Екатерина Лесина

Счастливый доллар

* * *

«31 декабря 1927!

Дорогой дневничок.

Я думаю, с чего бы начать записи в этом новом году, а в голову идет только мой сбежавший безмозглый муж. Мы снова разошлись, и это уже в третий раз. Первый был в августе, а второй в октябре, на целых две недели! А сейчас Рой меня оставил 5 декабря и до сих пор не появился. Я очень его люблю и ужасно скучаю, но с меня хватит! Я устала от бесконечных ссор и его исчезновений, устала от тайн, от которых за милю несет дешевыми шлюхами. Устала от одиночества и слез. Мне кажется, что это бесконечный бег по кругу. Все мои знакомые твердят, что я должна сохранить семью, и мама говорит о том же, только Роза Мэри Джуди хоть как-то меня понимает. Мы с ней решили встречать этот Новый год вместе. И пусть все мужчины проваливаются к чертям!»

«1 января 1928 года.

Новогодняя ночь. В 12.00 отзвонили колокола, старый год ушел, и мое сердце ушло с ним. В прошлом году я была самой счастливой и самой несчастной из женщин. Пусть же старый год заберет мое прошлое с собой.

Я говорю о своих воспоминаниях и о том, что не могу выбросить Роя из головы. Я ведь, несмотря ни на что, ждала его или хотя бы весточку, чтобы знать, что он помнит и тоже скучает по мне. Но нет. Ничего. Я чувствую, что он ушел навсегда.

Это – День Нового года, 1 января. Я, решив веселиться, отправилась в кино. Шел какой-то вестерн с Кеном Мэйнардом, но я целиком погрузилась в свои мысли и ничего не поняла.

Этим вечером я напьюсь, и пусть все мои печали утонут в бутылке.

Рой, я тебя ненавижу!»

«2 января 1928 года.

Встретила сегодня Розу Мэри, и мы пошли в кино. Видели Рональда Коулмана и Вилму Бэнки в «Ночи любви». Наверное, это было хорошее кино, но, вернувшись домой, я вдруг четко поняла, насколько одинока.

И тогда я загадала желание, о котором расскажу лишь тебе, мой дневничок. Пусть когда-нибудь я встречу такую любовь, которая уведет меня на край света и останется со мной до конца моих дней.

И пусть будет как в сказке, когда пишут, что «они умерли в один день…».

Это глупое желание, но мне очень хочется, чтобы оно исполнилось.

Я ведь была хорошей девочкой.

Твоя Бонни Паркер»

– Извините, вы не могли бы мне помочь спрятать труп? – вежливо спросил он. И черный ствол пистолета, упершийся прямо в лоб Агнешке, стал лучшим из аргументов.

– Конечно, – ответила она, поднимая руки. Запоздало подумалось, что прав был Булгаков: не стоит заговаривать с незнакомцами.

И уж точно не стоило останавливаться ночью на проселочной дороге, потому как некто – ох, Агнешка, ты всегда была слишком жалостливой – отчаянно машет руками. Помочь захотела? Поможешь.

Вторая мысль была под стать первой: если взять и быстренько открыть дверцу, то она ударит незнакомца по руке с пистолетом, и тогда…

– Пожалуйста, – он сделал шаг назад, но пистолет по-прежнему внимательно наблюдал за Агнешкой. – Вы уж извините, мне, право слово, неловко, но…

Она кулем вывалилась из машины. Перед глазами мелькнула жизнь, от горшка – красивый был, розовый и с цветочками, – который она никак не могла поделить с Ядкой, до сегодняшней ссоры. Делили, правда, уже не горшок, но маменькину квартиру… теперь-то точно все Ядке останется, потому как Агнешку убьют.

– Туда.

Пистолет качнулся в сторону темного лесочка.

Вот. Там и яма. Или болото, в которое Ага ляжет молодой и красивой. Ну, не очень, чтобы красивой – растрепанная, зареванная и в старых джинсах с заплатою на попе.

Она шлепала по влажной траве, а незнакомец – урод очкастый, чтоб ему пусто было – шел следом. Близко так. Агнешка чувствовала запах его туалетной воды и сигарет с ментолом – Ядка тоже такие курит.

А вокруг стрекотали сверчки и рокотали жабы. Мокрая трава доходила до колен, а низенькие осинки норовили шлепнуть по лицу веткой. Осинник становился гуще, деревья выше, и когда Ага уже решила, что конца и края лесу не будет, он закончился. Впереди лежало озеро. Черное и круглое. Ни дать ни взять – чашка черного кофе, в котором куском оплавленного сахара тонула луна. У самого берега, увязнув задними колесами в песке, стояла машина.

– В багажнике, – подсказал очкастый, поправляя очки – круглые, что совиные глазки. И поблескивают в темноте желтеньким. Разбить бы их. Вот прямо взять камешек – на берегу полно увесистых – и по очкам. По носу. По башке этой лохматой. А главное, по руке с пистолетом.

Агнешка вздохнула и шагнула к машине. Багажник открылся сразу, и она, ойкнув, зажала рот руками. Внутри гигантской белой куколкой в коконе полиэтилена лежало тело. Мужское, судя по торчащим ботинкам. И тяжелое.

Преодолевая отвращение, Агнешка коснулась куколки. Холодная, скользкая. Нет, блевать нельзя. И в обморок падать. Девицы ее размеров, как говорила маменька, в обмороки не падают, потому как смотрятся при этом весьма нелепо.

Девицы ее размеров занимаются спортом и с легкостью поднимают тяжести.

Такие, как труп из чужого багажника.

Если на плечо, то…

– Вы очень сильная, – восхитился очкастый.

Издевается он, да? Агнешке дико хотелось завыть, застучать кулаками по крыше машины и разрыдаться, но вместо этого она сухо поинтересовалась:

– И куда его?

– В воду.

Ну да, логично. Остается надеяться, что у берега достаточно глубоко будет.

– Стойте! – вдруг опомнился убийца. – Так он всплывет. Нужно груз привязать. Там, в машине, в бардачке пакет должен быть.

Был. С бутылкой вина, гроздью темного винограда в пластиковом контейнере, желтым, в смолистые капельки, ананасом и куском сыра с благородной плесенью.

– Камней туда напихайте и привяжите.

Раскомандовался… Собирая камни, Агнешка прикидывала и так и сяк: выходило, что даже если ей повезет успеть замахнуться и швырнуть булыжник, не факт, что она попадет в урода. А если и попадет, то не факт, что собьет с ног или вообще причинит хоть какой-нибудь вред. Успеет он выстрелить.

Обидно.

Тащить труп с грузом было неудобно. Все ж таки она женщина, а не кобыла. И нервы у нее не железные. И эта перекошенная рожа с раззявленным ртом, вокруг которого по пластику расплылось бордовое пятно, внушает ужас.

– Извините, при другом раскладе я бы непременно помог вам, – нарушил молчание очкастый. – Но ситуация, сами понимаете…

Агнешка кивнула. Понимает. Чего уж не понять. Дуло, устремленное между лопаток, вообще пониманию способствует.

А у берега мелко… нет, в воду она не полезет! Не полезет, и все тут!

– Надо, – попросил мучитель.

Холодно. И пиявки, должно быть, водятся. И водоросли осклизлыми лапами обвили щиколотки – Агнешка усилием воли подавила трусливый визг. Нет, она умрет молча. Гордая и…

Темную воду пропороло белое тело не то рыбы, не то змеи.

Ага с воплем кинула труп и выскочила на берег, заплясала на одной ноге, счищая со второй комки водорослей. Все. Терпение ее иссякло. Сейчас она собственными руками задушит этого урода морального. И плевать ей на пистолет! Плевать и…

Выстрел грянул над ухом. Щеку лизнуло горячим воздухом, и человек тихо приказал:

– Успокойтесь. Нам еще машину спрятать надо. Давайте, садитесь за руль и…

Получасом позже треклятое авто – ох и повозиться же с ним пришлось – упокоилось в соседнем озерце, похожем на первое как две капли воды. Или скорее как две чашки одного сервиза.

Агнешка потянулась – спину ломило, руки затекли, и ноги тоже. Кроссовки промокли, а на одежду налипли тонны песка и тины.

И груз не понадобится…

Очкастый долго смотрел на нее, потом, качнув пистолетом, приказал:

– Выходим.

Вот и все. Теперь потребует ключи от машины и пристрелит Агу как свидетеля. Обидно.

– Выходим, – повторил он приказ, неожиданно рявкнув. – Копытами шевели, кобыла!

Не следовало на нее кричать. И оскорблять тоже, но сил у Семена почти не осталось. Еще немного, и он просто рухнет носом в траву, предоставив случайной сообщнице полную свободу действий. А значит, очнется он в больничке под ментовским колпаком. Если вообще очнется.

Девица насупилась, ссутулилась, точно пытаясь уменьшиться в размерах – вышло не очень, – и побрела к машине.

Потом прощения попросит. Добраться бы. Все как в тумане. Повязка набрякла кровью, левая рука онемела, и в ботинке хлюпает отнюдь не вода.

Держись, Семен, недолго уже.

В машину забирался боком, не спуская с девицы глаз. Крупная. Метра под два ростом. Плечи как у кузнеца, руки тоже. А судя по тому, с какой легкостью Олега волокла, и силушкой боженька не обделил.

– Руки на руль.

Подчинилась. Нахмурилась, когда наручники застегнул. Спросила:

– И дальше что?

– Дальше поедем. Прямо. Через километров пять будет спуск на проселочную. Деревня Хвостово.

Говорить. Слова держат, не позволяя провалиться в бессознательный бред. Держись, Семен, уже почти.

Свет фар взрезал темноту, заставив на долю мгновения зажмуриться, но когда Семен открыл глаза, машина уже прыгала по горбам гравийки. Черт! Отключился, что ли? А она? Не заметила? Или посчитала, что притворяется?

А вот и деревня. Кособокие дома с проваленными – пусть в темноте и не видно – крышами. Мертвые окна. Тишина.

– Дальше. Теперь направо. И еще. Прямо. Проедешь, дорога тут нормальная.

Почти. Каждая яма в теле болью. Не заорать бы. Не выказать слабость. Если она поймет – ему конец.

– Стоп.

Машина покорно замерла, почти уткнувшись в штакетник. Семен расстегнул наручники и приказал:

– Выходи.

Семь шагов до дома. Чертова дорожка, размытая дождями. Не поскользнуться бы. Если он упадет, то уже не встанет. Раз-два-три. У нее широкий шаг, как поспеть. Четыре-пять. Стена родная, сложенная из валиков-бревен, поросших кудлатым мхом. Окно за броней ставен. Шесть-семь. Порог. Три ступеньки и дверь. Амбарный замок в леопардовых пятнах ржавчины. Ключ в кармане и неловкие пальцы.

– Открывай.

Запах сырости и тлена. А чего ты ждал, Семен, после нескольких лет отсутствия?

– Свет. Выключатель сбоку.

Он не удивился бы, узнав, что света нету. Проводка сгорела, лампочка разбилась, и вообще на электростанции отрезали мертвую деревню от благ цивилизации. Но нет. Зашипело, застрекотало и вспыхнуло, ослепляя. К счастью, не его одного.

– Туда двигай. Открывай.

Он отдавал короткие команды и радовался, что девица подчиняется.

– Садись.

Бабкина кровать, намертво прикрученная к полу. Остов из толстых труб, которые, если повезет – а должно же ему хоть в чем-то повезти, – выдержат. Наручники.

Девица не без опаски села на кровать – истошно взвизгнули пружины, а дырявый матрац выплюнул облако трухи. Она чихнула и… Семен рухнул на пол.

Он не потерял сознание, во всяком случае не сразу. Он видел ее ноги – белые некогда кроссовки в грязевых разводах. Синие джинсы с желтой строкой. И синие же ножки кровати, львиными лапами продавившие дорожку.

Спать.

Нельзя. Нужно перевязаться.

Нет, сначала встать, доползти до аптечки – дурак-дурак, не мог с собою захватить – и перевязаться. А там уже и полежать. Всего чуть-чуть.

Из-под бока растекалось море. Мокрое и красное, густое, как варенье. На хлеб его, на батон и с чаем, зажмуриваясь от сладости и удовольствия.

Она часто жмурилась, девочка-колокольчик в синем платье… а стреляла и вовсе с закрытыми глазами.

За что?

В комнате воняло травкой. Варенька достала платок, приложив к носу. Опять он… обещал ведь! Всегда обещает, но никогда не держит слово. Пора было бы привыкнуть, а она все никак.

И лица на портретах тоже.

Кривится голова на блюде, зевает от скуки женщина, проткнутая жалом пчелы, морщится шут в стеклянном шаре, и король передразнивает гримасу. Король нравился Вареньке больше всех. Когда в мастерской не ширялись, он был спокоен и прекрасен.

– Это ты? – Антоша выполз из-за мольберта, позевывая. На шкуре его россыпь свежих комариных укусов, светлые волосы сбились колтунами, а к груди прилип березовый лист.

– Где ты был?

Варенька улыбнулась королю и щелкнула по стеклянному шару. Шут внутри скривился еще больше.

– Натуру искал…

Натура лежала на топчане, сверкая ягодицами. Рыхлая и белотелая – перебродившее тесто на слабых костях. Массивные бедра, пухлый живот в перетяжках и обвисающая грудь.

– Это дама, – пояснил Антоша, тыча в бок палкой. Дама заворочалась, матернулась сквозь сон и перевалилась на другой бок, в виноградных пятнах синяков. – Королю нужна дама.

Нужна, но разве такая? Она же отвратительна! Все его натурщицы отвратительны, и поэтому Варенька радовалась, что Антоша никогда не приглашал ее позировать. А за радостью скрывала зависть: их уродству быть сохраненному в веках, а ее красоте…

– Ты чего приперлась? – Антоша, отодрав лист, пришлепнул его на брюхо даме. – И не позвонила.

– Ты трубку не брал.

Пожатие плечами: дескать, и что? Это еще не повод, чтобы появляться и мешать художественному процессу.

Варенька прошлась по комнате – Антоша, сопя и хлюпая носом, шел следом, – протиснулась между холстов, сваленных кучей, и буркнула:

– Отвали.

Отступил, бормоча, но перечить не осмелился. Правильно, она слишком зла, чтобы слушать его нытье. За холстами обнаружились доски, неструганые, и, естественно, щепка тотчас вошла под шкуру. Больно! Твою ж…

– Тебе помочь? – прочухавшись, Антошка решил быть вежливым. Кинулся растаскивать завал, засуетился.

– Просто уйди.

Еще чуть-чуть, и Варенька сорвется. Наорет или чего хуже. Понял. Отступил. Шаркающие шаги, скрипящие половицы. Женский писк по нервам и Антошкин успокаивающий бубнеж. Как же она ненавидела их! Ничего, совсем скоро избавится, ото всех и сразу…

Но вот за досками оголился паркет, исцарапанный и грязный. Щелястый, что бабкин овин. Лезвие перочинного ножа вошло между досками. Внутри хрустнуло, и одна из половиц поддалась. А потом и вторая. Мелькнула мысль, что тайник надо бы менять – неудобно и ненадежно. Антошка-то не полезет смотреть, знает, чем чревато любопытство, но вот его бабы – другое дело.

Однако Варенька слишком устала. Как всегда, после дела она чувствовала себя опустошенной, словно выпотрошенной. Уже завтра опустошенность сменится приливом сил, но сегодня…

Палочки ржавых гвоздей, пыльная ниша с паутиной по углу. Рука ныряет в нее едва ли не по локоть, нашаривая сверток. Тянет. Тот застревает и хрустит, грозя смять содержимое.

Ну вот, опять!

Варенька заставила себя расслабиться, нащупать узел – рыхлый и податливый, – развязать. И извлечь сокровища по одному.

Стеклянный шар с фотографией внутри. Кусочек бумаги болтается запертой бабочкой. Она даже потрясла над ухом, прислушиваясь – не раздастся ли влажное трепыхание крыльев или удары жирного тела о стекло. С некоторой печалью отложила. Следующей была серебряная заколка-пчела с длинной иглой, торчащей из брюха. Прозрачные крылышки, янтарные глаза, россыпь мелких алмазов по тельцу. И бурые капли на жале. Не стереть бы. А вот осколок фарфорового блюда. Белый клык с аляповатой синей росписью по краю. Его Варенька держала дольше всех, и к каплям бурым – точь-в-точь таким, как на жале, – прикоснулась.

– На золотом крыльце сидели, – она поставила сумочку. Щелкнул замок, раскрылась матерчатая пасть с железным обводом беззубых челюстей. – Царь, царевич, король, королевич…

Пара запонок и монета. Монета интереснее, если не знать правильную, то можно перепутать. Мало? Много? Достаточно.

– Ва-а-арь! – Антошкин вопль нарушил ее молчание. Скотина! Знает же, что нельзя ее беспокоить в это время! – Ты скоро? А то мы уходим…

Уходите. Убирайтесь! Дайте воздуха и свободы, хотя бы минуту покоя. Черт бы вас всех подрал, сволочи…

Варенька неожиданно для себя разрыдалась. Гады-гады-сволочи… Антошка-Дама-Король-королевич… сапожник-портной. Кто ты будешь такой?

На стеклянном боку шара отразилось ее лицо, искаженное, словно маска.

Шут смеялся? Пускай. Мертвым можно.

Когда он упал, Агнешка обрадовалась. Этакое-то везение! Вот сейчас она… ничего не сделает. Рывок и еще рывок. Кровать ходуном заходила, но с места не сдвинулась. Стальной же браслет впился в руку. И чем больше Агнешка дергалась, тем сильнее впивался. Ну что это такое?!

Спокойно. У этого психа – точно в отключке, никак раненый – должны быть ключи. А значит, все просто: Агнешка дотянется до него и обыщет. Руки-то у нее длинные. И ноги. И сил хватит треклятую кровать с места сдернуть.

И вообще она, Агнешка, женщина решительная. Предприимчивая. Вот только пристегнутая к кровати намертво.

Она сползла на пол, вывернула руку, пытаясь второй до ботинок дотянуться. Чуть-чуть еще… и еще… каких-то пару сантиметриков. Плечо болит. Не вывихнуть бы… а и черт с ним, вывих потом вправить можно, а дыру в голове не залечишь.

Ну же…

Через полчаса она сдалась. Тело лежало слишком далеко. Кровать оказалась прикручена к полу. А Агнешка соответственно к кровати. Удался вечерок, ничего не скажешь… хотя какой вечерок – светает уже. В бойнице окна, за серой пленкой грязи, небо светлело, готовясь вывалить на бедную Агнешкину голову все краски рассвета. И зачем?

Глядишь, этот очнется…

Еще через полчаса в комнатушке стало почти светло. Во всяком случае, достаточно светло, чтобы Ага смогла разглядеть, куда попала. Первая мысль: на свалку. Колченогий стол на костыле-подпорке из тумбы и пары кирпичей. Серая скатерть свисала грязной тряпкой. Ваза с сухими стеблями, что топорщатся в стороны, словно стрелы из колчана. В углу, прикрытый платком, лупоглазый телевизор на трех ногах, а на нем – массивная туша граммофона. Труба валялась на подоконнике, прикрывая грязную кастрюлю с сухими останками цветов.

И на общем фоне ярко-оранжевый пол выглядел нарядным. А человек на нем… человек на нем не шевелился. Умер? Если он умер, то… то Агнешка тоже умрет. Сдохнет, пристегнутая к кровати, от голода, жажды и лопнувшего мочевого пузыря.

– Эй, ты… живой? – она прошептала вопрос, но собственный голос, отраженный стенами, показался очень громким.

Человек не шевельнулся.

– Эй! – позвала она чуть громче.

Тишина. Лежит. Руки к животу прижал, лицом в грязный пол уткнулся. Очки свалились, ловят скудный свет, пускают по стене солнечных зайчиков.

– Эй! Кто-нибудь! Помогите!

Шея у него длинная, с четырьмя продольными царапинами. А волосы светлые-светлые, почти белые, но слиплись на виске.

– Помогите! – Агнешка заорала во весь голос. Бесполезно. Дом-то в стороне стоит. И деревня, через которую крались ночью, мертвой выглядела. А значит, никто ее не услышит, никто не спасет…

Стоп. Вот реветь не надо. Не будет она реветь. Она себе слово дала еще в школе и держит. Просто нужно еще попытаться дотянуться до тела. Сжать зубы, забыть про боль. И добраться до трупа.

У нее почти получилось коснуться ноги. Но именно в этот миг человек заворочался, поднялся на четвереньки и, мотнув головой, как спросонья, спросил:

– Долго я?

Вот же гад!

Сознание, несмотря на слабость, было ясным. А вот тело подводило. Пока не перевязал – спасибо, бабка, запасы твои еще раз выручили внука-раздолбая, – ползал на четвереньках, локтем пытаясь зажать дыру в боку. Та вроде засохла, закупорилась кровяной коркой, но тревожить ее было страшно.

Девица следила за манипуляциями Семена пристально, как демократичная Америка за предвыборной гонкой. Молчала. Сопела. Скребла свободной рукой растертое запястье. Вовремя он ее пристегнул. Сбежала бы. И не факт, что не сбежит.

– Тебе в больницу надо, – сказала она.

Надо. Кто бы спорил. Да только в больнице про огнестрел моментом доложат. И положат. Сначала в палату, потом в камеру. А там при некоторой доле невезения и на кладбище. Ему и так подфартило: девочка-колокольчик не стала добивать.

Тварь она.

Но за что?

– И я в туалет хочу, – пленница заерзала на кровати и скрестила ноги. – Очень. Пожалуйста.

Ох, Семен, где были твои мозги ныне ночью? В огненной дыре, что возникла в боку. В слабости. В страхе, что та, другая, вернется. Или что менты заявятся и возьмут над теплым трупом.

– Ну пожалуйста!

Семен поднялся – если двигаться осторожно, то все не так и страшно. Надо попить. И поесть. Продукты он забрал, только там мало. Но в бабкиных запасах сахар должен быть. Он читал, что при кровопотере нужно есть сладкое, чтобы запас глюкозы восстановить. Правда? Нет? Какая разница.

Девица смотрит почти с ненавистью.

В туалет. В кухне ведро есть. Сойдет.

– Отвернись, – сказала она, брезгливо сморщив нос. Семен мотнул головой: еще чего, у нее на физии написано желание приложить его чем-нибудь тяжелым. И нельзя сказать, что желание это незаконно.

– Я его не убивал.

Смотреть он старался поверх ее головы.

– В меня самого стреляли. Я просто испугался, что меня посадят.

Хмыкнула. Ну да, ситуация выглядит маразматически неправдоподобной. Но на самом деле…

– Он был мужем моей любовницы, понимаешь?

Зачем рассказывать ей? Случайная величина, затесавшаяся в и без того нелепое уравнение. Семен даже имени ее не знает.

– Как тебя зовут?

А если опереться на стену, то стоять легче.

– Агнешка, – ответила девица, заправляя рубашку в джинсы, и хмуро добавила: – В честь прабабки. А тебя?

– Семен. В честь кого, не знаю, поэтому просто.

Кивнула. Медленно вытянула руки, дескать, заковывай. Но у Семена были иные планы:

– В машину. Там продукты. Принеси. Если решишь бежать, то учти – ключи от машины у меня. Стреляю я хорошо. И по движущейся мишени тоже. До ближайшего населенного пункта километров сорок, и то, если напрямик. А здешние леса – не парк. Заблудишься. И волки тут водятся.

Поверила ли? Вряд ли, Семен никогда не умел врать. Но сейчас будет возможность проверить.

– Идешь медленно, и чтобы я все время видел. Аптечку тоже захвати.

Она и вправду шла медленно, нога за ногу. И выглядела несчастной – простите, леди, рыцарь скурвился, – а в машине копалась долго. Он даже испугался, что заведет без ключа. А вернулась с массивным зеленым ящиком в руках.

– Тебя нормально перевязать надо.

– Ты врач?

– Ветеринар. Садись.

Глаза у нее синие-синие, честные, как у дитяти, готового пакость совершить. Ну нет, девочка, Семен слишком много ошибок совершил, чтобы позволить себе еще парочку.

– Погоди.

Цепь отыскалась там, где и должна была, – под столом. Один конец ее был прочно вмурован в крышку погреба, второй болтался стальным хвостом. Когда-то бабка козу на зиму брала в дом, но и для человека сгодится. Агнешка снова хмыкнула, но руку подставила, правда, левую на сей раз. Наручники защелкнулись. Семен добрел до печи, сунул ключ в банку, а ствол на полку – сюда она точно не дотянется – и пояснил:

– Если я умру, то ты тоже. Будь уверена.

Она пожала плечами и велела:

– Сюда садись.

Возилась долго. Промывала минералкой, потом ватными шариками, которые бросала на пол – разлетелись бурыми помпонами. Потом укол всадила, от которого бок онемел, а Семена снова повело. Упал бы, когда б не сильные руки, поддержавшие и опустившие на пол. Они же, вернувшись к дыре в боку, проросли в нее холодным железом. Не больно, но неприятно. Зашерудили. Подцепили чего-то – почудилось, кусок Семена. Потянули. Сунули в ладонь – твердое, мелкое, как горошина. Плеснули горячим.

– Я не убивал его! – успел сказать Семен, прежде чем снова отключиться.

Выбравшись из мастерской – да здравствует горячий воздух, подкопченный ароматами бензина и куры-гриль, – Варенька остановилась.

Небо цвета ликера «Блю Кюросау». Солнце – половинка апельсина – отражается в пыльных стеклах, рассыпается по асфальту золотыми монетами солнечных зайчиков. Тени – осыпавшаяся тушь – залегли вдоль домов, прижались к бордюрам. Ждут.

Куда идти? Налево-направо? Прямо через дорогу к желтой палатке, где парень в мятом халате плюет семечки и искоса следит за курями?

Сегодня Варенька может пойти куда ей хочется.

Свободна!

Один день. А потом еще один. И на третий станет томительно. На третий придется возвращаться в стаю и выживать. Получится?

«Орел? Решка?» – монетка привычно легла в ладонь, прилипая аверсом – реверсом? – к влажной коже.

– Решка, – решила Варенька, подкидывая кругляш. Поймала тыльной стороной, накрыла пальцами, зажмурилась, как всегда – угадала? нет? – подняла.

Решка. Значит… а ничего не значит. Сегодня она свободна.

Цокот каблуков разносился по переулку, мешался с детским смехом и шарканьем подошв об асфальт. Часто стучала скакалка. Грохотали погремушки в руках годовалого младенца, чья мамаша, позевывая, читала книгу. Скрежетали старые качели.

Варенька хотела подойти – она любила кататься, – но потом передумала: запомнят. Ей нужно быть осторожной. Очень-очень осторожной! Иначе это сегодня станет последним.

Телефон в сумочке завибрировал, натягивая невидимый поводок реальности, и пришлось ловить дрожащее тельце, выковыривать, подносить к уху – мерзость! – и отвечать:

– Да.

– Олег исчез, – сказал ей тот, кого Варенька совершенно не желала слышать.

– Да?

– Да! Ты же должна была… ты…

Он умел ругаться, но Варенька – обычное дело – отняла телефон от уха и новым взглядом уставилась на двор.

Солнце в небесах поблекло, да и сами небеса – не ликер, но выцветшие пеленки. Запахи превратились в вонь, звуки скопом ударили по вискам.

Началось. Рано. Варенька еще не готова. И тот-кому-нельзя-перечить почует. Он всегда чует страх и слабость.

Но почему хватились так быстро? Не должны были… еще день. Или два. Как раз хватило бы до Семена добраться. Он, дурашка, гадает, почему Варенька промахнулась. И почему не добила. И еще много о чем гадает, но вряд ли догадается.

– Приезжай, – велел тот-кому-нельзя-перечить. – Немедленно.

Ребенок, выронив погремушку, завизжал. Варенька очень хорошо его понимала.

Бонни и Клайд

Разговор, которого не было

С чего бы начать, мистер Шеви? Ах, с начала? Верно говоришь, Клайд. Он всегда говорит верно, за это и люблю. Итак, с начала… Родилась я первого октября 1910 года в городе Ровена, штат Техас. И никакая это не дыра! Симпатичный городок, мне в нем даже нравилось. Господи, какой же наивной я была!

Нет, нет, не перебивай! Я не отвлекаюсь.

Когда мне исполнилось четыре – совсем кроха, само очарование, – мой папаша умер. Не сказать, чтоб я так уж его любила, характер у старика был скверный, да и попивал он, и мамашу поколачивал. Ну да обычная жизнь, как у всех. Только я уже тогда другой хотела. Из дому убегала, особенно когда папаша, от очередного клиента денег получив, вдрызг упивался, а мамаша вокруг него танцы вытанцовывала. Им тогда становилось не до меня.

Что ты говоришь, Клайд? Нет, мистер Шеви, вы его не слушайте, он шутит! Я не делала ничего такого, незаконного. Я просто гуляла.

Я помню магазин готового платья мистера Дженкинса. Старый скряга с дурным характером, он вечно гонял меня и бранился. Помню и лавку старой Фло, которая, пусть и вправду была стара, как Мичеганские озера, и почти слепа, но умудрялась оставаться лучшей портнихой.

Я садилась у дверей и смотрела…

Лавка старой Фло представлялась мне этаким сказочным царством. Оно начиналось с резной двери, на которой был прибит колокольчик. Когда дверь открывали, колокольчик звенел. Не смейся, Клайд, он звенел совершенно по-особому, я больше никогда не слышала подобного голоса…

Первыми появлялись прачки. Сестры-близняшки, с почерневшими от загара руками. И лица у них были черными, как у негров, а на лбу, там, где косынка прикрывала, виднелись белые полоски кожи. Прачки приносили корзины с выстиранным бельем и уносили другие, с грязным.

Следом являлись белошвейки, всегда стаей, всегда сонные, неповоротливые, и старшая из них – Мэгги, внучка Фло, суетилась, толкала, щипала, пыталась разбудить, а отчаявшись, кричала визгливым голосом.

Потом появлялась сама старая Фло. Она была низенькой и худенькой, затянутой в корсет до волшебных семнадцати дюймов талии…

Да, Клайд, как у меня, но старая Фло была выше. Она останавливалась, смотрела долго и пристально, а потом, не сказав ни словечка, уходила в волшебное свое царство.

Тут же объявлялся посыльный от торговца тканями мистера Твидди, приносил заказ и новые образцы, а еще шелковые и атласные ленты, чулки, булавки, резные пуговицы… он был настоящим хранителем сокровищ, этот скверный мальчишка.

Однажды, когда он зазевался, глядя на пожарных, я стащила из корзины ленту. Алую.

Потом, уже ближе к полудню, в лавке появлялись леди. Я помню запах их духов, и важную поступь, и кружево зонтиков, которое как кружево листвы, только лучше. Я помню горничных, серых и блеклых рядом с этими райскими пташками. Помню шоферов в скрипучих кожаных куртках. Помню… многое помню, пусть и говорят, что я слишком мала, чтобы что-то помнить, но это не так.

Это было чудесное время…

Но как уже говорила, мистер Шеви, мой папаша преставился, и мамаша вместе с нами – а нас у нее было трое – переехала в Симент-Сити, пригород Далласа. Не могу сказать, что перемены были столь ужасны. Изменилось место, но не я.

Что, мистер Шеви? Да не знаю я, чего о себе говорить. У Бонни поспрошайте, она говорит ладно. А я… что я? Когда родился? И где? А зачем? Ну ладно. В Техасе я родился. В марте. Двадцать четвертого. Год? Ну 1909-й. Полное имя? Да что ты меня допрашиваешь?

Я не психую, Бонни, просто чего он прицепился, что репей на задницу?

– Клайд Честнот Барроу его зовут, мистер Шеви. А я, стало быть, Бонни Элизабет Паркер. Ну, или Торнтон, если по мужу.

Нет, она не развелась. Колечко видите? Я б его тоже снял, так не дается. Ох уж эти бабы, как наберут себе в башку, так не выбьешь. Ну значится, о семье… Папаша мой фермером был. Ну да, обыкновенным фермером и неграмотным, ежели и это знать хотите! Пахал с рассвета до заката, чтоб нас, значится, накормить. Мамаша тоже пахала и рожала, рожала… семерых нарожала, значится. Я пятый. Потом еще двое. Или трое? Вот проклятье, совсем запамятовал. Кто-то помер, значится, семеро. А потом родился. То есть восьмеро? Вы там потом сами сосчитайте, ладненько?

Чего еще помню? Ну, помню, что жрать хотел. Неинтересно? Ну так да, про платья оно краше, а мне-то куда про платья. Хотите, про брата расскажу? Баком его звать. Он теперь не с нами, сидит, но как выйдет, я его с собой непременненько захвачу, нечего ему у бабской юбки сидеть. Бак и лихой… мы с ним слегка того, ну сами понимаете…

– Подворовывали они с Баком. По мелочи. Ведь дети же и есть хотели.

Во-во, постоянно. Я все никак докумекать не мог, чего это одни на машинах ездят, а другие за ними пыль глотают. Теперь вот пусть за нами глотают. По справедливости все.

Это она так говорит. И правильно говорит. Она умная, даром, что баба.

Ну так, значится, мы с Баком втихаря крали. Не, не деньги, куда там… жрачку, то и се, чего лежит плохо. Ну оно с каждым годом все хреновей становилось, папаша хоть последние жилы из себя тянул, да все не вытянул. Разорился. Пришлось с местечка-то нагретого сниматься, ехать. Какой же это год был, дай бог памяти. Двадцать первый? Двадцать второй? Точно, второй. В общем, перебрались в Западный Даллас. Старик мой все надеялся, что лучше будет, а я уже тогда понимал – не-а, не будет. Просто так судьбою написано, что одни горбатятся, а другие на их горбах жиреют.

Что я, думаете, слепой был? Или дурной? Это я говорить-то так разговариваю, а на самом-то деле я толковый.

Ну, значится, обживалися мы в Далласе, я-то если прежде все бегал да дуркой разной маялся, игры играл или вот с Баком куролесил, то теперь приглядываться начал к тому, чего вокруг творится.

Что делала я в это время? Ну, право слово, мистер Шеви, я и не помню… знаете, как бывает, что память словно конфетти забита. Вытаскиваешь горсточку и перебираешь. Вот это оттуда, это отсюда, а вместе чтобы, так не складывается.

Давайте я расскажу, как в школу ходила. О да, я была хорошей ученицей! Одной из лучших. Пусть мы были не особо богаты, но матушка моя старалась сделать так, чтобы бедность наша в глаза людям не бросалась. Она шила мне наряды, ничуть – как мне тогда казалось – не хуже, чем старуха Фло. Она помогала волосы завивать, знаете так, когда на ночь мокрые косичками заплетаешь, а утром расчесываешь и весь день в кудряшках. Смешно, правда? А учительница моя, миссис Бэрри, однажды обозвала меня франтихой. Она-то хотела укорить, а я загордилась.

Ой, какой же глупенькой я была!

Так вот, в школе нас, конечно, всякому учили, это как везде. Я вот к литературе сердцем прикипела, и, может, оно и неправда, что в книгах написано, но читаешь – и душа в выси воспаряет. А миссис Бэрри красиво читала. Голос у нее был, что у проповедника.

Так вот училась я и училась. И закончила младшую школу – мне тогда четырнадцать аккурат исполнилось, взрослая уже. И матушка хотела бы, чтоб я работать пошла, а меня дальше учиться зазвали, миссис Бэрри сама приходила и разговаривала про то, какая я умная да талантливая. В общем, оставили меня в школе, вот только… ох, мистер Шеви, тут уж оказалось, что права была моя матушка: переросла я книги. Все-то вроде так, все по-прежнему, а нет того счастья, как раньше. И сердце ломит, ноет, просит чего-то иного.

Влюбилась я. Нет, не в Клайда, Клайд уже позже появился, и тут любовь самая настоящая, теперь-то я понимаю. А тогда что? Шестнадцать лет, в голове ветер, под сердцем дырища, и любой красавчик принцем кажется.

Рой Торнтон его звали. Тот еще проходимец. Появился, голову вскружил, замуж позвал, а я и рада. Выскочила. В сентябре свадьбу сыграли… Точно когда? Двадцать пятого, а год двадцать шестой. Я еще все хотела, чтобы на денек позже, тогда совсем красиво было бы – двадцать шестого сентября двадцать шестого года. Но не вышло.

В общем, со свадьбой моя учеба и закончилась. Ох, помню, миссис Бэрри отговаривала школу бросать, и Рой ей крепко не по вкусу пришелся. Она-то женщина строгая, любого насквозь видит. Вот и его как увидела, так и сказала: франт и мот.

Так оно и вышло. Поначалу-то все славно было, жили вместе, душа в душу, почти как в книжке, а потом чем дальше, тем хуже. Загуливать начал, скотина этакая. Все пропадал куда-то и пропадал. Я спрашиваю – он молчит. А однажды кричать начал, пощечину залепил, дескать, не мое это дело, где он время проводит. Как это не мое? Я ему жена или кто? И бить себя не позволю! Так и сказала. Помирились вроде, но как бы не до конца. Я ему не верила, он все реже дома ночевал, а когда приползал, пахло от него виски и духами дешевыми. Ну а когда второй раз попытался ударить, тут-то я и ответила, чем могла. Канделябром приложила. Он и отстал. Извиняться начал, только я уже поняла, что с этих извинений, как с быка молока, плюнула на все и ушла.

Я? А чего я, мистер Шеви? Как жил? Да обыкновенно жил, как все. Ну да, в школу ходил, хотя оно, конечно, крепко не по мне было. Голова уж такая, что хоть доски на ней теши, а ума не прибавится. Работать соображалка работает, а больше – ни-ни. Читать там, писать – еще могу, а там литературы всякие, как она, так тут увольте.

Учился я, значит, но папаша мой верно сказал, что с младенчества у меня шило в заднице. Да не ругаюсь я, все так говорят. Папаша-то мой на бензоколонку работать устроился. С этой-то бензоколонки и началось по-серьезному… Я ж тогда-то мало чего соображал. И красть то авто не собирался. Тянуло меня. Чтоб как эти, богатенькие, за руль сесть. Вдохнуть запах кожи начищенной, бензина сгоревшего. Чтоб с места дернуться и проехать по улице, а все б оглядывались и говорили:

– Гляньте, гляньте, это ж Клайд! Клайд Барроу!

Сесть-то я сел, да посидел недолго – шериф, собака, быстренько выдернул да за решетку. Сам же, толстая скотина, кланялся, чуть не плясал перед богатеем тем:

– Извините, мистер. Простите, мистер…

Папашка-то скоренько за мною явился, да и шериф больше пугал, но… вот противно, мистер Шеви. За что такая несправедливость? Почему одним – все, а другим – ничего? Не знаете? От и я не знаю.

Чем закончилось? Так известно, чем. Папашка взял ремень да выдрал меня так, что день лежмя лежал. Еще потом орал, дескать, я имя позорю.

Ха! Позорю. Было бы чего позорить. Честные люди… толку с той честности… Она единственно нужна, чтоб не так противно было в грязи колупаться. Небось, этот, который машины хозяин, не больно-то про честность думал, потому и деньгу нажил.

Ну дальше пошло-покатилось. Братец мой Бак помог. Сначала по мелочи с ним баловались, но когда на индюках погорели, то решили… нет, не завязать, чтой-то вы смешное говорите, мистер Шеви, разве ж мы алкоголики, чтоб в завязку уходить? Мы решили, что если уж рисковать, то по-настоящему, чтоб не так обидно было. Собрали мы, значится, банду, «Рут Сквер», и начали автомобильчики раздевать-разувать. А потом и по бензоколоночкам прошлись. Весело было, эт да. И деньга появилась… папашка наш быстро просек, откуда. Наново орать начал. Я тогда из дому и ушел. Просто как-то понял, что ну его, такую жизнь. Чего меня ждет? Папашкино место в прислугах? Позвольте, извините, разрешите… вечно пялиться на чужое, своего не имея? И деткам врать – а папашка быстро обженил бы, чтоб как у людей, – что бедность и честность – это правильно?

Нет, мистер Шеви, вы эту лабуду другим впаривайте. У Клайда своя голова на плечах.

Ну значится, ушли мы с Баком из дому… куда? Да куда глаза глядят. Нам-то едино было.

Поначалу как-то оно совсем невесело вышло. Денег почти и нету, спать негде, жрать нечего. Начал ли я раскаиваться? Да что я, грешник, чтоб каяться? Нет, я думать начал, как, значится, денег добыть. И Бак тоже думал. И придумал. Ломанули мы вагон-ресторан… Когда было? Да как сейчас помню – в двадцать восьмом. Ох и веселое дельце, думали, что первое крупное, а вышло, что первое провальное. Взяли Бака. И мне на хвост сели. Бежать пришлось. Тогда-то и помотался я по стране. Сначала в Техас, все ж родина как-никак, потом по другим штатам. А заодно и понял, что вот она – настоящая жизнь.

В каком смысле? Да в самом прямом, прямее некуда. Деньги с тобой. Стволы с тобой. Дорога твоя, да и весь мир тоже. И плевать, что сзади погоня. Они слабее и отстают. Всегда отстают, мистер Шеви.

Нет, не пишите там, что Клайд безумец. Понимаю я распрекрасненько, что когда-нибудь они или догонят, или обложат, и тогда прощай жизнь. Вот увидите, стрелять станут сразу, потому как знают – Клайд и Бонни не сдадутся.

Интересно? Ну могу рассказать про дело свое первое. Ох и боялся же я! Помнил, чего с Баком случилось, да только не полиции – неудачи боялся. Того, что окажусь, как папаша мой – неудачником полным. И повяжут, и смеяться будут над грабителем этаким. У меня ж даже пистолета нормального не было. Ворвался, заорал, уложил на пол – благо, охраны оказалось немного. Деньги сгреб и до свиданья, так они Клайда и видели.

Сколько взял? Конечно, помню. Сорок долларов и четвертак. Немного? Ну как для кого.

Ох, мистер Шеви, я и не знаю, о чем вам рассказать. Тут у Клайда жизнь интересная была, заслушаешься прямо. Я же, от муженька сбежав, в кафе устроилась, официанткой. Да уж, невеселая работенка. Платят мало, зато спрашивают за заплаченное по полному. За день, бывало, так набегаешься, что к вечеру ног не чуешь.

А что самое отвратительное, начинаешь к этакой жизни привыкать. И однажды я себя спросила:

– Бонни, детка, неужели ты мечтала об этом?..

Интерлюдия 1

Из окна виднелся кусок улицы. Мостовая, высокий бордюр и бурый фасад старого дома. Красный прыщ колонки и столб-палка, на котором когда-то висел фонарь, но не так давно исчез.

Теперь по вечерам перед кафе было темно.

И скучно. Правда, скука царила здесь безотносительно фонаря. Тоскливо жужжали мухи. Тяжело рокотал мотор за стеной. Устало плевалась жиром плита. Бубнили посетители…

Скрипнула дверь, впуская очередного. Высокий, худой и безликий. Надвинутая по самые брови шляпа, высокий воротник серого пальто. Очень дорогого пальто. Но плохо сидящего.

Посетитель занял самый неудобный из столиков. Снял шляпу, стряхнул и положил на соседний стул. Взмахом подозвал официантку.

– Гамбургер, – буркнул, не глядя.

Молоденький. Симпатичный? Пожалуй, нет. Лицо острое, худое. Русые волосы взъерошены и подстрижены не совсем удачно, отчего заметно, что уши крупные и оттопыренные.

Второй раз Бонни подходила к столику с некоторой опаской. Сердце странно колотилось, а в висках звучали злые молоточки.

– Вот, – поставила поднос, но не отошла. А он не прогнал. Он, кажется, только сейчас ее заметил и теперь смотрел так, что… что душа покатилась кувырком.

Нет, не душа – серебряная монета, выскользнувшая из пальцев, покатившаяся белым солнышком по столешнице, упавшая в подставленную ладонь. Ожегшая холодом, чтобы тут же полыхнуть жаром. И жар этот пролетел по крови, пробуждая нечто новое, еще непонятное.

– Ваша? – спросила Бонни, отчего-то шепотом.

– Наша, – ответил незнакомец и, накрыв ладонь своей рукой, представился: – Клайд Барроу.

Он был симпатичным. Ядке бы точно понравился, ее типаж: невысокий, плотно сбитый и очаровательно-простоватый. Раненый. Пусть пуля и не задела важных органов, но кровищи он потерял немерено. А в больницу не пойдет.

И Агнешку не отпустит.

Она вздохнула и продолжила занятие бесполезное, но хоть как-то занимающее время. Сидя на полу, Агнешка ковырялась щепкой в замке наручников. В кино-то браслеты снимали легко, просто-таки на раз. А у нее и на раз, и на десять, и даже на сто ничего не вышло.

И ключ Семен – предусмотрительный, сволочь, – положил так, что и не дотянешься. Агнешка пыталась. Сначала рукой, потом хвостом от метлы. Закончилось тем, что сбила банку на пол, и та укатилась куда-то под печь.

– Гад ты все-таки, – сказала Агнешка Семену и снова приложила пальцы к шее. – Ведь сдохнешь. Точно тебе говорю, сдохнешь. Или от кровопотери, или от воспаления. Здесь у тебя – негигиенично!

Стало жалко. Дурак он. И она дура, что помогать взялась. Следовало потянуть время, тогда бы он в обморок грохнулся, не успев ее приковать.

– Не сдохну, – сипло ответил Семен, открывая глаза. Темно-карие, шоколадные с арахисовой крошкой светлых пятен по радужке. Ядка точно запала бы. У нее к темноглазым слабость.

– Сдохнешь, – упрямо повторила Агнешка, помогая ему сесть. Он шипел, держался за бок – хорошо, что повязку содрать не пытается. Ах да, он же человек, а не собака… с собакой было бы проще. – И… и вообще, кто ты такой?

Она знала ответ – бандит. Человек с большой дороги: а у кого еще могут быть пистолет и наручники? И стопка купюр с Агнешкин палец толщиной в бумажнике.

– Детектив.

Семен, поерзав, прислонился к стене. Допил минералку, зажевывая ее шоколадкой. Почти доев, опомнился, предложил дольку Агнешке.

Отказываться не стала. Так же молча, уже на двоих, сожрали виноград и сыр, который Семен предложил запить шампанским. Было вкусно.

– Детектив, значит? – Агнешка принялась облизывать пальцы, сожалея, что сыр так быстро закончился. И еда в принципе.

– Ага. Частный.

Частный-непричастный. Теплое шампанское стреляло в нос и щекотало нёбо. Газировка с привкусом спирта. Напиться и то не выйдет.

– И я его не убивал! – снова уточнил Семен, отбирая бутылку. Вот ему-то точно шампанское не на пользу. А может, наоборот? Захмелеет, подобреет и отпустит Агнешку на все четыре стороны. – Это она…

– Кто она?

– Варенька, – сказал он таким тоном, будто это имя ей что-то говорит. – Варя-Варенька. Моя… любовница. Да, любовница. Хочешь, расскажу?

Агнешке все равно, а ему, кажется, поболтать охота. Ну и пускай. Все занятие, отличное от ковыряния щепкой в неподатливом замке.

– Не откроешь, – Семен щепку отобрал и сунул в рот. – В общем, познакомились мы с Варей месяц назад…

Старый парк сказочным лесом раскинулся вокруг старого же дома. Черное зеркало пруда, из которого сотней белых глаз пялились кувшинки. Узкая дорожка между каштанов. Сверчки и кузнечики. Тоскливый соловей. И хрупкая фигурка светлым пятном в темноте.

– Девушка, вы не заблудились? – спросил тогда Семен, пряча за спину недопитую бутылку пива. Почему-то стало очень стыдно, что он пьян и вообще такой… несоответствующий. К этому месту подошел бы костюм лихого романтика-гусара или на худой конец вороний глянец фрака, чтоб непременно с розой в петлице.

Она повернулась к Семену. Узкое лицо в рамке светлых локонов. Тонкая шея на кружевном блюде-воротнике. Узкое платье с длинным подолом, что широким полукругом лег на траве. И запястья узкие, перетянутые черным жемчугом браслетов.

– Нет, – сказала она, заглядывая в глаза. – Я жду.

– Кого?

– Вас. Наверное.

И, поднявшись на цыпочки, поцеловала.

Это свидание закончилось у него дома. Следующее состоялось у нее. Нет, Семен не был влюблен – не дольше, чем на тот первый вечер, – а потом очарование рассеялось, превратившись в обычную перестрелку-переписку двух любовников.

Он был свободен. Она – нет.

С мужем ее выпало познакомиться через три недели после первой встречи. Она позвонила сама. Сказала адрес – случайная квартира, купленная на час, – и велела не опаздывать.

Тогда еще Семен подумал, что пора бы завязывать. Скучно все. Предсказуемо. Бессмысленно. Но на квартиру поехал, прихватив в ближнем магазине стандартный набор. Поднялся – третий этаж старого панельного дома с окнами на восток. Позвонил в дверь. Открыли.

– Ну привет, – сказал массивный лысый тип, отступая в тень прихожей. – Ты Семеном будешь?

– Я.

– Заходи. А я Олег. Муж.

Не понадобилось ни спрашивать, ни уточнять – чей. В квартиру заходил без опаски, даже радовался – неужели что-то сверх обычной любовной рутины? Готовился драться, а получилось пить. На кухне уже накрыт стол: селедка, колбаса, соленые огурцы, черный хлеб и запотевшая бутылка со стаканами-сателлитами.

– Не за рулем, надеюсь? – Олег плеснул щедро. Протянул и сказал: – За встречу.

Тогда, махнув полстакана водки – ледяная, густая, комком упавшая в желудок, – Семен решил, что парочка эта свободных нравов. Не угадал.

– Ты садись. И не дергайся. Я ж так, сугубо поговорить, – Олег вздохнул и потер ладонью лысину. – И не думай… мне тебе охота вмазать, да крепенько, но… смысла в этом нету, сечешь?

Семен сел, выгрузил на стол привезенное, сунул виноградину в рот и кивнул. Сечет. Только ни фигища не понимает.

– Думаешь, ты у нее первый? И не первый, и не единственный. Потаскуха она.

У Олега широкое лицо с мясистым подбородком и сухим, костлявым носом. Губы толстые, валиками, и веки такие же. Глаза между ними кажутся узкими, почти незрячими.

– Когда первый появился – бил. И второго тоже. И ее бил. Не помогло.

– Разведись.

Вздохнул, понурился, опершись лбом на широкую ладонь.

– Не могу. И она не может. Такая вот хреновая ситуация.

– А от меня чего хочешь? – сейчас Семен разлил сам. И бутерброд сделал. Олег пил, не морщась, а говорить не спешил.

– Предупредить хочу, – сказал он, наконец. – Насчет нее. Опасная штучка. Не боишься? Нет? Правильно, баб бояться – в лесу не сношаться. А вообще я тебя нанять хочу. Да не дергайся, я про тебя уже все пробил. Зовут тебя Семен, это да, фамилия Семенов. Лет тебе тридцать три, самый возраст для креста и покаяния. Да шучу я, шучу. До прошлого года работал опером, но сбег на вольные хлеба.

– Долго искал? – злиться на него не выходило. Наоборот, смешно становилось – играет Олег, пытается отыграть семейное счастье и отыграться за то, что женушка любовника завела. Имеет право. А если вдруг заиграется, то будет ему и ответ, и прощание.

– Не очень. Так, порасспрошал кой-кого знакомого.

– И чего еще сказали?

– Сказали, что ты не лучший, но и не худший. Не ангел, но и не сволочь. Бабки любишь, но не так, чтоб за них родину продавать. Хотя, может, мало предлагали, а?

Сжатые кулаки, усмешка. Захотелось врезать, но желание было ленивым. Какое ему, Семену, дело до Олега и его семейных проблем? До самой Вареньки? Надоела она. Разбегаться надо.

– Чего ты хочешь?

– А хочу, чтоб ты этой тварью, женушкой моей, занялся. Есть у меня кой-какие подозрения. Доказательств хочу. Настоящих. Так, чтоб ее… – Олег сжал кулак и осклабился. – Сечешь?

– Секу. Но с какой радости я?

Валить надобно. Чутье, которое прежде не подводило, орало об этом в оба уха, заглушая Олегов бубнеж. И добавляло, что лучше бы вообще из города. На отдых. На месяцок-другой-третий.

– Другого найму, она его вычислит, переспит и на свою сторону перетянет. А с тобой уже спала. И любовью к ней ты переболел.

– Ага, как ветрянкой.

– Именно. Ветрянкой. Хорошо, если не сифилисом. Шучу, хотя… кто знает. Она у нас девица вольная. Короче, вот тебе задаток, – он долго шарил в карманах твидового пиджака и, достав перетянутую черной резинкой пачку купюр, швырнул на стол. – Десять штук. Поможешь избавиться от стервозины, еще двадцать дам.

Купюры в пачке были нарядно-зеленые, с характерными медальонами американских президентов. И тогда голос разума – дела твои и так печальны, а откажешься, станут еще печальнее – заглушил вопли инстинкта.

Приличия ради Семен поборолся с собой – секунд десять, а может, и все двадцать, – но деньги взял.

– И что ты хочешь узнать? – голос дрогнул. Подумалось, что если этот неуклюжий-твидовый, уже пьяненький способен за просто так десять штук выкинуть, то сколько же у него в запасе имеется?

– Все. Куда ходит. С кем встречается. О чем разговоры разговаривает. В каких позах трахается… фотки опять же. Фотик есть?

– Есть.

Кивок, уже медленный, вальяжный. Не собутыльник – хозяин. А и пусть. Цену, говоришь, за родину не ту предлагали? Может, и правда, не ту.

– Вот. Ну тогда ходи по пятам и докладывай. И в прошлом покопайся. Хорошенько так покопайся. Без стеснения. Ясно?

Куда уж яснее. Деньги жгли карман, водка – желудок. И алкоголь, выветриваясь из головы, пробуждал к работе разум.

– Как ей объяснишь, что со мной встречался?

– Никак. Я ее поймал, когда она свиданку назначала.

– Здесь?

Кивок. Пристальный взгляд – теперь очень даже выразительный, с пожеланием сдохнуть.

– Поскандалил. И разбираться вот полез. С тобою, значит. Я иногда ее хахалей гоняю, да… знает. Подозревать не будет. Так что действуй, друг Семен Семенов. Это тебе для начала.

Из второго кармана появился желтый конверт с жирными пятнами. Внутри прощупывались бумаги.

– Только аккуратно. Все ж опасная она штучка…

Опасная. Это Семен понял, когда – и недели после встречи не прошло – обнаружил в квартире труп. А потом и Варенька появилась. С пистолетом.

Умирать на асфальте было больно и удивительно. Семен все не мог поверить: неужели и вправду конец? Вот так?

За что?

Варенька остановила такси в квартале от места. Рассчиталась, не торгуясь. Нырнула в переулок – крысиная нора в каменном сыре района. Шла быстро, едва сдерживая себя, чтобы не бежать. Поворот. Переход. Снова поворот. Вот и рыжая туша дома. Стоит, чтоб ему… старый, с облезшей чешуей штукатурки, под которой видна кирпичная кладка. Крыша покатая, с будочками голубятен и флюгером-петухом, что еще вертится, пытаясь поймать несуществующий ветер.

Второй подъезд, второй этаж. Деревянная дверь поблескивает лаком. Черный глаз замка. И чуть выше второй. И третий.

Параноик несчастный!

Дверь открывалась тяжело, с прошлого раза провисла еще больше и теперь застревала в мягком ковре. Ну да Варенька худенькая, и в щелочку протиснется. И даже материться не станет.

– Я пришла! – громко крикнула она с порога. Не хватало, чтоб этот урод запаниковал и палить начал. – Эй, слышишь? Я пришла!

Тихо. Иллюзия пустоты. Рыжее пятно ковра заканчивается через два шага, обнажая глянцево-блестящий пол. Плитка мелкая, змеиной шкурой, и каждая чешуйка отражает свет единственной лампы.

Варенька натянула бахилы и пошла по коридору. Пустота кухни – стол, комод и плитка с черной кастрюлей, которая стоит фальшивой декорацией. Комната с диваном и цветастым покрывалом из газет. В горшке умирает китайская роза, а со стен серыми плетьми свисают лианы.

Он сидел в третьем, самом дальнем из нор-помещений. Прислонившись к батарее, дышал дымом в узкую щель балконной двери. Не повернулся даже. Только рукой махнул – садись. Варенька села. На пол. Неудобно, но лучше его не злить, и так нервничает.

Она видела, как перекатывается под щекою мышца-желвак, словно он сунул в рот яблоко и теперь дразнился. Нет, не дразнился – всерьез. Вон губа подрагивает, и веко тоже, и острый кадык над разодранною горловиной майки. И мизинец со спекшимся кровяным пятном вместо ногтя. Содрал? Сгрыз от ярости?

– Ты его упустила, – наконец, сказал он, стряхивая пепел на светло-золотой дубовый паркет. – Взяла и упустила!

– Нет.

– Да.

– Прости. Я… я действительно виновата. Я не думала, что он может куда-то сбежать… и он вернется! Просто сорвался… бабы… запой… я у Сережки спрошу, но…

– Тебя поставили смотреть, чтоб он не срывался. Где ты была?

– В квартире. А потом в подъезде. И на стоянке под желтым колпаком света.

Мошки пляшут клубком пыли, выкидывают коленца, раздражая Вареньку. В глаза лезут. И жжется. Она долго копошится, пытаясь подцепить черное тельце ногтем, освободить глаз, а потом боль проходит сама.

Вовремя, ведь из подъезда выходит Семен. Долго возится у машины, укладывая тело в багажник, и Варенька ждет.

Она, в отличие от прочих, умеет ждать момента.

И умеет стрелять так, чтоб подстрелок не умер, но и не ушел далеко. Семен спрячет Олега, а Варенька – Семена. Виноватых не останется, а жить будет легче.

– А если не вернется? – выслушав ее сбивчивый рассказ, ответил человек. – Если он соскочить решил? А заодно сдать нас. Его надо найти. Понимаешь?

Он дернулся и оказался вдруг рядом, слишком близко, чтобы Варенька успела убежать. Пальцы вцепились в лицо – жесткие и теплые, с запахом олифы, – притянули близко. Губы коснулись губ. Захватили. Потянули. Резанули укусом.

– Если Олег решил свалить, останови его.

Шепот. Варенька кивнула бы, если бы он разрешил. Но нет, держит, не отпуская.

– Или вы это вместе придумали, а? Ты поэтому его отпустила? Признавайся, маленькая дрянь.

– Нет!

– Ты хотела предать меня?

– Нет!

– Избавиться? Тебе надоело?

– Нет! Отпусти! – Варенька вырвалась, ударив его по руке. Не разозлился – рассмеялся и лег на пол. Теперь спокоен. Надолго ли?

– Я тебе верю. А знаешь, почему? Потому что ты со мной повязана. Вы все со мной повязаны. Навсегда. Так ведь?

– Так.

Пальцы нащупывают серебряную монету в кармане. Навсегда. Это долго. Слишком долго даже для ее терпения. Ничего, игра началась, и Варенька непременно выиграет.

Нужно лишь найти Семенова и зачистить след.

– Нужно с Олеговой девкой поговорить, – сказала Варенька. – Пусть Антошка ее расспросит.

– Хорошо.

– Только сделайте так, чтобы меня с ее исчезновением не связали…

– Умница, девочка, научилась думать.

Ты себе и представить не можешь, как хорошо Варенька научилась думать.

Над Семеном кружились мухи. Откуда только взялись? Повыползали из щелей, расправили слюдяные крылья, наполнили старый дом мерзостным жужжанием. Агнешка сначала старательно отгоняла их, потом бросила. И даже когда одна – малахитово-зеленая, пучеглазая – села на руку, не дернулась.

Семен же на мух и вовсе внимания не обращал. Спал, изредка во сне дергал рукой и тогда стонал, просыпался, разглядывая Агнешку сквозь полуразлепленные ресницы.

А она сидела и думала: врет или нет?

Тело-то в машине было? Было. И прятал он его. Зачем? Естественно, чтобы милиция не нашла. Следовательно, что? Следовательно, Семен Семенов уничтожал улики. Если он не убийца, то зачем ему уничтожать улики?

А если он убийца, то почему не избавился и от Агнешки?

И вообще, кто тогда в него стрелял?

– Кто сторожит сторожей? – спросила она, щелчком сбивая с подоконника полусонную тварь. – И кто убивает убийц?

И главное, что в этой ситуации будет с Агнешкой?

Где-то в доме настырно запиликал сотовый. Чужой – Агнешкин погиб ночью в болоте. Телефон трещал, скулил и требовал внимания. Звонивший был настырен, а Агнешка слишком устала, чтобы просто слушать. Поэтому она дотянулась и ткнула лежащего в шею.

– Ну? Телефон!

Он понял. Перекатился на живот. Кое-как поднялся – болит бочок? Ничего, вот загноится, тогда и попрыгаешь – и заковылял в комнату.

– Да? – говорит негромко, но слышимость в доме-домике отменная. Еще бы мух кто-нибудь заткнул. – Да, Варенька, я жив… что, удивлена? А уж я-то как. Ты зачем в меня стреляла, идиотка?! Неужели? Не узнала? Испугалась? Чего?! Да ты в своем уме?! Да, он меня нанимал, но… нет! Послушай же! Да… да иди к черту!

Обрыв связи. Тишина – секунд на тридцать – и снова мобильник.

– Поговорить? Нет, дорогая, давай по телефону поговорим. Я тебе, знаешь ли, теперь не верю. И не вешай мне лапшу на уши. Это ты его убила! А потом и меня… ага, именно. Документы? Какие документы? Ах да, как это я запамятовал. Наверное, дырки в шкуре отрицательно на память воздействуют. Есть у меня документы, я их для Олега готовил.

Муха, сев на кроссовку, поползла по рыжим потекам грязи. Перебралась на джинсы. Доползла до коленки Агнешкиной и, обосновавшись на белом пятне вытертой ткани, принялась чиститься.

Агнешке бы тоже почиститься, чтобы смыть все это, вчерашнее-сегодняшнее, вернуться домой и переиграть. Помириться с Ядкой, остаться на ночь у нее, а не переться, сломя голову, на дачу.

Тогда бы не было ни темного силуэта на обочине, ни жалости к несчастному, потерявшемуся на дороге. Ни пистолета в лицо. Ни трупа. Ни этого отвратительного разговора, случайным свидетелем которому она стала.

– Что там? Многое там. Про тебя. Про дружка твоего, про… эй! Трубку бросила, – последнее предназначалось Агнешке. Семен стоял в дверях, опираясь на косяк, и вертел несчастный телефон в руке. Надеется, что перезвонит? И тогда он продолжит торговаться – а он именно торговался, выбивая условия получше. А когда сделка состоится, Семен вместе с подельницей избавится от Агнешки.

– Ты что на меня так смотришь? Ну сволочь я. Точнее, не сволочь, но… а, долго объяснять. А ты ветеринар, значит? Кошечки-собачки?

– Коровки-свинки. Овцы еще.

– Коровки… слушай, извини, пожалуйста, что так вышло. Я тогда не в себе был. Совсем не соображал, чего творю. В голове одно – от тела избавиться надо. Остальное – автопилот.

– И что теперь?

Агнешке очень хотелось ему верить. Но он ведь врет. Он просто хочет, чтобы она поверила и стала послушной девочкой.

– Не знаю. Ну… хочешь, расскажу, как меня едва не убили?

А и вправду, что с ней делать? Отпустить? Донесет. С милицией Семен пока не готов разбираться, тем паче что его ночные экзерсисы не на одну статью потянут. Держать здесь? Но она девка сильная и решительная, чуть расслабишься – ударит. Опять же возникает продуктовый вопрос.

Может, заплатить ей? От аванса еще осталось. Если нормально заплатить, то… то никаких гарантий, что она, взяв деньги, не сдаст.

Но не убивать же ее в самом деле! Хватит с Семена трупов.

Он ведь только начал копать. Два дня ходил вокруг да около, не решаясь заглянуть в конверт, как не решался притронуться к деньгам. Прежде за ним этакого не водилось. Прежде он всегда знал, что делать.

На третий день конверт все же открыл. Ничего особенного. Копия паспорта. Копия свидетельства о браке и второго – о рождении. Копия медицинской карты и карточки социального страхования. Несколько фотографий, в основном новых. И еще один конверт с адресом – поселок Кальянино, улица Ленина, дом 3. В конверте пусто, значит, важен адрес.

Пустой крючок, на который он, Семен Семенов, клюнул, аки оголодалый карась. Кинулся искать. Нашел. Поселок как поселок: стадо домов, вагончик-сельпо, приткнувшийся розовым боком к кладбищенской ограде, церквушка и пара мертвых коровников. Остов трактора, застывший при вокзальной будке.

Школа, куда Семен заглянул первым делом. Люди. Разговоры. Понимание бесполезности затеи – не помнили здесь Вареньку. Смотрели на фотографии – и на старые, и на новые – с одинаковым удивлением. Переулок. Дом в одичалом в саду. Выбитые окна, перекосившаяся дверь. Рыжая курица, окопавшаяся в горшке с сухой геранью.

Семен заглянул в дом, сугубо дабы успокоить совесть. Пустота, сырость и хлам, горы которого подпирали остатки шкафа. Запах гнили. Серая крыса, с писком ломанувшаяся под ноги, – Семенов едва успел отскочить. Крыс он ненавидел. И по дому бродил осторожно, сожалея, что не додумался прихватить с собою палку. Вещей касаться брезговал, да и сомнительно, чтобы среди этой полугнили-полутлена нашлось что-то стоящее.

Выбирался из Кальянина с чувством бездарно потраченного дня.

Что до остального, то… Варенька, слежка, записи. Камень к камню. Легкое зудение совести – нехорошо подставлять женщину, с которой были отношения. И громкий голос разума, твердивший, что отношения именно были, а теперь кончились. И вообще, женщина сама виновата.

Она жила легко, как пламя на острие ножа. Плясала, не чувствуя остроты грани. Резала время тонкими ломтиками случайных связей. Щедро дарила фальшивое золото надежд. Рвала нервы и старые связи, чтобы выткать новые.

Кажется, ее хватало на всех.

Нет, Семен не осуждал. И не проникся сочувствием к Олегу. Он просто выполнял работу, отгородившись линзами фотоаппарата. Это не сложно. Смотришь. Снимаешь. Фиксируешь. Идешь по следу.

К концу недели набралось достаточно, чтобы позвонить Олегу. Назначенная встреча, на сей раз в квартирке, которую Семен арендовал под офис. Его опоздание – случай, совершенно точно случай. Открытая дверь. Свет за ней. Нехорошее предчувствие – ледяной лапой по спине. Шаг. И еще один по смятому ковру.

Хруст стекла под ботинками. Разбитый столик, сброшенная на землю полка, книги распластались, шелестя страницами. На ковре кофейные пятна. За ковром, прикорнув на кожаном диване, Олег.

Мертвый.

Семен сразу это понял. И растерялся. И даже хотел было позвонить ментам.

– И что тебя остановило? – поинтересовалась Агнешка, сунув в рот ветку от винограда. – Испугался?

– Испугался. Они бы начали копать, и что бы нашли? Что я спал с женой покойного. И значит, имел мотив. И что встречались мы с ним не так давно, выясняли отношения. Только недовыяснили. Ну это так бы выглядело! И кто бы поверил, что он нанял жениного любовника за женой следить?

Важный кивок. Пальцы почесывают длинную шею. Не верит? А он и сам себе не верит, потому что сейчас, озвученная, история выглядит еще более маразматичной.

– Я решил вывезти тело. Куда-нибудь, лишь бы подальше от офиса.

Струсил, Семен Семенов. Быстренько посчитал – разум разумненький в кои-то веки работал в паре с инстинктом, – что теперь за Варенькой следить смысла нету. Ей невыгодно светить любовников. Ему невыгодно светить любовницу. Про его с Олегом встречу, дай-то Бог, никто не знает.

– Это был шанс выйти сухим из воды. И не смотри так, можно подумать, сама бы к ментам кинулась.

А эта кинулась бы. Благопристойность на физии ее лошадиной написана вкупе с покорностью судьбе. Черт, угораздило же связаться…

– Значит, ты его сунул в багажник? – уточнила Агнешка, дожевывая ветку.

Сунул. Только предварительно обыскал, освободил от документов и собственной визитки, затесавшейся в бумажник. Потом завернул в пластик – благо, пригодилась хозяйская пленка для теплиц, рулон которой дремал на балконе. Помнится, еще планировал утречком на рынок заехать, купить на замену, чтобы совсем уж чисто было.

Машину подогнал к подъезду. Пока тащил – Олег, падла, тяжеленным оказался, – семь потов сошло, причем большей частью со страха. А ну как выглянет кто любопытный? Не выглянули. Дали запаковать, отогнать от подъезда на асфальтовый пятак двора. Стал под фонарем. Закурил, чтобы успокоиться. А потом увидел Вареньку.

Белая тень, вынырнувшая из-за дальнего джипа. Идет-танцует, будто бы даже плывет над землею. Руки расправлены, белая шаль крылами развевается, а сумочка алая ее, со стразиками, раскачивается маятником. Гипнотизирует.

И снова растерялся. Не думал ведь, что это она убивала. Наоборот, испугался, что мириться пришла.

– А она подошла близко. Очень близко. Руку протянула. Уперлась в бок, я еще подумал, почему такие пальцы жесткие и холодные. Потом хлопок и больно. Если бы ты знала, как больно умирать!

Он хватался руками за дверцу, стоял, пытаясь понять – за что? И упав, тоже не бросил этого вопроса. Вцепился в него, как собака в кость. И по-собачьи скулил, прижимаясь щекой к бархатным туфелькам. Над ее головой сиял фонарь – электрический нимб над золотом волос – и вилась мошкара.

– Почему она меня не добила, а? Решила, что сам?

Агнешка молчит, смотрит сочувственно, и за это вымученное сострадание стыдно становится: ты же, Семен Семенов, сам виноват во всем. И самому со всем придется разбираться.

– Я слышал, как она уходит. А потом вдруг совсем пришел в себя. Как щелкнуло что-то в голове.

И сил дало. И погнало за руль – ехал по карте, пробираясь проселочными дорогами, зажимая кровящую дыру в боку. А потом, когда машина застряла на берегу, понял, что не сможет сам избавиться от тела. И пополз искать помощь. Идиот.

Бонни и Клайд

Разговор, которого не было

Что, мистер Шеви, интересненько стало? Рассказать о монетке? Могу и показать. Видите? Чувствуете что-нибудь? Ах нет… ну кто бы сомневался. Этот доллар особенный, он не каждому открывается. Мне вот открылся, судьбу изменил. До сих пор иногда спрашиваю себя:

– Что, Бонни, было бы, когда б ты Клайда не встретила? И что было бы, если бы Клайд не встретил Дьявола?

Да, да, мистер Шеви, я не шучу, пусть вы и улыбаетесь сейчас. Поверьте, когда вы однажды встретите Дьявола, сразу станет не до смеха. И да, я тоже видела его. Верно, решил глянуть, что за душеньку купил… что ж, надеюсь, он доволен.

Нет, мистер Шеви, я не плачу. Бонни Паркер плакать не умеет, это остальные рыдают, встретившись с нами. Правда, Клайд? Хмурится. Ему не по вкусу этот разговор, но я-то вам расскажу, чтобы было предупреждение. Кому? Да всем. Если, конечно, у вас хватит духу написать и про это.

Вы думаете, хватит? Я тоже на это надеюсь, иначе какой смысл?

А доллар подержите у себя. Теперь мне без него легче. Ненадолго, но все же… сама монета обыкновенная, такие раньше чеканили, но перестали: зачем изводить серебро, когда есть бумага? Она красивая. Вот тут голову видите? Клайд говорит, что я на нее похожа, но это не я, вот бы смеху было бы, когда б Бонни на деньгах рисовали. Это Дева Свобода, за которую наши предки боролись. Не мой папашка, алкоголик несчастный, но деды и прадеды.

Бороться-то боролись и победили, да только удержать не сумели. Вот вы, мистер Шеви, человек ученый. Скажите мне, куда подевалась свобода? Почему теперь разве что дышать можно, закон не нарушая? И то… ладно, мистер Шеви, на другую сторону гляньте. Орла видите? Белохвостый. Красавец, верно? Тоже символ. Мне вот нравится думать, что мы с Клайдом как две стороны этой монеты. Я – дева с венцом, он – орел белохвостый. И вместе мы свободны. Свободней, чем кто-либо в этом мире…

Я так думаю, а Дьявол хохочет.

Дьявол? Истый Дьявол, мистер Шеви. Тут Бонни правду сказала, потому как, поверьте, я всяких людей повидал, и трусливых, и храбрых до одури, и глупых, и умных, и таких, как я, и ученых, на вас похожих. Клайд в людях понимает, но этот…

Встретились мы аккурат после того, как Бака повязали. Сидел я тогда в забегаловке, сам с собою спорил, думал все, куда податься. Врать не стану – трясся со страху, словно хвост заячий. Все чудилось, дверь откроется и полиция войдет, по мою, значится, душу.

И вправду, дверь открылась, но вошел всего один человек.

Как он был одет? В плащ длинный, кожаный. С него еще вода струями стекала на пол, но никто, ни хозяин, ни официантка, в которой дурного характера имелось больше, чем весу, а весу было немало, не осмелились попросить его снять плащ. Сапоги еще были. Ковбойские, грязью заляпанные и подкованные так, что при каждом шаге подошвы клацали, словно мои зубы. Шляпа была. Старая, непонятного цвету и с полями обвисшими, с которых тоже вода лилась. Я еще, помнится, подумать успел: откуда вода? Я ж когда шел, то видел – чистое небо. Ни тучки, ни облачка.

А он уж сел за мой стол и, сдвинув шляпу на затылок, сказал:

– Привет, Клайд.

Откуда имя знал? Ну вы смешной человек, мистер Шеви. Он же Дьявол, ему имя узнать, что мне человека пристрелить. Да не дергайтесь вы, не буду я вас стрелять, шутил я…

Так вот, я ему в глаза только глянул и застыл. Холодные. Не синие, не серые – цвета болотной тины, такой, в которую если попадешь, то в жизни не выберешься. И я попал, барахтался, пытался держаться и тонул, а когда утонул, то не поверите – перестал бояться.

Да и чего бояться мертвецу?

– Теперь с тобою можно говорить, – сказал Дьявол, снимая шляпу.

И мы говорили. Я не помню о чем, но было мне весело. Прямо-таки дьявольски весело. Я хохотал, пил, не разбирая вкуса, но оставался трезвым, потому как мертвецу напиться не дано. Я ел и снова не чувствовал вкуса. Я дышал и опять же не чувствовал воздуха…

Все закончилось, когда Дьявол моргнул. А он мог не моргать очень-очень долго, но все-таки и он утомился смотреть на меня.

Так вот, значится, он моргнул, а я остался мертвым, захлебнувшимся зеленой жижей его глаз. И потому ничуть не испугался дернуть его за рукав, потребовав:

– А платить?

– За что? – удивился он, поднимая шляпу, которая все время лежала рядом, но я почему-то совсем не помню его лица. Глаза только.

– За душу. Ты ж душу-то мою прибрал? Так вот плати!

Он не рассмеялся, не исчез, рассыпавшись пеплом. Он сунул руку в карман и вытащил этот самый доллар, который и швырнул на стол.

– Всего-то?

– Тебе хватит, – ответил Дьявол и, наконец, убрался в свою преисподнюю.

А я так и остался мертвым. Не верите, мистер Шеви? Думаете, набрался Клайд и привидел чего? Или приврал красного словца ради? А и ваше дело. Я-то знаю, что правду говорю. Я могу рассказать, каково это мертвым быть.

Нет, мистер Шеви, Клайд не врет. Он говорит, как есть, потому как я, хоть и видела того человека мельком, но подтверждаю – Дьявол он. Пускай без копыт и рогов, хотя как знать… Я-то в сапоги не заглядывала, и под шляпу тоже.

А встретились мы с ним аккурат через неделю после того, как я с Клайдом уехала. Городишко какой-то мелкий и грязный, полный сброду, на который теперь я, Бонни Паркер, могла глядеть свысока. Мы остановились там, чтобы передохнуть. Нет, ничего еще не планировали, просто чуяли – покой ненадолго. Домишко сняли на окраине. Дряхлый, прям как это бревно, и термитами поточенный. Ночью глаза закроешь и слышишь, как они за стенкой шебуршат.

Зато задний двор был просторный, свободный и соседи нелюбопытные.

Клайд принес пистолеты, сказал:

– Учись, малышка.

Я и училась. Очень мне это дело по душе пришлось. Станешь у стены, напротив банки консервные, которых в доме гора нашлась, выставишь. И целишься, целишься, пока руки от тяжести не задрожат. Потом, уже почти сорвавшись, поднимешь дуло чуть вверх и на спусковой крючок пальчиком. Ласково, как будто живой он…

Бах-бах! Банки слетают. Ты визжишь от радости и оттого, что кровь почти кипит… и замерзает, потому что на тебя смотрят. Кто? Да он и смотрит. Дьявол. Стоит за оградою, опираясь на перекладину, и глядит.

Какой из себя? Ну… В плаще был, правда не в мокром, а сухом, оттого и видно, что старом, вытертом местами до белизны. И сапоги видела, грязные и почти разваливающиеся, один так вообще веревкой перетянут. И шляпу помню. Как же ее не запомнить-то? Надвинута на самые глаза, поля обвисли, а верх, наоборот, торчит, словно подпертый.

Не смейтесь, мистер Шеви, может, и рога там были. Мне тогда совсем не до смеха стало.

– Подойди, – велел он, и видит Бог, что в тот момент Бонни вспомнила все молитвы, которым ее матушка учила. Не помогло. Ноги мои сами к нему шли, и руки вдруг ослабели, а в голове стало пусто-пусто, как в пересохшем колодце.

Да, мистер Шеви, Бонни испугалась. Да, она знала, что в руках у нее парочка револьверов, как знала и то, что стоит Дьяволу захотеть, и свинец нежно поцелует саму Бонни.

– Ну же, девочка, неужели ты настолько меня боишься?

А глаза у него, мистер Шеви, вовсе не зеленые. Бурые они, как гнилая листва, как кофе, который варят в самых отвратных кафе, как коровья шкура, заросшая коростой навоза, как… как грязевая трясина. И я тоже в ней утонула. Сразу. Я понимала, что умираю, и радовалась, что смерть моя быстра.

И когда Дьявол, насмотревшись, отвернулся, я спросила:

– А что ты дашь за мою душу?

– Сама выбирай, – ответил он.

Я выбрала. Что? Нет, никакой это не секрет, это ж не детская сказка, когда сказанное вслух желание нипочем не исполнится. Дьявол играет серьезно.

Я взяла монету. Этот самый доллар старины Моргана, который, верно, знать не знает, что доброе серебро и Дьяволу по нраву. Я сжала его в ладони. Сильно. Так, что чувствовала кожей рисунок. Он еще долго потом держался, не то отпечаток, не то клеймо настоящее. Я закрыла глаза и…

Я загадала, чтобы Бонни и Клайду везло. Всегда и во всем.

Почему везение? Ну а что еще? Богатство? Свобода – наше богатство, ее не отнять. Деньги же… у кого есть смелость и пистолет, у того есть и деньги. Силу? Мы и так сильные. Долгой жизни? У меня она могла быть там, в кафе. День за днем, год за годом, унылое старение и нытье о несбывшихся мечтах. Видите, мистер Шеви, и у вас закончились варианты.

На самом деле их не так и много, уж поверьте Бонни.

Что произошло? А ничего. Не было ни грома, ни молний, ни дрожания земли. И солнце не гасло, и луна вечером выползла, как ей и полагается. И кошмары мне не снились, и предчувствия душу не терзали. Как им терзать, когда нету души? Веселая шутка, правда? Нет? Ну вы сейчас вдруг очень серьезным стали, мистер Шеви, прежним-то вы мне больше по нраву были.

Так вот, просто уверенность появилась, что нам теперь, чего б мы ни делали, всегда везти будет. Дьявол, он слово свое сдержит.

Вот только надолго его не хватит…

Еще тогда я начала писать стихи. Хотите, вам почитаю?

Интерлюдия 2

Бонни сидела у костра и задумчиво жевала кусок ветчины. Взгляд ее был обращен вроде бы на огонь, но Клайд мог поклясться, что подружка не видит пламени. Опять стишки кропает.

– Давай уже, – он не выдержал, когда очередной лист полетел на траву. – Читай.

Она всегда так, прочитает и успокоится. Ей надо писать, как ему надо стрелять.

Они не считают себя слишком жестокими,

Они знают, что закон всегда побеждает.

В них стреляли и прежде,

И они помнят, что смерть – наказание за грех.

Когда-нибудь их убьют вместе

И похоронят бок о бок.

Это будет печаль для немногих,

И это будет облегчение для закона,

И это будет смерть для Бонни и Клайда.

Бонни читала торопливо, как скороговорку, и старательно не глядела на Клайда. Стесняется? Чего уж тут стесняться. Ведь понимает же, что он понимает, зачем ей стишки. Легче становится, уходит пустота внутри, которая появилась, стоило взять в руки чертову монету.

Взять и не выпустить, потому как даже во снах редких она с Клайдом. Тяжелая. Холодная. Или горячая. Всегда особенная.

И если когда-то погибнуть придется,

Лежать нам, конечно, в могиле одной.

И мать будет плакать, а гады – смеяться.

Для Бонни и Клайда наступит покой.

Про покой она верно сказала, только разве даст кто успокоиться? Бежать. Не столько от копов и пуль, сколько от себя же, потому что остановишься и первые пару деньков вроде нормально все, а потом начинается… точно толкает кто-то в спину, шепчет на ухо, сует в руку стволы, доводя до бешенства непонятным, несбыточным желанием.

– Ну как? – спросила Бонни, складывая лист.

– Нормально вроде.

В огонь не швырнула. Странно, обычно палит, а этот оставила. Ну и пускай, ей виднее.

Варенька ходила по дому. Ей здесь не нравилось – слишком роскошно и слишком бестолково. Неуютно. Французские окна, английские гардины, итальянские стулья, испанские обои и голландской ковки светильник. Полный интернационал, от которого Вареньку если не тошнит, то уж точно подташнивает.

Она со вздохом упала на диван и, закинув ножки на подлокотники – светлая кожа с золотым тиснением, – уставилась на люстру. До чего же уродлива! Железные рога, проросшие редкими шишками-лампами.

Заменить. Все заменить! Стереть, как будто ничего и не было! Теперь Варенька сможет… если не теперь, то очень скоро.

– Значит, вы не знаете, где Олег Георгиевич? – ее собеседнику надоело изображать статую. И тоном дает понять, что считает подобное поведение недостойным. И неприемлемым. И еще каким-нибудь «не».

Он сух и суров. Железный сверчок в костюме английского сукна.

– Понятия не имею.

На его лице застыли брезгливость и отвращение.

– Олег Георгиевич никогда прежде не исчезал, не оставив инструкций о… – скрипучий голос. Красные ладони трутся друг о друга, и рукава костюма – жесткие надкрылья с глянцевым блеском – трескаются складками. Неужели этот человек не видит, насколько он мерзостен?

Вот бы Антошке его показать! Нарисовал бы? Кем? Не шутом – шут уже занят. И король тоже. А вот рыцарем… рыцарь-сверчок. Интересно.

Варенька даже села, уставилась на собеседника, отчего тот – вот чудо – смутился.

Треугольное лицо с высоким и широким лбом и острым подбородком, на котором серой черточкой выделялись губы. Глаза огромные, круглые и выпученные. А бровей как будто и нету, до того светлые.

Волосы прилипли к черепушке – чем не шлем? И только на затылке топорщились забавным хохолком – плюмаж?

– Знаете, Сережа, а я вот подумала, что вы правы, – Вареньку позабавило то, как он вздрогнул и отвернулся. – Он и вправду никогда не исчезал, не оставив инструкций. Олежка обязательный.

– Да.

– И я начинаю опасаться, как бы не случилось чего-нибудь плохого. Понимаете?

Понимает. Дергается, пытаясь собрать членистые конечности, заслониться ими от Варенькиного обаяния. Не выйдет, дружок. Слишком ты… заинтересован.

Она подалась вперед, почти сползла с дивана, упав коленями на ковер – Персия? – протянула сложенные руки, прошептав:

– Я не переживу, если с ним… если он…

Попятился. Вжался в кожу кресла, словно опасаясь, что Варенька ненароком коснется. А блеклые щеки вспыхнули. Ну же, рыцарь-сверчок, сделай что-нибудь. Подними даму с колен.

– Мне бы хотелось, чтобы вы немедленно занялись этим делом.

– Д-да.

– Олега надо найти. И поскорее!

– Да.

Он встал и в два шага – ноги-то длиннющие, что ходули, – оказался в другой части комнаты. Откашлялся. И нормально уже произнес:

– Варвара Алексеевна, прекратите это…

– Что? – она все-таки поднялась, но преследовать не стала. Потом как-нибудь. Если настроение еще будет.

– Все. Ваши шутки на меня… не действуют.

Неужели? Что ж ты тогда запинаешься, а? Ну да сейчас Варенька готова подыграть. Она смутится и потупит взор. Опустит плечики и, может быть, закроет лицо руками. Пусть думает, что ей стыдно.

– И Олега Георгиевича я найду. Обязательно. И если с ним что-то случилось…

…то хозяйкой в доме будет она.

– …то я обязательно разберусь, что случилось и по чьей вине. Понятно?

– Конечно, Сережа. Твоя решительность не может не радовать. Но могу я помочь хоть чем-то?

– Можете. Если вас не затруднит, предоставьте список ваших… любовников.

А вот это уже наглость. Варенька с наслаждением швырнула в рыцаря-сверчка вазу. Конечно, промахнулась, но тот, пользуясь предлогом, нырнул за дверь. Затаился.

Сволочь! Ненавидит! Всегда ненавидел, с самой первой встречи. А Олег еще смеялся, говорил, дескать, у собаки должен быть один хозяин.

Ей бы тогда призадуматься, но нет, решила – блажит благоверный, ну и бес с ним. А он не блажил, он готовил почву, чтобы от Вареньки избавиться.

Сначала Сергей и служба охраны – да кому ты нужен, Олежка, Георгиев сын? Потом Семен, на хвост севший. А дальше что?

– А ничего! – Варенька, застыв напротив зеркала – Англия? Америка? – поправила прическу. – Ни-че-го! Я первая успела, слышишь ты?

Последнее шепотом: этому дому веры не больше, чем Олегу. Но настроение улучшилось.

А списочек подготовить стоит. И не только любовников, но и любовниц. Пусть Сереженька, раз уж ему так хочется, копается в белье. Авось, и угомонится в кои-то веки.

Веки Семена дрожали, губы шевелились, но бормотание сонное было неразборчиво. Агнешка вздохнула и пощупала лоб. Вроде холодный. Значит, просто кошмар.

– Н-нет! Н-на… стрляй! – попросил он, хватая за руку. – Пжлста.

– Не буду, – пообещала Агнешка, переворачиваясь на другой бок. От холера! Теперь этого недокиллера еще и жалко! Невиновный он… может, и вправду невиновный?

Ну да, невиновный. Конечно. Труп он вывозил? Вывозил. В болоте топил? Топил. Агнешку похитил? Похитил. И кто он после этого, а?

И главное, что ей делать?

Ядка, верно, с ума уже сходит… и на работе тоже… хотя нет, на работе-то все просто. Буйволенко первый день хмуриться будет. Второй кряхтеть. А на третий, покраснев рожей, рявкнет, чтоб приказ об увольнении готовили.

Вот! Из-за этого детектива она теперь и безработная.

Агнешка испытала острое желание придушить идиота, но сдержалась. Во-первых, его смерть ничего не даст – ключик-то по-прежнему под печкой. Во-вторых, она – точно не убийца.

И что остается? Мысль была. Назойливая, как здешние мухи. Бестолковая. И в то же время вполне симпатичная.

С нею Агнешка и заснула. А проснувшись – солнце встало, лизнуло веки светом, – ухватилась за идею с новыми силами.

Семен тоже встал, отполз к печке и, выковыряв из дыры ключ, задумчиво его разглядывал.

– Отпустишь? – с надеждой поинтересовалась Агнешка, сдерживая зевоту. Зевота не сдержалась.

Семен мотнул головой и сунул ключ в банку. А банку вернул на полочку. Пистолет же отправился за пояс.

– Я в магазин. Чего тебе привезти?

Мозгов, если думает, что Агнешка такая дура, что поверит. В магазин… конечно, сядет в машину и свалит. А ей в домике этом оставайся, жди неизвестно чего. Если вообще в итоге дождется. Может, он полный псих и убить не в состоянии, а вот уехать и забыть… она умрет от голода и жажды, в тоске, одиночестве. Будет кричать, пока не осипнет, рвать цепь и, отчаявшись, грызть руку.

– Эй, ты чего? Ты не… ты стой! Не подходи! – Семен попятился, выставив пистолет, и предупредил: – Выстрелю!

– Стреляй!

Агнешка до того ярко нарисовала картину собственной будущей смерти, что совсем перестала бояться пистолета. Пуля в голову милосерднее.

– Да я вернусь, – кажется, Семен сообразил, в чем дело. – Честно вернусь! Ну послушай, мне идти больше некуда. И ты мне нужна. Перевязывать. Мне ж к врачам соваться не с руки…

Поэтому и держишь на цепи собственного ветеринара.

– У меня к тебе предложение, – сказала Агнешка, примиряющим жестом поднимая руки. – Я тебе помогаю найти настоящего убийцу, а ты меня отпускаешь.

Он хмыкнул.

– Ну сам посуди. Тебе нужен помощник. Хороший, надежный и…

– Именно, надежный.

Ну да, не верит. Агнешка и сама бы не поверила. Но с выбранного пути не свернула:

– Ты сам ненадежный. Ты крови потерял столько, что… что в любой момент можешь отключиться. Раз – и все. А там «Скорая» и больничка, которой ты так избегаешь. Или вообще сразу кома и смерть. Что тогда со мной будет? А?

Хмурится. Рукой повязку трогает, словно это что-то дает.

– Да, верю, что ты сейчас почти нормально себя чувствуешь. Ты же отдохнул, отлежался. Да только хватит силенок твоих на час-полтора от силы. А дальше я тебе сказала, что будет. Поверь дипломированному…

– Ветеринару, – буркнул он. Но глядел теперь чуть-чуть иначе. Самую малость, но Агнешка воспряла духом.

– И второй момент. Формально я твоя соучастница. Я помогала прятать тело, – она загнула палец. – Я привезла тебя сюда…

– Под дулом пистолета.

– И оказала медицинскую помощь. Причем безо всякого дула. Я могла вообще не говорить, кто я и чего умею.

Уф, какой же он упрямый! Прямо злости никакой не хватает. Думает-думает, прямо видно, как за лбом его покатым мысли шубуршатся, точно мыши в норе. Знать бы еще, до чего дошубуршатся.

– Послушай, ну мне и вправду не в кайф тут сидеть. Да и ты все время рядом будешь. С пистолетом.

Он медленно кивнул. Согласен?! Согласен!

Агнешка смотрела на дорогу, Семен на Агнешку. Профиль у нее даже красивый. Слегка тяжеловатый и резкий, особенно линия подбородка, но все же…

– Налево, – сказал он.

И авто выбралось на дорогу. Под колесами радостно зашуршал гравий, брызнул в стороны, и Семена слегка вдавило в сиденье.

Сам бы он не справился. В этом все дело. Малейшее усилие отзывается болью в боку, а левая рука, напротив, онемела, даром что пистолет в правой. Отключится? Что ж, Семен охотно верил, что будет отключаться, и не раз. И что какое-то из этих отключений больницей закончится. Но без своей ненадежной союзницы он и до магазина не добрался бы.

– Расскажи мне о ней, – попросила Агнешка, поворачиваясь. Нахмурилась. Спросила: – Ты нормально? Жара нет? Озноба?

– Нету. За дорогой следи. А рассказывать… да нечего рассказывать.

Но лучше уж рассказ, чем Агнешкин интерес к его здоровью.

Варвара Алексеевна Кузькина – фамилия девичья – появилась на свет двадцать пять лет тому в поселке Сивые Лапы в семье деревенского библиотекаря и агрономши. Росла. Училась. Закончила местную школу с золотой медалью и иллюзиями, каковые и привели дитя в областной центр.

Там Варвара Алексеевна провела два года в смутной надежде осчастливить местный вуз новой студенткой, но вместо этого осчастливила местную забегаловку новой официанткой. Неизвестно, как сложилась бы жизнь, если бы однажды отчаяние и неустроенность жизни не привели Варвару Алексеевну на мост. Надо сказать, мост был высоким и красивым, а речушка, под ним протекавшая, мелкой и грязной. Но это девушку не остановило.

Она решительно перебралась через перила и ласточкой сиганула вниз. Ей повезло не разбиться о берег, не напороться на сваю или трубу, которые в великом множестве утыкали дно речушки, не захлебнуться, а главное – привлечь безрассудностью поступка внимание проходившего мимо Олега Георгиевича Кавушкина. Последний, будучи хмелен и лих, ринулся спасать утопленницу.

Спас.

Был очарован.

Женился.

В чем потом неоднократно раскаивался.

Жизнь семейная дала трещину не сразу, а когда все же дала, оказалось, что молодая супруга уже в курсе многих тайных дел Олега Георгиевича и при разводе имеет возможность сильно напакостить. Настолько сильно, что Кавушкин предпочел смириться с ситуацией.

– Что изменилось? – спросила Агнешка, останавливая машину. Слева виднелась будка деревенского магазинчика, у которой уже толклась разномастная бабья стая.

– В смысле?

В магазине была еда и вода. А пить хотелось. Зверски хотелось пить.

– Если он мирился, тогда почему нанял тебя? А если не мирился, то почему нанял только теперь? Понимаешь?

Нет. Сейчас Семену хотелось не понимать, а пить. Водички. Холодненькой. Сладенькой. Много. Чтобы хватило разлепить ссохшиеся вдруг губы, и по языку прокатилась, коснулась растрескавшихся от засухи десен и…

– Пойдем, – вздохнув, сказала Агнешка и выбралась из машины. Прежде чем Семен успел возмутиться – она не должна выпадать из его поля зрения, – Агнешка оказалась с другой стороны машины и буркнула: – Ствол спрячь.

Бабы у магазина уже вовсю шушукались, пересмеиваясь. Агнешка же легко, словно ребенка, подняла Семена. Поставила. Сунула руку, позволяя вцепиться в локоть, и мстительно поинтересовалась:

– Видишь, я же была права! Ты без меня не сможешь.

У него хватило сил лишь на то, чтобы кивнуть.

Варенька решила сбежать из дому, но решить оказалось проще, чем сделать. Двое, приставленных Сергеем – вот цербер же! – оказались проворны и слишком тупы, чтобы испугаться ее угроз. Или, наоборот, умны? Их лица – красные круги над белыми воротничками – не выражали ничего.

Люди-големы.

– …и будьте любезны, постарайтесь проявить немного вкуса, – капризно сказала Варенька, покачивая ножкой. Пол со стеклянными звездами ламп отражал совершенство узкой ступни, хрупкой щиколотки, в меру крепкой и полной голени. И впадинку под коленкой.

Какой коварный пол! А големы уставились на собственное отражение. Им будто бы все равно, хотя на самом деле устали. Варенька чувствовала их раздражение, упрятанное под броней пиджаков, и возмущение, и непонимание.

Подали туфельки. Примерили. Подали зеркальце. Подали чай. И снова туфельки. Зеркальце. Чай. Капризы. Голос должен быть раздражающим, чтобы и у продавцов, и у големов сводило скулы от ненависти. Ничего, Варенька вас тоже ненавидит.

Просто так.

И продолжает играть.

Потом еще бутик. И еще. Салон красоты и… маленькая дверца в массажной комнате. К тому времени големы будут слишком на взводе, чтобы не воспользоваться возможностью перекурить.

Человек-сверчок разозлится на них. Или нет? Можно потом вернуться тем же путем, и тогда никто не узнает…

А эти туфельки были милы. Ярко-красные с округлыми носами и тупыми, чуть скошенными каблуками, на которых блестели золотом крохотные бабочки.

– Возьмите, – указала Варенька на пакет. И из вредности купила еще две пары. Одна препошлейшая, надо будет подарить кому-нибудь… к примеру, Олежковой любовнице.

Той самой, из-за которой он устроил балаган.

Он сам виноват в своей смерти.

Узнать бы еще, кто его убил.

Из бутика Варенька выходила в состоянии задумчивом и даже рассеянном. Случайная мысль о пассии мертвого мужа – кстати, потом, когда узнают про смерть, надо будет заехать за теми черными туфельками от Christian Louboutin – расстроила.

И притворяться стервой не пришлось. Само получилось. Но стоило выскользнуть за дверь – големы, как и ожидалось, остались в холле – и злость исчезла.

Купив в ближайшем магазинчике мобильный с картой, Варенька набрала по памяти номер и ласково пропела:

– Привет, Семен. Соскучился? И я подумала, что соскучился. Давай встретимся, а? Нет, ну что ты… нет, я предлагаю договориться. Именно. Ты мне, я тебе. Скажи, что ты хочешь? Точнее, сколько? Я теперь богатая женщина. Очень богатая. И должна тебе сказать спасибо. Как за что? Ты же меня вдовой сделал! Нет-нет, Семен, мне чужих заслуг не надо. Мне своих хватит. Так когда и где? И сколько?

– Не говори, что ты собираешься с ней встречаться! – возмущению Агнешки не было предела. Ну подумать только, до чего глупы мужчины! Во всяком случае именно этот конкретный мужчина, который не так давно почти лежал на сиденье, постанывая на ухабах, а теперь рвется в бой, как боевой жеребец при звуке горна.

А жеребец и есть. Любовница бывшая свистнула, поковыряла пальчиком в раненом самолюбии, и пожалуйста, готов на все, чтобы доказать, что круче бабы.

Идиот крапчатый.

– Теперь я знаю, чего от нее ждать, – ответил Семен, прижимая к груди бутылку кваса.

– Неужели?

– Предлагаешь не идти?

Предлагает, но сомневается, что Семен послушает. Агнешка закусила губу и уставилась в зеркальце. Думала она недолго, потому как выход виделся один и размышления в большей степени касались того, как представить этот выход Семену.

– Вместо тебя пойду я.

Он фыркнул.

– Тебя она убьет. Не знаю, чем ты не угодил, но если стреляла один раз, выстрелит и второй. Для этого и на встречу зовет. И потому предложила самому цену назвать. Все равно платить не собирается. Следовательно, что?

– Что? – послушно повторил вопрос Семен. И посмотрел как-то странно, словно впервые увидел.

– Следовательно, идти должна я. Как посредник. Все логично. Ты опасаешься встречи, не доверяешь ей, а потому нанял меня.

– Так сразу и нанял?

– Да. Должна же я выгоду получить от того, что твоей сообщницей стала. Так вот, ты нанял меня для переговоров и обмена…

Фантазерка. И авантюристка. Глаза блестят, на щеках румянец. А может, действительно пустить ее? Пусть прощупает почву…

Сбежит. Воспользуется шансом сказать Семену «до свидания».

– Не сбегу, – возразила на невысказанные сомнения Агнешка. – И вообще назначь встречу в каком-нибудь таком месте, где бы мог видеть меня из машины. Сядешь за руль. И если что…

– Ты не знаешь Вареньку, – слабый аргумент, но хоть как-то Семен должен воспрепятствовать.

– Не знаю, – охотно согласилась Агнешка. – Вот и познакомлюсь. Заодно и присмотрюсь к твоей… Вареньке. Тот конверт у тебя? Дай.

Семен отдал. Ему было интересно, что она станет делать с бумагами. Распаковала, вытряхнула на колени белым ворохом. Несколько, соскользнув, упали на пол. Агнешка потянулась за ними и сбросила еще пару. Подняла. Уронила. Перепутала.

– Извини.

Листы выскальзывали из неловких пальцев, и Агнешка краснела. Злилась, что читалось по сомкнутым губам и красным пятнам на носу.

– Давай, может, дома посмотришь? – предложил Семен, помогая сгрести разлетевшиеся листы в кучу. – Там стол есть. Удобнее будет.

Зыркнула. Кивнула. Но конверт не отдала. Опасается, что Семен заберет?

– А то на нас уже внимание обращают.

И ведь не соврал. Рассевшись на скамейки, словно на жердочки, бабы пялились на машину, изредка перекидываясь друг с другом фразочками, за которыми следовали взрывы смеха.

– Запомнят. Настучат участковому… или ты этого добиваешься?

Она вскинула голову, резанув взглядом.

– Я не… – объяснять не стала, взяла с места резко. Из-под колес пырснул мелкий камень, разгоняя кур и двух дворняг, возившихся в пыли. Бабы загомонили, замахали руками, точно прощаясь и с машиной, и с пассажирами.

Агнешка вела одной рукой, другой пытаясь засунуть конверт за пояс. А когда не вышло, сунула его себе под задницу. Ну тоже вариант.

Добравшись до перекрестка, она притормозила, буркнув:

– В аптеку бы. Тебе антибиотики нужны.

– А продадут без рецепта?

– Те, которые реально помогут, вряд ли.

– Тогда смысла нет.

Мгновенное искушение – зачем рецепт, когда пистолет имеется – и отказ: если с убийством есть еще шанс разобраться, то от грабежа отмыться не выйдет.

– Ты умрешь, – зловредно сказала Агнешка, выруливая на песчаную дорогу. – Потому что упрямый. И бестолковый. И у тебя дыра в боку…

– А еще пистолет и наручники, – подсказал Семен, пытаясь сесть так, чтобы треклятый бок ныл поменьше. – Ты аккуратнее, а?

Как ни странно, послушала.

А до Вареньки получилось дозвониться с первого раза. Она вздыхала, сопела, отнекивалась, а потом взяла и согласилась на встречу в указанном Семеном месте. И кажется, обрадовалась. Неужели и вправду добить хочет? Место-то подходящее, безлюдное, тихое…

Но если так, то Семен не имеет права пускать на встречу Агнешку. Слишком опасно.

Агнешка сидела на полу, сунув под зад одну из грязных подушек, и раскладывала по стопкам бумаги. Изредка она дергала за цепь, словно проверяя – не исчезла ли. Нет уж, сообщники сообщниками, а цепь цепью.

– А ты его не проверял? – Агнешка закусила кончик листа. – Олега?

– Зачем?

Лист раскачивался, и вид у Агнешки был презабавный. Семен бы посмеялся, если б не так больно было.

– Затем, что он решил избавиться от жены. Столько лет терпел, а тут вдруг… – она рассортировала документы по одной ей понятной схеме. – Почему? Потому, что у него кто-то появился. Кто-то такой, ради кого можно пойти на риск. Кто-то такой, кого бы Варенька испугалась настолько, чтобы решиться на убийство.

Она подтянула ноги к груди, накрыла руками и сгорбилась, упираясь подбородком в сложенные ладони. Смотрит выжидающе. Одобрения ждет? Семен готов одобрить. Ему самому следовало бы додуматься.

– Любовница?

Агнешка пожала плечами и не очень уверенно ответила:

– Скорее всего. Смотри, если бы все как раньше, Вареньке достаточно было пригрозить ему или тебе. А она сразу убивать. Только опять же странно все это. Если хотела повесить убийство на тебя, то зачем стреляла? Не понимаю.

– Я тоже, – честно признался Семен.

– А еще конверт пустой. Если он лежит, то что-то значит. Как ты думаешь?

Никак. Семен не думает – он знает, что за конвертом скрывается тишина заброшенного дома и такой же заброшенной памяти. Ложный след.

– Или ты что-то пропустил, – Агнешка решительно сгребла бумаги и, указав на свой чемодан, велела: – Неси. Тебя перевязать надо. И решить, что делать дальше.

Ничего. На встречу Семен поедет сам. Он так решил.

Бонни и Клайд

Разговор, которого не было

Что я почувствовал, впервые убив человека? Да сначала ничего, а потом… потом будто ощутил вдруг вкус выпивки. Ты, мертвец, ожил ненадолго. Сердце трепыхнулось, застучало. Кровушка побежала по жилам. Голова затрещала от боли, правда, недолгой. Нет, этого не расскажешь, чтоб понять, каково это ожившим быть, нужно сначала издохнуть.

Видели б вы сейчас свою рожу, мистер Шеви. Прям смешно глядеть, до чего брезглива. Ну да, такие уж мы с Бонни, чего ж теперь-то? Плакаться? Пускай другие плачут. А Клайд станет веселиться.

Клайд – чемпион!

Видели небось мое письмишко? Я его от души написал, поблагодарил человека за доброе дело и хорошую машину, а уж Генри сам это письмишко по всем газетам рассовал. И скажу я вам, что лучшей рекламы он и придумать не мог!

А мне что? Мне не жалко. Ведь хорошая ж машинка, или вы со мной спорить станете? Нет? И славно. Спорить с Клайдом – дело тухлое.

Нет, про убийство я рассказывать не стану. Не хочу, и все. Вот, точно Бонни говорит, моментец неподходящий. Могу рассказать про других, кто со мной поехал.

Бак… ну Бак пока сидит, поддался на уговоры бабьи и в полицию пошел. Исправиться он хочет. А натуру-то не выправишь. Вернется Бак из тюрьмы – и ко мне. Вот увидите!

Бланш его – девка, конечно, славная, но из другого теста. Ей нас не понять, а нам не понять ее. Чего хорошего в тухлой жизни? Ну да я зла не держу, и пусть она на меня не сердится, мы с Баком как-нибудь сами, без бабья разберемся. А так-то я за ней приглядываю, чтоб не обижал никто. И Бонни она по нраву, потому как тихая, домашняя.

Вот малыш Джонси, мы его случайно прихватили с собой, думали, что на денек-другой, а вышло иначе. Ну да Вилли не в обиде, ему с нами хорошо.

Еще Рой Гамильтон есть. Ну был, а потом от нас отошел, и сами видите, чего получилось: попался копам. С Клайдом ему везло, а когда свалил, то и везенье сразу закончилось. Ну я не в обиде, я старому дружку помогу. И не потому, что так уж Гамильтона люблю – скотина он редкостная, – а потому, что он в Истхеме сидит, а туда попасть я никому не пожелаю.

Ничего, придет срок, и ввалим мы копам. Ответят по полной. Вот вроде и все. Может, еще кто прибьется, так я ж не гадалка, чтоб будущее видеть. Но главное-то вот в чем. Люди приходят и уходят, их право, Клайд силой никого держать не станет, да только мы с Бонни навеки друг с другом повязаны. Вот так-то, мистер Шеви.

Ох, про ограбления рассказывать? Про которое? Я, говоря по правде, все и не упомню, столько их было-то. Снова кривитесь. Вот скажете, вы ж на войне-то не были? И я тоже, но я про другое говорю. Почему, когда на войне убиваешь, это нормально, а когда тут, то сразу вой поднимают? Что? Мир? Права? Да срать я хотел на их права, как и они на мои. А мира никогда не было и не будет.

Мир – это когда всем поровну, а не когда одни другим подачки в зубы швыряют, откупаются. Нет, мистер Шеви, я не коммунист, вот вечно вы что-нибудь разэтакое да придумаете. Я просто человек, которому надоело, что об него ноги вытирают.

И Бонни такая же.

Мы молоды и сильны. Ненадолго? Ну и пускай. Сколько ни есть, а все наше. Правда, Бонни? Видите, она меня понимает.

Мы, если хотите знать, две стороны одной монеты. Той самой, за которую нас и купили.

А с ограблениями… ну не лезли мы туда, где нарваться можно, тут уж везение или нет, но когда в голове пусто, даже Дьявол не спасет. Мы точно знали, что если в большой банк сунемся, то на пороге и поляжем. Большие банки серьезные ребята пасут. А вот если помельче, то тут и раздолье.

Поначалу мы даже в мелкие не совались. Так, по магазинчикам и бензоколонкам гуляли, на них-то всегда есть чем поживиться. Немного? Ну так мы и не жадные. Пусть Диллинджер гремит мошной на все Штаты, а Бонни и Клайд из другого теста. Деньги-то на тот свет не возьмешь.

В общем, мы просто ехали. Ну да, просто брали и ехали. Какие планы? Я ж говорю, Клайд – чемпион, а не бухгалтер! Начнете вы меня слушать или нет? Вот и хорошо. Молчите. Вы когда молчите, то особенно мне нравитесь. Ну значится, ехали мы и ехали. Потом останавливались где-нибудь, ну просто когда появлялось желание остановиться…

– Будто пихал кто под локоть. Смотри, Бонни, вон местечко подходящее. А я уже Клайду говорила.

– Точно. Говорила она. И чтоб вы знали, то ни разочку не ошиблась. А дальше как когда. Когда Бонни шла «привет» говорить, когда я. Я-то поначалу не хотел ее за рулем оставлять, ну сами понимаете, порою смазывать пятки приходилось, а тут не сам за рулем. Но потом ничего, попривык. Бонни, она талантливая. И с машиной, и с револьвером управляется на раз.

Убивали мы? Сложный вопросец. Сказать «нет» не могу, потому как враньем будет, а сказать «да» – неправильно. Вот случится, что в вас стреляют, разве ж не будете вы стрелять в ответ, чтобы выжить?

Вот и мы выживали.

Два ручья, перекрещиваясь друг с другом, как шпаги, разрезали долину на неравные сегменты. На одном чернел продымленный хилый ельник, на другом разноцветными кубиками лежали дома, на третьем носился по полю ветер, рисуя рябью по высокой траве. Четвертый же представлял собой искусственную насыпь, с которой сползала бугристая, в валунах дорога. По обе стороны ее волшебными палочками торчали фонари, и желтые набалдашники их разбрызгивали тусклый свет, добавляя обочинам теней.

Пожалуй, Вареньке здесь нравилось. Она сидела на лавочке, листала журнал и старалась не смотреть на часы. Опаздывает Семен? Ему же хуже.

А если совсем не придет?

Сердечко в груди ойкнуло и замерло. А в следующий миг у подножия холма мелькнули фары. Автомобиль полз медленно, раскатывая колесами булыжник и Варенькины нервы. Черная туша переваливалась с боку на бок, скрипела, урчала, отфыркивалась грязью из редких луж. Остановилась.

Варенька сунула руку за пазуху.

Дверца водителя открылась, и салон на миг затопило ярким светом, который, однако, очень быстро погас.

Варенька нащупала рукоять пистолета.

Водитель спрыгнул на землю.

Варенька потянула пистолет из кобуры.

Водитель решительно направился к лавочке.

Варенька опустила пистолет. Поднялась, расправила складки на юбке и сухо спросила:

– Ты кто?

– Агнешка, – сказала кобылообразная девица, разглядывая Вареньку с насмешкой. – А ты, стало быть, Варвара?

Варенька ненавидела это имя. И злилась. Прямо-таки кипела. Сволочь! Обманул! Подсунул вместо себя это… эту…

– Будем знакомы, – сказала девка, протягивая широкую ладонь. Кожа у нее оказалась сухой, жесткой, с крапинами мозолей. Убожество какое! Ну разве у женщины могут быть подобные руки?

И подобные плечи?

И подобный рост?

– А где Семен?

Улыбается. Улыбка у нее тоже мерзкая. И рука сама тянется к пистолету. Нет. Нельзя. Если убить ее, Семен сбежит. Семен важнее.

Хитрый подранок.

– Семен болеет, я за него, – вежливо ответила девка, плюхнувшись на лавку. Шлепнула ладонью по дереву и предложила: – Садись. Поговорим. Зачем ты в него стреляла?

Значит, так, да? Рассказал обо всем. Подстраховывался, создавая свидетеля? Ну и дурак. Варенька знает, как нужно поступать со свидетелями. Сначала умрет Семен, потом кобылица.

От подобных мыслей стало легче, и Варенька, сев на лавочку, мурлыкнула:

– Испугалась. Понимаешь… – Долгий взгляд, глаза в глаза, чтобы искренность доказать, а на самом деле прощупать эту, нежданную-негаданную. Ненужную и даже вредную. – Он убил моего мужа.

Не верит. Впрочем, ее проблемы.

– А Семен говорит, что ты сама убила своего мужа.

Лжец! Но Варенька готова сыграть и в эту игру.

– Я? Зачем мне? Сама подумай. Живой Олег мне… привычен. Мы давно знаем друг друга, давно смирились с недостатками и странностями, давно… договорились эти странности не замечать. Да, не спорю, мы не жили, мы сосуществовали. Он держал за горло меня, я держала его. И чтобы избежать… необдуманных решений, мы оба страховались.

Понимает? Делает вид, что да. Но опять же выходит плохо.

– У Олега кое-что на меня было. И мне не хочется, чтобы это «кое-что» выплыло после его смерти. Это первый мотив не убивать. Второй – фирма обезглавлена. Непременно последует передел власти, и увы, при этом переделе я рискую остаться ни с чем. Достаточно?

Номером третьим Варенька добавила человека-сверчка, который задался выяснить, что же случилось с Олежкой. Пускай. Лишь бы саму Вареньку не трогал. А может подсказать? Направить на след и… над этим вариантом следует хорошенько подумать.

– Значит, ты не стреляла, – уточнила Агнешка.

– Не стреляла.

– А кто стрелял?

Она точно головой ударенная. Какая разница, кто стрелял? Главное, кого за это посадят!

Или убьют. Человек-сверчок не из тех, что с судом возится… определенно, над этой идеей стоит поработать.

– У твоего мужа была любовница?

После этого вопроса Варенька посмотрела на собеседницу с интересом. Сама додумалась? Или Семен раскопал? Нет, если бы раскопал, тогда эта не спрашивала бы.

– Была.

– Из-за нее он хотел развода?

– Хотел, – согласилась Варенька.

– А ты была против.

– Конечно.

Пусть Олег не так и нужен, но отпустить его к этой, слащаво-разукрашенной, невинно-молоденькой, чистой, как стерилизованный шприц, девке Варенька не могла.

И дело не в любви и не в деньгах.

Дело в договоре, который Олег собрался нарушить.

– Как ее зовут? Ты ведь знаешь, правда?

Правда. Только еще не решила, стоит ли говорить. Да-нет, нет-да. Орел-решка. Аверс-реверс. А почему бы нет? Пусть судьба подскажет.

Монетка лежала там, где и всегда, – в специальном отделении кошелька. Серебряный доллар Моргана, привычно тяжелый, приятно холодный. Поистерлись чеканные звезды и насечка на гурте, но ярко блестит венец Леди Свободы на аверсе и крылья белохвостого орла на реверсе. Сожми, и останется на коже отпечаток. Особенно долго держались цифры – 1886.

– Орел? Решка?

– Что?

– Орел, – терпеливо переспросила Варенька, – или решка? Угадаешь, скажу. А на нет, как говорится…

– Орел!

Монета кувыркнулась в воздухе, шлепнулась на ладонь, и Варенька убедилась: действительно, орел. Белохвостый. Американский. Символичный до невозможности.

– Кротова Марина Валерьевна, – сказала она, разглядывая монету. Как обычно – тянула время, не желая убирать талисман. – Улица Северная, седьмой дом, двадцатая квартира. Только поспеши.

– Почему?

– По кочану.

Мариночка проснулась очень рано. Ей хотелось мороженого и замуж. Мороженого прямо сейчас, а замуж в принципе. Смутное детское желание и любовь к белоснежному кружеву, в качестве которого выступали свежестираные занавески, постепенно росло и менялось.

Платье на кринолинах. Тугой корсет, расшитый жемчугом. Фата в пять слоев, и чтобы нижний непременно до земли. И шлейф. И длинные перчатки со срезанными пальчиками. И букет из тринадцати роз сорта «Блэк Баккара».

Единственной деталью, которой Мариночкино воображение отказывало в конкретике, был жених. Нет, он, конечно, присутствовал – какая свадьба без жениха, но…

…худосочный Алешка-сосед со слюнявыми поцелуями и требованием немедля бежать в ЗАГС, как только Мариночке стукнет восемнадцать.

…вальяжный Тимофей с его привычкой говорить о себе «мы».

…рукастый, но прижимистый Федюня…

Женихи приходили и уходили. Не сбегали, скорее пугались Мариночкиной мечты или, паче того, норовили изуродовать ее под собственное разумение. Их вопросы: что, как, почему, зачем – выводили Мариночку из душевного равновесия, надолго лишали покоя и весьма способствовали развитию депрессий и неврозов.

Неврозов женихи не выдерживали.

Нынешний – Олежечка – оказался другим. Нет, он тоже ворчал, и вздыхал, и закатывал глаза, стоило заговорить о свадьбе, но в мечту не лез, а однажды сказал:

– Погоди немного. Все будет, как хочешь.

Эти слова поразили Мариночку даже сильнее, чем подаренное Олегом колечко: белое золото и топаз в полтора карата.

Она вытянула руку и улыбнулась, когда камни вспыхнули на солнце. Воображение послушно выкинуло знакомую картинку. Костел. Колонны, нефы и белесые статуи в покровах из теней. Запах елея и дыма. Узкий проход к сияющему золотом алтарю. Алая дорожка, на которой белыми пятнами выделяются лепестки роз. Девочка в нарядном платьице щедро разбрасывает их…

Пиликнул телефон, прерывая ход мечты.

– Марина? – спросил кто-то, чей голос был незнаком. – Марина, это друг Олега! С ним случилось несчастье… Марина, вы меня слышите?

– Да.

Сердце замерло: неужели и на этот раз сорвется? Случилось? Да знает Мариночка, что с ним случилось – жена-стервозина отказалась развод дать. Поманила чем-то или пригрозила, вызвала разрыв и…

– Вы можете приехать в больницу? Он очень хочет вас видеть.

Больница? Мариночка не сумела сдержать вздох облегчения. Ну конечно, всего-навсего больница! И если зовет ее туда, значит, намерения серьезны.

Топаз подмигнул желтым зрачком.

– Я вызову вам такси, – жестко сказал собеседник. – Спускайтесь.

Она хотела сказать, что сама вызовет такси, но в трубке уже раздавались гудки. И адреса больницы не спросила… может, таксист знать будет?

Машина стояла у подъезда. Серая иномарка, запыленная от носа до покатого багажника. Водитель ждал тут же, подбрасывая на ладони связку ключей. Увидев Мариночку, любезно открыл дверь и попросил:

– Ремень пристегните, пожалуйста.

Мариночка пристегнула. Ей не сложно. Ей вообще без разницы, ведь Олег в больнице. Господи, все-таки надо было спросить, что случилось. Аппендицит? Авария? Покушение? Он ведь бизнесмен, и жена психованная…

Автомобиль, проскочив аорту центральной улицы, юркнул в переулок, нырнул под аркой и вылетел на набережную. За окнами мелькнуло серое полотно реки с зеленой каймой парка.

– А… простите… – Мариночка тронула водителя. – Вы не знаете…

Сзади кольнуло, словно оса ужалила, а потом вдруг стало больно. И голова кругом.

Водитель притормозил, когда пассажирка стала заваливаться вперед, поправил и буркнул:

– Чего медлил?

Ему не ответили.

К дому любовницы Олега ехали вдвоем. Семен по-прежнему не доверял Агнешке, а она не желала отпускать его одного. У него температура поднялась. И рана выглядела не то чтобы воспаленной, но не очень хорошей. И Агнешка на всякий случай вкатила дозу дуфоциклина.

– Тебе в больницу надо, – повторила она в сотый, наверное, раз. И в сотый же раз Семен отмахнулся. На данный момент его куда больше интересовала Варенька и неизвестная, но, несомненно, причастная к смерти Олега Марина.

Ему бы волю, так сразу после встречи с Варенькой и ломанулся бы допрашивать. И плевать, что три часа ночи, а сам он еле-еле на ногах держится. Тогда Агнешка уговорила обождать, теперь же, стоя перед запертой дверью, давила на кнопку звонка и гнала мысль об опоздании.

Они ведь рано приехали!

Спешили. И почти бежали от машины к подъезду, хотя бегать Семену ну никак нельзя. А он все равно ковылял, обеими руками за бок держась. И по лестнице – в доме не было лифта – поднялся. И теперь стоял сзади, дышал в шею.

– Пойдем, – сказал он, убирая Агнешкину руку со звонка. – Там никого нету.

На всякий случай Агнешка надавила на ручку, попытавшись открыть дверь, но та была заперта. И в глазок ничего не удалось разглядеть.

– Пойдем, – повторил Семен. – Сядем куда-нибудь.

– Болит?

Кивнул, поморщился, но посмотреть на повязку не дал, только зачем-то повторил:

– Мне нельзя в больницу. Или посадят, или грохнут. А может, сначала посадят, потом грохнут.

Агнешка помогла спуститься, усадила на лавку и села рядом. Что она делает? Бежать надо. Или на помощь звать, или просто встать и уйти. Семен не будет стрелять, но…

…но он останется один и раненый. И в больницу точно не пойдет. И расследование свое не бросит. А следовательно, умрет или от инфекции, или от пули.

Семен, как нарочно, привалился горячим боком, лбом уткнулся в плечо Агнешке и спросил:

– Почему ты не убегаешь?

– Не знаю, – честно ответила она. – У тебя температура.

– На, – он сунул в руку мобильный. – Звони.

– Кому?

Неловкое пожатие плечами.

– Кому-нибудь. Мужу. Другу. Родственникам.

Ядвиге, которая уже, верно, с ума сходит. И на работу, откуда ее, Агнешку, уже скорее всего уволили. И… и все. Все? Негусто. Можно соврать себе, что нужные номера умерли вместе со старым телефоном, что никто не помнит наизусть столько цифр или что Агнешка не хочет впутывать других людей в свои проблемы, но правда в другом: звонить некому.

– Я отойду?

Семен кивнул и попытался сесть прямо. Выходило не очень. Лекарства нужны, нормальные, человеческие. И сильные. Агнешка знала, где их взять.

– Алло? – она отошла недалеко, так, чтобы Семен мог видеть ее, а она – окна Марины. Вдруг та все-таки дома и просто не желает открывать дверь.

– Алло, Ядка! Да, это я! Ну телефон умер, да… чужой… чей? Да знакомого одного. Нового. Нет, не женат.

Наверное, не женат.

– И симпатичный. И… Ядка, тут такое дело…

Розовый тюль и желтые шторы, задернутые неплотно. Балконная дверь приоткрыта. И сам балкон не застеклен. И крыша выходит прямо на него.

– Нет, Яд, со мной все нормально. Да нормально, я тебе говорю! Да! Не кричи на меня! Господи, Ядка, ну почему ты вечно чуть что, так в крик?

Если выбраться на крышу, то можно будет спуститься на балкон. А с балкона попасть в квартиру.

– Послушай… да ты можешь хотя бы один раз в жизни меня выслушать? Да! И я не ору на тебя! Это ты на меня орешь! И что?!

Спокойно. Не сорваться. У Ядки темперамент. У Агнешки темперамент. А у Семена жар, и антибиотики нужны.

– Ты можешь кой-какие лекарства достать? Нет, Ядка, не эти лекарства. Нормальные. Антибиотики. Просто рецепта нету. А деньги я верну. Да ни во что я не ввязалась, все нормально.

Почти нормально.

– Записывай…

К счастью, писала Ядка молча, только под конец поинтересовалась, для кого все. И Агнешкиному ответу не больно поверила.

Ну и пусть. Главное, чтобы достала.

– Она не заявит? – спросил Семен, убирая трубку в карман. – Может, проще было бы в аптеке?

– Так она в аптеке и работает. Провизором. А сдаст… не знаю. Она моя сестра и… у нас сложные отношения, но раньше она меня не подводила. Слушай, у меня тут появилась идея…

Идею Семен не одобрил. Пришлось уговаривать.

Как ни странно, люк на крышу был открыт. Агнешка легко забралась по дребезжащей лесенке и оказалась на крыше. Черный битум, нагретый солнцем, знакомо вонял. Редкими островками на нем выделялись куски кирпича и стекло. Причудливыми деревцами торчали антенны. У самого края, свернутое валиком, виднелось покрывало и раскладной стульчик, на котором лежали журнал и флакон средства для загара.

Агнешка огляделась: хозяйки флакона поблизости видно не было. И хорошо. Если повезет, в ближайшие четверть часа на кухне никто не появится.

Подобравшись к краю крыши – двор как на ладони вместе с двумя топольками и выводком молодых елок, пластиковой песочницей и горкой-трубой, – Агнешка прицелилась к балкону. Давненько ей не приходилось совершать подобных трюков. Она легла на живот, вцепившись руками в бордюр, перекинула одну ногу. Вторую. Зависла – сердце ухнуло в пятки, а вдруг да мимо – и, решившись, прыгнула.

Хрустнул под ногой столик. Острым углом пропорола ногу тумба, заставив охнуть от боли. Зазвенел, покатившись по полу, горшок с розовой геранью.

Некоторое время Агнешка просто стояла, пытаясь отдышаться и унять боль в ноге – хорошо, хоть не до крови расцарапала. Потом прохромала в комнату: дверь и вправду была открыта.

Связка запасных ключей лежала на полочке у зеркала. Предусмотрительно.

Эта девица оказалась форменной авантюристкой, но нельзя не отдать должного: ей везло.

– Заходи, – она буквально втянула его в квартиру и, захлопнув дверь, провернула ключ в замке. – Вот…

В квартире витал аромат духов. С банкетки слепо пялились деревянные кошки, еще одна выглядывала из-за зеркала, огромного, почти до потолка. Кошки же выстроились на полочке рядом в виде бело-синих кусков фарфора. И поселились на стенах, оккупировав тяжелые рамы. Кошки обитали в ванной и в туалете. Захватили кухоньку.

– Маньячка, – сказала Агнешка, царапая ногтем кошачью морду на плитке. А потом вдруг бросила и, ткнув пальцем куда-то в угол, велела: – Смотри.

Семен не сразу понял, на что именно смотреть: угловой диванчик с зелено-полосатой шкурой. Виньетки резьбы и кружево салфетки, почти съехавшей на пол. И за ним, прикрытые этим кружевом, прятались ботинки.

– Мужские, – Агнешка ботинки вытянула и подняла за шнурки, словно парочку дохлых крыс. – Узнаешь?

– А должен?

Истоптанные, но чистые. Только-только начали терять форму, раздавшись в пятке и носках, проклюнулись сединой потертой кожи.

– Ну… это Олега или нет?

– Да я откуда знаю? Я ж…

Не договорил. Взгляд упал за ту же банкетку, в тень, где белым лоскутком виднелась визитка. Нагибаться было больно, хорошо, что зацепить получилось с первого раза.

– А вот это точно Олега.

Имя-фамилия, номера телефонов. Только ничего это не доказывает. Визитка могла попасть в квартиру случайно. Пусть Семен не очень верил в такие случайности, но сбрасывать со счета тоже не спешил.

Впрочем, мужчина в квартиру периодически наведывался. Крупный, о чем свидетельствовал халат, обнаруженный Агнешкой. Деловитый и небедный – парочка шелковых галстуков строгой окраски. Женатый – широкое обручальное кольцо, забытое на полке в ванной.

И знакомый – фотография, слетевшая с книжной полки прямо под ноги.

– Это точно он, – Агнешка силой сунула фотографию в руки и рот ладонью зажала. Вспомнила ту ночь? Ну извини, не было у Семена иного выхода. Или, точнее, сил придумывать этот выход.

А на фото и вправду Олег, только другой: радостный. Широкая улыбка, сморщенный нос, прищуренные глаза – похож на счастливого шарпея. А рядом, видимой причиной для радости, невысокая девица со вздернутым носиком и китайским разрезом глаз.

Марина.

Марина-Марина-Марина. Куда ты пропала-то? И как надолго? И не получится ли так, что именно в этот момент ты поднимаешься по лестнице, роясь в сумочке в поисках ключей? И вот-вот найдешь, откроешь, а тут сюрприз…

– А тут сюрприз, – повторила мысль вслух Агнешка. – Иди сюда!

Вот же неугомонная.

Сюрприз ждал в гостиной, в углу между диваном и подоконником. Четыре кошки, сомкнувшись затылками, держали на голове глобус, в котором вместо обычных для бара бутылок лежал черный портфель, перевязанный бечевкой. Портфель выглядел дорогим, бечевка – дешевой.

– Это ему принадлежало, – Агнешка, нимало не смущаясь, вытянула портфель и принялась ковырять узел. – Он мужской и…

Семен принес с кухни нож и вспорол бечевку. Внутри портфеля оказалась стопка газетных вырезок и белый конверт с уже знакомым адресом. Правда, на сей раз внутри лежал листок бумаги, на котором серым пятном выделялся рисунок.

– А я в детстве тоже так делала, – Агнешка подняла листок на просвет. – Кладешь монетку, берешь карандаш, лучше мягкий. И, нажимая, быстро-быстро штрихуешь. Получается рисунок. Мы так с советскими пятикопеечными делали, они большие и удобно. А это что, я не знаю.

Сантиметра четыре в диаметре. Женский профиль. Корона. Звезды. Цифры. 1876.

– Забирай, – велел Семен, у которого уже голову ломило от количества несуразиц в этом деле. – И уходим.

Агнешка быстро запихнула содержимое портфеля обратно в портфель, который зажала под мышкой. Подумав, сунула в карман фотографию.

– Знаешь, – сказала она, закрывая дверь квартиры. – Мне кажется, что хозяйка исчезла не просто так.

Может, так, может, нет. Исправить ничего нельзя, а угрызения совести – вещь бесполезная. Забираясь в машину, Семен думал не об убитом Олеге или Вареньке, не о пропавшей Марине и не о портфеле с газетными вырезками. Он думал о том, что с заложницей ему повезло.

Хоть в чем-то.

Шериф

Разговор, которого не было

Чего, мистер Шеви? Писать про эту парочку? Да вы что там, с ума посходили все? Я только и слышу: Бонни и Клайд, Бонни и Клайд… И там они, и сям они. И чего они? Хотите правду знать? А правда в том, что второй пары таких ублюдков эта страна не знала. И буде на то воля Божья, больше не узнает.

Р-романтики, мать их.

Чего ругаюсь? А того, что сил моих больше нет эту ахинею слушать. Какая романтика на крови? Какая вечная любовь на чужой смерти? Твари они. Сволочи, которым человека убить, что мне высморкаться. А все вокруг в один голос осанны им воспевают. Тьфу, тошно.

Протестуют они, значит. Против властей, которые страну в задницу загнали. А я что? Я не спорю – как есть загнали и в самую что ни на есть задницу. Но я ж не беру револьвер и не иду убивать, протест выражая. А мог бы. Нет, вправду, мог бы. И появляется порой желание… ну да не обо мне речь. Так вы правду хотите? А невкусная она, правда-то. Неинтересная. И потому никто в нее не поверит. Вот поглядите, мистер Шеви: пройдет лет десять или двадцать, и все позабудут про старика Фрэнка Хеймера, а про этих кровавых выродков насочиняют сказок. И единственное, чего я могу сделать – так это рассказать о том, как оно было на самом деле.

Бонни Паркер родилась 1 октября 1910 года в семье каменщика. Папаша ее крепко выпивал, что правда, то правда. И про школу тоже. А вот про муженька, от которого она сбежала, так тут вранье чистой воды. Посадили его. За что? Да за убийство. Ее всегда на ублюдков тянуло, видно. Бывает, родится человек порченым и живет таким, мечется, пока место свое не найдет. Вот и она искала. И находила. Сначала Роя Торнтона, англичанишку, который пытался фермерствовать, но быстренько спился и сел на пять годков. Для Бонни срок показался слишком уж большим, она скоренько бросила мужа ради Роя Гамильтона, еще одного гастролера. Ну а уже когда и с этим разошлась, тогда ей Клайд и подвернулся.

Любовь? Да еще с первого взгляда? Смеетесь вы, что ли? Нет, мистер Шеви, я вам скажу, что любовью там и не пахло. Бонни вообще любить не умеет, да и на передок слабовата для глубоких чувств. Тут другое совсем. Бонни надоело в забегаловке, захотелось полету и крови, к которой ее всегда тянуло, вот она и выхватила шанс. Уж не знаю, как угадала-то. Порой думаю, что никак сам нечистый эту парочку друг с другом свел…

Я к чему все это говорю, а к тому, что не была Паркер несчастной девицей, судьбою обделенной, как она себя выставлять любит. Как и Барроу не был обиженным жизнью подростком. Никто его с пути истинного не сбивал, сам себе и дорожку выбрал, и поворот, и финальную точку, пусть ее и поставил я.

Клайд родился 24 марта 1909 года в семье многодетной и небогатой. Обыкновенной, я вам скажу. И еще скажу, что не каждый, кто в бедности растет, сволочью становится. Оправдание это все для собственного безумия. Клайд воровал с детства и крепко, попадался не раз, да все прощали. Жалели бедолажку. И мать его вечно за сынка просила, ну да о ней отдельный разговор. В общем, когда терпение иссякло, отправили Клайда в исправительную школу. Чего? Не говорил? А про это он вспоминать не любит, в этой школе его крепко поправили… Чего я улыбаюсь? Да того, разлюбезнейший мистер Шеви, что эта самая школа на вашей любовной сказочке крест ставит. Отчего? А то вы сами не знаете, не слышали, чего про Барроу поговаривают…

Неправда? Ну ваше право, конечно, только я, мистер Шеви, скажу так: эту парочку знаю лучше, чем они сами. Я несколько месяцев копался в их жизнях и их головах. Я хотел проникнуть в их дьявольские планы, и я это сделал. А потому убежден: слухи про то, что Клайду Барроу больше мальчики интересны, сущая правда.

В школе его таким сделали. Ну а дальше вы, верно, знаете. Со школы он ушел, из семьи тоже. С братцем Баком… нет, этот нормальный вроде, такого ничего там не было. Так вот, с братцем Баком в двадцать восьмом сбежал из дому. Почти сразу подняли казино в Форт Бен Каунти, взяли сущую мелочь, но по сути – первая настоящая добыча. Так дальше и работали. Верховодил Бак, Клайд подчинялся да набирался опыта. И хорошо набирался, я вам скажу. К тридцатому-то году оба в списке значились.

А в январе месяце оба и попались. Суд был. Клайду дали два года, братцу его четыре. Мало, это да. Ну так они ж никого-то не убили еще, да и брали мелочевку. Небось про то, как сидел, Клайд тоже не рассказывал? Ага, не любит он вспоминать, это точно. Он же хилый сам, видели. Это с машиной да пистолетами герой. Отбери, и останется кучка слизи…

Нет, мистер Шеви, не злюсь я. Правду рассказываю. Предупреждал же, что невкусная будет. И коль не хотите такой, так дверь вон там. Никто вас не держит.

Так вот, и знакомство с Бонни, и арест как-то рядышком пришлись, точно проверял кто-то парочку. И удалась проверка. Как оно было? А так, что, по сути, Клайда дважды садили. В первый раз, в тот самый, когда с братцем вместе. Ну и Бак, он-то покрепче был, сдернул с каторги и принес Бонни записочку от возлюбленного.

Да, да, я про тот самый побег говорю. И не из участка, а из тюрьмы он бежал. Бонни пронесла оружие. Как? Да актриска она, тут уж не отнимешь. Сначала сама заигрывать стала с тюремщиком, а как старшой вошел – в слезу ударилась. Ну и сами понимаете, скандалец получился, и чтоб его не раздувать, Бонни и пропустили без обыску.

Что было б, когда б старший не зашел? А все одно, думаю, нашла бы способ. Какой-какой, да тот самый, которым бабы обыкновенно с мужиками рассчитываются…

Так вот, той же ночью Клайд и сдернул с тюрьмы. Бежал, аж пятки горели. На товарняках до Огайо добрался. В Мидлтауне его и взяли под белы-то рученьки. Правда, вернули уже не на прежнее местечко, которое, если подумать, не таким и плохим оказалось. Сунули в Истхем, федеральную тюрьму строгого режима и сроку добавили до четырнадцати годков, что, я вам скажу, было куда как верно.

Барроу, как узнал, яриться начал, протестовать. Два пальца на ноге отпилил, прежнего приговора требуя, только не помогло. И Клайд это скоренько понял. И тут же переменился, шелковым стал. А мать его, Камми Барроу, принялась письма губернатору слать, умоляя о снисхождении. И так старалась, что 2 февраля тридцать второго года Клайда выпустили из тюрьмы.

Каким вышел? Ну это вам у него спросить надо было. Другим, понятное дело. Поговаривали, ему тяжко пришлось. Федеральная тюрьма – это вам не рай овечий. Били? Да, думаю, что били. Вы не спрашивайте, вы съездите и поглядите, коли пустят. Но мой вам совет, лучше уж пуля, чем до конца жизни в этом аду… Да, еще сказать надобно, что именно там Клайд и убил в первый раз.

Интерлюдия 3

Душно. Холодно и душно, точно воздух разлили по кружкам и теперь, выпив свою до дна, Клайд скорее сдохнет, чем добудет еще глоток. Смердит. Людьми и дерьмом, совсем как на папашкиной ферме и еще хуже. Давит стенами, звуками, глазами.

Пялятся-пялятся, вот-вот проткнут.

Сволочи.

Каждый из них – урод, способный на все. И Клайду, если выжить хочет, придется стать таким же. Сейчас. Но лучше завтра.

Конечно, завтра. Он имеет право немного потянуть, остаться собой. А ведь до чего же славно все складывалось… Ушел, просочился водой сквозь пальцы, глотнул свободы полной грудью, чтобы теперь снова задохнуться в этом дерьме.

Вырваться. Пока не задушили, не задавили, не растоптали, как топчут слабых. Он, Клайд Барроу, здесь слаб. Почему? А потому, что простора нет. Ничего. Исправится.

Когда?

Скоро. Стоит пальцы сложить щепотью, и на коже ладони вспыхивает отпечаток Дьяволова клейма. Тяжестью давит монета, никому, кроме Клайда, не видная. Зовет. Подталкивает. Ну же, смелее, решайся, и тебе повезет.

Ведь получилось у Бака слинять?

И Бонни повезло пистолет пронести.

И самому Клайду везло до последнего, до самого предела, за которым пришло понимание – дальше никак. Вышел кредит, платите по счету. Как? Просто. Ты же знаешь, нужно лишь заглянуть в себя, и вот он, ответ, дохлой рыбиной на поверхности плавает.

Подчинись, и все вернется. А если нет…

Если нет, тогда четырнадцать лет ада. Кнут. Работа на износ. «Гимнастика», которой развлекаются и те, что охраняют, и те, что сидят. Отжимайся, Барроу, веселее, ниже, чтобы пол целовать, а потом выше. И снова ниже. Ну-ка, на сотню. Или две. Пока руки не подломятся от натуги…

Поля бесконечные, черная земля, разбитая ногами, разломанная мотыгами. Спина, вечно ноющая. Голод. Страх лечь там, на местечковом кладбище в одной из ям, что каждую неделю свежие.

Выбираться. Любой ценой. Сегодня. Да, уже сегодня, если повезет… невидимая монетка кувыркнулась в воздухе, припав ледяным серебром к ладони. Орел? Решка?

Обломок трубы Клайд припрятал давно, но все тянул и тянул. Выбирал. Думал. Мучительно выстраивал планы. Нет, жалко не было: кого жалеть, когда ублюдки кругом? А вот попасться на глупости не хотелось. К его-то списку еще и убийство добавлять – прямая дорога к смертникам.

Все будет хорошо.

Все получится.

Возьми трубу. Спрячь под одежду. Вынеси во двор. Сунь в груду мусора. Стань рядом. Иногда отходи. Веди себя, как обычно, чтобы никто не догадался. Они же тупые, но со звериным нюхом. И тебе тоже надо зверем стать. Уподобившись, спасешься…

Вон она, твоя добыча. Плакать о нем не станут. Падла и стукач. Царь ублюдков и князь уродов, собравшихся в этом аду. Самое время отправиться в следующий. Дьявол будет доволен.

И продлит кредит удачи.

Стой. Смотри. Идет к тебе. Как будто бы к тебе. Чего-то увидел? Догадался? Теперь точно придется кончать, иначе проблем не оберешься. И пускай. И хорошо. Когда некуда бежать…

Труба опустилась на череп. Хрустнуло. Чавкнуло. Брызнуло алой искрой, но не попало. В закутке двора тихо и безлюдно. Удачно.

Дьявол хохочет. Серебро жжет руку.

Скоро Клайда выпустят. Он свою часть сделки исполнил. И Дьявол исполнит. Зачем ему мухлевать?

Как Варенька и ожидала, Сергей заявился с самого утра. Злой. Снова в панцире костюма. И уже не сверчок – настоящий краб. Вон руки-клешни сжимаются-разжимаются, того и гляди поймают и одним ловким движением перекусят пополам.

– Ты выяснил что-нибудь? – Варенька села у окна. Солнечный свет, белизна домашнего платья и фарфора – Германия или Россия? – милые декорации предстоящей сцены.

– Нет.

Отвернулся.

– Почему? Кофе? Чай? Да ты садись, садись…

Подчинился. И только сев, понял, что сделал ошибку. Их разделял овальный столик – красное дерево, инкрустация, – но он был слишком мал, чтобы Сергей чувствовал себя в безопасности. Он заерзал, отодвигаясь – скрежетнули ножки стула по паркету, и Варенька нахмурилась.

– Осторожнее. Это очень дорогая мебель. Олег расстроится.

Ложь, конечно, но пока ей следует играть роль примерной жены, пусть даже собеседник в курсе, что на самом деле все совершенно иначе.

Варенька налила чаю, добавила сливок, подвинула собеседнику. Поинтересовалась:

– А ты у девки его был? Вдруг она что-то знает?

Крючок заглотил сразу.

– Какая девка?

– М… Маша? Маргоша? Марина? Что-то такое, на «М». Любовница его. Ой, Сереженька, неужели ты не знал? Мне казалось, что в подобных случаях жены в отстающих, а выходит, что ты…

– Рассказывай.

Приказ? Пускай, подобную вольность Варенька готова попустить. Она подалась чуть вперед: белые рукава легли на стол, обнажив запястья. Разрез стал чуть глубже, а рука человека-краба ближе.

– Рассказывать… да я мало что знаю. Просто…

…просто в какой-то момент Олежка изменился. Он вообще менялся легко, линяя жизнями, как змея шкурами. Одна слезет мешочком мертвой кожи, а под ней уже другая, свежая, блестящая и переливается новыми красками.

Сейчас линька началась с поздних возвращений. Врал про работу, переговоры, партнеров. Неумело и понимая, что Варенька видит его вранье и принимает только потому, что ей плевать. Она кивала, вздыхала, изображала примерную жену. И сама лгала в ответ.

Когда он исчез на ночь, Варенька не забеспокоилась.

И когда на другой день появился, не удосужившись придумать ложь, тоже осталась равнодушной.

Но вот когда он заговорил о разводе, испытала шок. Развестись? Он же знает, что это невозможно! Но Олег настаивал. Требовал. Угрожал. Олег предлагал варианты, вероятно, приемлемые, если бы Варенька ему верила. Но Варенька не верила, и остальные тоже.

А потом Олега убили.

– Теперь ты думаешь, что у меня имелся мотив, – Варенька озвучила мысль, которая явно читалась на лице Сергея. Он получил облегченную версию событий, но и этого хватило, чтобы подкормить его подозрительность.

К чести, не стал отрицать:

– Да. Думаю.

– Думай. Твое право. Но девку все-таки расспроси. Авось, что-нибудь и узнаешь.

Сергей, так и не притронувшись к чашке, поднялся. Одернул полы пиджака, поправил рукава и сухо спросил:

– Почему Олег Георгиевич тебя боялся?

– Меня?

Потому как знал: повязаны. В болезни и здравии, в богатстве и бедности, в любви и ненависти. Клятва, произнесенная не перед алтарем и Богом, но, несмотря на это, реальная.

Олег ее нарушил? Поплатился.

– Тебя. Он говорил, что ты змея. Что стоит немного расслабиться, и укусишь.

Надо же, какая образность. А мальчики, кажется, были куда дружнее, чем Вареньке представлялось.

– Если я змея, то он – черепаха. Знаешь эту историю? Нет? Дружили змея и черепаха. Однажды змее нужно было перебраться на другой берег моря. Черепаха говорит: «Заползай мне на панцирь, я переплыву на другой берег». Змея так и сделала. Плывут они долго. И вдруг змее стало страшно. Думает: «Вдруг черепаха сбросит меня с панциря, и я утону. Если сбросит, то я укушу черепаху, и она утонет вместе со мной». Черепаха тоже забеспокоилась: «Вдруг змея меня укусит, и я не смогу переплыть. Если попытается укусить, то я ее сброшу, и она утонет».

– И что ты хочешь этим сказать?

– А то, что у меня нет желания тонуть вместе с черепахой. Так что ищи в другом месте…

Мариночка открыла глаза и удивилась – почему потолок синий? И только потом сообразила, что это вовсе не потолок, а небо. Квадратный кусок в рамке стен. Гладкие, сложенные из сизого, как голубиная грудка, бетона, они поднимались высоко, запирая Мариночку в каком-то колодце.

Поначалу она даже не испугалась, настолько происходящее было нереально. Мариночка лежала, глядела на небо и думала про свадьбу. А если на американский лад сделать? Чтоб лужайка, белые шатры, украшенные живыми цветами…

В какой-то момент лежать стало слишком жестко, и Мариночка поднялась. С неудовольствием отметила, что брюки окончательно испорчены – порвались и в каких-то пятнах мерзостного вида, – а сумочка исчезла. И телефон с ней. И колечко с пальца…

Пожалуй, возмущение от пропажи кольца и привело ее в сознание. Растерянность. Злость. И наконец, страх.

Ее бросили умирать в колодце!

Кто?

Олегова жена! Ревнивая истеричная тварь, которая решила разрушить Мариночкину мечту, и хуже того – убить Мариночку.

Она прошлась вдоль стен, пытаясь найти хоть какое-то подобие двери или лаза. Ничего.

– Эй! Помогите!

Голос, отраженный стенами колодца, забултыхался, выбрался наверх и погас.

– Пожалуйста, помогите!

Она кричала. Она визжала. Она пыталась взобраться по стене, цепляясь за щербинки в бетоне, но свалилась и содрала ноготь. И расплакалась, не столько от боли, сколько от обиды: почему все так несправедливо?

В довершение всех бед небо затянуло тучами, и закапал мелкий дождик. Марина зарыдала.

Машину Агнешка поставила в соседнем дворе. Семену, который собрался было вылезти, велела сидеть. А когда он потянулся за пистолетом, окончательно разозлилась:

– Ты мне или веришь, или не веришь. Если не веришь, я ухожу. Стреляй!

И дверцей хлопнула от души.

На самом деле она не злилась, скорее нервничала. С Ядкой разговаривать сложно, а уж когда просишь у нее чего-нибудь, особенно если это специфическое «чего-нибудь», сложности возрастают в геометрической прогрессии.

– Привет, – сказала Агнешка. И Ядка, подскочив к двери, захлопнула, заперла на ключ и табличку перевернула, извещая возможных посетителей о перерыве.

Не произнеся ни слова, она потянула Агнешку за прилавок, оттуда, через неприметную дверцу, в коридор и, оказавшись в крохотном – два на два метра – закутке, толкнула к столу.

– Садись. И рассказывай.

И как она при ее полутора метрах роста умудряется смотреть на Агнешку сверху вниз? И при этом выглядит не смешной, а грозной?

– Так нечего рассказывать.

– Нечего, значит? Ты уезжаешь. Пропадаешь. Потом вдруг объявляешься с просьбой достать антибиотики.

– А ты достала?

Ядка от вопроса отмахнулась. Невысокая, полноватая, она любила яркие цвета и массивные украшения. Вот и сейчас из-под белого халата выглядывал подол ярко-красного платья, на шее золоченой змеей повисло ожерелье, а в ушах болтались серьги-бляхи.

– Ты посмотри на себя! У тебя голова грязная. И одежда. И…

– И что? Это преступление с грязной головой ходить, да?!

– Да! Да я просто знать хочу, во что ты влипла? Кто он? Бандит? Наркоторговец? Вор?

– Никто, – злость и раздражение вдруг исчезли. Конечно, Ядка просто беспокоится. Она всегда за всех беспокоилась, но сейчас и вправду особый случай. И если бы она знала… Агнешка даже вздрогнула, представив, что Ядка непостижимым образом узнает о том, что сестра ее сначала помогала прятать труп, а потом сама взламывала чужую квартиру.

Мрак.

– Ядвига, – Агнешка взяла сестру за руку. – Пожалуйста, просто отдай мне лекарства. Поверь, со мной все в полном порядке. И будет в порядке.

Она хмыкнула.

– И он не бандит и не наркоторговец. У человека неприятности. Временные. И я ему помогаю.

– А потом я буду помогать тебе, таская передачки в СИЗО, так? И адвоката нанимая. И…

Ядка упряма, и раньше Агнешка всегда отступала. Раньше, но не сейчас: Семену нужна помощь. И он верит, что Агнешка вернется.

Он же не стал стрелять в спину.

– Или ты мне помогаешь, или я найду другую аптеку. Деньги у меня есть, а значит, и купить куплю все, что захочу…

– Дура, – Ядка попыталась заправить косую челку за ухо.

– Сама такая.

– Я вообще могла бы в милицию заявить…

Но не заявила. И Агнешка подавила вздох облегчения.

– Я тебе доксициклин цефалозолином заменила. И ванкомицина еще, если уж совсем крайний случай. Шприцы, бинты тоже здесь.

– Спасибо.

Ядка отмахнулась, пробурчав:

– Иди отсюда, пока я не передумала.

Семен гадал: вернется или нет. По логике выходило, что не вернется. И что ему нужно не в машине сидеть, загадки разгадывая, а валить и подальше.

Какие у нее причины возвращаться? Никаких.

Какие у нее причины не заявлять? Никаких.

Какие у него причины ждать? Никаких. Но тем не менее он ждал, оплывая от жара. Тот рождался где-то внутри, расползаясь по венам-артериям, словно горячая вода по трубам отопления. От жара кружилась голова, и время спекалось сухой лепешкой.

Еще чуть-чуть, и он уйдет. Встанет и уйдет. Или переберется на водительское место и уедет. Чуть-чуть.

– Чуть-чуть-чуть, – соглашались часы, и секундная стрелка наворачивала бесконечный круг по арене циферблата. И до чего же жарко…

Но все-таки Агнешка появилась. Эту долговязую, резкую в движениях фигуру не спутаешь. Агнешка издали помахала рукой, подняла белый пакет, демонстрируя добычу.

Умница. А он сволочь, что пользуется ее добротой. Но какой выход? Никакого.

– Сейчас домой и перевяжем тебя, – холодная ладонь легла на лоб. – Уколем. Поспишь. А завтра будешь как новенький…

Машина мягко тронулась с места, переваливаясь через ребро бордюра. И Семен решился.

– Уходи.

– Что? А… да я бы ушла, только как тебя бросить? Ты ж умрешь один.

– А тебе что? Клятву давала?

– Давала. Клятву. Гиппократа. Когда думала, что врачом стану.

От пистолета Агнешка отмахнулась, как от мухи, потом вообще забрала, кинув в бардачок.

– Сиди.

И он сидел. Позволил пристегнуть себя ремнем безопасности, откинулся на сиденье, закрыл глаза и очнулся лишь на знакомой развилке.

– Может, все-таки в больницу? – тихо спросила Агнешка, вытирая лицо платком. Мокрый? Когда успел, ведь не так жарко. Изнутри жарко. Кажется, он и вправду умрет. Вот Варенька порадуется… нет уж, Семен выживет. Назло. И еще потому, что Агнешка рядом.

Ему повезло, что она рядом.

– Еще как, – ответила Агнешка.

Он вслух говорит? Это бред. Бредят умирающие, а у Семена просто температура. Жар. Пройдет. Она обещала уколоть. У нее лекарство конское, но Семен не жеребец, и потому лекарство не помогает.

– Поможет. Давай, вставай. За шею цепляйся, горе ты мое…

Цепляется. Идет. В боку огонь поселился. Жрет-жрет, того и гляди все внутри выпотрошит. Львы сначала жертве брюхо вспарывают, там кожа тоньше, а потроха мягче. Потроха гниют и…

– Давай в больницу…

Нет! Он же сказал! Больница – гарантированная смерть. Почему? Он не знает, чувствует. Чутье его не подводило. Однажды чутье сказало: стой. И Семен остановился. А тот, который был с ним – не напарник, случайный человек, – поперся и встретил пулю. Не в бок, а в лоб. Уколы не понадобились – сразу умер. Дырка как третий глаз меж бровей.

– Тихо ты.

Ага-Агнешка, смешное имя. И сама смешная. Ей бы с таким ростом в модели, а она в ветеринары. По коровкам-лошадкам-свиньям. Семен сам изрядная свинья, воспользовался ситуацией, ввязал в дурное.

– Руку убери. И давай, говори. О чем? О чем хочешь.

А Семен разве хочет? Он просто боится, что если замолчит, то потеряет сознание, и тогда его сдадут в больницу. В больницу нельзя. Он говорил про чутье? А еще другой случай был. Черной-черной ночью за шлюхами выгнали, сдали притончик. Кто-то кому-то чего-то недодал, вот и сдали. А кто знал, что в притончике и наркотой балуются? Шмалять стали. Пули свистят. Агнешка не знает, как они свистят. Чисто птички: фью-фью. Шлеп влажненько, когда в человека попадают. Семен тогда тоже знал, что беда будет. Пытался предупредить. Засмеяли.

Игла в боку ледяным штыком. Дернуться бы, но нельзя. Он должен сидеть спокойно.

– Именно, – сказала Агнешка.

Она добрая, она думает, что и Семен добрый, только ошибается.

– Неужели? Ложись, злой. Господи, свалился на мою голову, недотеррорист несчастный…

Недо – это точно. Он всегда был немного «недо». Недоспортсмен – характера не хватило дотянуть до пьедестала, чтоб хотя бы одна, самая захудалая медалька осталась памятью о пролитом поте. Недоюрист – списанные экзамены, чужие конспекты, удивление оттого, во что он вляпался. Недомент – не по нем была эта жизнь, расписанная уставом, измаранная чужим горем и тотальным безразличием. Семен устал и сбежал. И снова стал «недо» – недодетективом, спецом по гулящим женам, бегущим от алиментов мужьям, пропавшим собакам и исчезнувшим машинам.

– И разве это плохо? Слушай, надо было плед захватить и белья какого-никакого. Тут же вообще ничего нет.

– В шкафу, – получилось сказать вслух.

Бабка запасливая была, все внучку оставила единственному-любимому, вместе с домом и надеждами, что когда-нибудь он, Семен, совершит что-то этакое, чем можно будет гордиться. Бабка и дедом гордилась, вывешивала за стеклянной витриной картин медали, рассказывала…

Бабка пришла во сне – Семен совершенно точно знал, что это сон, и потому не удивлялся. На ней был цветастый халат и фартук в черно-белую клетку с большим карманом на груди. Из кармана рядком торчали железные хвостики иголок, и разноцветные нитки свисали мышиными хвостами. Бабка сидела, сложив руки на коленях, и глядела с немой укоризной.

– А я вот, в гости заехал, – Семен вдруг понял, что ему снова пятнадцать и он прячется в деревне от родителей и тренера, который записал Семена на городские соревнования. Тренер продолжал верить, будто из Семена что-то получится, а Семен точно знал – проиграет. Он всегда проигрывал, и не потому, что был слабее, просто… просто не хватало в нем чего-то.

Бабка вздохнула.

– Ну я ведь поехал тогда! И выступил. И…

И увидел в глазах соперника злость и жажду победить. И растерялся. Отступил. Снова выполз из круга и из зала. И по городу бродил до ночи, сам себя жалея. А на следующий день заявил родителям, что со спортом завязано.

Они согласились.

Потом Семен узнал, что тренер с ними разговаривал. И отказался от Семена. Почему-то это знание ранило. Хотя какая разница, кто первым ушел?

Никакой.

У бабки брови сходятся над переносицей, три подбородка подбираются, и губы кривятся, как тогда, когда он говорил, что учеба не по нраву. Не его это – юриспруденция. Но в лицо глянул и смирился. И даже учился, корпел над книгами, впихивая в себя знание, как ребенком впихивал манную кашу. И так же не лезло.

– Я ведь закончил! Доучился!

Бабка вздохнула и достала из кармана очки. В черной оправе, с покатыми линзами и перемотанной нитками дужкой, они постоянно терялись и находились в самых неожиданных местах. Однажды Семен ненароком сел на очки. Потом чинил. И новые привез, а она все равно старые носила.

– И работал. Честно работал! Как умел.

Умел, правда, фигово. Ну так сразу же было понятно, что не его это дело, но куда отступать? Некуда.

– Жениться тебе надо, – сказала бабка.

– На ком?

– А хоть бы на Таньке. Почему бросил? Хорошая девка.

– Это она меня!

Не оправдывайся, Семен, не поверят. Скажут, что нормального мужика баба не бросит, и тем самым подтвердят, что в тебе снова чего-то не хватает. А не хватало Таньке многого – денег, внимания, его, Семена, хорошего настроения. Перспектив. Квартиры. Отдыха летнего нормального, а не в деревне…

Агнешка вот не такая.

Бабка хитро улыбнулась и погрозила пальцем. И сон окончательно потерял смысл.

На этот раз Антошка трубку взял, и речь его была вполне внятной. Выслушал Варенькин лепет. Буркнул:

– Приходи.

Трубку повесил.

На этот раз убегать Варенька не стала: просто рявкнула на стражу и пригрозилась уволить. А те, видимо, почуяв перемены, испугались или сделали вид, что боятся.

Ехала на такси. Бросила за два квартала. Потом шла пешком, петляя, как заяц на поле. Ловила в витринах отражения, искала хвост и расстроилась даже, не найдя. И успокоилась, притворив за собой дверь. Антошка – и вправду трезвый – закрыл на несколько замков и указал на топчан.

– Девку мы спрятали. Пусть помаринуется, тогда и порасспросим. – Антошка сел на складной стульчик и принялся перебирать кисти. Взгляд его был задумчив и рассеян. Уже, видать, готовился расспрашивать. – И вот еще что. По ходу твой Олежка и вправду свалить планировал.

На колени Варенькины плюхнулся конверт, в котором лежала пара билетов до Калининграда, два паспорта. Паспорта были поддельные, а билеты настоящие.

Варенька их сама заказывала.

– А самое поганое – счета-то он обнулил. Наши счета.

– Что? – следует изобразить удивление. И возмущение. И страх. Варенька изобразит, она долго тренировалась.

– То, – передразнил Антошка. – А ты не глянула, да?

– Но… но это невозможно! Без меня, без… – Варенька замолчала, наткнувшись на снулый Антошкин взгляд. Ее буквально передернуло. Лучше бы он по-прежнему пьянствовал или кололся, тогда он по крайней мере на человека похож.

– Именно. Без тебя невозможно. А значит, что?

– Ничего! Он подделал. Или взятку дал. Он своими людьми оброс, и я говорила! Предупреждала!

– Предупреждала, – согласился Антошка. – Только все равно недоглядела.

Это вы проглядели, прохлопали и теперь виноватого ищете. Ищите.

Антошка, достав из кармана грязной жилетки ножик, принялся ковырять им ногти, вытаскивая синюю и красную стружку. Его глаза – рыбьи, снулые – пристально следили за Варенькой.

– Маринка. Она будет знать. Даже не так. Она не может не знать! С кем он сбежать собирался? С нею! Следовательно, что?

– Что?

– Следовательно, ради нее и затевался цирк. А где любовь до гроба, там и доверие…

Антошка выразительно хмыкнул и, сунув палец в рот, принялся обгрызать заусенцы. Зубы щелкали громко, как клещи. Щелк-щелк. Хрусть-хрусть. Пальчики в клещах. Кожу раздирают, мышцы рвут, косточки разгрызают.

Нет! Не думать. Не вспоминать. Раньше как-то спокойнее воспринималось.

А потому, что раньше ломали не Вареньке.

– Займись ею, слышишь? – она подскочила и ткнула Антошку в спину. – Хорошенько займись. Вытряхни из этой твари душу! Пусть рассказывает, где деньги. Слышишь меня?

Антошка кивнул.

Спросит. Ничего не узнает. И что тогда?

Тогда нужен будет виноватый. Надо спешить. Она ведь все спланировала, а значит, неудача невозможна. Всего-навсего ударить первой, а уже потом…

– Антошенька, а ты уверен, что деньги действительно ушли? Или тебе сказали, что они ушли?

Уже не слышит. Антошкин взгляд равнодушен, будто бы даже не на Вареньку устремлен. А куда? В угол? Пустая рама и рядом, закрепленный на самодельной подставке-треноге холст. Белый-белый, как снег…

…снег кружится, летает, летает. С лапы на лапу скачет, сбиваясь в комья легкого колючего пуха. Дунь на такой, и разлетится. Возьми в ладошку – растает, потечет ледяными ручейками под рукав.

И Варенька торопливо стряхивает уже некрасивый – смятый – снег с ладошек. Дышит часто, согревая покрасневшую кожу, и только когда в горле начинает колоть, лезет за перчатками.

Чуть дальше снег плавится, разбавляя темно-красные густые лужи до нарядного розового. Выбираясь из-под распластанного тела, ручейки торопились исчезнуть в чистых сугробах, наполняя их цветом.

– Пожалуйста, пожалуйста… – скулил человек, пытаясь отползти под покров еловых лап. Антошка, увлеченно разрисовывавший кровавыми узорами снег вокруг неподвижного тела, будто бы и не замечал, что вторая жертва вот-вот скроется.

Щелкнул затвор, хрустнула под ногой сухая ветка, и в следующий миг стало очень громко.

– Ну? – Антошка поднял голову. Нахмурился. – Ты чего?

– Ничего, – ответил тот-кого-нельзя-ослушаться, подбирая гильзы. – Хватит развлекаться. Уходим.

С веток, добавляя белой круговерти, взлетело воронье.

Шериф

Разговор, которого не было

Да, мистер Шеви, именно в тюрьме он первое убийство и совершил. И вот ведь как хитро получилось. Вроде бы все знали, что в нем Барроу повинен, но ничегошеньки не сделали. Будто ворожил кто. Что? Дьявол? Что-то слишком уж часто вы его поминать стали.

Ну да будь по-вашему, Дьявол так Дьявол. В другом дело. В том, что Барроу крепко этим убийством кому-то подсобил, если скоро на волю вышел. Кому? А как знать… убитый-то тоже сволочью был, и нашим, и вашим подсоблял, вертелся, что уж на сковородке. Вот и довертелся.

Но мы ж не о нем говорим, а о Клайде, которого выпустили под честное слово. Его и под честное слово! Вы можете себе такое представить?

И ненадолго его честности хватило. Тотчас пустился во все тяжкие, подружку свою подобрал, да только снова они недолго гуляли. Угнали машину, пытались стряхнуть полицию с хвоста, да с управлением не справились. Вот вам и «Чемпион». Да, да, мистер Шеви, я именно смеюсь. Самомнения-то у парочки хоть отбавляй, а вот чтоб по-настоящему умения, так нет.

Врезались они в дерево. Аккуратненько так въехали, что и машину в хлам, и сами едва уцелели. Клайд-то шустрый, мигом выскочил – и деру, чуял, что если заметут, то больше ему свободы не видать, а Бонни застряла.

Да, мистер Шеви, бросил он ее. Такая, скажу я вам, горячая любовь… ничего, если закурю? И вы со мною? Так оно и вовсе замечательно. Моя-то хозяйка бурчит вечно…

Ну так вот, посадили Бонни. Нет, ненадолго. Пару месяцев всего. Пожалели… вы ж видели ее? Маленькая, худенькая, светленькая. Глазищи, что твои озера, глянет – душу вынет. Нет, про озера писать не надо, я ж шериф, а не поэт. Вы, чай, получше чего удумаете. Я про то говорю, что в ней никто преступницы не видел. И если б такое можно было, то и вовсе отпустили бы.

Ну так вот, она сидела, а он продолжал куролесить. Ездил по штату, грабил магазинчики и заправочки. И скажу я вам, не было в том ни чести, ни добычи. Он же, словно шакал в человечьей шкуре, выбирал кого послабее… Ой, не надо говорить, будто деньги ему были не нужны, что протестовал он. Я уж про протест объяснял, а теперь и про деньги выскажусь. Нужны. Всем нужны. И мне, и вам, и Клайду, и Бонни, и Диллинджеру, и каждому, в кого ни плюнь. Один Иисус бескорыстный был, да и того распяли.

Ну и тут уж как у кого. Одни пашут, другие жнут. Да только жнецы разные. И у кого-то хватает духу на громкие дела, а кто-то побирается. Просто падальщики редко убивают. Барроу – исключение.

В Хилборо он во второй раз человека жизни лишил. Джона Бачера, хозяина ювелирного магазина. Этому Бачеру за шестьдесят пять уже было, дети-внуки, жена больная. А знаете, сколько взял у него ваш «борец за свободу»? Десять долларов! Десять поганых долларов! Вот какая цена человеческой жизни.

А чего они в Оклахоме утворили, слышали? Конечно, слышали. Только ваша голова протестами и политикой забита, на самом же деле оно куда проще получилось.

Деньги парочке понадобились, а тут в Атоке праздник. А где праздник, там и деньги. Дальше-то сами поймете, без моих подсказок.

Бонни и Клайд появились в Атоке с утра. Видать, сами не знали, чего делать, потому просто бродили, приглядываясь. Как койоты слабого вынюхивали, а напоролись на шерифа…

Интерлюдия 4

Праздник выходил тоскливым. Яркие краски и звуки раздражали фальшивостью, выступление мэра, нарочито бодрое, вызывало зубовный скрежет, а в глазах людей, приехавших в Атоку, виделась безнадежность.

Великая депрессия, мать ее.

– Эй, шериф, попробовать не хотите? – силач в линялом трико с притворной натугой поднял парочку гирь. После, хэкнув, подкинул в воздух, поймал и засмеялся. Цветастая стайка девиц захихикала и захлопала, вдохновляя на очередной подвиг.

Чуть дальше на канатах выплясывал пожилой акробат. Перед шатром гадалки выстроилась короткая очередь из одинаково-унылых, несмотря на праздничные наряды, женщин.

Шериф Чарльз Максвелл пробился к карусели, постоял несколько минут, глядя, как скачут по кругу линялые лошадки. Когда звон, больше похожий на дребезжание, чем музыку, вывел из себя, выбрался на поле. Шикнул на группу пацанят – и белые, и черные, одинаково запыленные – пытались пролезть под пышные юбки циркового шатра.

Пахло пережаренным мясом, сигаретным дымом и конским навозом.

Все было нормально. И все же как-то не так. С самого утра Чарльза преследовало дурное предчувствие. Оно было похоже на тень за спиной, которая вроде бы и ничего плохого не делает, а все ж заставляет нервничать.

Смех. Звон. Кривляние шута в клетчатом трико. Мычание коров в загоне.

Спокойно, Чарли, все будет хорошо.

Первым внимание на парня обратил Юджин Мур. Сначала сам уставился куда-то в толпу, потом толкнул под локоть, сказав:

– Гляди.

Чарльз и поглядел. И вроде бы ничего-то особого не увидел. Ну паренек, лет двадцати пяти с виду. Одет не то, чтобы богато, но и не бедно. Обыкновенный. В Атоку подобных ему понаехало немало. Но… но чем-то отличался именно этот паренек от других.

Не взглядом ли, которым он провожал людей? Не привычкой ли прятаться? Вон, в тени держится, а светлые полосы перебегает, едва ли не пригибаясь к земле.

Любопытный паренек. И давешнее предчувствие вошло иглой под лопатку.

– Не нравится он мне, – доверительно сказал Юджин, отправляя в рот горсть арахиса. – Какой-то скользкий, что ли.

Чарльз кивнул: прав был помощник.

– Поглядим?

И снова кивок. Надо поглядеть. Долг требует. А предчувствие криком кричит, чтобы убирался, и подальше. К карусели, к акробатам, к силачу с его подпиленными изнутри гирями. Куда-нибудь, лишь бы прочь от невзрачного лопоухого паренька с колючим взглядом.

Но Юджин двинулся вперед, взрезая толпу, как плуг черноземное поле. И стыдно стало – не хватало за широкой спиной помощника прятаться. Чарльз пошел следом, а потом и обогнал, приказав предчувствию – орет, блаженное, – заткнуться и не мешать.

Паренек же, за которым шли, выбрался из мешанины шатров, обогнул загончик, в котором дремала парочка кляч, и остановился у старого амбара. И несмотря на ясный день, фигура паренька почти растворилась в тени. Чарльз даже моргнул, прогоняя наваждение.

Нет, все видно. Вон он, стоит, разговаривает с кем-то, кого заслоняет. И видать, разговор не ладится.

– Подходим? – спросил Юджин, доедая орехи.

Уходим. Немедленно. Пока еще есть шанс. Пока монета – серебряный доллар из старых – не коснулась пола, не легла, предопределяя выбор.

Но Чарльз Максвелл, шериф Атоки, не мог выказать трусость перед своим помощником. А потому кивнул и первым шагнул к амбару.

Все будет как будет. Еще, может, и повезет.

Зато теперь стало видно, с кем парень лясы точит. Девица. Тоже молоденькая, но неуловимо отличная от тех, которые восхищались силачом. Эта успела повидать в жизни многое. И взгляд у нее точно такой же недобрый, как у спутника. Чарльз поневоле замедлил шаг – зря, ох зря не послушал предчувствия, – а Юджин, оказавшийся впереди, громко крикнул:

– Выйди на свет, парень!

Девушка невысокая и худенькая. А рука в сумочку нырнула. Зачем?

– Выйди-выйди, чтобы я мог получше тебя разглядеть.

Юджин улыбается, и парень улыбается, и девица тоже. В голове же дикая пустота и перезвон-дребезжание карусели. Скачут лошадки по кругу, взлетая и опускаясь, преодолевая невидимые барьеры…

Распахиваются полы пальто. В руках паренька автоматические пистолеты. Громко лязгают затворы, и еще громче грохочут выстрелы. Горячо в груди, и звон становится невыносимым.

Из рисованных глаз лошадок глядит пустота.

А ребра трещат под тяжестью гирь. Не вдохнуть.

Марина, забившись в угол, плакала. Самозабвенно, уже не стесняясь того, что кто-нибудь может ее, заплаканную, с распухшим лицом, увидеть.

Кто? Она здесь одна.

Совсем-совсем одна в цементной яме.

И не выбраться из нее никак.

И на помощь никто не идет.

И скоро Мариночка умрет в мучениях, а потом – осенью, зимой или весной, если не через год, – ее тело найдут. Желтые кости в ярко-красном платье. Хотя нет, платье тоже не будет ярким. Грязной тряпкой оно станет. И волосы как мочало.

И…

– Эй, – раздалось сверху, и в стену ударил камешек. Срикошетив, шлепнулся на макушку, запутался в волосах. – Ты живая? Держи.

Черный силуэт на синем небе. Синее – акварель, черное – тяжелая гуашь.

– П-помогите, – выдавила Марина, поднимаясь. – Помогите, пожалуйста.

Силуэт исчез, чтобы вновь появиться с другой стороны.

– Пожалуйста, помогите мне! Пожалуйста!

Присев на корточки, он что-то делал, а что – непонятно. При этом незнакомец насвистывал веселую песенку, которая по осклизлым стенкам сползала на дно колодца.

– Вы… вы же мне поможете? Кто вы такой?! Пожалуйста! Эй вы там…

– Держи, – повторил он, сталкивая вниз черную коробку.

Марина, отскочив к стене, завизжала.

– Да успокойся. Развязывай.

Корзинка. Плетеная, нарядная, с белой сатиновой обивкой и бантиком. С крышкой в два цвета. С искусственной розочкой, просунутой меж прутьями. И с запахом корицы, которому было тесно в корзинке.

– И поторопись, пока я не передумал.

Корзинка привязана к бечевке. Тонкая и скользкая, она затянулась тугим узлом, развязывать который пришлось зубами. Марина вдруг испугалась, что человек передумает и заберет подарок.

Наконец, узел развязался. Марина едва успела подхватить корзинку. Тяжелая! А веревка поползла вверх, стремительно, будто поскорее желая сбежать из неприятного места.

– За что вы так со мной? – Марина, прижимая корзинку к груди, отодвинулась к дальней стене. Подняла руку, заслоняясь от солнечного света. Сощурилась, пытаясь разглядеть на синей акварели хоть что-то, кроме силуэта. Но не вышло. – Что я вам сделала?

– Ешь, – сказал человек. – Пей. Думай. Хорошенько думай.

– Над чем?

– Над тем, что ты наделала. Ты плохо себя вела. Очень-очень плохо.

– Это она тебя наняла? Жена его? Послушай, сколько она тебе заплатила? Я больше дам. Вдвое.

– Ты, главное, ешь. И пей. И думай.

– Она сумасшедшая. Мне Олег говорил. А еще нищая. Хочешь знать? У нее нету денег! Ни копейки нету! Он сделал так, что она…

– Раздевайся.

– Что? – Марина опешила. – З-зачем?

– Раздевайся и складывай одежду. Я дам другую.

Сверху свалился мягкий пакет.

– Я не хочу раздеваться!

– Надо. Или мне придется тебя наказать. Ты же не хочешь, чтобы я тебя наказывал? Конечно, я не злой, но могу стать.

Марина принялась судорожно сдирать одежду. Пуговицы мешали. Не расстегивались. Выдирались и сыпались пластиковым жемчугом на пол. Брюки узкие. Еле-еле стягивались. Трещали. Плевать.

– И белье.

Да как скажешь, псих ненормальный. Марина на все согласна. Но мог бы и сам, когда без сознания. Или не мог? Наверное, нет. Может, спешил. Или играет по своим, сумасшедшим, правилам?

Одежду Марина запихнула в пакет, который привязала к веревке. Одевалась, не глядя. Чуть великовато, но мягкое и теплое.

– Вот. Я сделала, что ты просил. Так лучше? И если лучше, может быть, скажешь, что тебе от меня надо?

– Деньги где? – теперь голос похитителя потерял былую сухость. – Ты знаешь?

– Я… я заплачу. Олег… Олег меня любит. Очень сильно любит, поверьте! Это из-за меня… он хотел развестись, а она не давала. Она истеричка и вас обманет. Послушайте, мы ведь можем договориться. Вытащите меня отсюда…

Тишина. Камешки беззвучно сыплются вниз, выскальзывая из-под подошв. Силуэт мечется, раскачиваясь в солнечном мареве. Марине режет глаза. И шея растянута – тяжело все время смотреть вверх.

Марине страшно.

А булочки в корзинке пахнут корицей.

– Я ведь ничего не знаю. Я не видела лица вашего. Не успела. И номер не запомнила. И заявлять не буду. Вам нечего бояться. Мы ведь договорились, да? Вы меня вытаскиваете, а я вам плачу. Сколько вы хотите?

– Все, – ответил человек, исчезая.

Марина упала на пол и заревела, на сей раз в голос. А наревевшись, принялась есть. Булочки и вправду оказались свежими.

Агнешка снова боролась с собой, точнее, внутреннее чутье пыталось противостоять разуму. Последний твердил, что Агнешка должна немедленно вызвать «Скорую» или хотя бы отвезти Семена до больницы. Чутье же протестовало, цепляясь за данное Семену обещание.

– Не считается, – возражал разум. – Он не в себе. Он не понимает, чем чревато его упрямство!

– Прекрасно понимает. И вообще ему станет лучше.

– А если не станет?

– Станет!

Агнешка тряхнула головой и пообещала сама себе, что если к утру Семену не станет легче, она плюнет на обещание и отвезет его в больницу.

– Если к утру он подохнет, будешь виновата сама, – буркнул разум и переключился на другое: – Посмотри, что в портфеле, раз уж ввязалась.

И на этот раз чутье поддержало, только заметило:

– Поешь для начала.

Вместе с портфелем Агнешка принесла из машины канистру с питьевой водой, расползающийся по шву пакет с продуктами и одеяло. Последнее, провалявшись полгода в багажнике, изрядно пропахло бензином, украсилось парой-тройкой пятен и, в общем-то, больше походило на тряпку, но все лучше, чем эти, из дома добытые.

Они воняли пылью и плесенью. А еще, стоило тряхнуть, осыпались чем-то мелким и белым, похожим на перхоть.

Мерзость!

Одеяло Агнешка, скатав валиком, сунула под попу. Отгрызла хвостик у пакета с молоком и приникла к дырке, глупо радуясь, что никто не видит и замечаний не делает. Хлеб она отламывала, колбасу брала руками, а не накалывала вилкой.

Мелькнула мыслишка накормить и Семена, но тот спал. И температура вроде бы тоже спала.

– Очень хорошо, – сказала Агнешка, облизывая пальцы. Потом надежности для еще и полотенчиком вытерла, и со стола смахнула крошки – пусть мыши порадуются. И только после этого принялась за портфель.

Она выгребла содержимое – кипа газетных вырезок, пожелтевших от времени, а местами и затертых до полупрозрачности, пара ксерокопий и клочок бумаги с несколькими цифрами. Затем Агнешка тщательно ощупала портфель по швам – мало ли, вдруг что-то важное пропустит? Но, кажется, ничего…

Вырезки были пронумерованы. С обратной стороны каждой стояла дата.

Агнешка, разложив по порядку, взяла первую.

«07.02.2000. Серия разбойных нападений на предпринимателей и фермеров Инзенского района отметила конец 1999 и начало 2000 года. По показаниям оставшихся в живых, группа из четырех человек в масках врывалась в дома и под угрозой убийства вымогала деньги.

Наиболее жестокое убийство было совершено в ночь с 24 на 25 января 2000 года. Жертвами стали две престарелые сестры. Одной было 83 года, другой – 70. Родственники, обеспокоенные многодневным отсутствием старушек, решили их проведать. Сестер нашли связанными и мертвыми на полу. На их израненные головы были натянуты матерчатые хозяйственные сумки. В домах царил беспорядок. Эксперты установили, что жертв сначала пытали, а потом зарубили топором…»

Ужас какой! Хотя не очень понятно, к чему это все. Содержание следующей заметки не особо отличалось. Убийство-ограбление. Ограбление-убийство.

Страшно. От сухости слов и обыденности, выстроенной газетными листками на грязном столе. Словно и не листки – кладбищенские плиты…

Агнешка, устав, перескочила через несколько.

«23.06.2001. В среду вечером на улице Пушкина совершено нападение на инкассатора. Около 17.00 инкассатор одной из фирм с деньгами шел к своей машине. К мужчине подбежали неизвестные, несколько раз ударили его по голове, вырвали сумку, в которой находилось 748 тысяч рублей, и скрылись».

Но ведь инкассатор остался жив? Почему-то Агнешке очень важно стало, чтобы остался жив. Чтобы не пополнил бумажный погост призраком своего тела. Но дальше везение кончилось:

«11.05.2001. 115 тыс. руб. отняли разбойники, совершившие нападение на предпринимателя на трассе Владивосток – Хабаровск. Как сообщили в пресс-службе УВД края, вероятно, преступники работали по наводке и ждали именно этого предпринимателя. Пробив колеса автомобиля, бандиты заставили предпринимателя Н. и его супругу покинуть машину, после чего поставили на колени и убили выстрелами в голову».

«30.06.2001. В пятницу утром в Приблудье совершено вооруженное нападение на инкассаторов. По данным источников в ГУВД, около 9.15 четверо инкассаторов были обстреляны при выходе из супермаркета «Надежда» на Кузнечной улице. В результате стрельбы трое из инкассаторов убиты, один получил ранение. Бандиты похитили две сумки с деньгами. Сумма похищенного устанавливается. Нападавшие скрылись на автомашине «ВАЗ-2101».

«28.07.2001. В Уфе на улице Интернациональной было совершено вооруженное нападение на магазин «Арго», охранявшийся сотрудниками ЧОП «Ташид». Четверо неизвестных в масках, вооруженные автоматами Калашникова, подкатили к магазину на «Жигулях» и потребовали дневную выручку, уже подготовленную к инкассации. Охранники попытались оказать сопротивление. Один из них, 46-летний Виктор Петров, был убит наповал выстрелом из автомата, двое других получили огнестрельные ранения разной тяжести и госпитализированы. Налетчики скрылись, прихватив около 20 тыс. руб.».

И снова прыжок через десяток или два. Следующую тащила наугад, с закрытыми глазами. Вытащила.

«30.04.2002. 29 апреля этого года около десяти утра к пункту обмена валюты, расположенному в доме 6 по улице Дзержинского, подъехали охранник Е. Вяземский и кассир Н. Сомина. Как только они вошли в помещение, за ними следом ворвались четверо вооруженных пистолетами мужчин, которые потребовали отдать им всю находившуюся в кассе валюту. После того как кассир передала им 30 тысяч долларов, один из бандитов, поставив на колени женщину и мужчину, выстрелами в голову убил обоих работников обменного пункта. Преступника не остановил тот факт, что кассир находилась на последних месяцах беременности. После этого злоумышленник застрелил единственного свидетеля нападения – А. Зумину, приемщицу швейного ателье, расположенного в одном помещении с пунктом обмена валюты…»

Здесь Агнешка поняла, что ее вот-вот стошнит. Она выскочила на улицу, нимало не беспокоясь, что газеты сдует ветром – пускай. Соберет. Разложит. Прочитает. Нужно все, чтобы не упустить важного.

Кто прячется на кладбище?

Смерть.

Кому понадобилось искать ее?

Тому, кто хочет от смерти убежать.

Агнешка засмеялась, а по щекам потекли слезы. Дура-дурочка-дуреха. Захотела поиграть в авантюристку? Приключений хлебануть? Вон там все приключения, изложены сухо и конкретно. Разложены по номерам и датам. А чего не хватает? А заметки о твоей, Агнешка, смерти.

О том, что такого-то числа в такое-то время четверо неизвестных в масках ворвались в заброшенный дом в безымянной деревне и, поставив на колени гражданина С. и гражданку А., убили их выстрелами в затылок.

Агнешка сглотнула едкую слюну. Нет, не будет такого! Они не знают, где Агнешка прячется…

Стоп. Кто «они»? Варенька? Но Варенька одна, а количество нападавших в заметках разнилось. Иногда трое, иногда четверо, несколько раз даже пятеро. Следовательно, что? Следовательно, у Вареньки есть сообщники.

Агнешка, опершись на осклизлую лавку, поднялась. Ей требовалось прогуляться и подумать. Ей всегда на ходу думалось легче. Раз-два, левой-правой. Сигареты из машины забрать – всего-то три осталось с прошлого месяца. Мало… нет, много, она же не курит, она просто снимает стресс. И думает.

Именно, что думает.

Итак… сначала Семен встретил Вареньку. Потом он встретил мужа Вареньки, который предложил работу. Олег искал компромат на супругу. Тогда при чем тут портфель и заметки?

Или у него был компромат на супругу – если Варенька замешана в делах той банды, – но тогда зачем ему Семен?

Агнешка вышла за забор – просевший, того и гляди обвалится – и зашагала по тропинке. Узкая дорожка загибалась, слетала с холма, на котором стоял дом, и, заложив петлю, карабкалась вверх.

Было тепло. Сумерки звенели комарьем, а у ручья заливался соловей.

Отпускало.

В конечном итоге она, Агнешка, всегда может отступить.

Семен очнулся оттого, что шее было щекотно, словно муха ползла. Он попытался смахнуть и понял – не муха, но капля пота. И капель этих множество. Он промок весь, от рубашки до носков. Последнее обстоятельство вызвало смех: штанов нету, а носки, пожалуйста.

Семен, сев на кровати, попытался носки стянуть. Выходило как-то не очень, точнее, совсем не выходило. Во-первых, в глазах двоилось. Во-вторых, координация оставляла желать лучшего. В-третьих же, бок полоснуло горячим.

Точно. Он ранен. У него горячка. Он бредил и видел в бреду бабку, которая велела жениться.

Припомнив выражение бабкиного лица, Семен поежился. Потом решительно сполз с кровати и проковылял на кухню. Там, на топчане, свернувшись калачиком, спала Агнешка. Темно-зеленое покрывало сбилось в ноги, подушка в латаной, расшитой красными и синими крестами, наволочке выскользнула из рук, а серая простыня сбилась комком.

Агнешка во сне ворочалась и скрипела зубами.

Смешная.

Она взмахнула рукой, словно отгоняя кого-то, и проснулась.

– Ну? – слегка опухшие глаза, всклокоченные волосы, прядь которых попала в рот. Агнешка попыталась выплюнуть и сердито переспросила: – Плохо?

– Хорошо, – возразил Семен. – Вымок только. А теперь нормально. Я бредил, да?

– Ты самоубийца. Ты знаешь, во что ввязался?

– Во что?

– Не знаю. В дерьмо какое-то.

Агнешка нахмурилась и потерла пяткой одной ноги голень другой.

– Варенька твоя не просто убийца, а… там, на столе, посмотри. Я по датам разложила. Нет. Стой. Иди сюда. Как ты себя чувствуешь?

На сей раз рука, которая легла на лоб, не была холодной.

– Температуры вроде нет, но…

Семен убрал руку и сам отодвинулся. Нет уж, чего бы там бабка ни советовала, он жениться не намерен. И вообще это был бред. Сознание отключилось, вот и полезло всякое из подсознания.

Жениться… у Семена и без того проблем хватает.

А пробежавшись по заметкам, разложенным ровными рядами, Семен понял – все предыдущие проблемы ничто. Он реально вляпался.

– Я думаю, что тебя использовали, – Агнешка подошла сзади. Она широко зевала, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и на руке белыми пятнами выделялись ноготки. – Олег хотел натравить тебя на Вареньку, а сам исчезнуть. Но она сообразила и успела раньше.

– Из-за чего? – Семен подвинулся, и Агнешка села рядом. Теплая. Мягкая. – Она могла его бросить. Или сдать.

– Из-за денег. Я вот посчитала. Они много украли, это если по официальным данным, а я думаю, что больше. Ведь тогда черного нала было… Понимаешь?

Понимает. Шестизначная цифра на бумажке. И цифру эту можно умножить минимум вдвое, если не вчетверо.

– Они не просто так убивали. Это только кажется, что просто так. На самом деле, если взять… – Агнешка вытащила желтый прямоугольник. – Вот. Бизнесмен, перевозивший выручку за неделю.

Второй прямоугольник, белый с россыпью полустертых букв и черным пятном снимка.

– А вот на эту фотографию посмотри, видишь?

– Что?

Расплывчатые черты. Комод. Кровать. Зеркало.

– Вот, – Агнешка, подавив очередной зевок, ткнула куда-то в угол. – В зеркале. Отражение сейфа. Открытого. А если был сейф, то было и то, что в сейфе лежит.

Она – сокровище. Семен бы не додумался. Или додумался, но точно не сразу.

– И вот тут инкассаторские машины. Бизнесмены. Еще старики, это самое слабое мое место. Чего взять у стариков?

Агнешка с надеждой уставилась на него, ну же, Семен, не подведи. Хотя бы одну версию ты выдвинуть можешь.

– Многое. Старики – не всегда нищие пенсионеры. Был у меня случай…

Неряшливая старуха в трех шалях и изношенных тапочках скулила переливами, выматывая нервы. Она выла и выла, а когда навылась, принялась диктовать список украденного. Сначала Семен принял ее за сумасшедшую…

– …царские золотые и серебряные монеты, иконы, антиквариат, золото, скопленное еще при Союзе…

Кажется, у той неряхи были еще чеканные подносы и турецкие ковры, канделябры в серебре и коллекция статуэток мейсенского фарфора, пять малахитовых черепах и слон из слоновой кости. Шахматы и восемнадцать перстней из нефрита.

Список из двести трех пунктов.

Нашли едва ли треть.

Агнешка, выслушав, кивнула и, подавив очередной зевок, сказала:

– Тогда сходится. Значит, тогда они награбили…

– …а теперь награбленное не поделили?

Логично, но почему только теперь? Последняя заметка датируется зимой 2004 года. Долго же они ждали. Нет, все так, но не так.

Агнешка пришла к аналогичным выводам. Она, пробежавшись по заметкам пальцами, коснулась конверта и сказала:

– Надо ехать.

– Я уже ездил.

– Да, но тогда ты искал Вареньку. А надо искать того, кто жил в этом доме.

И тут зазвонил телефон.

– Да?

От этого голоса Вареньку затрясло. Она глубоко вдохнула, сосчитала до трех и ласково пропела:

– Здравствуй, Семен. Как самочувствие? Еще не умер? А то я волноваться начала…

Варенька присела на низкую лавочку, вытянула ноги, почти коснувшись песочницы. Тотчас с корявых березок, рассаженных шахматным порядком, слетели голуби, заворковали, затолкались, привлекая внимание.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты умер раньше, чем мы встретимся. Знаешь, я этой встречи жду с таким нетерпением…

– Чего тебе надо?

Какой смешной вопрос. Следы замести надо. Доделать то, что следовало доделать давным-давно.

– Встретиться мне надо. Давай завтра? Ты мне перезвони на этот номер, и договоримся. Только встречаемся мы с тобой. С тобой, а не с твоей кобылицей. Слушай, где ты такую раскопал? По-моему, сущее уродство…

– …уродство, – Антошка, сидя на корточках, разглядывал мертвое лицо. И бормотал. Варенька старалась в бормотание не вслушиваться, иначе начинало подташнивать. Но не смотреть не могла. На этом заброшенном складе больше не на что было смотреть.

Прямоугольники черных стен и кружевная крыша, сквозь провалы которой сыплется водяная пыль. И покрывает ледяным поóтом перегородки, сползает тонкими ручейками на бугристый земляной пол, разливается лужами. А те, словно живые раковые опухоли, тянутся друг к другу водяными руками, соединяясь в одно, куда более страшное, чем труп на полу.

В самом дальнем углу, там, где с крюка свисают ржавые цепи – иногда на них качается ветер, выводя звонкую мелодию, – яма. А в яме – человек. Его не видно, только голова – белый шар на черном прямоугольнике – выделяется. Человек плачет, точно здесь воды мало. А раньше он бранился, и Вареньке это нравилось куда больше.

Слезы утомляют.

– Ну? – Антошка, оставив в покое труп, перебирается к еще живому пленнику. Антошка передвигается в полуприседе, переваливаясь с ноги на ногу и оттопырив зад. А руки, наоборот, вытягивает, как зомби из ужастика.

Антошка и есть зомби. Он, когда такой, даже говорит с трудом.

– Ну? Где?

Лезвие коснулось лица, прокладывая путь от века к подбородку. Красный бисер красиво выглядел на белом.

Человек заорал, хотя вышло слабо. Обессилел?

– Ты лучше скажи ему, – тот-кого-нельзя-ослушаться выступил из тени. Шлепнул Антошку по руке, присел перед жертвой и повторил: – Где деньги лежат?

– М-маша…

– Маша? А ты за Машу не волнуйся. Или ты думаешь, что если мы от тебя не узнаем, где ты деньгу прячешь, то в гости не пойдем? Пойдем, не сомневайся. А про деньги у нее спросим. Как ты думаешь, она Антошке ответит? Хотя… ему все отвечают.

– Н-не надо!

– Тогда говори.

Антошка пнул стену рядом с головой пленника.

– Ну же, – продолжал увещевать тот-кого-нельзя-ослушаться. – Ты же не хочешь умирать долго и мучительно.

– Я не хочу умирать.

– Никто не хочет. Но придется. Пойми, тебе придется обязательно, вопрос только, как. А вот Машенька – дело другое. Тут уж как выпадет. Может, умрет. Может, не умрет.

Вареньке надоело слушать, и она вышла из сарая. Снаружи было мерзко. Лес. Пустырь с седой крапивой, которая вымахала по пояс. Сарай. Собачья будка. От бугристого неба к земле протянулись водяные струны, и ветер, запутавшись в них, рвется на волю. Дергает. Рвет. Бьет по нервам звоном и шелестом.

Крик тонет в воде. И следующий тоже.

Когда тот-кого-нельзя-ослушаться вышел, Варенька почти добралась до леса. Она застряла у канавки с мокрыми, распахнутыми, словно губы мертвеца, берегами.

– Ну что, деточка? – он обнимает, притягивая к себе. Горячий даже сквозь толстый свитер. – Смотри, замерзнешь, простудишься.

Целует в лоб.

От него пахнет кровью, и запах этот очень по вкусу Вареньке. Она тоже касается губами жесткой щеки и говорит:

– Там надоело. Мне все надоело. Когда это закончится? Одно и то же, раз за разом…

– Скоро.

Он достает из кармана монетку, серебряную и яркую, ярче, чем что-либо на этом клочке пространства. Подбрасывает на ладони. Ловит, сжимает в кулаке и снова прячет в логово кармана.

– Ты же понимаешь, что если уходить, то навсегда? Сейчас другое время и нравы другие. А потому, что?

Он всегда сам отвечает на свои вопросы. И этот раз не исключение.

– А потому, мы уйдем, лишь когда будем готовы. Когда наберем столько, чтобы хватило до старости.

– Мечта.

– Реальность. Я не Клайд, а ты не Бонни. Поэтому просто поверь – я знаю, что делаю.

Варенька поверила. Она всегда ему верила…

Бонни и Клайд

Разговор, которого не было

Жизнь? Что мы думаем о жизни? Какие у вас, право слово, интересные вопросы, мистер Шеви. О нет, ничего страшного, мне даже нравится. Знаете, вот никто прежде и не спрашивал у Бонни, что она думает о жизни. Об этом писателей пытают, философов всяких. Небось, когда ваша книга выйдет, то и вас станут, так что готовьте ответ.

Я же… я думаю, что жизнь справедлива. Что каждому воздастся по силам его. Не по делам, как учат святоши, но именно по силам. Оглянитесь. Слабые копошатся в грязи, не находя в себе смелости выбраться на берег. Они тонут в этой жизни, постепенно спиваясь и развращаясь. Женщины стареют. Мужчины звереют и оскотиниваются. И те и другие ищут виноватых, а находя, начинают шипеть и плевать ядом, но знают, что не доплюнут. На то, чтобы пойти дальше, их не хватит.

Эта страна умирает, мистер Шеви. Она была создана для свободы, но верно Клайд говорил – где та свобода осталась?

Все разделились на овец и волков. Вторые напялили шкуры первых и притворяются защитниками. И так хорошо притворяются, что никому и в голову не приходит спросить – а по какому праву? Мы сами даем им власть и сами же от этой власти стонем.

Волки режут овец? О, это законно. Это правильно. Следует подчиниться и принять порядок таковым, каков он есть.

А Бонни не желает подчиняться. Она не овца, чтобы блеять в общем стаде и до самой смерти горбатиться на тех, кто ничем ее не лучше.

В Бонни хватило силы и смелости выйти на дорогу с оружием. И не в деньгах тут дело, а в том, что и я, и Клайд не желаем быть овцами.

Ну да, Бонни правду говорит, мистер Шеви. Вы слушайте ее, я-то не больно с языком в ладах. Я больше с пистолетами. Или вот с машинами. Недаром же меня «Чемпионом» прозвали. Лучше Клайда водителя в этих краях нету.

Ну, значится, так оно и выходит, что одним до самой смерти грязь жрать, а другим жиреть. Погляньте вокруг. Что видите? Нищету. То-то же и оно. Депрессия виновата? Ну я ж то не спорю, я только спрошу: а кто в Депрессии виноват? Не сама ж она приключилась.

Вот-вот. Власть виноватая. А раз виноватая, то пускай и отвечает.

Когда мы того шерифчика грохнули, какой вой поднялся? Да сам Гувер небось глотку содрал. Нет, мистер Шеви, я точно не знаю. Я думаю, что содрал. Они ж друг за дружку держатся, единым миром мазаны. И после того нас травить и начали. А до того всем наплевать было. Вот такое равноправие, значится.

Убил за что? Ну как вам сказать. Я ведь в городок чего приехал? На праздник. Как человек, который ничем не хуже остальных. Я вообще праздники люблю, с детства самого. И Бонни любит. Да и кто ж не любит-то.

Ну вот, а вышло, что я, по-ихнему, и не человек вовсе. Я ж эту парочку давно заприметил. Сели на хвост, ходили-ходили, вынюхивая чего-то, а потом, в конец обнаглев, полезли.

Да, я первым начал стрелять. А чего еще делать, если рука того придурка на кобуре лежала. Промедли я, и кончилась бы песенка Клайда.

Из городка мы выбрались. Ну а дальше оно пошло-поехало. Значится, сначала склад в Техасе, на который нам наводочку дали. Не, не деньги взяли – оружие. Да я уже и не помню, сколько и чего. Много, мистер Шеви, так и напишите.

И напишите, что все это оружие нам пригодилось.

С Атоки и начался наш бег, а где закончится, Клайд Барроу не знает, но не боится, потому как где бы ни был финал, но от начала до конца Клайд и Бонни полной жизнью жили. И ни о чем не жалеют!

Интерлюдия 5

Письмо лежало на столе третий день кряду. Секретарь отобрал его среди многих иных, потому как счел забавным, на самом же деле забавного было мало.

Генри Форд взял в руки бумагу – не лучшее качество, да и почерк нервный, буквы скачут, как козы по склону, поддевая друг дружку чернильными рогами.

Это письмо он заучил наизусть. Похвала? Да, определенно. Но стоит ли принимать ее и уж тем паче гордиться? В мусорном ведре этому посланию самое место, однако…

«Дорогой мистер Форд! Пока мои легкие еще дают мне возможность дышать, спешу сообщить, что ваша новая машина восхитительна. Когда приходится удирать от полиции, ни один из автомобилей не может сравниться с вашими, такими быстрыми и легкими на ходу. Но даже если бы мой бизнес был абсолютно легальным, я бы не поленился сказать, насколько замечательна модель «V-8». С уважением – Клайд Чемпион Барроу»[1].

Генри Форд, вздохнув, принял решение.

Секретарь явился по первому зову, застыл, глядя преданно и в то же время будто бы насмехаясь, хотя смеяться вроде бы не над чем.

– Возьмите, – Форд отдал бумагу. – Пусть сделают копии.

Решение очевидно. А эмоции… бизнес – занятие безэмоциональное.

– И разошлите копии в газеты. Думаю, это их заинтересует.

Ночь Марина провела, забившись в угол. Она почти не спала, чутко прислушиваясь к малейшему звуку. Все ждала, что тот, который приходил днем, вернется и освободит.

Почему бы и нет? Деньги нужны? Она заплатит. У нее есть в банке три тысячи долларов, на свадьбу отложенных, и Анька пятьсот должна. И кольцо еще… нет, кольцо украли. Но оно ведь тоже дорогое, и Марина не станет требовать возврата. Значит, кольцо будет авансом, а все остальное…

Он не пришел.

Ни в полночь, когда луна зависла над колодцем. Ни на рассвете, когда стало не продохнуть от сырого тумана. Ни позже, когда туман расползся, вытряхивая розоватое, разоспавшееся небо с желтым пятном солнца.

Тогда Марина поняла, что еще немного и замерзнет. И чтобы не замерзнуть, начала прыгать. Сначала на одной ноге, потом на другой. Из глаз катились слезы – почему-то жалко было не себя и не Олега, а несбывшейся мечты, которой теперь-то точно не суждено сбыться.

Ее убьют. Пусть не сейчас, но потом обязательно. Тот, который корзинку приносил, он не из-за денег на сумасшедшую работает. Любовник? Родственник? А с Олежкой что стало? В больнице или… ну конечно, Олега убили.

Стерва!

А ведь она показалась Маринке безопасной. Мелкая, вся какая-то сонная, словно зачарованная. Сидела в кафе, уставившись в чашку, рисовала узоры на скатерти. И даже когда Марина подошла близко – сначала-то она хотела издали посмотреть, просто, чтоб знать врага в лицо, – Варенька ни взгляда любопытного, ни чужого присутствия не почувствовала.

И было ли тому виной стекло витрины, разделившее их? Или же Маринино воображение? Или Варенькино безразличие ко всему во внешнем мире?

Ох, да какая разница?! Сейчас-то все иначе.

Он появился ближе к вечеру. Сначала Марина услышала сиплый кашель, сменившийся бормотанием, потом – хрустнул гравий. Протяжный стон, от которого похолодели руки. И тяжкий-тяжкий вздох. Дальше кусок неба привычно потемнел, и сгустившаяся тень сплелась в силуэт.

– Эй, – окликнули сверху. – Живая? Лови.

Темный ком рухнул, накрывая с головой. Маринка запуталась, испугалась, что задохнется, замахала руками и выскользнула из душных объятий покрывала.

– Ты… ты чего?

– Ничего. Замерзла? Есть хочешь?

– Хочу.

Нужно разговаривать с ним. О чем? Неважно о чем. Лишь бы подольше подержать. Она помнит, она читала про синдром, когда похититель привязывается к заложнику. И чем больше мучитель про жертву знает, тем сложнее ему эту жертву убить.

– Я очень хочу есть, – повторила Мариночка, судорожно соображая, что сказать дальше. – А еще я замерзла. Спасибо тебе большое за покрывало. А как тебя зовут? Нет, ты не думай, что я хочу знать настоящее имя, но… хоть какое-нибудь. Неудобно совсем без имени. Как к тебе обращаться?

Он фыркнул и ничего не ответил. Но и не ушел.

– Послушай, если бы ты сказал, чего хочешь… ты ведь чего-то хочешь, верно? Если бы нет, то сразу убил, но ты держишь. Зачем? Я не понимаю. И вправду не понимаю. Скажи. Я отвечу.

– Доллар.

– Что?

– Доллар верни.

– К-какой доллар? И сколько? У меня есть. Три тысячи. Еще пятьсот должны. И я сама в долг взять могу. Ты только скажи, сколько тебе надо…

Марина закрутилась в плед, словно в шаль. Тепло. Надо же, она и не заметила, до чего замерзла в этой яме. Теперь ее трясет, и зубы щелкают. Язык прикусить недолго. Нельзя прикусывать. Надо говорить, пока этот, наверху сидящий, не ушел.

…Пусть от болей сердечных страдаете вы,

А дряхлеющих смерть унесет.

Но с несчастьями Бонни и Клайда судьбы

Не сравнить ваших мелких невзгод! —

пропел он, присаживаясь на краю. Теперь Марина видела ботинки: желтые подошвы с черными полосками грязи, забившейся в протекторы. Яркое пятно. Почти такое же, как и солнечный нимб вокруг его фигуры.

– Это твои стихи?

Не бояться, не дрожать. Если бы он хотел что-то сделать, то сделал бы.

– Нет. Это Бонни.

– Бонни – твоя подружка? Стихи очень красивые. Нет, правда. Я стихи люблю. Я даже сочиняла когда-то, но потом бросила. Не получалось, как хотелось. А как получалось, совсем не хотелось. Я не очень талантливая. Слушай, а у тебя есть мечта?

Ноги качнулись, дернулась тень на стене, и Маринка сглотнула ком вязкой слюны. Ну же, отвечай, черт бы тебя побрал! Разговаривай! Раскрывайся! Мечты у всех есть и… и баш на баш. Душа на душу, чтобы привязаться. Чтобы вместе. Чтобы вытащил.

– Есть. А у тебя?

– И у меня.

– Рассказывай. – Приказ.

– Ну… я сяду, хорошо? Я устала стоять и замерзла очень. Спасибо за плед. А мечта… я замуж мечтаю выйти. Нет, я понимаю, глупо это, но кто сказал, что мечты обязательно должны быть умными? И я вот с детства… у соседки нашей свадьба была. Невеста-красавица, авто в лентах и шариках, гости… я как увидела, прямо заболела.

Не смеялся. Не хмыкал. Слушает ли? Слушает. Марина совершенно точно знала. Откуда? Ниоткуда. Но раньше никто не слушал про ее мечту.

– Мама смеялась, когда я в тюль заворачивалась. А я только и думала о том, какая красавица буду…

– Ты не замужем. – Прозвучало как обвинение.

– Ну… да. В смысле нет. Не замужем я. Так получилось. Я хотела. Несколько раз, но… понимаешь, они были против. То есть замуж как бы за, а вот чтобы свадьбу, как я хочу, так против. Олег вот… скажи, что с Олегом? Пожалуйста! Я его очень люблю!

– Нет, – возразил человек, и ботинки исчезли. – Ты его не любишь. Ты просто хотела замуж. Мечту исполнить.

– А что плохого в том, чтобы хотеть исполнения мечты?! Что?! – Марина сорвалась в крик.

– Ничего. Доллар верни.

– Да какой доллар?!

День наступит,

И лягут на вечный сон

В нескорбеющей рыхлой земле…

Кальяново лежало под холмом, растянувшись полукругом и домов, и коровников, скрепленных чахлыми заборами. Вверх карабкалась гравийная дорога, вниз стекали канавы, разделяющие узкое одеяло полей. Солнце рассыпало солнечные зайчики по тухлой воде и золотой пшенице, по черному пятачку асфальта перед автобусной остановкой. Агнешка притормозила и вышла. Низенькое здание из белого кирпича. Скамейка. Столб с ржавой табличкой, на которой давно уже не разобрать ни букв, ни цифр. Старуха с вязанием и парой коз. Козы бродили, выдирая редкую траву, что пробивалась сквозь щели в асфальте.

– Добрый день, – поздоровалась Агнешка, разглядывая бабку. Та кивнула, не отрываясь от вязания.

– Извините, а вы не подскажете, как найти…

– Не подскажу. – Бабка ловко шевелила спицами, выплетая сложный узор из красных и черных ниток.

– Но… я заплачу.

– Иди отсюдова, – огрызнулась бабка. – Иди-иди, а то знаю я таких. Поначалу ласковые, а потом…

– Но мне просто…

– Пшла отсюдова! – Бабка дернула за веревку, и козы бросили пастись. Черная и белая. Белая и черная. Со слезящимися глазами и…

– А ваши козы больны, – Агнешка, не обращая внимания на бурчание, подошла к черной. Присела. Заглянула в глаза, в ухо. Сунула руку, ощупывая вымя. Так и есть, сухое и шелушится. Коза жалобно заблеяла и попыталась вырваться.

– Цыц, – прикрикнула Агнешка козе, а бабке сказала: – У них мастит начинается. Если не начнете лечить, то…

– А ты что, докторка? – бабка отложила вязание, сняла очки, оставшись в других, меньшего размера и оттого скрытых под первой парой.

– Ветеринар…

Чай пили в домике. Стоящий на отшибе, он казался искусственным островком в зеленом море. Пласталась по земле ежевика, поднимала колючие плети малина, проблескивая алой ягодой в листве. Плотной стеной стояли смородина и крыжовник. Башенками возвышались яблони. А виноград захватил плацдарм на крыше дома.

В зелени жужжали пчелы, тяжелыми бомбардировщиками проносились шмели, звенело в тени комарье, и только мелкие зеленые мошки носились по кухне беззвучно.

– Сколько я тут живу? Да долго. Как с мужем приехала, так и живу. Тут хорошо. Зеленое все, радостное. – Старуха сидела в углу. За ее спиной алым шелком переливалось знамя, приколоченное к стене крупными гвоздями. А уж на знамени сиял золотом иконостас. – Я ж с Северу сама. Там-то ни яблок, ни груш, про вишню с черешнею так и молчу.

– Значит, давно живете? – уточнила Агнешка.

– Давно.

– И всех знаете?

– Всех или нет, но многих знаю. Тут прежде большой колхоз был, богатый. А теперь-то развалили все. И народишко разъехался.

Старуха поправила очки, сползшие на кончик носа.

– Так вам про Матюхиных надо? Неужто нашли?

Агнешка кивнула и Семена под столом пнула: чего молчишь? Помогай. Это же ему надо, а не Агнешке. А Агнешка и так старается, вон, часа два с козами возилась. Потом свиней смотрела и толстых, разленившихся гусей.

– Ищем, – неопределенно ответил Семен, вытаскивая красные корочки. – Собираем вот информацию. Опрашиваем свидетелей. Так как их звали?

Матюхиных в селе было четверо. Поначалу-то больше, мать их, что крольчиха, приносила каждый год по дитяти, а однажды и двоих, но те быстро померли, переселившись из грязной хаты на чистое местное кладбище. Там уже от семейства Матюхиных – бедового, прям по-другому не скажешь, – уже не то четверо, не то трое лежало. А в поздние годы и еще добавилось.

Бабы в деревне Матюхину и судили, и жалели. Она же словно и не замечала, как живет. Ходила грязная, какая-то вечно задумавшаяся. Спросишь чего – уставится, захлопает коровьими выпученными очами, а потом, так и не ответив, побредет дальше. Младенцев носила в платках, как подрастут – отпускала во двор возиться, под пригляд старших. А за теми-то за самими приглядывать надобно…

Матюхина в деревне судили и побаивались. Длинный, широкий в плечах и дурной норовом, готовый взорваться с любого, самого пустяшного пустяка, он попивал и поколачивал и жену, и детей, пока однажды не зашиб трехлетку насмерть.

Тогда забрали, осудили и посадили.

Снова сплетни поползли, охами-вздохами, жалостью скоротечной. Собирали вещички миром для Матюхиной, которая, казалось, не понимала перемен в собственной жизни, и для детишек ее четверых, диких да бедовых.

– Ильюшке тогда пятнадцать было, видный парень уже, даром что нищета нищетою, но хорош. Девки на него засматривались, все норовили подкормить, ласкою привязать. А он ни в какую. Упрямый, что баран. Если чего решил, то по-егонному будет. Олежка, тот тихий, в мать. И Антошка такой же, хотя его побаивались. Жестокий мальчишка был, – старуха, глянув на иконы, перекрестилась. – А где ж ему добрым быть? Его шпыняли, и он шпынял. Его мучили, и он мучил. Верку, правда, любил, сестричку свою. Единственная из девок матюхинских выжила. Сколько ж ей тогда было? Восемь? Девять? На шесть гляделася.

Жалость прошла быстро, как гроза в мае. Матюхин сидел. Матюхина ходила по деревне, день ото дня зарастая грязью и паршой. Матюхинский выводок татарскою ордой громил огороды и сараи.

– Все тащили. Что не могли стащить – ломали. И такие хитрющие ироды, что хоть знали все – они виновные, а кому ж еще? – но сделать ничего не могли. К участковому. Участковый – к Ильюхе. А Ильюха в лицо смеется – ты, дядя, докажи сначала, а потом обвиняй. А то ж на сироту каждый клеветнуть могет.

А когда и доказать вышло – дед Восковский трое ночей в малиннике просидел, карауля курятник, – все одно по-матюхински вышло. Ломали-то малолетки. А они неподсудные.

– Вы, дядя участковый, – хохотал Ильюха, – с маманьки ущерб требуйте. А я что? Я еще сам малолеток. Я доходов не имею, а значится, иждивенец. И платить необязанный.

С Матюхиной же требовать было бесполезно. Эта исхудала за год, обросла вшами, завоняла так, что и не подойдешь. По-прежнему не говорила, смотрела только, но теперь иначе – исподлобья, пожевывая нижнюю губу. Вздыхала шумно и брела по своим, по матюхинским делам.

Однажды – участковый расстарался – комиссия явилась. Засела в доме, пронюхивая, прощупывая, вздыхая. Оставила кипу бумаг и уехала. А татарва как была, так и осталась. Паче прежнего лютовать начала.

Закончилось все осенью, когда в Кальянове объявился новый житель. Худой, скособоченный, словно внутри его невидимой струной перетянуло, он занял крайний дом и первые дни сидел в нем безвылазно. Потом начал выходить. Всегда в одном и том же костюме, мышасто-сереньком, лоснящемся на спине и боках, в сизой же рубашонке и с привычной сигаркой в зубах.

– Ша, – говорил он, встречая кого-нибудь, и сплевывал с шиком, сквозь зубы. И улыбался, а во рту золотой крупиной сияла фикса.

Удивился ли кто, когда матюхинские отродья потянулись к пришлому? Да нет. Сначала кружили в отдалении, как бродячие собаки, примеряющиеся, чего бы стянуть. Но с каждым днем они подбирались ближе и ближе, пока однажды и вовсе не переселились в дом.

Деревня затихла, ожидая беды. Пришлый-то понятно, из каких краев заявился, веры ему ни на грош, а уж коли с матюхинской семейкой связался…

Участковый только руками разводил. Дескать, не по закону это человека за намеренья неясные арестовывать.

Но день сменялся днем, неделя неделей, а все было по-прежнему. Даже лучше, потому как дикая матюхинская вольница, засевши в доме пришлого, вдруг подуспокоилась. Младшие вернулись в школу, Ильюха про работу думать стал, брался за все, чего предлагали.

Только пришлый по-прежнему бесцельно бродил по деревне, смолил цигарки да встречал всякого радостным криком:

– Ша!

Тишь и благодать.

Как небо перед бурей.

Полыхнуло в конце осени. Затяжные дожди, окрестная слякоть, распухшая матюхинская туша, пролежавшая в канаве три дня. Шепоток, что не сама – убили. Похороны, на которых детки стояли одною шеренгой, в восемь глаз глядя не на материн гроб, а на пришлого. Он же цигарку смолил, но плеваться на землю не плевался и был вроде бы как печальный, задумчивый.

После поминок – собрались все и все ж надрались. Как-то очень быстро, словно и вправду желали заглушить боль. На другой же день кто-то поднял крик: обокрали. И вскорости кричали многие, если не все.

– Это они нарочно так подгадали. Дождалися, когда народец в городе пораспродастся, чтоб было чего брать. И ведь брали-то с умом. У учительши золотишко, за все годы накопленное. У старого Антоныча деньгу, которую он на похороны собирал. У Петра – за трех свиней, проданных на мясо… да тут и не скажешь, у кого не взяли. И ведь, шельмы, в ту же ночь исчезли, точно и не было их.

Участковый, ошалелым псом кинувшийся по следу, вернулся ни с чем. Словно не было ни матюхинской татарвы, ни пришлого. И дом последнего стоял пустым, необжитым. Из вещей – газета старая да книжка с выдранными страницами, часть которых в туалете нашлась.

– И что дальше было? – спросила Агнешка, завороженная рассказом.

– А ничего. Поплакали. Покляли отродье. Дело завели, как водится. А потом и закрыли.

– Дом покажете?

Семен поднялся, спихивая с колен толстого кота.

– Который? – уточнила бабка.

– Оба.

Здесь он еще не был, хотя и этот дом похож на первый. То же запустенье, та же полынь по пояс и островом белой пены куст шиповника во дворе. Те же кривобокие, с кручеными ветками яблони. Те же битые окна и просевшая дверь.

Старуха не решилась пересечь линию обвалившегося забора. Осталась под охраной верных коз и рыжей дворняги, что прибилась по пути.

Семен не мог отделаться от ощущения, будто за ним следят. Пристально. С недоверием, словно ожидая какого-то подвоха. В чем? Украдет? Что здесь красть? Ржавый чайник, из которого торчал острый пук осоки? Или грабли с кривыми зубцами, подпершие дверь? Гнилые шторы? Дырявую скатерть?

В доме ощущение исчезло.

– Она врет, – сказал Семен присаживаясь на скрипучий остов кровати. Агнешка стала напротив, заслоняя свет и кривоватый силуэт, подкравшийся к забору.

– Бабка?

– Бабка, бабка… не спрашивай, я не знаю, зачем ей сочинять, но она сочиняет. Не все, но… – Семен махнул рукой, отчаявшись объяснить необъяснимое. И тут же скривился: не следовало забывать о метке.

Варя-Вера. Похожие имена. А судьбы? Варя чиста как первый снег, а вот Вера Матюхина…

– Болит? Лихорадит? – Агнешка коснулась лба. – Нет, вроде нормально.

– Нормально, – подтвердил Семен. – Не мешай. Я думаю.

Хмыкнула и отошла, исчезнув в соседней комнатушке. Доносился скрип и хруст стекла. Потом звон и Агнешкин визг.

Семен кинулся в комнату. Едва не упал, поскользнувшись на шторе, и врезался в Агнешку, сбив с ног, повалился сам. Агнешка ойкнула и затихла.

– Крысы, – сказала Агнешка, закрывая ладонями грудь. – Я сдвинула шкатулку, а оттуда… мерзость! И слезь с меня немедленно!

Можно подумать, он хотел на нее падать. Ему вообще падать больно. И растревоженная рана поплыла, разгораясь. Семен кое-как сполз, поднялся на четвереньки, зажимая локтем бок. Потом встал на колени и, давя рвущийся на волю мат, пробурчал:

– Ты ж ветеринар. Ты не должна крыс бояться.

– А я и не боюсь. Просто… неожиданно. Вот.

Ну да. Конечно.

Агнешка, поднявшись, принялась отряхиваться. Она вертелась, пытаясь заглянуть себе за спину, снимала с и без того не слишком чистой рубашки мелкий мусор, вздыхала и старательно не смотрела на Семена.

– А старуха врет, – зачем-то повторил он. Наверное, для того, чтобы хоть как-то сгладить неловкость.

– Недоговаривает.

И ждет на крылечке, верный сторож, взволнованный чем-то, но старательно скрывающий волнение.

У второго дома она тоже сторожила, хотя зашла уже во двор и разве что в окна не заглядывала.

Агнешка же ходила по комнатам, словно не замечая этого наблюдения, слишком уж пристального, чтобы сойти за обыкновенное любопытство.

– Место важно, – сказала Агнешка, добравшись до развалин кухни. Грязный стол, грязный стул, грязная печь с черными кругами на некогда беленном боку. – Именно это. Ведь на конверте этот адрес, так?

– Так.

– Значит, и отгадка здесь.

Если, конечно, загадка существует. Но Семен не стал озвучивать собственные опасения. Он кивнул и еще раз осмотрелся. Здесь. Где-то рядом. Где? Прячется под скрипучими половицами норой погреба? Свила гнездо под балкой крыши, затесалась между связок луковой трухи? Скрылась в разваленном шкафу? Под кроватью?

Где?

Голая кукла с выколотым глазом. Второй, сине-серый, стеклянный, смотрит с укоризной. Волосы свалялись на левую сторону. Рука оторвалась.

Плюшевый мишка с лоснящейся шкурой. В руки противно взять, но Семен берет, прощупывая ткань – разлазится под пальцами. Гнилые нитки швов расходятся, и из медвежьего брюха лезет гнилая вата.

Кожаный плащ, почти роскошный в окружающем убожестве.

Груда платков, в которых свили гнездо крысы. Бросились с писком – едва-едва успел руку одернуть. Разгребал палкой. Нашел кости и изгрызенные вхлам бумаги.

Секретер с пустыми ящиками.

Ничего.

– Не может такого быть, – упрямо заметила Агнешка и пошла вторым кругом. С опаскою – крыс она и вправду опасалась.

Кое-что нашлось лишь на чердаке. Семен и не хотел, чтобы лезла – мало ли, что там, наверху, Агнешка не послушала и поднялась по скрипучей, шаткой лестнице. Сразу почти закричала:

– Сюда иди! Только осторожно.

Он осторожно, пытаясь не шевелить растревоженную падением рану.

Было светло. Крыша разошлась по швам, как шкура плюшевого медведя, вот только из дыр лезло не желтое-гнилое, а легкое-солнечное. Гудели пчелы. Мелькали тени. Следили из углов круглыми крысиными глазами. Агнешка сидела над сундуком, увлеченно копаясь внутри.

– Не сожрали, представляешь? Все сожрали, а это нет!

Кипа бумаг в пластиковом пакете.

– Осторожно! Они сырые. В общем, тут рисунки какие-то. И аттестат. И еще свидетельство о рождении. Зачем они оставили свидетельство о рождении?

– Не трогай, – Семен отобрал пакет. – Надо передать его… знакомому.

Пусть сушат. Разбираются. Ловят. Доказывают вину. Но чтобы доказать, доказательства не должны быть разрушены.

Агнешка выудила из сундука очередную находку – пухлый кошелек из черного дерматина.

– Ой, а тут и фотографии есть…

Четверо. Детские.

– Погоди, – Семен буквально вырвал находку из рук Агнешки, выскочил под одну из трещин в крыше, подставляя свету разломанный бумажник. Затем подцепил крайнюю фотографию ногтем, вытащил, рискуя разорвать.

И смутная догадка подтвердилась: может, Матюхины и имели какое-то отношение к делу, но Варенька никак не могла быть Верой.

Со снимка улыбалась смуглая девчушка с темными прямыми волосами и монгольским разрезом глаз.

Шериф

Разговор, которого не было

Пишете-пишете, знаю, чего вы там себе напишете. Накладываете романтику поверх реальности, щедро сдабриваете вымыслом и стишками, которые эта стервочка Бонни кропала, чтоб у таких, как вы, настоящей крови не видевших, жалость пробудить. И вы, ведясь на эту сказку, рыдаете от восторга. А я задыхаюсь от злости, когда читаю подобное. Или слышу. Или вижу вдов и сирот, этой парочкой созданных.

Власти плохие? И те, кто форму носит, пособниками являются, а значит, убивать их хорошо и правильно? Так, по-вашему, мистер Шеви? Чего вы глазки-то отводите, не по нраву речи мои? Сам знаю, что горячусь. Да только вы не со мной побеседуйте, а с теми, кто от этих «борцов за свободу» пострадал.

Слышали про техасских полицейских? Я не про Максвелла с Муром сейчас говорю, а про ту дюжину конников, которые на дорогу вышли, чтоб парочку блокировать. Ну конечно, слышали. Только еще один вопрос: а назовите-ка, разлюбезный мистер Шеви, хоть одного из тех, кто на той дороге остался. Не помните имен? Или никогда не интересны были? Второе, я вам скажу, вернее. Бонни, Клайд, Бак, Рой Гамильтон, Джонси-малыш, Метвины и прочие из отребья человеческого вам близки и, как вы думаете, понятны. А вот нормальные люди – какой от них прок? На них сенсации не сделаешь. Кому интересна биография Джоя Макклауди, который поймал свинцовый подарочек от Бонни? Кем он был, этот Джой? Серым человечком в форме, таковых много. А вот героев нового времени, тех по пальцам перечесть можно.

Ну и снова насупились. Скажу я вам так, мистер Шеви, писать и думать можете, чего вашей левой пятке захочется, чай, у нас страна свободная. Но на меня это все не вываливайте. Иначе я отвечу.

Вот-вот, чтоб не было такого, то давайте сразу решим: вы меня своею правдой не мучаете, а я свою в покое оставлю. Разные они у нас, хотя вроде и об одном говорим… Эх, мистер Шеви, вы вот их жалеете, что такие молодые, а померли, только скажите, почему они сами себя не жалели, а? Никто ж их под пули не пихал… да я не про Луизианскую дорогу, я про вообще, жизнь ихнюю. Пробовали на себя примерить? Нет? А вы попробуйте. Они же, сволочи разтакие, о свободе говорить говорили, а других этой свободы лишали.

Спрашивали они Бланш Барроу, хочет ли она присоединиться к банде?

Дали ли выбрать ее муженьку Баку, когда под пули пихнули?

А у Метвина не отобрали ли свободу хваленую, вытащив его из Истхема, чтобы сунуть в руки пушку и выставить на дорогу? Я уже молчу о малыше Джонси, который уж точно не знал, во что ввязывается. Да, вот она какая, свобода. Мертвецы да проклятые остались, а эта парочка, Бонни и Клайд, ушли в ад под звуки фанфар…

Малыш Джонси…

Как я связался с Клайдом? Ох, не бередите мне душу, мистер Шеви… вышло-то оно по случаю. Они ж при мне Дойла Джонсона завалили, ну то их убийство в Темпле, аккурат на Рождество тридцать второго. И Клайд, этак усмехнувшись, мне сказал:

– Пацан, теперь ты не можешь вернуться домой. На тебе висит труп, как и на мне.

Вот так для меня все и началось.

А я к ним за сутки до этого самого дела пристал. Зачем? Ну… так сразу и не объяснишь. Шестнадцать мне было. А в шестнадцать завсегда дури много. Захотелось свободы и романтики. Только горькой на вкус эта романтика вышла, но разве ж узнаешь наперед?

В ту ночь мы с Эл-Си, младшим Клайдовым братцем, домой с танцулек ехали. Еще, помню, старую машину Барроу-отца взяли. Весело было, да… Пока сзади не посигналили. Оборачиваюсь – Клайд. А с ним девица какая-то, это я уже потом узнал, что ее Бонни звать. И тогда мы просто свернули на обочину. Ну да, я знал, что Клайда ищут за убийство и вроде как похищение. Но поймите, мистер Шеви, не больно-то я верил во все это. Я ж его всю жизнь знал. Потому, когда он меня поманил, то я в авто пересел без особого страху. Да и любопытно было на Клайдову подружку поглядеть.

Ну а Клайд с ходу и заявляет:

– Мы тут маму и Мэри проведать едем.

А Мэри – это сестренка его. Сказать-то надобно, что Клайд своих любил. И они его тоже. Потому и прятали, несмотря ни на что. В общем, он продолжил:

– Так что, пацан, ты останешься с нами, а Эл-Си подбросит их сюда.

Так я остался с Клайдом и Бонни. Не скажу, чтоб сильно скучал, потому как крепко навеселе был, мы с Эл-Си к домашнему пиву крепенько приложились – закон законом, а ищущий найдет. Мы нашли. И Клайд нашел, точнее, в машине его сыскалось полбутылки самопального вискаря, который я и потребил, пока Эл-Си за родней ездил. Они жили недалеко, аккурат за заправочной станцией старика Барроу.

Ну чего на свидании было, я вам не скажу, хоть вы меня режьте. Не ваше это дело. Другое важно: Клайд предложил мне поехать с ними.

Нет, не потому, что я уж так ему понравился, а потому что ему нужен был кто-то, кто бы стоял на стреме, давая возможность Клайду и Бонни отдохнуть. К тому времени они уже давно были в дороге и крепко вымотались. Меня Клайд знал и считал, что может положиться. И видит Бог, не ошибся.

А мне показалось лестным его доверие. Я и поехал. Теперь-то знаю, что сглупил, но тогда это казалось очень круто – поехать куда-то вместе со знаменитыми уголовниками, пусть я и не очень верил, что он и вправду уголовник. Я думал о том, как вернусь и стану всем рассказывать и какими глазами будет глядеть на меня Элли…

Вышло иначе. Ночью, часов около двух, мы добрались до Темпля. Остановились в каком-то мотеле, дрянном, помню, и неудобном. Тараканов еще зверски много было. Тогда я еще не научился ценить саму крышу над головой. Легли спать. Клайд с Бонни кровать заняли, а мне достался тюфяк на полу.

Встали рано. Позавтракали и поехали в городок, вроде как прогуляться. Клайд остановился неподалеку от бакалеи и, вручив мне старый пистолет 41-го калибра, сказал:

– Пацан, стой на стреме. А я пока деньжат добуду.

Я прям весь оцепенел от страху и еще от радости – как же, всерьез принимают за своего. А позднее узнал, что стрелять эта пушка не могла. Там в стволе намертво завязли две пули… ох и намучился я, их выковыривая.

Итак, я стоял на стреме, Бонни ждала в машине за углом, а Клайд исчез в магазинчике, но вернулся он быстро. И бегом бросился к машине, а я, значит, за ним. Бежать нам пришлось прилично, кварталы-то были – не чета нынешним, ну и Клайд быстро запыхался. И тут он увидел тот злосчастный родстер. Заглянув вовнутрь, Клайд увидел, что ключ торчит в замке зажигания, это все и решило.

– Лезь в тачку и заводи, – велел он.

Я запрыгнул в родстер, только завести движок не сумел. Погода, помнится, стояла холодная и сырая, может, от этого? Я старался изо всех сил, но ничего не выходило. И Клайд начинал злиться. Он вообще легко впадал в ярость, особенно когда кто-то начинал ему перечить, и вы сами увидите, мистер, что я не вру.

– Вылезай, – сказал Клайд. – Я сам.

Ну я и выбрался. Я хотел сказать, что нам-то этот родстер не нужен, что бежать надо бы, но не успел. Откудова тот старикан выскочил? А с ним и женушка его в цветастом платье. В крик ударились, дескать, это их сыночка машина. Само собой, переполох начался. Я в ужасе, а Клайду хоть бы что: с двигателем ковыряется. Только рявкнул, чтоб убирались. Мол, тогда им ничего не будет.

А тут аккурат выскочил парень, которому принадлежала машина. Клайд навел на него пушку и рявкнул:

– Ты, двигай назад, пока живой!

Это и был Дойл Джонсон, как я позже узнал. Храбрый малый. Кинулся к машине и попытался Клайда за горло ухватить. А Клайд его пушкой огрел и снова заорал:

– Стой, а то замочу!

Ну а Джонсон, дурак этакий, ни в какую! Клайд и нажал на спусковой. Выстрел грохнул, люди заорали, а машина возьми и заведись. Нет бы ей раньше чуток.

Скажу я вам, недалеко мы уехали. До угла, где нас ждала Бонни. Она кричать стала, что долго возимся, а Клайд велел заткнуться. Злой был, что черт. Мы пересели в их машину, бросив этот разнесчастный родстер, и свалили из городишки к чертовой матери.

Меня трясло. Я все думал, живой тот парень или нет. И если он помер, то как теперь быть мне?

А через милю или две Клайд свернул на обочину и сказал:

– Пацан, заберись на тот столб и перережь провода. Нам не надо, чтоб кто-то звонил и сообщал передним, что мы тут.

Я сделал это, и мы продолжили путь.

Да, мистер Шеви… ах, не Шеви? Простите старика, путаю. Тот тоже приходил, спрашивал, но было это давно. А вас как звать? Да нет, не говорите, все одно не запомню. С памятью-то теперь странное творится. Вот наш бег помню, каждый месяц каждого дня, в мелочах. Даже и не думал, что про них знаю. А вот нынешнее-то уходит… помру скоро.

Ладно, мистер не-Шеви, о чем я там болтал? Ах, о том, что тогда многое было проще, чем теперь. И то правда, проще. Никаких тебе радиопередатчиков, специальная связь для особых случаев, да и то не в каждом городке. Многие из них были слишком малы, чтобы позволить себе этакие траты. Да и полицейских было много меньше, и ездили они на старье, которое уж никак не могло угнаться за Клайдом на его 8-цилиндровом «Форде». А водителем он слыл знатным. И это не один я так думал! Тед Хинтон и Боб Алкорн, копы, с которыми я знакомство свел уже потом, когда сбежал из банды, сказали, что Клайд был, пожалуй, лучшим водителем на земле. И еще сказали, что те самые «Форды» и Клайдово умение прибавили ему с Бонни пару лет жизни. Черт побери, я и сам это знал – я ж с ними ездил!

Клайд и меня пускал за руль, когда утомлялся. Но если было горячо, то вел сам. И приговаривал:

– Если дьявол кусает за пятки, лучше быстрее бежать.

И скажу я так. Уже тогда они с Бонни знали, чем все закончится. И живыми сдаваться не собирались. Я даже так думаю: Клайду этот бег приходился по вкусу. А мысль о тюрьме приводила в ужас. Крепко ему там досталось.

…Итак, мы гнали в направлении Уако. Бонни сказала:

– Милый, что ты собираешься делать? В Даллас нам возвращаться нельзя. Тот парень ранен или убит.

– Знаю, черт подери. Не мог отойти, что ли? – Это он уже мне ответил: – Теперь ты не можешь ехать домой. На тебе висит труп.

Вот как я оказался замешан в убийстве и повязан с Бонни и Клайдом на долгих восемь месяцев. И только когда понял, что еще немного и свихнусь, сбежал. Я автостопом добирался из Миссисипи до Техаса, чтобы попасться в Хьюстоне. И уже сидя в кутузке узнал, что Клайд и Бонни убиты в Луизиане.

Как я воспринял известие? С облегчением. Ведь я-то успел спрыгнуть. Я был жив, хоть и в тюрьме. Вы не понимаете, мистер-как-вас-там, каково это – постоянно ждать пули. И дожидаться. Мучиться ранами, что старыми, что новыми. И ждать конца, который вроде бы и неминуем.

Миновал. Свезло. А таких ведь немного.

Где, скажите, Рой Гамильтон?[2] Или Бак Барроу?[3] А Генри Метвин? [4] Сильно ему помогло «сотрудничество»? Я вам так скажу, какими бы сволочами ни были Бонни с Клайдом, но за предательство в этом мире отвечать приходится…

Из прежних я остался, Бланш и Ральфи Фальтс. А почему? А потому, что мы никого не убивали. Да, замазаны были, не спорю, но чтобы сами… Бланш мне жаль. Она и вовсе ни в чем не виновата. Любила своего муженька непутевого, все умоляла завязать, и Бак вроде бы послушался, да не успел.

Я видел ее не так давно. Постарела, а была красавица писаная. Угораздило же ее… ну так да, любовь не выбирают. Бланш не могла жить без Бака, а Бонни без Клайда.

Ой, да что вы такое говорите? Никакой он не гомосек. Это уже потом байки пошли. А отчего? Оттого, что он вежливый был сильно, ну и из себя такой, ну как вам рассказать…

Во-первых, росту в нем было около 5 футов 6 дюймов, а вес не более 135 фунтов[5]. Добавьте темные волосы и редкую бороденку. Нет, бороды он не носил, но когда случалось ходить небритым, то щетиной зарастал редкой, несерьезной. Вы сами на фотографии-то гляньте. Девчачье лицо. Сюда же походочку припишите, которая много кому смешною казалась. Это ж Клайд себе, когда в тюрьме сидел, пальцы на ногах отрезал, потом заживало долго, вот и вышло, что привык ходить словно бы на пятках. Так что врут все про Клайда-гомика.

Точно такая же неправда – рассказы о том, что мы-де только и делали, что грабили банки. За все время, что я провел рядом с Бонни и Клайдом, мы ни разу не брали банк. Другое дело – всякие там бакалеи, заправки и прочая мелочь, где можно забрать выручку: это Клайду и впрямь нравилось. А то и сами посудите, зачем нам было грабить банк? В те дни в банках Юго-Запада денег лежало кот наплакал. Депрессия ведь. О, не понимаете, мистер репортер. Да и то верно, чтоб понять, каково было тогда, следовало бы тогда и жить. Одни веселятся, другие рыдают. Пресса, чтоб хоть как-то развлечь народ, сочиняет байки. И про нас в том числе.

В газетах писали, что мы ограбили банк в Техасе, а сам этот банк находился, скажем, в Теннеси или другом каком штате. Помню, однажды мы остановились в небольшом городке на туристической станции. Я перешел дорогу и вошел в мотельчик, чтобы купить там сэндвичей. Завидев меня, официант сильно занервничал. А когда сэндвичи принес, то сказал:

– Сюда Бонни и Клайд приезжали! Заправлялись! И полиция за ними, только шиш копам, опоздали, как всегда!

От этих его слов я слегка растерялся. Ну и поспешил вернуться, конечно. И Клайду рассказал все. Как же он хохотал! А когда насмеялся, то велел собираться. Мол, официант нам как бы намекнул, и может статься, что узнал нас. И если узнал он, то узнает еще кто-нибудь и сдаст полиции.

Мы и уехали.

Вообще тогда мне казалось, что кое-кто из них, репортеров, точно таких же, как вы, мистер, сидит в компании переодетых же копов, попивает пивко, травит байки о жестокой банде Барроу, а после эти же байки выплескивает в газеты.

И читать их было весело. Нет, я сам не умел, но Бонни читала нам с Клайдом вслух, когда газеты, когда стихи. Стихи-то у нее были красивые, жизненные[6].

Интерлюдия 6

– Послушай, – Бонни сидела на кровати и чесала голую пятку. Во второй руке ее был лист бумаги и карандаш, который она задумчиво грызла.

Алиби каждый из нас припас,

Но все ж оказался в тюрьме.

В итоге лишь некоторые из нас

Оправдаться смогли в суде.

Клайд, что-то сонно пробормотав, отвернулся к стене, но Бонни не заметила. Как всегда, увлеклась, сочиняя. Джонси нравилось смотреть на нее в такие минуты. Она становилась словно бы далекой и сказочно-чистой.

– Тебе нравится? – спросила она, глянув искоса, с недоверием.

– Очень, – честно сказал Джонси.

Кивнув, Бонни продолжила:

Красотке судьбу легко изменить,

Опуститься на самое дно,

Но никто не может об этом судить,

Не зная при этом ее.

Подружки в тюрьме делились всегда,

Кто и как за решетку попал,

Но меня растрогала только одна —

Девица по имени Сал.

– Потише вы там, – пробурчал Клайд, закрывая локтем глаза. – Или идите вон…

– Пошли. – Бонни вскочила и, подобрав рассыпавшиеся листы, выскочила из домика. Снаружи было тепло, но не сказать, чтоб жарко. Корявые сосны топорщили ветви, заслоняя небо. Ветер с разбегу ударялся о стволы, вышибая смоляную слезу, а те скрипели, качались, разбрасывая тени.

Бонни села на траву у домика и снова уткнулась в листики.

– Что там дальше-то? – Джонси подобрался близко. Ближе, чем когда бы то ни было раньше. Ее волосы пахли цветами…

– Дальше? А, точно. Слушай.

Сквозь грубость сияла ее красота,

И в тюрьме любили ее.

И, не колеблясь, Салли всегда

Брала от жизни свое.

Однажды в последнюю ночь в тюрьме

Она доверилась мне,

И я постараюсь, чтоб знали все

О ее суровой судьбе.

– А тебе точно нравится? Я вот думаю, что, может, не судьбе, а по-другому как-то срифмовать?

– Так тоже хорошо.

Улыбнулась. Всегда улыбалась, глядя на него. Думает небось, что Джонси – совсем пацан. Ну да, ему с Клайдом не равняться, зато Клайд стихи слушать не любит, а Джонси всегда готов.

– Тут еще немного. Но вообще я поэму написать хочу. И в газету отправить. Пусть напечатают. Как ты думаешь, напечатают?

– Конечно.

Еще бы им не напечатать стихи самой Бонни Паркер… И Джонси закрыл глаза, слушая…

На ранчо в Вайоминге я родилась.

Никто не холил меня.

Меня учила силой брать власть

Грубых ковбоев семья…

Варенька долго решалась. Она доставала заветную монетку. Гладила, ощущая пальцами неровный край. Пробовала на язык – кисловатый, металлический вкус. Вытирала о щеку и снова гладила.

Дева в венце, который изнутри подбит терном.

Орел, расправивший крылья, чтобы отвлечь внимание от острых когтей и загнутого клюва.

Звезды – у каждой есть свое имя.

Любовь.

Надежда.

Вера.

Жаль, что она умерла тогда. Но если подумать, кому-то ведь надо. Веры нет, а Варя есть. И будет. Если решится.

Орел или решка? Аверс или реверс? Грань удачи, за которую уплачено сполна. А Олежка-дурачок так и не догадался, что его обманули. Тот-кому-нельзя-перечить обманул. Отдал фальшивую монетку. Проверял. Варенька-то сразу поняла: этот доллар ни с чем не перепутаешь, даже со вторым точно таким же.

Поэтому у Вареньки настоящий, а Олег мертв.

Итак, получится или нет? Если орел, то Варенька победит. А решка…

Серебряный кружок привычно взлетел, кувыркнувшись несколько раз в воздухе, шлепнулся на ладонь. Орел. Белокрылый.

Ну что ж, все равно другого пути нет. И Варенька, набрав номер, прижалась щекой к стеклу, как когда-то в далеком детстве, когда мир делился на «внутри» и «снаружи». Она закрыла глаза, настраиваясь на разговор. Вздохнула и, когда трубку подняли, пролепетала, захлебываясь непритворными слезами:

– Сереженька? Нам нужно встретиться. Срочно. Это из-за Олега… я знаю, кто его убил.

…кто-кто-кто в теремочке живет?

Лягушка, которая, сколько ее ни целуй, принцессой не станет. Мышка-норушка, чья нора ломится от золота. Храбрый заяц в серой милицейской форме. Хитрая лиса, притворяющаяся человеком. Волк с выпавшими от старости клыками. Медведь, считающий себя самым сильным.

Кто-кто в теремочек стучит?

Никто.

Он привык называть себя «никем», постепенно отучая и их от имен. Какой в них смысл, кроме привычки? Никакого. Смысла нет, а вред есть. Так учил тот-кому-нельзя-перечить.

И входил в чужие теремки, с легкостью меняя шкуры, а они уже следом, сквозняком в приоткрытую дверь.

Кто-кто-кто? Где-где-где? Отвечай, лягушка, где хранишь обручальное колечко, на Ивана-дурака припасенное? Выворачивай, мышка-норушка, нору да молись, чтобы хватило откупиться. Дрожи, заяц, делись нажитым. И ты, лиса, радуйся, если чернобура и шкурой ценна…

Только беззубые волки могут спокойно плакать на луну. Волков тот-кому-нельзя-перечить щадил. А вот медведям доставалось по полной.

Этот бродил по клетке, кидался на прутья, матерясь. Сунул в щели руки, пытаясь дотянуться. Наваливался с размаху так, что звенела, растягивалась цепь, грозя брызнуть звеньями.

– Ты? Слышишь? Я тебя найду. Я… я всех вас найду. Урою.

Он захлебывался руганью и снова бросался на клетку.

– Да вы знаете, кто я? Психи, да? Залетные…

Иногда Варенька решалась подойти поближе. Ей было интересно. Она садилась на раскладной стульчик и разглядывала медведя. Красное, опаленное чужим солнцем, тело. Оно тяжелое, какое-то глинистое и неповоротливое, расписанное причудливыми узорами татуировок. Ходят мышцы, трещит одежда, стонут прутья и цепь.

Держат.

– Знаешь, шмара, что с тобою Витек сделает? Не знаешь… – медведь принимался описывать. Он даже забывал о своем косноязычии и злости, с любовью сочиняя будущее для Вареньки.

А когда за него взялись, заплакал. Не кричал, не матерился, а только слезы ронял, на Антошку глядя. Вареньке даже жалко его, такого никчемного, стало.

И из жалости она украсила могилку васильками. Получилось красиво.

– Ну? Что ты хотела сказать? – Сергей примчался быстро. И переодеться не успел, как был в грязных, поношенных джинсах и рубашке с коротким рукавом, так и остался.

Орел-решка, аверс-реверс… ну же, Варенька, начинай игру.

– Проходи. На кухню. Или нет. Я выйду. Извини, но я очень боюсь, что…

Выдернул за порог, потащил по лестнице мимо лифта. Потом на улицу и в машину. Похищение? Нет. Слишком многие их видели. Он просто разнервничался.

– А твоя машина, она не может… – Варенька коснулась мизинчиком мочки уха.

– Не может. Говори.

Она съежилась на переднем сиденье, всхлипнула, смахнула слезу и тихо – пусть наклоняется, чтобы расслышать, – заговорила.

– Олег, он не тот, за кого себя выдавал. Думаешь, он хороший, а я плохая? Любовников заводила… заводила. Я хотела от него избавиться. Нет! Не так, как ты подумал. Господи, ну не смотри на меня, не я его убила, а…

Наклонился и придвинулся. Пахнет потом и дымом. Шашлыки жарил? Костры жег? Не смотреть на лицо, это сломает сцену.

Тот-кому-нельзя-перечить учил, что сцену следует играть до конца.

– …как мы познакомились, знаешь? Он меня спас. Романтично, правда? Я глупенькая была совсем. Одна в чужом городе. Друзей нет да и быть не может. Конкуренция. Кругом сволочи, и каждый норовит на упреждение ударить. Если сейчас не мешала, то в будущем помешать могу. Это же естественно, что люди друг другу мешают…

Вздох.

– Однажды я поняла, что больше не могу. Денег нет. Жилья нет. Перспектив нет, разве что на панель… тогда это мне казалось неприемлемым выходом. Иду. Вижу – мост. Река под ним. И как-то само. Забралась. Прыгнула. Почти захлебнулась, а меня спасли. Представляешь?

Теперь можно и в глаза заглянуть. Ледяные. Ты сволочь, да? Тебе совсем не жаль бедную девушку? Ничего. Скоро все изменится.

– Меня тогда это больше всего и удивило, ну что кто-то на помощь пришел. А Олег к себе забрал. Пожить разрешил и дальше… свадьба. Тогда я еще удивилась, зачем так скоро свадьба? И почему он мою фамилию взять решил…

– Твою?

– Ну да.

Не знал? Думал, что Олеженька с тобою всем делился? И теперь обижаешься от этакого недоверия? Проверять побежишь? А и проверяй. Варенька не лжет. Точнее, не здесь лжет.

– Я тогда тоже удивилась, а Олег… он сказал, что это из-за отца. Что не хочет от него ничего, даже имени и… и я не должна лезть, куда не просят.

Совсем тихо. И взгляд отвести. Опустить, словно бы на руки. А руки в кулачки сжать, как будто в них монетка. Аверс-реверс. Кувырок.

– Некоторое время после свадьбы мы жили дружно. Я осваивалась, он занимался делами. А потом… женщин, как и кошек, любопытство губит. Мне стали интересны его дела. Я хотела помочь. А Олег вдруг взбесился. Ударил.

И это тоже правда. На руку скор был твой разлюбезный хозяин.

– Вот, – Варенька закатала длинный рукав, выставляя лиловые метки синяков. – Это в последний раз.

– Ты изменяла.

– Нет. То есть да, я изменяла. Но бил он меня не из-за измен. Ему вообще, если хочешь знать, плевать было, с кем я сплю. Еще не понял? Я маскировка. Прикрытие. Послушная девочка, пойманная на крючок благородства. И вишу на этом крючке, ручками-ножками дергая. Улыбаюсь по команде. А что изменяю, так и лучше, с кем-нибудь полезным могу переспать…

Все еще не верит. Ладно. Слезы убрать. И дрожь из голоса тоже. Смотреть прямо и говорить четко.

– Он был чудовищем. Это как в сказке, только наоборот. Чем больше целуешь, тем страшнее чудище. Знаешь, откуда у него деньги? Награбил. Я в прямом смысле. Он и братья его. Веселая когда-то была банда. Старший – Илья. Но он умер. Давно. Схватил пулю и с концами. Второй, Антоном звать, – наркоман и садист. Я когда в первый раз сбежать попыталась, Олег поймал и отдал братику. Нет, со мной ничего-то и не делали, только посмотреть дали, как…

Пауза. Вдох. Воспоминание тугим комком рвоты запечатывает горло. И дышать приходится раззявленным ртом, как рыбина, которая дохнет-дохнет в миске на столе, да не издохнет никак.

– Веру резал. Родную сестричку. Та еще наркоманка. Она совсем с ума сошла и… решили устранить, а заодно меня напугать. Напугали.

…белое тело на белом холсте. Руки-ноги. Крест. Волосы разметались. Во рту тряпка. Запах растворителя и красок. Антошка склонился над телом, разрисовывая. И сам измарался. Синие, желтые, зеленые пятна, расползаясь по коже, скрывали синяки.

Вера мычала и хлопала глазами.

– Что ж ты, дурочка, сделала? – тот-кого-нельзя-ослушаться сидел в изголовье. Он гладил волосы, иногда наклонялся, целуя в макушку. – Сдать нас решила? Зачем? Славы захотелось?

Антошка кивнул и, зажав кисточку в зубах, провел по белому Веркиному животу. Потом перехватил нож и резанул.

Красное на синем. Вера дергается, пытаясь высвободить руки. Не выйдет…

– Смотри, Варенька. Хорошенько смотри. Вот что бывает с непослушными девочками.

И Варенька смотрит, не в силах отвести взгляд.

Потом она помогает убирать, а освободившись, купается в спирту. И пьяный Олег хохочет, поливая ее из бутылки.

Если не получится задуманное, то Вареньку тоже ждет стол и безумные рисунки Антошки.

– Больше я не смела дергаться. Я знала, что не отпустят живой, но…

– Ты сказала, что изменяла, потому как хотела развестись.

Думаешь, поймал? Черта с два! Самый умный, да? Все вы кругом умные, одна Варенька дурочку играет.

– Говорила. И хотела. Сначала, когда еще всего не знала, когда только бил и… тогда надеялась, что будет мерзко с рогами и отпустит. Смеялся. Потом уже ясно, что не отпустит, и я по привычке. И еще потому, что рядом с ним мертвой себе казалась. А с другими оживала. Игра такая.

По его лицу не понять, о чем думает. И злость накрывает с головой. Что, самый правильный? Честный? И шел по жизни, честь свою неся, как знамя? И теперь проще закрыть глаза на очевидное, чем признаться себе, что тот, кому служил, – садист и урод.

– Я представляла, что у меня нет мужа. Свободна. Независима. Счастлива. Мелкие женские глупости, без которых сходишь с ума.

– Я тебе не верю.

Перегнувшись через Вареньку, Сергей открыл дверь.

– Уходи.

– Уйду. Только ты сначала запиши адресок. Подъедь, посмотри… лучше, если покупателем представишься. Антошка, он ведь мнит себя художником. Гений непризнанный. Скажи, что слышал о «Темном цикле». Он и покажет. А дальше решай, веришь или нет. И… и если вдруг поверишь, хотя бы самую малость, позвони. А лучше приезжай. Я боюсь.

Здесь Варенька не соврала.

Когда машина Сергея скрылась за поворотом – а тачку мог бы выбрать и посолиднее, – Варенька поправила одежду и неторопливо зашагала следом. Прохожие оборачивались на нее, такую яркую и не по-уличному одетую. Кто-то попытался познакомиться, кто-то спросил, все ли в порядке, но Варенька отмахнулась от всех.

Ей было страшно. Впервые, пожалуй, за всю жизнь.

И когда в кармане заиграл мобильник – новый мобильник, только вчера купленный, – она вздрогнула. Номер незнакомый. Значит, он. Тот-кого-нельзя-ослушаться.

– Алло, – прошептала Варенька, прижимая трубку к губам. – Это я. Я слушаю.

– Маринка умерла.

Марина провалилась в сон, как в яму. И на яму же он был похож изнутри. Черный колодец с пятнышком синевы где-то очень-очень высоко. Прыгни – не допрыгнешь. Ползи. И Марина ползла, вгоняя пальцы, словно альпенштоки, в сырую землю. А когда выдергивала, дыры начинали сочиться красным.

– Помогите! – кричала Марина, но колодец прятал слова, топил на дне, как новорожденных котят. И желал утопить Марину.

А небо все еще далеко.

На дне уже темная лужа. Набралась из ран, которыми Марина наградила стены.

А на голове белая фата в три яруса. Тяжелая. Тянет к земле, как будто кто-то, сидящий внизу, держит за тюль.

И снять бы. Повыдергивать шпильки, пусть летит, падает, накрывает предательскую красноту иллюзией невинности, да рука не дотягивается.

Вверх-вверх-вверх. Когда остается совсем немного, на колодец ложится тень. Она протягивает Марине руку, предлагая помощь. И когда Марина решается – тень хорошая, тень разговаривала с Мариной, – тень говорит:

– Доллар верни.

На этом месте Марина проснулась. Она не вскочила с криком, как обычно случалось после кошмаров. И даже глаз открывать не стала, хотя узкая полоса света, перечеркнувшая лицо, требовала пробуждения. Марина съежилась, закручиваясь в плед, и отвернулась к стене.

Что он хочет? Какой доллар?

Олегов. Та монета, которую он вечно вертел в руках. Из-за нее и познакомились. Он в кафе полез в бумажник, а монета случайно выпала, скатилась со стола и нырнула под соседний. Прямо к Марининой туфле.

– Ваше? – спросила она, возвращая монету. – Какая интересная. Это доллар?

– Да. Доллар. Моргановский.

Олег говорил медленно и смотрел в глаза. И она, вдруг смутившись – а прежде такого не случалось, – взгляд отвела. Зарделась.

Тот день стал счастливым. Олег почти сразу сказал, что Марина – его судьба, что доллар ошибаться не может и вообще…

Вообще иногда казалось, будто он свихнулся на треклятой монете. А выходит, что не он один.

Маринин мучитель появился под вечер. Спустил очередную корзину с едой и двумя пачками сока. А еще свитер и дождевик.

– Погода испортится? – спросила Марина, чтобы завязать разговор. – Спасибо, что ты обо мне заботишься, но будет лучше, если отпустишь. Я понимаю, что ты не хочешь мне зла. Что ты просто ищешь свою вещь…

Человек вновь сел на краю, свесив ноги в колодец. Вот бы подпрыгнуть, вцепиться и сдернуть психа. А потом накрыть его пледиком и сверху сесть, прижимая глотку коленом. И сидеть, пока он, урод, не перестанет дергаться.

– И я очень ценю твою заботу.

А можно дождевик на лицо накинуть и затянуть, как в кино показывают, чтобы пластик прилип второй кожей.

– Но мне здесь очень плохо. Холодно. И грязно. Я скоро заболею. Видишь, уже кашляю. И горло дерет. Ты же не хочешь, чтобы я заболела?

– Мне все равно.

Кто бы сомневался.

– И я поняла, о каком долларе ты спрашиваешь. О том, который Олег все время носил при себе. В бумажнике. Так?

– Да.

– Я просто сначала понять не могла. А теперь вот поняла. Такая крупная серебряная монета. С одной стороны орел на ней, а с другой – голова женщины. И еще звездочки. И цифры. Это он?

– Да, – повторил похититель, добавив: – Верни.

– Как я его верну? Он у Олега. Олег всегда носил с собой. Он мне только посмотреть и позволял, а чтобы потрогать, так нет. Я вот всегда думала, что в этой монете особенного. Ты не знаешь?

– Знаю.

Спокойно. Он урод и псих. И пусть каждое слово приходится вытягивать клещами, но чем больше Марина говорит, тем крепче между ними связь.

– Расскажи. Пожалуйста. Тебе ведь не сложно, а мне интересно.

Молчание. Уйдет? Останется? Станет разговаривать или снова зациклится на одной фразе?

– Это… это счастливая монета. Она удачу приносит. Не всем. Тем, кто не боится рисковать. И убивать. Я не боюсь. Я как они. Остальные – расчетливы. А я – как они.

– Как кто?

Он еще больший шизик, чем ей казалось. Ничего, Мариночка справится. Мариночка выберется отсюда и… и выйдет, наконец, замуж. За кого-нибудь! Чтобы свадьба, платье и фата.

И рука, вцепившаяся в тюль.

Нет, прочь кошмары. Никаких рук. Никакой фаты. Будет шляпка. Шляпка – тоже красиво.

– Как Бонни и Клайд.

Это кто такие? Марина что-то слышала, но…

– Они были лучшими. Особенными. Они жили ярко и умерли красиво. О них все помнят. И меня запомнят. А знаешь, почему?

– Потому, что ты – как они. Особенный.

– Да.

– Этот доллар принадлежал им?

– Да. И нет. Дьяволу. Дьявол купил две души за одну монету. И сказал – вот вам удача, сколько удержите. Держали от души. Много. Долго.

– А что потом?

– Потом их убили. И это тоже правильно. Нельзя уходить с небосвода, потому что тогда только забвение. А чтобы помнили вечно, нужно умереть. Красиво. Знаешь, что написано на могиле Бонни Паркер?

Откуда? Она же нормальная, в отличие от некоторых, но Марина заставила себя улыбнуться – пусть ему улыбка и не видна – и спросила:

– Нет. Скажи, пожалуйста.

– «Как цветы расцветают под лучами солнца и свежестью росы, так и мир становится ярче благодаря таким людям, как ты».

– Очень красиво. И романтично. Они ведь любили друг друга?

– Да.

– А ты?

Молчание. Ощущение, что нить разговора вот-вот лопнет. Нет! Не смей уходить! Марина не желает оставаться в одиночестве и засыпать, рискуя попасть в сон-яму. И чтобы спастись, Марина торопливо заговорила:

– Если ты хочешь быть, как Клайд, то тебе нужна Бонни. Это ведь будет правильно, так? Если монета за две души, то с одной она работать не будет!

Человек вскочил на ноги.

– Да! Это же объясняет! Это все объясняет! Ну конечно же. Двое. Аверс и реверс. Как у монеты. Одна сторона или вторая. Кто ведет? Никто. И оба. И нельзя, чтобы только один. Не бывает односторонних монет и не бывает односторонней удачи. Чушь, чушь, чушь…

Он описывал круги, и тень скользила по стене колодца. Иногда она исчезала, иногда вытягивалась, почти добираясь до Марины.

– Бонни и Клайд. Или Клайд и Бонни? А если бы не встретились? Им тоже показала монета. Соединила. Олежка… Олежка догадался. А Веры нет. Есть Варя.

Точно, Олежкову жену звали Варенькой. Варварой.

Варвар она, если наняла этого ненормального, чтобы от Марины избавиться.

– Но сама. Не по знаку. И что? А то, что не считается. Если знака не было, тогда не считается! – выкрикнул он. – Вера! Верочка… Марина? Марина!

– Я тут.

Идиот. Куда ей деваться.

– Ты знак? Монета. Какая она?

Осторожно, опасное место. Как лед на весенней реке. Мутное зеркало, которое трещит под ногами и в любой момент грозится треснуть.

Какая… обыкновенная. Для Марины, но не для этого придурка, который замер наверху в нетерпеливом ожидании.

– Она… она…

Ну же, что в голову приходит? Слушаться надо инстинктов. Если хочешь выжить. Хочет ли выжить Мариночка? Хочет.

– Она горячая! Как только в руках удержать. Но я держала недолго. Он отобрал.

– Отобрал, отобрал, – эхом отозвался ненормальный. – Олежка отобрал. А знак был… был… где доллар?

– Не знаю!

– Где?

– У… у Олега.

– Нет!

– Да!

Стоять на своем.

– Он никогда больше не позволял мне прикасаться к монете! Никогда, слышишь? И всегда с собой носил. В бумажнике.

– В бумажнике? Там пусто было. Украли! Сволочи. Кто? Ты? Нет. Знак был. Нет Клайда без Бонни. Нет Бонни без Клайда. Твой умер. Плохо… ты смешная. Жаль.

– Стой! Ты куда?! Погоди!

Но наверху уже никого не было.

Малыш Джонси

Разговор, которого не было

В одном месте мы никогда не задерживались надолго: слишком рискованно. Это была жизнь на бегу, без малейшего шанса на остановку. На бегу ели, на бегу и спали, сменяя друг друга за рулем. Когда одежда превращалась в дерьмо, мы сдавали ее в прачечную, а сами уезжали в другое место. За одеждой мы заскакивали как-нибудь потом, если, конечно, получалось. Если нет, то покупали себе новую. В магазины отправлялись всегда поодиночке. Мы с Клайдом сидели в машине где-нибудь в начале улицы, а Бонни выходила и покупала, что хотела. Бывало и так: Клайд заходил в магазин, а мы с Бонни его ждали.

Нет, проблем особых не случалось. Да и случись, мы были бы к ним готовы. А Клайд считал, что самое лучшее – это быть готовым, и постоянно это повторял. И пусть не у меня, но у него получалось. Я вам скажу так, Клайд Барроу был самый быстрый в действиях человек, которого я только знал. Жестокий? Ну… не знаю. Убивать он никогда не хотел, но уж если к стенке припирали, то стрелял без колебаний: ему хотелось сохранить свободу.

Еще он терпеть не мог, когда ему перечили. Он был главным, а не Бонни, как вы тут навыдумывали. Он все решал сам – что ограбить и как, когда задерживаться, а когда сматываться, бросая все к чертям. И единственный его советчик – серебряная монетка. Доллар. Из старых, моргановских. Красивый, да… наверное, он чего-то значил для Клайда, если тот его так берег, но лезть с вопросами – себе дороже. Я, да и остальные, кроме разве что Бонни, только и могли – смотреть издали, как монетка в пальцах Клайдовых мелькает, точно дразнится. И попробуй угадай, какой она стороной повернется…

Главное, что гадания те оказывались нам на руку.

Как-то в Теннеси мы планировали набег на текстильную фабрику. По ходу там намечалась недурная касса. Однако Клайд медлил-медлил, гонял монету, глядел и думал. А после сказал:

– Нет. Не уйдем.

Так оно и вышло. Ну в смысле, не ушли бы. Дождь случился, и придорожные-то канавы доверху водой заполнились, а поля развезло. И попробуй мы уйти наперерез, как обычно, то сели бы в грязь.

Что? Дело не в долларе, а в уме? Вам виднее, мистер писака, вам виднее… это ж вы ездили с Клайдом. Может, вы и про остальное знаете? Ах нет, тогда сидите и слушайте, пока я говорю.

Доллар тот… я точно не знаю, но сдается мне, что Метвин не только сдал Клайда, но и монету подменил. Он еще при мне поглядывал на нее нехорошо. Ну да точно вам не скажу, потому как сам не знаю.

Что еще сказать про Клайда. Да нормальным он был, не игрок, не наркоман, не алкоголик. Обыкновенный малый, который лишь хотел жить на свободе, а Бонни хотела находиться рядом с ним. Просто однажды он свернул не туда.

Хотя нет, страсти у Клайда все же имелись. Три: машины, оружие и Бонни. Если про машины я вам уже сказал, то про Бонни и оружие надо поподробнее. Начну, пожалуй, с оружия. Его у нас хватало.

Клайд всегда носил с собой обрез, спиленную винтовку 16-го калибра. Висела она на резиновой ленте, которую он соорудил из камеры шины и прикрепил к рукоятке. Карман пальто Клайд отрезал, так что дуло находилось на его бедре. Когда приходилось стрелять, обрез доставался легко, а со стороны пальто выглядело так, будто Клайд держит в кармане руку.

Но обрез – это так, игрушки. Имелось у нас и кое-что посерьезнее, ручной пулемет, который мы стырили с оружейного склада Национальной гвардии. Клайд отпилил часть дула и приварил к пулемету три обоймы – в результате получился магазин на пятьдесят шесть патронов. Мощная штуковина, я вам скажу! Еще имелись обычные ручные пулеметы и несколько пистолетов. Оно, конечно, нужное все, но прятать это хозяйство порой бывало затруднительно.

Зачем столько? Ну, во-первых, при нашей-то жизни всегда лучше иметь оружия с запасом, чтоб однажды не оказаться в ситуации, когда в тебя палят, а ты ответить не можешь. Во-вторых, Клайду нравилось быть крутым парнем. Оружие он всегда держал на расстоянии вытянутой руки – даже в постели или на полу у кровати, когда молился. Да, да, он молился. Дожидался, когда мы заснем, и становился на колени. Ни перед кем, но только перед Богом. Уж поверьте, ничего случайного, я это видел не раз. Думаю, Клайд молился за свою душу. А может, просил дать ему еще немного жизни. Он знал, что конец близко, но не собирался закончить свои дни за решеткой.

Ну раз про оружие рассказал, давайте расскажу и про Бонни. Она была единственным человеком, которому Клайд доверял на все сто. Любовь тут или другое что, не скажу. Какая она? Ну… Бонни – женщина, этим все сказано. Настоящая женщина, а не из тех, которые, выйдя замуж, мигом себя попускают и через годик-другой превращаются в неряшливых толстух. Она всегда была опрятна, при макияже и с прической, любила длинные платья и высокие каблуки, а на голове носила маленький шотландский берет. Скорее она бы позволила себя поймать, чем села бы в машину не при параде.

Еще она была совершенно крошечной. Думаю, вес ее не превышал 100 фунтов, а ростом не доставала мне до плеча. Свои светлые волосы Бонни постоянно красила в разные оттенки. Не для маскировки, просто нравилось. Курила она сигареты, а окурок сигары, про которую почему-то так любит говорить народ, – фальшивка. Думаю, начало этим слухам положил я, и вот как это вышло. Я дал Бонни свою сигару – подержать, пока я снимал ее портрет. Ну а дальше люди сами сочинили.

Да, да, мистер, именно я сделал те снимки, которые подмела полиция в Джоплине. Мы-то оттуда рванули, побросав все, кроме пушек. А после этого я увидел портреты Бонни во многих газетах. Там и стишки ее напечатали. И правильно сделали, ей это очень понравилось.

В дороге никогда особо не разговаривали. Иногда в молчании проходили целые часы. И только когда приходило время остановиться, Клайд нарушал молчание и говорил что-нибудь вроде:

– Милая, как только найду нормальное местечко, остановлюсь. Я уже устал, отдохнуть очень хочется.

Он всегда называл ее «милая» или «крошка», а она его – «папочка». Меня они звали «пацан», а я звал Бонни «сестра», а Клайда – «приятель». От имен отвыкли быстро. Ну кому хотелось из-за мелочи попадаться. Назови я Клайда Клайдом, и мигом бы нашелся кто-то, кто бы в полицию стуканул, просто на всякий случай.

А вообще Бонни походила на Клайда, и я не про внешность: у обоих был стержень внутри. Они хотели или остаться на свободе, или вместе сложить головы.

Интерлюдия 7

Дышать было тяжело. В груди засел кровавый сгусток, который при каждом вдохе трещал, грозя развалиться вместе с грудью. Странно это: дыра в боку, а болит в груди. Джонси изо всех сил старался терпеть. Не выходило.

Больно. И страшно. Умирать не хочется… совсем не хочется…

Бланш плачет, а Бак не пытается ее успокоить, только ходит и ходит вокруг, мрачно поглядывая на Клайда. Бонни же, заняв обычное место у костра, с наслаждением карябает бумагу.

– П-почитай, – Джонси не думал, что его услышат, но ошибся. Бонни повернулась, поглядела внимательно и, пересев поближе, начала читать:

Но вскоре, оставив отчий дом,

Я в город жить подалась,

Не зная, что нету жалости в нем,

А только подлость и грязь.

О Джесси Джеймсе слыхали все,

Но если хотите, еще

О Бонни с Клайдом и их судьбе

Могу поведать я все.

– Все, я ухожу! – Бак, вымещая раздражение, пнул машину. – Хватит! Ты мне обещал, что не станешь никого убивать!

– Я и не убивал. Они сами полезли, – Клайд говорит спокойно и улыбается. А в руке его вертится знакомая монетка. – И если сунешься к ним, тебя посадят. За убийство. Ты же стрелял?

Нынче Бонни и Клайд – знаменитый дуэт,

Все газеты о них трубят.

После их «работы» свидетелей нет,

Остается лишь смерти смрад.

Смердело пока костром. В Джоплине оно нехорошо вышло. Небось сосед сдал. Конечно, он, скотина старая, все принюхивался, присматривался…

Но немало звучит о них лживых слов,

И жестоки они не так.

Ненавидят они стукачей и лгунов,

А закон – их смертельный враг.

Если в Далласе вдруг полицейский убит

И у копов зацепки нет,

Настоящий убийца не будет раскрыт,

Бонни с Клайдом нести ответ.

Бланш, встав на четвереньки, завыла. И Бак, мигом забыв о ссоре, кинулся успокаивать, обнял, как ребенка, зашептал что-то на ухо. Верно, обещает, что все еще наладится, да только это – ложь. Они попались, как некогда попался сам Джонси.

Если вдруг успокоиться пара решит

И квартиру снимет себе,

Через пару деньков надоест им быт,

И опять с автоматом в руке.

От холодных убийств содрогнулась страна,

И жестокость их – тяжкий грех,

Но я знала Клайда и в те времена,

Когда был он похож на всех.

Узкое лицо. Диковатый взгляд. Рука вечно на пистолете. А эти его молитвы по вечерам, какой в них смысл? Никакого. За кого молится? За себя? За Бонни? Зачем он вообще это затеял?

Больно лежать, тяжко дышать. Уходить надо бы…

Он был добрым техасским парнем простым,

Не в чем было его упрекнуть,

Но сурово жизнь поступила с ним

И толкнула на дьявольский путь.

И он как-то признался с горечью мне:

«Век свободы мне не видать.

Жизнь моя завершится на адском костре,

И расплаты не миновать!»

Это точно, это правда. Рано или поздно этот бег закончится. Поэтому нужно успеть свалить раньше. Нечестно? А со стороны Клайда честно было втягивать Джонси во все это?

Все темней и страшней ненадежный путь,

Все бессмысленнее борьба.

Пусть богатыми станем когда-нибудь,

Но свободными – никогда!

Не считали они, что сильнее всех,

Ведь закон победить нельзя!

И что гибель расплатой будет за грех,

Знали оба наверняка.

Кто знал? Кто? Они? Но разве они сказали? Разве предупредили? И о том, что пуля – это настолько больно…

– Прекращайте скулить, – жестко сказал Клайд, убирая монету в нагрудный карман. – И собирайтесь. Валить надо.

Никто не обратил внимания на его слова. Бланш продолжала рыдать, Бак – успокаивать, Бонни читала стихи, а Джонси старался не думать о том, что, может быть, не выживет.

Пусть от болей сердечных страдаете вы,

А дряхлеющих смерть унесет.

Но с несчастьями Бонни и Клайда судьбы

Не сравнить ваших мелких невзгод!

День наступит,

И лягут на вечный сон

В нескорбеющей рыхлой земле.

И вздохнут с облегченьем страна и закон,

Их отправив в небытие.

Звезды этой ночью были красивые. Просто страсть до чего красивые…

– Нет, нет и нет! Ты вернешься домой и…

– И фигу, – Агнешка скрутила фигу и сунула под нос Семену. – Ты без меня загнешься.

– Уже говорила.

– И повторю.

Идиот. Думает, что если немного легче стало, то уже можно и геройствовать? Да стоит ей уехать и… лихорадка. Заражение крови. Смерть.

И вообще, она уже по уши в этом деле увязла. Она труп прятать помогала? Помогала. В квартиру чужую лезла? Лезла. С бабкой договориться сумела? Сумела. И документы она нашла. А теперь вот, значит, все по боку?

– Ну послушай, – Семен взял за руки и поднес к губам, точно собирался поцеловать. – Я за тебя же волнуюсь. Опасное дело.

Кто бы спорил. Но это еще не значит, что Агнешке следует все бросить.

– Тебя могут посадить. Тебя могут убить. Тебя…

– И тебя тоже.

– Я – другое дело. Я сам влез.

– Вареньке своей позвони, – Агнешка забралась на кровать и разложила заметки. – Она ведь так хотела встретиться, а теперь вдруг молчит. Нехороший знак.

– Ага…

– Позвони ей сам. Прямо сейчас. Да послушай ты, все равно, что бы ты ни делал, от меня избавишься не раньше, чем это дело закончится. Понимаешь? Так вот, мне самой хотелось бы, чтобы оно закончилось раньше, чем…

Она замолчала и насупилась, уже готовая сдаться. Агнешка всегда сдавалась, поэтому и со спортом у нее не вышло. В спорте характер нужен, а она мямля. Об этом все знают, и Ядка, и мама, и тренер, и вообще… и в классе тоже. Дразнили, а она не могла дать сдачи.

Боялась.

И боялась признаться в собственном страхе. Это как если бы забраться на высокую-высокую башню. Подойти к самому краю и, забравшись на расколотый временем парапет, повернуться к пропасти спиной. Руки расправить, будто бы они и не руки, а самые настоящие крылья. Глаза закрыть. И стоять целую вечность, чувствуя спиной бездну.

На башню Агнешка как-то забралась. И к парапету подползла. И даже вниз глянула, а потом опрометью кинулась к лестнице, скатилась с нее, считая ступеньки каблуками. На большее не хватило.

Силы воли и еще характера.

– Ты чего, плачешь?

Семен обнял, прижал к себе и сам дернулся. Вот коровища. Ему же лежать надо, а Агнешка нервы треплет. Всем и всегда.

– Ну послушай, это ведь не приключение. Ты хоть понимаешь, что тебя убить могут?

Парапет качается, сыплет песок и мелкий камень в пропасть. Ветер дергает за рукава, не способный решить, тянуть ее или толкать. Агнешка понимает.

Агнешке страшно оставаться и еще страшнее уходить.

– Ты замечательная женщина. Лучшая из всех, которые мне встречались.

Зачем он это говорит? Лесть? Она бесполезна против страха.

– …и меньше всего я бы хотел, чтобы тебе причинили боль. И если бы я был уверен, что смогу тебя защитить, я бы в жизни тебя не отпустил. Но я не уверен. Я и себя защитить не сумел.

Пропасть ухмыляется в спину, шепчет: отступи. И вправду ведь повод хороший. Что страхи, они как жили, так и жить будут. Вместе с тобой. И умрете вы тоже вместе. Вопрос лишь в том – когда. Ты же не хочешь умереть прямо сейчас?

Или завтра? Или послезавтра? Рано-рано. Оглянись, земля ведь близко, и полет будет недолог…

– Я… это для меня важно. – Агнешка решительно вытерла мокрые щеки. – Извини, но я уже по уши в этом деле.

Вздохнул.

– И даже если я уйду, то не факт, что буду в безопасности.

Спасительная веревка здравого смысла, за которую можно ухватиться обеими руками, восстанавливая утраченное равновесие.

– Варенька видела машину. Запомнила номер. Она умная и запомнила, ведь если дожила до этого времени, то умная. По номеру можно выйти на владельца.

Собственный голос глух, словно из бочки. Но Семен слушает, не спешит возражать.

– Следовательно, дома меня ждут. Скорее всего, ждут. И у сестры тоже.

Извини, Ядка, но ты и вправду под ударом. Надо позвонить. Предупредить. И нельзя. Если заподозрит что-то, то запаникует. А запаниковав, понесется в милицию. Будут проблемы. Уже проблемы. Пропасть шире распахивает объятия, а парапет летит трещинами. И руки – никакие они не крылья – рвут воздух на ошметки.

Спокойно. Не думать о том, что может произойти. Им нет смысла трогать Ядвигу. Присматривать – да…

– И сам видишь, деваться мне некуда.

Захотелось вдруг отвесить пощечину. Это он во всем виноват! Впутал. Втянул. Поставил над пропастью, а теперь захотел сбежать.

Ну уж нет. Агнешка не позволит. Должна же у нее хоть капля характера найтись?

– Позвони ей, – сказала Агнешка.

Стоянка расплескалась озером черного асфальта от красных рифов-гаражей до серых скал-домов. Одинокая яблоня пластала ветви над блестящими крышами машин и изредка сыпала жухлым листом под колеса. Лист хрустел под ногами и, смешавшись с пылью, оседал на ботинках. Скрипели качели. Визжали дети. Заунывно выл запертый на балконе пес.

Сергей вздохнул: чего он ждет? Нужно или заглянуть в треклятую мастерскую, или убраться и свернуть хитрой твари шею. Она заслуживает. Не шея – тварь.

Варенька. Варвара. Варварка, обрядившаяся в шелка, словно змея в новую шкуру. Притворяющаяся безопасной и беззащитной. Лживая. Опасная. Изворотливая.

Но синяки-то были… и слезы на глазах. Прежде Сергею не доводилось видеть, чтобы она плакала. Наоборот, на все обвинения – сначала он, праведным гневом пылая, пытался ее обвинять – хохотала в лицо. Пьяная, пыталась соблазнять. И трезвая пыталась, не столько потому, что интересен был – чуял, что нет, – сколько, чтобы силенки опробовать.

Противно.

Верить или нет? Хоть монету бросай.

Олег постоянно вот бросал, и эта его чудаковатость порой бесила. Порой удивляла. Порой заставляла восхищаться везением.

– Орел или решка? – спрашивал Олег сам у себя и монетку подбрасывал. Высоко. Чтобы почти до потолка, а потом, кувыркаясь, на ладонь. И второй прикрывал, подмигивал хитро, шепотом повторяя вопрос: – Орел? Решка?

Угадать получалось редко.

– Невезучий ты, – ухмылялся Олег, пряча заветный доллар – особенный какой-то, объяснял по пьяни, но Сергей не слушал – в бумажник. – Твое счастье. Большое везение не всегда на пользу.

И мрачнел, точно вспоминая что-то этакое.

Подвело, видать, везение. И монетка, кувыркнувшись, не той стороной легла, направив по ложной дорожке. А Сергею теперь эту дорожку искать. И как знать, не начинается ли она за дверью мастерской?

Сергей нащупал в бумажнике пятак, подбросил, загадав: если решка, то идет проверять Варенькины сказки, а нет, так нет.

Выпал орел. Сергей хмыкнул, сунул пятак обратно в бумажник и вышел из машины. В удачу он не верил.

Заперто. Дверь фанерная, а замок амбарный с блестящей дужкой и темным глазом-отверстием. Ключ нашелся под ковриком. Сергей снова хмыкнул, натягивая хирургические перчатки. Ноги предусмотрительно вытер о грязную тряпку у соседней двери.

Поворот. Щелчок. Беззвучное скольжение по натертому линолеуму пола. Резкая вонь в нос. Точно в деревенский туалет попал, причем давно не чищенный.

– Эй, есть кто дома? – Сергей постучал в дверь. Прислушался. Тишина.

Вошел. Притворил дверь за собой. Замок положил на пол. Огляделся.

Грязно. Выцветшие обои, мутное зеркало, хватанувшее отражение, чтобы исказить его до неузнаваемости. Старая мебель. Холсты. Картины.

У первой Сергей задержался надолго. Сумрак коридора искажал и без того искаженное лицо, подчеркивая круглые глаза и вялый рот, обвислые щеки, стекающие на блюдо, и лысоватый, скользкий лоб, по которому ползла муха. Голова лежала на блюде, и безголовый человек протягивал ее, словно предлагая отведать.

Мерзость и безумие. Или искусство? Олег бы точно сказал, он в искусстве разбирался.

Олег в костюме шута отплясывал в стеклянном шаре. Позади черным строем стояли красно-бурые лица, замаскированные под колоду карт. Шут был крохотным, ладонью накрыть можно, но сомнений не оставалось – Олег.

И он, но уже при мантии и короне, строго взирал с другого портрета.

А обрюзгшая, расползшаяся дама червей – Варенька. Старая и мерзкая. Настоящая. Видать, тот, кто писал эти картины, умел заглядывать дальше лица. Но тогда кто эта черноволосая девица с восточным разрезом глаз? И почему из живота ее торчит пчелиное жало, а в глазах отражается Олегово лицо?

И кто безликий человек в ковбойской шляпе? Человек маленький, а шляпа большая, и левая рука тоже. И монета на ней выделяется белой каплей света.

С живописцем определенно стоило побеседовать. Но для начала – завершить осмотр квартиры.

Впрочем, больше ничего интересного в комнатах не обнаружилось. Несколько полотен – буйство цветов и безумных форм, десятка два почти чистых холстов. Кисти. Краски. Одежда. Пакетик с травкой. Разломанный сотовый. И каталог «Нумизмат» за позапрошлый год. Сергей пролистал интереса ради. Ничего: ни пометок, ни вырванных страниц, ни затесавшихся визиток.

С телефоном еще хуже. На сим-карте пусто, сам аппарат, судя по внешнему виду, восстановлению не подлежал. И когда Сергей почти уже решился покинуть квартиру, он услышал знакомую мелодию.

Варенька?

Нет, не сама – та, что на портрете, исключение – телефон. Ее любимая песенка. Совпадение? Нет. Вот и аппарат, крохотный, лаково-алый. И номер высветился. Неопознан.

Сергей нажал на кнопку вызова. Раздалось:

– Варенька? Алло. Что-то ты нас забыла. Или бумаги не нужны?

Голос незнакомый. И мужской. Интересно выходит.

Незнакомка на пчелином жале подмигнула.

– Если нет, то скажи, и я от тебя отстану. А ты от меня. Если да, то давай встретимся. Условия прежние. Алло?

И Сергей решился.

– Давай. Встретимся. Только про условия повтори.

– А Варя где?

– Уже нигде. Так что ты хочешь?

– Ты кто такой вообще? – спросил незнакомый мужской голос у Семена.

– А ты?

Агнешка пожала плечами и попыталась нарисовать что-то в воздухе. Семен не очень понял.

– Так что, – продолжал допытываться незнакомец. – Встречаемся? И чего там с условиями?

Агнешка замотала головой, но Семен ответил:

– Встречаемся. Поговорим. А условия прежние. Ты и я. И место старое.

Как и ожидал, возразили:

– Старое не идет. Давай новое.

Играет? Или не знает, где была прошлая встреча? И Семен назвал место и время.

– Хорошо.

Случайный собеседник понятия не имел, где была прошлая встреча. Следовательно, телефон попал к нему случайно. Вопрос – кто он и что ему нужно? Ответ? Ответа не было.

– Ты останешься в машине, – сказал Семен, и Агнешка кивнула.

На сей раз парк дышал прохладой. Северный ветер развеял мошкару, стряхнул с листьев пыль и пустил по воде рябь. Он и свет редких фонарей рассеял, смешав со скупым звездным и мутным лунным, повесив над землею туманно-парное марево. Сквозь него проступали очертания домов, и деревьев, и темной фигуры, приросшей к лавочке.

Еще несколько шагов, и все прояснится. Убьют или нет?

Десять шагов до эшафота. Звуки громкие. Почему сидящий не оборачивается? А обернувшись, выстрелит ли? Можно отступить. Где-то ниже, на дороге Агнешка с машиной. Сесть и убраться. И из страны тоже.

Семь шагов. Услышал. Обернулся. Встал.

Руки у него в карманах. Пистолет? Револьвер дикого сорок пятого? Или интеллигентный двадцать второй?

Пять шагов. Зыбь тумана за спиной гуще становится, прячет дорогу. Зато и прятаться, если что, будет легче. Нырнул в сторону, покатился по скользкой траве и…

Три.

– Я тебя знаю, – сказал человек, протягивая руку. – Сергей.

– Семен.

Рукопожатие крепкое, ладонь холодная. А у самого Семена руки вспотели.

– Тебя Олег нанял. Перед тем, как исчезнуть.

В темной яме озера.

– А ты кто?

Про яму не думать. Пусть этот, долговязый и нелепый, как раскладушка, тип и не читает мысли, но вдруг да почует страх. Уже почуял.

– Сергей. Служба безопасности. И друг. Скорее друг, чем служба безопасности.

Стекла очков поблескивают в тумане, а черты лица ускользают. Олег не говорил, что у него есть служба безопасности. Зачем тогда Семен? Если этот и вправду друг. Он бы мог по-дружески вопрос и решить. Подстава. С самого начала подстава, только сложно понять, кто кого и в чем подставлял и где просчитался.

– Чего ты от Вареньки хотел? Денег?

Знает? Чего она рассказала? Не про убийство точно, тогда Сергей иначе бы разговаривал. А вот про шантаж могла… соображай, Семен. Соври чего-нибудь. Или скажи правду. Ну почти правду.

– Денег. Компенсации.

Семен расстегнул куртку, вытащил рубашку из брюк. Повернулся боком, демонстрируя повязку.

– Ее работа.

– Даже так? – А удивленным Сергей не выглядит, скорее довольным. – И за что она тебя?

– Да как-то не сказала. Подошла и пальнула, прежде чем спросить успел. Хорошо, добивать не стала.

А и вправду хорошо. Повезло. Сначала выжить, потом добраться до машины. Потом Агнешку встретить. Везучий ты человек, Семен Семенов. Только не слишком радуйся, потому как на одной удаче в этом деле не выедешь. Помощь нужна. И Сергей – друг ли он? – вполне себе помощник.

Правда пока молчит, ждет продолжения рассказа.

– Потом сама же позвонила, наверное, когда поняла, что я живой. И потребовала бумаги, которые мне Олег давал, когда на дело подписывал.

– И что в бумагах?

Закономерный вопрос. Семен сам хотел бы знать, что такого в бумагах. Пустышка.

– Ничего. В этих ничего. Но есть другие. Я их сам нашел. У любовницы. У Олега была любовница, но ты ведь знаешь…

Дернулся. Неужели не знает? Или знает, но не одобряет. А может, никакой не друг он, Сергей-который-из-охраны? Может, Варенька успела его обработать и именно потому покойный Олег предпочел человека со стороны нанять?

– Мы… Я у нее дома побывал. Девчонка пропала, зато нашлось кое-что интересное.

Правда, друг ты или нет, но это «интересное» вряд ли придется тебе по вкусу. И Сергей, качнувшись – туман плеснулся в стороны, чтобы сомкнуться за спиной человека, – оказался рядом. Рука его легла на плечо, а вторая кулаком ткнулась в рану.

– Олег где?

– Н-не знаю…

Упасть не позволили. Дернули за шиворот, толкнули на лавку и, пнув уже в колено, повторили вопрос:

– Где?

В озере. На дне. Но говорить нельзя – не поверит, что Семен ни при чем. Главное, не заорать… Агнешка.

– Где?

Еще тычок. В рану. Пятно крови расползается. Больно. Отпусти, скотина. Не знаю ничего. Не могу сказать. Если зубы разжать, заору. А нельзя.

– Где?

Где-где-где… не вопрос – колеса выбивают ритм по шпалам, режут на куски, кровью смазывая рельсы. Кричать нельзя. Агнешка испугается.

Наверное, сейчас Семен сдохнет.

Или вырубится. Дальше терпеть сил нету.

А этот спрашивает и спрашивает. И бьет. Рвет на куски. Хищный. А ведь почти повезло, почти…

– Извини, – вдруг говорит мучитель, присаживаясь рядом. Очки поправляет. Очки блестят, а вот лицо и руки по-прежнему в тумане. Кровью пахнет. Землей. И трава во рту кислая. Вырвало? Когда? Семен не помнил. Он лежал, прижимаясь к грязной траве, как к подушке, дышал сквозь стиснутые зубы, сплавляя легкие и воздух. Внутри что-то булькало.

– Извини, – повторил Сергей. – Я должен был проверить. Слишком странно все. Давай, поднимайся.

Жесткая рука нырнула под живот, и прикосновение ее, уже не враждебное, было болезненно. Семен застонал.

– Крепко, да? Сейчас сядем. Подлечим. На вот, выпей.

Фляжка к губам. Вкус не чувствуется, только внутри полыхнуло жаром, немного отгоняя боль.

– Может, к доктору? Я знаю одного, вопросов задавать не станет.

Сидит рядом, поддерживая, точно лучший друг. В голосе искренняя забота. Верить нельзя. И ехать нельзя – там, куда увезет, продолжит. Станет резать на кусочки, задавая треклятый вопрос, пока Семен не сломается.

– Я не знаю.

– Верю. Уже верю. Не знаешь. Пей. Давай, давай, тебе самое то. И к врачу все-таки надо. Кровит крепко. Или погоди, я сам?

Из двух зол от обоих бежать надобно, только ноги подкашиваются, и в глотке огонь. А в животе дыра, через которую жизнь по капельке вытекает. Агнешка точно расстроится. Она лечила-лечила и без толку. Этот, рядом, исчез, оставив фляжку. Надолго? Нет. Появился. Сел. Встал. Заставил снять рубашку. Вспорол бинты. Кинул на землю. Плеснул прямо в рану из темной бутылочки.

– Тихо, потерпи. Сейчас пройдет.

Семен и так терпел. Какая разница, больше или нет.

– Так, значит, она стреляла? – Сергей орудовал почти профессионально. – Ну да… Варенька-Варенька… я думаю, что она Олега и грохнула.

Точно. Больше некому. Она была у дома. Ждала. Выслеживала. А потом пиф-паф – и конец. Точнее, не конец – есть отсрочка, – но почти.

– И тебя зачистки ради. А когда поняла, что промахнулась, решила мне подсунуть. Думала, что я такой идиот, сразу в оборот возьму…

И угадала. Взял ведь. Еще немного, и добился бы ответа на свой треклятый вопросец. Если бы узнал, где труп, в жизни не поверил бы в невиновность Семена.

– Наводку на квартиру дала. А там телефончик, так кстати оброненный… – продолжал бормотать Сергей, затягивая повязку. – И звонок твой. Она везучая тварь, наша Варенька. Словно черт ворожит ей. Ладно, ты как? Говорить можешь?

Семен кивнул. И вправду постепенно становилось легче. Главное, он выдержал. Хватило силенок, а значит, и с остальным справится.

– Тогда рассказывай. Только подробненько.

И Семен рассказал. Подробненько. А потом сунул бумажку с номером камеры хранения – Агнешкина придумка, на которую он согласился, а теперь пожалел – глупо выглядело, по-киношному. Но Сергей к бумажке отнесся спокойно, сунул в карман и, поднявшись, сказал:

– Перезвоню. Ты особо не высовывайся. А то добьет еще.

День. И ночь. И снова день. Тянутся. А никто не идет. Марина не спит. Страшно пропустить: а вдруг, стоит закрыть глаза, и она пропустит визит? Тот, кто запер ее, должен вернуться. Он же не хочет Марининой смерти?

– Не хочет! – повторила она, упираясь лбом во влажную стену.

Воняло. И от ямы, и от нее. Кожа бугристая и скользкая. Холодная. Потому что холодно. Потому что Марине никогда отсюда не выбраться.

И свадьбы тоже не будет.

Никогда.

Голова болит. И горло. И локти с коленями, хотя Марина их не обдирала. И еще поясница. Во рту сушит, а сока в пакете не осталось. Ничего не осталось, кроме отсыревшего пледа и корзинки. Плетеная. В руках девочки. И розовых лепестков до края, чтобы взлетали над головой невесты, крутились в воздухе, разливая волшебный аромат.

Не спать. Не умирать. Еще немного.

Монета. Доллар, который Бонни и Клайда, который Олежка носил с собой в кармане пиджака. Который не давал потрогать, лишь говорил о судьбе и еще о том, что ошибка исключена. Олега убили. Кто? Тот, кто ее здесь запер.

Он же сказал, что в бумажнике было пусто. Откуда знал? Только если сам убил. Надо выбираться, этого обмануть не выйдет. Но как тогда? Никак. Не карабкаться же вверх? Тут стены гладкие, не зацепишься, а у Марины сил не осталось.

И с каждым днем все меньше. Еще чуть-чуть, и вправду умрет. Совсем без борьбы умрет. Нельзя. Хотя бы попробовать.

Попробовала. Подпрыгнула – как же заныли ноги! – и ударилась о стену. Заплакала. Пошла кругом по темнице, ощупывая бугристый бетон. Щель. И еще. Крохотные трещины, зато сверху виноградная плеть свисает. Какая же тоненькая… совсем как ниточка Марининой жизни.

Шанс. Хоть какой-то. Приникнуть к стене. Прилипнуть. Обнять, как будто она, бетонная, и есть суженый. Туфли мешают. Снять. И снова. Больно. Ничего, потерпеть. Удалось подняться на полметра, потом Марина потеряла опору и упала на спину.

Заплакала.

А к вечеру, когда Марина совсем уж приготовилась умереть, появился он.

– Эй. – Вниз змеей упала толстая веревка. – Ты как там?

Марина всхлипнула.

– Живая?

Ногти содраны. Спина болит жутко и затылок расшиблен. Кровь свернулась, склеила волосы колтуном.

– Эй, отзовись! – похититель явно забеспокоился.

– Я… – Марина всхлипнула и, встав на четвереньки, поползла к веревке. – Я… я пить хочу.

Но привычной корзинки не было. Вместо нее моталась широкая лента пояса, из тех, что надевают высотники.

– Надевай. И застегни хорошо, – велел похититель. – И пошевеливайся.

Вытащит? Он ее вытащит? Вот просто так? Или чтобы убить? Нет, ему достаточно было не прийти сегодня и завтра, тогда Марина сама бы умерла. Он не будет убивать. Он спасает.

Потому, что она Бонни.

У Клайда ведь должна быть Бонни.

Пояс оказался велик, а подтягивать долго не получалось. Пальцы не слушались, не гнулись и вообще жутко ныли. Марина боялась, что ее спаситель передумает, спешила, а все равно выходило медленно. Но все-таки вышло.

– Я готова.

Он не ответил. Только веревка натянулась, вверху заскрипело, и Марина поползла ввысь, в черное окно неба.

Она боялась упасть, как боялась недавно остаться внизу. Она боялась увидеть его лицо и сорваться в истерику. Она боялась оказаться в новой тюрьме – как знать, вдруг та хуже старой? Или вообще в могиле. Она… она едва не упала, потому что выяснилось – ноги не держат. Но поддержали, отвели от края ямы – просто яма, со стороны и не заметишь – усадили. Расстегнули сбрую.

– Устала? – ласково спросил похититель, проводя тыльной стороной ладони по щеке. – Не бойся. Теперь все будет иначе.

И Марина поверила. Она заплакала, закусив разбитый палец, уткнулась в горячее, чужое плечо. И плакала очень долго, а тот, который пришел ее спасти, терпеливо ждал. И гладил по голове.

Он… он хороший.

В доме было уютнее, чем в яме. Пусть комнатушка, в которой заперли Марину, и была похожа на большой шкаф, но зато здесь имелся топчан, одеяло и даже ведро-туалет. Еще ей позволили помыться и переодеться. А наградой за послушание стал крепкий кофе со свежими булочками.

Человек в лыжной шапочке сидел и смотрел, как Марина ест. Молчал. Не торопил, не пугал. Просто разглядывал. А она, осмелев, разглядывала его.

Невысокий и сутуловатый. Скорее худой, чем полный, но из-за непомерно большого свитера не скажешь точно. Свитер же крупной вязки, закрывает доспехом от подбородка до середины бедер, и руки прячутся в рукавах, только кончики пальцев выглядывают.

Пальцы у него жесткие, в пятнах и заусенцах. Иногда он принимается грызть ногти.

– Меня Марина зовут, – Марина не знала, что еще сказать. – А тебя?

Молчание.

– Послушай, может, ты меня совсем отпустишь?

Молчание.

– Я ничего не видела и ничего не знаю. Я уеду из города. Насовсем уеду. У меня бабушка живет. Далеко. Я давно там не была. И я спрячусь. Навсегда.

Молчание.

– Тебе ничего не угрожает. Я ведь тебе благодарна. Ты меня спас. Я думала, что ты не придешь, ждала-ждала. А тебя все не было. И я испугалась.

Склонил голову, протянул руку, мазнув пальцами по щеке. Марина зажмурилась.

– Я… я думала, что умру. Насовсем. Понимаешь? И кошмары снились. Тебе когда-нибудь снились кошмары?

Кивок.

– Мне вот никогда. Свадьба раньше снилась. Я тебе говорила, что мечтала замуж выйти? Говорила. Все знают. Подруги смеялись, думали, что я глупая, что мечтать о таком несерьезно, но… какая разница, о чем мечтать, если главное – сама мечта.

Прикосновение стало иным. Ласковым? Он понимает? Или просто слушает? Главное, что не уходит. Марине не хотелось, чтобы он уходил.

– Только она умерла там, в яме. Темно и холодно. Сыро, и горло болит. Вот тут.

Она переложила его пальцы на горло, и сухие ногти царапнули кожу.

– Извини, – сказал человек. – Я завтра принесу что-нибудь.

– Спасибо. Но… ты, главное, не бросай меня, ладно?

Марина сама не поняла, когда заплакала. И почему он вдруг снова обнимает. От свитера пахнет олифой, и плакать в выцветшую шерсть удобно. Уютно. Как и засыпать на плече этого незнакомца.

Все-таки как его зовут?

Малыш Джонси

Разговор, которого не было

Ну… рассказывать так сложно. Вы спрашивайте, а я уж как-нибудь. Случай? Да случаев хватало всяких. Вот, вспомнил один. В Миссуре это было. Мы ехали через мост, а патрульный на байке подрулил к нам и велел свернуть к обочине. Клайд с улыбкой сказал:

– Минуточку, сэр.

Была уже ночь, и Клайду хотелось проскочить этот мост, а потом уж остановиться. Однако полицейский оказался противным типом:

– Остановитесь сейчас же.

– Минуточку, сэр, – отвечал Клайд, продолжая движение. А надо сказать, что манеры у Барроу были распрекрасные, и многие на это покупались. И коп не стал исключением, позволил съехать с моста и свернуть в какой-то переулок. Там мы и остановились. Полицейский подошел к машине и напоролся на пистолет Клайда.

– Пацан, вылезай из машины и обезвредь этого, – велел мне Клайд.

Я сделал, что сказано. После этого мы с копом сели на заднее сиденье. Проехали полтораста миль, и тут сели батарейки в аккумуляторе. Тачка встала.

Клайд думал недолго. Указав на городишко, который виднелся вдали, он велел:

– Сходи за батарейками. И прихвати этого с собой.

Не сказать, чтобы коп обрадовался, но дергаться не стал. Мы с ним прогулялись до города, вынули там из какой-то машины батарейки и принесли их в нашу. Со стороны можно было подумать, что мы с копом – чисто приятели.

Дальше полицейский хорошенько потрудился, вкручивая батарейки в машину. Из инструментов у нас только щипцы и гайковерт имелись, да и работенка оказалась не из привычных. Но ничего, управился. Двигатель заработал, и мы тронулись в путь, оставив копа в пригороде. Он был так счастлив, оставшись живым, что при отъезде благодарил нас.

Да, мистер скептик, мы никого не хотели убивать, но за время, что я провел с Клайдом и Бонни, у нас получилось пять жмуриков. Четверо из них копы. Но тут уж как. Если в тебя стреляют, стреляй в ответ, иначе продырявят как пить дать. И дырявили ведь. Да, да, и меня тоже. Иногда раны болели так, что казалось – все, крышка, ан нет, Господь хранил бездумное чадо свое. В том же Джоплине, из которого мы бежали, как зверье от лесного пожара, я получил ранение в бок. Живот болел зверски, и я подумал, что патрон завяз в теле. Сказал Клайду, а он обвязал марлей щепку вяза и пошуровал ею в дырке. Вот так вот, мистер. Никаких докторов, никаких больничек. Боль была адская, и я, на счастье свое, отрубился. Ну а треклятый патрон прошел навылет.

Еще один коп отстрелил мне верхние фаланги пальцев. Это уже в Арканзасе было. Мы с Баком отправились на дело и, в общем-то, уже сматывали удочки, когда наткнулись на этих двоих. Они попытались нас остановить, началась перестрелка. Бак одного убил, а второй удрал и скрылся в домике, который стоял неподалеку. А поскольку нашей машине крепко досталось, то мы забрались в полицейский автомобиль и хотели уже тронуться, когда коп открыл огонь. И надо сказать, стрелок он был славный. Сами посудите: из табельного пистолета с двух сотен ярдов умудриться сбить кнопку сигнального рожка с руля, а заодно прихватить мои пальцы.

Но доставалось не только мне. Про выбитый глаз Бланш, подружки Бака, вы, верно, знаете. И сам Бак железа хватал. Да и Бонни случалось быть раненой. Вот аккурат в то время, когда мне пальцы отстрелили, она валялась в кемпинге, зализывая раны. Говоря по правде, мы не думали, что выживет, до того крепко ей досталось. И препоганые раны были. Свинец, он-то быстро затягивается, огонь же – дело иное. Сильнее всего правая нога пострадала. Кожа с нее полностью сошла – от бедра и до самой лодыжки; а местами и кость виднелась.

Ранило Бонни, когда мы пытались пробиться через мост у Веллингтона, в Техасе, но мост не выдержал, и мы рухнули в ручей. Я-то выбрался быстро, и Клайд тоже, только Бонни не то головой стукнулась, не то застряла, но, в общем, когда машина вспыхнула, она все еще находилась внутри. Так бы и сгорела, если б не помощь. Кто? Ну, тут по чести сказать надо, что помогали нам многие. Кто по своей воле, кто под прицелом. В тот раз прибежали фермеры, которые видели, как мы ухнулись с дороги. Сначала они помогли вытащить Бонни, а после, увидев наш арсенал, позвали полицию. И вышло очень кстати. Когда копы подъехали, мы забрали их машину.

Нет, в тот раз никого не убили.

Мы очень боялись, что Бонни умрет. Клайд так и вовсе молился каждый вечер, а однажды достал свою монету и принялся подбрасывать на ладони, приговаривая:

– Орел, орел, орел…

А выпадала все время дамочка с венцом. Ну да как бы там ни было, но Бонни выжила, правда, до конца от этих ожогов так и не оправилась. И ногу при ходьбе подволакивала, и вообще передвигалась теперь какими-то полупрыжками, полуприхрамывая. А это, я вам скажу, было очень мучительно для нее.

Да и для нас она стала грузом. Так, когда мы втроем удирали от полицейских в районе Декстера, Айова, я, сам раненный, тащил Бонни на спине. Тяжелое было время, гуверовские шакалы крепко стали на наш след, а мы, в постоянных бегах, выматывались, даже не телом – душой.

Там же, около Декстера, Бака ранили, Бланш осталась с ним, ну и, само собой, обоих повязали. А потом мы узнали, что Бак умер. За нами тоже шли, но у Клайда имелся пулемет, так что кое-как удавалось сдерживать погоню.

Как оно было? Путано. Свинцовый дождь. Мы стреляем. В нас стреляют. Клайда ранило в ногу, мне пробило грудную клетку, несколько дробин угодили в лицо. Кровь лилась из физиономии и груди потоками. Потом одна пуля попала Клайду в голову, сбоку. Должно быть, она отскочила от дерева, поскольку не пробила череп, а лишь контузила Клайда. Мы слабели, патроны кончались.

Тут бы нам и конец, но вдруг впереди показалась речушка. Мы побежали. Перебрались как-то, уже и не знаю, как. На другом берегу нашлась дорога, а на ней – фермеры. У них Клайд отобрал машину: к счастью, эти люди не знали, что он безоружен, иначе наш бег кончился бы много раньше. А так нам в очередной раз удалось улизнуть.

И я отчетливо понял, что меня ждет, если и дальше останусь в банде.

Я покинул Клайда с Бонни, как только они поправились и были в состоянии обойтись без меня. Клайд послал меня угнать машину, а я их перехитрил и смылся обратно в Техас. Я был уже сыт по горло этой жизнью в аду. И нет, я не думал, что мне удастся перехитрить закон. К тому времени я хотел одного – жить.

Повязали меня в Хьюстоне, повесив убийство шерифа. На самом деле это сделал Клайд, но я с радостью взял вину на себя. Почему? Да потому, что Арканзас требовал моей выдачи, а мне совершенно не улыбалось попасть в тамошнюю тюрьму. Думаю, там бы я не выжил. А тут, видите, сижу перед вами, истории рассказываю. Вы запишете и переврете все, сочинив очередную слюнявую сказку о великой любви. Нет, мистер любопытный, не знаю я про любовь. Да и какая любовь может быть в аду?

Погибли вместе? Но такова судьба. И выбор, сделанный ими же. А я выжил лишь потому, что Господь Бог, должно быть, следил за мной оттуда, с небес. Но на это вам тоже нельзя полагаться: сейчас у Него гораздо больше народу, за которым надо присматривать.

Что еще сказать? Ну… напишите, что я желаю мира этим мятежным душам. Пускай хоть там обретут покой.

По тому, как Семен вползал в машину, Агнешка поняла – что-то случилось.

– Больно? – она помогла усесться, сама пристегнула ремень и, прежде чем трогаться, задала обычный вопрос: – Может, в больницу?

Мотнул головой.

– Что случилось?

– Дома.

Ехали молча. Агнешка постоянно оглядывалась на Семена, который сидел, запрокинув голову. И глаза закрыл. И вообще белый он, как скатерть. И температура, наверное, опять поднялась. И…

– Поверил, – сказал Семен, когда свернули на знакомую развилку. – Проверял просто.

Рука прижатая к боку и кривая улыбка. И вопрос о проверке застревает в горле. Господи-господи, пусть Агнешка ошибается, и все было совсем-совсем иначе.

– Все нормально. Не волнуйся. Зато теперь поможет. У него возможности. И Вареньку ненавидит.

Теперь Агнешка тоже ненавидела Вареньку, люто, по-волчьи, как никогда не находила в себе сил ненавидеть школьных обидчиков, или соперников, или вообще хоть бы кого.

– Все нормально, – повторил Семен. – Он поможет. А вместе мы сила.

Агнешке очень хотелось верить. Семен, словно чувствуя ее состояние, продолжал говорить:

– Вообще-то я неудачник. Ну не то, чтобы совсем, но во многом. Нет, ну мне, можно сказать, везет. И в лотерею, и в жизни иногда. Только, знаешь, бывает вот так, когда вроде бы все хорошо, но… не хватает самой малости. И все становится плохо. Не сразу, но постепенно. День за днем, а ты прежний. Прыгаешь, дергаешься, ищешь чего-то, но вяло. И привыкаешь к себе, такому бесполезному, и, даже меняя что-то, не меняешься сам.

Меняется мир. Одни люди уходят, другие появляются. А ты замираешь на разделительной полосе, пытаясь поймать равновесие между двумя потоками. И вот она, бездна, снова с тобой.

Внутри тебя. Смотрит твоими глазами на старых друзей. На новых. На родственников и знакомых. Говорит с ними. Поздравляет. Соболезнует. Играет в жизнь.

– Я хотел стать спортсменом.

– И я, – призналась Агнешка. – Духу не хватило.

– И у меня.

Кивок. Слов не надо. Бездна бездну видит.

– Потом пытался стать юристом.

– А я врачом.

– Стал ментом.

– Ветеринаром.

Слова мечутся теннисным мячиком. Ну, кто больше? Дальше? Сильнее? Кто заглянет в себя сейчас, на краю дороги, где за спиной – ночная темнота, а впереди черный куб дома?

– Не сложилось работать. Понял почти сразу, что не мое. Но тянул лямку. Стыдно было, что никудышный, что даже такого не могу. Привыкал. Однажды понял, что еще немного и захлебнусь. Вынырнул. Выбрался. Дело начал.

Он – Агнешкино отражение. Только у нее сил не хватило вынырнуть. Она тонула, тогда, раньше, цепляясь отчаянно за прошлое, отказываясь взрослеть и скандаля за независимость.

Это не она, это бездна внутри дергала за ниточки, заставляя плясать.

– Я только сейчас понял, почему меня наняли. Хочешь знать?

Хочет. Более того, она умрет, если не узнает. Это… это важно.

– Потому, что я, Семен Семенов, ничтожество.

Он сказал это с улыбкой, но сомнений не оставалось – и вправду так думает.

– Сергей, тот, с которым я встречался сегодня, профессионал. И другом был. Почему Олег не обратился к нему? А потому, что профессионал. Копать бы стал и… что тогда? Чего он хотел на самом деле, а? Эти конверты, вырезки и прочее – след. Куда ведет?

Агнешка выключила фары, и в салоне стало темно. В темноте она ощущала себя в безопасности, а еще могла высказать самую безумную мысль.

– А ты уверен, что он умер?

– Кто?

– Олег.

Человек-гусеница в коконе блестящего целлофана. Искаженное лицо, которое она почти забыла. Нет, тот, кого Агнешка помогла утопить в озере, был мертв. Но был ли он Олегом?

Семен Семенов замолчал и молчал почти целую минуту, за которую Агнешка успела дважды доказать себе возможность и невозможность подобного поворота событий.

– Нет. Он мертв. Я уверен. И уверен, что это был именно он.

Как Марина умерла? Когда? Не так давно Варенька сама помогала перенести ее в старый бункер. И цепь крепила на лодыжке, тихо радуясь, что эта белокурая, разрушившая Варенькину жизнь, скоро сдохнет. И ушла, дверь заперев.

Антошка. Он, сволочь этакая. Вернулся и приступил к «работе», не дожидаясь одобрения. Он же самый умный. И самый безголовый. Псих.

Варенька закусила губу, чтобы не завизжать от злости.

И что теперь? Олег убит, девка его сдохла. А деньги они так и не нашли? И спрашивать станут с Вареньки, просто, чтобы виноватого найти. И о чем это говорит? О том, что права была она, начав игру первой.

До места доехала на такси, высадившись на перекрестке. Дождалась, когда автомобиль исчезнет за холмом, свернула на незаметную, боковую тропу. Узкая полоса поля. Плотная стена колючего боярышника, продираться сквозь который приходилось боком. Канава с дощечкой вместо моста. И снова кусты, на сей раз душистого чубушника, невесть как в лес попавшего. И только затем темный горб старого бункера.

У приоткрытой двери Антошкин мопед.

– Эй, ты тут? – Варенька, подняв камень, постучала в дверь. Гулкий звук, пустой. И тишина.

– Антошка!

Он подскочил сзади, вцепился ледяными пальцами в шею, толкнул лицом в железо и оттащил, уже одуревшую от боли.

– Тварь! Подставить вздумала?

– Отпусти!

Не отпустил, ударил снова, пытаясь попасть глазом на дужку замка. Варенька заскулила и, вывернувшись, полоснула когтями по руке.

– Ненормальный! Я пожалуюсь, слышишь?!

Как ни странно, подействовало. Антошка разжал руку и сам отошел.

– Ты… ты урод! Ты что сделал?

– Зачем ты ее убила?

– Я?! – Варенька ощупала нос, пытаясь определить, не сломан ли. – Это ты убил. Ты же у нас всегда убиваешь. Ты…

– Заткнись. Иди. Смотри. Туда.

– Ты первый.

Не хватало оставлять этого придурка сзади. Если его снова накроет, то Варенька рискует лечь вторым номером рядом с идиоткой, которая сначала связалась с Олегом, а потом взяла и сдохла так некстати.

Она лежала там, где Варенька ее оставила – в темном углу между двумя бочками. Одна ржавая, вторая в мазуте. Цепь полукругом. Корытце с водой и зелеными комками водорослей. Тело.

Варенька зажала нос – тело пованивало. Кружились мясные мухи, весело жужжа, садились на бурую массу, из которой белым лоскутком торчала фата.

– А она откуда? – Варенька обошла полукругом, опасаясь приближаться. Но сомнений нет – именно фата. Нарядная, кружевная, с россыпью искусственного флердоранжа.

– Откуда мне знать?

На Антошкином лице застыло отвращение. И недоумение, пожалуй.

– Зачем ты ее убила? – повторил он прежний вопрос, но куда спокойнее. – Так ненавидела? Ты дура, Варька. Что теперь делать?

– Не знаю.

Варенька и вправду не знала. План рассыпался. Смерть приближалась. А кровь из носу текла и текла.

– Я не убивала ее. Я думала, что это ты, – сказала она, отступая. Наткнулась на Антошку, руки которого легли на плечи. Сдавили тисками. Поверит? Нет?

– Он… он позвонил и сказал, что эта шлюха сдохла. Я решила, что ты перестарался. Но это не ты.

– Не я.

– Ты бы сделал все аккуратнее. Ты всегда аккуратен.

– Она красивая.

– Что? – Варенька попыталась выскользнуть из Антошкиных объятий, но он крепко держал. И рука переместилась на горло, пока поглаживая, дразня.

– Посмотри, какая она теперь красивая…

Куча мяса. Белый флаг фаты, запоздалая готовность сдаться. Кто принес фату? Кто порезал девчонку на части? Кто вообще знал, что она здесь?

– Я думал, что та, прошлая, будет дамой. Я ошибся. У тебя ведь случалось ошибаться? – Антошка прижался щекой к уху. Его дыхание несло легкий аромат яблок, его губы касались кожи. Его голос парализовывал.

– Случалось.

Она ошиблась, когда связалась с ними. Как это было? Когда?

Тысячу тысяч лет тому.

– Эй, девушка, а можно чутка быстрей? Мы спешим! – черноглазый и черноволосый Ильюха – тогда она не знала его имени, как и имен прочих, – свистнул, и девчонка с восточным разрезом глаз, слишком молоденькая даже для местных шлюх, захихикала. Третий, до того сидевший тихо, поднял голову и полоснул безумным взглядом, от которого у Вареньки едва поднос из рук не выпал.

Но не выпал. А тип снова уткнулся в пустой лист меню, которое он читал вслух.

– Девушка, не обращайте внимания, – сказал четвертый, сидевший с краю. – Мой брат слегка странен. Это нормально для художника. Но мы и вправду спешим.

Варенька попалась на его вежливость и улыбку, как рыба на крючок.

Вареньке показалось, что вот он – волшебный шанс. Орешек для Золушки. Стоит лишь постараться…

Она старалась.

Она много сделала. Сначала в кафе. Потом на заднем дворе в ставшем на вечную стоянку фургончике. Потом в другом фургончике, который угнали тут же… она словно сошла с ума.

Из-за монеты.

Доллар в руках того-кому-нельзя-перечить. Вежливое предложение:

– Возьмите.

Прикосновение. Ожог. Холод. Жизнь кувырком и жажда чего-то, пока не ясно чего. Выяснила на первом же деле. И тогда же оценила талант Антошки.

– Все закончилось. Отпусти, – Варенька рванулась, стряхивая воспоминания.

– Нет.

Антошка не собирался отпускать. Толкнул к стене. Прижал. Навалился всем телом, сопя на ухо. Спокойно. Потерпеть, у него это быстро проходит, а перечить опасно.

– Никогда. Это никогда не закончится. Слышишь?

Слышит. Только ты не прав, маленький безумец. Закончится, и уже скоро. Варенька выбрала правильный путь: счастливый доллар всегда давал верные подсказки.

Сейчас монета кувыркнулась в мыслях. Вздох-орел, выдох-решка. Зубы, оставившие отпечаток на шее – аверс. И с другой стороны, симметрии ради – реверс.

Результат?

– Послушай, Антош, – Варенька все-таки вывернулась. После секса урод слабел и становился еще более тупым. – Подумай, если ты ее не убивал и я тоже не убивала, а ты же веришь, что я не убивала?

Кивок.

– Если это не мы, то кто?

Пожатие плечами. Рассеянный взгляд. Желание отвесить пощечину. Соберись же ты!

– Кто еще знал, что она здесь?

– О-он? Он. Да?

– Да, милый. Он. Он хочет нас стравить. Тебя и меня. Разве это правильно? – Нежно по щеке, стереть с губ капельку крови – прокусил, болезный. Подняться на цыпочки и поцеловать. – Он хочет, чтобы ты меня убил. Или я тебя. А он убьет оставшегося.

– Зачем?

– Затем, чтобы остаться одному. Садись.

Сел на корточки у бурой лужи, отмахнулся от мух и спросил:

– Тогда получается, что и Олежку он убил?

– Именно!

Неужели этот идиот хотя бы раз в жизни подумать способен?

– Он нас боится. А еще жадный. И когда Олег решил сбежать, то он воспользовался ситуацией. Это же просто, понимаешь? Убить Олега, украсть деньги, а нас заставить искать! Подумай, если бы я была причастна, неужели я стала бы рисковать, оставаясь?

Антошка с каждым словом темнел.

– Но мы ведь не поддадимся? Мы же вдвоем. Давно вдвоем. И справимся со всем. С ним тоже.

– А если ты ошибаешься?

– Нет, Антошенька, не ошибаюсь, – Варенька присела рядом и накрыла руками широкие Антошкины ладони. Такие бы трактористу, а не живописцу. – Вспомни. Сначала он убил Ильюху. Сам дострелил.

– Он раненый был…

– Но ведь живой. А я не врач. И ты не врач. И никто не врач. Семен тоже был раненый, но выжил. Вдруг бы и с Ильюхой также? Потом эта история с Веркой. Следующий Олег. А там уже и мы с тобой…

Теперь он думал очень долго, а когда Варенька почти потеряла терпение, сказал:

– Его надо убить.

В Антошкиной мастерской пришлось остаться на ночь. Варенька считала минуты и трещины на потолке. Потом цветы на обоях в углу. Потом мух на недописанной картине. Потом, наконец, от нее отстали и позволили уйти в ванную.

Рыжее корыто с вечно протекающим краном. Скользкая от плесени плитка и нарядное дамское зеркальце, свисающее с потолка на золотистом шнуре. Горячая вода. Минута забыться…

– Не утопи ее! – одернул тот-кого-нельзя-ослушаться Антошку. – Еще нужна.

Женщина брыкалась. Ноги молотили в воздухе, руки вцепились в бортики, пытаясь вытянуть жирное тело. Разъелась. Еле-еле влезла. И смотреть противно.

– Не смотри, – шепнула Верка. – Это надолго. Пойдем.

Но Варенька еще стояла, смотрела, запоминала. И пыталась понять, когда же появится отвращение. Она ведь раньше не видела, чтобы человека убивали.

– Пойдем. Туда. – Верка не отставала. – Тут скучно. Как всегда.

Потом Варенька убедится, что эта черноволосая-черноглазая права. Скучно стало быстро.

– Бери, – Верка протянула золотую цепочку. – И ищи. Потом ему отдашь. Ему все надо отдавать. И обо всем рассказывать. Иначе будет больно.

Варенька сунула цепочку в карман. Позже к ней добавились серьги, пара перстней и пачка долларов, обнаруженная среди книг. Потом, когда толстуха в ванне затихла, захлебнувшись ржавою водой, подняли больше. Тут работал тот-кого-нельзя-ослушаться. Он шел по следу денег, как Антошка по следу крови. И пачки, завернутые в тугой полиэтилен, перехваченные черными резинками, просто скрученные валиком либо же смятые, сыпались в пакет.

Антошка взял резной подсвечник, дешевенький, но ему понравилось.

– Вечно хватает какую-то ерунду, – шепотом поделилась Верка. И предупредила: – Держись от него подальше. Полный псих.

Полный. И это хорошо. Психами легче управлять, главное – подход.

Антошка сидел на полу перед ванной. Голый. Завернулся в грязную простыню, словно в тогу, выставил ноги поперек коридора, а подбородок рукой подпер.

– Что? – Варенька присела рядом, обняла за плечи. – Сон плохой?

– Ты не права.

– В чем?

– Он не мог так с нами. Он о нас заботился.

Заботился? Собрал стаю, кинул на амбразуры, себя страхуя. Таскал их руками каштаны из огня, а как не нужны стали, зачищать принялся. Нет, не сразу – он терпеливый, – но Вареньку не проведешь. Уж в ней-то благодарности не было.

– Вы о нем заботились, – сказала она, прижимаясь к ледяному Антошкиному плечу. – Подумай, разве он смог бы собрать столько без вас? Нет. Он бы попался, и очень быстро. Он вообще не лез в опасные дела, появлялся только там, откуда можно было свалить.

Слушай. Думай. Шевели извращенными извилинами больного мозга. Варенька ведь права. Просто одна она не справится.

– Мы должны поговорить, – упрямо повторил Антошка. – Скажи ему, что думаешь. А я посмотрю.

Псих. Сказать? И попасть под прицел? Под приказ, который Антошка исполнит, потому что привык исполнять его приказы? Варенька видела. Варенька помнит. Варенька сама устроила то представление.

Про письма она узнала случайно. Подсмотрела, как черноволосая – с каждым днем она все больше дичала – прячет конверты в сумке. Тогда еще удивилась: кому писать? Но спрашивать не полезла. Здесь было не принято задавать вопросы.

Варенька стала наблюдать. За конвертами. За тройкой карандашей, которые Верка носила в розовом школьном пенале, за тощими тетрадками. Тетрадки время от времени исчезали, а вместо них появлялись новые. И это тоже было странно.

Еще Верка писала. Тайком. Подсвечивая бумагу экраном мобильника, облизывая карандаш, чтобы не шумел, и при малейшем шорохе пряча написанное под кофту.

Варенька подумывала заглянуть в записи, но не решалась. Выжидала. И дождалась. Все изменилось, когда Ильюху ранили. По глупости, конечно. Слишком все расслабились, слишком привыкли, что все выходит легко, и пропустили пистолетик. Крохотный, ладонью накрыть можно, он бахнул громко и дыру в Ильюхе проделал здоровенную.

Крови было. Воя было. Антошка растерялся, а потом одурел. Набросился на дамочку и, прежде чем успели оттащить, горло перерезал. Снова кровища. Скулеж Веркин. Олег, в углу блюющий. Сама Варенька оцепенела. Ее словно бы выключили. Она видела, слышала, понимала, что происходит и что надо бы делать, но вот начать делать не могла.

Уже потом, когда Ильюху перевязали, Верку заткнули, Олега отмыли от блевотины, а Антоху от крови, она пришла в себя. Очнулась на пороге заброшенной фермы, которую они облюбовали под дом. На плечах лежал вонючий тулуп, рядом сидел тот-кого-нельзя-ослушаться.

– Жизнь – странная штука, детка, – сказал он, протягивая сигарету. – Вот ты еще есть, и вот тебя уже нет.

Дым был безвкусным.

– Сегодня он, завтра ты. Страшно?

Нет. Ничуть. Странно немного, что все так вышло, но биться в истерике Варенька не собиралась.

– Это хорошо. Ты сильная девочка. Сильнее, чем Вера. Сильнее даже, чем все они.

Варенька пожала плечами и, когда он заглянул в глаза, не отвернулась. Пускай. У самого-то темные, страшные, будто и не глаза, а дыры.

– Хорошо, – снова повторил он. – Очень хорошо. Скажи, ты думала, что будешь делать потом?

– Когда?

– Когда все закончится, – он достал еще одну сигарету. Он вообще почти постоянно курил и смешно плевался через щербину в зубах.

– А разве закончится?

Вареньке вдруг стало жаль. Если закончится, то что тогда? Снова забегаловка? Работа за копейки? Выживание? Мелкие интрижки и скучный трах со случайными знакомыми? Она не сможет вернуться.

– Закончится. Все когда-нибудь заканчивается. Вопрос лишь в том, как именно, – он сунул руку за пазуху и достал монету. Согнул пальцы лесенкой и пустил кругляш катиться. Вниз-вверх, вверх-вниз. Пальцы смуглые, серебро белое. Прыгает по фалангам, завораживает. – Вот они соскочить не сумели.

– Кто?

Молчи, глупая девочка, не зли его вопросами. Но нет. Отвечает.

– Бонни. И Клайд. На самом деле жалкая парочка. Шумихи вокруг много было, а настоящего дела мало. Крохами перебивались. По пустякам удачу извели. На.

Он сбросил монетку Вареньке в руку и прихлопнул ладонью. Больно. Но она выдержала.

– Но…

– Чувствуешь что-нибудь?

Монета была теплой. Не горячей, как в первый раз, а согретой руками и дыханием.

– Ничего.

– Умница. Это не та монета. Нет, можешь у себя оставить. Спрячь только. Считай, это тебе награда за правильное поведение.

– Но я же ничего не сделала.

Он усмехнулся:

– И это было правильно. А про будущее ты подумай, ладно? Потом поговорим. И Верку смени.

Верка сидела у постели брата, согнувшись пополам. Она тихонько скулила, а стоило Вареньке прикоснуться – вскочила, отмахнувшись.

– Спокойно.

Дикие Веркины глаза смотрели мимо. Расплывшиеся зрачки и посиневшие губы. Запах странный, как будто обмочилась. И вправду, что ли, обмочилась? Ну и дура. Как ее только угораздило…

– Это я, – Варенька обошла лежак с другой стороны. Присела на кучу тряпья и приложила руку ко лбу раненого. Ильюха застонал, заворочался. Горячий. И дышит как-то хрипло.

– Его к врачу надо.

Кому она говорит? Наркоше? Или Олегу, что жмется в углу, пытаясь быть незаметным. Дрожит. Да они все тут дрожат, кроме, пожалуй, Антошки. Но его храбрость вырастает из его же безумия.

– И… – запищала Верка, затыкая пальцами рот. Запнулась ногой за кирпич, упала и осталась лежать, нелепо раскинув руки. Вырубилась она хорошо. И Варенька, пользуясь моментом, заглянула в рюкзак.

«Дарагая бабушка

Хачу тебе сказать што у нас все харашо. Я здарова. Илля здаров и Алежка тож. И Антоха. Антоха злой савсем стал и бьецца. А еще кагда режет кого сматреть не могу. Ухожу. А они говорят што я слабая. А я не слабая кровищи не люблю. И тошнит тогда.

Фчера снова были в доме где Алежка жил. Его баба страшная. И кричала сильно. А Антоха ей рот заткнул не сразу. Я думаю што ему нравицца когда кричат. А мне так вовсе нет. Я ушла. И Варка со мной тож ушла…»

Тогда Варенька не поняла всего смысла своей находки. Она просто сложила лист и сунула в конверт, а конверт в портфельчик. И портфельчик под голову положила. А сама вернулась к Илье. Села рядышком и просидела до утра, прислушиваясь к хриплому его дыханию.

Через три дня стало понятно – сам не выживет.

Хмурый Антошка не отходил от братовой постели, Олег исчез. Верка пребывала в героиновом тумане, а тот-кого-нельзя-ослушаться чего-то ждал. Дождался. На рассвете четвертого дня Илья очнулся.

– Ну здравствуй, – тот-кому-нельзя-перечить помог Илье сесть, сунул под спину заготовленный тюк тряпья. – Как ты? Пить будешь? Правильно, пей. Варенька, дай ему.

От Ильи воняло. Не дерьмом, но гнилью, от запаха которой к горлу подкатывала тошнота. Но Варенька брезгливость преодолела.

– Мы дольше не можем оставаться здесь. Понимаешь? И взять тебя с собой тоже не можем. Ты умираешь. Поэтому есть три варианта. Первый – отвезти тебя в больницу. Есть шанс, что выкарабкаешься, но тогда вопросов не избежать. Скорее всего тебя посадят, да и нас следом. Второй – добить, чтобы не мучился. Третий – бросить. И тут уж как повезет.

Сухие губы Ильюхи шелохнулись, а в горле забулькало.

– Но я предлагаю решить все иначе. Зачем ждать, когда повезет, если повезти может сразу? Вот, – знакомая монета, но теперь та самая, заговоренная. – Орел – везем тебя в больницу. Решка – пуля в голову и конец страданиям. Ну как, согласен?

Кивок.

– Правильно. Чего мучиться. На, – он протянул монету Антохе. – Кидай сам. Чтобы по-честному. Ну же, не тяни. Видишь, он мучится. Давай на раз-два…

На счете «три» монета слетела с руки, покатилась по полу и, закрутившись на ребре, упала.

– Решка, – печально сказал тот-кого-нельзя-ослушаться.

Выстрел был громким.

Тот-кого-нельзя-ослушаться знал, что делал. И Вареньке нужно лишь примеру его последовать. Решка? Орел? Подброшенная мысленно монета легла правильно.

Варенька вышла из мастерской около двух часов пополудни. Вынув из сумочки пачку бумажных салфеток, тщательно вытерла руки. И только после этого шагнула из-под козырька. Она шла, не замечая никого и ничего, и Сергей, сначала державшийся в отдалении, сумел-таки подобраться ближе.

Звонко стучат каблуки по камню.

Громко верещат вороны над куском сыра.

Слепо щурится бродячий кот.

Неправильно все это. Сергей остановился и, проводив Вареньку взглядом, кинулся обратно. Мастерская. Художник. Так и не удалось поговорить, выяснить…

Откуда это ощущение, что он опаздывает? Снова опаздывает. Профессионал, мать его. Провела, как кутенка, как… может, еще успеет?

Дверь подъезда тугая. Дернул – белые комки салфеток разлетелись клочьями тумана. Внутри сыро. Знакомо. Вот и вторая дверь. Заперта? Заперта. Ничего, если шибануть… выдержит. И второй удар. А изнутри паленым тянет. Нехороший запашок, опасный.

Когда дверь, треснув, развалилась пополам, Сергей рухнул на ковер. Поднялся. Огляделся, втягивая ноздрями воздух, определяясь с запахом.

А в следующий миг, притянутый сквозняком, из комнаты выкатился огненный шар.

– Твою ж…

По ковру побежали искорки. Затрещали обои. Сухо хлопнул, разрываясь, плетеный плафон на люстре.

– Эй! Ты где? Как тебя… – Сергей, преодолев первое желание кинуться прочь, шагнул в комнату. Дымно. Чадно. Едкая вонь выбивает слезу.

– Ты где? Отзовись?

Не видать ни хрена. Из глаз течет, а легкие сжимаются, выплевывая сажу. Сергей стащил майку, скомкав, прижал к лицу. Есть пара минут. Достаточно, чтобы найти человека. Квартира небольшая.

Рыжие крылья пламени легли на плечи.

Больно. Горячо. Воздуха.

Огонь танцует на полотнах, шипит, плюется.

Назад. Скорее назад.

Вперед. Вон тело, темный бугор у окна. Две полосы огня преградой, и назад… нет, лучше вперед. Стул под руку подвернулся. Если шибануть… руки дрожат. В голове звон. Стоять. Нет, идти. Ударить. Еще раз ударить. Сильнее, чтобы звон и брызги. Боль к боли и уже почти не чувствуется. Глоток воздуха, пока остальной не сожрало пламя. Сожрало. И воздух, и сейчас уже Сергея. Спокойно. Есть еще шанс. Для обоих. Подхватить – тяжелый, скотина, а в голове звон-звон. Легко-легко. Прилечь.

Нельзя.

Идти. К окну. Выбираться.

Кусты сирени и черные хлопья сажи, как жирные бабочки. Нет. Идти. Перетянуть через подоконник этого-безымянного. Хрустят стеклянные зубцы, ломаясь о живое тело. Ничего, потом заштопают. Громкий хруст веток. Жужжание. Самому. Перебраться. Перепрыгнуть, он же сильный, сумеет… нет.

Силы уходят. Хватает лишь на то, чтобы лечь. Перевалиться и упасть. Уже не на кусты – на мягкое тело. Стонет. Кто? Кто-то из двоих. Дышать больно. А из разбитого окна яркой занавеской вылетает пламя.

Издали, сквозь гул в голове, доносится вой пожарных. Кто-то вдруг оказывается рядом. Говорит – шумный, – трогает за руки. Больно, мать же твою! Встать? Встать может. Сергей сильный. И догадался. Вовремя. Еще немного и…

Поднимают. Отводят. Суют воду и льют на плечи, выбивая крик.

– Ожоги… – Кто это сказал? Людей вдруг слишком много. Кружатся-кружатся, особенно эти в халатах, невесть откуда взявшиеся.

– …угарный газ… отравление… госпитализация.

Стойте. С художником поговорить надо. Это важно. Это очень важно.

– …мертв…

Кто? Сергей жив. А кто тогда в пакете? Черная целлофановая гусеница, которую грузят в машину.

– Вы сделали все, что могли, – ласково говорят Сергею. И смотрят с сочувствием. Думают, что родственник? Нет, родственников нет. Это так, случайный знакомый. Незнакомый даже.

Поговорить не успели. И Варька пропала.

Черта с два она вернется домой.

На дисплее мобильного телефона высветился незнакомый номер. Агнешка, зевнув, протянула трубку Семену и прошептала:

– Варенька.

Откуда взялась эта уверенность, Агнешка не знала. Просто кому еще звонить?

– Да? Конечно, узнал, дорогая моя. – Семен приложил палец к губам, призывая к молчанию. – Какая встреча? А с кем я должен был встретиться? Я тебе звонил, конечно. Только ты трубочку не брала. Сбежать хочешь? Смотри, я от тебя так просто не отстану. Сама понимаешь, дело личное, принципиальное… ах готова рассчитаться? Конечно, я рад слышать. Да, встретимся. Где и когда? Дай подумать…

Думал он недолго. И скатившись с кровати, произнес:

– А давай прямо сейчас? Нет? Ну тогда через часик. Устроит? А вот где… помнишь площадь и кафе, где мы с тобой мороженое ели? Давай там.

Площадь и мороженое. Весенняя романтика с цветущими рябинами, голубями и сахарными мечтами о будущем. Подходит для подростков, но никак не для Семена. И Вареньки.

У них общее прошлое, которое вряд ли ограничилось посиделками в кафе, и раньше Агнешке было как-то все равно, а теперь вдруг ревность резанула.

– Лучше, если ты останешься здесь, – сказал Семен, одеваясь. Двигался он еще скованно, но прежняя слабость исчезла, как и вчерашняя неуверенность. Еще день или два, и он перестанет нуждаться в Агнешке. Что тогда? Скажет «спасибо» и по окончании дела – а должно же оно хоть когда-нибудь да закончиться – отправит домой?

Ну уж точно в кафе на мороженое приглашать не станет. А у нее не достанет решимости пригласить самой. Это же неприлично и даже непристойно.

Девушка не должна навязываться.

– Пара часов, и я вернусь.

– Или не вернешься, а я буду сидеть и гадать, живой ты или уже нет.

Плевать на приличия и пристойности. Агнешка будет навязываться, если не на мороженое, то хотя бы на поездку.

– После вчерашней встречи ты едва до машины дополз. А говорил, что встречаешься с другом…

Она оделась, отметив, что надо бы одежду постирать да и самой душ не мешало бы принять. А лучше бы, конечно, ванну, горячую и с синей солью, чтобы кожа потом сухая была и пахла морем.

– А если сегодня она тебя пристрелит?

– В кафе?

За сборами следил с усмешкой.

– В кафе. Или после, когда к стоянке пойдешь. Или раньше, когда только выйдешь. Какая разница, когда и как? Главное…

Главное, Агнешке не хочется отпускать его к той, другой, которая когда-то была любимой, пусть и ненадолго. Ревность? Да, ревность. И пускай.

– Я не хочу сидеть в этой глуши в надежде, что ты все-таки явишься…

…или не явишься, а это будет означать, что тебя уже нет. Но о таком не стоит думать.

Интерлюдия 8

«Здравствуй, папочка, как же я рада, что пишу тебе!

Я была так счастлива, когда получила от тебя письмо. Пожалуйста, пиши мне каждый день. Здесь так одиноко… я скучаю по Баку и скучаю по тебе.

Папа, я надеюсь, с тобой все хорошо? Расскажи, как там, дома, я ведь ничего не знаю, хотя помню обо всех. Скажи, мама по-прежнему болеет? Пусть она напишет мне, ладно? Я очень виновата перед ней и перед тобой. Простите меня, пожалуйста, но я не могла ничего с собой поделать.

Я никого не убивала, папа. И Бак тоже не хотел убивать. Просто так все получилось, но никто не верит мне. Пожалуйста, хотя бы ты, папа.

А недавно я получила письмо от миссис Барроу. Она помнит обо мне, и, кажется, сейчас мы куда более близки, чем раньше.

Знаешь, здесь очень холодно, но сегодня показалось солнце. Я соскучилась по солнцу и по тебе, папа. Слышала, будто друг Бака умер. Это так странно, он ведь был таким молодым, и я помню, что выглядел он здоровым. А теперь вдруг умер.

Папочка, ты, конечно, не знаешь, но в это же время четыре года назад я встретила Бака. Разве могла я тогда подумать, что все так закончится? Тогда я видела перед собой лишь его, а он – меня. И мы верили, наша любовь нас спасет.

Не спасла. Бак погиб, и сердце мое умерло вместе с ним. И сейчас, пусть я в тюрьме, но это не страшно, папочка. Куда страшнее жить без него. Но я буду. Я постараюсь жить, чтобы не расстраивать еще тебя и маму, а потом, когда придет мое время, я буду готова. Я верю, что он ждет меня и что Господь милосерднее людей – он пощадит нашу любовь.

А в тюрьме совсем не плохо. Недавно к нам приезжал джазовый ансамбль, и девочки танцевали. Девочки меня жалеют, и охрана тоже, и говорят, что, может быть, меня отпустят досрочно, но я боюсь верить. Но если так получится, я наконец приеду к тебе, папа. Я очень соскучилась. Почаще пиши мне.

Твоя одинокая дочь Бланш»[7].

Бланш

Разговор, которого не было

Ох, мистер, мне сложно говорить о том, что происходило. Вы, верно, ждете каких-то откровений и тайн, ищете чего-то, что прежде не было известно, но вряд ли вам удастся найти. О Бонни, Клайде и Баке говорили много и всякого, а моя история вряд ли отличается от прочих.

Если хотите, расскажу о себе. Только грустным выйдет этот рассказ.

Все началось для меня, когда я встретила Бака Барроу. Это была любовь с первого взгляда и на всю жизнь. Да, даже теперь я помню его и жду встречи. И знаю, что он так же сильно любил меня. Спрашиваю у вас, мистер: является ли преступлением пойти за тем, кого любишь? Да я предпочла бы встретить смерть, чем жить без него. И вот эта, нынешняя жизнь – самое страшное, что могло произойти. Каждую минуту я скучаю по нему. Каждый вечер я молюсь за его душу и проклинаю Клайда Барроу. Это он, а не полиция убил своего брата.

Но если идти от самого начала, то еще когда мы поженились, я знала, что с Баком не будет просто. И наивно верила, что смогу помочь, уберечь, направить… всякая женщина надеется, что сумеет изменить любимого.

И, мистер, у меня почти получилось. Сначала я уговорила Бака сдаться властям, что было нелегко и для него, и для меня. Его осудили, а я осталась мучиться на свободе. Я отбывала срок вместе с ним, хотя вокруг меня и не было ни решеток, ни охраны. Одиночество стало моей тюрьмой. Но вот к моим мольбам прислушались и силы вышние, и силы земные. И однажды я получила телеграмму: «Малыш, я еду домой».

Один Бог знает, сколь много для меня значили эти слова! Той ночью я не могла уснуть, потому что была слишком счастлива. Я была, словно ребенок в ночь перед Рождеством, в радостном волнении ожидающий чуда. И оно случилось!

Проснулась я от того, что кто-то держал меня в объятиях, целуя в глаза и губы, и говорил:

– Просыпайся, малыш!

Это был Бак.

На следующее утро мы упаковали мой рюкзак и сумки, погрузили их в машину и уехали в Даллас. Мы хотели поговорить с родителями Бака и, быть может, попросить их помочь с работой для него, ведь я и вправду думала, будто отныне все изменилось и с преступным прошлым покончено. Но в Далласе мы на свою погибель встретили Клайда Барроу.

Он специально приехал, чтобы повидаться с братом, и уже тогда я боялась встречи, пусть Клайд и был приветлив со мной.

О нет, он не был дьяволом во плоти, каким любят выставить его газеты. Он был человеком, пусть ужасным, но человеком.

В ту ночь братья говорили, а я, спрятавшись в спальной, гадала, чем же закончится их разговор. Я молилась Господу, прося защитить Бака, но, видимо, мои просьбы изрядно ему надоели.

Глубокой ночью Бак поднялся ко мне. Он был слегка пьян, что, конечно, меня разозлило.

– Малыш, послушай… – он знал, что мне не понравится его план, потому как на самом деле он принадлежал Клайду, а от Клайда я не ждала ничего хорошего. И опасения мои оправдались.

– Мы поедем в Джоплин. Хороший город, тебе там понравится, – уговаривал меня Бак.

– Зачем нам ехать туда? – спросила я.

– Навестить Бонни и Клайда. Нет, малыш, все не так, как ты подумала. Я не собираюсь снова нарушать закон. Мы просто снимем дом или квартирку, где отдохнем пару недель. Мы ведь все устали, малыш.

Что я могла ему сказать? Я молчала, а Бак продолжал уговаривать.

– Все магазины в городке будут работать на вас с Бонни. Помнишь, ты хотела обустроить нашу квартиру? Обустраивай. Клайду барахло ни к чему, поэтому все, что купишь, нам и останется…

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ну почему я не находила в себе сил поверить Баку? Может, потому, что он говорил и за себя, и за Клайда, а я вообразить не могла, чтобы Клайд вдруг стал жить спокойно.

Я попыталась сказать Баку о своих опасениях, но он не слушал. У него на все имелся ответ:

– Оружия в доме не будет, он обещал. Разве что пара винтовок, но у кого тут винтовок нету? Да и с законом задираться он не станет. Говорю ж, он устал бегать и хочет пожить мирно. Он ведь тоже не железный.

Тогда я не сумела сдержать слез. О да, Клайд хочет пожить мирно? Но разве у него не было возможностей для мирной жизни? Были. И куда больше, чем у Бака. Поэтому нет уж, я не хочу видеть его рядом со своим мужем. Я не верю, что Клайд резко перестал быть собою, а значит, рано или поздно он просто сорвется на очередное дело, а Бак, мой доверчивый Бак, пойдет за ним, как теленок за матерью.

И вы знаете, мистер, что так оно и вышло.

Тогда же я сквозь слезы сказала, что не желаю ехать в Джоплин, а Клайд вполне взрослый, чтобы самому думать, как устроить свою жизнь. А Бак, вздохнув, обнял меня и сказал:

– Послушай, малыш, ты же знаешь, как он меня беспокоит. Он мой брат, он молод и глуп, и если мы с тобой не поедем, то я, возможно, больше никогда не увижу Клайда.

– И пускай! – хотелось заорать мне, но я снова молчала.

– Если я буду там, он повоздержится ввязываться в передряги. А значит, проживет подольше. Он обещал, что если мы приедем, то он выбросит из головы дурацкую идею вытащить Роя. Ну и в общем, я ему пообещал… ну, ты сама знаешь, я всегда держу свое слово. А если не могу сдержать, то и обещаний не даю.

И тогда я не выдержала, вцепившись в него, закричала:

– Твой Клайд чуть младше меня! Он сам способен позаботиться о себе. Если его не волнует собственная жизнь, то меня твоя волнует, и даже очень.

Я говорила, что, дав это обещание, он нарушил десяток других, которые давал мне, но Бак лишь молчал, кивал и отводил взгляд. Ему было стыдно, но отступать он не собирался.

Подиум цвета сливочного крема, розовые зонтики и розовые столы. Кружевные крылья пластиковых скатертей и высокие креманки, в которых тают шарики мороженого. Варенька пришла первой, заняв самый неудобный из столиков. Слева к нему примыкала серая стена, совершенно выбивающаяся из кремово-розовой благодати кафе, справа выдавалась пристройка-кухня.

Раньше она предпочитала сидеть поближе к парапету, за которым начиналось гранитное море площади. Она считала деревья и людей. Машины. Голубей. Спорила и хохотала, выиграв в очередной раз. Семен поддавался, потому что ему нравилось смотреть на нее, смеющуюся.

Запрокинутая голова, облако волос, подсвеченных солнцем и оттого похожих на ауру. Темные глаза и бледное горло в шелковой дымке шарфа.

Сегодня на ней льняной сарафан с крупными пуговицами. Мятый, он похож на хламиду. А на волосах косынка, тоже льняная, кумачово-алая, с черными пятнами орнамента.

Другая одежда, другая Варенька. А ты чего хотел, наивный дурачок?

– Привет, – сказала Варенька, помахав рукой. – Я тебе клубничное заказала. С сиропом.

– Я клубничное не люблю.

В прошлый раз выбирали долго, споря, хотя каждый мог заказать по вкусу, но все равно хотелось выбрать одинаковое.

– Знаю. Считай, что это маленькая пакость.

Улыбается. Подбородок ручкой подперла. Взглядом буравит. Тварь. Убийца. А с виду и не скажешь.

– Кстати, где твоя девочка? Я бы и ее угостила. Знаешь, она забавная. Баскетболистка? Вряд ли. Для спортсменки в ней куража не хватает. В тебе, кстати, тоже. Вы друг другу подходите. Странно, да?

– Ты деньги принесла?

Не отступать от цели. Играть. Разговорить. А потом… действительно, а что потом? Семен планировал позвонить Сергею, но тот трубку не взял, а потом вообще выпал из зоны доступа, и это выглядело более чем странно.

– А ты конверт принес? Баш на баш.

Она лениво ковырнула собственную порцию – белая ваниль под пылью шоколадной крошки – и зажмурилась, наслаждаясь вкусом.

И тогда тоже она жмурилась, и потягивалась по-кошачьи, и позже, на квартире, мурлыкала, прижимаясь спиной к нему. Было ли тогда хоть что-то настоящее? А теперь?

– Вот, – Семен достал из-за пазухи конверт. – Держи. Это все, что у меня есть.

Потянула, жадно, хотя пытаясь скрыть жадность за небрежностью движений. Никого не стесняясь, вытряхнула содержимое на колени, перебрала бумажки и, подцепив конверт, подняла.

– Вера-Верочка… уже раскопал? Конечно, раскопал. Знаешь, в чем была ее ошибка? И твоя тоже. В привязанности. Привязываться к кому-то очень и очень опасно… что такое? Не волнуйся, с твоей девицей все в порядке. Пока. А это тебе.

Второй конверт был толще первого. Проступали четкие очертания пачек.

– Видишь, я честно играю. Бери-бери. И убирайся к чертовой бабушке. Второй раз я не промахнусь. Так что… беги, Лола, беги.

– Сама беги.

Она только рассмеялась.

Она сидела за столиком и смотрела вслед, не делая попыток подняться и пойти за Семеном. Но взгляд ее мешал дышать спокойно. И Семен, сам того не желая, ускорил шаг.

Он не бежит. Он отступает. Он лишь хочет убедиться, что с Агнешкой все в порядке. Не следовало ее брать с собой. И нельзя было оставлять там.

И что делать?

Агнешка сидела на лавочке у машины, ела эскимо и болтала о чем-то с седоватым улыбчивым типом в синей рабочей куртке. Рядом с лавочкой дремала на солнце беспородная псинка в красном ошейнике, а на коленях типа лежал свернутый вчетверо поводок. Тоже красненький.

Спокойно. Всего лишь человек. Случайный. С собачкой. Если подозревать всех, то и свихнуться недолго. Но лучше быть свихнувшимся и живым, чем нормальным и мертвым.

Псинка при приближении Семена вскочила и зашлась истошным лаем. Хозяин ее дернулся было, но тут же расплылся в фальшивой улыбочке и сказал:

– Доброго дня.

– И вам. Агнешка, идем.

Она кивнула, вскочила, неловко толкнув сидящего рядом, уронила эскимо, ударилась в извинения и объяснения. Тип замахал руками, возражая, щебеча что-то невнятно. Собака завыла, забившись под лавку.

Безумие.

– Агнешка, уходим. Быстро.

Семен схватил ее за руку, выдергивая из бестолкового разговора, который слишком уж затянулся. Рявкнул:

– Успокойся.

Едва сдержался, чтобы не пнуть визжащую тварь, которая, покинув убежище, теперь болталась под ногами, сердито порыкивая и примеряясь к брюкам.

А тип улыбается. Глаза у него пустые. И передние зубы золотом поблескивают.

Он вернулся глубокой ночью, Марина слышала, как хлопнула дверь, застонали половицы, и по полу метнулся ветер.

Марина съежилась и натянула плед на голову. Так и лежала дальше, прислушиваясь к происходящему в доме, умоляя кого-то безымянного о пощаде и в то же время надеясь, что безумный похититель заглянет.

Ей хотелось поговорить.

И еще убедиться, что он не передумал и не решил вдруг ее убить.

Шаг. Скрип. Вздох, где-то совсем рядом. Собственное дыхание сбивается, и сердце, запнувшись, вдруг несется вскачь. Рука на пледе, горячая даже сквозь ткань. И ткань – единственная защита от него – исчезает.

– Привет.

Он почти растворился в темноте, только белый кругляш монеты поблескивает в пальцах.

– Ты ведь не спишь.

– Не сплю, – согласилась Марина.

– Скажи, почему все так?

– Как?

– Не знаю. – Он потеснил Марину и лег рядом. Пахнет дымом и еще чем-то очень неприятным, но не поóтом. – Когда не думаешь, оно еще ладно. А стоит начать и… ты красивая.

Он же не собирается с ней… или собирается? А если так, то что делать Марине? Кричать? Сопротивляться? Тогда убьет. А Марина хочет жить. Значит… значит, нужно притворяться. Прикоснуться к нему. Ласково, да. И погладить. Закрывает глаза, тянется, утыкаясь носом в ладонь. Лежит неподвижно.

Ему плохо? Может, ранен? Или умирает?

– У тебя руки холодные. Заболела? Я не привез лекарств, извини. Но завтра обязательно, сегодня же… знаешь, тошно, когда тот, кому веришь, предает. И как понять, на самом ли деле предал? Иногда единственное, что остается, – сидеть и ждать удара в спину.

Марина заставила себя обнять этого человека, провела ладонью по волосам – мокрые, как после дождя. И все тот же мерзостный запах щекочет ноздри.

Она коснулась губами горячего виска, прошептав:

– Все будет хорошо.

Скоро человек заснул – его дыхание выровнялось, а рука, лежащая на Маринином плече, соскользнула. Марина некоторое время просто лежала, подталкивая себя к побегу – дверь открыта, всего-то и надо, выйти из комнаты и дома, – а потом закрыла глаза и принялась считать овец.

Раз – белая овца над черным заборчиком.

Два – вторая овца.

Три… четыре… пять… вставай, дура, беги, пока шанс есть. Ты же этого ждала? Страшно. За забором чернота и пропасть, которая пожирает овец. И Марину сожрет, если она сунется.

Кто знает, вдруг это проверка такая. Вдруг он не спит, а…

Шесть. Семь.

Трусиха.

Нет. Дело не в трусости. Марина не знает, где она находится. А вдруг вокруг лес или там поля на многие километры? Вдруг входная дверь заперта? Или по двору волкодав гуляет? Много вариантов.

Кто не рискует…

…тот живет долго.

В конце концов, похититель не сделал ей ничего плохого. Он по-своему заботлив. И как знать, не разозлит ли его побег? Точно разозлит. Лучше подождать.

Восемь. Девять. Десятая овца, снежно-белая в облаке фаты, повисшем на крохотных рожках, повернула морду к Марине и, вывалив язык, заблеяла.

Дура кучерявая.

Седовласый долго смотрел вслед автомобилю, после, взяв сонную собачку на руки, заковылял прочь. Он насвистывал под нос веселую песенку, чесал псину за ухом и не обращал внимания на красивую девушку, увязавшуюся следом.

И только добравшись до переулка – желтые стены, высокие окна с пыльной геранью, – соизволил обернуться.

– Ну? Сделала? Умница, девочка. Всегда была умницей. Антошку жаль, но… что поделаешь. Безумец. Лечить бы его, но как? В нашей ситуации к докторам лучше не приближаться. На вот Блоха.

Варенька взяла собачку, которая в момент растеряла сонливость, завертелась, заскулила, а поняв, что вывернуться из цепких девичьих рук не выйдет, оскалилась.

– Ну-ну, не балуй, – седовласый шлепнул собаку по носу. – Ишь ты, вздумал… так ты считаешь, будто этот твой детективчик деньги подчистил? Или решила моими ручками свои проблемки порешать?

Варенька торопливо замотала головой.

– Смотри у меня… господи, ну что ж за напасть с вами такая? Как были при деле – золотые детки. – Он хихикнул, радуясь собственной шутке. – А как осели, так будто бы подменили вас. Один в любовь ударился. Другой совсем головой повредился… одна ты прежней осталась. Ведь осталась же?

Вцепился пальцами в подбородок, заставляя нагнуться. Он уставился в Варенькины глаза и, шлепнув по щеке, предупредил:

– Не вздумай закрывать.

Она и не думала. Она смотрела на него со всей искренностью, какую только могла изобразить. И думала, что однажды уже обманула. Ему просто врать. Он думает, что самый умный и хитрый, что знает каждого из стаи, как облупленного, а на самом деле он – старик.

Акела уже промахнулся, хотя и не понял.

…– Так что, девочка моя, подумала над тем, о чем я говорил? – он снова подкараулил Вареньку.

Старая баня дышала паром сквозь щели в стенах, всасывая внутрь сквозняк и мокрый запах осени. Разбавляла его липовым цветом и сухим ароматом камня.

– Думала. – Варенька забралась на полку с ногами – так теплее. Он же, скинув одежду, подошел к печке, сунул пару полешек и, дождавшись, пока загудит огонь, притворил кованую дверцу.

– Думала, значит…

Со спины он совсем не старый. Седой – это да. Особенно на висках и челке, которую отпустил длинную, чтобы и глаза прикрывала. Со спины челки не видно, зато видно узкую полосу хребта, тяжи мышц и темно-красную шкуру, на которой синели узоры татуировок.

– И чего ты надумала, а?

Ковшик в руке, вода на камни. Шипение. Облако пара. И еще одно. И еще. До тех пор, пока дышать становится невозможно. Он нарочно это делает, ожидая, станет ли Варенька молить о пощаде.

Она молчит. Закусила палец, дышит носом, борется с ослабшим вдруг телом. Пот градом, сердце вскачь. Долго она не вынесет.

Долго и не понадобится. Скоро осень выпьет жар из бани.

– Так чего надумала? – он вдруг оказывается рядом. Трогает – не вздрагивать. Заставляет повернуться. Пытается смотреть в глаза.

– Нужно завязывать. Накопить денег и вложить в дело. Чтобы прибыль приносили.

– Умная девочка.

– Нужно, чтобы кто-то этим бизнесом занимался. Кто-то достаточно умный, чтобы не слить все с ходу. Кто-то достаточно благообразный, чтобы внушать доверие.

– И кто-то достаточно послушный и трусоватый, чтобы не слинять.

– Да, – Варенька вдруг подумала, что этот человек ее понимает. Только он и понимает. Остальные – куклы. Они готовы исполнять, что скажут, но не готовы думать. Плохо.

– Я же говорил, что ты умная девочка. Вот ты и займешься…

Он собрал всех в той же бане. В ней, уже почти остывшей и просохшей, еще витали ароматы липы и березы, а тяжелые дубовые листья покрывали пол.

Он говорил долго, и пока говорил, никто не смел перебивать. Варенька же наблюдала.

Антошка отвлечен и увлечен очередным листом бумаги, который срочнейшим же образом должен разрисовать. Олег рассеян, словно происходящее его не касается. А Верка зла. Она набирается злости постепенно.

Сначала вспыхивают щеки, болезненные пятна румянца на желтой коже кажутся ожогами. Вот начинает дрожать нижняя губа. Вот глаза загораются яростью.

Вот рот открывается, и Верка заходится криком:

– Почему она? Почему?

– Потому.

Его слова раньше было достаточно. Но теперь Верка изменилась. Наркоманка и дура, но опасность чует верхним, звериным чутьем.

– Она же потом появилась. После… она ничего не делала. А ты ее хочешь… обещал, что я… Антошка!

Антошка складывает лист пополам. Смотрит. Сначала на Верку, потом на Вареньку.

– Хочешь, я тебя нарисую?

– Верочка, – Олег обнимает сестру, прижимает к себе, гладит по голове, словно маленькую. – Верочка, все совсем не так, как ты подумала. Вы тоже будете жить. Хорошо жить. В настоящей квартире и так, как захочется.

Мычит, пытаясь вырваться из братских объятий, но Олег держит крепко.

– А она будет играть роль. Просто роль. Еще пару лет и…

И ты сдохнешь, несчастная наркоманка. Наркоманы долго не живут. Наркоманы опасны. И даже когда Верка успокаивается – это им всем кажется, что она успокоилась, – Варенька понимает: ненадолго.

Нужно что-то делать. Что?

И тогда Варенька вспомнила про письма.

Жаль, что нельзя было действовать сразу – Антошка и Олег заподозрили бы неладное. Антошка и Олег быстро забыли о ссоре. Антошка и Олег вознамерились вылечить маленькую тварь, как будто излечение возможно.

Возможно, но опасно. А если кто-то проникнет в Веркин бред? И поймет, что это совсем не бред? Тот-кого-нельзя-ослушаться понимал опасность, но почему-то ждал.

И тогда Варенька поняла: он стареет. Ему уже неудобно на дороге, ему охота спокойного логова, теплого и уютного, волчицу под боком и чтобы кто-то другой, послушный, приносил добычу.

Он, зная о своей слабости, боится нападать.

Он ищет повод.

И Варенька дала ему этот повод.

Поездка в деревню. Старуха. Фотография вместе с Веркой – посмотрите, мы ведь подруги. Ночь. Обыск. Стопка белых конвертов, перевязанных бечевкой. Все брать нельзя, но все и не нужны. Хватит трех. Путь домой.

Встреча. Разговор.

– Вот оно как. – Тот-кого-нельзя-ослушаться читал письма сосредоточенно. – Ну и дура… славы, значит, захотелось? Известности? Ничего, я тебе устрою известность. Стишки она пишет… книгу… идиотка несчастная, совсем мозги расплавила!

Вдруг повернулся, уставился на Вареньку.

– Смотри, если я узнаю, что письма фальшивые…

– Письма настоящие, – возразила она.

Письма – да. Конверты – нет. Белые-белые, чистые почти, разве что вырезанный из газеты адресок этой газеты впечатление портит.

И Верка отпираться не стала… сначала. А потом ее уже не слушали.

– Вспоминаешь? Вспоминай-вспоминай, – тот-кого-нельзя-ослушаться недобро усмехнулся, отпуская Вареньку. – А заодно вспомни, что с тобою сделаю, если денег у твоего хахаля не найду.

Ничего. Ничего не сделает, потому что стар и слаб, потому что руки у него дрожат и колени тоже. Потому что единственное утешение слабости – угрозы, которыми он сыплет направо и налево.

– Ну все, иди, иди… – сказал он, доставая из сумки прибор. – Дальше уже я сам. Нет, стой. Блоха отдай. Иди сюда, маленький… слушай, почему он так тебя не любит? Неужто и вправду натуру чует?

Варенька вышла из переулка, бегом обогнула желтое здание, нырнув в неприметную арку. Прижалась к стене. Только бы этим путем пошел… только бы…

Повезло.

Она шла за ним до самого дома, с каждым шагом убеждаясь в верности своей догадки. Старик слаб. Старик расслабился и слишком уж сжился с маской. Старику и в голову не пришло, что Варенька решится на слежку. Ошибка? Определенно. А за ошибки надо платить.

Теперь Варенька знает, где он живет на самом деле.

И сможет вернуться. Например, завтра.

И на этот раз трубку взяла Агнешка. Так уж получилось, что телефон – Агнешка уже тихо ненавидела этот, в сущности, безобидный кусок пластмассы – сам лег под руку и требовательно зазвонил. А Семен спал. И вообще Семен хотел вычеркнуть Агнешку из игры, а это было неправильно. Поэтому, зажав динамик пальцем, Агнешка выбралась из дому.

Больше всего она боялась, что Семен проснется или что звонивший не дождется ответа.

– Алло?

– Привет, баскетболистка, – раздалось веселое. – Вы все еще вместе? Странно, что он не захотел о тебе говорить. Ну да мужики порой тупые… даже в большинстве случаев тупые. Вы уже переспали?

– Не твое дело.

– Не мое, – охотно согласилась Варенька. – Мне просто интересно. Со мной он переспал сразу, и это было так себе. Не скажу, что впечатления незабываемые. Хотя в любви клялся. Тебе еще нет? Странно. Они все сначала в любви клянутся, а потом повод ищут, чтобы сказать себе, что та клятва ненастоящей была.

Агнешке пришлось сжать зубы, чтобы не зарычать от злости. Да что эта шлюшка себе позволяет? Подумаешь, пару раз переспали…

Именно. И далеко не пару раз. И неизвестно, как и что там было на самом-то деле. И вполне может получиться, что Семен врет.

Стоп. Это Вареньке нужно, чтобы Агнешка так думала. А она не будет думать. Не будет, и все тут!

– Чего тебе надо?

– Мне? – притворно удивилась Варенька. Агнешка прямо-таки видела и довольную улыбку, и хитроватый блеск в глазах. Между прочим, ни разу они не красивые, выпученные, как у рыбы-телескопа. А нос и подбородок мелкие чересчур. И вообще Варенька на болонку похожа, такая же избалованная и бесполезная. Только еще и опасная. Бешеная.

– Мне, милая моя гулливерша, ничего не надо. Я вообще звоню, так сказать, по доброте душевной. Таки Семен мне не чужой…

Спокойно.

– …и тебя, глупую, как-то жаль, помрешь ни за что.

– Ну это как сказать.

Варенька пропустила реплику мимо ушей.

– Ты ведь такая добрая, отзывчивая, говорливая. Старичков жалеешь, особенно если с собачками. Ну да, старички с собачками – существа безобиднейшие.

Он сам подошел. И трость уронил, а Агнешка, которой до жути надоело в машине сидеть, выскочила и подняла. А старик – не такой он и старик, просто хромает сильно – сказал спасибо. Он вообще очень вежливый и интересный.

Но Вареньке откуда знать об этом?

– Небось про море рассказывал? Калькутта, остров Пасхи, пролив Дрейка и мыс Надежды… а русалку показывал, да? На левой руке. Такая мясистая, ну почти как ты в старости.

Показывал. Синяя тушь прочно въелась в задубевшую кожу. Чуть более светлая на запястье, она темнела ближе к локтю, расползаясь сеточкой морщин.

– Дура ты, – ласково сказала Варенька. – Никакой он не моряк. Зэк. Бывший. Опасный. Полный псих, как по мне, а я его хорошо знаю.

Врет! Или нет. Она ведь с Семеном встречалась и видеть не могла. Значит… значит, она его подослала, чтобы теперь поиздеваться и голову задурить.

– Это он придумал нас собрать. Сам-то редко участвовал, только когда сложное дело, но поверь мне, девочка, он опаснее всех нас, вместе взятых.

– Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты поверила и помогла мне. Точнее, сначала себе, а заодно уж и мне. Наши интересы могут совпадать, да… пошарься в машине, проверь одежду и сумочку. Он маячки кинул, чтобы потом найти. Он сказал, что с вами пора кончать. – Голос Вареньки стал жестким. – Только сначала спросить хочет, куда вы Олеговы деньги спрятали. А спрашивает он так, что после вопросов этих мало кому выжить удается.

Бежать. Немедленно поднимать Семена и бежать. Куда? Куда-нибудь. Нет. Стоп. Агнешка, вдохни и выдохни, успокойся и подумай. Варенька может просто пугать. Зачем? Да какая разница!

– Вы, конечно, можете попробовать свалить, но в этом смысла никакого, – продолжала говорить Варенька. – Он умеет ждать и рано или поздно, но доберется. И хорошо, если доберется до тебя, а не до близкого тебе человека. Он умеет бить по больному…

Всхлип в трубке был настолько же фальшив, как и сама Варенька. Нет, не болонка она – волчица после посещения салона красоты. Завили-перекрасили-надушили, но волчий дух все равно пробивается сквозь облака парфюма.

– Поэтому разуй уши и слушай. Сейчас ты позвонишь Сергею и…

Из поликлиники Сергей сбежал. Он с самого детства тихо ненавидел врачей, а они, чувствуя ненависть, платили заботой. Гипертрофированная, она окружала, душила, привязывала к кровати немощью внезапно ослабевшего тела, требовала поддаться…

Нет уж. Голова чуть кружится? Ничего страшного. В горле дерет – в аптечке есть леденцы. Руки дрожат? Ожоги ноют? Перетерпит. Главное, прочь отсюда. Вот только в морг заглянуть, убедиться… в чем? В том, что парень, которого Сергей волок, мертв? Об этом уже сказали. Или в том, что он не задохнулся и не сгорел, а был убит? Сочтут за психа.

Вареньку искать надо. А когда найдется – взять за горло, сдавить и смотреть в глаза, как она подыхает.

Но в морг Сергей заглянул. Пара бумажек, перекочевавших из одной руки в другую, решила вопрос с полномочиями, и печально-трезвый санитар в мятом хирургическом халате позволил остаться наедине с мертвецами. Даже нужную ячейку показал.

На сером подносе, укрытый грязноватой простынкой, лежал мертвец. Мужчина. Возраст средний, внешность обыкновенная. Круглое лицо с хрящеватым носом, опаленные брови и усы, живот синеватым пузырем и длинные мускулистые руки. Правая – трехпалая. Большой и указательный отсутствовали.

Нет, это ни о чем не говорит.

Совпадение? Варенькина шутка?

Нужно потолковать с Семеном. Может, он знает, в чем дело? Позвонить? Нет, уж лучше приехать. Неожиданней.

Никому нельзя верить. Никого нельзя бояться.

Семен заряжал пистолет. И разряжал. И снова заряжал. Механичность действия успокаивала и помогала думать. Мысли выходили не очень веселыми.

Во-первых, в том, что касается маячков, Варенька не солгала. Вот они, лежат на столе, подмигивают алыми глазками светодиодов, посылают сигнал во Вселенную.

Во-вторых, в том, что касается побега, Варенька тоже права. Бежать бессмысленно. Рано или поздно – найдут.

В-третьих, эта ее правота во всем напрягала.

– Прекрати, – сказала Агнешка, накрывая ладонью патроны. – В этом нет смысла.

Неправда: смысл есть. Варенька чужими руками избавляется от сообщника, получает и деньги – а в том, что украла их именно она, Семен не сомневался, – и свободу.

Красиво? Да. Правда? Скорее, часть правды.

– Тебе надо уехать, – Семен решил переключить внимание на что-то более простое, нежели разгадка Варенькиной шарады.

– Мы это уже обсуждали.

Вот же упрямая девица! Обсуждали. Но тогда все было немного иначе. Каждый день здесь все становится немного иначе, и пора бы Агнешке повзрослеть.

– Ты будешь мешать.

Насупилась. Вот-вот заплачет. Небось Вареньке и в голову не пришло бы подставлять свою шкуру только за компанию.

– Я и без того не в лучшей форме. А дедок приедет не один и…

И в некоторых из тех заметок говорилось про пытки. И про то, что бандиты никого не щадили. И про многое другое, о чем Семену сейчас совершенно не хотелось думать.

– А этот твой… ты же ему позвонишь, да? – Агнешка сделала еще одну попытку.

– Недоступен. Может, его уже и нет.

А что, вполне в Варенькином духе вариант. Сумела же она выстрелить в Семена, сумеет и в Сергея.

Семен. Сергей. Агнешка. Марина. Олег. Варенька. Старик.

При очередном щелчке затвора имена выстроились, как приговоренные к смерти у кирпичной стены. Список, о котором Семен не дал себе труда подумать. Идиот. В списке дело.

Агнешку можно вычеркнуть. Она – персонаж случайный, пусть и изо всех сил цепляется за эту, чужую ей, историю. Сидит на стуле, ногти грызет с мечтательным видом. Прости, что так получилось, Семен не стал бы тебя впутывать, если бы знал, как иначе…

Варенька. Она все затеяла. И Олег. Так, спокойнее, нужно сначала. Варенька, Олег и старик – члены одной банды. Трое? В вырезках говорили про четверых, а Варенька сказала Агнешке, будто старик не светился. Следовательно, был кто-то еще. Один или двое, скорее двое, чем один. Что с ними стало? Или с ней. Вера, точно была Вера. И не могла ли она убрать Олега?

Могла. Теоретически. Если бы заподозрила, что Олег собирается сбежать. Вот тут и выплывает Марина. Поскольку бежать он явно собирался с любовницей, то кому, как не ей, знать о деньгах? Логично?

Семен отложил пистолет, поднялся и вышел из дому. На ходу думалось легче.

Итак, Марину похитили, чтобы узнать, куда Олег спрятал деньги. Но он-то сам вряд ли планировал умереть, а значит… а значит, выбрал жертву на роль приманки. Глупого сыщика, выполнявшего бесполезную работу. Этот сыщик получил некий конверт, содержимое которого было лишено смысла. Но! Если знать о том, что в конверте. А если не знать?

Олег нанимает сыщика из бывших любовников жены. Олег исчезает, деньги тоже. Не сходится. На него бы и подумали, если только… нет. Это сказка. Олег был мертв и это определенно был Олег.

– Думаешь? – Агнешка подошла сзади и, обняв, положила голову на плечо Семену. – О ней думаешь?

О ней. О Вареньке. А если бы вместо Олега исчезла она? Ну конечно! Это же так просто. Нет денег, нет Вареньки, нет ее бывшего любовника.

– Он собирался меня убить, – Семен накрыл Агнешкины ладони, провел пальцем по запястью. – Олег. Меня и свою жену. Потом бы вывез тела и спрятал. Возможно, в том же озере, где мы спрятали его. Нас бы искали, но сомневаюсь, что нашли б. А Олег получил бы пару месяцев отсрочки. Хватило бы, чтобы вывезти и Марину, и деньги, и самому убраться.

– Но тогда они бы догадались.

– Тогда – да. Было бы поздно. Да и статьи эти газетные он не просто так собирал. Думаю, перед отъездом сдал бы дружков прокуратуре…

Агнешка провела рукой по волосам, коснулась губами шеи. Успокаивает? Спасибо.

– Но кто-то успел раньше. Не знаю, кто, но ему я обязан жизнью. Как ты думаешь, может, поблагодарить при встрече?

– Лучше совсем не встречаться, – серьезно сказала Агнешка.

И Семен с ней согласился.

А Сергей на звонок все же ответил.

Бланш

Разговор, которого не было

Итак, первого апреля мы перебрались в каменный дом с двойным гаражом на юге Джоплина. Здесь было вполне мило и уютно, и я даже немного успокоилась, убедив себя, что прежние страхи не имеют под собой почвы.

Однако спокойствие и мирная жизнь продлились недолго. Однажды вечером Клайду захотелось съездить в небольшой городок вблизи Джоплина, посмотреть кое-что. С собой он позвал и Бака.

– Не бойся, Бланш, – сказал он мне, подкидывая на ладони свою монетку, с которой не расставался. – Никого мы грабить не собираемся. Прошвырнемся просто.

– Неужели?

– Конечно. А вы с Бонни отдыхайте.

– Отдыхай, малыш, Клайд правду говорит, – поддержал младшего братца Бак. – Да и я помню, что тебе обещал. И вовсе не желаю снова оказаться в тюрьме.

Бак поцеловал меня на прощанье, еще раз заверив, что не собирается нарушать закон и Клайда, если надо будет, удержит.

Они уехали. Мы с Бонни разошлись по комнатам, словно и вправду собирались лечь спать. Однако заснуть не удавалось. Я смотрела в окно и слушала, как тикают часы. Поверьте, мистер, я вместе с ними отсчитывала минуты, и с каждой мое беспокойство росло.

Час. Два. Три. И четвертый на исходе, а их все нет. Вот и небо на востоке светлеет, готовится полыхнуть рассветом. И в этот миг я заметила машину и опрометью бросилась вниз, к гаражу.

На лестнице столкнулась с Бонни – ей тоже не спалось, уж не знаю, почему: из-за беспокойства за Клайда или же от злости, что ее не взяли. Спустились мы вместе. И что же увидели? А увидели, как Бак и Клайд выгружают из машины оружие. Его было очень много: пистолеты, винтовки, коробки с патронами. Клайд, заметив Бонни, сказал:

– Детка, ты только посмотри, какая добыча.

– Откуда? – мне показалось, что она была не очень довольна.

И тогда Клайд рассказал, что ограбил склад Национальной гвардии. Представьте, мистер, в какой ярости я была?! Я тотчас высказала Баку все, что думала о его обещаниях. Он же стал уверять, что в ограблении не участвовал, а сидел в машине за целый квартал от склада.

Но знаете, я ему не поверила.

Дальше стало только хуже. Появление оружия их обрадовало, как радуют детей новые игрушки. Им хотелось поскорее опробовать его в деле, и я знала, что отныне счет моей мирной жизни пошел на дни.

И оказалась права.

Пыталась ли я что-либо сделать? Пыталась. Но разве способен человек остановить несущийся поезд? Порой мне казалось, что Клайд и Бонни просто не в силах были справиться с чем-то, что толкало их под пули. Ведь при том нашем разговоре они искренне желали остановиться, но с каждым днем мирной жизни желание это уходило, сменяясь каким-то невообразимым безумием.

Через недели две после ограбления склада Клайд и Джонси угнали машину. Это был симпатичный «Форд V8», весьма приметный с виду, что, однако, не помешало им поставить авто в гараж нашего дома.

– Ты с ума сошел? А если ее кто-нибудь здесь увидит? – увидев машину, Бонни налетела на Клайда с кулаками.

– Кто?

– Соседи! – она кричала и криком себя же подзадоривала.

– Да успокойся, – Клайд оттолкнул ее с несвойственной прежде злостью. – Возьмем в дело, а там и бросим…

Они еще долго ругались, не столько из-за злосчастного «Форда», сколько потому, что испытывали необходимость выплеснуть на кого-нибудь раздражение. Мне было противно слышать это, а видеть их я и вовсе не могла. Я ушла, тихо радуясь, что скоро мы с Баком уезжаем.

Он ведь обещал.

О да, мистер, нам почти удалось… Я чувствовала, как нарастает напряжение. Я уговаривала Бака поспешить и, если выйдет, выехать раньше и теперь кляну себя, что была недостаточно настойчива.

Тем утром Клайд и Джонс снова уехали и вроде бы как до четверга, поэтому Клайд долго прощался с братом и снова уговаривал его задержаться. Конечно, задерживаться я не желала.

Все, что случилось дальше, преследует меня в кошмарах. Вот я смотрю из окна на Бака и мечтаю, как мы останемся вдвоем и заживем с чистого листа. Сочиняю дом и детей, расписывая всю нашу будущую жизнь по годам. Я верю, что так оно и будет.

Вот серым пятнышком показывается вдали знакомая машина, которая несется к дому. Бак бросается к воротам, спеша открыть. Я еще не понимаю, что случилось, а Клайд с кривоватой улыбкой говорит:

– Мотор слабый, вот-вот сдохнет. Все в порядке.

– Все в порядке, – эхом повторяет Бак.

– Бонни, детка, может, ты с нами?

Но она качает головой. Ей охота дописать стихотворение. А Клайд не настаивает.

– Малыш, не стой здесь, – Бак подталкивает меня к дому, и я возвращаюсь. Словно во сне я иду на кухню. Зачем? Не знаю. Замираю у окна. Вслушиваюсь. Мне очень тревожно, и я не понимаю причин этой тревоги.

Но вот раздается сухой хлопок. Звенит, рассыпаясь стекло, и в следующий миг тишину рвет клекот выстрелов.

– О господи! – кажется, это кричал Клайд.

Я по-прежнему стою на кухне, я знаю, что стреляют не здесь, но где-то рядом. Я говорю сама себе:

– Все в порядке, Бланш. Это просто винтовка выстрелила. Случайно. Их винтовка.

– Собирайтесь, быстро!

Я затыкаю уши, чтобы не слышать этого голоса. Я не хочу идти с Клайдом Барроу.

Интерлюдия 9

– Да беги же ты! Вниз, быстро! – Бак толкнул в плечо, и Бланш едва не упала. Что случилось? Это все Клайд виноват. Всегда был виноват только он…

Бежать. Надо. Вниз. Ноги не слушаются, а в голове удивление: зачем бежать? Разве она, Бланш Барроу, сделала что-то дурное, чтобы бегать от полиции?

Навстречу выскочил малыш Джонси. В руке у него был пистолет, а по лицу текла кровь.

– Помоги…

Бланш подставила плечо, просев под весом. Врача нужно позвать…

Нельзя. Бак сказал бежать.

Где Бак? И почему выстрелы смолкли? В этой тишине слышится опасность. Папа, папочка, прости… твоя дочь хотела как лучше.

Нужно поговорить с Баком. Он ведь тоже не виновен. Следует остаться и все объяснить.

– Давай его сюда, – Бонни – откуда только взялась? – стащила малыша Джонси и принялась запихивать его в машину. Он почему-то цеплялся за дверцу и скулил. Ему, наверное, больно. И крови много. Надо перевязать.

И тогда на глаза попался труп. Нет, сначала Бланш даже не поняла, что этот незнакомый мужчина в синем костюме мертв, и удивилась: зачем он разлегся у гаражной двери? И зачем Бак склонился над ним?

Но вот Бак отпрянул, оглянулся, переменившись в лице, и снова заорал:

– В машину!

Но Клайд не позволил сесть.

– Помоги! Подтолкни!

Бежать-бежать надо. От этого и от Бонни тоже. Спрятаться в доме, пересидеть, а там… кто-то другой, не Бланш, шел к автомобилю. Кто-то другой, не Бланш, клал руки на скользкий капот и, напрягаясь изо всех сил, пытался сдвинуть неподъемную тушу с места.

Кто-то другой помогал Клайду…

Вдруг машина подалась вперед, поползла по дороге, сначала медленно, но все быстрее и быстрее. Она катилась с холма, позабыв о Бланш. А Бланш стояла и смотрела, но снова не на машину – на еще одного мертвеца.

Какой же он ужасный и отвратительный. Такое ощущение, что в него не стреляли, а кто-то огромный пережевал и выплюнул искореженное тело.

– Бежим! – Бак крепко схватил за руку, потянул за собой, и Бланш послушно побежала. Она хотела сказать, что не стоит бегать, что у Клайда свой путь, а у Бака свой, но вместо этого просто перебирала ногами.

– Не…

Бак не слушал. А впереди воздух снова разодрали выстрелы. Сначала с одной стороны, после – с обеих. Бланш споткнулась, от всей души желая упасть и лежать, прижавшись к пыльной земле, пока все не стихнет.

Не позволили.

Бак дотащил до машины, втолкнул внутрь и, забравшись сам, прошептал:

– Теперь все будет хорошо!

Лжец! Он обещал и не исполнил… забыл-забыл. Про Клайда своего не забывал, Клайд ему важнее жены. Клайд…

– Это все он, – сказал Клайд Барроу, не оборачиваясь. – Ему не нравится, когда мы сидим спокойно. А теперь вы с нами. Правда, Бак?

– Все будет хорошо, малыш, – повторил привычную уже ложь Бак Барроу, смахивая слезу со щеки жены.

Квартиру Варенька сняла в новом доме. Построенный всего пару лет тому, он еще сохранил нарядный бирюзовый колер, который, впрочем, успел полинять и украситься полосами потеков. С одной стороны к дому примыкала автостоянка, с другой – остов административного здания, не то недостроенного, не то определенного под снос, но не снесенного.

Во дворе блестела пластиковым боком горка, за которой рядом ржавых кубов выстроились мусорные контейнеры, чуть дальше в пустой песочнице остервенело рылась шавка. Завидев Вареньку, она оставила свое занятие и разразилась визгливым лаем.

– Нюша, Нюша, фу! – крикнула хозяйка, но не соизволила подняться с лавочки, когда обнаглевшая псина метнулась к Вареньке и заскакала вокруг, рыча и скалясь.

– Убью, – тихо сказала Варенька псине, прикидывая, как бы половчее пнуть.

Все-таки есть в мелких собаках что-то на редкость мерзкое. Натуру они чуют… как же…

– Нюша!

– Брысь! – рявкнула Варенька, отвешивая шавке пинка. Та кубарем покатилась под ноги хозяйке, которая тотчас разразилась бранью.

А ведь верно говорят: какая хозяйка, такая и лайка. Обе дуры.

Настроение вдруг улучшилось, и, поднимаясь в квартиру, Варенька принялась насвистывать давно позабытую мелодию.

Все у нее получится. Немного терпения и…

Ключ застрял в замке и до того прочно, что ни повернуть, ни вывернуть. Варенька ругнулась. Ну почему стоит немного расслабиться, и все идет наперекосяк?

Ильюха расслабился и получил пулю.

Верка расслабилась и попала на стол к Антохе.

Олег расслабился и умер.

Антошка расслабился и…

Раздавшийся выстрел был очень громким. Оглушительным. Он расплескал по лестничной площадке звон, а тот, пробравшись в Вареньку, поселился в голове. Звон метался под куполом черепа, норовя разломать на куски. И кровь из ушей пошла.

Это было неправильно: Варенька ведь не расслаблялась… просто кто-то ударил раньше.

Кто?

Дворняга Нюша, которую хозяйка совершенно искренне считала мальтийской болонкой, вдруг оставила в покое кота, замерла, подняв куцые ушки, и зашлась печальным воем. Она скулила и бежать не пыталась, хотя обычно бегала, доводя хозяйку до истерики, а тут позволила на руки взять и, положив лохматую, со сбившейся шерстью голову, на плечо, плакала искренне, как умеют только дети и собаки.

Получасом позже успокоившаяся, хотя все еще дрожащая, собака жалась к хозяйкиным ногам в теплых болоньевых сапогах и глядела на людей в сером. Люди пахли смертью, как и черный сверток на носилках. Было много машин и звуков, но ни один из них не мог заглушить тот, самый первый и самый страшный.

– А молодая-то, молодая, – печально бормотала бабка-кошатница, с которой Нюша и хозяйка с удовольствием враждовали.

– Хамка. И хабалка, – соглашалась хозяйка, почесывая Нюшу за ухом. – И видать, не просто так…

Потом она принялась рассказывать про встречу и про то, как невоспитанная девица едва не пнула Нюшу, про то, как раздался выстрел, про который сначала и не подумали, что это выстрел – так, хлопнуло что-то громко. Как вышедший в подъезд Анатольевич увидел тело, и от этого вида сердце зашлось, и теперь Анатольича увезла «Скорая». Как приехали из милиции и всех допрашивали, а потом в мусоропроводе нашли пистолет. Только сказали, что отпечатков не будет, потому что стрелял профессионал, а значит, додумался надеть перчатки… Что личность потерпевшей не установлена, но установится скоро, и что на лбу ее, аккурат третьим глазом, про который ясновидящие говорят, будто он есть у каждого, лежала серебряная монета. Старинная и очень дорогая. И что, стало быть, убийство это не совсем и простое.

Журчание хозяйкиной речи успокаивало Нюшу, будя в бесхитростной душе ее светлые воспоминания о диване, миске с молоком и пакете толстых розовых сосисок, купленных в гастрономе поутру…

Нюше не было дела до людских проблем.

Правда, когда чужие разошлись, хозяйка спустила Нюшу с поводка и позволила обнюхать площадку. А еще не стала отбирать четырехугольную штучку, пахнущую кожей. Ее Нюша нашла в углу за мусоропроводом и захватила с собой. Жесткие края приятно чесали десны, а сама штучка вкусно похрустывала в зубах.

Жалко, что поломалась быстро.

Агнешка злилась. Понимая правоту Семена, она не могла избавиться от чувства обиды, которое появилось в душе и не желало исчезать. Чувство росло, подкрепляясь разумными аргументами, и с легкостью находило ответы.

– Безопаснее? Скорее удобнее. Ты же больше не нужна, он себе другого помощника нашел, вдвоем им интереснее будет… – Агнешка остановилась у деревенского магазина, закрытого, то ли еще, то ли уже. Сквозь пыльные витрины с ободранными буквами просвечивался белый халат продавщицы, лениво бродившей из одного угла в другой, но открывать магазин не собиравшейся.

– А что теперь со мною станется, так на это плевать.

Агнешка решительно пнула дверь.

– Действительно, какие проблемы? Никаких. Исчезла на пару дней, вернулась. Все замечательно. Родным наврешь чего-нибудь, на работе тоже… Главное, Семен теперь сам справится. Слышишь, он так и сказал, что сам справится…

Рыжая курица с нарядным гребнем прекратила копаться в мусорной куче. Склонив голову, она уставилась на Агнешку круглым черным глазом и клюв раззявила.

– Да он без меня сдох бы! Как… как я не знаю кто, но точно сдох бы…

– С мужиком, что ль, не поладила? – дверь магазина приоткрылась, и из щели высунулась всклоченная голова продавщицы. – Заходи. Пить будешь?

– Буду, – неожиданно для себя ответила Агнешка.

Внутри было столь же пыльно, как и снаружи. Вдоль стен вытянулись прилавки-столы с нехитрым товаром, в углу возвышались тубы линолеума и дешевой цветастой ткани, с потолка свисали желтые ленты с мушиными тельцами, громко гудел новенький холодильник, а в подсобке ждал накрытый стол.

– Я тоже со своим того… – продавщица, которая назвалась Полинкой, поставила второй стакан, плеснула водки и, осушив одним глотком, продолжила: – Я ему – что ж ты, скотина этакая, делаешь? Семью сиротить? Хрена ему, а не развод! Так и сказала! А он на меня, что, дескать, любит. Видала я его любовь знаешь где?

Полина говорила речитативом, привычно повышая голос в особо трагичные моменты, и ответа не требовала. Агнешка пила. Закусывала, не особо чувствуя вкус, и прислушивалась к обиде, что расползалась внутри раковой опухолью.

Он не имел права ее выгонять!

– Точно, не имел, – подтвердила Полина, чокаясь. – Все они сволочи!

– Точно, – поддакнула Агнешка, опрокидывая стакан.

Замутило. Поплыло. Стало хорошо.

А потом очень-очень плохо.

Очнулась она в чужом доме. Первое, что Агнешка увидела, – синие занавески, прихваченные кружевными бантиками, и широкий подоконник, на котором лежали, вызревая, зеленые помидоры. Рядом с подоконником на массивном сундуке с покатой крышкой возвышалась гора подушек, а на горе возлежал толстый рыжий кот с бандитской рожей.

После этого Агнешка обнаружила, что лежит она в кровати, заботливо укрытая периной. Под периной жарко, но уютно, и вставать совсем-совсем не хочется, тем более что стоило шелохнуться, и голова моментально раскололась болью.

– Очнулась? Ну-ну, – в поле зрения появилась сказочного вида старушка в длинном байковом халате темно-золотого оттенка. – Хорошо вчера посидели с Полькой-то?

– Где я? – Агнешка с трудом, но села. Голова была чугунной, во рту стоял мерзостный привкус, а желудок рвало болью.

– Полька-то тебя приволокла, сказала, что не из нашинских. Вставай, вставай, сейчас мы тебя приведем… а ты, значит, тоже от мужика сбегла?

– Я?

Агнешка не помнила вчерашнего дня. Господи, зачем она пила-то? И с кем? С малознакомой девахой из местного магазина! Это ж надо было скатиться до подобного…

– Мой-то тоже вечно бегает, все ему неймется. Любви охота. А какая любовь, когда семья да детки? Я так и говорю, дури-то поубавь, любовь-то попройдет, а…

Она говорила, когда накрывала на стол, когда подавала горький настой, от которого сначала стало совсем плохо, а потом очень даже нормально. Она говорила, выливая на Агнешку и свою, и чужую жизни, и не видя в том ничего дурного и запретного.

– Я ему и говорю, чего с дитями-то делать будешь? На Польку оставишь? А сколько той Польки, бедовая баба, не от дури, так от обиды гулять пойдет, беду найдет…

Агнешка кивала. Какая-то мысль вертелась в голове, но никак не давалась.

– Я-то за ними пригляжу, пока живая, меня-то они любят, и я их… Но дальше-то чего? Мне-то они пусть и родные, но внуки, а у детей родители быть должны… Это когда родителей нету, тогда бабка спасение, а так…

И мысль оформилась.

Родителей у Матюхиных не было. Но ведь могла быть другая родня! Бабка. С козами. С рассказом горестным и ложью, которую почувствовали, но на которой не поймали.

– Спасибо огромное! – Агнешка вскочила и, расцеловав старушку, оказавшуюся неожиданно маленькой, почти карлицей, выбежала из дому. Она знала, куда нужно ехать.

Дым над деревней Агнешка увидела издали. Темная колонна подпирала небо, и мраморные капители облаков заслоняли солнце.

Дым шел от знакомого дома, и рыжее пламя, вырываясь из окон, плевало искрой. Истошно орали козы, кудахтали куры, сбившись пестрым покрывалом, плакала старуха.

– Вот же ирод, вот ирод, – сказала она, увидев Агнешку. С трудом поднялась и заковыляла к машине. Шла медленно, подволакивая ногу, а рукой держась за голову. Привычная косынка сбилась, и стала видна длинная царапина на лбу.

– За что ж он так со мною?

– Давайте я вас к врачу отвезу, – Агнешка разом растеряла и возмущение, и слова, которые собиралась сказать старухе. – Садитесь. Пристегнитесь. Мы скоро.

За догорающим домом наблюдали соседи, грязные и явно нетрезвые, они не спешили к колодцам, только тыкали друг дружку в бока и переговаривались. И были в этом похожи на кур.

– Я ж любила его. Их всех любила. Как родных, – старуха, казалось, ничего не понимала. Она смотрела на Агнешку, но Агнешка готова была поспорить – не видит. Никого и ничего, разве что лица, которые давным-давно исчезли из жизни.

– А они и есть родненькие. Последние мои… я ему говорила, не связывайся ты с этой девкой. Дурная. Ну кому дурная нужна? А он же не слушал. Никогда не слушал. Попутал бес… понесла. Жениться пришлось, а ееная матка и рада такое сокровище сбыть. Держала б свою дочку в психушке… А тут свадьбу играть. Какая свадьба? Мой-то сам дите горькое, я еле-еле концы с концами свожу… на Настьке бы женился, горя б не знал. Как-никак бригадирская дочка, папаша ееный крепко наворовал, теперь в городе бизнесом крутит. А эта… принесла в подоле. Каждый год приносила. Не баба, а кошка, которой родить, что выплюнуть. И выплевывала, только дите ж не котенок, его не утопишь. Его ростить надо. Поить-кормить-одевать. Горе-то какое, ой горюшко…

Слезы текли градом, а старуха продолжала говорить, исповедуясь сразу и за всех.

– Я ему-то говорила, говорила я ему! Что ж ты делаешь-то? Нищету плодишь. Одних сначала на ноги поставь, а потом других рожай. А он мне знаешь что?

– Нет.

– А он мне – не ваше, мама, дело. А как же не мое, когда только я ими и занималася? Не дети – трава придорожная. И мерли-то, частенько мерли… комиссия была. Начали меня упрекать, что смотрю плохо. А я ж больная, на мне и дом, и хозяйство свое, и ихнее тоже, а где еще за дитями успеть? Я комиссии той так и сказала: забирайте в детдом. Думаешь, плохая?

– Что вы.

Деревня проползала мимо разворошенными домами, запустевшими дворами, пьяной песней, которая пробивалась сквозь окна.

– Не плохая я, я ж видела, что им тут жизни никакой, а при государстве, глядишь, хоть накормленные были б. Нет, снова не послушали. Никто никогда меня не слушал. Потом он сел. По делу, я ж не спорю, что невинный. Винный, как есть. И дали ему с души, а ее снова бросили. С нее-то какой спрос? Она и себя-то слабо помнит, чтоб еще кого помнить. Снова все на меня. Ему посылочку да денег, за нею приглядеть, за выводком тоже… а они – зверье зверьем. Хоть дети, да неласковые, одичалые. Верочка одна, солнышко мое, ласковая была. Хоть и ненашинских кровей, конечно. Я ж не слепая, да и люди тоже. Говорили-чесали языками, а мне-то и плевать. Нам-то хорошо было…

– Матюхины – ваши внуки? – уточнила Агнешка, выруливая на трассу. Заброшенные дома сменились малахитовыми стенами леса, небо, очистившееся от дыма, расплескало синеву, и тонкий полумесяц купался в ней, невзирая на время.

– Мои. Внуки. Кровь родная. Кровь-то не водица… сколько раз я себе это говорила.

– Вы все знали?

– Что я знала? – старуха вдруг смахнула слезы, съежилась и сжала сухие кулачки. – А ничего-то я не знала. Ничегошеньки. Он сам их свел. Явился такой весь из себя и говорит, дескать, я от сына вашего поклон принес. А сын ваш крепко за семью свою беспокойствие имеет и потому просил тут обосноваться да приглядеть, что и как. Я и поверила. Я и обрадовалась, дура старая, подумала – вот и ладно, пускай мужик-то будет, им крепкая рука ой как нужна. И рассказывала вам по правде. Притихло бедовое племя. Я решила, что за ум взялись, а они… Верочка моя как-то проговорилась, что они из деревни-то уйти собираются. А я не поверила. Ну куда им идти-то? А вышло… меня тоже ограбили, не пожалели старую…

Агнешка не поверила. Уж больно хитрый стал взгляд у старухи. Врет. До последнего цепляется за сочиненную единожды сказку. Никто ее не грабил, но деревенские бы такой избранности не поняли и не простили, вот она и притворилась пострадавшей. И долго притворялась, пока и вправду не пострадала.

– Кто вам письма писал? Илья?

– Охламон и душегуб. Не нашей породы. Это ее дурная кровь в нем загуляла.

Ну да, а сынок, в тюрьме пропавший, значит, ангелом был белым. Спокойнее, нельзя разрушать момент. Пока старуха говорит, надо слушать, а уже потом делить, где правда, а где вымысел.

– Верочка писала, солнышко мое. Я ее уговаривала остаться. Жили бы вдвоем, горя не знали. Нет, пошла, полетела на богатую жизнь. А что получилось? Убили ее, ненаглядную… братья собственные и убили. Разве ж можно так? Разве ж по-божески?

Снова полились слезы, только жалости отчего-то не вызывали. Агнешка даже отвернулась, чтобы не видеть ни слез, ни самой старухи.

– Как вы узнали, что Вера мертва?

– А подружка ее написала. Хорошая девочка…

Хорошая девочка, которая везде успела побывать, всем успела помочь и все обо всех узнать. Добрая. Семена предупредила об опасности, и из-за предупреждения ее Агнешка вынуждена была уехать.

А не этого ли добивалась Варенька?

И если так, то что делать Агнешке? Возвращаться? Или бежать и прятаться?

– Ты меня-то у ментовки высади, – сказала старуха, смахивая слезу. – Мне теперь-то бояться нечего. Небось из моих никого не осталось… а хочешь, покажу? Вы ведь искали фотографии? Да только я оттудова все вынесла…

– Не все, – из вредности возразила Агнешка, но старуха отмахнулась и, сунув руку за пазуху, вытащила сложенную пополам фотографию. – Вот они, гляди. Это последняя. Большие уже. Мне Верочка моя прислала, на память. Я и храню.

Фотография грязная, словно пролили на нее то ли кофе, то ли чай, а потом долго-долго пытались оттереть, но вместо этого лишь попортили цветной слой. Белая россыпь царапин на продранной бумаге. Черные пятна грязи. И за этой бело-черной вуалью прячутся люди.

На снимке четверо. Темноволосый парень лет двадцати обнимает смуглую девушку. Она совсем юная, но есть что-то такое во взгляде, что заставляет цепенеть.

– Ильюшка. Верочка. И вот еще Олег.

Совсем не похож на мертвеца, которого Агнешка помогала прятать.

– А это Антошка.

Парень смотрит не в камеру, а куда-то в сторону. На кого? На пятого, который и дирижировал этим разбойным квартетом? Он снимает? Или Варенька?

– Он совсем больной, – пожаловалась старуха, вытаскивая вслед за снимком пачку писем, перевязанных красной лентой. – Ему лечиться надо. Вот пусть и лечат. Я им все отдам. Верочка мне часто писала…

Город начался с новостроек и одноногих кранов-журавлей, медлительных и важных. Длинные шеи тянулись над остовами будущих домов, кланялись и снова поднимались, скрываясь в низких облаках. Люди-муравьи копошились в горах строительного мусора и обживали островки остановок, вытягивались пестрыми ручейками вдоль тротуаров и штурмовали переходы.

Люди жили привычной жизнью.

– Отдам. Пусть ищут. Пусть ловят. Пусть накажут всех, теперь уже не о ком жалеть… я, как вы приехали, позвонила ему. Рассказала. А он что? Посмеялся. Говорит: не беспокойся, бабушка, будет тебе твоя прибавка к пенсии до конца жизни… приехать обещал.

– Он – это кто? – уточнила Агнешка, встраиваясь в транспортный поток.

– Он – это Пантелейка. Дьявол старый. Приехал и… спалить меня вздумал. Думал, что я с чаю его крепко усну, а потом никто разбираться не станет. Только я проснулась. Выскочила, в чем было… ох горе-то, горе какое! А он пусть теперь поплатится. За всех и сразу.

Тошнота подступила к горлу. Как можно так жить? Они же… они не люди – пауки в банке. Норовят сожрать друг друга. И плюнуть бы на них – пускай. Пусть душат, травят, режут, стреляют. Пусть своею кровью за ту, другую, платят, только… Семен не виноват, что влип в их паутину.

Семена надо спасти.

У отделения милиции Агнешка притормозила.

– На, пусть тебе будет, – старуха сложила снимок пополам, сунула между конвертов и протянула Агнешке. – А с этих и рассказов достаточно… ох, страшно мне, деточка. И козы… коз на кого бросить?

– Я присмотрю.

– Присмотри, присмотри… а все одно страшно. Будут говорить, что я им помогала. А я же не помогала. Я молчала. Просто молчала.

Действительно, это же просто – не сказать.

– Внуки ведь. Родная кровь. А кровь – не водица…

– Идите, – сказала Агнешка и, перегнувшись через старуху, открыла дверь. – Идите и расскажите все. Тогда, может быть, кого-то и спасете.

Бланш

Разговор, которого не было

Только когда мы отъехали на несколько миль от Джоплина, я осознала, что на самом деле произошло. Там, в гараже, убили не полицейских, а меня – мои надежды и мои мечты. Мою свободу и мое будущее, подменив его каким-то бессмысленным бегом.

Я кричала. Плакала. Уговаривала оставить меня в покое. А потом впала в забытье и просто смотрела на дорогу. Бак держал меня на руках, гладил и уговаривал, что все не так и плохо.

Конечно, не плохо. Все ужасно!

В тот день мы ехали. И в следующий тоже. И в остальные, слившиеся для меня в одно большое бесконечное путешествие. Мы проехали насквозь штаты Нью-Мексико, Канзас, Небраску, Айову и Иллинойс, затем назад через штаты Миссури, Арканзас, Оклахома и Луизиана. Клайд смеялся и говорил, что весь мир лежит перед нами и мне нужно посмотреть на этот мир.

Я смотрела, пытаясь понять, где и когда мы умрем. Я пыталась отстраивать мечты заново, но даже в воображении они выходили хрупкими и быстро рассыпались.

Порой у нас заканчивались деньги, и тогда парни совершали ограбление. Брали немного. Да, сэр, вы не поверите, если я вам скажу, насколько скудной была наша добыча. Поэтому не говорите мне, что Клайд и Бонни вышли на дорогу, желая легких денег. Тяжелые это были деньги. Щедро приправленные свинцом и людской ненавистью.

Бонни и Клайд словно бы не замечали этого.

Постепенно я привыкала и однажды, когда Бак угнал для нас «Форд-купе V8», не стала его упрекать. Даже обрадовалась, что теперь у нас есть своя машина.

Было всякого. Менялись города и дороги. Менялись машины. Мы ездили то вместе, то снова отдельно. Мы расходились и сходились, как супруги, не способные жить в мире, но и не находящие в себе сил расстаться друг с другом.

Случались грабежи и перестрелки. Случались аварии. Несколько раз ранило Бака. Доставалось и Джонсу. Однажды сильно пострадала Бонни, но выжила.

Самое страшное, что в этом существовании, которое мы вели, не было смысла. Бег в никуда и пропасть, с каждым днем все более явная.

Бак перестал говорить, что все наладится.

И люди вокруг тоже молчали. Да, людей вокруг Клайда всегда хватало, словно он притягивал всю мерзость рода человеческого, но удержать не мог.

Больше всего народу в банде было перед налетом на Истхем и сразу после. Туда пошли Джо Палмер, Фальтс, прибившийся не так давно, а когда вернулись, то присоединился Гамильтон и Метвин…

Нет, про налет ничего сказать не могу. Мне удалось уговорить Бака не участвовать в этом деле, так что спросите другого.

Шериф

Разговор, которого не было

Ну, про Истхем говорить-то, конечно, надо, и даже не потому, что Клайд на ферму напал. Тут ведь как, мистер Шеви. Тут вопросец сложный. Я как бывший рейнджер и нынешний шериф вроде бы должен ловить преступников, что, смею вас заверить, и делаю. И никто не упрекнет, что Фрэнк Хеймер работает вполсилы. Нет, я всегда честен, даже когда вроде бы могу и нечестным быть. Тут же не в людях дело, не в Господе, который все видит и всех судить будет уже там, за порогом, а сроку себе добавлять неохота. Тут иное. Самому себе врать – дело распоследнее.

Ну а если не врать, то Истхем премерзейшим местечком был. Да и таким остался, одна надежда, что теперь, когда Симмонс в отставку ушел, хоть чего-то да переменится.

И нет, не спешите думать, будто я Симмонса осуждаю. Не мое это дело. Вон, под него целая комиссия копала, а ничего-то, кроме упреков, не накопала. И добавлять я не хочу.

Я про другое. Жилось-то в Истхеме не сладко. Небось из всех ферм, где заключенных держали, эта наихудшей была. Много чего там непотребного творилось, но вы это не пишите, мистер Шеви, ну про то, что я так говорил. Вы, коль уж так любопытно, порасспросите тех, кто в Истхеме сидел.

И нет, я не думаю, что тюрьмы делают людей сволочами. Клайд Барроу уже был сволочью, когда попал в Истхем. И остался, когда выбрался. Зачем он вернулся? Ну… не думаю я, что он так уж любил своего дружка Гамильтона. Скорее уж он крепко ненавидел Истхем и Симмонса, вот и придумал, как досадить.

Ну, мистер Шеви, тут уж извините, меня в Истхеме не было, меня уж после Ли Симмонс к себе вызвал, поставил да прямо так и сказал:

– Хочу, чтоб ты нашел эту парочку да прикончил на месте.

И не надо думать, мистер Шеви, что я приказ выполнял. Просто получилось оно так, а Ли Симмонс что сказал – то сказал. Ему тоже нелегко приходилось.

Ну с Истхема я, собственно, и познакомился, если можно так сказать, с Клайдом и его подружкой. Я ж приехал на ферму разбираться, как оно было. Ну и вот чего выяснил. Это случилось 16 января. Ранним утром с Тринити Ривер поднялся густой туман, который позволил Клайду Барроу с Фальтсом подобраться к тюрьме. Они залегли в сорняках, поджидая, когда на поле появятся заключенные. Я вам скажу, этот Клайд Барроу был хитрой бестией и успел хорошенько изучить местность и распорядки.

В 7.00 из ворот тюрьмы выползла рабочая бригада вместе с эскортом. Среди заключенных были Рэймонд Гамильтон и Джо Палмер. И оба уже с пистолетами, которые Клайд загодя припрятал в поленнице.

Как только цепочка достигла условленного места, Рой и Палмер выхватили оружие и открыли стрельбу по охране. Майор Кроусон, возглавлявший конвой, не растерялся и принялся палить в ответ. Ему даже удалось ранить Палмера, жаль, несерьезно. Тогда, глядишь, сам бы выжил.

Что, мистер жалеющий, все еще жалеете несчастных заключенных, страдающих в тюрьме? Что вы говорите? Ну да, наша система оставляет желать лучшего, и порой вправду лучше умереть, чем попасть в какой-нибудь ад, вроде Истхэма. Но как иначе? Позволять таким, как Клайд, Палмер или Гамильтон, бегать на свободе? Палмер выпустил майору кишки, а после еще кулаком припечатал рану, чтоб для надежности. И этот удар потом-то и добил. Парень скончался в Хантсвиллской больнице, а было ему всего-то двадцать четыре.

Ранили они и Олина Боузмена, охранника, но, к счастью, только в ногу. Пуля прошла насквозь, и он отделался всего лишь хромотой. Досталось и их собратьям по несчастью. Спасали-то Гамильтона, а на остальных плевать было. Этим остальным пришлось прятаться и жаться в землю, моля Господа, чтоб какая-нибудь случайная пуля не отправила на тот свет раньше времени.

Ладно, увлекся я снова, извините. По фактам если, то наша четверка преспокойно добралась до машины, которую спрятали за милю до фермы. А чтобы дружки не заблудились в тумане, Бонни им сигналила. После все они отправились в Хиллсборо, и подонков на свободе стало четверо.

Только я вам скажу, Гамильтон недолго благодарность к освободителю испытывал, уже через неделю слинял из банды. Ну а чем он кончил, так вы про то лучше меня знаете. И не буду притворяться, что не рад подобному-то финалу. Я так считаю, что выше всего закон. А если закон побоку, то порядка не будет. А значит, чтобы порядок был, надо тех, кто закон не чтит, к порядку призвать.

Пусть даже через Истхэм или стул электрический.

И о том, что застрелил эту парочку, Бонни с Клайдом, ничуть не жалею.

Интерлюдия 10

Предсмертные показания майора Кроусона.

«Меня зовут майор Дж. Кроусон. На тюремной ферме Истхэм меня называли «Длинными руками» или «Защитником». Утром 16 января 1934 года Олин Боузмен и я конвоировали первую бригаду заключенных. Я ехал верхом перед колонной, а Боузмен шел сбоку. В 7.15 Боузмен подошел ко мне и сказал:

– Рэймонд Гамильтон что-то прячет.

– Ты уверен?

– Да, сэр.

Больше мы ничего не успели сделать. Джо Палмер, который шел рядом с Гамильтоном, вытащил автоматический пистолет 44-го или 45-го калибра. Палмер выстрелил в меня, но не попал. И тогда он сказал:

– Не пытайтесь ничего сделать, мальчики.

Прежде я никогда не применял оружие в отношении кого-либо из заключенных. Однако в нынешней ситуации мне следовало ответить. И тогда Джо Палмер выстрелил в меня. Было очень больно. Но я сумел добраться до лагеря и сообщить капитану о побеге.

Да, я уверен, что именно Джо Палмер застрелил меня».

Он не приехал, а пришел. Со стороны леса и тогда, когда Семен и Сергей почти отчаялись кого-нибудь дождаться. Сначала они услышали собачий лай, а потом и увидели, как по дороге поднимается человек в зеленой военной форме. Шел он тяжело, опираясь на длинную палку и то и дело поправляя огромный рюкзак за спиной, но все же сейчас в нем не осталось ничего старческого.

– Я сам, – шепотом сказал Семен, и Сергей, кивнув, отступил в тень комнаты.

В тот же миг в окно постучали и веселый голос спросил:

– Есть кто дома?

– Есть! – откликнулся Семен. – Заходите, гостем будете.

– Да лучше ты выйди, добрый молодец. Разговор к тебе имеется. Серьезный.

Почуял засаду? Или просто перестраховался на всякий случай? Семен, сунув пистолет за ремень, вышел во двор. Гость его незваный сидел на колоде и курил. Знакомая собачонка разлеглась у ног, вывалив язык. Дышала она сипло, с натугой.

– Болеет. И старая уже. Усыпить думаю, да все жалко, – сказал человек, протягивая руку. – Ну давай знакомиться. Меня Пантелеем звать.

– Семен.

– Это я знаю. Семен Семенов. Бывший спортсмен. Бывший мент. Бывший детектив. Бывший-бывший, тут я лучше тебя знаю.

Убьет. И почему-то не сомневается, что убить выйдет. И наглость такая вызывает оторопь.

– Скажи честно, Семен Семенов, это ты деньги спер? – поинтересовался Пантелей, закидывая ногу на ногу. – Только в глаза гляди. Когда в глаза глядят, то оно сразу видно, кто и об чем думает.

Пустота и мертвота. Как будто этот, оседлавший колоду, поигрывающий топором человек и не человек вовсе.

– Не я.

– А Олежку нашего ты убил?

– И его не убивал.

– Ну надо же, какой хороший человечек. И денег не брал, и убивать не убивал. В раю-то тебя, такого славного, заждались небось. Ну да ничего, скоро попадешь…

Пистолет он вытащил так, как вытаскивал портсигар, неспешно и небрежно, уверенный, что не остановят.

– Дернешься – стрельну, – предупредил Семен. – Не один ты с пушкой.

– Ага. Не один. Только пистолет – это цацка. Стрелок – вот что главное. А ты стрелок плохонький, слабенький. И скорости в тебе нету. И решимости. А без них стрелять – патроны переводить. Правда, Блох?

Собака вяло вильнула хвостом.

– Так что убери-ка ты, мил друг, цацку и садись, в ногах правды нет… и нигде ее нет.

Серега выручит. Или нет? Он ведь не спасать сюда явился, а разбираться в деле. И до последнего встревать не станет, а там – как знать, успеет ли?

– Жизнь – игра, слышал небось? Конечно, слышал, – Пантелей убрал пистолет и вытащил из кармана монету, предложил: – Сыграем? Все просто. Я подбрасываю, ты загадываешь. Угадаешь – твоя сила, твоя правда. Не угадаешь – моя. Все по-честному.

– Покажи, – Семен присел на лавку. Гнилая, она заскрипела, шатнулась, но выдержала.

– Недоверчивый… правильно, веру-то, ее заслужить надо. На, смотри, мне не жалко.

Монета тяжелая и теплая. С одной стороны женский профиль, с другой – орел. Звезды над ним поистерлись, как и насечка на ребре. Металл блестит, видно, что трогают часто, стирая черноту окислов пальцами.

– И у Вареньки такая. Точно такая была.

Пантелей расхохотался.

– Была. Ой, была. Сам подарил. Всем им подарил. Каждому да по монетке…

– И каждый из них думал, что только у него монета особенная?

– А ты догадливый. Точненько. Так оно проще. Одна – для Олежки, другая – для Вареньки. И детки сидят тихонечко, играются, а чего уж там они себе наиграют – не моя беда.

– Беда не твоя, – согласился Семен. – Твоя монета. Настоящая? Или тоже обманка, на аукционе купленная?

Хитро прищурившись, Пантелей сказал:

– Может, и настоящая. Оно ж как, во что веришь, то и настоящее. Мне эту цацку верный человек передал, а где взял – об том я не спрашивал. Главное, что должок он возвернул, а это – по справедливости. Должки-то возвращать надо. Так ты говоришь, не брал денег?

Семен вернул монету. Случайно коснувшись закостенелых пальцев старого вора, одернул руку, словно ожегшись прикосновением.

– Олег меня подставить хотел. Он убрал бы и меня, и Вареньку, а выглядело бы так, как будто бы мы с деньгами сбежали. Сам бы он сидел в пострадавших. Потом, думаю, и от вас избавился бы.

– Может, и так, – спокойно согласился Пантелей. – Думаешь, девка успела раньше? От же паучиха…

Семен пожал плечами. Гадать о том, что произошло в его офисе, было бессмысленно. Но скорее всего Пантелей прав: Варенька прикончила муженька и подельника, потом позволила Семену избавиться от тела. И подранила, чтоб далеко не свалил.

– Беда молодых в том, что вы мните себя самыми умными.

Монета подпрыгнула на ладони раз, другой, третий… сверкнув, взлетела в небо и снова шлепнулась каплей серебра на смуглую кожу.

– Орел? Решка? – хитро улыбаясь, спросил Пантелей. Вторая рука легла на пистолет.

Орел или решка.

Аверс-реверс. Жизнь-смерть. Сухота во рту, и бок колет. Что ни скажи – финал предопределен.

– Чего вам не хватало, а? – Семен тянул с ответом, потому что было страшно. – Деньги же были. С дела соскочили. Вам бы жить спокойно, а вы как…

– Пауки в банке?

– Да.

– Слышал про Бонни и Клайда? Давненько дело было. В Америке. Фильм есть такой «Однажды в Америке». Хороший. Не про них, но хороший. Если выживешь – посмотри. Так вот, эта парочка колесила по стране. Грабила людей, не банки, нет. По мелочи работали, но с шумом и фейерверками. И померли как в сказке, в один день. К чему это я? А к тому, что их счастье, что померли, потому как случись им выжить – никто бы о любви не пел. Год, два, может, пять или десять, а натура все равно выползла б, и тогда либо Бонни убила бы Клайда, либо он пришиб бы подружку. Такая вот судьбы предопределенность.

Болтовня. Но где Сергей? Какого черта он прячется?

– Ну так орел или решка? Не тяни, паря, все равно решать придется.

Орел. Точно орел. Черная тень в синем стекле неба. Или решка? Хитрая улыбка на губах женщины, которая врет, будто она – Свобода. Несвобода. Серебряная сеть и предопределенность…

– Считаю до трех, а после палю, – предупредил Пантелей, поднимая дуло. – Раз.

Аверс-реверс. Хорошо, что Агнешки нет.

– Два.

А бабка на том свете будет смотреть с упреком. Лучше бы уж сказала, чего думает.

– Тр…

– Орел!

– Угадал, – Пантелей спрятал монету в карман и поднялся.

И в этот миг грохнул выстрел.

Марина позволила себя переодеть. Кажется, ему нравилось возиться с нею. Раздевать. Трогать, не нагло, но любопытно, изучая линии ее тела, пятна веснушек и темную родинку на шее. Одевать.

– Пожалуйста, подними руки, – просил он, и Марина поднимала.

Белая блузка с пуговицами, похожими на пластиковые глаза плюшевых зверей.

– Пожалуйста, сядь ровно.

Она садилась.

Трусики. Брюки. Сначала поднять одну ногу, потом вторую. Выдохнуть, чтобы ему легче было застегнуть молнию. Пушистые носки и пушистый же свитер.

– Умница моя, – сказал он, целуя шею. Марина закрыла глаза.

Почему она не убежала ночью? И сегодня, когда он ушел из дому и долго-долго не возвращался? Почему она сидела и глядела на стену, отсчитывая секунды? Зачем измеряла свое одиночество? И сейчас тоже… он не такой и сильный. И расслабился. Можно схватить что-нибудь тяжелое, к примеру, вон ту бронзовую статуэтку, и огреть по голове. Можно украсть пистолет и пригрозить. Можно не грозить, а просто дождаться, когда он заснет, приставить пистолет к виску и нажать на спусковой крючок.

Будет громко и грязно. Но потом Марина спокойно покинет это место.

Она вернется в свою квартиру и забудет обо всем.

И платье купит. Белое.

Белое-белое, с кринолинами и пышными юбками, с корсетом, который нужно шнуровать туго-туго. С открытыми плечами и…

– Посмотри, что я тебе принес, – усадив Марину в кресло, похититель исчез за дверью и вернулся с картонной коробкой. Перетянутая алой атласной лентой, она была огромна. – Если не подойдет, я поменяю. Я договорился, чтобы поменяли. Но ты открой.

Марина потянула за край ленты, и скользкий бант распался. Крышку она поднимала медленно, не из опаски – с похитителем бояться совершенно нечего, – но потому, что не хотела принимать подарок.

И не могла не принять.

Внутри комом белой, искрящейся серебром материи, лежало платье.

– Хочешь примерить? Давай, я помогу. Давай-давай. Мы должны увидеть, что оно тебе подходит…

Простой лиф расшит мелкими кристаллами. Две юбки. Нижняя плотная, скроена просто, но расшита теми же кристаллами. Верхняя полупрозрачная и асимметричного шитья, слева подобрана крохотными бантами, справа спускается тончайшей вуалью.

Он снова раздевал Марину. И снова она не сопротивлялась, глядя на платье.

Красивое.

Никто никогда не дарил ей ничего, настолько красивого.

А в коробке лежали и туфельки, и фата. Точь-в-точь такая, как Марине мечталось. И даже крохотный цветок-заколка из все тех же кристаллов имелся.

Холодная ткань коснулась кожи. Его руки умело управились со шнуровкой. Потянули.

– Выдохни. Не туго?

– Нет, – ответила Марина, глядя на свое отражение в зеркале.

– Ты красавица. Обуй. И погоди…

Белый туман фаты окружил ее, укутал теплом, от которого внутри что-то хрустнуло, громко, как будто раскололось пополам стеклянное сердце. И слезы подкатили к горлу.

Марина и вправду красавица. А красавицы не убивают чудовищ. Они превращают их в принцев.

Человек, стоявший сзади, обнял Марину и, положив голову ей на плечо, коснулся губами уха.

– Ты прекрасна, любовь моя, и греха на тебе нет… нет ни на ком из тех, кто свободен. Мы ведь свободны?

– Да, – ответила Марина, закрывая глаза.

Мечта почти исполнилась.

Дома было пусто и грустно. Квартира казалась как никогда чужой и неуютной. Агнешка ходила из комнаты в комнату, трогала вещи, удивляясь тому, сколько их набралось. Откуда? И зачем? И когда? И что с ними делать?

А с собой что?

Позвонить Семену? Он сказал, что все хорошо, и отключился.

Позвонить на работу? Нет. Не сегодня. Не сейчас. Возможно, вечером или даже утром. Она обязательно позвонит и соврет, а ей поверят. Точнее, не поверят и будут орать, но потом сообразят, что другую дуру на такую зарплату найти сложно. И когда эта мысль прочно обоснуется в начальственной башке, Агнешку простят и позволят вернуться.

Штраф наложат, это да.

И вспоминать ее «загул» станут долго, но…

Позвонить Ядвиге? Нет! Здесь ложью не отделаешься. Придется рассказывать. Но что и сколько говорить? И где остановиться? И как врать, ведь Ядвига точно знает, когда Агнешка врет, а рассказывать все никак невозможно.

Ну и что делать?

Агнешка не делала ничего.

Заглянула в ванную комнату. Открыла краны. Постояла, глядя на текущую воду, и краны закрыла. Добралась до кухни, сделала себе кофе и, попробовав, вылила в раковину.

Набрала знакомый номер.

Ничего.

Слушала гудки. Считала. И когда почти уже отчаялась, ответили.

– Привет. Это снова я. Я волнуюсь!

– Не надо волноваться, – ответил Семен. – Со мной все в порядке. А ты как?

– Нормально, – Агнешка вскочила и снова села. – Я дома. Мне приехать? Слушай, я тут…

– Все кончено.

– Как?

Неужели старуха призналась и всех повязали? И Вареньку нашли?

– Варенька мертва. Тот дед тоже… умер. Он все затеял. Захотел избавиться от подельников, вот и разыграл представление. Подтолкнул обоих к побегу, после заставил убрать друг друга. А уже потом…

– Ты откуда звонишь? – перебила Агнешка. – Я приеду. Просто так приеду. Поговорить.

– Нет, – неожиданно резко ответил он. – Спасибо большое за все, но не нужно.

Почему? Не доверяет? Но Агнешка уже не раз и не два доказала, что ей можно верить!

– Послушай меня, пожалуйста, – смягчившись, сказал Семен. – Ты очень хорошая женщина. Ты замечательная женщина…

Вот и все. Конец неначавшегося романа. Яд в цветах комплиментов. Будет сладко, а потом горько.

– Именно поэтому тебе лучше держаться от меня подальше. Слишком много всего… случилось.

Да. Случилось. Сначала Агнешка помогала прятать труп. Потом лечила этого идиота. Лезла за него в чужую квартиру. Врала сестре. Из-за чего?

Из-за него. Из-за человека, которому не нужна.

– Я в полном дерьме и поэтому…

– Да, я поняла. Бывай. Приятно было познакомиться.

Агнешка нажала на «отбой», положила телефон на стол и полчаса сидела, глядя на то, как меняются цифры на дисплее. Перезвонит. Хотя бы для того, чтоб извиниться, перезвонит.

Фокус не удался.

Убрав телефон, Семен закрыл глаза и лег. Отчаянно хотелось позвонить и рассказать обо всем, что произошло в доме, но он понимал – нельзя.

Слишком все зыбко пока. Опасно. Непонятно.

Тогда он стоял и смотрел, как, покачнувшись, падает Пантелей, а собака с визгом несется в дом и, нарвавшись на пулю, отлетает к стене. Семен видел выпавший из руки пистолет и серебряную монету, которая долго крутилась на ребре, а потом все-таки упала.

Орел? Решка? Улыбка судьбы, однажды впаянной в серебро. Кем? Когда? Зачем?

Сергей, выбравшись из засады, долго не решался подойти к мертвецу. Стоял, разглядывал, думая о чем-то своем. А стоило Семену пошевелиться, сказал:

– Вот и все.

Тогда-то резьбу и сорвало.

– Ты что наделал, идиот? Ты зачем его убил? Он же…

Сергей легко стряхнул руки и ударил тоже легко. Он точно знал, куда бить. И после удара смотрел с тем же холодным любопытством, с каким разглядывал мертвеца.

– Ты что, вправду поверил, что он уйдет? Вот так запросто возьмет и уйдет? – В конце концов Сергей подал руку, помогая подняться. – Он бы отошел на пару шагов, развернулся и всадил бы пулю в твою тупую голову. Я успел раньше. Спасибо скажи.

Говорить не получалось. В боку дергало, и боль рывками расползалась по крови, подталкивая к горлу комок вязкой мути.

– Ну извини, извини. Рефлексы, – сказал Сергей. Семен же, упершись обеими руками в стену сарая, выворачивался наизнанку в приступе сухой рвоты.

– Сейчас пройдет. Да и… и если бы он не думал стрелять, я бы его живым не выпустил.

– П-почему?

– А сам подумай.

Удар ноги, и пистолет отлетает в заросли полыни. Подумать… думать нечего. Пантелей заслужил смерть. Он сам убивал, а теперь убили его. Он уродовал людей, всех, которые попадались на пути.

Старый паук.

Все правильно и… неправильно.

Разве возможно такое?

– Отпускать его нельзя было, – Сергей сел на колоду, достал сигареты, закурил и Семену предложил. Горький дым слегка сгладил тошнотворный привкус во рту. – Ментам сдавать? А доказательства какие? Никаких. Вывернулся бы угрем, а потом продолжил свое… я таких много видел.

– Убивал?

Нехороший вопрос, ответа на который не последовало. Не считать же ответом неопределенное пожатие плечами, словно Сергей и сам не мог вспомнить – убивал он кого или нет.

– Тело надо спрятать.

– Я… я знаю одно место. Подходящее.

Дальше все повторялось с фантастической точностью. Обыск. Документы, полетевшие в печь, и деньги, отправленные туда же. Серебряная монета, прижавшаяся к Серегиной ладони, чтобы через секунду соскользнуть в костер. Рыжие руки пламени, принявшие подношение.

Огонь ласкал серебро, и металл не выдержал ласки. Растаял, мешаясь с алыми рубинами углей.

– Дьявол, дьявол… им лишь бы свалить на кого-нибудь собственные грехи. – Сергей жадно вглядывался в пламя, и в этот миг лицо его было странно. – Пошли, еще надо с телом разобраться.

Голый, мертвец был страшен своей наготой, и два слоя пленки, так кстати обнаружившейся в багажнике Серегиной машины, не спасали от отвратительного зрелища.

К озеру добрались в сумерках. От воды поднимался туман, пахло по-особенному, не то гнилой травой, не то болотным цветом, но аромат этот дурманил и успокаивал.

Шли вдвоем. Тащили, нимало не боясь, что кто-нибудь увидит. Оба пребывали в удивительной уверенности, что округа пуста. У самой воды толстое пуховое одеяло мха проломилось под ногами, выплескивая черную воду в ботинки.

– Холодно, – пожаловался Сергей и, уронив голову мертвеца, спросил: – Олег ведь тоже тут? На дне?

Врать было совершенно невозможно, а правда пугала, поэтому Семен промолчал.

– Тут, значит. Ты его не убивал?

– Не убивал. Он уже… я пришел, а он там…

– Повезло тебе.

Красным глазом вспыхнула сигарета.

– Будешь? – Сергей протянул пачку.

– Буду.

Курили. Сизый дым мешался с туманом, разбавляя болотные запахи сигаретной вонью.

– Он мне другом был. Так получилось. Никогда не знаешь, чего за человеком стоит. Нормальный вроде парень, а… Я вот чего думаю. А если б он живым оказался, тогда как? Выходит, эта стерва блондинистая меня спасла. Избавила от решения, которое я должен был бы принять.

– Выходит, – Семен просто курил, глядя на зеркало воды.

– То-то и оно, что теперь дерьмо выходит…

Окурок полетел в воду. А следом и тело нырнуло. На берегу стояли еще долго, ждали неизвестно чего и думали каждый о своем. Когда же выбрались к машине, Серега спросил:

– Тебя куда? В город? Или назад?

– Лучше в город.

Дом. Постель нормальная. Ванна. И в аптеку заехать, купить бинтов для перевязки. Сегодня придется самому, ну да как-нибудь Семен управится.

– Хорошо. Только… короче, всем будет лучше, если ты пасть на замке держать станешь. Ничего не видел. Не слышал. Не знаешь. Из города уезжал, а теперь вот вернулся. Понятно?

Серега вновь преобразился, став похожим на себя стрелявшего. И пистолет тут же уперся в шею.

– Девка твоя пусть тоже молчит. А лучше, если вообще забудет про все. Нам ведь не нужны проблемы?

Не нужны.

– Смотри, раскроешь рот про этого, узнают и про Олега.

Это понятно. Но оставался один вопрос, который беспокоил Семена куда сильнее угроз.

– А Варенька? С нею что?

– Найду и разберусь.

А оказалось, в этом нет нужды. Случайный репортаж, знакомое лицо и вместо облегчения – убийца мертва – необъяснимая тоска.

Он не позволил снять платье, сказал:

– Ты в нем красивая, как будто из сказки. Ты любишь сказки?

Марина кивнула.

– Они все заканчиваются хорошо. Они жили долго и счастливо… на самом деле ложь, – ее похититель сидел на кровати и смотрел на Марину. Любовался. И в глазах его собственное отражение казалось прекрасным. Почти таким же прекрасным, как и в зеркале.

Что с ней происходит? Нужно бежать.

Нужно что-то сделать, но… она просто сидела. Слушала.

– На самом деле, когда заканчиваются приключения, героям быстро становится скучно.

Он симпатичный. И ласковый. И украл ее, потому что хотел спасти. Он сам рассказал Марине о том, что убил кого-то, чтобы ее спасти.

Это любовь? Если так, то он любит ее сильнее, чем кто бы то ни было прежде. И платье купил.

– Время идет. Привязанности слабеют. Гниют, как нитки на старой одежде, и вот уже она трещит по швам… главное, не пропустить момент, когда дыра появится.

– Чтобы зашить?

Собственный голос похож на шелест.

– Нет, милая, чтобы разорвать. Раз и навсегда. А когда умрет старое, появится новое. Например, ты. Навеки вместе? – спросил он. Когда успел оказаться здесь? Сидя на коленях, заглядывает в глаза. Протягивает коробочку алого бархата. Просит: – Открой.

Ткань сухая. Синтетически-жесткая. Колется. А замочек не поддается. Случайное прикосновение к его пальцам обжигает.

Нет! Не поддавайся.

Да. Ты же этого хотела. Чтобы любовь и до гроба. Чтобы кольцо полыхало холодной радугой в мягкой пасти шкатулки.

– Это тебе.

– Спасибо, – Марина надела кольцо и, преодолев отвращение, коснулась щеки похитителя. Какой же он горячий. Не заболел ли?

– Тебе ведь нравится, правда? Мне очень хотелось, чтобы оно тебе понравилось. Теперь мы вместе, да?

У него, все еще стоящего на коленях перед Мариной, глаза цвета мутного городского льда. И в них такая боль, которую описать невозможно. Сжимается сердце. Сжимается его рука на ее колене, сгребая хрупкую ткань в горсть.

Он… он хороший. Он не сделал ничего дурного. Он спас Марину от тех, других. А что убил… она же не видела, чтобы он убивал, и, значит… значит, этого не было. Ничего не было.

– Совсем скоро мы уедем. Ты и я. Я и ты.

– Сегодня?

– Не знаю. Орел или решка? – Серебряная монета взлетела с его ладони и, упав, потерялась в складках Марининой юбки.

Все-таки он немного сумасшедший, если гадает, вместо того чтобы просто принять решение.

Бланш

Разговор, которого не было

Прижали нас возле Канзас-сити. Владелец ли кемпинга нас сдал или обслуга – не знаю. Знаю, что однажды вечером в дверь постучали и потребовали открыть.

Простите, мистер, мне тяжело говорить. И тяжело вспоминать.

Стрельба началась почти сразу. Я думаю, что они очень не хотели упускать нас и поэтому решили, что лучше мертвый, чем живой. Но Клайд каким-то чудом подогнал машину к станции, и у нас с Баком появился шанс выбраться.

– Беги! – крикнул Бак, выталкивая меня из дверей. Следом поверх головы загрохотали выстрелы. А потом и они смолкли: Бак побежал за мной.

Вдруг стало очень тихо.

Я слышала свои шаги и дыхание Бака. Я слышала щелчки затворов и шипение горячей гильзы, упавшей в лужу. Я слышала скрежет взводимого курка.

И выстрел.

Один-единственный выстрел, отобравший у меня последнее, ради чего оставалось жить. Бак упал. Я закричала и кинулась к нему. Мне было плевать, что я сама стала мишенью…

Я подняла его, потащила к машине, уговаривая, что уже недалеко, умоляя Господа дать еще немного времени.

Вышло. Мы дошли. Я втащила Бака в автомобиль, села рядом, обняла, прижимая его голову к груди, уверенная, что сейчас по машине откроют огонь, и снова угадала.

Стекло разлетелось вдребезги. Стало вдруг горячо, особенно справа. В глазах потемнело, а по лицу хлынула кровь. Но я не чувствовала боли, я просто испугалась, решив, что вытекают глаза.

– Мои глаза! – закричала я.

Никто меня не слышал.

Вот выстрелы прекратились, машина набрала разгон, и мы снова вырвались из ловушки.

О последующих днях я могу сказать одно: непрекращающаяся адская пытка. Я не могла спать – страх потерять Бака сковывал меня. Я не могла есть – пища была последним, о чем мне сейчас думалось, я просто давилась ею.

Растянувшаяся агония закончилась под Декстером.

В тот вечер, на закате, Клайд с Бонни отправились в соседний городок за едой. Им удалось добыть жареной курицы, но я не могла даже смотреть на еду. И Бак это заметил.

– Малыш, какой мне смысл есть и поправляться, если ты собралась уморить себя голодом? Я стараюсь выздороветь только ради тебя – если ты умрешь, то и я не поправлюсь. Не будь тебя рядом, я бы давно отправился на тот свет. Я живу на этом свете ради тебя!

Точно так же я жила ради него. Той ночью я снова легла на заднее сиденье, обняв Бака. Он ворочался и то и дело пытался сорвать повязку с головы, а иногда начинал ногтями ковырять рану. Тогда я хватала его за руку и уговаривала потерпеть.

У самой очень болели глаза; лекарство капала почти ежеминутно. Я чувствовала, насколько они сухие и распухли. В них все еще были крупицы раздробленного стекла; в одном зрачке застрял осколок. Бонни и Клайд поочередно пытались вытащить его, но не выходило.

Морщитесь, мистер? Да, теперь я понимаю, насколько ужасно все это было, но тогда я понимала лишь одно – Бак умирает.

Но все-таки под утро мне удалось задремать. Проснулась я, когда Бак пошевелился, протянув руку к пистолету. Он что-то говорил о солдатах, которые нас окружили. Я поняла, что Баку стало хуже: начался бред. Бак был горячим, а пульс почти не ощущался. Я хотела кого-нибудь позвать, но тут раздался крик Клайда:

– Берегись!

Схватив винтовки, они с Джонсом ринулись к машине и открыли огонь. Свинцовая очередь прошлась по автомобилю; стекло разбилось. Я перевернула Бака, уложив на подушку меж сиденьями, и закрыла его собой, чтобы защитить от пуль и осколков.

– Клайд, меня ранили! Не могу стрелять! – закричал Джонс.

– Я тоже ранен. Отбивайся!

Потом они забрались в машину. Клайд сказал, что выезжать на шоссе нельзя, и попытался вырулить на холм. Но не справился, и машина угодила в канаву. Вытянуть ее было невозможно. И тогда Бонни сказала:

– Бежим.

Я вытащила Бака из машины. Обула его и завязала шнурки. Мои собственные сапоги оказались полны осколков, но вытряхивать их было некогда.

Я обхватила Бака за талию и попыталась догнать Бонни и Клайда. Бесполезно. Вскоре у Бака закружилась голова. Он обмяк, став невероятно тяжелым, и вдвоем мы рухнули на землю. Клайд, Бонни и Джонс убегали, продолжая отстреливаться. Я кричала, но они не остановились. Тогда я попыталась привести Бака в чувство. Но когда сознание вернулось к нему, он сказал:

– Малыш, брось меня. Ты сможешь спастись. А у меня уже нет сил идти.

Но разве могла я поступить так? Я усадила Бака и стала говорить, что никогда его не брошу, и пусть лучше мы вместе умрем.

– Малыш, – возразил Бак. – Иди… пожалуйста, иди. Я слишком сильно тебя люблю, чтоб позволить умереть.

Но как я могла бросить его? Мы встали вместе. И вместе же пошли. Очень медленно, отдыхая через каждые несколько шагов.

А на вершине холма я уложила Бака на траву, прикурила сигарету, одну на двоих, и стала думать, что делать дальше. Помощи ждать не приходилось, но шанс оставался – если добраться до пересохшего ручья и перейти, то…

Спуск был мучителен. Я тащила Бака, а он то бредил, то уговаривал бросить. Наконец, мы вышли на просеку, где увидели большое бревно, которое можно было бы использовать как укрытие. За ним мы и спрятались.

Не знаю, сколько времени мы просидели. Было очень холодно. Одежда промокла от росы и крови, мутило от голода и страха. И когда я почти провалилась в полусон-полуобморок, услышала чьи-то шаги…

– Вон они! – крикнул кто-то.

И на просеку вышло человек тридцать. Завидев нас, они закричали. Бак перевернулся на живот и попытался стрелять. Тотчас ответили. Понятия не имею, как вышло, что пули попали в Бака, не задев меня, – выстрелы из автоматов, ружей и винтовок разрезали наше бревно, словно пилой. Мы лежали на земле, крепко обняв друг дружку и твердя:

– Я люблю тебя… что бы ни случилось… я всегда буду тебя любить!

Внезапно мне пришло в голову, что Бака можно отправить в больницу – по крайней мере, он сможет умереть спокойно. В том, что он умрет, я не сомневалась, но не могла видеть, как пули рвут его в клочья.

– Папочка, – сказала я, – сейчас мы им сдадимся, и я отправлю тебя в больницу…

– Не сдавайся, Малыш! Тебя убьют, – возразил Бак. – Я еще могу отправить на тот свет двоих или троих…

– Нет! Не делай этого! Ради меня, пожалуйста, не убивай никого! Они нас все равно схватят. Они увидят, что ты не стреляешь, и перестанут палить. Мы еще можем, можем выкарабкаться!

И тогда Бак велел мне сдаться и сам отбросил пистолет. Мы снова сжали друг друга в объятиях, и я сказала Баку последние слова:

– Я тебя люблю!

И я поцеловала Бака на прощание. Я до сих пор помню тот поцелуй и вкус крови на губах.

Когда полицейские прекратили стрельбу, я встала во весь рост и подняла руки, крича, что сдаюсь. Я старалась встать между ними и Баком, но мне приказали отойти. Потом меня схватили и увели прочь. Прочь от Бака. Я со слезами умоляла их посадить меня в ту же машину, в которой поедет Бак, но мне этого не позволили.

Бака я увидела только в больнице. Он лежал на носилках, и доктор обрабатывал ему раны. В тот миг в душе моей вспыхнула надежда: а вдруг случится так, что Бак поправится? Ведь бывают же чудеса…

Мне позволили посидеть рядом с ним. Недолго, но это было больше, чем я могла рассчитывать.

Бак попросил меня не плакать, пообещав, что мы обязательно встретимся, но… вы уже знаете, мистер, верно? Мы не встретились. Он умер, а я – нет. И до сих пор не знаю, правильно ли я поступила, уговорив его сдаться. Быть может, следовало выбрать другой путь? Тот, который предпочли Бонни и Клайд?

Интерлюдия 11

«THE DALLAS MORNING NEWS»

13 ДЕКАБРЯ 1936

Клетка превратила Далласскую ведьму в образцового заключенного!

ДЖЕФФЕРСОН-СИТИ, Миссури. 12 декабря 1936 года. Три года среди тюремных стен смягчили нрав последней из банды Барроу – Бланш Барроу. Вдова Марвина (Бака) Барроу, известного грабителя, вместе с братом Клайдом Барроу и Бонни Паркер, проложившего кровавый путь через Техас, Оклахому и Миссури, три года провела в тюрьме.

«Крошечная женщина – но ведьма», – говорили полицейские о Бланш Барроу три года назад, когда захватили ее в Айове. «Образцовый заключенный», – так характеризовал ее начальник тюрьмы штата Миссури ДЖ.М. Сандерс в субботу.

«Я испытала достаточно в этой жизни, – сказала привлекательная 25-летняя заключенная. – Когда я выберусь отсюда, то вернусь к своему отцу. И я надеюсь, что мир простит меня».

Бланш Барроу отбывает десятилетний срок за участие в ограблениях и убийствах, совершенных бандой Барроу, но надеется проститься с тюремной камерой раньше. Слушание дела о досрочном условном освобождении состоялось шесть месяцев назад, и сейчас Бланш ждет ответа.

«Все, кто когда-либо имел дело с Баком и Клайдом, забыли меня», – добавляет Бланш.

Преступный след Клайда Барроу никогда не остывал, но в апреле 1933 года он вспыхнул с новой силой, когда братья убили двух полицейских в Джоплине, Миссури. К тому моменту на них уже числилось четыре убийства. С этого дня судьба банды была предопределена.

Трагедия разыгралась в августе прошлого года рядом с Декстером, Айова. Бак был убит в перестрелке, а его жена захвачена. А чуть позже Клайд и его компаньонка Бонни Паркер были расстреляны на Луизианском шоссе. Бланш Барроу, получившая несколько серьезных ранений, после выздоровления была отправлена в тюрьму Миссури по обвинению в нападении и попытке убийства.

«Бак не был ангелом, – сказала его вдова. – Но он не был чудовищем, которое выдумали люди. Я осталась с ним, потому что верила: он способен вернуться к мирной жизни. Я присоединилась к Бонни и Клайду, чтобы уговорить их отказаться от преступного пути. Но было слишком поздно. После того случая в Джоплине закон шел по пятам, а мы вынуждены были бежать. Иногда Баку и Клайду приходилось отстреливаться. Я думаю, если бы у них имелся выбор, они не стали бы никого убивать».

Сейчас, когда все закончилось, образцовая заключенная Бланш Барроу пытается разнообразить тюремные будни и сочиняет свое жизнеописание. Она обещает честно рассказать обо всем, свидетелем чему ей выпало быть.

«И все, что я когда-либо получу от этого, – завершила она, – я отдам моему отцу».

Семнадцать белых конвертов. Семнадцать коротких писем. Почерк крупный, натужно-аккуратный, словно человек, писавший послания, перерисовывал буквы со школьной доски.

И к утру ни конверты, ни тоска под сердцем не исчезли. Кажется, стало лишь хуже.

«Дарагая бабушка. Снами все харошо. Илюха сдоров. И Антошка. И я. Сегоння мы залезли вадин дом и взяли много денех. Я хатела купить платье а дядька сказал што нельзя. Он берет все деньги и прячет в чумодан. И золото тоже прячет. Он говорит што если будем продавать то попадемся. А платье красивое…»

«Дарагая бабушка. Снами все харашо. У нас теперь многа денех, а дядька грит што будет еще столько же. А когда будет то он мне даст. И я вернуся к тебе. Мы будем вместе жить и нам будет харошо. Я очень хочу вернуться. Я не люблю кагда убивают. А еще Олех бабу привел. Дядька сначала кричал а потом дал сыграть и баба выиграла. Она мне не нравицца. Она хитрая и сволоч. Но дядька ее хвалит. И я подумала што раз так то я уеду к тебе. Пускай она тепериче будет за меня. А дядька сказал што я дура и так оно никак невозможно…»

«Дарагая бабушка. Илюху подстрелили и ему больно. Он кричал а потом заснул и спал долго. Был весь красный и потом желтый. Я сказала што надо дохтора. А дядька сказал што Илюха помрет. А если мы дохтора кликнем то может и не помрет. Только тогда нас всех посодют. Дядька сказал Илюхе штоб тот сыграл…»

«Дарагая бабушка. Я очень хачу домой. А дядька все деньги отдал Алегу и его бабе. Он сказал што они сделают как будто эти деньхи были всегда наши и нихто не станет спрашивать откудова они. Только я устала ждать и очень хочу к тебе. Почему они меня не отпускают?»

«Дарагая бабушка. Я живу в городе. С Антошкой. Он хароший только совсем дурной стал. И с ним страшно. И еще Олех с бабою живут харошо, а мы как-то не очень. Я спросила когда меня отпустят домой а дядька сказал што я совсем дура…»

«Дарагая бабушка. Я решила сбегчи. Я подумала што ты спрячешь меня на Малыщинской хате а дядьке скажешь што не бачила. Я посижу неделю или больше а потом к тебе переберуся. И мы будем жить вдвоем харошо и вместе. Денех у меня немножко есть. Мы купим коз и будем их доить. И кур купим. И свинок. Я устала жить тут. Это нечестна што Алегу с Варькой всего, а нам с Антошкой так и ничегошеньки совсем…»

Прочь! Вон! Агнешка не желала больше чужой жизни. Фотография. Лица. Письма. Выбросить? Передать в милицию, подтверждением бабкиной истории, которую – Агнешка смутно подозревала – и слушать не станут. Нельзя. Им все равно, а старуха доверила Агнешке эти свои опасные сокровища. Зачем? Теперь решать, что с ними делать…

И Семена нет.

Плевать. Случайная встреча, о которой лучше забыть.

Смыть память вместе с грязью.

Агнешка стояла под душем. Тугие струи воды лупили по коже, обжигая. Ванная комната наполнилась горячим паром, который не спешил рассеиваться. Выключив воду, Агнешка выбралась из ванны – под ногами хлюпнула вода – и потянулась за полотенцем.

Замерла.

Они кое-что упустили!

Капли влаги усыпали кожу. Слипаясь друг с другом, они выпрядали водяную сеть, которая скользила по складочкам кожи, по руслу позвоночника, обвивая стебельками ноги. Щекотала под коленками. Разливалась лужами по светлой плитке.

Точно упустили.

Холодно. Пальцы, смятые водой, неловки. Мысли ленивы. Только зудит над ухом невидимый колокольчик, дразнится:

– Упустила! Упустила!

А другой голос, серый и занудный, отвечает:

– Ничего не упустила. Ты просто повод ищешь.

– Какой?

– Позвонить ему. Неужели у тебя ни капли гордости?

Пар рассеивается, а кожа, избавляясь от капель, пробивается цыпками.

– Тебя просто-напросто использовали, – продолжает занудничать голос. Чем-то он похож на Ядкин. Надо бы позвонить ей, успокоить и сказать, что роман – она точно думает, что у Агнешки с Семеном роман, – умер нерожденным. Или, скорее, недоношенным.

Нет! Неправда! Не в романе дело. А в том… в том…

– В том, что тебе пора повзрослеть. Барышня и хулиган. Невинная овечка и коварный разбойник. Сюжетец для женского романа, но никак не для жизни. Возьми, наконец, полотенце, вытрись, надень халат и сделай себе чаю. Или кофею. Вообще хоть что-нибудь да сделай. Позвони Ядке и на работу, лучше если Леночке, пусть прозондирует почву.

Полотенце оказалось сырым и жестким. Халат тесным. На кухне пахнет пылью и плесенью. А в мойке керамическое стадо чашек.

– У Янки вообще знакомые есть, пусть выпишут бюллетень…

Не слушать. Сосредоточиться. Что упустили? Письма перечитать, что ли?

– Не смей! Забудь. Выкинь из своей дурной головы. Жива осталась, и ладно. Радуйся. А Семен… да ты себе десяток таких найдешь. Два десятка! Сотню! Он же неудачник.

– Заткнись, – буркнула Агнешка и рассмеялась: до чего же глупо разговаривать с собою. И до чего глупо молчать, делая вид, будто ничего не случилось.

Перемыв чашки и выбросив в мусорное ведро эклер, на котором уже проросла зеленоватая шубка плесени, Агнешка набрала номер. Ответа ждала со страхом, сразу приготовившись дать отпор.

– Ага? Ты? Ну наконец-то, я уже совсем извелась, – Ядка зевнула в трубку. – Извини, прикемарила чуток. У тебя все нормально?

– Все, – соврала Агнешка, забираясь на край стола. Эта ее привычка забираться на мебель, не предназначенную для того, чтобы на ней кто-то сидел, жутко раздражала Ядвигу. И маму тоже. Но мамы нету, а Ядка не видит, где сидит Агнешка.

– На работу возвращаешься?

– Возвращаюсь.

Офис-офис – три стола. Стул поломанный, который сунули в угол, потому что лень тащить на помойку. Старый заварник – уже и не нужен, но выкидывать жалко. И степлер нерабочий. И куча ручек, среди которых каждый раз приходится копаться, искать единственную, которая бы писала.

Список вызовов. Талоны на бензин. Ворчание шефа, что плохо работают. Ворчание клиентов. Молчание животных, единственных, кого и вправду жаль.

– Я вот… Ядка, я тебя люблю. Мы ругались, всегда ругались, и я не говорила, потому что злилась. Но на самом деле я всегда была рада, что ты есть.

– С тобой точно все в порядке? Может, мне приехать?

И подставить плечо, в которое бы Агнешка с удовольствием порыдала. А потом они бы вдвоем с Ядкой сели на кухне, достали бы бутылку ликера «Шериданн», припрятанную давным-давно, но так и не распитую. Был бы задушевный разговор, приправленный сладостью напитка, и утро, наступившее чересчур быстро. И понимание, что прошлое осталось в прошлом, а будущее вновь предопределено.

– Нет, Ядь, не надо. Я отдохнуть хочу, завтра ведь…

Как ни странно, она поверила.

– Ага. Отдыхай.

Спросит про Семена? Или воздержится, посчитав за лучшее не ворошить Агнешкины сердечные раны?

– А этот твой как?

– Мы разошлись.

– А я рада! Да, я рада! Сомнительный товарищ…

– Ты же его не видела.

– Да нормальному бы небось лекарства нелегалом не понадобились. А если так, то нечего с ним связываться! Слушай, тут у Маринки двоюродный брат приезжает, хороший человек и…

Одинокий. Неприкаянный. В возрасте и со стабильной жизнью. Хорошая пара и удачная партия для стареющей красотки. Знакомый сценарий, надоевший до жути. Почему они все считают, что Агнешку непременно надо пристроить? Она же не бродячий котенок и не брошенная собачонка, чтобы пристраивать.

– Ядка, нет.

– Ну как хочешь, – отступилась она от идеи слишком уж быстро. – Но этот твой… он же псих! По глазам видно, что псих.

Семен? Семен к ней заходил? Сердце радостно екнуло. Ну конечно, тогда он просто не мог разговаривать и поэтому… поэтому вместо того, чтобы просто перезвонить, каким-то чудом нашел аптеку, в которой работала Ядвига?

– Откуда ты знаешь, что это был он?

– А кому ты еще нужна, – резонно возразила сестра.

Никому. Или тому, кто хочет закончить одно неприятное дело.

– Упустила! Упустила! – радостно зазвенел знакомый колокольчик. – У-пу-сти-ла! Ла-ла-ла!

– Заткнись. Ядь, я не тебе. Я…

Просто разговариваю сама с собой и приказываю заткнуться собственным галлюцинациям. А так все совершенно нормально.

– А когда он заходил?

– Сегодня, – в трубке захрустело, потом зачавкало, смачно, так, что у Агнешки свело живот. Когда она ела в последний раз? Давно. Очень-очень давно. – С утреца самого. Вообще сам-то молодой и симпатичный даже, тут я ничего не скажу, но как в глаза глянул…

Семен не мог заходить с утра. А старика нельзя было назвать молодым.

– Чисто чудище. Я еще подумала, чего ты с ним связалась? А потом решила, что ты, наверное, переиграла и свалила, а он тебя ищет. И сообразила, что если так, то мне точно про тебя говорить ничего нельзя, и поэтому сказала, что тебя не видела. И ведь не соврала же!

Не соврала. Только вот глаза у Семена обыкновенные. Но тогда кто это был?

– Кто-кто-кто? – издевательски звякнул невидимый колокольчик.

– Слушай, а может, тебе уехать? Ну не совсем, а так, на время. Поживешь у тетки… или на даче. Машка говорила, что она дачу сдавать собирается, так я заплачу, а то и вообще сговоримся, – Ядка перестала чавкать и теперь хлюпала и шмыгала носом, как делала всегда, когда ела суп. Это была ее дурная привычка, которая когда-то бесила Агнешку точно так же, как Агнешкина манера сидеть на столе бесила Ядвигу.

– А работа? – отвечала Агнешка на полуавтомате. Мысли вдруг закрутились, словно там, в голове, кто-то плеснул масла в проржавелые шестеренки.

– Забей. Я тебе справку сбацаю. И вообще, работу надо менять! Ты что, до конца жизни собираешься мотаться по коровникам? Машка говорит, что на бывших коммунистах собираются клинику открывать, ветеринарную, ну и…

Этот разговор был столь же привычен и привычностью своей позволил Агнешке отвлечься. Она бормотала, не то отказываясь, не то обещая подумать, и думала, конечно, тут же, да не о том.

Кто приходил к Ядвиге в аптеку? И зачем? И куда подевался, если…

– Ну все, пока. Завтра зайду, – пригрозила сестра и отключилась. Уже? Это надо было так задуматься.

Сделав себе бутерброд с подсохшим батоном, маслом и почти свежим сыром, Агнешка съела его, затем съела еще один, а на третьем – батон почти закончился и сыр тоже – ее весьма своевременно осенило.

Фотография! И письма.

Итак, первым погиб Илья. И кто тут будет Ильей? Если по логике, то самый старший. Выходит, как раз черноглазенький, обнимавший девушку. Агнешка, отыскав в тумбочке красный фломастер, нарисовала над головой парня. Потом, немного подумав, и над головой девушки тоже. Она ведь умерла? Старуха говорила, что умерла. Допустим, поверили.

Остались двое. Олег – это средний, его с трудом, но все-таки можно узнать. А раз так, то и ему красная метка.

Варенька умерла.

И старик умер.

А Антошка нет.

– Антошка, Антошка, пойдем копать картошку, – пропела Агнешка, чувствуя, как повышается настроение. Сработали ли бутерброды или чай помог, но теперь она поняла все или почти все.

Оставалось найти Семена.

Семен услышал звонок сквозь сон. Он отчаянно не хотел просыпаться, потому что именно там, в мути полусознания был счастлив. Во всяком случае, это состояние ближе всего подходило к определению счастья.

Никаких желаний. Никаких стремлений. Никаких издыхающих надежд. Нирвана от безысходности… но так лучше, чем страдать о несбыточном.

А телефон звонит-звонит.

Пальцы соскальзывают с корпуса и ошибаются клавишей. Семен хотел сбросить этот звонок, но вышло, что ответил. И после этого прятаться в себе стало как-то стыдно.

– Семен? Это ты? Ты же можешь говорить, да? Ты послушай, я не собираюсь навязываться! Дело совсем не в этом, а…

Жаль. Если бы она навязалась, у Семена был бы повод для встречи.

– Антошка! Антон в смысле. Их четверо было. И пятый, который водил. А потом появилась Варенька, и все соскочили.

Ее голос был похож на мокрый бархат, царапает и ласкает одновременно.

– И умерли! Я прочитала письма. Они у старухи были. А старуха – их бабка, понимаешь?

– Нет.

– Не важно, – отмахнулась Агнешка. – В общем, он всех обыграл. Варенька не врала, она не убивала Олега. И ты не убивал. Это Антон. Я не знаю, где он был, но я знаю, где он сейчас. Дача. Малышченская дача – это такой старый дом отдыха. У меня мама туда ездила. И я тоже ездила, давно, когда еще работал он. А теперь, наверное, совсем забросили и…

– Я знаю, где это.

– Хорошо, – выдохнула Агнешка. – Мы должны проверить…

– Не мы. – Здесь Семен не собирался уступать, иначе перестал бы уважать себя. – Не мы, но я. Я проверю.

– А я?

– А ты дома сиди.

Не высидит. Попрется обязательно, значит… а пусть займется делом.

– Нет, лучше вот что, – Семен вытащил из кармана мятую визитку. – Найдешь одного человека и расскажешь ему. Пусть подъедет. На всякий случай.

Серега поймет. И с Агнешкой как-никак да управится.

Шериф

Разговор, которого не было

Подвиг? Слава? Да какая слава, мистер Шеви, побойтесь Бога. Да на моем счету куда более серьезные головы есть, которые думали, что уж им-то закон не писан, но встретились со стариной Фрэнком и передумали. Бонни и Клайд – это мелкая шваль, обезумевшая от крови, и гордиться тут нечем.

Да, им везло. Просто дьявольски везло, скажу я вам! Будто кто-то нашептывал, куда можно ехать, а куда нельзя. Мы сколько раз устраивали засады, и все без толку, но в Луизиане получилось иначе.

Сначала на меня вышел папаша Мэтвин. Он-то понял, что его драгоценному сыночку грозит за его проделки, и решил похлопотать. Ну я ему и пообещал индульгенцию. Не думайте, мистер, будто я на это дело с легким сердцем пошел. Метвин-то из беглых был, из тех, кто в смерти Кроусона виноват. А потом он еще счет пополнил, двоих офицеров застрелив, так что выпускать такого молодчика мне не хотелось. Ну а выбор-то какой? Или иду навстречу папаше, обещаю помилование – а Фрэнк Хеймер свое слово держит, – либо снова гоняюсь за Клайдом, аки пес за своим хвостом.

Ну да я все равно свое получил. В Техасе-то Метвина помиловали, это да, но Оклахома приняла его с распростертыми объятиями. Жалко только, что всего-навсего восемь лет дали, ну да жизнь покажет, как оно еще сложится.

Теперь порой думаю, что, может, и не следовало соглашаться на сделку? Они попались уже шестого мая, когда, наплевав на опасность, решили приехать в Даллас. По мамочке соскучились… раньше надо было думать про мамочку.

Ну да я о той встрече узнал от своих людей. А дальше все просто как дважды два. Ежели Бонни и Клайд погостили у своих, то, значит, и остальные захотят. Гамильтон к тому времени от них откололся, малыш Джонси сбежал после декстерсой стрельбы, Бак умер, а Бланш сидела. Ну вот с Метвином стоило попробовать. И я поперся в треклятую Акадию, которая в Луизиане.

А там уже и сам Метвин.

Нет, сначала-то я не знал, что он уже приехал. Я вообще не думал, что ему настолько доверяют, чтобы отпустить. Я рассчитывал на меньшее, а получил большее.

После того как мы с папашей столковались, и я слово свое дал, появился Генри. Ох и тощий он был, ну аккурат койот после голодухи.

– Здрасте, шериф, – сказал он мне и за старика своего спрятался. И правильно. Я ж тогда-то сильно перенервничавши был, мог и пристрелить ненароком.

В общем, получился еще один разговор. Долгий, скажу я вам… странный. Самый странный из разговоров за всю мою жизнь. Поначалу мне даже почудилось, что Метвин слегка умом тронулся.

Он все ныл, будто жалеет, что не хотел бежать из Истхема, но там было до того погано, думал – сдохнет. Что в копов стрелять вовсе не собирался. Что виноват во всем даже не Клайд Барроу, а сам Дьявол, который за доллар две души выкупил…

Вы видели этот доллар? И даже в руках держали? Ну и как, мистер Шеви, снится вам преисподняя? Нет, не отвечайте, я-то тоже видел и в руках держал, а что мне с той поры снится – не ваше дело.

Так вот, Метвин начал меня уверять, будто пока с Клайдом этот дьявольский доллар, ничего у меня не выйдет. Я-то тогда подумал, будто он опять торгуется, и начал закипать. Ну а он возьми да достань монету.

– Вот, – говорит. – Берите. Видите, я честно играю. Я для вас даже монеты поменял. Теперь точно ваша возьмет.

И захохотал так, что меня аж передернуло.

Ну да, мистер Шеви, выходит, что украл он у Клайда доллар. Как? А это вы у самого Метвина спросите, если он захочет говорить. До меня-то слух дошел, что будто бы он в Бога уверовал, но как по мне, то его раскаянию никакой веры нету.

Я ж думаю, что он прежде щипачеством баловался, вот и пощипал дружка, когда задницу припекать стало. Такие людишки – гнилье, ты их десять раз спасти можешь, а они все одно ножом в спину ответят. Пусть тогда оно мне и на руку вышло, только все равно не люблю мерзавцев.

Тогда же я просто взял доллар – чего не взять, когда дают. Нет, не было ни грома небесного, ни кустов горящих, ни голосов каких. Монета как монета. Мой старик мне таких пять оставил. Красивые да не чета нынешним бумажкам. Возьмешь в руку и чувствуешь себя богачом.

– Ты вернешься, – сказал я тогда Метвину. – И будешь вести себя как обычно.

Почему? Ну тут же дело ясное: у Барроу чутье, как у лисицы, которую всю жизнь травили. Останься Метвин с нами – а было желание прямо тогда наручники на нем защелкнуть да отправить, куда следует, – Клайд живо бы понял – что что-то не так. Ну и конечно, ждать и выяснять он не стал бы. Нет, на этот раз я хотел покончить с ним. Поэтому и отправил Метвина назад, уверив, что с ним ничего не случится.

Да, я не собирался лезть в логово Барроу. Это уже было и всякий раз заканчивалось чьей-то смертью, при том, что Клайд и Бонни удавалось уйти. Теперь все должно было быть иначе.

И Метвин меня понял. Как он не хотел возвращаться! Едва ли не плакал, но ослушаться не посмел. Сказал только:

– Вы только их… вы только стреляйте! Сразу стреляйте. Чтобы не ушли…

Нужны мне были его гнилые советы…

Дальше просто: я знал место, где прятался Барроу. Я знал дорогу, которой он регулярно ездил в Сэйлес, и обычное для этих визитов время. Осталось связаться с Томом Брайаном, начальником местной полиции, и обговорить, как половчее засаду организовать.

Нет, мистер Шеви, не собирался я следовать пожеланию Метвина, как не собирался выполнять приказ Симмонса. Я честный человек и живу по закону. А закон говорит, что любой сволочи надо дать шанс, и я не собирался отбирать этот шанс у Клайда Барроу, не говоря уже о его подружке.

К двадцать второму мая все приготовления закончились. Наш план был прост. Сэйлес-Роуд оказалось местечком, словно для нас придуманным. Узкая дорога вихляла, пробираясь сквозь плотный лес. Здесь было сумрачно, и полно поваленных деревьев. С них клочьями свисали мох и паутина, а с земли поднимались высокие хлысты кустарника. Тут целая армия могла бы скрыться.

За день до того я аккуратно вывел Метвина из игры. Когда автомобиль Клайда в очередной раз объявился в городке и Генри вышел к закусочной – а еду для банды покупал обычно он, – я велел двум копам пройти рядом со стоянкой. И Барроу, естественно, решил, что с его приметной рожей лучше будет убраться. Некоторое время он кружил по улицам городка, а после снова вернулся к закусочной, где и встретил Метвина-старшего.

– Генри пришлось уйти, – сказал тот. И гамбургеры протянул. С гамбургерами он сам придумал, но получилось славно, как будто бы младший попросил старшего позаботиться о дружках.

Признаться, в тот миг я сидел как на иголках, все казалось – вот сейчас Барроу нас раскусит. Но тот взял гамбургеры, поблагодарил старика и свалил как ни в чем не бывало. Куда только хваленое чутье делось?

Последней из деталей нашей ловушки стал грузовичок Метвина-старшего, который мы отволокли на выбранное место и поставили посередине дороги. Другая машина могла бы насторожить Барроу, а эту он знал и верил, что Метвины – друзья. Подло? Да, мистер Шеви, подло. Но время поединков, когда герой и подлец выясняют, кто ж из них прав, минуло. Сейчас время закона. А закон должен быть соблюден любой ценой.

Интерлюдия 12

«THE DALLAS MORNING NEWS»

26 марта 1939 года

Срок тюремного заключения вдовы Барроу подошел к концу! Далласская ведьма выходит на свободу!

Джефферсон-Сити МО, 25 марта, 1939 года. В субботу Бланш Барроу, последняя из банды Клайда Барроу, чье оружие проложило кровавый след по всему Юго-Западу, покинула тюрьму штата Миссури.

«Я хочу забыть все прошлое, кроме моей любви. Когда я встретила Бака в Далласе, то я не думала о том, как все обернется. Как любая женщина, я лишь надеялась быть счастливой. И мне удалось. Я с нежностью вспоминаю то время, когда мы были вместе, – сказала она. – Я – единственная из квартета, кому удалось остаться в живых. Да, я совершила ошибку, но я заплатила за нее. И я не намереваюсь эту ошибку повторять. Я собираюсь уехать подальше от Западного Далласа, чтобы начать новую жизнь».

Бланш Барроу в свои 28 лет все еще привлекательная, несмотря на потерю зрения в одном глазу. Находясь в тюрьме, она изучала косметологию и теперь намеревается применить знания на практике.

«Я никогда не держала оружия, – сказала она нашему корреспонденту. – И я не знала, что Бак был беглецом, когда я встретила его в Далласе. А узнав, я уговорила его сдаться. И когда Бака посадили, я вымолила у губернатора Фергюсона досрочное освобождение. Мы с Баком собирались жить дальше, как живут обычные люди, и у нас бы получилось, если бы Клайд и Бонни не приехали повидаться с моим мужем. Бак был сильно привязан к брату, и Клайд убедил его пойти в Джоплин. Я пыталась спорить, но когда Бак сказал, что так или иначе пойдет, у меня не осталось выбора. Я очень сильно любила Бака и потому отправилась с ним. Клайд и Бак пообещали не делать ничего, чтобы натравило на нас полицию. И некоторое время мы действительно жили, наслаждаясь миром и покоем, я даже начала надеяться, что Бак сумеет уговорить брата свернуть с преступного пути, но однажды случилась перестрелка, в которой Клайд убил двоих, и мы должны были бежать. Это бегство стало началом долгого кошмара. Ужасные дни и ужасные ночи. Мы бежали. Засыпая, я задавалась вопросом, проснусь ли я или буду убита. Однажды ночью в Платт-Сити меня разбудили выстрелы, и я поняла – время настало.

Бак стрелял из-за двери. Клайд и Бонни тоже стреляли и бежали к автомобилю. Бак вдруг упал, и я потащила его к автомобилю. Но в меня тоже попали. Тогда-то полиция и поймала нас с Баком. А потом Бак умер. Я никогда не делала ничего плохого, лишь следовала за своим мужем и за это получила свой приговор».

Клайду и Бонни удалось сбежать из Миссури, и еще некоторое время эта пара терроризировала Юго-Запад. Они умерли вместе в Луизиане, угодив в подстроенную полицейскими ловушку. В тот день Бонни держала на коленях автомат и готова была стрелять по полицейским. Но Бланш Барроу утверждает, что Бонни не так очень уж жестока.

«Она, как и Клайд, помешалась на славе, – сказала Бланш Барроу. – Они желали видеть свои имена в заголовках газет, чего бы это ни стоило».

После освобождения г-жа Барроу намеревается поехать в Гарвин, Оклахома, чтобы поселиться вместе с отцом, которому недавно исполнилось семьдесят лет».

Старый особняк стоял на вершине холма. Четыре лапы-колонны, древний портик, треснувшая крыша с двумя хилыми березками, которые отчаянно цеплялись за камень, и дрожали, и рассыпались вместе с ним. Лестница в проломах. Серая ваза, некогда бывшая цветником, а ныне ставшая мусорной корзиной.

Семен шел, стараясь держаться в тени, благо, одичавшая сирень поднялась высоко, загораживая темные провалы окон.

Вот и стена. Взопрела на солнце, выкатила прозрачную слезу из трещин штукатурки, а местами и вовсе заголилась, выставив деревянное, поточенное короедами нутро. Прикасаться к ней было противно. Но преодолев брезгливость, Семен прижался, пригнулся, пошел мелким шагом в полуприседе и, оказавшись у ближайшего окна, ловко запрыгнул в провал.

Шарахнулись из-под ног тени, прыснули мелким пером голуби, завозившись под крышей. Она была хорошо видна сквозь проломы и дразнила кривыми балясинами да кусками шифера, что сухо потрескивал, оползая.

Хрустела под ногами щебенка.

Нет тут никого.

Нет и быть не может. А если и может, то Семена давно заметили и теперь поджидают, чтобы выпрыгнуть, выскочить, всадить пару пуль в грудь.

Заныло. Мелькнуло в голове: а может, выбраться? В геройстве нет ни чести, ни смысла. Не лучше ли в кустах залечь, поджидая, когда Серега явится? А он явится…

Из коридора пахнуло сыростью и особым, дымным теплом, которое бывает от печи. Щебенка исчезла, сменившись светлой доской, по которой тянулись коричневые узоры годовых колец. Под потолком висела, брызгая светом, лампа на шнуре, и шар-абажур гляделся диковинным яблоком.

Все это настолько не вязалось с образом разваленного дома, что Семен остановился. И пистолет перехватил покрепче, сжал так, как не сжимал в тире.

А ведь верно старик говорил: нету в Семене запала, нету куража. И в человека выстрелить ему сложно. Человеку же, который прячется за добротной дверью, очень даже легко. Он не раз стрелял и не два.

Ручка на двери вдруг пошла вниз, сама дверь беззвучно отворилась, и на пороге появился человек. Уставившись на пистолет в руках Семена, человек сказал:

– Ну привет, заходи, коли пришел. Гостем будешь. А я Антошка. Как в мультике. Знаешь?

Улыбка у него была совершенно безумная.

За дверью оказалась комнатушка, сплошь забитая хламом и оттого напоминающая кладовку. Узкий проход меж старых шкафов, на которых собирали пыль пустые банки, фарфоровые фигуристки и с десяток бюстов Сталина, заканчивался еще одной дверью.

– Открывай, – велел Семен, хотя Антошка и сам открыл. Толкнул, чтоб распахнулась, и к стене прижался, руки над головой поднял.

Ну уж нет, на эту детскую уловку Семен не попадется.

– Первым иди.

Антошка пожал плечами и шагнул, крикнув:

– Мариночка, а тебя спасать пришли. Представляешь?

Марина? Кто такая Марина?

Девушка! Та самая любовница Олега, в квартиру которой они с Агнешкой вломились и нашли заметки. А потом все про Марину забыли. Значит, она жива.

Жива. Сидит на кровати, ноги поджав, смотрит искоса, как на врага. А платье на ней свадебное, чуть мятое, но белое, с атласным отливом и узором, который блестит серебряной изморозью. Фата сбилась набок, накрыв плечи облаком тумана.

– К стене! – рявкнул Семен, едва сдерживаясь, чтобы не ударить. Что эта сволочь с девчонкой сделала?

– Не бойся, девочка моя, все у нас будет хорошо, – сказал Антошка, послушно становясь лицом к стене. – Ты иди, переоденься, а то неудобно.

И Марина медленно, как зачарованная кукла, сползла с кровати, подобрала подол – ноги босые, синеватые от холода и с черными пятнами грязи – и заковыляла к еще одной двери.

Это не дом – лабиринт какой-то.

– Марина, сейчас приедет один человек… не один даже, и мы тебя отсюда заберем! – крикнул Семен, хотя сомневался, что будет услышан.

Похоже, девушка была в состоянии шока.

– Я ее не обижал, – уточнил Антошка. – Поверь, мне незачем обижать ее.

– Заткнись.

Хмыкнул.

– Раз-два-три-четыре-пять, выходи со мной играть… Марина, ты поспеши: спасатели вот-вот явятся, а ты непричесанная.

Замолкать он не собирался. Ладно, хочет говорить, так пусть хоть о полезном треплется.

– Рассказывай, – велел Семен, пытаясь не выпустить из виду дверь, за которой исчезла девушка.

– О чем?

– Обо всем. Хотя бы о том, как дошел до жизни такой. Это ведь ты их убил?

– Кого «их»?

– Олега. Вареньку.

– Жалеешь? Жалостливые смешны. Но вообще чего конкретно ты хочешь услышать? Или надеешься, что плакаться буду? – он медленно повернулся, не опуская рук, и теперь стоял спиной к стене, глядя весело, с вызовом. Он не собирался умирать. – Слабаки плачутся. А я сильный. Знаешь, в чем их ошибка? Ваша ошибка?

– Стой!

– Стою. Я стою. И ты стоишь. Мы вместе. Дуэль, да? Пушкин и Дантес… ты кем будешь? Пушкин хороший, а Дантес выжил. И я выживу. Не веришь? Никто не верил, что у Антошки в голове не пусто.

– Дернешься – выстрелю, – предупредил Семен.

– Не-а. Если бы хотел и мог, ты бы уже выстрелил. Ты же хочешь избавить мир от такого ублюдка, как я. Хочешь, вижу. Да смелости не хватает.

– Руки за голову.

– Иначе что?

Ничего. Проклятье, надо стрелять. В ногу. Или в руку. Просто продемонстрировать решительность. А как демонстрировать, если решительности нету? Пусто-пусто внутри. А пистолет тяжелый.

– Видишь, тебя и на это не хватает. Их всех тоже не хватало. Разве что Варька. Хитрая и живучая. Почти как я. Только вот… не судьба. А против судьбы идти не надо. Ты садись, в ногах правды нет. И я сяду.

– Стой!

– Что ты заладил? Стой-стой. Сам стой, если тебе охота.

Антошка медленно опустился на пол, скрестил ноги и руки положил на колени. И ладно. И пускай. Так даже лучше. Вскочить быстро не сумеет, а значит, у Семена есть шанс.

– Так рассказывать? Или помолчим, подумаем о высоком. Кстати, менты ведь скоро подъедут, да? Ты ведь сказал им про меня и про Мариночку? Конечно, сказал. Ты не жадный. Ты…

– Чего ты хочешь?

– Не знаю. Никогда не знал. Мне нравилось просто жить.

– С матерью-алкоголичкой?

– Раскопали, да? Небось Олеженька помог. Олеженька любил на жалость давить, а на самом деле… пока они едут, я тебе скажу, как оно на самом деле происходило. Нормально мы жили. Да, пила мать, и папаша не отставал. Дрались они. Так и у всех вокруг то же самое. Пили и дрались. Или просто дрались. Или просто пили. Стандарт бытия.

Шорох.

– Это Марина. Мариночка моя.

И вправду она. Стоит, закутавшись в одеяло. Пистолет держит. Откуда взяла?

– Мариночка, ты же не станешь стрелять? Не надо. – Антошка поднимает руки, чтобы тут же сунуть правую в карман.

– Стой!

– Не кипиши. Мариночка, это для тебя. Монета. Помнишь, я тебе рассказывал? Бонни и Клайд. Вместе навсегда. Все равно заберут, поэтому пусть лучше у тебя будет. Ты же сохранишь ее для меня?

Кивок. Губы кривятся, из глаз градом слезы. А рука, пистолет держащая, опускается.

– Марина, выйди, пожалуйста.

Мотает головой.

– Тогда отдай оружие.

– Отдай, Мариночка, отдай, – повторяет Антошка. – И возьми монету. А хочешь, сыграем? На удачу. Орел или решка? Можешь не говорить, что загадала. Просто подумай и реши. Итак, бросаю…

– Сиди!

Он снова не обратил внимания на крик. Подбросил доллар, поймал и, протянув на раскрытой ладони, сказал:

– Орел. Белохвостый.

Семен готов был заорать. Или на этого придурка, или на эту блаженную, что уставилась на монету. Спокойно. Все будет нормально. Чем больше он говорит, тем лучше. Менты и вправду на подъезде. Должны бы. Только, как ни прислушивайся, а тихо снаружи.

– Марина, сядь, – повторил Семен, добавив: – Пожалуйста.

Она шагнула к нему. Стала рядом и, вскинув оружие, уперла в висок.

– Брось, а не то выстрелю.

Страшно. Господи, как страшно. А если он не послушает, тогда что? Стрелять? Она не сумеет. Она… она не готова к такому, чтобы стрелять в живого человека.

– Марина, ты… – Семен поднял руку, отводя оружие от виска. И Марина, зажмурившись, нажала на спусковой крючок. Бахнул выстрел.

– Хорошая девочка.

Она не успела понять, как вышло, что Антон уже не сидит на полу, а стоит рядом, придерживая пистолет. Марина разжала пальцы, которые стали тугими, непослушными.

Холодные губы скользнули по щеке, а тяжелая рука легла на шею.

– Это моя Бонни. Эй, не притворяйся, тебя даже не задело.

Семен зашевелился, а когда Антошка пнул его, застонал.

– Не надо бояться, радость моя, – прошептал Антошка на ухо. – Теперь все будет хорошо. Мы вместе. Ты и я. Навсегда.

– Зачем?

Семен встал на четвереньки, мотая головой. Левая щека была в крови, и та уже расползалась, затекая под воротник рубашки.

– Таки задела. Ничего, это царапина. Пока царапина. Ну что, поговорим?

Убегать надо. Ведь милиция и… и Марина соучастница? Была жертвой, а стала… но ведь орел. Белохвостый. Монета не ошибается.

Какая монета? Дура ты!

Семен попытался подняться. Он держался за голову обеими руками, а кровь текла и текла. Она отвратительная. Антошка вдруг сглотнул и, оттолкнув Марину в сторону, коснулся пальцем щеки. Облизал.

Марину едва не стошнило.

Господи-Господи, что она наделала? Это не она. Это кто-то другой, проснувшийся в ее теле за эти дни. Этот другой – другая! – был полностью подчинен Антошке.

– Мы нормально жили, пока не появился он. Дядя Пантелей. Привет от папы, детки. Велено о вас заботу иметь…

Голос изменился, прорезался хрипотцой, от которой мурашки по коже.

– Он мне сразу не понравился. Он быстро их всех построил, сначала Ильюху, потом остальных. Меня не трогал. Ну да, много ли с психа возьмешь? А, скажи?

Удар, от которого Семен сгибается пополам.

– Всем вам удобно умными быть. А я спрошу, где вы, умники, сейчас? Где?

– Погоди. Умник. Успокойся.

– Ты мне успокоиться говоришь? Нет, послушай, Мари, он мне говорит успокоиться… может, еще чего умного посоветуешь?

Он же безумен. Какая любовь? Какая вечность? Разве что та, которая за стенами тюрьмы. За решеткой и клубами колючей проволоки.

Но она же не хотела… не хотела вот так.

Она вообще не понимает, почему помогла. Собиралась ведь застрелить, а вместо этого… орел выпал.

– Он тоже все время советовал, наш премудрый дядя Пантелей. Сначала быть потише. Потом приглядеться. Потом убить мамочку. Да, вот такой хитрый план. Я был против. А Ильюха, наш нормальный, адекватный и замечательный Ильюха выступил обеими руками «за». Олег поддержал. Сволочи, правда? Я вот мамочку любил.

Не надо это слушать. А надо… что надо? Повторить фокус опять? Не выйдет. У Марины оружия нет. И Марина стреляла в Семена. Он не станет молчать.

Поздно отступать. И страшно идти вперед.

– А самое страшное знаешь что? У них получилось. Монетка не подвела. Я тогда еще не знал, что это за монетка, но очень хотел ее потрогать. А мне не разрешали. Обидно.

– Ты убийца.

– И садист. И извращенец. Меня по-всякому обзывали, так что можешь не стараться. Мари, солнышко мое, помоги ему сесть. Лучше, если в угол, который подальше от окна. И руки свяжи. Чем? Да хотя бы ремнем. Снимай, Сема. Да ладно, не стесняйся…

Жесткий ремень не гнулся в ладонях, и Марина долго возилась, пытаясь хоть как-то стянуть руки Семену. Все казалось, что слишком неплотно, что стоит захотеть, и ременная петля соскользнет с запястий. Семен сидел молча. В глаза не глядел, отчего снова становилось стыдно.

– Вот так оно лучше, правда? Нет? – Антошка принялся расхаживать по комнате, все быстрее и быстрее, едва не срываясь на бег.

Он сумасшедший. И она тоже.

– Они использовали меня. Что Ильюха, что Пантелей. Удобно иметь палача под рукой. Сами-то брезговали, а я… я видел иное. Искаженная красота чужой боли. Все оттенки алого. Ты себе и представить не способен, сколько их на самом деле! Никто не может. Они ведь нормальные.

– Убьешь?

– Тебя? Да. Убью. И девку твою тоже. Но потом. Ее буду долго. С женщинами всегда интереснее. Но мы же не об этом, правда? Мы о том, как я, глупый, обманул всех вас, умных. Будешь слушать?

– Буду.

– Тогда попроси.

Остановившись перед стулом, к которому Марина прикрутила пленника, Антошка присел на корточки, положил на одно колено пистолет, а из кармана достал монету. Он сидел, перекидывая ее с пальца на палец, и ждал.

– Пожалуйста, – наконец, выдавил Семен. – Расскажи мне.

– Видишь, солнышко мое, теперь он вежливый. Но я расскажу. Не ему – тебе. Ты должна знать, с кем связалась.

Она знает. С психом. С убийцей. С садистом. С человеком, который приручил душу и пообещал вечность на двоих.

– Или, может, лучше так: ты мне расскажешь, что знаешь, а я дополню и исправлю, – Антон, зажав монету в кулаке, приставил пистолет к колену Семена. – А если мне покажется, что ты врешь, я нажму на спусковой крючок. Или если станет скучно, то тоже нажму.

Играет. Это не кошка и мышь, это хуже – человек и человек. И Марина, застывшая посреди комнаты. Нужно сказать, чтобы прекратил.

Не послушает.

Нужно остановить.

Не сумеет.

Нужно сделать хоть что-то.

Но что?

– Итак, начнем. Давным-давно, в далекой-предалекой деревне жил-был мальчик, который очень любил рисовать…

Шериф

Разговор, которого не было

Итак, наступило двадцать третье мая. Всю ночь я ворочался, не способный заснуть даже на минуту. Я вертел в руках проклятый доллар и думал, что если есть на свете справедливость – хоть от Бога, хоть от Дьявола, – то завтра этот бег закончится.

А незадолго до рассвета мы выдвинулись. Выбранное место как нельзя лучше подходило для засады. Поросшие мхом деревья росли так плотно, что скрывали нас, тогда как мы в просветы могли видеть любого на расстоянии в полумили. А слышали еще лучше – звуки легко разносились по лесу.

Рядом с придорожной канавой стоял грузовичок Метвина-старшего, а дальше, по другую сторону от нас, залегли снайперы. Людей нагнали много, это да. В последний момент к нам присоединились шериф округа Джордан Хендерсон и представитель округа Прентис Оукли. Метвины также там были, и это не моя прихоть – они сами настояли. Видимо, очень уж хотелось удостовериться, что Клайд Барроу, наконец, сдохнет.

С обеих сторон от засады мы выставили посты. В одном засел Тед Хилтон, на другом взялся дежурить Бобби Олкорн. Началось ожидание.

Ох и тяжкое это дело, ждать кого-то. Нервы натягиваются, что струны: тронь – и лопнут. Время стало медленным, а в голове одна за другой появлялись нехорошие мысли.

А ну как все зазря? Вдруг Барроу не поедет в город сегодня. И завтра. И вообще он уже за сотню миль, едет себе и посмеивается над глупым Фрэнком.

Я то и дело поглядывал на часы, и ребята нервничали, я чувствовал шкурой, как нарастает напряжение. Но вот в четверть десятого Боб Олкорн подал сигнал. И вскоре мы сами увидели на вершине холма бежевый «Форд». Знатная машинка, скажу я вам, и недаром Клайд то письмишко накропал, которое потом во всех газетах напечатали. Лучшей рекламы Генри Форду не сыскать…

Тогда мы сидели и гадали – он ли это? Машина приближалась. Сначала она катилась с холма быстро, но вот водитель, заметив грузовик на обочине, притормозил. Тогда-то мы и номера разглядели – Арканзас, 15-368.

– Он это. Точно он, – шепнул мне ротный Хинтон. Я кивнул, потому как разглядел человека, сидящего за рулем машины, и узнал его. Определенно, это был Клайд Барроу.

Тогда Хинтон вскинул на плечо автоматический «браунинг», направив ствол на машину. Остальные и я тоже последовали его примеру. Да, мистер Шеви, оружия у нас хватало. И патронов у каждого было по пять обойм, потому как не желали мы провалить хорошее дело из-за какого-нибудь пустяка.

Тем временем машина остановилась. Клайд, приоткрыв дверь, высунулся, завертелся, как червяк в банке. Сдается мне, он чуял что-то, но все никак не мог понять, что именно. Он продолжал думать, что Метвины – друзья, тогда как друзей своих давным-давно растерял. Кто сам ушел, кто, вроде Бака Барроу, под пули лег… печально это, мистер Шеви. И не такой уж я железный.

Ну значит, Клайд высматривал в лесу Метвина-старшего, а мы разглядывали тех, за кем уже пару лет гонялись по всей Америке. Я не знаю, чего именно мы ждали, и поверьте, это были престранные несколько секунд, когда все вокруг, кроме нас и их, замерло.

Белая шляпа Клайда. Красное платье Бонни. Скользкая кора гнилого дерева, на которое я опирался. Мох у моего лица. Машина напротив. И неожиданно горячий, точно его на огне раскалили, доллар в кармане моих брюк.

Я знаю, вам скажут, если уже не сказали, что я нарочно начал кашлять, ну, чтоб Клайд, услышав, понял про засаду и попытался сбежать. А мы бы тогда вынуждены были его застрелить. Нет, мистер Шеви, я говорил и повторю: Фрэнк Хеймер – честный человек. А что кашель, так с кем не случается?

И да, они услышали меня и сразу все поняли. И Барроу нырнул в машину, а мне осталось лишь приказать:

– Огонь!

А что, по-вашему, я должен был выпустить их? Нет, благородство благородством, а дело делом. Если кому-то будет легче, то я, Фрэнк Хеймер, сожалею о том, что не сумел захватить их живьем. В этом было бы куда больше чести и славы, а так гордиться особо нечем.

Приказ мой исполнили, это да. Скажу я вам так, началась сумятица. Бонни кричала, очень громко и надрывно. Я стрелял. И другие тоже. Хинтон все спрашивал:

– Когда ж она замолчит?

А она не замолкала. Мой «браунинг» плевался свинцом, и пули входили в корпус автомобиля, как ножи в консервную банку. Каменными брызгами летел гравий. А Клайд, бешеный волк, пытался вырваться. Его «Форд» почти тронулся, даже прополз с полтора фута, но это было не в человеческих силах – уйти. Перекрестный орудийный огонь, подобный иссушающему пламени. Грохот. Лязг. Звон в ушах. Ствол в руках стремительно нагревается. В лицо летит щепа и ошметки гнили. Во рту появляется привкус железа. И совсем не хочется смотреть на то, что творится прямо передо мной.

Но я смотрю. Я по-прежнему помню все в деталях, мистер Шеви.

Вот стрельба прекращается. Не было ни команды, ни знака, просто все одновременно опустили стволы. Да и чего стрелять, если эти двое, которых мы ненавидели, а вы так наоборот, мертвы?

Я первым выбрался из лесу, отряхнувшись от паутины и прочего мусора, который налип на форму. Мне отчего-то хотелось выглядеть достойно, пусть мертвецы и не могут видеть, но…

Не скажу, что я шел к автомобилю совсем уж без опаски. Грызла, грызла мыслишка, что Клайд лишь притворился, что сейчас схватится за ствол и пальнет прямо мне в рожу. И вторая мыслишка – я не один, люди за моей спиной крепко на взводе, и если кому-то примерещится, будто Барроу жив, то начнется стрельба. А мне как-то очень уж не хотелось помирать теперь, когда я вроде как стал победителем.

Но как сами видите, я вполне себе жив и цел. Я дошел до машины и увидел Клайда, который наполовину выпал из автомобиля. Его голова была в крови, да и вообще крови там хватало. Я перелез через капот и бросил взгляд на сторону Бонни. Она лежала, такая красивая и миниатюрная, такая молодая, что сердце мое сжалось от боли. И в тот миг сквозь пороховую вонь и дым я ощутил аромат ее духов. Вот так все и было… Ну газеты, конечно, начали вопить. Сначала все в один голос на нашей стороне были, славили, что мы, наконец, избавили страну от кровавых чудовищ. Потом шумиха сошла, и начали поговаривать, будто все на той дороге получилось неправильно. Дескать, заманил Фрэнк Хеймер невинных в ловушку и расстрелял, ибо кровожадный, да еще на привязи у Симмонса, а Симмонсу Клайд Барроу иглой в заднице был.

Нет, мистер Шеви, был-то он, конечно, был, даже не иглой – шилом настоящим, но какая теперь разница? Почему они и вы не вспоминаете про полицейских, которых убила банда Барроу? Или про мирных людей, которые тоже пострадали? Или про то, что закон в этой стране – самое важное наследие прошлого?

Но закон скучен, а романтика всегда жива. И потому, я вам так скажу: что бы я ни говорил сейчас, что бы вы ни писали, это все многажды переврут и перекроят, вылепив из этой истории конфетку про любовь с кровавой начинкой. И нет, не буду я ничего делать, чтоб тому воспрепятствовать. Я сделал достаточно, чтоб вы, такой умный, могли безмятежно писать свои сказки, а значит, совесть моя спокойна…

Доллар вам отдать? Забирайте. Я его выкинуть хотел, да рука не поднималась. Если нужен, то пускай… Знаете, одно все-таки из головы выбросить не могу. Что было бы, если б эти двое не встретились?

Дамочка кинулась наперерез машине, смешно растопырив руки, будто этот беспомощный жест мог помешать Сергею объехать ее. Вывернув руль, он попытался пробраться по бордюру, но неугомонная дамочка заколотила кулачками по стеклу.

Идиотка.

– Чего?

– Семен. Я от Семена. Точнее, не совсем, чтобы от Семена, но его убьют!

Длинная, тощая и растрепанная. Ни дать ни взять – швабра не первого дня существования.

– Семен Семенов, – повторила она и, скривившись, едва сдерживая слезы, добавила: – Пожалуйста. Помогите.

– Садись.

В машину заползла боком, съежилась на сиденье, стараясь казаться меньше. Заговорила:

– В деревню ехать нужно. Туда, куда письма писали. Там где-то его логово. Мне Семен сказал, что уже все закончилось, а потом пропал. Он просто избавиться от меня хотел. А на самом деле ничего не закончилось, старушка врала.

– Какая старушка?

– С козами. Она живет в деревне. И про Матюхиных рассказала, только… она врала. Пожалуйста, поверьте мне! И Ядка сказала, что про меня спрашивали, только не Варенька и не этот, который старый. Молодой спрашивал. Он их обманул. И вас тоже. Он всех обманул. Вот, погодите.

Она вытряхнула фотографию, измятую, покрытую пятнами, как шкура далматинца. И лица на снимке тоже выглядели пятнами, случайными и бессмысленными.

– Я про всех узнала. Вот это Вера, она умерла. И Илья тоже, старший, видите? А вот Олег.

Узнать кого-либо сложно, и чем всматриваться, проще выпихнуть настырную девку из машины, пусть катится на все четыре и достает своими фантазиями кого-нибудь другого.

– А это Антон. Антошка. Вот он, рядом с Олегом. Что с ним стало, а? – она настойчиво тыкала снимком в лицо, и Серега, отобрав фото, сделал вид, что рассматривает.

Неинтересно.

Или интересно? Тому мужику было хорошо за тридцать, а Антошке с фотографии не могло быть тридцати. Двадцать два или двадцать три. И телосложение у него типично астеническое. Пальцев не разглядеть, но…

– Он их всех обманул. И Семена тоже обманет. Он туда полез, а я потом подумала, что одному нельзя! Семен сильный, но доверчивый, а этому доверять нельзя! Он Семена убьет, если вы не поможете! Пожалуйста, помогите… хотите, я заплачу, – девка вытащила из-за пазухи пачку купюр и принялась совать в руки, как недавно совала фотографию.

– Убери, – велел Серега, заводя машину. Правда в ее словах или фантазия бабская – еще вопрос. Но проверить следовало. В конце концов, что он потеряет, потратив час-полтора времени? Ничего. А совесть спокойна будет.

– Пожалуйста, – повторила она, хватаясь за руку. – Он же убьет Семена! Он же сумасшедший!

Дуло смотрело в колено, с той же насмешкой, что и человек, его державший. Семен ничуть не сомневался, что стоит дернуться, и вылетит пуля. И уж куда она попадет – в ногу, в руку, в голову, раз и навсегда избавив от боли, – дело десятое.

И понимание это убило страх.

– Тебе просто надоело ждать, когда тебе дадут твою долю. Или ты понял, что ее не дадут никогда, а стоит дернуться – прибьют. И ты решил действовать.

– Не я решил, – поправил Антошка. – Они решили. Варенька – избавиться от Олега. Олег – избавиться от Вареньки. А старый хрыч – от всех нас разом. Мне осталось лишь ударить и отойти в сторону. Они считали меня полудурком. Варька прятала свои секретики, фетишистка ненормальная, Олежка баб водил, пока не появилась одна, которую не привел… тогда-то я понял, что скоро начнется. Но ты говори. Нам интересно. Нам ведь интересно?

Марина медленно кивнула. Истеричка! Дура психованная, которая сама не понимает, во что влипла! Но молчать нельзя. Говорить. Тянуть время. Вдруг да Сергей успеет…

– Ты убил Олега. Забрал деньги. И дал остальным разбираться между собой. Думаю, время от времени ты корректировал их действия.

– Кор-р-ректировал… красиво звучит. И точно. Но деньги я не брал. Зачем мне деньги? Я свободы хотел от них всех, чтоб как Клайд… А карточку банковскую Варька прихватила с самого начала. И монету тоже. Но монету я подменил. Там, в мастерской. Она думала, что мне интересно с ней спать, а я хотел получить свою монету. И Пантелею подсказать, где искать виноватую… Все было рассчитано, но тут ты появился. Мелочь вроде, но мелочь к мелочи и…

Мелочь к мелочи. В мелочах Бог, поэтому его никто не замечает.

– Пришлось все менять. Умереть вот, чтоб отвадить от норы. Сгореть. Варька удивилась бы, узнав, что на нее и это дело повесили. Варька не собиралась меня убивать, во всяком случае в тот раз. Она просто ушла. А мастерская просто загорелась. А тот урод давно меня доставал, вот я его и… картин жалко. Но я новые напишу. С Мариной.

Зрачок дула медленно поднимается от колена, на миг замирает, нацелившись на пах, и вихляет в сторону. Возвращается. Смотрит в живот.

Говорят, если в живот, то больно…

Выше. В грудь, чуть левее, чтобы точно в сердце.

– Варька думала, что главное – это карточка и деньги на ней. Берегла. И я честно оставил ей ее драгоценную карточку, положил рядышком. И вот как ты думаешь, ее сломали или выкинули? Или кто-то припрятал, чтобы через месяцок-другой снять наличку? Он рассчитывает на сотню-другую рубликов, а получит… много получит. И сто пудов решит, что ему сказочно повезло. И будет в чем-то прав. Деньги – ничто. Везение – вот что важно.

На второй руке блеснула монета:

– Орел? Решка?

– А на что играем?

– На шанс. Я знаю, куда стрелять, – поясняет Антошка, хотя его пояснения не нужны. – Но стрелять скучно. Стреляться веселее.

Шанс… орел-решка, аверс-реверс, игра, которая не надоедает, но правды в ней нет.

– Ну так что?

Подпрыгнув на ладони, монета легла. Как – не разглядеть.

– Орел, – сказал Семен наугад. И по радостной улыбке Антошки понял – угадал.

– Ну что, везунчик, пойдем?

Сердце ухает, проглатывая нежданную отсрочку. Радоваться ей? У надежды горький вкус. И где Серега? А если Агнешка его не нашла? И если он отмахнулся от Агнешки. И… и самому звонить надо было, Семен Семенов. Так нет же, погеройствовать захотелось, лавровых венков в жизни не хватало. Будут теперь венки. С черными ленточками и готическим шрифтом: «От друзей…»

Вышли в коридор. Потом налево и направо, очутившись в пустом зале. Актовый? Бальный? Огромные окна и пустые стены. Кое-где поблескивают осколки зеркал. Под потолком знакомо курлычут голуби, под ногами скрипит древний пол.

– Двадцать метров. Значит, если от середины, то по десять будет. Марин, где тут середина? Поставь ведро.

Ржавое и выгрызенное ржавчиной в кружево, ведро слабо звякнуло и против ожидания не рассыпалось.

Антошка, обойдя кругом, выбрал направление и приказал:

– К стене иди.

Семен пошел, считая шаги. На двенадцатом уперся в стену, в зеркальный зуб, который плеснул в глаза светом, заставил жмуриться.

– Стреляемся на счет «три»!

Стреляемся? А пистолет как же? Какая дуэль без пистолета.

– Марина, дай ему.

Молча подала, стараясь не коснуться руки. Отошла к стене. Села, кажется. Заплакала. Чего уж теперь. Теперь плакать поздно.

На счет «три». Раз-два-три… вечный ритм вальса. Семен – плохой танцор. И спортсмен никудышный. Недотягивает. Недобирает. Из-за характера.

– Раз…

Характер ни при чем. Трус и мямля. А это диагноз. И нечего искать себе оправданий.

– Два.

Хоть раз в жизни… но в человека стрелять…

В безумца и психа.

В убийцу.

В того, кто выстрелит раньше.

– Тр…

Семен обернулся и, не целясь, нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Залопотали голуби, захлопали крыльями, заглушая женский крик…

В этом храме было жарко от свечей. Горячий воздух поднимался к куполам, оседая на лицах святых угодников мягкой копотью да росой. И казалось – плачут они.

Тяжелой позолотой сияли оклады. И воронья стая старух, сгрудившись у алтаря, следила за сокровищами. Внимательные взгляды их ощупывали, обыскивали, норовя заползти в душу.

И когда свечка все-таки стала на место, Агнешка попятилась.

– Идем отсюда, – шепнула она Семену, хотя на самом деле хотелось не уйти – убежать.

– Идем, – согласился он.

Снаружи церковь была бела и светла, манила витражами окон, полыхала в полуденном мареве металлом крестов. Бухнул колокол, и эхо покатилось по пропыленным небесам.

– Зачем ты сюда ходишь? – Агнешка скинула платок и, скомкав, сунула в сумку.

– Я человека убил.

– Не человека и не убил. Только ранил.

– Смертельно, а значит, убил, – как всегда, в этом разговоре он отводил взгляд и оттого казался виноватым, хотя Агнешка тысячу и один раз говорила ему, что никакой вины нету.

– Думаешь, Бог простит?

– Бог – не знаю. Мне бы с собой разобраться и вообще…

Вообще все уже разобрались.

Антошка, что умер прямо там, в зале, и от этого стало тошно, будто убили ее, Агнешку.

Сергей, который «уладил вопрос», и дело закрыли так быстро, что Агнешка удивилась.

Марина, попавшая в больницу, но уже вышедшая. Вроде бы она замуж собралась, за врача…

– Монета, – сказал вдруг Семен, глядя на тени. – У него была фальшивая монета. Я знал и не сказал. Он думал, что удача на его стороне. А в результате… я лжец. И убийца. И…

– Тебе просто повезло, – Агнешка заглянула в глаза, повторив: – Тебе просто повезло. Или ты думаешь, что у Пантелея была та самая монета?! Да сочинил он все, чтоб мозги пудрить! А вы и рады верить… как дети, честное слово.

Перебегавшая дорогу черная кошка хитро зыркнула желтым глазом. Агнешка остановилась, а после решительно шагнула вперед.

– И вообще, после всего случившегося ты как приличный человек обязан на мне жениться. Ну, или на свидание пригласить. Для начала.

И когда Семен чихнул, Агнешка с удовлетворением отметила:

– Видишь, правду говорю.

Клайд Барроу и его женщина погибли в Луизианской ловушке!

Специально для «Нью-Йорк таймс»[8]

Шривпорт, Луизиана, 23 мая – Клайд Барроу, печально известный в Техасе как «плохой парень» и убийца, а также его сообщница-ганфайтер Бонни Паркер попали в ловушку и были убиты сегодня в столкновении с полицией и техасскими рейнджерами.

К своим двадцати четырем годам Клайд Барроу обвинялся в двенадцати убийствах, которые он совершил всего за два года. В тот роковой день он и его компаньонка мчались со скоростью восемьдесят пять миль в час на бежевом авто в направлении к Гибсланду, чтобы в пятидесяти милях от города угодить в смертельную ловушку.

Прежде чем бандиты смогли использовать оружие из арсенала, который всегда возили с собой, рейнджеры и полиция накрыли их автомобиль смертоносным огнем. Однако машина продолжила движение и, опасно накренившись, съехала в прибрежную канаву. Водитель умер. Однако колеса автомобиля продолжали вертеться, и офицеры не стали рисковать и давать бандиту, столько раз обманывавшему их, шанс выжить. Полиция дала еще один залп по машине.

Они умерли, не выпустив из рук оружия

Мгновение спустя стрельба, потревожившая мирную сельскую местность, прекратилась, и полицейские поспешили к автомобилю. Они обнаружили, что Бонни и Клайд умерли с оружием в руках. Это говорило о готовности начать стрельбу при малейшей тревоге. Женщина была убита на месте, но на ее коленях лежал автомат. Барроу, весь красный от крови, сжимал в руке свой знаменитый спиленный дробовик, которым он пользовался, когда вел машину.

В автомобиле же был обнаружен целый передвижной арсенал. Офицеры извлекли три автомата, шесть автоматических пистолетов, один револьвер, два спиленных автоматических дробовика и столько боеприпасов, что хватило бы выдержать осаду.

Губернатор Луизианы О. К. Ален, получив известие о смерти Барроу и Паркер и деталях проведенной операции, поздравил шерифа округа Бенвилль Андерсона Джордана.

Так называемый «Антиобщественный элемент № 1 Юго-Запада», в которого превратился после 1930 года обыкновенный хулиган, встретил свою судьбу в засаде, тщательно спланированной Фрэнком Хеймером, бывшим капитаном техасских рейнджеров. Фрэнк Хеймер много лет шел по следу Барроу, и вот теперь эти двое встретились.

Хеймер, который был недавно уполномочен возглавить особый отряд полиции, созданный для поимки банды Барроу, появился в Боссер Перис, поскольку здесь жили родственники бандитов.

Имеются сведения, что Хеймер получил информацию о местонахождении Барроу от отца одного из преступников, недавно сбежавших при нападении Клайда на Истхем, Техас. Отец беглого заключенного, житель Луизианы, пошел на сотрудничество с властями, надеясь на помилование для сына.

Несколько недель Хеймер и его офицеры провели в укрытии на Черном Озере. В это время рейнджеры и полиция штата занимались картированием шоссе, которое часто использовалось преступной парой, после чего было принято решение ждать подходящего случая.

Сигналом к действию стала информация о том, что Барроу и его сообщница направятся на запад Техаса. Тогда Хеймер при помощи рейнджеров и шерифа Джордана помчались к одному из выбранных ранее пунктов на шоссе, где и устроили засаду. Там они скрылись и ждали.

Вскоре после 9.00 наблюдатели заметили восьмицилиндровый седан, приближающийся на огромной скорости. Некоторые из полицейских вышли на шоссе, крича, чтобы водитель остановился. В это же время сидевшие в засаде офицеры направили оружие на преступников.

Барроу ответил тем, что нажал на акселератор и поднял свой дробовик. За долю секунды судебные исполнители, получившие подтверждение нечеловеческой жестокости Барроу, открыли огонь. Первый залп был подобен молнии, которая остановила несущийся автомобиль, направив его в канаву.

Закон свел счеты с Барроу и его сообщницей-ганфайтером.

Примечания

1

Письмо Клайда Барроу Генри Форду.

2

Казнен в 1935 году в возрасте 21 года.

3

В 1933 году в стычке с полицейскими получил смертельное ранение. Умер в возрасте 30 лет.

4

Отсидев срок по обвинению в убийстве, умер в результате несчастного случая в 1948 году.

5

168 см, 61 кг.

6

Здесь и далее на основе Воспоминаний члена банды У.Д. Джонса (1916–1974) о Бонни и Клайде.

7

На основе письма Бланш Барроу, написанного в ноябре 1933 года из тюрьмы.

8

«Нью-Йорк таймс», 23 мая 1935 г.

Content

Екатерина Лесина
Счастливый доллар

* * *

Бонни и Клайд Разговор, которого не было

Интерлюдия 1

Бонни и Клайд Разговор, которого не было

Интерлюдия 2

Бонни и Клайд Разговор, которого не было

Шериф Разговор, которого не было

Интерлюдия 3

Шериф Разговор, которого не было

Интерлюдия 4

Бонни и Клайд Разговор, которого не было

Интерлюдия 5

Шериф Разговор, которого не было

Малыш Джонси…

Интерлюдия 6

Малыш Джонси Разговор, которого не было

Интерлюдия 7

Малыш Джонси Разговор, которого не было

Интерлюдия 8

Бланш Разговор, которого не было

Бланш Разговор, которого не было

Интерлюдия 9

Бланш Разговор, которого не было

Шериф Разговор, которого не было

Интерлюдия 10

Бланш Разговор, которого не было

Интерлюдия 11

Шериф Разговор, которого не было

Интерлюдия 12

Шериф Разговор, которого не было

Примечания