Валерия Вербинина

Девушка с синими гортензиями

Роман основан на реальном событии, которое в свое время наделало много шума. Следы этой драматической истории можно отыскать в газетах тех лет и мемуарах. Тем не менее автор должен предупредить, что книга ни в коей мере не является документальным исследованием. Это – роман, в котором имена действующих лиц изменены или вымышлены. Исключение было сделано только для главной героини драмы, чтобы читатели при желании могли найти в источниках подробности о том, как все было на самом деле.

Пролог

Вода была черна и неподвижна, как ночь, нависшая над ней. Сверху – тьма без звезд, тьма без начала и конца. Снизу – река, вытекающая из мрака и уходящая во мрак. Другого ее берега не видно, как будто тот заблудился во мгле где-то между небом и водой.

Впрочем, не только берег заблудился во мраке. Точно такое же чувство было и у человека, стоящего на этом берегу. Слева от себя он видел старое, засохшее дерево, которое, топорщась во мгле, словно заколдованный дракон, угрожающе тянуло к нему свои скрюченные ветви. С правой стороны простиралось нечто зыбкое и шелестящее, и он вспомнил, что это – камыши в речной заводи.

Человек знал, что еще может уйти, однако неодолимая сила толкала его вперед, и он двинулся к воде. Его ноги не увязали в песке, когда он шел по берегу.

Ему казалось, что до его слуха доносится невнятный шепот и вздохи, но, возможно, то было шелестом все тех же камышей. В следующее мгновение человек был уже у воды и склонился над ней, но не увидел своего отражения.

Он не оглядывался. Зачем? Дерево и камыши, оставшиеся позади, бесследно исчезли. Теперь оставались только он – и неподвижная река под беззвездным небом.

А потом человек увидел, как черная вода стала светлеть, светлеть по всей глубине, светлеть до самого дна. Там, далеко внизу, колыхались сказочные миражи. Он увидел подводные замки невероятных очертаний, белогривых лошадей с плавниками вместо ног, зеленоволосых гибких русалок, которые скользили меж причудливых растений с огромными пурпурными, алыми, золотыми цветами. И даже услышал, как беспечно и звонко они смеются там, внизу, бесконечно далеко от него.

Внезапно все исчезло, миражи потухли, и человек понял, что принял за замки, лошадей и русалок причудливую игру света и теней на дне, где на самом деле не было ничего, кроме перепутанных стеблей подводных растений. Они извивались в зеленой воде, как змеи, сытые и медлительные, но все еще опасные. Возле одного из них колыхалось что-то белое, похожее на обрывок шелка или, может быть, на тончайшую вуаль.

Миг – и белое пятно стало расти, надвигаясь. Оно поднималось все выше и выше, обретая очертания. Теперь уже можно было рассмотреть, что это не просто кусок ткани, а белое платье женщины плещется в воде. Ее лицо было смертельно бледным, глаза закрыты, распущенные волосы плыли вокруг головы темным облаком. И все же она была прекрасна, и при виде ее у человека сжалось сердце.

Она поднялась уже к самой поверхности, оказалась так близко от него, что можно было видеть родинку на ее правой щеке, очертания своевольных губ, длинные черные ресницы. Человек хотел позвать ее, но не мог вымолвить ни слова.

А потом женщина открыла глаза, и послышался ее голос:

– Спаси меня…

Он хотел броситься к ней, но был не в состоянии двинуться с места. Напрягал все силы – и даже не пошевельнулся.

– Спаси меня, – тихо и безнадежно повторила женщина.

– Жинетта!

Слово раскололо тьму, убило наваждение, и к человеку вернулась способность двигаться. Но слишком поздно. Он видел, как глаза женщины угасли и закрылись, голова бессильно запрокинулась. Зеленые стебли-змеи обвились вокруг нее и потянули за собой на дно.

– Жинетта!

Он бросился вниз, и черные воды сомкнулись над его головой. Человек все еще надеялся, что сумеет догнать ее, но сила, противодействовавшая ему, значительно превосходила его собственную. Он рвался, плыл, задыхаясь, ко дну, но женщина коснулась его прежде и рассыпалась на множество белых лоскутов.

– Жинетта, нет!

…Он открыл глаза и долго лежал под взмокшей от пота простыней, не слыша ничего, кроме шума крови в ушах и частого стука своего сердца. Наконец смог дышать чуть спокойнее и повернулся на бок.

По природе он вовсе не был суеверен, но этот сон снился ему уже не первый раз и всякий раз предвещал: что-то случилось. Нечто, связанное с ней, о чем она хочет его предупредить.

«Но что еще может быть? Последние украшения продали с аукциона в прошлом году… – Он скривился, как от физической боли. – Нет, это не из-за них, будь они трижды неладны».

Он перебрал еще несколько возможных причин того, что она опять явилась ему во сне, и все их отверг. А тревога его нарастала. Но тут ему в голову пришла новая мысль: «Или кто-нибудь догадался, что я убил…»

Странным образом это его успокоило. Он прикрыл глаза, представил себе суд, напыщенную речь обвинителя, лысину кюре, суетящегося палача и неподвижную черную гильотину в тюремном дворе. Да, гильотину. Потому что он убил хладнокровно, с заранее обдуманным намерением. И не одного человека, а целых пять. Впрочем, если говорить начистоту, он не считал их за людей. А вот с точки зрения закона…

С точки зрения закона, если когда-нибудь откроется то, что он сотворил, ему не миновать смертной казни. Но он подумал об этом совершенно спокойно, как подумал бы о том, что завтра опять будет солнечная погода.

«Конечно, прошло уже немало времени, но сколько было случаев, когда преступление раскрывали через много лет после того, как оно было совершено…»

И он задумался о том, как именно раскроют его преступления.

«Появляется неожиданный свидетель? Выскочка-полицейский перебирал старые дела и нашел зацепку, которую упустили из виду его олухи-коллеги? Или обнаружились отпечатки пальцев, о которых уже несколько лет везде говорят и пишут и которые я никогда не принимал всерьез?»

Он попытался вспомнить, оставил ли он отпечатки пальцев на месте преступления, и был вынужден признать, что, конечно, оставил. И не только на месте преступления, но и на орудиях убийства. Сколько угодно, господа присяжные заседатели!

«Адвокат, конечно, будет изо всех сил изворачиваться. Первое-то убийство, я думаю, теперь уже никто не докажет. Но вот остальные…»

Он открыл глаза и зевнул. Ему неожиданно стало скучно. Чего они от него хотят, в самом деле? Вот же он, ни от кого не таится, с виду человек как человек, и ни один из его друзей – да что там друзей, обычных знакомых – даже в шутку никогда не предположит, что он убил пятерых. Никого он не боится, и пусть только попробуют его обвинить!

Он повернул голову и посмотрел на светлое пятно на стене напротив кровати. Днем это был рисунок, сейчас неразличимый набросок, изображающий молодую женщину в огромной шляпе, с улыбкой на губах. Ему нравилось видеть первой эту улыбку, когда он вставал с постели. Сейчас было еще темно, но он не стал зажигать свет.

– Спасибо, что пришла, – негромко проговорил он, обращаясь к рисунку. – Я буду осторожен, обещаю тебе.

Потом он вздохнул, закрыл глаза и вскоре заснул – крепким сном без всяких сновидений.

Часть первая

Свидетели

Глава 1

Август 1921-го

Блэз Гренье вставал рано. В молодости он был рыбаком и привык подниматься ни свет ни заря! И позже, когда женился на невесте с приданым, перебрался в Париж и купил небольшое кафе, он все равно не научился спать вдоволь и сколько хочется. Сон по-прежнему казался ему роскошью, ведь у него столько дел – проверить счета, отправить новые заказы, проследить за официантами, сделать замечание служанке, которая в их семье уже сорок лет, но все равно то и дело вешает его костюм не туда, где он должен быть, а в другой шкаф. Мсье Гренье был большим аккуратистом и свято верил в то, что у каждой вещи должно быть свое место. Беспорядок выводил его из себя, и тогда он начинал брюзжать, причем мог брюзжать часами, припоминая прошлые промахи окружающих и случаи, которые имели место уже совсем давно, задолго до войны. Впрочем, войну мсье Гренье не любил особо, потому что она была в его глазах наивысшим проявлением беспорядка. Его, помнится, ужасно раздражали дороговизна, преувеличенно бодрые вести с фронтов, вой сирен воздушной тревоги и налеты немцев на Париж. Кроме того, на войне он потерял одного из сыновей.

Кряхтя, мсье Гренье спустился вниз, в кафе, придирчивым оком окинул столики и стулья, протер стойку. По тротуару напротив крался пестрый кот, потом пробежала парижанка, бойко стуча каблучками. Мсье Гренье проводил ее печальным взглядом. Стыд и позор, эта современная мода – юбка чуть ли не до колена, не то что до войны, когда носили платья в пол, а то и со шлейфами. Ах, какие тогда были женщины и как они умели одеваться! Он горестно покачал головой, на всякий случай еще раз протер стойку, переставил бутылку вина, которая стояла не на своем месте, посмотрел на часы и углубился в подсчеты.

Когда пришли официанты, мсье Гренье открыл кафе и уступил место за стойкой старшему сыну, а сам перебрался в угол, откуда ему было отлично видно все происходящее в зале. Понемногу в кафе потянулись обычные посетители, многих из которых хозяин знал лично. Компания штукатуров, студент Сорбонны, Боск, бывший сторож Лувра, которого уволили вскоре после кражи «Джоконды» в 1911-м. И что вообще хорошего в этой «Джоконде»? Гренье видел репродукцию в журнале – немолодая, глаза прищурены, и выражение лица неприятное, насмешливое. Так и есть – la vieille moqueuse, старая насмешница. Нашли, из-за чего гнать людей с работы, тем более что картина-то нашлась, правда не сразу. Однако Боска обратно на место уже не взяли.

Хлопнула дверь, в кафе вошли трое. Гренье обернулся к сыну, незаметно подал ему знак, послав выразительный взгляд в сторону новых посетителей. Это были русские – из тех русских, которые после какой-то своей революции вынуждены были уехать из России и теперь наводнили Париж. Все их имущество, как правило, осталось на родине, куда им больше не было дороги, и они, совершенно ныне без средств, хватались за любую работу. Гренье сочувствовал им, но еще больше сочувствовал своим соотечественникам, которые купились на заманчивые обещания предыдущего российского правительства и приобрели русские процентные бумаги. Теперь эти бумаги ровным счетом ничего не стоили, потому что новое правительство большевиков первым делом гордо отказалось от всех обязательств империи. Самый настоящий беспорядок, по мнению мсье Гренье. Кроме того, русские периодически норовили улизнуть из кафе, не заплатив, и это тоже был беспорядок. Вот почему Гренье и подал знак сыну – чтобы тот держался начеку.

– Три кофе, пожалуйста, – заказал посетитель.

– Простите, у нас принято платить вперед, – спокойно и твердо промолвил младший Гренье.

Русский посмотрел на него мрачно, но кофе оплатил. Сдачу он не взял, с вызовом в голосе попросив оставить ее себе. Однако младший Гренье родился хватом, сарказм на него не действовал, и он преспокойно сгреб мелочь в кассу.

– До чего же французы сволочи! – со злостью промолвил русский, поворачиваясь к своим спутникам. – За людей нас не считают!

– Да ладно тебе, Никол, – примирительно отозвался его спутник. – Сволочи – это союзнички большевиков латыши, которые расстреливали людей прямо на улице, на глазах у прохожих. Жена моя все это видела и с тех пор сама не своя. А французам я все прощаю за хороший кофе. И за круассаны.

– Фуа-гра у них тоже ничего, – вздохнул третий, по виду смахивающий на бывшего помещика, и даже зажмурился мечтательно.

– Э, батенька, куда нам теперь фуа-гра! Нам бы теперь не кревэ[1] от фэм[2], и то хорошо.

Трое изгнанников сели за столик и завели извечную беседу изгнанников тех лет – о пропавших без вести, которые изредка все-таки возвращались к близким, о знакомых, которые сумели вырваться из большевистской России, и о тех, кто там сгинул. Вспоминали, само собою, старые времена, государя императора и между делом жестоко и со знанием предмета раскритиковали поэта Тютчева за строки «блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Впрочем, Тютчева вскоре оправдали, как крупного поэта, которому позволительно порою заблуждаться. И как раз когда плативший за кофе продекламировал вслух: «Жизнь, как подстреленная птица, подняться хочет – и не может», в кафе появилось новое лицо.

Это был господин лет тридцати пяти или около того, ничем собою не приметный, если не считать того, что в его темных волосах, несмотря на молодость, виднелись седые нити. Глаза у него были серые, проницательные и, пожалуй, даже чуточку неприятные. Мужчина окинул посетителей равнодушным взором и подошел к стойке. Для полноты картины следует добавить, что господин явился не один, а в сопровождении немолодой дамы с безупречной осанкой, которая умело держалась в его тени. На даме был обманчиво простенький светлый костюм, на руках и шее не имелось никаких украшений, и она спокойно взирала на мир сквозь очки, придававшие ей вид то ли гувернантки на покое, то ли преданной секретарши.

– Добрый день, – отрывисто бросил незнакомец. – Это кафе принадлежит семье Гренье, верно?

Прежде чем ответить, Антуан Гренье покосился в сторону отца и кашлянул, чтобы привлечь его внимание. В конце концов, неизвестно, что скрывается за такими вопросами.

– Ну, да, – буркнул Антуан нехотя. – А что?

– Меня зовут Пьер Видаль, я сотрудник «Пари-суар», – представился незнакомец. – Вы член семьи?

Теряясь в догадках, что могло понадобиться от их скромного заведения представителю столь популярного издания, Антуан тем не менее ответил утвердительно.

– Вам знаком моряк по имени Филипп Гренье? – задал следующий вопрос журналист.

– Это мой брат, – ответил Антуан хмуро.

– Зачем вам понадобился Филипп? – спросил из своего угла хозяин кафе и встал.

Видаль обернулся на голос и увидел приближающегося невысокого сухощавого старика с седыми кустистыми бровями, который смотрел на него не сказать чтобы с большой приязнью.

– Прошу прощения, мсье, – начал журналист. – Я Пьер Видаль…

– Я слышал, как вас зовут, и читаю вашу газету, – оборвал его старик. – Так зачем вам нужен мой сын?

– Хотел бы расспросить его кое о чем, – ответил Видаль.

– Да? О чем же?

– Ваш сын в числе прочих находился на яхте «Любимая» в ночь с 24 на 25 июля 1911 года, когда там произошло памятное многим событие, – бойко отрапортовал журналист. – Мне хотелось бы узнать, что он помнит о той ночи.

Блэз Гренье насупился еще сильнее.

– Вы имеете в виду странную смерть той актрисы? – проворчал он. – Женевьевы Лантельм?

– Да. Наша газета готовит серию очерков о таинственных происшествиях прошлого, в том числе и о ее гибели. Согласитесь, это была поразительная история – неожиданная для всех смерть молодой прекрасной женщины, после чего на ее мужа, богача, магната, но темную личность, падает больше всего подозрений. Однако я решил поговорить со свидетелями, прежде чем выдвигать версии. Скажите, мсье, где я могу найти вашего сына?

У Блэза Гренье вертелся на языке резкий ответ: «На кладбище», но теперь, в ярком солнечном свете, он увидел, что лицо у журналиста изможденное, а под глазами пролегли коричневые тени. Кроме того, он вспомнил, что Пьер Видаль одно время был военным корреспондентом и находился на передовой в отличие от многих его коллег, которые пылко призывали соотечественников жертвовать собой во имя родины, а сами отсиживались в своих редакциях.

– Мой сын умер, – сказал старик наконец. Его нижняя губа задрожала. – Он погиб в море, их корабль потопила немецкая подлодка.

– О! – вырвалось у Видаля. – Простите, мсье. Я не знал.

Журналист произнес еще много слов, извиняясь за то, что потревожил семью погибшего. Старший Гренье, не отвечая, буравил его взглядом.

– Странно, что вы снова вспомнили о том деле, – сказал он наконец. – Это ведь было так давно…

– Почему? Всего десять лет прошло, – возразил Видаль. Затем он оглянулся на свою спутницу, которая за время беседы не проронила ни слова. – Скажите, может быть, вы или кто-то еще обсуждали с Филиппом, что тогда случилось на яхте? Очень ведь громкое было дело. Сын рассказывал вам что-нибудь? У него имелись какие-нибудь собственные соображения?

Блэз Гренье покосился на Антуана, и тот сразу же снял с подставки бутылку вина – одну из лучших.

– Да, поставь-ка нам на угловой столик бутылочку, – кивнул старик. – Раз уж мсье Видаль зашел поговорить о Филиппе, почему бы и нет?

Тут, казалось, он впервые заметил, что журналист явился не один.

– Надеюсь, вы тоже выпьете с нами? – обратился Гренье к даме в очках.

– Ах да, – спохватился журналист, – я забыл представить вам мою спутницу. Мадемуазель Алис, моя секретарша. Я думаю, мы сядем все втроем. Так, значит, вы обсуждали с сыном, что тогда произошло на яхте?

– Сотни раз, – ответил старик. – А вы как думали? Тогда такие толки шли обо всем происшедшем! То ли актриса покончила с собой, то ли ее муж убил, то ли имел место несчастный случай. А муж у погибшей был ого-го, сорок миллионов капиталу… Такие, вообще-то, не убивают. – Гренье усмехнулся. – Потом вдовец затеял процесс против одной газеты, которая написала, что на самом деле именно он удавил бедняжку-супругу и бросил в воду, чтобы скрыть следы. Моего сына тоже вызывали в суд, и он давал показания.

– Да, я читал материалы дела, – кивнул Видаль. – Однако подробные показания дал только капитан яхты Обри, остальные шесть членов экипажа отделались стандартными ответами: мол, ничего не видели, не слышали и не заметили.

– Семь членов экипажа, – вполголоса поправила журналиста секретарша, открывая блокнот, испещренный записями и различными пометками. – Всего на «Любимой» было восемь человек команды, считая Раймона Обри.

– Благодарю за уточнение, Алис. – Видаль улыбнулся. – Но мы все взрослые люди и отлично понимаем, что такое суд, на котором выдвинуто обвинение против миллионера, бывшего владельца нескольких газет, владельца театра и прочая, и прочая.

– Еще он сам писал пьесы, а в начале своей карьеры был таким же журналистом, как вы, Пьер, – ввернула мадемуазель Алис, поудобнее устраиваясь за столом. – Положительно, разносторонний человек.

И что-то было в ее тоне такое, отчего мсье Гренье заключил: старой даме палец в рот не клади. Наверняка она и ее патрон стоят друг друга.

– Теперь, когда его больше нет, мы наконец-то сможем написать правду, – добавил Видаль. – И сразу же скажу вам, мсье: я не верю в слепых и глухих свидетелей. Наверняка ваш сын многое видел и многое слышал, а раз так, хоть с кем-нибудь он должен был это обсудить. А то, что он сказал на суде, мы оставим за скобками.

«Верно, – вспомнил старик, – «оставим за скобками» – один из любимых оборотов репортера Видаля».

– Так что вам рассказал ваш сын? – спросила мадемуазель Алис, приготовившись записывать.

Гренье откинулся на спинку стула. Улыбнулся. Помолчал.

– Видите ли, – заговорил он наконец, – на самом деле мой сын не был ни в чем уверен.

Глава 2

Лето 1911-го

– Тогда стояла страшная жара, столбик термометра доходил до 40 градусов в тени. А за год до того, в 1910-м, в небе одна за другой появились две кометы, наводя страх на людей. Все толковали о близком конце света, и, словно чтобы оправдать самые мрачные ожидания, несчастья следовали за несчастьями. Вы, наверное, помните, как затонул «Плювиоз»[3], а также ужасное наводнение, которое случилось в Париже. Сена вышла из берегов, на стенах некоторых домов до сих пор можно видеть отметки, как высоко поднялась вода… Смотришь на них сегодня, и даже не верится.

Мадемуазель Алис подняла голову и бросила взгляд на патрона. Все в порядке, успокоил ее ответным взглядом Видаль. Мол, сейчас рассказчик настраивается на воспоминания, пробует то время на вкус, как вино в своем бокале, но рано или поздно он все им поведает, ни к чему его торопить.

Гренье смотрел куда-то перед собой рассеянным взором, покачивая в пальцах бокал с вином.

– В молодости я был рыбаком, – продолжал он. – Знаете, в жизни ведь так: или вы человек земли, или вы человек воды. Я был человеком воды. Я вообще не понимал, что такое морская болезнь, самый сильный шторм был мне нипочем. Но мои дети другие – от земли. Кроме Филиппа, который тоже любил воду. Он плавал на разных кораблях, какое-то время провел на барже, возил лес. Но это ему надоело. У него были хорошие рекомендации, и так он попал на «Любимую». В общем и целом работы там было немного. Хозяин, мсье Рейнольдс (как истинный француз, Гренье сделал ударение исключительно на последнем слоге), нечасто появлялся на борту, но любил, чтобы яхта была надраена и готова к его услугам в любое время. Обычно он плавал по Рейну или по Маасу. Так вот летом 1911-го он решил бежать от жары на Рейн.

– С этого момента, – вклинился журналист, – я прошу вас рассказывать как можно подробнее, ничего не упуская. – Видаль допил бокал. – Итак?

– Путешествие началось в первых числах июля. Сначала они плыли по французским рекам, пересекли Бельгию и Голландию и затем стали подниматься по Рейну. Судно немного задержалось в Амстердаме, потом, уже в Германии, застряло в Эммерихе из-за таможни. Конечным пунктом должен был стать Франкфурт, но из-за того, что произошло, до него не добрались.

– А сама яхта, какое впечатление она произвела на вашего сына? – допытывался журналист. – Что он о ней рассказывал?

Гренье усмехнулся:

– По его словам, яхта была пижонская, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Вы не могли бы пояснить? – попросила спутница журналиста.

– Пижонство, мадемуазель, оно и есть пижонство, – пожал плечами старик. – Видели бы вы, какие там были зеркала, какая мебель, какие ковры! Никаких гамаков, только кровати, и настоящие окна вместо обычных иллюминаторов. Я говорю, конечно, о каютах господ, экипажу-то как раз было негде повернуться.

– Скажите, мсье Гренье, сколько ваш сын прослужил на «Любимой»? – спросила мадемуазель Алис, которая быстро-быстро писала в своем блокноте.

Старик немного подумал, затем ответил:

– Его взяли в феврале, а в ноябре, уже после гибели жены, Рейнольдс избавился от яхты. Новый хозяин решил набрать другую команду, и вскоре мой сын ушел. Получается меньше года.

– Хм, несколько месяцев, – отметил журналист. – Все же вполне достаточно, чтобы хорошо узнать своих хозяев, не так ли?

Гренье покосился на него с иронией.

– Мсье, команда – это команда, а хозяева – это хозяева. Капитан Обри, конечно, был с Рейнольдсом на короткой ноге, но остальные себе такого позволить не могли.

– Мы хотим сказать, что яхта «Любимая» была не так уж велика, – пояснила помощница Видаля. – Наверняка матросам было хорошо известно все, что происходило в семье Рейнольдс и их друзей. Утаить что-то в столь небольшом пространстве практически невозможно, верно?

– Ну, сумели же утаить убийство, в конце концов, – возразил старик.

Журналист резко распрямился, едва не опрокинув бокал.

– Ага! Стало быть, ваш сын все-таки считал, что имело место убийство?

– Я же говорю вам – он не был ни в чем уверен, – терпеливо повторил Гренье. – Но все решили, что произошло именно убийство, только вот доказать никто ничего не смог.

– Давайте на время забудем досужие домыслы, – предложила мадемуазель Алис, переворачивая страницу в своем блокноте. – На что обратил внимание ваш сын? Что он видел, что запомнил, что показалось ему подозрительным?

Гренье хмуро посмотрел на нее:

– Знаете, Филипп говорил, что у него не было не то что подозрения, но даже тени предчувствия, что все так скверно закончится. Хозяева и гости много веселились. В салоне постоянно играло пианино, за столом подавали дорогое вино – словом, все наслаждались жизнью, пока яхта плыла по голландским водам. 24 июля «Любимая» прибыла в немецкий Эммерих, где должна была пройти таможню. По словам Филиппа, таможенники обшарили всю яхту, считая, сколько бутылок вина, шампанского и прочего на борту. Все это сильно рассердило хозяина и особенно – хозяйку. Было жарко, порт в Эммерихе никакой, сойти на берег нельзя… Когда наконец отделались от таможенников, все стали радоваться, как дети. Филипп говорил, что хозяйка с друзьями устроили целое представление, изображая недавний визит немцев, так что все животы надрывали со смеху. Правда, жара не спадала, все требовали напитков, и дворецкий Фонтане с ног сбивался, разнося шампанское. Яхта была небольшой, и, кроме него, прислуги больше не имелось. Правда, иногда ему помогал один из матросов.

– Там еще была горничная, – вставила мадемуазель Алис, перелистывая блокнот. – По имени… ну да, Жюли Прео.

– Так она все время задирала нос, – пожал плечами старик. – Ничего путного от нее нельзя было добиться. Она когда-то училась с хозяйкой в консерватории[4], и та была очень к ней расположена. Какую горничную хозяева станут сажать с собой за стол?

– А капитан Обри тоже сидел за столом с хозяевами? – спросил Видаль.

– Конечно.

– На суде он дал недвусмысленные показания в пользу Рейнольдса. Ваш сын говорил что-нибудь об этом? Капитан вообще дружил с хозяином?

– Вы, наверное, удивитесь, – с расстановкой промолвил старик, – но у Филиппа, да и у других матросов, сложилось впечатление, что капитан скорее терпел общество хозяев и их гостей. Да, он всегда был любезен, всегда улыбался, но… Когда они веселились, он норовил под любым предлогом сбежать. То, говорил, яхта может сесть на мель, то надо отдать какие-то приказания, то еще что-то…

Журналист и его помощница обменялись многозначительным взглядом.

– А каким вообще хозяином был Рейнольдс? – спросила мадемуазель Алис. – Как к нему относились люди, хотя бы те же матросы?

– Я знаю, что в Париже у него была скверная репутация, – ответил старик. – Он являлся совершенно безжалостным человеком, настоящим дельцом, и легко уничтожал конкурентов. Но Филипп говорил, что на яхте он видел самого обычного мужчину. И с матросами хозяин был вполне вежлив, и с дворецким, и с горничной. Правда…

– Что? – насторожился Видаль, от которого не укрылось, что Гренье на мгновение замялся.

– За день до гибели жены Рейнольдс поссорился с актрисой, которая была среди его гостей. Забыл, как ее звали.

– Ева Ларжильер, – пробормотала мадемуазель Алис, даже не заглядывая в блокнот.

– Да, да, точно. Утром 24 июля она даже не вышла к завтраку, но потом все же появилась.

– Из-за чего была ссора? – осведомился Видаль.

– Филипп не знал. Один из матросов сказал ему, что сначала мадемуазель Ларжильер поссорилась с хозяйкой. Рейнольдс узнал об этом и попросил гостью оставить его жену в покое.

– И все же, какова причина ссоры? – настаивала секретарша.

– Ну, что может быть причиной разногласий двух знаменитых актрис? Да любая мелочь, я думаю. Но уже днем 24 июля все было в порядке, они шутили и дурачились как ни в чем не бывало.

– А Рейнольдс часто ссорился с женой? – внезапно спросил журналист.

Вот так, сразу, типично репортерским наскоком и поставил вопрос. Не сказал «ссорился ли вообще», а «часто ли ссорился»! Чувствуете разницу?

– Да, супруги ссорились. – Интуитивно мсье Гренье ответил все же на тот вопрос, который было бы более уместно задать в данной ситуации.

– Он ее ревновал? Магнат все же был на четверть века старше актрисы.

– И она была его пятой женой, – хмыкнул старик. – Пора бы ему привыкнуть к женским капризам, как вы думаете?

– То есть он ее не ревновал? – уточнил журналист.

– Конечно ревновал. На яхте находилось несколько молодых мужчин, которые куда больше подходили ей хотя бы по возрасту, чем он сам. Один – художник, другой – актер, третий – кузен хозяина. Причем мадам всем позволяла за собой ухаживать. А еще она однажды при всех сказала, что мой Филипп симпатичный. Просто так сказала, чтобы позлить Рейнольдса, подозреваю.

– Позлить? Считаете, жена нарочно его дразнила?

Прежде чем ответить, Гренье немного помолчал.

– Филипп сказал: она играла. Мадам была такая живая, обаятельная, с огонечком в глазах. И все понимали, что с ее стороны это игра. Сын говорил, мадам всегда была в центре общества, все остальные вращались вокруг нее. Когда хозяйка уходила, гости сразу же начинали кукситься и грызться друг с другом. Им было весело, только когда она была рядом. У них у всех были ужасные лица, когда стало понятно, что мадам умерла. Та актриса, Ева, рыдала не переставая.

– Мы еще рассмотрим этот момент подробнее, – отметил журналист. И задал новый вопрос: – Скажите, ваш сын слышал, как мадемуазель Лантельм ссорилась со своим мужем и как он угрожал ее убить?

– Филипп говорил, что ему известно всего о трех ссорах. Первую даже ссорой не назовешь. Просто мадам была не в духе, когда прибыла на «Любимую», и все время твердила мужу, что терпеть не может воду, что при одном виде моря ей становится дурно и вообще путешествия на яхте не для нее. Супруг ее успокаивал и говорил, что в такую жару находиться в Париже невозможно, на реке им будет легче, а что касается моря, то они вообще его не увидят. В конце концов мадам с ним согласилась, и больше они к данной теме не возвращались.

– А вторая ссора? – продолжал расспросы журналист.

– Вторая случилась из-за того, что мадам не понравились какие-то украшения, которые подарил ей муж. Вы же знаете, Рейнольдс ничего для нее не жалел. У нее были такие бриллианты, такие жемчуга – просто загляденье! – Гренье обернулся к секретарше: – Мы с вами, мадемуазель, будем сто лет работать, а все равно не сможем позволить себе ничего подобного.

– Когда это было? – деловито поинтересовалась мадемуазель Алис. – Я имею в виду вторую ссору.

– Через несколько дней после того, как хозяева и гости прибыли на яхту. Да, именно так.

– То есть тоже в начале путешествия, – заметил Видаль. – И последняя ссора…

– …Произошла вечером двадцать третьего июля. Хозяин вошел к актрисе в каюту, и жена… Словом, она его выставила.

Мадемуазель Алис вздохнула.

– Хотелось бы кое-что уточнить, мсье Гренье. Нам известно, что мадемуазель Лантельм была на полторы головы ниже своего супруга и значительно слабее его. Я уж не говорю о такой мелочи, как то, что, по некоторым свидетельствам, она в то время принимала кокаин. Отсюда и живость, и огоньки в глазах, и все остальное. Но мы сейчас говорим о Жозефе Рейнольдсе, которого многие называли не иначе как колоссом. Во всяком случае, он точно обладал значительной физической силой. Вопрос: каким образом жена могла выставить его из своей каюты? Ваш сын не мог ничего напутать?

– И тем не менее, – терпеливо повторил Гренье, – именно она выставила его из своей каюты. Мой сын слышал только окончание их разговора. Актриса вытолкала мужа на палубу, он обернулся и закричал: «Ты еще об этом пожалеешь!» А она топнула ногой, подбоченилась и выкрикнула: «Импотент!» Прошу прощения, мадемуазель, но именно так она сказала.

Мадемуазель Алис выгнула тонкую бровь, задумчиво поглядела на блокнот и взялась за бокал. Видаль, однако, не смог удержаться от улыбки.

– То есть ваш сын не слышал, чтобы он угрожал ей убийством, – подытожил журналист.

– Мой сын, – с некоторым вызовом заговорил Гренье, – вечером того же 23 июля видел, как ваш колосс Рейнольдс напился и плакал пьяными слезами в компании старика, который тоже гостил на яхте. А тот его утешал и говорил, что Жинетта не в духе и надо просто подождать.

– Жинетта – прозвище мадам?

– Уменьшительное имя от Женевьева. Впрочем, на самом деле она была вовсе не Женевьева и даже не Лантельм. Правда, актриса не любила, когда ее называли по-другому. Однажды Жюли… ну, та горничная… забылась и назвала ее обычным именем, так мадам дала ей пощечину. Филиппу об этом рассказал дворецкий Фонтане, которому пришлось успокаивать горничную.

– Ваш сын не упоминал, может быть, хозяйка ссорилась с кем-нибудь еще, кроме мужа и Евы Ларжильер? – спросил журналист.

– Нет, ничего такого не было. Да и другие матросы ему вроде ничего об этом не говорили.

– Ну что ж, – сказала мадемуазель Алис, глядя на мелко исписанные листки блокнота. – Коротко говоря, на борту находились семь человек команды плюс капитан Обри, двое хозяев, пятеро гостей, дворецкий Фонтане и горничная Жюли, она же костюмерша и давняя знакомая жертвы. Итого семнадцать человек в замкнутом пространстве яхты «Любимая», которая плывет по Рейну. Из-за чего-то мадемуазель Лантельм ссорится с другой актрисой, Евой Ларжильер. О ссоре узнает ее муж и, судя по всему, ставит мадемуазель Ларжильер на место. Это происходит днем 23 июля, а уже вечером сама мадемуазель Лантельм ссорится с мужем. Наутро Ева не выходит к завтраку, но потом все налаживается, пассажиры веселы и довольны, шутят и дурачатся. Включая мадемуазель Ларжильер, которая недавно по неизвестной причине поссорилась с Лантельм, и включая Рейнольдса, которому накануне бросили в лицо самое обидное для мужчины обвинение. Так?

Старик кивнул и сердито сказал:

– Насчет последнего тем не менее правда. Филипп говорил, что хозяйка иногда выпускала когти, как кошка, и могла обидеть человека, но потом умела подольститься, тоже как кошка, и человек обо всем забывал. Сын говорил, что никто не мог держать на нее зла. В ней было столько обаяния, что она могла любого покорить. Один из матросов сказал ему, что перед завтраком в тот последний день хозяйка что-то нашептала хозяину, и он поцеловал ей руку, а потом весь день смотрел на жену влюбленными глазами, как школьник, хотя был уже немолодым человеком.

– Ваш сын говорил, – мадемуазель Алис заглянула в блокнот, – что у него не было даже тени подозрения, что все закончится так скверно. А ему не приходило в голову, что события вечером 24-го могли быть следствием того, что случилось накануне, 23-го числа?

Прежде чем Гренье успел ответить, заговорил мсье Видаль, поясняя вопрос помощницы:

– Сначала хозяйка ссорится с мужем, а наутро они мирятся. Вечером, когда все расходятся, Рейнольдс снова приходит к жене. Та опять пытается его выставить и, возможно, произносит те же обидные слова. В бешенстве мужчина хватает ее в охапку и выбрасывает в окно. Кстати, именно такова была одна из версий драмы – что супруг выбросил актрису в окно, и она утонула. Во всяком случае, сил ему на такие действия вполне хватило бы.

– Знаете, – с какой-то беспомощностью проговорил Гренье, переводя взгляд с журналиста на его помощницу, – я могу только повторить вам то, что слышал от моего сына. А Филипп много раз с подробностями рассказывал мне, как прошел тот последний день на яхте. Но он не видел, чтобы мсье Рейнольдс выбрасывал свою жену в окно, и я… у меня нет права выдумывать за него.

– Хорошо, – кивнула мадемуазель Алис. – Так что же именно видел ваш сын в тот вечер?

Глава 3

Рейн, 24 и 25 июля 1911 года

– После четырех часов дня яхта покинула Эммерих и поплыла дальше, по направлению к Везелю. Между этими городами по реке километров пятьдесят, и все время приходится идти против сильного течения. «Любимая» двигалась медленно, и мсье Обри рассчитывал добраться до Везеля поздно вечером. Было жарко, и пассажиры устроились на корме под тентом. Мадемуазель Лантельм забрала у капитана фуражку, надела ее и вместе с мадемуазель Ларжильер и ее другом-актером устроила целое представление, передразнивая визит таможенников. Филипп говорил, что он в жизни не видел ничего более уморительного.

– А дворецкий, как вы говорили, в это время разносил напитки, – заметил Видаль. – Только шампанское или что-нибудь покрепче?

– Филипп упоминал только шампанское и лимонад, – подумав, ответил Гренье. – Не знаю, может быть, там было что-нибудь еще.

– Продолжайте, – попросила мадемуазель Алис. – Что было дальше?

– После представления хозяева и гости болтали и смеялись. Говорили о театральных постановках, обсуждали отсутствующих знакомых. Но вы сами понимаете: мой сын мало что слышал, так, только обрывки. Кажется, обсуждали новую пьесу, и хозяйка сказала мадемуазель Ларжильер: «Ты, конечно, будешь играть внучку». Подошло время ужина, но в каютах было душно, и пассажиры решили, что будут ужинать на палубе. К тому времени начало свежеть, и хозяйка попросила бросить якорь прямо посреди реки. Мсье Обри был против. Капитан сказал, что их будет сносить течением. Но хозяин заявил, что, раз его жена так хочет, он не собирается ей перечить и другим не советует.

– Яхта ведь могла причалить к берегу, – заметил Видаль. – Разве нет?

Гренье усмехнулся:

– Так ведь берег-то был немецкий. Хозяйка объявила, что она уже видеть не может немцев. Ей не понравилось, что таможенники захотели осмотреть и ее вещи тоже, заглядывали к ней в каюту и прочее. Филипп запомнил ее слова: «И вообще, я хотела бы сейчас быть в Париже, где меня так любят».

– Ваш сын просто бесценный свидетель, мсье, – сказала мадемуазель Алис без тени улыбки. – Итак, яхта стала на якорь. В котором часу это было?

– Около восьми. На палубе накрыли стол, который перенесли из салона, мой сын как раз помогал его переносить. Дворецкий Андре Фонтане ворчал, что уже замаялся бегать туда-сюда и что он не простой слуга, в конце концов. Сами понимаете, высказывал свое недовольство Андре только в присутствии матросов, а при хозяевах сразу же «надевал» на лицо улыбку и кланялся. За столом, как обычно, собралось девять человек: хозяин, хозяйка, капитан Обри, горничная Жюли, мадемуазель Ларжильер и ее спутник – молодой актер, потом кузен хозяина, старик и еще один гость, который художник. Ужин прошел весело, потому что до Филиппа то и дело доносились взрывы смеха. Сын в это время находился на палубе, – пояснил мсье Гренье, – но не рядом с господами.

– Скажите, – вновь заговорил журналист, – за ужином подавали много напитков?

– Ну, шампанское точно было, и вино тоже.

– Пассажиры много пили в тот вечер? Кто-нибудь из них шатался, когда встал из-за стола? Или, может быть, плохо стоял на ногах?

– Да, хозяин пил больше обычного. И еще актер. Тот тоже ни в чем себе не отказывал. Но Филипп говорил, что не назвал бы их пьяными. А дамы пили очень умеренно. Мадемуазель Ларжильер, по-моему, вообще пила только лимонад и воду.

– Что было после ужина? – спросила мадемуазель Алис.

– Все жаловались, что в каютах очень жарко, просто невозможно спать. Старик предложил постелить матрасы прямо на палубе, и гости принялись шутить по этому поводу. Вмешался капитан Обри и сказал, что, по его мнению, скоро будет гроза, так что нет никакой нужды переносить на палубу кровати. Все от него отмахнулись, а хозяйка объявила, что капитан делает все, чтобы испортить им отдых. Однако вскоре и в самом деле стало ясно, что надвигается ливень. Хозяева и гости ушли в салон, а мсье Обри воспользовался этим, чтобы поднять якорь и поплыть дальше. Неожиданно стало совсем темно, и разразилась сильная гроза. Ежеминутно грохотал гром, но все же не мог заглушить звуки музыки, которые доносились из салона. Из-за скверной погоды плыть по бурной реке теперь было попросту опасно, и Обри приказал вторично бросить якорь. Рулевой смог отыскать недалеко от берега какое-то подобие бухты. Впрочем, на ночь яхта все равно должна была остановиться. Гроза немного стихла, но дождь продолжал идти. Капитан ворчал, что, если бы не остановка посреди Рейна из-за каприза мадам, он бы уже сегодня привел яхту в Везель. Наконец он удалился, приказав в случае чего будить его. Было уже за полночь. Примерно тогда же начали расходиться и гости. Первым ушел старик, за ним потянулись и остальные. Пианино сыграло в последний раз и умолкло, а потом было слышно только дождь.

– А что делал в это время ваш сын? – поинтересовался журналист.

– Мой Филипп тоже ушел спать. По правде говоря, в тот день он вымотался и вымок, и ему уже было ни до чего. Он уже засыпал, когда внезапно услышал женский крик. Даже не крик, а вскрик, который донесся до него сквозь шум ливня. Филипп сразу же стряхнул с себя сон. Первая его мысль была: что-то случилось с яхтой, судно тонет. Он натянул на себя одежду и выскочил на палубу. Там были двое: мсье Буайе, кузен хозяина, и художник. Они спросили, слышал ли Филипп что-нибудь, и сын честно ответил, что да. Кузен хозяина фыркнул: мол, наверное, это Ева развлекается со своим любовником. Мсье Буайе имел в виду молодого актера, – на всякий случай пояснил Гренье. – Однако художник, мсье Леопольд, возразил, что крик донесся со стороны носовой части, а не из каюты мадемуазель Ларжильер, которая расположена ближе к корме. Филипп взял фонарь, и втроем мужчины направились на нос, где находились каюты горничной и хозяйки.

– К кому мужчины зашли сначала? – уточнила мадемуазель Алис.

– До каюты горничной было ближе, поэтому к ней первой художник постучал в дверь. Мадемуазель Жюли ответила не сразу. «Может быть, ей просто стало плохо? – подумал вслух мсье Буайе. – А мы тут ломаем себе голову…» Однако горничная вскоре приоткрыла дверь. На мадемуазель Жюли была ночная рубашка и красивый халат, который ей подарила хозяйка. Горничная объяснила, что уже легла, и недовольно спросила, чего ради им вздумалось ее беспокоить.

«Вы кричали? – спросил мсье Леопольд. – Нам послышался женский крик. И матрос, – художник указал на Филиппа, – тоже его слышал». Мадемуазель Жюли изумилась и сказала, что она не кричала. Мужчины переглянулись. «Может быть, с Жинеттой что-то неладно?» – предположил тогда мсье Леопольд. «Об этом, наверное, лучше знать ее мужу, – проворчал кузен хозяина. – Что мы вообще тут делаем, под дождем?» Но мсье Леопольд упрямо направился к каюте мсье Рейнольдса. Буайе и мой сын волей-неволей последовали за ним.

– А сейчас, – попросил журналист, который очень внимательно слушал все, что вспоминал старик Гренье, – я попрошу вас рассказывать как можно более подробно и ничего не опускать. Художник Леопольд Эттингер, Ролан Буайе и ваш сын идут к каюте Жозефа Рейнольдса. Кто постучал в дверь – Эттингер?

– Да. Буайе продолжал ворчать, мол, Жинетта, наверное, уколола себе чем-нибудь палец, а они тут переживают.

– Дверь открылась сразу же? – допытывался Видаль.

– Нет, через пару минут.

– Рейнольдс стоял на пороге? Как именно он выглядел?

– Он был в халате, на ногах – турецкие туфли без задников, – ответил Гренье. – Волосы у него были взъерошены. Ну, обычно, в общем-то, выглядел. А какой бы у вас был вид, если бы вас во втором часу ночи подняли с постели?

– Волосы были сухие или мокрые?

– По правде говоря, Филипп не помнил. К тому же света было не так много, чтобы заметить подобные мелочи.

– Ваш сын видел его каюту? Что-нибудь в ней показалось ему странным, не таким, как обычно?

– Так ведь Рейнольдс их не пустил внутрь, – ответил Гренье. – Просто зевнул, прикрыл рукой рот и спросил, в чем дело. Мсье Леопольд ответил, что им послышался женский крик и они беспокоятся за его супругу.

– На яхте у мужа и жены были отдельные каюты? – уточнил журналист.

– Да. У нее была первая от носа каюта, у него вторая. Ее каюта была поделена на две части – на туалетную комнату и собственно спальню. При входе в ее каюту надо было подняться на три ступеньки.

– Продолжайте, прошу вас. – Мадемуазель Алис не отрывалась от блокнота. – Какова была реакция хозяина, когда Эттингер сообщил ему о крике?

– Мсье Рейнольдс заворчал, мол, какой-то вздор, лично он ничего не слышал. Мсье Буайе предположил, что мадемуазель Лантельм просто стало дурно. Рейнольдс коротко выругался и сказал, что надо просто посмотреть, каюта жены рядом. Он подошел к двери и постучал. Безрезультатно. Хозяин постучал сильнее и крикнул: «Жинетта, открой! Жинетта, с тобой все в порядке? Жинетта, ответь!» Никакого отклика. Рейнольдс потряс дверь, потом наклонился, попытался заглянуть в скважину. «Ничего не видно, изнутри торчит ключ, – сообщил он. – Но почему она не отвечает? Жинетта!» – «Наверное, с ней что-нибудь случилось…» – пробормотал Буайе. Рейнольдс толкнул дверь, та не поддавалась. Он отошел назад, с силой ударил створку плечом, потом еще раз и еще. Дверь распахнулась. Ключ торчал в замке, окно было открыто настежь, и в него хлестал дождь. На спинке одного из стульев висело ее белое шелковое платье, то самое, в котором актриса была за ужином. На ковре возле окна валялась белая туфелька. Рейнольдс изменился в лице, побежал в смежную комнату, крича: «Жинетта! Жинетта!» Однако и в спальне женщины не оказалось. Все остальные протиснулись в туалетную комнату. Мсье Леопольд подбежал к окну, потом направился к спальне, но не стал туда входить. Все совершенно растерялись, и несколько минут были слышны только бессвязные восклицания. Мсье Буайе рухнул на стул и бормотал: «Этого не может быть! Этого не может быть! Она была такая веселая за ужином!»

– Один вопрос: ваш сын точно видел ключ в замке? – перебила рассказчика мадемуазель Алис.

Гренье кивнул:

– Дверь была заперта изнутри, нет никаких сомнений.

– Что ваш сын рассказывал о туалетной комнате? Я имею в виду размеры, обстановку и прочее.

– Комната небольшая, по очертаниям ближе к треугольной форме, – сказал старик, подумав. – У стены стоял большой шкаф, привинченный к полу, в нем мадам хранила одежду. Еще там имелись стол, несколько стульев и, по-моему, кушетка. Пол был покрыт персидским ковром.

– Когда ваш сын вошел вместе с Буайе, Рейнольдсом и Эттингером в каюту мадемуазель Лантельм в ту ночь, что-нибудь привлекло его внимание? – быстро спросил Видаль.

– Если вы о следах борьбы, то их не было, – ответил старик Гренье. – Я имею в виду, что мебель стояла на своих местах, стулья не были опрокинуты, и вообще все выглядело так, словно хозяйка просто куда-то отлучилась.

– А что со столом? – поинтересовалась мадемуазель Алис.

– Стол находился под открытым окном, но он и раньше там стоял. Пахло какими-то нежными духами. Потом горничная сказала, что один из флаконов был открыт и опрокинулся.

– Флакон стоял на столе? – допытывалась секретарша.

– Да. Там же лежали разные коробочки – с пудрой и прочими женскими причудами, накладки для волос, зеркала и прочее.

– Как именно выглядел стол? Большой, маленький, широкий, узкий?

– Красивый столик с резьбой, – подумав, отозвался Гренье. – Но подробностей Филипп не упоминал.

– Жаль, – заметила спутница журналиста. – Потому что как раз стол играет в этой истории заметную роль.

– Серебряная коробка… – вполголоса напомнил журналист.

– Ваш сын видел в каюте открытую серебряную коробку овальной формы, в которой лежали шпильки? – спросила мадемуазель Алис. – Она из двух частей, со съемной крышкой. Верхнюю часть ведь так и не нашли.

– Мы говорили с ним о той коробке, – признался Гренье. – Но Филипп сказал, что не помнит. Может быть, просто не обратил внимания, на столике было много всего. Кроме того, мсье Леопольд что-то оттуда забрал.

Журналист резко выпрямился:

– В каком смысле – забрал?

– Взял что-то со стола, когда подходил к окну, – терпеливо пояснил Гренье. – И сказал несколько слов Буайе, но совсем тихо. Тот что-то ответил вполголоса, мой сын не разобрал. Сам Филипп подошел к столу уже после мсье Леопольда и, конечно, не осмелился что-либо спрашивать.

– Интересно… – уронил Видаль.

– Ваш сын не видел, что именно забрал Леопольд Эттингер? – спросила мадемуазель Алис.

Гренье покачал головой:

– Нет. Но, во всяком случае, явно что-то небольшое, потому что мсье Леопольд сразу же спрятал ту вещь в карман.

– Еще один вопрос, – добавила мадемуазель Алис. – Филипп, случайно, не рассказывал, был ли рядом со столом стул и как именно он располагался?

– Рассказывал, – кивнул Гренье. – Стул, на котором обычно сидела мадам, стоял перед столом боком. – Старик немного помедлил, затем добавил: – Кстати, если вам интересно, когда мсье Леопольд подходил к столу, он развернул стул и поставил его, как тот стоял раньше. Все произошло очень быстро, потому что уже в следующее мгновение мсье Рейнольдс выбежал из спальни жены и стал говорить, заикаясь от волнения, что надо опросить всех – может быть, кто-то видел Жинетту, она наверняка куда-то вышла. Все понимали, что произошло несчастье и ничего уже нельзя изменить, но никто не осмеливался сказать это вслух. Поэтому Буайе побежал будить гостей, а Филиппа послали за капитаном.

– Мы не обсудили еще один вопрос, – вмешался Видаль. – Окно. Правда ли, что яхта «Любимая» была сконструирована таким образом, что окна находились достаточно высоко?

– Да, – ответил Гренье. – В туалетной комнате хозяйки пол, как вы помните, был выше на три ступени, но все равно окно находилось не низко, тем более что и сама хозяйка была невысокого роста.

– Иными словами, – подытожил журналист, – она никак не могла выпасть в окно сама. А ведь выдвигалась версия, что актриса захотела подышать свежим воздухом, поэтому открыла окно, взобралась на туалетный столик и села на окно спиной к реке. Только вот авторы сей замечательной версии забыли главное – речь идет о ненастной ночи, когда лил дождь. Вы можете себе представить человека, который во время ночного ливня станет распахивать окна и высовываться наружу?

Гренье развел руками со словами:

– В этой истории вообще много странного, мсье. А я могу рассказать вам только то, что говорил мой сын. Боюсь, знал он не так уж много.

– Кстати об окне, – вмешалась мадемуазель Алис. – Ваш сын ведь видел его вблизи. Были ли на нем какие-то следы, к примеру, царапины на раме, или трещины на стекле, или…

– Я понял, – кивнул старик. – И мы с Филиппом тоже это обсуждали. Но окно было таким же, как и всегда.

– Однако в прессу все же просочились сведения о разбитом стекле в каюте мадемуазель Лантельм, – хмуро заметил Видаль. – У вас есть объяснение по данному поводу?

– Речь шла о другом окне, в спальне, – ответил Гренье. – Там действительно треснуло одно стекло – сразу после того, как покинули Амстердам. По словам хозяйки, в стекло ударилась какая-то шальная птица. Но оно не разбилось, там была небольшая трещина, вот и все.

– Давайте снова вернемся к событиям роковой ночи, – попросила мадемуазель Алис. – Ваш сын пошел за капитаном Обри… Что было дальше?

– Капитан встал с постели, выслушал Филиппа и отправился поднимать остальных матросов. Один из них должен был ночью оставаться на палубе, но на месте его не оказалось. Он сначала говорил, что просто отлучился на минуту, но в конце концов признался, что промок до костей и спрятался от дождя в кубрик. По этой причине он не мог сказать капитану ничего вразумительного. Замечу: будь он на своем посту, не исключено, что тревогу удалось бы поднять раньше, и, может быть, мадемуазель Лантельм сумели бы спасти. Капитан Обри очень рассердился. Напустился было на матроса, но внезапно умолк и буркнул: «Впрочем, может быть, и хорошо, что тебя там не было». Его фразу Филипп слышал собственными ушами.

– Как по-вашему, что капитан имел в виду? – спросил журналист.

– Филипп понял его слова в одном смысле – в тот момент капитан не верил, что хозяйка могла случайно выпасть из окна. Если бы матрос находился на своем месте, то мог бы увидеть слишком многое, и неизвестно, чем бы это для него обернулось. Тем временем Буайе поднял остальных гостей и сообщил им, что с хозяйкой случилось несчастье. Он сам, мсье Леопольд, дворецкий Фонтане, горничная Жюли, мадемуазель Ларжильер, ее актер и старый мсье – Филипп не помнил его фамилии – собрались в салоне. Через какое-то время туда пришел и Рейнольдс, но никто не мог сообщить ему ничего утешительного. Никто, конечно, не видел мадемуазель Лантельм после того, как та поздно вечером ушла к себе. Старик сказал, что она не умела плавать и, если выпала в окно, наверняка уже утонула. Может быть, он был прав, но ему не следовало так говорить о хозяйке, которую все видели живой и здоровой еще каких-то пару часов назад. Рейнольдс чуть не набросился на старика с кулаками, его оттащили. Потом пришел капитан, и хозяин стал требовать, чтобы Обри сразу же отправился на поиски его жены. Ему пытались возражать, что стоит ночь, в воде ничего не видно, но магнат стоял на своем. Мсье Буайе пытался его уговорить, но тут Рейнольдс сломался окончательно, с ним случилась настоящая истерика. Он кричал, мол, как они не понимают, Жинетта, может быть, еще жива, говорил тысячи безумных вещей, вроде он все знает о них, а потом потерял сознание.

– Что значит – «он все знает о них»? – подняла брови мадемуазель Алис.

– Это Филиппу рассказывал дворецкий, сам Филипп не слышал слов хозяина, – пояснил старик Гренье. – В общем, Рейнольдс разошелся, кричал, что все его гости – прихлебаи и паразиты, обозвал мадемуазель Ларжильер старой шлюхой… простите, мадемуазель Алис… ее любовника обругал последними словами, так что тот не знал, куда деваться, наорал на кузена… Когда Рейнольдс потерял сознание, его отнесли в каюту. Жюли принесла нюхательную соль, и вместе с Фонтане они привели хозяина в себя. Тот, едва открыл глаза, спросил, нашел ли Обри его жену. Да, да, сказал не «тело жены», а именно «жену». Волей-неволей капитану пришлось подчиниться. Всю ночь «Любимая» бороздила Рейн, матросы с фонарями всматривались в воду, но тела нигде не было. Никто на яхте не спал. Один раз матросу показалось, что он видит в воде женщину, но это оказалась старая коряга. Люди устали и измучились от дождя и вынужденного бодрствования. Дождь прекратился только под утро. Рейнольдсу дали успокоительное, и он наконец смог забыться сном. Остальные стали совещаться, что делать дальше. Художник с немецкой фамилией сказал, что необходимо заявить властям о случившемся, иначе у них могут быть неприятности. Горничная подала мысль вызвать из Парижа личного доктора хозяина, потому что мсье Рейнольдс совсем плох. Буайе велел капитану пристать к берегу у первого же населенного пункта, чтобы художник и в самом деле отправил врачу телеграмму. «А мать? – внезапно спросил старик. – Вы забыли о несчастной матери нашей Жинетты. Кто сообщит ей?» Все переглядывались, пряча глаза. «Хорошо, – сказал мсье Леопольд, – я отправлю телеграмму ей тоже».

«Вы сошли с ума? – закричала мадемуазель Ларжильер. – И что вы напишете? «Сожалеем, ваша дочь умерла, упав в воду»? Вот так, без подготовки?» – «Вы правы, – кивнул Буайе. – Так нельзя. Леопольд, дайте телеграмму… не знаю, что Жинетта больна, что ей плохо. Придумайте что-нибудь!» Яхта пристала к берегу у небольшой деревни под названием Мариенбаум, и мсье Леопольд пошел отправлять телеграммы. Он настаивал на срочной отправке и вручении, и ему пришлось оплатить обе телеграммы по тройному тарифу. Когда художник вернулся на яхту, капитан принял решение возвращаться в Эммерих и там заявить о случившемся в полицию.

– Почему в Эммерих, а не в Везель, например? – спросил Видаль.

– В Эммерих было проще плыть – по течению, – пояснил Гренье. – Кроме того, капитан сказал, что тело в любом случае отнесет ближе к Эммериху. Яхта набрала ход и через несколько часов вернулась в уже знакомый порт. Посредником опять выбрали мсье Леопольда, потому что он говорил по-немецки. Мсье Рейнольдс настоял на том, что пойдет с ним. А еще велел распространить везде информацию, что даст тысячу марок тому, кто поможет обнаружить тело его жены. На яхте все были угнетены. Никто больше не осмеливался касаться пианино, а тем более шутить. Мадемуазель Ларжильер плакала навзрыд, горничная ее успокаивала. Хозяин после визита в полицию не выходил из своей каюты. Кое-кто из гостей стал втихомолку говорить о том, что достаточно уже путешествий и пора вернуться в Париж. Филипп слышал, как художник, мсье Леопольд, сказал: «Кто бы мог подумать, что все так кончится».

Глава 4

Шпилька

– А тем временем, – сказал Видаль, – в Париже стало известно о телеграмме, посланной на Брюссельскую улицу доктору Морнану, личному врачу семьи Рейнольдс. Но даже журналисты отказывались поверить в то, что самая красивая, самая обаятельная актриса Парижа, которой прочили блестящее будущее, могла так нелепо, так трагически погибнуть. И вечерние газеты хоть и вышли с крупными заголовками на первой странице, но выражались осторожно: «По непроверенным данным, мадемуазель Лантельм стала жертвой несчастного случая». После чего новость, обросшую самыми фантастическими слухами, передали телеграфные агентства всего мира. Знаменитая актриса Лантельм утонула, купаясь в Рейне… Нет, женщина была на лодке вместе с супругом, лодка перевернулась, актриса утонула, муж едва не погиб, пытаясь ее спасти… Неправда, возражали третьи, тонула не лодка, а сама яхта… В общем, закрутилась карусель.

– Насколько мы знаем, Рейнольдс в категорической форме запретил пускать на яхту своих бывших коллег – журналистов, – взяла слово мадемуазель Алис. – Но как минимум одному из них, репортеру немецкого издания, удалось обойти запрет.

Гренье насупился.

– Это не мой сын пустил его, – проворчал хозяин кафе.

– А кто?

– Жан Буске, другой матрос. Журналист пообещал вести себя тихо и дал ему денег. Ну, Буске и провел его прямо в каюту мадам. Получилось скверно, потому что хозяин услышал шаги за стеной и стал кричать, что там ходит мадам. Еле его успокоили. Мадемуазель Ларжильер поняла, что на яхте посторонний, и пошла выяснять, в чем дело. Она бы точно выцарапала Буске глаза, но Жан малый ушлый – спрятал репортера в шкаф, а сам стал у дверей и заявил, что просто охраняет каюту, чтобы никто туда не пролез. Репортер ему очень хорошие деньги дал, – прибавил Гренье.

– Именно этот репортер позже написал, что окно в каюте находилось высоко и само по себе узковато для того, чтобы в него можно было просто выпасть, – напомнила секретарша. – И сделал вывод, что тут вовсе не несчастный случай, а самоубийство. Однако все, кто знал погибшую, решительно отрицали, что она могла покончить с собой. У нее был муж-миллионер, имевший большое влияние в театральных кругах, на сцене она играла первые роли, ее лицо было на обложках журналов, об украшениях актрисы ходили легенды. Наконец, все свидетели говорили, что накануне своей гибели мадам была весела, как никогда. Таким образом, если самоубийство исключалось, а в несчастный случай как-то не очень верилось, оставалась только одна версия случившегося: убийство.

– Поэтому немецкие власти решили провести следствие, – кивнул Гренье. – 26 июля на яхту явились трое: следователь, его помощник, который вел протокол, и фотограф. Они объяснили, что в их обязанности входит установить, что же именно произошло на борту «Любимой». Филипп мне потом говорил, что полицейские находились там вовсе не для проформы. Следователь тщательно осмотрел место происшествия, фотограф сделал снимки, а потом следователь с помощником несколько часов подряд допрашивали всех присутствующих. Следователь сразу же сказал, что Рейн нечасто отдает то, чем завладел, так что есть вероятность, что тело не найдут. Мадемуазель Ларжильер попросила не говорить этого Рейнольдсу, потому что тот не желал возвращаться домой без тела жены. В ответ следователь спокойно сказал, что пока расследование не будет закончено, никто вообще не имеет права покидать пределы Германии. Его слова очень не понравились мсье Буайе и актеру, которые спали и видели, как бы поскорее убраться с «Любимой». Вечером, допросив всех, следователь и его сопровождавшие удалились, а мсье Леопольд отправился на вокзал – встречать доктора Морнана, который как раз должен был приехать. Кроме того, хозяин поручил ему отправить несколько телеграмм.

– Ну да, высокопоставленным лицам, – заметил журналист с иронией в голосе. – Тем самым, кто и помог, по слухам, замять дело.

– Филиппу было неизвестно, кому именно мсье Леопольд отправлял телеграммы, – спокойно проговорил старик Гренье. – Через пару часов художник вернулся и привез с собой доктора, который долго добирался до Эммериха и был крайне раздражен, что его оторвали от семьи. Доктор ушел к Рейнольдсу и о чем-то долго с ним разговаривал. А утром на «Любимую» снова явился следователь, который принес с собой телеграмму. В ней сообщалось, что тело мадемуазель Лантельм было найдено возле какой-то деревни с труднопроизносимым немецким названием.

– Обермёрмтер, которая расположена недалеко от городка Рес, – вставила секретарша. – Деревня находится между Везелем и Эммерихом. Тело обнаружили вечером 26 июля, а следователь известил Рейнольдса 27-го числа. Что было дальше?

– Хозяин настаивал на том, чтобы немедленно отправиться за телом жены, – объяснил Гренье. – Следователь сказал, что не возражает, но ему также необходимо видеть тело, так что он поплывет вместе с Рейнольдсом. Полицейский послал записку местному доктору, который тоже прибыл на яхту, и тогда «Любимая» поплыла к Обер… ну, вы меня поняли. Все жители деревни ждали их на берегу, забросив дела. Там ведь живут простые рыбаки, совсем ничего не происходит, а тут вдруг такое… Ну и, само собой, тот, кто нашел тело, уже мечтал, как распорядится своей тысячей марок.

– Кто это был? – спросил Видаль.

– Молодой рыбак, совсем мальчишка. Забрасывал сети, ну и… вытащил. Доктор Морнан просил Рейнольдса остаться в каюте, но тот не послушался и настоял на том, чтобы сойти на берег. Тело лежало на песке, прикрытое куском рогожи, из-под которой были видны только рассыпавшиеся темные волосы и край белого пеньюара, в котором бедная мадемуазель Лантельм упала в воду. Неподалеку стояли два жандарма. Кто-то – мэр деревни, кажется, – на скверном французском стал говорить слова сочувствия, но Рейнольдс не стал его слушать. Опередив всех, он подошел к телу, наклонился, поднял рогожу и расплакался. Доктор помог ему подняться и отвел в сторону. Следователь спросил, подтверждает ли Рейнольдс, что это его жена. Тот выкрикнул: «Да, черт побери!» Морнан и немецкий доктор осмотрели тело на месте, потом к ним подошел следователь. Филипп слышал, как он произнес слово «вскрытие». Но Рейнольдс тоже услышал его и вскинулся, что не желает, чтобы его жену резали, как лягушку. Вмешался капитан Обри и предложил прежде всего перенести тело на яхту, а затем уже спокойно все обсудить. Кто-то из местных сбегал за носилками, другие нарвали цветов. Тело положили на носилки, а сверху усыпали цветами. Несли носилки мой Филипп и другой матрос, Шавийар. Филипп шел сзади и потом вспоминал, как рука утопленницы то и дело свешивалась с носилок, а Рейнольдс подбегал и поправлял ее.

– У меня вопрос, может быть, не относящийся к делу, но тем не менее… – перебил рассказчика Видаль. – Как насчет обещанной тысячи марок? Рейнольдс заплатил тому рыбаку?

– Заплатил, все честь по чести. Тело мадемуазель Лантельм принесли в ее спальню и положили на кровать. Пришли женщины, которые не сходили на берег, мсье Буайе, актер и старик, которые тоже оставались на яхте. У всех глаза были на мокром месте. Следователь попросил их выйти, а сам стал разговаривать с докторами. Тем временем яхта снялась с якоря и поплыла обратно в Эммерих.

– И в тот же день, – уронил Видаль, – следствие было прекращено. Никого на яхте не насторожила такая поспешность?

Старик вздохнул.

– Не думаю, что пассажиры задавались такими вопросами, мсье, – сказал он. – Мсье Буайе и актер сразу же собрались и на скором поезде уехали обратно в Париж. Мадемуазель Ларжильер задержалась, потому что помогала горничной и дворецкому привести тело в порядок и уложить в гроб. Чтобы перевезти бедную мадемуазель Лантельм во Францию, пришлось выполнить множество формальностей, и тут Рейнольдсу помог мсье Леопольд, который говорил по-немецки. Он объяснялся с властями. В Эммерихе отслужили мессу, на которой присутствовали и члены экипажа. Наконец гроб погрузили в вагон, но с железной дорогой тоже возникли сложности – по пути пришлось менять поезд.

Мадемуазель Алис перелистала страницы блокнота.

– Верно, тело прибыло в Париж вечером 29-го числа на поезде номер 124 из Льежа, в опломбированном вагоне. С вокзала гроб переправили в морг Обервийе. Похороны состоялись на Пер-Лашез в последний день июля. Приглашены были только самые близкие друзья, гости с яхты и люди из мира театра. Однако прежде Рейнольдсу, который всячески избегал контактов с прессой, пришлось-таки представить публике свою версию происшедшего. И он это сделал – через посредничество все того же доктора Морнана.

– Не торопите события, Алис, – остановил помощницу Видаль с улыбкой. – Официальных версий было несколько, и исходили они от разных лиц.

Журналист развалился на стуле, губы его иронически кривились. Судя по всему, он уже знал, как именно разовьет этот «вкусный» момент в одной из своих острых, безжалостных статей.

– Итак, версия первая. Исходит от некоего гостя с яхты, желавшего остаться анонимным. Но для нас, журналистов, анонимности не существует. Автор версии – драматург-неудачник Анри Невер, тот самый «старик», чью фамилию ваш сын даже не запомнил. И такая забывчивость неспроста – пьесы Невера давно никому не нужны, кроме их автора. В 1911 году Невер ужом вился вокруг могущественного Рейнольдса, льстил ему и всячески подлизывался, рассчитывая на его влияние в театре. Версия Невера безыскусна и бездарна, как и его комедии. В ней упоминается стоянка в Эммерихе из-за таможни, веселый вечер с шампанским, а затем происходит вот что: гости расходятся, мадемуазель Лантельм отправляется к себе, через пять минут все слышат ее крик, прибегают – а она исчезла. Почему же, спросите вы? Найдите-ка мне точные слова этого подхалима, мадемуазель Алис!

– «Судя по состоянию каюты, – процитировала секретарша, глядя в блокнот, – мадемуазель Лантельм занималась своим туалетом, и внезапно ей стало плохо. Она наклонилась к окну, яхту подбросило на волнах, и прекрасная актриса выпала в окно, найдя смерть в волнах».

– Да, – ехидно усмехаясь, продолжил Видаль, – вот так просто, дамы и господа! Но мой коллега из «Берлинер Тагерблатт» вдребезги разбивает версию Невера, потому что он умудрился проникнуть на «Любимую» и даже в каюту, где все случилось. И что же он увидел? Что окно высоко и недостаточно широко для того, чтобы вывалиться из него из-за головокружения или по причине обморока. Даже самым отъявленным тугодумам становится ясно, что версия мсье Невера никуда не годится. И тут-то появляется милейший доктор Морнан, друг Рейнольдса. Он осматривал тело, видел место происшествия и, как утверждает, знает, как все было. Он нашел решение! Мадемуазель Лантельм было жарко и душно. Она открыла окно, но этого ей показалось мало. Актриса забралась на столик и села на окно спиной к реке, после чего принялась распускать волосы. В одной руке у нее была крышечка от коробки со шпильками – той самой серебряной овальной коробки, о которой мы говорили. Другой она вытаскивала из прически шпильки и складывала их в крышечку. Тут яхту тряхнуло – или, может быть, мадемуазель стало дурно, – так или иначе, актриса упала за борт, и все сразу было для нее кончено, потому что она не умела плавать. Отличная версия? Отличная! Только вот снаружи шел дождь, о котором милейший доктор понятия не имел, потому что самого его в момент происшествия на яхте не было. Вопрос: зачем молодой красивой женщине в дождь высовываться за окно, да еще заниматься при этом своей прической? Вы в это верите? Лично я – нет!

– Но ведь когда нашли ее тело, – тихо заметил мсье Гренье, – у нее в руке и в самом деле была шпилька.

– Что? – изумился Видаль.

– В руке утопленницы была зажата шпилька, – повторил старик. – Я же говорил вам: ее рука постоянно свешивалась с носилок, когда Филипп их нес. Он заметил, что в кулаке что-то есть, и сказал доктору Морнану. Доктор ответил, что и он, и следователь тоже обратили на это внимание. Потом Жюли сказала Филиппу, что в руке бедной мадемуазель была шпилька. Она действительно занималась своей прической.

– Ваш сын видел шпильку своими глазами? – быстро спросила мадемуазель Алис. – Или Жюли видела, как шпильку обнаружили?

– Нет. Ей сказал доктор.

– Морнан? Конечно, ведь он придумал эту версию, – фыркнул журналист.

– Нет, не Морнан. Немецкий доктор.

Судя по выражению лица Видаля, журналист был озадачен.

– Хм… Ну, если так… – Он пожал плечами. – Но снаружи шел дождь! Какая еще прическа в такую погоду?

– А если она чувствовала, что много выпила, и хотела прийти в себя под дождем? – подала голос мадемуазель Алис. – К тому же не забывайте о кокаине. Кто знает, что могло взбрести ей в голову!

– Мадемуазель Алис, мадемуазель Алис… – проворчал Видаль, хмурясь. – С вашего разрешения, мы не будем торопиться с выводами. Лично мне, простите, вся эта история представляется сплошной инсценировкой. Куда проще принять вариант, что Рейнольдс напился и стал приставать к жене, а когда та захотела снова его выставить, случайно убил ее. Она была хрупкая, он силач, достаточно одного толчка, удара виском об острый угол мебели, к примеру, – и все! Поняв, что он наделал, Рейнольдс вмиг протрезвел и выбросил труп в окно. Оставлять тело на месте преступления было нельзя, потому что в этом случае убийство становилось совершенно очевидным, и ни на какой несчастный случай списать его было бы невозможно. Убийце повезло, что нерадивый матрос покинул свой пост, иначе в деле появился бы свидетель, который мог его изобличить. Вспомните слова капитана Обри! Само собой, убийца вернул на место сдвинутую мебель, уничтожил все следы ссоры, повернул боком стул – якобы жена со стула забралась на стол, а затем села на окно и выпала оттуда. Для пущей верности он запер дверь каюты изнутри, а сам вылез в то же открытое окно и по планширу перебрался к себе в соседнюю каюту.

– Ночью, при сильной качке? – вскинула брови мадемуазель Алис. – И не сорвался в воду, не поранился? Да еще исхитрился все провернуть за столь короткое время? Ведь двое припозднившихся гостей слышали крик мадемуазель Лантельм. Допустим, несколько минут они топтались на месте и обсуждали, что им делать; потом к ним присоединился Филипп Гренье – еще пара минут; мужчины идут к Жюли Прео, стучат, ждут, пока та откроет, – накинем три минуты, максимум пять; и вот они уже у двери Рейнольдса. Десять минут на все про все – на то, чтобы избавиться от тела, чтобы уничтожить следы, запереть дверь и вернуться к себе по планширу, причем в качку?!

– Он не сразу открыл дверь, – настаивал Видаль. – И не пустил их в свою каюту – возможно, чтобы они не увидели мокрую одежду или другие улики. Все верно, он сильно рисковал, но мог и успеть. Мог!

Секретарша обернулась к Гренье.

– Вы упоминали, что на полу в туалетной комнате был ковер. Скажите, Филипп не заметил на нем никаких пятен?

– Мой сын ничего такого не говорил.

– А на мебели?

– Нет, мадемуазель, Филипп не упоминал.

– Он видел тело после того, как его выловили из реки? Заметил какие-нибудь следы – царапины, порезы, синяки?

Гренье вздохнул.

– Филипп сказал, – промолвил он наконец, – она походила на ангела.

– После почти двух суток в воде? – недоверчиво спросил журналист. – Простите, но так не бывает.

– И тем не менее так было. Даже простые рыбаки, глядя на нее, не могли сдержать слез. Им всем было ее очень жаль.

– Да, теперь, когда актриса больше не могла носить свои знаменитые украшения, ее можно было пожалеть, – недобро усмехнулся журналист. – Те самые украшения, которые, как говорили, муж распорядился похоронить вместе с ней. Называли совершенно безумные суммы – колье то ли за 250 тысяч франков, то ли за 400 тысяч, и это не считая колец и браслетов. Надо напоминать, что было дальше? Не прошло и полгода со дня похорон, как неизвестные воры забрались в ее склеп. По чистой случайности они не сумели завладеть драгоценностями, которые полиция позже вернула семье. Причем тогда же выяснилось, что на самом деле похороненные с покойной украшения стоили куда меньше. Но в 1916 году воры снова попытались ограбить несчастную, и все повторилось, с той только разницей, что теперь вообще красть было нечего. По-моему, – добавил Видаль со злостью, – эта неприглядная история прекрасно иллюстрирует, чего стоят люди со своей жалостью, да и всеми остальными чувствами.

– Ах, Пьер, Пьер… – вздохнула мадемуазель Алис. – Не стоит определять облик всего человеческого рода по худшим его представителям. – Секретарша повернулась к Гренье. – У вас прекрасное вино. У кого вы его заказываете?

Старик расцвел и рассказал, кто поставляет ему вина, а кто – мясо и яйца. Мадемуазель Алис улыбалась и поддакивала.

– По всему чувствуется рука заботливых хозяев, – объявила она, осматриваясь. – Скажите, вы давно владеете этим кафе?

– Лет сорок, если не больше, – ответил Гренье с простодушной гордостью. – Хотя раньше было проще со всем управляться. Сами знаете, какие сейчас времена: профсоюзы, забастовки, работать никто не хочет, все хотят только деньги получать… – Хозяин заведения уныло покачал головой. – И что из всего этого выйдет?

Однако мадемуазель Алис выразила надежду, что хоть что-нибудь, да выйдет непременно, и завела со стариком разговор об остальных его детях. Она была так мила и так неподдельно внимательна, что Гренье и сам не заметил, как выболтал ей все про дрязги в семье старшей дочери и про нелады с женой у другого сына, Антуана. Больше всего старик был привязан к внуку Клоду, который, как и он, родился влюбленным в море и обожал пускать по воде кораблики. Пока еще мальчик совсем маленький, но вырастет – и там будет видно, что из него получится.

Наконец мадемуазель Алис закрыла блокнот, в котором уже давно не делала никаких заметок, и поднялась. Следом за ней встал и мсье Видаль, явно скучавший на протяжении этой части беседы.

– Кажется, мы должны вам за вино… – обронила старая дама.

Гренье немедленно замахал руками и плату взять не пожелал. По его словам, ему было приятно лишний раз поговорить о своем сыне.

– Хорошо, – кивнула мадемуазель Алис. – На всякий случай, если вдруг вы вспомните что-нибудь еще, о чем мы вас не спросили или что просто покажется вам важным, вы всегда можете позвонить вот по этому телефону… – Секретарша положила на столик визитную карточку с адресом и номером. – Спасибо за то, что согласились уделить нам время, мсье.

Она улыбнулась Гренье, поправила шляпку, поудобнее перехватила сумочку и вышла вслед за журналистом, который придержал перед ней дверь.

Сидевший за соседним столом бывший русский помещик – тот самый, который мечтал о фуа-гра, – внимательно посмотрел ей вслед.

– Да, Андрей, француженки есть француженки, – назидательно заметил его сосед. – Сколько бы лет им ни было, а выглядят всегда на зависть нашим.

– Мне кажется, я знаю эту даму… – пробормотал помещик. – Да, определенно где-то ее видел… Только вот где?

Он поломал себе голову еще полторы минуты, после чего махнул рукой и стал изучать в газете объявления о рабочих местах.

Глава 5

Таинственная мадемуазель Алис

– Должен вам признаться, – сказал Пьер Видаль, – вы меня удивляете.

– Чем именно? – осведомилась мадемуазель Алис, доброжелательно глядя на него из-под очков.

– Я бы не смог так спокойно, и даже приветливо улыбаясь, слушать бесконечные истории о детях и внуках и о том, как они когда-то что-то не поделили, – напрямик заявил журналист. – И вообще, какая разница, где занудный старик, хозяин кафе, покупает кофе и яйца? Или вы думаете, он мог что-то от нас скрыть, а потом придет и расскажет об этом, раз уж вы так терпеливо слушали его рассказ о болячках жены?

– По-моему, Пьер, вы так ничего и не поняли, – хладнокровно ответила секретарша. – Уверяю вас, я разговорила старика вовсе не для собственного удовольствия.

– Но…

– Подумайте сами, и вы все поймете. Вы же журналист, в конце концов!

– Должен признаться, – проговорил Видаль после минутного молчания, – не вижу никакой связи между родичами мсье Гренье и нашим расследованием.

– Ну, дорогой мой, – пожала плечами мадемуазель Алис, – это же очевидно! Яхта «Любимая», на борту семнадцать человек, среди них одна жертва и один убийца. Допустим, что и в самом деле именно Жозеф Рейнольдс, по пьяни, как утверждают одни, или в приступе ярости, как говорят другие, убил свою жену. И что, никто ничего не заметил? А ведь их расспрашивали не только следователи и репортеры, нет – их всех вызывали на суд по делу о клевете, когда одна из газет все-таки отважилась открыто обвинить Рейнольдса в убийстве. Пятнадцать свидетелей, и все согласились помалкивать из почтения и дружбы? Вы меня разочаровываете!

– Вот оно что… – протянул Видаль. – Вы думаете, магнат заткнул им рот деньгами?

– Так и должно было случиться, если он убийца. Но что мы видим? Капитан Раймон Обри, члены экипажа Буске, Шавийар, Делафосс, Корто, Тенар, Жерфо, Гренье – кто-нибудь из них ни с того ни с сего разбогател, получил неожиданное наследство, выиграл миллион в лотерею? Делафосс, Шавийар и Гренье погибли на войне, но отец Гренье владеет тем же кафе, что и сорок лет назад. Он рассказывал мне о своих детях и внуках, и никакого процветания я не заметила – а ведь его сын Филипп, по сути, был одним из ключевых свидетелей. У Буске мы уже побывали – помните, в какой нищете он живет со своей семьей? Это озлобленный, измученный невзгодами человек. Он недавно потерял работу и говорить с нами согласился лишь после того, как я предложила ему денег. Причем даже не обмолвился о том, что сам же и впустил на яхту немецкого репортера. Зато Буске все знает, все видел, на все у него готов ответ. По его версии, Рейнольдс – обыкновенный мерзавец с деньгами, а его жена – красавица, но законченная кокаинистка, которая крутила романы со всеми подряд. Само собой, Буске слышал, как Рейнольдс кричал своей жене – чуть ли не при всех, – что непременно ее прикончит. Якобы он даже слышал, как Ролан Буайе открытым текстом обвинил своего кузена в убийстве жены. Потом мы побывали у вдовы Делафосса, выясняли, не рассказывал ли ей муж чего-нибудь о происшествии, очевидцем которого был. Но у той своих забот полно, а из рассказов супруга женщина только помнит, как тот говорил, что в той истории все непонятно, но раз Рейнольдс так торопился замять дело, значит, он точно виновен. Еще один свидетель, Корто, которого мы разыскали в Гавре, в ту ночь так устал, что проспал все случившееся, о чем нам честно и сообщил. Заметьте, все эти люди как жили, так и живут, и никаких неожиданных денег – платы за молчание – в их прошлом не наблюдается.

– Но мы только начали наше расследование, – напомнил Видаль. – И, если уж говорить откровенно, вряд ли простые матросы могли многое знать. Вот гости Рейнольдса – да. И еще прислуга. Потому что все они жили рядом.

– Прекрасно, – сказала мадемуазель Алис. – У нас есть дворецкий Андре Фонтане, затем горничная Жюли Прео, драматург Анри Невер, бывшая актриса Ева Ларжильер, ее бывший любовник Шарль Морис, ныне первая звезда театра. Кто еще? Ах да, кузен Рейнольдса Ролан Буайе и художник Леопольд Эттингер. И если уж мы ищем внезапно разбогатевших, то Еву Ларжильер надо отбросить сразу, потому что в ее случае имело место совершенно обратное. Что, кстати сказать, довольно-таки подозрительно, учитывая все обстоятельства. Между прочим, вы обещали мне навести справки и узнать, где она сейчас находится.

– Вы ее подозреваете? – с любопытством спросил журналист. – Из-за той ссоры? Думаете, актриса могла убить мадемуазель Лантельм?

– Подозрения – вздор, – заявила поразительная секретарша. – Мне нужны факты. Мы опросили двух свидетелей и двух, скажем так, квазисвидетелей, и пока единственным, чьи показания выглядят более-менее убедительно, является Филипп Гренье, чьи впечатления стали нам известны при посредничестве его отца. Далее надо опросить двух оставшихся в живых матросов и родственников погибшего Шавийара, а заодно навести справки об их благосостоянии за последние десять лет. Затем пойдут дворецкий, горничная, капитан и остальные, все, кого удастся разыскать. Не забудем также доктора Морнана, который озвучил версию о причесывании под дождем. И еще, наверное, придется съездить за Рейн, в Эммерих. – Мадемуазель Алис нахмурилась. – В Германии сейчас неспокойно, но работа есть работа. Крайне любопытно будет выяснить, что же добросовестные немецкие чиновники думали обо всем происшедшем на яхте. Поскольку это дело, если говорить начистоту, давным-давно предано забвению, а главный подозреваемый, Рейнольдс, скончался еще до войны, в 1914-м, то… может быть и так, что мы узнаем истину не от свидетелей, а от следствия.

– Вы действительно настолько хотите выяснить, что на самом деле случилось в ту ночь? – спросил журналист недоверчиво.

– Друг мой, факты есть факты: если пять свидетелей из десяти независимо друг от друга заявят мне, что мадемуазель Лантельм любила сидеть на подоконнике или что она обожала дождь, и приведут убедительные доказательства своих слов, мне придется смириться. Пока у нас есть только каюта, запертая изнутри, и пропавшая из той каюты женщина. – Мадемуазель Алис помолчала и покачала головой: – Я одного не понимаю, к чему такие сложности?

– Что вы имеете в виду? – спросил журналист, который слушал свою спутницу со все возрастающим любопытством.

– Я имею в виду неправдоподобное падение из окна, для падения из оного не приспособленного, – сухо пояснила секретарша. – Что стоило Рейнольдсу, если он действительно прикончил жену, сказать, что та вышла на палубу и ее просто смыло за борт волной? Или она случайно упала за борт, к примеру.

– А зачем ей было выходить на палубу?

– Господи боже мой! Да забыла что-нибудь в шезлонге и пошла искать, в темноте оступилась… И так далее. Почему запертая изнутри каюта? Почему окно?

– Потому что запертая изнутри каюта подтверждала непричастность мужа.

– При открытом окне и возможности перебраться в его каюту по планширу? Додуматься до этого – дело нескольких секунд.

– Вряд ли он был в состоянии трезво соображать, когда убил ее, – заметил Видаль. – Мы ведь исходим из того, что убийство было все-таки не случайным. Даже злейшие враги Рейнольдса никогда не утверждали, что магнат убил жену намеренно.

– Да, они всего лишь намекали, что на борту имела место некая оргия, во время которой мадемуазель Лантельм скончалась, – хмыкнула секретарша, и ее глаза сверкнули золотом. – И все равно, падение за борт выглядит куда правдоподобнее. Тем более во время сильной качки, в грозу, да еще ночью.

– Но все видели, как хозяйка прошла к себе в каюту, – настаивал журналист. – Крик донесся тоже из ее каюты, судя по тому, что рассказал Гренье. У Рейнольдса просто не хватило духу разыграть представление и объявить людям, что его жена куда-то вышла и ее смыло за борт. Поэтому он любой ценой защищал версию о непроизвольном падении из окна. Сначала о нем говорил Невер, упоминая об обмороке, затем, когда стало ясно, что обморок не «сработает», потому что надо взобраться на окно, чтобы выпасть из него, подключили доктора Морнана.

– Видите, у нас все не сходится, – усмехнулась секретарша. – Помните, что сказал отец Филиппа? Возле стола находился стул, причем стоял боком. Так часто делают, когда хотят встать на него, а тем более перебраться со стула на стол, скажем, – иначе спинка будет мешать. По вашей версии, это была инсценировка, и свидетели ее увидели. Зачем придумывать что-то заново, какой-то обморок, когда достаточно было указать на стул и сразу же заявить: «Наверное, она залезла на стул, с него на стол, а потом перебралась на окно, потому что ей было душно»? Опять же, вы предполагаете, что Рейнольдс плохо соображал. Однако он сообразил, что надо повернуть стул боком, то есть логика ему вовсе не изменила. И куда делась крышка от коробки со шпильками? Получается, мужчина сразу же придумал историю с причесыванием на окне? Может, проще было положить на видное место кокаин и намекнуть следствию, что его жена была не в себе и, так сказать, непреднамеренно покончила с собой?

Видаль нахмурился. Через минуту сказал сдержанно:

– Я полагаю, мы не можем знать ход мыслей мсье Рейнольдса. Но вы правы, дело действительно очень запутанное. Лично я предпочел бы, чтобы оно было попроще, – прибавил журналист с подкупающей откровенностью.

Мадемуазель Алис задумалась и замедлила шаг.

– Прошло десять лет, – сказала она. – Слишком большой срок для успешного расследования. Да еще прошла война, которая унесла многих свидетелей. – Дама поморщилась. – Видите ли, расследование преступления похоже на складывание мозаики из многих фрагментов, и пока… пока у нас отсутствуют два главных фрагмента.

– Убийца и то, каким образом он смог покинуть каюту? – предположил Видаль.

– Нет, – ответила мадемуазель Алис. – Он и она. Жозеф Рейнольдс и Женевьева Лантельм. Мы совсем ничего о них не знаем, а ведь и жертва, и предполагаемый убийца – ключи к разгадке дела.

– О, полно вам! – отмахнулся Видаль. – Уж о них-то я знаю все. Я прочитал газеты и расспросил коллег, которые в свое время о них писали. Кто вас интересует – Жозеф Рейнольдс? Пожалуйста: родился в Константинополе в 1857-м, сын английского врача и француженки. В детстве его отправили в Париж, учиться в лицее Кондорсе, где он сразу же показал, чего стоит: выпускал рукописную газету и брал с товарищей за прочтение по десять сантимов, причем сам был в ней и журналистом, и редактором, и автором стихов. Судя по всему, тогда Рейнольдс и научился делать деньги на прессе. Окончив лицей, он работал в «Голуа», «Фигаро» и еще в полудюжине изданий, пока не основал свое собственное, которое сразу же составило им конкуренцию. Прозвище этого господина было «Сточная канава», и не зря. Он активно занимался политикой, замарался в афере с Панамским каналом, но вышел сухим из воды. Потом политика ему поднадоела, и Рейнольдс заинтересовался театром, тем более что всегда был неравнодушен к хорошеньким женщинам. Как раз на репетициях своей пьески «Рикошет» в начале 1906 года он и познакомился с будущей, пятой женой, красавицей Женевьевой Лантельм. О прошлом актрисы ходили самые темные слухи – что ее матери принадлежал бордель, в котором одно время пришлось работать и дочери, однако девушка нашла в себе силы порвать со своей средой и подалась на сцену. В начале века она играла крошечные роли в театре «Жимназ», а в октябре 1903-го решила получить профессиональное образование и, пройдя серьезный конкурс, поступила в консерваторию, на курс маститого мсье де Фероди из «Комеди Франсез». Через некоторое время знаменитая актриса Режан основала свой театр и среди прочих пригласила туда подающую надежды мадемуазель Лантельм. Однако в конце концов молодая актриса оттуда ушла, причем выясняла отношения с директрисой через суд. С тех пор она играла в «Водевиле», «Варьете» и еще полудюжине театров, а последние ее роли состоялись на сцене «Ренессанса». Публика ее любила, критики были к ней вполне благосклонны, художники писали ее портреты. Связь с богатым и влиятельным Рейнольдсом закончилась тем, что она его на себе женила. Причем, чтобы получить развод, магнат обязался платить предыдущей жене, номеру четыре, чудовищные отступные – по 48 тысяч франков в год[5]. За полгода до гибели мадемуазель Лантельм журнал «Фемина» уверенно писал, что актрису «можно причислить к самым счастливым из наших современниц». Позже журнал опубликовал ее письмо, отправленное за три дня до несчастья, – в нем она писала, что ищет на отдыхе «покоя и растительной жизни», а заканчивалось послание словами: «До встречи в конце сентября». Вы читали его?

– Нет, – ответила мадемуазель Алис.

– Если захотите прочитать, копии статей у меня, – заметил мсье Видаль. – Там еще много всего – о том, как она судилась с одним автором, в чьей пьесе передумала играть, или о том, как отказалась платить скульптору за свой бюст, когда сочла, что тот похож на кого угодно, только не на нее. Но все это оборвалось так внезапно и так трагически, и люди сразу же решили: что-то тут нечисто. Затем еще случилась эта гнусная история – попытка ограбления мертвой. Правда, не знаю, кто отвратительнее – воры, залезшие в гроб, или наследнички бедной Жинетты, жадные родственнички, которые в 1912-м устроили аукцион и продали ее вещи, все, вплоть до шляпок и постельного белья. В те времена я только начал работать в «Пари-суар», и так получилось, что мне пришлось описывать оба дела – и ограбление на Пер-Лашез, и аукцион. И знаете, как только вспомню особняк Друо, толпу зевак, которая целыми днями ломилась на аукцион и ходила среди витрин, жадно все разглядывая и отпуская дурацкие замечания… – Репортер сморщился, как от физической боли, и замолчал.

– Боюсь, Пьер, все это к нашему делу не относится, – мягко сказала мадемуазель Алис. – Простите меня, но то, что вы тут наговорили, – это чистой воды журналистика. Дело не в том, в каких пьесах играла Женевьева Лантельм, а в том, что за человек она была. Рейнольдс, по вашему описанию, получается каким-то подобием Синей Бороды. Я вполне допускаю, что он был мерзавец, вопрос только – до какой степени. Одно дело – быть мерзавцем и нагреть руки на панамской спекуляции и совсем другое – быть мерзавцем, который убил свою жену. Потому что нас интересует именно убийство, и расследуем мы только его. Так что я вижу, что без дополнительных свидетелей нам не обойтись.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду тех, кто хорошо знал двух наших незнакомцев – Рейнольдса и его жену. В первую очередь слуг: лакеев, горничных, секретарей, шоферов. Слуги находятся рядом с хозяевами круглосуточно и знают все, хоть и не подают виду. Затем нам нужны друзья этой пары. И, конечно, враги. Хороший враг в наши дни так же необходим, как хорошие туфли, без него просто шагу не сделаешь. Займитесь этим, Пьер, разыщите имена, адреса и телефоны. А пока давайте-ка спустимся в метро и поедем разговаривать с еще одним свидетелем, Тенаром.

Глава 6

Сестра Мария

Однако разговора не получилось. Когда Пьер Видаль и мадемуазель Алис отыскали жилье Луи Тенара, дверь внезапно распахнулась им навстречу, и на пороге показался высоченный тип в мятом пиджаке, в шляпе, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. За плечом типа виднелась заплаканная женщина.

– Это дом мсье Тенара? – спросила мадемуазель Алис. – Мы хотели бы с ним поговорить.

– По поводу чего? – спросил верзила, смерив ее взглядом.

В Пьере Видале взыграл дерзкий репортерский дух.

– Если вы не мсье Тенар, то вряд ли сумеете нам помочь, – насмешливо ответил он.

Тип хмыкнул и предъявил ему удостоверение инспектора полиции Леонара Бриссона.

– Ну, у меня рекомендации получше, – парировал репортер, показывая документ представителя «Пари-суар». – Что случилось, инспектор?

– Мсье Луи Тенар скончался, – ответил Бриссон. Он снова смерил взглядом воздушную мадемуазель Алис с осиной талией и все-таки вытащил изо рта сигарету. – Сегодня утром.

– Что с ним произошло? – спросил Видаль.

Бриссон, не отвечая, переводил взгляд с него на мадемуазель Алис.

– Не хотите говорить – и не надо, – буркнул журналист. – Все равно через час в редакции я все узнаю.

– Его сбила машина, – пролепетала женщина. Затем закрыла лицо руками и расплакалась.

– Я думаю, нам лучше уйти, – сказала вполголоса мадемуазель Алис журналисту.

– А зачем вам понадобился мой муж? – спросила вдова, отнимая руки от лица.

Пьер объяснил, что они ищут свидетелей гибели Женевьевы Лантельм, и, по их сведениям, ее муж как раз в то время служил на яхте «Любимая».

– Ну вы даете! – присвистнул Бриссон. – Это же было сто лет назад! Вам что, писать больше не о чем?

– А разве вам известно, что стало причиной ее гибели? – язвительно спросил журналист.

– Конечно. Да как и всем, – усмехнулся инспектор. – У нее выросли крылья, и она вылетела в окно.

Судя по всему, Бриссон тоже за словом в карман не лез. Вдова меж тем пригласила Видаля и его спутницу войти в дом.

Инспектор сунул сигарету обратно в рот и удалился, пообещав держать мадам Тенар в курсе расследования. Репортер и женщина, называвшая себя его секретаршей, прошли в гостиную. На стенах висели картины, выдававшие стремление хозяев выглядеть солидно, но для людей со вкусом представлявшие собой всего лишь скучную мазню в духе незабвенных Салонов. Видаль огляделся. А неплохо устроился бывший матрос – старинная мебель, неплохой фарфор, да и дом отличный. Неужели…

– Мой муж уже давно не плавал, – говорила вдова, судорожно сжимая и разжимая руки. – Он получил одно за другим два наследства и занялся коммерцией. Дела шли хорошо, и вот…

Мадемуазель Алис подсела к мадам Тенар, взяла ее руки в свои и завела убаюкивающий, мягкий разговор. Она сочувствует вдове от всего сердца, ведь и сама знает, как тяжело терять близких… А от кого Луи получил наследство? Когда? От почти столетней тетушки и холостого кузена, погибшего на войне? Да-да, война – это ужасно. Нет, нет, сейчас ей неудобно говорить о деле, лучше уж в другой раз. Она просит извинения за себя и за мсье Видаля, что побеспокоили мадам Тенар в ее горе.

– Но я… я не хочу оставаться одна! – проговорила вдова, волнуясь. – Мне муж рассказывал о том случае… Ужасная история, не правда ли? Если хотите, могу пересказать то, что слышала от него.

Так Пьер Видаль и мадемуазель Алис узнали версию Луи Тенара: мадемуазель Лантельм была очаровательна, очень мила со всеми, и все ее любили; мужа она не любила и порой давала это понять; в ту роковую ночь Тенар спал и не услышал крика, проснулся уже позже, когда команду подняли по приказу капитана. Яхта бороздила Рейн во всех направлениях, матросы пытались найти тело, но не смогли.

– Мой муж принял за тело корягу, – сообщила мадам Тенар. – А потом Луи кое-что услышал. Он находился поблизости от каюты Рейнольдса, когда утром туда зашел Ролан Буайе. «Леопольд поехал в деревню отправить кое-какие телеграммы, – сказал кузен. – В полицию мы обратимся позже, в Эммерихе». – «Я не хочу полиции!» – крикнул Рейнольдс (голос у него был совсем слабый и больной, добавила мадам Тенар). «Сам виноват, – холодно ответил кузен. – Нечего было убивать свою жену!» – «Что?» – вскинулся Рейнольдс.

«Сейчас не время говорить об этом, – отрезал Буайе. – Не знаю, что там у вас произошло, и не хочу знать, но тебе очень повезет, если на сей раз ты отделаешься испугом!» Рейнольдс вспылил и осыпал его площадной бранью, но кузен не стал слушать – он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Вскоре после этой истории, – добавила мадам Тенар, – умерла тетка моего мужа. Луи получил наследство и ушел с яхты. Да и, по правде говоря, он был по горло сыт морем.

– Ваш муж позже встречал кого-нибудь из тех, кто был тогда на яхте? – спросила мадемуазель Алис.

– Кажется, нет, – нерешительно ответила вдова. – Хотя постойте… Мы как-то были на пьесе с Шарлем Морисом в главной роли. Такой симпатичный молодой человек! Муж мне потом сказал: «Честное слово, я теперь боюсь ходить в театр». Но Луи шутил, конечно. Ой, я совсем забыла, муж же дал тогда деньги на похороны… – Женщина смущенно улыбнулась.

– На чьи похороны? – спросил Видаль. Его всегда раздражали глуповатые женщины, которые не в состоянии сосредоточиться на одной теме и все время перескакивают в разговоре с предмета на предмет. Мадам Тенар явно принадлежала именно к этой категории.

– Фонтена или Фонтене, не помню точно фамилию. – Вдова покосилась на Видаля и украдкой поправила прядку каштановых волос у виска. – Он был слугой на яхте. Потом, уже во время войны, с ним случилось несчастье – дом обстреляли из орудий, и на него обрушился потолок. Мужчина стал калекой и, конечно, остался без работы. У него имелись две дочери, которые, правда, не желали знать отца – тот вроде поссорился с их мужьями или что-то еще… Словом, он повесился. Мой муж узнал об этом и оплатил похороны. Сказал, что ему жалко старика, тот был хороший человек.

Стало быть, с дворецким Андре Фонтане уже не удастся поговорить… Видаль нахмурился.

– Про Еву Ларжильер вы, конечно, слышали, – добавила мадам Тенар. – Столько слухов про нее ходило, когда она раздала свои украшения и ушла в монастырь… Правда, актриса уже была немолода, и удержаться на сцене ей было трудно. Но зачем же все сразу отдавать?

И женщина, уже не таясь, улыбнулась Видалю, который явно внушал ей симпатию.

– А о капитане Раймоне Обри вы что-нибудь знаете? – спросил журналист.

– Обри? – Мадам Тенар подняла брови. – Погодите, Обри… кажется, он получил в колониях большое наследство и уехал. По крайней мере, так говорил мой муж. Я не знала, что Обри находился на той яхте, думала, они были просто знакомы.

Еще один наследник, получается…

Пьер Видаль и мадемуазель Алис обменялись многозначительным взглядом.

– А куда именно уехал мсье Обри, не помните? – вкрадчиво спросила секретарша.

Мадам Тенар наморщила лоб.

– В Алжир… Или в Тунис? Я все время путаюсь с Африкой, – пожаловалась она. – С Индокитаем все-таки гораздо проще.

– Главное, чтобы не Земля Адели, – с иронией заметил Видаль, поднимаясь с места.

Он имел в виду французскую территорию в Антарктиде, однако вдова поняла его замечание совсем по-другому.

– А откуда вы знаете, что меня зовут Адели? – с любопытством спросила женщина, хлопая ресницами.

Тут репортер почувствовал, что разговор ступил на чрезвычайно зыбкую почву, кашлянул, покосился на невозмутимую мадемуазель Алис и вспомнил тысячу и одну причину, которая требовала его немедленного возвращения в редакцию.

– О, женщины! – раздраженно воскликнул Видаль, когда со своей спутницей наконец оказался на улице. – Пять минут назад инспектор сказал ей, что она овдовела, а мадам уже готова кокетничать с первым встречным… – Журналист дернул ртом и ослабил ворот рубашки.

– Ну, по крайней мере, мы от нее кое-что узнали, – отозвалась мадемуазель Алис. – Займитесь Тенаром и Обри, выясните все насчет наследств и заодно проверьте сведения об Андре Фонтане. Звоните мне, как только удастся узнать что-нибудь ценное. На сегодня пока все, не смею вас задерживать. Завтра мы продолжим расследование.

Дама тепло улыбнулась Видалю и, поудобнее перехватив сумочку, зашагала по тротуару, а репортер отправился к себе в редакцию.

Он прошел сквозь суматоху и толкотню, которая царила на всех этажах большого здания в барочном стиле, – готовился очередной выпуск газеты. Трещали и звенели пишущие машинки. Автор «подвального» романа – то есть романа с продолжениями, печатавшегося из номера в номер внизу четвертой страницы, – лихорадочно переписывал на краешке стола финал главы, потому что тот не устроил редактора. Секретари метались между кабинетами, принося новые телеграммы о мировых событиях.

– Что там, ребята?

– У меня Москва!

– А у меня Китай!

– Поезд сошел с рельсов!

– Германия не нужна?

В одном из помещений девушка в золотистых кудряшках, коротко стриженная по новой моде, подняла голову, узнала Видаля и улыбнулась.

– Пьер! Вас искал мсье Ремийи.

Ремийи работал в архиве, и именно к нему Пьер обычно обращался, чтобы узнать или уточнить какие-то данные. Видаль свернул на боковую лестницу и спустился в подвал, где сидели архивисты. При его появлении округлый, солидный мужчина поднялся с места. Из жилетного кармана выглядывала золотая цепь часов – такая же округлая и солидная, как и сам архивист.

– Я нашел твоего Жерфо, – сообщил Ремийи. – В Бордо.

– А родственники другого матроса, Шавийара?

– Я связался с морским министерством. Он из Версаля, оказывается. Там есть лавочка мадам Шавийар, существует довольно давно. Вот адрес… Может быть, это его мать. Обри, о котором ты говорил, пока не могу отыскать. Но…

– Поищи его в африканских колониях. Есть сведения, что он получил там наследство.

– Хорошо. Что касается дворецкого Фонтане, то он…

– Покончил с собой, я знаю. Поищи его родных, мне нужно знать, с кем он обсуждал случившееся на яхте.

– Думаешь, это вам поможет?

– Пока самый подробный отчет о деле мы получили из вторых рук, – серьезно ответил Видаль. – Дама оказалась права – ничем нельзя пренебрегать.

– Как вам работается вместе?

– Нормально. Действительно, нормально.

Журналист вытащил из кармана кошелек и положил на стол купюру. Ремийи был настоящим кладезем всяческих данных, но даже кладези нуждаются в поощрении.

– Ты, Пьер, – сказал архивист, пряча деньги, – еще спрашивал насчет Евы Ларжильер. Она теперь сестра Мария. Месяц назад находилась в христианской миссии в Тунисе, но недавно приехала в Париж. Если хочешь ее застать, поторопись – она вот-вот вернется в Африку.

– Ремийи, ты просто чудо! Где я могу ее найти?

– Молодежь, молодежь… Что бы вы без нас делали? Шагу ступить не смогли бы! Бывшая актриса сейчас в монастыре под Парижем. Вот адрес…

Видаль взял листок, прочитал то, что было на нем написано, прикинул, сколько придется добираться до места, и вздохнул.

– Ладно… Слушай, старик, у меня для тебя новое задание. Нужно отыскать всех, кого только можно. Слуг четы Рейнольдс, шоферов, лакеев… ну так далее в таком же духе. Друзей, врагов и прочее. Всех, кто может хоть что-то о них рассказать. Справишься?

– Обижаешь, – пожал плечами Ремийи. – В первый раз, что ли?

– Еще мне нужны точные данные о кое-каких наследствах, – добавил Видаль и объяснил, что именно его интересует.

– На это потребуется чуть больше времени, – заметил Ремийи, проницательно глядя на репортера. – Я же правильно понимаю, что тебе нужны только хорошо проверенные данные?

– Ты просто читаешь мои мысли!

Видаль попрощался с архивистом и поднялся в свой закуток на третьем этаже, где на столе высилась пишущая машинка и стоял телефон, а на стене висели несколько фотографий, открытки и простая цепочка с каким-то железным обломком. Обломок был куском снаряда, который разорвался в нескольких метрах от Пьера, когда тот находился на линии фронта и писал свои репортажи. Видаль снял трубку.

– Номер Элизе 64–37, пожалуйста.

Ожидая ответа, он повернулся на стуле и посмотрел на фотографию хорошенькой кокетливой женщины, висящую на стене. Рядом была другая фотография – молодой и совсем не седой Видаль держал ее под руку, оба счастливо улыбались в объектив неизвестного фотографа. Репортер нахмурился и отвел глаза. Наконец его соединили.

– Алло! Это Пьер Видаль. Я хотел только сказать, мадам, что Ева Ларжильер сейчас в Париже. Вернее, в монастыре под Парижем. Но в ближайшее время собирается вернуться в Тунис, и, если мы ее упустим, неизвестно, когда еще удастся с ней поговорить. Что? Нет, конечно, меня не затруднит. Я думал взять машину у редактора отдела, ведь до монастыря не так-то просто добраться. Вот как… Вы за мной заедете? Через двадцать минут? Хорошо. Тогда я захвачу карту.

Он повесил трубку и стал рыться в ящиках, полных самых разнообразных бумаг. За этим занятием его и застал полный, гладко выбритый брюнет с пухлыми щеками и прекрасными черными глазами, который без стука вошел в дверь.

– Я занят, Жюльен, – коротко бросил Видаль, не поднимая головы.

– Ты занят уже целую неделю, – ответил редактор, изо всех сил стараясь говорить сварливым начальственным тоном. – Пьер, мне нужны мои люди! Кого мне посылать на репортажи?

– Да ладно тебе… – отмахнулся Видаль. – Считай, что я готовлю новый сенсационный материал, и оставь меня в покое.

Он задвинул ящик и распрямился.

– Какая тут может быть сенсация? – сердито спросил Жюльен. – Твои герои уже давно присоединились к большинству… – Редактор скорчил гримасу, высунув язык и закатив глаза.

– Извини, Жюльен, меня ждет дама. – Видаль поднялся с места. – Будь здоров. Потом увидимся.

– Тебя тут искали по телефону, – сказал Жюльен. – Граф де Сертан. Герой войны. Слухи расходятся быстро!

– А, черт… – буркнул Видаль. – Что ему надо?

– Графу стало известно о твоем расследовании, и он настоятельно попросил не беспокоить его жену всякими глупостями.

– Это не мне решать, – холодно ответил Видаль. – Что-нибудь еще?

Прежде чем ответить, редактор выдержал паузу.

– Смотри не обожгись, Пьер, – промолвил он наконец. – Сам знаешь, есть старые дела, которые опасно ворошить.

– В тебе говорит твоя интуиция? – поддразнил его журналист. Несмотря ни на что, они с Жюльеном были хорошими приятелями. А редактор всегда утверждал, что интуиция у него развита отлично.

– Здравый смысл – это интуиция в квадрате, – серьезно ответил Жюльен.

– Отличная фраза! – крикнул Видаль, уходя. – Вставь ее в статью, чтобы не пропала!

Смеясь, он сбежал по лестнице и вышел из здания.

Мадам сказала, что приедет через двадцать минут… Значит, будет через сорок. Таковы женщины. Что ж, как раз хватит времени, чтобы перекусить.

Журналист направился к соседнему бистро, куда обычно заходили все репортеры его газеты. И тут он почувствовал.

Это было то же самое ощущение, которое посетило его несколько лет назад, на войне. Тогда он, сам не зная отчего, вскочил со стула и выбежал из здания. А в следующую минуту в дом попал снаряд. Но Пьер оказался в безопасности – именно потому, что, повинуясь безотчетному импульсу, вовремя покинул опасное место.

Ах, Жюльен, Жюльен! Что ты там твердил об интуиции?

Пьер оглядел прохожих, заметил охранника возле банка, расположенного по соседству, посмотрел на шоссе, по которому тянулся поток машин. В кафе за столиками на открытом воздухе сидели люди и смеялись. Все было как всегда, но неприятное, липкое чувство тревоги не покидало Видаля.

Бистро находилось на другой стороне улицы, а Видаль хотел есть, но ему мешало настойчивое, как наваждение, ощущение, будто кто-то следит за ним, сверлит его взглядом, подстерегает… Кто-то, кто определенно не желает ему добра.

«Не пойду в бистро», – внезапно решил Пьер.

Он вздрогнул и попятился, услышав автомобильный клаксон. Сигнал подала мадемуазель Алис, которая сидела за рулем машины. Почему-то, завидев ее, репортер с облегчением перевел дух.

– Садитесь, – скомандовала псевдосекретарша. – Куда ехать?

Видаль назвал адрес и отдал ей карту.

– Кстати, я захватил с собой досье на Еву Ларжильер, – сказал он. – Полагаю, вам оно может понадобиться.

– Вы замечательный помощник, Пьер, – заметила старая дама. – Вы обедали? Нет? Тогда остановимся где-нибудь по дороге.

Она сдержала слово. За обедом журналист рассказал своей спутнице о том, что в Бордо нашелся еще один свидетель, а в Версале проживает мать другого, и закончил сообщением о звонке графа де Сертана.

– Граф де Сертан – муж горничной Жюли Прео? – хмыкнула мадемуазель Алис. – С чего вдруг такое беспокойство?

– Его отец участвовал в финансовых махинациях, о которых писала наша газета, – пояснил Видаль. – После этого любое упоминание имени графа в прессе вызывает в благородной семье де Сертан разлитие желчи. Кстати, в прошлый раз де Сертан обещал вызвать моего коллегу на дуэль.

– Как мило, – уронила мадемуазель Алис. – Неужели господин граф не в курсе, что дуэли давно вышли из моды?

– А вы по ним скучаете? – улыбнулся Видаль. – Мне всегда казалось, что это чертовски романтично!

– В смерти нет ничего романтичного, поверьте мне, – серьезно ответила мадемуазель Алис. – Кстати, вы что-то говорили о досье на нашу свидетельницу.

Журналист кивнул и вручил ей небольшую тетрадь. Часть страниц была заклеена вырезками из газет разных лет, другие заполнены рукописным текстом.

– Родилась в Тулоне в 1871-м… Ева Ларжильер – сценическое имя, настоящее – Мари-Паскуалин Феретти. Отец – портной неаполитанского происхождения, пьяница, человек необузданного нрава. В один далеко не прекрасный день он поссорился с женой и застрелил ее из револьвера, после чего хотел убить и восемнадцатилетнюю дочь, но не решился и пустил себе пулю в лоб. – Мадемуазель Алис покачала головой. – Полная лишений юность… Ну, с этим все понятно. Начинала в труппе бродячих актеров, потом была блестящая карьера в Париже. Первую главную роль сыграла, заменив актрису, которая накануне премьеры неожиданно скончалась. Критики восхищались выразительным голосом Евы, который мог передать любое движение души. Главная звезда театра «Варьете», с директором которого у Евы был многолетний роман. Короли Испании, Англии и Португалии приходили взглянуть на ее игру. – Мадемуазель Алис листала страницы, едва задерживаясь на них взглядом. – Все это мне уже известно. Жизнь, полная славы и процветания, замки, апартаменты в центре Парижа, запряженные четверкой кареты, затем лучшие автомобили… А в 1918 году она внезапно все бросает, раздает драгоценности, вещи и уходит в монастырь. Вопрос: почему?

– Объяснения могут быть самыми разными, – заметил журналист. – К примеру, именно Ева убила мадемуазель Лантельм, вышла сухой из воды, а потом ее замучила совесть.

– Допустим, – пожала плечами старая дама. – А причина убийства?

– Ева не становилась моложе, – усмехнулся Видаль. – А Лантельм уже в 1908-м отняла у нее главную роль в «Короле», сатирической комедии, которую играли более пятисот раз и которая побила все рекорды кассовых сборов. Кроме того, не забудьте спутника Евы, красавца Шарля Мориса. По свидетельству Филиппа Гренье, он был в числе тех, кто ухаживал за хозяйкой яхты. Что, если Ева попросту его приревновала? Шарль Морис был гораздо моложе ее, и, конечно, Лантельм куда больше подходила ему, чем стареющая звезда.

– Вы так говорите, будто рядом с Лантельм не было ее мужа и она могла распоряжаться собой, – парировала мадемуазель Алис. – Роман актрисы с Рейнольдсом тянулся четыре года, прежде чем она сделалась его законной женой, и что-то мне подсказывает: заставить его жениться было вовсе не просто. Его влияние и связи позволяли ей оставаться звездой и играть те роли, которые хотелось. Сомневаюсь, чтобы она позволила себе всерьез увлечься актером, каким бы красавцем он ни был, да еще на глазах у мужа.

– Сдаюсь, – вздохнул Видаль. – Впрочем, на вашем месте я бы тщательно все взвесил, прежде чем отказываться от этой версии. Если говорить о Еве и Шарле Морисе, то все мои источники в один голос утверждают, что там было не простое увлечение… по крайней мере, с ее стороны.

– Ничего, скоро мы сможем побеседовать с самой мадемуазель Ларжильер и все узнаем точно. Вы уже допили свой кофе? Вот и прекрасно. – Мадемуазель Алис убрала в сумочку тетрадь, которую ей дал Видаль, и поднялась с места.

Монастырь стоял на холме, на который вела узкая неудобная дорога, но мадемуазель Алис так хорошо управлялась с автомобилем, что они добрались до вершины без приключений. Видаль вышел из машины, оглядел толстые высокие стены, маленькие окна, которые недружелюбно щурились на пришельцев. Но цветники во дворе были ухоженные, и во всем чувствовалась заботливая женская рука.

Через двор к гостям уже спешила молодая монахиня.

– Приносим свои извинения, но сегодня часовня закрыта… Вы приехали посмотреть витражи?

– Нет, – заговорила мадемуазель Алис, – мы хотели бы побеседовать с сестрой Марией… той, которая прибыла из Туниса.

– Она никого не принимает, – поспешно сообщила девушка, часто мигая и краснея от волнения.

Мадемуазель Алис вздохнула и достала из сумочки открытку с фотографией молодой женщины в манто и жемчугах, которая сидела на скамейке. В одной руке она держала муфту, а другую положила на высокий подлокотник. Прелестную головку венчала бархатная шапочка с перьями, но глаза у женщины были грустные – такие грустные, словно уже тогда она предчувствовала свою судьбу.

Спутница журналиста перевернула открытку и написала несколько слов на обороте, после чего вручила послание молодой монашке.

– Мне бы хотелось получить ответ, – спокойно, но твердо сказала мадемуазель Алис. И что-то такое было в ее тоне, что юная монахиня почти бегом бросилась исполнять поручение.

– Откуда у вас эта открытка? – не удержался Видаль. – Я думал, они уже давно не издаются.

– Букинистов еще никто не отменял, – с некоторым вызовом в голосе ответила старая дама.

Они ждали. Меж тем солнце стало клониться к закату, и через двор монастыря, захватывая цветники с розами, потянулись длинные тени. Пробежал ветерок, поцеловал лепестки, и в траве завел свою обычную скрипучую песенку одинокий кузнечик. В глубине двора растворилась дверь, и из нее показалась женская фигура.

По тому, как неторопливо она двигалась, Видаль сразу же понял, что это не та молодая монашка, которая выходила им навстречу. Женщина приблизилась – и остановилась. Черты ее лица были, возможно, грубоваты, но уже через мгновение вы забывали об этом, потому что во всем облике монахини главенствовало странное спокойствие. Пожалуй, даже умиротворение, поправил себя Видаль. Взгляд ее больших темных глаз то и дело перебегал с журналиста на его спутницу, которая теперь скромно держалась за спиной Пьера.

– Добрый вечер, – поздоровался репортер. – Простите, что позволили себе вас побеспокоить, но… – Он оглянулся на старую даму. – Меня зовут Пьер Видаль, а это мадемуазель Алис, моя секретарша. Мы хотели бы поговорить с вами о… о девушке, изображенной на открытке. Собственно говоря, – журналист поймал себя на мысли, что непривычно волнуется, и рассердился на себя, – мы пытаемся расследовать ее смерть. И думаем, что вы могли бы нам помочь.

Сестра Мария усмехнулась. Когда она заговорила, голос ее оказался тихим и ровным, но, даже стоя в нескольких шагах, журналист и его спутница отчетливо слышали каждое ее слово.

– Добрый вечер, мсье, и вы, госпожа баронесса. – Глаза Евы Ларжильер блеснули. – Ведь вы баронесса Корф, не так ли? Амалия Корф?

Часть вторая

Амалия

Глава 1

Исход

Тучи над Европой собирались долго. Была давняя война 1870 года, которую французы вчистую проиграли. Была осада Парижа немцами, крушение империи Наполеона Третьего, такой процветающей, такой блестящей. Были Эльзас и Лотарингия, отрезанные от Франции и присоединенные к Германии. Назревала большая перестановка сил.

Франция жаждала реванша. Британия, почуяв угрозу своему могуществу, забеспокоилась. Австрия приняла сторону Германии. Россия колебалась. По всей Европе заключались тайные союзы, которые ни для кого не были тайной.

– Все идет к новой войне, – говорили пессимисты.

– Никакой войны не будет, – отмахивались оптимисты.

И в самом деле: к чему воевать, когда жизнь обрела невиданную прежде стабильность и ее заполнили открытия науки и техники – появились телефоны, граммофоны, автомобили, аэропланы, когда Сантос-Дюмон облетел Эйфелеву башню на дирижабле, а потом поднялся в воздух на одном из первых самолетов; когда в театрах каждую неделю дают новую пьесу и в ложе министра можно увидеть красавицу, о которой говорит весь Париж. Вздор эта ваша война, господа!

Но война была тут, она незримо присутствовала – в таможенных пошлинах, которыми чинили друг другу препятствия отдельные страны, в карикатурах, которыми обменивались ведущие газеты, в высказываниях политиков. И все же время шло, 1870-й остался далеко позади, а осажденный Париж стал историей.

Европа шагнула в двадцатый век. Казалось, еще немного, и все как-нибудь устроится, и оптимисты в кои-то веки окажутся правы. Но тут заволновался, забродил, закипел балканский котел, где и так всегда было неспокойно. Добрые соседи, само собой, тотчас примчались тушить пожар. Кто с ведром, а кто со спичками.

– Гм… Соседушка, а зачем вам спички?

– Что вы, соседушка, какие спички? Вам померещилось!

Впрочем, на Балканах с грехом пополам разобрались, и оптимисты выдохнули с облегчением.

– Войны не будет, господа! Теперь уже – совершенно точно.

И тут…

– Последние известия! Убийство наследника австрийского престола! Покупайте нашу газету! Наследник Франц-Фердинанд убит в Сараеве!

(Кстати, обычно никто не вспоминает, что вместе с австрийским эрцгерцогом была убита и его морганатическая супруга графиня Софья Хотек. Впрочем, о ней и в те дни почти не говорили.)

Однако войну нельзя развязать просто так, даже если убит наследник престола. Сначала надо провести расследование. Только какое тут расследование, скажите на милость, если все для себя уже всё решили? Убийство произошло на территории Боснии, которую Австрия не так давно оттяпала от Сербии. Все ясно, все понятно, за убийством стоят сербы, и совершенно неважно, что никаких доказательств этого не найдено. Сербию традиционно поддерживает Россия, участница Тройственного союза наряду с Францией и Британией, направленного против Австрии и Германии. Последняя меж тем клятвенно обещает оказать Австрии помощь в любых ее действиях. И – понеслась карусель.

– Австрия предъявляет Сербии ультиматум!

– Всеобщая мобилизация в Сербии!

– Австрия объявляет Сербии войну!

– Австрийские войска обстреливают Белград!

– Всеобщая мобилизация в России!

– Германия предъявляет ультиматум России и Франции!

– Германия объявляет войну России!

– Германия объявляет войну Франции!

– Британия объявляет Германии войну!

– Франция и Британия объявляют войну Австрии!

– Последние известия! Покупайте нашу газету! Турция обстреливает русские порты в Черном море! Россия объявляет войну Турции! Сербия, Франция и Британия объявляют войну Турции!

Долго собирались тучи – и наконец разразились кровавым дождем. Мировая война. Первая, но не последняя.

Каждый день газеты приносят новые вести – о подводных лодках, которые топят военные и мирные корабли, о применении газа на фронте, о цеппелинах, которые бомбят Париж… За цеппелинами подтянутся и самолеты. Будут бомбить не только Париж, но и Лондон, и Ливерпуль. Наука, черт побери! Техника! Прогресс!

А война все не кончается. Италия, у которой давние разногласия с Австрией из-за Тироля, вступила в войну на стороне союзников, зато Австрия и Германия перетянули к себе Болгарию. Победы чередуются с поражениями, в войну влезает уже Португалия, хотя что там делать Португалии, совершенно непонятно. Цены меж тем ползут вверх, и обыватели ждут свежих газет уже не с ужасом, а с привычной тоской.

Когда же все это кончится?

Когда?

Когда?

Восточный фронт, Западный фронт… А там и верденская мясорубка – почти год ожесточенных военных действий на одном пятачке. Новые страны вступают в войну, прикидывая для себя возможные прибыли. А что? Все дерутся, и мы подеремся, чтобы победители нас не забыли. Главное, было бы что делить.

…По правде говоря, в те дни баронесса Амалия Корф упустила нить событий. Она отлично понимала, что сейчас, именно сейчас на ее глазах творится история и что происходящие события определят лицо мира на многие годы вперед. Но то, что происходило в ее собственной жизни, на время оттеснило на второй план все, что творилось на Западном фронте, на Восточном фронте, в Дарданеллах, в подводной войне и вообще везде.

Дядя Казимир заболел. Этот невысокий кругленький человечек в жизни своей не занимался ничем стоящим, никогда нигде не работал и вообще пальцем о палец не ударил. У него не имелось ни собственной семьи, ни детей, ни сколько-нибудь значительных привязанностей. По характеру своему он был добродушный бонвиван, которого люди, склонные делить мир только на черное и белое, считали совершенно никчемной личностью, да что там – попросту паразитом. В молодости Амалия входила в их число, но, когда повзрослела, стала больше ценить и понимать дядюшку с его неосознанной тягой к свободе, с его нежеланием мириться с условностями и жить как все. Правда, все это дядюшка стремился осуществить за ее счет, так как своего состояния у него не было, но в конце концов Амалия приучилась закрывать на сей неприятный момент глаза. Потому что Казимир хотя и был человеком пустяковым и расточительным, но тем не менее не был способен ни на подлость, ни на жестокость, ни на вероломство.

И вот теперь этот добрый, слабохарактерный, совершенно неприспособленный к житейским невзгодам человек заболел, и заболел тяжко. Его мучил желудок, врачи подозревали рак. Они делали все, на что была способна тогдашняя медицина, но удавалось только немного облегчить его страдания. Казимир умирал, и близкие – мать Амалии и сама Амалия – видели это. Если бы он жаловался, оглашал воздух стонами и мольбами, если бы хоть как-то выдавал, что ему плохо, они бы могли это понять; но Казимир страдал молча, безропотно, кусая губы и отворачиваясь к стене, что было ужаснее всего. Он, такой беззаботный и так любивший жизнь во всех ее проявлениях, теперь, умирая, проявлял настоящую высоту духа, и Амалия в который раз думала: как мало мы знаем даже о самых близких людях, и до чего на самом деле противоречива человеческая натура.

Она вызывала к постели больного лучших врачей, добилась даже того, что Казимира осмотрел придворный лейб-медик, но дядюшке не становилось легче. Тогда Амалия вспомнила о профессоре, европейском светиле, который специализировался на желудочных болезнях. Одна незадача: профессор жил в Швейцарии, а в условиях войны путь от Английской набережной, где располагался особняк баронессы, до Швейцарии обещал быть неблизким.

– Он не доедет, – с тревогой покачала головой Аделаида Станиславовна, мать Амалии.

– Значит, мы поедем с ним, – сказала Амалия.

– Может быть, я поеду, а ты останешься в Петербурге? – предложила мать.

Обе женщины не любили новое название столицы – Петроград, оно резало им слух. В начале войны с немцами российские власти не нашли ничего умнее, как переименовать главный город страны, чье имя звучало слишком по-немецки.

Амалия задумалась. По правде говоря, у нее не было никакого желания сидеть на месте. Оба ее сына воевали, а совсем юная дочь Ксения, которая с детства до смерти боялась вида крови, отправилась в госпиталь сестрой милосердия. На первой же операции девушка упала в обморок, но потом сумела взять себя в руки и помогала врачам, перевязывала раненых и вообще старалась делать что могла.

– Ксения останется здесь, она уже достаточно взрослая, – сказала Амалия наконец. – А мы повезем Казимира. Добираться в нынешних условиях будет нелегко, наверняка возникнут разные сложности… Я боюсь, что ты одна не справишься.

Баронесса тогда еще не знала, что уезжает навсегда и что ей уже никогда не увидеть ни свой особняк на Английской набережной, ни сад, многие растения в котором она посадила собственными руками, ни Петербург, ни Россию. Потом, уже потом, когда Амалия поймет все, все до самого конца, ей часто будет сниться поезд, свист локомотива, то, как она подняла вуалетку, садясь на место у окна. Даже тогда тень предчувствия не коснулась ее души – если говорить о настоящем предчувствии, а не о том, которое выдумывается задним числом, чтобы оправдать предшествующие события. Впрочем, в тот момент она была не способна думать ни о чем, кроме дядюшки Казимира и его болезни.

Путь до Швейцарии был долог и труден, и несколько раз испуганным женщинам казалось, что страдалец действительно не доедет, скончается в дороге. Но все обошлось. Профессор с седой бородкой и прищуренными глазами под стеклами пенсне осмотрел и выслушал больного и не стал сразу обнадеживать, однако дал понять, что все, возможно, не так страшно.

– Полагаю, это все-таки запущенный случай язвы… Ведь ваш дядя, баронесса, ни в чем себе не отказывал? Гм… Ну что ж, будем лечить…

Воспрянув духом, Амалия решила оставить дядю на попечении матери, а сама вернуться в Петроград. Но Аделаида Станиславовна воспротивилась и привела тысячу доводов против этого. По правде говоря, она просто боялась остаться с больным братом одна. В присутствии дочери женщина всегда чувствовала себя спокойнее.

Медленно, но верно Казимир пошел на поправку. Это был конец 1916 года. Битва под Верденом завершилась победой французов, и в газетах впервые заговорили о возможном перемирии. Кроме того, престарелый австрийский император недавно умер, и появилась надежда, что новое австрийское правительство пойдет на уступки.

– Все скоро кончится, – твердила помолодевшая Аделаида Станиславовна, улыбаясь брату. – И война, и твоя болезнь. А потом мы поедем домой!

Казимирчик молчал, но он тоже был рад, что проклятой войне скоро конец. Откровенно говоря, то, что творилось в Европе, наводило на него смертельную тоску. И в мирной нейтральной Швейцарии он стал выздоравливать не только благодаря мастерству профессора (которому Амалия заплатила большие деньги), но и потому, что здесь мало что напоминало о войне.

Но война не кончилась: США, разъяренные тем, что немцы периодически топили своими подлодками их корабли, приняли сторону союзников. Обрадовавшись, те отвергли предложения немцев о мирных переговорах. Однако вскоре события приняли совершенно неожиданный оборот.

– Революция в Петрограде! Последние новости! Покупайте нашу газету! В России революция!

В тот день у Аделаиды Станиславовны был большой соблазн спрятать газеты куда-нибудь подальше. За обедом она промолвила небрежным тоном:

– Кажется, в России беспорядки.

Увидела помрачневшее лицо дочери и мысленно выругала себя за то, что вообще заикнулась об этом.

– Ничего толком не известно, – сказала Амалия. – Разве что в Женеве кто-нибудь уже знает, что происходит.

– А при чем тут Женева? – спросил Казимир, тяжко вздыхая. Вид у него был унылый, потому что жестокосердный профессор разрешал ему на обед только яйца всмятку. И никакого шампанского.

Амалия метнула на него хмурый взгляд.

– Женева – это шпионское гнездо, – буркнула она. По своей прежней работе в Особой службе Амалия была одно время связана с разведкой, и в данной области для нее не имелось тайн.

– Во всяком случае, – вмешалась Аделаида Станиславовна, – я думаю, что нам пока не стоит волноваться, раз мы еще ничего не знаем.

Последующие дни принесли новые вести, и лицо Амалии, когда она читала газеты, становилось все мрачнее и мрачнее, а на переносице залегли тонкие морщинки. Царь Николай подписал отречение на станции с символическим, да что там – пророческим названием Дно. В России образовано Временное правительство, которое возглавил некто Керенский.

Позвольте, Керенский? Болтун, морфинист, петрушка?

– Это неслыханно! – бушевала Амалия, широкими шагами меряя гостиную. – Умные вроде бы люди – Милюков и компания, а выдвинули никчемного дурака! Лишь бы не давать власть кому-то поумнее, из страха, что он может ее забрать себе, а их оставит ни с чем…

Аделаида Станиславовна ходила за ней, утешала, пыталась успокоить, как все матери. Тут наверняка какой-то тонкий расчет, который им неизвестен… Даже если Керенский неумен, ему наверняка помогут умные советники… Вот увидишь, все будет хорошо! У России много друзей, они ее не оставят, тем более сейчас, когда война…

– В политике не бывает друзей, – отрезала Амалия. – Есть только враги врагов.

И, словно чтобы подтвердить ее слова, Германия пошла ва-банк, разыгрывала козырную карту. Карта эта называлась так: «все средства хороши, чтобы вывести одного из союзников из войны». А там, глядишь, удастся и с оставшимися разобраться.

О каком именно союзнике шла речь, спросите вы? Да о том, где власть менее всего стабильна. Дунь на нее, и начнется всеобщий разброд.

В апреле некий господин в кепочке пересек в пломбированном вагоне территорию Германии и заявился в Петроград. У господина были деньги, которые ему дали немцы, были большие связи среди революционеров, и господин без промедления принялся за дело. Тем делом был захват власти, а также вывод России из войны в качестве уступки тем, кто посадил его в пломбированный вагон и снабдил всем необходимым.

Об этих обстоятельствах Амалия узнала уже позже. Пока же ей было ясно одно: в России творится нечто, что вряд ли кончится добром.

В войсках союзников тоже началось брожение, отдельные части отказывались идти на фронт. Но то было ничто по сравнению с вестями, которые приходили из Петрограда. От обоих сыновей Амалия уже давно не получала ни строчки, и ее душу томили самые скверные предчувствия. К тому же Амалию мучило, что она оставила дочь одну в Петрограде. Конечно, там много знакомых и Ксении есть к кому обратиться за помощью, но… но…

– Я хочу, чтобы она приехала в Швейцарию, – сказала баронесса. – Здесь безопаснее.

– Вряд ли девочка оставит госпиталь, – осторожно заметила Аделаида Станиславовна. – Ты же знаешь ее характер. Если ты пошлешь ей телеграмму и вызовешь ее сюда, она просто не послушается.

– Значит, – сухо заключила Амалия, – мне придется тяжело заболеть.

И баронесса отправила Ксении две телеграммы: одну – обычным путем, другую, на всякий случай, – через французское посольство, в которых говорилось, что она серьезно заболела и нуждается в помощи. Одну из телеграмм Ксения получила и даже успела ответить, что постарается поторопиться.

Она выбралась из России за два дня до второй революции. Господин в кепке все-таки довел свою миссию до конца и отправил петрушку туда, где тому было самое место – в ящик для отыгравших свое кукол. Вскоре после этого новый правитель России заключил перемирие с немцами, которые получили бесценную возможность перебросить свои войска на Западный фронт.

Ксения добралась до Швейцарии в канун Нового, 1918 года. На всю жизнь она запомнит праздничную суету, волшебный запах елок и гирлянды игрушек, продававшиеся на каждом углу. А среди всего – лицо матери, которая постарела разом на много лет, и ее необыкновенные глаза, с которыми она бросилась дочери навстречу.

– Ты приехала, боже мой, ты здесь! Какое счастье!

Амалия разрыдалась.

Они наплакались, и баронесса стала расспрашивать Ксению о том, что та видела в Петрограде и потом, когда ехала сюда. Из сбивчивых рассказов дочери Амалия поняла, что власти полностью выпустили ситуацию из-под контроля. В стране царила бешеная дороговизна, за продуктами питания выстраивались очереди, в армии разброд и неразбериха, а Керенский умел только произносить речи и наводнил Россию спешно отпечатанными деньгами, которые стремительно падали в цене. Неудивительно, что большевики так легко смогли от него избавиться.

– Некоторые из слуг вдруг без всякой причины сделались грубы… – Ксения покраснела. – Я забрала кое-какие вещи из нашего особняка… мне было боязно их там оставлять.

Баронесса взглянула на вещи, которые дочь вывезла из Петербурга, и улыбнулась. Несколько книг, маленькая картина, альбомы с фотографиями… и две шкатулки с ее драгоценностями. Ай да Ксения! Не так уж девочка наивна, как всегда казалось.

– Главное, что ты здесь, – сказала Амалия. – Теперь надо подумать над тем, как бы вытащить из России семью Михаила (Михаил был ее старший сын). Я послала им уже штук двадцать телеграмм, чтобы они бросали все и ехали к нам, но до сих пор не получила ответа.

– Телеграф почти не работает, – ответила Ксения. – Ко мне дошла только одна твоя телеграмма, которую передал господин из французского посольства.

По правде говоря, несколько телеграмм Амалии все же были получены, однако жена Михаила и ее родители вовсе не торопились собирать вещи и выбираться из России. Как и многим другим, им казалось, что вот-вот революция как-нибудь сама собой рассосется, большевиков сместят и все вернется на круги своя. Однако когда начались аресты, повальные обыски и расстрелы, стало понятно, что жизнь тех, кто хоть чем-нибудь не угодил новому режиму, висит на волоске. А ему не нравились все, кто хоть что-то значил при прежнем режиме.

Из России начался Великий Исход. Бежали банкиры и адвокаты, писатели и ученые, музыканты и кокотки, князья и мелкопоместные дворяне. Бежали теноры, модистки, генералы и куплетисты, градоначальники и полицейские, учителя гимназий и преподавательницы Смольного института. Бежали старые и молодые, мужчины и женщины, увозя с собой детей. Бежали через Финляндию и Польшу, то есть через бывшие провинции великой империи; бежали через Батум и Китай, через Крым и Одессу; бежали по суше и по воде, проявляли чудеса изворотливости, переходили по тонкому льду замерзшие реки… А между тем…

А между тем мировая война в Европе подошла к концу. Австрийский император был вынужден отречься от престола, немецкий сопротивлялся до последнего, но уже ничего не решал. Франция получила обратно Эльзас и Лотарингию, Австро-Венгрия распалась на несколько государств. Казалось, мир наконец-то вздохнет спокойно. Но в это же время в России разгоралась самая страшная из всех войн – война гражданская, потому что не всем пришлись по вкусу обещания мира и спокойствия, подкрепленные обысками и расстрелами. Генералы Деникин и Врангель собрали Добровольческую армию, в Сибири восстание возглавил генерал Колчак. И как будто мало было того, что воюют красные и белые, повсюду в провинции поднялись банды, чье занятие было одно: убивать и грабить.

Да еще голод… и тиф…

Однако даже в этих условиях большевики не отдали власть. Слишком дорого она им досталась, чтобы расставаться с ней просто так. И, чтобы окончательно обезопасить себя от попыток реставрации предыдущего режима, они истребили всех членов царской семьи, до кого сумели дотянуться. Включая женщин и детей.

В 1918 году с фронта вернулся второй сын баронессы, Александр, который воевал вместе с английскими войсками во Фландрии и был там тяжело ранен. Через некоторое время Амалия получила сведения, что ее старший сын вместе с отцом находится в частях Добровольческой армии, которые через Крым отступили в Константинополь. Она сразу же собралась и вместе с Ксенией, которая сама вызвалась ехать с ней, отправилась туда.

Амалия не нашла Михаила, о котором ей сказали, что он убит, отыскала только бывшего мужа. Тот умер у нее на руках, и баронесса привезла гроб с его телом в Париж, куда в то время уже перебралась вся ее семья, а также семья старшего сына.

Стоял июнь 1921 года, парижские бульвары были залиты солнцем, а Амалия сидела у окна и думала, что ее жизнь кончена. Кончена бесповоротно. И не просто кончена, а завершилась полным крахом. Была Российская империя, служению которой она посвятила многие годы своей жизни, и нет ее; были налаженный быт, уютный дом, несколько имений, и все это сгинуло в никуда. И вовсе не земли было жаль, и не вещей, и не денег, а милых сердцу воспоминаний, своего прошлого, которое осталось где-то там и из которого тебя выбросили: пожалте, начинайте в Париже жизнь с нуля в пятьдесят с лишним лет.

Теперь она – человек без родины, отныне и навсегда.

Впрочем, как и многие, многие тысячи тех, кто был вынужден покинуть Россию в те отмеченные роком года.

Глава 2

Встреча в саду Тюильри

Оставить свою страну – одно. Выжить в чужой стране – совсем другое.

Из России эмигранты уезжали кто куда. Те, кто бежал через восток, оседали в Харбине и Шанхае. Большинство же предпочитало Европу, и тут больше всего повезло тем, у кого в Финляндии, Польше или во Франции имелась какая-нибудь собственность. Если нет, можно было задержаться в Сербии или Чехословакии – все-таки славянские страны, которые как-то ближе, чем остальные. Значительная колония образовалась в Берлине. Но похоже, что в одном Париже русских эмигрантов было больше, чем во всей Германии. Дальше Франции мало кто уезжал, хотя некоторые смельчаки отваживались даже перебраться за океан.

Впрочем, эмигранты эмигрантам рознь.

Были и везунчики, и просто дальновидные люди, которые вовремя перевели свои капиталы в надежные банки и теперь наслаждались жизнью. Они сразу же сделали свои выводы из происшедшей катастрофы, и если та их и затронула, то только внешне. Нет больше Российской империи? Ну что же, печально, но, значит, такова ее судьба. Европа-то все равно на месте, и в Европе можно обтяпывать дела ничуть не хуже, чем дома. Государя и невинных деток очень жаль, упокой господь их душу, но не терять же из-за этого сон, в самом деле… Что такое? Пришли из фонда помощи российским беженцам? Слуга, как тебя там, Николя, гони их в шею! Ну и что из того, что я русский, разве поэтому теперь всем помогать обязан? Своя рубашка ближе к телу. Если всем давать деньги, сам скоро без порток останешься.

Конечно, везунчиков было мало. Основную массу эмигрантов составляли те, кого на родине презрительно окрестили «бывшие» и кто на данном основании рисковал быть поставленным там к стенке. Бывшие генералы, бывшие офицеры, бывшие чиновники, бывшие дворяне…

Все эти люди перебивались кто как мог. А когда проживали последние крохи того, что успели захватить с собой с родины, они соглашались на любую работу. Префект Парижа разрешил русским водить такси. Чуть ли не весь парижский пригород Бийянкур был заселен эмигрантами, которые теперь служили на расположенных неподалеку заводах «Рено». Большим успехом пользовались рестораны с русскими музыкантами, балалайками и прочей чепухой. Молодые девушки, гордые аристократки, за неимением работы шли в манекенщицы, а вчерашние великие князья поступали на содержание к богатым американкам.

Горек, горек хлеб изгнания!

Однако не всем удавалось занять хоть какое-нибудь место в новой жизни. Людей грызла тоска, мучила неустроенность. В чужой стране, без денег, без всяких перспектив было недалеко до самоубийства. Мужчины стрелялись, женщины вешались или травились газом. Но большинство эмигрантов было настроено выжить любой ценой. У них просто не было другого выхода.

Поначалу они питали иллюзии, что западные демократии, конечно, не станут терпеть большевистскую нечисть. И в самом деле, те под шумок попытались захватить часть российских территорий, но в конце концов были вынуждены отступить. Стало ясно, что эмиграция – надолго, если не навсегда.

Однако вслух об этом говорить остерегались. Напротив, все делали вид, что ничего не изменилось. Выходили те же русские газеты, что и раньше, только место их издания стало другим. Поэты писали стихи, прозаики публиковали в эмигрантских журналах новые романы, а вырвавшийся из большевистской России профессор Каверин прочел имевшую большой успех лекцию «Прошлое и будущее России».

– В истории есть только два пути развития: цивилизация и дикость. Все, что не является цивилизацией, есть дикость, и поэтому нет никакого смысла говорить о каком-то особом пути России. Или мы на стороне цивилизации, или мы против нее, третьего не дано! (Аплодисменты.) Увы, господа, на участь нашего поколения выпало новое Смутное время. В первую Смуту нам повезло – мы сумели сплотиться и изгнать врага, однако ныне мы вынуждены наблюдать полное торжество Лжедмитриев. Всюду, куда ни глянь, теперь сплошные Отрепьевы! Посмотрите на шайку, которая по-воровски захватила власть в России, – они же все с кличками, как и подобает ворам, никто не действует под своим собственным именем! (Бурные аплодисменты.) Вы меня спросите, господа, что такое большевизм? Отвечу: это вовсе не идеология, как опрометчиво полагают некоторые. Это самая настоящая религия, и отнюдь не случайно она так настойчиво стремится упразднить все остальные религии, которые могут составить ей конкуренцию. Любая религия среди прочего обязательно сулит рай и ад. Большевики обещают рай крестьянам и рабочим; место всех остальных, по их мнению, – в аду, и они подтверждают свою теорию словом и делом. Впрочем, даже их рай, как и следует по законам религии, должен наступить не завтра, а когда-нибудь потом. Когда они перебьют всех несогласных и инакомыслящих, к примеру, и поделят их добро. (Громкие аплодисменты.) Династия Романовых возникла как якорь спасения после Смутного времени, но вторая Смута ее погубила, не породив взамен ничего стоящего. Нынешний исторический выбор некогда великой державы – тупик, и боюсь, что в этом тупике она будет биться еще долго. Ибо полное равнодушие русского человека к добру и злу, о котором говорил еще господин Чаадаев, и вытекающее из него презрение к законам, неуважение к личности и человеческой жизни дают такой простор для деспотизма, что даже подумать страшно. (Настороженное молчание.) Что ждет Россию в будущем? Поскольку большевизм, как я уже говорил, религия, мы увидим выдвижение нового бога, которому будут поклоняться миллионы, и этим богом станет тот, кто сумеет на наиболее длительный срок удержать власть в своих руках. Причем по законам воровской шайки ему придется разделаться со всеми, кто представляет для его власти опасность. (Жидкие аплодисменты.) Вы меня спросите: могли ли мы избегнуть всего этого? Отвечаю: да! Но для сего у власти должен был оказаться человек масштаба Наполеона, не меньше. (Голос с места: «А Наполеону мы в свое время по шее-то накостыляли!» Одобрительный смех в зале.) Прошу вас, господа… После того как мы несколько веков терпели позорное монгольское иго, я бы на вашем месте не хвастался победой над Наполеоном, которая, замечу в скобках, ничего нам не принесла. Было бы куда лучше, но это строго между нами, если бы нас завоевал Наполеон, а не монголы. (Смех, аплодисменты.)

Да, хотелось осмыслить прошлое, хотелось понять, что сулит будущее, но уже тогда имело место обратное движение. К черту рефлексию, ни к чему хорошему она никогда не приводила. Что толку в обличениях большевиков, если те преспокойно перенесли столицу в Москву и засели в Кремле? И модный тогда певец Невзлобин пел с эстрады жидким тенорком:

В нашей эмиграции

Никакой нет грации.

День-деньской в бистрошке пьет

И совдепию клянет.

Над частушкой смеялись, певцу хлопали, хотя еще каких-нибудь пару лет назад он бы за подобные песенки рисковал получить по физиономии. За окнами – Париж, милый, но постылый. Выпьешь, посмеешься, прогонишь грусть, поговоришь с недавно бежавшим из той самой совдепии знакомым о тех, кто умер от голода, кого унес тиф, кого расстреляли… Лучше уж здесь, несмотря ни на что. Пой еще, Невзлобин!

В те дни Амалия совершенно пала духом. Даже она, самый реалистичный на свете человек, до конца верила, что «союзники нам помогут»; все надеялась на то, что слухи о смерти царя – ложь и государь сумел как-то спастись. Чтобы не сидеть сложа руки, она вошла в фонд помощи российским беженцам, раздала большие деньги, для чего ей пришлось продать несколько картин, которые хранились в ее парижской квартире. Но баронесса понимала, что это капля в море и что, даже если она раздаст все, что у нее есть, это мало что изменит. К тому же ей надо было помнить о дочери, о семье старшего сына и об Александре, не говоря уж о матери и дяде.

Семья Михаила поселилась отдельно, в доме напротив: невестка Амалии Елизавета, ее трое детей, старый отец и какие-то родственники, которые чудом сумели уцелеть. Жену старшего сына Амалия не любила. Впрочем, любовь тут – не совсем уместное слово. Амалия не понимала невестку, как не понимают существо совершенно другой породы. Лиза была, несмотря на свое дворянское происхождение, узколобая, упрямая и недалекая мещаночка. Едва она замечала Амалию, как ее маленький носик начинал неодобрительно шевелиться, а на лице застывало выражение мучительной неловкости. Ее семья считала баронессу Корф ловкой авантюристкой, с которой мирились только потому, что та была когда-то женой барона Корфа, человека во всех отношениях comme il faut[6]. Теперь, в изгнании, они целиком и полностью зависели от ловкой авантюристки, и это их коробило. К тому же невестка считала Амалию жестокосердной женщиной – когда их семья после долгих приключений добралась до Парижа и Елизавета стала плакаться, что оставила в Петрограде любимую собачку и страшно о ней тоскует, баронесса сухо заметила, что сейчас куда больше следует жалеть людей, а не собак.

– Какая она злая! – сокрушенно сказала потом невестка отцу-генералу. И повторила то же самое детям, чтобы те уяснили, что с их бабушкой не стоит иметь дела.

Однажды Амалия отправилась прогуляться в сад Тюильри. Стояла прекрасная погода, и в саду баронесса увидела грузного седого человека, опирающегося на трость. Он улыбнулся ей и приподнял шляпу.

– Комиссар Папийон! – воскликнула Амалия.

– Бывший комиссар, – поправил знаменитый полицейский. – Счастлив снова видеть вас, госпожа баронесса.

Давние знакомые поговорили о том о сем, а потом Амалия незаметно для себя свернула на тему утраченной родины – и расплакалась. Она знала (точнее, думала, что знает), что Папийон слушает ее из чистой вежливости, и ей было неловко, что она не сумела сдержаться; но были вещи, о которых она не могла говорить спокойно.

– Ничего, – обронил Папийон, – все как-нибудь наладится, вот увидите!

Бывший комиссар полиции сказал еще какие-то ободряющие, сердечные слова, которые так мило звучат на музыкальном французском языке, и они расстались. Вернувшись домой, Амалия узнала от консьержки, что к ней пришел какой-то русский, совершенно обносившийся. Он упал в обморок прямо внизу, Александр и Ксения унесли его наверх.

Дверь Амалии открыла Аделаида Станиславовна.

– Миша вернулся, – каким-то не своим, чужим голосом проговорила она. – Живой!

Амалия ахнула, поднесла руку ко рту и мимо матери бросилась в комнату. Однако в коридоре ее остановила дочь.

– Он поел и теперь спит, – шепотом сказала Ксения. Затем поколебалась, но все-таки добавила: – Наверное, надо сказать его семье.

– Да, в самом деле, – согласилась Амалия, успокаиваясь.

Однако она все же приоткрыла дверь и заглянула в комнату, где на диване, подложив под щеку ладонь, как в детстве, спал ее сын. Несколько дней назад он был обрит наголо, но теперь волосы стали отрастать, и Амалия сразу же увидела под волосами плохо зарубцевавшийся шрам. К ней подошел Александр.

– Одежду придется сжечь, – шепнул он, – там полно вшей. Кроме того, он приехал по подложным бумагам.

– Хорошо, – тоже шепотом ответила баронесса. – Я займусь бумагами, а ты одеждой.

Михаил проспал тридцать пять часов подряд и пробудился, когда все уже начали тревожиться. К нему подступились с вопросами, но он был не в настроении говорить и попросил поесть. Появилась Лиза с детьми. Дети повисли на шее Михаила, а самый младший, испуганный видом отца, заревел в голос.

Потом все собрались в большой столовой с витражами по рисункам де Фёра[7], на которых были изображены прекрасные дамы в шляпках и длинных платьях (солнечные лучи, проходя сквозь цветные стекла, отбрасывали на лица присутствующих причудливые блики). Вся безвозвратно ушедшая Прекрасная эпоха была запечатлена на этих очаровательных, уютных, легкомысленных витражах. Общая беседа не клеилась, женщины то и дело плакали, хотя их губы улыбались.

Вернулся! Живой!

– Я не буду рассказывать, что видел, – заговорил наконец Михаил, – это не предмет для застольной беседы. Скажу только одно: превратить большую прекрасную страну в это… – Он замолчал, на его скулах ходуном заходили желваки.

– Да, – вздохнул его тесть, – профукали Россию-матушку! Профукали, прости господи…

Он сладострастно зажмурился и выпил водки.

– Как вы все? – спросил Михаил. – Я же несколько лет не имел от вас никаких вестей… В Белграде у меня все вещи украли, я тяжело заболел и чуть не отдал богу душу, но думал только об одном: добраться до этой квартиры и увидеть тебя, мама…

Лиза, услышав слова мужа, поджала губы. Опять мать! Нет чтобы жену упомянуть!

– Ксения у нас все еще не замужем, – принялась рассказывать новости Аделаида Станиславовна. Ее внучка покраснела и уткнулась в тарелку. – Александр тоже пока не женат. Однажды он чуть окно не разбил в этой самой комнате.

– По какому случаю? – заинтересовался Михаил.

– Ему дали крест Почетного легиона, – объяснила Амалия. – За его воинские подвиги.

– Я не совершал никаких подвигов, – холодно заметил младший сын баронессы. Молодой человек, хотя и пошел на войну добровольцем, терпеть не мог разговоров на эту тему.

– Хорошо, тогда за заслуги. – Амалия примирительно улыбнулась. – Он пришел с награждения и швырнул коробку с наградой в стену. Едва не попал в витраж.

– Я просто был зол, вот и все, – ровным тоном промолвил Александр. – Когда я спасал людей в Париже во время наводнения, то получил всего лишь медную медальку, а когда убил на войне не то сто человек, не то двести, меня сразу же произвели в герои. И вообще, само вручение награды политиками с их гнусными рожами и напыщенными речами походило на какой-то дурацкий балаган.

Кончик носа Лизы задергался. Опять сводный братец мужа не выбирает слов. Просто наказание какое-то, а не семейство!

– Казимир болел, – продолжала Аделаида Станиславовна, – но сейчас ему гораздо легче.

Болящий Казимир как раз в это мгновение выразительно косился на графинчик с водкой, от которого его полностью оттер старый генерал. А Лиза поглядела на него и кисло подумала, что недужный дядюшка уж точно их всех переживет.

Они поговорили еще некоторое время, а потом Михаил поднялся и ушел вместе с женой, детьми и тестем в дом напротив. Амалия заметила, что при ходьбе он немного приволакивает одну ногу.

«Что ж, – думала баронесса, засыпая в ту ночь, – Миша все-таки вернулся… Александр здесь… Мать и дядя со мной… Ксения… Мишина семья… Не стоит роптать на судьбу. Многие, чьи дети погибли, были расстреляны или сброшены в шахты умирать, сказали бы, что мне повезло… да… Но по-настоящему повезло тем, кто не дожил до этого времени, и тем, кто будет жить на сто лет позже нас… Однако никто не выбирает свою эпоху, даже тот, кто ведет ее за собой…»

И Амалия забылась беспокойным сном.

На другой день она снова пошла в парк Тюильри и у чаши фонтана увидела комиссара Папийона, который сидел на скамейке и грелся на солнце.

– Мой старший сын вернулся, – просто сказала баронесса, садясь рядом с ним.

– Это хорошо, – кивнул Папийон.

– Он очень переживает из-за всего, что случилось с нашей страной, – удрученно проговорила Амалия. – Боюсь, даже больше, чем я.

Папийон шевельнулся, переложил трость из руки в руку и оперся подбородком о набалдашник.

– Понимаю, – сказал он. – Я читаю газеты, но, по вашим словам, то, что на самом деле творится в России, в тысячу раз страшнее. Вы должны понимать, что страна, которая так легко проливает кровь своих граждан, в любом случае обречена. У нас, во Франции, однажды было нечто подобное, но мы быстро справились с этим. И в конце концов оказалось, что игра стоила свеч, ведь та революция породила Наполеона.

Амалия не смогла удержаться от улыбки.

– Однако первая империя закончилась поражением, – напомнила она. – Как, впрочем, и третья.

– Да, – серьезно ответил Папийон, – но это было плодотворное поражение, которое стоило иной победы. В конце концов, кто сейчас помнит имена победителей Наполеона? Главное то, что его деяния открыли новые горизонты, и история без него была бы совсем другой. Я понимаю, вам тяжело оттого, что вы потеряли свою родину, но Франция – не такая уж плохая страна. Ведь раньше вы тоже приезжали сюда и подолгу жили здесь, я помню.

– Но это было совсем другое, я приезжала как бы в гости… а теперь получилось, что мой дом сгорел и я должна остаться в гостях навсегда, – грустно откинулась баронесса.

– Вам следует подыскать себе дело, – заметил Папийон. – Я же знаю вас, вы человек действия. Займитесь чем-нибудь, и вам станет легче.

Амалия вздохнула:

– Я состою в фонде помощи беженцам, но… Мы так мало можем сделать, а требуется так много…

– Собственно говоря, я имел в виду нечто другое, – продолжил старый комиссар, щурясь на солнце. – Не благотворительность, а, так сказать, умственную работу по нашей части. Вы всегда были прекрасным сыщиком – к счастью, потому что, если бы вы стали преступницей, нашему брату пришлось бы туго.

Амалия не смогла удержаться от улыбки.

– Вы не хотите сейчас к этому вернуться?

– Расследовать что-нибудь? – Баронесса пожала плечами. – Друг мой, я уже не молода. Кому нужны мои знания?

Папийон загадочно посмотрел на собеседницу:

– Допустим, есть такой человек. И он готов заплатить щедро, очень щедро, если вы поможете ему расследовать один… скажем так, чрезвычайно загадочный случай.

– Что еще за случай? – спросила Амалия.

– Гибель актрисы Лантельм. Помните такую?

Брови баронессы взметнулись вверх.

– Друг мой, но ведь это когда было! Еще до войны! – воскликнула Амалия. Когда она говорила «до войны», звучало все равно как «сто лет назад». – Да, да, я помню обстоятельства драмы, которую газеты муссировали ровно неделю, если не меньше, после чего все забыли о том, что жила на свете такая актриса, и занялись своими делами. Была еще какая-то крайне скверная история с драгоценностями, которые похоронили вместе с ней и которые пытались украсть. Но что-то расследовать спустя столько лет…

– Должен сразу же сказать, я думаю точно так же, как и вы. Попытка раскрыть ту тайну выглядит несерьезно, – заметил Папийон. – Но раз уж есть заказчик, который готов заплатить хорошие деньги, почему бы и нет? Поначалу дело предложили расследовать мне, так сказать, частным образом, потому что я сейчас на пенсии и совершенно свободен. Однако я отказался – у меня внуки, которых я обещал научить ловить рыбу, а это куда важнее. – Комиссар улыбнулся. – Если хотите, я могу свести вас с заказчиком и дать вам рекомендацию. Он настроен очень решительно и, если вам удастся выяснить хоть что-нибудь, щедро вас отблагодарит. Мне, во всяком случае, обещал 50 тысяч франков.

Амалия заколебалась. Баронесса никогда не принадлежала к людям, презирающим материальное, потому что слишком хорошо понимала, как много в нашем мире зависит от денег. На 50 тысяч франков она сумеет помочь многим эмигрантам, которые оказались в Париже. И, в конце концов, ей сейчас в самом деле нечем особо заняться.

– Хорошо, – кивнула Амалия. – Так как зовут заказчика?

Глава 3

Свет далекой любви

– Твоя жена вчера приходила за деньгами, – сказал Александр. – А тебя что-то не видать. Почему ты к нам не заходишь? Мать расстраивается.

– Извини, – откликнулся Михаил. – Просто я искал работу, ну и… закрутился.

Братья столкнулись на мосту Александра Третьего. Михаил неосознанно предпочитал в Париже места, которые хоть как-то напоминали о России. Улица Дарю с русской церковью, мост имени царя, Севастопольский бульвар…

– Что-нибудь нашел? – спросил Александр.

– Ты о работе? – Михаил помолчал, а затем выдавил из себя: – Не знаю. Не представляю себя шофером.

…Внешне собеседники мало походили друг на друга. Михаил – симпатичный блондин, но сейчас он как-то потускнел, и костюм висел на нем мешком. Александр был рыжеватый, с серыми глазами и упрямым лицом, в котором проскальзывало что-то неуловимо английское. Братья носили разные фамилии, и отцы у них были разные. В детстве, до самого рождения Ксении, они плохо ладили и, только повзрослев, сумели оставить свои ссоры в прошлом. Отношения с матерью у них складывались по-разному. Михаил был славный, но ничем не выдающийся мальчик. С Александром все обстояло гораздо сложнее.

С ним нелегко было иметь дело, потому что чудовищное упрямство сочеталось у него с невероятной злопамятностью. Кроме того, у него было обостренное чувство справедливости – вещь сама по себе прекрасная, но которая не раз приводила к самым плачевным последствиям. Он не выносил, когда при нем обижали и мучили животных. В детстве Александр до полусмерти избил мальчишек, которые измывались над полузадохшейся мышью, попавшей в мышеловку, – избил, хотя их оказалось больше и все они были старше его. У него бешеный характер при полном отсутствии чувства самосохранения. Он мог напасть на двоих, на четверых и чаще всего побеждал. Ввязавшись в драку, Александр не останавливался и бился с остервенением, пока противник не был повержен окончательно. Его выгоняли из всех школ, куда мать отдавала сына, потому что он был совершенно неуправляем. При этом учителя не могли пожаловаться на то, что мальчик нерадив или не хочет учиться. У него была прекрасная память, науки давались ему легко, но все портил вспыльчивый нрав, к которому примешивалась доставшаяся от матери язвительность. Не будь он по натуре законченным одиночкой, ему на роду было написано стать вожаком и образцом подражания для остальных школьников. Но Александр вдобавок ко всему был – или казался – заносчив и нелюдим, и это отталкивало от него окружающих. Одно время его бабка Аделаида всерьез опасалась, что внук плохо кончит, но Амалия сказала матери, что жизнь укротит непокорный характер, как она успокаивает и куда более буйные головы. Баронесса Корф оказалась права – повзрослев, ее младший сын научился держать себя в руках. Но от некоторых привычек юноша так до конца и не избавился. Будучи злопамятным одиночкой, он плохо умел дружить, но не было ничего опаснее, чем стать его врагом.

Когда началась война, Александр во всеуслышание объявил, что его не интересует эта дурацкая бойня, и уехал в Англию, к отцу. Через несколько месяцев Амалия получила от того письмо, что их сын завербовался добровольцем и уже отбыл со своим полком во Францию. Когда речь шла об Александре, баронесса ничему не удивлялась, но ее все же рассердила его непоследовательность. Тем более что она и так вся испереживалась за старшего сына, Михаила, находившегося на передовой. Когда она позже расспрашивала Александра, почему тот так внезапно переменил свое мнение, единственное, чего Амалия смогла добиться, было:

– Я подумал, что глупо пропускать такую вечеринку. Войны, вроде этой, случаются не так уж часто.

На войне Александр был снайпером – в детстве его научил без промаха стрелять один американец, знакомый матери, и теперь молодому человеку те знания пригодились. Он отличился во многих боях, однажды был тяжело ранен и еле выкарабкался. У Амалии хранились награды, которые вручили ее сыну англичане, бельгийцы и французы. Сам Александр награды не любил и не носил – как подозревала мать, ему, гордецу, вообще была неприятна мысль о том, что кто-то его награждал и тем самым как бы снисходил до него…

– Ладно, – сказал сейчас Александр старшему брату, – идем к нам, там поговорим.

Александр жил в одном доме с матерью, но этажом выше, в отдельной квартире. Тем не менее, когда он говорил «к нам», то имел в виду именно ее апартаменты, где семья каждый день собиралась за общим столом. Привычка эта сохранилась и после того, как вернулся Михаил, хотя его семью за стол никогда не приглашали. Амалия понимала, что это неправильно и нехорошо, но ничего с собой поделать не могла. Баронессу раздражала Лиза с ее вечно осуждающим выражением лица, раздражал отец невестки, который много пил и под конец обеда начинал громким голосом рассказывать какие-нибудь истории из прошлого, которые все уже давно знали наизусть.

– Мне сначала надо переодеться… – нерешительно начал Михаил.

– Хватит городить вздор! – оборвал его Александр и, не слушая дальнейших возражений старшего брата, увлек его за собой.

Впрочем, едва Михаил оказался в знакомой квартире, он вздохнул свободнее и расправил плечи, подумав: надо в самом деле надо поговорить с матерью, может быть, она что-нибудь посоветует. Он огляделся. Напротив него оказалось витражное окно, по бокам которого были нарисованы две красавицы в сиреневых платьях со шлейфами и умопомрачительных шляпах. Одна из красавиц, склонив голову к плечу и прижав к щеке ладошку, томно смотрела на него. Михаил улыбнулся – он помнил, как еще до войны мать советовалась с художником и выбирала эти рисунки.

В дверь заглянула Ксения.

– Мама еще не вернулась… Мы сядем за стол немного позже, хорошо?

Сколько Михаил себя помнил, все всегда вертелось вокруг Амалии. Были люди, которые пытались ему внушить, что это неправильно, но сейчас он был со всем согласен. Чья-то тень упала на ковер, и Михаил, повернув голову, увидел Александра. При своем высоком росте тот всегда передвигался бесшумно, как кошка.

– Будешь что-нибудь? – спросил Александр.

– А ты?

– Я не пью.

– Тогда и я не стану. – Михаил вздохнул. – Хорошо, что у нас остался хотя бы этот дом. В Петербурге… – он замолчал.

– Что? – спросил Александр, от которого не укрылось его смущение.

Михаил дернул ртом.

– Я был в Петербурге, – наконец признался он. – И решил взглянуть, что осталось от нашего особняка.

Александр сел, буравя брата взглядом.

– У меня были надежные бумаги… В общем, я почти ничем не рисковал. – Михаил умолк, а потом все же заставил себя продолжить: – Никого из слуг уже не было. Белый рояль – помнишь, стоял в большой гостиной? – был весь разбит, струны наружу, в крышке следы от пуль… Ковры прожжены цигарками… Когда я пришел, бравый красноармеец растапливал печку картиной, содранной со стены. Я успел увидеть какой. Мама всегда говорила, что это Тициан. И на моих глазах полотно отправилось в топку. Я спросил что-то про комитет, который расположился в соседнем здании… Помнишь бывший дом старого графа? Меня лениво обругали, но указали дорогу. И я ушел.

– Ты ей говорил об этом? – напряженно спросил Александр.

– Нет.

– И не надо, не стоит, – кивнул младший брат. Он услышал, как за несколько комнат от них хлопнула дверь, и поднялся. – Пусть она думает, что картины отдали в музей. Хотя лично мне больше по душе, – добавил Александр, неприятно скалясь, – если все сгорело.

Вошла хмурая Амалия. Заметила Михаила и улыбнулась.

– Ты тоже здесь? Вот и прекрасно. Сядем за стол все вместе.

– Какие-то проблемы в фонде? – спросил Александр, видя, как резко мать поставила на столик свою сумочку.

– Нет, – ответила Амалия, – просто неприятная встреча. Один человек хотел расследовать убийство и обратился к Папийону, а тот порекомендовал меня.

– И что? – спросил Михаил.

– Когда Папийон ему отказал, он нашел другого сыщика, – пояснила Амалия. – Репортера.

Тон, каким баронесса Корф произнесла это слово, лучше всего передал ее отношение к данной профессии.

– А что за убийство? – поинтересовался Александр.

– Собственно, даже не убийство, строго говоря, – усмехнулась Амалия. – Официальная версия – несчастный случай. Кроме того, произошедший очень давно. Помните нашумевшую гибель актрисы Лантельм? Вот его расследованием мне и предложили заняться.

– Версии версиями, но история действительно темная, – заметил Михаил. – Там не сходились концы с концами, насколько я помню.

– Ну да, – кивнула баронесса. – Коротко говоря, актриса плыла на яхте и выпала в окно, в которое никак не могла выпасть при обычных условиях. И случилось это десять лет назад, что вовсе не упрощает задачу.

– А почему тот, кто сейчас хочет расследовать убийство, столько ждал? – спросил Александр. – Или расследование для него ничего не значит, он просто ищет сенсацию?

– Нет, нет, – отмахнулась Амалия. – Он-то как раз хочет провести полное и беспристрастное расследование, поскольку когда-то знал мадемуазель Лантельм, когда та еще не стала актрисой, и был в нее влюблен. Тот человек происходит из богатой семьи, и его родители придумали предлог, чтобы разлучить молодых людей – отправили наследника в филиал семейной фирмы, расположенный где-то в Южной Америке. Когда Лантельм погибла, его семья поступила не слишком красиво, скрыв от него случившееся и даже словом о нем не упомянув. Он узнал о трагедии только через несколько лет, совершенно случайно, и сразу же хотел вернуться в Европу. Но тут как раз началась война, и ему пришлось оставаться в Южной Америке еще несколько лет. Во время войны его отец умер, и теперь он владелец всего семейного дела и сам себе хозяин. Так вот, мужчина, по его словам, долго думал, прежде чем начать расследование, но его беспокоила та давняя история, и он решил, что добьется правды. Потому что, кроме официальной версии – произошел несчастный случай, – имелась еще и неофициальная, которая гласила, что актрису убил ее муж. И многие в это поверили, потому что мсье, мягко говоря, не пользовался всеобщей любовью.

– Да, верно, – кивнул Михаил. – Кстати, мы с Лизой, когда были в Париже до войны, ходили на пьесу, в которой играла мадемуазель Лантельм. Лизе не понравилось. Она нашла, что пьеса слишком… легкомысленная.

– Понимаю, – усмехнулась Амалия. – Я и сама видела актрису на сцене три или четыре раза. Первый раз у нее была небольшая роль, но зато Лантельм позаботилась надеть великолепное платье, так что не заметить ее было невозможно. Позже она играла только главные роли, после того как встретила своего будущего мужа, Рейнольдса. Его я, кстати, тоже как-то видела на обеде – он громко смеялся и катал по столу хлебные шарики. А ее я однажды встретила на представлении русских балетов здесь, в Париже. Кажется, мы даже обменялись парой слов. Помню, на ней были огромная шляпа и множество украшений.

– Я все-таки не понял, – вмешался Александр. – Ты будешь заниматься ее гибелью или нет?

– Нет, не буду, – отрезала Амалия. – Мне предложили быть помощницей репортера, который станет вести расследование под предлогом того, что собирается писать о деле Лантельм статью. Но я сразу же сказала заказчику, что ничьей помощницей быть не собираюсь. Или я веду расследование одна, так, как считаю нужным, или пусть делают что хотят. Заказчик сказал, что уже не может отказаться от услуг репортера, потому что выплатил ему аванс. На том мы и расстались. Думаю, в конечном итоге все к лучшему. Работа в фонде помощи эмигрантам куда важнее выяснения обстоятельств того, почему некая актриса выпала из окна, из которого не должна была падать.

Горничная Даша заглянула в комнату и сообщила, что обед готов. Баронесса, Михаил, Александр, Ксения, дядюшка Казимир и Аделаида Станиславовна сели за стол. Женщины поддерживали оживленную беседу, но Александр молчал и хмурился. Михаил понял, что брат расстроен из-за того, что он ему рассказал об их петербургском особняке. Незадолго до десерта в дверь позвонили, и вскоре немолодая горничная внесла визитную карточку.

– Мсье Луи Дюперрон. И с ним еще один господин по фамилии Пьер Видаль.

– Кто это? – удивилась Аделаида Станиславовна.

Но ее дочь уже поднялась из-за стола.

– Нехорошо заставлять людей ждать… Я поговорю с ними в гостиной и вернусь.

Она вышла. Александр повернулся, ища что-то взглядом.

– Миша, передай-ка мне «Пти Паризьен», – попросил он. – Там, на угловом столике.

Брат выполнил его просьбу, и Александр стал листать страницы.

– Ты что-то ищешь? – спросила Ксения.

– Да, – ответил брат. – Вот, пожалуйста. «Дюперрон и компания». Реклама на полстраницы в самой популярной газете страны должна недешево стоить. – Он сложил газеты и отдал их горничной, чтобы та вернула их на место.

– Думаешь, он и есть заказчик? – спросил Михаил.

– Семейная фирма с филиалами даже в Южной Америке, – ответил Александр. – Шоколадный король. Конечно, это он.

– Какой еще заказчик? – заинтересовалась Аделаида Станиславовна.

Но тут старая дама заметила, что Казимир тайком утащил из вазочки конфету, которые ему строго-настрого запретил доктор, швейцарское светило, и принялась громко отчитывать брата, как набедокурившего школьника.

– Я читал в какой-то статье, – промямлил Казимир в свое оправдание, – что сладкое полезно для мозга.

– Вот именно! – вскинулась Аделаида Станиславовна. – Зачем оно тебе?

Ксения, не удержавшись, фыркнула.

– Тебе должно быть совестно, Казимир! – бушевала старая дама. – Даже ребенок (ребенок был ровесником века, Ксении исполнился двадцать один год) над тобой смеется!

– Я не смеюсь, – сказала Ксения. Но лукавые ямочки на ее щеках говорили об обратном.

Казимир вздохнул и вернул конфету обратно в вазочку. Никто, впрочем, не заметил, что, проделывая эту манипуляцию, он умудрился стащить леденец.

– Что-то мать долго с ними разговаривает, – заметил Михаил, поглядывая на часы.

Наконец Амалия вернулась и села за стол.

– Что-нибудь случилось? – спросил Александр.

– Кто это вообще был? – подала голос Аделаида Станиславовна.

– Луи Дюперрон – человек, который был влюблен в актрису Лантельм, – пояснила Амалия. – А Пьер Видаль – известный журналист, которого он нанял, чтобы расследовать ее смерть. Сейчас они хотят, чтобы я возглавила расследование. Видаль объявил, что согласен на роль моего помощника и ни на что более не претендует. Дюперрон сказал, что навел обо мне справки, и они его более чем устраивают. Ему, мол, нужен самый лучший человек, способный понять, что действительно произошло десять лет назад на яхте, и он счастлив встретить такого человека в моем лице.

– И что ты решила? – спросил Казимир.

– Сколько он заплатит? – поинтересовалась практичная Аделаида Станиславовна.

– Достаточно, – отозвалась баронесса. – Но я теперь не уверена, что все это вообще мне нужно. Во-первых, срок давности, во-вторых, если там и было что-то криминальное, то убийца почти наверняка умер во время войны. Да и вообще в том деле масса сложностей. Пока я сказала Дюперрону, что подумаю над его предложением.

– Значит, «нет»? – спросила Аделаида Станиславовна, которая, помимо практичности, была еще и очень проницательна.

– Мне не хочется оставлять фонд, – коротко пояснила Амалия.

– Михаил может тебя заменить, – предложил Александр.

Баронесса вскинула на него глаза, и сын ответил ей выразительным взглядом.

– Почему бы тебе все-таки не заняться расследованием, – продолжал он. – По крайней мере, мне дело кажется довольно интересным.

– Не знаю, интересное или нет, – заметила Аделаида Станиславовна, – но, если Дюперрон заплатит хорошие деньги, мы сможем тогда не продавать виллу на юге.

Амалия задумалась. Если бы речь шла о ней одной, она бы с легкостью ответила отказом, но Александр недвусмысленно предлагал занять чем-то Михаила, вот это было важнее всего. Старший сын никогда не просил ее о помощи, но его потерянный, неприкаянный вид говорил сам за себя. Кроме того, баронессе было известно кое-что о его семье, точнее, о Лизе и одном из ее кузенов (тот до возвращения Михаила слишком часто захаживал в дом напротив), и она боялась, что это окончательно может добить сына.

– Я обещала дать ответ завтра, – сказала Амалия. – До завтра у нас еще есть время, чтобы все обсудить.

– Думаю, тут нечего обсуждать, – заметила Ксения. – Все зависит от того, хочешь ли ты сама взяться за расследование.

– Да, конечно, – рассеянно ответила баронесса. И, вызвав горничную, попросила нести чай.

Глава 4

Мсье Дюперрон

– Вам назначено? – спросил секретарь, худощавый брюнет с боковым пробором немыслимой безупречности.

– Нет, – ответила Амалия. – Но меня все равно ждут. Передайте вашему хозяину, что пришла баронесса Корф.

Секретарь поклонился и исчез. Впрочем, вернулся он даже чуть более быстрым шагом, чем уходил.

– Прошу, сударыня… Мсье Дюперрон вас ждет.

Проводив ее до кабинета, секретарь тщательно прикрыл дверь. При появлении Амалии Луи Дюперрон поднялся с места. Это был невысокий, чисто выбритый шатен лет тридцати пяти, с волнистыми волосами и светлыми глазами. Лицо у него было уставшее, лоб прорезали глубокие морщины, которые больше подошли бы человеку лет на двадцать старше.

– Рад видеть вас, сударыня… – Мужчина обошел стол и по-французски учтиво поцеловал гостье руку. – Значит, вы согласны?

– Почему вы так решили?

Дюперрон усмехнулся.

– Иначе бы вы не пришли ко мне, – объяснил он. – В наши дни об отказе принято сообщать по телефону, чтобы не тратить ничье время зря. Так я угадал?

– Вы угадали, – кивнула Амалия. – Главное условие, вероятно, вам уже известно. Я веду расследование, как считаю нужным, а мсье Видаль может мне помогать, и только. Если главной буду не я, а кто-то другой, боюсь, ничем не смогу вам помочь.

– Вы будете главной, – сказал Дюперрон спокойно.

Вслед за тем он взял со стола пухлый конверт и как-то очень ловко вложил его в руку Амалии.

– Это аванс, – тотчас же пояснил Дюперрон. – Я предпочитаю платить наличными, так проще. Впрочем, если вы предпочитаете чек…

– У вас чрезвычайно деловой подход, – сказала Амалия после небольшой паузы.

– Да, – коротко откликнулся ее собеседник. – Прошу вас, присаживайтесь. Я… Может быть, вы хотите что-нибудь выпить? Я бы, кажется, не отказался.

И хозяин стремительным шагом вышел за дверь.

Амалия усмехнулась: «Мог бы вызвать секретаря звонком… но дает мне время, чтобы пересчитать и спрятать деньги». Положительно, новый знакомый занимал ее все больше и больше. В первый раз Амалия встречалась с заказчиком в парке, и при их беседе присутствовал Папийон. Тогда Луи Дюперрон произвел на нее неважное впечатление. Даже не начав расследование, он был совершенно уверен, что речь идет об убийстве, хотя не мог привести ни одного разумного довода, кроме расхожих сплетен из газет десятилетней давности.

Баронесса спрятала деньги, не считая, и стала осматриваться. На стенах кабинета висели увеличенные фотографии, среди которых было несколько раскрашенных снимков из журналов «Моды» и «Театр». На всех фотографиях была одна и та же прелестная женщина с капризными губами и родинкой на правой щеке.

Напротив массивного стола, за которым сидел хозяин, в золотой раме красовалась небольшая картина. Все та же женщина в светлом платье, с легкой улыбкой на губах позировала невидимому художнику, держа на коленях большеглазую комнатную собачку. Амалия подошла, чтобы вблизи рассмотреть картину. Задний план был выписан очень тщательно: окно, занавеска, какие-то статуэтки на столе…

– Пьер Бракмон[8], – произнес напряженный голос за спиной баронессы.

– Что?

– Так зовут художника. Картина называется «Мадемуазель Лантельм у себя дома». Согласен, художник не самый именитый, но… Я принес вам содовую.

– А вон тот портрет – работа Эллё[9]? – спросила Амалия, кивая на застекленный рисунок в рамке.

– Вам нравится Эллё? Согласен, очень мил. Только он почти ее не рисовал. Я нашел только этот рисунок и то не уверен, что изображена мадемуазель Лантельм, хотя и похоже.

– А где же Больдини[10]? – спросила баронесса. – Все-таки именно Больдини написал самый известный ее портрет.

– Картина у меня дома. – Дюперрон повел плечами. – Неудачный портрет, она изображена на темном фоне в черном платье от Дусе, хотя, вообще-то, предпочитала светлые тона. То, как ее нарисовал Ван Донген[11], мне тоже не нравится, я не поклонник современной живописи. Картина Грюна также хранится у меня дома, но художник предпочел изобразить ее в толпе, что было не самым лучшим решением[12]. Думаю, лучше всего ее мог бы нарисовать Грёз[13], но, к сожалению, они разминулись на несколько веков.

Да, это был не кабинет, а храм, в котором поклонялись одной мадемуазель Лантельм, безвременно погибшей в водах Рейна. Всюду, куда ни кинь взор, было ее лицо.

– А мне кажется, – не удержалась Амалия, глядя на сочные каштановые волосы актрисы, – ей бы больше всего подошел Ренуар. Она была вполне в его вкусе.

Дюперрон поднял брови:

– Собственно говоря, она очень хотела, чтобы тот ее нарисовал. Но старик отказал ей под каким-то надуманным предлогом.

– Жаль, – вздохнула Амалия. – Мсье Дюперрон, я должна попросить вас кое о чем.

– Вы хотели бы увеличить сумму аванса? – спросил Дюперрон, испытующе глядя на собеседницу.

Он вернулся за стол, но не притронулся к своему бокалу, наполненному какой-то прозрачной жидкостью. Впрочем, Амалия тоже не притронулась к содовой.

– Нет, другое, – сказала баронесса. – Мне нужно осмотреть место преступления.

– Вы имеете в виду яхту?

– Да, яхту «Любимая». Будем надеяться, что она не сгинула во время войны и что ее все еще возможно отыскать. В случае, если на судне производились значительные переделки, мне нужны также люди, которые ими занимались.

– Я уже подумал об этом и дал распоряжение своим агентам разыскать яхту, – сообщил Дюперрон. – Что-нибудь еще?

– Да. Мне нужен полный список экипажа по состоянию на конец июля 1911 года. Я нашла в газетах упоминания о пассажирах, но имена матросов, само собой, там не значились. Кроме того, мне нужны сведения о нынешнем местопребывании всех людей: и пассажиров, и матросов.

– Что ж, – сказал Дюперрон, – с Шарлем Морисом у вас хлопот не будет. Он звезда «Ренессанса», и вы в любой день можете увидеть его в театре. С Евой Ларжильер сложнее. Наверное, вы слышали, что она подалась в монахини. Бывшая костюмерша Жюли Прео теперь графиня де Сертан, ей повезло сделать хорошую партию. Остальных, я думаю, тоже можно будет отыскать без труда, при условии, что люди еще живы. Анри Невер, скорее всего, уже умер – ему было за шестьдесят, когда он гостил на яхте.

– Еще один момент: все дополнительные расходы – за ваш счет, – уточнила Амалия.

– Само собой разумеется, – усмехнулся Дюперрон. – Вы собираетесь прокатиться в Эммерих? Будьте осторожны – в Германии нас сейчас сильно не любят.

– Сначала я займусь теми свидетелями, что поближе, – покачала головой Амалия. – Можно вопрос? Почему вы сначала выбрали Видаля?

– Вообще-то, я хотел, чтобы делом занимался Папийон, – ответил Дюперрон. – Но он дал понять, что слишком стар для серьезного расследования. Другие сыщики мне плохо известны, и я не видел оснований им довериться. А Видаль – малый крепкий. Побывал на войне, не боится никого и ничего. Понимаете… – Дюперрон понизил голос. – Я опасаюсь, что у Рейнольдса остались влиятельные друзья, которые даже после его смерти не захотят дать делу ход. О Видале все говорят, что он человек резковатый, но честный. Журналист в свое время немного писал о мадемуазель Лантельм – тоже плюс. Кроме того, он меня понимает, и это для меня очень важно.

– В каком смысле понимает? – спросила Амалия.

– А, вы же не знаете… Незадолго до начала войны Видаль потерял жену. При трагических обстоятельствах – у нее был выкидыш, отчего женщина повредилась в уме и выбросилась из окна. Видаль очень любил супругу. – Говоря, Дюперрон не отрывал взгляд от портрета напротив. – Он рассказал мне, что после ее смерти сам чуть не сошел с ума. Как и я, когда, находясь в тот момент в США, в приемной дантиста случайно открыл старый журнал о театре и увидел некролог. – Глаза мужчины потемнели. – Я никогда своим родным не прощу, что они скрыли ее смерть от меня. Моя мать до сих пор жива, но мы не разговариваем уже несколько лет.

– Скажите, а вы хорошо знали Женевьеву Лантельм? – спросила Амалия.

– Смотря что называть «хорошо»… Что именно вас интересует? – Дюперрон вздохнул, с отвращением поглядел на бокал и выпил его содержимое залпом.

– В газетах, которые писали о ней, я вижу сплошные упоминания о пьесах, в которых играла актриса, и изредка – об ее украшениях, шляпках, автомобилях и размолвках с разными людьми, – пояснила Амалия. – Что она была за человек?

Дюперрон усмехнулся:

– Она была прелесть. Само очарование. Фотографии, которые вы видите, не передают и тысячной доли ее обаяния. Она вихрем влетала в комнату и заполняла ее своей улыбкой, милыми ужимками и нежным голосом. У нее были бездонные глаза, которые всегда, даже когда она смеялась, оставались серьезными. Я так любил ее – и потерял.

– Как вы познакомились?

– Впервые я увидел ее в церкви, и моя тетка велела мне не глазеть на нее. Все же знали о том, чем занималась ее мать. Старая выдра – я имею в виду мамашу – была публичной девкой, а потом возвысилась до хозяйки борделя. У нее было три дочери от трех разных мужчин, которые никогда не были ее мужьями. Матильда была старшей… Вы ведь знаете, что «Женевьева Лантельм» – сценическое имя?

– Да.

– После той встречи я ее почти не видел, – вздохнул Дюперрон. – Но все время о ней думал. А потом набрался храбрости и отправился в заведение ее мамаши. Рассказывать, что было дальше?

– Я понятливая, – отозвалась Амалия спокойно. – Можете опустить подробности.

Дюперрон поглядел на бокал, очевидно, сожалея, что тот уже пуст. Однако секретаря он вызывать не стал.

– Ее мать полагала, что в жизни для женщины возможна только одна карьера. Поэтому, я думаю, неправильно будет говорить, что она без зазрения совести торговала своей дочерью и прочее. Матильда была невысокая, и когда ей было шестнадцать, мать говорила посетителям, что ей двенадцать. Грустная у нее была жизнь. Но она помнила, что мать Сары Бернар тоже была проституткой, однако это не помешало дочери стать великой актрисой. Иногда Матильда удирала в театр, и тогда я ее сопровождал. Она говорила, что непременно станет актрисой, звездой, и у ее ног будет лежать весь мир. Но я-то видел, что она хотела вовсе не этого. Я помню ее глаза, когда она встречала на улице обычные семьи – буржуазные семьи, где хорошо одетая мать ведет за ручку одетого, как на картинке, ребенка, а рядом шагает папа, который всегда готов подхватить малыша, если тот вдруг оступится. Матильда очень страдала от того, что судьба бросила ее в сточную канаву. Она мне как-то рассказывала, что в юности, когда видела реку, та навевала на нее одну мысль: утопиться. Но ее спасала легкость характера. Вернее, она научилась ничего не принимать близко к сердцу, чтобы не сойти с ума. Что бы ни происходило, Матильда заставляла себя смеяться. У нее был потрясающий смех – как серебряные колокольчики. Я ни у кого больше не встречал такого смеха… А ее большие глаза смотрели вам прямо в душу… – Дюперрон закусил губу. – Бедный ангел, которого вываляли в грязи.

– Вы хотели ее спасти, не так ли? – спросила Амалия.

– Я был дураком, – просто ответил Дюперрон. – Надо было ничего никому не говорить, забрать ее из того гнусного дома и сбежать. Пожениться, а потом уже объясняться. Конечно, моя семья взбесилась бы, но все равно им было бы некуда деваться, со временем все свыклись бы и успокоились. А я себя выдал. Дома заметили, что я слишком часто пропадаю, и выяснили, где и с кем. Отец вызвал меня для разговора… – Мужчина дернул ртом. – И, слово за слово, все из меня вытянул. Купил он меня простейшим способом – притворился, что якобы сочувствует мне и готов понять. Если вы любите кого-то, – с внезапной силой проговорил Дюперрон, – никогда и никому не говорите об этом, только тому, кого вы любите! Потому что люди, что бы они ни твердили о высоких чувствах, любовь ненавидят. Любовь внушает им страх, они считают ее опасным наваждением, от которого надо избавиться как можно скорее. А в моем случае все было совсем плохо, потому что я был наследником семейного дела.

– И вас послали в Южную Америку под предлогом открытия нового филиала. Верно?

– Ну, не так прямолинейно, – поморщился Дюперрон. – Отец и тут обвел меня вокруг пальца. Подал мне мысль, что я должен сначала заработать денег, стать на ноги. Дескать, капитал в основном принадлежит матери, та никогда не поймет моего поступка. Я останусь без гроша, отец ничем не сможет мне помочь, и мы с Матильдой будем голодать. А вот когда у меня будут свои деньги, мне будет проще, и всякое такое. Он обещал мне, что я уеду всего на два года, а Матильда меня подождет, конечно. И я дал себя уговорить, – со злостью добавил Дюперрон. – Как последний дурак! Если бы отец кричал на меня, если бы хоть как-то показал свое недовольство… Но он знал, что я упрям и что убедить меня можно только разумными с виду доводами. А когда я уехал, он пошел к матери Матильды, заявил, что я никогда не свяжу себя с ее дочерью, и предложил ей денег. Старуха бы их взяла, но Матильда рассердилась. Тогда мой отец вспомнил, что девушка мечтает стать актрисой, и поймал ее на этом – предложил представить одному своему знакомому в «Жимназ», чтобы тот взял ее в театр. Отец ставил только одно условие: чтобы Матильда оставила меня в покое. И я не могу ее винить за то, что она согласилась.

Матильда ушла из дому, сняла крошечную квартирку, играла в театре, хватаясь за все предложения, потом поступила в консерваторию. Де Фероди взял ее на курс и потом везде говорил, что девушка подавала большие надежды. Но это все вранье. Классический театр был не для нее, на конкурсе в конце года она не получила никакой награды. Но у нее уже завязались кое-какие знакомства, Матильда заметно прибавила в мастерстве и стала играть довольно значительные роли. Через некоторое время я вырвался из своего филиала и приехал в Париж, но… Что-то произошло с ней за те месяцы, пока меня не было. Или, может быть, она решила, что я на самом деле не люблю ее, раз так легко от нее уехал, и больше не желала меня знать, – пояснил Дюперрон изменившимся голосом.

– Вы поссорились? – спросила Амалия.

– Не совсем. Просто теперь у нее не было для меня времени. Как я ни пытался с ней увидеться, Матильда отвечала, что занята. Кроме того, у нее появилось новое окружение. Но знаете, ее новые друзья были ничуть не лучше, чем те, из борделя ее мамаши. Подержанные актриски, пара драматургов из тех, чьи пьесы не берут ни в один театр, потрепанные жизнью жуиры, которые подыскивали не очень дорогих содержанок… А она с ними кокетничала, смеялась их двусмысленным шуткам. Я чуть не возненавидел ее после этого. И был даже рад снова оказаться на борту парохода, который увозил меня в Южную Америку. Я тогда решил, что моя любовь умерла и все кончено. В Южной Америке я женился – просто чтобы забыть Матильду. У меня хорошая жена, не подумайте ничего такого, только вот незадача – я не могу находиться с ней в одной комнате. Она меня раздражает. Что ни скажет, все кажется мне глупым… Боюсь, что счастливой я ее не сделал.

Мужчина замолчал.

– Вы больше не видели Матильду? – через некоторое время задала новый вопрос Амалия.

– Я не выдержал, – сказал Дюперрон, жалко усмехаясь. – И в 1910-м снова сбежал в Европу. Филиал благодаря мне процветал, и я решил, что заслуживаю отдыха. Кроме того, меня беспокоили вести о наводнении в Париже – я до ужаса боялся, как бы что-нибудь не приключилось с Матильдой, которая всегда терпеть не могла воду. Про то, какие мысли на нее навевала река, я уже сказал… Итак, я оказался в Париже. Она уже была звездой, то есть добилась своего. Я увидел ее на обеде вместе с Рейнольдсом, этой громогласной тушей. Тот важно поблескивал очками в золотой оправе и всем своим видом показывал, что жизнь удалась. Все знали, что у него пропасть денег и большое влияние в театральном мире. Я решил, что так и должно быть: раньше Матильда продавалась за деньги, а теперь продалась за славу. Она была почти неприятна мне тогда. Кроме того, лицо у нее немного изменилось, появились первые морщинки. Может быть, просто устала… Я даже не стал к ней подходить. И если бы она сама обратилась ко мне, не знаю, что бы сделал. Я был зол на нее, на себя и на всю нашу историю, которая казалась мне трагедией, а жизнь превратила ее в какой-то пошлый фарс. Я твердил себе, что все кончено. А потом пошел в театр и увидел, как она играет. Она совершенно преобразилась и заражала всех своим весельем. В пьесе у нее временами был такой томный голос… и я почувствовал, что снова теряю голову. Бог ты мой! Я поехал в такси следом за ее машиной, а оказалось, что та отвозила костюмершу, Жюли. Матильда куда-то сбежала и никому не сказала, куда. Я стал ее искать возле театра, потом пошел по улице… И вот иду я по одной стороне улицы, а по другой идет она, повиснув на локте какого-то здоровенного типа с угрюмой физиономией, и хохочет на всю улицу. Я остолбенел… Я вам говорил, какой у нее был смех? И опять эти серебряные колокольчики, опять я их услышал. Но она смеялась не со мной, а с каким-то громилой, похожим на бандита. Не со мной!

– Вы подошли к ней? – спросила Амалия.

– Я же говорю, мы шли по разным сторонам улицы, – пояснил Дюперрон. – Между нами проезжали коляски и автомобили, но вот она подняла голову и увидела меня. Я никогда не забуду того, что она сделала… – Мужчина слабо улыбнулся. – Там была такая низкая тумба, так вот она вскочила на нее, скорчила умильную рожицу и развела руками в стороны. Мол, все кончено, ты сам виноват. Надо было видеть ее лукавую гримаску… И когда я теперь думаю о ней, то все вижу ее на той тумбе – как она с озорством склоняет голову к плечу и разводит руки в стороны, вот так, ладонями вверх, а локти у тела… После этого мы еще один раз встретились. Я пришел к ней на улицу Фортюни, и Матильда распорядилась меня пропустить.

– О чем вы с ней разговаривали?

– О чем мы могли говорить? – Дюперрон пожал плечами. – Я был уже женат. Она готовилась к свадьбе с Рейнольдсом. Я сказал, что очень перед ней виноват. Матильда ответила, мол, глупости, она ни в чем меня не винит. Разговаривать было трудно, потому что слуги все время сновали взад-вперед. Может быть, Рейнольдс приплачивал прислуге, чтобы не оставляла ее наедине с мужчинами, не знаю. Я сказал, что был на спектакле. По-моему, ее это обрадовало, она заметила, что в тот вечер была в ударе. Я не удержался, спросил насчет того типа, с которым ее видел на улице. Матильда отмахнулась, мол, просто знакомый. Я не стал настаивать… Когда мы прощались, она неожиданно спросила мой адрес и сказала, что как-нибудь обязательно мне напишет. Я ответил, что она может сейчас сказать мне все. Она возразила: «Потом» – и пожелала мне счастливого пути. Еще говорила, что учит английский и однажды приедет на гастроли в Америку, как Сара Бернар. Я пообещал скупить все билеты на ее представления. Матильда засмеялась. А потом проводила меня до двери. Последнее, что помню… Она была в сиреневом шелковом пеньюаре в японском стиле, знаете, с широкими рукавами. И вот дверь уже закрывается, в щели видно ее глаз и улыбку, рукав соскальзывает с ее руки… Больше я никогда не видел ее живой, – изменившимся голосом прибавил мужчина.

– Давайте говорить откровенно, – сказала Амалия. – Вы верите в то, что именно муж убил мадемуазель Лантельм? Потому что, если расследование все-таки покажет, что имел место несчастный случай…

– Я не знаю, что покажет ваше расследование, – перебил Дюперрон. – Но мне нужны не предположения, а доказательства. Захотите сказать, что Матильда в самом деле случайно выпала в окно – объясните, как такое могло произойти. Все слухи, которые ходили после ее смерти, я уже выучил наизусть. Муж убил ее… она сама в отчаянии утопилась, потому что тот дурно с ней обращался, или употребляла наркотики и залезла на окно, не понимая, что делает… Меня тошнит от версий. Я хочу знать правду. И должен сразу же сказать: вам со мной придется нелегко, потому что я привык получать ответы на все свои вопросы.

– Вы, может быть, удивитесь, – усмехнулась баронесса, – но я тоже. Думаю, мы с вами сработаемся, мсье Дюперрон.

Расставшись с заказчиком, Амалия немедленно принялась за дело. Как уже известно читателю, под видом секретарши журналиста она опросила нескольких свидетелей и знакомых этих свидетелей, после чего в сопровождении Пьера Видаля отправилась в монастырь под Парижем. Там-то ее и признала Ева Ларжильер, ныне ставшая сестрой Марией.

Глава 5

Кое-что о Еве

– Вы ведь баронесса Корф, не так ли? – спросила Ева. – Амалия Корф?

По ее тону, в котором читался легкий вызов, журналист понял, что дух дерзкой актрисы еще не до конца покинул с виду смиренную, очень просто одетую монахиню. На мгновение ему даже показалось, что она вот-вот подбоченится и смерит гостей насмешливым взглядом. Однако ничего подобного не произошло.

– Вот как, вы меня узнали… – удивилась Амалия.

Ева усмехнулась.

– Думаю, вам легко было обмануть других с помощью этого костюма. – Бывшая актриса подбородком указала на наряд своей собеседницы. – Но вы забыли, что я играла в театре и привыкла к тому, что люди меняют костюмы. К тому, что они иногда пытаются выдать себя не за тех, кем являются на самом деле… – добавила она словно про себя.

– Что ж, должна признаться, я даже рада, что могу перейти прямо к делу, – сказала Амалия. – Друг мадемуазель Лантельм нанял нас, чтобы прояснить обстоятельства ее гибели. Поэтому мы надеемся, что вы нам поможете.

Видалю показалось, Ева слегка напряглась, услышав эти слова.

– Почему именно сейчас? – спросила она. – Десять лет уже прошло.

– Тот человек жил не в Париже, – пояснила Амалия, – и не сразу узнал о том, что случилось на Рейне. А потом началась война.

– А-а… – протянула Ева. – Значит, это малыш Луи. Я угадала?

– Вы знаете его? – спросил Видаль.

– Жинетта о нем рассказывала. Не очень много, на самом деле. Я помню, родители услали его куда-то, чтобы помешать им видеться.

– Она была очень огорчена? – спросила Амалия.

Прежде чем ответить, Ева – вероятно, по привычке, – выдержала паузу, которая была ровно такой длины, чтобы заворожить слушателей, но не дать им отвлечься. Видаль покрутил головой и сдвинул шляпу на затылок. «Актриса!» – восхищенно подумал журналист.

– Боюсь, вам не понравится мой ответ, – сказала Ева. – У меня сложилось впечатление, что она их всех одинаково не выносила. Я имею в виду людей из ее прошлого. Тех, кто видел, какие унижения ей приходилось терпеть, – на всякий случай пояснила монахиня. – Конечно, ей не хватало смирения. Она была верующей, но ее вера… Впрочем, кто я такая, чтобы говорить об этом…

– Нам бы хотелось все-таки узнать, что произошло на яхте в ту ночь, – сказал Видаль.

– Я не буду с вами разговаривать, – коротко заявила Ева, глядя на него в упор. – Нет и нет.

– Но…

– С вами – не буду, – повторила бывшая актриса. Затем повернулась к Амалии. – Но к вам это не относится.

Видаль нахмурился.

– Все в порядке, Пьер, – вмешалась баронесса Корф. – Насколько я помню, в здешней часовне сохранились прекрасные витражи. Вы можете посмотреть их, а потом напишете о них статью.

– Вы полагаете, нашим читателям это будет интересно? – проворчал Видаль. – К тому же, напомню, сегодня часовня закрыта.

Но тут Ева подозвала молодую монашку, которая отзывалась на имя сестра Марта, и попросила сделать исключение для ее гостя и позволить ему осмотреть часовню.

– Может быть, присядем? – предложила Амалия, когда журналист удалился в сопровождении сестры Марты. – Там, под деревом, я вижу скамью.

– Как вам будет угодно, – кивнула Ева.

Они сели. Ветви дерева отбрасывали на подвижное лицо бывшей актрисы узорчатую тень. Вблизи было видно, что кожа у нее нездоровая, испорченная театральным гримом. И еще Амалия заметила, что Ева явно волнуется.

– Вы хорошо знали мадемуазель Лантельм? – спросила Амалия, открывая блокнот, в который записывала показания свидетелей.

– В театральном мире все знают друг друга. Если вы хотите выяснить, были ли мы подругами… – Бывшая актриса пожала плечами. – Жинетта пыталась со мной подружиться, назовем это так. Позже, по-моему, вбила себе в голову, что мое время ушло, а она идет мне на смену.

– Позже – это когда ей стал покровительствовать Жозеф Рейнольдс?

– Да. А потом он ее убил.

Ева произнесла последние слова очень буднично, однако по блеску ее глаз, по тому, как подрагивали ресницы, Амалия поняла, что дались они бывшей актрисе вовсе не легко.

– Можно спросить… На чем основана ваша уверенность?

Ева отвернулась.

– За день до ее смерти они поссорились. Жинетта вытолкала мужа из своей каюты. А он пообещал, что все равно заберется к ней в окно. Мол, его не остановить.

– Рейнольдс так сказал?

– Да, я слышала своими ушами. И не только я, там еще были Жюли и Невер.

– Давайте вернемся к событиям той поездки, – предложила Амалия. – С чего именно все началось?

– Я умирала от жары в Париже, – погрузилась в воспоминания Ева. – Шарлю… мсье Морису тоже было скучно. Сначала, когда Рейнольдс позвал меня совершить круиз на его яхте, я отказалась, но потом передумала. В конце концов, на борту были все свои. Старик Невер – драматург, Эттингер – художник, Ролан… Ну, этот занимался всем понемножку, вы понимаете, о чем я. Он был кузеном Рейнольдса, только денег у него хватало, и пробовал себя на разных поприщах. То писал пьесы, то ему вдруг взбрело в голову, что он музыкант, потом решил, что его призвание – стать художником. Ролан ничего толком не умел, но всем интересовался. Когда мы отправились в круиз, он как раз заболел фотографией и кино, повсюду таскал с собой громоздкие аппараты и то и дело возникал на палубе, где просил нас попозировать или что-нибудь изобразить. Причем не понимал элементарных вещей. Например, что свет в камеру губит весь материал. Начало путешествия не удалось. Жинетта дулась на всех без всякой причины, и Рейнольдс уже не знал, чем ей угодить. После Амстердама стало немного лучше – она смеялась и хохотала как сумасшедшая. Потом… Что же было потом?

Монахиня поднесла ко лбу ладонь. Тонкие изможденные пальцы дрожали.

– Незадолго до ее смерти вы поссорились, – напомнила Амалия. – Почему?

– Из-за Шарля, конечно, – отозвалась Ева, убирая руку. – Знаете, Жинетта вовсе не была злой, но иногда ей нравилось подразнить, просто забавы ради. Но и я, конечно, виновата, потому что не сдержалась. Слово за слово, и мы повздорили.

– Ее мужу это не понравилось?

– Рейнольдс всегда принимал сторону своей жены. Он… он был привязан к Жинетте гораздо больше, чем та к нему. Наверное, поэтому все и закончилось… так.

– Утром 24 июля вас не было за завтраком. Верно?

– Разве? Не помню. – Ева поморщилась. – Да, от жары у меня разболелась голова. Потом было не легче, потому что мы застряли из-за каких-то формальностей в немецком порту. На яхту заявилась куча народу, и каждый норовил заглянуть ко мне или к Жинетте. Когда немцы наконец убрались, все почувствовали облегчение.

«Надо же, – машинально отметила Амалия, – «ко мне или к Жинетте». Этот порядок говорит о многом».

– Мы с ней устроили целое представление. – Ева немного оживилась. – Я изображала дотошного чиновника и на ломаном французском строго спрашивала, какую контрабанду везет Рейнольдс. Жинетта играла то мужа, то себя. Шарль тоже изобразил немца, который не понимает шуток и страшно боится чем-нибудь не угодить начальству, то есть мне. Все зрители хохотали как сумасшедшие. Ролан Буайе пытался заснять сценку на пленку, но не знаю, получилось ли у него что-нибудь.

– Скажите, – быстро спросила Амалия, – а Буайе сохранил те пленки?

– Не знаю. Может быть… Я давно его не видела.

– Что было после представления?

– То же, что и всегда. Обед, разговоры, развлечения… Все было хорошо, но потом полил дождь. Мы ушли в салон, где Буайе вспомнил, что он еще и музыкант. Потом стало темнеть, и мы разошлись. Я вместе с Шарлем отправилась к себе. У нас была двойная каюта, возле кормы. Мы… – Ева вздохнула, – мы разговаривали. Я…

Она замолчала. Амалия ждала.

– Нет, все было не так! – неожиданно проговорила Ева.

– А как?

– Не хочу лгать, – заявила Ева. – Я… Мне было тяжело на яхте. Я же сказала вам, как Жинетта ко мне относилась. Невер привез на яхту свою пьесу, которую пытался всучить Рейнольдсу. Пьеса была плохая – пошлая, глупая. Она была сделана по рецептам тридцатилетней давности, знаете, когда подслушивание позволяет узнать важные тайны, а в конце непременно выясняется, что отец незаконнорожденной – граф или герцог. Старик из кожи вон лез, чтобы заинтересовать нас своей комедией. Там был такой персонаж – Габриэль, внучка лет двадцати, и Жинетта мне сказала, что я обязательно должна ее сыграть, мол, роль просто для меня создана. А мне было уже сорок, и что бы я с собой ни делала… Возраст есть возраст. Были с ее стороны и другие шпильки. Но самое главное…

Монахиня так волновалась, что не закончила фразу.

– Шарль Морис, – подсказала Амалия.

– Я знала, что это глупо. – Ева покачала головой. – Ему было двадцать два, честолюбивый провинциал, начинающий актер… Зачем в таком возрасте связываются с премьершей? Конечно, только для того, чтобы делать карьеру. Два короля стояли передо мной на коленях, а я выбрала Шарля. Но…

И снова наступило молчание. Снова слышно, как шелестят листья дерева, под которым сидят две женщины.

– Это было невыносимо! – наконец сказала Ева. – Он был рядом, но я не могла до него достучаться. На людях он был любезен и сердечен, а когда мы оставались одни, смотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Шарль даже не пытался делать вид, что я что-то значу для него. Поначалу я думала, он разыгрывает равнодушного, чтобы крепче меня привязать. Но там было что-то другое. Однажды я поймала в зеркале его взгляд, когда он думал, что я его не вижу, и мне стало по-настоящему страшно. И все равно я не могла его бросить. С Жинеттой он казался совсем другим – улыбался, шутил. Мне было больно видеть это, а он понимал, что делает, и словно нарочно меня мучил. И в ту ночь, когда остались с ним одни, мы сразу же начали ссориться. Мы говорили друг другу ужасные слова, я швырнула в него чашкой, он замахнулся на меня… Кулаком замахнулся, понимаете? Но потом опомнился и попятился к двери. Я упала на кровать и зарыдала в подушку. Мне было так плохо, что хотелось умереть. У меня в шкатулке лежали драгоценности, которые были дороже, чем та яхта, а я… а я хотела умереть.

– То есть Шарль Морис после ссоры ушел?

– Нет. Я же говорю, у нас была двойная каюта. При входе – небольшой закуток вроде прихожей, и потом каюта делилась на две части, как на две комнаты. Я осталась в своей комнате, он ушел к себе. Потом я задремала, а вскоре послышался стук в дверь. Я не хотела выходить со следами слез на лице и сквозь стенку крикнула Шарлю, чтобы открыл. Он вернулся через минуту с озадаченным видом и сообщил, что Жинетта пропала.

– Один вопрос. Вы видели ее каюту сразу же после того, как исчезновение было обнаружено?

– Тогда – нет. Я встала и отправилась в салон. Туда же пришли и остальные. Невер отчаянно зевал, у Буайе был встревоженный вид. Пришел капитан яхты, потом дверь распахнулась, влетел Жозеф и, заикаясь от волнения, стал спрашивать, не видел ли кто его жену. Потом Рейнольдс стал кричать, что надо ее найти. Жюли и дворецкий пытались его успокоить, но он не успокаивался. Одним словом, устроил ужасную сцену, говорил невероятные грубости всем присутствующим. У него произошел сильнейший припадок, его отнесли в каюту. Капитану в конце концов пришлось подчиниться и отправиться на поиски, но тело все равно не нашли. Утром мы поплыли обратно в тот немецкий порт, где уже были. Я тогда еще верила Рейнольдсу и сидела при нем, чтобы он чего-нибудь с собой не сотворил. Жозеф лежал в постели, всхлипывал и прижимал к груди туфельку, которую взял из ее комнаты. По его словам, вчера он стал читать в постели книгу, когда ушел к себе, но быстро утомился и задремал. Говорил, что если бы услышал крик, то мог бы спасти свою жену.

– Скажите, Ева, вы ведь видели его каюту, – сказала Амалия. – Вы не заметили там какую-нибудь мокрую, грязную или порванную одежду? И еще я хотела бы спросить у вас, не помните ли вы руки Рейнольдса. На них не было, к примеру, царапин, содранной кожи, заноз?

– Нет, ничего такого не помню, – сказала Ева с сожалением, – боюсь, тут я не смогу вам помочь. Говорю же, тогда я ему еще верила, а потому и не присматривалась. А потом он услышал за стеной шаги. Я никогда не забуду, какое у него сделалось лицо…

– Это был репортер, которого провел на яхту один из матросов, – сказала Амалия.

– Ну, да, – кивнула Ева. – Знаете, мне уже тогда показалось странным, почему Рейнольдс так настаивал на том, чтобы мы ни с кем не общались. Так вот, за стеной раздались шаги, я побежала в каюту Жинетты, возле которой вертелся один из матросов. И там обо всем забыла, потому что увидела то самое окно.

– Вы не заметили ничего подозрительного в самой каюте?

– Нет. Но Жозеф был не настолько глуп. И, конечно, позаботился уничтожить все следы.

– А что насчет треснувшего стекла в спальне мадемуазель Лантельм?

– Оно треснуло, еще когда мы были в Голландии. Какая-то птица в него ударилась. По крайней мере, так сказала Жинетта. Я…

Ева умолкла и довольно долго молчала.

– Когда матрос ушел, – проговорила она наконец, – я забралась на стол и свесилась в окно. Мне хотелось понять, как могло случиться, что Жинетта упала. Никогда не забуду лицо Шарля, когда он вошел и увидел меня на окне. Он втащил меня обратно, накричал на меня, но я успела все понять. До конца.

– И что же? – Амалия вся напряглась.

– Это было убийство, – спокойно сказала Ева, – можете не сомневаться. Даже если вы сядете на это окно, выпасть из него невозможно. При качке, при спокойной погоде, когда угодно – не-воз-мож-но! Только если вы нарочно вылезете наружу. Но Жинетта не могла покончить с собой, у нее не было для этого никаких причин. Я знаю, некоторые говорили о наркотиках, о том, что она не понимала, что делала. Но после выкидыша она перестала их употреблять. Совсем.

– После выкидыша?

– Да, у нее случился выкидыш, еще до свадьбы. У Жозефа не было детей ни от одной из жен, а он хотел ребенка. После выкидыша Рейнольдс и решился жениться на Жинетте. Причем развод обошелся ему очень и очень дорого – его предыдущая жена была на редкость хваткая особа, хоть и любила изображать из себя глупышку и жертву обстоятельств.

– Скажите, Ева, что вы думаете о версии доктора Морнана? Я имею в виду историю с причесыванием на окне и прочим.

– Нет, – покачала головой Ева, – Жинетта слишком носилась со своими роскошными волосами, чтобы расчесывать их на воздухе, да еще под дождем. Она всегда причесывалась только перед самым большим зеркалом, какое могла найти.

– А почему тогда в ее руке нашли шпильку?

– Полагаю, потому, что ее туда вложили, – усмехнулась Ева. – Я знаю, что потом Рейнольдс заплатил доктору Морнану большие деньги. Вряд ли просто так.

– Вам, случаем, неизвестно, может быть, Рейнольдс заплатил еще кому-нибудь?

– Он пытался дать денег Ролану Буайе, но тот не взял и вскоре окончательно с ним рассорился. Насчет остальных я, по правде говоря, не уверена. Лично мне и Шарлю Рейнольдс ничего не предлагал, но оно и понятно. Какие из нас свидетели…

– Как по-вашему, что на самом деле случилось в ту ночь? – спросила Амалия.

– Я могу только предположить, как все произошло. – Ева закусила губы. – Жинетта заперлась, а Рейнольдс влез в окно, как и обещал. Она услышала шум в спальне, прибежала и стала с ним бороться. В ярости он убил ее – может быть, сломал ей шею, может быть, задушил… Тогда он вытолкнул труп в окно и вернулся к себе точно так же, как и пришел. Понимаете, если бы она была жива, она бы отбивалась, и тогда бы на раме, на стеклах остались следы. Однако я все там осмотрела. Никаких следов не было. Значит, Рейнольдс избавлялся уже от трупа.

– Вы ведь видели ее тело, когда его нашли? – спросила Амалия. – Заметили что-нибудь подозрительное?

– Трудно сказать. Она долго пробыла в воде, ее било о берег… Лицо, однако, осталось неповрежденным. Думаю, Жинетта не мучилась – выражение его было спокойным и как будто немного удивленным… Я закрыла ей глаза, – внезапно сказала Ева. Не удержалась и всхлипнула. – Как глупо, боже мой, как глупо… Только что мы ссорились – и вот… Я… я выбирала для нее платье, в котором ее положили в гроб. Жюли стало дурно, дворецкий приводил ее в себя… Потом пришел Эттингер. Он отвел меня в сторону, показал письмо и спросил, что с ним делать.

– Какое письмо? – удивилась Амалия.

– Эттингер одним из первых проник в ее каюту в ту ночь… Вы, наверное, знаете, что именно он поднял тревогу. Художник увидел на столе письмо… в конверте…

– Он забрал его со стола? Почему?

– Эттингер верил Рейнольдсу, думал, что тот ни при чем… Его убедило горе, которое тот разыграл. Но я-то актриса и могу себе представить, что чувствует человек, над которым маячит тень гильотины. Вся его жизнь решалась в тот момент. Не забывайте, что он постоянно бывал в театре, знал, как это делается… как изобразить безутешное горе, я имею в виду… Возможно, у него в самом деле случился тогда сердечный приступ – от страха. Вид у него и впрямь был ужасный…

– Что было в письме, Ева? Кому оно предназначалось?

– Я не знаю. Конверт был незапечатанный, без адреса. Эттингер сказал, что просмотрел только первые строки и дальше не стал читать. Ясно, что портному или ювелиру не пишут «любовь моя». Это было письмо любовнику. Леопольд – человек очень порядочный, хоть и немного занудный. Он не хотел, чтобы Рейнольдсу стало еще хуже, и потому скрыл письмо. Но он не мог хранить его у себя и пришел ко мне, чтобы спросить, что с ним делать.

– Вручить адресату. Нет?

– Там не было фамилии, только имя. Мы не знали, о ком идет речь.

– Какое имя?

– Не помню. На «р»… или на «л»… нет, не то. Простое какое-то имя… Забыла. Сначала мы с Леопольдом хотели уничтожить письмо, но потом… потом решили похоронить его с Жинеттой, так было справедливее. Жюли пришла в себя, и мы запечатали конверт, завернули его в любимый шарф Жинетты и зашили в платье, возле сердца. Я-то шью неважно, в отличие от Жюли…

– Если письмо было в незапечатанном конверте, – медленно проговорила Амалия, – как по-вашему, Рейнольдс мог его прочесть? Еще до того, как Эттингер обнаружил конверт?

Ева посмотрела на нее расширившимися глазами и ахнула.

– Вы хотите сказать… Ну конечно! Вот от чего он впал в ярость и мог ее убить! Жозеф влез в окно, увидел письмо, прочел его, тут появилась Жинетта… Боже мой!

– Тогда почему он не уничтожил послание?

– А зачем? После смерти письмо любовнику бросало тень на неверную жену и при самом скверном обороте дела давало мужу шанс оправдаться. Впрочем, он сделал все, чтобы замять его. Эттингер мне потом сказал, что отправлял от его имени телеграммы чуть ли не дюжине министров и послов.

– И после этого вы по-прежнему склонны считать художника порядочным человеком?

– Ну да, – кивнула Ева. – Леопольд наполовину немец, наполовину бельгиец, очень кроткий, очень порядочный, без тени таланта, но трудолюбивый. Ему было трудно представить, что человек, которого он знал, убил жену. Эттингер поверил Рейнольдсу, потому что сам не способен ни на что подобное. Рейнольдс же говорил, что поскорее хочет вернуться во Францию и заняться похоронами, потому и делает все, чтобы следствие закончилось как можно скорее. Мы делали вид, что верили. Но Буайе в те дни стал пить как лошадь, Жюли боялась поднять глаза, а Шарль… По-моему, тогда он впервые стал относиться ко мне по-человечески. Ведь понял же, что я не просто так залезала на окно. Только старику Неверу все было нипочем, он по-прежнему ел с аппетитом и отпускал свои плоские шуточки.

– Скажите, как по-вашему, Рейнольдс не зря опасался следствия? – спросила баронесса. – Полицейским удалось что-нибудь обнаружить?

– Не знаю, – беспомощно ответила Ева. – Они говорили между собой по-немецки, а с нами на приличном французском, но с акцентом. Правда, меня и Шарля почти не допрашивали, потому что, когда все случилось, мы находились у себя в каюте. Но я бы не удивилась, если бы тот немецкий следователь что-то нашел. Он был… ну… очень дотошный.

– Вы присутствовали на похоронах?

– Да. Все еще стояла жара, несколько человек упало в обморок, но я держалась. Я… – Монахиня вздохнула, снова помолчала, но потом решилась: – Я хотела видеть лицо Рейнольдса. Он тоже упал в обморок, когда Жинетту отпевали в маленькой часовне на Пер-Лашез. Гроб везли из дома – Жозеф хотел, чтобы она последний раз побывала у себя… по крайней мере, сказал так. У нее было три собачки, к которым она была очень привязана, и они скулили не переставая… Тогда же, дома, Рейнольдс положил в гроб мешочек с любимыми украшениями жены и свой портрет. Из-за этих украшений потом в склеп забрались воры… Гнусная история!

– Потом одна из газет обвинила мужа актрисы в убийстве, – напомнила Амалия. – Был суд по делу о клевете, но вы на него не явились…

– Да, не хотела участвовать в этом фарсе, – с раздражением пояснила Ева. – Я придумала себе гастроли за границей, в Бельгии, и сбежала. Потом, когда меня приглашали на какие-то вечера, я всегда запрашивала список гостей, и если Рейнольдс в нем значился, не ходила туда. Впрочем, он быстро утешился – нашел актрису, которая внешне была почти копией Жинетты, но этакой тяжеловесной, классической копией. Без ее живости, без озорства, без обаяния. Ей он завещал все свои деньги. А умер внезапно в 1914-м. Куча народу и три безутешных вдовы пытались оспорить завещание. Но куда там! Они ничего не получили. Впрочем, им все равно было лучше, чем Жинетте. Знаете, при жизни она была предметом восхищения, о ней писали только в приподнятом тоне, а потом… Потом она уже стала только «бедняжка Лантельм», а вскоре о ней и вовсе забыли.

– Но не вы, – усмехнулась едва заметно баронесса.

– Нет, не я. Только сегодня снова видела ее во сне. Поэтому ваш приход меня не удивил. Я… я молюсь за нее, за ее бедную душу. Это все, что я могу сделать для нее теперь.

– Можно еще вопрос? Вы вправе не отвечать, если хотите…

Ева вскинула на нее свои большие черные глаза.

– Почему вы ушли в монастырь?

– Это не имеет никакого отношения к вашему расследованию, – устало ответила бывшая актриса. – Никакого.

– Тогда тем более ответьте. – Амалия закрыла блокнот и внимательно посмотрела на собеседницу. – Или вы думаете, что я не пойму?

– Не знаю… – растерянно обронила Ева. – Просто… просто мне нелегко об этом говорить. Когда я думаю, какой грешницей была и кем стала…

И, едва она произнесла последние слова, ей почудилось, что монастырь, гора, дерево, скамейка и даже баронесса Корф с ее пытливым взглядом – все куда-то исчезло. Была только Ева в пальто, отороченном мехом, с муфтой в руках, ее машина и ее шофер.

Глава 6

Март 1918-го

– Мартен!

Шофер, кряжистый мужчина лет сорока с пышными усами, в фуражке и черной униформе, только что вышел из машины, чтобы посмотреть, почему они застряли на набережной. Он вернулся на место с озадаченным видом.

– Что там, Мартен? – спросила Ева.

– Похоже, что-то с мотором, мадемуазель Ларжильер, – ответил шофер.

– О! – сердито вырвалось у Евы. – Ну так чините!

Она отвернулась и стала смотреть в окно. Мимо лениво ползли, объезжая их машину, редкие автомобили. Подошел полицейский, осведомился у шофера о причине, по которой они тут стоят. Услышав, кому принадлежит машина, ажан уважительно посмотрел в сторону хозяйки. (Ева все видела, делая вид, что ничего не замечает.) Прошло еще несколько минут.

– Мы поедем или нет? – недовольно спросила Ева, когда шофер вернулся и стал что-то искать в ящике с инструментами.

– Я пытался все исправить, но мне не хватает одного инструмента, – ответил Мартен, словно оправдываясь. – Сейчас, когда война, вообще ничего купить невозможно.

Ева мрачно посмотрела на него и стала выбираться из машины. Шофер, спохватившись, придержал дверцу.

Зеленая Сена лениво текла мимо, впереди мешался с голубыми сумерками темный силуэт статуи короля Генриха. Ева в нетерпении сделала несколько шагов, не зная еще, что делать и к кому обратиться за помощью. И тут заметила медленно ехавшую черную машину, в окне которой мелькнуло знакомое лицо.

– Жюли! Жюли!

Одной рукой стиснув тяжелую муфту, другой – подобрав юбки, Ева бросилась к черной машине. Та остановилась, и Ева, переведя дух, постучала по стеклу, за которым виднелось круглое лицо молодой женщины.

– Жюли, добрый вечер… Простите, но у меня небольшая поломка. Может быть, у вашего шофера сыщутся инструменты, чтобы помочь моему?

Ева говорила и машинально читала по лицу собеседницы, как привыкла читать по лицу партнеров на сцене (что-то вроде: Пьер в ударе… Абель не в духе… Шарль забыл текст и вот-вот понесет отсебятину… Суфлер, где же суфлер?).

– Простите, Ева, – вежливо, но твердо промолвила Жюли, – я спешу. Боюсь, ничем не могу вам помочь.

Для Евы услышанное не было сюрпризом, она предчувствовала ответ бывшей горничной по смене выражений на лице собеседницы, но все же слова неприятно задели ее. Неожиданно подняла голову полузабытая Мари-Паскуалин из Тулона, дерзкая девчонка, которая всегда и во всем привыкла рассчитывать только на себя. «Чтоб тебе провалиться», – громко заговорила она в мозгу звезды Евы Ларжильер. Горничная вышла замуж за графа и теперь знать не хочет прежних знакомых, перед которыми когда-то чуть ли не заискивала. «Ах, мадемуазель Ларжильер, какой наряд! Это Пакэн или Дусе? Как он вам идет, мадемуазель Ларжильер!»

Ева сжала губы и отступила. Она терпеть не могла, когда с ней так обращались. Но тут ей бросилось в глаза расставленное платье Жюли, ее растерянные и счастливые глаза, то, как та держала ладонь поверх своего большого живота.

«Восьмой месяц, не меньше… – определила Ева, и ей стало стыдно. – И что я на нее взъелась? Может быть, ей позарез нужно к врачу, а я ее задерживаю…»

Она попрощалась с молодой женщиной и вернулась к своей машине. Шофер, сдвинув фуражку на затылок, удрученно разглядывал захворавший мотор.

– Что, совсем невозможно починить? – спросила Ева.

– Можно, – сообщил Мартен, подумав. – Но с теми инструментами, которые у меня есть, мне понадобится полчаса, не меньше.

– Хорошо, – сказала Ева, внезапно успокаиваясь. – Я подожду.

Мартен, который давно привык к заскокам своей хозяйки, изумился. Вообще-то, он был готов к тому, что та воспримет задержку совсем иначе, к примеру, разразится причитаниями, осыплет его проклятиями в театральном стиле и сядет обратно в машину с видом измученной дивы, не закрывая дверцу и закинув ногу на ногу так, чтобы были видны стройные щиколотки. (У Евы были великолепные ноги, и на сцене она обожала переодеваться в мужские костюмы, которые выгодно подчеркивали их красоту.)

– Так вы подождете? – на всякий случай переспросил Мартен. – Тогда я сейчас…

Он засуетился, загремел инструментами, не сразу нашел нужную деталь, вполголоса предал анафеме какой-то цилиндр, который, собака, никак не поддавался. Ева стояла у машины, и до шофера доносился запах ее духов. Мимо проехал велосипедист, покосился на хорошо одетую даму и чуть не врезался в столб. Неожиданно Ева почувствовала, что с нее хватит.

– Мартен, я подожду вон в той церкви. Когда все будет готово, позовите меня.

Она бросила муфту, которая ей мешала, на сиденье, взяла свою сумочку и стремительным шагом удалилась. По пути ей попалась согбенная старушка, продававшая подснежники. В нескольких шагах от нее торговали подснежниками бойкие хорошенькие девушки, и старушка смотрела на них с печалью. Все покупали цветы у них; к пожилой продавщице почти никто не подходил.

Ева замедлила шаг. Шла Страстная неделя, хотя в газетах писали только о войне, об очередном наступлении немцев, о потерях и пленных. Но была весна, и душа безотчетно хотела праздника.

– Я возьму все, – сказала актриса, доставая кошелек.

Старушка посмотрела на нее удивленно, но Ева вручила ей деньги, которые с лихвой окупали все букеты.

– Да благословит вас бог… – еле выдавила старушка дрожащим голосом.

Ева забрала цветы и пошла к церкви. На голове святого над входом сидел голубь, другой пристроился на окне возле витража и дремал. Нет, сказала себе Ева, не буду об этом думать, не стану задаваться вопросом о том, почему старушка так бедна, а у меня есть все… Скорее бы Мартен починил машину, и мы поедем домой…

В церкви собралось много народу, через несколько минут должна была начаться служба. На Еву оглядывались. И хотя она привыкла находиться в центре внимания, тут все же почувствовала себя лишней. Красивая дама с охапкой подснежников, хоть уже и не молодая, и все в ней дышит мирским, а здесь – высокие своды, свечи, витражи, таинственный полумрак… Но она вспомнила, что Мартен будет чинить машину еще долго, и подошла к чаше со святой водой, размышляя про себя: «Послушаю начало службы и уйду… В конце концов, у меня такое же право находиться тут, как у всех остальных».

Раньше она не была в этой церкви, но ей нравился готический стиль, ажурные шпили, устремленные в небо. Актриса прошлась вдоль бокового нефа, бросая рассеянные взгляды на росписи на стенах, на витражи. Затем свернула к алтарю и в нескольких шагах от себя увидела священника. Ей сразу же бросилось в глаза, что тот молод и нервничает. Возле скамьи для почетных гостей седой плешивый господин с орденом Почетного легиона разговаривал с дамой, которая стояла к ней спиной, но тем не менее показалась смутно знакомой. Однако Ева не стала задерживаться на этой мысли, потому что ее отвлек шум, донесшийся снаружи…

Мартен закончил возиться с мотором, когда сразу с двух сторон нестройно завыли сирены воздушной тревоги. Шофер поднял глаза и увидел на фоне облаков три черные мушки, которые стремительно приближались, вырастая на глазах.

– «Готы»[14]! А, чтоб их…

Ра-та-та-та-та! На холмах зарокотали пулеметы, и одна из мушек заметалась, закружилась волчком, полетела вниз. В полете она загорелась и рухнула кучей раскаленного металла куда-то возле французских позиций.

Ра-та-та-та-та! Трах-тах-тах!

Собьют… Не долетят… Долетят…

Две оставшиеся мушки росли на глазах, летели прямо на Мартена, на город, на реку, на застывшего на постаменте короля.

– Мадемуазель Ларжильер! – отчаянно закричал Мартен, озираясь по сторонам.

У него напрочь вылетело из головы, что хозяйка ушла в церковь.

– Мадемуазель Ларжильер!

Голубь, дремавший возле витража, проснулся, недовольно курлыкнул и увидел мчащиеся на него две черные птицы смерти. Над рекой они сделали красивый вираж, затем снизились и сбросили бомбы…

Ева услышала сирену, а затем на ее глазах в сводчатом потолке одна за другой стали возникать дыры. Сверху летели глыбы камня, куски черепицы, обломки статуй. В следующее мгновение в ее уши ворвался нестройный пронзительный крик. Кричали женщины, мужчины, дети. Сзади что-то взорвалось, оттуда доносились дикие вопли и пахло гарью. Огромная колонна затрещала и накренилась, готовая упасть… Старинная железная люстра закачалась и рухнула, раздавив нескольких людей. Толпа обезумела, те, кто удержался на ногах, бросились в разные стороны, давя и калеча друг друга. Ева почувствовала толчок в спину, ее швырнуло вперед, какой-то мужчина схватил ее за руку и оттащил в сторону, но толпа смяла его и закружила. Бросив все – подснежники, сумку, шляпку, – Ева, с растрепанными волосами, обеими руками вцепилась в первую же попавшуюся опору, чтобы ее не затоптали… Но тут железная птица смерти выбросила последнюю бомбу. Грохот сотряс здание, Ева подняла голову и увидела прямо над собой разрыв, из которого смотрели небо и облака; еще немного, и огромные камни, из которых был сложен свод церкви, полетели вниз, прямо на нее… Она не успела ничего подумать, ничего почувствовать. Не успела даже испугаться. Инстинктивно Ева сжалась в комочек и закрыла глаза, убежденная, что ей конец.

«Господи, господи, господи…» – звучало в мозгу.

Она не почувствовала боли; не почувствовала вообще ничего. Тогда Ева открыла глаза, уверенная, что все уже кончено и она умерла.

Сзади что-то горело, и вокруг зарева метались тени, ломая руки. Кто-то кричал, кто-то всхлипывал, кто-то звал на помощь, но не было уже ощущения вселенского ужаса, поработившего всех. «Улетели, – сказала себе Ева. – Была бомбежка, но самолеты уже улетели».

Ей было очень трудно разомкнуть руки и оторваться от своей опоры, но она сделала это – подняла глаза. И не сразу поняла, что держалась за массивное распятие, которое взрыв отнес на несколько метров от алтаря. А потом увидела, как по лицу бога медленно стекают кровавые слезы, падая на подснежники, неведомо откуда взявшиеся у изножия креста. Рядом застыли глыбы, каждая из которых только что легко могла смять ее в лепешку, но в тот миг Ева не подумала об этом.

– Мадам!

Спотыкаясь о лежащие на полу камни, к ней бросился молодой священник. Одежда его была разодрана, по лицу текла кровь. Он и вырвал Еву из толпы, когда в церкви началась паника.

– Мадам, вы целы?

Не отвечая, Ева медленно отступила от распятия – и в тот момент ее ботинок наступил на что-то мягкое. Это была рука немолодого мужчины, который лежал под обломком колонны. Неподалеку виднелись еще несколько тел.

Они погибли, и кровь брызнула на распятие, сказала себе Ева. Вот и все. Священник меж тем оказался уже совсем рядом.

– Простите, – сбивчиво заговорил он, – но я был уверен, что вы… что вы…

Он совсем запутался и отчаянно махнул рукой. Ева, не отрываясь, смотрела на скорбный лик распятого бога, по которому все еще текли капли крови.

– Я же видел, как камни летели прямо на вас…

– Ева!

Услышав этот жалобный крик раненого животного, актриса переменилась в лице и забыла обо всем на свете.

– Мадемуазель Ларжильер, умоляю вас! Мой ребенок!

Жюли корчилась на полу в нескольких шагах от Евы, придавленная упавшим на нее обломком плиты. Не раздумывая, Ева бросилась к ней и стала стаскивать плиту, обдирая ногти. Священник и какой-то мужчина, с виду простой рабочий, поспешили ей на помощь. Общими усилиями они убрали обломок. Жюли закричала и потеряла сознание.

– У нее раздроблена нога, – пробормотал священник, глядя на то, что было под плитой. – Нужен доктор.

– Мадемуазель Ларжильер!

Ева поднялась на ноги. Шофер с перекошенным лицом тряс ее за плечо.

– Боже мой! Вы живы! Какое счастье!

Он снял фуражку и расплакался. «Сколько раз, – сказала себе Ева, – я придиралась к нему, заставляла его ждать, вымещала на нем дурное настроение? Так нельзя. Так больше нельзя!»

– Ты починил мотор? – спросила Ева.

Мартен кивнул, и она обернулась к священнику.

– У меня есть машина. Если я могу помочь… – И она обвела руками вокруг, показывая на раненых.

– Да, мадам, – просто ответил священник. – Думаю, ваша машина понадобится…

И стал отступать, отступать в прошлое вместе с Мартеном, вместе с разбомбленной церковью, вместе с несчастной Жюли…

И снова реальными были только Ева, баронесса Амалия Корф и дерево, под которым женщины сидели.

– Я увидела, как умирают люди, – прошептала Ева. – Увидела, как они страдают. Это была жизнь, не пьеса, где все умершие после окончания пятого акта встают и кланяются публике. И я спрашивала себя: почему я? Почему Он пощадил именно меня, а не Жюли, не влюбленную пару, на которую упала колонна? За что мне такая милость? И у меня был только один ответ. Он хотел, чтобы я вспомнила, что у меня тоже есть бессмертная душа, которая принадлежит не мне и никому на свете. Которая – его дар. Как и жизнь. И мне нечего отдать ему взамен, кроме этой самой жизни. Поэтому вы видите меня здесь. Тот священник, отец Франсуа, очень мне помог. Он не отговаривал меня, как другие, не говорил, что на меня напала блажь, которая скоро пройдет. А сказал, что если бог позвал меня, я должна принять это достойно и следовать велению своей души. Вот я и делаю теперь все, что от меня зависит. Многие думают, жизнь монахини – нечто легкое и приятное. Но я много работаю, дала деньги на две школы, ухаживаю за больными. В Тунисе я помогала в туберкулезном санатории и здесь, в монастыре, тоже не сижу без дела. – Бывшая актриса слабо улыбнулась. – Знаете, раньше я думала, что если буду богата, у меня будет много денег и драгоценностей, только тогда я смогу не бояться жизни. А теперь я думаю, что если у меня не будет ничего, совсем ничего, и я буду совсем одна в пустыне, то бог и тогда не покинет меня.

– Вы счастливы? – серьезно спросила Амалия.

– Да. Я много страдала, и те, кто видел во мне только блестящую актрису… – Ева поморщилась, – ничего не знали обо мне. Несколько раз в своей жизни я была близка к самоубийству, но бог не допустил меня до такого. Я… – Монахиня на какое-то время замолкла, а затем вновь заговорила: – Я знаю, что такое отчаяние, и нищета, и одиночество, и неустроенность. Я прошла через все это. И счастлива, что в конце концов оказалась здесь.

– А что стало с Жюли? – спросила Амалия.

– Врачи совершили чудо, собрав ей ногу. Теперь Жюли почти не хромает, однако ее ребенок родился умственно неполноценным. Говорят, из-за той бомбежки.

«Вот оно что… – подумала Амалия. – Вот почему граф де Сертан не желает, чтобы тревожили его жену, и вот почему они оба так редко появляются в Париже…»

– Благодарю за то, что согласились уделить нам время, – сказала Амалия, поднимаясь с места. – Если вы в ближайшее время не уедете, буду рада сообщить вам результаты моего расследования. Потому что я намерена довести его до конца.

Ева ответила, что решение уехать или остаться зависит вовсе не от нее. Амалия видела, что монахиня хочет добавить что-то еще, но колеблется. Поэтому, желая немного потянуть время, завела разговор о цветах, которые разводят в монастыре. Ева оживилась и повела гостью смотреть цветники, расположенные во внутреннем дворе, куда мало кого допускали.

– Скажите, – спросила Ева внезапно, – а вы уже говорили с мсье Морисом?

Амалия призналась, что она и Видаль еще не встречались с молодым актером.

– Если вы увидите его… – бывшая актриса закусила губу, – скажите ему, что я молюсь за него. Только это, и больше ничего, если… если он вдруг спросит обо мне.

– Хорошо, – кивнула баронесса, – я передам.

Ева крепко стиснула ей руку и ушла быстрым шагом, наклонив голову. Через несколько минут к Амалии присоединился Пьер Видаль.

– Я обошел часовню четыре раза, пока вы с ней беседовали, – проворчал журналист. – Удалось узнать что-нибудь ценное?

– Можете даже не сомневаться, – ответила Амалия. – А теперь мы возвращаемся в Париж.

Глава 7

Дела давно минувших дней

– Итак, – сказал Видаль на следующее утро, – у нас есть бывшая горничная актрисы по имени Виктуар, еще одна горничная, работавшая в доме Рейнольдсов, затем бывший шофер мадемуазель Лантельм по имени Буазен, а еще актрисы – Сильветт и Вернель из числа друзей, Дешан из числа врагов, как вы и просили. Тут на листе еще данные о трех десятках человек, которые знали Женевьеву Лантельм или имели с ней дело, от ювелиров и кутюрье до рецензентов и завсегдатаев театров. Мать Женевьевы умерла во время войны. Одна из сводных сестер пыталась играть в театре, правда, без особого успеха, другая живет на ренту, но, когда мадемуазель Лантельм погибла, они были еще подростками. Что касается Рейнольдса, то у него, как и у любого человека, связанного с политикой, не было друзей, а имелись только знакомые и враги. Многие из тех, кто его знал, продолжают работать в прессе, и я взял на себя смелость кое-кого из них опросить.

– Узнали что-нибудь существенное? – поинтересовалась баронесса Корф.

Видаль пожал плечами:

– Похоже, Рейнольдс обладал даром внушать к себе только неприязнь. Он был циничен, прямолинеен и крайне злопамятен. Женщины терпели его только за его влияние и потому, что он не был прижимист. А на самом деле его никто не любил. Когда он умер, ни одна живая душа о нем не пожалела.

– О женщинах, пожалуйста, чуть подробнее, – попросила Амалия. – Бывали, к примеру, случаи, чтобы он угрожал кому-нибудь или порывался выкинуть кого-нибудь в окно?

– Лично у меня сложилось впечатление, что пока женщина его интересовала, Рейнольдс обхаживал ее всеми доступными способами и тратил деньги без счета, – ответил Видаль. – А охладев, становился возмутительно груб. Сказать о надоевшей жене при всех «старуха» или «мерзкая потаскуха» было для него обычным делом. Между прочим, он и о собственной матери выражался ничуть не лучше.

– Слова нас сейчас не интересуют, – отмахнулась Амалия. – Там было что-то помимо словесной грубости или нет?

Видаль вздохнул.

– Если честно, мне кажется, что женщины вертели им как хотели, – наконец признался он. – Пока, разумеется, он был увлечен. И те, которые его знали, не жалуются, что любовник поднимал на них руку или что-то в таком роде. Но, в сущности, это ведь ничего не доказывает. Он мог убить жену, когда был пьян и не соображал, что делает.

– Полагаю, мне пока хватит того, что вы узнали о Рейнольдсе, – усмехнулась баронесса. – А вот с жертвой все обстоит иначе, и тут, наверное, я сама буду говорить с теми, кто ее знал.

– Мы займемся этим сегодня? – на всякий случай уточнил журналист. – У нас же есть еще множество свидетелей, которых мы не успели опросить.

– Сначала надо посмотреть, что ответили на мою телеграмму, посланную в Бордо, – сказала Амалия.

– Вы посылали телеграмму?

– Да, вчера, когда вернулась из монастыря. Меня интересует, когда мы сможем встретиться с Аленом Жерфо, бывшим рулевым на «Любимой».

– Можно вопрос? – прищурился Видаль. – Почему мы начали именно с матросов, а не с гостей? Куда проще поймать Шарля Мориса в «Ренессансе» или Ролана Буайе в его апартаментах возле парка Монсо.

– Мы начали с матросов по той же причине, по которой дом строят с фундамента, а не с крыши, – наставительно ответила Амалия. – Никогда не стоит недооценивать зоркость людей, которые работают на вас за деньги. Вы-то по наивности считаете, что они ничего не видят, а на самом деле все не так. Кроме того, не забывайте: если для матросов случившееся было волнующим событием, то для всех остальных являлось… скандалом, о котором некоторые участники его почти наверняка хотели бы забыть. Так вот, чтобы им не вздумалось давать нам ответы в духе «ничего не знаю, ничего не видел, спал всю ночь как убитый», мы сначала побеседуем с матросами и выясним, кто где находился и чем был занят. После чего нам будет гораздо легче разговорить гостей «Любимой».

Баронесса прервала разговор и прочитала текст только что полученной телеграммы.

– Все ясно, – кивнула затем она, – Жерфо завтра возвращается из плавания, значит, завтра мы и отправимся в Бордо. Пока у нас есть день, чтобы поближе познакомиться с Женевьевой Лантельм. Я уже знаю, что она была красива и вовсе не глупа, но этого все-таки мало, чтобы понять ее характер.

– С чего вы взяли, что актриса была не глупа? – проворчал журналист, исподлобья глядя на собеседницу.

– Хотя бы с того, что она хотела, чтобы ее рисовал Ренуар, а не ла Гандара[15], – ответила Амалия, и в ее глазах сверкнули золотые искры.

Видаль вздохнул:

– Не обессудьте, но на вашем месте я бы все-таки занялся опросом непосредственных свидетелей. Какая разница, в конце концов, какой у Женевьевы Лантельм был характер?

– Потому что ее гибель пока выглядит абсолютно нелогичной, и точно так же она воспринималась в 1911 году, – ответила Амалия. – Мы должны понять, что именно привело ее к такому концу.

– Что ж, – хмыкнул Видаль, – если следовать вашей теории, мы, наверное, должны начать с горничной.

– А почему бы нет? – откликнулась баронесса.

…Горничной Виктуар было на вид лет пятьдесят. Видаль окинул ее взглядом. Лицо любезное, но носящее отпечаток той специфической замкнутости, которая присуща только слугам, имеющим большой опыт работы с самыми разными господами. Наверняка женщина расторопна, всегда вежлива и никогда, что бы ни случилось, не выдает своих чувств, подумал журналист. Если о ком-то можно сказать «горничная, внушающая доверие», так именно о ней.

Впрочем, собеседница сразу же уколола Видаля, сказав, что они с мужем читают не «Пари-суар», а «Фигаро».

– Значит, когда мы напишем о вас, у вас будет прекрасный повод начать читать нашу газету, – тотчас же нашелся репортер.

Мадам Виктуар задумчиво посмотрела на него.

– Не уверена, что мне бы хотелось видеть свое имя в прессе.

– Тогда мы не будем его упоминать, – улыбнулся Видаль.

На помощь ему тотчас же пришла Амалия, которая так и не отказалась от облика секретарши известного журналиста, пожилой мадемуазель Алис. И вскоре журналист понял, что его «секретарша» по части умения внушать доверие может поспорить с самым преданным из слуг.

Через несколько минут обе дамы уже общались, как сердечные подруги, Видаль же довольствовался скромной ролью наблюдателя. Вошедшая во вкус Виктуар засыпала собеседницу подробностями жизни Женевьевы Лантельм, иные из которых были совершенно не предназначены для прессы. В конце концов, всякому приятно поговорить о себе – пусть даже рассказывая о ком-то другом.

– Люди театра – дело известное, – говорила Виктуар. – Сами понимаете, мадемуазель, они слегка без царя в голове, но среди них тоже разные попадаются. Как-то, когда мою хозяйку еще никто не знал, собирали средства в помощь одному бедному парализованному певцу. Богатая актриса дала двадцать франков, мадемуазель Лантельм – пять, но у нее с собой больше не было. Пять франков дал и богач-драматург, который собирал полные залы. Поэтому, когда говорят, что моя хозяйка была плохая или злая, это неправда. Сердце у нее было доброе, и она была отзывчивая. Немножко вспыльчивая, по правде говоря, но отходчивая. Потом, когда мадемуазель стала более известной, был другой сбор – в помощь семьям шахтеров, погибших при страшной катастрофе в шахте «Курьер». Так она дала аж целых двести франков! Ну да, мадемуазель Лантельм была немножечко безалаберная, разбрасывала вещи где попало. Я все убирала, конечно. Пыталась приучить ее к порядку, но она только смеялась и махала рукой. Она не всегда платила мне аккуратно, несколько раз я от нее уходила, но потом возвращалась. Мужчины вокруг нее не переводились, но это вовсе не значит, что ей пришлось легко. Она много работала, поверьте мне. Когда мадемуазель была совсем молодой, ей иногда приходилось работать в двух театрах за вечер. Надо было успеть отыграть спектакль в одном театре, а потом не опоздать во второй. Днем она отсыпалась, сами понимаете – спектакли начинаются около девяти, пока пьеса закончится, пока переоденешься, уже за полночь… А иногда ей приходилось играть в одной и той же пьесе дважды в день, утром и вечером, и так много дней подряд без передышки. Порой, когда она возвращалась домой, у нее не было сил даже раздеться, мадемуазель просто падала на постель. Приходилось снимать с нее ботинки, помогать расшнуровать корсет и прочее.

– А правда, что Женевьева Лантельм употребляла наркотики? – в упор спросил Видаль.

Виктуар вздохнула. Осуждающий вид почтенной служанки говорил сам за себя.

– Было дело, но тогда все в театре этим баловались. Позже хозяйка стала еще курить, потому что кто-то из поклонников сказал ей, будто с сигаретой она выглядит шикарно. Но сама она не любила ни табак, ни наркотики. Говорила, что благодаря им чувствует себя в форме. Еще она любила заучивать роль, расхаживая по комнате. Ходила и роняла на пол выученные листки. Иногда просила меня помочь – подать реплики. И всегда твердила мне, что станет знаменитой актрисой. Поэтому была счастлива, когда ее пригласила в свой театр мадам Режан. Но та – сама актриса, и, конечно, свой театр она создавала для себя. Мадемуазель Лантельм доставались только незначительные роли, иногда – второго плана. Конечно же, ей этого было мало. Помню, она вернулась домой совершенно раздраженная, потому что на репетициях ее роль урезали до одной сцены. Но даже об этой одной-единственной сцене критики написали добрые слова, потому что играла моя хозяйка хорошо. С театром Режан в конечном итоге ничего не вышло. Старуха – так мадемуазель называла владелицу – платила ей 600 франков с месяц и дополнительно по 5 с каждого представления. Потом контракт пересмотрели, плата немного увеличилась, но хороших ролей для мадемуазель по-прежнему не было. В конце концов моей хозяйке все это надоело. Когда она ушла из театра, ей пришлось нелегко, потому что мадам подала на нее в суд. Мадемуазель Лантельм подала встречный иск, но проиграла. Ее обязали заплатить 20 тысяч франков. В отместку она отняла у мадам Режан пьесу, в которой та мечтала сыграть. Но это было уже потом, когда моя хозяйка стала мадам Рейнольдс.

– Вы хорошо знали ее мужа? – спросил Видаль.

Виктуар поджала губы.

– Он был для нее одним из многих. В шутку называла будущего супруга Жожо. Его же имя Жозеф, вы помните… Но мне он никогда не нравился. Мсье Рейнольдс оплачивал ее апартаменты на улице Фортюни, сначала в доме 29, потом в доме 27. Дома стояли впритык друг к другу, но 27-й – такой, знаете ли, домик-игрушечка. Хозяйка называла его «мой пряничный домик». Рейнольдс мне не доверял и настоял на том, чтобы мадемуазель Лантельм взяла прислугу, которой платил он. Через некоторое время меня оттуда выжили, но я не сердилась на хозяйку. Она была многим обязана Рейнольдсу, потому что тот оплатил ее долг мадам Режан и услуги адвоката.

– Если Рейнольдс вам не нравился, – заметила Амалия, – наверное, вы считаете, что он и был тем, кто ее убил?

– Он не нравился мне не поэтому, – твердо ответила Виктуар. – А потому, что принадлежал к той категории людей, которые думают, будто могут все и всех получить за деньги. Вдобавок он был дурно воспитан, говорил грубости как нечто само собой разумеющееся. Но я не уверена, что он мог поднять на хозяйку руку. Я тысячу раз думала об этом. Мадемуазель Лантельм была такая милая… Представить себе не могу, чтобы кому-то понадобилось ее убивать. Разве что муж был пьян или совсем не в себе. Но я не раз видела его пьяным, когда служила у мадемуазель Лантельм: напившись, господин глупо хихикал, нес чепуху, падал и засыпал. Так что… – бывшая горничная пожала плечами.

– Скажите, Виктуар, а как ваша хозяйка обычно причесывалась? – поинтересовалась Амалия.

– Сама, – твердо ответила горничная. – Она не любила, чтобы кто-нибудь трогал ее волосы. Для особых случаев у нее много лет был один и тот же парикмахер, но вообще она предпочитала заниматься своими волосами сама. Они были очень пышные, темные и тяжелые. Позже мадемуазель стала их подкрашивать, и волосы приобрели красивый каштаново-рыжеватый оттенок. Если вы о том, что писали тогда в газетах, я скажу сразу же: нет, не стала бы хозяйка причесываться, сидя на окне. Хотя и любила посидеть на подоконнике. На свету, как она выражалась.

Амалия поговорила еще немного с Виктуар, но, убедившись, что та больше не помнит ничего существенного, поднялась и попрощалась.

– Куда теперь? – спросил Видаль, когда они оказались на улице.

– Шофер Буазен и горничная из особняка Рейнольдса работают сейчас в одном доме. Думаю, их и надо навестить.

Амалия забралась на водительское сиденье, журналист уселся рядом.

– У вас прекрасная машина, – не удержался он от комплимента.

– К сожалению, не моя, – усмехнулась Амалия. – Мсье Дюперрон оказался на редкость предусмотрителен и выделил нам автомобиль, чтобы облегчить перемещения по городу.

Видаль покосился на собеседницу, раздумывая, но все же решился задать вопрос, который уже долгое время вертелся у него на языке:

– Как по-вашему, заказчик расследования действительно ее любил? – быстро спросил он.

Однако, едва задав вопрос, сразу пожалел о сказанном. В конце концов, какая разница, любил ли мадемуазель Лантельм мсье Дюперрон, если он исправно платит им и намерен довести расследование до конца?

– Почему вы спрашиваете?

– Да так… Вся эта история сильно отдает мелодрамой, на мой вкус. И вообще, если называть вещи своими именами, он попросту бросил ее на произвол судьбы, когда она еще была жива.

– Я понимаю, о чем вы, – кивнула Амалия. – Когда жизнь по каким-то причинам не складывается, люди нередко начинают идеализировать прошлое. И не просто идеализировать, а перекраивать его в лучшую сторону – по своему вкусу. Но я не думаю, что Луи Дюперрон выдумал себе любовь, которой не было. Не забывайте, он делец, а вовсе не романтик!

– И тем не менее его поведение странновато для дельца, – заметил Видаль.

– Вы все-таки слишком репортер, – усмехнулась баронесса. – Вам на все хочется иметь раз и навсегда определенную точку зрения. Запомните, Пьер: человек – существо непоследовательное и неоднозначное. И вообще, как удачно выразился господин Гёте, сущее не делится на разум без остатка. Это правило применимо ко всему, но к людям – в особенности.

Они двинулись в путь и вскоре оказались на другом конце Парижа, возле элегантного особняка, в котором теперь работали двое свидетелей жизни Женевьевы Лантельм. Амалия уже собиралась выйти из авто, когда Видаль неожиданно схватил ее за руку.

– В чем дело? Вам нехорошо? – забеспокоилась пожилая дама, видя его встревоженное бледное лицо.

Журналист покачал головой:

– Просто меня не покидает ощущение… И еще…

И, не удержавшись, он рассказал Амалии о том, как вчера ему показалось, будто за ними кто-то следит.

– То же самое, – закончил он, – я чувствую и сейчас. Вчера я решил, что у меня просто нервы не в порядке, но…

Амалия огляделась. Оживленная улица, прохожие спешат по своим делам, дама с собачкой выходит из громадного, как скала, черного лимузина… Понять при этих условиях, прав ли Видаль или ему померещилось, не так уж легко.

– Предлагаю разделиться, – приняла неожиданное решение Амалия. – Мы оба выходим из машины, я иду говорить с шофером и горничной, а вы заходите вон в то кафе. – Женщина показала, о каком именно кафе идет речь. – Садитесь так, чтобы вам было видно всю улицу. Берете записную книжку и заносите туда сведения о людях, которые, по вашему внутреннему ощущению, могут следить за нами. То же самое касается и стоящих на месте машин, где кто-нибудь находится. Когда я буду выходить из особняка, постарайтесь проследить, не обнаружит ли кто-то из присутствующих особое ко мне отношение. Вы понимаете, о чем я? Допустим, стоял человек, курил целых сорок минут, пока я была в особняке, а потом вдруг бросил и, когда я вышла, куда-то исчез.

– Вы можете на меня положиться, – хрипло сказал Видаль. Затем снял шляпу и вытер платком лоб. – Только все это мне сильно не нравится.

Амалия пристально посмотрела на него и в лоб спросила:

– А вы многим говорили о том, что будете расследовать гибель Лантельм?

– Специально никому ничего я не говорил. Но упоминал, и не раз.

– Значит, наше расследование вряд ли является секретом, – усмехнулась баронесса.

Она заперла машину. Видаль, как и было условлено, отправился в кафе, а Амалия вошла в особняк, где назвала свое настоящее имя и попросила позволения поговорить с горничной Бернардиной Дюфур и шофером Буазеном. По словам Амалии, она писала книгу о Прекрасной эпохе и среди прочего собирала материалы о деле Лантельм.

– О, – оживилась хозяйка особняка, которая до прихода баронессы смертельно скучала, – как мило! А у меня, между прочим, хранится несколько вещей, принадлежавших Лантельм. Муж купил, когда семья на аукционе продавала ее имущество. Хотите взглянуть?

Амалия изъявила согласие, после чего ей показали часы с фарфоровой фигуркой собачки, сделанной в виде чернильницы, кресла с позолотой, три обюссоновских ковра с рисунками на мифологические сюжеты, четырехтомник избранных басен Лафонтена издания 1755 года с иллюстрациями Удри, бюро красного дерева с вставками из бронзы, статуэтку «Саламбо» работы Клезенже, столик из фиалкового дерева с украшениями в виде ракушек и несколько статуэток саксонского фарфора.

– Мой муж обожает старинную мебель и ковры, – говорила хозяйка, – а у мадемуазель Лантельм была прекрасная мебель эпохи Людовика XV и Людовика XVI. Но дороже всего нам обошлись ковры – в 70 тысяч франков. – Мадам понизила голос: – Моя мать до сих пор считает, что Арман переплатил.

Амалия заверила ее, что прекрасное всегда будет в цене, и успокоенная хозяйка звонком вызвала горничную, чтобы та рассказала госпоже баронессе о том, что помнит о мадемуазель Лантельм.

Бернардине Дюфур было приблизительно столько же, сколько и Виктуар. Но Амалия увидела ее поджатые губы и сразу же поняла, что эта горничная вовсе не была так расположена к бывшей хозяйке, как ее предшественница.

– Да, мадам, я ее прекрасно помню. Мсье Рейнольдс очень хорошо к ней относился, вытащил ее из нищеты, а она его так отблагодарила! Не будь ее, он бы гораздо дольше прожил, я так считаю. Он ведь умер внезапно. Доктора сказали, что у него простуда, никто не ожидал такого исхода. А все потому, что его обвиняли после того, как жена выпала в окно. Мсье когда-то был репортером, и первая его статья была о кораблекрушении. Он мне сказал однажды: «Знаете, Бернардина, вся моя жизнь – от той драмы на воде до этой». Мсье Рейнольдс был вовсе не глуп и прекрасно знал своей жене цену, но она была актриса и умела привязывать мужчин к себе. Он несколько раз пытался от нее избавиться, но мадемуазель его не отпускала и в то же время изменяла ему с кем ни попадя. Она вела себя просто отвратительно, а он всякий раз ее прощал. И ладно бы у нее были приличные любовники, – добавила Бернардина в порыве благородного негодования, – а то ведь она спала с суфлером, потом с каким-то разносчиком цветов, который постоянно ошивался возле ее дома. Я такого насмотрелась, пока была у нее в услужении на улице Фортюни… Если бы не хозяин, который попросил меня присматривать за ней и обещал платить вдвое, я бы давно оттуда ушла.

– Как звали суфлера? – спросила Амалия.

– Не помню.

– А разносчика цветов?

– Да кто ж интересуется именами таких людей, сударыня…

– Скажите, Бернардина, – вкрадчиво спросила Амалия, – а вы не могли обознаться? Допустим, это были просто ее старые знакомые, которым она помогала. А вы вообразили себе невесть что…

Горничная упрямо выставила вперед остренький подбородок.

– Обознаться? Да как тут обознаешься, сударыня? Входит здоровенный малый с букетом синих гортензий… Это были ее любимые цветы, – пояснила Бернардина, – но приносил он их только для отвода глаз. Я ему говорю: мадемуазель Лантельм нездорова, оставьте, я передам, а он: велено вручить лично, тут записка. И спокойно смотрит мне в глаза, словно глупее меня нет никого на свете. Тут она услышала, крикнула из спальни, чтобы я его впустила. И вот входит он с букетом, а она, как лежала в постели совсем без ничего, вскакивает и бросается ему на шею. Просто возмутительно! И ведь она не только с мсье Жозефом дурно обращалась, но и с собственными родственниками. Когда мадемуазель Лантельм стала мадам Рейнольдс и с улицы Фортюни переехала на улицу Константины, в особняк мужа, ее матери выделили отдельную комнату, но я вам вот что скажу: со своими собаками хозяйка обращалась лучше, чем с матерью. Та из кожи вон лезла, чтобы угодить дочери, но мадемуазель с ней почти не разговаривала, а когда была в дурном настроении, обзывала ее по-всякому. И что та глупая, ничего не понимает и вообще старая б…, и что хозяйка сестрам ничего не даст, ни гроша, те и так хорошо с нее поживились… Она ничего не хотела для своих родных делать. Вы думаете, ее мать случайно осталась дома, в умирающем от жары Париже, когда мадам Лантельм с мужем отправились на Рейн веселиться? Кто угодно был на яхте, но ее мать даже не подумали пригласить.

«Любопытный штрих, – подумала Амалия, – который многое объясняет. Значит, вот почему родственники актрисы устроили тот памятный аукцион. Когда выяснилось, что Женевьева Лантельм не оставила завещания, ее мать и сестры с лихвой расквитались с неблагодарной, пустив с молотка все ее вещи и украшения».

Амалия поговорила еще немного с Бернардиной о том, как именно ее хозяйка причесывалась и любила ли она сидеть на окне, после чего отправилась побеседовать с шофером Буазеном. Тот как раз вернулся в особняк вместе с хозяином.

Едва услышав имя Лантельм, хмурый немолодой шофер заулыбался.

– О, вы правильно делаете, что пишете о ней! – воскликнул он. – Она была… она была… Да… таких, как она, уже больше нет! Вы ее видели в «Короле»? А в «Продавце счастья»? Правда, она играла в «Короле» лучше, чем Ларжильер?

– Они играли совершенно по-разному, – усмехнулась Амалия, которая отлично помнила нашумевшую пьесу. – Ларжильер сделала акцент на хулиганской стороне героини, а Лантельм – на ее привлекательности.

– Вот! – торжественно объявил Буазен. – Вы понимаете, сударыня!

– Вы хорошо знали мадемуазель Лантельм? – спросила Амалия.

– Я был ее шофером. Когда она играла в «Короле», то уже была звездой и захотела, чтобы у нее была своя машина. Она купила «Шаррон» с небольшой скидкой в счет рекламы. Ну, чтобы в газетах появилось объявление: «Очаровательная актриса мадемуазель Лантельм приобрела у нас такую-то машину, адрес нашего магазина там-то и там-то». – Буазен повел своими широкими плечами. – Но не прошло и недели, как «Шаррон» потерпел аварию. Мадемуазель была на вечере, который никак не кончался. Она разрешила мне возвращаться домой одному, я прихватил приятеля, ну и… Мы с ним заболтались по пути, а ночью за дорогой надо следить в оба. Словом, мы перевернулись, «Шаррон» – вдребезги… – Шофер вздохнул.

– Что было дальше? – спросила Амалия.

– Если бы мадемуазель Лантельм была, как некоторые, она бы меня уничтожила, – медленно проговорил Буазен. – Да, уничтожила бы. Из-за дорогой машины… и вообще… Но она мне ни слова не сказала. Вскоре мсье Рейнольдс подарил ей лимузин от «Рено» и предлагал взять другого шофера, но она отказалась. С тем «Рено», правда, тоже вышла незадача – однажды велосипедист, поклонник мадемуазель, налетел на нас, чтобы привлечь ее внимание. Мы его доставили домой, а по пути он успел ей сделать предложение руки и сердца. Это был, знаете, вдовец лет пятидесяти, со вздутыми венами и мосластыми коленками… Боже, как мадемуазель потом смеялась!

– Как ее шофер, вы, наверное, многое знали, – заметила Амалия. – Например, куда она ездит и с кем.

– Я за ней не следил, – просто ответил Буазен. – Даже когда Рейнольдс напрямую предложил мне денег. Да, у нее бывали увлечения, она влюблялась. Это нормально, она была молодая женщина, очень красивая. Но я не шпион, сударыня.

Мужчина так твердо произнес последние слова, что Амалия поняла: всякие разговоры на эту тему бесполезны.

– Когда стало известно, что мадемуазель Лантельм погибла, что вы подумали? Что произошел несчастный случай или…

Буазен мотнул головой.

– Я был убит. Просто убит. Потом поехал на вокзал, встречать ее тело… У хозяина было ужасное лицо, он разом постарел лет на двадцать. Глаз подергивался в нервном тике… А потом похороны, и опять эта жара, жара… Я плакал на ее похоронах, – просто прибавил мужчина. – Невозможно было поверить в то, что ее больше нет. Гроб утопал в розах и орхидеях… Я привез хозяина домой. Он ходил тяжело, опираясь на трость, и выглядел сущей развалиной. Дома скулили ее собаки – Поло, Полетт и Деде. Хозяйка была очень к ним привязана. Вскоре какой-то негодяй украл одну из собак, ту, которую она больше всех любила, со смешной пятнистой мордочкой. – Амалия вспомнила собачку с картины, висевшей в кабинете Дюперрона. – А потом я случайно услышал один разговор, но все равно не поверил.

– Что за разговор?

– Между хозяином и старухой, ее матерью, – пояснил Буазен. – Та шипела, что, если мсье Рейнольдс по-хорошему не отдаст ей все имущество жены, она во всеуслышание обвинит его в убийстве. Мол, его и так обвиняют в прессе, а после ее заявления ему будет вообще не отмыться. Хозяин, по-моему, был тогда уже совершенно сломлен. Он пытался протестовать, но как-то вяло. В результате старуха выторговала у него не только то, что принадлежало ее дочери, но и многие вещи, которые на самом деле были его – мебель, ковры… На аукционе через посредников он кое-что выкупил обратно, но многое, конечно, пропало.

Шофер умолк и растерянно поглядел на фуражку, которую мял в руках.

– Знаете, я все никак не могу забыть… Она доигрывала пьесу в театре «Фемина», первого июля было ее последнее представление. Вещи были уже собраны для отъезда. Утром второго числа я отвез ее и хозяина на яхту… Отнес чемоданы. День был ясный и жаркий, как все дни того лета. Она обернулась, помахала мне рукой и весело прокричала: «До свиданья, Буазен! Будь паинькой!» Это до нее дошли слухи, что у меня в семье нелады из-за одной дамы… – смущенно потупившись, пояснил шофер. – Рейнольдс помог ей забраться на борт. Одной рукой она придерживала свою широкую светлую шляпку, чтобы ее не унес ветер… Вот ведь жизнь, да? Только что был человек, и вдруг – его уже больше нет…

Глава 8

Посторонний

– Судя по вашему виду, визит прошел не зря, – объявил Видаль, когда баронесса присоединилась к нему в кафе.

– Да, – сказала Амалия и коротко пересказала, что именно ей удалось узнать. – А как ваши дела?

Журналист смущенно улыбнулся.

– По-моему, я просто устал до чертиков, вот и все, – признался он. – Во всяком случае, мне не удалось вычислить человека, который мог бы следить за нами.

– Тогда в машину, – распорядилась Амалия, – и едем к парку Монсо.

– А кто живет возле парка Монсо? – удивился Видаль.

– Ролан Буайе. Кузен Рейнольдса, которому тот предлагал деньги, если верить Еве Ларжильер.

– Вы решили отступить от своей системы? – В голосе журналиста прорезалась ирония.

– Моя система – это я сама, – ответила Амалия. – Будем надеяться, что мы застанем Буайе дома. Хотелось бы успеть переговорить с ним до отъезда в Бордо.

Однако, едва Видаль увидел в особняке возле парка Монсо опрокинутые, растерянные лица слуг, душу его кольнуло нехорошее предчувствие. А когда в гостиной их встретил инспектор Бриссон в мятом пиджаке и с неизменной сигаретой, которая свисала с его нижней губы, стало ясно, что поговорить с Буайе вряд ли удастся.

– Добрый день, – нараспев проговорил инспектор. – Пьер Видаль, если не ошибаюсь? Что-то мы слишком часто стали с вами встречаться.

– Мы искали Ролана Буайе. – Видаль решил, что не имеет смысла пытаться убедить полицейского с пронизывающим взглядом, что они просто ехали мимо и завернули сюда от нечего делать.

– Зачем?

– Хотели поговорить. В чем дело, инспектор?

– Боюсь, теперь вы сможете поговорить с ним только на Страшном суде, – ответил Бриссон. – Ролан Буайе был убит сегодня ночью.

Так… Сначала Луи Тенар, теперь Буайе. И еще липкое ощущение слежки… Скажете, случайное совпадение, дамы и господа?

Куда же ты вляпался, Пьер Видаль?

– Как именно это произошло? – мрачно спросила Амалия.

– Его убили возле дома, когда он возвращался из театра, – ответил инспектор. – Ударили по голове чем-то тяжелым, а потом добили.

– А вещи и деньги?

– Исчезли. Что же вы стоите? Садитесь, мсье Видаль… и вы тоже, сударыня.

В дверь боком протиснулся какой-то тучный одышливый человечек, покосился на журналиста и его спутницу, сказал что-то вполголоса инспектору. Тот кивнул, написал несколько слов на листке, вручил его человечку и показал глазами на дверь. Пятясь боком, как краб, человечек исчез.

– Кажется, я предложил вам сесть, – заметил Бриссон, глядя на седоватого журналиста и его спутницу, даму с безупречной осанкой, которые по-прежнему стояли на ногах.

– Простите, – очень вежливо промолвил Видаль, – но мы, кажется, спешим.

– Нет, – сказал Бриссон.

– Нет?

– Второй день подряд я встречаю вас там, где объявляется труп, – устало ответил инспектор. – Только не надо говорить, что это совпадение.

Видаль обменялся взглядом с Амалией и перешел в наступление:

– Инспектор, вы пытаетесь в чем-то нас обвинить?

– Я пытаюсь лишь понять, что за дело у вас было к Буайе. Или вы опять искали свидетеля смерти той актрисы?

– Вовсе нет, мы собирались просто побеседовать о погоде, – дерзко ответил Видаль. – Вы не имеете права нас допрашивать, инспектор.

– Еще как имею! – отозвался Бриссон, косясь на спутницу журналиста, которая, очевидно, чрезвычайно его занимала. – Не забывайтесь, господин репортер.

– Мсье Видаль лишь имел в виду, – медовым голосом вмешалась Амалия, – что мы прежде не встречали мсье Буайе и не имеем никакого отношения к его смерти. Боюсь, господин инспектор, вы зря тратите на нас свое драгоценное время.

Бриссон кисло поглядел на нее, затем обернулся к репортеру:

– Разговор не окончен. Если вы мне понадобитесь, я вас найду.

– Всегда к вашим услугам, – насмешливо ответил Видаль.

Когда они вышли из гостиной, то увидели в коридоре всхлипывающую молодую особу, которая судорожно комкала в руке простенький платочек, тщетно пытавшийся выдать себя за благородный шелк. Амалия бросила быстрый взгляд по сторонам и, убедившись, что их никто не видит, подошла к девушке.

– Простите, вы знали Ролана Буайе? Это журналист Видаль, я его секретарша. Мы хотели бы побеседовать с вами, если вы не против.

Молодая особа тотчас же перестала плакать и, шмыгая носом, сказала, что она в восторге от журналиста Видаля и его газеты «Голуа», Буайе был ее лучшим другом, а вообще она актриса Колетт Доран из театра «Варьете». Репортер не стал уточнять, что он работает в другой газете, и предпочел положиться на свою спутницу и ее мастерское умение разговорить людей.

И действительно, Амалии понадобилось лишь несколько минут, чтобы вытянуть из Колетт подробности давней прогулки по Рейну, которая обернулась трагедией. Оказалось, что Буайе не раз и не два возвращался к этой теме в разговорах со своей любовницей.

– Как будто его что-то мучило, – объяснила Колетт, распахивая глаза. – Роман очень хорошо относился к мадемуазель Лантельм, был поклонником ее таланта. А вот со своим кузеном, за которого она вышла замуж, вскоре после ее смерти совсем перестал общаться.

– Почему? – спросил Видаль, хотя уже заранее знал ответ.

– Ролан был уверен, – просто сказала Колетт, – что именно Жозеф ее убил.

– У него имелись какие-нибудь доказательства? – спросила Амалия.

– А какие еще нужны доказательства? – пожала плечами Колетт. – Накануне они поссорились, она не хотела пускать его… ну… к себе. Вечером в последний день Ролан своими глазами видел, как Жозеф стоял возле ее запертой двери. Рейнольдс пытался говорить тихо, но Ролан все равно услышал: муж хотел войти, а жена изнутри сказала, чтобы он оставил ее в покое, у нее болит голова. Другие пассажиры потом сказали Ролану, что слышали, как Жозеф еще до этого грозил забраться к жене через окно. Так оно и было: он залез к ней, они стали ссориться, и он ее убил. В ее каюте потом нашли письмо любовнику, но Ролан не сразу догадался, что ссора произошла из-за него. Все же очевидно!

– Думаете, Рейнольдс просто приревновал жену? С его-то нравами…

– Ну, мужчины сами знаете какие, – надула губы актриса. – В молодости он смотрел на измены жен сквозь пальцы, а позже, когда стал уже не так молод, конечно, не хотел выглядеть посмешищем. Жинетту он точно ревновал. Ролан мне рассказывал, что Рейнольдс как-то нанял трех громил, чтобы они побили ее любовника.

– Вот как? А как его звали? Я имею в виду любовника…

– Ой, я не знаю, Ролан не говорил. Но у нее точно кто-то был. Она была такая… ну, все при ней… Конечно, она не скучала в одиночестве…

Инспектор Леонар Бриссон стоял у закрытой двери гостиной и, как в скверной пьесе тридцатилетней давности, напряженно вслушивался в беседу, которую вели в коридоре любовница Буайе и подозрительная парочка, вокруг которой то и дело возникали трупы. Обладай Бриссон хоть каплей самодовольства, он бы не преминул сам себя погладить по голове за то, что догадался дать парочке возможность пообщаться тет-а-тет с мадемуазель Колетт. Именно Бриссон несколько минут назад дал письменный наказ своему помощнику оставить ее в коридоре и убрать оттуда их людей.

По складу своего характера молодой инспектор был человеком, который привык получать ответы на свои вопросы, особенно когда ему не желали отвечать прямо. Теперь же он знал, что Видаль и безымянная секретарша действительно интересуются подробностями загадочной гибели актрисы Лантельм. Но какое отношение это могло иметь к тому, что двое свидетелей той давней трагедии сейчас, десять лет спустя, отправились на небеса?

Что-то тут нечисто, решил Бриссон.

Тем временем Амалия и Видаль закончили беседовать с мадемуазель Колетт. Репортер заверил юную актрису, что обязательно придет на премьеру ее новой пьесы (в которой у нее была роль аж в целых шестнадцать реплик!) и удалился со своей спутницей.

– Даже кузен Рейнольдса был убежден, что тот убил жену, – произнес Видаль, когда они вышли на улицу и медленно зашагали к машине. – Должен признать, я нахожу доводы Ролана Буайе весьма вескими. А вы?

– Что – я?

– Простите меня, сударыня, но вы, по-моему, никогда всерьез не верили в виновность Жозефа Рейнольдса, – усмехнулся репортер.

– Вы опять говорите, как типичный журналист! – рассердилась Амалия. – Поймите же наконец, что мы пытаемся распутать преступление, произошедшее давным-давно. У нас нет ни яхты, ни фотографий с места происшествия, ни улик – ничего! Какая тут вера, если все, что мы можем сделать, – это строить более или менее убедительные замки на песке со слов свидетелей, которые напрочь забыли все, что напрямую не касается их самих? А, щучья холера!

Воскликнув так, баронесса вдруг развернулась и зашагала обратно к дому.

– В чем дело? – встревожился репортер.

– Старею, – вздохнула его спутница. – Я совсем забыла спросить у Колетт насчет пленок и фотографий, которые Буайе сделал на яхте в те дни.

Но вместо Колетт Амалия, как флагманский корабль на коварный риф, напоролась на инспектора Бриссона. Тот смерил ее недоверчивым взглядом и вытащил изо рта сигарету.

– Вы что-то забыли? – спросил полицейский сухо.

– Да, вручить вам мою карточку, – нашлась Амалия. – Чтобы вы знали, где меня найти.

У Амалии имелись визитные карточки на разные случаи жизни – к примеру, та, которую она оставила в кафе Гренье, гласила, что ее обладательница – просто некая А. Корф, проживающая по такому-то адресу с таким-то телефоном. Однако на долю инспектора Бриссона выпала надменная карточка-снобка с титулом, баронской короной и полным именем. При одном взгляде на нее в глазах начинало рябить от обилия позолоты на столь крошечном куске бумаги, но инспектор даже бровью не повел. Он поглядел на карточку скучающе, словно ожидал увидеть королеву или хотя бы герцогиню, и небрежно засунул ее в карман.

– Больше вы ничего не хотите мне сказать, сударыня? – Полицейский голосом выразительно подчеркнул последнее слово.

– Нет, сударь, – ответила Амалия ему в тон.

Бриссон вздохнул.

– Ладно, – сказал он внезапно. – Но запомните: вы сами придете ко мне и сами все расскажете.

– Нет, – отрезала Амалия, задетая за живое, – это вы придете ко мне и будете просить о помощи. Идем, Пьер!

И баронесса увлекла Видаля за собой. Они сели в машину, Амалия завела мотор и переместила автомобиль за угол дома, чтобы видеть мадемуазель Колетт, когда та выйдет.

Девушка появилась через полчаса, страшно недовольная, и стала на ходу пудрить носик. Тут-то к ней и подъехал элегантный автомобиль.

– Вас подвезти? – учтиво осведомился Видаль.

Колетт обрадовалась и, сев в машину, стала тараторить без умолку. Не без труда нашим сыщикам удалось узнать у нее, что ей ничего не известно ни о каких фотографиях или пленках, которые Буайе сделал во время памятного круиза десятилетней давности. Зато выяснилось, что в театре сегодня будут две из тех четырех актрис, которые знали Лантельм и с которыми Амалия собиралась поговорить.

– Шарля Мориса, конечно, нет, он играет в другом театре, – сказал репортер.

– Ах, – Колетт не удержалась от вздоха, – такой красавчик, и актер изумительный! Мог бы жить с кем хочет, а он хранит верность своей жене. Та на пять лет старше его и вовсе не блещет красотой. Приворожила его, не иначе!

Разговор с актрисами, которые знали когда-то мадемуазель Лантельм, вышел не слишком содержательный. Язвительная мадам Дешан показала Видалю платиновое кольцо с черной жемчужиной и без околичностей сообщила, что некогда оно принадлежало Женевьеве, а потом поклонник Дешан купил его на аукционе.

– Там были вещи из ее коллекции. То есть так говорили родственники Лантельм, но мой друг, который разбирается в таких вещах, сказал, что в ее коллекции с точки зрения искусства не было ничего интересного, – говорила мадам Дешан, наслаждаясь каждым словом. – Разве что украшения… Лантельм обожала платину и жемчуга – черные, белые, розовые. Правда, когда эксперты занялись ее драгоценностями, оказалось, что не все были настоящие. Представляете? – Актриса засмеялась. – Одно кольцо оказалось с поддельным изумрудом, да еще и кое-какой жемчуг был фальшивым. А она всегда утверждала, что ее украшения настоящие, и все были уверены, что у нее все настоящее. Но, похоже, любящий супруг пару раз сэкономил на подарках!

И снова раздался неприятный, режущий ухо смех.

– Собственно говоря, – произнес Видаль сухо, – мы пришли к вам говорить вовсе не об этом. Вы ведь знали ее. Скажите, что за человек была мадемуазель Лантельм?

– Она была дрянь, – просто ответила мадам Дешан. – От нее за километр разило борделем, из которого она вышла. И таланта у нее было ровно чайная ложка, чтобы играть в посредственных комедиях и не быть освистанной. Так прямо и можете написать, сославшись на меня, – добавила актриса, любезно скалясь. – Все, что у нее было, это амбиции. Никто больше не помнит ни одной пьесы, в которых она играла и вокруг которых в свое время поднимали столько шума.

– А как же рецензенты, которые в один голос ее хвалили? – усмехнулся журналист. – Я почти не встречал отрицательных отзывов о ее игре.

– Люди просто не хотели ссориться с ее мужем. Да и вообще, раз вы журналист, то должны знать, как создается дутая слава.

И дамочка победно развалилась в кресле, вертя на пальце кольцо и насмешливо глядя на посетителей.

– Вообще-то, – проворчал Видаль, выходя из гримерки, – рецензенты отмечали ее игру задолго до того, как мадемуазель Лантельм стала мадам Рейнольдс.

– Однако наша мадемуазель была яркой личностью, раз даже через столько лет одно упоминание ее имени вызывает у некоторых разлитие желчи, – усмехнулась Амалия. – Ладно, теперь идем поговорим с ее подругой, мадемуазель Сильветт.

Мадемуазель Сильветт было хорошо за сорок. Ее нельзя было назвать красавицей, но приятная улыбка и умные глаза выгодно выделяли невысокую брюнетку среди прочих актрис.

– Ах! – вздохнула она, едва услышала, о ком Видаль и Амалия хотят с ней поговорить. – Бедная Жинетта!

– Вы ведь были ее подругой, не так ли? – спросила Амалия. – Она даже играла в пьесе, которую вы написали.

– Да, мы дружили, – кивнула мадемуазель Сильветт. – Я была старше, и она частенько спрашивала у меня совета. Не о том, как играть ту или иную роль, а о том, как ей поступить в том или ином случае.

– С тем или иным поклонником? – с улыбкой осведомился Видаль.

– О нет, – сразу же ответила мадемуазель Сильветт. – Тут она никого не слушалась и советов не просила. Вообще-то, она была вроде как душа нараспашку, всегда готова помочь или дать денег, но когда речь заходила о личном… Жинетта могла быть очень, очень скрытной. И чем важнее для нее была связь, тем сильнее скрытничала. И поскольку свои отношения с Рейнольдсом она не то что не скрывала, а, наоборот, всячески афишировала, то вы сами можете делать выводы.

– Сколько лет вы ее знали? – спросила Амалия.

– С тех пор, как Жинетта пришла в «Жимназ» и стала играть там маленькие роли. Получается, с 1901 года или около того. Правда, когда она стала звездой, мы почти перестали общаться. И зачем она отправилась в тот круиз? Ей же говорили, чтобы она остерегалась воды.

– Кто говорил? – подняла брови Амалия.

– Ах, ну да, вы же не знаете ту историю… – оживилась мадемуазель Сильветт и рассказала о том, как однажды она сама, Женевьева Лантельм и еще одна актриса отправились к знаменитой предсказательнице узнать свое будущее.

Та, оказывается, объявила мадемуазель Сильветт, что ее судьбу решит буква «В». И в самом деле, вскоре актриса вышла замуж за некоего Валантена. Лантельм получила совет остерегаться воды («Воды! – воскликнула тогда Жинетта, смеясь. – Хорошо, что не шампанского!»), а третья спутница – дороги.

– И третья актриса, конечно, погибла в дороге, – иронически усмехнулся Видаль, выслушав эту историю.

Мадемуазель Сильветт поглядела на него с укором. Затем сказала серьезно:

– Она попала в аварию на шоссе и была вынуждена уйти из театра.

Видаль поглядел на Амалию, и ему показалось, что баронесса готова сказать что-то не слишком лестное по поводу предсказателей и тех, кто им верит. Однако та перевела разговор на другую тему и спросила, что мадемуазель Сильветт думает о том, что случилось на яхте.

– Не знаю, – нерешительно протянула актриса. – Понимаете, я как-то не очень верю в несчастный случай. А если мы говорим об убийстве… – Мадемуазель Сильветт поморщилась. Судя по всему, ей, уравновешенной натуре, было неприятно даже произносить это слово. – Никто не мог убить Жинетту, кроме мужа, который ее ревновал. И еще, может быть, Евы.

– Вот как? Почему?

– Ева была влюблена в Шарля Мориса, как кошка, – усмехнулась мадемуазель Сильветт. – Знаете, все обожают говорить о том, как важна первая любовь… Но есть еще одна важная любовь, о которой обычно забывают и о которой редко пишут господа романисты: последняя. Жинетта играла с Шарлем Морисом в одной пьесе. Тот ей понравился, и она пригласила его на яхту. Ева, узнав об этом, устроила страшный скандал. Пришлось пригласить и ее. Кроме того…

– Да?

Актриса заколебалась, помолчала. Наконец снова заговорила:

– Не выношу сплетен, но это вовсе не сплетня, я слышала ее слова своими ушами. Словом, как-то раз, когда Ева выпила немного больше, чем нужно, она кое о чем обмолвилась. Я тогда не приняла ту фразу всерьез, а теперь думаю, что, может быть, Ларжильер не просто так ушла в монастырь.

– Что именно сказала Ева? – терпеливо спросил Видаль.

– Что однажды убила человека, – проговорила актриса, волнуясь. – Мы беседовали о романе, где герой, убив, испытывает угрызения совести и прочее. А Ева сказала мне, что это чепуха. Мол, убив, просто оставляешь все случившееся в прошлом и идешь по жизни дальше. Я тогда решила, что она слишком много выпила, да и она, когда протрезвела, больше никогда на эту тему не заговаривала.

Видаль покосился на Амалию и в тот миг был готов биться об заклад: его спутница думает о том же, что и он. Ну и ну! Становится все интереснее и интереснее… Любопытно, это правда или нет?

И тут Видаль вспомнил, что в Париже Ева сразу же начала с главной роли, заменив неожиданно умершую актрису. Неужели…

Выйдя из театра на бульвар Капуцинок, журналист горячо сжал баронессе руку, сопроводив жест словами:

– Должен признаться, я недооценил вашу систему. Однако благодаря ей мы узнаем такие сногсшибательные вещи…

Амалия слегка поморщилась, услышав определение «сногсшибательный».

– В сущности, пока мы не узнали ничего особенного, за исключением того, что все свидетели что-то недоговаривают или даже кое-где привирают, – сказала она. – Но это было ясно еще до того, как мы взялись за дело. И самое скверное то, что у Евы фактически нет алиби на время убийства, если оно действительно имело место.

– Я тоже обратил внимание, – кивнул Видаль.

– Допустим, что в пылу ссоры Шарль Морис сказал ей, что она ему надоела и ему гораздо больше нравится Лантельм. После чего он уходит к себе, а Ева, воспользовавшись тем, что на палубе никого нет, идет к Лантельм и выталкивает ее в окно. После чего каким-то образом создает иллюзию запертой изнутри двери и возвращается к себе.

– Иллюзию?

– А почему бы и нет? Да, дверь была заперта. Да, ключ находился в замке со стороны комнаты. Но это не значит, что дверь была заперта изнутри. Есть масса способов создать видимость замкнутого пространства. Вы понимаете, что я имею в виду? Но пока у нас нет возможности осмотреть «Любимую», мы можем только строить теории. Пока нам известно только, что у Евы Ларжильер нет алиби, зато имеется очень веский мотив.

Видаль нахмурился.

– Возможно, когда Ева увидела тело, ее замучили угрызения совести, и актриса пыталась покончить с собой, выбросившись в то самое окно, – внезапно сказал он. – Только Шарль Морис вошел вовремя и помешал ей сделать это. А теперь, когда время прошло, Ева уже не хочет умирать и поэтому всячески поддерживает общепринятую версию, согласно которой Лантельм убил ее муж.

– Видите, как интересно выходит, – усмехнулась Амалия. – И интереснее всего, что, пока мы строим версии, свидетели начали исчезать… К тому же, возможно, за нами вдобавок кто-то следит. – Баронесса вздохнула. – Кто у нас остался из свидетелей? Шарль Морис, Раймон Обри…

– Бывший капитан находится где-то в колониях. Шарль Морис должен быть в Париже.

– Жюли Прео, ныне графиня де Сертан…

– Она с мужем живет то в парижской квартире, то в замке недалеко от Парижа. Но граф, судя по всему, не настроен нас к ней подпускать.

– А что насчет старого драматурга, Анри Невера?

– Я не нашел о нем сведений. Скорее всего, он уже умер. У Леопольда Эттингера чахотка. Несколько месяцев назад он уехал к себе в Бельгию.

– Остаются только актер, доктор Морнан и мать матроса Шавийара, которая живет в Версале, – проворчала Амалия. – Все ясно. Едем к Шарлю Морису, а потом к доктору.

Однако им не повезло. Горничная в доме Шарля Мориса сказала им, что месье уехал в Лондон, договариваться насчет гастролей. А доктор Морнан, как оказалось, вместе с семьей отбыл на отдых в Довилль.

– Будем искать мать Шавийара? – осведомился Видаль.

– Нет, – буркнула Амалия, – уже поздно, а нам еще надо собрать вещи. На сегодня хватит.

Назавтра с утренним экспрессом они отправились в Бордо. Видаль захватил с собой свои бумаги и, хмурясь, просматривал их.

– Чем вы заняты? – спросила его баронесса.

– Пытаюсь понять, почему должны были погибнуть именно Тенар и Буайе, – проворчал Видаль. – Вы же сами утверждали, что во всем должен быть смысл. Но между этими двумя людьми нет ничего общего, кроме того, что они находились на «Любимой» в одно и то же время.

– Вчера я связалась с комиссаром Папийоном и попросила его помочь нам, – сообщила Амалия. – У комиссара большие связи, а мне во что бы то ни стало надо взглянуть на фото и пленки, которые Буайе сделал на яхте.

– Но его любовница сказала, что их не существует.

– Нет, она сказала, что ей о них ничего не известно. Это разные вещи, Пьер!

Наконец путешественники прибыли в Бордо.

Рулевой Ален Жерфо оказался загорелым моряком с обветренной кожей и огромными руками. Недоверчиво щурясь, он выслушал рассказ Видаля о том, что тот готовит статью о деле Лантельм, и медленно, основательно, от начала до конца прочитал подписи в удостоверении.

– Что, собственно, вы хотите знать? – буркнул он, возвращая документ репортеру. – О том деле все уже давно забыли.

– Мы хотим знать правду. – Видаль подсел поближе и проникновенно уставился прямо в глаза моряку. Репортер отлично знал, что с такими замкнутыми, недоверчивыми людьми лучше всего срабатывают самые простые трюки. – Правду, и ничего, кроме правды. Вы были на «Любимой», плыли на ней почти месяц с хозяевами и их гостями, вы наверняка многое видели и многое можете рассказать. Опасаться вам нечего: Жозеф Рейнольдс давно умер, а его наследникам абсолютно все равно, был он убийцей или нет. Так что, Ален? Кто на самом деле убил мадемуазель Лантельм?

– Э, сударь, – усмехнулся Жерфо, – если вы хотите знать правду, то… Там было не так просто. Все, конечно, поверили, что бедную мадемуазель ухлопал ее муж. Только…

– Только – что?

– Только следствию далеко не все известно. А на суде я об этом упоминать не стал. Мне бы все равно не поверили.

– Не поверили бы чему, Ален?

Жерфо вздохнул и молча уставился в окно. У журналиста прямо руки чесались, так хотелось схватить тугодума за горло и вытрясти из него то, что ему было известно. Но Видаль сумел-таки преодолеть соблазн.

– Видите ли, мсье, – сказал Жерфо наконец, – на яхте находились не только мы и гости. Там был еще один человек. Посторонний. И он от всех прятался. Вы понимаете, что я имею в виду?

Часть третья

Восемнадцатый

Глава 1

Незнакомец

– Что значит – посторонний? – спросила Амалия.

– То и значит, что это был не кто-то из матросов или гостей, а кто-то еще, – ответил бывший рулевой.

– Может быть, его пригласили на яхту хозяева? – предположил Видаль. – Такое не могло случиться?

– Я тоже сначала так подумал, – кивнул Жерфо. – Только дворецкий Фонтане, когда я его спросил, очень удивился и сказал, что на яхте нет никаких новых гостей.

Амалия вздохнула.

– Мсье Жерфо, – сказала она, – нам нужно знать как можно подробнее обстоятельства, при которых вы видели того постороннего. Когда, где, как вы его заметили и прочее.

– Когда? Дайте-ка подумать… Да, точно. Мы плыли по Голландии. Была остановка на пару дней в Амстердаме, и потом мы снова тронулись в путь. Течение спокойное, на берегах всюду мельницы – красота. Только жарко было, конечно. И душно. Как-то раз я проснулся ночью и поднялся выпить воды. И тут на палубе заметил незнакомца.

– Как он выглядел? – быстро спросил Видаль.

– Высокий малый, – подумав, ответил Жерфо. – Выше меня, наверное. И одежда на нем была не матросская.

– Возраст, приметы…

– Возраст? Ну, молодой. Лет двадцати или тридцати. Но вряд ли больше. Приметы… Хотя посудите сами, какие тут приметы, когда я его видел только несколько секунд?

– Может быть, это все же был кто-то из гостей? – спросила Амалия.

– Нет. Шарль Морис ниже, мсье Эттингер гораздо уже в плечах. А мсье Буайе ходил с бородкой. Тот, который посторонний, был вообще без бороды.

«Интересно получается, – помыслил Видаль. – Оч-чень интересно! Любопытно, сколько еще неожиданных открытий таит странное давнее дело?»

– Вы его увидели, и что было дальше? – спросила Амалия.

– Я удивился, – просто ответил Жерфо. – Двинулся к нему, чтобы убедиться, что мне не померещилось. Но тот человек быстро отступил в тень и исчез.

– Вы с кем-нибудь говорили о том, что видели, кроме дворецкого? – спросил Видаль.

– С Рене Шавийаром, мы же с ним дружили. Но он не принял мои слова всерьез и заявил, что я, наверное, вместо воды глотнул вина, то есть мне померещилось. А потом Рене сам увидел незнакомца, когда стоял ночью на вахте. Тот тоже возник на мгновение и скрылся, словно его и не было. Тут-то Шавийар и перестал надо мной смеяться. Тогда мы посоветовались с дворецким и решили, что надо доложить капитану.

– И что сказал Раймон Обри?

– Он нас выслушал и нахмурился. По его словам, никаких посторонних на яхте не должно быть. Рене предположил, что, может быть, тот незнакомец – обычный вор. Вызвали Фонтане и спросили, не пропадало ли что-нибудь на борту в последние дни. Но дворецкий ответил, что ничего такого не заметил, все как всегда. Да и потом, «Любимая» ведь небольшая яхта, там и спрятаться-то толком негде.

– Раймон Обри предпринял что-нибудь?

– Да. Капитан пошел к хозяину и рассказал ему о том, что мы видели. Фонтане потом нам говорил, что хозяин вроде как удивился. Вошла хозяйка, и хозяин ей сказал, что на яхте обнаружили постороннего. И та его буквально задразнила.

– В каком смысле? – удивился Видаль.

– Ну, сказала, что, наверное, какая-то из актрис, его бывших любовниц, проникла на борт и желает сжить ее со свету, – охотно объяснил Жерфо. – Фонтане говорил, хозяин был очень смущен. И все повторял, что матросы видели мужчину, а не женщину. Но хозяйка засмеялась и сказала, что актрисы привыкли переодеваться, что он нарочно так сделал, чтобы ее провести, и требовала, чтобы муж признался и показал ей, кого прячет. Рейнольдс оправдывался, говорил, что тут ни при чем. Только хозяйка насела на него и стала даже со смехом перечислять имена, кто это мог быть. А потом возьми и скажи: «Я все поняла: твоя бывшая жена явилась требовать свое содержание». И они оба стали хохотать, как сумасшедшие. Под конец хозяйка заявила, что запасы вина тают, наверняка матросы потихоньку бутылки таскают, а спьяну мало ли что им могло привидеться. Но Рейнольдс ей не поверил. Один из наших, Корто, потом слышал, как он приказал капитану обшарить всю яхту, только незаметно. Но капитан никого не нашел. И больше никто из нас постороннего не видел.

Амалия, постукивая карандашом по блокноту, оглянулась на Видаля.

– Вы, случаем, не помните, где была следующая остановка после этого разговора? – спросила она.

– Мы очень медленно плыли, – пожал плечами Жерфо. – Иногда хозяйка велела бросить якорь, потому что ей хотелось цветов нарвать на берегу, к примеру, и тогда все ее ждали. В портах мы останавливались, конечно… А вообще… – Матрос задумался. – По-моему, у нас была потом остановка в Генте. Да, точно, Гент был как раз до Эммериха. Кстати, когда все это случилось, я имею в виду гибель хозяйки, на яхту явился следователь-немец со своими людьми и все там обыскал, сверху донизу. Так вот, он никакого постороннего не обнаружил. Так что я до сих пор понятия не имею, кто это был, знаю только, что я его видел, как сейчас вижу вас, месье.

Амалия и Видаль еще немного поговорили с Жерфо, пытаясь узнать, что тот помнит о роковой ночи, когда Женевьева Лантельм выпала из окна своей каюты. Но бывший рулевой «Любимой» не смог рассказать им ничего нового. Хозяйка была очень мила, ее муж смахивал на брюзгу, но явно души в жене не чаял. И актриса она была хорошая, как ему сказал Филипп Гренье, который ходил на многие ее спектакли. Роли у нее были приятные, и играла она увлеченно, с огоньком.

– Теперь на вокзал и обратно в Париж? – спросил Видаль, когда они с «секретаршей мадемуазель Алис» вышли из дома Алена Жерфо.

– Именно так, – ответила баронесса.

Они сели в купе первого класса, и Амалия, достав блокнот, написала на первой странице, где был список всех пассажиров и матросов «Любимой»: «Восемнадцатый». Возле этой строки она поставила большой вопросительный знак и обвела его кружком.

– А мы-то думали, что все знаем… – усмехнулся журналист. – Двое хозяев, восемь членов экипажа, пять гостей и двое слуг, итого семнадцать. И вдруг появился загадочный восемнадцатый… – Видаль поколебался. – Как по-вашему, он мог участвовать в убийстве? Если верить Жерфо, первое, что предположила Лантельм, – что это любовница мужа, которая хочет сжить ее со свету. Очень странные слова, если вспомнить, что произошло буквально через несколько дней.

Амалия закрыла блокнот.

– Помню, когда я была маленькая, – задумчиво заговорила она, – отец повел меня в театр. А поскольку дети не видят разницы между представлением и реальностью, я воспринимала все происходящее на сцене всерьез и очень переживала. Тогда-то отец наклонился ко мне и сказал, что актерам верить нельзя. Ни-ког-да! – с расстановкой проговорила баронесса, и в ее глазах зажглись золотые звезды.

– Но если сама жертва сказала…

– О, прошу вас, Пьер! То, что она сказала мужу, в данном случае совершенно несущественно. Самое главное для нас то, что, услышав об этом восемнадцатом, мадемуазель Лантельм не испугалась и не удивилась, как сделала бы на ее месте любая женщина, а тотчас же выдвинула свою версию. Довольно абсурдную версию, надо сказать, но которая тем не менее позволила ей загнать Рейнольдса в угол и отвлечь внимание от главного.

– Постойте-постойте! – вскинулся Видаль. – Вы что же, думаете, что актриса… что хозяйка знала о «ночном госте»?

– Да. Особенно если вспомнить, что в ее каюте стоял большой шкаф. Тот самый, в который потом сумел спрятаться немецкий репортер, если помните.

– Вы хотите сказать, что она прятала в шкафу любовника? – Видаль вытаращил глаза. – На яхте мужа, который к тому же находился за стенкой? Черт побери!

– Пока ничто этому не противоречит, – отозвалась восхитительная баронесса Корф. – Что говорила актриса? Что хотела бы быть в это время в Париже, где ее так любят. Крайне двусмысленное высказывание, кстати! Но если бы у нее спросили напрямик, кого она имеет в виду, мадемуазель Лантельм сделала бы большие глаза и сказала, что говорит о своей публике. Какое у нее было настроение, когда актриса прибыла на яхту? Отвратительное. Но после Амстердама внезапно изменилось. А когда на борту впервые замечают незваного гостя? Опять-таки после Амстердама. Поначалу-то все шло без сучка без задоринки, никто ни о чем не подозревал, но тут гостя обнаружили. Заметьте, два человека его видели, но никто не заметил следов его пребывания на борту, а ведь ему надо было где-то спать, что-то есть… И не только есть, дорогой мсье Видаль! Конечно, хозяйка прятала его в своей каюте.

– И куда же он делся? – недоверчиво спросил журналист.

– Судя по всему, в Генте или еще до него наш «номер восемнадцатый» был вынужден сойти на берег. Причем ему пришлось сделать это не только потому, что он выдал себя. Не забывайте, яхта плыла в Германию! В Эммерихе таможенники, скрупулезно считавшие бутылки шампанского, вполне могли обнаружить нашего незнакомца. Конечно, любовники не стали рисковать. Он сошел на берег, а Лантельм… А актриса, скучая, вскоре написала ему письмо, которое тот никогда не получит… – Амалия покачала головой. – Почему, ну почему Ева Ларжильер была так нелюбопытна и даже не запомнила его имени? Это бы так все упростило!

– Может быть, имя запомнил Леопольд Эттингер? – предположил Видаль. – Художник ведь тоже видел письмо.

– Так достаньте мне Эттингера! – объявила баронесса. – Где хотите и как хотите! Он мне нужен. Конечно, я поговорю с друзьями Лантельм, может быть, кто-то из них и знает, о ком идет речь. Хотя слова мадемуазель Сильветт о скрытности Женевьевы в сердечных делах, которые для нее что-то значили, не слишком обнадеживают.

– Мы ищем разносчика цветов? Или суфлера?

– Ни того и ни другого, – усмехнулась Амалия. – Ради них она бы не стала так рисковать. Да что там рисковать – попросту терять голову. Думаю, это был кто-то… поинтересней, скажем так.

– Актер? У нее ведь были романы с актерами, с которыми она играла, и не один раз.

– Тогда бы мы давно уже знали его имя. В актерской среде утаить такие вещи невозможно. Нет, ее избранник явно не актер.

– Может быть, кто-то, связанный с театром?

Амалия укоризненно посмотрела на Видаля.

– Я просто пытаюсь понять, – пояснил тот с улыбкой.

– Это был кто-то, – отрезала Амалия, – ради кого актриса не поколебалась поставить под удар свое будущее с влиятельным и богатым Рейнольдсом, благодаря которому ее имя сияло огромными буквами на фасаде театра. С тем самым Рейнольдсом, чьи связи в прессе обеспечивали ей фото на обложках журналов и главные роли в любых пьесах. С Рейнольдсом, который мог легко ее уничтожить, если бы она вышла из повиновения. Не знаю, что «номер восемнадцатый» представлял собой. Возможно, вся его притягательность существовала только в ее воображении. Но мне будет крайне любопытно найти этого человека, – заключила Амалия с улыбкой.

– Во всяком случае, – медленно добавил Видаль, – с ним у актрисы был не мимолетный роман.

– Нет. Когда человек так пренебрегает расчетом, как сделала она, ясно, что толкать его на подобное может только одно – страсть. Хотя я не исключаю, что в конце концов мы увидим вполне заурядного гражданина, который, к примеру, хладнокровно вымогал у нее деньги, пользуясь ее любовью.

– С чего вы взяли? – изумился Видаль.

Амалия снова укоризненно поглядела на него и покачала головой.

– Пьер, не обижайтесь, но вы все-таки чересчур журналист. Вам подавай крупные детали, широкие мазки… А работа детектива – собирание скучных, бессмысленных на первый взгляд мелочей. С чего мне пришла в голову мысль о том, что кто-то мог вымогать у Женевьевы деньги? Но это же очевидно!

– Для меня – нет, – сухо откликнулся репортер. – И вообще в расследуемом нами деле нет ничего очевидного. Мы думали, что знаем всех, кто находился на борту, а там, оказывается, там был кто-то еще. По вашей версии, ее любовник. А вот я не стал бы исключать, что именно убийца.

– Тогда чего он ждал? Как его не заметили немецкие таможенники? И кто тогда, по-вашему, его прятал?

– Пока не знаю, – пожал плечами Видаль. – Но вы же сами сказали, что, не имея возможности увидеть яхту, мы можем строить какие угодно теории. А что, если он был вообще посторонний человек? Любовник Жюли, к примеру. Или кто-то из матросов промышлял контрабандой и пустил на яхту сообщника, а Шавийар с Жерфо не были посвящены в дело, поэтому его появление их удивило. Что вообще мы знаем об этих людях?

– Как говорит комиссар Папийон, «следствие покажет», – безмятежно отозвалась Амалия.

И что-то такое было в ее тоне, что Пьер Видаль счел за лучшее прекратить спор.

Глава 2

История Шарля Мориса

На следующий день после возвращения в Париж Амалия отправилась в Версаль – навестить мать матроса Шавийара. Едва услышав имя сына, женщина всплакнула, объявила, что войны ужасны, потому что отнимают детей у родителей, и полезла за семейными альбомами – показать гостье, какой молодец был ее Жак.

Амалии пришлось провести в гостях у мадам Шавийар несколько часов, и все только ради того, чтобы услышать подтверждение слов рулевого. Да, Жак видел на борту постороннего. Да, это было ночью, и тот явно прятался. Но потом капитан Обри осматривал яхту, и никаких следов «номера восемнадцатого» не обнаружил.

Когда баронесса вернулась из Версаля, консьержка сообщила ей, что ее спрашивал Пьер Видаль. Поднявшись в квартиру, Амалия немедленно позвонила ему.

– Простите, что не смог вас сопровождать к мадам Шавийар. Но Жюльен, мой редактор, уже неделю не получал от меня новых статей. Поэтому… – принялся объяснять журналист.

– Все в порядке, Пьер, вы ничего не потеряли, – успокоила его Амалия. – Шавийар действительно видел на яхте незнакомца, так что Жерфо нам не солгал. У вас есть какие-нибудь новости?

В трубке повисла пауза.

– Я полагаю, лучше будет обсудить все при встрече, – сказал наконец Видаль.

– Хорошо, – легко согласилась Амалия. – Приходите ко мне в любое время.

Вечером репортер появился у баронессы. Вид у него был утомленный, но довольный, и Амалия сразу же поняла, что Видаль явился не с пустыми руками.

– Во-первых, горничная Шарля Мориса нам солгала: актер вовсе не в Лондоне, а в Ницце, – продолжил журналист. – Снял виллу, отдыхает с семьей от поклонниц и разучивает новую роль.

И Видаль положил на стол листок с адресом.

– Прекрасно, значит, прокатимся в Ниццу, – кивнула Амалия. – Что-нибудь еще?

– Мой человек проверил оба наследства, которые в свое время достались Тенару, – сказал журналист. – Все абсолютно чисто, он действительно получил деньги после смерти своих родственников.

– А капитан Обри?

– Сами понимаете, речь идет о колониях… Требуется больше времени, чтобы все проверить.

Глаза Видаля блестели, и Амалия поняла, что журналист сейчас выложит свой козырь.

– Кстати, вам известно, что Ролан Буайе тоже кое-что унаследовал? – в самом деле сообщил тот новость. – Какое-то время тому назад он был почти разорен, и вдруг очень кстати умерла его двоюродная бабка.

– Когда именно?

– В 1913 году.

– То есть еще при жизни Рейнольдса. – Амалия внимательно посмотрела на собеседника. – А это наследство, оно настоящее?

Видаль усмехнулся:

– Да, но есть сложность. Вроде бы Буайе пустился в смелые спекуляции и, по словам адвокатов, значительно приумножил свой капитал. Так что, – журналист пожал плечами, – возможно, наследство было настоящее, и все остальное тоже правда. А возможно, он распространил слух о своих смелых спекуляциях, чтобы оправдать деньги, которые вырвал у Рейнольдса.

– Которого после смерти Лантельм не хотел знать. Но люди переменчивы… – задумчиво протянула Амалия. – Днем я звонила Папийону, полиция пока не нашла убийц Тенара и Буайе. Что касается Тенара, то полагают, всему виной был пьяный шофер, который скрылся с места происшествия, а Буайе…

– Его убийцу задержали час назад, – сказал Видаль.

Амалия откинулась на спинку кресла.

– Вот как?

– Да. Мне сообщил редактор нашей газеты, когда я уходил. В общем, там какой-то бродяга, у которого нашли кошелек Буайе и его вещи.

– В таком случае, – медленно сказала Амалия, – это все меняет. Потому что я уже готова была поверить, что свидетели стали гибнуть вовсе не случайно. – Баронесса посмотрела на часы. – Мы можем успеть на ночной экспресс до Ниццы. Вы не против? Хотя у вас утомленный вид, и, может быть, вы предпочитаете отдохнуть?

– Отдохну в поезде, – заявил Видаль с улыбкой. – Раз уж Дюперрон платит за все, было бы глупо этим не воспользоваться.

Они взяли два одиночных спальных купе и утром следующего дня были уже в Ницце. Над набережной кружились чайки, хохоча визгливыми голосами. Амалия поморщилась. Когда-то она любила Лазурный Берег, но уже давно это место ее не радовало. Слишком многое тут напоминало о русских аристократах, о тех разорившихся, загубленных, несчастных людях, дети которых сейчас едва-едва сводили концы с концами там, где их родители некогда сорили деньгами и ослепляли показным блеском. «Но, в конце концов, – сказала баронесса себе, – я приехала сюда только поговорить с Шарлем Морисом».

Впрочем, вышколенный слуга сразу же огорошил их сообщением, что господина нет дома и когда он вернется, неизвестно.

– В таком случае, – разозлился Видаль, – мы с ним скоро увидимся в суде, потому что пьеса, которую он сейчас разучивает, украдена у меня. Так ему и передайте!

Угроза возымела действие, и всего через несколько минут господин, которого не было дома и который вообще, если верить прислуге, находился неизвестно где, вышел в гостиную. И хотя одет был актер очень просто и без претензий, едва взглянув на него, Амалия подумала: «Prince charmant»[16].

Конечно, он был красив. Конечно, излучал очарование, которое его профессия помогла ему заострить и обратить в мощное оружие. Амалия знала, что Шарлю Морису уже за тридцать, но выглядел он на удивление свежо, как юноша. Голубые глаза, золотые кудри, высокий рост, тонкая талия… – легко понять, отчего женская часть публики сходила по нему с ума. Впрочем, сейчас вид у знаменитого актера был встревоженный, хотя он и пытался скрыть волнение за сердечной улыбкой.

– Мсье и вы, мадам, должен сказать, что я считаю недоразумением… – Он улыбнулся еще шире, еще сердечнее и словно включил какой-то внутренний рычажок, который позволил его обаянию сиять на полную мощь, ослепляя присутствующих и незаметно подчиняя их себе. – Кажется, вы хотели поговорить со мной о пьесе? Ваши слова меня поразили. Да что там поразили…

Типично театральный оборот, со скукой подумал Видаль. И в нескольких словах объяснил, зачем он с «секретаршей» тут и почему им пришлось солгать по поводу цели своего визита. Тогда в прекрасном принце произошла странная перемена: он как бы снова повернул рычажок, теперь убавляя мощь своего очарования, и ушел в себя, закрылся. Улыбка его погасла, а изгиб губ больше напоминал сейчас недоверчивую гримасу. Шарль даже глубже вжался в кресло, переводя недоверчивый взгляд с журналиста на немолодую даму с ним рядом.

– То есть вы обманом вторглись в мой дом…

– Куда вы обманом не хотели нас пускать, – заметила Амалия, сразу выбивая у актера почву из-под ног.

В комнате повисла пауза, которую никто не торопился нарушить.

– Я не понимаю, что вы хотите доказать, – глухо произнес наконец Шарль. – Всем известно, что Жинетту убил ее муж.

– Всем также известно, что его вина никогда не была доказана, – парировала Амалия. – Как, впрочем, и невиновность.

– И вы считаете, что десять лет спустя вам удастся установить, что же там случилось? – поднял брови актер. В это мгновение его можно было смело фотографировать на обложку любого журнала – даже без грима, непричесанного, в простой светлой рубашке без галстука.

– Разумеется, – безмятежно отозвалась Амалия. – Если только свидетели не будут запираться и лгать. Вот вы, к примеру, свидетель.

Шарль Морис вздохнул:

– Верно, я был там. Но мне мало что известно. В ту ночь, когда произошла трагедия, я находился на другом конце яхты и абсолютно ничего не слышал.

– Каюта мадемуазель Лантельм была первой, считая от носа яхты, верно? Рядом находилась каюта ее мужа, а дальше… – «Секретарша» сделала вид, будто ищет в блокноте.

– Потом была каюта Жюли. Следующую занимал Буайе. Затем шел салон, потом каюты Эттингера и Невера. У меня была большая каюта ближе к корме, а последнюю, самую маленькую, отдали дворецкому.

«Какая точность!» – подумала Амалия. Ни малейшего колебания, когда актер перечислял, кто где жил. Свидетель с хорошей памятью – это всегда ценно. И то, что он сказал «у меня была каюта», крайне любопытно. Вообще-то, каюта была на двоих, на него и Еву Ларжильер, но о ее присутствии Шарль даже не обмолвился. Хотел вычеркнуть бывшую любовницу из памяти? Почему?

– Вы хорошо их знали? Я имею в виду людей, которые находились на борту «Любимой»?

– Кого как, – пожал плечами Шарль Морис. – С Рейнольдсом раньше пересекался редко. Буайе знал довольно хорошо, он пытался что-то сочинять для театра. Эттингер делал декорации для нескольких пьес, в которых я играл. Анри Невер – уважаемый драматург, я видел его пьесы, еще когда учился в школе, – театр приезжал к нам в Лион на гастроли.

«И снова – ни слова о Еве Ларжильер, – отметила про себя баронесса. – Только на сей раз Шарль промолчал и о Женевьеве Лантельм. О-хо-хо, тяжело же будет вас разговорить, мсье Морис!»

В дверь вбежала голубоглазая девочка, таща за собой растрепанного мишку. Нимало не смущаясь присутствием незнакомых людей, она стала теребить Шарля, чтобы тот пошел с ней играть. Потом ребенок все-таки заметил Амалию и Видаля, смутился и закрылся своей игрушкой.

– Пьер, – мягко вмешалась Амалия, – пойдите поиграйте с малышкой, а я пока побеседую с ее папой, хорошо?

Журналист хотел сказать, что у него нет опыта игры с детьми, но, бросив взгляд на лицо спутницы, смирился. Актер пытался возражать, но тут Амалия объявила, что у Видаля четверо своих детей и вообще тот обожает возиться с малышами. Она прекрасно понимает, что своим посещением они помешали отдыху Шарля… Ведь его можно называть так, просто Шарлем? Словом, Видаль будет только счастлив поиграть с его дочерью, пока они тут будут разговаривать о делах давно минувших дней.

Едва девочка, обрадовавшись новому развлечению, увела журналиста за собой, Амалия очаровательно улыбнулась и закрыла блокнот, заявив:

– А теперь поговорим. Только, может быть, пересядем на диван? Солнце мне светит в глаза, а я уже не так молода…

И не успел Шарль опомниться, как они уже сидели рядом на диване, и Амалия доверительно смотрела ему в глаза. Баронесса Корф не выступала на сцене, но отлично знала, что такое переиграть партнера и какими методами можно этого добиться.

– Давайте перейдем к сути дела. Вы там были, Шарль, и вы производите впечатление очень неглупого человека. У меня только один вопрос: кто? Кто ее убил?

Шарль Морис усмехнулся и скрестил руки на груди. К слову, типичный жест закрытого человека.

– Судьба, – ответил актер на вопрос собеседницы.

– У этой судьбы есть имя?

– Да. Жозеф Рейнольдс.

– Почему вы так решили?

– Не я. Все.

Когда надо, Амалия была на редкость терпелива, но сейчас у нее возникло впечатление, что она пытается извлечь улитку, которая все глубже и глубже забирается в раковину.

– Давайте поговорим все-таки о вас, – настойчиво продолжала баронесса. – Вы слышали, как Рейнольдс угрожал ей? Видели что-то, что могло навести вас на такую мысль?

Шарль Морис заколебался. Амалия видела: тот не готов еще раскрыться. Нет, пока речь шла лишь о том, чтобы он хоть чуть-чуть приоткрылся.

– Я ненавижу вспоминать ту поездку, – обронил актер.

– Из-за того, чем все закончилось?

– Нет. Мне там было плохо. Вообще.

Амалия пристально посмотрела на него.

– Почему? Пассажиры яхты позволяли себе насмешки над вами? Как-то задевали вас?

– Да нет, не посмели бы в присутствии Евы, – усмехнулся Шарль. – Она-то за словом в карман не лезла. Дело было в другом.

– В чем?

Глаза Шарля потемнели.

– Я хотел сбежать оттуда, – заговорил наконец актер. – А яхта двигалась как черепаха. Эти бесконечные реки, каналы, шлюзы… Мне все надоело. Я считал дни до конца поездки. И вот прибыли в Германию. Прекрасно, думал я, сейчас поднимемся по Рейну до Франкфурта, а потом вернемся. Я взял из библиотеки карту и каждый день отмечал пройденное расстояние. Карта была огромной, а мои отметки просто крошечными. Я приходил в отчаяние…

– Почему вы хотели оттуда сбежать, Шарль?

Пауза.

– Моя жена и я… мы ждали ребенка. Первого. Мы не были женаты, потому что…

– Ева Ларжильер этого бы не поняла, – пришла ему на помощь Амалия. – Продолжайте.

– А я от нее зависел. – Шарль Морис скривился, словно проглотил что-то кислое и горькое одновременно. – Да, все верно. Моя жена на семь лет старше, но я обычно говорю, что на пять. Мы вместе уже двенадцать лет, и, я надеюсь, никогда не расстанемся и мне повезет умереть раньше ее.

– Вы так ее любите? – спросила Амалия.

– Да. Все женщины всегда смотрели на меня одинаково, и я сразу понимал, что им от меня нужно только одно. В их глазах я был только красавец-мужчина… в общем, кусок мяса, и ничего больше. А она говорила со мной о книгах. О спектаклях. Общалась со мной, как с нормальным, обычным человеком. В конце концов я понял, что не могу без нее жить. Но я тогда играл в театре, а это… Про театр много говорят и пишут, но…

Снова пауза.

– Я буржуазен, – как-то беспомощно проговорил Шарль Морис. – Совершенно буржуазен. Дом, семья, дети, одна жена, простая жизнь. Днем в театр, вечером из театра. Пьеса понравилась публике – отлично, не понравилась – не беда, поставим новую. Я люблю свою работу, но вот то, что вокруг нее, терпеть не могу. Я не люблю случайных связей, истеричных поклонниц, улыбок в лицо и ударов в спину. Мне все это претит. Когда я только приехал в Париж, все были отчего-то убеждены, что мне интересно крутить романы со всеми подряд. Вокруг сразу же возникла куча дам, которым всегда тридцать восемь и никогда – сорок. Они были готовы хоть сейчас взять меня на содержание и выгуливать, как домашнюю собачку. И их почему-то оскорбляло, что я не спешил отвечать согласием на их заманчивые предложения. Но так как люди все меряют по себе, они решили, что я подыскиваю себе совсем уж беспроигрышный вариант, и зауважали меня. В их глазах я сразу же стал хитрым провинциальным ловкачом, этакой продувной бестией. Хотя меня просто тошнило от них от всех. Я мечтал только об одном – чтобы меня оставили в покое и не мешали работать.

– И тогда вы встретили Еву Ларжильер? – спросила Амалия.

– Да. У нее были самые роскошные автомобили, она могла позволить себе потратить в месяц десять тысяч франков – сумму, о которой мои родители даже не смели мечтать. Как же, звезда, премьерша, любимица публики… По ее словам, она, когда меня увидела, сразу же решила, что я играю, как бревно. Ну да, ясно, раз есть внешность, значит, сам – непременно бездарность. Но потом мы сыграли с ней вместе в одной пьесе, у нас было две общих сцены, и она меня зауважала. Ева так сказала. А я поверил, и зря. Потому что ей было все равно, как я играю. Она просто решила меня заполучить. Я быстро понял, что совершил ошибку. Но у нее было огромное влияние в театре, она всех знала, пьесы писали специально под нее. Одно ее слово – и я сразу же получил главную роль, которой при другом раскладе добивался бы годами. Но перед премьерой мне вдруг сказали, что роль отдали более известному актеру, а я буду играть в нескольких эпизодах.

– Что же случилось? – заинтересовалась Амалия.

Актер уже не мог остановиться, рассказывал обо всем.

– Просто Ева спохватилась, что я стану знаменитым и выйду из-под ее влияния. Мы поссорились, и Ева стала кричать, что, если я уйду от нее, она сделает так, что меня не возьмут ни в один театр даже суфлером. Меня ее слова оскорбили, и я направился к двери. Она побежала за мной, схватила нож и стала резать себя по венам рук. Я решил, что Ева сошла с ума… да, просто сошла с ума… Конечно, сегодня я понимаю, что надо было бросить ее и уйти не оглядываясь. Все равно бы она ничего серьезного с собой не сделала, это было так… актерство. Но я остался, и моя жизнь превратилась в ад. Ева была жутко ревнива. И уверена, что я сплю и вижу, как бы ей изменить. Я мог приводить какие угодно доводы, что все совсем не так, но она не слушала. И закатывала мне дикие сцены, а потом осыпала меня дорогими подарками. Не знаю, что было оскорбительнее, тем более что она не выбирала слова, когда выходила из себя. На публике Ева едва ли не вешалась мне на шею, а наедине принималась рыдать и говорить, что я ее не люблю. Я не знал, что с ней делать, – беспомощно признался Шарль.

Актер помолчал немного, а затем продолжил:

– Однажды она довела меня до того, что я ее ударил. Так она ходила, всем показывала синяк и хвасталась, будто бы я ее приревновал. До тех пор я в жизни никогда никого пальцем не тронул, а с ней ловил себя на мысли, что с удовольствием свернул бы ей шею. По-моему, ей нравилось меня мучить, обещать одно, а делать другое. Но после того как я однажды объявил, что между нами все кончено и уехал к Луизе, Ева испугалась, что я от нее действительно ускользну.

– Луиза – это ваша жена?

– Да. Мы поженились уже потом, когда сыну исполнился годик, но я всегда считал ее своей женой. Другая женщина, конечно, не выдержала бы мои жалобы на любовницу и на то, что в театре она не дает мне сделать и шагу самостоятельно. Но Луиза всегда в меня верила. Не раз повторяла, что настанет день, и я стану звездой. И забуду все плохое, как страшный сон. Сама Луиза – круглая сирота, она говорила, что точно так сама в семнадцать лет начала жизнь заново, вычеркнув из памяти все унижения в семье дяди и тетки. И еще говорила, что самое трудное в жизни – стать самому себе господином и ни от кого не зависеть. Пока же я был рабом, Ева Ларжильер меня не отпускала. И тут у нее случился просчет: когда она согласилась, чтобы я сыграл в одной пьесе с Жинеттой. Мы с Лантельм и раньше знали друг друга, но вместе еще не работали. Пьеса с прежним исполнителем шла ни шатко ни валко, но мы поработали над ролями и выдали совершенно новую интерпретацию. По сюжету мы играли любовников, а так как у публики маловато воображения, все поверили, что мы играем хорошо, потому что у нас самих роман. Газеты стали много обо мне писать, и я впервые почувствовал, что такое настоящая известность.

– Какой вы запомнили мадемуазель Лантельм?

– Жинетта была совсем не такая, как Ева. Она была беззаботная, по крайней мере внешне, и щебетала без умолку, как птичка, когда находилась в хорошем расположении духа. У нее было больше живости, чем собственно таланта, и еще больше обаяния, но с публикой она творила чудеса. Старые рецензенты то и дело вспоминают при возобновлении пьес, как она когда-то играла в «Старом человеке» или в «Девчушке». У нее было хорошее качество – с ней легко было дружить. По крайней мере, мне. Но с наступлением лета мы закончили играть. А потом мне пришло от Жинетты приглашение отдохнуть на яхте ее мужа. Я хотел отказаться, потому что Луиза была уже на большом сроке, и я мечтал улизнуть от Евы, от театра, от парижской публики, от всех. Но Ева нашла приглашение и закатила скандал, почему я ей ничего не сказал. Когда я пытался возражать, что не хочу никуда ехать, она ничего не пожелала слушать. Вот так мы и оказались на «Любимой».

– Вы знали, что на яхте, кроме гостей и экипажа, находился посторонний? – быстро спросила Амалия.

Шарль Морис изумился:

– В самом деле? Впервые слышу!

– И вы ничего не заметили… скажем так, подозрительного во время пути?

– Мне было не до того, по правде говоря, – усмехнулся актер. – Ева чувствовала, что я от нее ускользаю, и понимала, что ничего не может с этим поделать. На людях еще держала лицо, но наедине закатывала мне ужасные сцены, кричала, что как только она меня бросит, я пойду на дно и никому больше в театре не буду нужен. Ева почему-то вбила себе в голову, что я ничего без нее не значу. Когда она бесилась, у нее становились ужасные манеры, хуже, чем у рыночной торговки, но в конце концов я научился пропускать все ее слова мимо ушей. В те дни я страшно переживал за Луизу, из-за того, что не мог находиться рядом с ней. На каждой стоянке я первым делом бежал на телеграф и слал по десять телеграмм вместо письма, которое шло бы слишком долго. Потом оказалось, что она мои телеграммы сохранила. Все до единой! Знаете, вот по таким мелочам как раз и узнаешь человека…

– Скажите, Шарль, почему Ева Ларжильер поссорилась с хозяйкой яхты? – спросила Амалия.

– Боюсь, что из-за меня, – вздохнул актер. – Я же сказал, с Жинеттой было легко дружить, но Ева никогда не верила в дружбу между мужчиной и женщиной. Ей казалось, будто между нами что-то есть, а Жинетта всегда так общалась с мужчинами – словно кокетничала, но чуть-чуть, знаете ли, как бы не всерьез. Даже ее муж наблюдал за ее манерой со снисходительной улыбкой, но не Ева. В конце концов она не выдержала и сказала Жинетте, чтобы та оставила меня в покое. Жинетта ответила, что ей никто не нужен, кроме одного человека, и вообще пусть Ева хоть выйдет за меня замуж, ей это совершенно безразлично. Боюсь, Лантельм так нарочно сказала, потому что знала, что я бы не женился на Еве ни при каких обстоятельствах. Ларжильер вышла из себя и наговорила ей гадостей, после чего вышла, хлопнув дверью. Потом к Еве пришел Рейнольдс, и я слышал их разговор из-за стенки. Передать дословно, что он ей сказал?

– Разумеется, – спокойно кивнула Амалия.

– Рейнольдс заявил, что если еще раз увидит свою жену в слезах из-за нее, то пусть Ева пеняет на себя. Тут, в общем-то, не слова были важны, а тон. Ева пыталась с ним говорить, как со мной, но Рейнольдс взял ее за шарфик, который был у нее намотан на шее, и, знаете ли, перекрутил его так, что сдавил ей дыхание. Она мне потом рассказывала, что посмотрела в глаза Рейнольдсу и поняла, что тот ее удавит и даже не поморщится. Не думаю, что Ева преувеличивала.

– А потом?

– Потом хозяин яхты мило улыбнулся, отпустил ее и сказал, что, конечно, пошутил, она его дорогая гостья, но пусть не забывается. И ушел.

– Любопытно… – протянула Амалия. – Сама Ева ни словом об этом не упоминала.

– Вы ее видели?

– Да. Кстати, мадемуазель Ларжильер… сестра Мария просила передать, что молится за вас.

Шарль Морис смущенно повел плечом:

– Что ж, если так… Знаете, она мне сильно отравила жизнь в свое время. И я не буду притворяться, что давно ей все простил и забыл.

– Давайте вернемся к тем последним дням на яхте, – попросила Амалия. – Ева и Жинетта поссорились. Что было дальше?

– Ева не вышла к завтраку. Но в каюте было душно, и в конце концов она сдалась и присоединилась ко всем. Жинетта и Рейнольдс встретили ее так, словно ничего и не было. Потом явились немцы для таможенного досмотра, которые всем порядочно надоели. Они вели себя так, словно мы везли оружие или еще что-то в этаком роде. После их ухода мы разыграли целое представление, пародируя их манеры, но тут я сам все испортил. Я играл немца-тугодума и объявил, что обязан по долгу службы обыскать Жинетту – вдруг она везет на себе контрабанду? Ева, услышав это, просто позеленела. И когда мы вечером вернулись в свою каюту, она закатила чудовищный скандал. Кричала, что я себя не уважаю, оскорбляла Жинетту, оскорбляла меня, а потом упомянула Луизу, и тут я чуть ее не прибил, честное слово. Потом она стала рыдать и ломать руки. Все это мне надоело, я ушел в свою комнату, запер дверь, разделся и лег.

– Скажите, – спросила Амалия, – а что, все каюты на яхте «Любимая» запирались на ключ?

– Да. И каюты, и комнаты, если каюта делилась на несколько помещений. Помню, как шумел дождь в ту ночь. Потом следователь спрашивал меня, услышал ли я женский крик, но я ничего не слышал. Кажется, я задремал, и тут в наружную дверь постучали. Ева крикнула, чтобы я открыл… Нет, она сначала стукнула кулаком в стенку, которая нас разделяла, а потом уже сказала, чтобы открыл. Без особой охоты я поднялся и увидел на пороге совершенно растерянного Ролана Буайе. Его щегольская бородка стояла дыбом от ужаса. Заикаясь, он сообщил мне, что Жинетта, кажется, выпала в окно.

– Что вы подумали, когда услышали это?

– От него не пахло вином, Буайе не был пьян. Что я должен был подумать? Я вошел к Еве. Она лежала одетая на незастеленной кровати, лицом к стене, чертя пальцем круги по покрывалу, и неприязненно спросила меня, в чем дело. Я сказал, что с Жинеттой произошло несчастье. Ева повернулась, посмотрела на меня, как на сумасшедшего. Я ее в тот миг очень хорошо понимал – ведь мы расстались с Жинеттой самое большее час тому назад. Что с ней могло случиться?

– Вы знали о письме, которое Эттингер нашел на столе?

– Ролан мне потом сказал о нем, да.

– Кому оно было адресовано?

– Он не упоминал, а я не спрашивал. Я хотел поскорее выбраться к Луизе, больше меня ничто не волновало. Нехорошо так говорить, но, когда я понял, что из-за гибели бедной Жинетты наше путешествие можно считать завершившимся, я… каюсь, я даже обрадовался.

– Поставим вопрос иначе. Как я понимаю, вы хорошо знали Женевьеву Лантельм в последний год ее жизни. Кому, по-вашему, она могла писать?

– Во всяком случае, не мне, – усмехнулся актер. – Я знаю, что у нее был постоянный любовник. Но кто именно, Жинетта не говорила. Единственное, я уверен, что к театру он не имел никакого отношения.

– Лантельм хоть что-нибудь рассказывала о нем? Где работает, где живет… Может быть, как-то косвенно намекала?

Актер молчал. Хотя было видно, что он колеблется.

– Послушайте, нам очень надо найти этого человека. Мы думаем, что именно он был тем посторонним, который проник на яхту. Но если я не права, значит, мотивы появления постороннего совсем иные, и тогда не исключено, что он мог убить Жинетту.

Шарль Морис вздохнул.

– Однажды я ехал на ее машине, и наш путь лежал через улицу Кардине, – сказал он. – Шофер тогда сказал среди прочего, что часто ездит сюда за хозяйкой. А когда я поинтересовался, кто тут живет, сразу же прикусил язык. Думаю, именно там и жил тот человек, который вам нужен.

– Кардине – огромная улица недалеко от улицы Фортюни, где жила сама Лантельм… – пробормотала Амалия. – Больше вы ничего не помните?

– Нет. Выходит, этот посторонний действительно существует? Я было подумал, что вы… ну… пытаетесь меня заморочить.

– Его видели двое матросов, Жерфо и Шавийар, – серьезно сказала Амалия. – Шарль, а почему вы все-таки решили, что никто не мог убить Жинетту, кроме ее мужа?

– Ролан Буайе сказал мне, что это наверняка дело рук его кузена и что она не могла просто так погибнуть. Но Ролан после ее смерти стал выпивать, и я подумал, что, может быть, он просто сгущает краски. Я бывал в каюте Жинетты, но не обращал внимания на окно, из которого она выпала. А потом, через какое-то время, туда зашел и вдруг увидел на окне Еву. Я подумал, что она хочет покончить с собой, втащил ее обратно и выволок за дверь, после чего не удержался и влепил ей пару пощечин. Ларжильер дрожала всем телом, а потом вцепилась в меня и стала шептать, что все поняла. Мол, из того окна выпасть нельзя, Жинетту вытолкнули в него или убили в каюте и выбросили за борт уже труп. Я привел Еву в нашу каюту, и она стала рыдать, закрыв лицо руками и раскачиваясь всем телом. Она была совершенно искренна, но… Поймите, Ларжильер так меня измучила, что я уже ничего не воспринимал. И был просто счастлив, когда следователь наконец отпустил нас. С первым же поездом я уехал в Париж и все-таки успел к родам жены.

– Скажите, – спросила Амалия, – а вам не приходило в голову, что не только у Рейнольдса имелись причины убить Жинетту?

– Но ведь больше ни у кого причин не было, – удивленно ответил Шарль. – Разве нет?

– А Ева с ее ревностью? Что, если она всерьез восприняла флирт Жинетты с вами? Кроме того, один человек сказал нам, что Еве уже приходилось в своей жизни убивать.

– Никогда не слышал ни о чем этаком, – покачал головой актер. – Думаю, это все обыкновенные сплетни, порожденные завистью. Лично я уверен, что Ева пальцем не тронула Жинетту. Поссориться, сказать что-нибудь колкое – она могла. Сколько угодно! Но убить – ни за что.

– Хорошо, – легко согласилась Амалия. – Последний вопрос. Как по-вашему, почему мадемуазель Ларжильер ушла в монастырь?

– Могу только передать вам то, что слышал от нее самой, – ответил Шарль. – Ева как-то сказала, что никто никогда не любил ее по-настоящему. У нее было все, но она чувствовала себя так, как будто у нее не было совсем ничего. Будь она человеком другого склада характера, смирилась бы с этим и жила бы как все. Но Ева такая, какая есть. Думаю, ее уход в монастырь – попытка наконец обрести любовь, которая не обманет. Но преступления тут ни при чем, тем более те, которых она не совершала.

Глава 3

Инспектор Бриссон

– Скажите, что вы обо всем этом думаете? – спросил Видаль, когда Амалия пересказала ему то, что ей удалось узнать от Шарля Мориса. – Лично мне его история представляется крайне подозрительной. Думаю, актер-буржуа, помешанный на своей жене, вполне мог прикончить Жинетту, чтобы иметь повод поскорее вернуться в Париж. И в конце концов, у него нет алиби.

– Гораздо интереснее то, что он сказал о Еве, – усмехнулась Амалия. – При том, какие у них были отношения, ему ничего не стоило ее очернить, однако он не стал этого делать. Может быть, он и буржуа, но вдобавок и рыцарь. А еще крайне важно то, что Шарль Морис сказал об улице Кардине.

– Думаете, любовник Лантельм действительно там жил? По мне, так не слишком удачное место. Рядом окраина Парижа и всякие злачные кварталы, которые приличные люди обходят стороной. – Видаль внимательно посмотрел на Амалию. – А может быть, он действительно тот неведомый суфлер или разносчик цветов? Любовь, знаете ли, странная штука, и социальное положение тут не имеет никакого значения.

– Если это был разносчик цветов, – усмехнулась Амалия, – то хотела бы я на него посмотреть. Но пока я воздержусь от предположений. Будем исходить из того, что если в каком-либо деле участвует больше одного человека, значит, есть шансы, что сохранить его в тайне не удастся. Иными словами, когда мы будем в Париже, надо будет обойти тех знакомых Лантельм, которых мы не успели расспросить. Наверняка хоть кто-нибудь из них что-нибудь знает или слышал о таинственном господине с улицы Кардине.

Однако, когда Амалия и Видаль наконец вернулись в Париж и баронесса приехала к себе домой, ей пришлось пересмотреть свои планы. Потому что выяснилось, что всего несколько часов назад о ней спрашивал инспектор Бриссон.

– Полицейский сказал, – добавила Ксения, – что они нашли фото и пленки, о которых ты спрашивала. Правда, сразу же оговорился, что ничего особенного в них нет, просто любительская съемка не самого лучшего качества.

– Мсье Бриссон оставил свой номер? – спросила Амалия. – Отлично, тогда надо будет пригласить его к нам на ужин.

Нам неизвестно, на какой эффект рассчитывала баронесса Корф, когда приглашала молодого полицейского инспектора к себе домой. Но когда Ксения вошла в гостиную и увидела Бриссона, у нее мелькнула мысль, что мать поступила так не без коварного умысла. Верзила-инспектор в мятом пиджаке выглядел совершенным чужаком среди светлой мебели, обитой шелком, и витражей, с которых на него надменно взирали прекрасные дамы ушедшей эпохи. Леонар Бриссон и сам чувствовал себя не в своей тарелке и держался в углу, исподлобья косясь на всех входящих.

– Мама задерживается, просила ее извинить, – объявила Ксения. – А вы, значит, полицейский?

У нее было открытое приятное личико, и инспектор немного приободрился. Но тут увидел в глазах девушки такие же янтарные искорки, что и у ее матери, и чертыхнулся про себя, почти пожалев, что пришел сюда. Наконец вошла сама Амалия, протянула ему руку, произнесла несколько любезных слов, и как-то незаметно они переместились в столовую. Еда Бриссону понравилась, вино было выше всяких похвал, сыновья хозяйки поддерживали беседу больше из вежливости, но он уже знал, что те бывшие военные, и не ждал от них особого красноречия. Впрочем, сам инспектор тоже не мог назвать себя мастером светской беседы. Допросы-то вести он умел, а вот обходительности ему все-таки не хватало. Работа в полиции приучила его всегда называть вещи своими именами, но в обычной жизни это качество не раз оборачивалось против него.

– Итак, инспектор, – сказала Амалия, когда ужин был окончен и они перебрались в гостиную, – как я понимаю, вы все-таки нашли в вещах Буайе пленки с той поездки на Рейн. Они с вами?

Тут Бриссон некстати вспомнил, как старый Папийон совместно с каким-то хлыщом из министерства насел на него, чтобы заставить его поделиться своим открытием с баронессой Корф, и побурел лицом. Он терпеть не мог, когда в его работу вмешивались посторонние, но ужин и вино значительно сгладили его обиду, так что, когда инспектор передавал Амалии большой пакет, только сопение и взгляд исподлобья выдавали его внутренний протест.

– Здесь все фотографии. Их около семидесяти. Некоторые совсем нечеткие, поэтому ребята из нашей лаборатории не смогли ничего из них выжать. Но мне сказали, чтобы я принес вам все снимки до единого. Киносъемка, которую сделал Буайе, в отдельном пакете. Там четыре пленки, все короткие. – Бриссон выдержал крохотную паузу, но не удержался и все-таки с сарказмом добавил: – И ни на одной, увы, не запечатлено, как Рейнольдс выбрасывает свою жену в окно.

Амалия развернула пакет, на всякий случай спросив:

– Фото лежат в порядке очередности?

– Да, по мере того, как они были сделаны.

Баронесса стала разбирать снимки. Яхта «Любимая» стоит у причала… Снова яхта, на борту стоят крошечные фигурки и машут руками – вот Женевьева Лантельм в белом платье и светлой шляпке, позади видна высокая фигура ее мужа, он улыбается, и стекла его очков блестят на солнце… Река, какой-то порт… Ева Ларжильер и Женевьева сидят на палубе и беседуют, Ева закинула ногу на ногу, позади силуэт молодой круглолицей женщины…

– Жюли Прео, – пояснил Бриссон.

Следующее фото: молодой человек с бородкой сидит за пианино и с мученической гримасой держит руки в воздухе, изображая музыканта, а вокруг него собрались гости и хозяева яхты, на заднем плане виден дворецкий с подносом.

– За пианино Ролан Буайе. Кто же тогда стоял за камерой? – спросила Амалия.

Бриссон удивился:

– Дайте-ка взглянуть… Высокий и худой в кадре – Эттингер. Рейнольдс здесь, все женщины тоже. Шарль Морис… капитан… Кажется, за камерой Анри Невер.

Еще снимки: Жинетта собирает цветы на берегу Рейна; Жинетта позирует у штурвала; Жинетта шутливо отдает честь фотографу; снова яхта у причала. А вот…

– Какая поразительная фотография! – вырвалось у Амалии.

Жинетта, закусив палец, сидит в шезлонге на палубе, не реагируя на камеру и глядя куда-то в сторону. На лице – выражение полностью ушедшего в себя человека, который поглощен мыслями о чем-то далеком, может быть, даже недосягаемом…

– Снимок не очень четкий, – сказал Бриссон, словно оправдываясь. – Но вы правы, у нее тут такое лицо…

Другой снимок: хохочущая Жинетта с бокалом шампанского. Еще один: старый Невер нежно обнимает за талию Еву Ларжильер, сбоку стоит хмурый Шарль Морис, даже не пытаясь изобразить улыбку.

Капитан и еще двое членов экипажа. Мельницы на берегу. Ночной город (судя по светящимся точкам и смутным очертаниям домов на темной фотографии). Несколько совершенно смазанных фотографий. И вот – та самая каюта, то самое окно. Под окном стол, в кресле возле него сидит Жинетта, облокотившись на руку, и улыбается.

Амалия достала лупу и стала тщательно изучать фотографию. Затем извлекла из пачки снимков тот, на котором лучше всего было видно яхту, и также внимательно осмотрела его.

– Здесь еще есть фото ее каюты? – спросила баронесса у Бриссона.

Тот отрицательно мотнул головой:

– Нет. Дальше только самые обычные снимки.

Амалия просмотрела оставшиеся фотографии. Жинетта и Жюли, Ева и Шарль, Шарль и Жинетта, Жинетта и ее муж, Рейнольдс отдельно, снова Рейнольдс, разговаривающий с Невером. Группа мужчин: старый Невер, худой долговязый Эттингер, Шарль Морис, капитан. Жинетта, Жинетта, Жинетта. И подряд – несколько пустых кадров, которые Буайе не успел заснять.

– Давайте теперь посмотрим кинопленки, – сказала Амалия и вызвала Александра, чтобы тот помог настроить проектор.

Они переместились в малую гостиную, повесили на стену белую простыню, и Александр стал возиться с пленкой. В дверь заглянула Ксения.

– Мсье Бриссон? Вас к телефону.

Инспектор покраснел, словно впервые узнал о существовании телефонного аппарата, и быстро вышел, едва не споткнувшись на пороге. Когда он вернулся, Амалии было достаточно бросить взгляд на его лицо, чтобы понять: что-то случилось. Конечно, Бриссон сделал все, чтобы скрыть свои эмоции, но баронесса Корф была не из тех, кого легко провести.

– Дурные вести? – спросила она.

– Как посмотреть… – буркнул инспектор.

Амалия не стала настаивать, справедливо полагая, что рано или поздно, если ей понадобится, она все равно все узнает. Александр наконец справился с пленкой, свет потушили, и проектор затрещал, унося зрителей в далекий 1911 год.

Мельницы на берегу… камера дрожит, переходит на лицо Жюли, которая в смущении отворачивается. Жинетта не отворачивается, играет сначала удивление, глядя через расставленные пальцы, потом томный восторг, щурясь сквозь длинные ресницы, и под конец виснет на шее своего мужа. Ева тоже играет, изображает преувеличенно театральные жесты, и в свою очередь обнимает Шарля. Камера показывает группу зрителей, которые хлопают.

Вторая съемка: Жинетта у штурвала, капитан что-то говорит, судя по всему, показывает ей, как управлять яхтой. Хозяйка берется за штурвал, немного крутит его, потом ей становится смешно, и она задорно показывает подсматривающей за ней камере кончик языка.

Проектор трещит, на белой простыне оживают тени… Жинетта, Ева и Жюли сидят в шезлонгах, Жинетта разбирает охапку полевых цветов, которые лежат у нее на коленях. К женщинам подходит дворецкий с подносом, предлагает напитки.

Четвертая съемка. На палубе Жинетта, Ева и Шарль разыгрывают перед зрителями представление, пародируя недавний неприятный визит немецких таможенников. Жинетта дурачится, то надевает, то снимает фуражку, одновременно меняя манеры и изображая то мужа, то себя. Шарль играет деревянного негнущегося немца с воображаемым моноклем, который он то и дело теряет. Ева все осматривает, строго указывает на бутылки на столе и пытается занести их в отчет. Шарль важно что-то говорит, выставив вверх указательный палец, и делает движение к Жинетте. Та изображает изумление, отшатывается, умоляет, закатывает глаза, но Шарль явно намерен самолично ее обыскать. Пленка прыгает, изображение сбивается, затем видно, как зрители смеются и хлопают.

– Кто бы мог подумать, что шли последние часы ее жизни… – задумчиво проговорила Амалия, когда Александр остановил проектор и включил свет.

– Да, по съемке этого не скажешь, – заметил Бриссон. – Я правильно понял, что вы опрашиваете всех свидетелей с яхты «Любимая»?

– Это вполне естественно, вы не находите?

– Я еще нужен? – вмешался Александр.

– Нет, – качнула головой баронесса и, улыбнувшись, добавила по-русски: – Спасибо, Саша.

Сын кивнул и скрылся за дверью.

– Я бы хотела оставить у себя фото и пленки, – сказала Амалия. – Полагаю, вы не будете против?

Инспектор был очень даже против, но ему хотелось разобраться в происходящем, а он чувствовал, что вряд ли сумеет это сделать, если восстановит против себя странную даму, баронессу Корф. Поэтому он предпочел перевести разговор на другую тему:

– Вы уже пришли к каким-нибудь выводам?

– Нет, – сказала Амалия.

По сути дела, это было правдой. Но инспектор понял ответ баронессы так: она не хочет с ним откровенничать. Поэтому Бриссон насупился.

– Должен вам сказать, я просмотрел все материалы, которые сохранились в полицейском управлении, и еще кое с кем побеседовал. Возможно, та история куда более темная, чем вы думаете.

– Какие именно материалы вы имеете в виду? – спросила Амалия. – Насколько мне известно, французская полиция не вела расследование гибели Лантельм.

– Вы правы, она предпочла довольствоваться немецкой версией. Когда я говорил о материалах, то имел в виду, вообще-то, две попытки ограбления могилы. Хотя эти происшествия, конечно, впрямую к делу не относятся. А вот то, что мне рассказали коллеги, так сказать, неофициально, очень интересно. Есть некоторые обстоятельства, которых, вероятно, вы еще не знаете.

– Что за обстоятельства?

Бриссон вздохнул.

– Кое у кого имелись подозрения, что Жозеф Рейнольдс был немецким шпионом, – сообщил инспектор. – Или не шпионом, но, скажем так, сторонником и поставщиком всякого рода информации. Не забывайте, это был делец, человек, как принято говорить, беспринципный. И…

– И?

– И тут его жена неожиданно умирает, – закончил Бриссон. – Я не знаю, в каком направлении вы ведете следствие, но предполагаю, что вы исходите из личных мотивов убийства… если оно вообще имело место. А ведь может в конце концов оказаться так, что дело было чисто политическое. То есть жену убили, чтобы бросить тень на мужа и заставить его прекратить свою деятельность. Немцы, само собой, не стали слишком глубоко копать, потому что им было невыгодно подставлять своего агента, но во Франции в любой момент следствие могли открыть снова, и Рейнольдс отлично это понимал. Вы знаете, что в последние годы жизни он вообще редко появлялся в Париже? Надолго уезжал то в Англию, то в Бельгию, а как раз перед смертью собирался прокатиться в Константинополь.

– Любопытная версия, – сдержанно заметила Амалия.

– И еще любопытнее, что на яхте в тот момент находился человек с немецкой фамилией, – добавил Бриссон. – Который вел все переговоры с властями и устроил все так, чтобы Рейнольдс поскорее смог вернуться домой.

– То есть Леопольд Эттингер – немецкий шпион, которому поручено было сопровождать Рейнольдса… – задумчиво протянула Амалия. – А кроме него, на яхте находился еще и французский шпион с заданием убить Женевьеву Лантельм. Так, что ли?

– Я не знаю деталей, – сердито проговорил Бриссон. – Могу лишь сказать, что подобные слухи ходили. И не зря у вас сейчас один за другим исчезают свидетели, госпожа баронесса.

Амалия мрачно посмотрела на него:

– Что, бродяга вовсе не убивал Буайе?

– Я лично допрашивал бродягу, и тот стоит на своем: да, он нашел тело Ролана Буайе и забрал его вещи, но не убивал его. Кроме того…

– Да?

– Некий Раймон Обри, бывший капитан «Любимой», приехал сегодня на Лионский вокзал. – Инспектор дернул щекой. – Но далеко Обри не ушел. Его обнаружили несколько часов назад у здания вокзала, истекающим кровью, – кто-то нанес ему несколько ударов ножом и скрылся. Вещи не тронуты, дорогие часы на месте. Это уже третий свидетель того дела, которое вы пытаетесь распутать. – Бриссон стал загибать пальцы: – Сначала Тенара сбила машина, затем Буайе ударили по голове и добили, а сегодня пытались зарезать Раймона Обри. Все эти происшествия вроде бы не связаны друг с другом, и способы нападения выбраны совершенно разные, но это-то меня и настораживает. Что-то с вашим расследованием не так, сударыня. Кто-то явно очень не хочет, чтобы вы распутали давнее происшествие на яхте «Любимая».

– Лучше скажите мне о состоянии Раймона Обри, – попросила Амалия. – У него есть шансы поправиться? Надеюсь, вы выставили охрану возле его палаты?

– Конечно, выставил, но не в этом дело. Если капитан Обри и прикончил Лантельм, а потом получил вознаграждение от правительства под видом наследства в Марокко, никто не даст ему сейчас откровенничать. В делах, связанных с политикой, срока давности не существует.

– А при чем тут Тенар и Буайе?

– Тенар, допустим, был его сообщником, а Буайе что-то видел или заподозрил. Причины возможны самые разные. Могло быть и наоборот: сообщником является Буайе, а Тенар оказался нежелательным свидетелем. Кстати, Обри взяли на «Любимую» капитаном как раз по рекомендации Буайе. Любопытный факт, не правда ли?

– Прошло десять лет, – напомнила Амалия. – Мсье Бриссон, зачем столько ждать, чтобы устранить свидетелей?

– Так ведь все вскоре думать перестали об актрисе, а после смерти ее мужа о ней вообще никто не вспоминал. И тут появляетесь вы и начинаете задавать всякие неудобные вопросы… Конечно же, наверху должны были встревожиться. Вы заметили, что убийца всегда на шаг впереди вас? Вы даже не успели поговорить ни с Тенаром, ни с Буайе, ни с Обри. Кто-то всякий раз добирался до них прежде, чем вы, сударыня.

– Меня можно опередить, мсье Бриссон, – промолвила баронесса без тени улыбки, – но нельзя запугать. А как насчет вас? Вы настолько уверовали в теорию политического заговора, что намерены теперь ничего не предпринимать? Лично я нахожу просто отвратительным, что молодую женщину, если верить вам, убили ни за что, лишь для того, чтобы держать на крючке ее омерзительного мужа.

– Знаете, – вздохнул Бриссон, – я не мастер говорить, поэтому не стану пытаться вас убедить, что меня тоже нельзя запугать или что-то в этом роде. Потому что на самом деле за горло можно взять любого, было бы желание. Я просто буду делать свое дело, вот и все. Но я вам честно скажу: очень надеюсь, что разговоры насчет политической подоплеки убийства Лантельм окажутся слухами. Потому что в противном случае нам с вами придется очень туго.

По правде говоря, Амалия, которая всегда ставила себя отдельно от всех, а тем паче от официального следствия, вполне могла бы возразить, что в этом деле никаких «нас с вами» не существует. Однако она сочла, что момент явно неподходящий, чтобы придираться к словам.

– Не волнуйтесь, мсье Бриссон, – произнесла баронесса с восхитительной улыбкой. – Могу вам обещать, что если кому-то в этом деле и придется туго, то точно не нам.

– Вы серьезно? – изумился инспектор.

– Серьезнее не бывает, дорогой коллега, – отозвалась Амалия, блестя глазами. – Кстати, вам понравилась наша утка, фаршированная яблоками? А десерт получился не слишком сладким? Или вы, наоборот, любите, чтобы было много сахара?

И оба собеседника пустились в обсуждение гастрономических тонкостей.

Глава 4

Старый человек

– Я думаю, – сказал Видаль на следующее утро, – что это все меняет.

– Ничего это не меняет, – отмахнулась Амалия. – То, что сказал инспектор, всего лишь слухи. У меня в столе лежит среди прочих материалов статья, в которой Рейнольдса титулуют «грязью с человеческим лицом» и клеймят как немецкого шпиона, а заодно, чтобы уж не мелочиться, и турецкого. Правда, сама статья вышла через несколько лет после смерти Рейнольдса и к тому же в такой газете, чье название даже произносить неудобно, но тенденция, по-моему, весьма показательная.

– А «номер восемнадцатый»? – горячился Видаль. – Что посторонний делал на яхте? И ведь Рейнольдс не на шутку встревожился, когда узнал, что матросы кого-то видели! Что, если это и был убийца, который ожидал указаний? Предположим, капитан Обри его прятал и тому же капитану Обри Рейнольдс поручил найти незнакомца. Чего тот, разумеется, не сделал. И кто ранен вчера на Лионском вокзале? Все тот же Обри! Вы-то сразу решили, что «номер восемнадцатый» – любовник Жинетты, но вдруг это вовсе не так?

– Не сбивайте меня с толку, – попросила Амалия, – иначе я пропущу нужный поворот, и вам же придется хуже. Лучше напомните мне еще раз адрес Анри Невера.

– Улица Рише, – проворчал Видаль, доставая свои заметки. – Он живет на последнем этаже под крышей, в тесной каморке, заставленной книгами. Если верить моему источнику, почти все книги его собственные, старые издания его пьес. Было время, они ставились в театрах, некоторые даже гремели, а потом… – Журналист пожал плечами.

Улица Рише оказалась обыкновенной сонной парижской улицей, застроенной домами в четыре-пять этажей высотой. Было видно, что они стоят тут давно и собираются простоять еще долго. Почти на каждом крошечном балкончике виднелись горшки с цветами.

– Мы ищем мсье Анри Доммажа, который писал пьесы под псевдонимом Анри Невер, – обратился Видаль к консьержке. – Он у себя?

Немолодая глуховатая консьержка два раза переспросила и задумалась. Наконец сказала, что не знает, у себя ли мсье с верхнего этажа. И добавила: посетители ведь люди молодые, им ничего не стоит подняться, не правда ли?

– Давно не слышала такого комплимента, – проворчала Амалия, ступая на лестницу.

Впрочем, на самом верхнем этаже она оказалась быстрее репортера, который, к своему удивлению, отстал.

Звонка возле двери не было, зато имелся молоточек в форме ухмыляющейся озорной рожицы. Отдышавшись, Видаль постучал. Амалия перевесила сумочку на другую руку и машинальным жестом поправила волосы.

– Кто там? – спросил из-за двери слабый старческий голос.

– Мы ищем мсье Анри Невера, – сказала Амалия.

– Кто вы такие?

– Баронесса Корф. И мсье Пьер Видаль.

Дверь приотворилась, и на пороге показался сухощавый старик, одетый довольно бедно, но опрятно. В молодости, должно быть, он был интересным мужчиной, плечистым брюнетом с голубыми глазами. Но безжалостное время вытравило из него и брюнетистость, и широкие плечи, и синеву глаз. Старик казался уставшим – смертельно уставшим! – и при ходьбе заметно горбился.

– Не смею задерживать госпожу баронессу у порога, – с легкой иронией промолвил он, пропуская нежданных гостей в квартиру. – А вы, мсье Видаль, кажется, журналист?

– Именно так, – ответил репортер. – С вашего позволения, мы бы хотели поговорить с вами о путешествии на «Любимой» в июле 1911 года.

Старик вздохнул, закручинился и потускнел.

– Нет-нет, сударыня, не садитесь на этот стул, он с норовом… – Стул и в самом деле сильно шатался. – Лучше уж сюда, на диванчик. А вы, мсье, садитесь в кресло. Может быть, вы хотите что-нибудь? Кофе?

Амалия ответила за них обоих, что они ничего не хотят. Видаль огляделся. Потускневший фотографический портрет на стене – на нем, конечно, сам Невер в молодости. Всюду – книги, книги, книги, и некоторые из них, похоже, в самом деле принадлежат перу хозяина. На столе пепельница, раскрытая тетрадь, исписанная примерно до половины, несколько фарфоровых фигурок, покрытых пылью. Из коридора в комнату проскользнул прекрасный кот с синими глазами, замер на месте, шевеля кончиком хвоста, и выжидательно уставился на непрошеных гостей. Старик взял его на руки и осторожно опустился на стул.

– Что именно вы хотите узнать? – спросил Анри Невер.

– Все, что вы помните, – ответил Видаль.

– Боюсь, я ничего не помню, – вздохнул хозяин. – Совсем ничего. Старость!

– У нас есть кое-какие фотографии. – Баронесса открыла сумочку. – Может быть, они вам кое о чем напомнят.

И Амалия протянула старику пачку снимков, которые сделал Ролан Буайе и на которых был запечатлен Анри Невер.

– Ах, Ева, Ева… – вздохнул старик, любуясь фотографией, где он стоял рядом с Евой Ларжильер, держа ее за талию. – А правда, что она ушла в монахини? Поразительные вещи порой творятся в мире… Ей надо было выйти замуж за какого-нибудь незаконного сына короля и прожить оставшиеся годы с толком, с чувством и с умеренностью… – Он вернул Амалии снимки и будничным тоном уронил: – Пятьсот.

– Что? – изумился Видаль.

– Вас же интересует, что я помню о той поездке? – пожал плечами Невер. – Все очень просто. Пятьсот франков.

– А иначе ваша память…

– Я же говорю – старость, – вздохнул хозяин, бережно гладя кота. – Конечно, я могу жить на хлебе и воде, но Маркизу это ни к чему. На ваши пятьсот франков он прекрасно проживет не один год. – Услышав упоминание о себе, кот повернул голову и посмотрел на хозяина настолько осмысленным взглядом, что Амалии даже сделалось малость не по себе.

– С чего вы взяли… – начал закипать Видаль, но его спутница шевельнула бровью и взглядом призвала к спокойствию.

– Мы заплатим, – сказала она, расстегивая сумочку.

– Мы даже не знаем, сколько стоят его сведения! – возмутился журналист. – Может, им вообще цена ломаный грош!

– Кажется, вы меня путаете с вашей газетой, – ласково промолвил Анри Невер. – Вот ей в самом деле цена ломаный грош, не спорю.

Амалия хмуро посмотрела на старого вымогателя и достала стофранковую купюру.

– Сначала, сударь, вы должны меня убедить, что ваши сведения действительно представляют ценность, – сухо произнесла она, держа купюру кончиками пальцев. – Будем считать, что это задаток. Если вы не сумеете ответить на мой вопрос, я буду сильно разочарована.

– Задавайте ваш вопрос, – кивнул Невер, щурясь, точь-в-точь как кот на его коленях.

Амалия задержала дыхание и вдруг выпалила:

– Как звали любовника Женевьевы Лантельм, письмо к которому Эттингер обнаружил на ее столике в ту роковую ночь?

– Нет ничего проще, – усмехнулся Невер. Открыл было рот, чтобы ответить, но увидел раздраженное лицо Видаля и коварно улыбнулся. Затем пододвинул к себе листок бумаги, на котором быстро написал только одно слово.

– Прошу, – сказал он, указывая глазами на деньги.

Амалия отдала старику купюру и взяла листок.

– Это мне ничего не дает, – проворчала она, прочитав написанное. – Здесь нет фамилии.

– В письме и было только имя, – отозвался Невер. – Мадемуазель Лантельм не успела написать адрес и фамилию на конверте.

Старый драматург спрятал деньги и развалился на стуле, почесывая кота за ухом.

– Что собой представлял этот человек? – спросила Амалия.

– Это уже другой вопрос, – заметил Невер, тонко улыбаясь.

– Оставьте, вы же знаете, что все равно получите свои деньги, – перебила его баронесса. – Так кто он такой?

– Разносчик цветов, – безмятежно ответил старик. – Он был на ее похоронах.

– То есть?

– Когда хоронили Жинетту, – пояснил Невер, – Рейнольдс не хотел шумихи. Только самые близкие люди знали о том, когда и где пройдет отпевание. Он сам заказал цветы. Там были еще венок от театра «Ренессанс», в котором она работала, и два анонимных венка. Один из них и принес в дом этот малый. Он после сопровождал гроб до кладбища и присутствовал при том, как его опускали в склеп. Стоял, словно заиндевевший, ни на кого не глядя. Все плакали или делали вид, что плакали. А он – нет.

– Погодите, погодите… – заворчал Видаль. – А что, Рейнольдс его не узнал?

– Конечно, узнал, – проговорил Невер, наслаждаясь каждым словом. – Рейнольдс его ненавидел. Что бы он ни делал, Жинетта все равно бегала к его сопернику, и Жозеф никак не мог на это повлиять. Как-то раз он даже нанял людей, чтобы они избили ее любовника. Зря, потому что тот был малый не промах и сам избил напавших до полусмерти. Никогда не забуду выражение лица Жозефа, когда они встретились. Рейнольдс только что положил в гроб драгоценности, которые Жинетта так любила, и вышел. И тут же, на лестнице, нос к носу столкнулся со своим врагом, который нес венок.

– Как тот выглядел? – спросила Амалия. – Я имею в виду любовника актрисы.

– Да обыкновенно, – пожал плечами старик. – Высокий малый, не красавец и не урод. Рассказать вам, что было дальше? Он посмотрел Рейнольдсу в глаза, и Жозеф не стал отводить взгляд. Так они и ели друг друга глазами несколько секунд. А потом разносчик негромко сказал что-то насчет венка, мол, он его принес и должен положить возле гроба. Я, честно говоря, не ожидал такого от Рейнольдса, но он повернулся к прислуге и велел проводить разносчика. Конечно, Жозеф мог его выставить из своего дома, и даже без особого скандала, однако, наоборот, дал своему сопернику возможность ее увидеть в последний раз и проститься с ней.

– Интересно… – задумчиво сказала Амалия. – По крайней мере, этот эпизод представляет Рейнольдса с неожиданной стороны. Скажите, мсье Невер, а что вы думаете по поводу гибели Жинетты? Все-таки вы были тогда на яхте.

Старик, ничего не отвечая, стал рассматривать потолок. Амалия, не удержавшись от улыбки, вытащила из сумки еще 400 франков и протянула ему.

– С вами очень приятно иметь дело, – обронил бывший драматург, осторожно снимая с колен кота. – По крайней мере, я уверен, что мой Маркиз в ближайшее время не умрет с голоду… – Невер подошел к столу и стал рыться в ящиках.

– Что вы ищете? – спросил заинтригованный Видаль.

– Дневник, – хладнокровно ответил старик. – Я же писатель, а писатели нередко ведут дневники. И когда Рейнольдс пригласил меня на «Любимую», я тоже вел дневник. Не каждый день, каюсь, но…

Хозяин извлек из ящика толстую тетрадь и открыл ее.

– Хм… Ну да, вот. 1911 год. Прошу, сударыня. Можете смело начать со второго июля, раньше нет ровным счетом ничего для вас интересного.

Он вернулся на свое место и снова как ни в чем не бывало стал гладить кота. «Вот ведь негодяй!» – подумал Видаль, усмехаясь. Но журналист тут же представил, каково жить старику на верхнем этаже в этой нищете, и согнал с лица усмешку. «В сущности, мы платим ему деньгами Дюперрона, а тот уж точно не обеднеет, даже если старику перепадет не пятьсот франков, а пять тысяч. Все справедливо, в конце концов».

– У вас тут много сокращений, – заметила Амалия, переворачивая страницы. – Инициал «Р.» означает Рейнольдса?

– Да. Л. – Лантельм, Б. – Буайе. Ева там по имени, как и Шарль. Эттингер по фамилии.

– Скажите, какое впечатление они на вас произвели?

– А почему вы спрашиваете у меня об этом?

– Потому что вы писатель и привыкли анализировать характеры людей. Вы ведь пришли к каким-то выводам относительно каждого из них?

– Вы мне льстите, – пробормотал Невер, пристально глядя на посетительницу. – Чертовски тонко льстите, сударыня, и мне остается только надеяться, что я сумею оправдать ваши ожидания. Итак, Жозеф Рейнольдс… – Старик на мгновение задумался. – Есть, знаете ли, такая порода людей, которых я называю «нужные негодяи». Мерзавец, но свой в доску. Может даже сделать вам одолжение, если вы не станете слишком громко возмущаться его методами вообще. Всех знает, всюду вхож… Что еще? Адски работоспособен, склонен к амурным похождениям, не блещет хорошими манерами. Но если держит вас за горло, то пощады не жди. Наживать врагов было для него его любимым занятием, потому что людей он презирал, вообще и в частности. Как вам такой портрет?

– Недурно. А теперь опишите нам Женевьеву Лантельм, – попросил Видаль.

Невер вздохнул, его глаза затуманились.

– Очаровательная женщина, и этим все сказано. Неглупа и не лишена таланта. Обожала все блестящее, будь то украшения, шляпки или одежда. Завсегдатаи театров прозвали ее маленькой королевой, потому что она была невысокого роста. На многих людей Жинетта производила впечатление беззаботного парижского воробышка – они были уверены, что у нее легкая жизнь. Но я бы так не сказал. Ей пришлось заплатить за все, и судьба потребовала с нее непомерную цену.

– А что вы скажете о Еве Ларжильер?

– Актрисе не хватало тонкости. Она все и всегда предпочитала брать с наскоку. И неправильно повела себя с Шарлем, совершенно восстановив его против себя.

– А Шарль? Что вы думали о нем?

– Унылое, заурядное существо, если не считать его внешности. Природа в очередной раз решила пошутить.

– Ролан Буайе?

– Хороший человек, но невыносимый. Уверен, вам такие встречались. Вы ничего не можете поставить им в вину, но они вас раздражают, и все.

– Капитан Обри?

– Его звали Обри? – Невер пожал плечами. – Да, капитан на яхте присутствовал, но я совершенно его не запомнил.

– Леопольд Эттингер?

– О-о, тут все довольно сложно. Есть люди, которые больше всего на свете любят искусство, но оно не отвечает им взаимностью. Эттингер как раз из таких мучеников. Леопольд, в общем-то, неплохой человек, но ему не хватило ума понять, что он не создан для живописи. Впрочем, кто я такой, чтобы… – Старик умолк и махнул рукой.

– Жюли Прео?

– Крестьяночка. Маленькая, кругленькая, курносая. Пыталась стать актрисой, но ее хватило только на то, чтобы сделаться костюмершей. Старалась подражать в одежде Лантельм, но всегда выглядела смехотворно. Что-то в ней было такое, что позволяло окружающим считать ее недотепой, а она даже не обижалась. И чем все кончилось? Женщина ничем не блистала, не шла по головам – и хоп! – в один прекрасный момент вышла замуж за будущего графа де Сертана. Теперь кочует из замка в замок, из парижской квартиры в довилльскую, принята в свете и кутюрье наконец-то помогли ей выработать свой стиль. Думаю, она даже не узнает меня при встрече. Впрочем, я не буду на нее в обиде – ведь и сам почти не замечал ее, когда Жюли была всего лишь костюмершей.

– А что вы скажете о дворецком, Андре Фонтане?

– Идеальный слуга. Стоило вам только подумать о выпивке, и он уже был рядом с бокалом вина, которое всегда было охлаждено ровно настолько, чтобы не потерять своего букета. Жаль, я не успел раскусить, что скрывалось за его неизменной учтивостью. Уверен, в общении с равными себе он был совсем другой.

– Ваши наблюдения очень любопытны, – заметила баронесса. – Скажите, я смогу сделать выписки из вашего дневника, скопировать отрывки, которые покажутся мне интересными?

– Разумеется, сударыня. – Хозяин повернулся к Видалю. – Может быть, вы все-таки хотите кофе? Нет? Ну, как вам будет угодно.

Хмурясь, Амалия принялась листать тонкие пожелтевшие страницы. Судя по записям, Анри Невер не слишком хорошо переносил путешествие по воде. Дневник пестрел жалобами на качку и на то, что вода наводит на него тоску.

«8 июля. Жарко, небольшой ветер, качает не сильно. Я и рад, и не рад, что приехал на яхту. С одной стороны, тут очень мило. С другой – мне кажется, что моя пьеса не нравится Л., а раз так, значит, на ее мужа я могу не рассчитывать. Л. в эти дни дуется на всех, поссорилась с Жозефом (какой-то не такой жемчуг он ей подарил, что ли). Ева и Шарль то воюют, то мирятся. Она воюет для того, чтобы мириться. Он мирится, чтобы больше не воевать. Забавно за ними наблюдать, но ее мне жаль. Это безнадежно, у него на лице всегда одно и то же выражение – я тебя не люблю, ты мне противна. Эттингер застегнут на все пуговицы, вежлив, как всегда; как всегда, немногословен. Не человек, а машина какая-то. Б. всем надоел со своими камерами: станьте тут, станьте там… Он всегда загорается энтузиазмом, берясь за что-то новое, а потом так же быстро остывает. В области искусства он пытался делать все, даже одно время духи смешивал. Ничего нет хуже, чем богатые дилетанты, которые думают, что они все могут, и которых никто не решается осадить.

10 июля. Поговорил с Б. о моей пьесе. Тот сказал, что она хорошая, как будто я сам не знаю. Не нужны мне похвалы (как и критика), просто поставьте ее на сцене! Говорил с Л. о том, что в пьесе есть роли для нее и для Шарля, что я смогу переписать его роль (она там маленькая, по правде говоря). Л. обещала подумать. Надеюсь, что мои слова насчет роли для Шарля сработают.

11 июля. Ночь. Лежу в постели и жду, пока Ева и Шарль перестанут ссориться за стенкой. Дворецкий, у которого каюта с другой стороны от них, тоже, наверное, не спит, бедняга. Подумал: пожалуй, хорошее начало для пьесы – человек в гостинице слышит ссору из-за стены. Я мог бы сделать из этого неплохую комедию.

14 июля. Национальный праздник, по случаю чего выпито много шампанского. Даже Ева развеселилась и перестала терзать Шарля. Бедная, бедная Ева… С ее талантом она заслуживает лучшего. Хотя, может быть, наоборот: она как раз получила ровно то, что заслужила. (А я? Что заслужил я?)

17 июля. Пил сегодня с Эттингером. Наш немец (он никогда так себя не называет, но все равно наполовину немец) не на шутку расстроен. Рассчитывал, что в новую пьесу с Л. его возьмут декоратором, даже показал ей сделанные эскизы, а Л. наморщила свой очаровательный носик и со вздохом промолвила: «Как все это… обыкновенно!» Слово «обыкновенно» прозвучало для бедняги Леопольда как стук ножа гильотины. И уже за обедом Л. заговорила с мужем, что хочет в декораторы какого-то русского, который что-то там делал для балетов. Поразительно: Жозеф – умнейший человек, но такой простофиля, когда дело касается его жены… И всегда во всем ее поддерживает. Если завтра она захочет луну с неба, точно ее достанет.

19 июля. Ненавижу Шарля с его смазливой рожей, ненавижу Еву. Как они мне осточертели со своими ссорами за стеной! Хоть бы парень ее прикончил, было бы какое-нибудь развлечение, на худой конец.

23 июля. Утро. Мы в Генте. Прибыла наша почта. Получил ответ от директора одного из театров, которому предлагал сотрудничество. Много любезных слов, из которых следует только одно: у них достаточно своих авторов, я им не нужен.

Я должен уговорить Л. сыграть в моей пьесе. Должен!

День. Неудачный момент я выбрал, чтобы вновь поговорить с Л. о пьесе: она из-за чего-то взъярилась на Жюли и надавала ей пощечин. Та убежала, всхлипывая. Наверное, просто надоела Л. своими вечными разговорами о женихе, третьем сыне старого графа Сертана. По словам Жюли, он само совершенство, а я хорошо помню эту семью: спесивые, чопорные, невыносимые снобы, подают два пальца на прощание как великое одолжение. Для Жюли, конечно, попасть в нее верх всех мечтаний, хотя лично я сомневаюсь, что юноша на ней женится. Он крошечного роста, страшно застенчив и к тому же заикается, что отчасти объясняет надежды Жюли: девушкам своего круга городской отпрыск не нравится, и она была первой женщиной, которая обратила на него внимание. Честно говоря, я зол на эту неловкую особу, потому что горничная навлекла на себя гнев Л. в самый неподходящий момент. Если бы я зашел в другой раз…

Я хотел уйти, но Л. сказала, чтобы остался. И, расчесывая волосы (уголок ее прелестного рта все еще подергивался после недавней вспышки гнева), добавила, что пьеса ей не нравится и играть в ней она не будет. Я спросил – почему. Л. ответила, что ей неинтересно, что она устала играть смазливых любовниц и глуповатых красавиц. Ей хочется совсем других ролей, которые я все равно не могу ей дать.

Я раздавлен. Просто раздавлен.

Ночь. Бельгия похожа на Голландию, Голландия похожа на Бельгию, Амстердам похож на… не знаю на что. Мне все равно. Сижу в своей каюте и повторяю: мне шестьдесят два года, уже шестьдесят два. Впереди только старость, преддверие смерти. Мои пьесы никому не нужны, и я сам никому не нужен. Было время, антрепренеры со мной носились, директора театров наперебой спрашивали, когда я их обрадую. А теперь… Л. мне открыто сказала: «Пьеса скучная. Каждую реплику в ней знаешь наперед. В ней нет жизни, нет блеска». Она не могла бы яснее дать мне понять, что я исписался и что мое время уже ушло.

Только что меня тошнило.

24 июля. Сегодня немецкий Эммерих, потом плывем до Франкфурта и возвращаемся обратно во Францию. Душно, сильно качает. Устал от жизни, устал от всего. Иногда хочется поскорее умереть. Знать бы наверняка, что жизнь начнется сначала и будет развиваться как-нибудь иначе, было бы гораздо легче. Но нет, глупости. Жизнь только одна, другой не будет. Это не черновик, который можно переписывать и переписывать…

25 июля. Пишу и не верю. Жинетта умерла. Умерла. Просто в голове не укладывается.

27 июля. Не хочу ничего писать. Всем нам плохо, очень плохо. Пошел вчера к Рейнольдсу, хотел сказать ободряющие слова. Не выдержал – разревелся. Он тоже плакал.

В руках у него была туфелька Л., та самая, которую нашли в ее каюте.

31 июля. Все кончено, ее похоронили. Засыпанный орхидеями и розами гроб, голова на белой атласной подушке, сомкнутые ресницы странно чернеют на бледной коже. Р. дважды падал в обморок, один раз – во время службы, другой – когда ее опускали в склеп. Среди присутствующих оказался и ее бывший любовник (актер и автор ревю, в которых она играла), ему тоже стало дурно. Видел и того, к которому она тайком бегала от мужа. Этот держался до последнего, только закусил губы, когда ее гроб опускали вниз. На прощание пожал руку ее шоферу (наверное, тот ему сообщил время и место похорон) и ушел.

5 августа. Все, с кем я говорил, уверены, что ее убил Р. – будучи пьяным, или из ревности, или во время оргии, но убил. На меня стали косо смотреть, когда я пытался сказать, что он бы ее и пальцем не тронул».

Амалия прочитала еще несколько страниц и закрыла тетрадь.

– Ваш дневник не слишком подробен, – сказала она. – И того, что нас интересует, тут попросту нет.

– Вы о той ночи, когда она погибла? – пожал плечами Невер. – Да, я находился на яхте, но свидетель из меня никакой. У нее была каюта на носу, у меня – почти на корме. Эттингер потом говорил, что они с Буайе припозднились в салоне и поэтому услышали крик. Я ничего подобного не слышал. Помню, шел дождь, а Ева и Шарль, как обычно, выясняли за стенкой отношения. Мне все это надоело, я заткнул уши и лег спать.

– Вы слышали, как Рейнольдс обещал жене залезть к ней через окно после того, как она выгнала его из своей каюты? – спросил Видаль.

– Слышал. Но, простите, Жозеф не пролез бы в окно – он уже в то время был слишком грузен. Так что версия, что он приревновал жену, забрался в окно и убил, – полная чепуха.

– И поэтому вы, беседуя в те дни с журналистами, выдвинули другую – что Женевьева Лантельм просто выпала из окна? – вызывающе спросил Видаль. – А может быть, все дело в том, что ее муж заплатил вам… пятьсот франков, к примеру? Или пообещал поставить вашу пьесу в театре?

– Рейнольдс мне ничего не платил, – холодно ответил старый писатель. – Если бы я знал, что он замешан в убийстве, то я стряс бы с него не пятьсот франков, а пять миллионов, не меньше. И вы бы не увидели меня там, где я нахожусь теперь.

– Но все-таки зачем вы сказали, что она выпала из окна? – настаивала Амалия.

– А вы не догадываетесь? – Невер поглядел в глаза коту и улыбнулся. – Это же очевидно! Ее не убили, потому что никто не имел причин ее убивать. Все, что говорят про Рейнольдса, чепуха. Спросите любого, кто хорошо знал супругов, все вам скажут, что Жозеф очень любил Жинетту. После ее смерти, приезжая в Париж, он первым делом всегда шел в часовню над склепом, где ее похоронили. И между прочим, вдовец положил в гроб драгоценности жены, хотя все его отговаривали, и свой портрет. Его последняя любовница как две капли воды походила на Жинетту… хотя лично я считаю, что Жинетта была лучше. Он завещал похоронить себя с ней рядом. Рейнольдс выкупил многие ее вещи, которые ее семейка пустила с молотка. Фотографии жены всегда стояли у него на столе, и после ее смерти он больше не женился. К чему столько сложностей, если Жозеф ее убил? Зачем держать возле себя двойника своей жертвы, зачем окружать себя ее изображениями? В конце концов, он был писатель, сочинял пьесы. Писатели не убивают. Разве что в своих произведениях… Это я вам как писатель говорю.

– А что вы скажете о такой версии? – И Видаль рассказал старику-драматургу версию инспектора Бриссона, впрочем, не называя ее источник.

Анри Невер поморщился.

– Шпионы, заговоры, политическое убийство… Глупости! Все это похоже на… ну да, на детективный роман, которые, откровенно говоря, я всегда терпеть не мог.

– Однако на яхте все-таки присутствовал посторонний, – напомнила Амалия. – И Женевьева Лантельм выпала из окна, из которого не могла упасть.

– О да, – усмехнулся старик. – Только в ее каюте не осталось никаких следов борьбы, дверь была заперта на ключ изнутри, и никого в помещении не было. А что касается постороннего, думаю, вам стоит поискать того разносчика цветов. Уверен, он сможет рассказать вам немало интересного. Верно, Маркиз?

Глава 5

Второй ключ

– Любопытный у нас сегодня был свидетель, – заметила Амалия, когда они с Видалем спустились с пятого этажа и вышли на улицу. – А какой у него интересный кот!

Журналист мрачно посмотрел на баронессу.

– У нашего свидетеля нет алиби, – сухо сказал он. – И у него имелась собственная причина убить Лантельм. Что, если в ночь на 25 июля ему надоело слушать, как за стенкой ссорятся Шарль с Евой, и драматург пошел к актрисе в надежде переубедить ее насчет своей пьесы? Допустим, та была невежлива с ним, он рассердился, толкнул ее слишком сильно…

– О да… – протянула Амалия. – Кстати, то же самое мог сделать Эттингер, который тоже получил от ворот поворот, но уже в качестве автора декораций.

– Нет, – покачал головой Видаль, – вы забыли, что именно художник услышал крик. И рядом с ним находился Буайе. У них обоих есть алиби.

– В данном случае неважно, что они слышали, – отозвалась Амалия. – Куда важнее то, чего эти двое не слышали.

Видаль озадаченно покосился на спутницу.

– Вы имеете в виду шаги убийцы? Или шум борьбы?

– Надеюсь, мы успеем сегодня навестить обеих дочерей покойного Фонтане, – вместо ответа сказала Амалия, забираясь на водительское место. – Что вы стоите, Пьер? Садитесь!

Журналист хмуро проворчал:

– Хоть я всего лишь ваш помощник, но вы все же делились со мной своими мыслями, а сегодня даже не сказали мне, как зовут любовника Женевьевы Лантельм.

– Ах, вот оно что! – Амалия улыбнулась и достала из сумочки листок бумаги, протянув ему. – Прошу.

– Гм, – пробормотал репортер, прочитав написанное, – ну, что ж… Могло быть и хуже, окажись это какой-нибудь Жан или Жак. Вы теперь будете искать его на улице Кардине?

Он вернул листок Амалии и забрался в машину.

– Сначала я хочу поговорить с дочерями дворецкого, – заявила баронесса, заводя мотор.

Забегая вперед и избавляя читателя от ненужных деталей, скажем, что из обеих бесед Амалия узнала очень много о дворецком Андре Фонтане, его нелегком характере и отношениях с детьми, но очень мало о том деле, которое ее интересовало. Впрочем, по словам обеих дочерей, Фонтане считал, что Рейнольдс не был виновен в том, в чем его обвиняли.

– Жаль, что не каждый день попадаются такие свидетели, как старый Гренье, – проворчала теперь уже Амалия, когда они с Видалем вернулись в машину. – Подбросить вас в редакцию?

– Я думал, вы собираетесь поговорить с Жюли, – заметил репортер. – Разве нет?

– Завтра графиня Сертан будет на балу вместе с мужем, – пояснила баронесса, – а я тоже туда приглашена. Придется тряхнуть стариной, надеть побольше украшений, польстить умению бывшей горничной одеваться и где-нибудь в уголке выпытать все, что нам нужно. Сегодня я поеду к Дюперрону – отчитываться о проделанной работе.

Однако все сложилось не так, как Амалия задумывала, потому что возле редакции Видаль столкнулся с Ремийи, обменялся с ним несколькими словами и со всех ног бросился обратно к машине, которая, к счастью, не успела уехать.

– Госпожа баронесса! Леопольд Эттингер в Париже!

– Когда прибыл?

– Вчера. – Видаль отдышался. – У меня есть его адрес. Едем? Говорят, у него последняя стадия чахотки, он недолго протянет. Не хотелось бы потерять еще одного свидетеля.

– Садитесь, – коротко кивнула Амалия. – Говорите, куда ехать…

Эттингер поселился за городом, в небольшом домике, окруженном пышной зеленью. Баронесса вручила старой служанке, говорившей с бельгийским акцентом, самую впечатляющую свою карточку и просила передать, что они с мсье Видалем не задержат ее хозяина надолго.

– Он примет вас, – сообщила служанка, вернувшись. – Только не утомляйте его, прошу вас. Доктор сказал, ему это категорически запрещено.

И Амалия вошла в комнату, где на высоких подушках лежал худой большеглазый блондин с длинным лицом. Шторы были приспущены, и оттого баронесса не сразу заметила молодую женщину, которая сидела возле постели. На столике у изголовья громоздились лекарства, возле которых стояли графин с водой и стакан.

– Добрый день, мсье Эттингер, – поздоровалась Амалия. – Я баронесса Корф, а это мсье Видаль, мой помощник. Мы…

Больной шевельнул длинными, очень тонкими пальцами, и по блеску его глаз Амалия убедилась, что он уже знает, зачем пришли посетители. На щеках у Эттингера цвел лихорадочный румянец, под глазами лежали черные тени. Смерть притаилась возле его ложа, и не надо было обладать большими познаниями в медицине, чтобы распознать ее печать на лице художника.

– Прошу вас, садитесь. – Эттингер говорил очень тихо, но внятно, дыша с легким присвистом. – Я знаю, зачем вы пришли. Позвольте вам представить… Графиня Жюли де Сертан.

Молодая женщина порозовела и наклонила голову.

– Она тоже находилась на «Любимой», – добавил Эттингер.

– Вам нельзя много говорить, – шепнула Жюли.

– Я узнал, что вам поручили расследовать это дело, – продолжал художник, волнуясь, – поэтому и приехал. Позвонил Жюли, и мы перед вашим приходом совещались, как нам поступить. Лично я готов дать показания, потому что мне бы не хотелось, чтобы вы очерняли ни в чем не повинных людей.

– Ни в чем не повинный человек – это Жозеф Рейнольдс? – сухо спросил Видаль. Журналист хотел добавить «по прозвищу Сточная Канава», но посмотрел на лицо умирающего и предпочел поставить во фразе точку ранее, чем замышлял.

– Давайте сделаем так, – предложила Амалия. – Я постараюсь задавать как можно более простые вопросы, чтобы вы отвечали только «да» или «нет». Хорошо?

Художник в знак согласия опустил веки. Очевидно, говорить ему и в самом деле было трудно.

– 24 июля 1911 года Евы Ларжильер не было за завтраком. Потом она появилась. Яхта приплыла в Эммерих. На борт поднялись таможенные чиновники, которые заглядывали в каюты и всех раздражали. Было жарко. Когда чиновники ушли, Ева, Шарль и Женевьева Лантельм изобразили пародию на них. Затем «Любимая» бросила якорь посреди реки. Обед, шутки, смех, вино. Наступил вечер, и начался дождь. Все переместились в салон. Буайе играл на пианино, было весело. После полуночи все разошлись, но вы с Буайе остались в салоне. Верно?

– Да.

– Вы разговаривали?

– Да.

– А потом услышали женский крик. Только крик и ничего больше?

– Только крик. Снаружи шел дождь, но у меня тонкий слух. – Больной с усилием улыбнулся и пояснил: – Я когда-то пел в хоре.

– Вы встревожились и решили выяснить, в чем дело. На палубе вы увидели матроса Филиппа Гренье, который тоже что-то слышал. Вам показалось, что крик донесся со стороны носа, и вы заглянули сначала к мадам Жюли, здесь присутствующей, а потом постучали к Женевьеве Лантельм. Верно?

– Да.

– Когда актриса не ответила, вы отправились к ее мужу. Он взломал дверь ее каюты, и все сразу же увидели открытое окно и то, что хозяйки нигде нет. Рейнольдс побежал в ее спальню, а вы подошли к столу. Стул стоял не так, как обычно, а боком. Вы вернули его на место. Зачем?

– Вероятно, из немецкой привычки к порядку, – улыбнулся Эттингер. – Должен вам сказать, что в те минуты я действовал скорее машинально, чем логически.

– Затем вы увидели на столе письмо в незапечатанном конверте. Зачем вы его взяли?

– Я подумал, что речь могла идти о самоубийстве, – тихо ответил художник. – Тогда надо было подготовить Жозефа.

– Однако из первых же строк вы поняли, что письмо адресовано любовнику, и сказали Буайе, что не можете оставить его здесь.

– Так вы все-таки успели поговорить с Буайе? – поразился Эттингер. – Да, все было именно так.

– В заголовке письма стояло вот это имя? – Амалия протянула ему клочок бумаги, на котором Анри Невер написал имя любовника мадемуазель Лантельм.

– Думаю, мои слова никому не повредят, если я отвечу утвердительно, – заметил художник, возвращая ей листок. – Но если вас интересует содержание письма, должен вам сказать, что за исключением первой строки я его не читал. Это было бы непорядочно по отношению как к Жинетте, так и к тому, кого она любила.

Амалия подалась вперед.

– Мсье Эттингер, вы художник, и у вас должна быть хорошая зрительная память. Первый вопрос: ключ в двери каюты.

– Дверь была заперта изнутри. Ключ торчал в замке.

– Плотно? Я имею в виду, он не вылетел, когда ломали дверь?

Эттингер задумался:

– Хороший вопрос… Кажется, он все же немного вышел из скважины и повис. Но не выпал.

– Переходим к самой каюте. Как насчет следов борьбы?

– Их не было.

– Ничего необычного?

– Ничего.

– Никаких признаков присутствия постороннего?

– Что вы имеете в виду? – поразился Эттингер.

И Амалия рассказала ему, что на яхте находился восемнадцатый человек.

– Нет, я даже не подозревал об этом… Может быть, Жюли известно больше?

Молодая женщина, которая слушала их со все возрастающим изумлением, покачала головой.

– Нет. Нет!

Амалия обратилась к ней:

– Вы были костюмершей мадемуазель Лантельм, а в той поездке и ее горничной. Ничего особенного не замечали? Может быть, она предпочитала запираться у себя одна, или ела больше обычного, или просила принести еду ей в каюту…

– Да, – прошептала Жюли, – да! Сейчас я вспомнила… Когда мы плыли по Голландии… Жинетта обычно любила поболтать со мной о том о сем, а тут постоянно норовила выставить меня из своей каюты… И стала часто запираться на ключ, хотя раньше такого не было. И еще, помните, Леопольд, как дворецкий сказал, что у хозяйки отличный аппетит? Он же все время относил к ней подносы с едой!

– Да-да, – оживился Эттингер, – помню. Я как раз зашел к дворецкому за вторым ключом, а тот готовил поднос…

– За вторым ключом? – переспросил Видаль.

– Да, я куда-то дел ключ от своей каюты. И…

– Минуточку! – вмешалась Амалия. – У дворецкого были запасные ключи от всех кают?

– Да, – ответила Жюли. – Хозяин плавал на этой яхте уже несколько лет, и его гости всегда веселились от души… Ну а, сами понимаете, где весело, там постоянно что-нибудь теряется. Поэтому у дворецкого всегда имелись запасные ключи, на всякий случай.

– Ах вот оно что… – протянула Амалия. – Скажите, а дворецкий, случаем, не упоминал, что один из ключей куда-то делся?

– Почему делся? – удивился художник. – Я его взял.

– Ключ Лантельм?

– Нет. Свой, конечно.

– Боюсь, меня интересует только второй ключ от ее каюты, – улыбнулась Амалия. – Скажите, Жюли, вы ведь наверняка общались с Фонтане. Все ключи были на месте?

– Видите ли, нам в те дни было вовсе не до ключей, – ответила Жюли, переводя взгляд с нее на Видаля. – Хотя… думаю, если бы что-то такое было, Андре сказал бы хозяину. Но я ничего подобного не помню.

– Жаль, что мы уже никогда не сумеем расспросить Фонтане об этих ключах, – вздохнула Амалия. – Еще один вопрос, мсье Эттингер… Почему вы решили, что Женевьева Лантельм могла покончить с собой?

Художник задумался.

– Думаю, я не причиню никому вреда, если отвечу вам, – наконец сказал он. – У меня сложилось впечатление, что она не была счастлива. В те дни в ней был какой-то надрыв. Она… Жинетта иногда смотрела на нас, как на чужих людей. Словно не понимала, что делает тут, с нами.

– Находилась в плохом настроении? – уточнил Видаль.

– Да, особенно в начале путешествия. И в тот последний вечер… все говорили, что она была весела, но это было веселье с примесью отчаяния. Словно она не хотела показать, как ей плохо. Расскажите им, Жюли.

– Мы были в салоне, – пробормотала бывшая горничная. – Мсье Буайе сидел за пианино и играл куплеты. Жинетта пела. Все было хорошо. Ей хлопали… И тут она снимает с подноса бокал, смеется и говорит будничным тоном: «За всех нас! За неудачников и бездарностей всех мастей, которые собрались в этой комнате. Бывший издатель, которому ни один порядочный человек не подаст руки, плохой художник, скверный драматург, предательница…» Она хотела продолжить, но тут Рейнольдс возмутился и спросил, что на нее нашло. А она возьми и вылей шампанское ему на голову со словами: «Все вы дрянь! И я тоже… Жалкая, бездарная дрянь!» После чего села, обхватила руками виски и стала плакать навзрыд.

– Что было дальше? – спросила Амалия.

– Мсье Невер поднялся и тактично сказал, что, наверное, уже поздно, всем пора идти спать. И вышел. За ним потянулись остальные. Рейнольдс хотел проводить Жинетту – подумал, что жена пьяна. Но она оттолкнула его, прошипев: «Не прикасайся ко мне!» Когда я ушла, в салоне остались только мсье Буайе и мсье Эттингер.

– Мы были обескуражены, – проговорил художник, кашляя. – Но…

Амалия прижала палец к губам, показывая, чтобы он сейчас не говорил, налила в стакан воды и подала ему.

– Почему Лантельм назвала Еву Ларжильер предательницей? – спросил Видаль у Жюли.

– А вы не знаете эту историю? – спросила Жюли. – В свое время Ева посоветовала ей идти в театр Режан. Отлично знала, что Жинетта не получит там ни одной хорошей роли, но все же дала ей совет не упускать свой шанс. Жинетта послушалась ее и попала в кабалу. И только с помощью Рейнольдса смогла уйти оттуда, но с тех пор уже полностью зависела от него.

– Как по-вашему, что на самом деле произошло на яхте в ту роковую ночь? – спросила Амалия.

– Несчастный случай, – упрямо повторил художник. – Только и всего.

– Я не знаю… – неуверенно протянула Жюли. – Все случилось так внезапно… И еще тот человек, которого Жинетта прятала… Может быть, они поссорились и он ее убил? Помню, немецкий следователь яхту и всю ее каюту осмотрел очень внимательно, и там точно никого не было…

– Мадемуазель Лантельм что-нибудь говорила о своем любовнике? Как его звали, где работал, хоть что-нибудь…

– Нет. – Жюли покачала головой. – Хотя я знала, что у нее кто-то есть. Она… она всегда наряжалась, прежде чем идти к нему. У нее глаза блестели, она вся преображалась… И он был вовсе не беден, подарил ей кольцо с изумрудом, которое она носила, почти не снимая. Думаю, это было не простое увлечение… Увлечений-то у нее было много, и она их особо не скрывала. Отношения с актерами она даже за романы не считала – так, нечто само собой разумеющееся… Директора театров… поклонники из числа публики… Кого только у нее не было! Только вот остывала она еще быстрее, чем увлекалась. А те отношения, о которых я говорю, тянулись и тянулись… Несколько раз Жинетта мне говорила, что все кончено. Но проходило несколько дней, и опять она убегала с горящими глазами, едва отыграв пьесу… Вы помните, какая мода была в те времена? Платья до пола, огромные шляпки и обязательно – очень пышные волосы. Тогда очень многие использовали накладки из своих или чужих волос… так вот, она как-то обмолвилась, что ее поклонник терпеть не может накладки. И, видя, как Жинетта быстро снимает их и причесывается заново, я сразу понимала: сегодня она опять идет к нему. Хотя, знаете ли, нельзя сказать, что Лантельм хранила ему верность, нет… Но уж такая она была.

– Мне говорили, что актриса была не слишком разборчива, – обронила Амалия. – Упоминали даже какого-то разносчика цветов.

– Да, – сказала Жюли, – он иногда приходил за кулисы, приносил орхидеи и гортензии. Но это было так… мимолетное… она делала вид, что вообще его не знает, когда вокруг находилось много народу.

– Вы говорили, что на яхте Женевьева была взвинчена, и ее веселье было с примесью отчаяния, – сказала Амалия. – Не могла ли она с кем-то поссориться до такой степени, что тот человек случайно, допустим, убил ее?

– Я уже все сказала вам по этому поводу, – ответила Жюли. – А что касается ссор, то повторяю: прошу прощения, но все присутствующие были приличные люди. Никто из них не мог опуститься до убийства.

– Но тем не менее Жинетта со многими успела повздорить, – напомнил Видаль. – И это были не просто ссоры. Ей не понравились пьеса, декорации, и она отвергла их, причем в довольно резкой форме, Ева злилась на нее из-за Шарля. Да и вас, Жюли, актриса тоже успела обидеть.

– Я сама была виновата, – возразила Жюли. – Случайно оговорилась, назвала ее именем, которое ей дали при рождении. А она не любила, когда ее так называли. И вообще не любила то, что напоминало ей о прошлой жизни. Помню, в Париж как-то приехал человек, который заплатил вам за расследование. Не знаю, что он там себе вообразил, но Жинетта была вовсе не рада его видеть. И сказала о нем очень злые слова: мол, наверное, парень не на шутку задет тем, что она без него не пропала.

Эттингер закашлялся, и Амалия, спохватившись, подала ему воды.

– Кто за вами ухаживает? – спросила она. – Я видела только одну служанку.

– А мне не нужно много прислуги, – отозвался художник. – Она знает меня с детства, я в ней уверен, ну и…

Амалия пристально посмотрела на него:

– Вы уверены, что вам ничего не нужно? Я могу помочь с докторами…

– Нет, – усмехнулся Эттингер, – мне уже никто не может помочь. Вы очень любезны, но это ни к чему. У меня есть деньги, я получил во время войны два или три наследства от разных погибших родственников… Дом этот я купил, и… – Больной облизнул пересохшие губы. – Все правильно, я всегда хотел умереть во Франции. Никогда не любил ни Бельгию, ни Германию… Бельгия – скучная провинциальная страна, а немцев я никогда не понимал, хоть мой отец и немец. Только во Франции мне всегда было хорошо, и я мечтал, что когда-нибудь прославлю эту страну… Но, видно, уже не суждено.

Он умолк, и некоторое время было слышно только его надсадное дыхание да беззаботный щебет птиц за окном. Пьер Видаль почувствовал, как у него сжалось сердце. Журналист никогда не считал себя сентиментальным человеком, но в то мгновение ему было остро жаль умирающего художника. Сколько еще оставалось жить Эттингеру – месяц? два? «Я не имею права думать об этом, – сказал себе Пьер. – Не имею». Он улыбнулся круглолицей смущенной Жюли, которая внушала ему симпатию, и поднялся, обронив:

– Нам пора.

Глава 6

Неожиданный гость

– Я полагаю, – заговорил Видаль, когда они с Амалией выехали на дорогу, – сегодня вы еще можете успеть к Дюперрону.

– Нет, к нему я не поеду, – коротко отозвалась Амалия. А через некоторое время баронесса предложила: – Если хотите, могу вас где-нибудь высадить. Лично я сейчас отправлюсь в монастырь.

– К Еве Ларжильер? Хотите узнать, почему она даже не упомянула о том, что Лантельм при всех обозвала ее предательницей?

– Я не исключаю, что с Евой Ларжильер у нас и впрямь будет отдельный разговор, – усмехнулась Амалия. – Кстати, вам будет еще одно задание – проверить, что за наследства получил Эттингер и от кого. Где вы предпочитаете сойти?

– Я не буду сходить. Если, конечно, вы не возражаете.

Амалия поглядела в лицо спутнику и поняла: журналист вообразил, что сейчас она станет вторично допрашивать бывшую актрису, и желает присутствовать при разговоре. Остаток пути они проделали в молчании, если не считать перепалки с другим водителем, который едва не задел их автомобиль при подъеме к монастырю.

– Оставайтесь пока здесь, – распорядилась Амалия, вылезая из машины, и отправилась искать сестру Марту, чтобы та провела ее к Еве Ларжильер.

– О, вы как раз вовремя! – сообщила молодая монашка. – Сестра Мария сегодня уезжает. Ее поезд отходит через три часа.

– Я могу с ней поговорить? – спросила Амалия.

Ева Ларжильер сидела в своей келье, на узкой, аккуратно застеленной кровати. Она молилась, перебирая четки, и даже не повернула голову, когда открылась дверь. Сбоку от кровати стоял обшарпанный коричневый чемоданчик с ее вещами.

– Сестра Мария, – тихо окликнула молодая монашка.

Ева вздохнула и подняла голову. Глаза у нее в то мгновение были как у человека, который только что находился в каком-то ином, лучшем мире.

– Я вас оставлю, – обронила сестра Марта и бесшумно удалилась.

– Вы пришли, чтобы спросить у меня еще что-нибудь? – Ева даже не удивилась при виде Амалии.

– Нет. Я пришла просить у вас помощи.

– Чем же я могу вам помочь?

– Речь идет о Леопольде Эттингере, – сказала Амалия. – Он сейчас в Париже, и… художник умирает. У него чахотка, за ним некому смотреть. Дома только его старая служанка, бельгийка, но она едва говорит по-французски и совершенно бестолкова. Я боюсь, что она не подходит для того, чтобы быть его сиделкой, но Эттингер не хочет видеть возле себя никого чужого. Поэтому я подумала о вас.

– Я не могу, – тихо сказала Ева. – Вы забываете, что я себе не принадлежу. Я должна ехать обратно в Тунис.

– Вы говорили, – жестоко напомнила Амалия, – что он хороший, порядочный человек. Также упоминали при мне, что ухаживали за больными в туберкулезном санатории. А теперь отказываете в помощи человеку, который в ней нуждается. Не по-христиански, Ева!

– Сестра Мария, – поправила бывшая актриса. Она старалась говорить спокойно, но ее щеки вспыхнули от гнева.

– Все равно. У несчастного последняя стадия чахотки, и надолго вы в Париже не задержитесь. Но вы отказываетесь. Очень нехорошо! Между прочим, я не могу себе представить, чтобы ваша настоятельница или другие люди из вашего ордена стали бы осуждать вас за то, что вы остались помочь умирающему и облегчить его последние часы.

Ева подняла голову. Ее нижняя губа дрогнула.

– Это правда, то, что вы мне говорите? – спросила она. – Вы… вы не выдумываете?

– Нет, – заявила Амалия. – Я могу отвезти вас туда, где он живет, и вы сами все увидите.

И вновь баронесса очень убедительно возвела напраслину на служанку Эттингера, только на сей раз добавила, что та не способна даже отличить одно лекарство от другого.

Ева заколебалась:

– Но если я здесь задержусь, в Тунисе будут волноваться…

– Вы можете послать телеграмму, – успокоила ее Амалия. – С объяснениями, почему задерживаетесь.

– Хорошо, – кивнула сестра Мария, поднимаясь с места. – Вы… вы меня убедили. Я стану сиделкой Леопольда. Только скажите мне…

– Да?

– Вы говорили, что я готова была поступить не по-христиански. А вы? Вы помогаете Леопольду из христианских побуждений?

Амалия, не отвечая, шагнула к двери.

– Это значит «нет»? – сказала Ева ей вслед.

Баронесса остановилась и обернулась к своей собеседнице.

– У меня только одно побуждение – найти преступника. Вряд ли вы сочтете его христианским.

– Вы не верите, что преступник уже находится там, где его не достать земному правосудию?

– Его вину еще надо доказать, – спокойно сказала Амалия. – Как и то, что гибель Женевьевы Лантельм была следствием преступления. Вам помочь с вещами?

– Нет, – покачала головой Ева, – я сама.

Во дворе Пьер Видаль тщетно пытался раскурить сигарету, но у него ничего не получалось – спички все время гасли. Но вот из ворот показалась Амалия, за которой шла Ева Ларжильер.

– Пьер, помогите сестре Марии положить вещи в багажник. Мы возвращаемся к Эттингеру.

Журналист бросил нераскуренную сигарету и подчинился, решив оставить все расспросы до другого раза. Все трое забрались в машину и поехали. Ева, оказавшаяся на заднем сиденье, всю дорогу молчала. Только когда подъехали к дому, она словно очнулась и посмотрела в окно.

– Чья это машина? – спросила она, глазами указывая на большой сверкающий автомобиль, который только что отъехал.

– Наверное, Жюли, – отозвался журналист. – Да, точно, она сидит за рулем.

– Пьер, – распорядилась Амалия, – не забудьте чемодан сестры Марии.

Все та же служанка открыла дверь и подтвердила, что графиня де Сертан только что уехала, а хозяин, кажется, задремал. Однако, когда гости вошли к нему, он лежал в постели с книгой в руках, но глаза его были устремлены куда-то далеко.

– Вы хотите спросить у меня что-то еще? – Художник узнал в одной из посетительниц баронессу. Затем он перевел взгляд на фигуру в монашеской одежде. – Кто тут с вами?

Ева шагнула вперед, тихо обронив:

– Это я…

– Мы – я и мой помощник – привезли вам сиделку, – вмешалась Амалия. – Не спорьте, потому что одной служанке слишком тяжело, ей же еще в магазин ходить и убираться в доме… Так что лишняя помощь не повредит. Идем, Пьер, не будем утомлять больного. – Она повернулась к Еве: – Вот моя карточка с адресом и номером телефона. Если что-нибудь понадобится, звоните в любое время дня и ночи.

И, не дав изумленному Эттингеру даже вставить слово, баронесса удалилась в сопровождении журналиста.

– Честное слово, я снимаю перед вами шляпу! – объявил Видаль восхищенно, когда они вышли из дома. – Вы это нарочно придумали, чтобы не дать ей уехать? – Он прищурился. – Кому вообще вы не доверяете – ей или ему?

– Уже поздно, – вместо ответа сказала Амалия. – Едем домой.

Однако от Видаля было не так-то просто отделаться.

– Вы думаете, кто-то из них может что-то знать о «номере восемнадцатом»? – допытывался он.

– Я думаю, что пока у меня очень много вопросов, – ответила Амалия, забираясь на водительское сиденье. – Но мало-помалу картина начинает проясняться.

На следующее утро она навестила Луи Дюперрона. Извинившись, что не смогла приехать вчера, вкратце пересказала ему то, что ей с журналистом удалось узнать.

– Я нанял людей для круглосуточной охраны раненого Обри, – сообщил в свою очередь Дюперрон.

Амалия вскинула глаза: вообще-то, она сама хотела предложить ему выставить дополнительную охрану, и ее порадовало, что заказчик расследования догадался об этом без подсказки с ее стороны.

– Мне бы хотелось узнать, когда он сможет говорить, – заметила Амалия.

– Непременно. – Дюперрон вздохнул. – У меня для вас плохие вести, сударыня.

– В каком смысле? – насторожилась Амалия.

– Яхта «Любимая», – пояснил Дюперрон. – Ее купил какой-то бельгиец и дал ей новое название – «Аметист». Важно, впрочем, другое, то, что во время войны судно находилось в Бельгии, которая была зоной ожесточенных военных действий.

– Мне это известно, – кивнула Амалия. – Мой сын там сражался.

– Похоже, мы вряд ли найдем яхту, – промолвил Дюперрон, морщась. – Я посулил своим людям двойную премию, если они все-таки отыщут чертов «Аметист», но все сразу же сказали, что надежды мало.

– Боюсь, без места преступления будет трудно довести наше расследование до конца. – Баронесса немного подумала. – Послушайте, а вы сами не могли бы навести справки? «Любимую» строили в Амстердаме. Что, если по той же модели была построена не одна яхта, а несколько? Потому что, на худой конец, для расследования сгодится и яхта-близнец, если на ней такое же расположение кают и у нее те же размеры.

– Я уже думал об этом, – признался Дюперрон, и Амалия поняла, что они и в самом деле на многие вещи смотрят одинаково. – Нет, яхты-близнеца нет, зато один из моих людей заполучил чертежи «Любимой». В крайнем случае, если настоящую «Любимую» мы не сможем отыскать, я распоряжусь построить для вас по ним точную копию яхты.

Амалия думала, что уже давно отвыкла удивляться чему бы то ни было, однако оказалось, что заказчику все же удалось ее изумить. «Хм, построит яхту… И Дюперрон говорит так просто, словно это самое обычное дело! – Баронесса встряхнулась. – Ну что ж, будет точно такая же яхта, мы воссоздадим место преступления с помощью свидетелей».

– Если вам все же удастся напасть на след «Любимой», – сказала она вслух, поднимаясь с места, – дайте мне знать.

Дома ее ждало сообщение от Пьера Видаля, что доктор Морнан вернулся в Париж с отдыха. И через час баронесса заехала за журналистом в редакцию.

– У вас есть досье на Морнана? – спросила она своего помощника. – Отлично.

Однако ей было достаточно бросить взгляд на фотографию доктора, и она сразу же поняла, что разговор с ним вряд ли получится легким. У этого седоволосого, аккуратно одетого мужчины было, в общем-то, непримечательное лицо, но подбородок и линия рта выдавали упрямство характера и несгибаемую волю.

– Мой человек все еще проверяет наследства, которые получили капитан Обри и Эттингер, – сказал Видаль. – Однако с Морнаном все очень просто. За его участие в деле Лантельм безутешный вдовец заплатил ему 50 тысяч франков.

– Хм, очень большие деньги, – задумчиво протянула Амалия. – Хотя, если судить по послужному списку, доктор производит впечатление человека с незапятнанной репутацией.

– И он хороший врач, – добавил Видаль. – Был врачом Рейнольдса и его семьи. Если не ошибаюсь, знал все тайны трех или четырех его последних жен.

– Вопрос только в том, пожелает ли медик этими тайнами делиться, – усмехнулась Амалия. – С мадемуазель Алис он, конечно, говорить не будет. Значит, придется снова стать баронессой Корф.

– А я снова буду стеречь машину? – улыбнулся Видаль.

– Да, думаю, будет лучше, если я пойду к нему без вас. В свое время ваши коллеги изрядно потрепали ему нервы.

Жена доктора, оказавшаяся дома, сказала, что ее муж, вообще-то, занят, но, возможно, сумеет выкроить время для такой посетительницы. Вскоре Морнан вышел в гостиную, держа двумя пальцами визитную карточку Амалии.

– Баронесса Корф? Это вас нанял некий Луи Дюперрон, чтобы расследовать смерть мадам Рейнольдс?

Амалия была вынуждена признать (про себя, конечно): беседа, выражаясь боксерским языком, началась с того, что доктор уложил ее в нокаут. Кроме того, она отметила, что доктор был первым, кто назвал Женевьеву Лантельм официальным, а не сценическим именем – мадам Рейнольдс. Все привычно звали ее мадемуазель Лантельм, иногда называя «мадам», но почти никогда – по фамилии мужа.

– Я рада, что мы сможем не тратить лишних слов, – сказала Амалия вслух. – И была бы счастлива услышать ваше свидетельство как врача, мсье Морнан.

Доктор хмуро посмотрел на посетительницу, вздохнул и сел.

– Боюсь, я вас разочарую, потому что оно не изменилось, – сказал он после паузы. – Это был несчастный случай. Никто ее не душил и не убивал, мадам просто потеряла равновесие и выпала из окна. Думаю, женщина причесывалась, потому что в ее руке была шпилька, ее волосы были распущены, а крышку от коробки шпилек так и не нашли.

– Что показало вскрытие? – спросила Амалия.

– Вскрытия не было.

– Разве следователь не приказал сделать его?

– Рейнольдс старомоден, поэтому не хотел, чтобы его жену трогали. Так он, по крайней мере, сказал. А поскольку немецкая полиция согласилась с тем, что имел место несчастный случай, необходимость во вскрытии отпала вообще.

– Скажите, доктор, – вкрадчиво спросила Амалия, – вы хорошо знали Женевьеву Лантельм?

Морнан удивленно посмотрел на нее.

– Не могу сказать, что мы были друзьями, – сказал он, подумав. – Но как врач, безусловно, я знал ее хорошо. Мадам была женой моего давнего клиента.

– То есть вы познакомились, когда актриса вышла за него замуж?

– Нет. Раньше. Рейнольдс привел ее ко мне и…

– Продолжайте, доктор, – спокойно сказала Амалия.

– Он хотел знать, может ли Женевьева иметь детей, – сухо промолвил Морнан. – Я сказал, что это вполне вероятно, тем более что женщина уже рожала.

– В каком смысле? – поразилась Амалия. – У Женевьевы Лантельм, насколько мне известно, никаких детей не было.

– Сударыня, я врач, – со скучающей гримасой ответил ее собеседник. – И то, что я вам говорю, я говорю как врач, а не как сплетник. Мадам, кстати, изменилась в лице, когда я указал ей на то, что она, по-видимому, желала скрыть, и сначала пыталась уверить меня, что я ошибся, потом заявила, что ребенок умер, а под конец залилась слезами и признала, что я прав. При ее образе жизни, думаю, нет ничего удивительного, что актриса когда-то стала матерью.

– Когда именно это могло произойти? – спросила Амалия.

– В достаточно молодом возрасте. Где-то до 1902 года, я думаю.

– Она что-нибудь еще говорила о ребенке?

– Нет. Да я и не расспрашивал, по правде говоря.

– Можно еще один вопрос? Мадам принимала наркотики?

– Да.

– Какие именно?

– Боюсь, что все, – довольно сухо ответил доктор. – Опиум, кокаин, морфий. Я много раз говорил Рейнольдсу, что это не приведет ни к чему хорошему, но он не имел на свою жену никакого влияния, та делала, что хотела. В театральной среде тогда все увлекались разной дрянью, и мало кто устоял перед соблазном, по правде говоря.

– Ее можно было назвать наркоманкой?

– Пожалуй, нет. Во всяком случае, на момент своей смерти мадам наркоманкой не являлась. За год до того у нее случился выкидыш, и она, очевидно, испугалась.

– Вы осматривали вещи актрисы после ее смерти? Среди них не было кокаина или морфия?

– Вынужден ответить на ваш вопрос отрицательно. Там было много платьев, шляпок, вееров и тому подобных мелочей, но никаких следов наркотиков.

– Когда вы прибыли на яхту, Рейнольдс вам сказал что-нибудь? Как именно он объяснил случившееся?

– Рейнольдс был очень плох, – сердито ответил доктор. – Мне пришлось всю ночь сидеть у его изголовья. Он все время повторял: «Зачем она это сделала, зачем?»

– То есть муж думал, что его супруга покончила с собой?

– Он вообще не знал, что думать. Говорил мне, что совершенно ничего не понимает. Когда его стали обвинять в ее смерти, для него это было как гром среди ясного неба. Рейнольдс понимал, что люди его не любят, но никогда не думал, что настолько ненавидят. Если вы собираетесь задать мне вопрос, что я лично о нем думаю, скажу сразу же: он не убивал. Не потому, что он мой клиент и я считаю своим долгом говорить о нем только хорошее, а просто потому, что он этого не делал.

– Вообще-то, я собиралась задать другой вопрос. Относительно суммы в 50 тысяч франков, которую он вам заплатил.

От Амалии не укрылось, что доктор слегка нахмурился.

– Плата за дружеское участие? – любезно подсказала баронесса, наблюдая за собеседником.

– Нет, – отрезал доктор. – Плата за то, что я спас ему жизнь после сердечного приступа, когда он узнал, что его жена погибла. Это во-первых. А во-вторых, за то, что мне пришлось заняться разоренной могилой его несчастной жены.

– То есть?

– Когда в ее склеп забрались воры, Рейнольдс находился за границей. Он телеграммой попросил меня, чтобы я занялся этим делом и узнал, что пропало. Оказалось, что ничего – воры попросту не смогли добраться до украшений. Мерзавцы думали, что те находятся на теле, а на самом деле драгоценности лежали в мешочке, который Рейнольдс положил в гроб. Комиссар, который вел дело, предложил, чтобы семья забрала украшения, и я оставил их у себя до возвращения Рейнольдса. Кроме того, так как воры вскрыли тройной гроб умершей, его пришлось заменить, а затем перезахоронить тело. Всем пришлось заниматься мне, и если вы полагаете, что это было необременительное поручение, то сильно заблуждаетесь. И самое неприятное, что через несколько лет, уже после смерти Рейнольдса, история повторилась. Зачем кому-то понадобилось снова тревожить покой бедной утопленницы, совершенно непонятно, ведь все газеты написали, что драгоценности отдали семье.

– Вероятно, во второй раз воры действовали наудачу, решив, что газеты могли о чем-то и умолчать, – предположила Амалия. – Насколько я помню, ни в первый, ни во второй раз полиция не нашла преступников?

– Нет. Да, по-моему, не особо и искала.

Доктор посмотрел на часы и поднялся:

– Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, сударыня? Если да, то прошу меня извинить, у меня дела.

Узнав, что именно доктор Морнан рассказал баронессе, Видаль нахмурился.

– Должен вам сказать, – заметил журналист, – что я ему не верю. Эти 50 тысяч франков скорее смахивают на взятку за то, что он закрыл глаза на убийство.

– У Рейнольдса было сорок миллионов состояния, – напомнила Амалия. – Будь он убийцей, то не отделался бы так дешево, в буквальном смысле слова. Так что на всякий случай проверьте-ка счета доктора, Пьер. Если с вашими связями не получится, подключите Дюперрона. Полагаю, мне не надо вас учить: если Рейнольдс вдруг ни с того ни с сего стал делать доктору или его жене дорогостоящие подарки, это также является свидетельством против них. Пока же мы можем сказать о враче только одно: наш мсье Морнан живет в очень хорошем районе.

– Но ведь это не преступление?

– Нет. Однако до гибели Женевьевы Лантельм доктор жил куда дальше от центра – на Брюссельской улице. Мелочи, Пьер, мелочи! Никогда не забывайте о мелочах!

– Лично я полагаю, что с его-то практикой он запросто мог заработать на квартиру получше, – не удержался Видаль.

– Ага, Пьер, вы уже становитесь скептиком и ничего не принимаете на веру! Очень хорошо. Только не забывайте, что в жизни достаточно более коротких путей, чем работа, и шантаж как раз является одним из них.

В этот день Амалия опросила еще нескольких друзей и знакомых погибшей десять лет назад актрисы, которые не сказали ей ничего существенного ни о преступлении, ни о таинственном восемнадцатом номере, который так занимал мысли Амалии. Разве что мадемуазель Вернель, исполнительница ролей второго плана, вспомнила, как вместе с Жинеттой Лантельм, незадолго до ее гибели, посетила выставку кружев. Рассказчице там понравилась какая-то необыкновенная наволочка для подушки, ее подруга, жена Рейнольдса, глядя на эту красоту, вздохнула и как бы между прочим сказала: «Знаешь, вовсе не на таких подушках снятся самые приятные сны…»

– Жинетта не любила своего мужа, – продолжала мадемуазель Вернель. – Но пошла на брак с ним, потому что понимала: Рейнольдс будет полезен для ее карьеры. Другая на ее месте оставила бы театр и жила в свое удовольствие, но Жинетта была не такая. Она мечтала стать серьезной актрисой, а не только звездой развлекательных комедий. Я видела, какие она пьесы читала, слышала, о каких ролях говорила. И вообще, в последние годы Жинетта словно выросла из своих привычных ролей. Ей хотелось чего-то более глубокого. Конечно, что-то ей бы удалось, а что-то, возможно, нет, но теперь мы этого никогда уже не узнаем.

Вернувшись домой, баронесса первым делом позвонила Еве и спросила, как там Эттингер.

– К нему сегодня в комнату залетел воробей, – сообщила Ева, – и это его развеселило. Он даже стал немного рисовать.

– Ах, вот оно что… – протянула Амалия. И тут в голову ей пришла новая мысль. – Ева, вы не дадите ему трубку? Я хочу с ним поговорить.

– Только недолго, – предупредила новоявленная сиделка. – Ему вредно напрягать связки.

– Добрый вечер, мсье Эттингер, – сказала Амалия, услышав голос художника. – Я узнала, что вы снова рисуете, и решила просить вас об одолжении – при условии, что вы сочтете возможным мне помочь…

И баронесса объяснила, что именно ей требуется.

– Я могу попробовать, – ответил Эттингер, подумав. – И вы правы, у меня хорошая зрительная память, как у всех художников.

Амалия сказала ему, что будет ждать его рисунки, но все же просит его не переутомляться. Когда она повесила трубку, в комнату заглянула Ксения.

– Мама, к тебе посетитель. Сказал, его зовут Гренье.

Амалия сразу же вспомнила отца Филиппа Гренье, свидетеля, который оставил самый подробный и добросовестный рассказ о событиях на «Любимой». Однако в гостиной ее ждал совершенно другой человек – коренастый мужчина лет сорока, который, насупившись, разглядывал окружающую обстановку. Впрочем, Амалия сразу же вспомнила, что этого человека она тоже где-то видела.

– Я Антуан Гренье, – представился гость, – брат Филиппа. Вы со своим знакомым приходили в кафе моего отца и оставили там карточку.

– Значит, по ней вы меня и отыскали? Садитесь. Вы хотите мне что-то сообщить?

– Не совсем, – ответил Антуан, насупившись еще сильнее. – Я хочу сказать, что у меня есть кое-что, но я не готов расстаться с этим за просто так. К моему отцу вы легко нашли подход, он со всяким готов говорить о моем брате хоть целыми днями, но я…

– Что именно у вас есть? – спросила Амалия.

Антуан вздохнул. Помолчал немного, а потом заговорил снова:

– Моему брату нравилась мадемуазель Лантельм, и он ходил на многие ее спектакли. А в ту ночь на яхте, когда актриса пропала… – Мужчина замялся, но в конце концов признался: – Филипп кое-что взял из ее каюты.

– Взял?

– Позаимствовал на память, – быстро поправился Антуан. – Решил, что это никому не будет нужно, а получилось, что… Словом, он зря так сделал.

– Покажите мне, что у вас есть, – попросила Амалия. – И условимся о цене.

– Тысяча франков, – выпалил Гренье, затравленным взором блуждая по витражным окнам. И снова сник.

– Я должна знать, за что плачу, – спокойно ответила Амалия.

Гренье попытался пробуравить ее взглядом, но наткнулся лишь на любезную, располагающую к себе улыбку. И отступил. Нехотя сунул руку в карман и достал оттуда какой-то небольшой предмет, завернутый в бумажку. Амалия развернула последнюю и увидела красивую серебряную удлиненную крышечку, на которой был изображен букет роз.

– Крышка от коробки шпилек, – пояснил Гренье. – Той самой, которая будто бы упала с ней в воду.

Амалия поглядела на крышку, на лицо своего собеседника и подтянула к себе сумочку. Через несколько секунд Антуан Гренье стал богаче на тысячу франков.

– Мне нужно знать, где именно он нашел эту вещицу, – твердо сказала баронесса.

– Взял со стола, который стоял под окном, – тут же последовал ответ. – Филипп видел, как художник что-то стащил, ну и… решил, что тоже имеет право.

– Что-нибудь еще? – осведомилась Амалия, видя, как жадность и еще большая жадность борются в ее собеседнике.

Гренье облизнул губы. И наконец хрипло произнес:

– У меня есть последнее письмо актрисы.

– Вы лжете, – заявила Амалия холодно. – Его похоронили вместе с ней.

– Это клочки черновика, – поправился Антуан. – Она порвала черновик и бросила в корзину для мусора, которая стояла за шкафом. Мой брат пытался восстановить письмо, но у него были не все клочки, и текст там читается плохо. Но кое-что можно понять. Филипп только мне рассказал о том, что взял из ее каюты, потому что знал: отец не одобрит его поступка. Хотя ей-то уже все равно было, я считаю.

Амалия смерила его взглядом и снова потянулась за сумочкой.

– Пять тысяч франков. – Антуан сглотнул.

– Две, – спокойно возразила баронесса. – Пять я бы дала только за все письмо.

Сошлись на трех с половиной, после чего Антуан сделался еще богаче, а к Амалии перекочевал мятый конверт, в котором лежали клочки бумаги, исписанной решительным крупным почерком.

– Почему ваш брат взял не все клочки? – спросила Амалия.

– Это было не в ту ночь, а позже. Дверь каюты погибшей актрисы оказалась открытой, и Филипп зашел туда. Ему показалось, что внутри никого нет, и тут он заметил корзину. Она стояла так, что ее почти не было видно. Брат успел достать из нее горсть клочков, которые лежали сверху, и вдруг из спальни вышел дворецкий, который упаковывал вещи хозяйки. Он спросил, что Филипп тут делает. Тот ответил, что ничего, и ушел.

– Если вы меня обманули, – сказала Амалия задумчиво, – я найду способ забрать свои деньги, учтите.

– Я вас не обманываю, что вы, сударыня! – замахал руками Антуан. – Просто я решил помочь следствию, так сказать…

Убедившись, что больше у него ничего для нее нет, баронесса позвала Дашу и велела горничной проводить гостя. Сама же села за стол и с лупой и пинцетом стала раскладывать клочки письма, пытаясь восстановить связный текст.

Ей удалось собрать верх страницы, после чего она убедилась, что письмо было вовсе не подделкой. Имя, которое значилось в обращении, совпадало с тем, которое назвал ей всезнающий Анри Невер.

Дальше, впрочем, начались сложности, потому что текст никак не желал складываться. Амалия могла прочесть только отрывки: «тысячу раз дорогой», «думаю о тебе», «впереди у нас», «ты ведь придешь», «рыцаря в до» и тому подобные, которые ровным счетом ничего ей не давали. Некоторые слова были к тому же зачеркнуты – судя по всему, текст письма давался Жинетте вовсе не легко.

Вздохнув, Амалия перевернула клочок со словами «впереди у нас», и на обороте обнаружила фрагмент «ме напротив», который в сочетании с отрывком «рыцаря в до» давал фразу «рыцаря в доме напротив». Амалия озадаченно нахмурилась.

Рыцарь в доме напротив… Что бы это могло значить? Прозвище кого-то из соседей, которые жили в доме через дорогу? Или…

Амалия обследовала остальные клочки, но, к своему великому сожалению, пришла к выводу, что те ничем больше не могут ей помочь, и спрятала конверт с уликой в ящик стола. Затем, выглянув в окно, убедилась, что ее машина по-прежнему стоит на месте.

Через полчаса баронесса уже медленно ехала вдоль улицы Кардине, внимательно оглядывая здания, стоявшие по обеим сторонам. По правде говоря, то, что она искала, нашлось очень быстро. Амалия вылезла из машины, на всякий случай поправила шляпку и отправилась к консьержке того самого обнаруженного дома.

Еще через час баронесса вернулась в особняк, на втором этаже которого находилась ее квартира. Но не стала задерживаться у своей двери, а поднялась еще на один этаж, после чего позвонила в дверь.

«Главное – успокоиться», – твердила она себе. Но успокоиться как раз и не получалось. Дверь открылась.

– Что-нибудь случилось? – спросил человек, стоявший на пороге.

– Есть разговор, – сказала Амалия.

Человек посторонился, пропуская ее внутрь, после чего затворил дверь и повернулся к своей гостье.

– Какие-то проблемы у Михаила? – осведомился он. – Или…

Но тут Амалия все-таки не удержалась и с размаху влепила ему пощечину. Вздрогнув, ее собеседник отшатнулся.

– Нет, – произнесла баронесса звенящим от негодования голосом, – разговор будет о тебе, Александр. Как ты смел скрывать от меня все?

Часть четвертая

Кто?

Глава 1

Любовник

– Занятно… – пробормотал бывший военный, бывший снайпер, кавалер ордена Почетного легиона и еще нескольких наград различных стран. Держась за щеку (по правде говоря, ему было не столько больно, сколько неприятно), он пристально смотрел на мать с высоты своего немалого роста. – Могу я узнать, за что мне это?

– Сам знаешь! – Амалия сверкнула глазами. – Ты мне лгал!

– Я не лгал.

– Ты умалчивал, а это ничем не лучше!

Александр пожал плечами и опустил руку.

– И что? Я же знал, что ты рано или поздно докопаешься до правды.

Они сжигали друг друга взглядами, и никто не хотел сдаваться первым.

– Может быть, войдешь? – предложил сын.

Все еще кипя от раздражения, Амалия прошла в гостиную – и первое, что она увидела, была корзинка с маленькой, дряхлой, кроткой собачкой, которая смотрела на нее большими печальными глазами. «Глаза как у Женевьевы», – мелькнуло в голове баронессы. Так вот почему пятнистая собачка на картине показалась ей смутно знакомой…

– Собака принадлежала ей? – спросила Амалия, оборачиваясь к сыну.

– Да, это Деде, – ответил Александр.

– Значит, именно ты его украл, – сердито сказала Амалия.

– Забрал к себе, – поправил молодой человек. – Это был мой подарок, вообще-то. Ты что-нибудь будешь? Чай, кофе?

Ничто не могло сейчас более вывести Амалию из себя, чем попытка сына держать себя так, словно ничего и не произошло. Ей стоило огромного труда не вспылить, а просто сказать:

– Нет, я ничего не буду.

Она села в кресло, сын устроился на диване и положил собачку себе на колени. Та покосилась на Амалию, закрыла глаза и задремала.

– Что тебя интересует? – спросил Александр.

– Что должно меня интересовать? – Амалия снова начала закипать. – Ты был ее любовником!

– Да, был. И что?

– Это ты прятался тогда на яхте?

– Я. Она отправилась в круиз со своим мужем, но вскоре от нее одна за другой посыпались отчаянные телеграммы о том, как ей плохо и как ей все надоело. Я не выдержал и приехал в Амстердам. Ночью она помогла мне забраться в ее каюту через окно, но я чуть не разбил локтем стекло.

Так вот откуда взялось то треснувшее стекло, про которое ходило столько толков…

– Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? – безнадежно спросила Амалия.

Прежде чем ответить, Александр хмуро поглядел на собачку.

– Я знаю только, что, если бы не сошел в Генте, а остался бы на борту и по-прежнему прятался в шкафу, ее бы никто пальцем не посмел тронуть. Никогда. Я бы не допустил ничего такого. – Молодой человек поднял глаза на мать. – Или ты думаешь, что это я мог ее убить?

– Почему я должна так думать?

– Потому что ты ведешь следствие. Я знаю, мое поведение выглядит подозрительно. Я был там, и нет никаких доказательств того, что я сошел до Эммериха.

– Александр, довольно глупостей! – перебила его Амалия. – Не будем разыгрывать сыщика и обвиняемого. Просто скажи мне, что ты не убивал ее, если это правда, и поставим точку.

– Я ее не убивал. Кстати, я ведь легко мог заставить тебя отказаться от расследования.

– Вот как?

– Да. Я же знаю, ты не хотела браться за него. Согласилась, только когда я упомянул о Михаиле. Так что, будь я убийцей, я бы просто промолчал, и никто бы никогда меня не нашел.

– Однако я тебя нашла, – проворчала баронесса. – Значит, другие тоже могли… если бы захотели.

– Кто тебе рассказал обо мне? Шофер Буазен? Он все о ней знал, вообще-то.

– Нет, шофер мне ничего не сказал. Но Анри Невер помнил, что тебя зовут Александром, – объяснила Амалия. – То же имя стояло и в ее последнем письме, но без фамилии. От одного человека я узнала, что Женевьева часто ездила на улицу Кардине. Потом другой человек принес мне клочки черновика ее последнего письма. Там были слова о рыцаре в доме напротив… я подумала, что это какая-то статуя на улице Кардине, и поехала ее искать. Там действительно есть дом, где под самой крышей видна фигура рыцаря с мечом и в доспехах.

Александр улыбнулся.

– Да, – сказал он, – когда я искал квартиру, то выбрал именно ту – как раз из-за рыцаря напротив. Он мне нравился.

– Боюсь, ты не понимаешь, каково было мне, – усмехнулась Амалия. – Я ведь вспомнила, что ты жил в этом доме. И консьержка подтвердила, что, кроме тебя, никаких Александров там не водилось. – Она подалась вперед. – Почему, почему ты не сказал мне сразу? Хотел меня испытать?

– Я подумал, что ты бы не обрадовалась, если бы узнала о нас… – протянул Александр, почесывая собачку за ухом. – Помнишь, у Михаила был роман с балериной?

– Которую он застал потом в постели со своим лучшим другом, – сухо дополнила Амалия. – Скажешь после этого, что я была не права?

– Не знаю. В том-то и сложность, что ты почти всегда права.

От Амалии не ускользнуло слово «почти», которое ставило под сомнение смысл всей фразы, но в то мгновение она предпочла не задерживаться на неприятной мысли.

– Подумать только: пока я разыскивала подруг Женевьевы, ее врагов, знакомых, всех, кто мог хоть что-то о ней рассказать, человек, который больше всех знал о ней, находился рядом со мной и ничем себя не обнаруживал!

– Разве? – вяло спросил Александр. – На самом деле мне было очень плохо, когда тебе принесли кинопленки и мне пришлось их смотреть вместе с вами. Они мне напомнили о стольких вещах…

Амалия пристально посмотрела на него.

– Ты из-за нее пошел на войну? – внезапно спросила мать.

– Не говори глупостей, – нахмурился сын. – При чем тут Жинетта?

– И поэтому ты ни на ком не женишься?

– Я не создан для семьи, – поморщился Александр. – Прости, но жена, дети, налаженный быт – от всего этого меня воротит. Это не мое.

– Александр, ты должен знать: свидетелей по делу, которое я расследую, убивают одного за другим, – сказала Амалия. – Очень тебя прошу, будь осторожен! Со своей стороны я сделаю все, чтобы не вовлекать тебя в расследование.

– Мама, – пробурчал Александр, исподлобья косясь на нее, – я не нуждаюсь в том, чтобы…

– Хорошо, ты не нуждаешься, – легко согласилась Амалия. – Но нуждаюсь я. Я не хочу терять своих детей. За предыдущие несколько лет я и так потеряла больше, чем за всю предшествующую жизнь. Я устала от потерь, понимаешь? И не хочу больше страдать. Как я сказала, так и будет: твое имя в этом деле останется известным только мне.

Александр посмотрел в лицо матери и понял: спорить бесполезно.

– Лучше расскажи мне все, что может помочь расследованию, – попросила Амалия. – Сколько дней ты пробыл на яхте?

– Сейчас… Четыре или пять. Нет, кажется, пять. Одна ночь, пока они стояли в Амстердаме, потом весь путь от Амстердама до Гента. В Генте я сошел на берег.

– Женевьева тебе что-нибудь говорила? Она кого-нибудь опасалась, ее что-то тревожило? Может быть, ты сам что-нибудь заметил?

– Три раза «нет», – Александр вздохнул. – Я тысячу раз вспоминал потом те дни. Но, понимаешь, ничего ведь не было! Никакой угрозы, никаких подозрений. Жинетта была очень оживлена и вся искрилась весельем. Придумывала всякие поводы, чтобы не пускать мужа в свою каюту, и хохотала над тем, какое у него было лицо. В ней было столько жажды жизни, столько задора…

– Может быть, она ссорилась с кем-нибудь?

– Я однажды сидел в шкафу и слышал ее разговор с Жюли. Жинетта была сердита из-за того, что муж ее обманул – подарил ей колье, в котором была фальшивая жемчужина. Она перед отъездом отнесла колье к ювелиру, что-то там подправить, и там все открылось. Она была оскорблена, ведь Рейнольдс всегда уверял ее, что дарит только настоящие украшения. Знаешь, на самом деле Жинетта была вовсе не жадная, но вот такая мелочность была ей крайне неприятна.

– Я помню это колье, – кивнула Амалия. – Когда его продавали после ее смерти, эксперты подтвердили: жемчужина действительно фальшивая. Хотя ювелирная фирма отрицала, что нечто подобное могло иметь место. Вдобавок фальшивые камни обнаружили еще в нескольких украшениях.

– На распродаже было также изумрудное кольцо, – медленно сказал Александр. – То, которое я ей подарил. И тогда объявили, что изумруд тоже не настоящий. Очень, очень странно! Причем в круиз перстень с собой не взяла, хотя обычно носила не снимая.

– Может быть, просто решила не сердить мужа?

– Не знаю. Мне Жинетта сказала, что один из бриллиантов, которые окружали изумруд, шатался, и она попросила его закрепить. Тогда я не обратил на это внимания, но когда стало известно про фальшивые камни… Если бы я ее не знал, решил бы, что Жинетта тайком заменяла настоящие камни поддельными, когда ей были нужны деньги. Только это на нее не похоже.

– Тебе, случайно, неизвестно, где кольцо с изумрудом находится теперь?

– Я его выкупил на аукционе. – Александр нахмурился. – Не хотел, чтобы оно попало в чужие руки.

– Вот как… – протянула Амалия. – А я, признаться, сначала решила, что любовник Женевьевы, разносчик цветов, обирал ее и тайком подменял камни. Кстати, почему они считали тебя разносчиком цветов?

– А как еще я мог находиться рядом и не вызывать подозрений? – пожал плечами Александр. – На того, кто приносит цветы, никто никогда не обращает внимания.

Мать пристально посмотрела на него.

– Саша, как ты думаешь, что на самом деле произошло в ту ночь?

– Не знаю. Но Жинетта не могла покончить с собой. И она не была под действием наркотиков.

– А любила сидеть на окне? Многие мне говорили, что да.

– На подоконнике закрытого окна, – уточнил Александр. – Думаю, это была привычка, которая осталась от «веселого дома». Девушек же оттуда надолго не выпускают, поэтому они все время сидят у окна и смотрят на улицу, кто к ним идет. Да, сидя так, она могла заниматься своей прической. Но она бы не стала садиться у открытого окна, да еще над водой, которую терпеть не могла.

Говоря, Александр вспоминал…

– Жинетта, слезь с подоконника!

– Ни за что!

– Жинетта, перестань!

– А что такое? – Она сделала большие глаза. – Я же ничего не делаю. Просто сижу тут и расчесываю волосы. – Она повернула голову и прищурилась. – Ой, старик напротив сейчас вывалится в окно!

– Жинетта!

– Кажется, он потерял свою вставную челюсть… Уронил ее на улицу… Ой, челюсть сейчас унесет собака!

– Жинетта…

– О! А буржуа из бельэтажа тоже подглядывает! Как вам не стыдно, сударь, у вас наверняка примерная жена и полдюжины детей…

– Ты простудишься! Слезь!

– Как мне нравится, когда ты сердишься! У тебя становятся такие глаза…

И, как была без ничего, одетая только в свои распущенные волосы, она соскакивает с подоконника и звонко хохочет, проказница, держа в одной руке расческу и задорно поглядывая на него.

– Получается, это было убийство?

Александр повернул голову и посмотрел на мать.

– Что?

– Ее убили?

– Муж ее не убивал.

– Откуда ты знаешь?

– Я был на похоронах. – Александр откинулся на спинку дивана и негромко проговорил: – Вообще-то, я тогда думал то же, что и все: его рук дело. И пришел его убить. Да, да, у меня был с собой револьвер. Я зарядил его, положил в карман, купил самый дорогой венок и отправился на улицу Константины. От шофера я знал, когда ее будут хоронить.

Сын говорил совершенно ровным, будничным тоном, но по его отсутствующему взгляду Амалия поняла, что мысленно он сейчас там.

– Мы столкнулись на лестнице. Я с ним не пересекался, но знал его в лицо. Как и он меня, кажется… Левой рукой, – Александр шевельнул ею, – я держал венок и прикрывал им правую. А правой сжимал в кармане револьвер. Рейнольдс поднял голову и вяло посмотрел на меня… По-моему, он сразу же меня узнал. Возле него был старик с яхты…

– Анри Невер, – пробормотала Амалия.

– Слуги и несколько женщин стояли поодаль. Никто не смог бы помешать мне убить его. Но я посмотрел ему в глаза и понял: Рейнольдс не убийца. Передо мной был жалкий старик, сломленный горем. Он весь поседел и трясся, нижняя губа отвисла, тяжелые веки набрякли…

«А если бы Саша его застрелил? – в смятении подумала Амалия. – Боже, какие заголовки были бы в газетах… Счастье Видаля… или другого репортера, подобного ему…»

– Я убрал руку из кармана и как можно мог спокойнее сказал ему, что мне поручено доставить венок. Я был почти уверен, что меня выставят за дверь, – добавил Александр, усмехаясь. – Но Рейнольдс пробормотал: «Да, можете идти… Она – там…» И кивнул слуге, чтобы меня проводили, а сам побрел к выходу, тяжело опираясь на трость.

– Ты видел тело… (Александр, услышав это слово, дернулся.) И ты не заметил…

– Ничего не было, – с какой-то бесконечной грустью промолвил ее сын. – Ни следов удушения на шее, ни подозрительных синяков, ничего. Она словно заснула… навсегда заснула… и это было ужаснее всего. Казалось, Жинетта вот-вот откроет глаза, взмахнет ресницами и засмеется, мол, она так нас напугала. В ней всегда было столько жизни… и вот…

Он не выдержал и разрыдался. Собачка испуганно пискнула. Амалия быстро пересела на диван и, обняв сына, стала его успокаивать.

– Я хочу, чтобы ты знала. – Александр поднял голову, и баронесса, едва увидев его беспощадный взгляд, сразу же догадалась, что он ей скажет. – Если… Когда… ты найдешь того, кто ее убил, я уничтожу этого человека, и пускай меня гильотинируют. У него не было права лишать ее жизни… да еще так…

– Ты не веришь, что ее убил муж. Но кто же тогда? С кем она ссорилась, кто против нее что-то имел? Подумай, Саша! Ты ведь наверняка многое слышал, пока прятался в шкафу…

– Да, слышал, но все какие-то пустяки, ничего не значащие мелочи, – раздраженно ответил сын. – Старик принес свою пьесу, которая ей не понравилась. Эттингер нарисовал плохие декорации, которые она отвергла. Буайе когда-то за ней ухаживал, но она дала ему от ворот поворот – правда, давным-давно. Жюли она при мне не раз довольно невежливо выгоняла из каюты, потому что та по женской привычке все время норовила поболтать о том о сем, а Жинетта хотела, чтобы нам никто не мешал. Еву она нарочно злила, делая вид, что хочет увести ее любовника, а сама при мне хохотала над ними обоими. Дворецкого она как-то поймала на мелкой краже – тот переклеил этикетку с бутылки дорогого вина на дешевую, а дорогое припрятал, чтобы продать. И что? Ты видишь где-нибудь повод для убийства? Убить ее мог только муж, но Рейнольдс невиновен, или я совсем ничего не понимаю в людях. Самоубийство исключено, в несчастный случай я не верю. Остается только политика, будь она неладна… Ты говоришь, что мне угрожает опасность. Но ведь в еще большей степени опасность угрожает тебе! Ведь именно ты пытаешься распутать этот клубок змей! Мы все время говорим о гостях и их прислуге. Почему мы уверены, что капитан и матросы – те, за кого они себя выдавали? Что, если кто-то из них выполнял чье-то задание – убить жену, чтобы таким образом замарать мужа? Потому что все остальные версии просто отпадают! Кстати, ты уже выяснила, что объединяет свидетелей, которых убили или пытались убить?

– Ничто не объединяет, кроме того, что все они были на «Любимой», – ответила Амалия.

– А еще они откуда-то получили деньги, – возразил Александр. – И Тенар, и Буайе, и Раймон Обри. На них свалились неожиданные наследства, которые позволили им жить припеваючи. Откуда?

Амалия хотела возразить, мол, слишком шаткое основание для выводов, но тут ее озарило. Положительно, кое в чем ее сын прав.

– Саша, – сказала она, – я тебе говорила, какой ты у меня умный?

И с этими словами баронесса поднялась с места.

– Ты мне не веришь? – обескураженно спросил сын.

– Почему же, верю. Ты молодец! – Амалия поглядела на часы. – Не забудь, что у нас сегодня ужин, хорошо?

Затем поцеловала сына и удалилась с загадочной улыбкой. Александр хорошо знал свою мать, и по блеску ее глаз сразу понял, что та ничего ему не расскажет, пока не сочтет нужным. Он проводил ее до двери и вернулся в комнату.

Собачка тихо посапывала во сне, в воздухе еще витал аромат духов матери, но, несмотря на это, Александр, как с ним нередко бывало по вечерам, остро ощутил прилив одиночества. Молодой человек сделал несколько шагов по комнате, потом подошел к столу и выдвинул верхний ящик. Внутри лежали коробочка с изумрудным кольцом, разные бумаги, ворох старых телеграмм и фотографическая открытка. Александр достал ее и медленно опустился в кресло. Надпись на открытке гласила: «Префект Парижа в сопровождении знаменитой актрисы м-ль Лантельм вручает награды спасателям, отличившимся во время наводнения 1910 года».

На снимке префект и Женевьева Лантельм стояли среди нескольких награжденных. Усатый чиновник с худым лицом улыбался официальной улыбкой, а одетая в роскошное платье и еще более роскошные украшения актриса непринужденно держала под руку верзилу с замкнутым лицом, в котором без труда угадывался Александр. Это была единственная фотография, на которой они были запечатлены вместе. Вода их свела, и вода же разлучила навеки…

Глава 2

Наводнение

В январский вечер 1910 года одинокий прохожий двигался от центра Парижа к своему дому, расположенному на улице Кардине. Путь его был довольно-таки извилист: по острову Ситэ и набережным он плыл на лодке, затем перебрался на деревянные мостки, наскоро сооруженные на улице примерно на полтора метра выше ее уровня. На саму улицу ступить было опасно – ее залила вода, и вода была повсюду. Французская столица переживала самое грандиозное наводнение в своей истории.

Началось все с того, что уровень Сены неожиданно стал подниматься. Газетчики забили тревогу. Любопытные горожане стекались к мосту Альма, у опоры которого стоит знаменитая статуя зуава, и заключали пари, где именно вода остановится.

– Если дойдет только до колен зуава, это пустяки, – снисходительно объясняли парижане любопытным приезжим. – Если поднимется до пояса, то уже, значит, семь метров выше обычного уровня, и дело плохо.

– Но пока вода ниже колена, – говорили разочарованные гости и свешивались с моста, чтобы лучше разглядеть фигуру воина.

Сам зуав при этом был задумчив и рассеянно смотрел куда-то вдаль, словно размышлял о том, что неплохо бы ему вскорости оказаться в каком-нибудь другом месте.

И вот однажды вечером парижане заснули в Париже, а проснулись в Венеции. Вода затопила центральные улицы, хлынула в подвалы, залила первые этажи и станции метрополитена. Остров Ситэ, остров Сен-Луи и набережные скрылись под водой. На вокзалах Орсэ и Аустерлиц застыли черные паровозы, почти ушедшие под воду – видно было только их трубы. Страшно сказать, но залило даже опоры Эйфелевой башни.

Что касается храброго зуава, то он по-прежнему стоял у моста, но вид у него был на редкость растерянный. Еще бы – ведь вода доходила ему уже до шеи, чего еще никогда не было.

Впрочем, надо отдать должное властям: они отреагировали быстро, и вскоре город заполонили матросы на лодках, которым было поручено перевозить жителей, так как из-за наводнения почти весь транспорт оказался парализован. В помощь матросам отрядили полицейских, чтобы те надзирали за общественным порядком, а также рабочих, чтобы строили мостки, и, конечно, пожарных с военными – эвакуировать пострадавших. Другие города прислали подмогу, да и добровольцев, желавших оказать содействие, оказалось вполне достаточно.

Человек, который сейчас шел по мосткам, провел на воде целый день и смертельно устал. Теперь он мечтал только об одном – оказаться дома, снять грязную одежду и принять ванну. Меж тем мостки стали ниже, а через пару улиц и вовсе кончились. Здесь, в 17-м округе, было уже далеко от реки, и вода стояла всего в нескольких сантиметрах над землей, противно хлюпая под ногами.

Мимо одинокого прохожего проехала повозка пожарных в светлых касках, запряженная парой лошадей. На повозке лежала длинная лестница, а на ней сидели мальчик, болтавший ногами, и две просто одетые женщины: старая и молодая. Когда повозка поравнялась с прохожим, он заметил, что одна из женщин, молодая, находится в инвалидном кресле.

– Мсье, – окликнул его кучер, – может быть, вас подвезти?

Мужчина мотнул головой:

– Спасибо, я почти дошел.

Через несколько шагов прохожий свернул направо и оказался на улице Фортюни, которую многие непочтительно называли улицей содержанок. В самом деле, именно здесь жили многие красивые и довольно легкомысленные дамы.

Из-за поворота показался большой блестящий автомобиль и медленно, рассекая колесами воду, подкатил к подъезду. Шофер в черной униформе – усатый мужчина средних лет – вышел и побежал отворять дверцу.

За дверцей оказалась огромная темно-синяя бархатная шляпка, украшенная множеством цветов и перьев. Кроме того, прохожий успел увидеть пальто точно в тон шляпке и кокетливые ботиночки на небольшом каблучке. В руке обладательница шляпки держала белую розу.

Шляпка шевельнулась, и из-под нее выглянуло нежное личико, обрамленное копной сочно-каштановых кудрей. Все было хорошо в этом личике, но лучше всего, пожалуй, бездонные загадочные глаза. Взгляд их обежал улицу, на мгновение задержался на прохожем возле подъезда – рыжеватом верзиле угрюмого вида, в грязной и мокрой одежде, похожем на бродягу, а затем обратился на шофера, который стоял у дверцы, почтительно улыбаясь.

Дама свободной рукой обняла шофера за шею, тот ловко подхватил ее, вынес из машины и поставил на ступеньки крыльца, чтобы хозяйка не ступала в воду. Незнакомка слегка покачнулась на каблуках, но тотчас же обрела равновесие.

Впрочем, бродяга ничего этого уже не видел, потому что свет неожиданно померк в его глазах, и верзила пошатнулся, привалился к стене дома, а затем бессильно сполз на залитый водой тротуар.

Дама в синем машинально понюхала розу и уже готовилась войти в подъезд, когда вдруг заметила, что прохожему стало дурно.

– Буазен! – позвала она.

Шофер оглянулся, уловил направление ее взгляда, подошел к прохожему и потряс его за плечо. Тот открыл глаза и сморщился.

– Э, да тебе, парень, совсем плохо… – участливо обронил Буазен. И сообщил хозяйке: – Мадемуазель, я думаю, ему нужен врач!

– Ведите его в дом, – распорядилась мадемуазель. – Не оставаться же ему на улице, в самом деле…

Швейцар придержал дверь, когда шофер помог войти бродяге, который едва стоял на ногах. И хотя швейцар служил в этом доме уже давно и успел ко всему привыкнуть, он все же проводил его и даму в синем удивленным взглядом.

– Бернардина! Где у нас нюхательная соль? – услышал бродяга и открыл глаза. Первое, что он увидел, были устремленный на него загадочный взгляд дамы в синем и ее улыбка. Незнакомка сняла шляпку, но не успела избавиться от пальто. А в руке держала открытый флакончик с нюхательной солью.

– Вам лучше, сударь? – спросила она своим мелодичным, приятным голосом.

Сударь исподлобья покосился на нее и обвел взглядом обстановку – кокетливое, ухоженное гнездышко, дышавшее тонкими духами, где по каждой мелочи, по каждой безделушке чувствовалось, что тут живет молодая красивая женщина.

– По-моему, – пробубнила горничная из-за спины хозяйки, – это какой-то нищий. Вы посмотрите, сударыня, он весь грязный.

Услышав нелюбезные слова, бродяга сделал движение, чтобы подняться, но тут у него снова закружилась голова.

– Так… – покачала головой хозяйка, глядя на него. И приказала: – Бернардина, принеси ему поесть.

– Но сударыня…

– Да, и не спорь со мной!

Возмущенно шелестя платьем, горничная вышла.

– Я не хочу есть, – мрачно сказал бродяга.

– Вы предпочитаете снова упасть без сознания, когда выйдете от нас? – с легким вызовом спросила хозяйка. Она убрала флакончик и стала расстегивать пальто.

– Просто я сегодня очень устал, – признался «бродяга», проведя ладонью по лицу. – Целый день вытаскивал людей из подвалов… там, за островом Ситэ… Хуже всего было с бедняками – они упорно отказывались покидать дома без своих скудных вещей. А вода поднималась все выше. Некоторые старики говорили, что их не надо спасать, они хотят умереть там, где жили. У одного в подвале была целая библиотека, книги волной вынесло на улицу. Он пытался собрать их, но вода испортила страницы, и старик плакал, как ребенок. – Молодой человек сморщился, как от физической боли, и замолчал.

– У вас странный акцент, – заметила хозяйка. – Вы не француз?

– Нет.

– А кто? Погодите, я угадаю. – Дама села с ним рядом и с любопытством посмотрела на него. – Поляк? Нет, я знаю, что не права. Англичанин?

– Ну… да.

– Я так и знала! – Она оживилась и с детской непосредственностью захлопала в ладоши. – Где вы живете?

– На улице Кардине, недалеко отсюда. – Он назвал номер дома. – Собственно, возвращался к себе, и вот…

Он смущенно улыбнулся. Вернулась Бернардина, неся тарелку с хлебом и ветчиной. Вид у горничной был такой, словно в доме находилась дюжина детей, и незнакомец отбирал у них последний кусок.

– Я лучше пойду, – внезапно сказал «бродяга». Чем дальше, тем острее он осознавал неуместность своего присутствия в этом доме.

Хозяйка стала уговаривать его съесть хотя бы кусочек хлеба, но молодой человек наотрез отказался. По правде говоря, ему не нравилось, что его воспринимают как какое-то развлечение, и он уже решил про себя, что не будет ничем обязан этой женщине.

– Хорошо, – объявила хозяйка, – тогда мы отвезем вас домой. Бернардина! Скажи Буазену, чтобы вывел машину и поднялся к нам.

И хотя бродяга пытался протестовать и говорить, что машина ему вовсе не нужна, хозяйка встала и снова стала застегивать пальто.

Увидев, как дама в синем и ее шофер выводят все того же недавнего оборванца на улицу и бережно усаживают в автомобиль, швейцар понял, что конец света, который на этот год обещали провидцы, уже наступил и дальше будет только хуже. Однако он все же постарался запомнить приметы оборванца – на случай, если владелец квартиры и автомобиля, а также дамы в синем Жозеф Рейнольдс вздумает спросить у него, как именно любовница в его отсутствие проводит время.

Наполняя завистью сердца прохожих, роскошный лимузин «Рено» проехал по улице Фортюни, пересек бульвар Малерба и остановился возле дома на улице Кардине, который назвал «бродяга». Шофер помог ему выбраться из машины, а дама придержала дверь, когда они входили в дом.

– Мсье Александр! – обрадовалась консьержка, завидев «бродягу». – Вам письмо из Ниццы, от госпожи баронессы!

Тут у «бродяги» сделалось такое лицо, словно ему каждый день докучали не только баронессы, но и принцессы крови, и он решительно не знал, куда от них деться. Однако все-таки взял конверт и сунул его в карман.

– Что-то вы очень бледный, мсье Александр, – пожурила его консьержка. – С вами все в порядке?

– Да, мне сейчас лучше, – ответил молодой человек, не вдаваясь в подробности. – Мадам Шарни, пошлите кого-нибудь в ресторан напротив, пусть принесут мне ужин. Хорошо?

Он двинулся к лестнице и стал медленно подниматься по ступеням, но тут возле него неведомо как оказалась дама в синем и взяла его под руку.

– Я помогу вам, – сказала она.

По правде говоря, ей стало ужасно любопытно, что это за странный незнакомец, который выглядит как оборванец, но живет в приличном доме и получает письма от каких-то баронесс. Александр мрачно посмотрел на нее, и та ответила ему открытым блестящим взглядом.

Квартира, по ее понятиям, располагалась высоковато, на четвертом этаже, и дама в синем сразу же поняла, что тут живет холостяк. На комоде и стенах не было ни одной фотографии, ни одной милой женскому сердцу вещицы, создающей уют. Зато в комнате имелось много книг, а на столе стоял телефон – не то чтобы редкость по тем временам, но, во всяком случае, принадлежность людей обеспеченных.

– О! – прощебетала дама в синем. – У вас есть телефон, надо же! У меня, кстати, тоже есть, – добавила она довольно-таки двусмысленным тоном.

Александр насупился, услышав последние слова. По правде говоря, молодой человек терпеть не мог женщин такого сорта, к которому явно принадлежала дама в синем, но тут гостья забыла свои ужимки и с истошным визгом вцепилась в его локоть.

На стопке книг сидела серая мышка с длинным хвостом и чистила усики. Услышав визг, мышь подпрыгнула на месте, быстрее молнии скользнула на пол и забилась в какую-то щелку.

– Это мышь, – укоризненно проворчал Александр, снимая со своего локтя цепкие пальчики гостьи. – Я обычно кормлю ее конфетами, когда она ко мне прибегает.

Тут у дамы в синем сделался на редкость озадаченный вид.

– Конфетами?

– Да.

– Леденцами? – пролепетала она, чтобы хоть что-то спросить. Положительно, этот англичанин все больше и больше ставил ее в тупик, хоть она и полагала, что знает мужчин как облупленных.

– Нет, – серьезно ответил Александр, – ей больше нравится шоколад.

– Но она же обгрызет ваши книжки!

– Моя мышка очень воспитанная. И никогда ничего не грызет.

Дама в синем поглядела на него пристально и решила, что имеет дело с большим хитрецом, который приваживает мышей, чтобы девушки в испуге искали у него защиты. Впрочем, нельзя сказать, чтобы эта мысль не понравилась гостье. Она любила неожиданности, а что может быть неожиданнее англичанина, который живет в Париже и кормит мышь конфетами?

– Значит, вас зовут Александр? – светским тоном спросила гостья. – А я – Женевьева Лантельм. Друзья называют меня просто Жинеттой. – И она протянула ему руку для поцелуя.

Александр жил в Париже уже некоторое время и оттого без труда вспомнил, где слышал это имя. Конечно, его новая знакомая была актрисой. Но актрис молодой человек тоже не слишком жаловал и потому, взяв руку гостьи, пожал ее.

– Ах, ну да, вы ведь англичанин, – уронила Жинетта, искренне забавляясь (французы обычно целовали женщине руку, англичане пожимали ее). Затем выпрямилась и посмотрела на него снизу вверх благосклонным взором. – Была рада с вами познакомиться, сударь.

Теперь она разыгрывала светскую даму – и в самой глубине души немножко досадовала, потому что на верзилу-бродягу, остававшегося необыкновенно серьезным, ничто не действовало.

– Я тоже, – сказал Александр таким тоном, каким говорят: «Сегодня стоит хорошая погода».

– Вы любите театр? – спросила Жинетта, отчаявшись хоть чем-то заинтересовать своего собеседника.

– Не знаю.

– Как это? – изумилась она.

– Я туда не хожу.

– А хотите сходить?

И прежде чем молодой человек успел ответить, мадемуазель взяла листок бумаги со стола и своим быстрым, размашистым почерком написала на нем несколько слов.

– Вот, это контрамарка на мой спектакль, – сказала она, подавая ему листок. И на всякий случай пояснила: – Тот же билет, только бесплатно. Вы придете?

– Приду.

Актриса скользнула взглядом по лицу высокого нескладного юноши, который не любил или не умел длинно говорить, тихо вздохнула и попросила:

– Приходите. Ближайшее представление в субботу. Я буду ждать!

Она улыбнулась ему и скрылась за дверью. Оказавшись на лестнице, остановилась, чтобы поправить перчатки. На губах ее все еще блуждала задумчивая улыбка.

– Какой странный… – произнесла вслух Жинетта, качая головой. – Ну просто очень странный! Похоже, мне везет на англичан.

И, развеселившись от этой мысли, стала спускаться по ступеням.

Глава 3

Время любить

– Секретарь! Меня просили написать мою биографию для энциклопедического словаря. Пишите: «Вышел из народа…»

– Угу. «И решил туда не возвращаться».

– Секретарь!

Зал, хоть и знал пьесу наизусть (все-таки пятьсот представлений – не шутка), лег от смеха. Даже сидевший в партере Александр улыбнулся.

В своей гримерке Жинетта Лантельм, ожидая выхода, вытащила из стола маленькую коробочку, высыпала из нее немного белого порошка на серебряную крышечку от коробки для шпилек и жадно втянула его в себя. Жюли, караулившая у дверей, даже не удивилась манипуляциям своей хозяйки.

– Сегодня я буду в ударе, – пробормотала Жинетта, сидя с закрытыми глазами.

Она поднялась и на первом же шаге едва не споткнулась в своем роскошном платье с треном.

– Жинетта! – Костюмерша бросилась к ней.

– Со мной все в порядке, – проворчала актриса, отряхивая шлейф. – Все в порядке!

В дверь постучали, и через минуту в гримерку заглянул молодой служитель.

– Мадемуазель Лантельм! Вы просили сообщить, когда явится человек с вашей контрамаркой… Так вот, сегодня он пришел.

– Все-таки пришел, – пробормотала актриса. – Целая неделя прошла! Чего, интересно, ждал? – Жинетта повернулась к служителю: – Я надеюсь, ты посадил его в ложу?

– Нет, в партер. В ложе мсье Рейнольдс, – пояснил он.

Жинетта скривилась:

– А, ну тогда… Хорошо.

– Кто такой человек с контрамаркой? – с любопытством спросила Жюли, когда дверь за служителем закрылась.

– Да так, никто, – вяло отмахнулась Жинетта.

– А как у тебя с Рейнольдсом?

– Никак. Он чуть не застукал меня с суфлером… Правда, я с ним уже порвала. Надоели ревнивцы, а когда у них еще и за душой ни гроша… А как твои дела?

– Я познакомилась с сыном графа, – гордо сообщила Жюли. – И, кажется, ему понравилась.

– Что за граф?

– Де Сертан. Это его третий сын.

– Карлик? Бедная Жюли, я тебя умоляю! Мы тебе найдем кого-нибудь получше.

В дверь снова постучали.

– Мадемуазель Лантельм, ваш выход!

– Иду-иду… – Она обернулась к Жюли. – Как я выгляжу?

– Великолепно!

…Снимая грим после спектакля, Жинетта бормотала себе под нос:

– Истукан! Упрямец!

Она сразу же поняла, что в лице Александра обрела трудного зрителя. Профессиональные актеры очень хорошо умеют управлять публикой, а молодой человек словно смотрел спектакль отдельно от толпы – хлопал, когда считал нужным, смеялся, когда ему хотелось, а некоторые места, которые Жинетта считала особенно удачными, его вообще не тронули.

– Жанно!

Служитель просунулся в дверь.

– Где тот, ну, с контрамаркой?

– Ушел.

– Как ушел? – возмутилась Жинетта. – Вот негодяй!

В дверь внесли несколько корзин с цветами, а следом за ними прошествовал высокий, крупный немолодой брюнет в золотых очках, с дорогой тростью в руках.

– Жинетта! Душа моя, ты сегодня была неподражаема!

– Жожо, не зли меня, у меня болит голова, я сама не своя…

Жюли накинула на нее шубу, и Жинетта, даже не переодевшись в обычное платье, вихрем вылетела за дверь. Там она снова споткнулась и энергично чертыхнулась, но служитель поддержал ее.

Рейнольдс обернулся к костюмерше, словно ища объяснений, но та только развела руками. Мужчина заметил на столе открытую коробочку с белым порошком и помрачнел. Спросил раздраженно:

– Она опять нюхала эту гадость?

– Мадемуазель много работает, – сказала Жюли, словно оправдываясь. – И на нее опять подали в суд. Она хотела играть в пьесе, но там сменили актеров, и Жинетта передумала. Тем более что любовные сцены оказались прописаны слишком… скабрезно.

– Почему она не обратилась ко мне? – сердито спросил Рейнольдс. – Я бы позвал своих адвокатов, и контракт составили бы так, что ее никто бы не посмел тронуть!

А Жинетта в то мгновение не думала ни о Рейнольдсе, ни об очередном суде. Кусая губы, она подгоняла Буазена, чтобы тот ехал быстрее и нагнал зрителей, которые несколько минут назад покинули театр.

– Вот он, вот он! – закричала она, увидев одиноко идущего Александра.

Буазен перестроился и поехал вдоль тротуара.

– Сударь! – сладко пропела Жинетта, высовываясь в окно. – Вы не зашли ко мне после спектакля. Вам не понравилось?

Молодой человек остановился, остановился и Буазен.

– Э… А надо было зайти? – спросил Александр нерешительно.

– Теперь уже поздно, – вздохнула Жинетта. – Ой! Я забыла шляпку!

«Значит, дело и впрямь серьезное», – подумал Буазен, пряча под усами улыбку. Ему нравился серьезный, спокойный молодой человек – во всяком случае, больше остальных ухажеров хозяйки, которых он знал.

– Возвращаемся в театр? – на всякий случай предложил он.

– Нет, – капризно сказала Жинетта. – Садись, – добавила она, обращаясь к Александру.

Сын баронессы Корф не любил фамильярности, но тут актриса открыла дверцу и протянула ему руку. Все еще сомневаясь, молодой человек сел рядом с ней на заднее сиденье, и машина покатила дальше.

– Тебе понравилось, как я играла? – спросила она, требовательно взяв его за пуговицу.

– Да.

– Тогда поцелуй меня.

С точки зрения Александра, одно было вовсе не обязательно связано с другим, но ему так и не удалось объяснить это Жинетте, потому что она притянула к себе его голову и поцеловала сама.

Они доехали до улицы Кардине, и Жинетта поднялась с ним вместе. Консьержка проводила их снисходительным взглядом. «Наконец-то он нашел себе девушку… Ну что ж, дело молодое! Интересно, где я ее раньше видела?»

Утром Жинетта сказала Александру:

– Только учти, я актриса. Не вздумай меня ревновать!

– Не буду, – с подозрительной легкостью согласился ее любовник. – Скажи, зачем ты носишь эти жуткие накладки?

Жинетта, которая перед зеркалом наводила красоту, недовольно обернулась.

– Все женщины носят накладки, чтобы волосы были пышнее.

Он поцеловал ее в плечо.

– У тебя и так прекрасные волосы.

– Дурачок, – нараспев проговорила актриса и достала круглую коробочку с помадой.

– И это тебе тоже не идет.

– Ты просто деспот, – заметила Жинетта, глядя на свое отражение. – А что за баронесса тебе письма пишет?

– Неважно.

Однако ей показалось, что юноша помрачнел. «О, какие мы скрытные! Ну и ладно. Все равно я все узнаю».

– Скоро я начну репетировать новую пьесу. Придешь посмотреть?

– А что я там буду делать?

Жинетта так удивилась, что чуть не уронила помаду – этот человек обладал несравненным даром ставить ее в тупик.

– Смотреть на меня, глупенький, – сказала она ласково. – Что ты вообще делаешь в Париже?

– Я? Ничего. Читаю книги, хожу по музеям.

– Да? – как-то неопределенно протянула Жинетта. С ее точки зрения, такое времяпрепровождение было странным.

Александр насупился:

– Мать хотела, чтобы я поступил в университет.

– А ты?

– А я не хочу.

«Правильно, – подумала Жинетта. – Не встречала ни одного выпускника университета, с которым мне хотелось бы переспать».

Вслух, впрочем, она спросила другое:

– А девушка у тебя есть?

С точки зрения Александра, задавать такой вопрос надо было до того, как они стали любовниками, а не после. Впрочем, все же признался, что у него никого нет.

– Сколько же ты живешь в Париже?

– Почти год.

– Почти год, и у тебя нет девушки? – весело ужаснулась Жинетта. – Ты какой-то феномен!

– Нет, – хмыкнул Александр. – Просто я разборчивый.

– А-а… – протянула заинтригованная Жинетта. – Скажи, ты нарочно притворился при мне тогда, что упал в обморок?

– Я не притворялся, – сухо обронил Александр.

– Нет, ты хотел привлечь мое внимание! – настаивала Жинетта. – Ведь хотел?

Вместо ответа Александр отобрал у нее коробку с помадой, а когда она возмущенно заверещала, взял салфетку и стал стирать помаду с ее губ.

– Отдай! Отпусти! Нет, ты ненормальный! Просто ненормальный!

В тот день она вернулась на улицу Фортюни рассерженная до глубины души и поклялась себе, что больше ноги ее не будет на улице Кардине.

– Ты слышала новость? – спросила у нее Жюли. Ползая на коленях вокруг Жинетты, костюмерша прилаживала платье для премьеры новой пьесы. – Рейнольдс разводится.

– Да, я знаю. Но это не значит, что он на мне женится, – со смешком ответила Жинетта. – Я у него вовсе не одна.

Рейнольдс пришел на репетицию, наговорил ей тысячу любезных слов, а она смотрела в сторону и думала, где сейчас тот, другой. Неужели опять отправился кого-то спасать? Консьержка сказала ей, что, когда началось наводнение, молодой человек сразу же пошел добровольцем и почти каждый день то вытаскивал жильцов из пострадавших домов, то помогал перевозить людей из больниц, которым угрожало затопление.

– Я был сегодня на мосту Александра Третьего, – рассказывал Рейнольдс. – Вода залила все опоры, целиком, но сам мост еще не затопила. Фантастическое зрелище! В центре города депутаты на лодках плывут на очередное заседание палаты…

– Ради бога, хватит про это глупое наводнение, – перебила его Жинетта с недовольной гримаской. – Ты же знаешь, Жожо, что меня мутит от одного вида воды!

Впрочем, колье, которое тот подарил ей, заставило ее забыть обо всем на свете, и актриса позволила Рейнольдсу остаться у себя на ночь.

«Не буду больше думать о рыжем верзиле», – решила она утром, примеряя украшение.

Если бы в эти дни Александр как-то дал о себе знать, все было бы кончено между ними. Но молодой человек упорно не показывался, и Жинетта забеспокоилась. А вдруг с ним что-нибудь случилось? Вдруг он ранен или, не дай бог, утонул?

Буазен вез ее из театра. По залитому водой тротуару ехал «всадник» на «лошади», имеющей человеческий вид и ухмыляющейся во весь рот, – когда началось наводнение, многие бедняки ухватились за него как за способ заработать и стали переносить господ на своих спинах, чтобы те не замочили ног. Со стороны это смахивало на то, как если бы взрослые вдруг решили поиграть в детскую игру. Кстати сказать, дамам везло больше – их переносили на руках, что послужило поводом для многих карикатур.

– Буазен!

– Да, мадемуазель Лантельм?

– Едем на улицу Кардине!

В нескольких шагах от дома она увидела Александра – тот брел по улице, и вид у него был такой жалкий, что у нее на глаза навернулись слезы.

– Мсье Александр, – крикнула мадам Шарни, когда он вошел в дом, – вам телеграмма!

Александр распечатал конвертик, поглядел на текст, как-то неприязненно поджал губу и сделал движение, чтобы листок порвать. Мать в очередной раз требовала, чтобы он уехал из Парижа на время наводнения! И когда все оставят его в покое?

– Мсье Александр, – со значением произнесла мадам Шарни, косясь куда-то за его спину, – к вам дама.

Он повернулся, увидел взволнованное лицо Жинетты и, казалось, ни капли не удивился.

Актрисе очень хотелось сделать вид, что она просто ехала мимо и случайно оказалась тут, но у нее вырвалось:

– Ты опять кого-то спасал?

– Помогал пожарным вытаскивать парализованных больных. Потом, на обратном, пути увидел девочку, у которой кошка вырвалась и залезла на дерево. Кошку пришлось снимать. Это было на набережной, где сейчас можно только плавать. И кошка меня здорово расцарапала. – Он показал свою руку.

Жинетта ахнула, объявила, что руку срочно надо перевязать, и утащила его наверх. «Какая хорошая девушка, – помыслила растроганная мадам Шарни. – Как она о нем заботится!»

Должно быть, перевязка раненого героя затянулась, потому что Жинетта спустилась только на следующее утро. Она уехала, потом вернулась, потом снова уехала и опять вернулась. Каждый раз актриса говорила себе, что сегодня точно расстанется с Александром, что тот должен ее понять, они слишком разные, и ничего с этим не поделаешь… К тому же она слишком дорожила своими отношениями с Рейнольдсом и понимала: если тот на ней все же женится, ей будет обеспечена поддержка во всем, что бы она ни делала. А если останется с Александром, то по-прежнему будет актрисой, которой помыкают антрепренеры и которая целиком зависит от милостей публики. Мир театра жесток… и еще у нее процесс, который она может проиграть… Если Рейнольдс ее не поддержит, ей конец… Жинетта говорила себе все это – и опять ехала на улицу Кардине.

– Зачем ты живешь так высоко? – спросила она как-то у своего любовника. – По-моему, у тебя достаточно денег, чтобы жить в бельэтаже.

Вместо ответа молодой человек подвел ее к окну и показал на доме напротив, высоко над улицей, фигуру рыцаря с мечом, которую почти не было видно с тротуара.

– Мне понравился этот рыцарь, – объяснил Александр.

Жинетта вгляделась в статую и заулыбалась. Не удержавшись, Александр погладил ее по голове, и тут с его любовницей произошла мгновенная перемена. Она сбросила с себя его руку и отскочила назад.

– Не смей меня гладить по голове! – крикнула она, топая ногой. – Никогда, слышишь?

– Что на тебя нашло? – поразился Александр.

– И не смей предлагать мне конфеты! – кричала она, не слыша его. – Ненавижу конфеты!

Жинетта опустилась на диван и разрыдалась. Александр сел рядом, обнял ее, стал успокаивать. Но, слово за слово, вытянул из нее правду о прошлом – о публичном доме, где заправляла ее мать, и первых клиентах, которые приносили ей конфеты и гладили по головке – манера, которую она с тех пор ненавидела.

– У меня есть старший брат, – сказал Александр. – Сводный. – Жинетта всхлипнула и подняла на него большие глаза, в которых стояли слезы. – Как-то раз в детстве слуги подучили его сказать мне, что я ему чужой. Просто он был законный, а я был… ну… незаконнорожденный. И знаешь, я ведь до сих пор его не простил. – Молодой человек вытер слезы с ее щек. – Ты больше не плачешь? – Она мотнула головой. – Вот и хорошо. Я не хочу, чтобы ты плакала.

На другой день в театре Жюли обратила внимание, что ее подруга как-то необычно тиха и даже не притрагивается к кокаину.

– О чем задумалась? – спросила костюмерша.

– Да так… – Жинетта вздохнула. – Знаешь, как бывает… Узнаешь мужчин, понимаешь, что чудес не бывает, думаешь, что теперь можешь рассчитывать только на какую-нибудь жабу… которую целуй не целуй – она все равно никаким царевичем не станет… а тут раз – и попадается прекрасный принц.

Она увидела лицо Жюли, рассердилась, что выдала себя, зевнула и небрежно спросила:

– Какова фраза? Это я из пьесы!

– О, – с облегчением протянула Жюли. – А я думала, ты это всерьез!

– Как, кстати, твоя жаба? – деловито спросила Жинетта. – Еще не надумала делать тебе предложение?

– Он очень хороший человек, – сказала Жюли несмело. – Но его семья… Они такие… очень придирчивые… Все говорят о своих предках, о чести, о незапятнанном имени де Сертан и прочем. А я-то кто? Всего лишь обычная костюмерша.

В дверь внесли корзину с синими гортензиями.

– Еще одна, – пожала плечами Жинетта. – Наверняка от Рейнольдса.

– Как у тебя с ним?

– Никак. Грозится меня осчастливить, если я рожу ему ребенка. А самому уже за пятьдесят.

– Так за чем же дело стало? – Жюли улыбнулась. – Позови на помощь своего суфлера… или еще кого-нибудь.

В дверь постучали, и через минуту на пороге показался высокий малый с замкнутым лицом, который нес охапку орхидей. Жинетта повернулась на стуле, увидела лицо разносчика цветов и от неожиданности выронила серебряную крышечку, которую держала в руке.

– Цветы от сына английского герцога для мадемуазель Лантельм, – сказал Александр, ничуть не смущаясь. – Тут письмо, на которое мне велено дожидаться ответа.

– Жюли, – обратилась к костюмерше Жинетта, – пойди-ка посмотри, не ушел ли еще автор пьесы. Я хочу попросить его изменить в роли пару фраз.

И, едва за подругой закрылась дверь, актриса повисла на шее у любовника.

– Что ты тут делаешь? – шепнула она между поцелуями.

– Разношу цветы, – ответил Александр. – А что у тебя белое возле носа?

Жинетта отстранилась.

– Только не начинай… – попросила она, глядя на него взглядом, который она про себя характеризовала как «томно-роковой». – Сколько же ты потратил на орхидеи?

Александру не понравилось то, как поспешно она переменила тему. Но тут вернулась Жюли, и он решил, что объяснится с Жинеттой потом.

– Ответ, – напомнил «разносчик цветов».

Актриса развернула записку, увидела слова: «Ты придешь ко мне вечером?», нацарапала «Да» и отдала ему.

– Вручите сыну герцога в собственные руки, – жеманно проговорила она. И тут же испортила все, завлекательно хихикнув, так что Жюли поглядела на нее с удивлением.

Вечером на улице Кардине они поругались. Жинетта разбила вазу и несколько тарелок, накричала Александру в лицо обидных слов и порывалась уйти, но любовник ее не отпустил. Он не выносил саморазрушения, не видел в наркотиках ничего хорошего и также понимал, что если отпустит Жинетту, та покатится по наклонной плоскости, и тогда уже ее никто не спасет.

И все-таки Александр вырвал у нее обещание, что она больше не будет принимать кокаин – вырвал, не надеясь на то, что легкомысленная актриса сдержит свое слово. И в следующий раз она действительно приехала к нему совершенно не к себе, несла вздор и глупо смеялась. Тогда Александр решил пойти другим путем. Он разузнал у шофера, кто приносит Жинетте кокаин, и пожелал разобраться с теми людьми по-своему.

…Бах! Дверь распахивается, разъяренная Жинетта вихрем влетает в комнату:

– Как ты посмел? Кто тебя просил?

Она накинулась на него и стала колотить кулачками в грудь.

– Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу! И тебя, и твою мышь, и твою конуру… Почему ты думаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью, а?

– Это что, по-твоему, жизнь?

– Как ты мог избить моих друзей?! – кричала Жинетта, не слушая его. – Я… я подобрала тебя на улице, и вот как ты меня отблагодарил! Ты вообще ничего обо мне не знаешь, ничего! Истукан! Олух!

Александр, которому надоело, что она колотит его, словно пыльный ковер, взял ее за запястья и сжал их. Жинетта попыталась вырваться и в сердцах стукнула его лбом в грудь.

– Отпусти меня! Дурак!

Актриса умудрилась вывернуть одну руку и вцепилась ему ногтями в ладонь. Александр расхохотался и упал на диван, увлекая Жинетту за собой.

– Ай! Пусти меня! Пусти, кому говорят! Ну Александр!

Ночью она сонно спросила:

– Ты уже получил приглашение к префекту?

Александр повернул голову:

– Получил. Это что, твоих рук дело? То-то я удивился…

Она торжествующе хмыкнула и отвернулась, скрывая улыбку. По правде говоря, мысль лишний раз засветиться в газетах на вручении наград тем, кто спасал людей при наводнении, подал ей Рейнольдс. И, раз уж она будет вручать награды вместе с префектом, Жинетта попросила Жожо за одного англичанина. «Ну, ты понимаешь, Жюли к нему неравнодушна…»

В ратуше собралось множество народу. Смущенные лица пожарных, матросов и простых рабочих, новенькие костюмы, которые сидят на их обладателях не слишком удачно, и среди них – он, Александр Тамарин, доброволец. Тут же – множество журналистов и фотографов. Торжественная речь, бюст Марианны кисло поглядывает на разношерстную толпу, развевается французский триколор… Помощники префекта выстраивают народ в шеренгу строго по списку.

– Мсье Таллек… А, вы здесь? Прекрасно. Мсье Тамарин… сюда!

Префект идет вдоль ряда в сопровождении хорошенькой пышноволосой мадемуазель Лантельм, увешанной жемчугами. Помощник несет коробки с дешевыми медными медальками: «За помощь при устранении последствий наводнения 1910 г.»

– Мсье Таллек… очень, очень рад!

Префект пожимает руку соседу Александра, а мадемуазель Лантельм уже достала из коробочки медаль и вешает ее на своего любовника, блестя глазами. Эта маленькая сцена, смысл которой доступен только им двоим, будоражит ее инстинкт актрисы. Она наслаждается их общей тайной, и унылый, жилистый мсье Таллек смотрит на ее улыбку, на ее жемчуга и вздыхает.

– Анри! – кричит мадемуазель Лантельм фотографу. – Снимите нас, пожалуйста… на память об этом знаменательном событии!

И вот она уже встала в ряд и взяла Александра под руку, с готовностью улыбаясь в объектив. Фото среди прочих напечатает «Пти Паризьен», а потом оно попадет на открытки, которые разойдутся по самым разным уголкам света. И одной из них будет та, которую он хранит в ящике своего стола – маленький кусочек бумаги, который запечатлел момент его счастья…

Глава 4

Продавец счастья

Однажды ночью она пришла к нему вся растерзанная, со следами кровоподтеков на лице. Александр растерялся – такой он ее никогда не видел.

– Что случилось? Кто тебя побил? Рейнольдс?

Жинетта замотала головой. Она стояла, покачиваясь на каблуках, и смотрела на него с какой-то жалостью, от которой ему становилось не по себе.

– Я пила шампа… ик… шам-пан-ское… – проговорила она нараспев.

Александр глядел на нее, не понимая. Жинетта вздохнула. «Дурра, надо было проститься по телефону, так проще…» Она опустила глаза и увидела на пальце сверкающее кольцо, которое всего несколько часов назад подарил ей Рейнольдс в знак их помолвки.

Дожала-таки! Добилась своего! И Париж будет у ее ног, да, черт побери! Потому что деньги, помноженные на талант, могут все. Ее талант и его деньги… И неважно, что эта дикая кошка, другая любовница Рейнольдса, подстерегла ее и попыталась вцепиться ей в лицо. Она проиграла, проиграла! А Жинетта наконец-то сорвала главный куш…

Актриса посмотрела в глаза Александру, и ей стало стыдно. Незаметно повернула кольцо, чтобы не так бросалось в глаза.

– Ты опять… – начал Александр.

– Прости, – твердо проговорила она, – я не могу оставаться с тобой.

И зачем-то прибавила:

– Ты слишком хороший. Прощай, мы больше никогда не увидимся.

Александр протянул руку, чтобы удержать ее, но Жинетта уже отстранилась и выскользнула в дверь. Если бы она осталась там еще на мгновение, если бы видела его лицо, то пожалела бы о своем решении. А ей не хотелось ни о чем жалеть.

– Буазен!

Шофер молча распахнул дверцу. Верный Буазен, который никогда ни о чем не спрашивал… и никогда ее не предавал.

– Домой!

Однако, оказавшись на заднем сиденье, актриса не выдержала и разрыдалась.

– Мадемуазель, – всполошился Буазен, – вам нехорошо?

– Нет, – ответила Жинетта, заставив себя улыбнуться сквозь слезы. – Нет!

Она была уверена, что теперь, именно теперь, когда сказано «больше никогда», ей будет легче забыть Александра. Прежде-то легко влюблялась и так же легко расставалась. Ей стоило только принять решение вычеркнуть кого-то из своей жизни, и тот человек сразу терял для нее всякое значение. Но в ту ночь Жинетта долго не могла заснуть, думая об Александре. Ворочалась с боку на бок, представляя, что тот делает теперь и что сделает потом.

«Что ж, – думал тем временем Александр, – когда-нибудь это должно было случиться». От своей матери он унаследовал немалую долю рассудительности и вдобавок – скептицизм, который позволял ему трезво смотреть на вещи. Но когда молодой человек заснул, ему все же приснилась Жинетта, и он пробудился с сильно бьющимся сердцем.

Наводнение закончилось, и всюду в Париже чинили тротуары, красили дома и убирали хлам, который принесла река. В те дни Александр решил, что все же попытается поступить в Сорбонну, и сообщил о своем намерении родителям. Оба одобрили его решение, и оба прислали денег. Впрочем, Александр не стал их тратить, а начал усердно заниматься в библиотеке, читая самую разнообразную литературу. Чтение всегда успокаивало его, а в то время он, как никогда, нуждался в спокойствии.

Из гордости, а может быть, и упрямства он не тревожил Жинетту и не пытался возобновить их отношения. А вот если бы звонил, слал отчаянные письма, оттолкнул бы женщину от себя окончательно; актриса, как кошка, предпочитала людей, которые делали вид, будто ее не замечают. Но Александр молчал, и она не знала, как объяснить его молчание. Единственное, в чем Жинетта была уверена, так это в том, что молодой человек ее любит, и ей казалось непостижимым, что он так легко может без нее обходиться.

Устав ломать себе голову, мадемуазель Лантельм в конце концов махнула на все рукой, оделась как можно проще, чтобы не привлекать внимания прохожих, и явилась на улицу Кардине. Мадам Шарни доброжелательно поглядела на нее поверх очков и сообщила, что Александр утром куда-то ушел.

– Простите, – томно промолвила Жинетта с очаровательной улыбкой, – я забыла ключ… Вы не откроете мне? Я хочу сделать Александру сюрприз.

Консьержка поглядела ей в лицо, сразу же поняла, что Жинетта хочет загладить какую-то вину, улыбнулась про себя и достала запасной ключ.

Оказавшись в квартире Александра, Жинетта пролистала книги, которые лежали на столе, и огляделась. Тут она услышала писк и увидела мышь, которая с любопытством смотрела на нее из угла.

– Ты пришла за своими конфетами?

В ящике стола Жинетта нашла несколько конфет и положила одну на пол. Мышь приблизилась к конфете, понюхала ее и укоризненно поглядела на гостью.

– Тебе еще надо ее развернуть? – догадалась Жинетта и сняла фантик. – Однако тебя тут избаловали!

Мышь принялась поедать свое лакомство, а Жинетта бросила фантик на стол и хотела задвинуть ящик, когда в его глубине она увидела несколько писем. Любопытство пересилило, и она вытащила из ящика всю пачку.

Большинство писем было отправлено из Петербурга, и язык их был Жинетте незнаком. Впрочем, она все же нашла одно письмо на французском и прочитала его от начала до конца.

Когда Александр вернулся домой, Жинетта удобно устроилась на его диване и, подперев рукой голову, читала роман Поля Бурже, взятый со стола. Молодой человек остановился в дверях, глядя на нее.

– Ты же сказала, что никогда не вернешься, – заметил он, наконец усмехнувшись.

– По-моему, неделя – вполне достаточно для «никогда», – озорно откликнулась Жинетта. – Кстати, твоя мышь ужасно прожорлива. Съела целых три конфеты.

– Ты бы прикрылась чем-нибудь, – проворчал Александр, потому что его подруга лежала на диване совсем без ничего.

– Слушаюсь, – сказала Жинетта и, взяв шляпу, с уморительной гримаской притворилась, что хочет выполнить его просьбу. Она прикрыла одну часть тела, потом другую, потом третью, но шляпки оказалось недостаточно, чтобы прикрыть все, и в конце концов Жинетта напялила ее на голову. Александр не выдержал и рассмеялся.

– Ты как будто и не удивился, когда увидел меня, – заметила Жинетта, глядя на него из-под длинных ресниц.

– Консьержка сказала, что ты поднялась ко мне, – объяснил Александр.

Жинетта вздохнула: проза жизни испортила весь эффект неожиданности, на который она рассчитывала.

– А баронесса Корф – твоя мать? – спросила она.

От нее не укрылось, что Александр весь напрягся.

– Ты что, читала мои бумаги?

– Я искала конфеты для мышки, – возразила Жинетта. – Ты меня обнимешь или нет? По-моему, ты совсем мне не рад.

Однако Александр очень быстро доказал ей обратное.

Она вернулась на другой день, принеся с собой ворох отпечатанных на машинке листов – текст очередной пьесы. Потом в квартире Александра появились безделушки из севрского фарфора, изящные часики, зонтик, несколько пар туфель, белье, пуховки и коробочки с пудрой. Лежа у Александра на коленях и шевеля губами, Жинетта учила текст роли. У нее был в эти мгновения необыкновенно ученый вид, который его трогал, но он то и дело норовил ее отвлечь, целуя то в нос, то в плечо, то в волосы.

– Мне нравится пьеса… – бормотала Жинетта. – Честное слово, нравится! Понимаешь, я играю актрису… «В массовке я получаю двадцать су за вечер, а если вы мне напишете фразу, хоть одну, это будет уже роль… и уже девяносто франков в месяц… и люди увидят, что у меня есть талант!» – Она зажмурилась, как кошка. – Точь-в-точь я в первые годы в «Жимназе»… И эти авторы… ох… эти авторы! Александр, ты мне совершенно не даешь сосредоточиться…

Она учила английский, чтобы однажды поехать на гастроли за границу, и Александр помогал ей. Смеясь, Жинетта рассказывала ему, как после успеха «Короля» ее и Еву Ларжильер представитель императорских театров пригласил играть в Петербурге…

– И подумать только, что, если бы я согласилась, мы могли бы встретиться гораздо раньше!

Конечно, не все было гладко. Они еще ссорились, потому что Александр терпеть не мог накладные волосы и краску на лице. Жинетта сердилась:

– Ну да, ну да… Ты хочешь, чтобы я стала совсем страшная и была только твоя!

– Ты не страшная. Ты красивая.

Говоря, он сгреб со стола накладки для волос.

– Отдай!

– Не отдам. Мне надоели дурацкие чужие пряди…

– Александр! Ты деспот! Тиран!

Она пыталась дотянуться до накладок, но он высоко поднял руку. Жинетта стояла перед ним со сверкающими глазами.

– Из какой это пьесы?

– Я сейчас тебя стукну! Честное слово, стукну!

Она схватила первое, что попалось под руку – корсет, валявшийся в куче одежды, и замахнулась им на любовника, задев его по лицу. И тут же вскрикнула, увидев, что Александр попятился:

– Ой! У тебя кровь… Какая же я идиотка!

Жинетта заметалась, стала искать, чем вытереть кровь, уронила несколько коробок, ничего не нашла и расплакалась.

– Я же тебе сказал, чтобы ты не плакала, – проворчал Александр.

Он купил ей подарок и хотел подарить его позже, ко дню рождения, но сейчас решил, что ждать ни к чему. И протянул бархатную коробочку:

– Держи…

– О, – пролепетала Жинетта, глядя на кольцо с зеленым камнем, – какая красота! Спасибо!

Она кинулась к Александру и повисла у него на шее. С тревогой заглянула ему в глаза:

– Я тебя не разоряю? Правда, не разоряю?

Александр заверил ее, что нет, и она успокоилась.

О Рейнольдсе они почти не говорили. Александр сказал, что по-прежнему будет ходить в театр, как разносчик цветов, и Жинетта согласилась, что так будет лучше всего. Она уехала на улицу Фортюни, а через несколько дней Александр услышал в трубке ее рыдающий голос.

– Александр… Мне так плохо, так плохо!

Буазен встретил его у черного входа.

– Что случилось? – спросил Александр.

Шофер вздохнул:

– У нее был выкидыш… Похоже, теперь Рейнольдс на ней не женится.

Она лежала в постели, рядом была горничная с недобрыми глазами. Завидев Александра, Жинетта вскочила и, забыв обо всем, бросилась к нему.

– Ты пришел, пришел…

И залилась слезами.

Горничная, с вызовом покосившись на них, вышла, и Александр попытался успокоить любовницу. Но все-таки не удержался от вопроса о ребенке.

– Конечно, он был твой. Жожо ведь… – сказала Жинетта. Не договорила и махнула рукой.

Актриса была уверена, что все кончено, Рейнольдс ее бросит. Но оказалось, что она плохо его знала. Со всех сторон ему твердили, что Жинетта – наркоманка, что обманывает его с каким-то подозрительным типом, о котором никому ничего толком не известно. Однако, увидев ее прелестное личико и несчастные глаза, магнат заколебался. А Жинетта почувствовала: Жожо все еще в ее власти. И приободрилась.

– Рейнольдс хочет, чтобы мы подписали брачный контракт… А я ему сказала, что не верю в брачные контракты. В конце концов, ему уже за пятьдесят, долго он не протянет… – Она потянулась, как кошка. – Он умрет, а я буду богата… и выйду за того, за кого хочу.

– Угу, – промычала в ответ Жюли, во рту которой были булавки – костюмерша поправляла подол платья актрисы.

Вскоре Жинетте пришлось перебраться с улицы Фортюни на улицу Константины, в особняк Рейнольдса. Теперь Александр находился далеко от нее, но верный Буазен, не задавая вопросов, в любое время готов был отвезти хозяйку к нему на машине. Любовники виделись реже, и им приходилось соблюдать осторожность. Однажды, когда Жинетта пришла к Александру, тот протянул ей крошечного щенка пекинеса.

– Вот… Мне показалось, у него такие же глаза, как у тебя. Думаю, вы подружитесь…

– Какой ты прозаичный! – проворчала Жинетта, но все же щенок ее пленил. Она прижала его к сердцу и объявила, что будет любить его больше всех остальных своих собак.

Но Рейнольдс был далеко не глуп, и от него мало что можно было скрыть. От его внимания не ускользнуло ни кольцо с изумрудом, которое носила Жинетта, ни щенок, которого ей подарил неизвестно кто. И в один прекрасный вечер, возвращаясь к себе домой, Александр лицом к лицу столкнулся с двумя верзилами. Третий меж тем уже заходил сзади.

– Вам нужны мои деньги? – спросил Александр и сунул руку в карман.

– Нет, – скучающим тоном ответил один из громил. – Мсье Рейнольдс просил передать тебе привет.

Трое бандитов полагали, что легко смогут справиться с одиноким прохожим, но просчитались. Дело в том, что по соседству с улицей Кардине находился квартал Эпинетт, где обитали подозрительные личности всех мастей. И, чтобы обезопасить себя от их внимания, Александр всегда носил с собой кастет.

Нырнуть, приложить кастетом в колено одного, уйти от удара сзади, извернуться, ударить кастетом в голову второго, все тем же кастетом парировать нож, который достал третий, а затем бить, бить и бить, без особого ожесточения, не раздумывая, для порядка, чтобы отбить, в буквальном смысле слова, у мелких апашей охоту даже думать, что они смогут что-то сделать с ним, Александром Тамариным, было делом нескольких минут. Он остановился только тогда, когда какая-то женщина неподалеку стала кричать и звать помощь честным людям, которых убивают чуть ли не средь бела дня.

У Александра не было никакого желания объясняться с полицией, но он, как уже говорилось выше, был крайне злопамятен. Разделавшись с наемниками, молодой человек решил, что теперь по справедливости надо поквитаться с тем, кто их послал.

Он не знал Рейнольдса в лицо, однако около театра увидел Жинетту, которой помогал вылезать из машины какой-то господин, чье лицо было плохо видно в свете фонарей. От удара Александра тот отлетел на метр и согнулся в три погибели. Жинетта завизжала…

– Александр! Ты сошел с ума? Что ты творишь?

– Это он? – спросил Александр, показывая на человека, корчившегося на тротуаре. – Рейнольдс? Он подослал ко мне трех подонков, чтобы те меня покалечили.

– Нет! – отчаянно вскрикнула Жинетта. – Это не Рейнольдс, а мой старый знакомый, суфлер из «Жимназа»… Я просто его подвезла!

Буазен, раскрыв рот, смотрел то на лежащего суфлера, который стонал от боли, то на бледное от бешенства лицо Александра.

– Иди домой… – прошептала Жинетта. – Прошу тебя! А с Жожо я разберусь сама…

Рейнольдс бушевал. Швырнул на стол салфетку. Он не желает, чтобы позорили его имя, особенно теперь, когда Жинетта будет его носить, черт побери…

Актриса успокоила его, пообещала, что забудет об Александре, что это просто увлечение, как множество других увлечений в ее жизни, и она удивлена, что Жожо воспринял все так серьезно.

В конце концов Жинетта и Рейнольдс поженились и летом уехали в круиз на яхте, которую ее муж так любил. Вернувшись, актриса сразу же приступила к репетициям.

– Страдания? Да… уже полгода я плачу в одиночестве, кричу от одиночества… Я больше не могу! Страдать – это значит войти в жизнь любимого человека, который даже не подозревает, что вы его любите… быть готовой отдать ему даже больше, чем жизнь, и увидеть, что он любит другую… Страдать – значит дышать этой любовью, сходить от нее с ума и скрывать свои мучения… быть готовой на любой бесчестный поступок, на преступление, на все что угодно! Посмотрите мне в глаза, они выжжены слезами… Если бы вы знали, что мне довелось пережить! Ах, если бы вы знали…

Она стояла на сцене и говорила в зал, застывший от изумления. Какова роль, а? Какова маленькая королева…

– Ах, вы не понимаете?! Я же говорила вам: я вовсе не героиня… Я лишь бедная женщина, которая продавала себя, чтобы выжить. Видите, тут нет никакой трагедии… Это просто… просто пустяки!

Премьера, столпотворение у дверей гримерки и внутри, всюду цветы, цветы, цветы, среди которых мыкается верзила-разносчик, на которого никто не обращает внимания.

– Прелестно!

– Очаровательно!

– Вы растете, мадемуазель!

– Играет Жинетта, и героиню тоже зовут Жинетта… Браво!

– Очень славная вещица, эта пьеса «Продавец счастья». Хоть и говорят, что счастье не продается…

– Но покупается! – рокочет Рейнольдс, блестя стеклами очков. – Ха, ха, ха!

В третьем часу ночи Жинетта возвращается домой. Берет чернильницу, идет в гардероб и выливает немного чернил на наряд от Ланвэн, недавно подаренный ей мужем. Наряд ей нравится безумно, но – есть же в жизни вещи поважнее одежды, в конце концов…

Утром:

– Ах! Мое платье! Какой ужас! Неужели ничего нельзя сделать? Я заеду сегодня к Жанне… Может быть, она сможет исправить?

А не к Жанне, так заказать новую шляпку, или зонтик, или кольцо… Мало ли предлогов у молодой женщины отлучиться из дома?

– Ты мне никогда не говорил: «Я тебя люблю».

– Ты мне тоже никогда не говорила…

– Ладно… – Вздох. – Я тебя люблю, Александр. Это там опять мышь бегает?

– Ты что… Она столько конфет съела, что ей хватит на всю неделю.

– Ты заметил, что я перестала носить накладки?

– Ну… да.

– Доволен?

Она протягивает руку и водит пальчиком по его лицу. Обыкновенные разговоры: пьеса, мышка, следующее свидание… Он берет ее руку и целует пальцы один за другим.

Александр так и не успел сказать, как ее любит.

Когда прощались на яхте, она сказала:

– Мы вернемся в августе… Ты будешь ждать?

– Конечно!

– Я пошлю тебе телеграмму, как только смогу… И письмо…

В Генте молодой человек незаметно для матросов и гостей сошел на берег, но, уходя, все же обернулся. Последнее, что запомнил, – воздушный поцелуй, который она послала ему, стоя у того самого окна.

Глава 5

Сведения инспектора

– Я навел справки о счетах доктора Морнана, – сообщил журналисту Ремийи. – Внешне все выглядит вполне логично: он много работал, много получал и много тратил. Затем я занялся наследством, которое досталось Обри. Твой капитан получил его от дяди. Тот тоже бывший моряк, оставил службу, занялся коммерцией в колониях, не то чтобы с большим размахом, но вполне достойно.

– То есть Раймон Обри чист? – нетерпеливо спросил Видаль.

По задумчивому выражению лица Ремийи он сразу же понял, что его друг сказал не все.

– Я проверил еще кое-что, – сказал архивист. – В конце 1911 года твой капитан ни с того ни с сего занялся биржевыми спекуляциями и стал покупать большое число акций. Недешевых акций, замечу. И это было до того, как он получил наследство.

– Интересно… – уронил Видаль. – Конец 1911-го – как раз тогда, когда Жозеф Рейнольдс начал судиться с газетой, обвинившей его в убийстве жены.

– А капитан дал показания в его пользу, – усмехнулся Ремийи. – Мое мнение – Обри пырнули ножом не зря. Поговори с ним, пока он еще жив… и пока до него не добрались, потому что завтра может быть поздно.

– Спасибо за совет, старина, – улыбнулся Видаль. – Но ведь к раненому никого не пускают.

Репортер дружески попрощался с архивистом и поднялся к себе в кабинет, после чего снял трубку телефона.

– Госпожа баронесса? У меня есть новости. У вас тоже? Приехать к вам? Хорошо, сейчас буду.

Однако Видалю не удалось покинуть здание редакции так быстро, как он того хотел, потому что на выходе из здания к нему подошел низкорослый брюнет с высокомерным лицом и неприязненно посмотрел на него снизу вверх. Левую руку брюнет держал немного на отлете, что наводило на мысль о недавнем ранении.

– Мсье Видаль? Пьер Видаль?

– Да, – кивнул журналист.

– Граф Никола де Сертан, – церемонно представился человечек. Но руки не протянул. – Вы имели несчастье побеспокоить мою жену, хотя я просил вас не делать этого. Вы довели ее до слез! Она вернулась сама не своя после разговора с вами, и…

– Сударь, – перебил его Видаль, – у вас неверные сведения. Я вовсе не разговаривал с вашей женой. Насколько мне известно, мадам Корф, которая ведет расследование, встретила ее в доме, куда приехала беседовать с совершенно другим свидетелем. Мадам Корф, как я понял, обменялась с мадам графиней несколькими фразами, и на том дело кончилось.

– Мне известно, что вы, журналисты, весьма изворотливый народ, – уже угрожающе заговорил человечек, – но я не позволю ни вам, ни мадам, о которой вы упомянули, нарушать покой моей семьи. Я уже говорил вам это и повторяю: оставьте мою жену в покое!

– Иначе что? – с вызовом откликнулся Видаль.

– Иначе вам придется иметь дело со мной, – сердито ответил граф.

– Жду не дождусь, – ухмыльнулся репортер. И, смерив собеседника насмешливым взглядом, куда более обидным, чем все слова, удалился.

Баронесса Корф сидела в гостиной, под самым большим витражом. На столе перед ней лежал открытый блокнот, но она даже не смотрела на него.

– У меня есть новости, – повторил Видаль и рассказал о капитане Обри и Морнане, а также о визите мужа Жюли.

– Значит, Жюли очень расстроилась после разговора с Эттингером? – усмехнулась Амалия. – Впрочем, неудивительно. Сейчас придет инспектор Бриссон, и мы кое-что обсудим.

– Инспектор Бриссон? – Видаль внимательно посмотрел на баронессу. И та пояснила:

– Поскольку мы расследуем убийство, я решила, что без инспектора нам не обойтись. В конце концов, именно ему придется арестовать убийцу, мы-то с вами не имеем таких полномочий.

– Не понимаю… – задумчиво проговорил Видаль после паузы. – Так убийца все-таки не Жозеф Рейнольдс?

– Да, я почти уверена, – отозвалась Амалия. – Помните, что я говорила в самом начале? Семнадцать человек на яхте, среди них одна жертва и один убийца. Мне следовало сразу же додуматься до этого.

– Простите? – изумился журналист.

– Шантажист… – обронила баронесса, и глаза ее сверкнули. – Конечно же, там находились не только убийца и жертва, но и шантажист. Потому что яхта – замкнутое пространство, и скрыть что-либо в таком пространстве невозможно, что бы там ни утверждали господа писатели. Некто понял, кто убил Женевьеву Лантельм, и стал шантажировать убийцу. Когда началось расследование, вы не держали язык за зубами, и убийца вскоре о нем узнал, а узнав, запаниковал. Потому что между ним и разоблачением оставался только один человек, который мог в любой момент выдать его. Но убийца не знал, кто именно является шантажистом. Он только предполагал, что это некто, разбогатевший за его счет. Потому-то и погибли Тенар и Буайе, а также произошло покушение на капитана Обри. Именно эти трое получили неожиданные наследства, которые со стороны могли показаться крайне подозрительными. Дорогой Видаль, я долго над этим размышляла, но случайная фраза одного человека все поставила на свои места. Убийца – не Рейнольдс, а кто-то из оставшихся в живых.

– Не может быть! – медленно проговорил Видаль. Его глаза были прикованы к лицу Амалии. – Так что же, шантажист – тот самый восемнадцатый? Или он все-таки убийца?

– Почему вы решили, что «номер восемнадцать» – шантажист? – спросила Амалия с ясной улыбкой.

– Потому что, если вы правы и тот человек отсиживался в шкафу, то… Он все видел!

– А если видел, почему не остановил убийцу?

– Может быть, он вовсе не любил Жинетту. Или банально струсил. Или сообразил, какие выгоды ему может принести его невмешательство.

– Интересная мысль, – согласилась Амалия. – Но я предлагаю пока оставить в покое «номер восемнадцать» и послушать, что нам скажет инспектор Бриссон.

Баронесса поднялась навстречу инспектору, который со смущенной улыбкой в тот момент вошел в комнату, неся в руке небольшую коричневую папку.

– Добрый день, инспектор!

– Я буду откровенен, – заговорил Бриссон, переводя взгляд с хозяйки дома на журналиста. – У вас и вашего друга Папийона есть друзья в министерстве, которые нажали на кого надо. Мне велено слушаться вас и не перечить, потому что вы можете помочь мне раскрыть дела, которыми я занимаюсь, в частности, убийство Тенара и Буайе, а также покушение на Раймона Обри. – Полицейский пожал плечами. – Хотя я не знаю, какое отношение это имеет к тому, что вы по телефону попросили меня привезти кое-какие бумаги.

– Не так быстро, инспектор, – попросила Амалия. – Во-первых, присядьте. Во-вторых, вы все-таки привезли материалы? Прекрасно. Итак, возвращаемся в 1911 год. Незадолго до Рождества в склеп актрисы Лантельм, недавно утонувшей, вломились воры. Напомните-ка, что им было нужно…

– Они искали драгоценности, похороненные вместе с умершей, – пробурчал Бриссон. – Это всем известно. В папке, которая у меня с собой, материалы дела, точнее, то, что удалось разузнать в те дни. Мои коллеги охотились тогда на банду, которая грабила банки и скрывалась на автомобиле, поэтому…

– Поэтому они никого не нашли? Я имею в виду воров, которые пытались обокрасть умершую. Сам Бертильон[17] обещал заняться отпечатками пальцев преступников…

Бриссон сердито засопел.

– Он был тогда главой дактилоскопического отдела, – буркнул инспектор. – И проделал большую работу. Но в конце концов все оказалось впустую. Мои коллеги не успели допросить воров, потому что их нашли уже мертвыми. Кто-то их убил.

– Минуточку, минуточку! – вмешался Видаль. – Почему это не попало в газеты? Все сочли, что полиция просто не справилась, а вы говорите…

– В деле есть их фотографии, – продолжал Бриссон, обращаясь к Амалии. – Один был могильщик на том же кладбище, второй – его брат, а третий – их приятель. Двое забрались в склеп, третий стоял на шухере… простите, на страже. Дело было не только в отпечатках. Мы допросили свидетелей и поняли, что могильщик все время бродил возле склепа и присматривался. Если бы дошло до суда, троица, конечно, не отвертелась бы. Их отпечатки обнаружили на склянке с эфиром, которую они прихватили с собой, и на орудиях взлома. Аптекарь, чье имя значилось на этикетке, вспомнил, как брат могильщика покупал у него эфир. Из допроса родственников стало ясно, что идея ограбления принадлежала тому же брату могильщика, Реми Таллеку. Обыкновенная история – жадность, и больше ничего.

– Допустим. А почему тогда их убили?

– Не совсем понятно. Но убили их просто зверски, с большим ожесточением. Я бы не исключал какого-то личного мотива, никак не связанного с ограблением. Но убийц найти так и не удалось.

– Что ж, перейдем к ограблению 1916 года, – сказала Амалия. – Что за ним стояло? Никаких драгоценностей в склепе уже не было. Или я не права?

– Странная история. – Бриссон поморщился. – Военное время, народ ожесточился… Кстати, мой коллега, расследовавший тот случай, также опоздал допросить виновных. Их нашли уже окоченевшими, потому что они выпили сильный яд.

– И кто же это был? – поинтересовался Видаль. – Тоже могильщики?

– Нет, представьте себе. Двое приятелей из Аржантея. Обыкновенные, молодые, вроде бы вполне положительные граждане. Что на них нашло, совершенно непонятно.

– И что, не было даже никаких гипотез? – спросил Видаль.

Бриссон вздохнул.

– Ладно… Мой коллега, который занимался тем делом, сказал, что обоих должны были вскоре призвать в армию. Возможно, они искали драгоценности, чтобы заплатить доктору… ну, вы понимаете, чтобы он признал их негодными к службе.

– Но ведь никаких ценностей там уже не было! – отрезал Видаль. – Об этом писали все газеты!

– Инспектор, а кто их отравил? – вкрадчиво спросила Амалия.

– Мой коллега даже не пытался сделать вид, будто поверил, что молодые люди отравились сами, лишь бы не идти на войну, – усмехнулся Бриссон. – И тем не менее он написал в заключении, что самоубийство вполне возможно. Тем более что оно действительно возможно. По крайней мере, в теории.

– Они что-нибудь взяли из склепа? – спросила Амалия.

– Нет. Я же говорю вам, там уже ничего не было. Драгоценности после первой попытки ограбления были отданы семье и в конце концов достались родным актрисы, которые в прошлом году их продали. Причем список проданного не совпадает с тем, что, по нашим данным, Рейнольдс распорядился похоронить с телом жены. – Бриссон с любопытством посмотрел на Амалию. – Можно спросить? А почему вы всем этим интересуетесь?

– Так, пытаюсь уяснить для себя разные детали. – Амалия поднялась с места. – Надеюсь, мсье Бриссон, вы не упустите Раймона Обри в мое отсутствие.

– В ваше отсутствие?

– Да, мы с мсье Видалем должны прокатиться в Эммерих. Это займет несколько дней. Если Обри уже будет в состоянии говорить, спросите его, за что именно Рейнольдс заплатил ему деньги. Если капитан будет отпираться, скажите ему, что бросите его без охраны. Ручаюсь, раненый сразу же вспомнит много чего интересного.

Когда Бриссон и Видаль удалились, Амалия сняла с полки описание городов Франции и стала читать статью об Аржантее. За этим занятием ее и застал Александр.

– Можно? – спросил сын. – Надо поговорить.

Однако тут он увидел на столе фото одного из воров и изменился в лице.

– Кто это? – спросил молодой человек. И, когда мать объяснила, страдальчески проговорил: – Боже мой…

– В чем дело? – встревожилась Амалия.

Александр ответил не сразу.

– Я видел этого человека… Он стоял рядом со мной на вручении наград спасателям. И, когда Жинетта подошла к нам, уставился на ее украшения. Просто глазами их ел! Значит, он и есть грабитель? Его все-таки поймали?

– Его убили, как и всех остальных, – ответила Амалия. – Ты сказал, что хотел о чем-то со мной поговорить?

– Да, о Мише. Брат… – Александр замялся. – Учти, я обещал ему, что ты не будешь сердиться! Он уходит из семьи.

Амалия откинулась на спинку кресла. Вот, значит, как…

– Это из-за кузена Лизы? – сухо спросила она.

– Нет, вовсе нет. Мише все равно, что там было у его жены и с кем. Просто… просто он приехал из России не один, а… с той самой балериной. Он увез ее с собой.

– И теперь просит у меня благословения на развод? – Амалия не могла удержаться от улыбки. – Хватит, Саша. Скажи Михаилу, что он может жить с кем хочет. Для меня главное, чтобы ему было хорошо.

Александр кивнул. И после небольшой паузы спросил:

– А… а ты уже поняла, кто убил Жинетту?

– Нет, – сказала Амалия. – Если ты хочешь мне помочь…

– Конечно!

– У тебя ведь сохранилось то кольцо с изумрудом, которое ты ей дарил? Видаль когда-то дал мне список ювелиров, чьи украшения она носила… – И Амалия объяснила сыну, что именно от него требуется.

– Думаешь, это может быть важно? – спросил Александр.

– Я все больше и больше убеждаюсь, – рассеянно ответила баронесса, – что в этом деле все связано. Да, именно так.

Глава 6

Высокое окно

Когда впоследствии Пьер Видаль думал о той поездке в Эммерих, он прежде всего вспоминал угрюмые лица людей, ценники со множеством нулей и общее ощущение обманчивого внешнего порядка при полном внутреннем разладе. Была германская империя, наводившая трепет чуть не на полмира, и вот уже нет ни империи, ни императора; была война, упорная и кровопролитная, которая обернулась поражением… Победителям покорились, но их ненавидели, и на всякого, кто говорил по-французски, в Германии смотрели с неприкрытой злобой.

В те дни Видаль предпочитал больше слушать и дожидаться объяснений своей спутницы, которая отлично говорила по-немецки. У нее был список людей, так или иначе связанных с делом Лантельм, – следователя, его помощника, фотографа, доктора и даже рыбака, который нашел тело актрисы. Амалия предполагала опросить всех их, но в конце концов ей пришлось довольствоваться беседой со следователем Шварцем и доктором Гротом. Фотограф и помощник следователя погибли на войне, как и молодой рыбак. Более того, оказалось, что полицейский архив Эммериха, включая папку с материалами по гибели Лантельм, сгорел во время войны. Для Амалии, которая очень рассчитывала на фотографии, сделанные во время следствия, это был нешуточный удар. Теперь оставалось только уповать на профессиональную память людей, которые занимались делом Лантельм и могли рассказать о том, что обнаружили.

Следователю Шварцу было на вид около пятидесяти лет. Умное, но уставшее лицо, светлые седоватые волосы, тонкие губы упрямо сжаты… Видаль почти не сомневался, что его будет нелегко разговорить, но баронесса Корф и тут оказалась на высоте. Она похвалила Бетховена, Вагнера и Гёте, как бы между прочим упомянула о своих немецких корнях и выразила надежду, что будущее Германии будет куда лучше ее настоящего. Шварц окинул ее взглядом и снизошел-таки до сдержанной улыбки.

– Что именно вас интересует в деле Лантельм? – спросил он.

– Все, – честно ответила Амалия.

– Боюсь, я мало чем смогу вам помочь, – признался ее собеседник. – Мне ведь так и не дали довести расследование до конца. На меня было оказано очень сильное давление.

– Но вы все же пришли к каким-то выводам?

– Да, – ответил Шварц спокойно. – Это не несчастный случай. А что до самоубийства… Знаете, люди не бросаются в окно со шпилькой в руке.

– Значит, шпилька действительно была? – вырвалось у Амалии. – По правде говоря, я полагала, что ее вложили в руку жертвы.

– Мне пришло в голову то же самое, и я обсудил такую возможность с доктором. Но тот был категоричен: женщина конвульсивно стиснула пальцы, упав в воду. Нам стоило большого труда разжать их, так что и я в конце концов исключил возможность того, что кто-то мог вложить шпильку в руку актрисы уже после смерти.

– Шпилька находилась в правой руке? – уточила Амалия.

– Да.

Амалия вытащила из волос шпильку и сжала ее в кулаке.

– Вот так?

Следователь внимательно посмотрел на ее руку.

– Нет, – внезапно сказал Шварц. И, разжав пальцы Амалии, переложил шпильку остриями вверх. – Она была зажата в руке жертвы вот так.

– Любопытно… Когда шпильку вытаскивают из прически, ее обычно держат остриями вниз, – медленно проговорила Амалия. – А что с каютой жертвы? Вы ведь ее осматривали? Может быть, заметили что-нибудь?

– Боюсь, я вас разочарую, – усмехнулся следователь. – Там позаботились как следует все прибрать. Даже мусорная корзина в ее каюте стояла пустая, хотя рядом в складке ковра я нашел обрывок какого-то письма. Одним словом, уничтожили все следы, если таковые имелись.

– У дворецкого Андре Фонтане имелись запасные ключи от всех кают, – сказала Амалия. – Вы говорили с ним об этом?

И тут в глазах следователя впервые мелькнуло нечто вроде искорки уважения. Он наклонил голову.

– Да. Запасной ключ от каюты Лантельм находился среди остальных ключей. Но не там, где должен был лежать.

– Объяснитесь, – попросила Амалия.

– Андре Фонтане, сколько я могу судить, был аккуратным человеком. Ключи от кают были разложены в алфавитном порядке фамилий, и первым должен был идти ключ Ролана Буайе. Так вот, ключ Лантельм оказался не на своем месте, а впереди ключа Буайе.

– То есть его кто-то брал, а затем вернул на место, не заметив, что нарушил порядок, – подытожила Амалия. – А у дворецкого не было никаких соображений по поводу того, кто это мог сделать?

– Любой из присутствующих, я полагаю. Приблизительно 20 июля дворецкий отдал Эттингеру запасной ключ от его каюты. Тогда все ключи лежали на местах. Потом Фонтане ключи не проверял, потому что в том не было нужды. Иными словами, между 20 и 24 июля кто-то брал ключ и затем вернул его. Я уже готовил бумагу об изъятии вещественного доказательства, уже договаривался о том, чтобы как можно скорее снять с ключа отпечатки пальцев, но… – Шварц развел руками и грустно улыбнулся.

Доктор Грот подтвердил слова следователя по поводу шпильки и добавил, что на теле жертвы не наблюдалось следов удушения или иных насильственных действий. Впрочем, если женщина не умела плавать, достаточно было вытолкнуть ее в окно, и жертва бы захлебнулась сама, оказавшись в бурной реке.

Когда вечером Амалия и Видаль вернулись в отель, их ждала телеграмма.

– Что-нибудь важное? – спросил журналист, видя, как просияло лицо его спутницы.

– Луи Дюперрон все-таки отыскал яхту. – Амалия подала ему телеграмму. – Он нашел «Аметист», как теперь называется «Любимая». Правда, в довольно скверном состоянии, это все же лучше, чем ничего. Возвращаемся в Париж!

В Париже Амалию ждал инспектор Бриссон.

– Инспектор, я вижу, что вы пришли не с пустыми руками! – воскликнула, едва увидев его, Амалия. – Капитан Обри рассказал вам что-то важное?

– Он во всем признался, – объявил инспектор, по-мальчишески ухмыляясь. – Рейнольдс заплатил ему, чтобы Обри дал показания в его пользу. По словам раненого, на суде капитан хотел честно заявить, что не знает подробностей отношений хозяина с мадемуазель Лантельм. Но Рейнольдс настоял на том, чтобы Обри сказал, будто они были дружной, любящей парой и прочее в том же духе. Рейнольдс был уверен, что слова человека в форме будут иметь больший вес, чем показания остальных, и не просчитался.

– Обри как-нибудь объяснил свою фразу, которую бросил покинувшему пост матросу: «Впрочем, может быть, это и хорошо, что тебя там не было»? – спросила Амалия.

– По его словам, в первое мгновение он совершенно не поверил в несчастный случай. Но когда тело нашли – с распущенными волосами и со шпилькой в руке, – заколебался. В конце концов решил, что дело темное, и, если Рейнольдс и убил жену, самого Обри это не касается.

На следующий день Амалия, Дюперрон и Бриссон ждали Видаля, чтобы отправиться на яхту. Тот опоздал на сорок минут и в оправдание пояснил, что его задержала какая-то ненормальная, которая пыталась вытянуть из него деньги.

– Пошли слухи, что я готовлю большую статью о Лантельм. Вот дама и явилась ко мне с заявлением, будто знает, где находится дочь Жинетты. Представляете?

– Неужели? – вскинула брови Амалия, вспомнив, что не рассказала своему помощнику о том, что, по ее мнению, не относилось к делу, – о словах доктора Морнана, мол, у актрисы когда-то был ребенок.

– И что же вам сказала та дама? – спросил Дюперрон.

– Жинетта в юности сбежала из дома, родила ребенка и отдала его в приют, поскольку не хотела, чтобы дочь повторила ее судьбу.

– А когда это было?

Видаль уловил в голосе Дюперрона напряжение и с удивлением оглянулся на него.

– Она не называла дату. Послушайте, я думаю, все это глупости.

– Дама хотя бы назвала свое имя? – настаивал Дюперрон. – Где ее можно найти?

– Я не спросил. Полно вам, сударь! Я таких сенсаций могу напридумывать десяток, даже не выходя из редакции.

– Но слова незнакомки вполне могут оказаться правдой, – вмешалась Амалия. И объяснила, почему так думает.

– О! – Видаль пожал плечами. – Конечно, если бы я знал… Но ведь Жинетта сама сказала, что ее ребенок умер. Получается, это все равно ложь.

– Возможно, – отозвалась Амалия. – Ладно, давайте займемся делом.

И в сопровождении мужчин она поднялась на борт яхты.

– Осторожнее! – предупредил Дюперрон, шедший сзади. – Дерево прогнило, доски на палубе не очень прочные.

Амалия глубоко вздохнула и двинулась к корме.

– Расположение кают осталось прежним?

– Да, но в каютах нет мебели. И вообще ничего нет.

– А замки в дверях?

– Остались, по-моему. А что?

Не отвечая, Амалия зашла на корму и двинулась вдоль палубы по направлению к носу. Баронесса открывала каждую дверь и бросала внутрь внимательный взгляд.

Вот каюта дворецкого – просто закуток. Каюта Евы и Шарля – большая, просторная, разделена на две части, как и раньше.

Под ногами скрипят доски, где-то недалеко на воде квакают лягушки… Каюта Анри Невера, затем Эттингера. Салон. Каюта Буайе. Маленькая каюта Жюли. Каюта Рейнольдса, просто огромная. И наконец…

– Фотографируйте, Жак! Что вы стоите! – зашипел Дюперрон на сопровождавшего его фотографа.

Дверь открывается с негромким скрипом. Три ступеньки на входе, старик Гренье был совершенно прав. Окно – то самое окно, из которого упала актриса. Сбоку дверь в ее спальню…

Амалия осмотрела помещение, вернулась к входной двери и достала папку с фотографиями Буайе и рисунками, которые по ее просьбе сделал умирающий художник (она сказала Эттингеру, что хочет знать, как выглядели внутреннее убранство каюты Лантельм, пеньюар, в котором нашли Жинетту, а также дверной замок).

– Да, замок тот самый, – пробормотала баронесса, вглядываясь в рисунок Эттингера. – Мсье Дюперрон, мне нужны два ключа от этого замка…

Дюперрон, который про себя дивился, почему Амалия до сих пор даже не подошла к окну, сообщил, что ключи потерялись, но пообещал, что мастера непременно изготовят новые.

– И не только ключи, – продолжала Амалия. – Необходимы стол, стул, шкаф, кушетка, ковер… Здесь все надо восстановить как было! Стол можно не абсолютно похожий, но чтобы его поверхность находилась на той же высоте. Шкаф примерно тех же размеров, точность деталей не обязательна. На столе должны быть пузырьки с духами, коробочки с пудрой, расчески, накладки… Все, как на этом рисунке! Доски на палубе и в каюте желательно как следует укрепить, а при необходимости – заменить. Кроме того, мне понадобятся два дублера. Пьер!

– Да?

– Напомните мне, у кого Женевьева Лантельм одевалась.

– У нее не было определенного кутюрье. Она носила наряды Пакэн, Ланвэн… В последний год жизни ей очень нравилась Мадлен Вионне. Лантельм даже хотела дать ей денег, чтобы та могла открыть свое дело.

– В сущности, не так уж важно, – отмахнулась Амалия. – Еще нужно вот что: найти людей, которые шили актрисе наряды… или оставшиеся выкройки платьев, или сами платья – что угодно. Я должна точно знать ее комплекцию в момент смерти. Затем мы подберем дублершу с учетом всех размеров… Да, и с учетом также длины волос! То же самое – для Рейнольдса: одежда и прочее, подбираем дублера… Чуть не забыла: обязательное условие – дублерша Лантельм должна уметь плавать, причем хорошо. Мсье Дюперрон!

– Да, сударыня?

– Эта яхта – самый главный свидетель. Берегите ее, как зеницу ока. Советую вам выставить возле нее охрану, чтобы кому-нибудь не пришло в голову… к примеру, поджечь судно.

– Можно спросить? – подал голос Бриссон. – Зачем вам понадобился я?

– Я буду проводить следственный эксперимент, – серьезно ответила Амалия. – По всем правилам. И чтобы не допускать ошибок, вы мне очень нужны, дорогой инспектор!

…Кипит работа. Яхта «Любимая» воскресает из небытия.

– Шкаф сюда! Нет, левее… Столик не годится – он высоковат, нужен пониже. Стул… Прекрасно, почти такой же.

– Сударыня! – подбегает к баронессе Видаль. – Я взял в дублеры актеров со студии. Вы не против?

– Нет, конечно, Пьер. И еще мне нужна пластинка с записью шума ливня.

Амалия кивает изумленному Видалю и забирается в шкаф. К журналисту подходит Луи Дюперрон, озирается.

– Где госпожа баронесса?

– В шкафу, – честно отвечает журналист.

– Я все проверяю, сударь. Да, в таком шкафу вполне можно спрятаться. – Амалия вылезает из шкафа, поудобнее вешает сумочку на руку и улыбается. – Мсье Дюперрон!

– Да?

– В каюты Рейнольдса, Жюли и Буайе, а также в салон поставьте какую-нибудь мебель. Кровати, шкафы – что не жалко. Это не так уж важно, но для чистоты эксперимента хорошо бы сделать.

– Я распоряжусь.

Дюперрон бледен и немного нервничает. Отдаст ли «Любимая» тайну, которую так ревниво оберегала десять лет? Но почему-то он верит в баронессу Корф, в ее упорство, в ее целеустремленность. Та знает, что делает, – Дюперрон видит это по ее лицу.

Видаль привел дублеров, которым обещали очень хорошо заплатить. Актеры делают вид, что им все происходящее не в новинку, но на самом деле им жутко любопытно, что же тут творится.

– Мадемуазель Рене, верно? Вот пеньюар, прошу вас переодеться, и приступим, – бросает баронесса.

Бриссон, Видаль и Дюперрон садятся кто куда: Дюперрон – на кушетку, остальные – на стулья напротив окна. Дублер Рейнольдса прислоняется к шкафу.

– Сначала проверим версию о несчастном случае. Вы уже знаете, что вам надо делать? Начинайте!

Мадемуазель Рене улыбается, забирается на стул, с него перелезает на стол и пытается сесть на окно спиной к воде. Голова не помещается, и ей приходится высунуться с плечами наружу.

– Но в ту ночь яхту сильно качало, – напоминает до того молчавший Видаль. – А сейчас мы стоим на якоре, и вода спокойная.

– Мадемуазель Рене! Расскажите нам ваши ощущения.

– Сидеть довольно удобно, – докладывает дублерша. – Но если две руки заняты… и если яхту тряхнет очень сильно… можно упасть в воду. Или если вдруг потерять сознание…

– Попробуйте заняться прической в таком положении, – советует Амалия настолько медовым голосом, что Бриссон настораживается, а Дюперрон резко распрямляется.

Мадемуазель Рене пытается повиноваться, но ей неудобно. Голова вне каюты, а руки внутри, окно недостаточно широко, чтобы запросто вытаскивать из волос шпильки – для этого приходится двигать локтями, а для локтей-то как раз маловато места…

– Сударыня, – не удерживается Дюперрон, глядя на баронессу, – вы гений!

– Итак, версия доктора Морнана отпадает, – резюмирует Амалия. – Слезайте, мадемуазель Рене. Попробуем вариант с убийцей, проникающим через окно. Упростим задачу, чтобы мсье Жерар, исполняющий роль Рейнольдса, не ползал по планширу. Для начала попросим его отсюда вылезти наружу.

Увы, у мсье Жерара ничего не получается. Для его комплекции окно и вовсе узко – бедняга попросту застревает в проеме, как мышь в мышеловке. Приходится Бриссону прийти на помощь дублеру и втащить его обратно в каюту.

– Теперь проверяем версию с выбрасыванием в окно… Мсье Жерар, мадемуазель Рене, прошу вас!

– Я должна отбиваться? – уточняет дублерша актрисы.

– Вы должны вести себя, как человек, которого хотят бросить в воду и который не умеет плавать, – отвечает Амалия.

И мадемуазель Рене, вереща, принимается сопротивляться. Она толкает стол, хватается за раму, делает вид, что хочет вцепиться второму дублеру в физиономию… Тот пытается вытолкнуть ее в окно, но девушка отчаянно упирается, а проем недостаточно широк, чтобы в него можно было просто взять и выбросить человека.

– Пробуем вариант с трупом, который выбрасывают в окно, – командует Амалия. – Скажем, Рейнольдс напал на актрису, та схватила шпильку, пыталась ткнуть ею ему в лицо, и тут он убил жену. От тела надо избавляться… Начинайте!

Но вариант тоже не проходит. Распущенные волосы дублерши цепляются за мебель, за раму окна, свисающие руки и ноги «трупа» опрокидывают все на столике под окном… Пудра падает на ковер, устилая его белым облаком, флаконы скатываются на пол.

– Довольно, – говорит наконец Амалия, и мсье Жерар осторожно ставит на пол тотчас ожившую мадемуазель Рене. – Допустим, волосы жертвы зацепились за раму, и Рейнольдсу хватило ума их снять. Но духи, пролитые на ковер, и особенно рассыпанная пудра оставили бы такие пятна, с которыми он не справился бы.

Мужчины начинают переглядываться.

– Как же мадемуазель Лантельм оказалась за бортом? – вырывается у Дюперрона.

Амалия подзывает к себе дублершу актрисы и что-то шепчет ей на ухо.

– Мсье Видаль, мсье Дюперрон, идите в салон. Сейчас вы сыграете роли Буайе и Эттингера и будете разговаривать… о чем угодно, хоть о погоде. Мсье Бриссон, вы остаетесь. А я включу пластинку с шумом дождя и вернусь. Потом вы все расскажете, что именно слышали.

Оказавшись в салоне, мужчины недоуменно переглянулись.

– Не понимаю, зачем ей это надо, – не вытерпел Видаль.

– А я, мне кажется, понимаю, – возразил Дюперрон. – Баронесса говорила вам, кого конкретно подозревает?

– Нет. Сказала только, что убийца жив. И что кто-то его шантажирует.

Они беседовали несколько минут под шум дождя из граммофона. Наконец в дверь заглянула Амалия.

– Вы что-нибудь слышали?

– Нет.

– Оставайтесь здесь.

Баронесса вышла, и через минуту мужчины услышали слабый крик.

Дюперрон взвился с места и быстрее молнии промчался в каюту Женевьевы Лантельм. Видаль бросился за ним. В каюте они увидели улыбающуюся мадемуазель Рене, мокрую с головы до ног, которой подавал полотенце мсье Жерар. Бриссон с озадаченным видом сидел в углу.

– Что? Что тут случилось? – напустился на него Дюперрон. – Что вы видели?

– Она, – инспектор показал на мадемуазель Рене, – взяла шпильку, залезла на стол, распахнула окно и свесилась в него. Тут госпожа баронесса схватила ее за щиколотки и сильно дернула. Мадемуазель Рене потеряла равновесие и с криком вылетела в окно. Госпожа баронесса любезно спросила у нее, не ушиблась ли она, и получила ответ, что нет. Тогда госпожа баронесса пошла к вам…

В дверь вошла улыбающаяся Амалия.

– Да, – сказала она, – это было убийство, хладнокровное и обдуманное. И вы, мсье Видаль, равно как и вы, мсье Дюперрон, не слышали крика дублерши жертвы. Потому что убийство произошло за четыре каюты от вас. И вдобавок вам мешали звуки дождя.

Амалия подобрала с пола туфлю мадемуазель Рене и оглядела стол.

– В нашем случае туфелька, упавшая с ноги, толкнула два флакона и опрокинула их. В тот раз опрокинулся один флакон.

– Но мы ведь слышали крик… – возразил ошеломленный Видаль. – После того, как вы заходили к нам…

– Да, – кивнула баронесса, – но кричала я – на палубе с другой стороны, ближе к салону. Это был очень умный ход убийцы, чтобы обеспечить себе алиби, но в конечном итоге он его выдал.

– А запертая изнутри дверь? – спросил Дюперрон.

Амалия вздохнула и вытащила два ключа. Один она вставила – не до конца – изнутри в замочную скважину, после чего вышла и заперла дверь снаружи.

– Так я и думал, – объявил Бриссон. – По правде говоря, фокус проходит не со всеми замками, но с этими – да.

Баронесса открыла дверь и улыбнулась.

– Я хочу знать имя, – проговорил Дюперрон, выставив подбородок. – Имя, сударыня!

– Оно у вас будет, – спокойно сказала Амалия. – Как только я получу неопровержимые доказательства. А для начала мне надо кое с кем побеседовать.

Глава 7

Шантажист

– Я хочу пойти с вами, – заявил Дюперрон упрямо.

– Послушайте, – вздохнула Амалия, – я иду к доктору с Пьером и инспектором Бриссоном. Нас и так будет трое против одного, это уже много, а если пойдете еще и вы…

– У меня вопрос, – проговорил собеседник, волнуясь. – Доктор Морнан знает, кто убил Матильду?

– Боюсь, что нет. В любом случае беседа с ним не будет иметь принципиального значения. Я лишь хочу уточнить у доктора одну деталь.

– Хорошо, – согласился Дюперрон после паузы. – Будь по-вашему. Я буду ждать вас в машине. Но если вам понадобится моя помощь…

– У нас есть инспектор, – улыбнулась Амалия. – Как представитель закона, он может задавать любые вопросы. Волей-неволей доктору придется отвечать.

Двое мужчин и одна хрупкая женщина вошли в дом и поднялись по лестнице на второй этаж. Бриссон позвонил в дверь.

– Что-то никто не открывает, – заметил он через минуту и позвонил снова.

– Мне кажется, – медленно проговорила Амалия, – дверь открыта.

Бриссон посерьезнел, отодвинул Амалию в сторону и толкнул створку. Та и в самом деле была не заперта. Но хуже всего было не это, а то, что полицейский разглядел в коридоре, в нескольких шагах от входа.

– Черт побери! – вырвалось у инспектора.

На полу у стены, в луже крови лежала немолодая женщина.

– Жена доктора, – мрачно обронила Амалия, узнав ее, и достала револьвер. – Пьер, оставайтесь здесь.

– За кого вы меня принимаете? – возмутился репортер.

Баронесса не стала его слушать. В сопровождении инспектора, который тоже достал оружие, она переступила через порог.

– Доктор Морнан!

Тот полулежал в кресле, сжимая рукой шею, из которой хлестала кровь. Шкафы в комнате были распахнуты, ящики стола выдвинуты. Сначала Амалия решила, что доктор мертв, но неожиданно глаза его открылись, и взгляд, полный муки, задержался на лице баронессы.

– Видаль, срочно бегите за врачом! По-моему, этажом выше живет один… Инспектор! Мы опоздали, звоните вашим, зовите их сюда!

Журналист выскочил из комнаты, едва не споткнувшись о порог. Бриссон заметался.

– Телефон… телефон…

– В гостиной, вон там, – показала Амалия.

Когда инспектор вышел, она подбежала к Морнану.

– Доктор, вы меня слышите? Кто это был?

– Н-не знаю, – с усилием проговорил Морнан. – Мы с женой вернулись из театра…

– Этот человек был здесь? Рылся в ящиках? – догадалась Амалия.

– Д-да.

Амалия огляделась, увидела бинт и стала разрывать его, чтобы перевязать раненого.

– Артерия… – прохрипел Морнан. – Бросьте, бесполезно.

Амалия пристально посмотрела на него.

– Доктор, это очень важно… Вы взяли письмо? После того как воры в первый раз залезли в склеп Лантельм, вы забрали только драгоценности или также взяли письмо?

Морнан слабо застонал, корчась на кресле.

– Да или нет, доктор? Вспомните, умоляю вас, от этого может зависеть человеческая жизнь!

– В моей спальне… – прохрипел доктор. – Налево… верхняя полка… Я хранил его в пакете. Я…

Он не успел договорить. Глаза мужчины закрылись. Но тут хлопнула дверь, и в квартиру вбежал Видаль в сопровождении врача.

– Ранение чем-то острым, вроде скальпеля, повреждена артерия, – проговорил врач, осмотрев рану. – Я постараюсь остановить кровь. Отойдите, сударыня, и вы тоже…

Вошел Бриссон и объявил, что его коллеги уже в пути. Амалия сказала, что ей нехорошо, и попросила позволения отлучиться в ванную. Однако вместо ванной она завернула в спальню Морнана и на верхней полке за медицинскими справочниками нашла завернутый в несколько слоев бумаги пакет.

Перебравшись затем в ванную, баронесса закрыла дверь, включила воду и сорвала бумагу. Под ней обнаружился запечатанный конверт, покрытый какими-то разводами, а в конверте лежало письмо, написанное уже знакомым Амалии размашистым почерком.

Баронесса села на край ванны и под аккомпанемент льющейся воды прочитала письмо от начала до конца, рассчитывая, что найдет в тексте прямое указание на убийцу. Но там его не оказалось. Зато теперь она была уверена, что письмо наконец попадет к тому человеку, которому было адресовано.

Амалия снова завернула конверт в обрывки бумаги и спрятала пакет в сумку. В дверь негромко постучал журналист.

– Сударыня… С вами все в порядке?

– Да, – откликнулась Амалия, – я сейчас.

Когда она снова вошла в гостиную, Бриссон спросил:

– Доктор успел вам что-нибудь сказать?

– Это было внезапное нападение, – объяснила Амалия. – Доктор и его жена вернулись из театра, и…

– Убийца Лантельм заставил их замолчать? – быстро спросил репортер.

– Убийца искал предсмертное письмо Лантельм, – сказала Амалия. – Он думал, что в нем имеется указание на него. И я почти уверена, что знаю, кто подал убийце такую мысль. Инспектор!

– Да?

– Я попрошу вас присмотреть за мсье Дюперроном. Всем известно, что он заказчик расследования, а так как убийца чувствует, что его вот-вот разоблачат, то может пойти на любое безрассудство.

– А вы, сударыня? Что будете делать вы?

– А мы с мсье Видалем отправимся поговорить с одним занятным господином. Заодно мсье Видаль проследит за мной.

– Так не пойдет, – насупился Бриссон. – Я должен знать, куда вы едете.

– Что ж, – кивнула Амалия, – не вижу причин скрывать. Я собираюсь навестить мсье Анри Невера, знаменитого когда-то драматурга.

Впрочем, когда баронесса и журналист поднялись на пятый этаж дома по улице Рише, оказалось, что Невера нет дома. Когда Амалия постучала еще раз, из-за двери донеслось мяуканье.

– Вот и прекрасно, – объявила несравненная баронесса, доставая связку каких-то железок, подозрительно напоминающих отмычки.

– Но мы же не собираемся… – начал Видаль и замолк.

– Не знаю, как насчет вас, – твердо ответила Амалия, – но я точно собираюсь.

После чего в несколько секунд осуществила преступное деяние, которое во всех цивилизованных странах квалифицируется как «проникновение в частное жилище со взломом».

– Нас арестуют, – предостерегающе шепнул законопослушный репортер, когда они вошли.

– А Бриссон на что? – последовала реплика его спутницы, и Видаль сдался.

Кот поглядел на незваных гостей своими загадочными синими глазами, поколебался и подошел к Амалии. Та спрятала отмычки, наклонилась и погладила его.

– А теперь, – объявила баронесса, – будем искать.

– Что именно? – растерялся журналист.

– Деньги, мой друг. Точнее – большие деньги… либо их следы.

Видаль уже давно понял, что с этой женщиной спорить бесполезно, и счел за лучшее покориться. Он занялся шкафом с книгами, а Амалия – столом.

– Гм… – обронила баронесса приблизительно через час. – Очень, очень предусмотрительно. Ни единой зацепки! А у вас?

– Я нашел только закладку, – признался репортер, протягивая небольшой клочок бумаги. – Она лежала в книге, и я подумал, что может вас заинтересовать.

– Что ж, – хмыкнула Амалия, всмотревшись в узенький листок, – одна эта закладка с лихвой окупает все наши поиски. – Баронесса прислушалась. – Кто-то идет? Сделайте одолжение, Пьер, спрячьтесь в другой комнате, а я потушу свет. Шантажисты – ужасно нервные люди, и неизвестно, что может взбрести мсье Неверу в голову.

Видаль вышел, а Амалия погасила свет и села в кресло. Кот мяукнул и забрался к ней на колени. Входная дверь отворилась.

– Маркиз! Вот я и дома…

Вошедший человек включил свет, увидел безмятежно улыбающуюся Амалию с котом на коленях – и вздрогнул.

– Добрый вечер, мсье Невер, – ласково произнесла баронесса. – Не ждали?

Старик вздохнул.

– Сударыня, я бесконечно польщен вашим визитом, но… Должен признаться, я не помню, чтобы давал вам ключ от моей квартиры.

– Вы очень забавный негодяй, сударь, – заговорила Амалия задумчиво, почесывая шейку кота, – но все же негодяй. Не знаю, что меня удерживает от того, чтобы выдать вас тому, кого вы шантажировали. А может быть, стоит все-таки намекнуть вашей жертве?

Однако Анри Невер выдержал удар с достоинством.

– Сударыня, я не знаю, что заставило вас считать…

– Кот, милейший мсье Невер, – перебила его Амалия. – Вас выдал кот. Потому что животные этой породы, – она поглядела в синие глаза Маркиза, – стоят очень больших денег. Будь вы тем, за кого себя выдаете – бедным старым драматургом и далее по тексту, – вы бы не смогли позволить себе такого восхитительного домашнего питомца. Уж не говорю о ставках по тысяче франков на скачках в Шантийи. – Баронесса помахала в воздухе листком, который Видаль нашел в книге. Невер, не отвечая, ел ее взглядом. – Если вы еще не в курсе, теперь к расследованию подключилась полиция, и только от меня зависит, узнает ли инспектор Бриссон о вашей неприглядной роли во всей этой истории. Буду кратка: вы расскажете мне правду, и я оставлю вас в покое. Если нет – пеняйте на себя.

– Вот, значит, как… – усмехнулся Невер. Старик пододвинул стул и сел напротив Амалии. – Вы хотите услышать от меня имя убийцы?

Судя по тону, теперь драматург был настроен исключительно по-деловому и решил отбросить всякие увертки.

– Я его уже знаю, – мотнула головой его собеседница. – Нет, меня интересует все остальное.

– Неужели? Так кто же убил Женевьеву Лантельм?

Амалия взяла со стола ручку, перевернула билет тотализатора, свидетельствовавший о баснословной ставке, и нацарапала на обороте одно-единственное имя, после чего передала листок Неверу.

– О… – уважительно протянул старик, прочитав написанное. – Браво! А я-то был уверен, что никто никогда… – Он улыбнулся.

– Не сомневаюсь, – ответила Амалия. – Как вы поняли, кто был убийцей? Что-то видели или просто догадались?

Невер усмехнулся:

– Я не мог заснуть в ту ночь. Ева рыдала за стеной… скулила, как брошенная собачонка. Это было ужасно. Я пытался накрыться одеялом, чтобы ничего не слышать, но стало слишком жарко. Тогда я поднялся открыть окно – и в блеске молнии увидел… Жинетту, которая плыла по реке, как Офелия, раскинув руки. Я остолбенел. Не знал, что делать. И через минуту услышал крик. Я сообразил, что происходит нечто странное. Потом раздались шаги на палубе, Буайе постучал мне в дверь… Мы собрались в салоне. Мне хотелось спать, я зевал и одновременно пытался понять, что же творится. Все походило на какую-то нелепую драму… А лично мне больше по душе комедии. Однако я очень быстро разобрался в происходящем. Да там, по правде говоря, все было очень просто. Никто не мог убить Жинетту, кроме одного-единственного человека.

– Почему вы никому не сказали, кто убил Лантельм? – требовательно спросила Амалия.

Лицо Невера потемнело.

– Актриса сказала, что я плохой писатель, – холодно проговорил старик. – Что мои пьесы убогие и скучные. Запомните, сударыня: вы можете оскорбить жену, дочь, мать любого человека – и не исключено, что тот вас простит, и вы даже останетесь с ним друзьями. Но никогда, никогда не говорите писателю, что он плохо пишет. Потому что такие вещи не забывают и не прощают.

– Вас, наверное, забавляло, что вы знаете тайну, которой не ведает больше никто? Не считая убийцы, конечно, – уронила Амалия. – А потом вы увидели возможность сделать на этой тайне деньги.

Невер кивнул:

– Я устал от нищеты. Если вам любопытно, было ли мне совестно, отвечу сразу же: ни капли. Судьбе было угодно, чтобы я разбогател благодаря Жинетте, которая меня презирала, и ее убийце, который думал, что останется безнаказанным. А я никогда не иду против судьбы. Рассказать вам, как все было?

Старик оживился, и по блеску его глаз Амалия видела, что он до сих пор воспринимает ту давнюю трагическую историю как хорошую шутку.

– Я позвонил убийце и заговорил с ним голосом Жинетты. У нее был такой томный голос, с придыханием… а я когда-то выступал на сцене и считался неплохим актером. Ах, если бы вы слышали, что творилось на том конце провода! Это было поразительно, я бы никогда не мог придумать ничего подобного, даже если бы захотел. Вдоволь помучив убийцу, я потребовал денег. Бог мой, чего я только не наслушался в тот момент… И только угроза рассказать всем правду заставила убийцу пойти на попятный.

– И много вы денег от него получили? – спросила Амалия.

– Чуть больше миллиона. Правда, по частям, – небрежно ответил Невер. – Под Парижем у меня прекрасный замок, записанный на мою родственницу. Знаете, оказывается, довольно забавно играть бедняка, когда сам богат и не ведаешь счета деньгам. Честное слово, это была самая любопытная роль в моей жизни.

– Вы не уехали с улицы Рише, чтобы убийца вас не вычислил?

– И потому тоже. Но я же вам говорю: я наслаждался своей ролью. Время от времени убийца пытался найти шантажиста. Он ведь далеко не глуп… и понимал, что только тот, кто находился тогда на яхте, может знать о том, что там произошло на самом деле. И бедняга метался, терзался подозрениями: тот? этот? Но он был у меня на крючке, да… и я не собирался отпускать его… После войны убийца, правда, взбрыкнул и заявил, что у него нет больше денег. Вранье, конечно. А мне как раз в то время попалась на глаза некая девица из приюта. Одно лицо с Жинеттой, только без родинки на щеке. И я…

– Из какого приюта? – быстро спросила Амалия.

– Сен-Луи, по-моему. И я…

– Как ее зовут?

– Мадлен. А фамилия Матье, кажется. До чего же вы внимательны к мелочам, сударыня… Хотите меня проверить? Но я ничего противозаконного не делал. Просто велел ей одеться, как Жинетта, и пару раз прогуляться перед домом убийцы. Видели бы вы его лицо, когда он выскочил наружу… И с тех пор платил мне исправно. Ненавидел меня, но платил.

– Письмо, – напомнила Амалия. – Вы ведь сказали убийце, что в своем последнем письме Лантельм упомянула его имя?

Невер потупился.

– Ох… Был такой разговор, да. Во время войны убийца был весь на нервах и как-то тоже отказался платить, сказав, что никаких доказательств все равно нет. А я возьми и напомни ему о письме… Я никак не предполагал, что убийца наймет людей, чтобы переворошить могилу.

– А потом Луи Дюперрон решил начать расследование, – произнесла Амалия. – И убийца запаниковал, что шантажист его выдаст. Тогда он стал убивать всех, кто казался ему подозрительным, всех, кто внезапно разбогател. Матроса Тенара, Ролана Буайе, Раймона Обри… Хотя последний отделался ранением. Убийца пытался следить и за нами. По крайней мере дважды мой помощник Пьер Видаль почуял что-то неладное. А потом убийца каким-то образом узнал, что последнее письмо Лантельм находится у доктора Морнана, и явился за ним. И зарезал доктора и его жену.

– Я не знал, – мрачно обронил Анри Невер. – Клянусь вам, не знал о докторе. Я…

Амалия сняла с колен Маркиза и поднялась.

– Знаете, Невер, ваше счастье, что вы старик. Иначе бы я обошлась с вами совсем по-другому. Кстати, где вы будете завтра вечером? Надеюсь, не в вашем замке?

– Э… – в некотором смущении начал Невер. – Я, право, не понимаю…

– Завтра в семь я приглашаю вас к Луи Дюперрону, вот его адрес. – Баронесса положила на стол карточку. – Я ставлю точку в этом деле, и вы мне нужны. Так не забудьте: ровно в семь. Отказ и оправдания не принимаются. Даже если в вас ударит молния, вы должны прибыть в назначенное место, иначе я не ручаюсь за последствия.

– Понимаю, – промолвил Невер с поклоном. – Пятый акт, концовка должна быть самым сильным местом пьесы. Не волнуйтесь, сударыня, я приду.

– Только жизнь – не театр, мсье Невер, – заметила Амалия после паузы.

– Позвольте с вами не согласиться. Жизнь – худшая форма театра, – важно возразил Невер. – В пьесе я бы никогда не позволил такой героине, как Жинетта, умереть столь нелепо. Она бы играла на сцене, во время войны позировала бы для фотографий в форме сестры милосердия, как другие актрисы. Потом спокойно овдовела бы или развелась. Я соединил бы ее счастливым браком с каким-нибудь jeune premier’ом[18], с кем-нибудь вроде Шарля Мориса, и они бы стали прекрасной парой. Не зря он так ей нравился, в конце концов.

– Не буду вас разубеждать, – заметила Амалия. – Идемте, мсье Видаль!

Глава 8

Разоблачение

– Не понимаю, чего ради нас всех здесь собрали, – пробурчал Шарль Морис.

Актер произнес эти слова, глядя мимо Евы, которая сидела возле Леопольда Эттингера, держа его за руку. На щеках художника цвел нездоровый румянец, он дышал тяжело, с усилием.

– Думаю, все будет как в романе, – насмешливо заметил граф де Сертан, стоявший около своей жены. – Нам откроют страшную тайну, кто на самом деле убил актрису, которая просто выпала из окна.

– Она не выпала из окна, – вмешался Пьер Видаль. – Это доказано.

– Ах, вот как! – оживился Анри Невер. – До меня донеслись слухи, что вы нашли яхту и проводили там какие-то эксперименты. Так Жинетта не выпала из окна? Ее в самом деле убили?

И драматург невинно посмотрел на журналиста.

– Кого мы ждем? – спросила Ева. – Мсье Эттингер очень взволнован, а при его болезни это вовсе не полезно.

Открылась дверь, и инспектор Бриссон вкатил кресло-коляску, на котором сидел коротко подстриженный седоватый мужчина. Следом за ним вошла улыбающаяся Амалия Корф в сопровождении хозяина дома.

– Кто такой? – повернулся к жене граф, кивая на человека в коляске. Он настоял на том, чтобы сопровождать ее к Дюперрону, и большинство присутствующих было де Сертану незнакомо.

– Капитан Обри, – ответила Жюли.

– Кажется, тут тесновато… – обронил Дюперрон. – Прошу вас пройти в большую гостиную, там нам будет гораздо удобнее.

– Гм, перемена декораций… – пробормотал себе под нос Невер. – Что бы это значило?

Шарль Морис вошел в гостиную одним из первых – и замер. Три ступеньки на входе… окно… столик под ним… ковер… большой шкаф возле стены…

– Ее каюта! – ахнула Ева. – Вы воссоздали каюту Жинетты! Но она была гораздо меньше…

– Это не так уж важно, – отозвалась Амалия. – Прошу вас, садитесь, и начнем.

– Прежде всего, – воинственно вмешался граф де Сертан, – я попросил бы вас объяснить мне, что тут происходит. Мне известно, что этот господин, – он подбородком указал на Дюперрона, – затеял расследование смерти некой особы, которая, как давно было установлено, погибла в результате несчастного случая. Поэтому многих честных людей стали тревожить по пустякам, и…

– Боюсь, граф, я не отношусь к числу тех, кто считает смерть пустяком, – парировала Амалия. – Да, расследование действительно было проведено. Но основную роль в нем играл присутствующий здесь инспектор Бриссон, в то время как я и мсье Видаль играли роль… только для отвода глаз.

Так как Амалия строго-настрого наказала Бриссону перед началом этого вечера ничего не говорить и ничему не удивляться, полицейский при последних словах баронессы ограничился тем, что принял важный вид и выпятил грудь.

– Сударыня, я не понимаю… – начал Раймон Обри.

Амалия раскрыла сумку и достала из нее блокнот, густо испещренный различными записями.

– Сейчас поймете, сударь. Мсье Эттингер, вам удобно сидеть? Прекрасно. Мсье Невер, можете занять то кресло, которое поближе. Мсье Бриссон, оставайтесь у дверей. Итак, начнем. 2 июля 1911 года яхта Жозефа Рейнольдса «Любимая» отправилась в очередное плавание. На борту находилось семнадцать человек: матросы Гренье, Жерфо, Тенар, Корто, Делафосс, Шавийар и Буске, капитан Обри, здесь присутствующий, хозяева – мсье и мадам Рейнольдс, более известная как Женевьева Лантельм, кузен хозяина Ролан Буайе, актеры Шарль Морис и Ева Ларжильер, драматург Анри Невер, художник Леопольд Эттингер и двое слуг – Жюли Прео, ныне графиня де Сертан, и Андре Фонтане. В ночь с 24 на 25 июля, когда яхта поднималась по Рейну, Женевьева Лантельм исчезла из своей каюты, и вскоре ее тело выловили из реки. Под давлением могущественных друзей Рейнольдса немецкое следствие было вынуждено согласиться с версией, что имел место несчастный случай. Однако во Франции многие считали, что произошло убийство, и кто открыто, кто втихомолку обвинял мужа жертвы, который в свое время нажил немало врагов. Даже после смерти Женевьеву Лантельм не оставляли в покое – дважды ее склеп пытались ограбить, оба раза безуспешно. Прошло десять лет, и мсье Дюперрон, здесь присутствующий, решил все-таки разобраться, что именно случилось в ту роковую июльскую ночь. Но едва началось расследование, некто принялся убивать свидетелей тех событий, коих и так осталось не слишком много. Однако, несмотря на трудности, с которыми мне пришлось столкнуться, я вскоре сделала поразительное открытие: дамы и господа, на яхте находился восемнадцатый человек. В ночь, когда была убита Женевьева Лантельм, этот человек прятался в большом шкафу, наподобие того, который вы видите здесь. – Все головы, как по мановению волшебной палочки, повернулись к шкафу. – Он все видел, но не успел помешать, потому что убийство произошло очень быстро. По крайней мере, так он сказал инспектору Бриссону.

– Вы его нашли? – вырвалось у Евы.

– Да, – кивнула Амалия, – я его нашла. Коллеги Бриссона сейчас подробно допрашивают свидетеля, но главное он уже сказал.

– Простите, сударыня, – вмешался Дюперрон, который слушал Амалию со все возрастающим изумлением, – но почему… почему этот свидетель молчал столько лет?

– Все просто: потому, что он был беден и решил извлечь из своего знания выгоду, – отчеканила Амалия, с улыбкой глядя на Невера. – Ведь убийца вскоре сделался очень, очень богат. За прошедшие годы шантажист выманил у него около миллиона франков, терроризируя его различными способами: то нанимал девушку, похожую на Лантельм, и та прогуливалась под окнами дома убийцы, то звонил ему по телефону и говорил голосом жертвы… И я почти уверена, что наш шантажист обещал рассказать всю правду ее мужу, уважаемому человеку и герою войны.

– Не может быть! – прошептал Эттингер. – Нет, нет, не может быть!

Графиня де Сертан сидела очень бледная, обеими руками стиснув сумочку.

– Жюли, – прошептала Ева, потрясенная до глубины души, – неужели правда? Но зачем?

– Украшения, – пояснила Амалия. – Женевьева Лантельм считала Жюли своей подругой и доверяла ей, а та воспользовалась этим, чтобы подменить несколько камней в ее драгоценностях. Настоящие камни, само собой, она продала. Жюли рассчитывала, что никто ни о чем не узнает, однако незадолго до поездки на Рейн открылось, что в одном из украшений находится фальшивая жемчужина. Женевьева была глубоко оскорблена, что ее обманули. Ей не было жаль денег, но она не терпела обмана. Актриса отнесла ювелиру несколько украшений, в их числе кольцо с изумрудом, которое ей подарил любовник, и попросила их проверить. 23-го числа, когда «Любимая» стояла в Генте, на яхту прибыла свежая почта. Полагаю, именно в Генте Жинетта получила письмо, извещавшее ее, что изумруд тоже поддельный. Если раньше мадемуазель Лантельм подозревала в обмане мужа, то теперь была вынуждена признать, что тот ни при чем – ведь не он подарил ей кольцо. И тогда ей пришлось вспомнить еще об одном человеке, который имел доступ к ее украшениям, – о верной подруге Жюли, с которой они вместе учились в консерватории и которая… оказалась обыкновенной воровкой. – Амалия повернулась к Жюли. – Произошла ссора, и Жинетта надавала вам пощечин. Вы сказали всем, что Лантельм рассердилась на вас из-за того, что вы назвали ее именем, которое она не любила, но это было неправдой. Причем больше всего ее вывело из себя то, что вы покусились на кольцо с изумрудом, подарок человека, которого она любила. А вечером 24-го, когда все сидели в салоне, Жинетта вслух сказала, что там находится предательница. Все подумали, что Лантельм имеет в виду Еву, но на самом деле актриса говорила о Жюли. Вы ведь поняли, что рано или поздно она разоблачит вас?

Жюли не отвечала. И баронесса продолжила:

– Вы не могли рассчитывать на ее молчание. Но для вас слишком многое стояло на кону. Вами был увлечен человек из богатого и знатного рода, который высоко ставил понятие чести. Узнай его семья, что вы воровка, вам пришлось бы расстаться с мечтой устроить свою жизнь так, чтобы больше никогда ни в чем не нуждаться. И тогда вы решили убить Жинетту. Взяли тайком у дворецкого Фонтане второй ключ от каюты Жинетты и пришли к ней, когда та уже переоделась, чтобы ложиться в постель. Вы говорили с ней, а сами думали, как бы ее убить и уйти от наказания.

Амалия стала медленно листать страницы блокнота.

– Мне продолжать со слов свидетеля, или вы расскажете сами?

Жюли облизнула губы.

– Ей показалось, что за окном кто-то есть, – пробормотала она. – И я сказала ей, что видела там Рейнольдса. Тот ведь угрожал забраться к ней в окно, когда она его выгнала. Жинетта рассердилась, схватила шпильку, крикнула, что выцарапает ему глаза, и залезла на стол. Но сразу же увидела, что за окном никого нет. И я… я сказала, что Рейнольдс там, просто нагнулся, чтобы его не было видно. Она свесилась в окно…

– Вы дернули ее за ноги, Лантельм потеряла равновесие и выпала наружу, – закончила за нее Амалия, – вы прекрасно знали, Жюли, что она не умеет плавать.

– Боже мой… – прошептал Дюперрон, смертельно бледный. – Так вот как все было…

– Вы забрали письмо ювелира, оставили ключ в скважине внутри, заперли дверь снаружи запасным ключом и побежали к себе. Никто ничего не слышал и не заметил, тем более что матрос, который должен был находиться на палубе, ушел оттуда. И тут вам в голову пришла дерзкая мысль. Стоя на палубе, вы испустили жалобный крик и быстро скрылись в своей каюте. Этот крик обеспечивал вам алиби, но он же и выдал вас. Потому что Эттингер, Буайе и матрос Гренье услышали его, но никто из них не услышал логического продолжения – звука падения тела в воду. И я сразу же поняла, что крик был лишь для отвода глаз. То, что было дальше, известно всем присутствующим, и я не вижу смысла на этом задерживаться. Вы вышли замуж и были счастливы… насколько могли. Но именно тут на вашем горизонте возник шантажист. Вы пытались вычислить его, но он был хитер и ловко прятался. Вы подозревали всех, кто находился на яхте. Вы были так испуганы, что наняли двух молодых глупцов, чтобы те забрали из могилы несчастной письмо, в котором будто бы упоминалось ваше имя, едва шантажист намекнул, что оно может служить доказательством против вас. А затем вам пришлось отравить их, чтобы не оставлять следов. – Амалия повернулась к графу. – Возможно, господин граф вспомнит их. Они жили в Аржантее, недалеко от его замка.

– Прошу вас… – пробормотал де Сертан умоляющим тоном.

– Итак, вы уже убили трех человек, Жюли. Но это еще не все. Потому что, узнав о новом расследовании, вы запаниковали. И решили избавиться от шантажиста, чтобы никто никогда не узнал правду о вас. Тогда вы стали убивать подряд всех, кто в предыдущие годы неожиданно получил большие деньги. Вы задавили Тенара, убили Буайе и едва не зарезали капитана Обри, здесь присутствующего. Следующим должен был стать Эттингер, но тут как раз появилась я в сопровождении Видаля. Более того, именно в тот день вы узнали от меня о «номере восемнадцатом» и решили, что именно он и есть шантажист. Но вы уже вошли во вкус убийства, и вам было трудно остановиться. Как вы поняли, что последнее письмо Женевьевы хранится у доктора Морнана?

– Его жена была у нас и заговорила об этом деле, – ответил за жену граф. – Ей казалось, что Жюли будет интересно узнать…

– Она что-нибудь сказала о письме? – спросила Амалия.

– Ее муж не читал его, ведь он был другом семьи Рейнольдса. Он где-то хранил его… если я правильно понял.

– Вот как? Доктор Морнан сказал мне перед смертью, что письмо было безнадежно испорчено и он его уничтожил. Так что вы, Жюли, зря убили еще двух человек – врача и его жену, – которые не сделали вам ничего плохого.

– О да! – крикнула Жюли, зло кривя рот. – Ни один из них не сделал мне ничего плохого… но и ничего хорошего! О ком вы жалеете? О никчемном Буайе? О Жинетте, которая вертела всеми, как хотела, носила лучшие платья, лучшие украшения? У нее все было, а у меня – ничего! Что, она была великой актрисой? Большая потеря, да? – Женщина обернулась к Дюперрону. – Будьте вы прокляты! Вы… вы разрушили мою жизнь! Вы и эта проныра! – Жюли злобно посмотрела на Амалию. – Я хотела раздавить вашего помощничка – журналиста, который всюду совал свой нос… Но там было полно людей, они бы увидели меня! И вообще начинать надо было с вас!

– Семь трупов и одно покушение на убийство… – хмыкнул Бриссон. – Госпожа графиня, вы меня простите, но при таком раскладе вам лучше не сожалеть о том, что вы кого-то не успели прикончить. Советую нанять лучшего адвоката, потому что то, что вы сделали, тянет на смертную казнь, не меньше.

– Нет, – медленно сказала Жюли, – в тюрьму я не пойду. И на гильотину тоже.

В следующее мгновение она быстрее молнии выхватила револьвер и приставила его к голове Видаля, который оказался ближе всех от нее.

– Выпустите меня, или я убью его! У меня заложник!

– Жюли! – отчаянно выкрикнул ее муж.

– С дороги, Никола! Не вздумай меня удерживать! Я же сказала: я не пойду в тюрьму!

– Это какое-то безумие… – пробормотал Обри. – Какое-то безумие…

Ева попыталась преградить путь обезумевшей убийце, но Амалия схватила монахиню за руку и оттащила назад.

– Довольно жертв… Довольно! Пусть уходит!

Жюли отступила к дверям, таща за собой Видаля.

– Если вы выйдете из комнаты до того, как я сяду в машину, – пригрозила она напоследок, – я выстрелю! Убью его, а потом себя!

По лицу Дюперрона было видно, что вторая часть предложения его вполне устраивала в отличие от первой.

– Желаю вам сломать себе шею на повороте, – не удержавшись, сквозь зубы пробормотал он.

– И не надейтесь! – задорно выкрикнула Жюли.

Она скрылась за дверью вместе со своим пленником.

– Вы… – напустился Дюперрон на Амалию. – Если бы вы сразу сказали мне о ней, мы бы ее обыскали! Мы бы не дали ей уйти!

– Для меня важнее было, чтобы она в присутствии свидетелей призналась в совершенных убийствах, – сказала Амалия. – Потому что на самом деле у меня ничего не было против нее, кроме догадок.

– Но шантажист… Вы ведь говорили…

– Я не знаю, кто он такой. Все, что я сейчас рассказывала здесь, только мои предположения, которые мне удалось выдать за непреложные факты.

– То есть «номер восемнадцать»… – вырвалось у потрясенного Эттингера. – Неужели вы не узнали, кем он был?

– Хм… – задумчиво протянула Амалия. – Не исключаю, это был просто контрабандист, сообщник кого-нибудь из матросов, который прятался на яхте.

– Иными словами, вы все выдумали? – мрачно спросил граф.

Амалия пожала плечами.

– С самого начала я больше всего подозревала двух женщин, – сказала она. – Ведь свидетели утверждали, что слышали женский крик, а я была уверена, что крик был не настоящий. В том смысле, что до мужчин донесся вовсе не вскрик жертвы. Кроме того, Женевьеву нашли в пеньюаре, с распущенными волосами. Вряд ли Лантельм впустила бы в каюту мужчину, будучи в таком виде, тем более что за стеной находился ее муж. А сам Рейнольдс совершенно точно был ни при чем. Да, он подходил вечером к двери ее каюты, но актриса отказалась его впустить, и муж побрел к себе. Потом, поняв, что воры, искавшие письмо, были из Аржантея, я решила, что их нанял кто-то из местных жителей. На беду, рядом находились два замка: тот, в котором жила чета де Сертан, и еще один, принадлежавший Еве Ларжильер. Только вот Ева не могла убить доктора Морнана и его жену. Я позвонила мсье Эттингеру и узнала, что она не отлучалась от его изголовья. Таким образом, все стало на свои места.

– Поразительно… – задумчиво произнес Невер. – Ну что ж, если пятый акт доигран, я, полагаю, могу поаплодировать вам и возвращаться домой. Как всегда делают зрители после удачного спектакля, – добавил старик невинным тоном.

– Разумеется, мсье Невер, – ответила Амалия, и в глазах ее сверкнули золотые искры.

И все сразу как-то засуетились. Чувствовалось, что людям неуютно находиться в комнате, которая слишком о многом напоминала. Первыми удалились маленький граф де Сертан и старый драматург. Затем Дюперрон увез капитана Обри. Бриссон сел к телефону и стал раздавать своим людям указания по перехвату бежавшей преступницы. Возле Амалии остались только Шарль Морис, Ева и Эттингер.

– Вы что-то хотите мне сказать? – любезно спросила Амалия.

– По-моему, вы чего-то недоговорили, – решился актер.

– И у меня возникло такое же впечатление, – добавил художник.

– Вы были слишком убедительны, в жизни так не бывает, – заметила Ева.

– Возможно, – согласилась баронесса. – Но у меня есть свои секреты… точно так же, как и у вас.

Ева нахмурилась.

– Вы ведь знали, что когда-то я убила человека, – проговорила она. – Вам Шарль сказал?

– Нет, – покачала головой Амалия. – Шарль Морис мне ничего не говорил, я сама догадалась. Вы убили своего отца, верно?

– Он пытался меня застрелить. Прицелился в меня, и я…

– Ева, не надо, – попросил актер.

Но монахиня все-таки договорила:

– Я резко оттолкнула его руку, и в то мгновение он нажал на спуск. Пуля попала ему в голову… – Ева беззвучно расплакалась. – Отец упал возле тела моей матери, которую застрелил за минуту до этого… Боже мой! Если бы вы знали, что мне довелось пережить тогда…

– Ева, – мягко проговорила Амалия, – тогда было совсем другое. Самозащита, на которую имеет право каждый человек, а не хладнокровное убийство.

– Вы не понимаете, – качнула головой Ева, утирая слезы. – Все же это был мой отец… Мой родной отец! Я… я пыталась себя оправдать так, как вы говорите. И не могла себя простить.

– В том-то и вся разница между вами и Жюли, – заметил художник. – Вы не могли себе простить один-единственный проступок, а она с легкостью пошла на воровство, на убийство. На несколько убийств… – Эттингер закашлялся.

В комнату вернулся хмурый Дюперрон, и Амалия, вспомнив кое о чем, подошла к нему.

– Я бы хотела с вами поговорить об одной девушке из приюта. Может быть, тут простое совпадение, но я все же думаю, что вы должны о нем узнать.

Эпилог

– Мама, – сказала Ксения, – Михаил у нас. Он сказал, что будет ужинать с нами.

– Очень хорошо, – рассеянно кивнула баронесса, снимая шляпку.

«Что же я скажу Александру?» – вот что ее сейчас больше всего занимало. У Жюли есть деньги, ее муж, конечно, сделает все, чтобы помочь ей скрыться. Но ведь не такого конца расследования ждал от Амалии ее сын.

– Мама… – Ксения поколебалась. – По-моему, Михаил ушел из семьи.

– Да, я уже знаю. Саша здесь?

– Весь вечер. Он… По-моему, он хотел у тебя что-то узнать.

Но Амалия медлила в прихожей, не проходила в комнаты.

– Что случилось? – встревожилась дочь.

– Дюперрон дал мне за расследование сто тысяч франков. – Баронесса усмехнулась. – По его словам, я справилась даже лучше, чем он ожидал.

В гостиной на столе затрещал телефон, и через минуту Александр высунулся в дверь.

– Мама, тебя… Инспектор Бриссон.

Амалия прошла в гостиную и взяла трубку.

– У меня для вас неутешительные новости, – заговорил инспектор сокрушенно.

Собственно, чего-то в таком роде баронесса и ждала.

– Жюли бежала? Куда – в Германию, в Бельгию?

– Нет. Мои люди нашли машину с раненым Видалем. Он пострадал, но не сильно – ему прострелили руку и стукнули по голове. А Жюли… – Инспектор замялся. – Ее только что выудили из Сены.

– Что? – спросила пораженная Амалия. – Неужели покончила с собой? Но Жюли человек не того склада, инспектор! Она должна была цепляться за жизнь до последнего!

– Это не самоубийство, – вздохнул Бриссон. – Кто-то прежде истязал ее, а затем утопил. Очень напоминает то, как убили воров, которые первый раз залезли в склеп Лантельм. Их тоже убили зверски… просто зверски.

– Но… но… – Амалия искала слова и не находила.

– Знаете, я даже грешным делом подумал, что это дело рук Дюперрона, – продолжал инспектор. – Все-таки Жюли утопили… тут просматривается нечто символическое. Но он сказал мне, что целый вечер был с вами. Правда?

– Да. Можете не сомневаться, инспектор. Мы… у нас произошел довольно долгий серьезный разговор.

– И тех воров он убить не мог, потому что находился в то время в Южной Америке, – добавил Бриссон. – Получается, что действовал кто-то еще. У вас нет никаких соображений по данному поводу?

– Боюсь, что нет, инспектор, – ответила Амалия, собрав все свое мужество. – И вообще, если быть откровенной… Я получила гонорар от заказчика и считаю дело законченным. Смерть Жюли де Сертан меня ни капли не волнует.

Баронесса попрощалась с Бриссоном, повесила трубку и быстрым шагом вышла из комнаты.

– Где ты был? – закричала она в лицо Александру, который стоял в малой гостиной. – Ты следил за мной? И поехал за Жюли? Это сделал ты? Скажи мне, ты? Боже мой!

Услышав крики матери, в комнату вбежала Ксения.

– В чем дело? – растерялся Александр. – В чем ты меня обвиняешь?

– Убийца Женевьевы Лантельм не ушла далеко, – пояснила Амалия. – И была зверски убита, причем в конце концов ее утопили. Утопили, понимаешь! Так где ты был?

– Мама, – пролепетала Ксения, – Саша находился здесь! Весь вечер! Он ждал твоего возвращения… Ты же обещала, что приедешь и все расскажешь!

Амалия мрачно посмотрела на сына.

– И ты никуда не уходил?

– Мама, он не уходил! Клянусь! – продолжала Ксения. – Спроси у бабушки, у Даши, у дяди Казимира… Александр все время был здесь!

И тут Амалия почувствовала, что с нее хватит. До чего дошло – она уже стала подозревать собственного сына…

– Выйди, Ксения, – попросила баронесса. – Нам с Александром надо поговорить.

Амалия села и подтянула к себе сумочку. Сын остался стоять.

– Жаль, что я до нее не добрался, – сказал он наконец. – Так ты получила деньги от Дюперрона?

Вместо ответа Амалия вытащила из сумочки старый, измятый конверт.

– У меня для тебя есть кое-что, – устало произнесла баронесса. – Это ее письмо. То самое, которое нашли на столе после смерти Жинетты. Она хотела отправить его, но не успела. И вот теперь…

– Спасибо, – сказал Александр почти беззвучно. – Спасибо тебе.

Амалия посмотрела на него, и ей захотелось плакать. Баронесса поцеловала сына в голову и быстро вышла из комнаты…

В то время, когда Александр читал письмо, дошедшее до него через десять лет после гибели любимой женщины, Луи Дюперрон велел шоферу остановить машину возле бедного, довольно обшарпанного дома. Затем он справился у консьержки, где живет мадемуазель Матье, поднялся на последний этаж и постучал в дверь.

Ему открыла невысокая хорошенькая девушка с нежным лицом. Она смеялась, обернувшись к кому-то, кто стоял в коридоре, но в ее больших глазах сквозила неземная грусть.

– А вот и Гюстав! – весело вскрикнула она, не глядя на посетителя. И тут же спохватилась: – Нет, это не Гюстав! Вы к кому, сударь?

Луи Дюперрон собрался с духом.

– К тебе, – сказал он. – Я тут навел кое-какие справки, и… В общем, похоже, я твой отец.

Девушка смотрела на него, не понимая. И вдруг бросилась на него, несколько раз стукнула его кулачком в грудь, крича и сверкая глазами:

– Вы мерзавец! Как вы могли меня бросить, как?!

Потом сползла по стене на пол и разрыдалась.

– Это долгая история, – ответил Дюперрон. – Очень долгая. Понимаешь, она не хотела, чтобы ты повторила ее судьбу. А я… я просто ничего не знал. Меня нарочно услали с глаз долой, и мне никто ничего не сказал.

Он помог девушке подняться.

– Ничего, Мадлен. Я думаю, мы еще успеем обо всем поговорить…

В первом часу ночи Пьер Видаль вернулся домой. Рука, перевязанная врачами, болела, шишка на голове ныла, но в общем и целом журналист был доволен собой.

Он закрыл дверь, прошел в комнату, зажег свет и улыбнулся рисунку, который висел напротив его кровати. На рисунке была изображена молодая женщина в огромной шляпке. Теперь, при свете, стало заметно, что рисунок когда-то был порван на две части, но потом тщательно склеен.

– Я нашел ее, Жинетта, – негромко проговорил Видаль, обращаясь к рисунку. – Нашел ту, которая тебя убила. Теперь ты можешь спать спокойно.

Он поднял здоровую руку и послал портрету воздушный поцелуй. А потом сел в кресло и стал вспоминать.

Когда-то, еще до того, как стать журналистом, он работал суфлером в театре. Там и встретился с Жинеттой, которую полюбил раз и навсегда. На всю жизнь. И ничего не мог изменить тот факт, что актриса быстро охладела к нему. Что, может быть, вообще никогда его не любила.

Со времени ее смерти он сильно изменился. И потом суфлер – такой человек, который мало кого интересует. Но он знал, что Буазен наверняка узнает его… как и та горничная со злыми глазами, Бернардина… и потому сказал Амалии, будто ему кажется, что за ними следят. (Правда, у него и в самом деле возникло такое ощущение, но за день до того.) Только так ему удалось избегнуть очной встречи с нежелательными свидетелями.

Остальных он ни капли не боялся. Хотя дорого бы дал, чтобы увидеть безвестного разносчика цветов, которым Жинетта так увлеклась. Тот разносчик как-то раз поколотил его, приняв за Рейнольдса, и Видаль не прочь был вернуть должок. Несколько раз он расспрашивал Амалию о разносчике, но баронесса честно призналась: вряд ли теперь его возможно отыскать, тем более что Жинетта тщательно скрывала своего любовника.

Впрочем, последнее время Видаля волновал вовсе не разносчик, а расследование, которым занималась баронесса. Сначала Видаль относился к ней скептически, но вскоре убедился, что лучшее будет следовать за ней и не задавать лишних вопросов.

Самое обидное заключалось в том, что он в свое время ошибся. Как и все, он решил, что убийцей был Рейнольдс, и в один из редких моментов, когда тот оказался в Париже, пришел к нему, якобы для интервью, а сам незаметно влил ему в стакан яд. То-то врачи удивились, когда Рейнольдс неожиданно скончался после обычной простуды…

Однако вовсе не Рейнольдс стал его первой жертвой, а трое воров, которые позарились на украшения Жинетты и посмели тревожить ее покой. Видаль писал об этом деле, полицейские привыкли к нему, у них не было от него секретов. А он раньше их догадался о том, кем были преступники, и, догадавшись, жестоко с ними разделался.

Все бы ничего, но его жена… Ах, жена! Не следовало ему жениться, он сам виноват, что не удержался. После выкидыша супруга стала крайне нервной, а потом… Потом нашла альбом, посвященный Жинетте, с вырезками и фотографиями, которые ее изображали, и догадалась, что муж до сих пор любит ту, которая уже давно ушла в мир иной. Умная женщина пожала бы плечами и постаралась обо всем забыть. Ну подумаешь, альбом… Однако Дениза стала насмехаться над ним, оскорблять его, мол, муж у нее ненормальный. А когда она порвала рисунок хорошего художника, изображавший Жинетту, Видаль не выдержал и вышвырнул ее в окно.

Журналист налил себе выпить, посмотрел на рисунок и приподнял стакан.

– Да ладно, пустяки! Главное, что я наконец добрался до этой твари…

И ведь у него не было не то что подозрения – даже тени подозрения. Подруга, по совместительству костюмерша, знакомы столько лет, им совершенно нечего было делить… А вон как все обернулось…

Не повезло Жюли, что она взяла в заложники именно его. Вообще-то, руки у нее ходили ходуном, и он мог изловчиться и вырвать у нее револьвер уже в доме Дюперрона. Но не стал. Потому что больше всего на свете хотел остаться с Жюли наедине. А вот когда автомобиль выехал на пустынную дорогу, выхватил у нее оружие и оглушил. А потом…

Видаль пожал плечами. Что бы он с ней ни сделал, это бы все равно не вернуло ему Жинетту. Так, маленькое моральное удовлетворение… не более того.

Утопив Жюли, которая уже не могла кричать, а только хрипела, он вернулся в машину, отъехал на приличное расстояние, остановился и прострелил себе руку, револьвер выбросил. И еще на всякий случай стукнулся головой – чтобы были следы нападения. Разбирайтесь сами, что тут произошло, господа полицейские… Конечно, Жюли выстрелила в него, потом оглушила, потому что заложник сопротивлялся, а как же иначе? Ха-ха!

На его одежде было столько крови, что уже одно это могло его уличить. Но они все проглотили, бедняги. Огнестрельное ранение, пострадавший – известный журналист… Никто его не заподозрил. Да что там – даже Амалия его не заподозрила…

Никто никогда ни о чем не узнает, обещаю тебе, Жинетта.

Пьер Видаль улыбнулся, лег и закрыл глаза. Он торжествовал…

На другом конце Парижа Александр Тамарин в который раз перечитывал строки письма.

«Любовь моя, прошло так мало времени с тех пор, как мы расстались, а я не могу перестать думать о тебе… и это меня радует. Наверное, когда ты получишь мое письмо, ты будешь уже у себя и будешь смотреть в окно на рыцаря в доме напротив… Передай ему привет от меня и скажи, что я тоже без него соскучилась.

Когда мы вернемся в Париж, я начну репетировать новую пьесу и постараюсь устроить так, чтобы мы встречались как можно чаще. Еще я дам денег одной даме на ее предприятие – это хороший предлог, чтобы часто отлучаться из дома…

Я теперь ясно вижу, как была не права, что связала свою судьбу сам знаешь с кем, но мне было бы совсем тяжело, если бы тебя не было рядом со мной. Но, думая о тебе, я понимаю, что еще ничего не потеряно и все можно исправить. Ты ведь тоже в это веришь, не правда ли? Пока обстоятельства не позволяют мне быть независимой, но я очень надеюсь, что в будущем сезоне все переменится. У меня грандиозные планы, и я уверена, что они обязательно осуществятся. И, конечно, самая важная часть моих планов – это ты. Я знаю, что у нас все будет хорошо, ведь у нас впереди целая жизнь, не правда ли?»

Примечания

1

Помереть (франц. crever).

2

Голода (франц. faim).

3

«Плювиоз» – французская подлодка, которая затонула со всем экипажем в мае 1910 года. Ее гибель вызвала в обществе огромный резонанс.

4

Имеется в виду знаменитое учебное заведение в Париже, в котором готовили также актеров для драматических театров.

5

За 6000 франков в то время можно было купить автомобиль.

6

Приличного (франц.)

7

Жорж де Фёр (1868–1943) – французский художник, декоратор и график.

8

Забытый ныне французский художник, сын импрессиониста Феликса Бракмона.

9

Поль-Сезар Эллё (1859–1927) – французский художник, мастер карандашного портрета.

10

Джованни Больдини (1842–1921) – итальянский художник, долгое время живший и рабоавший в Париже. Прославился своими изящными портретами, которые запечатлели многих знаменитых людей той поры.

11

Кес Ван Донген (1877–1968) – голландский художник-фовист, большую часть жизни проработавший во Франции.

12

Дюперрон говорит о картине Жюля-Александра Грюна «Салон французских художников в пятницу».

13

Грёз (1725–1805) – французский художник, автор изящных, тонких портретов.

14

Прозвище немецких самолетов, которые бомбили Париж в Первую мировую войну.

15

Антонио де ла Гандара – некогда модный художник, автор скучноватых парадных портретов.

16

Прекрасный принц (франц.)

17

Знаменитый французский ученый-криминалист.

18

Герой-любовник (театральное амплуа, то есть молодой актер на романтические роли).

Content

Валерия Вербинина
Девушка с синими гортензиями

Пролог

Часть первая Свидетели

Глава 1 Август 1921-го

Глава 2 Лето 1911-го

Глава 3 Рейн, 24 и 25 июля 1911 года

Глава 4 Шпилька

Глава 5 Таинственная мадемуазель Алис

Глава 6 Сестра Мария

Часть вторая Амалия

Глава 1 Исход

Глава 2 Встреча в саду Тюильри

Глава 3 Свет далекой любви

Глава 4 Мсье Дюперрон

Глава 5 Кое-что о Еве

Глава 6 Март 1918-го

Глава 7 Дела давно минувших дней

Глава 8 Посторонний

Часть третья Восемнадцатый

Глава 1 Незнакомец

Глава 2 История Шарля Мориса

Глава 3 Инспектор Бриссон

Глава 4 Старый человек

Глава 5 Второй ключ

Глава 6 Неожиданный гость

Часть четвертая Кто?

Глава 1 Любовник

Глава 2 Наводнение

Глава 3 Время любить

Глава 4 Продавец счастья

Глава 5 Сведения инспектора

Глава 6 Высокое окно

Глава 7 Шантажист

Глава 8 Разоблачение

Эпилог

Примечания