьез. Он это понимал и не настаивал. Ко вдовьей доле ее относился с уважением. А когда появился в их деревне молодой интересный приезжий, просто молча отошел в сторону и перестал носить на ферму свои скромные знаки внимания.

– Это ее судьба, – промямлил как-то он Степанычу в личном разговоре. – Я ему не конкурент. Да и полюбила она его, кажется.

И все! Никаких больше разговоров на эту тему, никаких признаков затаенной злобы и неудовлетворенных амбициозных порывов. Никто ничего подобного за Володькой не замечал.

Что же произошло вчера? Почему он вдруг снова запил, хотя перед этим держался уже два месяца? И ведь не просто запил, а бесился. И почему именно вчера, когда Маша погибла?

Входил к нему в хату Павел Степанович Бабенко с опаской. Не Володьки боялся, нет. Труп его обнаружить остывший побаивался. Мог ведь и опиться, запросто. Мог и убитым оказаться. Может, и не он это кастрюли по полу разметал, а кто-то еще. Тот, кто убил Машу, мог убить и Володьку. Может, они даже дрались...

Все эти страшные крамольные мысли терзали Павлу Степановичу мозг, пока он перешагивал порог Володькиной хаты, забравшись в нее через окно летней кухни. Пока искал его в бардаке домашнем.

Нашел! Живым нашел в собственной койке. Лежал тот, свернувшись клубком на голом матрасе, подушка валялась рядом с койкой, одеяло без пододеяльника там же. Спал тихо, без храпа.

– Эй! Проснись, проснись, Володя! – принялся трясти его участковый, разворачивая с боку на спину. – Проснись, говорю!

Тот чуть приоткрыл мутные глаза, что-то прохныкал жалобно, замахал на участкового руками и снова засопел. Вполне мирно и беззаботно засопел, даже улыбнулся, кажется.

А вот ему – Бабенко Павлу Степановичу – было не до улыбок. У него внутри все сначала замерло, а потом заходило противным жидким студнем.

Это где же этот мерзавец обе руки-то так поранил, а?! Костяшки пальцев сбиты до крови что на одной, что на другой руке. Глубокая царапина на боку от плеча до поясницы. И он расцарапан, что ты будешь делать! И что самым отвратительным и опасным показалось Павлу Степановичу Бабенко, так это что под ногтями у аккуратного всегда Володи-библиотекаря откуда-то взялась бархатная каемка из грязи. Он что же, руками огород копал? Вон и ладони все в грязи. А штаны, что тот успел снять и бросить на стул возле окна, красовались озелененными штанинами.

Та-ак!!! Еще один!!!

Бабенко сердито запыхтел и по кругу обошел тесную комнату Володи. По сторонам почти не смотрел. Напряженно размышлял. И чем больше думал, тем гаже ему становилось.

Татьяна могла говорить правду, хотя он дал себе зарок пару часов назад никому ни в чем на слово не верить, пока сам во всем не разберется окончательно. И все же...

Татьяна могла не соврать ему и сказать правду относительно ее встречи с Марией. Могла покойная расцарапать ей лицо еще задолго до того, как оказалась на берегу злосчастного пруда. Могла повздорить с ней, расцарапать ей лицо и потом пойти на свидание. Но свидание, судя опять же по Татьяниным утверждениям, должно было состояться у приезжего холостяка Игоря. Как тогда Маша оказалась на берегу пруда? Зачем туда пошла, и это на каблучищах таких? У нее же эти каблуки все в земле, увязала небось по самые пятки.

Зачем пошла туда? С кем?

Уж не с этим ли алкашом, что со сладкой улыбкой посапывает теперь в своей не застеленной бельем кровати? Мог Володя перехватить Марию по пути к Игорю и завлечь ее для разговора на берег пруда? Мог! Говорить-то с ним она никогда не отказывалась.

Почему он позвал ее именно туда? А потому что место уединенное. И рыбаки собираются там всегда на утренней росе. Не клевала рыба с вечера, хоть убейся. Все желающие тянулись на берег лишь ранним утром. А вечером там редко кто бывал.

Молодые парочки тоже не любили туда ходить. Обрыв больно крутой, осоки много, ужей и лягушек. Они давно и прочно облюбовали сад за школой. Там и лужайки уютные, и скамеек много, и ходьбы особой не наблюдалось. Туда молодежь влюбляться ходила. А на пруд...

На пруд, если хорошо подумать, только рыбаки и шастали, и то лишь утром.

Бабенко остановился посередине запущенной комнаты, снова глянул на спящего Володю.

С какой целью он пригласил для разговора Маню именно туда? Если, конечно же, это он пригласил ее.

Чтобы их никто не видел – раз. И... чтобы их никто не видел – два.

Других вариантов у Бабенко не было.

А почему Володе не хотелось, чтобы их видели? Почему, почему? Уж не потому ли, что недоброе затеял?

– Эй, скотина! – Бабенко с силой шлепнул ладонью по голой Володькиной спине. – А ну просыпайся!

Результата никакого. Тогда Бабенко с силой шлепнул того по глубокой царапине, которую, возможно, на нем оставила все та же Маша. Глубокая царапина, свежая, стоило ее тронуть, как сразу крохотными бусинками по раневому зигзагу кровь выступила.

Володька поморщился и захныкал. И даже сделал попытку продрать глаза. Увидал участкового, замахал на него руками.

– Чур меня, чур! – еле ворочая языком, пробормотал Володя, тут же захихикал и дурашливо просвистел: – Караул, менты!!!

– Вот падлюка, а! – возмутился Бабенко и с силой шлепнул библиотекаря по щеке. – Я те щас дам таких ментов! А ну глаза на меня!

Голова у того от удара откинулась назад, и участковый заметил на кадыке у библиотекаря еще одну царапину, а по бокам от царапины два свежих синяка размером с современную пятирублевую монету.

– Ничего себе! – жалобно простонал Бабенко и шлепнул Володю еще и еще раз. – А ну отвечай, говорю!

– Чего... Чего тебе, Степаныч? – заныл Володя, сильно сморщив лицо. – Мне же больно!

– Где был вчера вечером? С кем пил, скотина? Машу видел? – засыпал участковый того вопросами, не особо надеясь на ответ.

– Пил один, – неожиданно твердым голосом начал отвечать Володька, но глаза не открыл. – Машу видел. Вчера был дома.

– Где Машу видел?

– Машу?.. – Худосочные плечи библиотекаря вдруг судорожно задергались. – Машу я вижу всегда, Степаныч! Ночью во сне, днем в грезах... Машенька... Картинка моя... Как же она могла так со мной?! Мразь!

– Кто мразь?! – вытаращился на него Бабенко.

Таких слов он отродясь от Володи не слыхал. В его представлении библиотекарь был глубоко интеллигентным человеком, правда, очень слабым. Оттого и не нашел себя до сих пор, оттого и пьет. Но, невзирая на периодические запои и буквально скотский образ жизни в плане быта, Володя ухитрялся не опускаться душой. Продолжал читать и цитировать классиков. Не прогуливал, опять же. Лекции какие-то в школе и клубе проводил. Правда, народу там собиралось человек по пять-шесть, не больше. И уж никогда не сквернословил и слов-то таких наверняка не знал. А тут вдруг – мразь!

– Я мразь, – прошептал с горечью Володя, все так же раскачиваясь, сидя на кровати с закрытыми глазами. – Маша сказала, что я – мразь!

– Когда сказала?

– Вчера вечером и сказала.

– Время! Время скажи!

– Не помню время, темнело уже.

Если темнело, стало быть, дело к ночи шло. Вечера пока длинными были. Темнело где-то ближе к одиннадцати. Значит, Володька виделся с ней как раз в это время. И она, значит, была жива.

– Почему она так сказала? Ну! Не спать! – с силой тряхнул он Володю за плечо, тот вдруг начал заваливаться на спину и подозрительно засопел.

Володя вздрогнул, снова начал пытаться открыть глаза.

– Чего тебе, Степаныч? Чего пристал? Спать хочу! – И, демонстрируя сонливость, Володя шумно зевнул.

– Почему Маша назвала тебя мразью? Что между вами произошло? Ну!

Он еще пару раз тряхнул библиотекаря за плечи и щелкнул пальцами по щекам. Тот будто и не засыпал и даже глаза держал открытыми, но глядел он ими в одну точку, будто вымерз библиотекарь изнутри. Даже губы побелели.

– Ну, Володя! Что между вами произошло?!

– А ничего... Ничего не произошло, хотя и могло бы... Не успел я! – застонал вдруг тот протяжно, чужим страшным голосом. – Не успел! Нет ее больше... Нет для меня...

И все! И он отключился теперь уже насовсем. Сколько Бабенко ни щелкал ему по плечам, бокам, спине. Сколько ни теребил его глубокую рану, в душе негодуя на себя и называя себя гадким палачом, Володя не подавал признаков жизни. Нет, он дышал – ровно и глубоко. Но открывать глаза и уж тем более отвечать на его вопросы не мог.

Тогда Павел Степанович Бабенко вышел из его дома так же, как и вошел, – через окно летней кухни. И устремился к своим коллегам из города, успевшим уже обойти часть домов и вернувшимся ни с чем.

А он знал, знал, что деревенские жители на раз им ничего не выложат. Им подумать надо было прежде, посоветоваться друг с другом у магазина. С ним еще – со своим участковым – надо было тоже сначала поговорить, а уж потом спешить рты открывать.

Это вам не город, господа хорошие. Тут свои законы, и они порой много правильнее, чем городские. И на страже этих законов тут он – Бабенко Павел Степанович. И он за справедливость – вот так вот! И он не позволит хватать кого ни попадя и тащить в околоток! Он сначала сам тоже разобраться должен, прежде чем пальцем на виновного указывать.

– Так что именно вы хотели сказать? – улыбнулся Степаныч малому из прокуратуры.

Тот сильно гневался испорченному выходному, молчаливой солидарности деревенских жителей. И на участкового тоже злился. И за вид нелепый, и за то, что исчезал и появлялся, как привидение. Они тут с ног, понимаешь, сбились, а тому и дела нет. Все где-то шастает, что-то вынюхивает. А потом с готовыми фактами перед начальствующим оком предстанет раньше остальных. И что им тогда? Улыбаться виновато?

– А ничего я не хотел сказать! – вспылил парень из прокуратуры. – Почему вас нет вместе с нами?! Где вы ходите?

– Так я это... Нигде не хожу... Тут я... – невнятно пробормотал Бабенко.

Спрятал взгляд в коленки, потом нервно оглянулся себе за спину и тут же наткнулся на внимательные и, кажется, все понимающие глаза Данилы Щеголева. Того самого, что детей не имел, а о чужих судить брался.

Чего, интересно, тот на него так уставился, а? Видел, как он к Тане Востриковой наведывался? Или видел, как он от нее огородами утекал? А может, подсмотрел, как он через окно летней кухни Володьки-библиотекаря лез? А видеть-то тому этого и совсем не надо было. Как не надо было наперед Бабенко Павла Степановича к Саше Углиной идти.

А тот собрался! Узнал, что она дома появилась десять минут назад, и собрался к ней.

Нельзя это было, нехорошо! Завалят сейчас к ней толпой, и здрассте вам, мы к вам с пренехорошим известием. Разве так лихие вести приносят?! Разве такой толпой в дом заходят?

Нет... Здесь совсем иначе действовать следовало. Мягче, деликатнее, издалека начиная.

Он бы вот один лучше сходил к Саше. Присел бы рядышком с ней, после того, как про беду ей сообщил. Дождался бы, пока она выплачется, поглаживая по плечу. А уж потом бы и вопросы стал задавать. Нельзя нахрапом, нельзя толпой.

– Ну что, идем? – Данила сделал шаг по натоптанной годами дорожке, ведущей прямиком к дому Углиных. – Дочь жертвы сейчас дома, мне ее соседка сказала. Ночь, говорит, не ночевала. Теперь появилась. Интересно, где же это она была-то всю ночь, пока мать ее убивали?

И такой двусмысленности был полон вопрос этого симпатичного опера, что Бабенко едва не стошнило.

Да что же ты с ним делать-то будешь, а?! Что же он за намеки грязные делает и в чей адрес?! Совсем, что ли, ничего святого нет в нем?! Да и откуда ему взяться-то, святому? У них там в городе все на скорости, там не до святости.

– Так, постойте. – Бабенко решительно выступил вперед, поддернул повыше сползающее трико, насупился. – Нельзя так, товарищи!

– Как нельзя? – Все присутствующие поочередно переглянулись между собой, поухмылялись, уставились на него, как на чучело.

– Так вот нельзя! – повысил голос участковый.

Да плевать он хотел на их ухмылки. И на мнение их относительно себя тоже плевать хотел. Пускай переглядываются. Пускай ухмыляются. До Саши он их не допустит. Во всяком случае, не сейчас. Он пойдет туда первым и первым расскажет ей о трагедии, случившейся на берегу заросшего осокой пруда.

– Так как нельзя-то?! – Уже и Толик гарцевал нетерпеливо, изголодавшись, издергавшись от затянувшегося процесса.

– Вы чужие ей, казенные люди, – проговорил Бабенко, не особо подбирая слова. – У нее горе! У нее беда! И сообщить ей сейчас об этом придется. И сделать это нужно деликатно. А вы завалите сейчас и с порога...

– Что значит завалите?! – покрылся бурыми пятнами прокурорский малый. – Вы бы выбирали выражения, гражданин Бабенко!

– А вы сейчас станете их выбирать? – Он с прищуром оглядел всех. – Вы готовы к встрече с дочерью жертвы? Или вам плевать на ее чувства, на ее боль? Вы просто...

– Ай, да ладно тебе усложнять, Степаныч! – Это снова Толик. – Мне вон тетка одна сказала, что не очень-то дочь с матерью ладили в последнее время.

– Да? Чего это? – принял тут же стойку Данила Щеголев.

– Да будто не одобряла дочь отношений матери с новым ухажером, – пожал плечами Толик и тут же болезненно сморщился от голодного урчания в животе. – Хватит сопли размазывать, Степаныч, время идет!

– Сначала я пойду туда один! – резко оборвал его участковый и даже руки разверзнул, преграждая им путь. – Дайте мне хотя бы десять минут! Вы что же, не люди, что ли?

И тут за него неожиданно вступился тот самый Данила Щеголев, которого невзлюбил Павел Степанович если не с первого, то со второго взгляда точно. Уж что именно тем двигало, богу одному известно. Может, время на споры не хотелось терять и сцены на деревенских улицах устраивать. Может, пожалел все же сироту и решил, что и впрямь участковому одному сподручнее будет. Но вступился однако.

– Пускай идет один, друзья мои, – проговорил он задумчиво и со вздохом оглядел воинственно растопырившего руки участкового в нелепых одеждах. – Ступайте, Павел Степанович. Как только девушка чуть оправится от новости, вы нам махните рукой, идет?

– Идет, – он глянул на него с благодарностью и, сильно сгорбив спину, поплелся к крыльцу Саши Углиной...

Глава 7

Саша лежала на кровати матери, с головой укрывшись одеялом. Лежала в одежде и резиновых сапогах. Увидела бы сейчас мама, в ужас пришла бы. Накричала бы, что совсем одурела дочка, после огорода в резиновых сапожищах и прямо на кровать. Грязи пуд на полу, на половиках, теперь еще и на покрывале. А покрывало дорогое, пускай и у цыган купленное по случаю. А что цыгане? Тоже люди. Тем же добром торгуют, что и все остальные. Правда, не на рынке, а по домам ходят. Так волка ноги кормят, как говорится...

Все до слова вспомнилось сейчас Саше, когда она, шевельнув ногами, вспомнила, что так и не разулась, вернувшись с огорода.

Мама радовалась тогда, что покрывало досталось самое красивое из всех, что предлагались. Маринка с цветами купила, сильно аляпистое. А ей вот без цветов, с неброским абстрактным рисунком досталось. Мама любила, чтобы именно так было. И все оправдывала покупку, все причитала, что на рынке и дороже, и расцветки такой не найти.

Мама радовалась, а дочка теперь с ножищами, в сапожищах.

Саша прислушалась к острой боли, застрявшей в самой сердцевине грудной клетки и сидевшей там с той памятной минуты, как Степаныч переступил их порог. Прислушалась и тут же с силой зажмурила глаза.

Нет, не притупилась, все так же сидит там прочно. Укоренилась, гадина! Так ладно бы просто сидела, а то ведь дергает за каждый нерв. Выворачивает всю душу наизнанку. Выкручивает тело так, как они с мамой пододеяльники возле колонки, выполоскав, выкручивали: с силой и попеременно, то в одну, то в другую сторону.

Больно было! Очень больно! Она и плакала, и металась, и терпеть пыталась, стискивая зубы. Все надеялась, что станет полегче. Что вот-вот, день ото дня, гадкая зараза перестанет так ее трепать, сдастся.

Не сдавалась! И день ото дня, поручиться Саша, конечно, не могла, но казалось, что ей становится только хуже.

– Ты заходи ко мне, дочка. Заходи, не стесняйся, – гладил ее по голове Степаныч, когда Саша попадалась ему на глаза. – Посидим, поговорим, чаю попьем.

Она не ходила к нему, как перестала ходить вообще к кому бы то ни было. Она просто перестала любить людей, перестала их выносить за их жизнерадостность, за пышущие здоровьем тела, за каждодневные заботы.

Они вот радуются, жрут, толстеют, что-то покупают, что-то продают, куда-то едут, о чем-то думают, кого-то любят, а ее мамы больше нет! И не будет уже никогда. И это было так нелепо, так глупо, так противоестественно и несправедливо, что она видеть никого не могла. И уж тем более не могла ходить куда-то в гости, чаи пить, разговоры говорить.

И если уж совсем откровенно, то не верила она Бабенко. То есть не верила, что зовет он ее в гости для того, чтобы просто посочувствовать. Ему была нужна информация! Это же ясно читалось у него в глазах, как читалось это и в глазах тех людей, что ввалились шумной толпой к ней в дом следом за ним. Все они для начала скорбно помолчали, попытались выразить ей сочувствие равнодушными чужими голосами, а потом приступили к допросу.

Господи! О чем ее в тот момент можно было спрашивать?! О чем?! О том, ради кого мама нарядилась тем вечером? Так это для всей деревни не было секретом, могли бы узнать и у соседей, чем ей душу рвать. О том, где она сама провела минувшую ночь? Так это...

Так это вообще никого не касается! Это ее личное дело! И зачем это вообще им нужно?! Какое это имеет отношение ко всему случившемуся?!

– Мы должны быть уверены, что у вас имеется стопроцентное алиби, – выдал тогда один из присутствующих придурков.

Павел Степанович, помнится, тогда конфузливо крякнул и дернул за карман штанов высокого розовощекого парня в прокурорском костюме.

– Вы что же, меня станете подозревать??? – И она завизжала на них на такой высокой ноте, что тут же сорвала горло. – Убирайтесь, сволочи! Убирайтесь из моего дома, гады!!!

– Успокойтесь, Александра, – попросил тогда один из них вполне человеческим голосом и посмотрел участливо. – Мы не хотели сделать вам больно...

– Убирайтесь!!! Убирайтесь, видеть вас не желаю!!!

Если бы их не было там в тот момент, то вполне возможно, досталось бы тогда Степанычу. Ей просто нужно было орать, визжать, биться головой о чьи-то плечи и царапаться. Ее горе было таким обширным, таким черным, таким неожиданным, что оно просто не вмещалось в ее теле, в ее сердце, в ее душе. Оно рвалось наружу диким страшным воем, и оно не желало понимать никакой необходимости, никаких рамок приличия.

Бедный Степаныч метался из кухни к ней и обратно, то со склянкой какого-то вонючего лекарства, то с кружкой воды, то с мокрым полотенцем. Она смотрела на него сквозь пелену слез, и он представлялся ей огромной запущенной наседкой, по неосторожности выпущенной на волю нерадивой хозяйкой. И это показалось ей смешным, и она принялась смеяться. Сначала мелко и беззвучно, потом все сильнее и громче, а потом снова завыла.

В чувство ее привел все тот же высокий парень с человеческим голосом, участливым взглядом и симпатичным лицом. Он просто вылил ей на голову полведра воды и влепил две звонкие пощечины.

Степаныч ахнул и отшатнулся, начав бормотать что-то о бесчеловечности и неизжитом фашизме. Коллеги высокого парня демонстративно начали смотреть по сторонам, будто ничего не видели и не заметили даже.

Саша села ровно на диване, обтерла рукой мокрое от слез и воды лицо, лязгнула зубами.

Попросила спустя минуту:

– Дайте полотенце.

Тот подал ей полотенце, протянутое все тем же участковым.

Саша медленно начала вытирать голову, плечи.

– Что вы хотите узнать? – проговорила она, прижав полотенце к груди и застыв с ним, полотенце было маминым и пахло мамой.

– У нее была вчера назначена встреча? – Все тот же самый парень присел к ней на диван. – Меня Даниил Сергеевич зовут, можно просто Данилой называть.

– Хорошо... – кивнула она. – Она собиралась на свидание с этим... С Игорем!

– Свидание состоялось?

– Не знаю. Я поругалась с ней днем и убежала из дома.

– Почему поругались?

– Она собралась... Собралась за него замуж! – фыркнула с горечью Саша. – Без году неделю знакома с ним и уже замуж! И сказала, что останется у него ночевать! А он днем раньше или этим же днем, не знаю точно, Маринка трепалась...

– О чем?

– Он Таньке Востриковой цветы подарил!.. Он цветы другим девкам дарит, а она за него замуж собралась, дурочка! Господи... – Саша тяжело задышала, крепко зажмурилась. – Кто же ее так, а?! Павел Степанович, как же так?! Я же теперь совсем, совсем одна!!!

Даниил Сергеевич мягко тронул ее за плечо, обернулся на коллег, спросил:

– Кто-нибудь говорил с этой Востриковой?

Все, включая Степаныча, отрицательно замотали головой.

– И не был у нее, что ли, никто?! – повысил голос Щеголев.

– Я! – Участковый школьником поднял руку, вторую подложив под локоток, шагнул вперед. – Я был у нее в доме, стучался, не открыла. Дома, видимо, нет. На двери замок. Спросил соседей, никто не видел. Может, уехала. Она собиралась в город совсем съезжать, работу там нашла.

– Когда же она успела? Только что цветы в подарок получила и уже в город.

– У нас автобус до города в день три раза ходит, – едва слышно подсказала Саша. – Могла и уехать.

– Итак... – Щеголев, призывая Сашу к вниманию, снова едва ощутимо тронул ее за плечо. – У вашей мамы должно было вчера состояться свидание с ее новым знакомым, так?

– Так.

– И, если я правильно понял, оно должно было состояться у него в доме, так?

– Так, если она собиралась у него ночевать.

– А как она могла очутиться на берегу пруда, не знаете?

– Не знаю. – Саша мотнула головой. – Мама туда вообще никогда не ходила. Нужды не было. Место то никто у нас в деревне не любит, одни лягушки и ужи. Осока ноги обстрижет так, что потом две недели заживать будут.

– Так, так, так... – задумался Даниил Сергеевич. – Стало быть, ее новый знакомый позвать ее туда погулять не мог?

– Зачем?! – изумленно вскинула на него глаза Саша, поморгала бездумно, качнула головой. – Он небось любовное гнездышко готовил. Маму ждал, раз она собралась ночевать у него. Ненавижу, сволочь!..

Потом они еще ее о чем-то спрашивали. О чем-то, по их мнению, относящемся к делу, но она ничего не могла сказать им по существу. Ничего! Потом к ее глазам подносили маленький пластиковый пакет с блестящей крохотной безделушкой, просили опознать. Она не опознала. Вскоре они ушли, с ней остался лишь Павел Степанович. Он долго еще хлопотал над ней. Снимал с нее кроссовки, укладывал на диван, укрывал одеялом. А перед этим заставил выпить две какие-то таблетки и сказал, что завтра утром он за ней заедет, нужно будет ехать в город и там хлопотать.

Слушала она его не очень внимательно и не смотрела почти, закрыв глаза. Потом вдруг сделалось очень тихо. Она подумала, что и он ушел тоже. Распахнула глаза, а Степаныч стоит посреди комнаты и кроссовки ее рассматривает.

– Что? – дернулась Саша и попыталась подняться. – Чего так смотришь?

– Нет, нет, ничего, – он виновато хихикнул. – Грязные какие. Где так изгваздаться можно было? Дождей нет уж давно.

Пробормотал и ушел, но перед этим, правда, кроссовки ее тщательно вымыл прямо над раковиной в кухне. Мама бы увидела, разогнала бы...

Мама не шла у Саши из головы. Не прошло ни одной минуты, чтобы она о ней не вспоминала. Натыкалась на любимую мамину кружку в кухне, и тут же следовал острый толчок в сердце. Распахивала шкаф, чтобы найти свое белье, и снова мамины вещи лезли в глаза, и снова болезненная судорога внутри.

Это было непереносимо, эта непрекращающаяся боль изводила ее. Она почти перестала есть и спать. Нет, из кровати поднималась редко, только по необходимости – сходить в магазин, на почту, в туалет и на кухню. И лежала будто с закрытыми глазами. Но вот сон не шел. Она не могла спать, она все думала и думала. Вспоминала и вспоминала.

Бабенко тут на днях, встретив ее у Маринкиного прилавка, намекнул, что скоро Сашу потянут на допрос в город. И что им просто необходимо переговорить перед этим.

– О чем?

Саша с трудом понимала его. Она только что протянула Марине деньги и не могла вспомнить, что же хотела купить. Та нетерпеливо шевелила толстыми растрескавшимися губами, но пока не орала и не грубила, ждала. И Саше очень хотелось вспомнить, очень. Хлеб брала вчера, он не был нужен ей. Брала по привычке. Они с мамой всегда покупали свежий хлеб, каждый день покупали. И она таскала из магазина его тоже каждый день, хотя и не притрагивалась к буханкам, и они уже заняли половину их полок.

Нет, хлеб точно ей не нужен. Может, тогда молоко? Так она его сроду не пила. Да и мама его брала у соседки тети Нюры. Парное всегда брала. Зачем ей магазинное?

– Ну! Чего нужно-то, Сашка? Погоди ты, Степаныч, со своими разговорами. Она мне очередь задерживает!

Очереди той было три человека. И никто особо не торопился, любопытство навострило всем стоящим за Сашей уши, и они ожидали тихо и безропотно. Это Маринка просто так, из природной вредности ее торопила.

– Ну! Хлеба может?

– Нет, хлеба много. Хоть выбрасывай. – Саша пожала плечами, обвела рассеянным взглядом магазинные полки.

– Выбрасывать не надо, доча, – вцепилась ей в локоток бабка, что стояла за Сашей. – Я заберу у тебя теленку. Не выбрасывай...

– Не буду. А! Вспомнила! Порошок стиральный мне дай и зубную пасту.

– Ну, наконец то! – фыркнула Марина. – А то я уж думала, век не разродишься!

– Чего городишь-то, чего городишь?! – сердито усовестил ее Бабенко.

Дождался, пока Саша возьмет покупки. Взял ее под локоток и повел из магазина.

– Ты должна со мной обо всем поговорить, – шептал он ей на ухо, выводя на улицу.

– О чем? – Она правда не понимала. – О чем обо всем, Павел Степанович?

– Ну... О том, о чем ты станешь рассказывать, когда тебе начнут задавать вопросы.

– А какие вопросы мне станут задавать? Я же вроде отвечала что-то. – Саша осторожно высвободила руку из потных пальцев участкового.

– Вот именно, что что-то! – воскликнул он с горечью. – И это никого не устроило. Никого! Городские получили по выговору, что по горячим следам никого не задержали. Мегаполис, говорят, какой, не смогли убийцу найти среди полсотни народу.

– Народу полсотни, а убил-то кто-то один! – возразила Саша и тут же всхлипнула. – Как представлю, что этот гад ходит все так же по деревне, жует, спит... А мамы... А ее больше нет!

– Вот именно. Вот именно, – повторил Степаныч, кивая головой, потом глянул на нее как-то уж очень пронзительно и спрашивает: – А ты-то где была, Сашок, той ночью, а? Тебя-то не было дома, я не один раз заходил утром, когда труп нашли. Ты что-то слишком долго где-то спала. Где?

– Неважно! – озлобилась она тут же. – Это не имеет отношения к делу!

– Это ты так думаешь, милая, – он кивком головы указал куда-то себе за спину. – А они станут думать по-другому.

– А как?

– А так, что у тебя нет алиби!

– А зачем мне оно?

– Как зачем?! Как зачем?! Они всех готовы подозревать, всех буквально!

– И даже меня?! – У нее чуть порошок с зубной пастой из рук не вывалился. – Совсем, что ли?!

– Работа у них такая, Сашок, и ничего с этим не поделаешь. Они обязаны все версии отрабатывать. И даже ту, что ты... – Он запнулся внезапно, потом глубоко вдохнул в себя воздух, выдохнул с силой и виновато глянул на нее. – И даже ту, что ты, повздорив с матерью, убила ее. По неосторожности, в пылу ссоры, но... Короче, ты меня поняла. Готовь себя к любого рода сюрпризам.

– Как я подготовлю-то?! Как, Павел Степанович?

– А-а, вот потому-то я и пристаю к тебе, дуреха. – Он погладил ее по голове, едва дотянувшись, роста он был небольшого, и Саше едва доставал макушкой до подбородка. – Надо все продумать, как и что говорить там станешь. Я-то тебе верю и помогать стану. А вот они...

Они так ни до чего и не договорились. Саша упорно отмалчивалась, он настырно наседал. Вспомнил и ее выпачканные грязью кроссовки, которые сам же и вымыл.

– Думаешь, никто не обратил внимания, что они у тебя в грязи, дочка? Был там один глазастый особо.

– Это который?

– Это тот, что тебя по щекам нашлепал. Так вот он с ног твоих глаз не сводил. От вопросов, правда, воздержался. Но грязь на твоей обуви его сильно заинтересовала.

– И вас тоже? Вас она тоже интересует?

– Да, – не стал вилять Степаныч. – Неплохо бы мне было знать, где ты по сухой погоде так кроссовки измазала?

– Скажите еще, что по берегу пруда шастала! – фыркнула Саша.

– Я-то, может, и не скажу, хотя отрицать не стану, такие мысли приходили мне в голову. А вот глазастый – тот запросто.

– И что? Они же не изъяли их сразу, теперь доказать ничего не смогут. Вы же их вымыли.

Они незаметно дошли уже до ее калитки, Саша остановилась, впускать в дом участкового она не хотела, тот понял и настаивать не стал.

– Помнишь, значит...

Бабенко ухватился за штакетину, подергал. Ржавый гвоздь тут же послушно выполз из полусгнившего дерева. Участковый поспешил вогнать его обратно, отряхнул руки, вздохнул с печалью:

– Совсем без хозяина дом сирота. Каким бы ни был гулякой твой отец, дом не запускал... Мать-то хотела хозяина в дом, очень хотела. Путевого...

– Это Игорь-то путевый?! – ахнула Саша, и синие глазищи ее сделались чернее ночи. – Что вы все о нем знаете вообще?! Он-то где был в ночь убийства?!

– Дома. Дома он был. Все проверил, все показания с соседей снял. Видели его и свет в его окне далеко за полночь.

– Он мог его просто не выключить! – стояла на своем Саша.

Отворила калитку, вошла на свою территорию, калитку прикрыла перед Бабенко. Пускать его она точно не хотела.

– Мог просто оставить свет включенным, чтобы с улицы думали, что он дома.

– Мог. Я, кстати, тоже подумал об этом. – Бабенко примирительно улыбнулся ей. – Да есть одна загвоздка. Как он, отсутствуя, по телефону домашнему ответить мог, а?

– А кто ему звонить-то мог ночью?! – недоверчиво вытаращилась Саша. – Брехня!

– Нет, правда это. И звонил ему в ту ночь без конца сосед Никонов Мишка.

– Чего это?

– Сначала футбол они обсуждали, смотрели каждый в своем доме и обсуждали результаты по телефону. Потом Мишке выпить захотелось, он начал Игоря к себе зазывать. Тот отказался. Тогда Мишка сам начал навязываться к Игорю в гости, тот снова отказал. Сказал, что гостя ждет, мать твою он ждал, понятно!

– А потом? Потом-то Никонов звонить ему перестал, вот и... – Результаты вскрытия показали, что смерть наступила до полуночи, дорогуша моя. И в это самое время как раз и шла трансляция футбола. Ее-то и смотрели мужики и живо обсуждали по телефону. Так-то...

– Значит, у него алиби есть, а у меня нет! – Саша нервно рассмеялась. – А что, если он убил маму у себя дома, а потом отнес ее труп на пруд?! Такая мысль вам в голову не приходила?!

– Так не видел никто, как она к нему заходила-то, Сашенька. Не видел никто...

Он ушел тогда сильно расстроенным, а она снова заперлась в доме и пролежала до самого вечера с закрытыми глазами. Но не спала ни единой минуты, а все думала и думала, думала и думала.

Странно все обстояло с расследованием Бабенко, очень странно. Что-то делал, болтали бабы, как-то суетился. Из дома в дом ходил, все с расспросами ко всем приставал. Порой, говорили, ерунду какую-то спрашивал, и все в блокнотик свой, засалившийся давно, записывал. Чего писал, спрашивается, если ни о чем путном и не спрашивал, все больше хихикал да нелепые вопросы задавал.

Дом приезжего Игоря, у которого с ее матерью случился неожиданный и сильно раздражающий ее роман, Павел Степанович навестил лишь дважды. Сразу после отъезда оперативной группы с места происшествия и неделю назад. Вышел, по слухам, весьма неудовлетворенным. Чертыхался будто бы, когда по деревне потом шел, и сердито хмурил брови. Что уж его там не устроило, одному ему и было известно. Может, то, что Игоря нельзя было привлечь к ответственности, его рассердило. А ему этого очень хотелось. Может быть, груб тот был с ним или что еще.

Гадали их местные тетки долго, долго качали головами, отполировав ступеньки и перила магазина своими задами до зеркального блеска. Потом переключались на Сашу, начиная жалеть ее до слез. Потом недоумевали, куда это Танька Вострикова подевалась, глаз домой не кажет, как в город уехала. То ли сложилось у нее там все удачно, то ли опостылели ей тут все, и она с глаз долой, из сердца вон. Заканчивалось все обычно темой неуродившейся картошки, плохих помидоров и чахлой капусты. Охали и качали головами уже по теме: как с таким урожаем зимовать всем.

И так день за днем. Правда, с каждым новым днем последняя насущная тема все больше и больше вытесняла тему недавнего происшествия, отводить ей времени стали с каждым днем все меньше, и скоро, возможно, о ней вообще вспоминать не станут.

Один Бабенко не успокаивался. Один он носился по деревне в промокшей насквозь от пота форменной рубашке и с блокнотом, странички в котором давно от времени пожелтели и испачкались в пыли. Пару раз за минувшие две с половиной недели наезжали городские. Те посещали деревенские дома выборочно. И к Саше стучались. Она не открыла. Она повесила на дверь замок и заходила в дом с огорода. У них многие так делали, когда не хотели никаких нежелательных посещений. И секрета в том особо никакого не было для деревенских. Городские не знали. Потому и, потоптавшись на пороге крыльца и поглазев на навесной замок, уходили восвояси.

На допрос в город пока никого не вызывали. Во всяком случае, Саше ничего об этом известно не было. Но вот вчера...

Вчера из города приехал сам Бабенко Павел Степанович, и приехал весьма удрученным.

– Не знаешь, Сашка, чего это Степаныч наш из города приехал, как из помоев вынырнул?

Продавщица Маринка догнала ее на улице, когда Саша просто шла куда-то.

Она и сама не знала, куда и зачем идет. Просто вышла из дома через дверь в огород и пошла по улице, сжимая под мышкой сумочку с кошельком и мобильным. Позвонить ей никто не мог. Она не ждала звонка так рано, ждала его где-то в семь-десять часов. Но все равно телефон взяла с собой по привычке. Мама всегда ругала ее за то, что оставляла телефон по забывчивости.

Просто шла и смотрела себе под ноги, которые едва волочились по деревенской пыли. Было жарко, муторно, и думать ни о чем не хотелось. Даже о том, как ей больно и тоскливо оттого, что мамы больше нет.

Да, теперь боль временами сменялась странной пустотой. Черной такой, пугающей, равнодушной до отупения. Это когда как в той детской сказке: что воля, что неволя, все равно. Иногда это новое состояние приносило ей облегчение, иногда раздражало. Сейчас ей было просто никак: ни легко и ни плохо. Будто ее и не существовало вовсе.

И тут Маринка!

– Не знаю, – покачала она головой, не останавливаясь.

– Не знает она! Он тут из-за матери твоей все суетился, все бумаги какие-то готовил, все печатать секретаршу школьную Ляльку просил, а теперь...

– А что печатал?

– А я знаю! – вытаращила полубезумные глазищи Маринка. – Я их не читала!

– Так Лялька что говорит?

– А она при чем?

– Марина, ты совсем, что ли, дура?! – заорала вдруг Саша, устав от ее бестолковости. – Если Лялька печатала ему бумаги, значит, знает, что в них!

– Да? – Маринка почесала затылок, забыв обидеться на дуру, чуть подумала, тут же оскалила пухлогубый рот. – А ведь и правда, Сашка! Она же все под диктовку его печатала будто! Как же не знать-то ей? Побегу, спрошу. Только пусть попробует не сказать, я ей тогда оставлю молочных сосисок, я ей тогда...

И Маринка, вздымая пыль столбом, помчалась на школьный двор. Неожиданно Саше тоже стало интересно, что же такого было в бумагах Бабенко? Что за отчет готовил он для городской милиции и почему приехал таким поникшим? И она вдруг повернулась и следом за Маринкой поспешила на школьный двор.

Входная дверь школы была заперта. Маринка безуспешно дергала за ручку.

– Вечно их не найти, бездельники! – проворчала она, оглянувшись на подоспевшую Сашу.

– Так каникулы летние, чего им целый день тут сидеть, – отозвалась та, но все же наступила на выступ фундамента, подтянулась, прильнула к окошку. – Никого, Маринка. Не ломай дверь.

– Где вот, интересно, ее черти носят, Ляльку эту? Разгар рабочего дня, а ее на работе нету!

Саша глянула на нее с усмешкой:

– У тебя, между прочим, тоже не выходной. А ты на магазин замок накинула и по деревне носишься.

– Я не ношусь, а хожу, засранка ты такая, – обиделась Маринка. – А во-вторых, я в интересах дела.

Ага! Чтобы было потом что обсудить на магазинном крыльце. Саша вздохнула и постучала костяшкой пальца по стеклу. Показалось ей или нет, но кто-то промелькнул в школьном коридоре, просматривающемся из окна.

– Эй, Ляля! Открой, разговор есть! – завопила завмаг на всю улицу, воодушевленная Сашиным постукиванием по стеклу. – Ох, и противная, сучка! Все они, пришлые, такие...

Договорить она не успела. Изнутри что-то лязгнуло, дверь дернулась и поддалась, едва не задев Маринку по лбу.

– В чем дело?

На пороге школы стояла Лялька, школьная секретарша. Звали ее по паспорту то ли Лия, то ли Лилия, но все для удобства называли ее Лялей.

«Еще чего, язык ломать! – фыркал школьный завхоз Пронин. – Родители подшутить над дитем удумали, а нам язык ломай, так, что ли?..»

И все, включая директора школы, стали называть ее Лялей. Приехала она в их деревню давно, может, пять, может, шесть лет назад. Приехала с одним чемоданчиком в одной руке и пакетом с кофеваркой в другой. Очень бледная, до невозможного худая и непотребно для деревни молчаливая. Приехала по рекомендации из областного отдела народного образования. Оттуда позвонили директору школы и попросили посодействовать как в трудоустройстве, так и с жильем.

Ей дали работу секретаря, поселили у одинокой старухи Матрены на краю деревни. Матрена со временем померла, и дом перешел к Ляльке. Она его потихоньку по мере возможности подправляла, ремонтировала и за несколько лет превратила во вполне приличный дом с красивым палисадником и ухоженным садом.

Сама Лялька тоже с годами преобразилась, поправилась, приосанилась, накупила себе нарядов и стала очень симпатичной и аппетитной. Можно было бы и замуж выйти, да за кого? Таких симпатичных и аппетитных, да еще и одиноких в их деревне было десятка полтора. А мужиков холостых раз-два и обчелся. Володька-библиотекарь, но тот не в счет, тот все время по Маше Углиной сох. Потом тракторист Сашка, сын того самого Никонова Михаила, что свидетельствовал в пользу приезжего Игоря. Этот тоже был холостым, но тоже неожиданно, как и Володька, влюбился в Сашину мать. Правда, влюбленность у него быстро прошла. Да еще вот Бабенко Павел Степанович. Но кто же его станет рассматривать как холостяка? Он участковый! Это отдельная графа, отдельный статус.

И приходилось Ляльке с ее вновь обретенной симпатичностью и аппетитностью прозябать в их деревне в одиночестве. Но, кажется, она ничуть не переживала. Не похоже было, чтобы она тяготилась своим статусом одинокой женщины. И бездетность ее не угнетала, как многих других женщин. Год от года она становилась все привлекательнее, совсем не старея. И мало кто мог назвать точный возраст Ляльки. Разве что директор школы, который видел ее паспорт. Да еще Павел Степанович Бабенко, которому знать ее анкетные данные всех жителей было положено по службе.

– В чем дело? – повторила Лялька вопрос, и Саше показалось, что прозвучал он с некоторой долей надменности.

– Слушай, Лялечка, тебе сосиски оставлять завтра молочные? – брякнула первую нелепость, пришедшую в ее непутевую голову, Маринка.

– Оставлять, конечно! – Аккуратные бровки Ляльки цвета переспелого каштана поползли вверх. – Вы только по этой причине школьную дверь сносите, девочки?

– Нет, не по этой! – грубовато оборвала ее Саша.

Вдруг сделалась противна сочная привлекательность Ляльки. Ее вальяжная поза, показавшаяся Саше напряженной, неприятна. Да и вообще сам факт существования этой молодой, не обремененной тревогами женщины показался противоестественным.

Почему мамы больше нет, а эта вот улыбается, острит, живет, дышит?!

– Так что вам надо? – Лялька воинственно сложила руки под грудью, уставилась на Сашу с недоброжелательным прищуром. – Чего тебе надо, Александра?

– Мне надо знать, что именно ты печатала для Бабенко.

– Для Степаныча, что ли? – наморщила безукоризненно гладкий лоб школьная секретарша. – Погоди, дай подумать... Так, так... А зачем тебе?

– Хочу знать!

– Ой, любознательная какая девочка! – прыснула Лялька, но без особого веселья, скорее с настороженностью. – Уроки бы ты так учила. К слову, в одиннадцатый класс пойдешь или на ферму вместо матери работать?

– Не твое дело! – взорвалась Саша.

Нет, она нисколько не преувеличивала и не придумывала для себя ничего. Лялька откровенно над ними, нет, над ней издевалась.

– Вот и то, что я печатала для Степаныча, не твое дело тоже! Уходите! А то я ему нажалуюсь!

Лялька мгновенно сузила глаза, поджала губы и вдруг сделалась похожа на злую, побитую временем лисицу. И с чего это ее все считали симпатичной? Ничего она не симпатичная. И не молодая совсем. Ей стопроцентно под сорок. А возраст она умело прячет за маской неулыбчивости и негневливости.

– Старая ты! – выпалила Саша и сбежала со школьных ступенек. Остановилась, сжала кулаки и еще раз выпалила: – Старая ты! Старая и злая!!!

Лялька ахнула, попятилась. Лицо ее пошло красными пятнами. Она нагнула голову, покусала тонкие губы. Потом оттолкнула от двери Маринку, потянула дверь на себя, но прежде чем ее захлопнуть, прокричала вслед уходящим гостьям:

– Я старая и злая, а ты убийца!!!

И все, захлопнула дверь, гадина, лязгнув задвижкой.

Они обе остолбенели. Саша от обиды. Маринка от неожиданности. Какое-то время она стояла, посматривая на Сашу совершенно бездумно. Мелькали в глазах обрывки каких-то догадок, да и только. Но потом в ее мозгах, не отягощенных ничем, кроме регулярных подсчетов и нечеловеческого любопытства, вдруг начало что-то созревать. Она задумалась, покусала вечно обветренные губы, покрутила головой туда-сюда, будто пыталась выпростать толстую шею из тугого воротника. Но воротника не было никакого. На Маринке был надет сарафан с крупным васильком на широченных размеров – со строительную стропу – лямках.

– Вот так, значится, ага... – выдала она после долгих напряженных размышлений. – Вот это, стало быть, Степаныч... Ага...

Она, додумавшись до такого ужаса, округлившего ей глаза, попятилась от Саши. И когда очутилась от нее на безопасном расстоянии, выпалила:

– Как же это ты так, девка???

И умчалась тут же, развевая подолом, разносить по деревне несусветную новость...

Сегодня с утра шел дождь, но Саша настырно полезла в картофельные борозды, начав копать.

Зачем ей это было нужно, она и сама не знала. Месила лопатой вязкий чернозем, выколупывала из грязи крохотные неуродившиеся картофелины, кидала их в ведро. Потом несла ведро в сарай, высыпала картошку в угол на расстеленную мешковину. И снова лезла в огород. Потом, когда места на мешковине больше не осталось, ей все надоело, она вернулась в дом. Залезла в грязной обуви на кровать, закрыла глаза и пролежала так неизвестно сколько, все анализируя, все вспоминая и отчаянно тоскуя по матери.

– Мне очень плохо, ма... – прошептала она в темноту комнаты, за окном был уже вечер, свесила ноги с кровати, стащила с себя грязную обувь и, неся ее в руках, босиком прошла к порогу.

Включила свет во всем доме, помыла все – и обувь, и пол, где наследила. Потом поменяла белье на кровати, взбила подушки, как обычно это делала мать. Пошла в кухню. Вдруг захотелось есть. Первый раз со дня ее смерти Саше захотелось есть. Наверное, ее возня с картошкой на свежем воздухе разбудила давно уснувший аппетит.

Поставила сковородку на плиту, разбила в нее два яйца, посыпала зеленым луком, накрыла крышкой, присела рядышком с плитой на мамину высокую табуретку. Она всегда на ней сидела, когда что-то надо было постоянно помешивать или переворачивать. Табуретку еще отец для Маши сделал, жалея ее натруженные ноги. Шутка ли: три раза за день на ферму и обратно, потом еще дома накормить всех, дом в порядке содержать, постирать, погладить. Вот табуретку из сострадания и смастерил.

– Лучше бы ты, папочка, смастерил для нее семейное счастье, – проговорила Саша, попрыгала на отцовском изделии и тут же перепуганно вздрогнула от короткого стука в кухонное окно.

Окно выходило в огород. Кому понадобилось в такое позднее время туда забредать? Видно не было ничего, кроме черного квадрата стекла. Вот дура, забыла шторки сдвинуть, ее видно как на ладони, а того, кто стучит – нет.

– Кто там? – громко позвала Саша и отключила газ. – Кто стучит?

– Сашка, открой! – попросил женский голос, показавшийся Саше очень знакомым. – Открой, мне очень нужно с тобой поговорить!

– Да кто там, наконец???

Она так и не вспомнила голос. В голову полезла и Лялька, и Маринка, и даже – господи спаси – мать покойная. Вдруг в огороде ее привидение бродит?!

– Да я это – Таня Вострикова! Что, не узнала, что ли?

– Фу-ты! – Саша выдохнула с облегчением, сползла с высокого табурета и поспешила в сенцы, открывать заднюю дверь. – Входи, чего ты так поздно-то?

Татьяна, прежде чем перешагнуть порог, долго скребыхала подошвами кроссовок о металлическую чистилку, врытую возле порога покойным Сашиным отцом. Осторожно вошла, поздоровалась.

– Чего так поздно, Тань? Пройдешь в дом?

– Пройду, только... – Она попридержала Сашу за рукав олимпийки. – Прежде чем начнешь ахать и удивляться, выслушай меня. Обещаешь?

– Ладно. – Саша пожала плечами и пошла в дом, Таня последовала за ней. – Яичницу будешь?

– Буду, – обрадовалась та. – Жрать охота, не знаешь как!

– Что же тебя в городе на высокооплачиваемой работе не подкармливают?

Саша влезла в шкаф, достала две тарелки, положила в каждую по глазку, по помидору и по куску хлеба. Поставила все на стол, села сама и пригласила гостью.

Та, стоявшая все это время боком к ней, села, резко подняла голову и с болезненной гримасой уставилась на Сашу.

– Вот! – выдохнула она, заметив, как Саша от неожиданности отпрянула, а потом начала изучать ее подживающие, но еще не совсем зажившие царапины. – Видишь?

– Вижу, – кивнула Саша, взяла вилку, воткнула ее в середину желтка. – И что это?

– Царапины! – Таня тоже взяла вилку и тоже начала расправляться с глазуньей.

– Вижу, что царапины, – фыркнула хозяйка. – Не пойму, что это за царапины? Ты что, в крыжовник головой упала? Или у тебя работа такая: лазать сквозь колючую проволоку?

– Нет никакой работы, Саш, – выдохнула со слезой Вострикова, откусила помидор, хлеба, пожевала. – Дома я была все это время.

– Как это?! – Саша с набитым ртом уставилась на нее как на пришельца. – Все, в том числе и Бабенко, говорили, что ты уехала в город работать. Тебя тут искали! Из милиции, между прочим!

– Знаю, что искали, – она медленно жевала, глядя на Сашу жалобно и виновато. – Только дома я все это время была. Степаныч велел сидеть тихо и не высовываться.

– Степаныч???

– Он, он. И еду мне носил все эти две недели. А последние три дня будто позабыл обо мне. А у меня в доме ни корки хлеба. Подумала-подумала и решила к тебе прийти. Авось не выгонишь, авось накормишь.

– Кормлю, как видишь, – осторожно заметила Саша.

Обернулась, распахнула дверцу холодильника, она со своего места как раз до него доставала. Порылась по забитым полкам, нашла батон докторской колбасы, положила на стол, взяла в руки нож и начала нарезать ее тонкими кружочками. Потом сложила все нарезанное в Танину тарелку и приказала:

– Ешь! Что, правда три дня голодала?

– Ну не совсем три... Подбирала крохи, которые остались. Удивляюсь даже, чего он не шел... С ним все в порядке? Жив-здоров в смысле?

– Конечно. С города приехал вчера часов в десять, Маринка сказала, что как в воду опущенный.

– Ага, так она сказала! – фыркнула недоверчиво Таня с набитым ртом. – Она скажет так, что уши свернутся! Жив, значит... А чего же тогда про меня забыл?

– Не знаю. – Саша подобрала с тарелки корочкой хлеба остатки глазуньи, дожевала помидор, убрала свою посуду в раковину. Вернулась к столу. – А что это он тебя под домашний арест определил, Тань?

– Точно ты сказала, под арест! – покивала Вострикова, без устали таская в рот кружочки колбасы. – Пришел в то утро, когда маму твою нашли мертвой, а у меня морда вся расцарапанная. Он мне и предъявляет: ты, говорит, убила? Я на него глаза поставила и не пойму, чего он лопочет! Потом уж объяснил...

– И что он объяснил? – осторожно поинтересовалась Саша.

Она теперь решила во всем соблюдать осторожность. Во всем и со всеми, включая Степаныча.

Вчера, к примеру, не проявила этой самой осторожности, и что? И результат не заставил себя долго ждать. К вечеру деревня гудела, как улей, наверняка. Обсуждали новую версию убийства Мани Углиной, обвиняя своими длинными языками во всем ее дочь.

Не просто же так Лялька брякнула? Не просто! Она же печатала Бабенко бумаги для городской милиции? Печатала. Значит, прочитала в них что-то такое, что дало ей повод назвать дочь покойной убийцей. И теперь на нее станут пальцами показывать, если вообще не арестуют.

А будь она осторожной и воздержись от вопросов, от оскорблений в адрес Ляльки, да и вообще не пойди она у Маринки на поводу и не последуй за ней к школе, ничего бы этого не было.

– Он сказал, что под ногтями твоей мамы, теть Маши то есть, были обнаружены частички кожи. Значит, она кого-то сильно расцарапала перед смертью. А расцарапала-то она меня в тот вечер, Сашка! – закончила на плаксивой ноте Татьяна и глянула на хозяйку с настороженностью побитой собаки.

– Тебя?! А... А когда?!

Саша растерялась, не зная, что нужно говорить в таких случаях, что делать? Накричать, обругать, выставить вон? А чего добьется? И Таня сама пришла, сама начала рассказывать о том, что для Саши было тайной за семью печатями. Она вот и не знала, что мама кого-то поцарапала. Сообщил все тот же Бабенко, что маму задушили, и все. А что она кого-то расцарапать успела перед смертью, нет, этого не знала. Ах да, еще ей давали опознать крохотный предмет, по виду напоминающий золотой. Малюсенькая такая безделица, непонятно что собой представляющая. Не кольцо будто бы, не брошка, не серьга. Так вот про эту самую безделицу рассказали, что будто бы мама ее в руке сжимала. То есть успела, падая, сорвать ее с убийцы.

Хотя, может, и не убийца тот был вовсе. Таньку вон из-за расцарапанного лица тоже пытались обвинить.

– То есть ты хочешь сказать, что участковый скрыл тот факт, что вы с мамой поссорились? Скрыл от милиции? – уточнила Саша, выслушав подробный рассказ Татьяны о том, как ее мама пришла к ней в гости накануне своей смерти.

– Я... Я не знаю! – пожала та плечами, отодвинула пустую тарелку, сыто выдохнула: – Уф! Спасибо тебе, Саня, за ужин. Думала, что не наемся никогда... А говорил кому Степаныч про нашу с ней ссору или нет, про это не знаю.

– Видимо, не говорил, раз всем по ушам ездит, что ты в город подалась.

– Да?! Так и говорит?

– Так и говорит, – закивала Саша. – Значит, тебя он ни разу не заподозрил, а меня...

– Что? – Таня увела взгляд в сторону и как-то уж слишком стремительно метнулась к плите и по-хозяйски принялась хлопотать с чаем. – А тебя что?

– А я знаю! Пошли сегодня с Маринкой к школе...

Саша, опуская ругательства продавщицы, рассказала про сегодняшнюю прогулку на школьный двор. Про то, как Лялька долго не открывала, заставив их нервничать. А когда открыла, то уж лучше бы и не делала этого. Надменная, агрессивная, таинственная вся какая-то. Но от этого не менее привлекательная. И платье на ней как будто новое. Не видела ее Саша в нем перед этим ни разу.

– Что уж там давал ей печатать Бабенко, я не знаю, но она так вот и заявила, – закончила она рассказывать.

– И теперь тебя обвиняют в том, что ты убила свою мать?! – Татьяна, удрученно наблюдающая за синим огнем, облизывающим днище чайника, со вздохом закончила: – Если уж тебя за обычную ссору с матерью пытаются обвинить, то что будет со мной, когда узнают, что она мне тем вечером лицо расцарапала?!

– Кто узнает и как? – фыркнула Саша и полезла в шкаф за чашками. – У тебя уже почти все зажило. Осталась на переносице глубокая царапина, и все. Незаметно ничего.

Чистых чашек почти не осталось. Она забывала просто-напросто их мыть, тенью бродя по дому. И, выпив чаю или кофе, автоматически ставила чашку в раковину. Там их уже с дюжину набралось. Были еще и тарелки с засохшими краями от какой-то каши. Даже не помнила, какую кашу ела, вот чудеса! Неужели что-то варила в эти дни? Даже не верится. Вернее, не помнится.

Пришлось доставать две чайные пары из серванта в большой комнате. Этот дорогой сервиз мама купила сама себе ко дню рождения. Он редко когда доставался. В основном по праздникам или когда гости приходили. Сейчас, кажется, был как раз тот самый случай. К ней в гости пожаловала Татьяна Вострикова. Как именно расценивать ее визит, Саша пока не знала.

Что послужило ему причиной: страх, желание выгородить себя или обычный голод? Почему она пришла именно к ней, а не пошла, скажем, к тому же Бабенко? Он ведь взял над ней шефство, огородил от всяческих разговоров с милицией, укрыл, спрятал под замком. Почему Таня не пошла к нему?

– Да была я у него, – махнула она рукой на Сашу и сняла засвистевший чайник с плиты. – Давай чашки... Нет его дома. Окна темные. Стукнула пару раз в окошко, думала, может, спит. Нет, не открыл. Где носит?.. Ты с сахаром? А я с вареньем, если можно?

– Можно, – разрешила она с запинкой.

Варенье было клубничным, этого года. Варила его мама из того, что удалось набрать с огорода. Скудно плодилась в этом году клубничка, пожухла вся от жары. Получилось всего два литра. Мама разлила варенье в четыре пол-литровые банки, на капроновые крышки натянула красивые бумажные колпачки в виде старомодного капора с ажурными краями, перевязала атласной бечевочкой.

– Пускай на полке стоит. В подвал, что ли, опускать четыре баночки? А так красивенько получилось, как в рекламе...

Банки в ажурных колпачках с атласными бантиками и правда красиво пузатились на полке, стоя в рядок. И Саша сама ни за что не осмелилась бы их распаковать, так бы и стояли. Но Таня попросила, отказывать было стыдно.

– Очень вкусно, – облизала столовую ложку, которой накладывала варенье себе в чашку, гостья. – Необычайно. Теть Маня варила?

– Да, она. – Саша легла щекой на стол, покрутила банку, принявшись рассматривать варенье на свет. Проговорила рассеянно, взяв в руки атласный шнурок: – Как думаешь, кто мог это сделать, Тань?

– Ума не приложу! – живо отозвалась она, даже про чай с вареньем забыла, будто затем и пришла – услышать от нее этот вопрос. – Я все эти две с половиной недели только и делала, что думала и думала, думала и думала! Ничего... Вернее, никто на ум не идет! На кого только не думала!

– И на кого? – Саша резко выпрямилась. – Давай, давай, не стесняйся!

– Ну... На тебя точно не думала ни разу. Может, вы из-за этого... – Таня мотнула головой куда-то в сторону окна. – И ссорились, но не до такой же степени, простите! Да и... Степаныч, когда меня в сотый раз допрашивал, заставил вдруг от пола отжаться.

– Оп-па! Чего это вдруг?!

– Состояние моей мускулатуры проверял, старый придурок. – Татьяна злобно прищурилась. – Спрашиваю, чего это я корячиться-то должна? Только посмеивается дурачком и командует, и счет ведет.

– Отжалась?

– Ну!

– И сколько раз?

Саша вспомнила, что сама на физкультуре больше десяти раз отжаться не могла, вот задание на пресс выполняла блестяще. А отжиматься было тяжеловато.

– Сколько! – фыркнула Таня. – Шесть раз!

– И что Степаныч?

– А ничего. Затылок потер, похмыкал. Спросил еще, идиот, а не притворяюсь ли я? Мол, могу запросто в школе проверить, какие оценки у меня по физкультуре были за это. Говорю, проверяй!.. – Таня снова вскочила из-за стола и принялась суетливо собирать с него посуду, тараторя без конца. – Молотил невесть что, Саш. Послушала бы ты его, умалишенный, ей-богу! То что-то бормотать себе под нос начнет.

– И что бормотал? Не про меня, нет?

– Да что ты! Твое имя даже всуе ни разу не упоминалось! – фыркнула Вострикова, закатала рукава черной велюровой олимпийки и живенько принялась мыть посуду: и ту, что освободилась после нехитрого ужина, и ту, что успела скопить Саша. – Что-то молол про то, что девушка не смогла бы... Да, точно! Палец вот так вот к губам приложил, глаза в пол уставил и хмыкает: девушка не смогла бы, тут мужские руки нужны... Хотя... И снова хмыкает.

– Мужские... – эхом за ней повторила Саша, пощупала свои руки, оглядела кисти, сильно растопырив пальцы, помотала головой. – Не скажи, Тань! У нас в классе учится Тамарка Сальникова, помнишь ее?

– Из соседнего Избищинского? Помню, как же. Такая вся ажурная, и не скажешь никогда, что дочь доярки и конюха. Я когда ее в первый раз увидела, то подумала, что из города к нам залетная птичка. Талия тонюсенькая, ручки с ножками того гляди сломаются. Не нашей, не деревенской стати.

– Да. Так вот эта не нашей стати одноклассника моего на руках на спор поборола.

– Это кого же?! Господи, Тамарка Сальникова?! Да не может быть! – Таня развернулась от раковины, всплеснула мыльными руками, пена клочьями полетела во все стороны. – Ее же иначе как спичкой никто не звал!

– А спичкой ее тетки наши называли, им задницу коровью подавай! Так вот эта спичка имеет в руках своих такую силищу, что руку пожимать ей не каждый отваживается! А с виду фея, вот так вот. И все эксперименты Степаныча с отжиманиями этими и утверждениями, что только мужчина мог маму... так, все это дилетантство.

– Но он же не совсем дурак, – забеспокоилась Татьяна, выстроив целую пирамиду на столе из чистых тарелок. – Он же вот догадался, что я ничего плохого маме твоей не делала!

– Он и с тобой мог ошибиться, Тань, – спокойно парировала Саша и, видя, как нервно дернулась у той спина, поспешила поправиться: – Я не убийство имела в виду, а нечто другое.

– И что же?

Вострикова насупилась, раздраженно покусывая губу. Если честно, то она уже пожалела, что пришла именно к ней – к Саше. На какое, собственно, понимание она рассчитывала? О каком участии с ее стороны мечтала? Ну, подслушала сегодня, прячась в тени смородиновых кустов, случайно разговор двух своих соседок, которые громко переговаривались, пропалывая каждая свои картофельные борозды. Ну, узнала, что у всех теперь с легкой Лялькиной руки и языка на подозрении Саша, и что? Думала, что она примет Таню в гостях как родную, что все поймет, выслушав. А потом Таня, возможно, и поделится с ней своими соображениями. До чего-то она все-таки додуматься сумела, пребывая в добровольном заточении в собственном доме.

Размечталась, называется!

Нет, она, конечно, не выгнала ее, накормила, но смотрела все время на нее как ненормальная. Какой-то странный был у нее взгляд. И не болезненная надломленность так поразила Таню, тут-то как раз все было объяснимо, а нечто другое. Саша будто все время прислушивалась к чему-то или чего-то ждала. От каждого звука дергалась, как от удара, все время озиралась по сторонам, ежилась.

Странно она вела себя, очень странно. И участия, конечно же, никакого с ее стороны не было. Не верила она Татьяне, как старательно ни пыталась это скрыть. Да и с чего ей Татьяне сочувствовать, если она и ее мать были соперницами?

– И чего же ты имеешь в виду? – повторила свой вопрос Вострикова, потому что Саша снова запнулась и нервно дернула головой, оглядываясь себе за спину.

– С чего-то она лицо тебе расцарапала, не просто так из блажи какой-то, правильно? – Саша поежилась, будто замерзла, хотя в доме духота стояла неимоверная, окна все были закупорены, но шторы не задернуты. – Она стопроцентно пошла к тебе на разборки. Почему?! Зачем она пошла к тебе, если у нее было свидание? Он... Он что же, был у тебя в это время?!

– Кто? – Татьяна обиженно дернула подбородком, так-то ей за ее откровения достается.

– Игорь... Игорь что, был у тебя? Господи, как же это я сразу-то... – Саша слезла с табуретки, заходила по кухне, медленно подошла к раковине, о которую опиралась задом Вострикова, снова уставилась на нее тем самым странным пугающим взглядом. – Мама пришла к нему, а его дома не оказалось. Тогда она пошла к тебе, а он... Он у тебя?! Так?!

– Нет, не так!!! – взвизгнула Татьяна и отпрыгнула от нее в сторону, едва успев разжать на своей шее Сашины пальцы. – Ты что, дура, да? Ты что делаешь, идиотка? Видимо, и правда о тебе говорят, что ты убила свою мать!!! Куда я пришла, господи? К кому?..

Она бросилась к двери, на пороге споткнулась о завернутый край коврика, едва не упала. Тут же резко оглянулась, испуганно взвизгнула, заметив, что Саша идет на нее. Выскочила в сенцы, через минуту дверь в огород с грохотом хлопнула, и стало тихо.

– Господи... Господи, прости меня...

Саша как заведенная вышла в сенцы, заперла за Востриковой дверь в огород. Проверила дверь на крыльцо, та была заперта не только снаружи – с улицы – на замок, но и изнутри на большущую щеколду, прилаженную еще отцовскими руками. Вернулась в дом. Медленно обошла все комнаты, исследуя каждый угол, выключила свет в кухне и большой комнате, потом распахнула дверцы шкафа у себя в спальне и потянула с полки темный спортивный костюм.

Глава 8

Павел Степанович Бабенко спал неспокойно. Поначалу, стоило ему задремать, в левом ухе сильно со странным звоном барабанило. Будто он прижался щекой к стеклу и по нему кто-то методично намолачивал крохотным молоточком. Он сердито хмурился во сне, натягивал на голову одеяло. Будто помогло. Во сне сделалось хоть и темно все, некрасиво, но покойно все же. Без резких звуков, скрежета, звона. Потом вдруг снова приснилось то жуткое для него да и для всей деревни утро, когда нашли тело Мани Углиной.

Вот беда-то, вот беда! Снова стоны, вой, плач. Какая-то взбалмошная баба визжала прямо на ухо Степанычу:

– Убили!!! Ой, Степаныч, убили-и-и!!! Степаны-ыч, убили-и-и...

И опять странный стеклянный звон, болезненным эхом отдающийся в каждой клетке его тела, будто и не голова это у него была, а графин пустой. Или его голова находилась внутри этого самого графина, черт его знает. А графин почему-то пустой, а с водой непременно должен быть, это же он точно знает, потому как сам регулярно на ночь наливал его и ставил в изголовье своей кровати. Почему графин пустой?

Вот от жажды-то Степаныч и проснулся, как он посчитал, когда открыл глаза. Не от кошмара, преследовавшего его в последнее время очень-очень часто, да каждую ночь почти, а именно от жажды. Он резко скинул ноги в тонких старомодных кальсонах с кровати, глянул на тумбочку. Вот он, родимый, стоит, полным нутром поблескивает в луче солнечном, прокравшемся сквозь неплотно задернутую штору.

Схватив графин за тонкое горлышко, Степаныч начал жадно глотать воду, про себя негодуя на отвратительное сновидение.

Это до какой же поры оно его станет мучить, а?! Ему и так не просто, он и так запутался, а тут еще и сон этот ужасный ночь за ночью его терзает. Хоть этого, как его, заводи...

Как там, сын говорил, они теперь называются? Психоаналитиками, во! Говорит, сильно помогают. А главное, умеют выслушать, чего нам сейчас всем не хватает. Может, и помогут ему преодолеть его суеверный страх, побуждающий ко всякого рода странным видениям, избавят от...

Додумать Павел Степанович Бабенко не успел и от неожиданности даже графин из рук выпустил. Тот упал пузатым ребристым боком на пол, покатился под кровать, и оттуда тут же юрко заспешила ему под ноги степлившаяся за ночь вода.

– Убили, Степаны-ыч, убили-и-и!!! – выл кто-то под его окном, Маринка, кажется, и по стеклу молотила, точь-в-точь как в его сне, он даже зажмурился и головой замотал. – Ой, проснись, Степаны-ыч, ой, проснись, беда!!!

С кровати он еле сполз. И бочком, бочком к окошку в зале, так он называл большую комнату. Выглянул из-под шторки, но так, чтобы себя не обнаруживать. Мало ли, может, там и нет никого, а он как дурак старый в кальсонах да с сумасшедшими от страха глазами на белый свет выпрется.

Точно, Маринка! По стеклу его зальному молотит кулачищем, дура ненормальная. Воет и причитает, слезы вытирает с толстого некрасивого лица.

– Степаныч? – Маринка вой внезапно оборвала и прищурилась, начав поводить головой то вправо, то влево, приглядывалась таким образом. – Ты там, что ли? Чего прячешься-то? Выходи!

– Щщас я, Марина, оденусь только, – промямлил Бабенко неуверенно.

– А то я твоих кальсон не видала! – фыркнула она со злостью. – Выходи, не баринья, не скраснеем от твоего исподнего, выходи, говорю! Беда у нас снова!!!

Это он уже понял. По тому, как она выла. По тому, как испуганно металась у него в желудке выпитая только что вода. То к горлу тошнотой подкатит, то ледяным комом куда-то к пупку упадет.

Что-то снова стряслось в их деревне! Что-то страшное опять нарушило тихий привычный уклад их размеренной жизни! Кого-то снова убили, если верить Маринкиным воплям.

– Да что же это, а?! Да что же это творится-то вокруг, а?!

Он судорожно прыгал на одной ноге, пытаясь вдеть вторую в тренировочные штаны. Искать брюки было некогда, и в кальсонах перед Маринкой – злоязычницей – появляться не хотелось. Все ведь рассмотрит, все разглядит, от насмешек потом не отделаться. Ей ведь плевать совершенно, кто перед ней: участковый, конюх или министр, оборжет любого.

Надел спортивные штаны, сверху натянул водолазку, потрусил к порогу. По пути сообразил, что на улице жарко, что водолазка совсем неподходящая для такой погоды одежда. А видимо, бежать за Маринкой куда-то придется, та на ногу скорая. А побежит, и вовсе вспотеет. Нет, надо переодеться.

Бабенко подошел к шкафу, порылся на полках. Добра-то, добра ему сын приволок из города! Троих, а то и четверых можно нарядить. Куда ему одному столько? Да и куда было отправляться? Днем он все больше по форме, вечерами дома. А для дома столько нарядов не требовалось.

Вытащил с полки рубашку в мелкую сиреневую клетку с короткими рукавами. Носилась, он помнил еще по примерке, та навыпуск. Надел, заломы на ткани руками, как мог, разгладил и поспешил к порогу. Маринка затихла будто, но это ведь ненадолго. Снова станет орать да кулаком молотить по стеклам.

Что же за беда-то снова?! Что же опять-то?! Еще после смерти Мани Углиной страсти не улеглись. И убийца еще не найден, и он вдруг сделался на службе не в чести, а тут новый удар по их общему покою и его репутации.

В темных сенцах, которые его сын великосветски именовал холлом, забабахал там ремонт и поставил вдоль стены шкафы, два мягких кресла, диван и журнальный столик, Бабенко снова споткнулся обо что-то. Лампочки он, как сын уехал, повыкручивал и в коробку сложил. Баловство какое: свет палить в сенцах! Сенцы они и есть сенцы, как их ни назови! Шкафы оставил, потому что не совладал с ними, больно уж крепеж к стенам прочным оказался. А вот диван с креслами и столик перетащил в комнаты. Зимой углы промерзают, чего мебель-то портить.

Он распахнул дверь на улицу, оглянулся. Так и есть, снова о выпирающий рельефный угол шкафа споткнулся. Нет, надо его все же разобрать, иначе он как-нибудь шею себе свернет.

О том, что можно просто ввернуть на место лампочки, Бабенко как-то не подумал.

– Чего орешь, Марина? – спросил он, выходя на крыльцо. – Чего орешь с утра самого? День сегодня какой?

– Суббота, – покивала она и тут же заметила со смешком: – Ты, гляди-ка, в новой рубахе. Как жених прямо, Степаныч!

– Суббота! Выходной в стране. А ты голосишь! – поднял он кверху палец, старательно оттягивая момент, когда их продавщица начнет взахлеб рассказывать, тем самым сокращая ему не то что выходной, жизнь саму.

– Так убийство у нас опять, Павел Степанович, – всхлипнула отвлекшаяся было на его рубашку Марина. – Опять беда!

– Опять на пруду? – Он схватился за сердце, пока еще не ощущая в той стороне ничего, кроме пугающей пустоты.

– Да нет, теперь на огородах, аккурат... – Она вдруг запнулась и голову опустила.

– Ну! Чего замолчала?! То орет, то молчит! Смотри, Маринка, привлеку за...

За что именно он мог ее привлечь, он так и не придумал, запнулся. Но угроза ее подстегнула, и она со вздохом закончила:

– Прямо за домом Углиных почти ее нашли, Павел Степанович.

– Кого?! Кого нашли?!

Вот тут он почувствовал первый укол в сердце и знал, что будет потом и второй, и третий. Ох, зря не послушался сына. Зря не подал рапорт об увольнении. Тот ведь как уговаривал, когда уезжал. И к себе звал, а если, говорит, не хочешь со мной жить, живи, где и жил до сих пор. А денег он так же станет регулярно присылать. Даже больше, чем присылал прежде, и больше, чем он сейчас зарплату получает.

Отказался? Молодец! Теперь вот пожинай плоды своей должностной сознательности. Теперь снова понаедут из города, снова станут по домам ходить. Станут имя его заслуженное на каждом ветру трепать.

А ему что же, опять огородами красться и предупреждать возможных подозреваемых, чтобы сидели тихо и не высовывались? Все об их душевном состоянии и физическом здоровье пекся, а ответил кто-нибудь ему взаимностью? Черта с два! Замкнулись все и глядят только исподлобья. И молчат, молчат, гады такие!!!

Саша Углина молчит и глаза отводит.

Таня Вострикова хоть и тараторила что-то, но толкового так ему и не удалось из нее ничего выудить. И все смотрит мимо него, смотрит мимо него. Так ведь и не сказала, дрянь малахольная, с чего это Игорь ей цветы подарил.

Сам Игорь осветил его вопрос неподражаемо симпатичной улыбкой, пожал плечами и сморозил что-то про сочную Танину молодость, красоту, про то, что не сумел удержаться и букет, который купил для Маши, подарил Тане. А Маше будто решил еще купить. И когда только успевал букеты эти таскать из города...

Володька опять же библиотекарь чудит. Очнулся когда от обморочного похмелья, глаза на него таращит и вовсе все отрицает.

– Ты же мне сказал, что видел ее накануне смерти! – кричал на него Бабенко, верша допрос в собственном доме по всем правилам и даже под запись. – Что видел, что могло у вас что-то быть, но не было!

– Не было такого, ты чего, Степаныч??? – Володька отчаянно мотал головой и до минуты вспоминал и рассказывал все, что проделывал накануне той ночи. – Но Маши... нет, не было ее в тот вечер в поле моего зрения.

Что ты будешь делать, а! Сначала, в полупьяном угаре сказал, что видел. А потом отказывается. То ли не помнил ничего, то ли помнить было нечего.

Одним словом, никто не пожалел его – жалеющего их.

Теперь и он их щадить не станет. Теперь уж...

– Так кого нашли, Марина? – наморщил лоб Бабенко.

Он вдруг почувствовал, что боль с левой стороны груди отступает. Стоило ему подумать о своих сельчанах как о людях посторонних ему, как о людях, которым не требовалась совершенно его защита, как боль тут же пропала, уступив место холодной трезвой рассудительности.

– Таню Вострикову! – шепотом выдохнула Маринка и начала истово креститься.

– Что Таню Вострикову?! – И снова болезненным толчком в сердце ударило.

– Таню нашли мертвой за огородами Углиных, Степаныч!!!

– Чего несешь-то, дура! – Он так громко и истошно заорал на нее, что сам себя испугался, и тут же осел на ступеньки, ноги перестали слушаться. – Господи, Маринка, чего ты... Чего брешешь-то?!

Она не обиделась на дуру. Все тут же поняла, вздохнула, глянула на участкового с жалостью, присела тут же к нему рядышком на ступеньки. Толкнула бедром:

– Слышь, Степаныч, а чего это Лялька вчера накричала на Сашку, будто та убила мать?

– Так прямо и сказала? – рассеянно отозвался он, со странной леностью начав перечислять в уме, что необходимо сделать в первую очередь, а что оставить на потом.

Надо бы сходить на место происшествия – раз и выставить там охрану, чтобы до приезда городских ничего не затоптали и не утащили, не дай бог.

Позвонить надо в город, в отдел. Это непременно и обязательно, и даже это нужно сделать прежде, чем бежать на место происшествия.

Вспомнив всю прежнюю процедуру и то, что сегодняшнее убийство снова пришлось на выходной день, Бабенко аж застонал и снова за сердце ухватился.

Сейчас приедут, все нервы измотают. Умничать начнут, его во всем обвинять. Скажут, а с чего это Вострикова погибшая вдруг по деревне ночами разгуливала, если она, с ваших утверждений, должна в городе работать. И вы даже обещали ее доставить на допрос к следователю на будущей неделе. Твердо обещали.

Так как? И работала ли она вообще? Что вам об этом известно?

А ему что известно? Он скажет, что слухами пользовался. Да, знает, что непрофессионально это, а что делать! Таня пропала из деревни и координат никаких никому не оставила. Не в розыск же ее было объявлять.

– Как она... Как ее убили? – сорвавшимся на хрип голосом спросил Бабенко.

Он все еще надеялся, что дуреха сама померла, что это несчастный случай, а не убийство вовсе. Шла ночью огородами, споткнулась, упала. Либо шею себе свернула, либо по выпивке в лужу лицом упала и захлебнулась.

– Ее задушили, Степаныч! – зловещим шепотом оповестила Марина, мгновенно лишив его всяческих надежд на благополучный исход дела, если вообще так можно думать. – Задушили, как Машу!

– Кто ее нашел?

Он слабел просто с каждой минутой, удивляясь тому, что остро чувствует, как превращается в ветхого старика с редкими ударами сердца, немощными мышцами и едва уловимым срывающимся на сиплый хрип дыханием.

Это был конец!

Теперь его никто не пощадит, ни свои, ни городские.

Свои-то опять ладно, они знать ничего толком не знают, упрекнуть могут лишь в бездействии. Да и городских он запросто может послать. Они тоже не знают, что он Таню прятал в ее же доме.

А вот что делать с собственной совестью?! Куда от нее подаваться, в каком подвале прятаться?! Под чьей юбкой полыхающее стыдом лицо хоронить?! Под Маринкиной, что ли? Так она же первая и отпихнет его, и осудит, хотя пару лет назад и пригревала его иногда в своей койке.

– Ой, что-то худо мне, Маринка! – простонал Бабенко и начал заваливаться на бок. – Принеси валидол, он там в кухне на столе.

– Ты-то еще чего, а? – всхлипнула она корабельной трубой и рванула что есть мочи в его дом.

Там в сенцах тоже споткнулась о резной угол шкафа, разразилась нещадной бранью, затем зло хлопнула дверь в коридорчик, откуда вели двери во все его комнаты, и следом на какое-то мгновение повисла тишина.

Бабенко осторожно распрямился, боясь переусердствовать в телодвижениях, прислушался. И правда, над деревней тихо так было, будто все повымерли, а не только эти две молодые красивые женщины, жить которым бы еще и жить. Ни куриного кудахтанья, ни индюшиного клекота, а у соседки был целый выводок этих птиц, и они постоянно раздражали его своим гундосым ворчанием с утра до ночи. Теперь молчали, будто она разом всех под нож пустить решила. Гула машинного тоже не слышно. В поле же должен был кто-то быть, пора-то уборочная вовсю идет. И еще вчера там суетливо сновал их самосвал, подбирая зерно с комбайнов.

Ни единого звука, ни единого! Может, он оглох? А что, может, и правда оглох от горя? От своего собственного горя, ничего не имеющего общего со всем остальным, подгоняющим деревенских сплетниц к перилам Маринкиного магазина. Не было в его горе их сострадательного любопытства и сиюминутной жалости, которую вытеснят уже завтра повседневные заботы. Его огнем жгло адское чувство вины.

Не усмотрел! Не предостерег! Не уберег, в конце концов!!! Да и сделать толком ничего не сделал за эти почти три недели. Да, завтра как раз три недели и будет со дня смерти Мани Углиной. А что он за это время успел сделать, кроме бесполезного шастанья по деревне, что?!

Ничего. Даже его поездка в город окончилась полным провалом. Он, вдохновленный новой идеей, напечатал кое-что в школьной секретарской. Собрал бумаги, сел в автобус, приехал. Изложил свои соображения тому молодому оперу, который ему был особенно несимпатичен еще с прошлой их встречи. И что получил в ответ?..

Почему и зачем пошел именно к нему, Бабенко до сих пор затруднялся ответить даже самому себе. К Толику вполне мог зайти, знакомы давно, и мужик тот нормальный, понимающий. Даже к начальнику отдела мог ввалиться и доводы свои изложить. Тот, если бы и выгнал, и правоты его не признал, хотя бы подумал про себя, что вот, мол, мужик старается, что-то делает, предпринимает что-то на вверенном ему участке.

А так что? А так получил увесистую моральную оплеуху, и все!

«Вы в своем уме, Павел Степанович?! – вытаращился на него Щеголев, когда он изложил ему свою версию происшествия. – Вы так нам нового Фантомаса в своей деревне породите с такой-то фантазией! Увы, уважаемый Павел Степанович, фантомы не существуют, да и вы далеко не Анискин, чтобы его искать среди жителей. Так что не занимайтесь самодеятельностью, а лучше присматривайте за своими деревенскими».

«А я что делаю?! – вскинулся он тогда с обидой. – Я про них все знаю! Про всех все! Про каждый прыщ на их заднице, пардон! Про каждую царапину!»

Брякнул и тут же язык прикусил. Хорошо еще, что Щеголев этот невнимательно слушал и пропустил мимо ушей его неосторожное заявление, а то наверняка бы пришлось объясняться.

Объясняться не пришлось, зато пришлось много слушать. Версий он, конечно, основных ему не выдал, но заключение экспертизы вкупе со своими умозаключениями зачитал.

«Под ногтями жертвы обнаружены два образца кожного покрова. Предположительно один образец принадлежит женщине, второй – мужчине. Так что предположительно убийц было двое. Скорее всего это заезжие гастролеры, которым жертва совершенно случайно попалась на глаза. И убили они ее... Ну не знаю, почему. Это еще предстоит выяснить. Может, хотели ограбить, может изнасиловать. А кто-то им помешал. И чтобы она их не опознала впоследствии, они ее и задушили. Вот чем, на наш взгляд, обусловлено наличие под ногтями жертвы двух образцов кожи. Это как раз многое объясняет».

«Что, например?» – перебил его с недоверчивой ухмылкой Бабенко.

«Что ее убили двое людей, вступивших в преступный сговор. И скорее всего люди, которым досталось от жертвы при нападении, просто проезжали мимо и все...»

О как он ловко изложил – умник этот симпатичный с внимательными понимающими глазами. О как ему все понятно-то вдруг стало. Только бумажка с подписью-закорючкой легла на его стол, так он тут же историю сочинил. Молодец! О какой молодец!

А вот ему – Павлу Степановичу Бабенко, мастеру сочинительства и совсем-совсем не Анискину, все не таким ладным и стройным казалось в этой версии.

Почему? Да потому, что знал он, кого расцарапала Мария перед смертью. Может, Володьке-то досталось и за дело, может, и лез он к ней, за что и получил след на боку, существование которого наутро никак объяснить не мог. А что Танька Вострикова не нападала на нее на берегу пруда и уж никак не хотела ограбить или изнасиловать, тут Бабенко смело на стол на отсечение обе руки положит.

И что самое главное и не менее важное – не могла никак Таня Вострикова в преступный сговор с Володькой-библиотекарем вступить. Не могла, хоть убейся!

Друг друга терпеть не могли – раз. Обходили стороной – два.

Володьке никогда не нравилась яркая вызывающая внешность Татьяны, опасной он считал такую красоту. Опасной и губительной как для обладательницы такой красоты, так и для ее поклонников.

Татьяна считала его рохлей, неудачником, всегда брезгливо морщила нос при встрече с ним и даже в библиотеку не ходила, потому что Володька там работал. Бабенко, помнится, даже классная руководительница Танькина жаловалась, чтобы он на нее подействовал. Совсем не хотела работать в читальном зале, библиотекарь, видите ли, ее не устраивал.

Нет, эти двое никак не могли вступить в преступный сговор и держать Марию за руки, пока она вырывалась от них и поочередно их царапала. Да и задушить они ее не могли. Танька кишкой тонка против Маши. А Володька пьяный килограмма поднять не мог, куда уж ему было задушить брыкающуюся здоровую молодуху. Маня его одной левой завалила бы так, что он неделю не поднялся бы.

Нет, перегиб был с версией у Щеголева Данилы Сергеевича. И про сговор двух лиц, которым Маша своими острыми ногтями оставила отметины. Отметины были, лица были, а вот сговора не было, хоть умри. И про гастролеров заезжих тоже перебор у Щеголева вышел.

Что он скажет теперь, когда узнает, что убита Таня Вострикова?

Что гастролеры эти через их деревню раз в три недели ездят? И что непременно жертв своих из числа их женщин выбирают? Не насилуют, не грабят, а просто душат и все?

– Жив ты тут, нет, Степаныч?

Маринка выскочила на крыльцо, едва не сбив его со ступенек, как футбольный мяч. Тут же пристроила рядом с ним свое тучное тело, сунула ему в рот таблетку валидола и молчала какое-то время, пока он ее рассасывал.

– Ну! Чего? Полегче тебе, Степаныч? – тронула она его за короткий рукав рубашки. – Надо же, новую надел... Красиво тебе, идет... Как жених!

– Хорош языком молоть, Марина. Лучше веди на место преступления да помалкивай больше, что я... Что у меня сердце прихватило, – посоветовал он словоохотливой продавщице местного сельмага.

Таня Вострикова лежала на спине, широко в стороны раскинув руки и вонзив пальцы в рыхлую, не просохшую после дождя землю. Лицо ее было спрятано под спутавшимися волосами, а вот шея была открыта. И отчетливо были видны синие вздувшиеся борозды от чьих то безжалостных пальцев. Одна нога ее была согнута в колене, как если бы она упиралась ею о землю, пытаясь отползти. Вторая нога с вывернутым внутрь коленом покоилась на земле.

– Отойти всем! – рявкнул Бабенко еще издали, хотя ругаться особенно было не на кого.

Тех, кого собрала новая деревенская беда, насчитывалось семь человек, ну и он с Маринкой – восемь и девять. Держались они поодаль, ближе чем на десять метров не подходя.

– Кто нашел ее? – повторил он свой вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вперед вышла пожилая соседка Углиных, на один крохотный шажок всего вышла и тут же остановилась.

– Я нашла, Степаныч. Утром на выпас теленка погнала. Туда прошла, не особо по сторонам смотрела, шаловливый он у меня, все вперед тащит... – Она покачала головой, с суеверным испугом покосилась на тело молодой девушки. – А оттуда уже когда шла, чуть на нее не наступила.

– Как такое возможно? – спросил он, внимательно осматривая землю вокруг распростертого тела. – Туда шла не видела, а оттуда чуть не наступила? Ты в своем уме, что городишь такое?!

– А чего орать-то! – обиженно отозвалась соседка Углиных. – Туда я шла вон там, – она ткнула в сторону широкой тропы, взяв чуть левее. – А обратно тут. Еще и не рассвело как следует, чтобы рассмотреть. Да и туман чуть поднимался.

Про туман он не знал, он проспал его. И во сне его снова мучил кошмар про Машу Углину. Как же теперь-то он станет спать? После второго подобного убийства?! Как он теперь станет в постель укладываться, зная, что не сумел стать защитником для этой несчастной сироты?!

Ох, если узнают, что он скрыл от следствия ее ссору с Машей и ее царапины, ох, что будет!

– Наследила небось, Ильинична? – чуть сбавил Бабенко обороты.

– Да какое там! – всплеснула она руками. – Шла я по траве, в сапогах резиновых была, думаю, росой как раз сапоги обмою. На тропинку-то и не наступала. Так что если следы там есть какие, то это точно не мои.

– Ладно, вы идите пока все по домам. Когда нужно будет, вас вызовут. Повторите слово в слово все под протокол. А ты, Марина, ступай звони в город.

– Ага, щас я, – отозвалась она с охотой и, крутанув крупным телом, ринулась прочь от наблюдающих, выстроившихся в линию. Но потом затормозила внезапно, оглянулась на него, глаза вытаращила. – А кому звонить-то, Степаныч?! В город-то кому звонить?!

– Вот балда, а! – плюнул он себе под ноги в сердцах. – В милицию! В милицию звони, Марина! Скажи, что у нас опять убийство. Про остальное помалкивай.

– А про что про остальное? – решила она все же уточнить, чтобы не прослыть болтливой.

– Ну... Про то, кого убили, как именно убили. Про это помалкивай. Просто скажи, что участковый уже на месте происшествия, ведет работу со свидетелями, и... Короче, дуй быстрее и вызывай уже милицию.

Он сделал осторожный шажок в сторону мертвой Тани Востриковой, присел на корточки, начал внимательно осматриваться. В прошлый-то раз ему так хорошо все просмотреть не дали. Да и сам он не был готов к наблюдениям. Известие его просто подкосило. А теперь не то чтобы он привык, но уже знал, к чему готовиться. Какие вопросы ему станут задавать, знал. В чем, возможно, обвинять станут, тоже догадывался. И что утаить от него попытаются, это тоже ему теперь хорошо известно было.

Ведь раздобыли сведения городские сыщики о том, что за безделушку сжимала в своей руке мертвая Маня Углина. Раздобыли, к гадалке не ходи. И Щеголеву Даниле Сергеевичу было об этом прекрасно известно.

А промолчал! А не сказал ничего, когда Бабенко спросил об этом. Глазами виль в сторону и рот на замок.

Ничего, он теперь умнее станет. Он теперь ни одной улики мимо себя не пропустит.

То место, которое он исследовал перед собой, было безукоризненно чистым в плане этих самых улик. Ни сломленной травинки, ни примятой, хотя после утренней росы та легко подняться могла. Ни спички, ни окурка. Он тогда и вовсе опустился на коленки и пополз.

Не метрами, нет, сантиметрами он исследовал все вокруг мертвой Тани. Каждый кустик полыни рассматривал, каждый лопух перевернул, все до сантиметра осмотрел и под трупом, чуть его ворочая с боку на бок, прежде чем нашел ЭТО!

След! Отчетливый след каблука предположительно мужского ботинка. Хотя и не факт. Местные женщины в большинстве своем имели крупные габариты, туфли на высоких каблуках по понятным причинам игнорировали и нередко покупали у Маринки в магазине мужские дешевые туфли, чтобы за скотиной было в чем ходить.

– Эй, Ильинична! – громко позвал он, чуть разогнувшись. – Ты все еще тут?

Та вместе со всеми покинула наблюдательный пункт, но торчала за изгородью своего огорода.

– Тут я, а что?! – прильнула она грудью к штакетнику.

– Ты все еще в тех сапогах, в которых утром была?

– Ну!

– Покажи каблук.

– Чего?! – Она попятилась, решив, что участковый немного не в себе. Да и запросто тронешься от такого-то. Проговорила мягко, вежливо: – Какой каблук, Степаныч, чего это ты?

– Ничего! Я с ума не сошел, не смотри на меня так! Сними сапог и покажи мне подошву!

Он дождался, пока пожилая женщина разуется, присев на поваленный ствол старой яблони в своем огороде. Пока допрыгает до изгороди в одном сапоге. Глянул на подошву, которую она выставила ему на обозрение. Удовлетворенно закивал.

Замечательно! След от резинового сапога Ильиничны должен был быть совершенно другим. Нет, это точно каблук мужского ботинка. Главное, сама подошва не отпечаталась, а вот каблук просто увяз в земле. Причем след этот располагался как раз в том месте, где сейчас покоилась задница покойной Востриковой.

А как это могло получиться?

Бабенко задумчиво прищурился, пытаясь представить себе ночную трагедию в лицах.

Вот она идет к себе домой, вопрос: откуда – пока остается открытым. Пока Таня просто возвращается к себе домой, и тело ее лежит пятками в направлении ее дома. Так...

Она идет, кто-то ее окликнул или просто внезапно напал сзади. Сдавил ее шею, начинает душить. Сил в девчонке немного, в этом он убедился, заставив ее отжиматься. У кого какие следственные эксперименты, а у него такие. Так вот задушил ее злоумышленник быстро и без особых усилий. Но все же ему пришлось пятками в землю упереться, чтобы точка опоры была. Почувствовав, как тело девушки обмякло, он что делает? Правильно, он кладет ее на землю, и след от его упиравшегося минутами раньше в землю каблука остался как раз под телом.

Что-то он, может, и прибрал за собой. Но вот этот след под трупом остался. И убийца знать о нем не знает. И...

И приезжие знать о нем не должны, вдруг решил Бабенко и полез в карман штанов за полиэтиленовым пакетом.

Он насмотрелся в прошлый раз, как эксперт все по пакетикам складывал, каждую мелочь, каждую спичку, обнаруженную на берегу пруда. Решил последовать его примеру.

Перочинным ножом, который никогда не покидал кармана его штанов, Бабенко поддел рыхлую землю под следом, захватив нарочно поглубже, чтобы след этот в руках не рассыпался. Вырезал аккуратно, с такой же осторожностью отправил слепок следа из жирного чернозема в пакет, выпрямился, отряхнул коленки и снова позвал Ильиничну.

Та, конечно, никуда с огорода и не думала уходить. Блуждала там между грядками, будто делами была занята. Ну какие уж тут дела, когда в паре десятков метров от изгороди труп молоденькой девушки, да еще той, которую знали все с детства.

– Я тут отлучусь ненадолго, переодеться мне надо, – пояснил он. – А ты присмотри, чтобы никто не подходил близко, поняла?

– Конечно, никого не подпущу, Степаныч, чего я, не понимаю! – И тут же из-за ее забора разнеслось: – А ты че там нашел чего-нибудь?

– Нет, ничего. Ты пока вспомни, не видела вчера Таню вечером? Может, когда скотину загоняла, она как раз и в гости к кому-нибудь шла? – прикрыл он свое вранье вопросами и трусцой подался домой.

Там он осторожно извлек из пакета вырезанный из земли след, оставленный, возможно, убийцей девушки. Переложил его на лист белой бумаги, запер все в ящике письменного стола, предварительно освободив его полностью. Вымыл тщательно руки, до трупа все же дотрагивался, неприятно как-то. Подошел к шкафу. Раскрыл створки и потянулся за формой.

Сегодня его не в чем будет упрекнуть господам милиционерам. Сегодня он встретит их во всеоружии. Будет вежлив, сдержан, опрятен и в форме, разумеется. И язык на сей раз он будет крепко держать за зубами. Еще крепче, чем в прошлый раз.

Почему так? Уж не потому ли, что возмездия с их стороны опасается за сокрытие возможной подозреваемой от следствия?

А нет, не поэтому. Из-за этого-то ему чего печалиться? Никто же, кроме него и Тани, не знал об этом. Нет, молчать он станет по другой совсем причине. Он, кажется, немного начал догадываться, кто вершит в его деревне злые дела. Осталось понять, зачем, и дело будет закрыто. А нет! Еще надо будет доказать все это, иначе попрут его с его догадками, как и в прошлый раз.

Глава 9

Снова убийство, снова в той же деревне, и снова женщина! Он что, участковый этот, думает, что ему больше занятий нет в жизни, как его погань деревенскую разгребать?!

Данила с ненавистью скребыхал устаревшим лезвием по отросшей за сутки щетине. Из зеркала на него смотрело собственное угрюмое лицо в хлопьях пены, наметившимися черными кругами под глазами и крепко сжатыми губами.

Так он давно не злился, лет двадцать, наверное!

Ну почему снова ему выпало дежурство на этот день? Почему снова этот день явился выходным, когда он только-только собрался сходить с Леночкой куда-нибудь? Ему столько трудов стоило сгладить холодок непонимания, возникший между ними после откровений Толика, правильнее, его жены. Леночка рассердилась на него тогда за его вопросы, сильно обиделась и не разговаривала долгих четыре часа. Потом они помирились, вместе приготовили ужин, забрались, как по команде, в постель, но неприятный саднящий холодок две с лишним недели сквозил и сквозил между ними.

Лишь позавчера окончательно удалось устранить это непонимание, лишь позавчера разговорился с собственной женой до повышенных тонов. Вчера закрепил все букетом и флакончиком ее любимых духов, договорились на сегодня выбраться за город мясо пожарить на гриле.

Подарили родственники им на годовщину свадьбы великолепную раскладывающуюся штуковину, которую при желании можно было превратить в мангал, гриль или крохотную печурку для котелка либо походного чайника.

Решили сегодня посвятить тому, чтобы опробовать подарок, воздухом подышать, жара заметно отпустила, самое время.

Подышали! Забыли действия свои согласовать с жителями занюханной деревеньки, мать их...

Что вот им приспичило помирать именно в выходные-то, а?! Почему не вторник или четверг, к примеру, выбрать для этого скорбного дела? Чего снова в выходной?

– Данечка, ты собрался? – раздался под дверью ванной все понимающий и от этого печальный голосок жены, и следом ее коготки заскребыхались в дверь, ручка повернулась. – Я войду?

– Конечно, милая. – Данила резким движением провел лезвием по подбородку, и оно тут же отомстило, оставив крохотный порез на самом видном месте. – Черт! Ну чего все так, а?..

– Не стоит так злиться, милый. – Ее руки обвили его вокруг талии, сцепились в замок на его пупке, щека жены прильнула к его голым лопаткам. – Съездим в другой выходной. У нас с тобой вся жизнь впереди.

– Ладно... А ты не злишься, нет? – спросил он и тут же задался другим, сильно беспокоившим его в последние дни вопросом.

А чего она не злится-то? Чего не раздражается? Нашла себе занятие по душе в его отсутствие? Привыкла к его отлучкам? И...

Нет, ну чего он снова заводит себя? Чего нервничает? Знает же, что никуда она от него не денется и без него никуда не хочет. Научилась даже с его матерью ладить. И в прошлый раз, когда он в бессильной ярости пытался дозвониться до дома и ей на мобильник, она как раз у нее и была. А телефон мобильный остался дома на зарядке. Все можно объяснить, если не накручивать себя и не пытаться искать причину для скандала.

А он ее, как обвинила его Леночка, ищет. Придумывает разные способы для непонятного неудовольствия. И даже собирает сплетни! А слушать никого не надо, надо жить своим умом и своим домом. И жить по тем законам, которые в этом доме сами же они и установили. И Толик с его болтливой, вечно все додумывающей самостоятельно женой пускай идет куда подальше.

– Ты точно не злишься, Леночка?

Забыв про свербящую царапину на подбородке, Щеголев повернулся к своей жене, уткнулся только что выбритым и порезанным лицом в ее волосы, втянул родной милый запах. Устыдился. Как можно обижать ее – такую родную, милую, славную! Как можно обижать ее дурацкими подозрениями?!

– Я не злюсь, ты только покушать с собой не забудь взять. Пакет у порога. В прошлый раз тебе пришлось голодать весь день. Неизвестно, что там сегодня...

Как в воду глядела его милая. Как знала!

Проблемная деревня мало того, что планомерно лишала их отдел выходных дней, так еще оказалась мастачкой на сюрпризы совсем не лучшего свойства.

Убиенной оказалась Вострикова Татьяна, девятнадцати с половиной лет от роду, сирота. По слухам старожилов – цыганка то ли по материнской линии, то ли по отцу. По тем же слухам, произносить теперь которые деревенские жители не стеснялись, Татьяна при жизни не поделила мужчину с погибшей ранее – Углиной Марией. Будто скандалили они не раз из-за него. И она запросто могла быть причастна к ее гибели.

– Видали царапки-то у нее на лице? – спросила у Данилы одна из женщин, стоявших на месте преступления в толпе зевак. – А ведь Машка, болтают, кого-то сильно поцарапала перед смертью. То-то же...

– Ага! Запросто могла Маню удушить. Танька, она бешеная была, – поддакнула тут же еще одна из толпы.

– А ее тогда кто?

– А ее тот, кто отомстить хотел! – развивали версию за версией сельчане. – Она Машу убила, а за нее было кому мстить.

– Это кому же? – не выдержал Щеголев, откликнулся на сплетни, выговариваемые совсем не шепотом.

– Дочке – раз. Она же совсем осиротела, – опять из толпы понеслось. – Игорь – два. Сильно убивался по Маше и до сих пор головы не поднимает. И Володьке дело опять же было до всего. Он хоть и безнадежно любил Машу, но любил живую. Видал ее каждый день, подарки дарил. А теперь что?

– Что? – не хотел понимать Данила и даже понимающим прикидываться.

– А теперь он осиротел! Теперь ему и любоваться некем, и подарки дарить. Маша, она для него будто идолом была...

Так вот незаметно, переговариваясь между собой, сельчане обозначили для следственных органов конкретный круг подозреваемых. С ними и надлежало работать.

И тут снова Бабенко, что ты будешь делать!

– Глупости все это! – фыркнул он в лицо Щеголеву, когда тот попросил доставить ему на допрос вышеуказанных граждан. – Сашке не справиться с Танькой. Начали бы драться, визг подняли, нет, это не она! Володька со смерти Маши не просыхает. Пьет и из дома не выходит никуда.

– А кто же ему водку поставляет, если он из дома не выходит? – заинтересованно отозвался Толик. – С ним надо говорить обязательно! Как же это так? Нельзя упускать возможность работы со свидетелями на месте.

Сегодня он пребывал в отличном расположении духа. На балконе успел разобраться. Дочка замуж пока выходить передумала, значит, и деньги теперь не понадобятся на свадьбу. К тому же жена ему с собой целый узелок провизии собрала, и голода он теперь не боялся. Мог позволить себе и поразглагольствовать, сидя над трупом, мог позволить себе и порассуждать. Это ведь не он собрался с женой за город опробовать новый гриль. Не он только недавно уладил нежелательную размолвку. И не он сегодня утром никуда не хотел выходить из дома.

Данила вздохнул и снова посмотрел на тело молодой девушки.

Где же ты была все это время, милая? Где пряталась? Участковый вот утверждал, что уехала ты в город работать, что нет тебя в деревне. Что ты никоим образом не можешь быть причастна к гибели своей соперницы. А ты вдруг тремя неделями позже обнаруживаешься мертвой, и не в городе – нет. В своей деревне, из которой, судя по всему, никуда и не выезжала.

– Конечно, вряд ли выезжала, – подтвердил эксперт, скорчившийся перед трупом с инструментами. – Характер царапин на ее лице свидетельствует о том, что они долго заживали. Куда же ей с таким-то лицом, да еще в город на работу? Если только на рынке торговать.

– Сколько времени ее поджившим царапинам? – спросил Данила и таким взглядом окинул притихшего участкового, что тот, казалось, по колени в землю ушел.

– Может, месяц, может, меньше.

– По времени вполне подходит, Данила Сергеевич, – покивал Толик, поднялся с корточек, отряхнул ладони, хотя ни до чего не дотрагивался, кивнул Бабенко: – Пошли, Степаныч, поведешь меня по подозреваемым. Будем делать блицопрос.

По мнению Щеголева, никакого предварительного опроса не нужно было делать. А нужно было вязать всех этих умников и везти в город. Там закрыть их до понедельника, а уж с началом рабочей недели приступить к ломке.

– Вы не имеете права хватать всех без разбора! – выпятив грудь, возмутился его словам участковый. – Может, всю деревню на нары пересажаете?!

– Надо будет, пересажаем, – покивал Данила и едко добавил: – А вы, прежде чем ко мне с глупыми идеями приходить по факту гибели Углиной, лучше бы почаще наведывались в дом вот этой девушки. Глядишь, и жива бы теперь была. Она же наверняка в доме пряталась, как вы могли не углядеть? Что, и света никогда не горело?

– Нет, – буркнул участковый и повернулся к нему спиной, намереваясь следовать за Толиком к местному библиотекарю.

– А что ела, пила она? Она же не могла сидеть дома три недели безвылазно, ничего не покупая себе и не высовываясь наружу, – пока еще относительно спокойно рассуждал Данила.

– Значит, могла, – снова нелюбезно отозвался Бабенко, к нему не поворачиваясь и оттаскивая Толика за рукав подальше от трупа.

– Я вот вам скажу, что все это значит! – начал закипать Данила, снова не к месту вспомнив про замоченное с вечера в эмалированной кастрюле мясо. – Это значит, что кто-то навещал ее. Что кто-то помогал ей. И я, черт возьми, узнаю, кто это делал!

И снова дело – полная труба!

Никто ничего не видел и не знал, хоть бейся головой о стену! Не видел никто, чтобы к дому Татьяны Востриковой вообще хоть кто-то подходил. И ее никто не видел за минувшие недели ни разу. Пару раз возле ее дома был замечен их участковый. Но тот сам искал ее и у всех про нее спрашивал. Тут ничего удивительного.

– Но ведь кто-то же таскал ей продукты! – заорал на всех Щеголев, пиная в доме Востриковой табуретки. – Загляните в мусорку! Там и бутылки из-под кефира. И маркировку, маркировку посмотрите! Неделю назад выпущен, значит, куплен был на минувшей неделе. Если она сама никуда не выходила из дома, пряталась, то кто-то ей таскал в дом жратву! Кто-то ей помогал! Кто и зачем?

Ответа ни у кого не было. Все с озабоченными лицами досматривали место жительства погибшей и о загубленном выходном как-то уже и не ныли. Всем было понятно, что дело принимает весьма нешуточный оборот. Два идентичных убийства меньше чем за месяц в крохотном населенном пункте – это, извините, уже серия. Никто не произносил слова «маньяк» вслух, дабы не будить лиха. Но ворожи не ворожи, а...

– Еще одна упаковка из-под творога, – порадовал кто-то очередной находке. – И тоже с маркировкой недельной давности. Кто-то ее прикармливал.

– Может, убийца и кормил?

Щеголев аж шеей дернул от такого необыкновенного умозаключения и так глянул на умника, что того до отъезда не видно и не слышно было.

– Вы можете острить и возмущаться сколько угодно, – неучтиво воткнул он палец участковому в пуговицу кителя на груди. – Но прямо хоть арестовывай всю деревню!

– Зачем всю-то? – неуверенно попятился Бабенко и крутанул шеей, будто воротник его душил. – Я к вам в прошлый раз со своими соображениями приезжал, а вы меня куда послали?

– Я вас послал обратно в деревню работать, – проворчал Данила. – И правильно сделал. Что? Подтвердились ваши подозрения, а?

– Как сказать, как сказать... – промямлил Бабенко, с неудовольствием вспоминая свое унизительное поражение у Щеголева в кабинете. – Кто знает, что-то дальше будет! Во что-то все это выльется?

– Ай, да ну не каркайте! – прикрикнул на него Щеголев. – Вы мне лучше встречу с Углиной Александрой устройте. И с этим как его...

– Володей? – неуверенно предположил Бабенко.

– Каким Володей?

– Библиотекарем?

– Да зачем, господи! – Он всплеснул руками и с подозрением уставился на Павла Степановича. – Вы что, специально воду тут мутите, да?

– Почему? – неуверенно пожал тот плечами и смущенно увел взгляд в сторону. – А кого вы имеете в виду, я разве знаю?

– Так, послушайте! – взвыл Щеголев, уверенность в том, что участковый в самом деле водит их за нос, крепла с каждой минутой. – Если у нас сложилось три подозреваемых: дочь погибшей Углиной, ее бывший любовник и этот вечный воздыхатель – библиотекарем который работает, и если к последнему уже ушли наши сотрудники, то с кем еще, кроме бывшего возлюбленного погибшей Углиной, я могу желать встретиться, а?! Что вы тут мне голову морочите, Павел Степанович?! Мстите за непонимание?!

– Почему сразу так...

Бабенко настырно надулся. Пылкость молодого опера его совсем не пленяла, как раз наоборот. Сейчас наломает дров, а ему потом как в глаза сельчанам смотреть? За Сашкой зачем-то послал, а зачем, спрашивается? Что она знать может? Да и... не ее это след под телом погибшей Танюшки. А что этот след оставил убийца, Бабенко теперь не сомневался. Эксперт при нем воссоздал картину убийства: кто как стоял, как потом укладывал на землю. Задохнувшуюся Таню именно положили на землю, а не отшвырнули от себя, как мешок с картошкой. Осторожно, почти бережно положили и даже складки на ее теплой кофточке разгладили.

Стала бы испуганная девчонка – Сашка – все это проделывать?! Убивать в состоянии аффекта, потом осторожно погибшую девушку на тропинке раскладывать, как экспонат какой-то, а потом кофточку на ней одергивать. Если бы и сотворила что-то подобное Сашка, то летела бы потом не разбирая дороги куда глаза глядят.

Не она это! И след от каблука не ее!

А что касается Игоря...

Да пускай говорят с ним, сколько их душе угодно. Нехорошо, конечно, получится. Человек вполне приличный, работает, не пьет, не дебоширит. Ни одного дурного слова о нем от сельчан не слышно. Жениться вот на Маше собирался, а тут такое! Он, бедный, от первого шока еще не оправился. Степаныч сам говорил с ним и видел, как мужика ломает, стоило про Машу с ним заговорить. Мало ему допросов было в связи с ее гибелью, так еще теперь насчет Танюшки пристанут. Нехорошо это, не по-человечески! И Сашку трепать тоже не стоило. Девчонка на себя не похожа стала. Ходит тенью по деревне, даже соображать хуже стала. В магазин приходит и не знает, что купить.

– Идемте, Павел Степанович, сначала в дом к Углиным, потом к этому герою-любовнику...

Саша дальше порога их не пустила. Как встала, сомкнув руки на груди, на верхней ступеньке крыльца, так и простояла все то время, пока ей Щеголев вопросы задавал.

– Что, так и будем тут стоять? – еще пытался тот поначалу возмутиться.

– А что не устраивает? – округлила она синие глазищи. – В доме у меня не убрано, да и не хочу посторонних там. Поймите меня правильно...

– В город вызову на допрос, там ты понимать станешь! – пригрозил Щеголев.

Стоять перед девчонкой ступенькой ниже было очень неудобно. Он хоть и был высоким, но в таком положении все равно оказался ниже ее. А задавать вопросы с задранным в небо подбородком было то еще удовольствие.

Ладно, решил он, теперь-то он уж точно никого щадить не станет. Не до церемоний теперь, когда тут людей убивают пачками. В виновность Саши Углиной он, конечно, не верил. Чтобы справиться с молодой резвой девушкой, какой была Таня Вострикова, нужна была сила. Если бы она еще в постели была застигнута врасплох, сонной, лежачей, еще куда ни шло. А так – стоя в полный рост, а она не была коротышкой, девушка могла оказать сопротивление равной себе по возрасту и по силе. С Сашей бы она боролась, царапалась, ругалась и визжала бы. Звуки по деревне темной ночью разносятся как в микрофон. Да и собаки бы хай подняли. А ведь никто ничего не слышал. И собаки молчали. Да и утоптали бы две девчонки все вокруг так, что в ток бы рыхлую землю превратили бы. А так ведь ни единого следа, ни единого. Жаль, кинологов с собаками не было сейчас при них. Но ведь суббота, елки-палки! Убийца будто специально выходные для своих злых дел выбирал, сволочь!

Нет, тут не девчонка, тут явно мужик орудовал. С сильными крепкими руками, достаточно рослый, подкравшийся незаметно сзади и удушивший свою жертву почти без особых усилий.

Эта стройная красивая девушка с поселившейся в необыкновенных глазах печалью не смогла бы убить Вострикову. Ни за что не смогла бы.

– Вы давно ее видели, Саша? – спросил Данила, отвлекшись чуть за своими мыслями.

– Кого? Таньку, что ли?

– Да, ее.

– Нет, недавно, – она пожала плечами. – Вчера и видела.

– Как вчера?! – ахнул Щеголев и тут же отчетливо услыхал, как досадливо крякнул за его спиной участковый.

Нет, точно воду мутит старый хрыч. Что-то он затеял, о чем-то умалчивает, развел тоже кумовство здесь местечковое, гад! Нет, с ним разговор будет особый! Обиженный тоже непониманием...

– Во сколько видели, где?

– Так она домой ко мне пришла, – сказала Саша, странно улыбнувшись. – Поесть пришла. Говорит, больше не к кому податься. Голодно ей было в последние несколько дней.

– Почему последние несколько дней? Где она до этого питалась? Где вообще была? В городе? Работать устроилась? – И Данила снова обернулся на участкового, глянул и обомлел.

Точно с Бабенко было что-то не то. Не случилось бы обморока. Побледнел до такой степени, что сделался похожим на бледную поганку.

– Вам нехорошо, Павел Степанович? – участливо поинтересовался он и ухмыльнулся препротивно. – Что вас так потрясло?

– Нет, нет, все нормально. – Бабенко трясущимися пальцами расстегнул воротник форменной рубашки. – Жарко очень просто. Не позавтракал с утра, да и сердце что-то в последнее время давит...

Сделав вид, что удовлетворен его объяснениями, Щеголев снова повернулся к Саше. Теперь на нее пришлось удивляться. Саша Углина смотрела на Бабенко с таким состраданием, что, казалось, сейчас расплачется.

Нет, сделал вывод Щеголев через минуту, не добиться им тут правды никакой. Если сам Бабенко не найдет убийцу несчастных женщин, им самим уж точно этого не сделать. Не станет тут с ними никто сотрудничать в интересах следствия. Никто не поможет, и жалеть уж точно не будут.

Их желудки вон в прошлый раз голодными спазмами сворачивались, а никто не предложил покушать, никто не посочувствовал, что в выходной ребятам сорваться пришлось с насиженных домашних мест, что семьи пришлось побросать. Все видели в них чужаков, угрозу своему тихому деревенскому благополучию. Все, отвечая на вопросы, за их спинами взглядом участкового своего искали и брови вскидывали вопросительно. А правильно ли они говорят, а не сболтнули ли лишнего?

Ишь, каким Саша сочувствием к Степанычу своему прониклась, того гляди заплачет от жалости.

– Итак, вспомните точно, во сколько она пришла к вам?

– На часы не смотрела, – пожала она равнодушно плечами. – Не помню, сколько точно было времени. Но было уже темно, это сто процентов.

– Зачем, говорите, пришла?

– Проголодалась!

– Вы ее кормили? – улыбнулся Щеголев.

– Кормила, а что?

– Так она вроде... Вроде соперницей вашей матери была. Вы наверняка злились на нее при жизни вашей матери за это?

По лицу Саши пробежала тень, проложившая на лбу морщины и свернувшая губы в скорбную дугу. В глазах блеснули слезы.

– Если бы... – выдохнула она минуты через три, не глядя на них, уставившись куда-то в свой палисадник с погоревшими от солнца клумбами. – Если бы Танька и увела его, то я ей только за это спасибо сказала.

– Почему?

Данила посетовал на себя. Не с того места взял, не с того аккорда.

Попробуй тоже, разберись с ними, с деревенскими этими, просто круговая порука какая-то. Клан просто какой-то, община, секта! И главный сектант тут – Бабенко, шумно дышит ему в затылок теперь и переминается с ноги на ногу. Кто знает, может, знаки какие Саше подает из-за его – Данилы – спины. Может, пальцами диктует осиротевшей девушке, что следует говорить, а о чем умолчать надо.

Да... Придется, видимо, склонить перед ним голову, перед участковым этим. Придется выслушать все его нелепые соображения. И сведениями, уже имеющимися у следствия, поделиться. Как ни хотелось, а придется.

– Потому что, если бы Танька отбила его, мама никогда больше не глянула в его сторону.

– Вы его так не любили?! Игорь, кажется, его зовут? Игорь Хлопов?

– Я его паспорт не читала! – зло оборвала его Саша. – И фамилия его мне ни к чему! Мне ее не носить!

– Вы с ним виделись после смерти матери? – Неожиданно этот факт очень сильно заинтересовал Данилу.

– Нет! – ответила Саша со злобным фырканьем.

– Нет, – эхом отозвался Бабенко из-за его спины.

– А вы вот тут все про все знаете! – зло оскалился Щеголев на участкового. – Просто кто с кем встречается, кто чем дышит, кто что ест, с кем спит! Как же такой факт, что в доме пряталась три недели девушка, подозреваемая в соучастии в убийстве Маши Углиной, смог ускользнуть от вашего зоркого глаза, Павел Степанович?!

Тот снова позеленел и попятился, ухватившись трясущимися пальцами за штакетник палисадника.

– Она три недели жила у вас под боком, кто-то носил ей продукты, кто-то заботился о ней, а вы не знали!!! Не верю! – взревел снова Щеголев и тут же одернул себя.

Что-то сегодня с его нервами не то. Что-то совсем перестал себя контролировать. Не похоже это на него, совсем не похоже.

А с другой стороны, что напоминает вся эта кутерьма в этой странной деревне?! Мистика?! Заговоры сплошные? Может, женщин не просто так убивают, а в жертву приносят?!

– А может, это вы ее кормили, а, Павел Степанович? – начал наступать на участкового Щеголев, совсем не обращая внимания на то, что тому уже стало сложно дышать и он стал заваливаться спиной на загородку палисадника. – Сначала укрыли от нас, от следователей прокуратуры, поскольку лицо у девушки оказалось сильно расцарапанным, потом кормили тут ее втихаря ото всех, а теперь вот ее убили, а вы и не знаете: кто и за что! Мучаетесь теперь, а, Павел Степанович?! Угрызения совести угнетают?! Она ведь вполне могла быть соучастницей, за что и поплатилась! А вы скрыли факт ее присутствия в доме, решили помочь? А тем самым убили!

– Прекратите!

Щеголева так ощутимо ударили кулаками в спину, что он оступился и налетел грудью на изгородь, на которой теперь пластался спиной позеленевший задыхающийся участковый Бабенко.

Саша! Это она его толкнула! Толкнула и подскочила к Степанычу своему, который им тут то ли вождем, то ли отцом всем приходился.

«А не такая уж она и слабая», – мстительно подумал Щеголев, скрипнув зубами. Пустяковым ударом его едва с ног не сбила. А он мужик! А Вострикова была девушкой, и...

Господи! Безумие просто какое-то! Что тут у них творится, в этой деревне?!

– Прекратите немедленно! – сверкнула в его сторону синими глазищами девушка и, подсунув голову под руку Бабенко, осторожно потянула его с загородки. – Не видите, что ему плохо, да?! Инфаркта его ждете?! Вы просто чудовище!

– Что? – ахнул Щеголев и чуть за табельным оружием не полез. Еле остановился. – Что ты себе позволяешь, дрянь?! Я тебе... Я вас тут сейчас всех под стражу и...

– Давай, давай, бряцай оружием, воин! – фыркнула Саша, осторожно ведя Бабенко к скамейке возле крыльца. – Воюй с девушками с коллегами своими, в то время когда убийца разгуливает на свободе! Вы еще в горшок писали, пардон, когда Павел Степанович в нашей деревне работать начал участковым. Он нам тут всем и брат, и отец, и учитель. А что касается Таньки Востриковой...

И вот тут они с участковым быстро глянули друг на друга. Молниеносно, секундно и тут же отвернули друг от друга лица. И Щеголев не увидел, нет, он с какой-то странной болезненной судорогой прочувствовал, как из глаз в глаза, из души в душу, из сердца в сердце засквозило благодарственное понимание. Причем сложно было осознать, кто кому больше благодарен.

– Это я ее кормила, Данила Сергеевич, – проговорила Саша Углина и, с облегчением выдохнув, повторила: – Это я носила продукты Таньке ночами. Поэтому меня никто не видел.

Конечно, она врала. Щеголев давно понял, кто помогал погибшей Востриковой. Но доказать он ничего не мог, потому и смолчал сейчас, кивнул, и только.

– Хорошо, пускай будет так. Хоть вы соврали мне, когда я вас допрашивал, – говорил он для Саши, но в упор смотрел на побледневшего Бабенко. – Я спросил, не видели ли вы ее? Что вы мне ответили?

– Что не видела. – Саша невинно подергала плечами, скрылась в доме ненадолго и вернулась оттуда с кружкой ледяной воды. – Она просила никому не говорить, я и не говорила. А зачем? Что бы это изменило для вас? Только все еще больше запутало бы.

– Это было не вам решать! – повысил Щеголев голос, ох, как злили они его все своей непроходимой закостенелой тупостью. – Вполне возможно, что Вострикова была соучастницей убийства вашей матери. И вполне возможно, что убийца избавился от нее, как от нежелательного свидетеля. Теперь что?

Саша не ответила, сосредоточенно помогая напиться Павлу Степановичу. Щеголев видел лишь ее макушку и руки, вцепившиеся в кружку.

– Что у вас с руками? – вдруг переполошился он.

– А что у меня с руками? – Она недоуменно уставилась на кисти, сжала и разжала несколько раз пальцы. – Все вроде бы в порядке.

– У вас сбиты костяшки пальцев, Александра! Откуда эти повреждения? Как объясните?!

– Вот! Я картошку вчера копала, понятно! – обрадованно отозвалась она и склонила голову к участковому, за поддержкой. – Вот, а мы что говорили! Если вы к моим рукам прицепились, то уж Татьяне от тюремной камеры точно было бы не отвертеться. У нее же на лице живого места не было, так мама моя ей отомстила за симпатию этого... козла!

– Не ругайся, дружок, не надо, – слабым голосом произнес Бабенко и попытался встать со скамейки, со второй попытки встал в полный рост, шагнул к Даниле: – Идемте к Хлопову. Не нужно детей терзать, Данила Сергеевич.

– Я никого не терзаю, – огрызнулся он, но за участковым пошел все же, продолжая бубнить тому в затылок: – Вы вообще развели тут богадельню! Институт благородных девиц, понимаешь ли, у них тут! Одна скрывалась три недели со следами травм, нанесенных руками погибшей женщины. Потом убитой уже ее находят. Вторая никак объяснить не может сначала свое отсутствие дома в ночь убийства ее матери. Потом свежие ссадины на руках, появившиеся – факт – минувшей ночью.

– А может, минувшим днем, – не поворачиваясь, произнес Бабенко.

Вроде и возразил, но Данила какую-то нервозную озабоченность в его протесте услыхал. Может, тоже вопросы у него возникли к собственной защитнице. Может, за себя переживал. Щеголев уже нисколько не сомневался, что если Бабенко не сам, то с его благословения кто-то прикармливал скрывающуюся от следствия девушку. Жаль, доказать нельзя, а то бы он...

Дом, в котором поселился Игорь Хлопов, почти не отличался снаружи от прочих других в деревне. Кирпичный, с недавно перекрытой крышей, обновленным штакетником, ухоженным палисадником. Дорожка от калитки к крыльцу выложена тротуарной плиткой. Наличники на окнах аккуратно выкрашены белой краской, красивые шторки за стеклом. По всему видно было, что человек тут поселился на века, а не просто перезимовать.

– Хозяйственный, – невольно вырвалось у Щеголева, когда взгляд его уткнулся в аккуратный оцинкованный бочонок под водосточной трубой.

– Хозяйственный, – отозвался Бабенко, но без особого выражения, и понять, как именно он расценивает трудолюбие нового человека в их селе, было сложно. – Все отремонтировал, огород засадил, хлопочет.

– Один так и живет?

– Ну да. Поначалу словоохотливый был, добродушный. После смерти Маши замкнулся, из дома почти не выходит.

– Так и не выходит никуда?

Раньше Бабенко предоставлял сведения Щеголеву, что поселившийся у них в деревне Игорь Хлопов занимался будто бы предпринимательской деятельностью. Позже сведения эти опроверг. Начал говорить, что тот будто бы переводами с английского деньги себе зарабатывает. Но неуверенно как-то заявлял об этом, пойди пойми эту его неуверенность: осуждение ли это за отсутствие у односельчанина путевого ремесла или отсутствие точных данных.

– Нет, почти не выходит. Так, до магазина и обратно.

– Следили, что ли, за ним, Павел Степанович? – недоверчиво хмыкнул Щеголев и костяшкой пальца постучал в ближайшее от крыльца окошко. – Все-то вы про всех знаете!

– Так тут все на виду, – начал было участковый на энтузиазме, но нарвался на въедливый взгляд коллеги и язык прикусил.

– Вот и я говорю, что у всех на виду удается каким-то невероятным образом прятаться, убивать. Странные вещи у вас тут творятся, очень странные.

– Я приходил к вам с инициативным предложением, Данила Сергеевич, – вскинулся с обидой Бабенко. – Что вы мне посоветовали? Правильно, не путаться под ногами. Вот я и...

– Вот вы и навставляли нам палок в колеса, – буркнул едва слышно Щеголев и чуть громче добавил: – Отомстили, стало быть, так?

Бабенко не ответил, принявшись молотить кулаком в добротную деревянную дверь дома.

Хлопов открыл не сразу. Да и не открыл, если точнее. Зашел со спины и окликнул их.

– Чего не открываешь? – обозлился на него участковый. – Весь кулак обдолбил!

– Так в сарае я, машиной занимаюсь, – неуверенно улыбнулся Хлопов, вытирая ветошью промасленные руки. – Может, получится реанимировать старушку.

– Что за машина? – деловито поинтересовался Щеголев, внимательно рассматривая Игоря.

– Да так, сосед подогнал по дешевке «копейку», у него простояла лет пять. Все равно заржавела бы, а так...

Игорь был хорош. Чрезвычайно хорош для здешних глухих мест. Неудивительно, что местным женщинам приходилось лезть за него в драку. Чуть выше среднего роста, мускулистый, коротко стриженный. Хороший нос, высокие скулы. Красивый рот. Черные глаза смотрели на гостей открыто. Даже горе, в котором он пребывал теперь, – а оно же его терзало, Щеголев помнил, как тот корчился в его кабинете от вопросов про Машу, – даже оно его не портило. Не потушило взгляда, не побило смуглости кожи невзрачной серостью, не надломило линии чувственных губ скорбной дугой.

Хорошо владеет собой, решил тут же Щеголев про себя и тут же сам себя подправил: или ему все по фиг.

– Перейду сразу к делу, Игорь Васильевич, – перехватил инициативу Бабенко, выступая вперед пришлого Щеголева, ничего не смыслящего в жизненных устоях их сельского клана. – Когда вы в последний раз видели гражданку Вострикову?

– Вострикову? – Тот растерянно поводил глазами, так же растерянно улыбнулся. – А кто это Вострикова?

– Танюшка, Танюшка Вострикова, которой ты, Игорек, букет подарил перед Машиной смертью, – осерчал на него за бестолковость Бабенко и забухтел, забухтел: – Фамилии, стало быть, не спрашиваем. Фамилии нам ни к чему! А на кой они фамилии-то, когда букеты даришь...

– Таня! – обрадованно ахнул Хлопов и сунул руки в карманы промасленного комбинезона, давно утратившего цвет от частых стирок. – Понял теперь.

– Понял он! – фыркнул Бабенко. – Хорошо, что понял! Так когда в последний раз видел ее?

– Так это... Тогда и видел, когда цветы дарил.

– А зачем??? – заорал вдруг на него участковый.

– Что зачем? – Хлопов аж попятился от такой неожиданной агрессии со стороны всеобщего заступника.

– Зачем, черт тебя побери, цветы ей дарил! С одной любовь крутил, а цветы другой дарил, зачем, я тебя спрашиваю?!

– Так это... – Он замялся, вздохнул полной грудью, выдохнул с шумом, покачал головой со странной осуждающей улыбкой. То ли себя осуждал, то ли гостей за грубость. – Так она идет по улице, красивая вся такая, улыбается. Честно говорю, мужики, не сдержался. Молодость, она... Она так прекрасна, так завораживает, что не сдержался. Потом уж пожалел. Потом уже подумал, что Маша обидится. А в тот момент ни о чем не думал. Увидал эту кудрявую красотку и не сдержался, подарил букет. Разве это преступление?

– Нет, это не преступление, – не снижая своей сердитости, отозвался Бабенко и резким движением вскинул правую руку, вцепившись пальцами в его комбинезон с левой стороны. – Именно это – не преступление! Но вот Маша узнала, помчалась к Востриковой, они повздорили, и Маша разодрала лицо Таньке в кровь.

Бабенко пропустил мимо ушей, с какой досадливой болью чертыхнулся Игорь, и продолжил ругаться.

– Танька, перепугавшись, что ее сочтут виновницей в Машиной гибели, затаилась и на людях не показывалась. Пряталась, одним словом! А как только царапки ее чуть поджили, она из дома выбралась и...

– И что же? – вежливо поинтересовался Хлопов.

– И тут же попала в руки убийцы, – комкая окончания, невнятно закончил участковый, махнул рукой и снова начал оседать на ступеньки крыльца. – Так-то вот, Игорек... Не видел, говоришь, Танюшки-то, да? Стало быть, не видел...

Игорь ошеломленно водил глазами из стороны в сторону, то на Бабенко глянет и головой помотает, то на Щеголева со смущенной, неверящей улыбкой и снова отрицательно головой из стороны в сторону поведет.

– Да ладно вам! – выдохнул он наконец со странной дрожью в голосе. – Ладно вам врать-то! Кто... Кому она нужна-то! За что?!

– А Машу за что? – тут же отозвался участковый, обхватил голову руками и со стоном изрек: – Именно за что?! Кому они дорогу смогли перебежать, ума не приложу!

Хлопов постоял немного, потом на слабых ногах дошел до ступенек и осел прямо на землю подле ног участкового. Тронул того за колено, чуть сжал. Что-то начал говорить тому быстро и тихо.

Это он солидарность таким образом выражает, подумал Щеголев и решил вмешаться.

– Вижу ваше потрясение, понимаю настроение, заранее приношу свои извинения и тем не менее, – сухим казенным голосом прервал он их шептание. – Вы не могли бы рассказать, чем вы занимались минувшей ночью?

Спросил и сам себе отвесил мысленный подзатыльник.

Конечно, спал, сейчас скажет. И любой, каждый так сказал бы. Чем еще ночью добропорядочному гражданину заниматься. А что Хлопов добропорядочный, утверждал и Бабенко, и односельчане, и запрос, посланный Щеголевым на прежнее место жительства Хлопова в Хабаровск, тоже об этом свидетельствовал.

Не был, не имел, не привлекался. Именно так гласил факсимильный отчет от коллег. Жил тихо, один, работал в автосалоне сначала слесарем, потом инженером. За все время пребывания в Хабаровске ни разу даже штрафа не оплачивал за нарушение правил дорожного движения, потому как их не нарушал. И от соседей бывших отзывы только теплые и замечательные.

И тем не менее!

– Ночью я спал, – не обманул ожиданий Щеголева Игорь. И, едва заметно ухмыльнувшись, воскликнул с фальшивым оживлением: – Спал, не поверите, гражданин начальник.

Это его взбесило. Да так, что аж скулы свело от желания изругаться погромче и позабористее.

Острит? Острит, паскуда! Ишь ты, острить силы имеются. А вот у него – у Щеголева – сил уже просто нет. Он уже просто выдыхается от необходимости проводить каждый выходной в этой деревне, любуясь на остывающие трупы односельчанок этого симпатичного весельчака. У него уже ни острить, ни сострадать, ни любить людей сил не осталось. Да и за что их любить, людей здешних?! За то, что поворачиваются к нему спиной? За то, что отказываются понимать, помогать? За то, что сами не осознают всей серьезности создавшегося положения? А если это не просто сведение счетов, не ревность чья-то, не пьяный угар, не попытка попользоваться молодым красивым телом, а самая настоящая серия?! Что, если это маньяк орудует, а?! Это же все тогда! Это же стопроцентный безнадежный висяк! И мало этого, это вечное, постоянное, напряженное ожидание новой беды! Они этого разве не понимают?

– Верю, отчего же, – едва ощутимо скрипнув зубами, отозвался Данила. – И даже не стану спрашивать, кто может подтвердить этот факт. Хотя и мог бы спросить! Но, учитывая, что живете вы один, Игорь Васильевич, что свадьба ваша не состоялась по причине смерти вашей невесты, спрашивать не стану. Спали вы, стало быть, в одиночестве.

Щеголев с садистским каким-то удовлетворением отметил, как дернулась шея у Хлопова и окаменело красивое лицо. Как медленно сползла с колена участкового его рука и со стиснутым крепко кулаком очутилась в кармане комбинезона. Понаблюдал не без радости, как тот уставился на носы своих рабочих сандалий и рассматривал их бездумно какое-то время, не мигая почти. А крепкая грудь в это время часто вздымалась, в бессильном гневе выталкивая отработанный кислород.

Больно? И замечательно, что больно! Не так уж много времени прошло со дня смерти невесты, чтобы больно быть перестало. Спал он, понимаешь! Спал спокойно и, может, даже без сновидений, когда убийца душил очередную жертву. Почему? Зачем? Бессмысленно все как-то, необъяснимо.

А Игорь спал! Не метался по округе, пытаясь напасть на след преступника, лишившего его счастья. Не пытался его найти, отомстить, сжав крепкими руками его хрящеватое мерзкое горло. Не следил за Машиным домом, с тоской отслеживая свет в ее окнах, чтобы, не дай бог, следом за матерью не пострадала ее дочь, а просто безмятежно спал в своей кровати.

Ну, может, и не совсем безмятежно, но спал ведь! Паточный ублюдок!

Щеголев сплюнул себе под ноги и снова спросил:

– Спали, значит?

– Спал, – угрюмо отозвался тот и глянул на него зверем. – Это преступление?

– Нет, нет, что вы. – Данила замахал на него руками, глупо хихикнул. – Дарить букет посторонней девушке – не преступление, даже если это вызовет волну чьего-то гнева и выльется в нечто большее, чем просто склока. Не преступление спать, когда рядом орудует убийца. И... И все же я спрошу! Кто может подтвердить, Игорь Васильевич, тот факт, что минувшей ночью вы были дома?

– Соседи, – слишком быстро ответил тот.

Хотя у него было время обдумать возможный ответ на вопрос, не прозвучавший до поры. Пока Щеголев ходил вокруг да около, наливаясь желчным раздражением, он вспомнил, обдумал и ответил.

– Это какие такие соседи? – заинтересовался вдруг Бабенко, забыв моментально про нытье с левой стороны груди.

– Так Мишка Никонов, – уверенно вскинул ладонь в сторону соседского дома Хлопов. – Мы с ним допоздна с машиной колупались, потом он ушел, а я домой, поужинал, телевизор посмотрел, Мишка еще позвонил, и...

– Что, снова по телевизору футбол транслировали? – едко поинтересовался Щеголев, вспомнив главный оправдательный козырь Хлопова в ночь убийства его невесты.

– Не смотрел я, что там транслировали, – догадливо ухмыльнулся тот и попенял: – Зря вы, Данила Сергеевич, на меня наезжаете. Если не можете найти убийцу Маши, то я-то тут при чем? Не повезло мне в личной жизни, еще как не повезло, так это мое горе и ничье больше. Почему я должен еще все это выслушивать, не понимаю?! Павел Степанович, вы-то что молчите?

Бабенко и правда удрученно молчал, время от времени потирая левый карман на форменной рубашке. Вгонят его в гроб следом за бабами дела эти здешние сердешные! Давит и давит сердце, хоть в больницу прямо сейчас отправляйся. Все просто бросай к чертовой матери и отправляйся!

А как, с другой стороны, бросить?! Как? У него же дома в столе на листе бумаги главная улика покоится. И он жив не будет, но найдет этот злополучный ботинок с таким вот точно каблуком, след которого четко отпечатался под трупом Танюшки. Если это кто-то из их деревни – найдет непременно. И если даже не из их деревни, то тоже найдет. Потому что он точно знал, в каком направлении искать станет. И Щеголеву об этом не просто намекал, а говорил вполне конкретно, подкрепляя свои слова пускай и пустяшными, но все же фактами.

Мог бы проверить? Мог! И власти у него достаточно в сравнении с ним – с Бабенко. Но не поверил, отослал домой. И что теперь?

– Куда идти изволите? – пожевав беззвучно губами, спросил он с издевкой распарившегося под полуденным солнцем Щеголева после того, как они ушли от Игоря. – К библиотекарю пойдем?

– Нет, – буркнул Данила, расценив по-своему издевательский тон участкового.

Ишь, старый хрыч, насмехается над ним. Власть его берет под сомнение. Вот, мол, как с ним жители деревни разговаривают, и воды готовы подать, и чуть не на руках носят, и по коленке поглаживают, ободряя, успокаивая. А на Щеголева, невзирая на его начальствующее положение, плевать они хотели. И головы в его сторону не повернут, коли Бабенко не прикажет. И напиться не предложат.

Чужой он тут! И все они тут чужие. Интересно, что Толику удалось вытянуть из томного библиотекаря, безнадежно влюбленного в Марию Углину и теперь безутешно ее оплакивающего?

А Толик уже суетился вокруг машины, на которой они прибыли. И по всему было видно, он готов свернуть все их разыскные действия и уехать в город.

– Что у тебя? – деловито осведомился он у Щеголева.

– Да ничего, – пожал тот плечами. – Говорили с дочерью погибшей три недели назад женщины. С женихом женщины.

– И?

– Да ничего. Один спал, перед этим с соседом ремонтом машины занимался.

– А спал ли? И дома ли был?

– Так сосед звонил ему, говорили они по телефону.

– А дочь Углиной? Саша, кажется?

– Саша, Саша, – со злобной гримасой покивал Данила. – Там все в полном порядке! Убитую видела, может, за час до смерти, может, и того меньше. Ужином ее кормила. Вообще утверждает, что это она ее кормила все три недели.

– Иди ты! – ахнул ошеломленный Толик. – И что потом? Что после ужина?

– А ничего. Ушла, говорит, от нее.

– И ты... Ты ее не задержал?! – Толик обескураженно почесал затылок. – Хотя за что? Убить она вряд ли смогла бы. Наш эксперт даже без вскрытия утверждает, что это дело рук мужчины.

– И я о том же. – Щеголев из-за его плеча глянул в распахнутый зев милицейской машины. – А кто это у тебя там маячит? Кого решил прихватить?

– Библиотекаря! Его, сердешного.

– С чего это?

Данила подошел поближе, уставился на мужика, съежившегося на сиденье в углу.

На вид лет пятьдесят, хотя он точно знал, что этому воздыхателю не более сорока. Всклокоченный, небритый. Глаза мутные, припухшие. Неопрятные мятые брюки без ремня. Футболка с большой дыркой по пройме. Сандалии на босу ногу. И стойкий, густой запах перегара.

– Красавец... – помотал головой Данила. – Все провоняем теперь, пока доедем. Вызвал бы в понедельник и...

– Так он сам напросился, – пожал плечами Толик.

– То есть?!

– Хочу, говорит, во всем сознаться. В чем, спрашиваю? В возможном убийстве Марии Углиной.

– Оп-па! – ахнул Данила и снова уставился на скорчившегося на сиденье тщедушного мужика. – Так прямо и сказал? Оговор?

– Хрен его знает, Данила. – Толик нервно глянул на часы. – Хочет человек сотрудничать со следствием... Заметь, первый из этого поселения! Почему нет? К тому же царапину нам продемонстрировал через весь бок. Утверждает, что это Маша его расцарапала тем вечером. Ссорились они будто на берегу пруда, где он ее нашел.

– Нашел?

– Ну да, утверждает, что в тот вечер напился и пошел ее искать. Видел издали, как она в дом к Татьяне Востриковой зашла со стороны огородов, как потом оттуда почти бегом выскочила. И рванула куда-то в сторону от ненавистного ему дома. Как будто к себе.

– Надо понимать, речь идет о доме Игоря Хлопова? – обратился уже к самому Владимиру Щеголев.

Тот молча кивнул, не поднимая глаз, все время сосредоточенно рассматривая что-то под своими ногами. Рассматривать там было ровным счетом нечего. Пол был чисто выметен перед самым отъездом. Да и мусорить тут водитель не особо позволял. Курить не разрешал, плевать себе под ноги тем более. Так что нечего, кроме хаотичного узора на резиновом автомобильном коврике, Владимиру было рассматривать.

– Так вот, когда Маша прошла мимо проулка, где живет Хлопов, наш герой-любовник отважился за ней последовать. И обнаружил ее в диком душевном смятении на берегу пруда.

– Это он так сказал про дикое душевное смятение или уже ты упражняешься? – ухмыльнулся Данила, выгибая спину, рубашка промокла от пота и липла к телу, и ничего так не хотелось теперь, как очутиться дома и забраться в ванну.

– Он. Он, книголюб наш несчастный. Будто по писаному строчил. – Толик глянул на тщедушную фигуру, замершую в горестной позе в глубине машины, и покачал головой. – Даже жаль его, честное слово. Интеллигентный такой, спокойный...

– Ладно, лирику оставь на потом. Что было после душевного смятения?

– А повздорили они, как утверждает наш воздыхатель. Он будто приставать к ней начал. Никогда, мол, не осмеливался, а тут позволил себе вольность ухватить Марию за грудь!

– Вот это да! – ахнул с притворным осуждением Щеголев и поразился тому, с какой болью тут же сверкнули в его сторону глаза библиотекаря. – Как же это вы, Владимир, осмелиться могли?

– Водка... – едва слышно отозвался тот после трехминутной тишины. – Все она, подлая! Я бы Машу никогда... А тут она такая... Такая красивая, такая желанная и... не моя! Я и полез к ней...

– И что дальше?

Теперь Данила говорил уже непосредственно с ним, оставив Толика без внимания. И чтобы тот вдруг не обиделся, сунул ему пластиковый контейнер с сыром и колбасой. Пусть занимается. У самого Данилы аппетита не было совсем.

– Она сильно рассердилась, накричала на меня, но я не остановился. Я продолжил... – На последних словах тот почти сипел. – Я продолжил к ней лезть, пытался уговорить ее бросить этого...

– Игоря?

– Да, его! Но она только посмеялась. Назвала меня... каким-то нехорошим словом, я не помню. Я простил бы, будь я трезв, но водка... Эта подлая что-то сделала со мной не то! – Он вскинул голову и замотал ею из стороны в сторону, с испугом уточняя: – Это я про водку, не про Машу!

– Да понял я, что было дальше?

– Я... – его и без того узкие плечи сжались еще больше, подбородок упал на грудь. – Я полез к ней под юбку! Какая грязь, господи! Как же так можно?

– И что дальше? – поторопил его Данила.

– Она расцарапала меня! Мне сделалось больно и...

– И?

– И все, потом провал! Я ничего не помню! Но, наверное, это я убил ее, потому что больше некому! Я сознаться хочу, и все. Простите, у меня очень болит голова. И свет, очень яркий свет. Вы не могли бы прикрыть дверь?

Данила безропотно повиновался просьбе, привалился спиной к пыльной дверце и задумался.

Он уже и не знал теперь, радоваться ему или повременить пока. Кажется, убийцу Углиной Марии они нашли. Правильнее, он сам нашелся, решив заговорить. Когда, помнится, его вызывали в отдел, он не был столь словоохотлив и на все вопросы отвечал одним коротким словом: спал. Напился и спал. Что тут можно добавить?

Приезжал он пару раз, и оба раза вместе с участковым. Тот его в кабинет едва не под руку вводил, опекал всячески и подбадривал. Сегодня вот упустил из вида своего подопечного, и тот неожиданно для всех раскрыл рот, разоткровенничался, устав мучиться в одиночку, и...

А вдруг это не он?! Он же ничего не помнит! Вдруг оговорит себя, сядет в тюрьму и загнется там, ведь сто процентов не выйдет оттуда, срок-то получит внушительный. Будет нести наказание за то, чего не совершал и на что никогда бы не осмелился, будет сносить унижения, а настоящий убийца будет преспокойно жить и, возможно, станет плодить новых жертв.

– Эй, послушайте.

Щеголев резким движением снова распахнул дверцу и попятился, слова завязли в горле.

Не от перегара, с трудом выталкиваемого легкими несчастного библиотекаря, хотя вонь в салоне стояла непереносимая. А оттого, что увидел.

Библиотекарь теперь сидел несколько иначе. Он сидел так, что голову каким-то невероятным образом сумел зажать коленями. Да, как раз прямо его виски сжимались его коленками, обтянутыми грязными помятыми штанами. Его лопатки торчали острыми скобами, выпирающие звенья позвоночника можно было без труда сосчитать даже в полумраке кабины милицейского «уазика». Так мало загадочной позы, тело его при этом странным образом извивалось и подрагивало.

– Эй, ты чего?! – перепугался Данила и полез внутрь, схватил библиотекаря за плечи и с силой рванул кверху, разворачивая на себя. – Ты чего тут задумал, задушиться, что ли, коленками хочешь?!

Владимир охнул и ослаб как-то сразу в его руках. Лицо было мокрым от слез.

– Нет, что вы, – воскликнул он невнятно. – Зачем мне? Я же сам... Мне просто... Мне просто больно! Больно и страшно от того, что я совершил.

– Совершил он... – ворчливо отозвался Данила, внимательнее присматриваясь к заявителю.

Слишком худосочен, слишком слаб, мышечной массы никакой, кисти рук безвольные, запястья, как у девушки, – тонкие с острыми шишечками суставов. Мог или нет этот дрыч задушить молодую здоровую женщину, которая успела ему так бок расцарапать за одно то, что он ей под юбку полез, что тот до сих пор не заживет никак? Кто знает, кто знает, что сотворила с ним слепая ревность и неудовлетворенное желание, изрядно сдобренное водкой. Экспертиза покажет.

– Ладно, успокаивайся давай. Может... – Данила беспомощно оглянулся на проем автомобильной двери. – Может, тебе воды, а?

– Нет, нет, не надо. Все в порядке.

– Ну, смотри.

Он, пятясь, выбрался из машины, отряхнул руки и штаны – когда лез внутрь, задел ступеньку. Снова прикрыл дверь, оставляя библиотекаря наедине с его совестью. Огляделся. Толик стоял чуть поодаль, с явным удовольствием уминая колбасу и сыр из пластикового контейнера. Отвлечь его теперь будет сложно. И все же Данила подошел к нему:

– А что он про погибшую девушку говорит?

– Это про которую? – с набитым ртом поинтересовался Толик и тут же убрал контейнер с колбасой за спину. – Ты небось не хочешь, а я только-только насыщаться начал, не дам!

– Да и не надо. Что, спрашиваю, библиотекарь говорит про погибшую Вострикову? Алиби у него на ночь минувшую имеется или нет? Если он сознается в убийстве Марии Углиной, может, он, разохотившись...

– И это убийство на себя повесит? – округлил глаза Толик и заржал, роняя вокруг себя крошки. – Ты красавец, Данила, скажу я!

– И чего ржешь-то? Почерк-то один!

– Ага. – Толик скроил скептическую рожу, начал дожевывать, яростно работая челюстями. – Так всех удушенных можно под одну дуду закроить. Нет, милый, девку он на себя не берет. Говорит, вчера с обеда проспался и дом начал в порядок приводить. Чистота в самом деле невероятная. У меня дома и то не всегда так. Убрал, говорит, потом сходил за бутылкой, закуски в магазине прихватил. Выпил, как положено, четыреста граммов.

– А почему именно четыреста-то?

– А сто граммов на утро всегда оставляет, привычке он не изменил и на этот раз. Когда мы ввалились, он как раз закусывал, – пояснил Толик, сунул в рот последний кусок сыра, закрыл контейнер пластиковой крышечкой, пришлепнул ладонью, чтобы пазы сошлись, протянул Даниле. – На, спасибо, что помереть не дал. С постели же подняли, суббота же!.. А насчет девки ты не парься особо, может, отпечатки какие будут. У нее кофточка на «молнии» как раз под горло почти была застегнута, наш умный эксперт говорит, мог немножко полапать убийца «молнию».

– Если не в перчатках был.

– Если не в перчатках был, – миролюбиво подхватил Толик, поднял голову, сощурился на солнце, произнес мечтательно: – Сейчас бы на песочке на бережку поваляться, да, коллега?

– Может быть. Слушай, – вдруг вспомнил Данила про то, что его беспокоило сначала неосознанно. – А что он говорит про безделушку ту золотую?

– Какую безделушку? – Толик сонно поводил глазами. – Ты о чем? Не понял?

– У Марии Углиной в руке был зажат некий предмет, эксперты подтвердили, что золотой. Причем золото весьма высокой пробы, только все никак не определят, что это конкретно за изделие. Будто бы фрагмент чего-то, то ли броши, то ли серьги.

– А-а, вон ты о чем! Нет, не спрашивал. А зачем вообще? Да и откуда у нищего библиотекаря золотая цацка, причем весьма высокой пробы! – передразнил Толик манеру изъясняться их главного криминалиста Волина. – К тому же фрагмент брошки или серьги! Это скорее она, когда своей сопернице лицо когтями расписывала, безделушку эту и позаимствовала. В вещах убитой нужно искать это украшение, а не у библиотекаря обдолбанного. Как думаешь, до суда дотянет...

В вещах убитой Тани Востриковой никаких золотых украшений найдено не было. Все, что нашли, – это золотой крест на золотой цепочке, спрятанный в маленькой шкатулке среди наволочек в верхнем ящике комода. Все, больше ничего. И в ушах убитой не было серег, и колец на пальцах, и браслетов.

– Не было у нее ничего, – обронил Бабенко, выходя на крыльцо следом за Щеголевым из дома убитой. – Откуда у нее золоту взяться? Сиротствовала она. Помогали всей деревней кто чем мог.

– Да уж вижу! – зло фыркнул Данила, глянув на участкового остро, с осуждением. – Вы все тут помогаете друг другу! А может... Может, было у нее что-то, что она никому не показывала и носить не носила? Просто прятала где-то, а надевала лишь дома, перед зеркалом поскакать, а? А тут Углина к ней ввалилась, они подрались, так с ее шеи сорвала и...

– Не ее это вещь в Машкиной руке была зажата, – перебил его Бабенко, вдруг подхватил под локоток и увлек подальше от опергруппы, уже засобиравшейся уезжать. – Ты ведь умный малый, Данила Сергеевич. Ты все правильно тут про нас понял, и про Таню, и про Сашку, и про меня.

– И что я понял? – Данила с силой выдернул свою руку из жарких пальцев Павла Степановича, сделал два предупредительных шага назад.

Чего это он удумал? К чему этот заговорщический тон? К чему это уединение? Вот уж кем он не желал быть, так это его соучастником! Мало ли до чего он додумался, мало ли о чем догадался! Он никак не дал понять, что готов проявить снисходительное понимание и все такое. Либо пускай официально все на бумаге излагает, либо пусть катится к черту со своим знанием здешних порядков и душ местного населения.

– Понял ты, что это мы... Что это я... – глянув в свирепое лицо Щеголева, Бабенко осекся и закончил совсем не так, как хотел: – Говорила с ней Саша вчера и спрашивала про золотую вещицу. Не знаешь, мол, откуда она у матери взялась? Та в непонятках. Нет, сказала, что не знает.

– Она могла соврать! – излишне резко, излишне грубо прервал он участкового. – Она могла...

– Да не могла, не могла, что ты заладил, в самом деле! – Потная пятерня Бабенко снова сдавила левый локоть и принялась слегка поглаживать. Лицо его болезненно сморщилось. – Что ты всех на один аршин меряешь-то?! Все у тебя вруны, все воры, все убийцы! Завелась в стаде нашем одна поганая овца, что поделать! Это же не значит, что... А, да что я тебе говорю, ты уже все решил для себя! Сейчас Володька вам все подпишет, можете под шумок ему еще чего-нибудь для раскрываемости подсунуть. Он и это возьмет на себя. А он ведь... А он ведь не убивал, Данила Сергеевич. Придумал он все, книголюб несчастный. И думается мне, что ты об этом догадываешься. Да вот только молчать станешь о своих догадках-то, потому что невыгодно это тебе...

Он смотрел минут пять в сгорбленную спину участкового. Все смотрел и смотрел. Пока тот шел от дома Востриковой по улице к магазину, потом от магазина к проулку, смотрел, как тот потом сворачивает к себе. И не то чтобы жалко ему сделалось этого пожилого дядьку, надсадно рвущего душу за своих сельчан и пытающегося защитить их всеми возможными и невозможными способами, иногда даже идущими вразрез с их общими интересами. Но что-то похожее на уважение шевельнулось в душе Данилы Щеголева.

Время покажет, одернул он тут же самого себя. Кто из них прав, кто виноват, кто милосерден, кто жесток, время покажет.

Бабенко – с его всепоглощающей любовью к землякам и желанием оградить их от беды и неприятностей порой даже противоправными действиями или он – стоящий на страже законности и не позволяющий случаться этим самым противоправным действиям, как бы банально это ни звучало, вынужденный гасить в себе порой и жалость, и сострадание.

Ничто из перечисленного – ни жалость, ни сострадание не способно оправдать жестокости убийства. Ничто!

Глава 10

Он все же съездил на шашлыки с Ленкой. И новый гриль ему попробовать удалось, и мясо получилось на нем сочным и нежным, как и обещано было в инструкции по применению.

Жара немного ослабла, и в тени на берегу огромной лужи, которую местные гордо именовали озером, было очень комфортно. Он даже какие-то удочки, в спешке сдернутые с антресолей, забросил в воду. Правда, тут же забыл о них, занявшись углями. Лена без его помощи разложила складной столик со стульями. Принялась резать овощи для салата. Что-то тихонько мурлыкала себе под нос, безмятежно улыбалась каким-то своим мыслям и все время смотрела на него. Хорошо смотрела, с прежней нежностью, теплом. Ничего недосказанного не осталось в ее милых глазах, ничего невыясненного. Все прямо и открыто. Он ее муж, и она его очень любит.

Данила вздыхал и отворачивался, чтобы не тревожить ее своим раздражением, которое он старательно прятал за суетой.

Он даже немного завидовал Леночке. Все у нее просто и замечательно. Любимый человек рядом. Воскресный день удался. Погода потрясающая. Место пустынное. Посторонние вниманием не докучают. Что еще надо для удачного выходного дня?

Он так не мог. Старался, правда, но не получалось. Из головы не шло вчерашнее убийство деревенской девчонки, непонятно кому перешедшей дорогу. Он даже с Толиком повздорить вчера ухитрился, это когда они уже в отдел вернулись.

– А вдруг это не он, Толян? – Данила как раз достал из своего сейфа папку с делом и рассматривал фотографии той самой золотой безделушки, что была зажата в руке убитой.

– Так сознался же человек, чего огород городить! – Тот начал кипятиться с первых аккордов, понимая, куда Щеголев начнет клонить. – Давай еще маньяка придумаем себе на голову! И что будет?

– Что?

– Поселишься в том районе и будешь вахту нести в засаде денно и нощно! На заднице мозоль вырастет, как у мартышки, прежде чем тебе удастся кого-нибудь поймать. Оно тебе надо?! А Ленке твоей надо?! И найти никого не найдем, и...

Это вот незаконченное предложение, оборвавшееся союзом, мгновенно отрезвило Данилу. Конечно, Толик прав. Если они сейчас озвучат версию о маньяке, орудующем в окрестностях той самой деревни, и станут на ней настаивать, на уши поставят весь отдел. Информация запросто просочится в средства массовой информации, что посеет панику среди населения. Высшие эшелоны местной власти обеспокоятся, станут требовать ежедневного отчета. Им ни днем, ни ночью покоя не станет.

Да и не позволят им ее озвучить – версию с маньяком, если готовый подозреваемый есть. Который к тому же написал явку с повинной. Он наверняка и девушку задушил минувшей ночью. Толян вон как в этом уверен на все сто. А что не сознается пока Володя-библиотекарь, так по причине того, что не помнит ничего. И это вопрос времени. В убийстве Марии Углиной он тоже не сразу сознался. Не помнил потому что ни черта. Может, события и пятничного вечера из его башки так же вылетели вместе с похмельными парами. Чуть посидит без спиртного, станет вспоминать, глядишь...

Не вспомнил! Не вспомнил Владимир о трагических событиях минувшей пятницы ни в понедельник, ни во вторник со средой.

– Дома я был! – настаивал он, поворачивая поочередно к каждому бледное до синевы лицо с трясущимся ртом. – Если в случае с Машей я виновен, то здесь – грех на душу брать не стану! Не я это!!! Я даже из дома не выбирался после того, как с магазина пришел.

– Точно? – шипел в его сторону неверящий Толик.

Он уже поторопился и успел доложить начальству, что ситуация с убийствами в районе разрешилась, убийца под замком, ни о какой серии и речи быть не может. Стопроцентная явка с повинной. Можно докладывать наверх, что все в порядке. И тут такая ерунда! Артачится убийца и брать на себя второе убийство не собирается.

– Точно, – настаивал Владимир, неловко складывая ладонь к ладони и зажимая их мосластыми коленками. – Если в смерти Маши я виноват, то Танюшку я не убивал! Я ее вообще давно уже не встречал. Все говорили, что она уехала в город. И тут это...

– Помнится, в прошлые ваши визиты вы себя и в смерти Углиной не признавали виновным, – напомнил Толик.

Желваки ходили у него на щеках под смуглой кожей с такой силой и интенсивностью, что казалось, еще немного, и вылезут наружу, распоров изнутри тонкие лицевые перегородки. Он не мог простить этому загнивающему интеллигенту такого провала, не мог простить самому себе излишней торопливости и даже Щеголева пытался обвинять в том, что тот его не поддерживает теперь и отмалчивается. Сидит себе в сторонке, бумагами какими-то поигрывает и молчит.

Конечно! Он изначально был с ним не согласен! Конечно, пытался что-то возражать. И говорил напрямую, что признание библиотекаря запросто может оказаться оговором. Мучился человек виной, мучился да и решил наказать себя таким вот своеобразным способом. А потом возьмет и в канун суда пойдет на попятный. А то и в зале суда от всего открестится. И адвокату разметать их косвенные улики – раз плюнуть. Главный козырь у всех у них – это временная амнезия сознавшегося в убийстве Владимира, вызванная алкогольным опьянением. Что-то он помнил, что-то нет. Как домогался любимой женщины – помнил. Как душил ее – нет. Почему решил, что именно он это сделал? Так кому еще было? Они же были одни на берегу...

– Про Машу ничего не могу сказать. Тут есть моя вина, – неуверенно в который раз пробормотал библиотекарь, глянул в замешательстве на притихшего Данилу и дернул подбородком, будто искал у него ответа или поддержки. – Или не то что-то я говорю, да?

– Да что ты будешь делать! – заорал Толик и начал скакать по кабинету, высоко вскидывая ноги в смешных рыжих сандалиях, надетых на ярко-голубые носки. – Ты чего тут теперь вопросы нам задаешь?! Это мы, мы должны тебе вопросы задавать, а ты отвечать должен!

– Я готов! – испуганно выпрямил согбенную, обтянутую истлевшей от времени грязной футболкой, спину Владимир. – Я на все вопросы отвечу. Но только... Только Таню я не убивал. Я это помню отчетливо. Я был дома в тот вечер и всю ночь. Спал я...

Данила устал слушать, как уговаривает Толик сознаться несчастного еще в одном убийстве, и решил вмешаться.

– Вот этот предмет вам знаком? – Он швырнул на коленки библиотекарю цветную фотографию, на которой крупным планом была заснята странная запятая из золота высокой пробы, как утверждали эксперты.

– А что это? – Владимир осторожно взял в руки фотографию, будто не предмет, запечатленный на ней, а сама она была вылита из чистейшего дорогого металла.

– Это золотая безделушка, – небрежно обронил Толик, подсел поближе к допрашиваемому и согнул спину так, чтобы суметь заглянуть тому в глаза. – Возможно, когда-то принадлежала вам.

– Нет! – испуганно отпрянул библиотекарь и попытался вернуть снимок, но руки за ним никто не протянул, и ему пришлось удерживать его двумя пальцами в вытянутой руке. – Это мне никогда не принадлежало!

– Может, жене вашей бывшей или вашей бабушке, – предположил со злой улыбкой Толик.

– Я не был женат. И вам это известно, – со странным укором поправил его Владимир. – А бабушка моя была простым бухгалтером при сельской администрации.

– И что же, золотых украшений не имела? – не поверил уже Данила.

Даже его матушка не брезговала побаловать себя время от времени какой-нибудь цацкой, выпросив ее себе в подарок к какому-нибудь юбилею. Кулончик там с рубином, браслет серебряный с жемчугом. Пары три сережек.

– Имела что-то, я в ее вещах не рылся, – оскорбившись, вскинул Владимир подбородок. – Все досталось ее дочери, моей тетке. Она старше моей матушки была, ей по наследству и перешло.

– И к вашим рукам ничего не прилипло? – противничал Толик и щелкнул щелбаном по фотографии. – Вот эта безделица, к примеру?

– Да о чем вы, господа, говорите?! То, что имела моя бабушка, было грошовым, пускай даже и золотым. А это... – он вдруг снова принялся рассматривать снимок, близко поднеся его к глазам. – Не берусь утверждать, но это должен быть элемент какого-то дорогого украшения. Причем старинного. Вот посмотрите, каким образом крепится камень... Видите? Теперешние ювелиры не прибегают к такой технике. Теперешние ювелиры...

Им пришлось выслушать получасовую лекцию о современных методах огранки некоторых камней, методах, к которым прибегают ювелиры, укрепляя камни в украшениях. Потом подробно узнать о литературных источниках, из которых Владимиром были почерпнуты эти знания. Толик при этом смотрел на библиотекаря так, будто собирался вот-вот задушить его, как тот свою жертву. Данила слушал внимательно и не без удовольствия.

– То есть вы хотите сказать, что эта штуковина, – он тоже щелкнул пальцами по фотографии, – старинная и весьма дорогая?

– Несомненно! – распрямил Владимир спину.

Возможность говорить о чем-то еще, кроме убийств, немного отвлекла и увлекла его. Он снова очутился в привычном славном мире среди высоких, под потолок стеллажей, уставленных книгами. Снова услышал таинственный шорох страниц, сдвигаемых его осторожными пальцами. Он точно помнил, где именно он прочел про современную технику огранки драгоценных камней. И помнил, в каком издании читал о старинных украшениях, поименно помнил всех знаменитых ювелиров прошлого. Конечно, он не был знатоком настолько, чтобы навскидку, по фотографии определить, к какому точно украшению принадлежал этот крохотный фрагмент с фотографии и кто это украшение сделал, но что эта штучка являлась частью чего-то дорогого и старинного – Володя был уверен.

Он говорил долго, пространно и увлеченно. Он почти забыл, зачем он здесь. Вспомнив, замолчал внезапно, будто неожиданно разучился говорить. Уставил глаза в пол и даже не заметил, что выпустил фотографию из пальцев.

Он все время не мог понять, что хотят от него эти двое? Причем один из них почти все время молчал и смотрел в его сторону со странным, непонятным Володе сочувствием. Второй без конца наседал и навязывал ему какие-то нелепые идеи, или это называлось у них версиями?

Потом еще были какие-то люди из прокуратуры. Те тоже без конца спрашивали его и спрашивали. И важный напыщенный следователь. Тот все время что-то бубнил невнятное об уликах, свидетелях, которых ему не представили. И при этом смотрел на Владимира с осуждением. Будто он был виноват не в том, что убил, а в том, что сделал это очень незаметно и тихо. Так, что его никто не видел и не слышал. И каждый раз, когда он прощался с ним в допросной, он просил его вспомнить что-нибудь еще. Что-нибудь такое, что способно было бы пролить свет...

А света для него лично уже не будет никогда! Весь мир, все краски мира, все его оттенки и полутона померкли три с лишним недели назад, когда не стало Маши. И ничто уже и никогда не забрезжит в конце длинного, узкого, черного тоннеля, в котором он теперь существовал и по которому, по слухам, следовало стремительно двигаться.

Он не станет двигаться, он не хочет, чтобы брезжил какой-то свет или даже слабый намек на его присутствие. Он хочет, чтобы было сыро, темно, холодно и страшно, как ей... там. Он помнил, каким ужасом был охвачен, когда ее опускали... туда. Какой противной казалась ему земля, каким мерзкими были комья, которые он хотел размять в руке, чтобы бросить ей вслед. Ничего не вышло. Земля не рассыпалась, она прессовалась в большой липкий ком, запустить который вниз было кощунственно, было ужасно...

Он уже ругал себя за болтливость. И чего это на него нашло?! Зачем?! Что снова пытаются узнать от него эти двое? Или они тоже надеются пролить какой-то свет на то, что произошло?

Нет! Этого не нужно делать!!! Не этого он хотел! Никакого света, никакого прозрения! Боль, ломки, холод, страх, пускай даже будут и унижения. Вот то, чего он хотел. Именно так он стремился наказать себя. И помощников по его спасению ему не надо.

– Что вы сказали? – не понял Щеголев.

– Я устал. Я хочу в камеру, – побелевшими губами обронил Володя и начал подниматься со стула. – Я прошу вас... Оставьте меня в покое! Я же сказал вам, что это я виноват в ее смерти, я! Не трогайте меня больше, я вас прошу...

После того как его увели, они молчали. Долгие десять минут в их кабинете висела угнетающая тишина, нарушить которую не решался никто из них. Наконец, хмыкнув с деланой веселостью, Толик произнес:

– Слушай, а чего ты вообще прицепился к этой золотой завитушке?

– Не понял! – вытаращился Данила и пальцем у виска крутанул. – Совсем, что ли! Эта золотая хрень была зажата в руке убитой!

– И что?!

– Да ничего! Это же очевидно, что она ее сорвала с того, кто напал на нее!

– Ну! Получается, что с Востриковой! С ней же она подралась незадолго до смерти.

– Участковый утверждает, что у Востриковой не было ничего похожего. Кроме креста золотого на цепочке – ни единого украшения. Крест с цепочкой, кстати, был нами обнаружен. И больше ничего! Ни на самой Востриковой, ни в ее доме. Ни следа. Значит...

– Да ничего это не значит, Данила, – разозлился Толик, задвигав ногами так, что от его ботинок в разные стороны по линолеуму расползлись черные следы. – Она могла, уже упав, из травы эту вещицу зацепить. Ее могли в руку ей сунуть уже после смерти.

– Зачем?!

– Затем, чтобы навести нас на ложный след, к примеру.

– Кому нас наводить, если сознавшийся в ее убийстве библиотекарь эту ерунду в глаза не видел, а? – Щеголев глянул многозначительно в сторону коллеги. – Понимаешь, куда я клоню?

– Нет, – настырно замотал тот головой.

– К тому, что налицо противоречия, коллега. И ты только что сам их вслух озвучил.

– То есть?!

– То есть ты говоришь, что тот, кто ее убил, мог ей в руку сунуть эту безделушку с тем, чтобы навести нас на ложный след, так сказал?

– Приблизительно.

– И получается, что проделать это мог только Владимир, раз он и есть убийца. А он вещицы этой не узнал. И что выходит?

– Если Владимир этого не делал и у Востриковой ничего похожего в доме и на ней не нашли, то... Выходит тогда, что убитая подобрала ее с земли.

– Промашечка получается, коллега, – ядовито улыбнулся Данила. – Вокруг убитой трава, так? Так! Если бы, судорожно хватая пальцами вокруг себя, Углина выцарапала эту ерундовину с земли, то вместе с ней она стопроцентно зацепила бы пучок травы, и уж под ногтями-то у нее точно зелено было бы. А так ведь нет ничего. Ничего, кроме частиц кожи. Ее уложили на траву уже мертвую, Толик. Так же, как и в случае с этой девушкой. Эту вообще убили без особых проблем. Она даже не сопротивлялась, получается. Даже трава не примята! Будто в воздух ее поднял, задушил и уложил потом. Сволочь...

– Думаешь, библиотекарь оговорил себя? – сник Толик, нахохлился и смотрел теперь на Щеголева с явным неудовольствием. – А я уже отчитаться успел. Уже следаки вовсю работают.

– Вот пускай они и работают. И у тебя не должно быть никаких угрызений совести, раз человек явку написал. Просто... Просто не дает мне покоя эта деревня, вместе с участковым их. Это ведь... Это ведь он прикармливал девчонку, заставив прятаться в доме, пока лицо не заживет.

– Да ладно! – Толик аж с места подскочил, оттянув воротник на рубашке так, что отлетела верхняя пуговица. – Как это так, Данила??? Он что... против нас, получается?!

– Черт его знает, что получается. С одной стороны, он ее будто бы защищал. Сирота, говорит, заступиться некому, на нары загремит, уже никогда не очиститься ей потом.

– А он защитил!!! Вот урод! Да его привлечь надо! – раскипятился Толик и тут же полез под стол за оторванной пуговицей.

Уже сидя под столом, шаря по пыльному линолеуму, он с тоской прогундосил, что теперь Тамарка съест его за эту оторванную пуговицу. Что придумает не пойми что про страстную любовницу, про случайную встречу. И ведь повода не дает ей никогда, а она все равно сочиняет небылицы про своего мужа и его многочисленных любовниц. Задержался на работе – был на свидании. Чехол на заднем сиденье машины чуть сдвинут, непременно чей-то чужой зад по нему елозил, и непременно женский.

Теперь вот эта пуговица еще. Стопроцентно скандал на вечер обеспечен.

– Тяжело тебе с ней, – хмыкнул Данила, со сладкой негой в сердце вспомнив свою Леночку. – Ревнивая?

– Еще какая, – с красным от натуги и злости лицом Толик выбрался из-под стола, обдул найденную пуговицу, повертел ее в руках. – Может, к девчонкам из секретариата обратиться, а? Пришьют, и делов-то, как считаешь?

– Я считаю... – Данила вдруг развернулся к сейфу, открыл его и, порывшись в папках, вытащил файл с парой машинописных листков. – Слушай, я тут вдруг вспомнил.

– О чем?

– Ко мне после убийства Углиной является однажды Бабенко Павел Степанович и заявляет, что знает, кто стоит за убийством их односельчанки. Убедительно так говорит, доводы приводит.

– Да ну! Ну-ка, ну-ка, дай взглянуть.

Толик потянулся к файлу, но Данила резко убрал его себе за спину.

– Тут совсем не то. Тут развод чистой воды.

– Не понял!

– Здесь... – Данила тряхнул бумагами. – Развод чистой воды. И подготовил его наш замороченный участковый.

– И кого он разводить пытался?

– По его мнению, соучастницу убийства Марии Углиной – секретаршу их местной школы.

– Оп-па! А с чего такая убежденность, что она соучастница? Она что, проявила себя как-то? Или...

– Или! – поднял палец кверху Данила. – Она, со слов Бабенко Павла Степановича, является любовницей одного весьма интересного господина.

– Игоря, что ли, этого, как его, Хлопова?

– Да при чем тут Хлопов?! – досадливо поморщился Данила, швырнул файл на стол, откинулся на спинку стула. – И с чего ты вдруг о нем?

– Ну... Не знаю, вокруг него там любовные страсти кипят.

– А ты его видел? Видел! Хорош же, ну!.. Как тут страстям не разгореться, если в радиусе ста километров больше никого путевого. Нет, коллега, речь идет не об их односельчанине. А о жителе соседнего села. Бегала в то соседнее село наша секретарша Лялечка неоднократно. И неоднократно был замечен ее контакт с этим весьма интересным господином. Причем все указывало на то, что их отношения давно перешли из разряда дружеских в нечто большее.

– И чем же интересен сей господин?

Толик снова сделал попытку дотянуться до бумаг, спрятанных в файл, но Данила снова ловко смахнул их со стола и спрятал себе за спину.

– А господин этот интересен тем, что ранее был неоднократно судим. И если честно, то судимостей у него, как блох на бродячей собаке. Правда, сидел он в основном за грабеж, но ведь никогда не поздно переквалифицироваться, так?

Данила замолчал, давая возможность Толику переварить услышанное. Но молчал он как-то не так, с каким-то странным значением. То ли вопросов от него наводящих ждал. То ли сам в процессе рассказа до чего-то пытался додуматься.

– Если сидел, значит, сразу и убил? – не разочаровал его Толик, сказав именно то, что от него и ожидалось. – Так можно за шиворот всех ранее осужденных трепать и выбивать из них признательные показания. А вдруг расколется? Нет, брат Щеголев, эта версия твоего Бабенко не прокатывает. Да и что там на их две деревни всего один ранее судимый? Наверняка, если покопаться, еще можно пару-тройку отыскать.

– Можно, не спорю. Но вот тех, кто ранее ограбил одного весьма известного антиквара и скрыл потом от следствия все награбленное – больше нет. Один он такой – Георгий Иванович Степушкин. Один-разъединый не только на их две деревни, но и на весь район, а если покопаться, то и на всю область!

– То есть ты хочешь сказать... – Толик растерянно заморгал, потом с грохотом поставил локти на стол и впился пятернями в волосы, посмотрев на Щеголева почти что с ненавистью. – Ты хочешь сказать, что у этого уголовника имелось что-то из награбленного, что навело участкового на мысль, будто... Черт!!! Черт!!! Как все усложняется-то, Данила!

Последние слова он произнес едва не плача.

Снова он начинает, да?! Снова начинает придумывать такие остросюжетные версии, что следственные действия окажутся потом просто неподъемными не только для них двоих, но и для всего отдела. Вспомнил участковый о каком-то уголовнике, живущем по соседству, и что?! Бегала к нему на свидания секретарша из их местной школы, что с того-то?! При чем вообще эти двое?! Круг подозреваемых уже четко очерчен, имеются даже признательные показания одного из них. Зачем, для чего теперь, из-за чего?! Из-за какой-то мелкой золотой загогулинки, зажатой в руке убитой?! Да и хрен бы с ней! Она могла держать ее в руке с утра самого, могла с ней метаться по деревне, с ней же могла выяснять отношения со своей соперницей, а потом оказывать сопротивление возбудившемуся ее красотой библиотекарю.

Кстати...

– Я щас! – буркнул Толик и пулей выскочил из кабинета. Успел, правда, перед тем как дверь за собой захлопнуть, заорать на Данилу: – Не вздумай никому об этом вздоре говорить! Я щщас...

Рассеянно глянув ему вслед, Данила качнул головой и тут же потянулся к телефону. Он с самого утра ждал звонка от экспертов, да так и не дождался. То ли те не думали выполнять его просьбу, то ли совсем не шутили, сказав, что получит он материал лишь через магазин. Но уже час, как он ерзал на месте, ожидая результатов.

А их все не было!

А это было очень важно. Это могло в корне все поменять, все перевернуть с ног на голову. И хотелось того Толику или нет, но сведения, которых он ждал, могли заставить его откреститься от версии причастности Владимира к убийству.

– Але! – с ленивой небрежностью отозвались на другом конце провода.

– Сашок, это я, Щеголев, – заискивающим, противным самому себе голосом проговорил Данила. – Ну что там? Поднимал материалы?

– Ну, поднимал, – ответил тот, не меняя интонации и, надо думать, не меняя излюбленной позы – он любил раскачиваться на задних ножках своего стула, удерживая себя за край стола.

– И что, Сашок, не томи!!!

– Я те че сказал, Данилка-мастер? Ты забыл?

– А чего ты мне сказал? – прикинулся забывчивым Данила и тут же мысленно сосчитал всю свою наличность, включая мелочь во всех карманах.

– Я те сказал – дуй в магазин, купи чего-нить сладенького, печень после выходных взбесилась просто, подавай ей шоколада и все тут! И непременно горького, и непременно с миндалем! Усек? – Саша хихикнул и сказал кому-то мимо телефонной трубки: – Сидит, понимаешь, а у меня тут бомба в компе!

– Правда, Сашок?! Правда, что нашел?! – Аж голос подсел от догадки.

– А то! – самодовольно хмыкнул тот. И неожиданно похвалил: – А ты молодец, Данилка-мастер! Как это ты догадался-то? Мы тут все просто офигели, когда сопоставили!

– Так я иду?!

Он никак не мог нашарить ботинок под столом, который снял из-за мозоли на левом мизинце. Светло-серый, в тон брюкам, носок шлепал по пыльному полу, ботинка не было. Неожиданно вспомнилось нытье Толика про его Тамарку, способную устроить скандал из-за оторвавшейся пуговицы. Кстати, а не ее ли пришивать он кинулся? Вспомнилась милая тихая Леночка, которой даже мысли такие ни разу в голову не приходили. Если и случалось что-то подобное, то ему об этом ничего не известно. Она, выходит, молча их вынашивала, утилизируя потом незаметно для него из глубин своей чистой души.

Интересно, заметит, что он носок натоптал или нет?

– Ты иди, Данилка-мастер, сначала в магазин, а потом уже сюда. С пустыми руками даже не суйся, дверь на замке!

Сашок отключился. Данила выгреб всю наличность, включая мелочь, из карманов. Выходило негусто – три с половиной сотни. Можно было, конечно, и Толика привлечь – дело-то общее делали. Но тот как сквозь землю провалился. Точно, в секретариат махнул пуговицу пришивать. И рисуется там теперь в каптерке у девчонок голым волосатым торсом. Любил он повыпендриваться, слов нет – любил. Тамарка-то, может, и не зря бесится.

– Сашок, это я! – провозгласил Данила, осторожно ткнув коленкой в дверь. – Открывайте!

Сашок открыл и, прежде чем впустить, выхватил пакеты из его рук, внимательно изучил содержимое. Остался доволен приобретением, но шоколадку с миндалем, купленную Данилой, от общака сныкал. Сунул ее себе в карман рабочей куртки.

– Заходи, ясновидящий! – шлепнул он его по плечу, впуская в святая святых, в лабораторию. – Прикинь, все совпало. Кто бы мог подумать, что выстрелит через столько-то лет, и то фрагментом! Как тут не вспомнить про шило, Данилка!

– Шило, которое на мыло? – пошутил он, маршируя нетерпеливыми шагами, просачиваясь в сумрак рабочего помещения.

– Нет, которое в мешке не утаишь, – заржал во все горло Сашок и начал вытряхивать на бывший когда-то полированным стол принесенное угощение. – Мыло – это то, без чего куда-нить не влезешь. О, да ты щедр, батенька, как я погляжу!

На облезлый, растрескавшийся лак стола выпала банка недорогого растворимого кофе, пачка чая, упаковка рафинада – этого не заказывали, но Данила знал, это никогда не бывает лишним, это постоянно заканчивается. Потом был еще кулек шоколадных пряников, вафельный тортик, упаковка незатейливых шоколадных конфет, ну и та самая шоколадка, которую Сашок припрятал для себя.

Куртку рабочую он предусмотрительно снял, вывернув карманами внутрь и повесил в шкаф. Просеменил на коротких толстых ножках до угла, где на тумбочке красовался расписной самовар, также выклянченный у кого-то. Воткнул шнур в розетку, пошлепал полными ладошками себя по пухлым щекам.

– Сейчас мы с тобой, Данилка-мастер, чай станем пить. И разговоры говорить.

– Может, сначала разговоры, а, Сашок? – заныл Данила.

Ему не терпелось дернуть мышкой, чтобы сдвинуть с монитора хранитель экрана в радужных загогулинах. Там, именно там сейчас покоилось подтверждение всех догадок пожилого участкового, которого он – Данила Щеголев – всякий раз обижал и к словам которого относился без должного уважения.

Как он в прошлый раз ему сказал, желая отмахнуться? Ступайте или езжайте, точно не вспомнить, не мешайте работать? А Бабенко ведь тоже работал. И продуктивно, оказывается, работал! И не только за общее дело радел, но и за судьбу каждого, кто ему руку каждый день протягивал для приветствия, а кто и просто кивком отделывался.

Вдруг вспомнилось, как заваливался от сердечной немочи Бабенко на Сашин штакетник, как беспомощно ловил ртом воздух, чтобы отдышаться. Как потом, немного придя в себя, тут же поспешил за ним следом в дом Игоря Хлопова. Чтобы он, не дай бог, снова дров не наломал и людей не обидел дотошностью своей и неприятными вопросами. А ведь за сердце без конца хватался, сглатывал то и дело. Плохо ему было. И простить себе наверняка не мог, что не уберег девчонку. Прятал, прятал, караулил, караулил, и вот поди же ты...

И ушел потом, сильно сгорбившись, от него, молокососа непонимающего. И не звонит, и не приезжает, а с убийства уже несколько дней прошло. Может, слег?

– Разговор, Данилка, это конечно хорошо, – вытирая чашки серым от ежедневного использования полотенцем, промурлыкал добродушный толстяк Саша Минин. – Но о чреве тоже думать надо. За чашечкой-то оно сподручнее говорить, так ведь? А ты глянь пока в мониторчик-то, глянь.

Получив команду, Данила вцепился в мышь, шмыганув ею по затертому коврику. Экранная темнота с вычурными неоновыми бликами дернулась и разверзлась в стороны, обнажая фотографию невероятного по красоте золотого колье в россыпи мелких драгоценных камней.

– Оно?! – ахнул Данила, обессиленно опускаясь на вытертый задом Саши Минина стул.

– Оно, родимое, – удовлетворенно пробормотал Сашок.

Раздвинул, зашуршав, пакеты, поставил чашки на стол, щедрой щепотью всыпал в каждую заварки, пакетированный чай он не признавал. Влил по самую завязку кипятку, не поленившись притащить из угла самовар. Поболтал в чашках единственной ложечкой. Сколько себя помнил Данила, ложка всегда в лаборатории была одна. Их периодически покупали, приносили из дома, таскали из соседних кабинетов, все равно через пару недель оставалась одна и именно вот эта – серебряная с претенциозно изогнутой ручкой. Не терпит никакого сомнительного соседства, любил шутить Сашок, больно дорогая и вычурная.

– На вот, хлебни, – протянул он Даниле чашку. – Я тебе сахара две ложечки положил, хватит?

– Да-да, – рассеянно отозвался он, изучая фотографию сначала крупными фрагментами, а потом мелкими отсеками-капельками. – Ты молоток, Сашок! Ты просто не представляешь, что сотворил!

Пить чай, тем более когда в нем развернувшимися ошметками, будто листья карликовых кувшинок, плавали чаинки, он не хотел. И вообще он любил покрепче и послаще, и чашка чтобы была на пол-литра. А у Саши это что? Это баловство одно, а не чашки. На два глотка, причем на второй как раз приходилась чайная гуща.

– Вот отсюда? – ткнул пальцем Данила в крохотную золотую капельку на снимке возле застежки, сантиметрах в полутора от нее.

– Думаю, да, – кивнул Сашок, удовлетворенно жмурясь.

И чай ему понравился, и похвала Данилы льстила, и припрятанная шоколадка в кармане рабочей куртки душу согревала. А еще ведь были и пряники, и вафельный тортик. Хватит всем, и не только на сегодня.

– Второй такой по размеру и загибу нет, как видишь. С другой стороны эта загогулинка идет в другую сторону. Видишь, видишь? – Толстый пальчик Саши Минина ткнул в противоположную сторону.

– Вижу, Сашок! Это уже... Это уже не улика, скажу я. Это в самом деле бомба!

– Ага, ага, – покивал Сашок, посмеиваясь и с шумом прихлебывая из маленькой чашки. Как он ухитрялся при этом выцеживать чай и не поперхнуться его листьями, всегда и для всех оставалось загадкой. – Теперь тебе только и делов осталось, как придумать, каким образом эта ерундень оказалась в ручке у деревенской бабы, Данилка. Вещица-то не скажу, что бесценная, но дорогущая, страсть! В такой на ферму не ходят, поверь мне. Такие не на каждый званый ужин надевают.

– Как это? – не поверил Данила. – А что надевают?

– Копии, милый друг. Делают искусные копии и в них щеголяют на тусовках. А такие вещицы в банках цивилизованные люди хранят. Коллекционер тот самый, у которого подрезали эту вещицу, по слухам, старомоден был, дай бог ему здоровья. И банкам не доверял. А может, неправедным путем к нему эта вещица попала, потому и хоронил дома. Дурак! Что сказать! Так как думаешь, фрагмент от этого колье оказался в руке деревенской тетки, а, Данилка? Вижу, что знаешь, не темни!

– И не собираюсь. – Данила поднялся и пошел к двери, подумал тут же, что разговор с Толиком будет пренеприятным, но что же теперь делать. – По соседству с той самой деревней, где погибла Углина...

– Это которая в руке сжимала фрагмент? – перебил Сашок, наклонил голову к плечу, закатил глаза, видимо, мысленно себя прослушивая, заулыбался тут же, решив, что очень удачно снова сострил, и повторил: – Фрагмент которая сжимала?

– Она самая. Так вот, по соседству с их деревней имеется населенный пункт, в котором уже давненько проживает один гражданин – Георгий Иванович Степушкин, он же Жорик, он же Жоржик, он же Гога...

– Погоди, погоди! – просиял Сашок полным лицом, будто солнцем изнутри подсвеченный. – Не тот ли это Гога, который у нашего коллекционера эти цацки подрезал несколько лет назад?

– Он самый.

– И цацки потом эти так и не нашли. Я помню этот скандал, помню хорошо. Служба собственной безопасности тогда и оперов, и следаков трясла, кого-то даже уволили, кажется. Все грешили, что они цацки прикарманили. Помню скандальчик этот, как же! – Сашок снова засеменил к расписному самовару. Повернул краник, плеснул себе в чашку, произнес задумчиво, прежде чем Данила успел уйти: – Блатные-то тогда тоже на наших наезжали, все в одну глотку поверили своему. И потихоньку наших жали. Кому по телефону угрожали, кому письма слали с пренеприятным текстом. Н-да... Попал этот самый Гога, еще как попал! Как же он теперь станет перед своими оправдываться, коли правда всплывет...

Глава 11

Георгий Иванович Степушкин с трудом оторвал взгляд от районной газетенки, которую ему раз в неделю таскала в дом болтливая баба по имени Фекла. Вчера как раз принесла.

Настоящим было ее имя или на деревне ей дали такое прозвище за вечную ее фуфаечную расхристанность, бестолковость и болтливость, он не знал. Да и не надо оно ему было. Ему быстрее газету нужно было прочесть, а рыться в подоплеке Феклиного прозвища не было желания.

Газета, которую он прежде лишь машинально просматривал, на последней странице публиковала сводку криминальных новостей их района, включающего в себя восемнадцать населенных пунктов. В их число входило село, где теперь тихо доживал свои годы сам Степушкин. И соседнее село, где проживала одна из его знакомых – Ляля, по паспорту Гаврилова Лилия Федосеевна, тридцати пяти лет от роду, незамужняя и бездетная. Эти два обнадеживающих для застарелого холостяка показателя и заставили Степушкина в свое время присмотреться повнимательнее к Лялечке. Это и погубило его тихую одинокую старость.

Он влюбился! Поначалу он и предположить не мог, что все то, что он вдруг начал чувствовать при их встречах, называется именно так. Что слабые мягкие кувырки его сердца, его неожиданная – кажущаяся даже ему странноватой – веселость, сладкая нега во всем теле и есть любовь! Он объяснял это самому себе как-то иначе. Мол, скука съела, тоска задушила от этого тихого меланхоличного течения деревенской жизни. А Лялька, она же живая вся такая, резвая, громкая, смешливая. Как являлась к нему в дом, а случалось это не так уж и часто, так дым стоял коромыслом.

Телевизор включался, убавлялся звук, тут же ставился диск с музыкой на всю катушку. На плите что-то кипело, жарилось, убегало, пригорало. Бились какие-то стаканы, проливался на пол сладкий вермут или сок. И у Степушкина долго потом еще тапки липли к этому месту, потому что вымывалась эта сладость очень плохо. Или он не особо старался, чтобы раз за разом, как только подошва врывалась в липкий след, воскрешать в памяти последнюю их встречу.

В постели все кувырком, подушки потом обнаруживались на полу, одеяло возле окна, простыни корабельным канатом обвивали ножки кровати. Их безмятежное, безрассудное неистовство начиналось прямо с порога, а заканчивалось именно там – в спальне.

Заяви Лялька, что хочет остаться у него насовсем, он бы не стал противиться, хотя отлично понимал – с ней он сгорит слишком быстро. Слишком много ее было во всем для него, слишком оглушительным каждое новое его умопомрачение, и тем страшнее казалась тишина и пустота после ее ухода.

У него были женщины и до нее, и во время ее. И он знал, что если будет жив, то будут и после нее. Всякие были! Молодые и в возрасте. Смешливые и серьезные. Разговорчивые и молчаливые. В деревне, если мужик не пьет, значит, работящий, если работящий, то вечно уставший, какой с него утешитель. Ну, а если пьет, утешать ему тем более некогда. Поэтому они тихонько, огородами, по кромешной темноте и пробирались время от времени к Степушкину, кто за утешением, кто за лаской, а кто и просто – поговорить.

Ни одна из них, ни все они, вместе взятые и слепленные в один огромный ком, изрыгающий сладострастие и негу, не могли стоить Ляли. Она была одна такая – особенная. Она одна заставляла его вытворять такое, отчего потом даже ему, не раз прошедшему мерзкое жизненное дно – тюрьму, становилось совестно. Но стыд невероятным образом забывался, стоило Лялькиным пальцам начать терзать его стареющую плоть. Он снова подчинялся, снова стонал и снова потом ждал повторения.

И тем страшнее было Степушкину отрезветь в один прекрасный момент и начать подозревать ее. И как страшно подозревать!

После того как он вернулся из детективной конторы, не поворачивался у него язык называть его агентством, он долго думал. Думал, сопоставлял, осторожно расспрашивал и Феклу, и соседей, и еще много кого, с кем сталкивался в магазине у прилавка или просто шел по улице к себе. Насобирал худо ли бедно сведений, и все они, какими бы противоречивыми ни были, указывали на то, что, кроме Ляльки, обнести его дом было некому.

Он затих, затаился, долго вспоминал, когда, в какое из их сумасшедших свиданий она могла пробраться к его тайнику и выкрасть украденные у старого антиквара вещицы. И вышло, что времени на это у этой грудастой, губастой стервы было предостаточно.

Он же счет минутам и часам обрывал, стоило ей переступить его порог. Она часто оставалась одна, когда он бывал в душе или проваливался в мутный тяжелый сон, длившийся порой до получаса.

Время у нее было, но как?

Как, каким образом она смогла залезть в тайник?! Как узнала о нем? Следила за ним, да?! Но он же...

Вспомнив про одну неосторожность, допущенную им после одной особенно жаркой распутной ночи, Степушкин похолодел. Она проследила! Эта сука вихрастая проследила за ним!

Да, конечно, все так и было. Она притворилась спящей. Он осторожно, стараясь не потревожить ее сон, слез с кровати. Не надевая тапок, чтобы не шлепать резиновой подошвой по половицам, босиком прошел из дома в пристройку, где у него были припрятаны драгоценности. Достал их, развернул бархатный лоскут, долго рылся, пытаясь отыскать среди дорогой роскоши вещицу поскромнее. Нашел тусклого металла витую цепочку с болтающейся на ней крохотной изумрудной слезинкой, сжал в кулаке.

Он подарит Ляльке эту цепочку, непременно подарит. Она такая... Такая необыкновенная, такая жадная до его тела, чему он и сам порой удивлялся, рассматривая себя в зеркале без одежды. Она заслужила.

Степушкин тогда завернул все свое добро обратно в лоскут, убрал в тайник, вернулся в дом. Лялька по-прежнему спала, вольготно распластав по койке сочное молодое тело. Он подозрительно прислушался. Нет, дышала ровно, спокойно, не часто. Спала, стало быть. И подсмотреть за ним не могла. Он протиснул руку под ее лопатки, чуть приподнял. Лялька томно застонала, судорожно дернувшись всем телом. Открыла глаза.

– Ты чего, Жорик? – Ее глаза, он точно помнил, что они были заспанными, это-то ведь подделать было невозможно. – Чего ты? Еще хочешь?

– Погоди.

Он перехватил ее руку, проворно скользнувшую от его пупка вниз, расправил пальцы, чтобы ладонь сделалась ковшиком. И вложил в нее цепочку с крохотной подвеской в виде капли или слезы.

– Господи! Что это?! – От неожиданности Ляля тонко взвизгнула и попыталась вырвать руку. – Ты чего, идиот???

На идиота он не обратил внимания. Обижаться тем более не стал, но запястье ее сдавил сильнее и потребовал:

– Посмотри!

Она, все еще испуганно ежась, глянула вниз. Туда, где сходились их колени, где он удерживал в своих пальцах ее руку и где на ее ладони, свернутой ковшиком, поблескивал зеленый камень.

– Что это, Жорик???

Испуга как не бывало, осталось лишь восторженное удивление. Она резко села, будто и не было в ней сонной медлительности минуту назад. Поднесла ладошку ближе к глазам, потыкала пальцем в цепочку, расправляя ее в тонкую длинную полоску, свесившуюся меж пальцев. Долго рассматривала камень.

– Это изумруд??? – прошептала она. – Что это, Жорик?!

– Это вообще-то подарок, – застеснялся он вдруг.

Сколько себя помнил, он никогда никому ничего не дарил. Мог просто отдать, потому что все равно отобрали бы. Или мог отдать, потому что этого требовали жестокие воровские законы. Но вот чтобы дарить! Чтобы от всего своего заскорузлого в грехе сердца и при этом ощущать внутри странное гармоничное спокойствие и умиление...

Нет, такого Степушкин за собой не помнил.

– А изумруд или нет, не знаю. Не знаток я.

– А где ты его взял? – спросила его тут же Лялька и, не особо тревожась возможному ответу, попыталась застегнуть цепочку у себя на шее.

– Украл, – запросто признался он, заметил, как напряглась его девушка, как глянула на него с интересом, граничащим с ужасом, и ухмыльнулся. – Давно украл, не переживай. Это... Это уже никто не ищет и искать не станет.

– Это хоть не с убитого человека вещь? – Лялька спрыгнула с кровати, дошла, виляя голым задом до зеркала, оперлась о тумбочку, глянула на себя. – Не с убитой женщины эта вещица?

Еще тогда его неприятно поразило циничное спокойствие в ее голосе. Подумал даже, что значения для нее это, кажется, совсем не имеет: с живого ли человека он снимал эту цепочку или с убитого. Тут же стремительно послал следом мысль, что он почти ничего не знает о ней. Знал лишь то немногое, что способна была разоблачить кровать, и все! Чем еще, кроме похоти она была заполнена? Что крылось за высоким красивым лбом, что еще скрывала в себе ее развратная душа?

Это была не тревога в тот момент, нет. Мимолетные мысли, первые признаки неприятного отрезвления, которое – он знал – непременно когда-нибудь наступает. Но они были слишком мелкими и стремительными. Не успевшими обжиться и пустить корни. Даже если бы и попытались задержаться те правильные мыслишки, короткими импульсами прошившие его мозг, то они тут же были бы потеснены Лялькиными гладкими красивыми ногами, распахнувшимися над его лицом.

Она честно отработала подарок. Потом и еще раз, спустя неделю. И еще, спустя пару дней. Он удивленно вскинул брови, когда увидел ее на пороге. Так часто она не являлась никогда.

– Соскучилась! – выдохнула она с порога, с силой прикусив сочную пухлую губу, толкнула его в грудь и шагнула внутрь его дома.

И все! Через несколько дней, он не помнил, сколько точно прошло, цацок на месте не оказалось. Он долго рылся в тайнике, попытался даже выворотить часть стены, думал, может, завалились куда-нибудь в нишу, выбитую годами в кирпичах. Нет, ничего он там не нашел. Ничего!

Ох, как он тогда запаниковал! Как перепугался, как затрясся осиновым листом. Еле-еле добрел до тайника с деньгами, с третьей лишь попытки нашел тот самый кирпич, все путался в счете.

Деньги были на месте. А вот украденных им у старого антиквара ценностей не было!

Он не знал, что думать, не знал, что делать, как поступить. Вспомнил всех им обиженных, тех, у кого они в таких случаях искали защиты, и...

И он, как дурак, пошел в милицию. Оттуда его перенаправили в частную контору с вычурным названием «Ванда», где его встретила очень умненькая симпатичная девчушка. Ему нескольких минут хватило, чтобы осознать всю глубину ошибки, совершенной им.

Нельзя, никак нельзя было идти в милицию! Но там еще ладно, от него отмахнулись и забыли минут через двадцать. Но вот никак нельзя было идти к той симпатичной девчушке с умными красивыми глазищами, выевшими ему всю печень за несколько минут.

Она обо всем догадалась еще с порога. А он – идиот – догадался только теперь. И догадавшись, совершенно остолбенел.

Лялька! Это точно она его ограбила! Она, паскуда, обшарила все его тайные темные углы, нашла ценности и украла.

Может, и не стал бы он терзать себе душу такой крамолой – подозревать женщину, к которой неровно дышишь, грех. Но уж больно много во всем совпадений.

Не случалось же ничего подобного прежде, так ведь? Он и в больнице не раз лежал, и в город отлучался, все оставалось нетронутым в его обители. А тут вдруг обокрали почти сразу после того, как он ей цепочку ту злосчастную подарил. Опять же могло быть совпадением, не начни происходить в ее деревне страшные дела.

Убийц Степушкин – просидевший в тюрьмах большую часть своей сознательной жизни – опасался всегда. Он сторонился их на воле, избегал общения в тюрьме. Он был вором, не всегда благородным – потому как крал у всех, не всегда удачливым, но вором он был. Вором, не убившим никогда и никого. Он крал, обманывал, изворачивался, прятал, но не убивал!

А тут убийство! И убили молодую женщину. Причем убили не темной ночью, из подворотни пырнув ножом, а поздним вечером, болтают. И убили страшно, безжалостно, не по случайному в воду столкнув или ударив. Женщину задушили. В тот момент еще сумерки не успели сгуститься, еще видно было и лицо, и глаза жертвы. Как же можно было так вот взять и сдавить ее шею руками?! Смотреть, как наливаются кровью глаза, как подергиваются веки, как судорожно хватает воздух исказившийся в немом крике рот.

Страшно это очень! Степушкин передернулся и снова уставился невидящими глазами в районную «брехаловку».

Нет, ему не показалось, в той же самой деревне произошло еще одно убийство. Снова женщина, хотя и много моложе, девчонка совсем, снова задушена. Интересно, у этой тоже в руках обнаружено что-то или нет? Надо будет снова Феклу порас-спрашивать. Это ведь она принесла ему информацию, не газета, которую она носит по домам, о том, что у первой убитой женщины в руке было зажато что-то драгоценное. Что-то совсем маленькое и очень дорогое.

Степушкин тут же подумал о крохотной подвеске с той самой невзрачной тусклой цепочки, которую Лялька застегнула на своей шее не так давно.

Неужели это та самая изумрудная слезинка была зажата в руке погибшей? Неужели ее она сорвала с шеи убийцы, когда сопротивлялась? Неужели это была Лялька?!

Последний вопрос он ставил уже не насчет грабежа. Здесь он был уже почти уверен, обокрала его именно она. Больше было некому. Больше никто не знал, что у него есть хоть какие-то ценности.

Последний вопрос он ставил насчет личности убийцы. Неужели это Лялька задушила ту несчастную бабу на берегу пруда? А теперь вот и еще одну? Зачем?! С какой стати?! Что ей в тех убийствах?! Какая выгода?!

Силы-то у нее хватило бы, Степушкин не сомневался насчет ее возможностей. Такие кульбиты с ним в постели вытворяла, такими приемами и захватами при этом пользовалась, что ему оставалось лишь испуганно охать да коленки к животу поджимать. Даже спросил как-то однажды, не в спецназе ли она подрабатывала прежде, чем в школьные секретари податься.

Лялька оглушительно смеялась, демонстрировала ему мышечную массу рук, ног, безупречный живот, просила даже ударить ее по нему. Степушкин не стал. Женщина все же.

И вот теперь...

Он с трудом поднялся со стула возле окна, где тискал в руках районную газетенку. Старческими подволакивающими движениями двинул стопы в коридор. Там у него телефон стоял на антикварной тумбочке красного дерева. Купил себя позабавить, не выдержал как-то в крохотной антикварной лавке соблазна. Медленно шел, дышал с надрывом и свистом. Невзирая на зной катившегося к завершению лета, вдруг почувствовал странный озноб и тут же потянулся к вешалке, где у него ветровка на крючке моталась.

А ведь он очень старый! Морщинистый и дряблый совсем. Это открытие неприятно ударило его по глазам возле зеркала над антикварной тумбочкой. И силы уже не те, и осторожность тоже. Расслабился, влюбился, потерял бдительность. А ведь не имел права ее терять, не имел права доверять молодой здоровой бабе. Должен был прежде всего задаться вопросом: а зачем он ей?! Зачем такой старый и морщинистый нужен такой красивой молодой бабе, с потрясающей фигурой, гладкой кожей, тугой высокой грудью не рожавшей никогда женщины? Зачем он ей вообще?!

Она пробралась в его дом, прокралась в его душу, завоевала сердце, подсадила на наркотик своей молодости. Она погубила его! А зачем?!

Трясущимися руками Степушкин снял хромированную трубку с украденного пару лет назад телефонного аппарата. Подумал, рассматривая тут же засветившиеся цифры. Попытался положить трубку назад. Рука зависла в десяти сантиметрах от аппарата. И потом все же нерасторопными, неловкими движениями он принялся тыкать в цифры пальцем, набирая ее телефонный номер. Сначала набрал рабочий номер. Звонок гундосил долго и безрезультатно. Потом набрал домашний.

– Алле, – отозвалась почти сразу Лялька низким красивым голосом.

Он с ума сходил от ее голоса! От того, как она шептала, задыхаясь, ему на ухо разные непристойности. От того, как стонала громко, прерывая стоны тяжелым дыханием. Он все в ней любил, оказывается. Все, включая ее возможную жестокость и подлость. Он даже и это простил бы ей и помог, да. Лишь бы она...

Лишь бы это было направлено не против него.

– Это я, – обронил Степушкин и почувствовал страшную усталость, подогнувшую его колени.

– Жора?! – удивленно воскликнула Лялька и тут же недовольно заметила: – Мы же договаривались, что ты не будешь звонить мне!

Он промолчал. Пускай выговорится, пускай поругает его даже, пускай. Он стерпит. Не это важным для него сейчас было.

– Что-то случилось, Жора? – вдруг угадала она его странное молчание. И через мгновение, не услышав ответа: – Что произошло?!

– Нам надо увидеться, – еле выговорил Степушкин, показалось вдруг, что язык сделался огромным и неповоротливым. – Нам надо увидеться, Лялька.

– Но... Но я собиралась к тебе только на следующей неделе, – закапризничала сразу Ляля. – У меня свои планы, знаешь!

А вот у него в планах теперь – остаться в живых. А перед этим постараться выяснить, выболтала кому-нибудь или нет его молодая любовница про подаренную им подвеску с цепочкой? И если обокрала его, то куда подевала то добро, одна выкрала или был у нее сообщник? Если у себя дома припрятала, это еще полбеды. А если снесла в комиссионный магазин или постаралась выйти на скупщиков, то тут просто беда будет. Вычислят, откуда те цацки, мгновенно. И жить тогда Степушкину останется день-другой, не больше.

– Мне нужно, чтобы ты пришла ко мне, – бесцветным голосом произнес Степушкин и тут же зажмурился.

В голове один за другим промчались, будто огненные всадники, образы возможных Лялькиных сообщников. Все они, как один, были молоды, мускулисты, привлекательны. И ни одному из них Степушкин в подметки не годился. Он годился лишь на роль дурачка, обманутого любовника, которым попользовались и выбросили за ненадобностью.

– Мне нужно, чтобы ты пришла! – уже голосом, отвердевшим от обиды, потребовал он. – Не придешь, я сам к тебе явлюсь!

– О как! – фыркнула она с фальшивой веселостью, но почему-то ему показалось, она испугалась. – Ладно, не кипятись. Приду, дай хоть собраться. Часа через два буду.

– А раньше никак?! – Он снова дал слабину и начал умолять: – Лялечка, очень срочное дело, очень!

– Да что за дело-то, что? – разозлилась она и изругалась.

– Вопрос жизни и смерти, – неуверенно пробормотал Степушкин и, чтобы она не передумала, швырнул трубку на украденный им пару лет назад телефонный аппарат.

Запахнул на впалой груди ветровку и неуверенными шагами двинул на улицу.

Солнце стало чуть менее агрессивным и даже позволяло себе время от времени прятаться за тучки и неуверенному дождику побрызгать на пожухшую без времени листву. Как раз сегодня ночью такой дождь чуть прибил пыль, разбавив сухой застоявшийся зной робкой свежестью.

Степушкин с тоской глянул в небо.

Облака, распоровшиеся поутру редкими прорехами, сквозь которые полосовало по глазам невероятной синью, снова сползлись в большую темную кучу, и их все прибывало и прибывало.

Быть грозе...

Вдруг Лялька не успеет до дождя? Опоздает на автобус и решится идти пешком. Недалек путь, всего-то четыре с половиной километра от села до села. Но по грозе да пешком, нехорошо это.

Чего торопил ее? Чего нервничал? Что могут решить лишние полчаса, час? Дело-то уже сделано, цацки у него украдены. Если это сделала Лялька, а больше некому, он просто попытается ее уговорить не совершать глупостей. Не нужно их нигде светить, не нужно нести на продажу. Да он, в конце концов, сам может у нее их выкупить, вот! Хоть и не нужны они ему теперь особо, а все же выкупить сможет. Денег-то у него еще о-очень много, не растратить их в одиночку за оставшуюся недолгую жизнь.

Надо ее уговорить, надо. А как? Что придумать?

Он постоял еще немного возле крыльца, подышал глубоко свежей влажной прохладцей. Снова глянул в потемневшее небо. Дождя не избежать, а оно и к лучшему. Лялька не захочет возвращаться к себе и останется у него до утра.

Степушкин медленно пошел вокруг дома, на ходу соображая, как и с каких слов он начнет уговаривать свою любовницу, совершившую грех, но уже почти им прощенную. Дошел до угла, смотревшего на соседний дом, тот, что слева. Завернул и...

В тот самый момент, когда он увидал два четких следа от мужских ботинок у задней стены дома, по глазам ударило вспышкой, потом сильно громыхнуло почти над самой головой. И через мгновение крупные капли застучали по крыше, листьям, траве. Они дико отплясывали по его лысине, нагло лезли под воротник легкой куртки и слизывали, стирали оттиски подошв чужих ботинок. Через минуту остался лишь слабый след от левого каблука, но и его скоро не стало. Дождь лил такой, что в паре метров ничего не было видно. А он все стоял и стоял, не замечая, что давно промок до нитки. Стоял, уставившись в то место, где только что обнаружил свидетельство присутствия чужого человека на своей территории. Свидетельство конца его безоблачных дней, а то и конца его дней вовсе.

Кто? Он не знал и мог лишь сто раз догадываться.

Зачем? Он был уверен, что знает.

Как давно этот человек наблюдает за ним? От ответа на этот вопрос – может, давно, а может, пару дней или три недели – сделалось душно и невозможно дышать.

Слабой рукой Степушкин оперся о кирпичную стену, снова глянул на то место, где обнаружил чужие следы, потом двинул взгляд правее, еще и еще, уперся в фундамент, полез выше по стене. Конечно, куда еще могли вести эти следы!

Там было небольшое окно котельной. Он часто, идиот, оставлял его приоткрытым. Все казалось, что припахивает газом, боялся взлететь вместе с крышей к небесам.

Значит, тот, кто этой ночью топтался возле этой стены, влез или сделал попытку влезть в его дом через окно котельной. Знал он или обнаружил, что окно приоткрыто?

– Какое это имеет значение! – воскликнул Степушкин со всхлипом.

Значение имело теперь то, что кто-то пасет его. Видимо, Лялька все же снесла цацки на продажу. На него вышли и решили прощупать, чем живет и дышит их бывший соратник, чем и на что, вернее. Не явились сразу, неумно и подозрительно для соседей. Мало ли как Гога поведет себя. А ну как шум поднимет, станет орать, а то и отстреливаться. Он же не просто так курс лечения в дурке раз от раза проходит. С психикой нелады, стало быть. С ним надо аккуратнее.

Вот кто-то, аккуратно побродив вокруг его дома, нашел открытым окошко. Влез внутрь, и что дальше?

От того, что ему вдруг подумалось, в глазах потемнело, и причиной тому не была разыгравшаяся непогода. Причиной тому сделалось жутковатое подозрение, заставившее кровь в его жилах бежать с двойным ускорением, а то место, где прежде сидело сердце, заняться синим пламенем.

– Боже мой!!! – всхлипнул Степушкин и повернул к крыльцу. – Боже мой!!!

Тапки скользили по мокрой земле, больно шлепали по пяткам, намокшие брюки путами обвили коленки, шагу сделать невозможно. Куртка пудовым грузом висела на плечах.

Все с себя он стащил прямо в коридоре, оставшись в мокрых трусах и майке. Кое-как обтер мокрые ступни о ковер, чтобы не скользили по половицам. Нашарил на стене выключатель, щелкнул им и начал медленно спускаться в подвал, про себя отсчитывая ступеньки. Они были каменными, шершавыми, приятно холодившими ступни. На предпоследней он остановился, осмотрел подвал и немного успокоился.

Все было на месте. Каждая банка на своей полке деловито глазела на него бумажными этикетками. Любил Степушкин подписывать домашние консервы, чтобы в рецептах потом не путаться. Хотя сам мало что делал, для этих целей к нему темными вечерами местные бабы в дом шастали. Помочь всегда были готовы.

Банки на месте, закром под картошку пустовал, старый урожай выбросил – пророс, для нового еще не время. Все на своих местах.

Осторожно ведя рукой по кирпичам, он нашел нужный и слегка тронул его пальцами. Тот послушно сдвинулся. Вытащив его, Степушкин судорожно сглотнул, снова зажмурился и запустил руку внутрь.

О господи! Хвала тебе во веки веков! Все на месте!!!

Не поверив себе сразу, он вытащил одну из пачек, обернутых бумагой в два слоя, а потом куском брезента. Развернул, осмотрел любовно, понюхал даже, жаль не пожевал. Снова завернул прежним порядком, вставил на место кирпич. Отряхнул руки и пошел наверх. Закрыв дверь в подвал, он навесил на нее замок, хотя никогда не запирал прежде. Щелкнул выключателем. И только тогда отдышался.

Деньги не украдены. Почему? Потому что их трудно найти или их не искали? Тогда что за следы, с какой целью кто-то топтался вокруг его дома? И может, даже внутрь проникал?

Глупо, конечно, но почему-то вдруг подумал на ментов. А что? Чем не вариант? Они могли по-разному мозгами крутить. Если, скажут, он цацки утаил, ото всех причем, то мог и еще что-нибудь прятать, а?

Нет, Степушкин глубоко с печалью вздохнул, ставя чайник на плиту. Про эти деньги, вернее, про то, что он принимал участие в том налете на инкассаторов, ментам ничего известно не было. Знали лишь свои. И то, что знали-то? Что налет не удался, что всех постреляли, что он никого на стрелке не дождался? Своим же неведомо было, что на стрелке той Степушкин уже с деньгами ждал подельников. Никто не пришел, всех постреляли, что же ему, сумки с деньгами в мусарню, что ли, нести нужно было?!

Нет, тут что-то другое. Кто-то бродит вокруг его дома, сам не зная, чего он бродит. Наудачу? А вдруг подфартит?

Громкий стук в окошко перепугал его насмерть. Он выронил чайную ложку, которой насыпал сахар в чашку с чаем. Сахар рассыпался по столу, ложка упала куда-то под ноги. Руки заходили ходуном, а кровь снова забурлила так, что белый свет померк.

– Жорка, открывай, мерзавец, я вся промокла! – Лялька еще раз с силой саданула по стеклу, едва не разбив, снова заголосила: – Открывай или я уйду!

Георгий Иванович встряхнулся, выдохнул, вздохнул, потрусил в коридор отпирать. Никогда не думал, что женский голос к старости может вызывать у него такую мгновенно нахлынувшую радость.

Она ворвалась, фыркая, отряхиваясь, как большая породистая кошка.

– Уснул, что ли, хрен моржовый! – заорала тут же, убирая с лица прилипшие мокрые волосы. – Еще улыбается! Как дам сейчас в зубы!

– Проходи, милая, – он присел на корточки и потянул с ее ног мокрые матерчатые туфли. – Промокла вся... Сейчас чай будем пить. До утра останешься?

Лялька вздохнула, призывно шевельнула мокрыми пальцами ног. Степушкин тут же понял, достал из шкафчика ее тапочки. Они были только ее, ни одна женщина, бывающая в этом доме, не надевала их.

– Чего стряслось-то, чего вызывал? – Она прошла в кухню, подняла ложку с пола, смахнула полотенцем сахар со стола, стряхнула все в раковину. – Свинячишь тут!

– Да напугала ты меня, как застучишь!

Степушкин суетился между холодильником и плитой, что-то доставал, нарезал, раскладывал в тарелочки. Плохо соображал, что делает, так обрадовался ее приходу. И тому еще, что тусклая цепочка с изумрудной слезинкой привычно ерзала по ее ключицам, стоило Ляльке повернуть голову или наклонить.

Не она!!! Господи, какое счастье! Не подумал бы никогда, что его прожженная подлая душа способна так остро и так нежно чувствовать. Он на колени готов был теперь перед ней упасть и вымаливать прощение за то, что заподозрил.

– Ну! Рассказывай! – потребовала Лялька, принимая из его рук маленькую рюмочку с вишневой наливкой. – Голос у тебя был такой... Такой... Будто из могилы, блин!

– Давай сначала выпьем, – он тюкнул боком своей рюмочки о ее, выпил, закусил сырком. – Дело такое, Лялька... Я хочу, чтобы ты... Чтобы ты вышла за меня, вот!

– Чего вышла? – Она как раз выпила и искала, чем закусить, ничего не поняла. Переспросила, когда начала жевать мандариновую дольку: – Куда вышла-то, Жор?

– Замуж.

– Чего? Замуж? За тебя? Охренел, что ли!

Она начала смеяться. Очень обидным был ее смех, оскорбительным, расставившим сразу все по своим местам. Ее – молодую, красивую, сильную – на свое место. А его – старого уголовника, хранящего дюжину смертоносных секретов – на свое.

Степушкин обиделся. Нахохлился, посматривая на нее исподлобья с недобрым прищуром. Наконец решился:

– Чем я тебе нехорош, скажи? Старый? Так хрен ровесников не ищет! Тебе вроде со мной хорошо, нет?

– Ну... Хорошо пока. Дальше-то что? – Она неуверенно улыбнулась, потянулась к нему, но до плеча не дотянулась, а руку он резко со стола убрал. – Я думала, у нас все несерьезно, так... Койка одна.

– Ага! И не подозревала ни о чем, да? – выпалил он с обидой.

– Подозревала? Подозревала, конечно, – фыркнула она почти беззлобно. – Что кроме меня у тебя еще десятка полтора шалав имеется. Я-то редко к тебе хожу, а вот те, кто рядышком, говорят, через день шастают. Скажи, что ошибаюсь?

– Ну... Это же пока ты мне никто была, а если жена...

– А зачем тебе это, Жорик? – Лялька взгромоздила локоток на стол, подперла тугую щечку, уставилась на него помутневшими с наливки глазами. – Что тебе в этом? И что ты мне предложить-то сможешь? Одну деревню на другую сменять? Я, может, в городе хочу жить! Может, по курортам ездить! А тут что? Из одной развалюхи переехать к тебе в другую?

– Мой дом не развалюха!

– Пускай хороший, хороший твой дом, еще лет семьдесят простоит, если не сгорит, тьфу-тьфу. Но ведь деревня, Жорик! Как это все... Отвратительно для меня, знал бы ты! Жить хочется красиво! Дышать полной грудью, и не этим воздухом, перемешанным с навозом, а другим!

– Морским, что ли?

– А хотя бы и морским, что, слабо? – Она махнула рукой, взяла еще одну мандаринку, начала делить ее на дольки. – Да что с тобой говорить, с насиженного места тяжело в любом возрасте срываться, а уж тебе-то...

– Дурочка, – ласково отозвался Степушкин, сорвался с места, сам не ожидал от себя такой прыти, подлетел к ней, обхватил ее голову руками, прижал к своему животу. – Да хоть морской берег, хоть яхту! Любой твой каприз, дурочка! Что хочешь! Хоть меня и обнесли, суки, но не последнее забрали. Я не нищий, дурочка!

Он не мышцами живота, не спинным мозгом, он каждым нервом, каждой клеткой своей прочувствовал, как она напряглась. Нет, не попыталась отстраниться, не попыталась вырваться или встать. Она так же сидела, прильнув щекой к его майке, успевшей просохнуть прямо на теле, так же задумчиво перебирала его пальцы, но она уже была не той беззаботной, немного взбалмошной, а иногда и хамоватой Лялькой. В ней что-то очнулось, что-то вздрогнуло, и он это почувствовал.

– Что?! – Степушкин отошел на шаг, тронул ее за подбородок, поднимая лицо. – Что случилось?

– Ничего. – Она смотрела на него не так, как прежде, какая-то подавленность, затравленность даже поселилась в ее изумительных глазах. – Просто... Просто ты сказал, что тебя обокрали, и я подумала, что ты... Ну, что ты, может, на меня подумал!

– Да что ты, дурочка! – Степушкин засмеялся, и у него почти вышло казаться веселым.

– Значит, подумал, – безошибочно угадала она. Села с прямой спиной, уложив руки на коленки, и тут же, сверля его переносицу взглядом, потребовала от него правды. – Если станешь врать, уйду! И уже насовсем! Ну! Признавайся, в чем меня подозревал?! Говори, Жорка, или я уйду!

– Вот еще на свою голову... – пробормотал он невнятно. – Да ладно, чего теперь... Короче, вот эта цепочка на твоей шее...

– А что с ней? – Ее рука стремительно взметнулась к ключицам, затеребила кулон.

– Эта вещь из одной коллекции.

– Украденной коллекции? – прошипела она, перебивая.

– Да, из украденной. Ты же знаешь, что я не раз сидел, я же не скрывал.

– Знаю, – кивнула она согласно. – Дальше что?

– Коллекцию я подрезал у одного антиквара старого. Меня взяли, а добра этого я не отдал, схитрил. Сказал, что менты у меня при обыске изъяли и я знать ничего не знаю.

– Умно! – похвалила она не без восхищения. – Попробуй доказать обратное, так ведь?

– Так...

– А зачем себе-то оставил, для какой такой нужды? Чего не продал вовремя?

– Да так, не вышло. Потом хотел тебя задаривать, а... А у меня все выкрали. Только вот и успел, что цепочку тебе подарить. – Степушкин вернулся на свое место за столом, уставился вопросительно на притихшую Ляльку. – Вот и подумал, что странно так... Лежало, лежало добро, никто про него не знал, а как узнал, так и...

– И ты решил, что раз я твою цепочку на шею повесила, то и про все добро твое мне сразу станет известно. Этот вот изумрудный глазок мне нашептал, так? Ну ты и урод! – фыркнула она со злостью и пнула ножку стола. – А с чего вообще весь сыр-бор-то? Почему я?!

– Так это... – Ох, как ему было неловко признаваться ей во всех своих сомнениях, как нехорошо, по-свински, но не умалчивать же теперь, когда колоться начал по полной программе. – Бабу у вас там замочили на пруду.

– Ну, знаю, Машку Углину. И чего?

– Так у нее в руке была зажата маленькая золотая вещица, сказали, что старинная. Вот я и подумал...

– Что Машку эту я убила, а в руке у нее вот этот вот кулон был зажат, так? – быстро сообразила Лялька и глянула на него так, что ему жить расхотелось. – Ну и мудак ты, Жора! Вот чего ты так обрадовался, когда я сегодня зашла! Цепочка-то на шее, ага! Значит, уже я не убийца... А если я не убийца, то убийца как раз тот, кто у тебя коллекцию твою украл. И каким-то образом что-то оттуда оказалось в руке задушенной Машки. Так выходит?

– Выходит, так.

– И кто, по-твоему, украл?

– Я не знаю! Прости меня, Ляля! – покаялся Степушкин, схватил со стола бутылку наливки, влил в чашку из-под чая. Опорожнил в два глотка. – Виноват я перед тобой за мысли свои грязные, прости! Тут еще следы эти...

– Какие следы?! – помертвела она. – Что за следы?!

– Под окном котельной утром сегодня обнаружил. А окно приоткрыто было ночью. Дождичек пыль смочил, следы и отпечатались, вот...

– Ох, господи! Иди ко мне, Жорик, что же это такое-то, а!

Примирением они занимались в кровати до самого глубокого вечера. Потом вернулись в кухню, вымыли чашки с рюмками, вытерли стол и принялись стряпать простой ужин из жареной молодой картошки, трех жареных карасей, подаренных Степушкину местными пацанами, и салата из пожелтевших огурцов.

– Не нравится мне все это, Жора, – произнесла Лялька, с грохотом устанавливая сковородку с картошкой в центр стола.

Весь вечер она была задумчивой и молчаливой. Почти не реагировала на его слова и поцелуи. И любила его без былой распущенной страсти. Деловито как-то, по-новому совсем. И постель потом убрала, что вообще никогда раньше не делала.

– Ерунда какая-то все это!

– Ты о чем? – не понял он, снимая хрустящую корочку с карасиного хребта. – Про воровство?

– И про него, и про следы эти. Вот кто мог выкрасть твое добро, если оно надежно было спрятано, кто?

– Не знаю.

– Ты же никому не показывал, где его прятал?

– Нет. Я тут... – он замялся, но потом решил быть честным до конца. – На тебя подумал.

– Опять двадцать пять! – оборвала она его со злостью и шмякнула с силой вилкой по столу. – Обсуждали уже, ну! Откуда мне знать, где твой тайник? Ты мне его показывал, что ли?

– Так я цепочку эту вот доставал, когда ты у меня в доме была. Подумал, что подсмотреть могла за мной и...

– Идиот! – презрительно скривила Лялька полный рот. – Я знала, что ли, что ты с постели вскочил для этого? Мало ли, встал и встал, может, в сортир метнулся, может, во двор воздуха глотнуть. Мне пахло, что ли?!

– Ну да, так выходит. А кто тогда? Кто мог видеть-то?

– Никто, думаешь?

– Я ни при ком этого не доставал! Никогда! – сказал он, как отрезал, и принялся высасывать из рыбьих косточек нежную мякоть.

Лялька снова задумалась, потом вдруг встала и принялась метаться по дому. На крыльцо выскочила, да только вымокла и обозлилась там. Потом в котельную сносилась. Потом снова на крыльцо, коридор весь осмотрела, ванную с туалетом.

Он понять не мог, чем она занимается и что пытается найти в замысловатом обойном узоре. Таскал картошку со сковородки, хрустел огурцами и со щемящей грустью думал, что на его предложение стать его женой она так и не ответила.

– Мне все понятно! – вдруг заорала она откуда-то из комнатных глубин. – Иди скорее сюда, Жора!

Кричала Лялька из котельной как раз. Он побежал на зов, испугался даже, мало ли чего она там орет. Может, упала и ушиблась, может, тоже следы какие-нибудь нашла. Хотя он и осмотрел всю котельную, и даже за котел газовый заглядывал, никого и ничего там не нашел.

– Вот, смотри! – Глубоко вздымая грудь, Лялька протягивала ему какой-то шнурок. – Смотри, что я нашла!

– Что это? – Степушкин взял из ее рук черный шнурок, оказавшийся фрагментом тонкого кабеля. – И что это?

– Это твое? – Лялька втиснула кулаки в бока, снова требовательно спросила: – Смотри внимательнее, это твое?

– Да нет вроде. А откуда это ты вытащила-то?

– Вон оттуда! – Ее палец ткнул в сторону окошка, на земле под которым с обратной стороны он и обнаружил странные следы сегодня днем. – Там с улицы тянулся. Причем так замаскирован был, ни за что не найти. Дырочка крохотная высверлена в самой штукатурке, и кабелек этот вниз свешивается. Один край на улице, а второй по потолку почти. Смотри внимательнее, видишь что-нибудь?

Сколько он ни таращил глаза, не увидел ничего ни под плинтусной деревянной рейкой, ни над ней.

Замотал отрицательно головой.

– Молодцы, ребята, конечно. Работают отлично, – похвалила она непонятно кого. – А теперь смотри!

Лялька пододвинула деревянную скамеечку к самому окошку, дотянулась до рейки, выполнявшей роль потолочного плинтуса. Тронула за что-то. И тут же потянула на себя тот самый кабель, отрезок которого теребил теперь в руках Георгий Иванович Степушкин. С сухим пощелкивающим треском длинный тонкий шнурок выползал до самой двери в котельную. Потом движение застопорилось, кабель натянулся, лопнул и повис в Лялькиных руках двухметровым черным червем.

– А дальше?! – прошептал Степушкин, он пока еще ничего не понимал.

– А дальше будем смотреть, – она постучала по дверной притолоке. – Наверное, под ней, может, еще где проложили.

– Чего проложили-то?

Он глянул на место обрыва. Тот щетинился цветными полиэтиленовыми нитками разных цветов. Понять их предназначение Степушкину было не дано. Если в электрике он еще что-то соображал, то электроника была для него главным сейфом Швейцарского хранилища, открыть который он бы ни за что не смог, как бы ни старался. Мог лишь мечтать благоговейно и только.

– Кто-то следил за тобой, идиот! – обругала его Лялька и потянула на себя край деревянной дверной притолоки. – Этот кабель ведет к какой-нибудь крохотной веб-камере или сразу нескольким камерам, через которые отслеживали каждый твой шаг. Может, раньше... Кстати, где твои цацки– то хранились? В доме?

– Нет. В тайнике, пристройке. Туда можно из дома попасть, а можно и с улицы. Обычно я с улицы заходил.

– Вот! Сначала наблюдали за пристройкой. Ты небось туда мотался то и дело. Ребятам стало интересно, чего ты там делаешь. Решили понаблюдать. И понаблюдали! Ты доставал сокровища свои, Соломон чертов?

– Да. – Степушкин вогнал голову в плечи.

Почему он раньше ей во всем не сознался? Почему не рассказал ничего? Она вон как сразу обо всем догадалась, вон как быстро и кабель нашла, и все по полкам разложила.

Что же это за ребята-то такие? Что за ухари? На почерк его бывших дружков совсем не похоже. Те кустарно выбили бы для начала дверь входную, потом ему все зубы, а потом уж и зарыли бы где-нибудь на огороде.

– Красавец! – фыркнула Лялька, успевшая уже отодрать притолоку.

Кстати, сделать это оказалось не так уж и сложно. Гвозди кто-то вытащил и впихнул потом на их место маленькие шурупы. Чтобы доска на голову Степушкину не свалилась. Оторванный кусок кабеля оказался под притолокой, нырял потом под плинтус в коридоре и заканчивался хорошо замаскированным обрывком в подвале!

– Это что?! – Его трясло как в лихорадке, даже рот обметало, до того сделалось страшно от Лялькиных потемневших глаз.

– Это, дорогой мой, кто-то вел к тебе в подпол кабель. Чтобы потом камерку установить. В прошлую ночь не успели, работы кропотливой без того много было. Шутка ли, под рейку, под притолоку, под плинтус все втянуть... Ты чего, спал и ничего не слышал?! Как гвозди вытаскивались, как шуруповерт работал? Не поверю!

– Не слышал. – Степушкин растерянно моргал.

Он правда ничего не слышал. Спал как убитый. Даже сны какие-то видел. Как почтальонка ушла, он чай допил, которым ее угощал и себя заодно, решил прилечь перед телевизором, так и отрубился.

– Почтальонша – это Фекла, что ли, у вас? – выслушав его рассказ, спросила Лялька.

– Она.

– А чего это ты ее чаем-то угощать кинулся? – прищурилась она ревниво.

– Так она сама запросила. Ой, говорит, устала. Да и новостями заодно, мол, поделюсь.

– Поделилась! – зло рассмеялась его подружка. – Она тебе стопудово дряни какой-нибудь в чай вкатила, идиот!

– Ей-то зачем?! – не понял он.

Представить себе толстопятую неповоротливую почтальоншу, влезающую к нему в окно котельной, было невозможно. Да и ботинок у нее таких не было. Она в резиновых ботах ходила и зимой, и летом, потому что отекшие ноги не влезали больше ни во что. А следы были точно от мужских ботинок, он же не дурак совсем.

– А сынок-то у нее на что, Жорик??? – Лялька так разошлась, что даже постучала ему кулаком по лбу три раза, с силой постучала, он аж поморщился от боли. – Ты что про сынка-то ее знаешь, болезный мой?

– Про сынка? – Он начал вспоминать, что Фекла ему рассказывала про своего сына, вспомнилось мало, почти ничего. – Школу закончил. В армию не взяли. Сидит дома, работы нет.

– А дома, знаешь, чем занимается?

– Нет! Я у нее в гостях не бывал и к себе не зазывал.

Это было правдой. Их местная почтальонша в число приглашаемых им женщин не входила. Брезговал он ее мясистостью, неопрятностью, болтливостью.

– А сынок у нашей Феклы хакер помешанный, Жора!!! Он еще в седьмом классе какую-то олимпиаду в области заумную выиграл, что о нем все газеты писали!

– И что?

– А ничего! Написали и забыли через неделю. Учить его, что ли, кто станет за свой счет! Одним гением меньше, разве плохо для нашей страны? Правда, премию ему какую-то для здешних мест заоблачную дали. Так он матери ни копейки, болтают, не дал. Все на компьютер и прибамбасы к нему потратил, – она выдохнула с силой, помотала в воздухе концом кабеля, обнаруженного в подвале. – Это хорошо, что мы так вовремя спохватились. Слушай...

Вот тут Лялька как-то не по-хорошему глянула на него сначала, потом оглядела каменную подвальную кладку, задержала взгляд на стеклянных банках, пустом закроме для картошки.

– Ты ничего тут не прячешь?

– Где? – Между лопатками у Степушкина стало мокро.

– В подвале? Не прикидывайся, что не понимаешь! – Глаза ее теперь сделались непроницаемо черными, и из самой глубины этой черной бездны вдруг засквозило холодом. – Жора-а! А ну глянь на меня! Ты что, деньги здесь прячешь?

– Почему сразу деньги? – запаниковал Степушкин. – С чего ты взяла, что деньги?

– Но они же у тебя есть, ты сам сказал, что можешь любой мой каприз выполнить, если я соглашусь выйти за тебя, ну?

– Могу... Выполнить... – через паузу выговорил он и сразу подумал, что согласия-то она своего так и не дала, а вот насчет денег вынюхивает. На душе сделалось подло. – И выполню, если выйдешь. Но... Денег здесь нет!

– А где они?

Она спросила будто бы так – походя, будто и не таилось никакого интереса в ее вопросе, будто помощи ради, а не во вред, а ему сделалось еще гаже, чем прежде.

– В банке деньги, Ляля, где же еще! – воскликнул Степушкин с фальшивым смешком. – Неужели в банках с огурцами закатаны? Смеешься, что ли?

– В банке так в банке. – Она отвернулась и начала наматывать на руку обнаруженный кабель. – Это даже лучше. А то видишь, что творят-то... Но это точно ублюдок Феклы, больше некому. Больше тут гениев отродясь не водилось. Я прессу регулярно просматриваю... Но вот как... Слушай! Я, кажется, поняла!

Степушкин растерянно моргал, старательно тесня Ляльку вверх по ступенькам, к выходу из подвала. Вдруг молодым зрением своим углядит тот самый кирпич, который он не так давно вытаскивал, когда содержимое тайника своего проверял? Вдруг увидит, что самый краешек его не очень ровно лежит и цементной кромки на нем нету, оттого он не так плотно, как остальные, прилегает? Он-то увидал, чего же ей не увидеть.

Он почти не слушал ее складных рассуждений по поводу того, каким образом могла антикварная вещица очутиться в руке убитой Маши Углиной. Хотя хорошо рассуждала, бестия, логично.

Будто малый этот – сын почтальонки – дружил с дочкой погибшей. И сама Лялька не раз видела их вместе и в их селе, и здесь, когда приходила или приезжала на редкие свидания к Степушкину. У гения этого мотоцикл был, так вот он на нем между деревнями и мотался, как дерьмо в проруби.

– Как ни гляну, он возле магазина отирается. Все с Маринкой лясы точит. Та прямо от него без ума. Такой, говорит, умненький мальчик. Такой вежливый, такой талантливый. Все, мол, к Сашке Углиной клинья подбивает, а та нос воротит. Только, видать, не очень-то она воротила, раз вещица, украденная у тебя, у мамаши ее убитой в руке очутилась.

Степушкину наконец удалось самому выбраться из подвала и Ляльку увести. Он запер дверь, снова вернув на место замок. Подхватил Ляльку под локоток и повел в кухню. Теперь, когда тот самый тайный кирпич в кирпичной кладке не мозолил ему глаза и не заставлял судорожно сглатывать, он мог и послушать, о чем думает его молодая любовница.

– Ты-то что думаешь по этому поводу, Жора? – ткнула она его локотком в бок и поспешила высвободить руку. – Чего вспотел-то так?

– Вспотеешь, – жалостливо отозвался он, рухнул без сил на стул у стола. – Слежку тут местные хакеры за мной организовали, а я как дурак... Думаешь, серьезно, меня вчера эта толстомясая снотворным опоила?

– А чего тут думать-то?! Тут и коню понятно, что раз не слыхал ты, как тут плинтуса твои с притолоками трещали, значит, спал как убитый. А ты разве так обычно спишь? Ты спишь, Жора, чутко. Это я тебе точно говорю.

Лялька стояла возле стола, воинственно уткнув кулак в бок. Смотрела все время куда-то поверх его головы, будто размышляла о чем-то, не имеющем к нему никакого отношения. Да и говорила скорее с собой, чем с ним. Мысли вслух, что называется.

– Сначала они обчистили твой тайник в пристройке. Понаблюдали и обчистили. А теперь... – продолжала она бормотать, постукивая в такт словам вторым кулачком по столу. – Кстати, а с чего этот гений вдруг именно к тебе прицепился? Почему решил установить свои гляделки именно в твоем доме, а не в чьем-то еще?!

– А ты уверена? Может, тут вся деревня под присмотром, – резонно заметил Степушкин и вдруг снова захотел выпить.

Все происходящее с ним в последнее время после долгих спокойных лет казалось ему кошмаром куда большим, чем тюрьма. Там все было просто и понятно. Он сам вор. Вокруг него такие же воры, убийцы, хулиганы, наркоманы. Путевых людей, включая охрану, не было и быть там не могло. Волчья стая, одним словом. И законы там были волчьими. И жить по ним он привык: тихо, не высовываясь, не суетясь особо, но и не шестеря без надобности.

А тут – на воле – что?! Тут как жить прикажете?! Тут же кругом положительные уважаемые люди, дети! По каким правилам к ним приспосабливаться? По каким законам жить?!

Если все изложенное Лялькой правда, то выходит, что он жил под наблюдением все последнее время. Его прослушивали, всю его жизнь просматривали. За ним следили! Выследили, обокрали. Показалось мало. Решили, что у него есть что-то еще. Полезли в дом теперь.

– Суки! – зашипел вдруг Степушкин и грохнул опустевшей чашкой, налил себе в обе и залпом по очереди выпил. – Какие суки эти достопочтенные граждане!

– А то! – поддержала его Лялька, вдруг расчувствовалась, подошла к нему, погладила по голове, как маленького, поцеловала в макушку, прошептала: – Ты не переживай, чего ты? Если деньги в банке, то бояться нечего.

Бояться нечего?! А то, что он тихонько таскал в дом ворованные вещи, пользуясь ночной теменью, и расставлял их потом и развешивал по дому, это как? Может, и никак, если быть уверенным, что чьих-то посторонних глаз это не коснулось.

А как быть уверенным, если проводами весь дом опутан?

– Ты не переживай, Жора. Я знаю, что надо делать.

– Что? – Он поймал ее ускользающую руку, Лялька вдруг резко засобиралась. – Ты куда?

– Вернуться мне надо, Жора. Домой надо вернуться. С участковым нашим надо переговорить.

– Нет! – заорал он неестественно высоко и громко. – Не смей к ментам соваться!

– Почему это? – Лялька встала в дверях, тряхнула волосами, выпятила настырно подбородок. – Ты чего не понял ничего, да?!

– Что я должен понять? Что ты к менту вашему пойдешь молодежь сливать?

– А хотя бы и так, ты что против?

– Против!

– Будешь сидеть и ждать, когда они снова тебя напоят снотворным, уложат спать и тем временем по всему твоему дому камер наставят? А потом... Ты разве не понимаешь, что это не только кража! Это ведь еще и убийство!

– К-какое убийство?

Он вдруг начал заикаться, как иногда бывало на допросах у следаков. Когда на него пытались давить, навешать много лишнего, а он не соглашался, его путали, смущали, он пугался и не знал, что делать. И себе не навредить бы, и перед братвой не обделаться, на тюрьме не простят. А менты давят и давят, давят и давят.

И Лялька теперь тоже давит на него. Чего-то хочет, а он никак не поймет.

– Какое убийство? Так до сих пор не нашли, кто Машку убил, а потом следом и Таньку. А убили-то наши ребятки, по всей видимости. Ограбили тебя, Машка нашла, наверное, у девки своей цацки, предъявила ей. Та своего друга подговорила, он ее на берегу пруда и того, удушил. А перед этим Машка у Таньки, болтают, была. Морду ей расцарапала в кровь. Ругались они. Может, Машка чего и брякнула в сердцах. Потом... Потом что было? – Лялькин пальчик постучал по переносице, глаза снова смотрели в никуда. – Потом Танька отсиживалась где-то, кто говорит, что в городе была, кто что в доме своем прятала морду свою расцарапанную... Не любила я цыганищу эту! Противная стерва!.. Так вот она перед своей смертью к Сашке-то как раз и ходила.

– А кто это Сашка?

– Вот балбес, а! – всплеснула руками Ляля. – Саша – это родная дочь погибшей Машки. Она же хорошая знакомая хакера нашего, может, и спят уже давно, кто знает! Это она по деревне ходит, гордая вся такая. Сейчас вон вообще не видать, куда-то смылась. Как Таньку нашли убитой, так Сашка на третий день куда-то и срулила. Точно они убийцы, больше некому! Недаром Степаныч бумаги такие готовил...

– К-ка-а-кие бумаги, к-ка-а-кой Степаныч??? – Ему сделалось худо, затошнило от наливки, и перед глазами круги поплыли, большие такие, радужные, как в детской игрушке.

– Степаныч – это наш участковый. Павел Степанович Бабенко. Он после Машкиной смерти приходил ко мне в школу и просил бумаги помочь напечатать. Так вот в них конкретные подозрения им высказывались по поводу причастности к Машкиному убийству ее дочери. Понял теперь? – Она снисходительно хмыкнула, потрепала его по щеке и начала натягивать мокрые туфли. – Пойду я... А ты тут осторожнее смотри, кому зря не открывай.

Толку-то в его запорах, грустно подумал Степушкин, закрывая за ней дверь. Решетки надо было на окна да двери толстые железные, тогда можно было бы пересидеть денек-другой. Да и так все равно выкурили бы, если бы захотели.

Вот ведь, никогда не думал, с какой стороны беда нагрянет. Своих боялся, от ментов прятался, а тут детки, будь они неладны!

Степушкин долго еще бродил по дому, все запоры на окнах и двери проверял. Спустился снова в подвал, поправил кирпич, запер подвал на ключ, для надежности подергал дверь, потолкался в нее плечом.

Прибрал в кухне, посуду, правда, мыть не стал. Накатила усталость, еле ноги волочил по дому. Сел перед телевизором и задремал.

И приснился ему страшный-страшный сон. И не сон будто, а явь самая что ни есть стопроцентная. Будто сидит он в кресле перед телевизором, а за спиной его странный темный комок колышется. Чуть дунет ветерок, комок к потолку взметает. Еще один порыв ветра, и темный сгусток вытягивается, вытягивается, превращаясь в длинный столб с руками-щупальцами и громадной головой, скалящейся на него беззубым ртом. И что самое ужасное, тень эта вдруг начала говорить вполне человеческим голосом, узнаваемым человеческим голосом. И Степушкину во сне вдруг стало казаться, что если он вспомнит, кому именно принадлежит этот тихий вкрадчивый голос, то все обойдется. Все пройдет мимо него: и беда, и смерть.

Но узнать никак не получалось. Он задыхался, слушал свое сердце, неровными скачками молотящееся в ребра. Пытался вспомнить и все никак не мог.

Очнулся он от собственного судорожного вздоха. Дернулся всем телом, не размыкая век, подышал часто и глубоко. Грудь разрывалась просто от нехватки кислорода или болело так сильно, не понял он спросонья.

Медленно открыл глаза, уставился в телевизор. Звука не было. Почему? Он не нажимал ту самую кнопку, которая высвечивала на экране надпись: звук отключен – и дорисовывала сбоку перечеркнутый крест-накрест мегафон. Он точно помнил, что уснул под монотонный говор диктора.

Почему выключен звук? И почему тень, так напугавшая его во сне, все еще не исчезла? Она дыбится в соседнем кресле огромным черным комком, шевелится и... кажется, даже посмеивается.

А свет! Кто выключил свет? Он был включен у него, он точно помнил! Две лампочки в люстре из шести были включены. Не могли же они обе разом перегореть-то!

Ему чудится или нет?! Может, инсульт стеганул? А что? Возраст, кувырки кроватные с Лялькой, выпивка. Может, подстерег его недуг старческий прямо как раз и сейчас? Откуда темень-то в глазах?

Степушкин снова закрыл глаза, подышал, потрогал левую сторону груди. Помял ее, массируя. Вроде ничего. Стучит мотор так же ровно, как и прежде. И дыхание восстановилось. Он открыл глаза, скосил взгляд в сторону.

Что за чертовщина такая, а? Все тот же черный колышущийся студнем сгусток.

– Господи! – прошептал невольно Степушкин и вдруг перекрестился, чего отродясь не делывал. – Прости, господи!

– Ишь ты! – вдруг раздалось с соседнего кресла, где шевелилась плотная неузнаваемая черная масса. – Про бога вспомнил! Страшно тебе?

– Кто здесь?! – засипел Георгий Иванович, голос и правда был страшно узнаваемым, только бы вот вспомнить, кому он принадлежал. – Кто здесь?!

– Не бойся меня. Не надо. Я ведь поздороваться зашел.

– Здрассте, – глупо брякнул Степушкин и захныкал: – Как вошел? Чего нужно-то?

– Для меня твои запоры не помеха. И вопросов у меня к тебе уйма. Но для начала...

Темная масса, прямо как тот самый черный шар в его сне, подобралась с кресла, вытягиваясь в длинный черный столб, колыхнулась ему навстречу. И вытянулась вдруг в его сторону вполне человеческой рукой с растопыренной кистью. Мужской кистью! А, ну да, голос-то принадлежал мужчине, чему удивляться. Пальцы были сильными, ухоженными, без особых мозолей и царапин. Они ползли в его сторону широко разверзнутыми щупальцами. Добрались до его колена, где покоились его собственные ладони. Подтолкнули правую ладонь, сделавшуюся слабой и безвольной.

– Ну, здравствуй, что ли, Гога! Как живешь-то?..

Глава 12

Павел Степанович Бабенко решил сегодня устроить себе настоящий выходной. Он и по календарю как раз был – воскресенье, и по совести положен ему был так уж точно. Сколько можно работать!

Вчера и позавчера он, как добропорядочный гражданин, как ответственный служитель своей Отчизны, от звонка до звонка проторчал в отделе в городе. Отвечал на многочисленные вопросы следователей. Говорил с Володькой-библиотекарем, хорошо, что позволили с ним встретиться. Уговаривал его не дурить и не вешать на себя того, чего не совершал никогда. Тот лишь молчал, смотрел на него угасающими с каждой минутой глазами и шпарил цитатами из классиков о неминуемом возмездии и еще какой-то ерунде.

– Свихнулся, что ли? – озаботился конвойный, когда пришел его уводить.

– Свихнешься тут! – буркнул Бабенко, а про себя подумал, что без водки Володьке совсем худо, загибается он.

Но водку нарочно не стал покупать, когда передачку ему с Маринкой-продавщицей собирал.

– Обойдется! Еще чего! – фыркнула та злобно, утрамбовывая пачки с недорогим чаем и печеньем в холщовую сумку. – И так дурак дураком.

Бабенко с ней целиком и полностью был согласен. Добавил от себя еще кусок сала, пять помидоров с собственного огорода – как уродились-то без должного ухода, понять бы, – сигарет и зачем-то положил жвачку.

– Это-то зачем? – удивилась Маринка.

– Мало ли, – пожал плечами Павел Степанович. – Может, облегчить дыхание захочет.

– Ему душу бы облегчить, а уж с дыханием как-нибудь справится.

Жвачке Володька обрадовался и тут же спрятал в карман затрепавшихся в СИЗО штанов. И долго со слезой благодарил его и Маринку за гостинцы. А вот отказываться от своего признания не захотел. Твердо стоял на том, что это он убил Машеньку, мол, больше было некому, и все тут.

Измучился с ним Бабенко так, что снова сердце прихватило. А тут опять в отдел позвали. Снова вопросы начали задавать. И вопросы теперь стали задавать совсем иного плана. Как раз касаемо его личных наблюдений и умозаключений.

Может, и обрадовался бы такому вниманию и даже многочисленным похвалам, случись это неделями раньше, когда еще Танька Вострикова была жива, когда у него еще сил было побольше, когда апатия так не разъедала все его желание быть, а не казаться полезным. А теперь...

Все, устал. Сын опять звонил, ругался, звал к себе. Пригрозил, что, если отец не подаст рапорт на увольнение, приедет и сам за него это сделает.

– Ты хоть выходные себе устраивай, батя! – канючил сын в телефон. – Чего ради так убиваться-то?!

Он и сам не знал. Никто поначалу его не слушал. Никто внимания не обращал, а он тогда энергии был полон, сновал челноком по деревне взад-вперед, а тут поди же ты – понадобился. И это тогда, когда он плюнуть успел, остыл, охладел и про тот злополучный земляной оттиск каблука мужского ботинка, сокрытый от следствия и спрятанный в ящике собственного стола, не вспоминал совсем.

– Вы меня извините, Павел Степанович, – покаянно извинялся перед ним вчера нагловатый недоверчивый опер Данила Сергеевич Щеголев. – Тут крутишься, как белочка-горячечка, вот и не воспринял ваше утверждение всерьез. Целый район на нас! Шутка ли...

Потом он еще что-то говорил и рассказывал про украшения, странным образом исчезнувшие при ограблении старого антиквара, случившемся много лет тому назад. Что теперь фрагмент одного такого украшения и был найден у убитой в руке. И что цепочка с изумрудной слезинкой, про которую Бабенко в прошлый раз ему рассказывал и которую усмотрел на шее их школьной секретарши, в самом деле фигурировала в описи, собственноручно составленной ограбленным антикваром.

– Вы просто молодец, Павел Степанович! – потряхивал он ему руку на прощание. – Просто супер, мы все в шоке!

– А когда же Жорку-то арестовывать станете? – нетерпеливо переступил тогда с ноги на ногу Бабенко.

По его понятиям ведь как выходило: раз есть подозрения, надо хватать за шиворот и тащить мерзавца в околоток, а тут если не выколачивать, то стараться разговорить. Вон неразговорчивого Володьку-библиотекаря до чистосердечного довели, а уж Гогу разговорить...

Так ему казалось, во всяком случае. И он даже готов был следом за Щеголевым в соседнее село податься и помочь, и принять участие в задержании особо опасного преступника, коим, по мнению Бабенко, и был Степушкин Георгий Иванович.

Но Щеголев скуксился как-то, поскучнел после его вопроса. Начал что-то лопотать про официальное заключение экспертной комиссии, которое они ждут вот-вот, прямо со дня на день. Про то, что незадолго до убийства Марии Углиной Степушкин будто бы побывал сначала в одном из городских отделов внутренних дел с заявлением, что его обокрали.

– Вот как! – недоверчиво воскликнул Бабенко. – И что же, было расследование? Что-то я не припомню, чтобы кто-то из ваших выезжал в соседнее село. У нас ведь знаете как слухи быстро разносятся! А тут все тихо...

– Да не было выезда, – снова засмущался Щеголев, – в том-то и дело, что ничего не было.

Оказалось, что заявления у Степушкина никто брать не захотел, учитывая пикантность ситуации. А направили того в частное детективное агентство. Оттуда он будто и сам сбежал, говорить отказался.

И Бабенко его понимал, между прочим.

Что за блажь такая: частный платный розыск? Кто станет всерьез заниматься розыском, копаться в дерьме, пардон, подставлять себя под пули возможно, если это не подталкивается долгом, совестью, потребностью творить добро, а питается деньгами? Это как с платной медициной, елки-палки. Там был бы человек, а диагноз тебе любой поставят.

– И понимаете теперь, – закончил с явным облегчением Щеголев, – в каком мы затруднительном положении?

– Каком же?

Он не понимал! И виноватого тона не понимал, и смущение Щеголева было противным каким-то, ненастоящим. Он будто сам перед собой оправдывался, а не перед Бабенко, что не может или не хочет до конца выполнить свой служебный долг.

– Ну, представьте себе, Павел Степанович, что приедем мы к Степушкину, и что?

– Что?

– Предъявлять ему обвинение в убийстве Углиной не можем. Обыск сделать и то прав не имеем. Цацки-то у него украли! И он об этом заявлял!

– А может, он врал? – задумчиво предположил Бабенко. – Задумал заранее убить Машу и наврал про воровство. Вор у вора шапку украл... Красиво, ничего не скажешь!

– Да за что ему было ее убивать, как вы думаете? – начал раздражаться тогда Щеголев. – Где она могла перейти ему дорогу? Чушь это все! Ее убил тот, кто выкрал у Степушкина драгоценности. И это кто-то из своих. Мария Углина могла знать или узнать, могла шантажировать...

Вот на этих словах Бабенко сделалось так муторно на душе, что, коротко кивнув на прощание раздраженному донельзя оперу, он ушел. Побродил по городу, зашел в кафе, съел там две большие котлеты по-киевски с картошкой, запил их киселем из черной смородины. И уехал потом домой.

И слово себе дал, зарок почти что, не думать больше ни об убийстве Маши, ни Тани, ни про украденные драгоценности, и даже про то, знала или нет их школьная секретарша, какой дороговизны украшение таскает на своей шее.

Никаких больше расследований. Там, в городе, умов поболе будет, пускай думают. А он вот отдыхать станет.

Все утро воскресного дня он посвятил уборке. Мыл большой лохматой тряпкой полы, выбивал ковры, поочередно вывешивая их на турнике сына. Полол в огороде какие-то грядки с жухлой растительностью. Сорняк после вчерашнего ливня просто сам выскакивал из рыхлой земли. Потом поставил на плиту половинку курицы, намереваясь сварить себе щи. Сунулся, а лаврового листа нет. А без лаврушки он похлебки не любил. Не было в ней такой пряности и аромата. Засобирался в магазин, убавив огонь до минимума.

Напялил спортивные штаны, рубашку легкую с короткими рукавами и большими карманами, куда сунул денег три сотни и ключи от дома. Нахлобучил матерчатую кепку и пошел к магазину.

Народу никого. Маринка сидела на ступеньках крыльца и плевалась семечной шелухой в разные стороны. Увидала его, тут же прикрыла толстые растопыренные в разные стороны коленки подолом рабочего халата, начала с кряхтеньем подниматься.

– Чего тебе, Степаныч, хлеба?

– Лавровый лист, раз, – начал он вспоминать уже у прилавка, загибая поочередно пальцы. – Сольцы дай, вечно забываю. Давай буханочку хлебца, так...

– Лаврушка-то зачем? – лениво поинтересовалась она, медленно передвигая свое грузное тело вдоль прилавка, набирая ему товар.

– Щи варить собрался.

– Пасту тогда еще возьми.

– Какую пасту? – не понял он.

– Томатную, голова! – фыркнула она, шлепнула перед ним буханку хлеба, пачку соли, две мятые невзрачного вида пачки лаврового листа. – Что за щи без пережарки?

– Нет, пасты не надо. Я люблю светлые, с лавровым листиком, укропчиком. Натуральные, о! Пакет дай, не по карманам все распихивать. – Он осмотрел магазин, загляделся на нераспакованные коробки в дальнем углу. – А там у тебя чего?

– Да обувь привезли, – отмахнулась лениво Марина. – Все не разберу никак.

– Что за обувь?

Не хотел Бабенко, да помимо воли встрепенулся. Как будто генетический код какой-то занесли ему за долгие годы службы в милиции. Вживили что-то такое под кожу, что он моментально стойку принимает и носом ведет, как охотничья собака, ей-богу!

Обувь и обувь, что с того-то. Галоши резиновые да тапки старикам на смерть, что еще могут привезти в сельский магазин? Не лодочки на шпильках же. Чего ушами-то запрядал!

Нет ведь, тут вот прямо вспомнил про оттиск каблука мужского ботинка, который утаил от следствия. Вспомнил, как время от времени осторожно выдвигал ящик стола и рассматривал его, не прикасаясь. Трогать его он боялся, земля высохла и по краям начала осыпаться. А ну как тронешь, и каблук этот земляной и вовсе рассыплется, что тогда? Тогда вообще ни единой зацепки. А это хоть какая-то...

Не надо было так думать, вот совсем не надо было!

– Да так, кеды, тапки, галоши, – начала перечислять Маринка, улегшись огромной грудью на прилавок и далеко назад отставляя крупный зад. – Какие тут обутки-то у нас в сельпо, Степаныч? Это раньше, помню, привозили. Даже дефицит время от времени выкидывали. Помнишь, городские порой наезжали сюда за дефицитом-то?

Он покивал, но, конечно, не помнил. И смотрел, стремительно соображая, то на Маринку, то на коробки в углу.

– У меня даже с одной из городского ресторана блатная сеть была налажена, – призналась с ностальгическим вздохом продавщица. – Она мне звонила, когда в соседний с ее рестораном магазин колбасу дорогую завозили. А я ей обувь оставляла. Чешские ботиночки какие мужские были, у-у-у, обалдеть можно было.

– Помнишь ты все, – недоверчиво подначил ее Бабенко. – Тебе лет-то тогда сколько было? И когда это было-то? Еще в пору социалистического дефицита? Ты тогда еще под стол пешком ходила, болтушка!

– Сам болтун! – вспылила Маринка. И с силой стукнула по прилавку кулачищем. – Я за этой стойкой вот с десятого класса. Как отучилась, так сюда и встала. Как раз в ту самую пору дефицита. И память у меня, тьфу-тьфу. Я все до модели помню, какие нам привозили. И цену на них, и все вообще помню!

– Да ну! – снова поддразнил он ее. – Так прямо и все? А вот что я у тебя неделю назад покупал, когда еще бабы тут сцепились?

Маринка хмыкнула и перечислила все вплоть до коробка спичечного. А потом добавила, что может еще рассказать, кто чего брал в тот день из очереди, выстроившейся за Степанычем.

– И прямо вот помнишь, кто во что одет был?

– Помню!

Она снова перечислила все предметы его гардероба, не забыв уязвить его тем, что рубаха на нем в тот день была грязная, с оторванной верхней пуговицей.

– Ты просто Шерлок Холмс, Марин! – уже с совершенно натуральным изумлением воскликнул Павел Степанович. – И обувь помнишь?

– А то! – Она выпрямилась, заносчиво ухмыльнулась. – Я даже по тычкам в земле могу определить, кто прошел, Лялька наша или Волотова!

– Каким тычкам? – открыл рот Бабенко.

Оказалось, что тычками Маринка зовет следы от шпилек. У Ляльки они простые – тонюсенькие и круглые. А вот у Волотовой, жены главы сельской администрации, шпилечки чуть на треугольник смахивают.

– Хотя Лялька редко когда шпильки надевает. У нее есть туфли на низком каблуке, черные с зеленой пряжкой, в них она с работы и на работу. Есть еще расхожие, вообще без каблука, в них она к Жорке в соседнее село мотается. А у Волотовой, у той обуви очень много. Может пару раз за день переобуться.

– Гм-м... – задумчиво хмыкнул Бабенко, все еще боясь поверить в такую неожиданную удачу в лице продавщицы Марины. – А чего тебе приспичило следы-то их изучать, Марин?

– Я не изучаю, Степаныч. Сколько раз просила власть клок асфальта положить перед магазином? Помнишь, нет?

Он не помнил, но все равно деловито покивал.

– И при советской власти просила, и при демократах. Улыбаются, кивают, и хрена вам! – Она живописно выставила вперед левую руку с крепко сжатым кулаком, перехватив ее второй в сгибе локтя. – Не до меня им. Подумаешь, магазин, школа какая! Асфальт ей понадобился! Тут пятак этот кружкой одной зальешь. Нет ведь! Я думаю, что из вредности, Степаныч, это так делается. Он, Волотов, знаешь какой вредный! Уж сколько лет командует тут, а деньги все наши общие куда уходят? Куда, я тебя спрашиваю?..

– Что со следами, Марин? – напомнил Бабенко, поморщившись.

Ругать власть Марина могла всласть и очень долго. Стала бы сейчас вспоминать всех секретарей ЦК, прошлых президентов и ныне действующего. Стала бы сравнивать, потом перекинулась бы на свою загубленную в этой глухомани молодость, а ведь могла и в Москве сейчас жить.

Прекращать это нужно было немедленно, иначе забудет все покупки на прилавке, когда уходить соберется. Забудется азартный интерес, заставивший дыхание сбиться. И бульон весь куриный выкипит, пока ее слушать станет, а он щей хочет, без пережарки, с лавровым листом и укропом, и чтобы курятина крупными кусками в середине тарелки плавала.

– Почему ты так хорошо следы всей обуви помнишь?

– Ну, как же, Степаныч! – Она глянула на него с обидой за его непонимание. – Пятак-то не асфальтированный, пыльный, я его то и дело водой лью.

Что да, то да. Воду она лила перед порогом постоянно, за что местные бабы на нее гневались не раз. Везде, говорят, сухо, чисто. А как пойдешь в магазин, так выхлюстаешься непременно. И зачем?

– От пыли, – снова пояснила она и тут же скроила непривычно шкодливую гримасу. – И еще кое для каких целей.

– Это для каких же? – Бабенко вытер рукой лоб.

Он устал от пустой Маринкиной болтовни, от жары, агрессивно выдавливающей влажность после вчерашнего ливня. Да в магазине еще дышать нечем было. Скорее бы уже домой. Да раз уже ее перебил, теперь требовалось дослушать. Обидится, замолчит и не посмотрит, что он представитель власти, выставит вон и дверь магазинную перед носом захлопнет.

– Я ведь, сам знаешь, могу в течение дня и отлучиться.

Америки она тем самым ему не открыла. Что да, то да, моталась целыми днями. Открыть могла на час, на полдня, редко когда на весь день. Попробуй скажи! Ключи швырнет и все. А кому на ее место становиться? Кому охота за такие копейки тут торчать?

– Можешь, можешь, – покивал он благодушно. – И чего?

– Ну, мне же надо знать, кто тут без меня приходил? Свои или чужие? Если свои, то могу позвонить и спросить, чего хотели. А ведь могут и настучать кому не следует. Если чужие, то и пускай шлепают дальше. Вот я пятак-то перед ступеньками постоянно, как ухожу, водой и заливаю. Секрет-то нехитрый, Степаныч. А ты чего к следам-то прицепился к этим? Либо кто под окнами твоими ночью наследил? – ахнула она испуганно и большим кулаком прикрыла пол-лица. – Ты мне тока покажи, Степаныч, я тут любую падлу по следу узнаю! Если, конечно, только не приезжий, гад! Так что?

– А ну живо за мной! – только и вымолвил он, тут же позабыв об обещанном самому себе выходном.

Глава 13

– Привет, Данечка! Как спалось? Что снилось?

Голос Толика в телефонной трубке, сам тон его и то, как именно тот назвал его по имени, – все было премерзким. Щеголев мгновенно напрягся, отодвинул от лица руку Леночки, которая нежно поглаживала его по щеке, сползала пальчиками к ушным раковинам, потом теребила нежно волосы и снова скользила по щеке.

– Извини, малыш, – прошептал он и уставился на жену сонными еще, но виноватыми глазами. – Чего звонишь, Толян?

– Извини, малыш! – издевательски заржал он. – Извини меня, малыш, что разбудил тебя в столь ранний час. Я ведь, малыш, не со зла, не с гадкого какого умысла! Данечка, милый...

– Толик, я ведь могу и в рожу дать, как увижу, – предостерег Данила коллегу, а внутри тут же все противно заныло.

Не просто же так звонит в выходной чуть свет, не просто же так корчит из себя идиота. Понятно, что нервы у него на пределе. А с какой стати?

– В рожу ты мне, может, и дашь, малыш, но вот подозреваемого нашего уже к жизни не вернешь. – И скрипнув звучно зубами, Толик закончил с издевкой: – Малыш, твою мать!

– К-какого подозреваемого?!

Щеголев сбросил ноги с кровати, едва не задев жену по коленкам. Голышом прошлепал в ванную, глянул на себя в зеркало. Выглядел отвратительно. Невзирая на молодость лет, кожа имела пыльный оттенок, под глазами мешочки, хотя забыл, когда выпивал. Белки глаз в сетках сосудов.

От напряженного мышления! От постоянного недосыпания! От вечных вздрючек начальствующих! От грязи преступной, которую приходится разгребать голыми руками... малыш!!!

Затошнило. Щеголев открыл холодный кран, сплюнул в центр раковины и начал плескать себе в лицо пригоршней воду, попутно слушая, как собачится на том конце провода Толик со своей женой.

Много чего наслушался. И про морду его страшную, и про вечный перегар, которым вся квартира провоняла. И про слабость его мужицкую, из-за которой Тамарка вот-вот на панель пойдет за удовольствием. Удивленный возглас Толика она прервала прагматичным заявлением, что от панели, в отличие от простого любовника, двойная польза будет: и денег заработает, и удовольствия через край. Заверения супруга про возможные побои и болезни разные Тамарка отмела, назвав издержками профессии и непроходимой глупостью некоторых дорожных див, не могущих или не желающих предохраняться.

Короче, опустила она мужика по всем статьям. И все из-за чего? Из-за работы этой чертовой! Из-за того, что дергают их без конца, потому что больше некого. Потому что никто не идет к ним работать за такую нищенскую зарплату.

И теперь выходной у семьи снова насмарку, Тамаркины планы летят в тартарары, ей нужно удовлетворение в скандале. Она его с садистским наслаждением получает. А Толик...

Теперь понятен был и тон коллеги, и злость его отвратительная, и то, с какой издевкой он называл его по имени и «малышом».

– Алло!

Заорал тот через минуту так громко и так неожиданно, что Щеголев уронил зубную щетку в раковину. Пока они с Тамаркой собачились, он решил зубы почистить. Ясно же, что уже машину за ними выслали.

– Чего орешь? – прошепелявил сквозь комок зубной пасты Щеголев. – Тут я.

– Так вот если ты правильно понял, то выходной у нас с тобой снова насмарку. Понял?

– Угу...

– И все из-за кого? Из-за какой-то падлы, которой... – Толик снова отвлекся, запустив в жену таким отборным матом, что Данила глаза зажмурил.

Интересно, осталась бы с ним жить его Леночка после таких слов? Или тут же побросала бы свои вещи в сумку и ушла?

– Я не понял, что и с кем? С библиотекарем, что ли, нашим беда?

Пора было переходить к делу, конца и края семейной ссоре его коллеги не было видно.

– Молитвы читает твой библиотекарь. То ли кается, то ли с ума сходит окончательно. Тут психиатра к нему водили, в курсе?

– Что-то слыхал. И что?

– Хотят комиссию организовать, будто крышняк у парня того...

– Хрен с ним, с библиотекарем тогда! – разозлился Щеголев. – Пускай лечат, потом через пару лет выпустят, и он еще кого-нибудь удавит. Суки! Кто же так за него старается-то? Участковый их, что ли?

– Да нет, прокурорский один проникся. Допрашивал-допрашивал да и пожалел нашего библиотекаря. Говорит, больной человек, лечить его, а не сажать нужно. Оговорил себя на все сто процентов.

– Гуманист!

– Ага... А у дочки убитой Марии Углиной неожиданное алиби отыскалось. То все молчала-молчала, и вдруг, бац! Вот вам, господа следователи, свидетель, который может подтвердить, что обе ночи, когда были совершены страшные убийства, я провела с ним. То есть не одна.

– Ее допрашивали так серьезно?

– А как же! Она до недавнего времени тоже в подозреваемых поживала.

– А какого подозреваемого я оживить не смогу? – Данила медленно вел бритвенным станком по щеке, зубы кое-как почистил. – Я уж думал...

Толик тяжело вздохнул, снова ополчился на Тамару, куда-то вышел, громко хлопнул какой-то дверью, вздохнул и вдруг спрашивает:

– Слушай, Данила, а может, мне вот прямо сейчас с балкона сигануть, а?!

На балконе от Тамарки спрятался, стало быть. Больше в их тесной квартирке прятаться было негде. В одной комнате жена. В кухне она же. В другой дочь с женихом, потому что решили молодые пожить до свадьбы и понять до конца, что во всем у них стопроцентная совместимость присутствует. Толик бесился, протестовал, даже пару раз выставлял нареченного дочки своей на лестничную клетку. Тамарка была непреклонной.

– Я ошиблась с тобой! – опускала она тут же бедного Толика. – Так дочка хоть пускай выберет то, что нужно!

– Она так до сорока лет может выбирать, совместимость разыскивая! – плевался он в ее сторону.

– Пускай выбирает...

Толик смирился, перестал ходить по дому в драных шортах и с голым пупком, потому что будущий зять это не приветствовал. И теперь вот место у него для укрытия от Тамаркиного, как она полагала, праведного гнева оставалось лишь на балконе.

– С балкона прыгать не нужно, – миролюбиво пробормотал Данила, изо всех сил жалея коллегу.

– А что нужно? И что можно? – Толик, судя по голосу, совсем сник.

– Жену поменять можно, да и нужно, наверное.

– Чего??? – трубно отозвался тут же Толик, выматерился, потом помолчал и со странной жалостливой ноткой проговорил: – Она хоть и сука, каких мало, Тамарка моя. Но, кажется, я люблю ее, Щеголев. Сильно люблю.

– А чего тогда собачишься? Люби тихо, с нежностью.

Посоветовал он и чуть не добавил: как я, например. Вовремя спохватился. И так его семейная жизнь предмет постоянной зависти и насмешек Толика, а так вообще съест.

– Полюбишь тут, – не стал тот спорить. – Как что запланируешь, так бац, и все! Сегодня, не поверишь, только на Тамарку полез, как звонок этот гребаный! Она и разозлилась, а как не злиться! Ты готов там?

– Практически. Кофе выпью и...

– Кофе он выпьет! – снова взвился Толик, судя по всему, ему никто кофе не предложил. – Выпьешь как-нибудь. Дело у нас с тобой наисрочнейшее, коллега!

– Что за дело?

Услыхать суть уже пора бы было. Но он не особо лез с расспросами, зная, что пять-десять минут словесных проволочек ничего не решат. Что-то случилось? Случилось. Изменить уже ничего нельзя? Нельзя. Так какая разница, в какой момент которого часа он об этом узнает.

– А у нас с тобой снова объявился знаешь кто? – с едким смешком спросил Толик, шикнул на кого-то, пытавшегося просочиться к нему на балкон, снова спросил: – Знаешь кто?

– Кто? – послушно повел себя Данила.

Выключил воду, стащил полотенце с крючка, вытер лицо, пошел из ванной в кухню, где суетливо хлопотала Леночка. На столе уже стояла тарелка с горячей яичницей с выпирающими холмиками горячих сосисок, большая кружка огненного кофе и, будто лапоть, лежал на другой тарелке бутерброд с маслом и сыром.

– Пока не поешь, не отпущу, – почти беззвучно проговорила жена и подтолкнула его к столу. – А то опять Толик все твои бутерброды слопает, а ты голодным останешься! Ешь немедленно!!!

Данила сел к столу, взял вилку, начал терзать яичницу, разрывая ее на фрагменты.

– Кто, кто! У нас с тобой одна тема теперь самая важная! Знаешь, каким сообщением меня с постели подняли? – хмыкнул Толик и тут же подозрительно притих. – Ты чего там, жрать уселся, что ли?!

– Я быстро, – пообещал Данила. – Так как тебя с постели-то подняли? Ты говорить сегодня будешь внятно или нет?

– Звонят мне, стало быть, и с издевкой такой сообщают, что снова объявился, кто бы вы думали? Убийца выходного дня! Вот как эти умники уже окрестить успели сволочь, что нам с тобой выходные портит!

Кусок колбасы застрял у него в горле горячим кляпом, он закашлялся, болезненно сморщившись, когда Леночка шарахнула его кулаком по спине. Отодвинул тарелку с недоеденным завтраком. В голове моментальной прокруткой проскочило самое страшное, что только могло случиться.

Кто стал следующей жертвой удушения?! Кого на этот раз подстерег страшный маньяк – а тут серия, к гадалке не ходи, – орудовавший в районе? Что снова-то? И почему Толик сказал, что им не оживить их подозреваемого? Кого он имел в виду?

– Короче, говори толком, я уже одной ногой на улице, – рявкнул Данила, рванув в прихожую. – Что на этот раз?! Вернее, кто?

Оказалось, что ни о каком душителе речи нет.

– Тьфу-тьфу, чего ты? – даже, кажется, обиделся на него Толик. – Накаркаешь еще! Степушкин наш с тобой, не успев показания дать, преставился. В понедельник результаты экспертизы собирались следаки забирать да на допрос его вызывать, а тут такая лажа...

– Да ну! – Данила застыл у двери с занесенной над вторым ботинком ногой.

Что теперь скажет Бабенко? А что он может сказать? Просрали, скажет, подозреваемого вместе с хорошей версией, которую он им на блюдечке с полупоклоном преподнес.

– И что с ним? – Он мазнул губами по Леночкиной щечке, выскочил за дверь. – Сердечный приступ? Мы тогда при чем?

– Нет, дорогой. Не сердечный приступ. Там убийство. Страшное убийство, – понизил голос до зловещего подвывания Толик, придуривался. – Все в кровище!

– Пытали? – догадливо кивнул Данила, выбегая из подъезда, дежурка уже ждала его.

– Может, и пытали.

– Ну, тогда это его бывшие дружки постарались, – тут же предположил он.

И снова вспомнил, что говорил по этому поводу Бабенко.

А говорил он, что действовать нужно с предельной осторожностью в случае со Степушкиным. Мало того, что он сам невозможно хитрый и изворотливый, так еще его бывших друзей стоило опасаться. Узнают, что он от братвы утаил процент с кражи и врал им все время, что будто менты у него драгоценности подрезали при обыске, кишки выпустят.

– Деликатно надо подходить к делу, – маялся смущением бедный участковый еще тогда, в первый свой визит к Даниле. – Это не просто гражданин, это вор! Вор, который украл у своих же! По их законам это карается слишком сурово. И надо их опередить...

Опоздали! Слухами земля полнится. Где-то просочился этот самый слух, сквозь какой-то неведомый пласт их системы. Степушкин же пытался заявить о краже из собственного дома? Пытался. Хоть официального хода делу не дали, но где-то кто-то болтанул, и пошло-поехало.

– С чего решил, что дружки? – поинтересовался Толик, но тон его был таким неприятным, возражающим и весьма самодовольным.

И с чего это с дежурки каждый раз ему звонят, а не Даниле? Боятся нарушить покой его семейной жизни? Леночку щадят? Или его самого от Леночкиного гнева? Так получается только хуже. Толик из него все жилы вывернет и морским узлом завяжет, пока до нужного места дойдет.

– Так кому еще нужен этот Степушкин? – предположил Данила, залезая в машину, кивнул водителю, эксперту, который сидел, отвернувшись к окну, с плотно сжатым ртом. – И кто станет применять такие изуверские методы? Сам говоришь, что весь дом в крови.

Эксперт на этих словах дернулся, будто его по позвоночнику кнутом огрели. Обернулся на Данилу, скорчил брезгливую гримасу, вздохнул, пробормотал пространные слова проклятия и снова уставился в окно.

– Надо бы его бывших подельников поддернуть, – заметил вдогонку Данила.

– Не надо никого поддергивать, тем более что работал Степушкин все время один. Может, пару раз за свою карьеру на напарника сподобился. Да и нашли убийцу-то, Данилушка. Нашли, малыш! Кстати, вы скоро там? Я уже на улице, а тут совсем не прохладно. В макушку печет, позавтракать не успел. Жена гадина, работа дерьмо, будущий зять задолбал, мудила! Прикинь, выбросил мою зубную щетку. Говорит, ее надо раз в месяц менять, а у вас – у меня то есть – уже третий месяц одна и та же торчит из общего стаканчика. Она инфицирована, говорит!.. Одни паскуды кругом, малыш!..

Щеголев пропустил мимо ушей его ворчание. К этому давно успел привыкнуть. Ну не мог по-другому человек жить, говорить, чувствовать. Все вокруг него было нехорошим, недостойным и безрадостным. Правда, отказываться от всего этого он тем не менее не собирался. Хоть все и поганое, но его. Не смей тронуть. А поворчать можно и для удовольствия чистого.

Толик был патологическим ворчуном и мог отыскать жирные черные пятна на девственно белом чистом листе бумаги.

– Кто убийца? – закатил глаза под лоб Данила.

Ему, между прочим, тоже было жарко. Погода, она одна на всех. И жену совсем не хотелось оставлять в выходной день одну. И к матери который выходной собирался. Та обижается, что совсем ее не навещает, грозится помереть прежде времени, чтобы ему больнее было.

Все хотел, все распланировал. А нате вам, получите!

Что за напасть! Ну что за напасть такая! Правда, убийца выходного дня какой-то! Хотя, может, и другой, и не тот вовсе, но что-то повадился убивать исключительно по выходным, будни его будто не устраивают, сволочь!

– Где нашли? – поторопил он Толика с ответом.

Тот продолжал вредничать и молчал, хихикая. Потом сжалился все же или сам от себя устал, проговорил:

– Да там он рядом с телом и был, убийца этот.

– Да ну! Чего это?!

– Так дрались они со Степушкиным. Тот его перед смертью и огрел скалкой из кухонного шкафа. Огрел и сдох, ни дна ему чтобы, ни покрышки.

Толик вздохнул и снова заныл, что ему жарко, что ноги не казенные и что пора бы уже и подъехать. И что денег у него на телефоне не три тысячи, а три сотни всего. И что он сейчас бросит трубку и заставит Данилу томиться от неизвестности хрен его знает сколько времени.

– Погоди! – взмолился тот. – Два последних слова!

Ехать до Толика было еще полчаса, собирая по городу всех остальных, кто намеревался с ними ехать. Разве он выдержит?

– Два слова, малыш, – с прежней издевкой подначил Толик, не собирался он, конечно, трубку бросать, как ему еще время-то коротать было, как не за трепом. – Всего два!

– Кто обнаружил тело?

– Это слишком много слов, – капризно протянул Толик.

И Даниле захотелось дать ему в морду. Сто процентов сегодня свяжется с дежурным и попросит ему лично звонить в выходные. На хрена ему такая нервотрепка?

– Ладно, – остро прочувствовал причину тяжелого дыхания коллеги Толик. – Тело обнаружила его любовница.

– Чья любовница? Убийцы или жертвы?

– Жертвы.

– И кто она?

– Так эта, на которую стучал твой Бабенко. Секретаршей в школе их местной работает.

– Ага! И что дальше?

– Она позвонила в дежурную часть и срывающимся... заметь, как литературно я выражаюсь, – снова начал куражиться Толик, – на крик голосом рассказала, что Жорика ее убили. А убийца лежит рядом с телом ее любимого с ножом в руке и огромной шишкой на лбу. И она не знает, жив ли он или нет, потому что напугалась и сразу бежать.

– А звонила откуда? – тут же прицепился Данила.

Толик не знал.

А в голове тут же выстроились в строгую шеренгу вопросы, вопросы, вопросы...

Зачем она с утра приперлась к любовнику? Договаривались или нет? Если договаривались, понятно. А если нет, зачем пришла? Как рассмотрела шишку на лбу у предполагаемого убийцы? Рассматривала с близкого расстояния? Наклонялась к нему?

Это какое же самообладание и хладнокровие надо иметь, чтобы разгуливать, утопая по щиколотку в крови – образно, конечно, среди бездыханных тел, рассматривать их, делать выводы? И откуда звонила эта самая любовница?

Если со стороны, тогда понятно. Выскочила из дома с выпученными от страха глазами, побежала по деревне с громким криком: убили.

А если нет? А если звонила из дома убитого Степушкина?

Данила тут же придумал немую сцену с участием незнакомой ему женщины, познакомить с которой его так стремился Бабенко Павел Степанович.

Вот она входит в дом, проходит в комнату. Видит страшную картину убийства, подходит к телам убитого и раненого ближе, еще ближе, наклоняется над ними, присматривается, может, даже пробует пульс на шее или запястье каждого. Потом поднимается, отряхивает руки, возвращается в прихожую или где там у Степушкина находился телефон, хладнокровно снимает трубку и только потом начинает говорить с дежурным тем самым голосом, который срывался на крик.

Может, все было и не так, но...

Но очень сомневался Данила, что с порога в кровавом месиве можно рассмотреть и нож в руке возможного убийцы, и уж тем более шишку у него на голове.

– Стальная штучка, – зачем-то пробормотал он, когда разговор с Толиком давно был закончен. – Бабенко не так уж был и не прав.

Бабенко, которого ему так хотелось бы видеть именно сегодня, не было.

– Что, этот населенный пункт разве не в его ведомстве? – первым делом поинтересовался у главы местной администрации Щеголев.

– Павла Степановича имеете в виду?

Глава администрации, выдернутый прямо с огородной грядки, щеголял с голыми коленками в коротких шортах, футболке с рваными проймами. Здороваться за руку остерегся, объяснив, что занимался тем, что обрывал подгнившие капустные листья.

– Огородники, мать их! – скрежетнул зубами Толик. – Так что с участковым?

– Так другой у нас, не Павел Степанович, – растерялся местный чиновник. – Раньше он был, но это давно уже было. Сейчас нет. Участки поделили, молоденький у нас, Сережа.

– И где этот ваш Сережа? Где? – Толик начал озираться, с глумливой суетливостью заглядывать под кусты, которыми оброс штакетник вокруг дома Степушкина.

– В отпуске он, – пожал плечами глава местной администрации, неодобрительно покосился на Толика, видимо, юмора его не оценил. – А зачем он вам? Если какие вопросы, то никто лучше меня вам не ответит. Сережа, он...

– Что он? – встрял Данила.

– Городской он. Чего он тут... Кого он тут знает-то?

А вот Бабенко знал все и про всех, тут же подумал с раздражением Данила. И дельные, между прочим, вещи говорил, и предупреждал, и рекомендовал не идти на поводу у глупого библиотекаря, оговаривающего себя непонятно с какой блажи.

Они не послушались? Нет! Теперь вот расхлебывают.

Что-то да как-то из всего этого получится?

Стальная штучка, как Данила про себя окрестил обнаружившую убитого и его убийцу Лялю, стояла чуть поодаль. Она не рыдала, не билась в истерике, не припадала к сильному мужскому плечу, а их теперь тут немало набралось. Понаехала из города тьма народу, и все мужики. Утешил бы кто-нибудь непременно, дай она повод.

Нет, стояла в сторонке и ждала своей очереди. В одной руке комкала носовой платок, попеременно прикладывая его то к губам, то к глазам. Другую положила на живот. На присутствующих не смотрела, не сводила глаз с окон дома, где произошла трагедия.

– Можно вас? – окликнул ее Данила, решив немного разговорить дамочку, прежде чем в дом войти.

Она не вздрогнула, не отшатнулась, хотя, по его понятиям, и могла бы. Такое увидать и не чокнуться не каждому по силам. Коротко кивнула, шагнула в его сторону.

– Вы нашли убитого? – спросил Данила, подхватив ее под локоток, показавшийся ему вытесанным из куска льда, таким холодным и жестким он был.

– Да, я. – Она покорно отошла от калитки, в которую уже начал просачиваться приехавший люд, обремененный чувством долга по роду своей деятельности.

– Вы во сколько к нему в дом вошли?

Он выразительно глянул на часы. Сейчас было пятнадцать минут двенадцатого.

– Я?.. Не помню точно. – Ее глаза растерянно заметались, взгляд запрыгал по его плечам, рукам, ушам, по всему, кроме лица. – Может, в десять, может, чуть раньше.

Это легко проверить и вычислить по звонку в дежурную часть, обласкал ее взглядом Данила. Не будь дурочкой, говори честно.

Она поняла и вспыхнула.

– Девять тридцать, – буркнула она и выдернула локоток из его пальцев. – Нечего меня лапать!

– Упаси, господи! – Он в театральном испуге поднял вверх обе руки. – Девять тридцать, значит... А вы всегда так рано к нему на свидания бегали? Я ведь слышал, что вы в некотором роде были... гм-м, любовниками, так? И встречались будто бы вечерами, нет?

– Были, и что? И еще были бы, как бы не этот урод! – Она вытянула руку в сторону дома, странным образом та не дрожала, держалась твердо, как у памятника.

Может, он к ней придирается? Может, наслушался Бабенко и теперь в каждом жесте несчастной женщины ему что-то чудится не такое, как должно было бы быть? Может, ей чужды истерики, может, она из стали и камня вылеплена? Неспроста же в любовники себе бывшего уголовника взяла, ой неспроста.

– А что за урод-то?

– Так этот... Сын местной почтальонши, хакер чертов!

– Вы узнали его? – удивился Данила.

Про личность возможного убийцы, оказавшегося на месте преступления, ему Толик ничего не рассказывал.

– А чего его не узнать-то! Он с Сашкой нашей любовь крутит! – зло фыркнула «стальная» женщина.

– С Сашкой которой?

Внутри тут же неприятно заныло, как от голода иногда. Отвратительное такое чувство, мерзкое, что-то обещающее ему, гадость какую-то непременную. Не слушать бы его, да оно ноет и ноет под ребрами.

– С Углиной, с какой же? А то вы не знали, что она с ним уже давно встречается!

Насколько помнил Данила, Углина Александра заявляла всем и каждому, ему в том числе, что ни с кем не встречается, никого, кроме мамы, не любила и не любит. Толик, правда, что-то говорил такое про ее алиби, что с кем-то она ночь провела. Но он мимо ушей пропустил эту информацию, в детали не вдавался, теперь вот его в эти самые детали мордой тыкают.

– Итак, давайте по порядку, – сложил он ладонь к ладони и нацелил их на школьную секретаршу. – В доме рядом с убитым Степушкиным вами был обнаружен сын местной почтальонши, как там его?

– Ванька Лемешев.

– Иван Лемешев был вами обнаружен рядом с телом убитого, так?

– Так.

– В руке он сжимал что?

– Нож! Большущий такой, он у Жорки в нижнем ящике стола всегда лежал, мы его почти никогда не доставали. Страшный нож, с зоны, он говорил, что за такой запросто посадить могут.

– Итак, нож, который держал Лемешев, принадлежал Степушкину, так?

– Так! Но только Ванька его не держал, он им Жорку убил. Ишь как вы закручиваете, умненько, нечего сказать! – фыркнула со злостью Ляля.

Отшвырнула прочь нацеленные в ее грудь ладони Щеголева и сама уже ткнула ему в грудь указательным пальцем. Воистину баба была стальной, палец чуть в позвоночник не уперся, аж грудина вся загудела, как церковный колокол.

– Только не вздумайте оправдать этого урода! Знаю я ваши штучки! – зашипела, зашипела стерва, наседая на бедного Щеголева, он аж попятился. – Я про этого хакера чертова много чего знаю. И совсем я, между прочим, не удивилась, обнаружив его рядом с Жоркой. Молодец, что хоть пригреть успел сволочь эту перед самой смертью. Хоть след ему на башке свой оставил!

– И чего же вы знаете? – Данила убрал ее без конца тюкающий в него палец от своей груди, дыра там ему не нужна была вовсе, и уж тем более от пальца.

– Он следил за Жоркой!

– Следил? С целью? – Он ничего вообще не понимал пока, а понять хотелось.

– Ой, это такая долгая история, что на одной ноге ее не рассказать, – она кивнула в сторону дома. – Вам там сейчас надо быть, ступайте. А я вас тут подожду. Только прежде чем вы уйдете, хочу вас готовой историей снабдить.

– В смысле? – вытаращился на нее Данила.

Школьная секретарша нравилась ему все меньше. Какая, к черту, непредвзятость, если от ее слов, выплевываемых пухлым красивым ртом, ледяных глаз, больше похожих на змеиные, у него по хребту мурашки маршировали. Когда тут о презумпции думать, если ничего, кроме предостережений Бабенко, не вспоминалось теперь и в голову не лезло.

– Короче, так! – Ее руки взмахнули стальными крыльями, он, кажется, даже лязг металлический слыхал, уперлись кулаками в бока. – Этот Лемешев вместе со своей шалавой Сашкой Углиной установил в доме моего... Степушкина камеры наблюдения. Сначала, правда, они в пристройке их приладили, скорее всего потому, что углядели, как он туда то и дело снует. Они увидали, как этот идиот достает из тайника цацки, которые он у антиквара подрезал, дождались, пока Жорка в больницу ляжет. Обворовали его и... Вот дальше я пока не знаю! Как именно Машка догадалась? Как нашла у доченьки своей умненькой ту самую ерунду, которую в руке в смерти сжала, я не знаю! Об этом лучше бы у самой Машки спросить, да нету ее. Но зато доченька ее осталась! У нее и спросите.

Она аж запыхалась. И стояла теперь, тяжело вздымая полуголые сиськи прямо в подбородок Щеголева. Он на всякий случай отошел еще на полшага.

– То есть вы хотите сказать, что Саша Углина убила свою мать из-за похищенных у вора-рецидивиста украшений? – Уловить суть ему все же удалось, правда, суть эта в голове укладываться не желала.

– Уж не знаю, сама она их украла или Ванька крал. Но как-то ерунда эта в руке у Машки оказалась? Значит, дома она ее нашла. А может... Может, вообще в деле с ними была, заодно то есть. Что-то не поделили...

– Так, стоп! – Данила замотал головой, как старый заезженный мерин. – С этим более-менее разобрались. Дальше... Зачем Лемешеву Степушкина-то убивать, если он его уже обворовал?! И, по имеющимся у меня сведениям, Степушкин смирился с потерей драгоценностей. Зачем ему его убивать?

Он упорно не хотел приплюсовывать к имени парня, которого эта леди обнаружила с шишкой на лбу рядом с трупом, имя Саши Углиной. Он не мог, не хотел верить, что эта красивая девушка с невероятно синими чистыми глазами способна была на кражу со взломом, на убийство своей матери, на убийство вора-рецидивиста, да даже на простую подготовку всего этого, он не верил, что она была способна! Не говоря уж об исполнении.

Это было слишком страшно даже для Данилы, повидавшего немало ужасного и отвратительного на своем веку. Слишком невероятно, слишком жестоко, гадко и...

Да неправда это! Неправда!!!

Эта злобная баба строчит как из пулемета хорошо отрепетированную речь. А надо еще и парня с шишкой на лбу послушать.

Приказав ей жестким, неприятным даже самому себе голосом никуда не отлучаться, Данила примкнул к остальным, начавшим работу в доме.

Провозились битый день. Пока все осмотрели, запротоколировали, опросили свидетелей, тоже под протокол. Школьная секретарша распиналась охотнее остальных. И совсем незаметно было, чтобы она убивалась по убитому любовнику. Брызгала из нее злоба какая-то непонятная, но ничего похожего на горечь или сострадание.

Потом, когда вынесли труп и замазали шишки, а их оказалось аж целых три на лбу Лемешева, приступили к допросу.

– Фамилия, имя, отчество, возраст?

– Лемешев Иван Харитонович, полных лет двадцать. Безработный.

– Ранее судимый?

– Что?! – Лохматая, вся в жестких кудряшках голова парня нервно качнулась на длинной тонкой шее, тут же замоталась из стороны в сторону. – Нет! Что вы! Конечно, не судим.

– Теперь будешь, – пошутил недобро следователь из прокуратуры.

Лемешев болезненно скривил полные губы, будто плакать собрался. Но вместо этого сказал:

– Я его не убивал, товарищ следователь!

– Ага... Я это его приложил его же собственным ножичком, – следак мелко захихикал.

Радовался, понял Данила. Радовался тому, что убийство удастся раскрыть по горячим следам. Правильнее, по горящим под подметками парня следам.

– Погоди, – тронул прокурорского за плечо Данила, выдвинулся вперед. – Слушай, Ваня, ты зачем к Степушкину-то пришел?

– Я? – Тот зажмурился, снова замотал башкой, приводя в движение спутанную, кое-где покрытую спекшейся кровью шевелюру. – Я вам скажу, а вы не поверите!

– А ты попробуй, может, и сможешь убедить меня, – улыбнулся ему ласково Данила, раз уж решил играть роль доброго милиционера, надо продолжать. – Давай, давай, смелее, Иван Лемешев, полных двадцать лет и ранее не судимый. Зачем и как оказался у Степушкина?

– Он позвал, – буркнул парень и опустил глаза, в которых Щеголев ничего, кроме боли и растерянности, не увидел.

– Когда, зачем, каким образом? Я что из тебя, по слову тянуть должен? Разговорчивость сейчас только в твоих интересах, понимаешь?

– Понимаю.

– Вот и давай, говорить начинай.

– А чего говорить-то, если вы меня уже наручниками сковали? – обиженно двинул он подбородком в сторону Толика, видимо, тот поспешил, расстарался. – А я не убивал!

– А кто убивал-то, кто? – разозлился прокурорский, взявший паузу в допросе.

– Тот, кто меня по башке приложил, тот и убийца, ежу понятно, – хмыкнул вдруг невероятно по-взрослому Лемешев.

– То есть ты хочешь сказать, что это не Степушкин тебя ударил? – влез Толик, нависнув из-за плеча парня, и посчитал: – Раз, два, три... Трижды? Не он? И вы с ним не дрались? И ты его ножом не полосовал, как поросенка того?

– Нет. Не полосовал, и не Жорка это меня по башке приложил. Когда я пришел, он уже почти помер.

– Сколько же ты шел-то, милый? – не поверил ни одному его слову прокурорский.

– Минут двадцать, может, тридцать. Засекал, что ли? Сначала вообще не хотел идти, да он грозился...

– Что? – напрягся Данила.

– Грозился, что Сашке позвонит и все ей расскажет, – на имени Углиной у Ивана заметно сел голос, то ли стыд, то ли раскаяние его подсадило.

– Что расскажет Саше?

– Ну... Что я тут делал, у Жорки... Когда его дома не было или...

Данила уже почти понял, о чем речь, и еле удержал себя от счастливого смеха.

Конечно, она ни при чем! Конечно, эта милая девчонка, перенесшая столько горя, не могла быть замешана в грабеже, если он вообще имел место быть, тут еще разбираться и разбираться, ни в убийствах этих. Она ни при чем! Она хорошая и добрая, а как переполошилась, когда у Бабенко с сердцем сделалось плохо. Чуть в зубы ему – Даниле – не дала.

Что же натворить успел за ее спиной этот вихрастый переросток? Что скрывает?

– Так, давай-ка по порядку, милый... – Толик отпрыгнул от парня, сидевшего на стуле в центре кухни, нацелил в него оба указательных пальца. – Ты перестаешь мямлить и говоришь конкретно, толком. Итак, вопрос первый: что ты делал у Жорки, когда его дома не было?

Спина у парня согнулась горбом, подбородок уперся в рубашечную пуговицу на груди.

– Я его... Я его обворовывал!

– Что?! – Кажется, этот вопрос одновременно вырвался у всех, кто находился в комнате.

– Ты обворовывал вора-рецидивиста?! – ахнул Толик, притворно хватаясь за грудь, и тут же, не выдержав, заржал. – Вот это да! Гога обворованный! Ну, ну, давай, дальше!

Подбодренный ржанием одного из оперативников, парень заговорил быстрее, слова зазвучали четче, смысл высветился, но все равно выглядел ужасающе.

– Я заметил, что он то и дело в пристройку к дому лазает, подумал, не к добру. Тут как раз новое оборудование прикупил, решил на нем испробовать. Без проблем прокинул туда кабель, в тачке засел на ночь, понаблюдал. Ну и... увидел.

– Что увидел?!

– Как он из тайника что-то достал, в тряпку завернутое. Большой достаточно сверток. Потом развернул, и я офигел, если честно. Как в пещере у Али-Бабы! Все играет в свете, искрится. Я такое добро только по телику видел.

– В ювелирный никогда, что ли, не заглядывал? – не поверил ему прокурорский.

– Почему, заглядывал, – пожал тот меланхолично худенькими плечами. – Но там все под стеклом, на витринах, по порядочку, с ценничками. А тут комком вот таким, – он оторвал скованные руки от коленей, развел ладони пошире, насколько это было возможно. – Жорка все по очереди в руки брал, любовался и снова в тряпку заворачивал. И убирал в тайник.

– И ты решил, что цацки у него надобно подрезать, так?

– А почему нет? Он же их тоже не купил, заявлять не станет. А нам с Сашкой на ноги становиться нужно. У нее квартира в городе в центре большая, но запущенная до невозможности. Там ремонта одного сотни на четыре выльется. Она все мечтала отремонтировать хату и переехать туда. А денег нет.

– И ты решил ей помочь с деньгами?

– Решил.

– Она знала, каким образом ты решил заработать на ваше будущее? – все еще с опасением поинтересовался Данила.

– Нет. Она не в курсе вообще. Она не простила бы. Я ей врал, что деньги в Интернете зарабатываю. Мол, еще немного осталось, и уедем, – он вздохнул и глянул на Данилу, решив, видимо, что тот, в отличие от остальных, более человечен и поймет его порыв. – А что мне теперь за это будет?

– За что за это?! – выскочил тут же из-за его спины, как черт из табакерки, Толик. Обвел театрально рукой вокруг себя. – За все за это тебе светит лет двадцать, милок!

– Двадцать! – осип сразу парень. – За что?! За то, что я у вора ворованное добро забрал?!

– Ага, и за это тоже, – соврал Толик.

Конечно, предъявить парню это в качестве обвинения можно было с большой натяжкой. Даже учитывая его чистосердечное признание! Дело с кражей у антиквара давно в архиве. Нынешний обладатель, успевший отсидеть за кражу, ныне мертв. До смерти если он и пытался заявить о пропаже у него драгоценностей, то до конца дела не довел. Либо не захотел, либо не успел.

А вот что касается всего остального...

– А убийство Степушкина? А убийство Марии Углиной? А убийство ее соперницы – Татьяны Востриковой? – начал перечислять Толик, загибая перед носом парня пальцы и не без наслаждения брызжа ему в лицо слюной. – Это как? Это куда спишем?

– Н-не знаю! – Парень совершенно ослаб, того гляди сольется бесформенной кляксой на пол, захныкал даже, что совсем уж непристойным им всем показалось. – Не убивал я никого, вы что! Я курицу-то матери убить не могу, она соседа просит, а тут люди! А тетю Машу я очень любил! И дочь ее люблю! Разве же я смог бы?!

И тут же, проявляя чудеса осведомленности, проговорил невероятным образом восстановившимся голосом:

– Так Вовка-библиотекарь будто сознался, что убил ее. Я-то тут при чем?! А Таньку я вообще почти не знал. Зачем мне она?!

– Зато Жору Степушкина ты знал преотлично, – не сдавался Толик, решив отыграть на малом все свое утрешнее нерасхристанное на жену зло. – За ним ты следил? Следил! Много камер-то понатыкал по его дому, пока тот в больничке лежал?

– Нет, три всего, – признался Иван. – Сначала одна камера была, я уловил, как он из волос всякие секретики делает, потом все в точности повторил.

– А цацки когда украл?

– А вот как лег Жорка в дурку, так и забрал.

– А что дальше?

– А дальше решил в доме камеры установить, – со всхлипом покаялся хакер недобитый. – Думаю, если такое добро в пристройке прячет, не боится, то что может в доме хоронить?

– Увидал?

– Увидал.

– И что же?

– Он без конца какое-то добро в дом носил. Думаю, что чистил втихаря квартиры. Ну и я... Кое-что забирал, в чем он не особо разбирался и учет чему не вел. Сбывал по мелочи, на аппаратуру хватало, я же не стоял на месте, я развивался. Что-то всегда приходилось модернизировать, а на это деньги нужны. Вот я и...

Все меж собой переглянулись. История была, а не казалась просто невероятной. Под боком у сельчан проживали два талантливейших в своем преступном роде человека, а никто не подозревал ни сном ни духом, одним словом. Один воровал у честных граждан, второй воровал у вора. И кто знает, как долго бы это продолжалось, кабы не смерть первого и не такой жестокий ляп второго.

– Где в доме камеры установил, умник?

– Одна в прихожей, вторая в кухне, третья... Третья в спальне, – он неожиданно покраснел и снова замотал дурной своей лохматой башкой. – Только не подумайте, мне его забавы ни к чему были, отвратительно все это выглядело, если честно. Но что-то он прятал в доме, точно. Что-то значимое...

– Говори, говори, не молчи, милый, – ежился перед ним, как припадочный Толик, пожирая парня бешеными глазами.

– Без конца он в подвал ходил. Как сходит, так за покупками отправляется. А один раз вообще подсек, как он оттуда вышел с деньгами. Пересчитывал, короче.

– И ты решил, что тайник у него еще и в подвале имеется. И теперь не с цацками, а с конкретным баблом, так? – снова Толик.

– Так.

– И дальше что?

– И дальше решил установить камеру в подвале.

– Установил?

– Нет, не успел.

– А как же ты решил камеру установить в подвале, если Степушкин все время дома жил, в больницу-то он один раз в году ложился?

И вот тут бедный мальчик, покаянно мотая головой, со слезливой маетой признался, что подбил свою мать на преступное дело. То есть велел ей подсыпать порошкообразное снотворное Степушкину в чай, когда принесет ему газету. Тот иногда позволял себе поболтать с почтальоншей. И до чая дело доходило. Вот и решил Ваня Лемешев маму к делу приобщить. Больно уж тревожно ему жилось оттого, что главного секрета Степушкина он не знает.

Узнал!

– Так, и что дальше? Усыпила его твоя мать, а дальше что?

А дальше мальчик-переросток успел только до подвала кабель довести, как светать стало. Да еще и Степушкин принялся ворочаться, того гляди проснется, нужно было торопиться. Решил, что в следующий раз непременно доделает. Как Жорка в магазин в город уедет, так он найдет способ проникнуть к нему в дом и установить еще одну – самую главную – камеру.

– Установить не успел? – уточнил Толик и с брезгливой гримасой шарахнул парня по макушке ладонью. – Жорка тебя на месте преступления застукал, и тут у вас бойня и случилась, так?

Все снова переглянулись.

Что же, картина преступления была яснее ясного. Лемешев сколь угодно мог мотать головой и хныкать, что не убивал, что пришел по звонку и прямо с порога получил в лоб. Ему никто не верил.

– Слушай, еще вопрос, – вдруг очнулся от задумчивости Данила.

– Да, да, – вскинулся Ваня, часто-часто моргая, чтобы прогнать слезы. – Я не вру вам, поверьте! Да, я вор! Но крал у вора! Он же сам эти драгоценности у кого-то украл. И деньги эти... Их много было, точно! Он то и дело в подвал нырял. Он же не работал нигде. Откуда они у него?!

Толик отвернулся со злым, исказившимся от неприязни лицом. Забурчал что-то про недоумков переросших, которые потом в дом к кому-то приходят и условия там свои диктуют.

Про зятя вспомнил своего, тут же догадался Данила. Не давала ему покоя его въедливость. И щетки своей зубной выброшенной Толик ему простить никак не мог. И того, что дочерью теперь его распоряжается. А главное, что Тамарке он впору пришелся. Хвалит на все лады, а его вот загнобила совершенно.

Может, правда ему жену поменять, а?

Это уже Толик совсем неслышно пробормотал, прежде чем выйти на улицу.

– Вот скажи, драгоценности ты украл, так? – уточнил для порядка Данила, снова возвращаясь к беспокоившей его теме.

– Так, – послушно кивнул Лемешев.

– А куда дел?

– А это... Это я их того... – Он умолк со смущением, потер ладонь о ладонь, вздохнул протяжно. – Я их продал!

– Кому?

– Ювелиру одному старому, мне его через Интернет порекомендовали. Я с ним опять же в Интернете списался, выложил фотки. Он молчал какое-то время, потом осторожно начал интересоваться, откуда у меня это добро?

– Что ответил?

– Ответил, что все под контролем, что милиция не станет воду мутить. И тогда он...

– Что?

– Купил.

– Давно?

– Не очень.

– Дорого продал?

– Хотел бы дороже, да старик въедливый больно попался. Сразу весь расклад мне по этому добру выдал, – усмехнулся недобро Иван. – Он сразу сказал мне, что узнал всю коллекцию. Что знает даже, кто ее украл много лет назад и у кого. И что его совсем не интересует, каким образом все это попало ко мне, но если я ему не уступлю в цене, то милицию, в отличие от него, факт наличия у меня этого добра точно заинтересует. Так вот витиевато выражался, сволочь. Короче, денег я взял немного со всего этого.

– Сколько?

– Три сотни... – вздохнул с печалью горе-грабитель.

– Долларов, надеюсь?

– Нет, рублей. Больше не дал ни копейки. Тем более сказал, что главной жемчужины в этой коллекции нет. – Лемешев подергал плечами так, как будто страдал нервным тиком. – Я не стал вообще-то спорить и еще больше цену ломить. Слыхал, не дурак, что сбыт краденого – стезя опасная. Можно не только на ментов нарваться, простите, но и на бандитов каких-нибудь...

– А про какую такую главную жемчужину в коллекции идет речь? – уточнил Данила, хотя ответ был ему почти ясен.

– Ожерелья там одного не было.

– А где оно было?

– А я его... Я его Саше подарил, – вспомнив про любимую, Лемешев зажмурил глаза и вздувшимися враз губами прошептал: – Что теперь будет, господи?! Она же не простит мне никогда! Никогда!!!

– Так, не отвлекаемся! – прикрикнул на него Данила, у которого внутри снова все кишки судорогой свело. – Ты подарил его Саше, и дальше что?

– А что дальше? – не понял сразу Лемешев.

– Куда оно потом-то делось? Почему один из фрагментов этого украшения оказался в руке у погибшей Марии Углиной? Почему Саша не узнала часть, пускай и малую, из своего подарка? Ей же предъявляли для опознания эту закорючку золотую с камушком, почему она ответила отрицательно? Она что... – В горле у Данилы стало сухо и шершаво до отвратительного. Выговорить то, что должен был, было страшно, и все же он закончил: – Она что, убила свою мать, получается?

– Да вы что!!! Очумели совершенно?

Лемешев так резво откачнулся от него, что едва со стула на пол не шлепнулся. Глянул потом на Данилу как на прокаженного, скривил свой пухлый рот так, будто в нечистоты вляпался. И отвернулся. Это Данилу возмутило и окончательно вывело из себя. Ухватив малого за воротник рубашки, он с такой силой его тряхнул, что пуговицы затрещали.

– Слушай, ты! – зашипел он ему прямо в лицо, почти касаясь своим лбом огромной шишки на лбу подозреваемого. – Ты мне тут хорош комедию ломать! Целку из себя не строй, красавчик! Раз ступил на преступный путь, уж будь любезен вести себя подобающим образом! Думаешь, в тюрьме с тобой церемониться станут?! И о высоких материях рассуждать?! Тебе там живенько вспомнят, что ты маститого вора обнес. Тебе там этого не простят.

– Да чего надо-то конкретно?! – заныл Лемешев, болезненно морщась и старательно отворачивая от Данилы разбитое лицо. – Чего надо, спрашивайте?!

– Повторяю свои вопросы, – рыкнул Щеголев. – Каким образом фрагмент украшения, подаренного тобой Александре, оказался в руке ее убитой матери? Почему Александра не узнала этот самый фрагмент? Почему?!

– Узнала она, – вздохнул с печалью хакер-неудачник. – Узнала сразу. Не сказала просто.

– Почему?

– Потому что, во-первых, я сильно просил, а во-вторых, сама хотела понять, что случилось. У нее ведь это украшение в день смерти матери пропало. То лежало под матрасом в комнате, и вдруг пропало.

– Мать нашла?

– Не знаю. Вряд ли, – качнул лохматой головой Лемешев, задумался. – Если бы тетя Маша нашла, она бы к Сашке пристала тут же. Откуда, мол, и все такое. А она молчала и даже вида не подавала, что нашла.

– Может, она наблюдала за дочерью просто?

– Исключено. У них другие были отношения. Доверительные!

– Тогда куда могло деться ожерелье?

– Кто-то украл его у них. Куда еще-то? – подергал худосочными плечами компьютерный горе-гений. – Мы с Сашкой целый список составили, кто у них побывал за то время, то есть в день смерти тети Маши.

– И кто побывал? Где этот список-то?

В висках у Данилы так сдавило, что череп того и гляди готов был разорваться. Все путалось, крошилось, выкраивалось по-иному.

Если ожерелье кто-то выкрал из дома Углиных, то потом этим самым ожерельем, возможно, начал шантажировать Марию на берегу пруда.

Мог это быть сам Степушкин? Мог, но с минимальной вероятностью. Ему же не пахло, в конце концов, что Лемешев, решивший сбыть все краденое, оставит главный предмет коллекции старого антиквара себе. Даже если и прознал как-то об этом, то уж не мог знать наверняка, что Лемешев ожерелье то подарит своей невесте.

Тогда кто?

– У них соседи бывали. Потом этот ее... воздыхатель.

– Хлопов? – уточнил Данила.

– Он. Сашка, когда узнала, что он порог их дома переступал, едва с матерью не подралась. Ненавидела она его. Люто!

– А за что?

– А не знаю, – пробормотал Лемешев и глазки в пол уставил.

Знал, получается, причину такой неприязни. Но говорить о ней не хотел.

– Ладно, проехали. Кто еще в дом заходил? Библиотекарь был?

– Нет, – твердо ответил Ваня.

– Нет? – Щеголев изумился, снова хорошо подогнанная версия трещала по всем швам. – Как же так?

– Точно не был!

– А Вострикова была?

– Смеетесь? – дернул уголком рта Лемешев, выпуская на лицо невеселую ухмылку. – Той хода в дом не было. Они же с тетей Машей вроде как соперничали.

– Да? А вот Хлопов утверждает, что никаких чувств к Татьяне не испытывал. Мог запросто букет подарить, а вот с чувствами была напряженка. Будто Углину он одну любил, и все.

– Ага! Одну! А чего тогда от Танькиного дома с первыми петухами крался?

– То есть?! Ты откуда знаешь?

– Так мы же с Сашкой часто гуляли допоздна. Ну или до утра самого. Мать сначала ее ругала, потом собой занялась, не до того стало. Мы и пользовались отпущенным нам свободным временем. Вот и... И я видал, как Хлопов от Таньки утром огородами крадется к себе. Сашке, правда, не сказал. Ни к чему, счел, ей такие переживания.

– Интересно, интересно... – Данила задумчиво потеребил затылок, вторую руку положил на плечо парню. – А еще от кого этот Хлопов утром огородами к себе пробирался? Баб-то молодых и одиноких полно в деревне. Были еще у него любовницы? Вообще как он тебе?

– Игорек-то? – Лемешев выкатил нижнюю губу и, прежде чем пожать плечами, покосился на ладонь Щеголева. – Мутный он какой-то, непонятный. Я с ним только здоровался. Но мужики особо с ним не того.

– Чего не того-то? – Данила свел пальцы, сдавливая Ванино плечо. – Участковый ему вполне положительную характеристику дал.

– Степаныч, что ли? – Парень вздохнул и поднял на Данилу взгляд, полный снисходительного укора. – Я вас умоляю! У Степаныча все хорошие! Он вон даже Вовку-библиотекаря защищать кинулся, хотя тот и в убийстве сознался, и на пруду его в тот вечер видели. Валялся на берегу пьяный. Чего еще-то, казалось бы, надо? Нет, Степаныч всем и каждому говорит, что библиотекарь себя оговаривает, потому что ни черта с пьяной башки своей не помнит. А убить он не мог! А если не он, то кто вообще?

– Ну... Думаю, тот, кто выкрал ожерелье из дома Углиных. Выкрал, Сашина мать попыталась отобрать, но не вышло. Вышло все неправильно, все... все не по правилам. Хотя... Хотя она могла сама найти под матрасом это украшение, дочери ничего не сказала, а побежала к кому-то, кто мог ее просветить насчет него. За советом побежала! – бормотал Данила вполголоса, не сводя с огромной шишки на лбу у парня внимательных глаз. – Ей и посоветовали... Ожерелье в результате пропало, женщина мертва, а убийца...

А убийца, возможно, все еще разгуливает на свободе.

Можно было бы, конечно, и этого вот идиота к этому делу подтянуть. Повесить на него, кроме кражи драгоценностей, незаконного проникновения в чужой дом, убийства Степушкина, еще и убийство Марии Углиной, а следом еще и Востриковой.

А что? Почему нет?

Никто не мешает допустить, что Мария нашла под матрасом у дочери дорогую вещицу, вызвала этого умника на разговор, а чтобы дочь не узнала, назначила ему встречу в укромном месте. Там она предъявила парню претензии или вообще потребовала, чтобы он оставил ее дочь в покое. Они поссорились. И он ее убил. А ожерелье забрал назад, не заметив, что крохотная деталь осталась в ее ладони. Откуда он мог знать, что библиотекарь был в тот вечер на берегу пруда? Кто ему доложил? Саша? Могла, конечно...

– Не получится, – мотнул головой проницательный юноша. – Не получится, командир, на меня повесить убийство тети Маши. Алиби у меня железное.

– Да ну! – усмехнулся Щеголев, откачнулся от Лемешева, отошел к столу, оперся о него задом. – Что за алиби такое?

– Я в тот вечер дома был, Сашка у меня была почти до утра. И еще двое из нашей деревни, пацан один с девчонкой. Мы всю ночь в Интернете просидели. Потом гулять пошли все вместе, долго блудили, чуть не до леса дошли. Сашка еще в грязь ухитрилась вляпаться, все кроссовки напачкала.

– Где же она грязь-то нашла в такую погоду? Дождей почти все лето не было.

– Так в туалет приспичило, она в овраг спустилась за деревней, а там родник бьет. Про него уж забыли давно, не чистил никто его, он зарос прилично. Ну и грязь соответственно. Она в нее и втюхалась. Гуляли мы той ночью, командир! И этого... – Лемешев дернул подбородком в сторону бурого пятна на полу. – Я не убивал. Он позвонил, сказал, что все знает, что заявит на меня, если я не явлюсь, Сашкой начал шантажировать. Пришлось пойти... Не успел порога переступить, как мне в лоб чем-то тяжелым, шарах! Больше ничего не помню.

– А очнулся как, помнишь?

– Помню. От шагов очнулся, – он сильно сморщил лицо, будто плакать собрался. – Шевельнуться не могу, а шаги отчетливо слышу, может, потому, что на полу лежал. Кто-то очень тихо, очень осторожно обходил меня по кругу.

– И дальше?

Данила догадался, что ходила вокруг Лемешева Ляля-секретарша, по паспорту – Гаврилова Лилия Федосеевна. Однако нервы у дамочки стальные, в самом деле! Она ведь не просто бесчувственного парня рассматривала, осторожно обходя его, она ведь еще и труп своего возлюбленного рассматривала, располосованного на лоскуты буквально.

– Дальше тот, кто ходил, ушел куда-то, потом разговор какой-то. Не помню точно, то ли плакал кто-то, то ли просто громко говорил. Голос будто бы женский.

Это Гаврилова, очевидно, как раз звонила в милицию. Данила кивнул, предлагая парню продолжить.

– Потом тишина, снова шаги. Возле моей головы вдруг все смолкло и... – он вдруг запнулся, стрельнул исподлобья в Данилу затравленным взглядом. – Скажу, не поверите!

– Попробуй, – предложил тот.

– И смех потом.

– Что смех? – не понял Щеголев, втиснул ладони под мышки.

– Ну... Когда шаги стихли, раздался тихий, тихий такой смех. Довольный, я бы сказал. И все, потом снова провал. Очнулся, когда меня уже ваши начали в себя приводить, водой брызгать. Кто смеялся-то, а? Он-то... – Лемешев снова дернул подбородком в сторону большого пятна подсыхающей крови на полу. – Он-то не смог бы. Он ведь не смог бы ходить-то, так? Ваш эксперт насчитал в нем страсть сколько ран. Как он ходить-то бы смог? А смеяться?! Разве можно смеяться-то с такими ранениями?! И вообще, как он смог бы мне у порога по башке лупануть, если весь изрезанный был?!

Вопросы парня уводили Данилу не туда. Они мешали ему сосредоточиться, вязли ноетой какой-то в мозгу, отвлекали. Да, да, он мог бы сорваться сейчас и наговорить ему всякой дряни. И что путать его нечего, забивая ему голову всяким мусором. И что, совершая преступление, нужно быть готовым к тому, что возмездие настигнуть может очень скоро. И что все может пойти совсем не так, как планируешь. Просчет, он ведь не только у дилетантов, он и у профессионалов случается. А судя по всему, парень относил себя если и не к профи, то совсем не к дуракам. Так вот, если такое случается, надо принять и стойко держать удар, а не пытаться на ходу неумно фантазировать.

Но что же такое занозой сидело в голове? Что он пропустил? На что отвлекся и не спросил о чем-то важном, кажущемся на первый взгляд пустяком?

– Вспомнил!

Встряхнулся Щеголев, услыхав, как Толик под окнами распинается с какой-то женщиной. Да еще и похохатывает. Кандидатуру подыскивает на Тамаркино место? Она ему подыщет! Она ему так...

– Ты сказал мне, что Хлопов этот много от кого огородами к себе под утро возвращался, так? – Данила подошел к окошку, выглянул.

Коллега едва пополам не сворачивался перед школьной секретаршей. Скалил зубы, играл бровями, без конца норовил тронуть гражданку Гаврилову то за локоток, то за талию.

– Сказал. – Лемешев растерянно заморгал, поднес скованные наручниками запястья к губам, подул осторожно.

– И кого он особенно часто навещал ночами, наш мутный малый? – спросил Щеголев, почти уверенный в ответе.

– Часто или нет, не знаю. Но пару раз видал его, как он от Бобылихиного дома крался. Я от Сашки домой спешу, а он оттуда бочком все, бочком, – разочаровал вдруг его скованный наручниками Иван.

– Бобылихиного? Это кто еще?

– Там бабка раньше жила одинокая, ни семьи, ни детей, звали ее Матрена, кажется. Бобылихой ее звали на деревне, и все, без имени. В деревне ведь так, пристрочат имечко, потом живи с ним. Мою мать вон Феклой величают, а ее Нина зовут, – с обидой произнес парень.

Фекла и есть, покивал Данила. Не была бы Феклой, не пошла бы на поводу у находчивого сыночка, попросившего подсыпать в чай заядлому читателю районки – Степушкину то бишь – снотворного. Отговорила бы, усовестила. А то и подзатыльников наподдавала. А она...

– Слушай, а чего ему у дома этой самой Бобылихи-то делать? Если у той ни семьи, ни детей, да и сама, наверное, старая? – рассеянно проговорил Данила, стоя спиной к парню и лицом к окну.

Не давало ему покоя Толиково кобелирование, раздражало, бесило. Нашел тоже время! Если бы не гомонящая толпа из сотрудников и зевак, взявших дом Степушкина в плотное кольцо, давно бы уже в сад утащил Лилию Федосеевну. О дальнейших действиях можно было лишь догадываться. Может, на жизнь свою собачью стал бы ей жаловаться. Либо, наоборот, ее, безутешную, жалеть, только что пусть и не в законе, но овдовевшую.

Не выдержав, постучал костяшкой пальца по стеклу. Толик нервно дернул шеей, обернулся на стук, нахмурил брови, которые мгновение назад так виртуозно метались над горящими алчным светом глазищами. Дернул вопросительно головой. Данила не нашел ничего лучшего, как погрозить ему пальцем. И себе за спину им же потыкать, призывая того к исполнению долга. Малый-то все еще сидел посреди комнаты, где замочили Степушкина.

Толик лишь сердито отмахнулся, настырно повернулся к окошку, то есть к Даниле спиной, демонстративно уложил наглую длань на оголенное плечо безутешной и увлек-таки ее подальше от посторонних глаз. Куда-то за угол поволок, куда конкретно, из окна Даниле видно не было.

– Так что Хлопов этот забыл у дома Бобылихи? – поторопил с ответом приунывшего хакера Данила. – На старух потянуло?

– Прямо, как же! – фыркнул тот, но без прежней чувственности, силы стали иссякать. – Бобылиха померла давно. А в доме том секретарша школьная живет теперь. Ушлая тетка. Со всеми успевает. – Лемешев подвигал тазом и локтями, намекая на род занятий школьной секретарши. – И к Жорке этому вот носилась из одной деревни в другую, сто километров не крюк ей! И Игорек втихаря к ней захаживал. Да если с ним разобраться и хорошенько поспрашивать, он мало кого обошел, тихушник-то наш. Днем весь праведный, на тете Маше жениться будто собрался, со всеми улыбается, с поклоном здоровается, а ночами... Оборотень просто какой-то...

– Что?!

Данила вздрогнул от неожиданных мурашек, щедро высыпавших от влажного воротника рубашки до пояса. Мысль, неожиданно его посетившая, была до того нелепой и оглушительной, что хоть плачь, хоть смейся. Необходимо было срочно переговорить с Толиком, который скрылся за углом дома с энергичной бабой, ублажающей всех подряд без разбора. Или, наоборот, тщательно отбирающей кандидатуры, а потом...

Да, Толик непременно разорется, начнет упрекать его в прошлых неудачах, обзывать фантазером. Станет вспоминать, как много раз подряд разрабатывал его фантазийные версии, оказавшиеся впоследствии пустышками. Будет махать руками, брызгать слюной, намекать на неприятности и напоминать ему, что в следственном изоляторе у них уже имеется один подозреваемый, который, между прочим, написал явку с повинной. А сейчас у них имеется еще один, который хоть и будет ломаться, да что толку. Все против него. Все! И шишка на его башке ему не в помощь сработает, а как раз наоборот. Может, мама, в очередной раз решив помочь сыночку, приложила его, поняв, что на этот раз Ванечке не выпутаться.

Нет, Толик ему помогать не станет. Но найти его на заднем степушкинском дворе не помешает. Нечего фигурантов дела за задницу лапать!

Оставив Лемешева на попечение одного из опергруппы, Данила двинулся за угол дома. И вскоре за сараем, за ровными рядками выложенных поленницами дров, услыхал сдавленный шепот и прерывистое дыхание своего неуемного коллеги.

– Тук-тук-тук! – громко произнес Данила и постучал даже по деревянной стенке сарайной, прежде чем вывернуть из-за угла.

Все равно застал голубков врасплох. Толик уже успел закатать Лялькин подол почти до самой поясницы и шарил теперь неистовыми лапищами по ее голым ляжкам. Еще минуты три-четыре, и Данила запросто мог бы лицезреть голый зад коллеги. Ремень, во всяком случае, тот уже расстегнул.

– Лишу премии, – медово улыбаясь, протянул он, скрестил руки на груди, оперся плечом о поленницу. – А ну брысь отсюда, пострадавшая!

Лялька сверкнула в его сторону потерянными в прерванной истоме глазищами, тяжело вздохнув, одернула подол и на нетвердых ногах удалилась.

– Что ты делаешь, а?! Сволочь ты все-таки, Щеголев! – ухватив паховые принадлежности в пригоршню, Толик сполз по сарайной стене на землю, захныкал. – Все так славно шло, а! Надо было...

– Надо было тебе башку оторвать за то, что ты на месте преступления готов трахнуть фигурантку, вместо того чтобы заниматься вплотную делом, – зло процедил Данила.

– А я вплотную занялся телом! – осклабился коллега в болезненной гримасе.

– И хорошо еще, если она так фигуранткой и останется, а не переквалифицируется...

– В мою супругу? – дурашливо рассмеялся Толик. – А что? Чем не вариант? Тамарка задолбала просто своими вечными претензиями.

– Эта, думаешь, претензий предъявлять не станет? – хмыкнул недоверчиво Данила. – С таким богатым опытом...

– Ну что ты опять, а? Ну что?! – разозлился Толик, встал, елозя спиной по сарайной стенке, отряхнулся, поправил рубашку, штаны, застегнул ремень. – Мне ее опыт не мешает.

– Это точно! Только опыт опыту рознь, коллега! – Данила шлепнул Толика по плечу, подтолкнул: – Ступай, ступай, дорогуша. Опыт, понимаешь!

– А что? Как раз наоборот! Такая зажигалка, скажу тебе!

– Да, да, конечно, – бубнил Данила, ступая по пятам за Толиком. – Эта самая зажигалка носилась из деревни в деревню на свидания к пожилому мужику, если честно, ничего из себя не представляющему. Вот что тебе в нем интересного показалось, а? Правильно, ничего. Старый, тщедушный, лысый. Каким бы мастером ни был в кроватке, туда себя еще надо заставить впрыгнуть, Толя!

– Что, думаешь, по расчету она с ним, да?

Толик неожиданно остановился, и Данила налетел ему грудью на спину. Чертыхнулся и снова подтолкнул.

– Нет, что ты! – обронил, обгоняя коллегу. – По любви она с ним! Хороший дядя, очень хороший. Судимостей, как блох на собаке. А она вот не побоялась с ним.

– Он же не убийца, он вор, – вяло возразил Толик, гребя пятерней по голове, расчесываясь.

– Именно, Толя! Именно вор! Имя которого обросло некоторыми легендами.

– Ты про цацки?

– Догадливый какой, – похвалил Данила все с той же приторной улыбкой. – Про них, про цацки. Их же никто так и не нашел тогда. Срок ему впаяли, потому что он и отрицать своего участия не стал. Мне подробненько эту историю в архиве изложили и документально подтвердили. Так вот срок-то он отсидел, а побрякушек как не было, так и нет. А где они? Если не у ментов, которые отрицали все под присягой.

– Вспомнил про присягу! – фыркнул зло Толик. – О ней только режиссеры в кино и помнят, мил-человек!

– Пускай... – Они притормозили на углу дома, понаблюдали за суетливым передвижением народа по двору убитого. – Пускай, но все отрицали. И свидетелей их непричастности была масса. Кому поверят: вору или менту? Вот... Цацки исчезли просто в никуда. Потом... Потом вдруг наш дядя дарит твоей опытной гражданке цепочку с кулоном из той самой коллекции. Потом цацки у него исчезают. Куда они подевались, мы знаем. И мы также знаем, что наш хакер подарил ожерелье своей девушке.

– Знаем, знаем, не пойму твоего словоблудия, – вспылил Толик, которому было очень неуютно под палящим солнцем в потных одеждах, с растрепанными волосами, с пересохшим от перевозбуждения горлом. – Что дальше-то?

– А дальше это самое ожерелье у Саши Углиной пропадает.

– А где она его хранила?

– Под матрасом.

– Здорово, – скривился Толик. – И как же оно оттуда пропасть могло? Украли? Вши? Тараканы? Мыши?

– Думаю, мать взяла его оттуда. То есть погибшая Мария Углина, – вдруг решил Данила, хотя до этого ничего путного ему в голову насчет этой кражи не лезло. – Или ее любовник. Больше доступа ни у кого не было в комнату Александры.

– И? – Толик, кажется, немного заинтересовался, на время позабыв о сорванном ему Данилой адюльтере.

– Мать находит ожерелье, но дочери ничего не говорит. Решает сначала с кем-нибудь посоветоваться. А с кем она может посоветоваться? Всех близких людей у нее в деревне: дочь и... любимый мужчина!

– Хлопов?

– Он самый!

– И что? Ну, посоветовалась, и причем советоваться должна была у него дома, раз приглашена была, а не в зарослях на берегу пруда. Туда-то ее зачем понесло?

– Еще предстоит узнать.

– И даже если посоветовалась, убивать-то ее Хлопову зачем? – настырничал Толик, провел ладонью по пересохшим губам, взмолился: – Нет попить ничего, а? Не могу, будто в рот песка насыпали.

– В мозгах у тебя песок! – разозлился Данила. – Я ему тут готовую версию, а он...

– Знаем мы твои версии, – ухмыльнулся Толик, прежде чем двинуть к колонке за забором Степушкина.

Пить в доме покойника он не мог, и даже не по причине путаницы в отпечатках и последующего затем гнева экспертов, а просто из брезгливости.

– Неделями по городу носимся, как черти. Разрабатываем. Потом оказывается – впустую. А ты нам под занавес еще одну, а потом и еще. Тебе бы романы писать, Щеголев. А не опером работать. Чушь какую-то нагородил! Ну, нашла она то ожерелье, позвонила любовнику, спросила совета, зачем ей на пруд-то идти?! Шла бы напрямую к нему в дом! На пруд-то зачем?

Орать Толику в спину, что на пруд она могла пойти и не по своей инициативе, а с посыла все того же Хлопова, Данила не стал. Но подумать так подумал. А потом продолжил думать дальше, и такого в мозгах наворотил...

Глава 14

До дома Михаила Никонова Бабенко еле дошел. Руки тряслись, по спине пот ручьями, в голове шумело, как с похмелья. Давненько он подобного волнения не испытывал. Давненько не испытывал такого азарта. Со дня смерти мужа Маши Углиной. Тогда, помнится, он тоже взял след. И шел по нему, высунув язык, как та собака. И добрался почти до убийцы, и чуть было его за шиворот не схватил, да по рукам надавали в городе.

– Ты что, Павел Степанович?! Офонарел совсем?! Ты знаешь, чей это сын?

Этот чей-то сын был подонком, каких мало. И в их деревне время от времени куражился с друзьями. На природу выезжал, как любил тот не говорить – выплевывать толстыми размазанными какими-то губами. Они с друзьями набивались в Маринкин магазин, долго потешались над скудостью ассортимента. Потом начинали скупать водку, шпроты, недорогую колбасу и затем приступали к куражу.

В один из таких куражных вечеров, а точнее ночей, и попался ему, видимо, под руку муж Маши. Тот тоже коряв был по сути своей. И замечание не раз молодняку в магазине делал. Те косились недобро, но помалкивали при народе. А вот этот чей-то сын не молчал. И однажды брякнул, что мужику, попадись он ему под руку на узкой тропе, не поздоровится.

Видимо, попался-таки дурак Углин под руку, не той тропой возвращался с очередной гулянки к себе домой. Проломили башку идиоту.

Бабенко тогда один из немногих землю носом рыл, все вынюхивал, расследовал, мероприятия проводил, короче, по полной и правильной программе, пока по рукам не надавали и место ему его не указали. Обиделся Павел Степанович тогда сильно. Очень обиделся и даже позволил себе водки попить пару дней с горя. Со временем все улеглось, обида подзабылась, но этот вот охотничий азарт, высыпающий потом меж лопаток, дробящий каждый шаг на слабую неуверенную поступь, он помнил отлично.

– Здорово, Михаил, – поприветствовал он хозяина добротного дома под модной зеленой крышей.

Тот воткнул в землю лопату – перекапывал палисадник, в котором теперь жди не жди ничего не расцветет. Глянул на участкового из-под ладони. Кивнул сначала, потом с сожалением глянул на клок недокопанной земли размером с бабий платок. Сплюнул под ноги украдкой и нехотя двинул к калитке.

– И тебе не хворать, Степаныч, – он пожал протянутую руку. – Чего в такой зной по деревне носишься? Вот тебе не сидится в тенечке-то. Выходной сегодня будто. И ведь даже у тебя выходной поди.

– Нет у меня выходных, Михаил, – распрямил тут же спину Бабенко, глянул гордо, хоть гимн запевай, так его разобрало. – Наша служба, она, сам понимаешь...

– Ну да, да, и опасна, и трудна. – Михаил вдруг хихикнул. – А чего это ты к себе белым днем Маринку-то поволок? Что, так невтерпеж, а, старый хрыч?

И ткнув засмущавшегося до пунцовости участкового в бок, он заржал. Широкая, еще, наверное, от деда старомодная хлопковая рубаха заходила складками вокруг худого Мишкиного тела.

– Неучтиво ведешь себя с представителем власти, – набычился Бабенко. – И Маринку я не тащил к себе в дом, а пригласил в роли свидетеля.

– Ага! – Михаил вдруг согнулся в коленках, с силой шлепнув себя по костлявым бокам, заржал пуще прежнего. – Так это теперь называется, да!!! С меня какие свидетельские работы? С меня морока одна!

– Вот насчет этой самой мороки я и хотел с тобой побеседовать. – Бабенко схватил горстью широченный Мишкин рукав, закатанный до локтя, потащил мужика к крыльцу его дома.

Тот послушно дошел до крыльца, но в дом участкового не повел. Жестом пригласил усаживаться на ступеньки. Бабенко уселся, чего манерничать, если у себя дома так же вот на ступеньках сидит. Разложил на коленках старомодный, почти истлевший на сгибах планшет, за счет одной застежки в том жизнь только и держалась. Блокнот, в котором он вел записи по убийству Маши Углиной, закончился, аж на картонной обложке дописывать пришлось про Володьку-библиотекаря.

Он свел брови к переносице, тем самым призывая Михаила к серьезности. Тот ржать вроде перестал, но бесы в глазах все скакали.

Через минуту-другую, не встретив понимания в односельчанине, который теперь при исполнении был, как ни крути, он смущенно прокашлялся и спросил:

– О чем говорить-то хотел, Степаныч?

– О соседе твоем, Михаил.

Бабенко вытащил из истрепавшейся планшетной петельки авторучку, взял ее на изготовку над белым листом с крохотным масляным пятнышком прямо посередине. Незаметно от Михаила сдвинул руку так, чтобы пятнышка этого видно не было. Не заметил, как присобачил. Не иначе руки плохо вымыл, когда собирался. С мясом пока возился, разбирая его от костей и в кастрюлю заново загружая, выгваздался, а вымыл, видимо, плоховато. Жир и впитался в бумагу, на которой он собирался протокол допроса творить.

Никто его, конечно, не уполномочивал. Володька-библиотекарь уже по делу этому сидит, и всем хорошо и покойно, показатели в норме, нераскрываемость по этому пункту прикрыта намертво.

Но ведь осталась еще смерть Тани Востриковой, о которой будто как-то и не помнили в райотделе. А когда он осторожно интересовался, недовольно морщили носы. И Володька опять же мог сам себя оговорить. С пьяной дурной башки чего не пригрезится. А тут ведь еще в соседнем селе что-то случилось. Маринка вслед ему орала от магазина, когда он к Мишкиному дому шел. Он не разобрал, чего она орала-то. И внимания не обратил, ведомый азартом. А ведь что-то же случилось! Не многовато ли происшествий для здешних спокойных мест?

Надо начинать все заново! Нравится кому-то это или нет, но он начнет. И теперь уже по рукам ему никто не надает, и места его ему теперь не укажут, загнав под плинтус весомыми аргументами.

– Только попрошу не врать мне, а говорить все честно. Иначе я тебя самого привлеку за дачу ложных показаний, – пригрозил Бабенко.

– Так чего это мне врать-то?! – кинулся тот сразу обижаться. Отвернул взлохмаченную голову, поддернул из-под зада длинную рубаху, сложил ее узлом на впалом животе. – Я и в прошлый раз всю правду, какую знал, сказал. И теперь...

– Какую знал, говоришь? – повторил Бабенко и уставился на Мишку недобро. – А какую ты правду знал, Миша?

– Ну... Футбол мы тогда с ним смотрели, с Игорьком-то. Ты ведь опять насчет Машки?

– Опять, опять, – покивал Бабенко.

– Ну! В тот вечер мы с ним футбол смотрели.

– Каждый в своем доме? – напомнил Павел Степанович.

– И чего? По телефону с ним каждый напряженный момент обсуждали. Я ему звоню, он трубку снимает, и мы говорим. А чего, у тебя к нему претензии? – Мишка наклонил голову к плечу, нахохлился, сделавшись похожим на большого потрепанного жизнью и частыми забегами петуха. – Он нормальный вроде мужик-то, Игорек. Чего ты?

– Нормальный вроде, – согласно кивнул Бабенко, так и не скрипнув ни разу стержнем по бумаге. Все, что сказал теперь Мишка, уже давно было им записано в исписанный до картонной обложки блокнот. – Только вот говорил со мной грубо очень. Грубо и вызывающе. Горе у него, вишь, а я тут свою ментовскую харю к нему в дом сунул.

– Так и сказал прямо?! – ахнул Мишка с разгорающимся с каждой минутой любопытством. – Ни хрена себе, а вежливый будто всегда.

– Будто... Может, и не совсем так, конечно, но я так услыхал, – чуть подредактировал свой рассказ Бабенко. – Слушай, а чего он пить с тобой расхотел?

– Не расхотел, а не захотел вовсе, – уточнил Никонов и кивнул себе за спину. – Мне всегда хочется, когда футбол. Я и во время матча прикладывался, а после вообще завелся.

– Какой ты удалец, – похвалил с кислой улыбкой Бабенко. – Все успевал. И футбол смотреть, и водку пить, и с соседом по телефону трепаться! Красавец!

– Да ладно тебе, Степаныч, погоди укорять-то, – надулся Никонов. – Кто старое помянет...

Но оба все равно тут же вспомнили, как несколько лет назад Мишка был запойным и склочным мужиком и Бабенко не раз приходилось его в чувство приводить, запирая его в его же собственном подвале на пару часов, пока дурь из башки не улетучивалась вместе с хмелем.

– Не пью я особо. А когда случается выпивать, закусываю теперь. Хочешь, вон и у Сашки спроси, тот подтвердит, что я теперь держу себя в узде. В огороде вон копаюсь, сам видал.

Бабенко покосился на недокопанный палисадник.

– Спрошу и у Сашки, не переживай, – он начал с кряхтеньем подниматься со ступенек. – А где он теперь-то?

– В доме. Позвать?

Ну, вот не хотел с какой-то причины Никонов Бабенко в дом пускать. Что ты будешь делать, а! Участковому аж обидно стало. Как беда какая подвалит, так к нему бегут. Помогай, Степаныч, как хочешь. А как в дом позвать, так нет, увольте. Он ведь и теперь не по своей нужде под солнцем по деревне, как собачий хвост, мотается. Если разобраться, ему что, больше всех надо? Возьмет да и уедет к сыну. Пускай тут как хотят разбираются. Вон в соседнем селе новый участковый раз в неделю хорошо если появляется. И народ по привычке ему время от времени позванивает. А что он может? Если только советом помочь. Соваться на чужую территорию прав он никаких не имеет.

Сашка вышел на крыльцо помятым каким-то, всклокоченным. Через всю щеку ото лба свежая царапина, губа припухла.

– Вы чего там, подрались, что ли? – начал прозревать участковый. – Потому меня и в дом не пускаешь, Михаил?

– Да я-то тут при чем? – махнул в сердцах рукой Мишка Никонов и покосился на сына будто бы и с болью даже. – Приволок девку какую-то в дом из города, она дел никаких не делает, спит да курит за домом целыми днями. Вчера вон подрались они с ней, видал, как портрет-то ему подправила.

– А где она сейчас?

Павел Степанович раздосадованно попенял себе: совсем хватку теряет, совсем стар стал. Знать не знает, что посторонние на его подведомственной территории проживают, и без регистрации, пускай и временной, между прочим. Мало того, дебош учиняют. А если бы драка та еще дальше зашла, а? Неспроста в дом не зовут, там наверняка как после бомбежки.

Вот случись что-то страшное, что тогда? Снова ему по шапке? Скажут, мало того, что два убийства меньше чем за месяц случились, так еще и вдогонку...

– Спровадили мы ее сегодня поутру, – проворчал Саша, усаживаясь рядом с отцом на ступеньки крыльца. – Нет бабы, и эта не баба. Такие они, городские.

– Деревенские, что ли, лучше? – фыркнул его отец и мотнул лохматой башкой куда-то в сторону хлоповского двора. – К Игорьку-то после Машки Лялька каждую ночь в окно скребется. Вот тебе и деревенская! Везде успевает, и в соседнюю деревню к вору этому, рецидивисту полоумному, мотаться раза по два на неделе, и к Игорьку каждую ночь.

Бабенко слушал, не перебивал. Кое о чем он знал, о чем не знал, о том догадывался. И этому высокомерному молодому оперу из города даже докладывал. Только тот слушать не пожелал. Нос поморщил и пальцами помахал в сторону двери, убирайся, мол, некогда.

Интересно, что он теперь скажет под весом неопровержимых улик, а? Павлу Степановичу осталось только звоночка одного дождаться от давнего дружка, но то будет не раньше понедельника, и тогда...

– Что ты мелешь, батя?! Вот чего ты мелешь?! – разозлился Сашка, только злился он как-то вяло, будто сил у него совсем не было или досада какая-то душу ему разъедала. – Лялька, во-первых, никакая не деревенская, она к нам из города приехала, если что. А с Игорем она еще и при Машке путалась.

– Да ладно! – вскинулся отец. – Как же так? Я ее тут ни разу не видал.

– Он к ней ходил. Это теперь она стыд потеряла, сама к нему приходит. А тогда осторожничали.

– Да не может быть! Он ведь всю дорогу дома! Я поздно ложусь, вижу свет всегда в доме, да и звоню ему, он трубку берет! – начал кипятиться Никонов-старший, даже в сердцах двинул сына в плечо.

– Вот именно, что трубку он берет.

Сашку отцово возмущение совсем не тронуло, он рассеянно слушал, рассеянно отвечал, видимо, не только царапина на щеке саднила и губа разбитая, но и сердце ему успела расцарапать бездельница из города. Бабенко его даже пожалел. Хоть и не особенно путевым он считал парня, но тот ведь тоже чего-то достоин. Какого-то внимания, да и любви не помешало бы.

– Трубку он с собой берет, – пояснил Сашка в ответ на вопросительный взгляд Бабенко и немое изумление отца. – У него радиотелефон, чего, не знали, что ли? Он его с собой берет, я подсекал. Да чего ты глаза на меня выкатил, па?! Чего, не помнишь? Как он буровил, когда ты футбол с ним обсуждал?

– Чего буровил?! – Мишка часто-часто заморгал белесыми, редкими от возраста ресницами. – Какой футбол?! Чего-то я не пойму ничего, ты можешь объяснить, балаболка хренова?!

Снова Сашка внимания на грубость не обратил, это точно запала ему в холостяцкое сердце приезжая деваха. Как вареный, ей-богу.

– Ты-то к рюмке без конца прикладывался, мало что помнишь, – пожал он плечами, глядя теперь исключительно на участкового, хотя и говорил будто бы с отцом. – А я внимание обратил, что, когда ближе к концу матча ты Игорьку звонил пару раз, он тебе невпопад говорил.

– Какой невпопад?! Не помню! – Мишка запустил узловатые пальцы в спутанные волосы, встряхнул головой, будто призывал память к активности.

– Такой! Тут у наших ворот возня пошла, ты то за сердце, то за рюмку хвататься принялся и начал Игорьку звонить. А он чего-то такое нес не по теме.

– А чего?

– Я же не слышал, батя, – укорил его Сашка, впервые вырвавшись из полусонного состояния. – Ты просто трубку положил и проворчал, что Игорек из сортира, что ли, говорит.

– А почему? – Отец моргал все чаще, не выпуская головы из тисков пальцев.

– А потому, что звук был с треском, слышно его плохо было, и про футбол буровил невпопад. Потом еще раз ты ему позвонил минут через десять, и уже ты нарочно что-то про наше нападение сморозил.

– А он что?

– А он проглотил, как дурачок, и тоже говорит, да, да, это точно. Ты тогда матерился долго. Но после наших двух голов успокоился. И после матча начал Игорька звать на сто граммов.

– Он отказался, как я помню? – ввернул вопрос Бабенко.

– Да, только он уже дома, мне кажется, был. Потому что я у окна стоял и видал, как кто-то в его доме свет в кухне выключил, а в комнате большой включил. Наверное, он уже дома был.

– А до этого, думаешь, не был? – удовлетворенно улыбаясь, уточнил участковый.

Вот, собственно, то, зачем он тащился через всю деревню, жаря свой затылок и лопатки под взбесившимся солнцем. Не зря он сегодня себя мучил, совсем не зря. Сначала Маринка, умница такая, как ему помогла! Теперь вот еще и Сашка. В суде, конечно, никто этого лепета во внимание не примет, но...

Но сочинил про себя Володька-библиотекарь чистосердечное признание. Почему другим так не сделать? Только уже без сочинительства, а со всей прямотой?

– В доме, думаю, Игорек не был. Треск в трубке стоял, раз. И про футбол нес не пойми чего.

– А может, он просто футбол не смотрел? А... – начал было возражать Бабенко.

Но мужики его перебили в один голос вопросом, возражений на который у него не нашлось.

– А чего брехать-то тогда? Не смотрел и не смотрел, кому от этого хуже-то?

Действительно, а чего? Не смотрел и не смотрел, так и сказал бы. Мол, на лавочке возле дома сижу, воздухом дышу, Машу жду. Нет же, Хлопову зачем-то нужно было, чтобы соседи думали, что он что? Правильно, что он находится дома в тот самый момент, когда...

Когда умирала в чьих-то сильных руках Маша Углина.

Вот!!! Вот оно, то самое!!! Бабенко снова почувствовал, как трясутся коленки с руками мелко, противно, как перед прыжком с высокого трамплина. Прыгал однажды на соревнованиях, куда их от райотдела погнали, знает, что это такое.

Хлопову нужно было, чтобы соседи подтвердили его АЛИБИ!!! Оно ему было нужно! Он в нем нуждался! Почему?! Мог бы действительно Машу на скамейке ждать возле дома. Или в доме, наблюдая за матчем. Нет, сначала он в самом деле смотрел футбол, потому как отвечал правильно на вопросы соседа, делился впечатлениями, так сказать, в тему. Но вот потом!

– Как думаешь, сколько по времени его не было дома, Сашок? – Бабенко, забыв прикрывать ладонью сальное пятнышко на листе для протокола его личного не санкционированного никем допроса, начал быстро записывать.

– Ну, вот смотри... – Сашка взлохматил такую же запущенную, как у отца, шевелюру. – Сначала он базарил все нормально, потом отец ему позвонил, пошел треск. После этого отец выждал минут пять и еще раз позвонил, потом еще... Минут пятнадцать-двадцать, а может, и больше, мы же не знаем, с какого времени треск в трубке пошел, так?

Хватило бы Хлопову пятнадцати-двадцати минут, чтобы от своего дома добраться до пруда на встречу с Машей и вернуться потом обратно? Хватило бы за глаза! И еще даже время бы осталось, чтобы поссориться с ней, и потом...

Бабенко строго приказал себе не торопиться и не делать пока никаких выводов. Он должен лишь собирать улики. По крупицам, по зернышку, по песчинке. Потом предъявить все это неопровержимое и бесспорное Щеголеву, а он пускай думает, что с этим со всем делать.

Да, конечно, он совершил ошибку с этим оттиском от каблука мужского ботинка, в котором Маринка безошибочно узнала хлоповский след. Не нужно было его красть с места преступления. Теперь ведь это не предъявишь в качестве улики. Но!

Но Бабенко был уверен, что, оставь он этот след на месте, не выверни его из земли, не засуши потом и не сохрани, никто бы на него внимания не обратил бы тогда. А если и обратил бы, никак не связал с Хлоповым. А даже если и связал бы с ним, нарвавшись на чтеца чужих следов в лице местной продавщицы, то доказать также никто ничего не смог бы. Хлопов посмеялся бы над такой уликой и сказал бы, что ходит по этой тропе регулярно. И все, на этом бы все закончилось. Но теперь!

Теперь Бабенко его из своих лап не выпустит. Вот дождется в понедельник звонка от своего давнего приятеля и бывшего коллеги и тогда уже поедет в районный отдел.

Пусть только попробует этот задавака ему на дверь пальчиками помахать, он ему...

Глава 15

Данила с утра понедельника бегал по отделу со второго на первый этаж и обратно как заведенный. Получал ответы по факсу на свои запросы, сличал данные, звонил без конца по межгороду. Снова бежал теперь уже на соседнюю улицу в лабораторию, возвращался и снова звонил без конца то в архив, то по межгороду, то в отдел ЗАГСа, то в паспортный стол, то в прокуратуру. Оттуда он ждал важных решающих известий, а их все не было и не было. Он уже занервничал было, но тут же приказал себе не паниковать, а лучше работать, работать, работать.

При этом он старательно избегал встреч со своим напарником Анатолием, который вчера вечером по телефону так разнес его по всем статьям за самодеятельность, что ухо у Щеголева потом еще с полчаса горело.

Но ближе к обеду в кабинете они все же столкнулись.

– Чем занимаешься, коллега? – криво ухмыльнулся Толик, небрежно швырнув на стол пока еще тонкую папку с делом по убийству минувшего выходного дня.

– Да так, чем-то занимаюсь, – осторожно обронил Данила.

Никаких подробностей, решил он еще утром. Никому ничего не скажет, пока не забрезжит хоть что-то.

– А ты чем?

– Да вот сейчас последний раз говорю с этим хакером, и все, дальше не мы.

– С Лемешевым Иваном? – уточнил Данила, стараясь быть вежливым.

– С ним, с ним, – поиграл Толик желваками, косясь недобро на Данилу, погрузившегося в чтение каких-то бумаг. – Подпишет как миленький чистосердечное. И все, можно в отпуск.

– Уверен, что отпустят? – Данила мечтательно закатил глаза, но тут же пробормотал со вздохом: – Сомневаюсь, Толик. Сильно сомневаюсь.

– А ты всегда сомневаешься! – взревел тот, вспоминая вчерашнюю беседу по телефону. – А почему, черт возьми?! Почему? Все три убийства раскрыты по горячим следам. Один покаялся и раскаялся в убийстве любимой женщины. Ее соперницу тоже он убил. Я уверен. Он хоть и артачится пока, но это дело времени и следователей. Упираться ему недолго. Расследование убийства с разбоем вообще яйца выеденного не стоит. Подозреваемый на месте преступления был.

– А куда же тогда подевалось содержимое тайника, Толя? – напомнил Данила.

Эксперты, внимательно обследовав подвал, куда так стремился поставить камеры наблюдения доморощенный хакер Лемешев, обнаружили тайник, вынув кирпичи. Но тайник оказался пуст. Пришлось даже подразобрать кирпичную кладку, увеличив тем самым лаз. Все бесполезно. Пусто было внутри.

– А ты уверен, что там что-то было, Данила? – огрызнулся с исказившимся от злости лицом Толик. – Обнаружили, понимаешь, дырку в стене! И что?!

– А то, милый друг, что на кирпичах, венчающих лаз, экспертами были обнаружены множественные волокна. Причем свежие, дорогой! Одни из них, предположительно пока, с той самой рубашки, в которой был найден мертвый Степушкин. А вот несколько других пока принадлежности не обнаружили.

– И что? Может, он туда то и дело лазил! И в разных рубахах!

– А зачем лазил-то, Толик? В пустую дырку, как ты выражаешься, в стене? Да и вот еще... Никаких следов и волокон с одежды Лемешева нет! Стало быть, парень к этому лазу не подходил. Он о нем просто не знал, поскольку не успел поставить туда камеры.

– И что? Что с того-то?

– А то! – снова начал закипать Данила, упрямство Толика, причем необоснованное, непонятное упрямство, было ему непонятно. – Кто опустошил тайник? Куда подевалось его содержимое? В доме Лемешевых при обыске ничего не нашли. В надворных постройках тоже. У Степушкина тоже ничего такого не обнаружили, что можно и нужно было прятать в тайник. Но вот одна соседка...

– Которая? – тоже заорал Толик. – Уж не та ли, что с утра до вечера, не просыхая, глушит самогонку?!

– Она четыре дня в завязке, это даже ее дети подтвердили, хотя и злы были на нее за ее запои безмерно. Так вот, если ты позволишь, я закончу.

Данила снова обрел способность говорить спокойно, потому что вдруг почувствовал, что на верном пути. Если вчера после беседы с Толиком его глодали сомнения, утром чуть подташнивало от неуверенности, а правильно ли он поступает, а нужно ли ему это вообще, то теперь – нет, теперь никакого мусора в голове. Тверд, как никогда, в своей позиции! На таком вот пафосном подъеме он заканчивал сегодня первую половину рабочего дня.

– Так вот, эта соседка слышала, как в дом к Степушкину кто-то проник.

– Проник! – фыркнул Толик и покрутил пальцем у виска. – Она просто чокнутая!

– Именно проник, поскольку она видела с крыльца, где курила, как вдоль стены кто-то крадется. Потом возится возле входной двери, потом эту дверь осторожно открывает и входит внутрь. И света, заметь!.. – Данила поднял вверх палец, поглядел на него со значением. – И света не зажег в коридоре, крохотное оконце выходит аккурат на крыльцо этой соседки.

– И что? Что это доказывает?

– А то! Разбираться надо, а не хватать то, что тебе предложено! Парня подставили, это очевидно. Вот у меня результаты экспертизы. – Данила сгреб бумаги со стола, помотал ими в воздухе. – Смерть Степушкина наступила от огромной кровопотери, множественные резаные и колотые раны. Есть на теле также синяки и царапины.

– Ну! И что?

– А то! Что эксперты предполагают, правда, предварительно пока, что первые ножевые ранения, не вызвавшие обильного кровотечения, были нанесены Степушкину задолго до последних, Толя!

– И что?

– А то! Что кто-то просто пытал его. Резал потихоньку на кусочки, а под занавес пацана заставил в дом вызвать. Вот как почуял, что Степушкин кончается, так и вызвал этого лоха. По башке его саданул... да ты все знаешь, чего мне тебе рассказывать.

– Понятно все как, ой-ой, – пропел Толик дурашливо. – И кто же это у нас такой умный?

– Тот, кто проник тайком в дом Степушкина еще до полуночи. Долго пытал его, чтобы тот выдал ему тайник. Тот, кто убил Машу Углину. – Данила настырно не обратил внимания на то, как напарник забубнил про опять двадцать пять, и взмах его рук оставил без внимания. – Тот, кто убил Таню Вострикову, и тот, кто... Которому так легко все сходит с рук.

– И кто же это у нас такой? – сложив побелевшие губы в сладкую улыбочку, спросил Толик и уселся прямо на стол. – Есть кандидатуры? И главное – мотив? Мотив всех этих действий мне непонятен, Данила! Коллекция антиквара, которую Жорик бережно хранил все эти годы, уже ушла, зачем такой огород городить, а?

– Кандидатура есть, не сомневайся. А вот почему?.. Тут, если честно, у меня полный провал. Но если мне сейчас прокуратура даст санкцию на обыск дома Хлопова, то, думаю, ответ будет...

...В город Бабенко уехать не успел. Город сам к нему пожаловал. Аж на целых двух машинах. Он только-только папочку с бумажками под мышкой стиснул, чтобы дверь запереть, как за спиной у калитки тормоза взвизгнули.

– Здрассте, Павел Степанович, мы не вовремя?

Высокомерный опер, тот самый, к которому он теперь путь держал, стоял, положив обе руки на его штакетник, и виновато улыбался.

– И вам не хворать, Данила Сергеевич, – скупо поздоровался Бабенко, не ответив на улыбку. – Как сказать, как сказать... Я вроде к вам собирался.

– К нам? – Данила оглянулся на сотрудников, его сопровождающих.

– Не к ним, а к вам конкретно. Дело у меня до вас. – Бабенко вытащил папку с бумагами, повертел ею так и сяк. – Все то же дело, только теперь с подробностями. Если и на этот раз пошлете меня куда подальше, то уж не знаю, хоть в правительственную комиссию жалобу пиши!

Последние слова Бабенко все же снабдил улыбкой, чтобы прозвучали шуткой, а не угрозой.

– Не нужно жаловаться, Павел Степанович! – отпрянул от калитки в притворном испуге Щеголев. – И посылать я вас не собираюсь, как раз наоборот, хотел просить присутствовать при обыске. И помочь с понятыми. Да... Если возможно, пригласите понятой гражданку Гаврилову Лилию Федосеевну.

– Ляльку, что ли?

– Ее, ее, Павел Степанович.

– Понял!

И прежде чем Данила успел предложить Бабенко место в машине рядом с водителем, тот ходко потрусил вдоль улицы к дому школьной секретарши.

Получилось так, что у дома Хлопова собрались все вместе. И Бабенко с Лялькой подошел, прихватив еще и продавщицу на роль второй понятой. И районные подъехали, чуть не запоров палисадник. На крыльцо первым взошел Бабенко, постучал.

– Что надо? – Хлопов открыл дверь, хмуро осмотрел всех толпящихся у его крыльца, встал барьером у двери, повторил, но уже грубее: – Что надо?!

– Хлопов Игорь Васильевич? – вышел вперед Данила Щеголев.

– Он самый, и че?! – Красивое лицо Хлопова свело судорогой, взгляд нашел за головами Гаврилову, сосредоточился на ней.

– У нас есть ордер на обыск вашего дома, Игорь Васильевич, – произнес со вздохом Щеголев, шагнул вперед, тесня хозяина, и только после этого полез в карман за ордером. – Прошу всех следовать за мной...

Глава 16

– И что?! Что дальше?! – Леночка, позабыв про большущий кусок нежной телятины, алчно терзаемый до этого ножом и вилкой, смотрела на мужа во все глаза. – Вы нашли у него деньги?!

– Конечно! Он и не думал их прятать, самоуверенный мерзавец! – Данила поворошил угли в новой барбекюшнице, начал накладывать на решетку вторую порцию мясных кусков размером с лапоть. – Он уезжать собрался. Сборы были в самом разгаре. И денежки в сумке прямо на столе стояли. Объяснить, откуда вдруг у него взялась такая огромная сумма, он не смог.

– И как же?

– А нам Лялька и объяснила все, – рассмеялся Данила. – Я же не просто так за ней участкового послал. Я предполагал такой исход дела, ну, что он сбежать попытается. И сбежать наверняка без нее. Зачем ему такой груз? Женщин много у него было всегда и будет еще столько же. А его бывшая жена была бы для него лишней обузой. К тому же... Она все знала про него, а это очень опасно. Думаю. что он непременно убил бы ее со временем.

– Ужас какой! – ахнула Леночка, закусив нижнюю губу. Слова мужа про множество женщин вокруг него слегка озадачили. Но дослушать финал истории хотелось непременно.

Но Данила никак не хотел договаривать. Он вдруг начал с самого начала, с того дня, когда началась вся эта страшная история.

А началась она с кровавого налета на инкассаторскую машину, когда жестокая банда налетчиков положила автоматными очередями и водителя, и двух сопровождающих груз инкассаторов. Налетчики беспрепятственно перегрузили деньги в машину, за рулем которой сидел Степушкин. Тот уехал. Только-только бандиты рассредоточились по другим тачкам, как нагрянул ОМОН и завязалась жестокая перестрелка. Все бандиты погибли. Все, кто совершал нападение.

– А был еще кто-то, да, Данилушка?! – Щечки жены побелели, рука осталась висеть с занесенной ко рту вилкой с куском мяса.

– Был. Как раз наш Хлопов Игорь Васильевич. Он остался в живых, потому что не участвовал в нападении, он наблюдал за ним из окна.

– Да ты что?!

– Да. Он жил там по соседству. Его окна выходили как раз в крохотный тупичок, где обычно парковалась машина инкассаторов перед задними дверями банковского отделения. Он много наблюдал, подсчитывал, разговаривал со старушками, которые посещали это отделение сбербанка. Узнал, когда и в какие дни месяца обычно много бывает наличности. Бабульки, ведь они все знают!

– О да! – осторожно улыбнулась Леночка, тут же вспомнив про свою свекровь, безошибочно угадывающую все, что творилось в семье ее сына.

– Он составил план нападения, собрал команду. Но вот водителя, то есть Степушкина, он не нанимал. Этим занимался кто-то еще. И поэтому Жора не знал Хлопова ни в лицо, ни по фамилии, ни по имени. Степушкин вообще о его существовании не подозревал. А вот тот знал его преотлично. Но... Но на стрелку, где Степушкин ждал вечером того дня, когда было совершено нападение, он все же не пошел. И по той причине, что Жора не знал его в лицо, а значит, денег бы не отдал, сочтя его самозванцем. И по причине жуткого, животного страха. Вся бойня случилась почти под его окнами. Он все видел. И страшно испугался. Поэтому на второй же день после ограбления подал заявление на развод со своей женой. И уже через полтора месяца бесследно исчез из города. Он мог бы этого и не делать. О нем никто-никто не знал. Но страх оказался сильнее. Да к тому же Степушкин, у которого были деньги, которые Хлопов считал по праву своими, вдруг ни с того ни с сего сел в тюрьму за мелкий, нелепый грабеж. Потом еще и еще раз. Караулить его на воле, живя в той квартире, из окон которой великолепно просматривалось место жестокого убийства, оказалось Хлопову не по силам. Он уехал в Хабаровск. Там поменял паспорт, заявив, что предыдущий у него украли. Поэтому наш дотошный участковый и не сумел проследить все передвижения этого хитреца. Живя в Хабаровске, следить за человеком, прикарманившим целое состояние, Хлопов не переставал. Он исподволь изучил все его уголовные дела, по которым тот привлекался. Особое внимание уделил пропаже той самой коллекции, за кражу которой Степушкин понес наказание и которую так и не нашли. Он даже раздобыл через подставных людей фотографии той коллекции...

– И узнал ту цепочку, которую Степушкин подарил его бывшей жене Ляльке?

– Конечно, узнал! И понял, что совсем не так прост и глуповат Жора, как хочет казаться.

– А он нарочно поселился неподалеку от деревни, в которой проживал Степушкин?

– Нарочно. Сначала поселил там жену и просто потребовал, а не уговорил, чтобы она стала любовницей Степушкина и держала руку на пульсе. Потом переехал туда сам. И стал терпеливо ждать подходящего момента. Он был уверен, что деньги до сих пор у Жорки. Составлял план и ждал. Чтобы не казаться белой вороной, завел роман с самой положительной женщиной на деревне. Но сущность, как шило в мешке, не обманешь, не утаишь. Попутно он навещал свою бывшую супругу, отчасти по ее требованиям, отчасти для разнообразия. Начал кружить голову местной красавице – Тане Востриковой.

– Зачем он убил Машу? – вздохнула Леночка, пожалев тут же и бедную погибшую женщину, и ее осиротевшую дочку, у которой к тому же жених оказался непорядочным человеком.

Живет вот теперь под подпиской о невыезде в своем селе, ждет суда за все свои проделки, которые по наивности или глупости несусветной не считал преступлением. Данила говорит, что он может отделаться условным сроком, но ведь бедной Саше от этого не легче.

Она с ним будто бы порвала все отношения. Вообще уехала из деревни, поселившись в бабкиной квартире в городе. Органы опеки всколыхнулись моментально, решив загнать девушку в интернат, но Данила с коллегами, включая местного участкового, заступились. Отстояли ее. Правда, все тому же участковому пришлось оформлять опеку над девушкой. Хоть и недолго ей осталось ходить в несовершеннолетних, но закон есть закон. В последний, одиннадцатый класс Саша пошла уже в городе.

– Машу он убил... – Данила покачал головой. – Нелепый случай, как еще сказать! Маша нашла под матрасом дочери ожерелье, перепугалась. Но дочери ничего не сказала, а решила посоветоваться с женихом, с Хлоповым то есть. Позвонила ему, все рассказала. Тот попросил описать ожерелье. Та подробно его описала. Хлопов моментально узнал его. Столько времени из пустых своих скитальческих лет он посвятил изучению фотографий коллекции, что даже на слух узнал его. Он понял, что дело дрянь. Что, если Маша попрет в дурь, она непременно обратится к местному участковому. Тот привлечет внимание района, Степушкина возьмут за жабры, и тогда прощай денежки. А Хлопов был уверен, что деньги Жора не потратил и не потерял. Нужно было срочно закрыть ей рот, срочно. И тогда он по телефону спровоцировал ревность Марии. Буквально заслал ее в дом Востриковой. Он был великолепным стратегом и был практически уверен, каким будет финал их встречи. Не ошибся! Женщины подрались. Маша расцарапала Востриковой лицо. Что ему и было нужно. Когда Маша, забежав домой после встречи с Востриковой и перед свиданием с Хлоповым, снова позвонила ему, он велел ей идти на пруд.

– А ее это не смутило?

– Так он причину великолепную подготовил. Он сказал, что на берегу валяется вдрызг пьяный Володька-библиотекарь, которого он же сам и напоил еще загодя и уговорил туда пойти на встречу с Машей. Он и в самом деле спал там пьяный.

– И Маша помчалась вызволять его с берега пруда, боясь, что он попрется в воду и утонет?! – ахнула со слезой Леночка.

– Конечно! Она была очень хорошим человечком. Порядочным и сердобольным. Она не любила Володю и не полюбила бы никогда, оттого и мучилась. Оттого и помчалась его оттуда вызволять. А вдруг в самом деле утонет, перепутав тропинки! И пыталась даже его поднять с земли, по неосторожности расцарапала ему бок. Он помнил ее, помнил какую-то возню, помнил, как Маша ругалась на него в сердцах. А объяснил все, дурак, по-своему! До белой горячки допился человек.

– А Хлопов?

– А Хлопов явился туда и... убил ее сразу же, как она прекратила валандаться с пьяным библиотекарем. Он затем туда и пришел. Он не собирался давать ей шанса. И ожерелье забрал у нее, не заметил только, как крохотная частица осталась у нее в руке.

– А она что же, на пруд с ожерельем пришла?

– Ну да! Хлопов просил принести, чтобы рассмотреть будто бы, может, фальшивка и Маша зря тревожится. Сказал, возьми на пруд, оттуда уже вместе к нему домой, чтобы к Маше не сворачивать. Сколько, мол, можно по деревне гулять? Она снова послушалась его. Так вот все и было.

Они замолчали. Леночка доедала свое мясо, поддевала на кусочек хлеба салат, запивала соком. Аппетит пропал совершенно, еда не лезла в горло, но обижать мужа не хотелось. Он так старался провести тот редкий выходной, который у него случился, вместе с ней. Выбирал на рынке телятину, овощи, самолично жал сок из апельсинов, чтобы не покупать магазинный.

И погода для конца сентября великолепная. Солнечно, тихо, в меру прохладно. Странно, но позолоты бабьего лета еще не видно. Зелень, настрадавшаяся вволю летними знойными месяцами, всюду зелень. И свежая трава настырно теснит свой же высохший в июле пласт. И листва, стряхнув пожухлую усталость, кажется по-майски свежей. Нет, совсем на сентябрь не похоже.

– А зачем он Вострикову убил, Данила? – встрепенулась Леночка, вздрогнув от выстреливших в воздух искр.

– А затем, милая, что боялся! Страх сковывал Хлопова по рукам и ногам. Всю жизнь он был трусливым подонком. Он... Короче, после визита Бабенко к нему домой он мучительно размышлял, как отвести от себя подозрения. Не дурак же, понимал, что его трюк с телефонным разговором во время футбольного матча может быть разгадан. Маловероятно, но доля риска сохранялась. Он начал следить за домом Востриковой, прекрасно зная, что та никуда не уехала, а сидит дома, зализывает раны, нанесенные ей Машей. А когда та помчалась к Саше Углиной, перепугался окончательно. А вдруг Маша что-то в момент их встречи выболтала? Вдруг что-то про ожерелье рассказала? Или еще что-нибудь такое, что падет тенью на него – Хлопова. Он подстерег ее на обратной дороге, начал с ней говорить, расспрашивать. Та заартачилась, даже попыталась закричать, он ее и... Уже когда душил, решил, что это убийство снова ему на руку. Никто не свяжет смерть девушки с ним. Как раз наоборот! Частички кожи под ногтями убитой Маши – Танины, в гости она ходила к дочери убитой. Могла проболтаться. А та решила отомстить. Вот взяла и удушила соперницу матери, а возможно, и убийцу.

– Да-а-а!!! – Леночка, зажмурившись, покрутила головой. – Как все замысловато! Как все... Как все страшно продумано!!! Не явись вы вовремя к нему домой или спрячь он деньги понадежнее, никто не доказал бы ничего.

– Никто и никогда, – согласно покивал Данила, перевернул мясо, побрызгал на запекшиеся от решетки рубцы лимонным соком. – Лялька помогла, конечно. Она, как увидала сумку с деньгами и чемодан распахнутый, позеленела просто. Ага, говорит, без меня намылился срулить! Что тут началось!!! Еле отбили их друг от друга. Она потом все под протокол рассказала. Хлопов какое-то время посопротивлялся, но, когда серии и номера купюр из его сумки совпали с украденными много лет назад, сдулся сразу как-то и начал тарахтеть, только успевай записывать.

– Участковый тоже молодец, да? Он ведь тебе сразу говорил, что что-то нечисто вокруг этого романа Хлопова с Машей. И секретаршу школьную провоцировал, попросив напечатать ложный донос на Машину дочку.

– Да, это он мудрец такой, решил таким образом их раскрепостить. Мол, успокоятся, вожжи отпустят, наследят непременно. Потом он еще со своим старым приятелем связался, тот контролером на зоне много лет отработал. Он ему все детально рассказал и попросил навести справки про Степушкина. Вот не давало покоя Павлу Степановичу Бабенко, что же именно могло привлечь такую молодую и шикарную бабу, как Лялька, в старом пне – Степушкине.

– И что старый приятель?

– А тот ему прямо накануне понедельника воскресным вечером позвонил и сказал, что в зоне долго обсуждали то неудавшееся ограбление инкассаторов и то, что Степушкин был будто в деле. Должен был замки на машине открывать, но, мол, его искусство не потребовалось. Машину сами инкассаторы открыли. Но будто бы к деньгам он никакого отношения не имел и сел потом сразу же за мелкое воровство, жрать было не на что. Так, мол, калякали отдельно и тихо очень, что Гога хитрый старый лис и что сначала цацки антикварные странным образом пропали, потом вот денег тьма. Но быстро замолкли, потому что Гога в дурку после последней ходки угодил, а про ограбление, мол, менты воду сами мутят. Деньги целы, провокация это.

– Ага! Он понял, что интерес к Степушкину у школьной секретарши не бескорыстный?

– Точно. – Данила стянул с решетки подрумянившийся с обеих сторон кусок, шлепнул Леночке в тарелку. – Держи, еще один!

Она жалко улыбнулась – сытость давила уже на переносицу, но вилку с ножом послушно взяла на изготовку. Мужа обижать было нельзя.

– Потом идентифицировал след от каблука, начал думать, снова пошел к Никоновым, уточнил все насчет того футбольного матча, ставшего алиби для Хлопова. И пока я рыл с одного края, пробивая, откуда вообще взялись такие люди, как Гаврилова Лилия Федосеевна и Хлопов Игорь Васильевич, он почти сумел доказать, что Хлопов и Углину, и Вострикову убил. Для себя, конечно, доказал, не для суда. Ну что, все? Любопытство твое удовлетворено?

– Почти. – Леночка снова вымученно улыбнулась. – Только... Только есть я больше не хочу!

Возмущение его прервал телефонный звонок от матери.

– Да, ма, привет. – Данила начал с раздражением нанизывать куски мяса на длинную вилку и стряхивать их в глубокую эмалированную миску. – Что делаю? Мясо жарю. А что это у тебя голос такой торжественный?

– Она уже сказала тебе? – перебила его мать. – Твоя жена тебе уже призналась наконец?

– Что сказала? – Он резко обернулся на Леночку, послушно нарезающую кусок телятины, от которой она только что отказалась.

Откуда-то к горлу подкатил первобытный страх, вспомнились многочисленные рассказы про супружеские измены, начинающиеся со всякого рода капризов. И про пропущенные ею вчера и позавчера днем его телефонные звонки. И про отсутствие аппетита у жены. Влюбилась, что ли? А голос-то, голос с чего у матери такой?! Будто с трибуны вещает, а не по телефону звонит.

– Господи! Ну, какие же вы, мужчины, близорукие! – Неожиданно в материнское торжественное, гортанное восклицание пробился смех, счастливый совершенно. – Я еще неделю назад заметила, а он ни сном ни духом! Беременная твоя жена, понял? Беременная...

Ох, господи, а страху-то, страху.

Так что? Беременная? Но она же сама... Про нестабильность и все такое... И молчит ведь, вздыхает и молчит. Что за дела?

– Лен, а Лен?

– А? – Она смотрела на ровные мясные кусочки в своей тарелке и вилочкой осторожно складывала из них теперь непонятную ему мозаику.

– Посмотри на меня.

Она посмотрела. Нормально в принципе посмотрела, без вины или трусливой боязни, что все откроется.

Черт! О чем он снова?! Все же по-другому! Все не так, как он выдумал за мгновение, покрывшись липким потом с затылка до пяток. Все не так, как было, есть и будет у Толика, потому что тот не хочет сам, чтобы было иначе. Не хочет быть счастливым. И пытается наколупать плохое даже из всего хорошего.

Нет, у них все будет по-другому. У них с Леночкой все будет иначе. Как это всегда заканчивалась старая-старая история, которую рассказывала ему мать в детстве? Вернее, все ее истории заканчивались именно так, одной-единственной фразой, с которой только и начиналась теперь его самая настоящая жизнь: и будет у них много, много счастья!..

Content

Галина Романова
Тайна, приносящая смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16