Елизавета Дворецкая

Огнедева. Аскольдова невеста

Предисловие

Эта книга — вторая в цикле «Огнедева». У ладожского воеводы Домагостя было три дочери, одна лучше другой — красивые, умные, получившие по наследству от матери и бабки мудрость древних волхвов. И вот однажды в Ладогу приехал полянин Белотур, воевода и родственник киевского князя Аскольда, желая сосватать для того невесту — чтобы и собой хороша, и родом знатна, а главное, чтобы принесла правителю полян родственный союз с волховской знатью. Старшую дочь Домагостя не отпустили ладожане, младшая еще не выросла, и выбор пал на среднюю дочь — Дивляну. Совсем не этого ждала она, уже почти обрученная с Вольгой, единственным сыном и наследником псковского князя. Но ей выпала совершенно особенная судьба. Дивляна наделена благословением Огнедевы — богини солнца, и волхвы говорят, что она избрана, чтобы изменить судьбу родного племени. И вот Дивляна в сопровождении Белотура и своего брата Велема пускается в дальнюю дорогу — с берегов Волхова на берега среднего Днепра, в земли племени полян. Ей предстояло проделать тот путь, который позднее будет широко известен под названием «путь из варяг в греки», но сейчас еще только складывается.

Должна предупредить читателя: это не та Древняя Русь, образ которой мы знаем с детства — «с златоглавыми церквами, теремами да садами». Церквей и теремов в IX веке еще не было, не было сарафанов, лаптей, а также множества вещей, которые являются для нас приметами былинной и сказочной Руси. Даже самого названия Русь тогда не существовало: русами называли скандинавских викингов-разбойников, и Киев пока не стал столицей и матерью городов, а был довольно маленьким городком вдали от самых оживленных на тот момент торговых путей, и весь его расцвет ожидал впереди. Та знакомая всем Русь, от которой «Русью пахнет», — образ по большей части сказочный. Но ведь удаленность от нас на тысячу и более лет сама по себе не делает эпоху сказкой. Она остается жизнью, и я пытаюсь воссоздать жизненно достоверную картину.[1] Даже если для этого приходится жертвовать элементами в литературном плане выигрышными, но исторически невозможными.

Сама летопись, уж на что, казалось бы, уважаемый источник, и та часто оказывается скорее литературным произведением, чем подлинным свидетельством исторических событий. И возникает парадокс — чем больше изучаешь догосударственную эпоху восточных славян, тем в большую растерянность приходишь. Оказывается, все было совсем не так, как написано в летописях, просто не могло быть! Например, князь Олег. В «Повести временных лет» сказано:

В год 6390 (882). Выступил в поход Олег, взяв с собою много воинов: варягов, чудь, словен, мерю, весь, кривичей, и пришел к Смоленску с кривичами, и принял власть в городе, и посадил в нем своего мужа.

Все бы хорошо, но к какому Смоленску он пришел, если Смоленска-то не было? Современный город Смоленск существует никак не ранее чем с первой половины XI века. Во времена князя Олега, то есть в конце IX века, в окрестностях нынешнего Смоленска существовало довольно много поселений, в основном сел, но, может быть, и одно укрепленное — на реке Свинке, примерно в 16 километрах от современного Смоленска. Может быть, речь шла о нем? Но тогда неправда то, что Олег «принял власть» и «посадил своего мужа» (то есть посадника, какого-то из своих представителей). Почему? Потому что, по данным археологии, до самой середины X века округой будущего Смоленска управляла знать, выросшая на местном корне и жившая независимо от Киева. В 950-х годах разразилась война, постройки сгорели в пожаре и были засыпаны землей, местная знать улеглась в особый тип курганов, и только после этого в культурном слое появились вещи, принадлежащие южной дружинной культуре, — то есть только после 950-х годов в районе Смоленска утвердилась власть Киева, причем в результате настоящей войны. И командовала в этой войне, судя по датам, вероятно, княгиня Ольга с сыном Святославом, но уж никак не Олег, исчезнувший с исторической сцены лет за сорок до того. Конечно, попасть с Волхова на Днепр он едва ли смог бы, минуя его верховья, но насчет «принял власть» — это летописец слегка опередил события. Лет на семьдесят…

Так что же на самом деле было в этих местах во времена Олега? Район нынешнего Смоленска в древности имел огромное значение — там сходились речные пути со всех четырех сторон света и уехать оттуда можно было в любую страну тогдашней цивилизации: на юг — к полянам, а за ними и в Византию, на восток — к булгарам, хазарам, арабам, к вятичам и даже на Каму, к племени пермь; на север — к словенам и в Скандинавию; на запад — к прибалтийским племенам и тоже «в варяги». Здесь посредством сложной системы притоков, озер и волоков северные реки соединялись с теми, что текут на юг. Здесь находился важнейший узел пути «из варяг в греки», но дело-то в том, что в конце IX века этот путь был еще далеко не так известен и освоен, как позднее. Чтобы он смог свободно использоваться, нужно было установить мир и согласие между многочисленными племенами, по землям которых он пролегал. Во многом именно этому посвящен путь Огнедевы-Дивляны, благодаря браку которой с Аскольдом заключается союз между северными словенами и южными полянами.

Что это были за племена, через земли которых ей предстоит пройти? Как они жили, кто ими правил? Покидая родной привычный дом, Дивляна уезжала все равно что на Тот Свет — в далекие и неведомые края, из которых едва ли можно вернуться. Она увидит новые земли, новых людей, живущих по разным обычаям, — а главное, она изменится сама, как это обязательно случается с каждым, побывавшим за гранью обыденного. Но линия горизонта все убегает вперед, и уже не знаешь — да есть ли вообще край у белого света, который вдруг оказался неизмеримо велик?

Этот мир далеко не так прост, как его рисовали нам летописи. И чем больше в него вглядываешься, тем сложнее и разнообразнее он оказывается, открывая все новые, ранее неведомые грани. Князь Олег еще даже не думает о том, чтобы собрать войско и повести его на юг. Мы можем проделать этот путь с теми, кто прокладывал дорогу легендарному князю…

Глава 1

890 год, осень

Дивляна вышла на опушку, глянула вперед… и вдруг вскрикнула от испуга, невольно шагнула назад, лихорадочно цепляясь за мокрые ветки, чтобы не упасть. Потрясенная, она не могла оторвать взгляд от неожиданного зрелища — и не верила своим глазам.

За рощей, из которой она вышла, на берегу безвестной мелкой речки, лежала довольно широкая луговина. На луговине вытянулись две длинные насыпи — шагов по сорок каждая, с неровными склонами и разбросанными по всей поверхности серыми валунами. Еще сквозь ветки, подходя, Дивляна заметила, что вся луговина усеяна большими белыми пятнами. И теперь поняла, что это не просто пятна — это дети. На мокрой траве покатых склонов тут и там лежали маленькие фигурки — малыши и подростки, лет от трех до пятнадцати, общим числом голов двадцать. Одетые только в белые рубашки, они напоминали стаю лебедей с лебедятами, присевших отдохнуть… заснувших… подстреленных!

Никто не шевелился, и поначалу Дивляне, оцепеневшей от ужаса, показалось, что все они мертвы. Понимая, что надо бы бежать отсюда со всех ног, она, будто против воли, под воздействием невидимой внешней силы, сделала один шаг по влажной траве, потом другой, выпустив из пальцев спасительные ветки опушки…

* * *

Вечер накануне выдался ненастным и сырым — и не скажешь, что лишь середина серпеня-месяца. Моросил дождь, ветер дул навстречу, гнал волну, так что гребцы, ведшие лодьи вверх по Ловати, быстро выбивались из сил. Поэтому воевода Белотур велел пристать к берегу необычайно рано, задолго до сумерек, справедливо рассудив, что в такую мокредь на разведение огня и приготовление пищи потребуется больше времени, — да и одежду подсушить, чтобы не ложиться в мокром, тоже будет неплохо.

Завидев удобную отмель, пристали, вытащили лодьи.[2] Дивляна в душе радовалась этой остановке — чем ближе были земли чужих неведомых племен, тем тревожнее ей становилось.

До этого они дней двенадцать или пятнадцать пробирались вверх по Ловати — длинной извилистой реке, впадающей в Ильмерь-озеро и ведущей почти строго на полудень. Для волховских словен, к которым принадлежала Дивляна, ее брат Велемысл и вся его ладожская дружина, на полуденном берегу Ильмеря белый свет кончался. По крайней мере, ближайший белый свет, земля, на которой проживали родичи, хотя бы и дальние, или роды, знакомые по рассказам и преданиям. Когда же вышли в Ловать, поначалу ничего особенного Дивляна не примечала. Те же были люди, те же веси над рекой, те же избы, сжатые поля, где сейчас после недавних Дожинок виднелись по краям «Велесовы бороды» — последние снопы, украшенные косичками из колосьев, засохшими цветочными венками, окруженные девятью камнями, запирающими плодородную силу земли. С проплывающей неспешно лодьи Дивляна видела, как косят в поймах отаву, как бабы возятся в огородах.

Кое-где уже начали дергать лен. Все, как дома, и даже могильные насыпи — сопки — на Ловати еще были те же, что и на берегах Волхова-батюшки. Люди, которых ладожская дружина встречала, останавливаясь на ночлег или на отдых в полдень, ничем не отличались от волховских и ильмерских словен — ни одеждой, ни выговором. Берега Ильмерь-озера во многом заселялись отсюда, поэтому иные здешние роды еще помнили свое родство с теми, кто укоренился на Ильмере и дальше на Волхове.

Многие здесь знали, хоть и понаслышке, ладожского воеводу Домагостя Витонежича, благодаря чему его дочери со спутниками был обеспечен не только радушный, но и уважительный прием. Отдохнуть удавалось мало именно из-за этого радушия: каждая волость считала своим долгом устроить пир для таких знатных гостей, тем более что в начале осени, после уборки жита, везде появились средства для веселья. А заодно расспросить обо всем подробно, узнать новости из первых рук. Еще бы, не каждый год из словенской Ладоги везут невесту для князя полуденной полянской земли в далекий Киев-город.

Но вот Ловать почти закончилась. Впереди лежал самый сложный участок пути. Теперь предстояло довольно долго пробираться по мелким речкам и озерам, тащить лодьи через волоки и болотные гати, чтобы, в конце концов, спустить их в Днепр, а уж по нему плыть вниз по течению до самого Киева. Воевода Белотур, проделавший этот путь прошедшей весной, рассказывал, что от Днепра до Ловати он тогда добирался чуть ли не целый месяц. Правда, задержали его не только сложности самого пути.

— Нам бы до Днепра дойти, пока дожди не начались, — говорил он Дивляне и Велему, когда обсуждали предстоящий путь. — А там уж по большой воде лодьи птицей долетят. Сейчас бы в грязи не увязнуть. Попросишь богов о хорошей погоде, а, Дева Ильмера?

Дивляна улыбалась в ответ, но обещать ничего не могла. Ее Дорогой ценой доставшаяся сила, дававшая возможность обращаться к богам, в дороге словно бы заснула, и сейчас она не чувствовала в себе ничего такого. И мать и Яромила говорили ей, что эта сила просыпается только в особенных обстоятельствах: когда все племя собирается вместе, приносит жертвы и молится, объединяя силу своих душ, а тебе остается только принять эту силу и направить.

— Все вместе просить будем, а я только докричаться помогу, — отвечала она киевскому нарочитому мужу и своему будущему близкому родичу. — Боги тогда откликаются, когда все племя просит.

— За нами дело не станет! — обнадеживал Белотур. — Нам такая, как ты, княгиня — просто дар богов. Засухи у нас часты, собираемся всем народом дождя просить, да не всегда Перун слышит. А тебя он слышит, еще как слышит! Я сам видел. Теперь заживем! Ох, и рад будет брат мой Аскольд! И не чает, какой подарок я ему везу!

Дивляна улыбалась в ответ, тайком вздыхала и отворачивалась. Она смирилась с тем, что ей суждено уехать от родных мест на край света, жить среди чужого племени, стать женой киевского князя Аскольда, сына Ульва Зверя. И никогда больше не видеть ни Ладоги, ни Волхова, ни Ильмеря, на берегах которого боги сделали ее Девой Ильмерой. Не увидеть отца и матери, Яромилы и Веснавки, братьев Доброни и Витошки, Велеськи, Тепляны, всех ближних и дальних родичей. Не увидеть Дивинца, на вершине которого Вольга в тот далекий весенний день впервые обнял ее. Тогда все ждали, что вот-вот на Ладогу обрушится дружина Игволода Кабана, но Дивляна ничуть не боялась, потому что любовь к Вольге заполняла ее душу и заливала все вокруг ясным светом. И те дни, полные тревожного ожидания, в воспоминаниях выглядели радостными и приятными — потому что тогда рядом был Вольга, она верила, что они проживут вместе всю жизнь и будут счастливы всегда, всегда… Та Дивляна, которой она была всего несколько месяцев назад, теперь казалась ей каким-то другим человеком. Сейчас она, Дивомила Домагостевна, дочь старшего ладожского рода и наследница благословения богов, Дева Ильмера, ехала к полянам, чтобы стать женой никогда не виденного ею князя Аскольда. Теперь она уже хорошо знала, что жизнь — это не сладкие девичьи мечты и что род, давший ей силу и достоинство, взамен требует, чтобы и она подчинила его благу свои желания. И она сделала это, потому что человек без рода что сухой лист, подхваченный ветром.

Когда лодьи достигли верховьев Ловати, Белотур в одной из весей нанял проводника, знавшего место, от которого удобнее всего добираться до озера Узмень. Проводник, сильно хромающий, скособоченный мужик по имени Мезга, после неудачной схватки с медведем стал почти негоден к работе, зато отлично знал окрестности и был рад случаю заработать куну.

Дружина была большая — Белотур вел с собой сорок человек, а Велем присоединил к ним три десятка своих. Третий сын Домагостя женился всего за пять дней до отъезда, зато благодаря этому воевода смог доверить ему такое важное дело, как доставка сестры к жениху. Рослый, сильный, толковый и решительный, но при этом любознательный и общительный, Велем с охотой взялся за поручение — ему и самому хотелось поглядеть, как живут на Той Стороне. Внешнего сходства между ним и Дивляной было мало, хоть они и родились от одного отца и одной матери, и объединял их только цвет глаз: черты лица у Велема были по-мужски грубее, но тоже приятные, а волосы темнее.

Так же мало были похожи друг на друга и прочие их братья, двоюродные и троюродные, составлявшие половину Велемовой дружины: в их жилах смешалась кровь словен, чуди, варягов в разных поколениях. Старшие, Гребень и Стоинег, уже были женаты, остальные — Колога, Ивар, Радобож, Селяня, Синята да десяток внуков стрыя-деда Братомера — еще нет, и по вечерам они часто подзадоривали друг друга, обсуждая, каких невест себе раздобудут в чужих краях. Для них этот поход в полянскую землю был событием из кощуны, где добрый молодец идет за край света и находит там или Жар-птицу, или молодильные яблоки, или еще какое диво, но уж невесту, волшебницу и красавицу, — это непременно!

Остальные гриди были набраны в Ладоге и уже испытаны в недавних сражениях с русью Игволода: Опенок, Остатка, Божил, Нежата, Сокол, Пятьша. Из Святоборова рода были двое: его сын Добробой и братанич Мирята. Послали своих парней или даже молодых мужчин и другие ладожские роды: ведь все они собирались извлечь в будущем немалые выгоды из родства ладожской старейшины с Полянским князем. Шли они на шести довольно крупных речных лодьях с наставленными бортами, вмещавших человек по пятнадцать-двенадцать каждая, да еще с немалой поклажей. Немного найдется сел и городков, где всех удалось бы разместить под крышей, но оба воеводы стремились устроить в тепле хотя бы Дивляну. Всего месяц назад она едва не умерла, простудившись на реке, и ни брат, ни будущий деверь не хотели подвергать лишнему риску ее здоровье и саму жизнь.

— Нет ли тут жилья какого поблизости? — расспрашивал Белотур Мезгу. — Хоть заимка, лишь бы изба с печкой была.

— Есть тут и изба и печка, да лучше не соваться туда. — Мезга покачал головой.

— Что так? Лихие люди? Мы не боимся, пусть нас боятся! — выразительно ответил Велем и подмигнул Белотуру.

Тот усмехнулся: трудно было представить такое лихо, которого стоит бояться дружине из семи десятков хорошо вооруженных мужчин.

— Не так чтобы лихие… Село здесь, Межа называется, — пояснил Мезга, и Дивляна кивнула. Здесь, где кончалась Ловать и начинались неведомые земли, в ее глазах проходила межа Того и Этого Света, а значит, никак иначе село называться и не могло. — Хорошее село, большое, дворов с три десятка.

— Ого!

— Кривичи и голядь живут. Да только гостей они к себе не пускают. Бабка у них одна всеми верховодит — Кручиниха, старейшины Кручины Пытигневича вдова. Лет десять назад стояли у них на ночь варяги торговые, да завезли какую-то хворь злую, лютую — все село в лежку лежало, человек с двадцать умерло. С каждого двора кого ни то на жальник свезли. С тех пор не пускают чужих.

— Да мы уговорим! — Велем ухмыльнулся.

— Не надо! — Проводник потряс нечесаной головой. — Бабка-то, Кручиниха, — она знает. Сильная ведунья, духи разные у нее в услужении. Много чего может — порчу снимает… а то и наводит. Кто ей слово поперек скажет — непременно беда случится.

— Не надо мне этой бабки, — недовольно хмурясь, сказала Дивляна. — Обойдусь я без ее печки — среди своих сохраннее.

Белотур кивнул и не стал настаивать. Положение Дивляны было слишком уязвимым, чтобы рисковать навлечь на себя косой взгляд чужой изводчицы.[3] Обрученная невеста, она находилась на переломе своей судьбы, когда девушка уже вышла из-под защиты рода и чуров, но еще не вошла в другой род. Это время считается самым опасным, когда девушка наиболее доступна для любого видимого и невидимого зла, а Дивляне к тому же предстояло ехать так далеко — на край света, куда с робостью в душе пускаются даже зрелые, сильные мужчины.

Отроки тем временем начали устраивать стан: таскали от лодий поклажу, ставили шатры. В роще стучали топоры, и Мирята выбивал искру над кучкой щепок и бересты, а Опенок держал над ним щит, прикрывая от дождя и ветра. Запылали костры; вырубив в роще жерди, над пламенем растянули пологи из бычьих шкур, чтобы не заливало дождем. Такими же шкурами был покрыт шатер для Дивляны, и две ее челядинки уже возились внутри, раскладывая на земле сперва еловый лапник, потом кошмы, потом овчины, потом одеяла… Но сидеть в шатре среди сырости не хотелось, поэтому Дивляна пристроилась на бревнышке возле огня. Под пологом собирался дым, ел глаза и не давал дышать, но все же тут было лучше, чем под дождем. Как говорится, дымной горести не терпеть — тепла не видать.

Варили кашу, отроки резали купленные в одном из сел караваи из нового жита. Когда, наконец, все расселись, держа на коленях по миске с горячей кашей, уже начало темнеть. Дождь все поливал, ветер бросал в лицо дым. Морщась и отворачиваясь — это известное дело, с какой стороны ни сядь, дым пойдет на тебя! — Дивляна случайно глянула в сторону и вдруг увидела вдали огонь.

Охнув, она схватила за руку сидящего рядом Велема и дернула:

— Смотри!

Огонь будто висел между небом и землей, вероятно, он горел на какой-то возвышенности, которой в густых сумерках не было видно, и оттого производил пугающее впечатление. Невысокий, трепещущий, отчаянно борющийся с ветром и дождем, он, тем не менее, упорно пылал, резко бросаясь в глаза среди окружающей тьмы.

— Смотрите, смотрите! — Заметив огонь, поляне и ладожане стали дергать друг друга за рукава, толкать в плечи и показывать на диво. Наступила тишина, и все в тревожном изумлении уставились на пламя, парящее над землей.

— Вот это да! — пробормотал рядом с Дивляной брат Селяня. — Это сколько же там серебра?

В Ладоге ходило немало преданий о старых варяжских кладах, зарытых разными людьми у начала длинного торгового пути, где очень редко выпадали спокойные времена. Все знали, что забытый и оставшийся без хозяина клад дает о себе знать огнем, видным в ночи, загорающимся сам по себе, и теперь, увидев огонь в пустынной местности, ладожане первым делом подумали о зарытом серебре.

— Разве сходить посмотреть… — Другой брат, Гребень, отставил миску и стал было подниматься, но Дивляна схватила его за полу.

— Сиди! Серебра тебе чужого надо? А если это нечисть нас заманивает? Или забыли, где находитесь?

— И бабка, вон, опасная у них… — поддержал Колога, кивнув на Мезгу, который рассказывал о местной изводчице. — Ну, его к юдам,[4] даже пусть и серебро…

Никто никуда не пошел, тем не менее, поедая кашу, все то и дело косились в сторону огня. А он все пылал, будто пытаясь переупрямить дождь.

— Огни горят палючие, котлы кипят кипучие — хотят козла зарезати… — пробурчал Сокол, вспоминая кощуны, и Дивляна содрогнулась: эти строки очень хорошо подходили к ощущению неведомой жути, которое вызывал огонь в ночи. Так и казалось, что духи, обитатели Той Стороны, собрались тут и ожидают неосторожных путников. Сидящие рядом поежились и невольно сдвинулись друг к другу плотнее.

— И что, часто так бывает, чтобы серебро огнем из земли выходило? — спросил Белотур, подув на кашу и окинув непринужденным взглядом лица сидящих тесным кружком ладожан, озаренные неровным светом костра.

Покосившись на него, Дивляна подумала, что он это спрашивает не столько из любопытства, сколько ради того, чтобы отвлечь впечатлительных отроков от пылающего в темноте зловещего огня. Его собственная полянская дружина все-таки однажды уже проделала этот долгий путь от среднего Днепра до Варяжского моря, а вот ладожане забрались так далеко от дома впервые и чувствовали себя неуютно.

— Случается! — заверил Селяня, несмотря на свои пятнадцать лет, рассудительный и при этом веселый и бойкий парень. — Помнишь, Радоня, с Родоумихой случай был? — Он подтолкнул локтем одного из братьев. — Родоумиха, ты видел ее, Тур, вот такая баба!

Он обвел руками нечто округлое, раскинув их почти во всю ширь, и мужчины у костра засмеялись:

— Да уж, это чудо трудно не заметить!

— Это да — баба, обнять рук не хватит!

— Втроем надо!

— Тогда Родоум еще жив был, — продолжал Селяня. — Вот пошла она однажды белье на реку полоскать, пральником[5] колотит — аж мостки трясутся. И вдруг чует — за спиной стоит кто-то. Обернулась, глядь, а там девка незнакомая, а сама красивая такая, нарядная. Девка и говорит: «Ударь меня пральником!» Родоумиха думает себе: «Зачем же я такую красоту буду бить?» И спрашивает: «Девка, ты чья? Что-то я не знаю тебя!» Та не отвечает и опять за свое: «Ударь меня пральником!» А Родоумиха опять: «Не буду, а то я как вдарю, от тебя мокрое место останется». Та еще раз попросила, а потом говорит: «Сто лет я в земле лежала, видно, еще сто лежать придется». И пропала. А то и был клад старый варяжский. Уж ее Родоум потом ругал, ругал за дурость: ударила бы, девка бы серебром рассыпалась. Вот бы они разжились — сам бы Родоум с товаром ездил. А та, дура, счастье свое проворонила.

— А еще мой старый Волога рассказывал, — подхватил Нежата. — Он тогда молодой был, неженатый, но уже к невесте своей, тетке моей, присватался. И вот шел он раз вдоль Волхова, где сопки, и вдруг видит девку перед собой — откуда взялась, непонятно. А красивая — глаз не отвести. Он и спросить не успел, чья она такая, а она сразу и говорит: «Возьми меня замуж». Он кабы ничего, то прямо сразу взял бы. А он и задумался: да как, просватали невесту, по рукам ударили… Он и говорит: «Не могу, есть уже невеста». А девка вдруг как превратится в котел железный, да как тот котел покатится с берега, а в нем серебро так и гремит! Покатился — и в Волхов бултых! Только круги пошли. Это значит, если бы он согласился ее в жены взять, то остался бы котел и все серебро ему бы было. Вот так оно…

Поляне посмеивались и покачивали головами, слушая эти предания, хорошо известные в Ладоге и ее окрестностях, на древнем Пути Серебра. А Дивляна поглядывала на Белотура — благодаря его уверенному спокойствию и ее страх прошел, и она уже смотрела на горящий в ночи неведомый огонь не более чем с любопытством. Старший киевский посол приходился ее будущему мужу двоюродным братом по матери и примерно ровесником — ему было чуть за тридцать, а самому Аскольду, по его словам, на два года меньше. В Полянском племени Белотур уже несколько лет ходил в воеводах, унаследовав эту должность от отца, а тот — от деда: их род издавна славился сильными, умелыми и удачливыми воинами, любимцами Перуна. У него было продолговатое лицо с крупными чертами, широкий рот, крепкие белые зубы блестели в бороде, совсем светлой, как и волосы и брови. Красотой он не отличался, но открытое лицо с дружелюбным выражением и мощная фигура делали его весьма приятным для взора. Общительный и приветливый, он с самого начала обращался с невестой брата по-родственному заботливо и тем внушал ей надежды на хороший прием в роду мужа. Казалось, при каждом взгляде на нее он заново радуется и поздравляет себя с тем, что раздобыл для брата такое сокровище, и эта радость в его серо-голубых глазах согревала сердце Дивляны и понемногу примиряла ее с судьбой. Окажись ее будущий родич не столь добросердечным, она себя не помнила бы от отчаяния в этом пути, навсегда уводящем ее от родного и привычного.

— Так что, не жалел твой стрый, что невесту на котел серебра не променял? — Белотур улыбнулся Нежате.

— Не, — тот ухмыльнулся, но подумал, скорее всего, о своей собственной невесте Тепляне, родственнице Дивляны и Велема, которая ждала его в доме воеводы Домагостя.

— Ну, как говорится: коли в дому лад, не надобен и клад!

Белотур глянул на Дивляну, и она улыбнулась ему. В последнее время ей не раз приходило в голову: ах, если бы ее будущий муж, князь Аскольд, оказался похож на Белотура, был бы таким же добрым, искренним, надежным человеком! Тогда жизнь ее могла бы сложиться не так уж несчастливо. Хотя настолько счастливой, как собиралась быть с Вольгой, она не будет уже ни с кем и никогда. Потому что никогда и никого, будь он хоть сам Ярила, она не полюбит так сильно, как любила Вольгу… любила и сейчас еще…

Прочие поляне — нарочитые мужи Битень, Валун, Бориполк с сыновьями Жданом и Желаном, Родобуд, отроки из их дружин — тоже выглядели людьми неплохими. Говорили они немного иначе, порой вставляли словечки, которых ладожане не понимали, но в целом были такими же людьми, с такими же чувствами и стремлениями, а не выходцами из Закрадного мира.[6]

Но сейчас взгляд Белотура почему-то смутил ее: она даже спрятала руки, плотнее завернувшись в толстый плащ из колючей шерсти. Белотур смотрел так, будто любовался ею, а чем тут любоваться? Рубашка простая, вотола эта зеленая, своими руками крашенная… На подоле сухие стебли: в таких случаях девке говорят, что-де «вдовцы налипли», за вдовцом замужем быть. И где только подцепила? Ах, ну да, Аскольд же двух княгинь похоронил, вдовец, стало быть…

Не умея взглянуть на себя чужими глазами, Дивляна не понимала, что даже сейчас, в плаще, покрашенном дубовой корой в зеленовато-бурый цвет, почти без украшений, она выглядит как та самая Огнедева, или Денница, как ее называли в земле полян, дочь Солнца и невеста Ярилы. В самом расцвете девичьих лет — весной ей исполнилось шестнадцать, — среднего роста, легкая, стройная и подвижная, она вся дышала теплом, жизненной силой, которая горела в румянце на щеках, в ярких, как спелая земляника, алых губах, сияла в серо-голубых глазах под густыми черными ресницами. В ее толстой косе, рыжевато-золотистой, словно затаилось солнце; она казалась теплой даже на вид, и ее все время хотелось потрогать. Легкие кудряшки возле висков и надо лбом красиво обрамляли нежное лицо. Ее старшая сестра Яромила, которую Белотур поначалу сватал за своего брата, была, пожалуй, красивее чертами, да и ростом выше, но эта жизненная сила, которой Дивляна была переполнена, привлекала и привязывала к ней прочнее всякой красоты. Нередко она бывала грустна и задумчива — ничего удивительного, если знать, что ей пришлось навсегда покинуть родные края и всех родичей. Но порой, забывая об этом, она смеялась, и тогда радость разливалась вокруг широкой волной, как бывает, если меж тучами вдруг проглянет солнце и бросит золотой луч, оживляя хмурую, промокшую землю. Белотур был рад, что, в конце концов, им досталась именно эта невеста — девушка, способная одним своим присутствием согревать все вокруг и радовать сердце. Неудивительно, что Огнедева выбрала ее своим земным воплощением: она была полна расцветающей прелести, точно сама богиня весны. И хотя он старался держать себя в руках и не давать воли мечтам о невесте брата, близость Дивляны и в нем зажигала кровь, наполняла огнем и удалью, будто он сам — не воевода и отец уже почти взрослого сына, а молодой парень, жених! Рядом с ней, казалось, каждый мог начать все заново, вернуться в юность — в то время, когда все еще впереди, — потому что весну человеческой жизни она несла в себе.

Ночь прошла спокойно: несколько раз Дивляна просыпалась и слышала, как переговариваются отроки у костра, как с треском ломают сучья, чтобы подкинуть в огонь, однажды различила голос Белотура, проверявшего дозоры. А утром она проснулась раньше всех — обе ее челядинки, Кунота и Долговица, еще сопели по бокам, укутавшись в одеяла до самого носа, и снаружи не доносилось никакого шевеления. Между тем, судя по яркому свету, проникавшему сквозь щель полога, погода наладилась. Потеплело, Дивляне даже было жарко в верхнице из толстой шерсти и шерстяных вязаных чулках, в которых она спала под одеялом и большой овчиной.

С усилием выкопавшись из-под всего этого и нашарив среди одеял свой пояс, она на коленях поползла к пологу и выглянула наружу И дух захватило от радости — какой прекрасный день начинался! Небо совершенно очистилось от туч и сияло яркой, льющейся в глаза голубизной; вставшее солнце сушило вчерашнюю влагу, трава зеленела, и будто вернулось лето. Сквозь утреннюю свежесть уже веяло теплом, блестела золотом река, мир казался открытым на все стороны, приветливым и светлым. И не скажешь, что тут уже почти Та Сторона…

Дивляна выбралась из шатра, обулась, оправила рубахи и пояс, подтянула чулки, пригладила косу. Потом сходила умыться к реке. Костры погасли, вокруг них, под пологом и просто на траве, спали ладожские отроки и Белотуровы кмети, плотно завернувшись в плащи. От легкого шелеста ее шагов по траве никто не проснулся. Но лезть обратно в темный, душный шатер, полный запахов влажной шерсти и кожи, Дивляне совсем не хотелось.

Она осмотрелась по сторонам. За близкой рекой виднелись ивы, справа зеленела роща. Где-то там, за рощей, они вчера видели парящий в воздухе огонь… «Пойти посмотреть?» — подумалось Дивляне. Глубоко внутри что-то испуганно ойкнуло, но любопытство победило. Сейчас ведь не то, что вчера: светло и совсем не страшно. И она побрела через луговину к роще, выбирая места, где поменьше травы, чтобы не слишком мочить подол. Она не знала, далеко ли придется идти, но роща кончилась довольно быстро, сменившись заросшей лядиной. Видимо, ее пахали в последний раз лет десять назад — молодые березки поднялись как раз по плечи человеку, а между ними сплошным строем стояли грибы-подберезовики с коричневыми шляпками. Лядина указывала на близость жилья, но почему же тогда грибы никто не собирает? Дивляна еще подумала, что на обратном пути наберет, сколько влезет в подол, — в котел все сгодится. Но вот кончилась и лядина, а за ней…

Ясно, что это был жальник — точно такие же длинные курганы, вытянутые порой на десятки шагов, она не раз видела в последние дни на берегах, где они перемежались с округлыми словенскими сопками. В таких курганах хоронили прах своих умерших кривичи, чьи поселения встречались уже и на Ловати, а здесь, в ее верховьях, начинались их коренные земли. Вот почему тут никто не собирает грибов — здесь владения мертвых. Судя по длине и высоте, эти два кургана были довольно стары и приняли в себя прах не одного поколения. На склонах тут и там шелестели листвой на утреннем ветру те же молодые березки, на ветвях качались рушники с особой погребальной вышивкой, где совсем свежие, а где давно полинявшие, избитые пральниками ветров и выполосканные дождями. Под березками в траве виднелись горшки с поминальными угощениями. Но главное…

Некоторое время Дивляна стояла, мертвой хваткой сжав в кулаке сине-голубую бусину-глазок, висевшую у нее на шее: прощальный дар Ильмерь-озера и всех ее предшественниц, ранее носивших священное звание Огнедевы. Нет, это ей не мерещится. Здесь жальник, и на склонах кургана — только одного из двух — прямо на траве застыли дети и подростки. Живые… или нет? Ни ран, ни крови на них не было видно, но они лежали неподвижно, будто не замечая в своих тонких исподних рубашках утренней прохлады и сырости земли…

Ближе всех, всего в паре шагов от нее, лежала девочка лет восьми, со светлой косичкой, скорчившись и прижав кулачки к груди. На обоих ее запястьях Дивляна увидела науз — красную шерстяную нить с узлами. Заставив себя сделать шаг, она наклонилась и всмотрелась в лицо девочки. Та выглядела спящей, а на шее у нее был еще один науз — множество сложных узлов, каждый из которых завязывается с особым заговором. Дивляна, наследница многих поколений волхвов, хорошо разбиралась в таких вещах. Кроме науза, на шее девочки виднелась костяная фигурка птички — таких оберегов словены не носили.

Глубоко вдохнув, собрав в кулак всю свою смелость, Дивляна опустила дрожащую руку и прикоснулась к руке девочки. Кожа ее была прохладной, как у всякого, кто слишком долго пробыл на воздухе в нежаркое время, но мягкой. Она сжала пальцами запястье, прислушалась… жилка билась!

Ух! Дивляна почувствовала такое громадное облегчение, будто с плеч свалился сам Дивинец, знаменитая ладожская сопка, могила древнего конунга Ингваря. Она вдруг обнаружила, что сама все это время, похоже, не дышала. Уже смелее она схватила девочку обеими руками за плечи и стала трясти.

— Просыпайся! — требовательно позвала Дивляна. — Ты ведь живая, да? Просыпайся, ну, быстрее!

Девочка вздрогнула и очнулась. Шевельнулись Велесые ресницы, поднялись веки, на Дивляну глянули светло-голубые, будто у котенка, еще бессмысленные глаза…

— Слава Макоши! — воскликнула Дивляна.

А девочка распахнула глаза во всю ширь и резко отстранилась, бросила взгляд по сторонам и оцепенела.

— Не бойся! — Дивляна присела перед ней на корточки и снова взяла за руку. — Я тебе ничего дурного не сделаю. Как ты здесь очутилась? Почему вы все здесь лежите, что это значит? Кто вас сюда привел? Где ваши родные?

Она огляделась, потом оставила в покое девочку, которая только смотрела на нее с ужасом и недоумением, и принялась тормошить всех подряд — подростка лет тринадцати, к которому прижался братишка лет четырех, красивую пятнадцатилетнюю девушку, еще двоих мальчиков лет семи-восьми… Все были босы, с ледяными руками и ногами, в одних исподках, и у всех обязательно на руках и на шее Дивляна видела те же наузы из красной шерстяной нити. Все матери навязывают их своим детям, и Дивляна с сестрами в детстве носила такие же, но не в таких количествах! Этих детей хотели от чего-то уберечь… Но почему они оказались ночью на жальнике, будто жертвы, почти раздетые и бесчувственные? Ни на ком не было поясов — значит, они собирались спать… Здесь, на земле?

Бегая от одного к другому, она теребила, тормошила, звала, старалась привести в чувство. Постепенно жальник оживал: девочки, мальчики, парни-подростки и юные девушки приподнимались, хватались за головы, терли глаза… Кто-то заревел, кто-то подхватил, раздались первые осмысленные голоса, старшие утешали младших. Но большинство тех, кто уж пришел в себя, не отрывали глаз от Дивляны. Ну, еще бы, красивая и совершенно незнакомая девушка, разбудившая их на жальнике, должна была показаться им видением.

Один за другим вставая на ноги, поднимая младших, они все стягивались к ней и вскоре обступили плотным кольцом.

— Кто вы такие? — Убедившись, что неподвижных, оцепеневших фигур на траве больше нет, что все уже поднялись или хотя бы очнулись, Дивляна огляделась, выискивая взглядом самых старших. — Как вы сюда попали? Откуда вы все? И почему вы спите на земле… на жальнике? Кто вас сюда привел? Зачем?

Но ответа ей удалось добиться не сразу: даже старшие, даже те, кому было лет по тринадцать-четырнадцать, а значит, с кем уже можно было разговаривать как с разумными взрослыми людьми, поначалу только таращились на нее с немым изумлением. И чем дальше, тем сильнее в голубых глазах, смотревших на нее со всех сторон, разгорался страх. Подростки оглядывались, жались друг к другу, иные продолжали реветь.

— А кто ты? — наконец раздался чей-то робкий тонкий голос.

Дивляна обернулась и увидела ту девочку, которую разбудила первой.

— Я… Огнедева, — ответила она, немного поколебавшись.

Конечно, можно было сказать, что она — Дивомила Домагостевна, дочь ладожского воеводы, внучка Радогневы Любшанки, наследница старшего рода, невеста Полянского князя Аскольда… Но едва ли эти дети, живущие уже за чертой Того Света — если здесь вообще живут, — знают всех этих людей.

— А, я знаю! — помедлив, откликнулась та же девочка, и ее смышленое личико просияло. — Огнедева — это то же, что Сауле. Ты — Сауле? Ты пришла, чтобы нас спасти?

— Что такое Сауле? — не поняла Дивляна.

— Да вон она… ты! — Девочка подняла руку и указала на встающее над рощей солнце, вовсе не удивленная тем, что оно находится на небе и на земле одновременно.

Дивляна улыбнулась.

— Да, это я. Но вы кто такие? Откуда вы родом?

— Мы из Межи, — вступил, наконец, в разговор один из подростков. — Кореничи мы.

— А мы — Синеличи! — подхватил другой голос.

— И где ваша Межа?

— Вон там. — Ей показали в другую сторону, где зеленел лес.

— Но почему вы здесь, а не в Меже? Кто вас привел сюда?

— Это… — Подросток хотел ответить, но голос его почему-то прервался, на глазах заблестели слезы… — Это она…

— Ее игрецы! — таким же дрожащим голосом подхватил кто-то.

— Нас… хотели… съе-е-е-есть… — прозвучал еще один надрывный от подступивших слез голос и тут же окончательно перешел в плач.

И тут дружно зарыдали все: мальчики и девочки, совсем маленькие и постарше. Дивляна беспомощно огляделась, чувствуя себя незадачливым пастухом среди ревущего стада. И такой глубокий, застарелый ужас слышался в этом плаче, такая безнадежность, что ее мороз продрал по коже и захотелось бежать. Несмотря на яркое солнце, синее небо, живую зелень и тепло вокруг, ей стало жутко. Она действительно попала на Ту Сторону, где творятся какие-то страшные, непонятные, жестокие дела! Она и правда забрела в какую-то ужасную баснь, из тех, которыми пугают непослушных детей.

И тут у нее отлегло от сердца: на опушке, откуда она пришла, мелькнуло несколько знакомых фигур — сперва вышел братец Селяня с озадаченным лицом, потом Душила и Осташка. Обернувшись, тот торопливо махнул кому-то рукой, и появился Белотур, а за ним Велем. Все были растрепанные, явно еще не умытые, кое-как подпоясанные, Селяня даже босиком — видимо, проснулись, обнаружили исчезновение своей Огнедевы и кинулись во все стороны искать пропажу. И надо было видеть их лица, когда они обнаружили Дивляну — на чужом жальнике, в окружении незнакомой ревущей детворы!

А она, пробившись через толпу, бросилась к своим, схватила Велема за руку и затеребила, не давая ему раскрыть рта:

— Они лежали здесь, они лежали прямо на земле! Я думала, они все мертвые!

Заметив чужих мужчин, дети перестали реветь, сбились в тесную кучку и замолчали, настороженно их оглядывая из-под падающих на глаза светлых влажных волос. Теперь было видно, что они все или почти все близкие родичи — одинаковые узоры на рубашках, очень схожие лица, как и бывает в родах, где жизнь проживают бок о бок и даже думают одинаково.

— Они из Межи, — пояснила Дивляна. — И их кто-то хотел съесть…

Один из мальчишек вдруг сорвался с места и бросился бежать. Другие тоже встрепенулись. На опушке того леса, за которым, по словам детей, находилась Межа, появились люди — мужики с кое-как завязанными поверх исподок поясами, женщины в поспешно намотанных убрусах, с заплаканными лицами. Сорвавшись с места, дети кинулись к ним, женщины бежали им навстречу, причитая на ходу, а мужчины настороженно и враждебно разглядывали чужаков. Многие сжимали топоры…

* * *

Белотур поднял руку, словно призывая к вниманию, и сделал шаг вперед. Несмотря на простую одежду, весь его облик был полон уверенной силы и дышал привычкой повелевать — он был безоружен, но местные попятились.

— Здоровы будьте, люди добрые! — окликнул он. — Чьего вы роду, чьего племени?

— Мы-то — Кореничи межевские. — Один из мужиков вышел вперед, еще сжимая топор в опущенной руке. Лет ему было на вид сорок с чем-то, а светлые волосы и голубые глаза позволяли предполагать в нем отца или деда кого-то из озябших Детишек. Судя по беспокойным взглядам, которые он невольно бросал, в детской стайке и впрямь имелись его потомки. — Я — Милоум, Кручинов сын, Пытигневов внук. Со мной братья мои Кореничи, а еще Синеличи, себры наши и сваты. Земля эта наша, уж пятое колено наших родов ею владеет. А вы кто и что на нашем жальнике родовом делаете?

— Я — Белотур, Гудимов сын, Ратиборов внук, брат Полянского князя Аскольда и князя Святослава Всеволодовича внук. Здесь дружина моя киевская и сваты мои ладожские. Вон — Велемысл Домагостевич, сын воеводы ладожского Домагостя Витонежича. Держим путь из Ладоги в полянскую землю, в Киев-город. Кому дань даете?

— Князю смолянскому Громолюду Удачевичу — уж пять лет как. А до того давали кривичскому князю Велебрану.

Белотур кивнул: он знал, как произошла эта перемена.

— Это она нас оживила! — раздался рядом знакомый тонкий голосок, приглушенный почтением к старшим, но, тем не менее, Милоум обернулся.

Держась за руку женщины средних лет, рядом стояла та восьмилетняя девочка с костяной птичкой на шее.

— Это она! — Девочка показала на Дивляну. — Это Сауле, батя, Огнедева. Она сама сказала. И она нас оживила.

Милоум вытаращил глаза. Он и раньше приметил Дивляну, стоявшую между Белотуром и Велемом, и, наверное, задумался бы, что это за красивая девушка в самой поре, но без обычной девичьей тканки на голове, если бы у него было на это время. Но… Сауле? Огнедева? Само солнце, почему-то сошедшее на землю?

— Это невеста брата моего, князя Аскольда. — Белотур положил руку ей на плечо. — И она — Дева Ильмера, Огнедева волховских и ильмерских словен. Благословение богов на ней. Она нашла ваших детей спящими на жальнике и разбудила их. Может, вы расскажете, что здесь происходит?

— Ты… Огнедева? — Женщина, держащая бойкую девочку за руку, сделала шаг вперед, подавшись ближе к Дивляне. — Ты — Дева Ильмера? Я знаю… Моя бабка из Взвада родом… Она рассказывала про Деву Ильмеру, ее звали Благочеста… но она была последней!

— Благочеста Гостивитовна моей бабки Доброчесты была родной сестрой, — ответила Дивляна. — После нее боги семь десятков лет не находили новой избранницы, но этим летом, когда я приехала с Перынь,[7] огонь на жертвеннике Лели-Огнедевы вновь загорелся.

— Это правда, — подтвердил Велем, и Белотур кивнул.

Жители Межи в изумлении разглядывали девушку, и в ее красивом лице, в косе, сияющей червонным золотом, уже видели отражение божественного Света. И хотя любому было трудно свыкнуться с мыслью, что перед ним стоит богиня, никто не сомневался: именно таким и должно быть земное воплощение Солнечной Девы.

— Это боги нам тебя послали! — среди наступившей тишины выдохнула женщина и всхлипнула. — Огнедева! Спасение наше! Слава чурам! Слава Макоши-матушке! Услышали деды наши мольбы! Как уж мы ждали, как просили — когда солнце взойдет и к нам на порог…

— Ну, коли боги саму Огнедеву с небес свели нам на помощь, что же мы, как дивьи[8] неученые, ее в дом не зовем? — усмехнулся другой мужик, постарше и поплотнее, с такой же, как и у Милоума, светлой бородой и веселыми голубыми глазами. — Что застыл, Миленя, стоишь, будто лунь болотный? Кланяйся, зови Огнедеву в дом!

— Пожалуй, Огнедева! — Милоум, еще раз окинув взглядом лица родичей, неуверенно, хотя и без неохоты, поклонился сперва Дивляне, потом ее спутникам. — Пожалуйте, воеводы, будьте нашими гостями!

Межа действительно оказалась довольно обширной весью, и даже недавний мор, о котором рассказывал Мезга, не нанес заметного ущерба численности его населения. Избы были срубные, под дерновыми и соломенными крышами, но в жилье старого Кручины, где теперь обитал его сын и наследник Милоум, имелся очаг в земляном полу — в виде вытянутой ямы, обложенной камнями, вокруг которой стояли горшки, вылепленные руками местных женщин — серые, желтые, темно-бурые, простые и без узоров. Только один горшок был красивый, с ровными стенками и цветной росписью, как бы свидетельствуя, что жители Межи не чужды торговли. Оно и понятно — живут рядом с торговым путем. Еще при дедах была сложена печь, обычная для словенских жилищ, но и старинный очаг не решались засыпать: под его камнями обитали чуры, которым не понравится, если потомки перестанут их кормить и греть.

Первоначально в Меже жили всего два рода — кривича Корени и голядский род Синелиса, иначе Синели, как его стали называть соседи. За четыре-пять поколений семьи разрослись и так перемешались, что брать жен друг у друга Кореничи и Синеличи больше не могли — все в родстве. И хотя в семьях Синеличей еще сохранялись родовые голядские имена, говорили все на одном языке и жили одинаково. Дивляна не сразу начала различать, кто из снующих вокруг детей и взрослых из Кореничей, а кто — из Синеличей, пока не приметила на подолах родовые знаки, — тогда все стало ясно.

Старейшиной над всеми в последние лет двадцать или больше признавался глава Кореничей — Кручина. Когда он умер, его права и влияние унаследовал сын Милоум, но не меньшим весом обладала и его мать, вдова Кручиниха. Причиной тому был ее решительный нрав, хозяйственная опытность, а также немалые ведовские знания и умения. Неуживчивой старухи боялись и свои и чужие, но никто лучше ее не лечил скотину и людей, не умел приносить жертвы, чтобы выпросить у богов дождей в нужное время или отвести тучи, когда дождя не надо, отвадить волков и медведей от пасущегося в лесу стада. Наиболее она славилась как зелейница,[9] знающая сотни съедобных, лечебных, волшебных трав. Кручинихе во всем помогали духи, невидимые слуги, которым она всегда, садясь есть, бросала по несколько ложек или кусков от каждого блюда под стол.

И вот недавно бабка Кручиниха умерла. Умерла внезапно и в одночасье — шла в одиночку с выгона и упала замертво. Ее нашли только к вечеру — бездыханную, с искаженным лицом, то ли испуганным, то ли разгневанным. Женщины подняли крик и плач, мужчины ходили, «будто лунем склеванные», как тут говорили, то есть растерянные и ошарашенные. За тридцать последних лет все привыкли, что их жизнь и благополучие в надежных руках знающей бабки, а без нее все разом ощутили себя беззащитными и брошенными. Ходили слухи, что старуха умерла не просто так, а что догнала ее прилетевшая с ветром чужая, наведенная порча. Конечно, врагов она успела нажить немало, но до сих пор поблизости не находилось равных ей соперников в колдовском деле. Неужели таки нашелся? Винили «дикую голядь», жившую в лесах на восточной стороне, но что же тут докажешь? От этих мыслей было еще страшнее, и все до одного ждали неминучих бед.

Бабку похоронили по обряду: в глухом лесу на Мариной плеши устроили высокую краду, положили на нее тело в лучшей одежде, с многими рядами снизок на шее — из синего, зеленого, голубого, желтого стекла, — с широкими бронзовыми браслетами на морщинистых руках, в высокой богатой кичке, украшенной десятком колец-заушниц с подвесками, как принято у местной голяди, с которой бабка была в родстве. Рядом разместили все, что могло понадобиться умершей: кремень и огниво, шилья, ножницы, иглы и вязальные крючки, которыми она за долгую жизнь связала несчетное множество чулок и рукавиц, пряслень, серп, дорогой покупной гребень из заморского душистого дерева. Когда крада прогорела, остатки костей и то из вещей, что попалось среди углей и золы, собрали в берестяной туес и зарыли на вершине кургана Кореничей, придавив большим камнем. Во рву вокруг кургана и на вершине разложили огонь — погреться бабкиной душеньке, справили страву…

Думали, проводили по чести, да не тут-то было. Когда бабка Кручиниха шла с выгона, ее знаменитая клюка находилась при ней — в навершии клюки была вырезана бородатая голова чура, и все знали, что именно в ней-то и живут бабкины духи-помощники. Перед смертью ведун должен их передать хоть кому-нибудь. Но никого при бабке не оказалось, и клюка ее валялась рядом с телом, выпав из мертвых пальцев — так ее и нашли. Тело бабки подняли, но клюку оставили на месте — боялись к ней прикоснуться. Кто возьмет клюку, тот возьмет и духов, а с ними справляться — уметь надо.

В Меже имелось несколько мужиков или женщин посмелее, кто не отказался бы обрести силу вместе с духами-помощниками. Но кто бы ни брал в руки бабкину клюку, наутро та оказывалась на вершине кургана, возле камня, которым прикрыли яму с прахом Кручинихи. Это означало, что ее духи не хотят покидать прежнюю хозяйку.

— Видно, ищут нового хозяина достойного, — рассказывал Дивляне и обоим воеводам Милоум. — Наша кровь-то старая, знатная. Бабка была из хорошего голядского рода, из Милогодовичей, а они с самими князьями старыми голядскими в родстве. Княгиня Колпита, старшая Громолюдова жена, из них тоже сама.

— Так вы с Громолюдовой княгиней в родстве? — Белотур поднял брови.

— Хоть и в дальнем, а дедами счесться можем. — Милоум важно кивнул. — Видно, духи-то хотят княжьей крови себе хозяина. И верно — ведь есть такой человек…

— Да ты лучше про жальник сперва расскажи, — посоветовал тот веселый толстяк, Милоумов родич, названный Синелей в честь почитаемого предка.

— Да, про жальник, — вспомнил Милоум. — Как похоронили, а через три дня наутро смотрим — нет скотины! Вся разом исчезла, у всех! Как растаяла, как навьи унесли! Кинулись искать — а следы на жальник ведут. Пришли — вот она вся, родимая наша! Коровы, овцы, козы — у нас скотины людно, слава Велесу! — все здесь, стоят, травы не жуют, не мычат… будто зачаровал кто! Пригнали домой, стали бабы доить — молоко горькое, в рот взять нельзя! Так все и вылили. На другое утро — что за напасть! Опять нет скотины! Бегом на жальник — там она, и снова молоко горше полыни! Ну, тут уж мы смекнули — жертвы хочет наша Кручиниха. Выбрали телку, закололи. Три дня было тихо. А нынче просыпаемся — мальцов в избе нет. У меня нет, а ведь их пятеро, у Синели, вон, нет, а он шесть девчонок наплодил, ни у кого нет! Бабы в плач, а мы на жальник. А там вы…

Он замолчал, молчали и гости, потрясенные этим рассказом. Смысл происходящего был очевиден и жуток. Неудовлетворенная кровью телки, покойная бабка хотела теперь в жертву кого-то из детей. А может, ее игрецы, озлобившиеся и одичавшие без хозяина, который их кормил и давал им работу. Дивляна от своей бабки, Радогневы, хорошо знала, что духи-помощники, если не общаться с ними, не ухаживать и не кормить, дичают и звереют, как собаки, и чем дальше, тем больший вред могут принести. Волосы шевелись на голове от ужаса — духи хотят крови ребенка! И властно тянут возможные жертвы к себе — на курган.

Но не было больше в Меже мудрой бабки Кручинихи, которая могла посоветовать, как избыть напасть. Наоборот, она-то и превратилась в самого страшного, могущественного врага. На вершине кургана раскладывали на ночь огонь, стараясь усмирить и отпугнуть нечисть, — его-то и видела Белотурова дружина предыдущим вечером — но ничего иного никто предложить не мог. И огонь вовсе не помешал кровожадным духам приманить на жальник детей…

— Я не знаю! — Восьмилетняя дочка Милоума с взрослым недоумением развела руками. — Мы же спать легли на полатях, заснули, как всегда… А просыпаюсь — Огнедева меня за руку держит и зовет: «Росуля, проснись!» Как туда попала — не знаю.

Ни сами дети не помнили, как ушли из домов на жальник, ни взрослые не заметили, не услышали и не увидели, как фигурки в исподних рубашках соскальзывали с полатей, отворяли двери, выходили под ночное небо… Но женщины, прижимая к себе детей и внуков, и сейчас еще причитали, понимая, чем грозит жуткое происшествие.

— И дожди зарядили, — удрученно добавил Милоум. — Снопы мокрые в овин свезли, пока совсем не сгнило, как там просохнет теперь… Сегодня вот только развиднелось, дай Стрибог ясного неба…

— Так ведь сама Огнедева к вам пришла и тучи разогнала! — Мезга улыбнулся. — Примите ее хорошо, глядишь, и наладятся дела!

Женщины, толпившиеся у двери, смотрели на Дивляну с мольбой и надеждой, а она изо всех сил старалась скрыть растерянность. Она много чего знала насчет духов и того, как с ними обращаться, но совсем не имела подходящего опыта и сейчас лихорадочно думала, как теперь поступить, чем помочь? Была бы на ее месте Радогнева Любшанка — уж она бы живо приструнила распоясавшихся духов! Но бабка сама уже года три как переселилась в Ирий, и Дивляна могла надеяться лишь на то, что Огнедева, чье имя она носит, не оставит свое земное подобие и научит, как помочь беде.

Глава 2

— А где теперь эта клюка? — спросила Дивляна, и боясь, и желая увидеть своими глазами вместилище грозных неуправляемых духов.

— Вот пойдем, покажу. — Жена Милоума знаком позвала ее за собой.

Миновав несколько изб, она привела гостью к покосившемуся строению, имевшему заброшенный вид. Соломенная крыша давно не подправлялась, под стенами обильно росла трава, и не виднелось никаких признаков обитаемого жилья — только старый засохший венок под окошком, оставшийся, как видно, от последней Купалы.

— Жил тут Новила со своими. — Милоумова хозяйка неопределенно повела рукой. — Да в тот мор, спасите чуры, повымерли они — и Новила, и жена… сестра моя была… и детки… трое. Так и стоит изба. Хотел было Домилко жить, как женился, да отец ему сказал: нечего велсов дразнить, лучше новую поставить…

Дивляна прижала ладонь к мешочку, пришитому к исподнему поясу, — в нем хранился один из тех оберегов, которыми ее снабдили в далекую опасную дорогу мать и прочие родственницы. Значит, здесь, в вымершей избе, хранят клюку Кручинихи? Но как же — ведь сказали, что она сама возвращается на могилу прежней хозяйки…

Но спросить о чем-либо Дивляна не успела — женщина толкнула низкую дверь и вошла, позвав ее за собой. Придерживаясь за косяк, Дивляна опасливо спустилась по трем ступенькам и оказалась в темных сенях. Пахло затхлостью и заброшенностью, по углам валялся грязный, запыленный хлам — и не поймешь, что такое.

— Ну, как тут? — раздался впереди голос женщины.

Кто-то что-то ей ответил, но тихо и неразборчиво. «Уж не с духами ли она говорит?» — в испуге подумала Дивляна, но покачала головой: едва ли Милоумова хозяйка это умеет. Переступив порог истобки, она застыла у порога, после светлого дня ничего не видя. Двери она закрывать за собой не стала и в свете снаружи вскоре разглядела небольшую избу: стол и лавки, печка в углу. Возле одной из лавок стояли две женщины: Милоумиха и другая, постарше.

— Иди сюда, Огнедева. — Милоумиха обернулась и поманила ее. — Вот, посмотри.

Она кивнула в сторону печи. Подойдя ближе, Дивляна заметила, что между печью и стеной устроена лежанка. Запечье считается самым лучшим местом в избе — и тепло, и не дует, и к чурам поближе. На лежанке кто-то был… похоже, мужчина. Довольно молодой, насколько она могла рассмотреть в полутьме. Но при ее появлении он даже не обернулся, не пошевелился — видно, спал. На краю лавки Дивляна заметила большой моток толстых веревок и мимоходом удивилась: это еще зачем?

— Вот клюка! — Милоумиха показала на пол, и Дивляна, глянув вниз, в испуге отпрянула — она едва не споткнулась о наследство Кручинихи!

Клюка лежала перед запечьем, прямо у нее под ногами. Не слишком длинная — бабка, надо думать, роста под старость была невысокого, — кривая, из светло-желтого можжевелового ствола с комлем, она за много лет использования была отполирована жесткими бабкиными ладонями и блестела, будто смазанная маслом. В навершии виднелась грубо вырезанная бородатая голова — когда Кручиниха при ходьбе опиралась на клюку, чур, смотрел вперед. На вид ничего особенного в ней не было, но Дивляна содрогнулась, всем существом ощутив мощный поток силы, исходящий от клюки. И силы тревожной, недружелюбной.

— Почему она здесь? — С трудом оторвав взгляд от клюки, Дивляна подняла глаза на Милоумиху. — И кто это? — Она кивнула на неподвижного мужчину.

— Это из-за него. — Милоумиха тоже кивнула. — К нему бабкина клюка и пришла.

— Кто это? Он ваш? — полуутвердительно произнесла Дивляна. С одной стороны, из своих никто в выморочной избе жить не мог, но с другой, чужих сюда вообще не пустили бы.

— Не так чтобы наш… Но и не чужой. Родич он дальний. Синеличам и бабке. Это Ольгимонт Минтаров сын, а мать его — княгиня Колпита, князя Громши старшая жена.

Дивляна опешила, едва веря ушам. Это — сын княгини смолян? Или князя Громши? Она еще плохо разбиралась в родственных связях местных кривичских правителей, но все же застать княжеского сына в запечье какого-то села никак не ожидала.

«Белотуру следует об этом знать!» — было первое, о чем она подумала. Но перед этим следовало все выяснить самой, и она приступила к подробным расспросам. Милоумиха сперва отвечала неохотно, опасаясь, что сами разговоры о таких вещах навлекут на род зло, но уверенный вид Дивляны скоро побудил ее к откровенности, и она пустилась в объяснения с все большей охотой, стремясь и надеясь переложить ответственность на кого-то другого. А кто подошел бы для этого лучше, чем Солнечная Дева?

Молодой князь Ольгимонт был сыном княгиня Колпиты от ее первого мужа, по имени Минтар. Тот происходил из коренной голядской знати, правившей в этих краях еще до того, как здесь появились первые насельники словенского языка. Сперва словены сами платили голяди дань за право жить на ее землях, но их становилось все больше, собственная словенская знать окрепла и понемногу начала подчинять себе и саму голядь. Оба племени жили довольно мирно, смешиваясь в одних и тех же поселениях, но князья кривичей и голяди, случалось, сражались между собой за право взимать дань с этих смешанных родов. Последний спор такого рода в верховьях Ловати произошел более двадцати лет назад. Смолянский князь Удача, родом с верхнего Днепра, победил князя Минтара, взял в плен его молодую жену с маленьким ребенком и отдал своему сыну, княжичу Громолюду. Вся голядь и кривичи с верховьев Ловати перешли под руку Удачи, а после его смерти — Громолюда. Ольгимонт Минтарович, не помнивший родного отца, вырос как сын Громолюда и считался его наследником, что приветствовали и кривичи, и смоляне, и голядь. А пока князь Громша был жив и крепок, сын возглавлял его дружину.

Сюда он приехал сразу после смерти бабки Кручинихи, но с этой смертью его приезд никак не был связан. Не все голядские роды признали власть Громолюда, и иные из них сопротивлялись до сих пор. Особенно выделялся род старого Тарвила — древний, знатный и многочисленный. Он принадлежал к так называемой «сторонней», иначе «дикой голяди». Жила-то «дикая голядь» не хуже прочих и невыделанных шкур не носила, строила избы с печами-каменками, разводила скот, пахала пашни и сеяла жито, ковала железо и отливала бронзу, но при том крепко держалась своего языка, обычаев и сторонилась чужаков. Иные из этих родов жили в городках, за крепкими частоколами на валах, которые их предки возвели несколько веков назад для защиты от словенских пришельцев. Не желая родниться со словенами, которые все плотнее окружали своими весями их угодья, женихи «дикой голяди» бывали вынуждены ездить за невестами своей крови очень далеко, но тех из своих, кто смешал кровь со словенской, презирали и ненавидели еще сильнее, чем самих словен.

В последние годы родичи Тарвила, собрав под свою руку еще несколько родов «дикой голяди», не раз устраивали набег за ближайший волок между Ловатью и озером Узмень. Объявив эту землю своими наследственными угодьями, они требовали с торговых гостей право за проезд, силой брали дань с местных жителей, а если кто сопротивлялся — жгли дома, захватывали скот и товары, истребляли и уводили в плен людей. Последний такой случай был только этим летом, и потому князь Громолюд приказал сыну собрать дружину и пресечь разбой.

Молодой князь Ольгимонт с дружиной из тридцати отроков приехал в Межу, чтобы предотвратить новый набег и грабеж, если появятся торговые гости с севера. И успел почти сразу после похорон Кручинихи. Кручиниха находилась с князем Минтаром в отдаленном родстве, и из уважения к кровной родне Ольгимонта пустили в село переночевать и угостили поминальными пирогами. И в первую же ночь горько пожалели об этом! Среди ночи Ольгимонт поднялся, схватил хозяйскую козу, которую на ночь загоняли в избу, свернул ей шею, прокусил горло, стал разбрызгивать кровь и внутренности из разорванного брюха по избе! Хозяева, разумеется, проснулись от шума и с воплями кинулись прочь. Соседи и родичи, сбежавшись со всех сторон в одном исподнем, запалили огни, вооружились кто чем, но и мужчины, взглянув на молодого князя, чуть не бросились бежать — так жуток он был, весь залитый кровью, с дико выпученными глазами и оскаленными зубами.

— Мяса! Крови! Мы голодны, голодны! — ревел он диким голосом, все время разным — то глухим и низким, то высоким и тонким, будто в него вселился разом десяток синцов да игрецов. — Покормите нас! Покормите! Это наша еда! Отдайте! А не то мы сами возьмем! Сами возьмем!

Наконец Невида угостил его длинной и тяжелой дубиной по голове и князь Ольгимонт рухнул без чувств. Его могли бы убить на месте, но не решились — как ни были все потрясены и напуганы, поначалу страх удержал, а потом хватило ума сообразить: молодым князем завладели духи и, если убить его, они бросят мертвое тело и найдут себе новую жертву. Поэтому гостя наскоро обмыли от крови, связали и оставили в заброшенной избе.

А утром обнаружили, что знаменитая бабкина клюка лежит возле него. Как она туда попала — никто не знал. Уж, наверное, ни у кого не хватило бы смелости ее сюда нести, а значит, сами беспризорные духи перенесли свое вместилище!

Рассвет Межа встретила в ужасе и растерянности. Хорошо, что буйному князю попалась под руку коза, — а ведь мог и человек оказаться. Хозяевам совершенно не хотелось оставлять у себя одержимого злыми духами, но страшно было подумать, что будет, когда обо всем узнают князь и княгиня, — их, Кореничей и Синеличей, обвинят в том, что они навели жуткую порчу на их наследника, извели, погубили! И будут почти правы — ведь от них, Кореничей, от покойной Кручинихи пришла к нему такая напасть. Известно, что снять порчу может только тот, кто ее навел, но если порча явилась от Кручинихи, а та мертва — как же теперь быть? Кто поможет?

Дружина самого Ольгимонта, обо всем узнав, впала в не меньший ужас. А он так и не вернулся в чувство — лежал, его била лихорадка, иногда он выкрикивал что-то бессвязное — и каждый раз другим голосом. На ночь его остались сторожить трое сильных мужчин из дружины — и снова в полночь он поднялся и набросился на своего ближайшего товарища, не узнавая того, и попытался перегрызть горло. Пришлось снова оглушить и связать князя.

Никто не знал, что делать. Везти его в таком состоянии домой было страшно. Посовещавшись, женщины придумали достать сон-травы из запасов Кручинихи, сделали отвар и напоили им князя, а также положили сон-траву ему в изголовье. Буйствовать он перестал, но и на третью ночь его связали. Днем его удалось накормить, напоить, умыть, он смог подняться и выйти во двор, ведомый под руки, но явно не понимал, где он и что с ним, будто спал с открытыми глазами. Его отроки поначалу боялись даже сообщить родителям, опасаясь обвинения, что не уберегли молодого князя, но теперь делать было нечего. Сушина, оставшийся старшим в дружине, решил сегодня послать гонца к княгине. Если кто и сумеет изгнать духов, то разве что мать Ольгимонта, наследница мудрости древних жриц и колдуний голядского племени.

Трое товарищей, стороживших его в эту ночь, уже ушли отдыхать — дружина Ольгимонта устроила стан поодаль от села. Днем с ним сидела одна из женщин, всегда готовая позвать на помощь.

— И мы так себе рассуждаем, — окончила длинный и пугающий рассказ Милоумиха, — видно, духи-то бабкины не всякого себе хозяина хотят. Никому из наших ее клюка в руки не давалась, сама уходила. А к князю молодому пришла! Стало быть, выбрали его духи.

— Так и есть. — Дивляна задумчиво кивнула. — И это у него теперь «волховской недуг»… Так всегда бывает, когда человек хочет волхвом стать и духами управлять учится. Или не хочет, а они сами его находят. Только обычно другой, старший волхв, помогает, чтобы все обошлось. А ему помогать некому, и, похоже, не хочет он, противится. Вот духи и мучают его.

Она подошла поближе и, с трудом одолевая жуть, наклонилась над лежащим. Князь Ольгимонт выглядел ровесником Велема — ему было чуть за двадцать. Довольно красивый мужчина, как отметила Дивляна: продолговатое лицо с резко очерченными скулами и маленькой светлой бородкой, светлые волосы, слипшиеся от пота и перепутанные. Ей показалось, что в бороде и на прядях застыло что-то темное — наверное, кровь той злополучной козы, и Дивляна снова содрогнулась.

— Кроме сон-травы, что-то ему давали? — спросила она, стараясь скрыть дрожь и держаться увереннее.

Она видела, что от нее ждут совета и помощи, но никогда в жизни ей не приходилось давать советы кому-то старше себя. В Ладоге было много знающих женщин: ее бабка Радогнева Любшанка, знаменитая на всю округу зелейница и волхва, прямая наследница всей мудрости старшего рода, ее дочери — Милорада, мать Дивляны, с сестрой Велерадой, а еще Солога, жена волхва Святобора, и Олова, сестра Милорадиного отца, варяжская ворожея, которая разговаривала с руническими косточками, ставами, как с живыми существами и каждый день получала от них мудрый совет, бабка Вельямара, чудинка бабка Вихрея, да и другие еще… Дивляну и ее сестер, разумеется, обучали и травам, и всем видам гадания, но ей слишком редко приходилось самой применять свои знания — всегда рядом находился кто-то старше и мудрее, способный помочь, принять решение и посоветовать.

Теперь же никого из них рядом не было. Бабка Кручиниха, как оказалось, не ждала скорой смерти и не готовила себе преемницу. Только Росуля, младшая дочка Милоума, иногда ходила с ней собирать травы, но в свои восемь лет еще мало что знала. Остальные женщины умели сделать отвар от простуды или примочку для ран или порезов, но против духов были совершенно бессильны.

И все же Дивляна не спешила признаться в своей растерянности. Где-то в глубине души жило убеждение, что она знает, как помочь. Нужно только успокоиться, собраться, взять себя в руки и хорошо подумать. Ведь она не какой-нибудь в поле обсевок! Она — наследница Любошичей, рода, жившего над Волховом почти четыре века и давшего местным словенам немало князей и верховных волхвов-владык. Она получила по наследству знания многих поколений словен и варягов, знания, которые сделали ее пригодной для того, чтобы стать княгиней полян, а значит, старшей жрицей, матерью и покровительницей целого племени. Да, ей всего шестнадцать, она юна и неопытна. Но она — Огнедева. Боги избрали ее, а значит, посчитали сильной. Когда-то же ей надо начинать. Так почему не сейчас?

— Что же ему дать? — Милоумиха развела руками. — Сон-трава духов усмиряет, и то мы ее едва нашли, Росуля показала. Мы и не знаем, где у бабки что было, она ведь не давала никому в свои дела нос совать. Хотели было с ней на краду положить все ее припасы, что она с Купалы собирала да сушила, однако умные люди отсоветовали — если столько трав чародейных разом сжечь, это Мергору перевернуть можно!

— Это вы правильно рассудили! — одобрила Дивляна. — Но ее запасы трав сохранились?

— Никто не трогал, так все и лежит, как при ней было. Мы пока не решили — то ли жить кому в ее избе, то ли пусть так стоит. Из пожитков, что от нее осталось, все на месте.

— Проводи меня туда. — Дивляна бросила последний взгляд на бесчувственного Ольгимонта и пошла наружу, к дневному свету.

— Покормите нас! — вдруг раздался вслед ей вопль — низкий и глухой, будто из-под земли.

Дивляна содрогнулась от неожиданности и вцепилась в дверной косяк. Теперь она на себе ощутила то, что так пугало людей — этот голос, хоть и исходил из уст человека, никак не мог принадлежать ему. Это был крик неведомого духа — озлобленного и голодного, и от него мороз продирал по коже.

— Мать Макошь! Днем уже голос подают, проклятущие! — Обе женщины всплеснули руками и рванулись к дверям.

Но Ольгимонт не гнался за ними — только дернулся и застонал сквозь зубы.

— Пусть кто-то один останется, — велела Дивляна, не отрывая глаз от лежащего, — и позовите мужчин.

— Я позову. — Милоумиха кивнула и торопливо поднялась по ступенькам. — Сейчас…

Выйдя из избы, Дивляна сразу наткнулась на Белотура — он искал ее. Она хотела рассказать ему про Ольгимонта, но он уже обо всем знал. Еще утром обе дружины, разумеется, обнаружили друг друга и Белотур успел переговорить с Сушиной. Зная, что здесь происходит, он считал нужным как можно скорее уехать, пока чужие дикие духи не прицепились к Аскольдовой невесте и ее спутникам.

— Сама знаешь — к тебе сейчас любая пакость прилипнет! — говорил он, когда Милоумиха вела их к избе, где еще недавно жила в одиночестве бабка Кручиниха. — Тебе и людей-то чужих лучше не видеть, а здесь игрецы! Да еще буйные, голодные! Поедем отсюда, а то не вышло бы какого зла!

— И что мы скажем князю Громолюду? — Дивляна посмотрела на него. — Что видели его сына и наследника и оставили его игрецам на растерзание? Другом нам он после этого будет? Или нам его дружба не нужна? Или нам через его земли не ехать, или гостям торговым нашим через верхний Днепр не ездить? Зачем тогда… это все?

Она слегка развела руками, под «этим всем» имея в виду свое обручение с князем Аскольдом, расставание с домом и родичами, поездку в чужую землю, разлуку с Вольгой… Она решилась на эти жертвы ради того, чтобы между Волховом и средним Днепром был налажен торговый путь, выгодный всем племенам. Но для этого нужно, чтобы мир был на всем его протяжении, а миновать верхний Днепр, важнейший узел этого пути, никак не получится.

— Так-то оно так… — Белотур снял шапку, запустил руку в густые светлые волосы и поерошил, будто разгоняя мысли. — Но ты — невеста, тебе под паволокой надо сидеть…

— Я — Огнедева.

— Ты не обязана Громше помогать! У него жена есть, сама колдунья, а князь Ольгимонт — ее сын.

— Зато если я ему помогу, князь Громша будет обязан мне… А что ты говоришь, де я не должна… Нет, мой деверь дорогой! — Дивляна уверенно взглянула ему в глаза. Для этого ей приходилось сильно задирать голову, но она вдруг преисполнилась уверенностью в своей правоте и не робела. — Я — Огнедева. И как солнце равно всем светит и греет, так и я должна всем помогать, кому сумею. Кому сила дана, тому дана и обязанность. Солнце не может выбирать, кому светить, и я не могу мимо беды пройти — иначе Огнедева покинет меня. И кого ты брату привезешь тогда?

— Самую красивую девушку, что по земле под солнцем ходит, — тихо ответил Белотур, и по глазам его было видно, что ему бы и этого было достаточно.

— Красивых дев и у вас там хватает. — Дивляна смутилась и отвела взгляд. — А за тридевять земель только за чудесной невестой ездят, ведь так?

— Да уж, заехали мы в кощуну — и не заметили как… — Белотур согласно вздохнул и вслед за Дивляной пошел к двери в бабкину избу, где их уже ждала на пороге Милоумиха.

В избе было очень чисто, все тщательно прибрано — женщины постарались, когда хозяйка навсегда покинула земное жилье. Ровным рядом выстроились вокруг печи разноцветные горшки и миски — с бабкой на краду отправились всего один или два, — стояла прялка, разобранный ткацкий стан в углу, ларь с пожитками и другой — с травами. Пучки трав висели везде на балках — сохли те, что были собраны этим летом на Купалу. В избе стоял густой травяной запах, от которого першило в горле. На столе, покрытом скатертью с погребальными узорами, были выставлены поминальная каша и кисель в горшках, блины в миске — все засохшее.

— Вот оно, все ее богатство. — Милоумиха, видно, неуютно себя чувствовавшая здесь, неуверенно развела руками. При этом она невольно озиралась, словно ждала увидеть где-нибудь на лавке или у печи призрак бабки. И понятно — та умерла слишком недавно, чтобы уйти окончательно. — Вот здесь сряды ее — бабка богатая у нас была, одних понев семь наткала себе. А вот здесь травы ее, ну и это все… Смотри, что тебе надо. Если что варить будешь — здесь и вари, не надо в жилое носить… как бы чего не вышло…

— Спасибо, я разберусь.

Дивляна, не заставшая Кручиниху в живых, не испытывала перед ней такого трепета и не боялась прикоснуться к ее наследству. Милоумиха с явным облегчением ушла, а Дивляна открыла ларь и принялась разбирать льняные и кожаные мешки с травами и кореньями. Поднося один или другой к носу, она по запаху определяла, что в нем лежит, и с радостью убедилась, что из нескольких десятков мешочков незнакомым ей показалось содержимое только двух или трех. Не зря все-таки бабка Радогнева с самого детства каждое лето водила ее с собой в лес и учила отличать одну траву от другой, втолковывала, от чего они помогают и как их применять. Даже говорила, развлекая непоседливую ученицу, разными голосами за разные травы: за одну тоненьким голоском: «Я трава зверобой, добра я от удара и убоя!»; а в другой раз низким и густым голосом: «А я — трава ужевник, и кого какая гадина укусит, я весь яд выгоню из человека, и будет здоров!» Радогнева уверяла внучек, что сами травы говорят ей это, а она только повторяет. Яромила подтверждала, что слышит голоса трав. А Дивляна не слышала и не притворялась, но честно старалась запомнить. Правда, надолго ее прилежания не хватало…

Нужное она откладывала в сторону. Как отогнать духов от князя Ольгимонта, она пока не знала, но ей было совершенно ясно, что нужно поддержать его силы и помочь ему самому бороться с захватчиками. «Всякая болезнь свое зелие имеет», — как наяву слышала она голос бабки Радогневы. И сам собой вспоминался состав, который Радогнева называла «девятисильным» — его травы укрепляют тело и дух и помогают прогнать порчу. Для него нужны девять сильных трав: боронец-трава, былей-трава, девясил, трава лазорь, золотуха, перекоп, пострел, ревелка и, самое главное — волотова голова. Розовые метелки травы ревелки висели на матице прямо над ларем, но волотову голову Дивляна искала долго и даже испугалась: если ее нет, остальные восемь без нее не подействуют. А идти за ней в лес уже поздно: волотову голову берут только на Купалу. Лишь на самом дне ларя обнаружился мешочек с высохшими корешками, похожими на голову с бородой: поэтому волотову голову еще называют «дедова борода». С облегчением Дивляна отложила мешочек к остальным отобранным — теперь все нужное есть.

— Что ты будешь делать? — спросил Белотур, с любопытством наблюдавший за ее действиями.

— Отвар сделаю и буду его трижды в день поить. Если порчу не выгоню, то хоть помогу силы поддержать. В ком духи, тот ведь погибнет, если их не выгнать: его кормят, а ему не достается, все духи сами и съедают. А здесь еще ревелка есть. Эта трава такое свойство имеет, что если испорченного напоить ее отваром, то дух в нем скажет, кто его наслал. А если знаешь, кто твой враг, с ним ведь уже легче бороться, верно?

— Да ты, я смотрю, воевода! — Белотур улыбнулся, глядя на нее с такой нежностью, что Дивляна смутилась и опустила глаза, подавив улыбку.

— Пока нет. Но бабка Радуша меня учила: и лихая порча, и черная немочь, и всякое зло изгоняется травой, огнем и водой. Их сила все соки человека в согласие приводит, и здоровье к нему возвращается.

Она оглядела горшки возле очага, выбирая подходящий. В это время в сенях послышалось неуверенное движение, дверь медленно отворилась и на пороге появилась охапка наколотых чурочек, из-под которых виднелся подол рубашки и две маленькие ножки.

— Ты будешь делать отвар, да? — раздался знакомый голос, и Дивляна увидела над охапкой чурочек личико Росули. — Я принесла чем огонь разжечь. А воду надо взять из трех ключей, так сильнее будет. Я знаю, где баба брала воду. Хочешь, покажу?

* * *

Сложившееся в Меже обыкновение не пускать чужаков было нарушено: после того как Огнедева взялась исцелить князя Ольгимонта, Кореничи и Синеличи и сами не хотели ее отпускать, чувствуя, что теперь она защищает их от зловредных и буйных духов. А Белотур, Велем и братья так же решительно отказались оставить Огнедеву одну среди чужих, поэтому хозяевам поневоле пришлось найти в своих избах место еще для двух десятков пришлых. Дивляна устроилась на ночь в избе Милоума, на полатях, среди его подрастающих детей; Велем, Радобож и Селяня легли на полу; Белотур и прочие устроились на сеновале, в хлеву и в ближайших избах по соседству.

За день Дивляна приготовила «девятисильный» отвар и трижды напоила им Ольгимонта. В первый раз он не хотел пить, отталкивал ковшик, проливал на себя и корчился, будто его обдавали кипятком, хотя отвар был чуть теплым. Ничего удивительного: духи сопротивлялись тому, что помогало человеку противостоять им. Зато второй и третий раз Ольгимонт пил гораздо охотнее, и хотя в себя так и не пришел, все же Дивляна усмотрела в этом первые признаки того, что она на верном пути.

Но едва ли «девятисильного» отвара будет достаточно, чтобы совсем избавить князя Ольгимонта от власти духов. Засыпая, Дивляна напряженно раздумывала, вспоминая все, чему ее учили. Есть сотни трав, каждая из которых имеет свое действие, и довольно многие имеют силу изгонять духов и снимать порчу — и перелом-трава, и одолень-трава, и жар-цвет. Но настолько сильных трав она в бабкиных запасах не нашла, а идти искать их уже поздно: они показываются и входят в силу только на Купалу. Нужно выбрать что-то такое, что доступно сейчас…

Целый день Дивляна возилась с травами и думала о травах, и неудивительно, что стебли, листья и цветы носились перед ее внутренним взором, стоило ей лишь закрыть глаза. Она и не заметила, как уснула, но вдруг засохшие стебельки, выцветшие метелки, скрюченные сухие листики перед глазами посвежели, налились соком, наполнились яркой зеленью и живыми весенними красками. Перед ней волновалось целое море трав и цветов, будто расстилался пышный луг, по которому гуляет сама богиня Лада.

— Воронец, а еще зовут его жигучка, — над всеми травами трава, угодная во всяких болезнях, пригодная от всякой нечисти, — слышала она голос Радогневы, и казалось, что сама бабка стоит где-то рядом, за плечом, но не получалось обернуться и увидеть ее. — Врачует она и нутряные болезни, и уразы, и лихорадки, и если голова болит, и от укусов змей либо зверей помогает, от ломоты в костях, от зубных скорбей. А если хочешь кого от порчи уберечь, то сплети из боронец-травы три плетня и надень на чело, на грудь и на пояс — тогда она от зла оборонит. И траву-зверобой не забудь: с боронец-травой они дружат, одна другой помощь подают и вместе вдвое сильнее делаются…

— Я помню. Спасибо тебе, бабушка… — хотела сказать Дивляна, но почему-то не могла открыть рта, не могла издать ни звука.

Что-то вдруг толкнуло ее, она выпала из мира зеленых волнующихся трав, едва успев разглядеть то, что невидимая советчица ей показывала, — и будто рухнула в темноту. Догорала внизу одинокая лучина — люди теперь боялись засыпать без света и оставляли лучину над лоханью, пока все не улягутся, — и Дивляна чувствовала, что рядом с ней кто-то шевелится. Занавеска на полатях была отодвинута, а Росуля, которая весь этот день хвостиком ходила за Дивляной и на ночь устроилась у нее под боком, деловито слезала по лесенке, сколоченной Милоумом для младших детей.

— Росуля, куда ты? — полушепотом окликнула ее Дивляна.

Казалось бы, чего такого — понадобилось ребенку выйти по нужде. Но Росуля не ответила, даже не обернулась на ее голос. Вот она спустилась на пол и там столкнулась со старшим братом — четырнадцатилетним Хмелиней, который спал на одной из лавок. От этого толчка они остановились и принялись топтаться на месте, будто слепые, и Дивляна заметила, что у подростка закрыты глаза!

— Куда вы собрались оба? — в полный голос тревожно окликнула она, с холодом в груди понимая, что уже знает ответ.

На дальнем конце полатей зашевелился кто-то еще, и Дивляна увидела, что и старшая сестра Росули, десятилетняя Гражуля, на четвереньках ползет к лесенке — наступая на подол собственной исподки и спотыкаясь. Растрепавшиеся волосы падали ей на глаза, она ничего не видела, но это ее нисколько не смущало.

— Что с тобой? — Дивляна схватила ее за руку.

Но девочка не заметила и продолжала ползти. Глаза ее под волосами были закрыты. Она не видела, что ее держат, и двигалась, будто ползет, не чувствуя, что остается на месте.

А внизу скрипнула дверь — Росуля и Хмелиня уже добрались до порога. Встав на колени, пригнув голову на низких полатях, Дивляна с силой запихнула Гражулю подальше в угол, а сама мигом скатилась вниз.

— Вставайте! — закричала она. — Проснитесь! Они уходят! Они опять уходят!

Второй Милоумов сын — самый старший был женат и жил отдельно — пятнадцатилетний Прокша, тоже поднялся и шел к двери. При этом он спотыкался о лежащих на полу, но никто из них не просыпался. Дивляна на миг растерялась — то ли ловить уходящих детей, то ли будить спящих взрослых? Почему никто, кроме нее, их не слышит? А за спиной раздавался шорох — Гражуля снова выбралась и лезла по лесенке вниз… Будто жуки или муравьи, в своем слепом неудержимом стремлении Милоумовы отпрыски, не просыпаясь, шли на зов, слышный им одним.

По избе тянуло холодом. Но это была не просто прохлада ночи, не сквозняк от раскрытой двери. Дивляна ощущала вокруг себя движение тонких, словно живых струек холодного воздуха — они скользили, будто невидимые летучие змейки, обвивали людей, тыкались в нее саму холодными жадными носами и отскакивали.

Осознав, кто именно снует вокруг нее, Дивляна быстро сжала в ладони мешочек на поясе. Там лежал один из главных ее оберегов, которым снабдила ее мать и велела никогда не снимать, пришить к исподнему поясу, а тот не развязывать никогда до самой ночи после свадьбы. В мешочке лежал корень травы, называемой солонокрес — одной из самых могучих волшебных трав, одной из тех, кого называют княж-травой. Не перечислить ее полезных свойств: солонокрес приносит счастье, отпугивает нечисть и всякое зло, оберегает женское здоровье и дает плодовитость, снимает порчу, охраняет силу своего владельца, в том числе и чародейную силу. Нет оберега более полезного для невесты, будущей жены, будущей княгини. Но не каждому княж-трава солонокрес дается в руки: одному покажется, а другому нет. Только одну неделю в году, от Купалы и еще шесть дней после, появляется над землей стебель солонокреса — не зеленый, а белый, увенчанный багряно-алым цветком. Если брать его не умеючи, не ведаючи и не знаючи, уйдет корень в землю — хоть десять локтей рой, не дороешься до него.

Милорада нашла солонокрес прошедшим летом, в последний из указанных дней, и, строго соблюдая обряд, вырыла крестообразный корень. Потом, когда Дивляну сговорили и собирали в дальний путь к жениху, мать ее поняла, что боги, все знающие наперед, послали ей солонокрес, чтобы она передала его своей дочери-Огнедеве. Дивляна выполняла наказ матери никогда не расставаться с оберегом и теперь снова с благодарностью вспомнила о нем. Благодаря солонокресу она была недоступна для снующих вокруг духов и всех наведенных ими чар. Но что она сделает одна?

Трое детей Милоума уже скрылись за дверью, только Гражуля все лезла с полатей. Дивляна огляделась — лучина прощально замигала, сейчас она погаснет и…

Схватив ковш, Дивляна торопливо зачерпнула из той же лохани и вылила на голову Велема, который спал на полу ближе всех. Велем вскрикнул во сне от неожиданности и проснулся, резко сел, одной рукой стирая воду с глаз, второй хватаясь за топор — в чужом месте каждый оружие держал возле себя.

А Дивляна еще два раза зачерпнула из лохани, вылила воду на Селяню и на Радобожа и теперь с третьим ковшом торопилась к занавеске, за которой спали сами хозяева.

— Они уходят! Дети уходят! Ловите их, ловите! — кричала она во весь голос. — Велько! Селяня! Вставайте живо, ловите их, они ушли!

Хозяйка проснулась почти сразу — охнула, села и совершенно осмысленно заторопилась — будто утреннюю дойку проспала. Она мгновенно поняла, что происходит, и как была — босая и простоволосая, в одной исподке — кинулась наружу. Было не до приборов — ее дети уходили на жальник, куда звали их голодные и жаждущие крови духи!

Дивляна вылила еще ковш на хозяина, несколько раз встряхнула его, а когда он сел, протирая глаза, кинулась вслед за хозяйкой. Селяня уже убежал, а Велем перехватил Дивляну на полпути к двери и сжал ее плечи:

— Ты куда?

— Детей ловить! Бежим, Велько, их же всех манят! А взрослые спят!

Может, Велем сомневался в том, что именно его сестра должна ловить чужих детей, но поддался ее порыву — храбрый и решительный, быстро соображающий, он видел, что ее не удержать, а значит, надо ей помочь.

Дивляна оказалась права — выбравшись наружу, они в этом убедились. С чистого неба светила полная луна и бесчисленные звезды, и при их свете легко было заметить множество фигурок в белых рубашках, поменьше и побольше. Мальчики и девочки, от трехлетних до почти уже взрослых, с закрытыми глазами, босые, с падающими на лица растрепанными волосами, шли небыстро, но уверенно, все в одну сторону. Старшие вели за руку ковыляющих младших — те спотыкались, падали, но старшие ничего не замечали и продолжали их тянуть за собой, а те, не плача, поднимались и снова шли.

Растопырив руки, будто собиралась пугать кур, Дивляна кинулась наперерез ближайшим. Она хватала детей за плечи, тормошила, звала. И те просыпались — открывали глаза, смотрели на нее сперва в бессмысленном испуге, а потом уже разумно; оглядывались, обнимали себя за плечи, ежились, не понимая, как сюда попали.

Но будить детей получалось только у Дивляны. Милоумиха, поймав в объятия Гражулю, трясла ее и звала, но девочка не просыпалась и даже продолжала шевелить ногами в воздухе, будто шла, не замечая, что ноги ее не касаются земли. Только когда Дивляна тронула ее за лоб и назвала по имени, девочка очнулась, взглянула на мать и, обхватив ее за шею в поисках защиты, заплакала навзрыд.

Велем и Селяня успели как-то разбудить еще нескольких человек, те будили товарищей и хозяев, и взрослых перед избами становилось все больше. Колога держал двух девочек за руки и тряс их, но не мог заставить очнуться; мимо него прошел спящий мальчик, и Колога выругался, не зная, как быть — этих отпустить, уйдут, хоть зубами хватай! Кто-то уже скрылся в ночи, и взрослые, недосчитавшись своих отпрысков, запасались факелами и бежали в сторону жальника — теперь не сомневаясь, куда уходят их зачарованные дети.

Но не только с детьми было неладно. Из выморочной избы, где лежал Ольгимонт, доносились крики. Двоих смолян, сидевших с ним ночью, тоже одолел сон. Зато сам молодой князь ужом вывернулся из веревок, которыми его прикрутили к лежанке, и пытался уйти. Проснувшийся Сушина хотел его остановить, но Ольгимонт, подхватив неотвязную бабкину клюку, тяжелым навершием разбил головы Сушине и Званцу и вырвался из избы наружу.

Там на него и наскочила Дивляна. Ольгимонт был страшен: растрепанный, с закрытыми глазами и клюкой в руках, которую он держал за тонкий нижний конец, размахивая навершием, будто дубиной, он прорывался туда же — к жальнику. Даже те из обитателей Межи, кто не ловил своих детей, не решались к нему подступиться — напротив, увидев порченного, вновь впавшего в буйство, люди разбегались.

К счастью, обе дружины ночевали не в самом селе, а поодаль и не попали под действие сонных чар. Обе также выставляли дозорных на ночь, и те сразу заметили, когда перед избами поднялся переполох — замелькали огни и зазвучали крики. Поднявшись и расхватав оружие, ладожане, поляне и смоляне с разных сторон кинулись к селу.

Увидев совсем близко от себя Ольгимонта, Дивляна растерялась и на миг застыла. По его закрытым глазам и размашистым, неверным, но мощным движениям она понимала, что им вновь владеют духи. Но что она могла сделать прямо сейчас? Она еще не подготовилась к этой борьбе и даже не успела осмыслить те советы, которые получила от приснившейся бабки Радогневы. А что-то делать надо, не откладывая!

— А ну стой! — Перед ней вдруг выросла спина Велема. Держа длинное копье, он загородил сестру, нацелив острие прямо на Ольгимонта.

Велема догоняли братья и прочие гриди, тоже с копьями, выстраивались в ряд, закрывая собой Дивляну. Ольгимонт не мог видеть их, но духи в нем почуяли рядом острое железо и остановили свою жертву. Молодой князь будто споткнулся, потом подался назад и стал яростно кричать на разные голоса — сзади тоже были копья. Началась настоящая свалка: поляне и ладожане окружили Ольгимонта, выставив копья и не давая буйному приблизиться, его собственная смолянская дружина, вдруг увидев своего князя на ногах и не поняв, что происходит, посчитала его в опасности и бросилась на выручку. Орал что-то Белотур, орал и Сушина, весь залитый кровью из разбитого лба и сам страшный, как мертвец. И кричал, вопил, выл, стонал на десятки разных голосов сам Ольгимонт — тонких и густых, высоких и низких, мужских и женских, ревущих, скрипучих, визгливых… Он вертелся, будто медведь, выгнанный из берлоги и окруженный ловцами, — куда ни глянь, везде оскаленные морды собак и жала рогатин. Мечась в поисках выхода из круга, он натыкался на острия, и вся белая рубаха уже была покрыта пятнами от его собственной крови. И каждый раз, когда он касался острия, из него рвались новые вопли — такие дикие и пронзительные, какие никак не может издавать человек, пусть даже раненный железом.

Дивляна невольно зажала уши, дрожа крупной дрожью и стуча зубами от ужаса. Нужно было это остановить, но как? Ольгимонт или наткнется на копье и погибнет, или его люди вот-вот бросятся с оружием на кметей Белотура, и тогда здесь произойдет побоище, бессмысленное и кровавое, и злобные духи получат обильную пищу…

— Стойте! — закричала она изо всех сил, больше не способная это выносить. — Приказываю вам, остановитесь!

Она сама не могла бы сказать, к людям обращается или к духам. Но ответили ей духи.

— Кто? — взвизгнул Ольгимонт высоким пронзительным голосом.

— Говорит? — продолжал он уже другим, похожим на медвежий рев.

— С нами? — скрипнул третий голос, будто рассохшаяся дверь.

— Кто?

— Приказывает?

— Нам?

— Я — Огнедева! — крикнула Дивляна. — Именем Матери Сырой Земли, именем Макоши, Лады и Лели, силой девяти сильных трав и десятой — княж-травы солонокрес, я приказываю вам — убирайтесь прочь!

На миг все затихло, будто враз заложило уши. А Дивляне этот миг показался долгим, как целая ночь. Что-то огромное и темное навалилось на нее, придвинулось вплотную… Она со всей ясностью ощутила, как десяток или больше ужасающе чуждых, враждебных существ прижались к ее душе и пытаются просочиться внутрь. Было, похоже, что жадная черная бездна распахнула пасть, готовясь проглотить… Кровь застыла в жилах, сама себе Дивляна вдруг показалось хрупкой, как словно была сделана из тонкого льда — и вот-вот лед лопнет, она рассыплется на сотни мелких осколков и исчезнет…

А потом все стало, как прежде. Духи не прорвались, не одолели преграды княж-травы солонокрес. Раздалась целая буря воплей — словно взмыло невидимое облако, вопли сыпались дождем откуда-то сверху, заставляя всех невольно задирать головы и даже прикрываться руками, как от дождя или града. А внизу настала тишина. И когда вопли умчались куда-то вверх и затихли в темном небе, показалось, что вместе с ними исчез и Ольгимонт. И только когда принесли факелы, обнаружилось, что он никуда не делся и лежит на земле: истекающий кровью, по-прежнему бесчувственный, но уже совершенно обессиленный и неподвижный.

Постепенно переполох унялся. Дружины разобрались в происходящем и спрятали оружие, дети, которых еще не успели поймать и разбудить, легли на землю там, где в этот миг находились, — неслышный зов затих. Их подняли и унесли, разбуженных увели по домам и уложили, родители остались сторожить. Ольгимонта тоже подняли и перенесли на прежнее место, сняли рубаху, обмыли, перевязали раны — это сделал Сушина, после того как Дивляна наскоро перевязала голову ему самому. Хотели было снова прикрутить веревками к лежанке, но Дивляна решила, что не надо. Ночь близилась к концу, она не верила, что сегодня духи вернутся. Суета стихла, все разошлись, кое-кто даже ухитрился снова заснуть и проспать спокойно до самого утра.

После, вспоминая эту ночь, жители Межи рассказывали друг другу и соседям, будто от лица и тела Огнедевы в темноте исходил яркий солнечный свет. Дивляна не возражала, но про себя жалела, что это неправда: она действовала бы более толково, если бы не нуждалась в свете лучин и факелов.

Глава 3

Еще вчера, пока ходили за водой, Росуля показала ей рощу и дальний луг, куда бабка Кручиниха обычно отправлялась собирать травы. Все необходимое Дивляна приготовила с вечера и теперь, проснувшись на заре, могла выйти, никого не тревожа. Как ни странно, ей удалось заснуть, хотя времени на сон осталось мало. А когда она очнулась, как от толчка, и открыла глаза, то сразу вспомнила все вчерашнее. И главным ее чувством была решимость. Да, она испугалась вчера, очень испугалась, потому что убедилась, насколько сильные враги ей противостоят. Но они подчинились ей! Ей удалось их изгнать, пусть не навсегда, но все же они не посмели ослушаться, когда она приказала им убираться! Ночной бой, хоть и оставил ощущение жути, все же убедил Дивляну, что она не так уж и беспомощна. А значит, может и должна довести дело до конца.

Хозяева и гости спали, утомленные ночным переполохом. Слава чурам, все четверо детей были на месте и сам Милоум спал на полу возле двери, которую поначалу подпирал спиной. Никто не шелохнулся, когда она тихонько вышла, держа заранее приготовленное лукошко. Никакого движения не замечалось и в селе, когда она проходила, и со стороны дружинных станов пока не слышалось стука топоров и не тянуло дымом. Возле заброшенной Новилиной избы Дивляна замедлила шаг — хотелось пойти взглянуть, как там князь Ольгимонт, но она не стала. Что толку смотреть? Она зайдет к нему, когда сможет помочь.

Утро было прекрасное — с чистым небом и росой, осыпавшей травы. Завидев с пригорка краешек красного солнца над лесом, Дивляна поклонилась, потом приветливо помахала рукой своей небесной сестре.

— Солнце на восход, а боги на помощь! — пожелала она вслух и себе, и всему миру, и на душе посветлело. Теперь она не одна, они вдвоем. И пусть уже несколько дней как солнце «засыпается»,[10] как говорят, потихоньку готовясь к зимнему сну, у него еще хватит сил для борьбы с любой нечистью.

Вокруг нее расстилалось целое море трав — почти как в том вчерашнем сне и как в детстве, когда она ходила в луга с бабкой Радушей. И сейчас она почти слышала голоса травок, те самые, о которых ей рассказывала Радогнева Любшанка: «Вот трава бабинка белая — пригодна давать от лихорадки. А вот трава кликун — кличет она по зорям дважды: „Ух, ух!“ И силу она в себе имеет такову: к чему хочешь, к тому и годна…»

Или это не травы, а только голос самой бабушки-наставницы ей и вспоминается? Дивляна огляделась, прислушалась, пытаясь поймать ускользающую мысль. Эти крики травок разными голосами казались очень важны, но она не могла сообразить почему. Ведь это же обычное дело, даже играли в детстве с Яромилой, Веснавкой, Хвалинкой и другими сестрами «в травки» — каждая по очереди говорила за какую-то траву, как она выглядит и для чего используется, а прочие угадывали. Хорошая игра — и развлечение и наука. Почему те давние игры не идут из ума? Просто потому, что сейчас ей так необходима сила трав?

В отличие от солонокреса, волотовой головы или других, сильных, но редких и прихотливых княж-трав, бабка Радогнева во сне посоветовала ей растение, которое отлично знает всякий. Бабка Радуша называла ее боронец-трава, потому как она от многих бед и болезней обороняет, но названий у нее много — жигалина, жгучка, стреканка, жалива, стрекучка, спорекуша — а все за ее способность жечь, жалить и стрекать, в том числе «кропить» кожу волдырями, за что ее еще иногда называют кропивой.[11] Но зато и пользы она приносит больше любой другой травы. Ею лечат множество болезней и отгоняют нечисть, ее едят в голодное время, особенно весной, ею красят ткань в серо-зеленый цвет и из нее прядут волокно, хоть и грубое, но пригодное для верхней одежды. И собирать ее для этих разнообразных целей можно с ранней весны почти до конца серпеня-месяца, то есть и сейчас.

Добра этого долго искать не приходится, но Дивляна все же не поленилась дойти до дальнего луга, где собирала травы Кручиниха, — уж она, разумеется, знала наилучшее, самое сильное и чистое место. Боронец-трава здесь тоже имелась — целые заросли перед малинником на краю луга. И хотя обычно люди морщатся при виде длинных, к началу осени вымахавших чуть ли не в рост человека зеленых стеблей с кусачими широкими листьями и крупинками семян на тонких волосках, сейчас Дивляна улыбнулась им — этот грозный зеленый строй был в ее глазах союзным войском, высланным Матерью Сырой Землей ей на помощь для борьбы с врагом.

Выбрав место, она поставила наземь свою корзину, сняла исподку и распустила волосы. Сильные травы берут обнаженными — отказ от одежды выводит из круга человеческого мира, ставит на грань миров и позволяет заглянуть на Ту Сторону — откуда и является сила. А Дивляна была сейчас самым подходящим человеком для того, чтобы смотреть на Ту Сторону. Она трижды пересекла границы своего мира: покинула девичий круг, но еще не вступила в стаю мужних жен, рассталась со своим родом, но не примкнула к новому, оставила позади родную землю, но не достигла новой родины. Она стояла на грани всех миров, словно срединная точка Всемирья, и сейчас, на алой заре, эта ее сила достигала предела.

Дивляна вынула из корзины несколько серебряных браслетов и перстней из своего приданого и разложила перед строем боронец-травы. Потом поклонилась шесть раз и достала кусок нового плотного льна, отбеленного и еще не стиранного.

— Ты, боронец-трава, от богов сотворена, от Матери Земли рождена! — заговорила Дивляна, как учили ее мать и бабка. — Сварог сию ниву пахал, Макошь сеяла, Перун поливал, Белее урожай собирал, мне помогал… Благослови, Мать Сыра Земля, сию траву на исхождение, а внуку Дажьбожьему на исцеление…

Трижды повторяя заговор, она срывала плотные жесткие стебли через белое полотно, чтобы не касаться руками — так чистота волшебной травы не будет нарушена и та подействует сильнее, — и складывала их на расстеленное полотно. Травы ей требовалось довольно много. Иногда колючие листья задевали голую кожу и Дивляна вздрагивала, но улыбалась, чтобы боронец-трава не подумала, будто она недовольна; да и на самом деле это жжение только разогревало ее, обостряло ощущение, что она стоит на самом краю земного мира и смотрит в мир богов.

Травы — волосы земли, а волосы — средоточие силы любого существа. Потому так много ворожбы творится с человеческими волосами, и потому в травы переходят силы Матери Земли. Распущенные волосы Дивляны касались зеленых стеблей, словно напитываясь их силой, и она уже чувствовала себя могучей и легкой, словно Лада Белая Лебедь в просторах синих небес…

Когда она вернулась в село с огромной охапкой зеленых стеблей, обернутых белым полотном, все расступались, стараясь отойти подальше, — кропива, обычная вещь, сейчас казалась чем-то волшебным, исполненным невиданной силы, от которой простым смертным лучше держаться в стороне. Со своей добычей Дивляна явилась прямо в Новилину избу и осторожно опустила ее на пол перед печью. Двух женщин, которые пришли умыть и покормить князя Ольгимонта, она отпустила и села, глядя на лежащего.

Во время ночной битвы Ольгимонт получил множество ран, оставленных наконечниками копий, на которые он в беспамятстве натыкался. Все они были неглубоки и большой опасности не представляли, но их нужно было промывать и делать примочки из заживляющих трав. А главное, они были везде — на груди, на спине, на плечах и на боках, — поэтому, как его ни положи, Ольгимонт испытывал боль и иногда постанывал сквозь зубы. Только тогда и можно было услышать его собственный голос. Духам-захватчикам до боли и слабости человека дела нет: они не чувствуют его страданий и наполнят своей собственной силой, когда он опять им понадобится. Когда опять настанет ночь…

Дверь открылась, ворвался взмокший Званец, Ольгимонтов отрок, — увидел издалека, что Огнедева вошла сюда с кропивой, и примчался. С его помощью Дивляна подняла князя, размотала старые повязки, промыла раны, наложила новые. Причем распаривать березовые почки, настаивать зверобой и душицу ей помогала Росуля. Девочка оказалась удивительно смышленая для своих восьми лет — сообразительная, терпеливая, прилежная, она держалась совсем как взрослая, и Дивляна понимала, почему из всех своих многочисленных отпрысков бабка Кручиниха, похоже, именно ее выбрала себе в преемницы. Жаль, так мало успела.

Из части собранного зелья Дивляна тоже сделала отвар и напоила Ольгимонта — пусть защитная сила боронец-травы напитает его изнутри. Но основное было еще впереди.

Когда они со всем этим покончили, было уже далеко за полдень. Дивляна поблагодарила своих помощников и отпустила их: Званец и Росуля с одинаковым любопытством косились на нее, но не спрашивали, понимая: предстоящей ворожбы никто видеть не должен.

Дивляна осталась одна с Ольгимонтом, который лежал на спине, полуоткрытыми глазами глядя в темную кровлю, и грудами боронец-травы на полу возле печи. Пора было приступать, но руки слегка дрожали. Она знала и понимала все, что ей предстояло сделать, знала даже то, что в ней самой и в боронец-траве хватит сил для предстоящего, но сразу смогла собраться с духом перед первым в жизни настолько важным самостоятельным делом.

В сенях послышался шум, дверь открылась. Дивляна обернулась и увидела Белотура. Она и досадовала, что ей помешали, и где-то в глубине души чувствовала облегчение, что можно еще немного отложить…

Белотур осмотрел сперва рассыпанные по полу зеленые стебли, потом саму Дивляну.

— Что ты делать собралась?

— Духов изгонять. Насовсем, — скромно ответила Дивляна, глядя на него, склонив голову, с робким и немного игривым лукавством. Все-таки ей было приятно, что он пришел: близость этого сильного, уверенного человека подкрепляла ее собственную уверенность.

— Это тех, которые вчера…

— Да.

Белотур снял шапку, осторожно, чтобы не наступить на кропиву, пробрался к лавке и сел напротив Дивляны, глядя на нее внимательно и даже недоверчиво, будто обнаружил на привычном месте нечто новое. Раньше он только любовался будущей невесткой как юной, красивой девушкой, веселой и приятной, способной поднять настроение одним своим видом. Но теперь… Он тоже вчера слышал, как она приказала духам уйти, и те послушались. Как это вышло? Почему ей это удалось? Да, она — Огнедева, однако мало ли таких Огнедев в каждом селе и городке сажают на белого коня во время весенних обрядов и чествуют как богинь — но богинями ведь они от этого не становятся. Властью управлять духами обладают мудрые и опытные волхвы и ворожеи, старые и страшные, как чучело Марены, сами одной ногой, стоящие в Закрадном мире.

А она… От ее волос веяло горьковатым и будоражащим запахом свежих трав, глаза блестели, на щеках цвел румянец — она была будто русалка, влекущая, соблазнительная, и, глядя на нее сейчас, Белотур мог думать только об одном — о том, о чем запретил себе думать, как только понял, что мысли снова и снова к этому возвращаются. Ему было трудно даже вспомнить, о чем собирался с ней говорить, но ведь он отвечает за то, чтобы привезти невесту брата в Киев целой и невредимой.

— Ты… и, правда это сможешь? — недоверчиво спросил воевода, разглядывая ее и думая, что эта манящая красота богами предназначена вовсе не для борьбы с игрецами.

— Смогла же вчера.

— Вчера я ничего не понял.

— А тебе и не надо. Острым железом духов можно напугать и даже отогнать ненадолго, но они вернутся. Чтобы избавиться от них совсем, нужно другое.

— Нет, постой. Я не хочу, чтобы ты… — Белотур с беспокойством мял свою дорогую шапку. Он совершенно точно знал, что девушке не следует вмешиваться в такое дело. Но, с другой стороны, перед ним сидела не просто девушка, и он не был уверен, что может решать за нее. А хотелось… — Я за тебя отвечаю, чтобы брату невесту в целости и сохранности привезти. А тут игрецы! А если они на тебя набросятся?

— На меня не набросятся, у меня есть княж-трава солонокрес. Моя мать ее нашла, заговорила, она никакую нечисть ко мне не подпустит.

— И тебе не страшно?

— Страшно. Но никто лучше меня с этим не справится, но я должна попробовать. Нет, я должна это сделать. Я сумею.

— С ума сошла… — Белотур запустил пальцы себе в волосы и взъерошил. — И я с тобой вместе. Чего придумала!

Обрученная невеста, что на глаза чужим людям не должна показываться — от дома в такой дали, между сговором и свадьбой, — с игрецами навострилась воевать! Ты с ума сошла, что в это дело лезешь, и я с ума сошел, что тебе позволяю! Почему — не пойму!

— Ну, что ты! — Дивляна улыбнулась, встала с места и подошла к нему.

Она видела, что Белотур тревожится и колеблется. А только он, как представитель рода ее будущего мужа, да еще Велем, как ее старший брат, вдвоем и имели власть что-то ей разрешать или запрещать. И перед отъездом из дома она, стараясь загладить прежнее своевольство, пообещала перед чурами и родичами во всем слушаться этих двоих.

Но теперь он смотрел на нее с тревогой и неуверенностью, будто сам не знал, стоит ли ему вмешиваться в дела, в которых мужчина и воевода так мало понимает. Сохрани чуры, вздумает советоваться с Велемом, а уж тот точно запретит! И, торопясь перетянуть на свою сторону хотя бы одного из двоих, Дивляна обвила руками плечи Белотура и стала уговаривать, покрывая беспорядочными поцелуями его щеки под бородой, горячий лоб, глаза и даже сухие теплые губы:

— Брате любезный, сокол ясный, ну, не упрямься, сделай милость! Боги ничего зазря не делают, раз привели нас сюда, значит, я должна помочь. А нам ведь через Днепр идти — подумай, как нам князь Громша будет благодарен, если мы его сына от верной смерти спасем! А если не спасем, он ведь нас возненавидит! И какая слава обо мне пойдет, если я, Огнедева, княжьего сына без помощи брошу! Сам же ты говорил, что я для вас — дар небесный, так неужели надо этот дар от людей прятать?

Теперь она почти боялась, что ей запретят вмешиваться и лишат случая попробовать свои силы — а ведь ей уже ясно, что делать, осталось только проверить, получится или нет. После утреннего похода в луга Дивляна словно бы принесла с собой все это — волнуемое ветром море трав, синеву неба, чистоту росы, золото первых лучей над вершинами елей; сила Матери Земли пронизывала ее, кипела в жилах, будто вода в весенних ручьях, наполняла томлением, которое искало выхода. И пока ей некого любить… нет, Белотура — нельзя… вся эта сила могла найти выход только в борьбе с невидимым врагом, только на Ту Сторону она могла выбросить то, чему в ее нынешней жизни не было места. И при этом ее радовало, что даже Белотур, сильный, зрелый мужчина, не может противостоять этой силе и делается в ее руках мягким и податливым.

Белотур сначала смеялся и отбивался, потом перестал, обнял ее и потянул к себе. Дивляна чувствовала, что он ее уже не слушает, а только тяжело дышит, подставив ей лицо. Но не успела она подумать, что зашла слишком далеко, как Белотур отодвинул ее от себя и потряс головой.

— Ну, что ты делаешь? — Вид у него был как у полупьяного, и он, с усилием приходя в себя, взглянул на нее с упреком. — Мало мне будто…

— Чего?

— Ничего. Здесь ведь не Купала.

— А жаль! — невольно вырвалось у Дивляны, и она тут же прикрыла рот рукой, но было поздно. — Так ты позволяешь? — Она снова придвинулась к нему, и глаза ее говорили: если он не даст ей сразиться с игрецами, то всю ее бурлящую силу испытает на себе.

— Да кто бы перед тобой устоял… и игрецы тоже.

Поднявшись, он пошел к двери.

— Не говори Велему, — бросила ему вслед Дивляна.

Он кивнул, имея в виду, что и сам не собирается рассказывать брату невесты, как целовал ее, вовсе, не будучи ее женихом. Но уже на пороге понял, что она говорит не о том, и, обернувшись, махнул рукой. Он-то, дуренри поначалу думал, что Огнедева — это лишь почетное звание, но теперь стал осознавать нечто другое. В этой юной, красивой и привлекательной девушке, иной раз такой простой и веселой, совершенно не похожей на баб-ворожеек, действительно таились силы, которых он не понимал.

* * *

— Поднимается грозна туча, а под грозной тучей мечутся гром да молния… Как от грома и молнии бегут синцы и игрецы, водяные и лешие — под пень и под колоду, в озера и в омуты, так бы бежали они от Ольгимонта, сына Минтарова, внука Дажьбожьего, все духи перехожие, посыльные и нахожие… — нараспев приговаривала Дивляна, сплетая из жестких кропивных стеблей сперва один венок, потом второй, потом третий…

Всего их нужно было шесть — три для Ольгимонта и три для себя. Она пыталась придерживать кропивные стебли через полотно — лучше и для дела, и для собственных рук, — но так работать было неловко, и уже скоро Дивляна исколола все ладони так, что они почти ничего не чувствовали. Самой Солнцевой Деве однажды пришлось плести из кропивы аж двенадцать рубашек для своих братьев, которыми пытались завладеть синцы, — и не из той кропивы, которую уже обработали и обтрепали для прядения, а из такой же, свежей. Этих-то жгучих волосков и боятся злые духи… Шесть венков — «плетней», как говорила бабка Радуша, — все-таки не двенадцать рубашек, утешала себя Дивляна, дуя на пальцы.

Теперь она сидела одна, больше никто к ней не приходил. В начатую ворожбу вмешиваться нельзя, и даже если Велем будет недоволен, ему останется только ждать окончания дела. А дело близилось — за «дыхлом», как тут называли волоковое окошко, постепенно темнело.

— И как трепетна есть земля от грома небесного, так трепетны нечистые духи от меня…

Под заговор она закончила все шесть венков из боронец-травы со зверобоем и три из них надела на Ольгимонта — один на голову, второй на грудь, третий на пояс. От прикосновения жгучих стеблей он даже не поморщился. Зато игрецы больше не смогут в него проникнуть. Осталось только уговорить их уйти насовсем — иначе сыну княгини Колпиты придется ходить в боронец-траве всю оставшуюся жизнь.

Еще три венка она надела на себя. Солонокрес — это хорошо, но в таком деле лишняя защита не помешает. И Белотур был прав в своих опасениях — если загородить игрецам путь к привычной жертве, они накинутся на того, кого найдут поблизости. Надо думать, все жители Межи будут ночью сидеть по домам, под защитой своих чуров. А чтобы духи все-таки не стали рваться к другим родичам покойной Кручинихи, Дивляна тоже кое-что для них приготовила.

«Может быть, я из этой избы никогда уже не выйду!» — подумала она, окинув взглядом неуютное, заброшенное жилье.

Но нет. Не умеючи, не ведаючи и не знаючи, с игрецами тягаться не стоит. Но она — Огнедева. Мать и бабка передали ей знания, боги наделили ее силой. Она сможет. Дивляна чувствовала себя странно: ей казалось, что она сидит не на лавке, а прямо на воздухе. Но страха не было.

Темнело, она зажгла лучину. Окошко было отволочено, виднелся маленький прямоугольник темно-синего неба, покрытого сверкающими точками звезд.

В селении все затихло, снаружи не долетало ни единого звука. Дивляна подошла и прислушалась. Нет, вроде никого нет. Белотур и Велем могли бы придумать прислать людей к избе — на всякий случай. Но, наверное, она убедила их, что топорами здесь не поможешь. Или у нее получится, или не получится ни у кого. Бабка Кручиниха оставила наследство, с которым не может справиться никто, кроме нее. Как так вышло? Обычно ворожеи знают заранее срок своей смерти и загодя готовят преемников. Кручиниха этого не сделала. Или не нашла пригодных, кроме еще слишком маленькой Росули, или… она не знала? Судьба обманула мудрую и грозную ведунью? Дивляна вспомнила разговоры о том, что бабку догнала чья-то порча. Порча, насланная кем-то более сильным…

И вот тут по коже побежали мурашки. Раньше она думала только об игрецах, служивших Кручинихе и теперь оставшихся без хозяйки. Но что, если они — не главные виновники всего происходящего и не главная опасность? Что, если за всем этим стоит кто-то другой? Кто-то более сильный, чем Кручиниха. Кто он? Чего хочет? И не приведет ли ее столкновение с бабкиными игрецами к встрече с этим неизвестным противником?

По избе пролетел ветерок, и Дивляна вздрогнула. Лишние мысли исчезли — начиналось то, чего она ждала. Все остальное — потом, но сейчас перед ней вставало вражеское войско, и копье было брошено в невидимый строй…

Сперва она отпрянула от окна, но потом вернулась и прижалась к стене рядом. Вся дверь по косяку была окружена плетнем из кропивы со зверобоем и заговорена, второе окошко тоже. Свободным оставалось только одно, и через него голодные духи рвались к своей жертве. Прямоугольник окна потемнел, звезды и лунный свет исчезли, будто в окошко вставили плотную затычку из сплошной тьмы. Десятки мелких холодных вихрей кружились в избе; Дивляна ничего не видела, только подрагивало пламя лучины, но ощущала каждый из них так ясно, будто тонкие струны проходили через ее голову, и она чувствовала колебание каждой из них. Все они были разными, но одно объединяло их — чужеродность и чувство голода.

Готово. Они все здесь. Возле окна движение прекратилось, но в проеме по-прежнему висела густая чернота. А клубок тонких холодных вихрей вился посреди избы. Дивляна подняла с лавки приготовленный кропивный плетень и положила его на оконный косяк. Все. Духи оказались в ловушке.

— На небесах от лица Перунова поднимается грозная туча, сильный гром и молния, — заговорила она, и собственный тихий голос слышался ей будто издалека. Но в нем жило горячее дыхание грома, и ей самой уже казалось, что это говорит не она, а та, небесная Огнедева. — Как спустил Перун гром и молнию, грянул гром, молния пламя пустила, молния осветила — и устрашились, и убоялись всякие нечистые духи, расскакались и разбежались: водяной в воду, а лесной в лес, под дерево скрипучее, под корень, а ветряной под куст и под холм, а нечистый дух, посыльный и нахожий, на свои на прежние жилища. Так и я приказываю вам, духи нечистые: как боитесь вы небесной стрелы, молнии грома, так убоялись бы вы и меня, внучки Дажьбожьей, во всякое время, на востоке и на западе, на полудне и на полуночи, со всех четырех сторон…

— Кто?

— Говорит?

— С нами?

— Кто?

— Приказывает?

— Нам?

Теперь уже звуки исходили не из уст Ольгимонта: он по-прежнему лежал неподвижно, а голоса раздавались прямо из воздуха — и прямо в голове Дивляны.

— Я роду ни большого, ни малого: мне матушка — красно солнышко, а батюшка — светел месяц, а сестры у меня — белы зорюшки, а братцы у меня — часты звездушки. А вы кто? Как имена ваши?

— Мне имя — Воронец!

— Мне имя — Пырец!

— Мне имя — Хоростец!

— Мне имя — Беглевец!

— Мне имя — Нырец!

— Мне имя — Былец!

— Мне имя — Пухлец!

— Мне имя — Горелец!

— Мне имя — Турица!

— Мне имя — Ужевник!

— Мне имя — Земляница!

— Мне имя — Змиица!

— Мне имя — Мокрец!

Слова падали, как осколки льда — острые, тонкие, холодные, ранящие. И все-таки это была победа — она заставила их говорить. А кто знает имя, тот получает власть. Стараясь ни одного не упустить, Дивляна лихорадочно соображала. Все эти имена — названия трав. Но духи растений не могут мучить людей. Значит, бабка Кручиниха когда-то схитрила: она прикормила игрецов, дала им имена трав и тем самым подчинила себе, поскольку ей, зелейнице, были подвластны травы.

— И приказываю я вам, дух Воронец, дух Пырец, дух Хоростец… — Дивляна перечислила все тринадцать имен, — уходите от внука Дажьбожьего Ольгимонта, уходите от этого дома, от окон и дверей, от четырех углов, уходите на свои прежние жилища и не возвращайтесь, пока хмель не утонет, пока камень не поплывет!

— Мы не можем! — завыли, заскулили, заканючили голоса над ухом. — Не можем!

— Хозяйка нас на вечную службу подрядила!

— Воли нас лишила!

— А служить мы можем только ей и еще троим, в ком ее же кровь, кровь Ольгимонта-волхва!

— Кто эти трое? — спросила Дивляна. Надо думать, речь шла о потомках древнего чародея, к которым принадлежала сама Кручиниха, ведь говорили, что она происходит из старого и знатного голядского рода.

— Колпита, княгиня смолянская!

— Ее сын Ольгимонт!

— Ее дочь Ольгица!

— Но их тут нет!

— Есть только он, Ольгимонт!

— Он не хочет!

— Он отвергает нас!

— Он не кормит нас!

— Он не дает нам работы!

— Но мы не можем уйти!

— Он — Ольгимонт!

— Он — наш хозяин!

— Он должен нас кормить!

— Замолчите! — Дивляна затрясла головой, и вой тринадцати голосов умолк.

Ей все стало ясно. Сына княгини Колпиты подвело то, что он получил родовое имя своего знаменитого предка. Везде нарекают именами предков, давая тем новую жизнь в своем же роду, но для духов нет разницы между этим Ольгимонтом и тем, которому они служили лет двести назад. Однако этот Ольгимонт не имеет ни желания, ни способностей, ни знаний, чтобы ими управлять. Видимо, его мать даже не подозревала о том, что в роду существует подобное наследство. Иначе позаботилась бы.

— Я найду вам нового хозяина, — сказала Дивляна. — Или хозяйку. Вы согласны служить княгине Колпите — я отвезу вас к ней.

— Мы согласны! Согласны!

— И я буду кормить вас, пока вы не попадете к ней. А взамен пообещайте, что не станете мучить Ольгимонта, не станете манить детей, не станете причинять вреда никому ни в этом селении, ни среди всех прочих людей. А иначе я запру вас в этой избе навсегда и вы выйдете на волю только тогда, когда Мать Земля перестанет родить траву-боронец!

Духи отчаянно взвыли — этот срок был сродни тому, что называется «когда камень поплывет». Дивляна ощутила, как тринадцать мелких воздушных змеек разом кинулись к ней, будто стрелы, но застыли, не в силах ее коснуться: сила княж-травы солонокреса, сила боронец-травы и сила Огнедевы образовала вокруг нее подобие кокона, куда не могло проникнуть ничто враждебное. Духи бесновались и выли, колотясь об эту невидимую преграду, но Дивляна сохраняла спокойствие. Она даже перестала бояться, видя, что противники у нее в руках.

— Мы согласны… — простонал сперва один голос.

— Мы согласны… — неохотно подхватил другой.

— Согласны…

— А ну живо все в клюку! — приказала Дивляна. — И сидите там, пока не позову.

Клубок холодных вихрей кинулся к бабкиной клюке, которая стояла возле печи, и мигом втянулся внутрь. Стало тихо, и Дивляна вдруг ощутила, каким теплым сделался воздух.

Присутствие духов выстудило избу, но тогда она не замечала этого.

Она подняла глаза к окошку. На темной глубокой синеве сияли звезды — глаза чуров, как о них говорят.

И тут ее начала бить неудержимая дрожь. От слабости Дивляна не могла даже сидеть и улеглась прямо на жесткую непокрытую лавку под окном, свернувшись калачиком. Когда напряжение спало, у нее совсем не осталось сил. Но все-таки она выдержала, сумела собрать воедино силу Матери Земли, огня и воды, вещего слова и верно направить их. И несмотря на нынешнюю слабость, чувствовала, что и сама благодаря этому стала гораздо сильнее.

* * *

Ночью никто не вмешивался, но, надо думать, все село с большим волнением ждало исхода решающей битвы Огнедевы с игрецами, потому что за ней пришли на белой заре, едва начало понемногу светать. Дивляну разбудил стук в дверь, но она не сразу проснулась и не сразу смогла встать, поскольку чувствовала себя разбитой, все тело болело, голова кружилась. Она ничего не ела все прошедшие сутки и теперь от слабости с трудом стояла на ногах, так что, цепляясь за стены, едва добрела до двери.

Они все были здесь: Белотур, Велем, Милоум с братом Синелей, Сушина, а за ними толпилось еще множество людей — жители Межи, поляне, ладожане и смоляне.

— Ты жива? — Велем крепко взял ее за плечи. — Что тут было?

— Я их победила, — сонным голосом сообщила Дивляна.

— А князь наш как? — спросил Сушина, через ее голову вглядываясь в дальний угол.

— Пойдемте, посмотрим. — Дивляна отошла от двери. Об Ольгимонте она почти забыла, поглощенная поединком с игрецами.

Все желающие в старую Новилину избу не поместились бы, и Званец встал у двери, пропустив только воевод. Тем не менее, никто из этих храбрых мужей не решился приблизиться к Ольгимонту раньше Дивляны. Она подошла, наклонилась над лежащим и позвала:

— Князь Ольг! Не пора ли тебе просыпаться?

Она слегка потрясла его за плечо… и он вдруг открыл глаза. Собственный его друг и воевода Сушина вздрогнул и отшатнулся — он слишком хорошо помнил, как вслед за этим его князь совсем недавно пытался вцепиться ему в горло. Но теперь Ольгимонт ничего такого не хотел, а лишь с изумлением смотрел на склонившуюся над ним незнакомую девушку, лицо которой ему плохо было видно в полутьме, и столпившихся позади нее мужчин. Но это выражение изумления было самым обычным, человеческим.

— Ну и долго же я спал… — хрипло выговорил он, и этот голос тоже не имел ничего общего с теми тринадцатью потусторонними голосами, которыми он разговаривал несколько дней перед этим.

— Слава чурам! — с облегчением простонал Сушина, наконец-то узнавая своего князя. — Сокол ты мой ясный…

— Что… Ой! — Попытавшись приподняться, Ольгимонт потревожил какую-то из своих ран и охнул. Оглядев себя — из-за множества повязок, которые часто приходилось менять, на него даже исподку не надевали, а лишь накрывали ею сверху, — он поднял недоумевающий взгляд на воеводу. — С кем мы дрались? Что со мной было? Я ничего не помню! Это голядь напала? Или Станила? Что молчите?

— Не голядь это и не Станила. — Сушина покачал головой. — Это, княже…

— Тебе пришлось сражаться с игрецами, князь Ольгимонт, — сказала Дивляна. — Эти раны — из-за них.

— С игрецами? — Ольгимонт перевел взгляд на нее и все-таки с усилием приподнялся и сел, морщась от боли. — А ты кто?

— Я — Огнедева.

Ничего больше объяснять сейчас у нее не было сил, и она привалилась к плечу Велема, закрыв глаза. Тот без разговоров подхватил ее на руки и понес к Милоуму. Там хозяйка напоила ее молоком, и Дивляна, едва сумев взобраться на полати, заснула, будто провалилась. И проспала весь день. В сумерках она встала, взяла у хозяйки кувшин молока, кусок хлеба, забрала клюку Кручинихи и со всем этим пошла на жальник. На родовом кургане Кореничей, возле камня, под которым зарыли прах старухи, она разлила по траве молоко, разбросала накрошенный хлеб и приказала:

— Ешьте!

Вокруг не было ни одной живой души, но даже если бы кто-то и нашелся, то ничье ухо, кроме Дивляны, не смогло бы различить свист, вой, голодное повизгивание, с которым тринадцать игрецов набросились на угощение.

Загнав свое дикое стадо опять в клюку, Дивляна отнесла ее в избу Кручинихи, а сама вернулась к Милоуму и улеглась спать. И снова спала до самого утра.

Глава 4

Ни детей, ни скотину никто больше не манил на жальник, и после двух ночей, прошедших в тишине и благополучии, жители Межи окончательно поверили, что их беды миновали. По этому случаю старейшины решили устроить пир, чтобы угостить и предков, и богов, и гостей, которые помогли усмирить злыдней и вернуть селению безопасность. Закололи бычка, женщины напекли пирогов, наварили пива. Соседи собирались изо всех окрестных весей, словенских и кривичских, и рассказы о буйстве духов и о сражении с ними Огнедевы обрастали все новыми подробностями.

А между тем пора было ехать дальше. За время этой остановки дружины отдохнули, что было очень кстати. Лишь чуть выше Межи судоходная часть Ловати кончалась и начинался волок — первый из тех, что, в конце концов, должны были привести к Днепру. Князь Ольгимонт уговаривал путников задержаться еще на пару дней — он хотел непременно сам сопровождать Огнедеву до Днепра, но ему требовалось время на то, чтобы окончательно окрепнуть. Его раны закрылись и быстро заживали, и Белотур согласился обождать еще немного. Ольгимонт, которому уже рассказали, что с ним было и какая печальная участь его ждала, если бы не вмешательство Огнедевы, был исполнен благодарности и выражал полную готовность служить ей, как она пожелает. Пока он мог сделать одно: провести дружину до самого Днепра наиболее удобными путями и оберегать от разных напастей.

И вот, наконец, еще дня через три дружины Белотура, Велема и Ольгимонта попрощались с Межой и тронулись дальше. Клюку Кручинихи, для надежности обвязанную одним из заговоренных стеблей боронец-травы, Дивляна везла с собой и намеревалась вручить матери Ольгимонта, княгине Колпите.

Протяженностью волок от верховий Ловати до озера Узмень, куда им теперь предстояло держать путь, был верст в пять.

— За день дойдем, — обнадеживал Ольгимонт, при котором Белотуру больше не нужны были другие проводники. — Гати здесь хорошие, мы сами за ними следим. А на Узмене наши люди живут, Огнедева сможет там отдохнуть.

В верховьях Ловати земли были порядком заболоченные и села встречались нечасто. Когда пришла пора вытаскивать лодьи на берег, вокруг не виднелось ни одной крыши. И все же люди тут бывали: на утоптанной площадке чернели круги старых кострищ, валялись черепки от битых горшков, обрывки старых берестяных туесов, обломанные черенки от деревянных ложек, обглоданные кости, рыбьи хвосты, какие-то грязные, полуистлевшие тряпки — остатки настолько заношенной и перелатанной одежки, что даже не удавалось определить, что это раньше было, то ли рубаха, то ли порты.

— Торговые гости тут стоят — одни перед волоком, другие после волока, — пояснял Ольгимонт, и Белотур кивал: он и сам с дружиной останавливался здесь по пути на полуночь. — Одни тут с Всесвячи приходили, вот как овсы начали косить, и бревна тут же остались. Я покажу. Варяги, что ли…

Заготовленные бревна еще лежали на берегу мелкой речки, на краю поляны, почти там, откуда Белотуру со спутниками предстояло начинать. Лодьи полностью разгрузили, всю дорожную поклажу — припасы, приданое Дивляны, подарки будущей родне и все прочее — сложили в стороне под небольшой охраной. Несколько бревен разместили дорожкой, один ряд вдоль другого. На них, поперек, разместили другие бревна. А уж поверх, подняв дружным усилием, водрузили первую лодью и в десяток рук принялись толкать. Когда корма сошла с заднего бревна, его переложили под нос. Когда кончились продольные бревна, пару задних тоже перенесли вперед. Так и шли: одни таскали бревна, другие толкали по ним лодью. И видя, сколько сил тратят мужчины на преодоление каждой пары «больших локтей»,[12] Дивляна вздыхала и едва верила, что они сумеют пройти волок за один день. Преодоление порогов на Волхове тоже стоило немалого труда, но там лодьи велись по реке, а тут их предстояло тащить по суше, в глухую чащу, даже не видя впереди воды! И хотя Дивляна знала, что через несколько верст вода появится, все же это зрелище казалось ей довольно диким.

К счастью, через волок ходили достаточно часто, чтобы когда-то прорубленная просека не успевала вновь зарасти, и по мере приближения в зеленой стене открывался довольно узкий, но достаточный проход.

Через версту почва увлажнилась, запахло болотом. Под густой болотной травой захлюпала вода. Здесь была устроена гать, узкая, так что едва пройти, выложенная из порядком подгнивших, почерневших бревнышек разной толщины, с облезшей корой. Промежутки между бревнами были завалены хворостом, ветками, ольховыми жердями, ржаво-рыжими на срезе, довольно свежей щепой — Ольгимонт сказал, что сам недавно подновлял ее. Но продвижение замедлилось: на кривой неравномерной гати бревна разъезжались, нос лодьи упирался в неровности пути и не двигался, несмотря на все усилия.

Шагая по тропе, Дивляна не переставала думать о том, что осталось позади. Те два дня, пока Ольгимонт выздоравливал, она сама тоже по большей части спала — так утомила ее первая в жизни настоящая встреча с Той Стороной. И если насчет бабкиных игрецов все теперь было более-менее ясно, го мысли, впервые пришедшие к ней в темной выморочной избе, не давали покоя. Надо было спросить у игрецов, не направлял ли их кто-то другой, кроме умершей хозяйки. Не послал ли их иной ведун, не заставил ли требовать крови — сперва скотины, потом детей, потом самого князя Ольгимонта? Но в ту ночь она не догадалась задать все нужные вопросы, а вызывать игрецов для нового разговора не чувствовала себя в силах.

Правда, необязательно было спрашивать у духов. Люди тоже многое знают. И если нашелся в округе настолько могучий чародей, что сумел погубить Кручиниху и взять в оборот её невидимых слуг-игрецов, то о нем должны знать.

Обернувшись, она подождала, пока ее нагонит князь Ольгимонт. Из-за недавних ранений он не принимал участия в толкании лодий и вместо этого оберегал Дивляну и ее двух челядинок. Вымыв и расчесав волосы, он стал молодцом на загляденье, а глаза его при ярком солнечном свете оказались совершенно удивительного цвета — серые с зеленовато-голубым отливом, которого она никогда и ни у кого не видела. Дивляна уже расспрашивала его о роде и семье и выяснила, кто такой был тот Ольгимонт-волхв, который первым изловил в просторах Навного мира игрецов и заставил служить себе, чтобы потом передать по наследству. Правда, о самом этом наследстве молодой князь ничего доселе не знал, но о старом чародее ходило немало предположений. И в любых зверей-то он мог превращаться, и полчища вражеские сокрушал… Молодой князь Ольгимонт ни о чем подобном и не мечтал и стремился лишь к благополучию рода и племени. Четыре года назад его женили на девушке знатного рода, и теперь он уже имел двух маленьких детей.

— А не знаешь ли, какие в этой округе есть сильные ведуны, волхвы, чародеи? — стала спрашивать Дивляна, когда он подошел к ней и улыбнулся, выражая готовность что-нибудь для нее сделать. Все эти дни Ольгимонт смотрел на нее с удивлением, будто не верил, что юная, красивая девушка справилась с таким трудным делом, как укрощение тринадцати игрецов.

— Свои ведуны, как водится, в каждом роду есть, но Кручиниха была самой сильной. Ты думаешь о том, кто мог наслать на нее порчу?

— Да. Знаешь кого-нибудь подходящего?

— Нет. — Ольгимонт покачал головой. — Я сам об этом уже думал. Если бы здесь был такой сильный чародей, я бы знал. Вот разве что…

— Что? — Дивляна заглянула ему в лицо, видя, что он колеблется.

— Может, это и ни при чем… Но недавно тут случай был. Я еще когда ехал к Ловати, мне на Узмене говорили. Завтра будем там, я велю, чтобы тебе тоже рассказали.

— Лучше ты сам.

— Хорошо. Я просто думал, что лучше тебе послушать тех, кто все видел своими глазами.

— Что ломаешься, как недоросток на первом гулянье! — Дивляна в шутливом нетерпении толкнула его в плечо. — Рассказывай.

— Хорошо. — Ольгимонт ухмыльнулся и начал: — Как раз это было во время жатвы, месяца не прошло. Есть там одна баба, вдова Чернеиха, и всей семьи у нее две дочки, девки молодые, моложе тебя, непросватанные. Еще есть у них бабка старая, эта дома все сидит. И пошли они жать втроем — Чернеиха жнет, девки подбирают. Жали до самой ночи — одна-то она немного сделает. Девки ей говорят: «Матушка, пойдем домой, темно уже. Завтра придем и докончим». А баба отвечает: «Сегодня доделаем, завтра нам легче будет. Вот до конца рядка дойду, и пойдем». Вот луна уже вышла, а она все жнет. Дочери ее опять просят домой идти, а она не идет, упрямая баба. Вот младшая ее дочка обернулась, видит, идет кто-то к ним через поле, она и говорит: «Смотрите, бабушка идет нас домой звать». А луна яркая, все видно, как днем. Взяла тогда Чернеиха серп и пошла по полю навстречу. Дочери за ней. Подходят ближе и видят — это не бабка их, а какая-то девка, молодая, в белой рубахе, а волосы распущенные, черные, чуть не до земли. И тоже с серпом в руке, а серп-то не простой, серебряный, светит ярче месяца. По бокам от нее две собаки — не собаки, волки — не волки, бегут, будто тени, а глаза всех троих огнем горят. Идет к ним эта девка, улыбается, манит, к себе зовет. Ну, эти три испугались, все побросали, бежать без памяти, да со страху в лесу заплутали, только к утру домой добрались, себя не помня. Чернеиха поседела вся, младшая дочка, говорят, до сих пор заикается. Утром люди ходили, смотрели на поле — ничего там нет, только серп Чернеихи валяется. И все на Узмене говорят, что это Марена им явилась. Зачем явилась — неведомо, только ясно, что не к добру.

Дивляна молча кивнула. Облик богини Марены узнать было нетрудно — в начале зимы, когда ложится снег, молодая Марена является людям в виде девушки в белой рубахе без узоров, с распущенными черными волосами, и волки, дети зимы, нередко ее сопровождают. Недаром одно из имен самой Марены — Лютая Волчица. Но связано ли появление на полусжатом поле Хозяйки Лунного Серпа с тем, что вскоре случилось за волоком, в Меже? Или нет? Не сама же Кручиниха чем-то разгневала хозяйку Закрадного мира, чтобы та дала себе труд ее погубить? Дивляне пока не хватало ни знаний, ни опыта, чтобы разобраться в этом. Конечно, встречи с Мареной никто не минует, но чтобы она преследовала какого-то человека — так не бывает, богиня — не злая соседка.

— А еще говорят, дивьи мужики чаще появляться стали, — подумав, добавил Ольгимонт. — Но это что, их тут и раньше видели.

— Что за мужики?

— У нас такая нечисть водится, дивьи мужики называется. У них туловища всего половина, и головы половина, один глаз, одна рука, одна нога, но бегают быстро, будто ветер, и силищи немереной. Говорить не умеют, только стонут, хохочут, мычат по-лешачьи, и сами шерстью покрыты с головы до ног, будто медведи. Живут в норах под землей, на зиму спать заваливаются, а по весне опять выходят. До баб, говорят, сильно охочи…

Дружина уже двинулась дальше, толкая лодью по гати; впереди слышались крики, тяжелые вздохи, трещали хлипкие жерди под катками, из щелей брызгала темная торфяная вода. Женщины держались позади, осторожно ступая между щелями и лужами. Дивляна огляделась, чувствуя, как продирает по спине мороз. Вроде и день в разгаре, солнце светит, золотит вершины чахлой ольхи и дальних темных елей на взгорке, а все же страшно стало. Ольгимонт так говорил: «Та сторона!», указывая взмахом руки, и непонятно было, имеет он в виду просто берег Узмень-озера позади волока или таинственную Ту Сторону, где обитают духи, предки и сами боги. Дивляна осознала, что с каждым шагом приближается к тому месту, где совсем недавно видели Марену… Нечего сказать, только такой встречи и не хватает просватанной невесте, едущей за тридевять земель к жениху! Недаром она боялась перейти межу — с каждым шагом по этому пути становилось все страшнее. Сначала игрецы, а теперь сама Марена…

Местность за болотом снова повысилась, гать кончилась, двигались по ровной луговине. По сторонам стояли высокие ели, под ними зеленела на рыжей хвое мягким ковром кислица, заячья капуста. Кое-где попадались островки черничника, и Кунота, ее молодая челядинка, все шарила там, выискивая запоздалые ягоды — водянистые после прошедших дождей, несладкие. По сторонам тропы даже трава была недавно выкошена — значит, люди поблизости живут.

И вот, наконец, показалась вода — мелкая речка, едва четыре локтя в ширину и глубиной чуть не по колено, все же вызвавшая бурю радости в уставшей дружине. Разгруженные, облегченные лодьи спустили на воду и на веревках повели, подталкивая в самых мелких местах, — даже и так было гораздо легче, чем таскать тяжелые бревна и толкать лодьи по каткам. А уж когда впереди открылось Узмень-озеро, в которое впадала вытекавшая из болот речка, то мужчины дружно заревели и понеслись чуть ли не бегом.

— Жертву надо озеру! — закричал Дивляне Велем, возглавлявший дружину первой лодьи, и она успокаивающе помахала ему рукой.

Для хозяев Узмень-озера она заранее приготовила каравай хлеба и пару шелягов. Плата немалая, но и повод достойный. Эта крошечная безымянная речка, вытекающая из болота, была первой на их пути из тех многочисленных широких и могучих рек, что несли свои воды уже не на полуночь, в Варяжское море, а на полудень. Там, как рассказывал Белотур, тоже было море, называемое Греческим, и в него впадал Днепр, в среднем течении которого стоял Киев-город. До него было еще очень далеко, но сегодня, под страшный рассказ о явлении Марены, Дивляна и все ее спутники миновали межу, за которой поистине начинался другой мир.

Пока мужчины, столкнув первую лодью в воду, отдыхали в ожидании второй, шедшей под руководством Велема позади, Дивляна отошла подальше, выискивая тихое место. Мелкая заводь показалась ей подходящей. Тут росло несколько старых ив, в которых всегда обитают водяные хозяева, и в прозрачной воде между осокой можно было рассмотреть даже мелкие волны на желтом песке, будто ребрышки самого озера. Оставив спутников поодаль, Дивляна одна спустилась к воде и сосредоточилась, прислушалась, стараясь нащупать рядом присутствие хозяев… И те охотно откликнулись: уже мерещилось, будто кто-то стоит рядом, заглядывает тебе через плечо, но оборачиваться бесполезно — он невидим простым глазом. Даже лучше закрыть глаза, чтобы не отвлекаться. И там, под водой, ощущалось присутствие силы. Узмень-озеро смотрело на нее тысячами светлых бликов на мелких волнах, тянуло стебли водяной травы, чтобы к ней прикоснуться, и Дивляна осторожно попятилась. Это лишнее.

— Бережок-батюшка, водица-матушка! — заговорила она, как ее учили, наклонившись к воде и прислонив ладони ко рту. Коса все норовила упасть в воду, и Дивляна отбрасывала ее за спину — а то ведь утащат за косу! — К вам мое слово, вода чистая, пески желтые, камушки белые, к тебе, рогоз, да одолень-трава, да камыш-трава! К тебе мое слово, Узмень-батюшка! Пришла я к тебе с поклоном низким от Волхова-отца, от Нево-озера, от Ильмерь-озера, откуда корень мой и кровь моя. Ты, Узмень-озеро, водяной хозяин, с женой твоей, с малыми детками и всеми родичами! Благослови нас путь держати, чистой воды взяти, не для хитрости, не для корысти, а для блага да здоровья. Со мной чуры мои, со мной боги!

Произнося эти слова, она чувствовала, что сила озера накрывает ее с головой… и отпускает, отходит, оставляя ощущение благожелательности и даже уважения. Дивляна пустила по воде каравай и осторожно, чтобы зря не возмутить волны, бросила в воду оба шеляга. Она недешево заплатила за право сказать: со мной чуры и со мной боги. Но теперь, когда это была чистая правда, Узмень-озеро приняло ее и всех ее спутников, принесших поклон от могучего Волхова, широкого и бурного Ильмеря, прощальный дар которого — сине-голубая стеклянная бусина-глазок — и сейчас висел у нее на шее. А не стой за ее спиной чуры и духи родной земли, не проводи ее благословением десятки предыдущих Дев Ильмеря, едва ли она выдержала бы все это, справилась бы с наследством зелейницы Кручинихи. Игрецы охотно съели бы и ее и Ольгимонта.

Вращаясь, каравай плыл прочь от берега, подгоняемый легким ветерком. Задумавшись, Дивляна все смотрела на свое отражение в воде, и вдруг ей показалось, что оно какое-то слишком темное. Дивляна наклонилась ниже… Тень отражения, с другой стороны приблизившаяся к поверхности воды — тончайшей прозрачной пленке, разделяющей Ту и Эту Сторону, — вдруг сгустилась и потемнела. И Дивляна вздрогнула, беззвучно вскрикнула — из воды, с того места, где должно быть ее собственное отражение, на нее смотрело совершенно чужое лицо. Это тоже была женщина, и довольно молодая, лет на пять-семь старше Дивляны, но с непокрытой головой, и распущенные темные волосы окутывали ее, будто плащ. Черные брови, алые губы сразу привлекали внимание, но ярче всего были глаза — серые и блестящие, они смотрели прямо в сердце Дивляны, взгляд их пронзал насквозь, будто острый нож. А по сторонам ее виднелись две звериные морды — головы двух волков, почти прижавшихся к плечам женщины.

Стремясь скорее уйти от страшного видения, Дивляна подалась назад, упала, быстро оглянулась, ожидая увидеть незнакомку и волков рядом с собой, вплотную, за плечом. Но не увидела никого — только пустой берег, траву и песок, ивы и кусты… И все: ни звука, ни движения. Дивляна снова взглянула на воду, но теперь увидела среди ряби лишь отражение своего собственного, испуганного и растерянного лица.

Заледенев от ужаса, Дивляна сидела, вцепившись в ветки куста. Может быть, ей померещилось, поскольку она все думала о том, что вот только недавно услышала от Ольгимонта? И Марена, Лунная Волчица, вовсе не смотрела на нее из воды?

Но все было тихо, и понемногу она пришла в себя. Уже тянуло дымом, слышался стук топора и треск ломаемых сучьев, долетал голос Велема — видно, брат приказал отрокам раскладывать костер, варить кашу. А остальные пошли назад — за следующей лодьей.

Белотур, когда она вышла из зарослей, сидел у костра — в простой серой рубахе из некрашеной грубой конопли, с влажными темными пятнами на спине и на плечах, с каплями пота на раскрасневшемся лице и растрепавшимися волосами. Несмотря на высокое положение, лодьи он толкал наравне с кметями, как, впрочем, и Велем, и незнакомец едва ли догадался бы, что именно этот мужчина — знатный Полянский воевода и глава всей дружины. Вскоре подошел Велем, тоже уставший, но успевший омыться в озере — купаться уже было нельзя, срок летних купаний давно вышел, — и выглядел посвежее прочих.

— Сходи, Туряка, пусть тебе польют. — Он кивнул в сторону берега.

Дивляна села на бревно возле костра, зябко обхватив себя за плечи. Ей хотелось рассказать о своем видении, но чем ей помогут Велем, Белотур и прочие? Только встревожатся. Не назад же поворачивать!

Нет, погоди! Она закрыла лицо руками, потерла глаза, потом сжала голову, будто пытаясь силой заставить саму себя думать. Марена… Может быть, она недовольна появлением здесь Огнедевы… Но почему? У нее свои владения, у небесных богов свои. Чем ей помешает появление Огнедевы именно здесь, на волоках? Потому что здесь рубеж Той Стороны? Но это только для них, ладожан. Для того же Ольгимонта, наоборот, люди с Той Стороны — это они, Дивляна и Велем с братьями. А Кореничи и Синеличи, против того, убеждены, что живут в самой что ни есть середине мира. Скорее похоже на то, что силой Марены пытается воспользоваться кто-то, кому она, Огнедева, чем-то здесь мешает.

Да, но месяц назад даже сама Дивляна еще не знала, что сделается невестой князя Аскольда и поедет через эти места в Киев-город. И сюда попала почти случайно — не приди ей в голову тогда утром мысль дойти до жальника, не найди она спящих на кургане детей, могла бы вовсе ничего не узнать о клюке Кручинихи, и не познакомилась бы с Ольгимонтом, который сейчас умирал бы в Новилиной избе, доедаемый игрецами. Уж не на него ли это зло направлено?

— Послушай, князь Ольг! — Дивляна огляделась, отыскивая его глазами. — А тебе или роду твоему никто зла не желает?

Пока она думала, дружина вокруг нее расселась на бревнах и принялась за еду: котел с кашей сняли с огня, Битень раскладывал большим черпаком кашу по мискам — сперва старшим, потом младшим. Отроки, нарезав на щите несколько караваев, обносили по кругу всех сидящих.

— Зла? — Ольгимонт обернулся. Не сказать, чтобы его сильно удивил этот вопрос. — Не надо быть чародеем, чтобы знать, кто желает мне зла. Князь кривичский Станислав Велебранович. Спит и видит, чтоб я на первом корне споткнулся и себе шею свернул.

— Да ведь и я давно хотел спросить: что у вас тут про Станилу Велебрановича слышно? — подхватил Белотур. — Как-то не до того было, а теперь едем к Двине — не объявлялся он за лето?

— А кто он такой?

— Станислав Велебранович — молодой князь кривичей, с Лучесы, — пояснил Дивляне Ольгимонт. — С моим отцом, Громолюдом, они в родстве. Тут кривичи живут, а дальше, на Днепре, — смоляне, племя моего отца. Рассказывают, они издалека пришли, с Дуная самого. И было всегда так, что смолянами свой князь правил, а кривичами свой. И сколько люди помнят, то смолянский князь пытался кривичей под себя взять, то кривичский — смолян. Через эти земли торговые пути проходят, богатства текут.

— И почему он желает тебе зла?

— Потому что его род и наш род уже давно воюет за эти места. — Ольгимонт показал вокруг. — За волоки.

— Еще лет пять назад война у них тут была, — добавил Белотур. — Не совсем здесь, а подальше на полудень, поближе к Днепру. Князь смолянский Громолюд у нас, у полян, у князя Аскольда подмоги просил. И дали мы ему подмогу. И я в поход ходил, и даже шурь мой, княжич Радимер.

— А, твоя ведь жена — из князей радимичских! — вспомнила Дивляна.

— Да, а это брат ее меньшой, Радим. Его тогда едва мечом опоясали, двенадцать или тринадцать сравнялось, мой Ратеня сейчас в таких же годах. Но ничего, не оплошал, бился хорошо. Отстояли мы смолянскую землю от Велебрана кривичского, да так, что и самого его в битве убили, войско их рассеяли. Громша кривичей данью обложил до самых полотеских пределов, до Лучесы — там уже Всесвят полотеский дань берет. У него Станила Велебранович только и укрылся — он князю Всесвяту сестрич.

— А сейчас мы на чьей земле? — обеспокоенно спросила Дивляна, еще не вполне разобравшись, где какой князь и чего от них ждать.

— Раньше эта земля Велебрану давала дань, а теперь дает Громолюду, — пояснил Белотур, вылавливая из своей каши упавшую травинку. — Да всю прошлую зиму, как я слышал, молодой князь Станила по весям разъезжал и себе требовал дани. Многие убоялись и дали — дружину ему вуй, князь Всесвят, сильную собрал. И говорил-де князь Станила, что и все земли, что прежде под рукой его отца были, он себе воротит. Князь Громолюд об этом знал и тоже повелел смолянам и кривичам в поход собираться. Я это все слышал весной, когда на полуночь ехал. А теперь что? — Он вопросительно посмотрел на Ольгимонта. — Или тебя на Ловать посылали врага на меже сторожить?

— Станила, видно, узнал, какое мы войско собрали, и еще раз хотел дело миром решить. Летом присылал людей сватать мою сестру… — Ольгимонт опустил глаза, но Дивляна заметила, что лицо его стало замкнутым и помрачнело.

— Ту самую? — Белотур недоверчиво поднял брови. — От Колпиты?

— Да. Он же еще пять лет назад к ней присватывался — едва дождался, видать, как она в возраст войдет. Ей тогда исполнилось двенадцать. А он рассудил, что если сил не хватит все земли смолян и кривичей на копье взять, то можно и по-другому своего добиться. Если Станила будет мужем моей сестры, а я вдруг умру, то он станет наследником всех владений моего отца.

— Но вы ему не отдали? — предположила Дивляна.

— Ее тогда же с княжичем Радимом обручили, — сказал Белотур и многозначительно взглянул на Ольгимонта. — Не думаете сестру жениху отдавать? Раз уж зашел у нас такой разговор…

— А как ее зовут? — Дивляна вспомнила слова игрецов, которые клялись, что-де могут служить только одному хозяину из трех: княгине Колпите, ее сыну или ее дочери.

— Ольгица.[13]

— Она самая! Мне про нее говорили…

— Кто говорил? — Белотур и Ольгимонт оба удивились, а князь смолян переменился в лице и подался ближе к Дивляне.

— Ну… говорили… одни… — Дивляна вдруг поняла, почему бабка Радогнева порой отвечала на вопросы так же уклончиво. Но эти двое смотрели на нее во все глаза и едва ли отвязались бы, поэтому она все же сказала: — Игрецы. Те самые, что в бабкиной клюке живут. Она, сестра твоя, уже взрослая? Ее обучали волхованию? А она не захочет бабкину клюку взять с жильцами вместе?

— Ее обучали волхованию! — выразительно заверил Белотур. — Два года назад ей пятнадцать лет сравнялось, пора было ее к жениху везти, князь Заберислав уже пива наварил, молодца женить собрался. А невесты нет как нет, и прислал князь Громша сказать, что по воле матери забрали девушку в лес к волхвам, мудрости обучаться. Год обучалась, два обучалась… Радим ждет невесту, не дождется, а она никак из лесов не выйдет. Что же она-то не взяла бабкину клюку? Глядишь, не пришлось бы и тебе собой игрецов кормить…

Ольгимонт выслушал все это с опущенными глазами и только потом, помолчав, снова посмотрел на Дивляну.

— Моя сестра… — медленно начал он. — Прости, воевода! — Он взглянул на Белотура. — Но мы… обманули твоего родича Заберислава и его сына Радима. Не по своей воле.

— Что? — Белотур в изумлении отставил миску и подался вперед. — Обманули? Что с ней? Где девка?

— Я не знаю! — с досадой и злобой отчеканил Ольгимонт. — И никто не знает! Мы собирались везти ее к жениху. Осенью, ко дню Рожаниц, в Числомерь-гору, как и было уговорено (Белотур кивнул). Но в купальскую ночь она пропала! Никто не видел и не знает, куда она делась. Мы искали ее везде! Мать спрашивала даже у Лесной Матери и Водяной Матери, но они сказали ей, что ее дочь найдет только солнце…

Он вдруг запнулся и посмотрел на Дивляну.

— Я уже думал об этом, — тихо закончил он. — Я уже думал: если Солнечная Дева пришла ко мне и спасла меня от игрецов, может быть, она сумеет отыскать мою сестру?

— Что же вы молчали? — Белотур покрутил головой. — Да ведь эти двое, Заберислав и Радим, уже чуть ли не полки на вас собирают! Говорили мне, что если этой осенью не получат невесту, то пойдут ратью на вас! Они решили, что твой отец передумал, хочет разорвать обручение и отдать ее за Станилу! Что же вы не сказали?

— Нам… было стыдно сказать людям, что у нас украли дочь и сестру, а мы даже не знаем, где она. — Ольгимонт не поднимал глаз и досадливо мял собственную шапку. — Уже два года не знаем. Но если… — он с надеждой посмотрел на Дивляну, — если Огнедева поможет нам ее вернуть, мы тут же отошлем ее к радимичским князьям.

— А вы уверены, что ее нет у Станилы? — уточнила она.

— Он бы всем объявил, если бы сумел захватить ее.

— Может, он приберегает ее до того дня, когда Громолюд умрет? — предположил Велем. — А он тут как тут — зять и наследник!

— Мы искали ее у кривичей и у Станилы. — Ольгимонт покачал головой. — Но как знать, если он где-то ее прячет… Так хорошо прячет, что никто не в силах найти. Не сумеешь ли ты…

Дивляна не ответила. Похоже, Ольгимонт теперь считает, что она всемогуща, как настоящая небесная Огнедева, и что ей Достаточно лишь окинуть вселенную взглядом, как Солнцу из его небесного дома, и она сразу увидит все и всех, кто только есть на свете.

— Я подумаю, — мягко сказала она. — Постараюсь помочь, если смогу.

* * *

Остаток этого дня весь ушел на перетаскивание лодий. Ночевать устроились на берегу — для Дивляны опять раскинули шатер, выстелили пышными новыми овчинами, чтобы было потеплее и помягче. Обычно она мерзла по ночам — возле воды всегда кажется холоднее, хоть и укрывалась и медвединой, и вотолой сверху, и даже голову прятала под шерстяной свитой, которую носила по вечерам.

Но сегодня Дивляна не торопилась ложиться. Помощь Ольгимонту была ею обещана не просто для того, чтобы его утешить. Да, лишь сама небесная Огнедева может окинуть одним взглядом весь земной мир, но не напрасно Дивляна вынесла все эти передряги в Меже. Теперь в ее распоряжении целых тринадцать духов-помощников, и зря она, что ли, каждый вечер кормит их молоком и хлебом?

В сумерках, забрав бабкину клюку, взяв остатки пирогов, которые им дали с собой в Меже, Дивляна отправилась в лес, велев никому за ней не ходить. Воеводы обменялись выразительными взглядами при виде клюки, но промолчали и не пытались ее задержать — видимо, поверили, что их Огнедеве под силу справиться с этим делом. В лесу она выбрала укромное место — в широком овраге, поросшем деревьями и папоротником, — раскрошила пироги, разбросала и позволила духам выйти, чтобы поесть.

— Есть у меня работа для вас, — объявила она, когда голодные вопли и визги поутихли.

— Мы не можем!

— Не можем!

— Только одна хозяйка!

— Один хозяин!

— Кровь Ольгимонта!

— Только ей служить!

— Зря я вас кормлю? — строго прикрикнула Дивляна. — Никто вам воли не давал. Вы же хотите получить хозяйку крови Ольгимонта-волхва?

— Хотим!

— Хотим!

— Тогда я приказываю вам: отправляйтесь и отыщите Ольгицу, дочь Колпиты, правнучку Ольгимонта-волхва! Но как найдете, ей на глаза не показывайтесь и не приближайтесь, а вернитесь ко мне и расскажите, где она живет. Тогда я ей передам вас по обычаю, и будете ей служить. Поняли?

— Поняли! Поняли! — заскулили духи, будто стая собак.

— Идите! Ищите и в Яви и в Нави, где бы ни была!

Вот чем хорошо иметь в распоряжении игрецов — в отличие от людей они найдут пропавшую девушку, даже если она давно мертва. И такой исход будет для ее родичей все же лучше неизвестности: они смогут принести жертвы на ее могиле, а все желающие взять ее в жены будут знать, что им надо искать другую невесту.

Скорого возвращения своих посланцев Дивляна не ждала и потому отправилась спать. Еще по пути назад к стану она отметила, что чувствует себя как-то странно… Она переставляла одну ногу за другой, видела вокруг деревья, берег, все те же ивы, воду озера Узмень, но при этом ей казалось, что она находится вовсе не здесь… что движется гораздо быстрее, чем идет ее тело, причем не в одном, а во множестве разных направлений…

Дивляна остановилась, взявшись обеими руками за ствол березы и прислонившись к ней лбом, будто искала опору в пространстве. Стало чуть легче. Что же это получается? Какая-то часть ее души следовала за игрецами, разосланными на поиски, оттого ей и кажется, что из ее головы тринадцать нитей протянулись во все стороны… и уносятся все дальше, дальше… Что с ней будет? Не растащат ли они ее на кусочки, не потеряют в лесах и болотах?

Она положила руку на мешочек с травой солонокресом, сосредоточилась и потихоньку потянула за эти ниточки. Почувствовала сопротивление, будто тащила рыбу из воды, и откуда-то издалека донесся обиженный и негодующий вой. Видимо, пославший игрецов на службу должен сохранять с ними связь, так полагается… Ах, как жаль, что не у кого ей спросить, как это должно быть! Некому научить ее! Была бы рядом бабка Радогнева! Но кто же мог знать, что ей придется управляться с духами-помощниками, да еще и чужими! Или не следовало с ними связываться?

Но колебаться было поздно. Вновь отпустив ниточки, Дивляна, стараясь сохранять обычный вид, дошла до своего шатра и улеглась под одеяла и шкуры. И… едва закрыв глаза…

Это был не сон. Это было не забытье, совсем наоборот. В этом сне оказалось гораздо больше жизни и движения, чем она могла даже вообразить наяву. Стоило ей опустить веки, как ее подхватил и понес мощный вихрь, причем — как она с трудом и не сразу сообразила — одновременно в несколько сторон. Перед глазами мелькали леса, луга, опустевшие пашни, села, соломенные крыши, опять леса, берега каких-то рек и озер. Было темно, но это ничуть не мешало ей отчетливо видеть каждую травинку. И люди, множество людей. В каждой из разбросанных по берегам рек и лесам избушек находились какие-то женщины: они спали, шили, вязали при лучине, баюкали детей… Юные девушки, молодые женщины, зрелые матери, седые старухи… Но ни одну из них не удавалось разглядеть — да что там разглядеть, хотя бы просто увидеть! Та часть Дивляны, которая совершала этот стремительный полет, лишь чуть касалась каждой из них, будто бросала беглый взгляд в душу и мчалась дальше. Дивляна не знала, как игрецы определяют свою цель, может быть, кровь древнего голядского волхва имеет для них какой-то особый запах, вкус? Она не успевала ничего осмыслить, не имела никакого средства определить, где находится — она или игрецы, несущие ее над землей, — не знала, давно ли продолжается этот поиск и сколько еще осталось… Дух ее будто растекся над всем миром, а тело растворилось, потерялось где-то вдали, и она не верила, что сумеет к нему вернуться. Все происходило так быстро, что казалось, время вовсе не идет и в мире Яви длится все то же мгновение, когда она опустила голову на свернутую овчину и закрыла глаза…

А на самом деле время шло. Миновала ночь, рассвело, дружины пробудились, стали готовиться в путь, а Дивляна все не просыпалась. Сначала челядинки робко пробовали ее разбудить, но она не отзывалась. Потом Велем потормошил сестру, правда, не слишком настойчиво — и тоже безуспешно. В конце концов, когда все уже были готовы в дорогу, а Огнедева все спала, Белотур решил просто перенести ее в лодью и трогаться в путь. Таким образом, Дивляна не заметила, как покинула место стоянки и как лодья, пойдя по озеру, приблизилась к большому поселению, тоже носившему название Узмень. Здесь предстояло сделать остановку, и ее, все так же спящую, оставили в лодье, вытащенной на берег, под охраной Велемовой дружины.

Задержаться в Узмене пришлось, потому что здесь произошла неожиданная встреча. Еще издалека было заметно, что перед селением — цепочкой изб, вытянувшихся над высоким берегом вдоль оврага, — лежит слишком много больших лодий. Поначалу все подумали, что тут какие-то торговые гости. Но, увидев тех, кто торопливо собирался перед избами, Ольгимонт переменился в лице и отчаянно замахал Белотуру со своей лодьи, чтобы тот правил к берегу.

— Это Жирга со своими людьми, я его знаю, — сказал молодой князь, как только лодьи сблизились. Причем по лицу его было ясно, что приятным это знакомство не назовешь. — Он сын старой Норини. Их род из сторонней голяди — ну, какую еще «дикой голядью» называют. Они никому дани не давали, но пять лет назад воевали на стороне Велебрана. Тогда сам старейшина их, Тарвила, голову сложил и двое его сыновей. Один этот остался, Жирга. А правит родом его мать, Норинь. Упрямая бабка, будто из железа выкованная.

— Ворожея, небось? — с неудовольствием предположил Белотур, вспомнив Кручиниху.

— Не так чтобы… Знает кое-что. Жиргу выходила, а он ведь тоже тогда чуть от ран не помер. Говорят, имя она ему поменяла и тем от велсов уберегла.

— А здесь он что делает?

— Не знаю. Но едва ли что для нас хорошее. Они у себя в лесах, среди сторонней голяди, большую силу имеют. Даже говорят, что волок от Ловати до Узменя в их старинные угодья входит и что только они имеют право на нем мыто брать. На волок мы их не пускаем, но и добраться до их гнездовий пока все недосуг было.

Скоро Белотур сам увидел, что такое «дикая голядь». Когда обе дружины, его и Ольгимонта, высадились из лодий и вышли к избам селения Узмень, там их уже ждали. Голядская дружина была велика — человек сорок, но не настолько, чтобы напугать смолянского князя и Полянского воеводу, имевших вместе почти вдвое больше. А вот попадись голяди навстречу один Ольгимонт — плохо бы ему пришлось.

Впереди стояли старейшины — человек пять, все с обритыми бородами и висячими усами, длинные волосы у всех были заплетены в две косы по сторонам лица. Шапки с округлым верхом были оторочены мехом только с трех сторон — по бокам и сзади, а спереди оставалось свободное место, украшенное узорами из бронзовой проволоки, спиралек и даже бубенчиков. Их льняные рубахи были покрашены в разные цвета и вышиты красными нитями, а около шеи украшены цветной плетеной тесьмой. На тканых поясах висели связки оберегов и бронзовых бубенчиков, мечи в кожаных ножнах, а за пояс у каждого было засунуто по паре увесистых дубинок.

— Вон Жирга. — Ольгимонт незаметно показал Белотуру на одного из них — мужчину лет тридцати с суровым и замкнутым лицом. Впрочем, замкнутым и чуть презрительным выражением все эти лица были схожи между собой, и Белотур вспомнил рассказы о том, что «дикая голядь» потому и зовется дикой, что общаться со словенами отказывается.

А потом Ольгимонт вышел вперед, положил одну руку на пояс, а другую на рукоять меча и спросил:

— Кто вы такие и что здесь делаете? — будто и не рассказывал только что Белотуру все то, что могло служить ответом на эти вопросы.

Он обратился к голяди на ее собственном языке, так что Белотур почти ничего не понял, но сам догадался, о чем идет речь.

— Я — Жиргас сын Тарвиласа, а со мной мои родичи, — надменно отозвался голядский воевода. — А кто ты такой?

Белотур не сомневался, что эти люди знают Ольгимонта не хуже, чем он знает их, тем не менее, сын княгини Колпиты назвал свое имя, перечислил своих спутников, умолчав только о Дивляне, и снова спросил:

— Что вы здесь делаете? Что заставило вас покинуть свои угодья?

— Мы не покидаем свои угодья, находясь в этих местах. Мои предки владели этими землями еще тогда, когда здесь не было ни одного криевса,[14] и ты об этом знаешь.

— А ты знаешь, что времена сильно изменились. Теперь все эти земли принадлежат моему отцу, князю Громолюду. И те, кто находится на его землях, должны признавать его власть. Уж не затем ли вы здесь появились, чтобы поднести дары моему отцу?

— Мы готовы предложить союз твоему отцу, как ты называешь князя криевсов. Хотя все у нас помнят, что твоим отцом на самом деле был знатный муж по имени Минтарас сын Скиргайлы.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я забыл свой род? — Ольгимонт, побледнев, сделал шаг вперед и сжал рукоять меча.

Белотур с беспокойством переводил взгляд с одного собеседника на другого: он не понимал, о чем они говорят, но видел, что дружбой в их речах и не пахнет.

— Я хочу лишь сказать, что ты мог бы рассчитывать на положение лучше, чем быть сыном князя криевсов! — язвительно ответил один из старейшин рядом с Жиргой. — Ты мог бы править своим народом, как твой отец, твой дед и прадед! Но если ты предпочитаешь служить криевсам и одного из них звать своим отцом, то мы можем предложить тебе отвезти ему наши слова.

— Не думаю, что он очень ждет этого дара! — гневно ответил Ольгимонт. — Он ждет от вас заверений в том, что вы признаете его власть и готовы давать ему дань.

— Мы никогда не платили дани криевсам и не будем платить! — с ненавистью ответил Жирга. — Но мы готовы предложить Громолюду дружбу равных. А ему это очень нужно теперь, когда князь Станислав собирается напасть на него. Когда начнется эта война, князю Громолюду будут очень нужны мечи верных людей. Мы готовы принять в битве его сторону, но при условии, что он признает наши права на всю эту землю до верховий Ловати. Мы не будем давать ему дани, но мы поможем ему войском. А нам под силу выставить не так уж мало хорошо вооруженных мужчин.

— Я уже не раз слышал о том, что вы пытаетесь сами брать дань с тех людей, кто обязан данью моему отцу. — Ольгимонта не слишком прельстило это предложение. — И потому я очень рад, что вы наконец-то вышли из своих лесных логовищ и я встретился с вами лицом к лицу! Так вот, выслушайте теперь то, что я вам скажу. Вы клянетесь вашими богами, Перконсом и Лаймой, Марой и Велсом, что признаете власть моего отца над вами и вашими потомками. Вы даете моему отцу дань такую же, как другие голядские и кривичские роды. А также в войне с сыном Велебрана вы отдаете ваши мечи нам. Это единственные условия, на которых между нами может быть мир!

— Ты глупый безродный щенок, забывший свой род! — закричали сразу несколько старейшин, в гневе перебивая друг друга. — Старый князь криевсов убил твоего отца, отдал твою мать в наложницы своему сыну, ты вырос среди его собак, подбирая объедки, и теперь служишь ему, как пес!

— Как ты смеешь предлагать нам такие позорные условия! Ты уже ощутил на себе нашу силу, когда чуть не умер в Меже, одержимый духами, а теперь хочешь владеть нами!

— Как ты думаешь заставить нас, ты, раб и сын рабыни! Твоя мать перебывала под всеми криевсами Громолюдова рода…

— Как я думаю вас заставить! — во весь голос заорал Ольгимонт, выхватывая меч. — Я убью вас, ублюдки, а ваших жен и детей раздам в рабы своим людям! Бей гадов!

Он взмахнул мечом, и его дружина бросилась на голядский строй. Большинство кривичей, так или иначе, понимали по-голядски, но даже поляне Белотура, не знавшие ни одного слова, уже по голосам и лицам вождей видели, что вот-вот в ход будет пущено острое железо.

— Перконс! — кричала голядь.

— Перун с нами! — вопили кривичи и поляне.

Будто град, мечи застучали по щитам, иногда железо с лязгом встречалось с железом, и один за другим стали раздаваться крики, в которых слышались боль и предсмертный ужас…

* * *

Именно эти звуки разбудили Дивляну, хотя ее оставили спать в лодье на порядочном расстоянии от селения и места битвы. Звон железа, треск щитов, ломающихся под ударами мечей и топоров, людские вопли вливались ей в уши с такой силой и ясностью, будто все это происходило прямо над ее головой, и она резко села, лихорадочно оглядываясь, ожидая увидеть сражение, кипящее прямо вокруг нее.

И шум тут же стих, отдалился и совсем пропал — теперь она слышала только возбужденные голоса своих братьев и прочих ладожан из Велемовой дружины, которые, столпившись на небольшом пригорке, наблюдали за чем-то в отдалении.

Дивляна вертела головой, ничего не понимая. Где она находится, как сюда попала, что происходит… и кто она вообще такая? Перед глазами у нее еще мчался вихрь из лесных просторов, водной глади каких-то рек и озер, в памяти жили смутные ощущения… запаха множества человеческих душ, не подберешь другого слова. И где она теперь — почему лежит в лодье на песке? Дивляна не помнила, где и как заснула, — казалось, это было сто лет назад.

Она попыталась встать, но голова закружилась, и пришлось переждать, вцепившись в борт. Потом девушка, наконец, выбралась из лодьи и еще постояла, пока не почувствовала, что достаточно твердо держится на ногах. Перед глазами яснело, теперь она уже отчетливо различала незнакомую местность, в которую перенеслась во время сна. И не удивлялась: ведь всю ночь духи мчали ее неведомо куда, скорее было бы странно очнуться на прежнем месте. Если бы не вид Велема и братьев вокруг него, Дивляна могла бы испугаться, что во сне ее забросило в неведомые места, даже в Навный мир, откуда ей не выбраться никогда.

Оправив волосы и одежду, Дивляна побрела к пригорку. Мужчины были так увлечены зрелищем, что не заметили ее, пока она, растолкав братьев, не вцепилась в рукав Велема и не подергала.

— Где мы? И где Белотур? Что происходит?

— Проснулась наконец! — Велем бегло оглянулся. — А мы уж боялись, ты теперь так и будешь спать, пока тебя князь Аскольд поцелуем не разбудит, как в кощуне!

— И долго я спала?

— Да с вечера. Мы в дорогу собрались, тебя в лодью перенесли, ты не шелохнулась.

— А! — У Дивляны полегчало на душе, когда она убедилась, что проспала меньше суток. — Скажешь тоже — как в кощуне! Ты с похмелья дольше спишь… Ой, мать Макошь!

Наконец ей удалось выглянуть между плечами рослых братьев, и она увидела то, на что они смотрели.

Собственно говоря, братья несколько расступились и повернулись друг к другу, потому что смотреть было уже почти не на что. Битва закончилась, остатки голядской рати бежали к исчезли в лесу, а на лугу, перед избами селения Узмень, остались только тела убитых и раненых, поломанные щиты и разбросанное оружие. Ладожане даже не считали нужным вмешиваться, поскольку видели, что числом вражеская рать уступает дружинам Ольгимонта и Белотура почти вдвое.

— Пойти выяснить, из-за чего драка-то вышла! — Велем обернулся. — Селяня, Гребень, пойдемте. А вы при лодьях оставайтесь, позовем, если что.

Но хотя в остающихся он наверняка числил и Дивляну, она пошла вместе со старшими братьями. В конце концов, она Огнедева и имеет право знать, что происходит! Велем, обернувшись по пути с пригорка и увидев ее рядом, по упрямому выражению лица сестры понял: она останется только в том случае, если ее привяжут к дереву, — и то будет кричать. Поэтому просто махнул рукой.

Ольгимонт и Белотур, когда ладожане приблизились к полю битвы, уже ходили тут, разглядывая убитых, которых кмети поднимали и раскладывали рядком.

— Этого не знаю… — бормотал Ольгимонт, то и дело вытирая капающую из носа кровь. Вышитый рукав был порван и безнадежно испорчен, но более сильных повреждений на нем не имелось. — Этот вроде Дарминтас… или брат его Догайла, я их плохо различаю. Этого тоже не знаю… Откуда повылезли эти шишиги, из какой… — Он умолк, вдруг увидев Дивляну.

— Зато самый главный откричался. — Белотур, улыбнувшись Дивляне и приветственно кивнув, показал на тело Жирги. На рубахе предводителя, на груди расплывалось огромное темно-красное пятно, хорошо заметное на желтой ткани. — Это ты его?

— Это Сушина — топором. Ну, Сушина, все с него теперь твое и семья его твоя! — Ольгимонт, еще дрожащий от возбуждения, бледный, с раздувающимися ноздрями, словно впитывал запах крови, хлопнул своего кметя по плечу. — Смотри, Меч У него неплохой, и пояс знат…

Он запнулся, не окончив, и застыл, наклонившись над телом Жирги. Дивляна, которая топталась поодаль, закрыв нос рукавом, чтобы не вдыхать вонь, стоявшую над полем битвы, и отворачиваясь, чтобы не видеть изрубленных тел и выпущенных внутренностей, мельком глянула на него и заметила, как Ольгимонт изменился в лице, будто увидел нечто необычное. Тогда она все же решилась подойти — внимательно глядя под ноги и тщательно выбирая, куда ступить, чтобы ни во что не вляпаться, и заодно стараясь видеть вокруг поменьше. Не так давно, прошедшей весной, она уже дважды наблюдала последствия сражений словенов с русью Игволода Кабана, но сегодня все это вызывало в ней еще более сильное отвращение. Она с трудом подавляла рвотные позывы и, если бы не жгучее любопытство, давно бы убежала отсюда подальше.

— Не место тебе здесь, Огнедева! — Ольгимонт поднял на нее глаза, и вид у него был потрясенный. — На этом поле Мара хозяйка, и все это — ее добыча ныне… Уйди отсюда.

— Кто этот человек? Из-за чего вы сражались? Что случилось?

— Оплошал Жирга! — заметил Сушина. — На волок вышел за добычей, да сам на ловца наскочил! Не чаял он нас тут повстречать, вот и дружины мало взял. Зато нам удача — одним махом сколько родов обезглавили! Теперь и Норинь старая, и другие дикие голядцы посговорчивее будут.

— Пойти бы сейчас их и накрыть — пока не ждут.

— Накрыть — оно хорошо, да найдем ли? Без проводника и до Норини, раганы[15] старой, не доберемся. Хитрая старуха, далеко в леса забралась. Там и земли негодные, а все равно сидит, как лешачиха, лишь бы людей не видеть.

— Найдем и проводников. У нас пленные есть, раненые. Многие выживут, даст Макошь.

Ольгимонт все это время молчал, разглядывая тело Жирги. Потом, наконец, поднял глаза и посмотрел на Сушину:

— Послушай… Он теперь твой, но… отдай мне его пояс, хорошо?

Сушина с удивлением глянул на тело и пожал плечами: пояс был, конечно, яркий и нарядный, сотканный из нитей трех разных цветов, с красивым узором, но все же такие ткут все девки и бабы и особой ценности эти пояса не представляют. Вот, если бы кожаный был, да с серебряными бляшками, как у варягов или козар, тогда было бы понятно, на что польстился.

— Да забирай! Неужели мне для князя такой малости жалко? Только зачем тебе чужой пояс с чужими узорами?

— Да я бы не сказал…

— Что?

— Ничего… — с застывшим лицом отозвался Ольгимонт. — Мерещится что-то…

Сушина уже снял с мертвеца пояс и передал князю. Ольгимонт тут же стал его сворачивать, но Дивляна мельком заметила узоры и знаки: хорошо знакомый ей знак Огнедевы, знак Мер-горы, под которой та живет зимой, Перуна — или Перконса по-здешнему, изображенный в виде двухголового орла… Вид священных знаков и порядок их сочетания несколько отличался от того, к которому она привыкла дома, но все же содержание сотканного из разноцветных нитей рассказа легко прочитывалось. В самом деле — ничего особенного. Но Ольгимонт все смотрел то на пояс в своей руке, то на нее, и вид у него был потрясенный.

— Это ты… — начал, было, он.

— Что?

— Я просил, и ты… Да?

— О чем ты? — Дивляна нахмурилась.

Но молодой смолянский князь покачал головой и отошел.

Глава 5

Весь день в стане, раскинутом перед селением, но с другой стороны от поля битвы, не утихали споры воевод и кметей. Кое-кто из пленных рассказал, что Жирга с дружиной шел как раз в Межу, и в этом ничего нового не было: сами межане говорили, что еще в прошлом году старая Норинь пыталась взять с них дань, но помешал вовремя подошедший князь Громолюд. Правда, теперь Жирга почему-то твердо рассчитывал на успех. Отроки из его рода мало что знали, но были уверены, что Жирге помогает колдовская сила. Упоминали даже мертвую бабку Кручиниху. По их словам, старая Норинь сумела как-то заручиться милостью самой богини Мары и с ее помощью собиралась подчинить себе упрямую Межу.

— Выходит, все это связано! — воскликнула Дивляна, услышав об этом. Она думала об этих делах постоянно и потому сообразила, что к чему, быстрее мужчин. — Ведь бабка Кручиниха не сама вдруг умерла — кто-то наслал на нее порчу. Кто-то управлял ее игрецами и заставил их требовать жертв и мучить Ольгимонта. А Жирга и его мать, получается, знали об этом! Стало быть, они как-то в этом деле участвуют… Эта старуха Норинь — наверное, она сама ведунья и это она наслала порчу на Кручиниху! — Дивляну осенило: — И снарядила туда своего сына с дружиной, и он бы пообещал старейшинам Межи, что снимет порчу и оставит в покое их детей, если они станут давать ему дань.

— А Ольгимонт? — Велем недоверчиво посмотрел на нее, но спорить пока не стал.

— А Ольгимонт… — Дивляна нашла взглядом молодого князя, смотревшего на нее так, будто она и есть богиня Лайма, госпожа судьбы. — Тебе лучше знать, что они с тобой могли сделать. Скорее всего, к себе увезти и в залоге держать, чтобы твой отец признал за ними этот волок… ну, и чего они там еще хотели.

— Не дали бы мы им так просто нашего князя забрать! — возмутился Сушина.

— Хорошо, пусть не дали бы. Им и не надо. Пока им владели игрецы, а управляла ими Норинь, он и так в их руках. Они грозили бы уморить его совсем или обещали бы освободить, если князь Громолюд выполнит все, чего они хотят.

— Вот это да! — пробормотал Ольгимонт, не споря, что примерно так все и могло быть. — Жаль, мертв Жирга. Спросил бы я у него… И где он такой пояс достал, тоже спросил бы…

— Да что тебе этот пояс дался? На каждом вокруг такой пояс!

— Не на каждом…

Но пояс был не главным в этом деле. Важнее было решить, как теперь поступить. Старая Норинь лишилась последнего сына, но у нее подрастали внуки — дети старших ее сыновей, погибших пять лет назад. Да и других знатных людей из сторонней голяди сегодня полегло немало. Просто уехать, оставив за спиной множество родов, жаждущих мести, было бы крайне неумно, особенно сейчас, когда князь Громолюд готовился биться с молодым князем Станилой. Не надо глядеть в воду, чтобы понять, на чью сторону встанут родичи погибших.

В конце концов, решили еще немного задержаться и попробовать помириться: предложить родичам возвращение тел и небольшой выкуп за смерть Жирги и других знатных людей.

Обычный выкуп Ольгимонт отказался платить, потому что-де застал Жиргу со товарищи на своей земле, куда они явились разбойничать. Норинь наверняка скажет о нем то же самое, но Ольгимонт уперся и отказался отступать. Поэтому Велем и Белотур, обсуждая это все между собой, сошлись, что едва ли примирение получится. Все зависело от того, насколько слаба сейчас Норинь и захочет ли она использовать примирение хотя бы как передышку, пока внуки подрастут. Но что творится у нее в лесах и какими силами она располагает, не знал ни Ольгимонт, ни старейшины Узменя. Знали только то, что Жирга, пока был здесь, держался чересчур уверенно и давал понять, что ему-де никакие князья не страшны.

— А если не примут твой выкуп? — спросил Белотур.

— Придется идти туда, — сказал Ольгимонт. — У нас дружина хорошая, а они пока с силами не собрались… Надо гнезда их разорить, чтобы больше удара оттуда не ждать.

Из пленных выбрали несколько наиболее толковых и отправили к Норини с новостями и предложениями. Теперь предстояло ждать ответа.

Опять ждать! И Белотур и Велем были недовольны задержкой, но понимали, что Ольгимонт прав: это дело лучше довести до конца, чем ожидать на всем пути удара в спину.

Тем временем стемнело. Для Дивляны уже приготовили место в избе, но, прежде чем ложиться, ей надо было повидаться со своими игрецами.

Она знала, где их искать. Как ни противно ей это было, пришлось вернуться на поле битвы. Тела отсюда уже убрали и сложили в стороне, но все же тут еще можно было наткнуться на пару отрубленных пальцев или часть внутренностей, поэтому Дивляна, морщась, шла с осторожностью, выбирая, куда поставить ногу.

Найдя место почище, она остановилась и подняла бабкину клюку.

— Где вы, слуги Ольгимонта-волхва, слуги Ольгимонтова рода! — позвала она. — Здесь ли вы?

— Мы здесь! — послышалось в ответ урчание, ворчание, перемежаемое чавканьем, от которого Дивляну замутило. Даже она чувствовала исходящий от травы запах крови и вонь, а духи просто упивались этим нежданным пиршеством.

— Кто здесь?

— Я — Беглевец!

— Я — Земляница!

— Я — Нырец!

— Я — Хоростец!

— А где остальные?

— Ищут!

— Не вернулись!

— Не успели!

— Хорошо. Вы нашли ее?

— Нет.

— Мы все обыскали!

— Все обнюхали!

— Все обшарили!

— Ее нет!

— Крови Ольгимонта нет!

— А хорошо ли вы искали? — Дивляна нахмурилась.

— Хорошо!

— За лесами темными!

— За реками быстрыми!

— За озерами чистыми!

— За лугами широкими!

— Идите спать! — Дивляна взмахнула клюкой. Холодные струйки воздуха скользнули мимо ее руки и втянулись в клюку. И она пошла в селение, все еще хмурясь. Четверо уже вернулись и ничего не нашли — надо ждать остальных.

Но и следующий день ее не порадовал. Утром она снова позвала, и на ее зов откликнулись еще двое: Змиица и Воронец. Эти двое злились, что опоздали к кровавому угощению, но вернулись ни с чем. День прошел без новостей — если не считать, что народ со всей округи собирался послушать рассказы о битве и посмотреть на мертвые тела голядских старейшин, — и вечером вернулись еще двое: Турица и Ужевник. К следующему вечеру Дивляна дождалась тоже двоих — Пухлеца и Мокреца. Последние трое где-то бродили. Дивляна много спала днем, продолжая следить за перемещениями духов, — теперь те носились медленнее, иногда она даже успевала рассмотреть тех людей, которых касались ее посланцы. Но она не имела понятия, как выглядит дочь Колпиты. Она спросила об этом у Ольгимонта, и тот сказал, что его сестра — красивая девушка и похожа на него. За два года неизвестности она могла измениться, но никого похожего на Ольгимонта, во всяком случае, Дивляна в этих ночных странствиях не встречала.

На четвертый день явились Горелец и Пырец. Разговаривая с ними, Дивляна просто слышала, как они пыхтят от усталости. Запах крови с поля битвы уже совершенно выветрился, и она снова подкармливала своих помощников молоком и хлебом. Вся надежда оставалась на последнего посланца. Дивляна знала от бабки Радогневы, что духи не всезнающи и не всемогущи — они как люди, просто могут путешествовать быстрее и дальше, но знают только то, что видели и слышали. В Навном мире никто из них не нашел Ольгицу — это внушало надежду, что она жива. Но и в Явном мире никто ее не нашел. Однако где-то ведь она должна быть! Остается одно: она так хорошо спрятана, что через эту защиту не под силу пробиться даже духам. Дивляна уже поняла, что в помощниках у бабки Кручинихи ходили не самые могучие жители Навного мира: не волки и не медведи, а так, лисы да хорьки. И снова ей в голову приходили мысли о том, что им противостоит неведомый могучий враг. Кто это? Старуха Норинь? Богиня Марена…

Жутко было думать об этом, но Дивляне снова и снова вспоминалось лицо, увиденное в воде озера Узмень — сияющие серые глаза женщины, двое волков возле ее плеч… Она даже отказалась спать в избе, чтобы не оставаться одной среди чужих, и снова перебралась в шатер посреди стана — в плотном окружении дружины, среди которой человек двадцать состояли с ней в кровном родстве, было все же легче.

Утром на пятый день Дивляна напрасно звала — последний из запропавших духов, Былец, не отзывался. Зато там же, возле оврага, где она кормила свое дикое стадо, ее нашел князь Ольгимонт. Близко подходить он не стал, но, когда девушка закончила к карабкалась по склону вверх, опираясь на бабкину клюку, он появился на гребне и протянул руку, помогая ей подняться.

— Ну, что? — Ольгимонт вопросительно взглянул ей в лицо. Он знал, что Дивляна разослала духов на поиски его сестры, и каждый день спрашивал, нет ли новостей.

— Один еще не вернулся. Может быть, он что-то разузнает.

— А если я дам тебе ее вещь — это поможет?

— У тебя есть ее вещь? Да, это помогает, особенно если из серебра или золота. Постой, но ведь наверняка твоя мать уже пробовала искать ее через воду и серебро?

— Пробовала. Но… — Ольгимонт явно хотел что-то сказать, но то ли не решался, то ли сомневался. — Или так… Если у тебя будут две вещи, ты сможешь понять, касалась ли их одна и та же рука?

— Князь Ольг! — Дивляна прислонилась спиной к березе и в душе горько пожалела о тех временах, когда была просто средней дочерью ладожского воеводы Домагостя и никто не спрашивал с нее работы сложнее, чем шитье собственного приданого. — Я стала Огнедевой совсем недавно. Только перед Перуновым днем прошедшим летом. Я еще не умею понимать того, что люди думают, но не говорят. Если ты хочешь о чем-то спросить — спрашивай, но не жди, что я пойму то, чего ты сам, кажется, не понимаешь.

— Но я и, правда, не понимаю! То есть не знаю! — с досадой ответил Ольгимонт. — Или мне мерещится! Я столько думал о ней! Все эти два года думал! Я очень любил ее! Она росла со Мной вместе, и вот она исчезла, и я ничем не мог ей помочь! Я, наверное, уже вижу то, чего нет, потому что у меня в глазах стоит только она!

— Ты видел ее во сне?

— Нет. Я видел вот этот пояс. — Ольгимонт вынул из-под плаща свернутый пояс, снятый с убитого Жирги. — Если я прав, то она гораздо ближе, чем мы думаем. А если мне мерещится…

Дивляна посмотрела на пояс в его руке, потом на тот, которым он сам был опоясан.

— Ты хочешь сказать… что этот пояс ткала твоя сестра?

— Я хочу, чтобы ты мне сказала, так ли это. Но я вижу тут «ужей», тех же самых, что на моем. Этот пояс, — Ольгимонт показал на свой, — ткала Ольгица, пять лет назад. И наша мать, ткала пояса со знаком «ужа», это наш родовой знак. А здесь, — он развернул пояс Жирги, — знак «ужа» в обрамлении, видишь? Точно так же, как у меня!

Дивляна в задумчивости рассматривала пояс. Посредством старинных знаков на нем было изображено то же самое предание о похищенной и скрытой в подземных недрах Солнечной Деве — или богине Сауле, — которое сама она слушала в тот день, когда золотое ожерелье Огнедевы впервые легло на ее грудь. Похищенной и скрытой…

Если другая девушка оказалась на месте Огнедевы, то она вполне могла бы изобразить свою судьбу в виде предания и выткать на поясе, снабдив его родовым знаком, который опознают свои. А пояс предназначался для мужчины, который уедет далеко от дома, встретится с множеством разных людей… и кому-то из них, сам того не зная, передаст послание от Огнедевы, томящейся в плену…

— Если ты прав, то твоя сестра живет в доме Жирги. — Дивляна подняла глаза на Ольгимонта. — Ты считаешь, это возможно?

— Я теперь вспомнил, что старый Тарвила тоже сватал ее за своего сына — то ли Жиргу, то ли еще кого — тогда же, пять или шесть лет назад. Мы не приняли сватовство, конечно, отговорились тем, что она еще слишком молода. Ей и, правда, не исполнилось тогда двенадцати, но даже будь она взрослой — мы ведь не дураки, чтобы давать невесту в род своих врагов! Я забыл — к ней очень много кто сватался. Она с рождения была очень красивой… — Лицо Ольгимонта на миг смягчилось от воспоминаний, но тут же снова посуровело.

— Но если бы Жирга ее украл — по-твоему, он промолчал бы?

— Да, мог бы и промолчать. Я уже думал об этом. Ему не выгодно, чтобы мы узнали об этом сейчас — что этот волк бесхвостый уже навязался нам в родню. — Ольгимонт скривился от досады и ненависти. — Он мог ждать смерти моего отца, чтобы не иметь дела с нами обоими разом. Или надеялся еще до тех пор как-то разделаться со мной — а я единственный мужчина в роду, кроме отца. Сам или с помощью князя Станилы… если бы он погубил кого-то из нас или даже обоих, а только потом вдруг объявил, что взял в жены дочь Громолюда, то его права никто не смог бы оспорить. Моим детям еще и волосы не подстригали…[16]

— Теперь поздно, — утешила его Дивляна. — Жирга уже никак не сможет стать твоим наследником.

— Но ты понимаешь, почему я не согласился немедленно напасть на их селение? А если она там? Будет битва, и… А что, если я потом найду ее мертвой? Или дома сгорят, а я даже не узнаю, была она там или нет? И мы будем мучаться неведением до самой смерти! Здесь нужна осторожность. Я должен попасть туда мирным путем. И те, кто там остался, старая Норинь и прочие, не должны даже заподозрить, что я догадался… или подозреваю…

— Если у них есть такая заложница, сейчас самое время объявить об этом. После нынешней битвы они очень слабы и стоят на пороге гибели. Если им есть чем прикрыться — они больше не станут этого скрывать. Ты должен быть готов, что они потребуют… много всего разного в обмен на возвращение твоей сестры.

— Я готов, — мрачно отозвался Ольгимонт. И по его суровому лицу было ясно, что на требования врагов он собирается дать совсем не тот ответ, какого те ожидают.

* * *

К вечеру того же дня посланец вернулся и передал ответ старой Норини и ее родичей. Выражая скорбь по последнему из своих сыновей, она просила отдать его тело для достойного погребения, приглашала князя Ольгимонта с его спутниками на погребальное пиршество, на котором и предлагала обговорить условия мирного докончания. Воеводы выслушали это все с каменными лицами. Им даже не надо было обмениваться мнениями, все подумали об одном и том же: уж очень это смахивает на ловушку. Мало ли они слышали родовых сказаний о таких вот «примирениях»?

— Поедем? — Белотур посмотрел на Ольгимонта и вопросительно поднял брови.

— Да. — Тот уверенно кивнул и бросил взгляд на Дивляну. — Это именно то, чего я хотел — приглашение. Я поеду.

— Ты думаешь, старуха собирается напоить нас до смерти и перерезать над могилой своего сына? Иначе зачем она вообще стала бы приглашать нас к себе?

— Может быть. Но я не собираюсь становиться его посмертным спутником. Я даже не думаю, что вообще буду что-то есть или пить на этом пиру. Но я должен туда попасть. Мы сами отвезем старухе тело. Пока оно у нас, она не осмелится ни на какую пакость.

Князь Ольгимонт вырос на преданиях о родовой вражде и кровной мести, поэтому скорее поверил бы в то, что камни плывут по реке, чем в то, что старая Норинь вдруг взяла и захотела с ним помириться. Однако предприимчивость старухи он тоже недооценил…

В эту ночь Дивляна спала почти спокойно, ей уже не виделся стремительный полет — так, иногда мелькало что-то перед глазами. И ближе к утру ей вдруг приснилась собака — тощий серо-бурый пес с желтым левым ухом сидел перед ней, устало свесив язык.

— Это я… мне имя Былец, — пролаял он, и Дивляна мельком заметила, что в пасти его бьется пламя. Но не удивилась: духи являются в самых разных обличьях.

— Вот и ты, наконец! — ответила она. — Ну, что? Нашел ли Ольгицу?

— Не нашел. — Пес опустил морду и покачал головой. — Весь свет мы облетели, и Явный, и Навный, и Ту, и Эту Сторону.

— Но такого не может быть! — воскликнула Дивляна. — Ведь где-то же она есть! Вы плохо искали! Или вы меня обманываете?

— Не обманываем, — заскулил Былец и вяло завилял хвостом. — Искали, искали… Весь свет обыскали. Только в одном месте не искали. Не пускает нас туда сила, превыше всех наших сил…

— Что это значит? Где это место?

— Да от тебя недалеко. В болотах Ужицких, где старая Норинь по сыну последнему погребальный пир хочет править. Не пустила нас туда сила черная, неведомая. Не дала посмотреть. Там… сила Марены там… — Пес завертелся на месте, будто хотел спрятаться за собственным хвостом. — Только там не смотрели. А, кроме того — везде, и в Явном мире, и в Навном… мы туда не можем пройти. Попробуй ты сама. Ты — Огнедева, тебе против Марены и слуг ее сила дана. Ты поищи. А мы что… мы…

— И поищу! — ответила Дивляна и вдруг проснулась от звука собственного голоса.

Было еще темно, но она чувствовала, что утро недалеко. Глядя в темноту, Дивляна вспоминала разговор с последним из своих невидимых посланцев. Все сходится. Из Ужицких болот Жирга привез пояс, похожий на те, что ткали княгиня Колпита и ее дочь. Предание о плененной Солнцевой Деве, рассказанное узорами этого пояса… и то, что духи не смогли проникнуть в дом старой Норини… Их не пустила та же сила, которая убила их прежнюю хозяйку Кручиниху. И не пустила, потому что Норини есть что скрывать.

Дивляна перевернулась на другой бок и попробовала было снова заснуть, но скоро поняла, что ничего из этого не выйдет.

Сонливость умчалась в неведомые дали, взамен пришло неотвязное, грызущее беспокойство. Почему-то казалось, что надо торопиться. Нельзя лежать и ждать, даже утра ждать нельзя! И Дивляна решительно вылезла из-под шкур и одеял.

Возможно, Ольгимонт предупредил своих людей заранее, поэтому его отроки, несшие предутренний дозор, без единого слова отправились будить князя, когда Огнедева заявила, что ей нужно видеть его немедленно. И Ольгимонт почти сразу появился из своего шатра, на ходу затягивая пояс и приглаживая разлохмаченные волосы.

— Я знаю! — сразу воскликнула Дивляна. — Я теперь знаю, где она, почти наверняка! Там, где ты и говорил — у Жирги в доме! Мой последний дух вернулся! Он не видел ее там, но это единственное место, куда они не смогли проникнуть. Норинь не пускала их туда, она прикрыла свой дом силой Марены. А ты понимаешь, что все это значит! Марена никому не помогает просто так! И я не знаю, что они ей пообещали за помощь! Тебя, меня или еще кого!

— Поднимайте всех! — Ольгимонт обернулся к отрокам. — Всех! Сейчас выходим!

Дозорные разожгли огонь поярче, и все три дружины, поднятые до рассвета, начали собираться в поход. И тут обнаружилась одна большая неожиданность. Тела Жирги и еще некоторых его соратников исчезли! В ожидании отправки к родне их сложили в глубоком, холодном логу поодаль от жилья, но теперь их там не оказалось! Люди менялись в лице и начинали испуганно озираться, сжимая свои обереги, но воеводы не столько боялись, сколько ругались. Нет, не сила Марены, о которой уже поползли разговоры, подняла и увела мертвецов! Не своими ногами они ушли, повинуясь черным чарам! Их увезли живые люди, те, кого послала старая Норинь! Видимо, боясь, что князь Ольгимонт не отдаст тела, она послала своих людей выкрасть трупы и увезти как можно быстрее. Оно и понятно — на телах уже сказались пять-шесть дней ожидания, а теперь ведь не зима.

Ольгимонт ругался, злясь на собственную беспечность. Они еще легко отделались, если потеряли только трупы! Но ведь и мертвый Жирга все-таки был неким залогом того, что его мать воздержится от проявлений враждебности, а теперь рассчитывать приходилось только на быстроту и неожиданность.

Где искать врага, было известно. С Узмень-озера дорога лежала на озеро Ужанье, на реку Ужицу и дальше на северо-восток, где за болотами и лесами прятались на сухих островках «гнездовья» непокорной голяди. Не так чтобы далеко — Ужанье можно было пройти за один день, — но дальше дороги не было, поскольку голядь не пускала к себе даже торговых гостей, вялый и нечастый обмен товарами с ними велся в самом Узмене.

Хорошо, что в селе жили охотники, которым случалось не только забредать в угодья сторонней голяди, но и возвращаться обратно. В самих поселках они не бывали, но примерно представляли, где их искать. Ольгимонт заранее договорился, что они послужат ему проводниками, и теперь двоих заспанных мужиков, Руденя да Скирду, притащили на берег, где дружины уже рассаживались по лодьям. Вслед за Скирдой прыгнул через борт рыжий охотничий пес, всегда сопровождавший его на промысле, — вот он ничуть не сетовал на ранний подъем и оживленно помахивал хвостом.

— Возьмем Рыжака, пригодится, — попросил Скирда, протирая глаза. — Он умный пес, умнее человека иного — где я не смекну, он сам найдет.

Дивляна сидела в лодье, вооруженная клюкой Кручинихи, с которой теперь не расставалась.

— Ну, ты прямо волхва, — бросил ей Велем, и непонятно было, то ли он шутит, то ли и впрямь признал ее способности. — Бабка Радуша, да и только. Вот занесли нас с тобой Встрешники леший знает куда…

Дивляна и сама, оглядываясь, с трудом понимала, как ее сюда занесло. Ехала, называется, невеста к жениху! О женихе, которым должны быть полны все ее мысли, она даже не каждый день вспоминала. Они уже отклонились от прямого пути, несмотря на то что идет осень и надо бы торопиться. И не дело, совсем не дело нареченной невесте, открытой для всякого зла, лезть в самую пасть этого зла — в глухие леса чужого племени, злобной ворожбы, которая смотрела прямо ей в лицо глазами богини Марены! «Но что я могу сделать? — в гневе мысленно восклицала Дивляна, повернув к себе деревянную голову чура в навершии бабкиного посоха, будто ждала от него ответа. — Если так вышло, что только я смогла укротить бабкиных игрецов, спасти от них Ольгимонта, — не бросать же теперь все дело на полпути!» Если взойдет, то Ольгимонт за спасение сестры поклялся всю жизнь быть ей, Дивляне, братом, а он ведь не в поле обсевок — будущий смолянский и кривичский князь! Без его дружбы и помощи торговый путь между Ладогой и Киевом не сложится, а значит, сам ее брак с князем Аскольдом станет почти бесполезен. И получается — как ни трудно в это поверить, — что она едет в глушь голядских лесов воевать со старой колдуньей, потому что ей, Дивляне, это больше всех надо!

Плыли весь день не останавливаясь: сначала по длинному, узкому озеру Ужанье, вытянутому почти точно с полудня на полуночь, потом по реке Ужице. Ольгимонт надеялся успеть к погребению погибших — наверное, родичи постараются сделать это сразу, как только получат тела: те и так уже лежат слишком долго. Голядь, как и словены, хоронила своих мертвых на закате — провожая их из земного мира вслед за солнцем. Вероятно, ожидая тело сына, Норинь приказала приготовить все заранее. Ольгимонт надеялся, что столь скорое появление словенских дружин станет для старухи неожиданностью.

Но Дивляна боялась, что одной неожиданности будет мало. Где-то там ждал ее тот самый противник, сумевший привлечь на свою сторону богиню Марену. И каждый взмах весел приближал встречу. Временами накатывала жуть: сможет ли она тягаться со старой голядской колдуньей? Ведь та одолела даже Кручиниху, а бабку боялись в округе на несколько дней пути! Во что она ввязалась?

Дивляна оглядывалась, и привычные лица братьев, налегающих на весла, не успокаивали ее, как раньше. Если бы им противостояли только разозленные родичи убитого Жирги, она бы не слишком боялась — хотя потерять кого-то из собственных родичей ей вовсе не хотелось. Но если она не ошибается, то дружина не поможет, даже будь втрое больше, чем есть!

Она подумала было послать игрецов осмотреть путь впереди, но отказалась от этой мысли: слишком волновалась и не смогла бы сосредоточиться. Да и не пойдут они — побоятся. Она сама как будто не боится…

— Вот здесь! — Рудень показал на длинную отмель. Там лежала лодка, и по всему было видно, что люди здесь бывают. — Отсюда тропа идет.

Дивляна взглянула на небо: солнце уже клонилось к закату. И чем ниже оно опускалось, тем тревожнее ей становилось, как будто темнота грозила непоправимой бедой.

* * *

Солнце клонилось к закату, касаясь нижним краем вершин темных елей. Настало время начинать. На Кругу Мары — широкой поляне посреди леса, где сжигали тела умерших, — было тесно от людей: здесь собрались жители нескольких окрестных поселений, чтобы проститься с одним из наиболее знатных мужей, погибшим в битве с князем криевсов.

Женщины пронзительными воплями и причитаниями выражали общее горе, над поляной висело сплошное облако причитаний, в котором трудно было разобрать отдельные слова. Толпа голосящих женщин, одетых в белое в знак скорби, напоминала стаю голодных птиц, вестниц Мары, и у мужчин, слушавших их, мороз пробегал по коже и сердце сжималось от тоски. Женщин здесь оказалось большинство — мужчины ушли вместе с Жиргасом и были частью убиты, частью взяты в плен.

На заранее приготовленной краде — прямоугольной кладке обмазанных смолой дубовых дров, соломы и бересты — уже лежало тело, поврежденное долгим ожиданием, но омытое, облаченное в лучшие наряды и украшения, которые знатный человек обычно не носит при жизни, но бережет для погребения, чтобы предстать в достойном виде перед богами и предками. Рядом с телом было уложено его оружие — два меча, два топора, три копья, ножи, щит.

Заходящее солнце огненно-рыжим шаром светило прямо в лицо мертвого, которому вслед за солнцем предстояло опуститься в мир мертвых. Его мать, старая Норинь, поставила ему в ноги горшки с кашей, вареным мясом и медом. Это была морщинистая, немного сгорбленная, сурового и властного вида старуха, в белой одежде, с белым покрывалом на голове и с множеством бронзовых украшений и бус на отвислой груди.

Возле крады стояла жрица богини Мары — молодая женщина в белой рубахе, с темными волосами, заплетенными в тринадцать кос. У ног ее были привязаны к жердям черный пес и черный петух, рядом стоял черный конь — спутники, указующие умершему дорогу на Тот Свет.

Жрица Мары взмахнула рукой, и вопли быстро стихли. Она опустила горящий факел пламенем вниз и двинулась вокруг крады — против солнца. Сейчас она воплощала саму Мать Умерших, пришедшую за своим новым сыном.

— Прощай, доблестный муж Жиргас, сын Тарвиласа, внук Айниса, — говорила она на ходу. — Пришло время тебе проститься с земным родом и отправиться в род небесный, где ждут тебя твои предки.

Обойдя краду, она поднялась по лесенке и встала над умершим, Норинь подала ей черного петуха. Сняв с пояса серебряный серп, жрица отсекла ему голову и окропила кровью лежащее тело, а потом бросила трепыхавшуюся еще птицу в ноги покойного.

— Иди по незримой тропе и не оглядывайся! — от лица самой Мары напутствовала она умершего. — И возвращайся вновь, когда Лайма велит тебе снова родиться в твоем роду.

Снизу ей подали черного пса — видимо, его напоили чем-то, и он не противился, а лишь вяло поматывал головой. Женщина с трудом подняла тяжелую собаку, уложила на краду, тоже перерезала горло серпом и, набрав в ладони горячей крови, обрызгала тело.

— Пусть не оскорбит твоей могилы чужак, не помянут тебя дурным словом живущие, не обидят тебя родичи забвением в поминальные дни…

К краде подвели коня, двое мужчин держали, а третий ловко ударил животное в лоб тяжелой дубиной. Оглушенный конь рухнул на колени и завалился на бок, а Мара тем же серпом перерезала ему горло, собрала кровь в глиняный сосуд и окропила тело Жиргаса и краду. Голову коня и ноги по колено отделили и возложили рядом с умершим.

— Пусть не удручат тебя близкие долгими плачами по тебе, не унизят потомки нерадивою тризной…

К ней приблизилась Норинь, ведущая под локоть молодую женщину. По толпе пролетел ропот. Женщина была одета в красивую беленую рубаху, на голове ее, поверх белого покрывала, сиял начищенный венчик из бронзовых свитеней и пластин, на шее пестрело ожерелье из синих, зеленых, желтых стеклянных бус. Лицо у нее было застывшее и беспокойное одновременно, взгляд блуждал и, похоже, она ничего вокруг не видела. Мара напоила ее особым отваром трав, и душа посмертной спутницы Жиргаса уже устремилась вдаль, прокладывая ему дорогу.

— Хвала тебе, о великая Черная Мать, прекрасная чаровница, чье волшебство есть чудесный дар твоим детям! — начала Сара, простирая руки к земле. — Хвала тебе, о великая богиня — все порождающая, все питающая и все пожирающая во свой срок! Хвала тебе, о великая тьма!

Старая Норинь стояла рядом, с непроницаемым лицом слушая ее. Служительница Мары говорила на языке голяди, но все же по выговору ее было слышно, что родом она из тех самых ненавистных криевсов, с которыми вели непримиримую борьбу уже много поколений предков и родичей Норини, в сражениях с которыми сложил голову и ее отец, и ее брат, и ее муж, и все трое сыновей. Норинь коробило то, что провожать к предкам ее последнего сына пришлось доверить колдунье криевсов, но делать было нечего — старая жрица, прежняя хозяйка Мариною Круга, зимой умерла, а эта, молодая Мара, была слишком сильной чародейкой, чтобы ей можно было отказать.

— Прими к себе этого мужа, Жиргаса сына Тарвиласа и его жену Альгиту, — провозглашала тем временем Мара. — Иди сюда, женщина! — Она схватила спутницу Жиргаса за локти и подтянула к краде. — Поднимись сюда — эта дорога ведет тебя в небо. Взойди!

Она помогла жертве подняться на краду и придерживала ее, чтобы та не упала.

— Смотри — видишь ли ты путь? — требовательно спросила Мара.

— Вижу, — еле слышно шепнула та, глядя перед собой застывшим взором.

— Видишь ли ты открытые ворота в небесный сад?

— Вижу.

— Видишь ли ты там твоих предков, с радостью ждущих встречи с тобой?

— Вижу.

— Назови мне их имена. Кого ты видишь?

— Я вижу… Мой прадед Водила сын Альгирдаса… Его сын, мой дед по матери, Боровид… Его сестра, Альгита… Вижу моего прадеда по отцу, князя Беривоя… Его жену, княгиню Вселаду… Моего деда по отцу, князя Удачу… Его жену, княгиню Унемилу…

— А твоего отца ты не видишь там? Твою мать? — воскликнула Мара, и вид у нее вдруг сделался потрясенный.

— Нет… Мой отец, князь Громолюд, он жив… И моя мать, Колпита, дочь Боровида, — ее нет там… она жива.

Вместо того чтобы продолжать обряд, Мара повернулась к Норини.

— Что я слышу? — с негодованием произнесла она. — Мои уши меня не обманули? Кто эта женщина?

— Ты знаешь, кто эта женщина, — со злобой отчеканила Норинь. — Это — жена моего сына Жиргаса и его посмертная спутница. Она была его женой в этой жизни, и она пойдет вместе с ним к предкам!

— Но чья она дочь? Она — та самая Ольгица, дочь князя Громолюда от его старшей жены, княгини Колпиты! Почему ты не сказала мне, старуха?

— Потому что тебе не надо об этом знать! Что тебе за дело до ее рода! Ты должна проводить ее по обычаю, и делай что велено!

— Или вы так бедны, что не могли найти для твоего сына молодую рабыню? Или вы так горды, что собираетесь сделать спутницей покойника женщину княжеской крови? — Мара соскочила с крады и шагнула к старухе. — Не велика ли честь?

— Как ты смеешь! — Норинь тоже шагнула к ней. — Как ты можешь поносить моего сына, которого убили твои соплеменники, эти паршивые псы! Мы терпим тебя здесь не для того, чтобы ты порочила нашу честь! Я сама решаю, кто станет посмертной спутницей моего последнего сына! Делай свое дело или уйди с дороги! Боги ждут! Предки ждут моего сына, и я сама помогу ему уйти!

— Полегче, старая коряга! — Мара взмахнула серпом, на котором еще не засохла кровь жертв-животных, преграждая старухе путь к краде. — Так это вы похитили дочь Громолюда! Вы держали ее у себя целых два года и никому не сказали об этом! Вы не сказали об этом князю Станиславу, вы не сказали мне!

— Это наше дело!

— Нет! Это не ваше дело! Князь Станислав обещал вам поддержку и помощь, но он считал вас своими друзьями! А вы обманули его — так не поступают друзья и союзники! Если в вашем доме жила женщина из рода Громолюда, а вы утаили это от своего союзника, значит, вы собирались его обмануть! Вот как вы отплатили за мою помощь!

— Не слишком нам было много толку от твоей помощи! Мой сын погиб, и ты ничего не сделала, чтобы этому помешать! — Голос Норини сорвался на скрипучий, исступленный визг. — Лучше бы ты оставалась у твоей хозяйки Мары, может, тогда он был бы жив!

— Твой сын сам виноват в своей смерти! Я предупредила его, чтобы он не совался на Ловать, потому что духов старой колдуньи уже взяли в сильные руки, а князь Альгимантас исцелен и там находится слишком сильная дружина, которой вашим не одолеть. Ему следовало уйти в леса и не вылезать, а если показаться Альгимантасу на глаза, то предложить ему союз. Но он не смог справиться с этим делом! Ему нужно было только промолчать! Но его гордость и зависть бежали впереди ума, и он вызвал Альгимантаса на ссору, на драку, в которой не мог победить, потому что имел вдвое меньше людей! Он сам убил себя! А теперь ты собираешься убить дочь Громолюда, хотя она может защитить всех вас.

— Мне не нужно защиты! Ее брат убил моего сына, и она умрет вместе с ним! Завтра сюда придет ее брат, убийца моего сына, и он узнает, что она полила своей кровью погребальное ложе моего сына! Он увидит ее обугленные кости и поймет, что натворил своими руками!

— Но он же не оставит в живых ни одной собаки из твоего рода, понимаешь ты это, старая глупая жаба?

— Мне не нужно ничего! Даже если никого из нас не останется в живых, мы будем отомщены!

— О Темная Мать! — Мара в изумлении и негодовании вцепилась в собственные косы, словно не верила, что на свете может существовать такая безрассудная злоба.

Две женщины перед крадой исступленно бранились, все на поляне не отрывали от них глаз, потрясенные и этой ссорой, и тем, что обряд был прерван. Не следили за перепалкой только двое: покойный Жиргас, в лицо которому светило опускающееся все ниже солнце, и его жена, которая, казалось, еще смотрела в небесный сад, где ждали ее предки… ждали, а она все не шла к ним…

А если бы ее затуманенный взор был способен различить что-то поближе, чем небесная обитель предков, то она единственная могла бы заметить, как на опушке за спинами толпы появились люди. Много людей, и, судя по виду, не из племени голядь…

* * *

Если бы Велем и Белотур знали достаточно надежное место, где можно было бы оставить девушку, они, конечно, оставили бы там Дивляну, даже если бы ее пришлось привязать-таки к дереву. Но, понимая, что находятся на земле чужого племени и враждебных родов, где нападения следует ждать когда угодно и откуда угодно, они предпочитали держать ее при себе, надеясь, что среди дружины она будет в большей безопасности. Только поэтому ей удалось очутиться в самой гуще событий: сначала в поселке старой Норини, а потом на той поляне, где собирались жечь тело Жирги.

До поселка их довели Рудень и Скирда: это, кстати, не составляло очень большой трудности, поскольку от реки туда вела тропа, а в двух чересчур заболоченных местах были уложены гати. Поселок оказался немаленький — из двух десятков рубленых изб под соломенными кровлями, которые даже у сторонней голяди уже повсеместно сменили старинные постройки с четырьмя угловыми столбами, со стенами из обмазанного глиной плетня. Но из людей в них обнаружились только старухи, смотревшие за маленькими детьми. Это было странно: если бы даже голядь заметила появление вооруженных чужаков, то едва ли детей бросили бы в поселке.

— Где все? — спросил Ольгимонт, лезвием меча обводя жмущихся в угол домочадцев первой же избы, куда они вошли. — Где все люди?

— Хоронят дядю Жиргаса! — тут же доложил дрожащий детский голосок из гущи Велесых головок.

— А где хоронят?

— Я не знаю! Маленьким нельзя знать!

Старуха, конечно, знала, где святилище богини смерти — туда вела узкая, едва заметная тропа, поскольку посещалось это место очень редко. Ольгимонт велел отрокам схватить нескольких детей, и старуха согласилась показать дорогу, но она шла так медленно, что успела бы как раз к рассвету. Объясняла же она настолько путано, к тому же заикаясь от страха, все больше причитала и умоляла о пощаде, что Ольгимонт рычал от ярости и тревоги. Его люди успели обыскать поселок, но сестры, которую он так надеялся здесь застать, не нашли.

Хорошо было бы найти другого проводника, помоложе, но все, способные передвигаться, ушли на погребение. Ольгимонт хотел уже распорядиться, чтобы двое отроков несли старуху на руках, но в это время Дивляна обратила внимание на собачий вой — возле одной избы была привязана собака, вероятно, чтобы не бежала вслед за хозяином туда, куда ей нельзя.

— Освободите ее! — крикнула Дивляна, которой вид и голос собаки напомнил игреца по имени Былец, явившегося ей во сне в облике почти такого же тощего пса. — Она побежит за хозяином, а мы…

— О боги! — Ольгимонт живо перерубил мечом веревку, на которой сидела собака, и отскочил, давая той дорогу.

Вякнув на чужих, прижав уши, собака проскользнула мимо и со всех ног кинулась прочь из поселка — в тот самый лес, на который указывала дрожащей рукой воющая старуха. Она мчалась так быстро, что ее хвост почти сразу скрылся среди высокой травы на опушке.

— А ну ищи! — Скирда кивнул на нее собственному псу, и Рыжак с готовностью устремился в погоню.

Так дружина Ольгимонта и прибежала на Марин Крут — за двумя собачьими хвостами. Чей-то верный пес спешил принести хозяину весть о появлении в поселке чужих, а Рыжак уверенно шел по его следу.

На беду голядского ловца, его пес вырвался на поляну, когда принесение погребальных жертв уже началось. Поэтому хозяин, не обратив внимания на то, что веревка не перегрызена, а обрезана, торопливо сжал ладонями морду своего четвероногого товарища, утащил его с опушки на десять шагов в лес и там снова привязал, пока их обоих не обвинили в осквернении священного места. А потом Мара и Норинь начали ссориться, и он забыл про собаку. Остальные участники обряда даже не подозревали об опасности, пока из леса на поляну вдруг не хлынули сотни, как им показалось, вооруженных и грозно кричащих криевсов.

Как ни спешно готовилось это нападение, Ольгимонт не хотел, чтобы хоть кто-нибудь улизнул, поэтому предложил Велему и Белотуру совместными силами окружить поляну. Дивляна получила при этом два противоположных приказа.

— Держись позади! — велел ей Белотур.

— Оставайся на глазах! — почти одновременно сказал Велем.

Дивляна не знала, что ей делать. Конечно, остаться позади дружины, в лесу, было бы безопаснее, но она вообразила, что сейчас начнется, когда десятки кричащих женщин и дерущихся мужчин устремятся в поисках спасения в этот самый лес. Насколько посланные вперед отроки успели разглядеть сквозь ветки, мужчин на поляне было достаточно, и хотя из оружия у них имелись разве что топоры, едва ли они возле своего дома, рядом со своими женщинами, да еще в священном месте, откуда их родные отправляются к предкам, сдадутся без боя. А что можно увидеть из леса? Ничего! Ей останется только изводиться от беспокойства, и куда потом бежать, если что?

Поэтому она, перебегая от дерева к дереву, все же держалась рядом с Велемом, пока он не выскочил на поляну, размахивая топором и вопя…

А потом Дивляна увидела их — уже знакомую богиню Марену и рядом с ней молодую женщину с невыразительным, застывшим лицом. Сходство с Ольгимонтом настолько ясно бросалось в глаза, что и без предупреждения всякий бы угадал в них родных брата и сестру. Ольгица стояла над готовой крадой, и Дивляна мгновенно поняла, зачем здесь эта женщина. Точно такое же выражение лица — уже безразличное ко всему земному, — точно такой же взгляд, устремленный в Светлый Ирий, она однажды видела у молодой рабыни, которую хоронили вместе со знатным варягом Халли сыном Торгильса с Гот-острова — за Волховом, на другом берегу, на жальнике, давным-давно отведенном для варягов.

От крады ее отделяло всего-то шагов двадцать. В миг нападения толпившийся здесь народ завопил и раздался в стороны: мужчины схватились за оружие, женщины кинулись спасаться, и между Дивляной и крадой на какой-то миг образовалось пустое пространство. А Дивляна даже не задумалась о том, что здесь опасно, — она лишь видела молодую женщину, ту самую, которую искала, а рядом с ней противную старуху со злым лицом и Марену с острым серебряным серпом в руке. На лезвии серпа уже блестела кровь предыдущих жертв, а значит, настал черед Ольгицы.

И Дивляна метнулась вперед, за общим шумом не слыша предостерегающего крика брата Селяни, который был оставлен за ней присматривать. С быстротой солнечного луча она подскочила к краде, рванула за плечо Ольгицу и развернула ее к лесу. И тут же наткнулась на Марену. Та тоже, прежде чем бежать, устремилась к Ольгице, выяснив, наконец, кто эта женщина, Марена очень хорошо понимала ее ценность.

А Дивляна вдруг оказалась с ней лицом к лицу — с той самой, которая смотрела на нее из воды Узмень-озера, только тогда у нее волосы были распущены, а теперь заплетены в тринадцать кос, как и положено жрице Марены, приносящей погребальные жертвы. В голове мелькнуло сразу две перебивающих друг друга от мысли: первая о том, как опасна эта женщина, а вторая — что она такая же Марена, как Дивляна — Огнедева. То есть, несмотря на несомненное присутствие в ней божественного духа, это такое же существо из плоти и крови.

— Отойди! — со злобой крикнула Мара и угрожающе подняла серп. — Сама хочешь на чужую краду лечь?

— Сама отойди! — Дивляна не собиралась отступать. — Она моя!

Но все же, видя прямо перед собой злые глаза Марены и зажатый в ее руке окровавленный, наверняка очень острый серп, Дивляна невольно попятилась и уперлась спиной в краду. A Марена не шутила — молниеносно замахнувшись, она прыгнула к Дивляне и ударила серпом наискось, явно целясь ей в горло, тут же нанесла второй удар, пытаясь достать до лица, — Дивляна едва успела отшатнуться, с отчетливым чувством, что та могла бы перерубить ее шею, будто стебель. Казалось, промедли она один миг — и голова спелым колосом упала бы под ноги. От ощущения нешуточной опасности волосы шевельнулись, по спине продрал мороз, Дивляна вытаращила глаза, не в силах оторвать взгляда от жуткой жницы. Но дальше уворачиваться было некуда, за спиной высилась крада, к которой Марена прижала ее, готовясь выполнить угрозу уложить туда. Разозленная первыми неудачами, Марена вновь кинулась на нее с яростным визгом и сделала новый выпад, но Дивляна успела метнуться в сторону — и серп вонзился в бревно крады. А Дивляна, скользнув за угол, прямо возле себя увидела рукоять боевого топора — по обычаю он был уложен возле правой ноги покойного, рукоятью к правой руке, чтобы тот сразу мог взять орудие, которое ему наверняка понадобится на трудном пути на Тот Свет. А с такими вещами Дивляна была хорошо знакома — уже не первое десятилетие ладожские дети играли с точными, только деревянными и поменьше, подобиями варяжских мечей и топоров. Этот был очень похож на варяжский и, вероятно, сделан по тому же образцу: сам размером с девичью ладонь, на рукояти длиной в два локтя, он просто прыгнул в руку.[17]

Из-за крады появилась разъяренная Марена, держа серп перед собой, — и сразу наткнулась им на лезвие выставленного топора.

— Пошла прочь! — в ярости крикнула Дивляна, и крик ее был почти заглушён лязгом металла о металл.

Марена отпрянула. А Дивляна, чувствуя в руке тяжесть топора, придавшую ей уверенности, сама подалась вперед, рассекая воздух своим орудием крест-накрест, — она не раз видела, как полагается это делать. Но Марена, в первый миг дрогнувшая и отступившая от неожиданности, уже пришла в себя и сдаваться не собиралась. Мягким движением она вдруг перетекла вбок и вновь прыгнула вперед, ловко увернувшись от летящего ей навстречу лезвия. Серп мелькнул возле самого плеча Дивляны, и та отшатнулась, едва веря, что избежала тяжелой раны. Ей было жутко: впервые в жизни ей в лицо смотрела насильственная смерть, впервые кто-то нарочно пытался убить ее! Ужас придал ей сил, и она с размаху ударила сверху, метя в голову Марены. Та вскинула серп, пытаясь защититься, и хотя отразить летящий топор ей не удалось, она все-таки сбила направление удара и вместо макушки лезвие вонзилось ей в плечо.

От силы удара и от боли Марена пошатнулась и упала, усевшись наземь. Еще не понимая толком, что случилось, и пытаясь лишь воспользоваться мгновением, пока противница неподвижна, Дивляна замахнулась снова и, наверное, в этот раз раскроила бы той голову, будто глиняный горшок, — но тут что-то крупное, мохнатое, серое и пахнущее зверем с огромной силой, как ей показалось, ударило ее в грудь и отбросило от Марены, опрокинуло навзничь, и она едва успела безотчетно сунуть древко топора меж оскаленных зубов, щелкающих возле самого ее лица. Вцепившись зубами в древко, огромный пес-полуволк злобно рычал, и Дивляна, уже безоружная, заново похолодела от ужаса и предчувствия близкой смерти, смотревшей на нее из яростных желтых глаз зверя. Ей даже на миг померещилось, что сама Марена превратилась в волка, и от страха онемели конечности — сталкиваться с настоящим оборотнем ей никогда не доводилось, тем не менее, она знала, насколько они живучи, злобны и опасны.

Но и не будучи оборотнем, разъяренная собака с примесью волчьей крови могла бы вцепиться ей в горло, — как вдруг завалилась набок. Меж ребер ее торчала сулица, так вовремя брошенная рукой Селяни: он только теперь подоспел, прорвавшись через бьющуюся толпу и обогнув краду, за которой от него невольно укрылись обе противницы.

И вовремя — тут же из-за крады появился второй пес, но теперь уже Селяня встретил его прыжок выставленным щитом и мечом. А Дивляна обернулась — и на нее почти упала Ольгица.

— Ты жива? — Топор Дивляна уже выронила и теперь схватила сестру Ольгимонта за плечи.

Та не шевелилась, но никаких ран на ней не было. Дивляна встряхнула женщину и со всего размаху закатила ей пощечину — даже руку отбила. Ольгица открыла глаз, и Дивляна рывком поставила ее на ноги — откуда только силы взялись.

— Бежим! — И сквозь кипящее сражение она потянула голядку в лес.

Мужчины дрались, женщины толпились и визжали, на поляне кипело такое, что бабка Радогнева называла «синцы в бане парятся». Только баня выходила кровавая. Чудом уворачиваясь от клинков, наступая на упавших — или убитых, — где за руку, где волоком, Дивляна дотащила Ольгицу до первых деревьев и устремилась в лес. Она не знала дороги, не представляла, куда им лучше бежать, но понимала, что Марена их так просто не отпустит. Нужно было уйти с поляны, подальше от крады и от женщины с серпом, уцелеть в сражении, а там видно будет.

Близился вечер, на лес уже опустились сумерки. Дивляна, волоча за собой Ольгицу, все бежала наугад, куда глаза глядят, даже не надеясь отыскать тропу и молясь только о том, чтобы не забраться в болото. Шум битвы стоял в ушах, и ей казалось, что они и на десять шагов не отдалились, что вот-вот рядом снова возникнет разъяренная Марена и ее волки. Одного из них Селяня убил, но сколько их было? Дивляну начала бить дрожь, ноги подкашивались, ее мутило, в горле пересохло. После всплеска невиданных сил во время сражения на поляне теперь накатились слабость и ужас; мельком вспоминая пережитое, она не верила, что напала с топором на Марену, убила, похоже, одного из ее волков, а саму противницу ранила.

Исцарапанные и задыхающиеся, Дивляна и Ольгица продрались через малинник — им казалось, что они бегут, а на самом деле едва брели, с трудом одолевая сопротивление колючих плетей, из которых каждая крепко вцеплялась в ткань рубах; пролезли сквозь заросли травы высотой по грудь и выбрались в ельник. Ольгица в очередной раз упала на колени, Дивляна оглянулась, чтобы поднять ее, и обнаружила, что нигде вокруг не видно никакого просвета. Стояла тишина, Дивляна не слышала ничего, кроме собственного тяжелого дыхания и отчаянного стука изнемогающего сердца. Она прислонилась к дереву, чувствуя, что еще немного — и сама упадет. Голова кружилась, хотелось прилечь прямо здесь, на еловую хвою и влажный мох, лишь бы передохнуть немного…

Она взглянула на Ольгицу — та по-прежнему стояла на коленях, руками упираясь в мох, и тяжело дышала. Ее белое головное покрывало размоталось, из-под него свесились прядки светлых волос. Кругом сплошным строем стояли ели, и Дивляна уже не помнила, с какой стороны они прибежали. Поэтому села рядом с Ольгицей и постаралась перевести дух.

— Куда теперь? — выговорила она, наконец. — Ты что-нибудь понимаешь?

Та тяжело кивнула.

— Ты… кто? — с мучительным усилием произнесла Ольгица, судорожно сглатывая, будто ее сейчас стошнит. Глядя на это, Дивляна тоже почувствовала приступ тошноты и поспешно отвернулась.

— Огнедева, — устало ответила она. — Сошла с небес тебя спасти. Ты же Ольгица, сестра Ольгимонта?

— Альгис? — Женщина взглянула на нее уже более осмысленно. — Ты… Он… где?

— Где-то там. — Дивляна неопределенно махнула на лес. — Мы пришли за тобой. То есть мы не знали, что ты здесь, но надеялись. Надо выбираться. Ты знаешь, куда идти?

— Вроде… — Ольгица огляделась, еще сидя на земле. — Может быть. Я плохо… мало бывала в лесу. Только с другими женами… Видать… туда. А мы можно идти назад?

Она говорила по-словенски с запинками, словно позабыла родной язык за два года среди чужого племени.

— Кто?

— Мой брат. И… другие люди. — Дивляна мельком вспомнила Белотура, который, конечно, не менее Велема встревожится, обнаружив, что она пропала во время сражения. — Пойдем куда-нибудь. Обратно на ту поляну.

— Не знаю. — Ольгица с трудом встала, опираясь на руки. — Была там два раза. Найду или нет? Давай искать.

Дивляна отряхнула одежду, выбрала какие-то колючие мелкие веточки из косы, и они пошли. Ольгица брела неуверенно, часто озиралась, но явно наугад — никаких тропинок нигде не виднелось, да если бы они и были, то быстро густеющая темнота не дала бы их разглядеть.

Поднялся ветер. Старые ели все так же стояли стеной, и казалось, будто за каждой из молодых елочек кто-то прячется, так что при любом шевелении зеленых лап Дивляна и Ольгица дружно вздрагивали и шарахались в сторону, будто косули. Сердце сжимал страх — Дивляна осознала, что очутилась почти одна в глуши совершенно незнакомых лесов, в угодьях враждебного племени, где бродит страшно злая на нее дочь Марены, хозяйка волков!

— Что это за женщина? — шепотом спросила она Ольгицу, взяв ту за руку, чтобы не потерять. — Ну, которая… с волками…

— Это она, — выразительно шепнула Ольгица, не желая называть имя хозяйки волков, и Дивляна понимала почему. — Очень сильная колдунья. Пришла от князя Станилы. Он обещал помогать, чтобы род Наурине получил права на волок, а они за это дадут ему мужчин в войско. И она заколдовала людей… наслала порчу на какую-то старую женщину, я не знаю… Они хотели взять их под свою власть… других людей… живут далеко.

— И твоего брата тоже.

— Но он жив? — Ольгица с беспокойством повернулась к ней. — Я знала, что Жиргас поедет ему навстречу. Я сделала ему пояс… думала, Альгис увидит…

— Когда пришли на поляну — был жив. Теперь не знаю. Я тебе потом расскажу… — Дивляна все оглядывалась, надеясь найти хоть какой-то выход, но вокруг была тьма, в которой они едва различали отдельные деревья.

Каждый шаг давался все труднее. Дивляна чувствовала себя такой усталой, будто ходила по лесу дня три без отдыха, но хуже всего был страх: он сжимал сердце все сильнее, пригибал к земле, и уже казалось, что если они сейчас же не найдут выход из этой тьмы, то она убьет их сама по себе. Дивляна сжимала зубы, изо всех сил крепилась, свободной рукой трогая то солонокрес на поясе, то бусину-глазок на шее, веря, что княж-трава и подарок Ильмерь-озера дадут ей сил пройти через эту тьму.

— Смотри, огонь, — вдруг шепнула Ольгица.

Дивляна повернулась и действительно заметила за деревьями тусклый огонек. Он висел довольно высоко и не походил на разложенный, на земле костер, а к тому же был совсем маленьким.

— Что это?

— Не знаю.

Они постояли в нерешительности: огонек мог быть блуждающим духом, лешим, кем угодно. Но он горел ровно, теплый рыжеватый отблеск манил, и девушки робко двинулись вперед. Огонек не исчез, наоборот, налился силой, и шагов через десять они почти уперлись в бревенчатую стену! Огонек лучины горел за отволоченным окошком, а саму избушку в темноте не удавалось разглядеть, но ясно было, что она стоит прямо посреди леса — стволы елей теснились вплотную к стене и тяжелые лапы почти заглядывали в крошечное окошко.

— Кто здесь живет? — Дивляна сжала руку Ольгицы.

— Я не знаю… — шепнула та.

И вдруг за их спинами раздался волчий вой.

— Идите сюда скорее! — сказал кто-то совсем рядом.

Голос был мужской, незнакомый, и прозвучал он так неожиданно, что обе девушки сильно вздрогнули и вцепились друг в друга. Обернувшись, они увидели в нескольких шагах от себя старика — уже седого, невысокого ростом, с какой-то шкурой на плечах и с факелом в руке.

— Я вас искать вышел, а лучинку в оконце оставил — думал, увидят, сами дорогу найдут, — продолжал он. — Ступайте в избу скорее, а не то по следу явится…

Кто явится, он не уточнил, но они сразу подумали только об одном. Она придет. Старик открыл дверь и посветил факелом, чтобы они увидели порог. И Ольгица первой шагнула к двери, потянула за собой Дивляну, пытавшуюся найти ответ на вопросы, что это за старик и почему он говорит так, будто заранее знал о них и ждал!

— Кто это? — шепнула она, в темных тесных сенях почти уткнувшись в спину Ольгицы.

— Белый Старик, — ответила та.

— Ты знаешь его?

— Все знают. Только я раньше не видела.

— Он нас не выдаст?

— Как знать…

— Но он не из родичей Норини? — спросила Дивляна, только тут отметив про себя, что старик заговорил с ними на словенском языке, а значит, едва ли он из голяди.

Тем временем они оказались внутри. Избушка была крошечная — на одного жильца — с печкой в углу, столом да парой лавок. Под балками висели пучки трав, и знакомый запах вдруг успокоил Дивляну, напомнил о бабке Радогневе и наполнил чувством безопасности.

— Вспомнила бабку? — Старик усмехнулся, будто услышал ее мысли. — Она меня и послала за вами. Присмотреть просила и укрыть, если надо.

— Кто?

— Твоя бабка.

— Но она… — ошарашенная Дивляна хотела сказать «умерла», но не успела, подумав, что даже будь Радогнева Любшанка Жива, что и каким образом могло связывать ее с этим стариком, живущим за пятнадцать дней пути от Ладоги!

— И что с того? — Старик снова усмехнулся, отвечая разом на оба эти соображения. У Дивляны волосы на голове шевельнулись: для существа, которое так улыбается, препятствием не будет ни расстояние, ни даже грань Того и Этого Света.

— Располагайтесь. — Он кивнул им на лавку и даже покрыл ее какой-то шкурой. — Хлебушка? — На столе лежала половинка каравая в рушнике, и он откинул верхний край. — А вот я вам и травки заварил — выпьете, жуть отпустит.

Он снял с печки горшок, и Дивляна вдохнула запах отвара: мяун-корень, цветки нивяницы, листья мяты — такой же делала бабка Радуша.

— Здесь безопасно. — Старик задвинул заслонку на оконце. — А утром я вас к вашим провожу. Тут недалеко. Это она вас заморочила, не хотела из леса выпускать.

Он отрезал несколько ломтей от каравая, подвинул к ним миску — в ней оказался мед. Ольгица первой взялась за угощение — ей не давали есть с самого утра.

— Думала, на этом свете уже и куска хлеба не увижу, — пробормотала она.

— О боги! — Дивляна оперлась руками о стол и опустила на них голову. — Если бы чуть позже… ты бы уже была…

— Я бы уже с дедом Боровидом разговаривала, — подтвердила Ольгица. Казалось, до нее с опозданием дошло, чего она избежала: ее плечи затряслись, зубы застучали о край ковшика, из которого она пила. — А ты ее… топором…

— У нас в Ладоге все дети так умеют. У меня и меч был, почти как настоящий, только деревянный и треснутый слегка, — это мне Радоня свой старый отдал, а себе новый сделал. Хороший меч, дубовый, и руны на нем Вологор нам вырезал, как на взаправдашнем…

Она тоже отхлебнула отвара и ощутила, как всю ее наполняет тепло и покой — будто она уже дома, под присмотром если не самой бабки Радогневы, то какого-то близкого существа, на кого можно положиться.

— Это еще что! — оживившись, продолжала она. — А вот этой весной, перед самой Купалой, я варяжской богиней была!

— Это как? — пробурчала Ольгица, жадно уплетающая хлеб с медом. — Ты сама-то откуда взялась? Правда, что ли, Сауле — ровно с неба спустилась! Откуда ты знаешь моего брата?

— С Ольгимонтом мы на Ловати повстречались, а сами из Ладоги. Этим летом к нам русь приходила, а еще был Одд Хельги из Халогаланда, тамошний князь…

Дивляна рассказывала о том, как они с сестрой Яромилой перед битвой дружин Одда и Домагостя с русью Игволода Кабана изображали двух северных богинь, Торгерд и Ирпе, дочерей Халоги — Бога Высокого Огня и покровителя Одда Хельги, рассказала про золотое кольцо Ирпе, которое досталось ей в подарок, мимоходом вздохнула, вспомнив Вольгу, которому подарила это кольцо, как она думала, в залог их будущего счастья… Ольгица и старик слушали, удивленно хмыкали, но верили.

* * *

Из темноты под елями выскочила темная низкая тень пса-полуволка, за ним появилось белое пятно, в котором с трудом можно было узнать фигуру женщины в белой рубахе. Пес нюхал хвою и мох, женщина так же бесшумно скользила за ним, отводя рукой ветки от лица. Они прошли в трех шагах от избушки, но огонь лучины уже был спрятан за заслонкой, и ни пес, ни посланница Марены не заметили жилья, надежно укрытого за частоколом елей и стеной темноты…

* * *

Утром Дивляна проснулась и не поняла, где она. Она лежала в незнакомой тесной избушке, на жесткой лавке, покрытой медвединой, и первое, что она ощутила, был запах множества сохнущих трав. Даже показалось на миг, что она снова маленькая и спит возле бабки Радуши… Сквозь отодвинутую оконную заслонку проникал дневной свет. Напротив Дивляна увидела женщину, спящую на другой лавке, — вместо подушки она использовала свернутое головное покрывало, а длинные светлые волосы свесились до пола.

Все разом вспомнив, Дивляна живо села и огляделась. Кроме них двух, в избушке никого не было. Она помнила хозяина — седого старика с волчьей шкурой на плечах: он спрятал их здесь, кормил, поил травяным отваром. Куда же он делся? Но изба явно обитаема: кругом чисто, пахнет жилым, у печи стоит несколько горшков, а главное, травы довольно свежие, собранные в последнюю Купалу.

Несмотря на вчерашнюю усталость и все потрясения, чувствовала она себя хорошо, и главное, что ее мучило, это тревога о родичах и любопытство. Соскочив с лавки, Дивляна кинулась к двери, распахнула ее, впуская утренний свет. Перед ней был лес, толстые стволы и лапы елей. Возле избы тоже оказалось пусто.

Потом между молодым елями что-то мелькнуло, появилась человеческая фигура… Но не успела Дивляна испугаться, как тут же узнала Велема. А за ним шла целая толпа: братья, и Белотур с Валуном и отроками, и Ольгимонт с Сушиной…

Когда их обеих, наконец, закончили обнимать, целовать и ругать на чем свет стоит, Дивляна догадалась спросить у Велема, как он их нашел.

— Собака прибежала, — ответил он и огляделся. — Пропала куда-то.

— Какая собака? Скирды которая? Рыжак?

— Да нет, того пса волк порвал… Там, на поляне. А мог бы тебя порвать, голова твоя дурная! А эта не знаю чья. Серая, тощая, ухо одно желтое. Прыгает, приседает, зовет за собой. Ну, мы и пошли. И так всю ночь по лесу гоняли, искали вас всей дружиной, уж не знали, какому богу молиться! А этот сюда привел. Может, старика вашего собака? Оба и запропали, как сквозь землю…

— Нет, у него не было собак. Это моя собака… была. А теперь будет ее. — Дивляна улыбнулась и посмотрела на зареванную Ольгицу, которая за неимением платка утирала глаза и нос покрывалом, которое ей больше не требовалось. — Пусть она дальше с этой сворой управляется. Пес ведь к ней вас вел, не ко мне…

Глава 6

Плывущие по Всесвяцкому озеру соединенные дружины теперь напоминали небольшое племя, переселяющееся на новые угодья. Вслед за лодьями по берегу гнали захваченный в поселке скот, а заодно и полон. Разгромив гнездо старой Норини, трое воевод взяли несколько десятков пленных и поделили поровну: молодых женщин с детьми, девушек, подростков. Мужчин, уцелевших во всех сражениях, было довольно мало, но забрали и их, намереваясь при первой удобной возможности продать варягам, идущим на Козарский путь. Зато отныне Ольгимонт был спокоен: род Тарвиласа и Норини, причинявший столько неприятностей и посмевший похитить его сестру, истреблен и больше не возродится. Выслушав рассказ сестры о том, как тяжело ей жилось эти два года в роду, куда ее привезли силой и где никто ее не любил, считая лишь пленницей и залогом будущей власти, он со зла приказал поджечь ограбленный поселок. Немногочисленные уцелевшие старики и старухи, если и выживут, не сумеют дать роду новое начало, и вскоре там все зарастет бурьяном.

Слушая Ольгицу, Дивляна поневоле ощущала тревогу и беспокойство. Ведь и ее везли выдавать замуж в чужое племя, к мужу много старше ее, у которого уже есть жены! И если с ней там будут плохо обращаться, кому она пожалуется? Нет, если муж будет ее бить, или бесчестить, или нарушит права ее детей, она передаст весть через торговых гостей, и ладожская старейшина вступится за нее. Но если у нее просто не сложатся добрые отношения с мужем и его домочадцами, если ей не в чем будет их обвинить, кроме нелюбви, то она так и исчахнет от придирок и попреков, не имея рядом родной души. И сколько еще раз она вспомнит… Вольгу… его горячую и даже безрассудную любовь к ней… и сколько раз еще оплачет свою судьбу, вынудившую отказаться от этой любви…

Но теперь Дивляна, как она сама с удивлением заметила, вспоминала Вольгу реже. Столько всего случилось с тех пор, как они расстались, и прежняя жизнь, казалось, ушла так далеко, что Дивляна почти не ощущала связи со своим прошлым. После всего пережитого она наполнилась новой уверенностью в своих силах и повеселела, и это замечали все ладожане. Особенно радовался Велем. У него тоже полегчало на сердце, когда он убедился, что сестра стала почти такой, как раньше — оживленной, румяной, с блестящими глазами и всегда готовой улыбкой. Совсем как в те дни, когда Дивляна, веселая, бойкая, беззаботная, летала по Ладоге, будто искра возле костра, и у каждого, кто ее видел, светлело на сердце. Когда он привез ее домой с Ильмерь-озера, оторвав от Вольги, она сильно изменилась; он уже боялся, что она никогда не станет прежней, и тайком корил себя. Родовой закон есть родовой закон, но его не покидало горькое чувство, что он своими руками убил душу сестры, ее радость и надежды на счастье. А что он мог сделать? Разве у него был выбор?

Вернувшись в Узмень, на радостях устроили пир: зарезали свинью из голядской добычи, поджарили свежее мясо над углями. Жаль, пива не было, зато воевод хозяева угостили выдержанной до прозрачности медовухой, настоянной на малине. Как уверял Белотур, цветом и вкусом она напоминала настоящее греческое вино. Дивляна попробовала и пожала плечами: кислятина, «вырви глаз», как говорила бабка Радогнева!

Дивляна пыталась расспрашивать Ольгицу о Марене, но та мало что могла сказать. Эта женщина появилась в поселке Норини около месяца назад и обещала какую-то помощь. В чем эта помощь заключалась, Ольгица не знала, слышала только то, что «молодая Мара» была как-то тесно связана с кривичским князем Станиславом. Пленные, которых пробовали расспрашивать, могли сказать немногим больше: все же это была по большей части молодежь и женщины, которых старейшины не станут посвящать в такие важные тайны. Что же касается самой Норини, то старуха не сплошала: когда ненавистные криевсы выскочили на поляну и помешали обряду погребения ее младшего сына, она тут же схватила боевой топор, выпавший из руки Дивляны, и вступила в битву с кметями Белотура. И те почти сразу ее зарубили, решив, что это ведьма. Так что свои последние тайны старуха унесла с собой. Но Дивляна теперь знала, во всяком случае, что могучей колдуньей, с влиянием которой ей пришлось бороться еще на Ловати, была не голядка Норинь.

Саму Марену после битвы никто больше не видел — ни живой, ни мертвой. Она исчезла бесследно, растворившись в лесу с одним из своих псов-полуволков, но Дивляна и сейчас еще, бросая взгляд на свое отражение в воде, каждый раз с замиранием сердца ждала — не глянут ли на нее снова те серые холодные глаза?

В Узмене пришлось еще задержаться, пока раздобыли недостающие лодьи для перевозки полона, но наконец, тронулись дальше — через протоку на Всесвяцкое озеро, а оттуда на реку Всесвячу. Пользуясь подходящим ветром, расправили паруса, и лодьи белыми лебедями неслись вниз по течению — Всесвячу прошли до самого устья за один день.

Наутро вышли в Двину и, пройдя по ней совсем немного, вскоре оказались в Каспле. Пока пробирались по ней вверх по течению на веслах, Белотур и Ольгимонт обсудили, как быть Дальше. С Двины на Днепр можно было попасть несколькими путями — от Лучесы на западе до Вопи на востоке. Дивляна не знала, насколько это далеко, но ей говорили, что между этими реками с востока на запад помещается чуть ли не вся смолянская земля. По дороге к Ильмерю Белотур прошел с Днепра на верховья Каспли. Но Ольгимонт теперь спешил как можно скорее привезти отцу и матери возвращенную сестру и важные новости, поэтому предлагал более короткий путь — через реку Крутовечь, которая впадает в ту же Касплю, но в среднем течении.

— В три раза короче по Круговечи идти! — уверял он. — Через Касплю три перехода, через Крутовечь — один. Вверх по течению и там и там. Только что волок один лишний, но тоже маленький, как перед Узменем.

Белотур тоже был не против наверстать потерянное время и согласился идти на Крутовечь. Верховьев реки достигли на второй день к вечеру. Тут лежало озеро — оно тоже называлось Крутовечь. Немного не доходя, остановились у большого села, вытянувшегося вдоль берега длинным рядом избушек, крытых дерном.

— Здесь Крутовичи живут, и старейшина их вся тут, — рассказывал Ольгимонт, хорошо знакомый с местными родами. — Род свой ведут от Крутовека, что первый здесь сел, а внуки его и на озерах поселились, и на Черную реку ушли. Само озеро Крутовечь в его имя названо, и река тоже.[18]

Завидев на реке множество больших лодий, старейшина Крутовичей вышла встречать. Торговцы, в основном варяги, время от времени здесь проходили, поэтому местные жители не удивились гостям. Вот только вид Ольгимонта и его дружины почему-то их очень смутил. Сначала они застыли в изумлении, будто не верили своим глазам, а потом, когда Ольгимонт вышел из лодьи и приблизился, старейшина Живоля вдруг положил копье наземь и низко поклонился. Вслед за ним начали кланяться и другие Крутовичи.

— Смилуйся, Ольгимонт Громолюдович, — приговаривали они вразнобой.

— Кабы знали мы, что ты воротишься, нипочем бы…

— Да ведь сказали, что тебя в живых уж нет…

— У него дружина копий в полета, а у нас бабы да ребятишки в селе!

— Не бросать же место насиженное — и волок, и нивы, и угорья родовые у нас тут!

— Прах дедов и чуров наших!

— Помилуй, Ольгимонт Громолюдович! А уж мы тебе верой-правдой…

— Как сыны твои будем…

— Кто здесь был? — рявкнул Ольгимонт, каким-то чудом уловив суть этих многоголосых и путаных излияний. — Говори ты сам, Живоля! Что причитаете, будто бабы на жаль… — Он запнулся, не желая вспоминать о жальниках и сейчас еще содрогаясь от мысли, что его сестра чуть не стала посмертной спутницей ненавистного мужа.

Суть дела вскоре разъяснилась. Дней десять назад на Крутовечь-озере объявился князь Станислав и потребовал признать его власть, давать ему дань и треть отлучаемого на волоке, а также отряжать людей в войско, когда оно ему понадобится. Крутовичи сослались на обеты, уже принесенные князю Громолюду, но Станила ответил, что тогда исполнять эти обеты им придется в Закрадном мире. К тому же, по его словам, молодой князь Ольгимонт уже находился там или должен был туда попасть в самое ближайшее время. С собой Станислав привел Дружину аж в полсотни копий, причем с ним были двое нарочитых мужей с Полоты-реки, ближних людей его вуя, полотеского князя Всесвята. Князь Станила объявил, что берет под свою руку Крутовецкую волость и что отныне из двух кун, порученных на волоке, одну Крутовичи обязаны отдавать ему. А он за это берется оберегать их от лихих людей. После некоторых споров сошлись на каждой третьей куне, и на этом Крутовичи принесли ему клятвы. Иначе князь Станила грозил разорить и волок, и весь, и всю волость, а мир был дорог Крутовичам не только сам по себе, но и как залог спокойной торговли. Обслуживание волока, перепродажа мехов и прочих местных товаров, получаемых; с младших родов в качестве даров, заметно помогали Крутовичам поддерживать свое благополучие в этом краю, где хороший урожай выпадал через три года на четвертый.

— А сейчас-то где князь Станислав? — расспрашивал Белотур, слегка хмурясь от таких новостей.

— От нас на Березину ушел. Говорил, что вуй Всесвят, полотеский князь, войско ему дает, чтобы, стало быть, смолян под руку взять и за отца, Велебрана Гремиволодовича, отомстить. И мы ему десять мужиков обещались в войско дать. Как тут не дать, куда денешься. Земля-то есть в лесу, непаханый край, да волок не унесешь.

— А волок — это такая делянка, где куны да шеляги сами собой растут. Знай собирай, — пробормотал Велем.

К тому же идти с войском князь Станислав собирался дальше на восток, где лежали волоки из верховьев Каспли к Днепру, а если повезет, то и еще дальше, на Вопь. На Вопи и лежали родовые угодья князя Громолюда. Но главное было в том, что в случае разорения восточных волоков поток кун через Крутовечь увеличился бы в несколько раз. Понимая это, старейшина весьма охотно поддержала молодого князя кривичей.

— Что мы теперь будем делать? — спросила Дивляна, схватив брата за рукав, едва они, направляясь к указанному месту для стана, отошли от Крутовичей подальше.

— На гуслях играть да кощуны петь! — непривычно сердито ответил он, бросив взгляд на спину идущего впереди Белотура. Кажется, он гневался на киянина, который увлек их в это опасное путешествие.

— Я вам рассказывал, что здесь не купальские игрища! — Белотур обернулся. — А вы думали, шеляги и паволоки даром достаются? Широкая дорога что скатерть и маслом намазана, знай катись? Для того и ездим, чтобы хоть что-то с чем-то связать и хоть где-то замириться!

— Да не с нас надо было начинать!

— А мы и не с вас начали! — Киянин остановился перед Велемом, загородив ему дорогу. — Начали мы с деревлян и уличей. Сестру нашу, Аскольдову старшую, к саварам отвезли. У радимичей я сам жену взял. Князь Громша мне почти родич — через Радима. Вот так мы на вас и вышли. А что тут два князя, так и у вас на Волхове не все гладко. Скажешь, нет? Громша свою дочь княжичу Радиму обещал, а мы сами ее, считай, нашли и родичам вернули, теперь свадьбу хоть завтра. А стало быть, Ольгимонт мне будет не только союзник, но и сват. И тебе тоже! Пойдет он воевать — и мы пойдем.

— Что, прямо сейчас? — с неудовольствием осведомился Велем, совершенно не желавший ввязываться в неприятности, имея при себе сестру.

— Да уж как получится! У нас с тобой семь десятков копий — сила немалая. С такой силой за кустами хорониться не будешь, когда твой род на поле идет.

— Один и я бы не стал хорониться! А ее куда? — Велем указал на Дивляну. — Я ж не за себя боюсь! Вот у нас какое сокровище на руках! Носимся с ней оба, будто с писаным яйцом! Случись тут беда какая — что с ней будет? Вот ее бы хоть в какое надежное место пристроить, тогда и повоевать можно.

— Безопасное место… На Вопь отвезем. Или на Сож. Туда Станила не дойдет, а там мой тесть правит, в обиду не даст.

— Что делать будем? — снова спросила Дивляна.

— Что делать? — с досадой повторил Белотур. — Чтобы от этой женитьбы Аскольду польза была, путь до ильмерских словен должен быть свободен. Где война или хотя бы немирье[19] — там торговые гости не ездят, а если война посередь пути, то ни нам, ни вам от этого союза толку не выйдет. Честно вам скажу: Станила тут княжит или Громша — нам особой разницы нет. Нам нужно, чтобы здесь был сильный князь. Один. Чтобы мирно все было, чтоб гостей торговых не грабили, помогали по пути.

Пять лет назад Светила, кормилец Радимов, князя Велебрана сам зарубил. Станилу тогда увезли его кмети. Мы думали, не выживет — на щите унесли с раскроенной головой. Я виноват, бейте меня! — Белотур покаянно опустил голову и потрепал пальцами свои спутанные кудри. — Не добил. Секирой по лицу — думал, полчерепа ему снес, он упал, кровь рекой… Решил, пусть подбирают, хоронят, тоже ведь Перунов сын. Веселились, пили с Громшей и Светилой, считали, истребили кривичских князей под корень. А он всплыл на другую зиму опять! Теперь мстит нам всем за отца.

— А мы обязательно должны сейчас в это ввязываться? — спросила Дивляна. — Нам нельзя просто уехать?

— Хотел бы я просто уехать! Повидаемся с Громшей, послушаем, что он скажет. Если будет требовать, чтоб мы помогали воевать, — будем помогать. Иначе здесь, посреди дороги, у нас не друг появится, а враг обиженный. Одна надежда — что Громша сам справится. Мы и так ему уже помогли: без тебя ему бы ни сына, ни дочери вовек не видать. А мне бы невесту к брату доставить. Аскольд — князь, пусть он и решает, воевать ли нам и с кем воевать. Будет Станила одолевать — мы и со Станилой докончание устроим, если не запросит слишком много. У нас еще сестра-девица есть, Ведица. Она, правда, с Мстиславовым младшим сыном уже год как обручена, но Аскольд с ними, деревлянами, родниться не особо жаждет — может, лучше бы нам сюда ее отдать. Добраться бы до дома, а там решим.

— Мы хотим воевать! — заявил Селяня, который вместе с несколькими отроками стоял рядом и прислушивался к разговору.

— Это потому что ты молодой, — вздохнул Белотур. — А я за пятнадцать лет навоевался…

— Не зря Марена здесь по земле ходит! — Дивляна покачала головой. — Не к добру!

— Вот что, други! — Белотур хлопнул себя по бедрам. — Рассиживаться не будем, завтра поутру и отправимся дальше. Если Ольгимонт хочет здесь задержаться — его воля, значит, расстанемся на Вечевом Поле, у Крутовичей проводника наймем. Этим куну покажи — до Киева на четвереньках побегут.

— Ну, что уж их так? — фыркнула Дивляна, которую очень рассмешило это воображаемое зрелище.

— А как? Не нравятся они мне. За куны родовые угорья продали, под постой чужакам отдали. Платите куны — и хоть гадьте на дедовом жальнике. А сами то под одного князя прогибаются, то под другого, имеет их кто хочет…

— А им что делать? Допустить, чтобы тут все пожгли? У нас в Ладоге раз в поколение все подчистую сжигали — тоже хорошее место делили. Мой материнский род, Любошичи, почти под корень сгинул! Наша бабка Радуша, Радогнева, пятилетней девчонкой к руси в полон попала, в десять лет ее выкупили — почти украли, обманом выманили, иначе пропали бы Любошичи и не было бы в Ладоге старшего рода! Да и у вас, я погляжу, дела не лучше. Или твой дед до смерти рад был, что к его дочери Ульв Дир посватался? Зятя получше не нашел, как ни искал!

— Да не было его уже, деда! Ее, Придиславу, мой отец, Гудимер Ратиборович, замуж выдавал. Он один из всей семьи и остался, и то не кровная родня, свояк. Я как раз перед этим родился. Меня отец даже хотел Святославом назвать, по деду, и потом для меня Полянского княжения добиваться. Но Улеб не дал. Сказал, что его сыновья от Придиславы родовые княжеские имена получат. А воевать у нас некому было. Потому Придислава за Диром была, а Святославом ее сына нарекли. Только не особо его люд Полянский признавал. Потому и зовут Аскольдом, а не Святославом. Только из-за деревлян и удержался он.

— Как — из-за деревлян? Кто это? — Дивляна ловила каждое слово. Ведь ей рассказывали нечто новое о том роде, в который ей предстояло войти. Дома, в Ладоге, когда Белотур сватал за брата одну из Домагостевых дочерей, все это выглядело несколько иначе.

— Да с Деревлянью у нас, полян, вражда старая. Деревлянские князья говорят, что от их деревлянского корня Киевские горы заселялись, что они нам — старший род, а мы им — младший. Как князь Улеб наших князей перебил, деревлянские тут как тут: хотели своего посадить. Ну, тогда люд Полянский Диру поклонился: володей нами и обороняй. Так, отец рассказывал, ненавидели деревлян и их князя старого Ростислава Мстиславича, что и русь лучше показалась. А князь Дир — воин удалый, недаром его Зверем прозвали. Как выйдет на поле, как завоет — люди слепнут и глохнут, кони на колени падают. Отбились. И по се поры отбиваемся.

— А ты… жалеешь, что тебе княжеское имя не досталось? — спросила Дивляна, заглядывая ему в глаза.

Носящий родовое имя признается законным наследником имения и прав рода. Если бы отец нарек Белотура в честь деда-князя, то тем самым объявил бы его новым князем полян. Бывает, что имя деда носят два его внука одновременно, и это нередко приводит к распре. И отказ от имени деда означал, что семья старшей княжьей дочери уступила все наследственные права потомкам младшей. Детям пришлого князя северной руси.

Белотур не сразу ответил. При отсутствии наследников-мужчин он, как сын старшей дочери, имел больше прав, тем более что был рожден в лучшем из исконных днепровских родов. Его отец не был находником, не имевшим в полянской земле ни корней, ни родни. Но у вождя руси оказалось больше сил, чтобы сплотить полян и дать отпор их давним врагам.

— Я своего сына Ратибором назвал, — сказал он, наконец, не глядя на собеседников. — Это наше имя, не княжеское. Нам смута ни к чему.

— Видно, доверяет тебе князь, — обронил Велем, обдумывая всю эту повесть. — Вон, за невестой послал.

— Так и я же хочу, чтобы полянскую землю ни Деревлянь, ни Саварянь, ни другой кто обидеть не смел. И теперь-то, когда у нас княгиней сама Денница станет, — Белотур, наконец, улыбнулся Дивляне, почти, как и прежде, непринужденно, — нам и деревлянские князья не страшны.

Дивляна вдруг подумала: а окажись такая, как она, женой не того брата, а другого? Не сочтут ли тогда поляне, что он тоже достоин ими владеть, тем более что сам Белотур — мужчина и воевода, какого лучше и придумать нельзя? Да у него ведь и есть уже жена княжеского рода, из радимичей…

Мысленно взяв себя в руки, Дивляна помотала головой. Это что ж такое? Еще не выйдя замуж, она уже поглядывает в сторону деверя? «Да нет же, я просто так подумала! — горячо оправдывалась она сама перед собой. — Ведь если они родом равны, то у кого жена лучше, тот и князь…»

Об Аскольде она толком ничего не знала. Там, в Ладоге, Белотура расспрашивали, что за человек его брат и хорош ли собой, но он отвечал, будто кощуну пел: про очи соколиные и брови соболиные. Теперь Дивляне очень хотелось знать, похож ли Аскольд на брата, но спросить об этом прямо у самого Белотура или у кого-то из его дружины она не смела. Не смела потому, что любой мало-мальски проницательный человек по этим расспросам поймет, что ей нравится сам Белотур и хочется, чтобы будущий муж оказался на него похож.

«Да неужто он мне нравится?» — почти в изумлении спрашивала себя Дивляна. Давно ли она считала, что вся ее любовь навек принадлежит Вольге и ни на кого другого она по доброй воле до самой смерти не взглянет? Да, это так… почти так. Но ее любовь к Вольге осталась в прошлом, за плотно закрытой дверью несбывшегося, и Дивляна старалась эту дверь не открывать. Она не могла долго пребывать в унынии, ее сердце жаждало любви и надежды на счастье. Общество Белотура доставляло ей все больше радости и понемногу примиряло с судьбой. Дивляна обнаружила, что сейчас уже далеко не так несчастна, как во время отъезда из Ладоги, — и во многом благодаря ему. Каждый раз, увидев воеводу утром, она радовалась ему, и от этого у нее весь день держалось бодрое и веселое настроение. Поначалу она видела в Белотуре надежную опору в роду, будущего мужа, но в последние дни стала замечать, что ей просто нравится смотреть на него: взгляд ее с удовольствием скользил по его широким плечам и сильным рукам, а когда она встречалась с ним взглядом, в его глазах будто вспыхивал свет, а у нее в груди разливалось тепло… Все это означало, что будущий деверь нравится ей как мужчина. Нельзя сказать, чтобы его продолговатое лицо с простыми чертами и тремя косыми шрамами на виске было красиво, но весь его облик излучал силу, здоровье и надежность. Дружелюбный, веселый и умный человек, он к тому же сам был к ней неравнодушен, и мысль об этом была ей приятна все больше и больше. Дивляна напоминала себе, что надо быть с деверем поосторожнее и не давать повода себя заподозрить… в недозволенных стремлениях. А ведь повернись судьба слегка иначе, именно он сейчас был бы князем полян. И, подумав об этом, Дивляна поймала себя на таком жгучем сожалении, что ей стало неловко и тревожно.

«Вот же дура! — мысленно обругала она сама себя. — Ведь уже один раз обожглась — с Вольгой, вот так же играла, пока не заигралась себе на горе, роду на позор. Могла бы хоть теперь поумнеть… Дева Ильмера!» Но все ее существо так жаждало найти повод для радости, забыть тоску, отыскать проблеск света в будущем, что она гнала прочь здравые мысли и радовалась нынешнему мгновению — этому теплому вечеру, этим людям вокруг…

Она подняла глаза и встретила взгляд Белотура. Он смотрел на нее пристально, отчасти с намеком, отчасти с сожалением. Он думал о том же самом! И вместе с тем она так ясно вспомнила, с каким страстным порывом он обнял ее там, в Меже, что сердце горячо забилось, и Дивляна поспешно отвернулась.

— Пойду проверю… — неясно буркнул Белотур, обращаясь вроде бы к Велему, но не глядя на него. И отошел так поспешно, будто не хотел, чтобы кто-то видел его лицо.

* * *

В честь примирения Крутовичи пригласили троих воевод на пир и совместное принесение жертв. Женщин не звали, да и Велем заявил, что после всех приключений, пережитых Дивляной в последнее время, ничего такого больше не допустит. Поэтому Дивляна и Ольгица остались с большей частью дружины, которая не поместилась бы в хозяйской обчине и потому на пир не попала. Из настоящих построек в Варяжском логу, где приезжим указали остановиться, имелась только старая покосившаяся баня, предназначенная для проходящих гостей, чтобы те не просились в собственные хозяйские бани. Правда, Ольгица сказала, что, по слухам, прежние поколения Крутовичей выделили для чужих «навью» баню, где раньше проводили обряды угощения нави, полагая, что рядом с мертвыми чужакам самое место. И что само то урочище, что было выделено под постой гостям, раньше служило для угощения мертвых и называлось Навьим логом. Вырвавшись из плена, она с все большей радостью узнавала знакомые места и охотно рассказывала все, что знала.

— Хочешь, на озеро сходим? — предложила Ольгица, когда мужчины ушли. — Там русалка живет.

— Что за русалка?

— Вела — их так по-здешнему называют. Ее зовут Рутава, она хозяйка озера. Красивая, глаз не отвести. Иной раз является людям в виде девы с лебедиными крыльями, а иной раз сидит поутру на камне и волосы чешет. И все девки, кто хочет красивые косы иметь, приходят сюда поутру и тоже косы чешут.

— А мы, если завтра поутру пойдем, увидим ее? — Дивляна загорелась любопытством.

— Да срок прошел, осень уже — она едва ли покажется. Хотя… может быть. Если возьмем гребни и будем волосы чесать, может, она выйдет гребня попросить. Она любит красивые гребни, резные да изукрашенные. Девки, когда хотят жениха поскорее и получше, бросают гребни в озеро и просят Рутаву помочь. Почти всем помогает.

Не зная, как сложатся отношения с местными, Белотур запретил выпускать женщин даже в ближнюю рощу, чтобы поискать грибов от скуки. В навьей бане, разумеется, ночевать никто не собирался. Для Дивляны и Ольгицы поставили шатер, где вместе с ними легли под овчинами и вотолами и Долговица с Кунотой — и теплее, и не так страшно вместе. Дружина, как всегда, устроилась у костров под открытым кебом. По пять человек, сменяя друг друга, несли дозор до утра, поддерживали огонь, чтобы спящие не мерзли. Ночь прошла спокойно, но Дивляна плохо спала, часто просыпалась, прислушиваясь к звукам в лесу, и ей мерещилось, что озерные духи, прозрачные и холодные, ходят неподалеку, привлеченные человеческим теплом. Надо было Велема к себе в шатер зазвать, с сожалением думала она. Брат, сильный, решительный и уверенный, был в ее глазах надежной защитой от любых опасностей.

Отъезд был назначен на раннее утро, но Дивляна и Ольгица поднялись еще раньше, почти в темноте. Они не забыли свой вчерашний замысел: Дивляне отчаянно хотелось попытаться увидеть местную русалку, о которой Ольгица весь вечер рассказывала разные байки. Кунота попросилась с ними, а Долговицу они оставили в шатре на случай, если девушек будут искать.

До озера было недалеко, и, когда в свете раннего утра они втроем вышли на берег, Дивляна ахнула, пораженная красотой спокойной голубеющей воды, в которой отражались утреннее небо и зелень. Берега, сильно изрезанные, состояли из множества маленьких заводей, а в них рос камыш и водяная трава. На спокойной воде лежали зеленые листья, а в них сидели на толстых стеблях ярко-желтые цветы кубышки. Полосы тумана стлались над водой. Да, здесь непременно живет красавица-русалка! Ее красота, ее душа выглядывала из каждого цветка на воде, из каждой мелкой волны. Казалось, стоит чуть пристальнее всмотреться в тающий туман — и увидишь полупрозрачное тело, длинные волосы, с которых вечно струится влага… Вот сейчас покажется голова над поверхностью воды и кувшинки, как ожерелье, лягут на белую грудь хозяйки озера…

— Здесь, видать, местные русалок на Купалу провожают? — шепнула она Ольгице.

— Да. Только не на Купалу, пораньше. Пятерицы за две до нее у нас с велами прощаются. И то купаться здесь боятся люди. Девки еще иногда, а парни — ни за что на свете. Случай был один — парень тут утонул. Была Купала, и парни с девками в роще возле озера гуляли. А один парень увидел Рутаву. У нее вместо рук крылья лебединые, потому ее с простой девкой не спутаешь. Только раньше она, как человека завидит, сразу в воду бросалась, а тут не приметила вовремя, видно, заслушалась, как девки поют. Парень тот и ухватил ее за крыло. Стала она биться, а он не пускает. Потянула она в воду — он и хотел теперь отпустить, а уж не может, крыло его не пускает. Так и утянула в воду, утонул он, и тела не нашли. С тех пор никто из парней и мужиков тут не купается, а то Рутава в воду затянет.

И все же, несмотря на эти рассказы, Дивляна жалела, что срок купаний давно прошел, — от воды этого волшебного озера у девушек должно прибавляться красоты. Все три распустили волосы, достали гребни и принялись расчесываться. У Дивляны гребень был особенно красивый: резной кости, привезенный из далекой земли фризов — подарок Вестмара Лиса. Такого вела Рутава никогда не видела! Как приметит, так непременно выйдет на бережок! Сердце замирало при мысли об этой встрече, и Дивляна думала про себя: отдать гребень, если пожелает? А главное, что попросить в награду за подарок? Счастья в будущей жизни с Аскольдом? Дивляна тяжело вздохнула, медленно проводя фрисландским гребнем по распущенным волосам. Мечтать о том, чтобы каким-то чудом судьба снова свела ее с Вольгой, она не могла — ведь тогда союз ладожан и полян окажется разрушен. Вот и выходит, что мечтать можно только о том, чтобы князь Аскольд оказался побольше похож на Белотура. Пусть он будет не такой красивый — она сама не заметила, с каких это пор стала считать будущего деверя красивым, — но хотя бы таким же прямодушным и дружелюбным. Тогда они поладят. А любовь, говорят, что морковь — полежит да и завянет… хотя она не верила, что ее любовь к Вольге, останься они вместе, могла бы когда-нибудь закончиться.

— Надо позвать, — услышала она обрывок разговора Ольгицы и Куноты, которые уже некоторое время перешептывались у нее за спиной.

— Что? — Дивляна обернулась. Занятая своими мыслями, она почти забыла, зачем сюда пришла.

— Надо позвать ее, — повторила Ольгица. — Все-таки осень уже, она спит подолгу. Может, и не видит, что мы здесь.

— А как — позвать? — боязливо спросила Кунота.

— Ну, как зовут? Иди сюда.

Ольгица, держа в руке гребень, пошла чуть дальше по берегу, выискивая место, где удобнее подойти ближе к воде. Дивляна следовала за ней, вглядываясь в волны. Вставало солнце, туман быстро таял.

— Где ты? — окликнула она Ольгицу, скрывшуюся за кустами.

— Ру-та-ва-а! — послышался оттуда протяжный зов, низкий, переливчатый. Голос Ольгицы звучал настолько непривычно и странно, в нем было нечто потустороннее, и Дивляна содрогнулась. Это было похоже на голос самой русалки.

— Это ты? — невольно вскрикнула она и подалась вперед, чтобы скорее увидеть Ольгицу и убедиться, что это она.

— Ру-у-та-а-ва-а! — снова зазвучало из-за кустов.

— Где ты? — Дивляна бросилась туда, раздвигая ветки.

Вдруг неожиданно под ногами блеснула вода, и Дивляна вздрогнула, уцепилась за ветки ивы, едва не ступив в мелкую заводь. Гребень, выскользнув из руки, упал в воду. Белый, с узорами, выложенный золотой проволокой, он так красиво блестел под тонким слоем воды на чистом песке, что Дивляна невольно бросилась за ним и схватила. И тут же услышала крик откуда-то спереди.

Прижимая к груди мокрый гребень, она рукой отвела от лица волну распущенных рыжевато-золотистых волос, которые от расчесывания блестели еще ярче, распушились и заслоняли глаза, и бросила взгляд вперед. Напротив, на другой стороне заводи, кто-то стоял и смотрел на нее. И Дивляна вскрикнула еще раз, уже от испуга. Это был мужчина… по крайней мере, не женщина. Но и не человек! Темная мохнатая фигура, вытаращенные глаза и… половина лица! Только половина! Это дивий мужик, лесной дух, одна половина тела которого находится на Той Стороне!

С истошным воплем Дивляна бросилась прочь. Она не знала, куда бежит, не чуяла земли под ногами и не замечала хлещущих по лицу веток, наполненная таким ужасом, которого не знала никогда в жизни. Не зря она так боялась чужой земли! То, что дома было только страшными рассказами, здесь стало явью! Она неслась не помня дороги, за каждым кустом видя жуткое существо, лохматое, покрытое темной медвежьей шерстью, имеющее только левую руку, левую ногу, левую половину туловища!

Но боги и чуры ее оберегали, поэтому Дивляна напала на верную тропу и уже вскоре вылетела к Варяжьему логу. Перед шатром стоял Велем: видимо, он уже заглянул туда и теперь думал, что делать, где искать глупую девку. Увидев сестру, он переменился в лице и подался ей навстречу; Дивляна с разбегу бросилась ему на грудь, так что он едва устоял на ногах.

— Что такое?

— Ты чего?

— За тобой волки гонятся? — заговорили со всех сторон. Мужчины, уже готовые продолжать поход, хватали свое оружие и окружали их кольцом.

— Ты что?

— Марену свою опять увидала?

— Топор одолжить? — хмыкнул Селяня; он, кстати, на погребальной поляне не растерялся и завладел тем самым топором, с помощью которого Дивляна так отважно сразилась с Мареной.

— Кто там? — Велем оторвал от себя икающую от ужаса сестру, поставил на землю и потряс, держа за плечи. Но она только открывала рот и издавала невнятные звуки, напрасно пытаясь сказать хоть слово. — Воды дайте!

Вода, к счастью, была рядом, и Нежата тут же подскочил с деревянным ведерком. Видя, что происходит, он без раздумий окатил Дивляну с головы до ног. На Велема тоже попало, но цель была достигнута: Дивляна прекратила икать и завопила.

— Ну, голос прорезался! — обрадовался Велем, стирая с лица воду. — Кого ты видела? Войско? Много? Где?

— Что стряслось? — воскликнул подбежавший в этот миг Белотур и схватил Дивляну за плечо.

— Дивий мужик! — выговорила она, наконец. — На озере… Где русалка… Я видела! Сама видела! Своими глазами! Вот как тебя вижу! Шагах в десяти. Смотрел из кустов!

— Какой мужик? — Белотур вытаращил глаза. — Это еще что за чудо?

— А ты не знаешь? Это лесной дух, у него половина тела на Той Стороне! Ольгимонт рассказывал, здесь такие водятся! А я сама видела, вот только что!

— Где?

— На озере. Мы с Ольгицей и Кунотой пошли волосы чесать…

— Зачем? — Белотур поднял брови. — Зачем на озеро? А здесь нельзя?

— Надо на озеро! Чтобы красивее быть… — Дивляна смущенно опустила глаза, сообразив, что мужчинам эта причина едва ли покажется весомой.

— Ох, русалка ты… — Белотур положил ладонь ей на голову, на распущенные и сияющие волосы, на которых блестели капли воды и мелкие листики после бега через лес. — Огнедева ты наша! Куда тебе красивее? Ну, куда? Тебе беречься надо, а ты по лесам ходишь, к марам разным, русалкам и дивьим мужикам! Мало тебе у голяди было? Не навоевалась?

— Тут тебе, что ли, мужиков не хватает? — хмыкнул братец Гребень. — И не дивьи, руки-ноги у всех по паре!

Дивляна отвернулась и встретила взгляд Белотура. Он смотрел на нее насмешливо и ласково, словно умиляясь причудам малого ребенка. Все же это было лучше, чем сдержанное презрение родного братца Велыни, и Дивляна виновато улыбнулась: видишь, как вышло? Белотур улыбнулся в ответ, окинул одобрительным взглядом ее волосы. Распущенными он видел их впервые, и они напоминали огненный плащ, окутывая ее фигуру ниже пояса, а лицо средних гущи казалось еще более прелестным, будто лик богини Солонь, окруженный сиянием золотых лучей.

— Хорошо хоть гребень не потеряла, — примирительно заметил Велем, увидев гребешок, намертво зажатый в ее руке. — Ну и напугала ж ты меня! Я думал, князь Станила пришел с войском, а там какой-то леший!

— Леший тоже страшно! — буркнула Дивляна.

Белотур взял ее руку с гребнем и бережно разжал пальцы. На ладони остались красные точки от впившихся тонких зубьев. Белотур осторожно провел по ним кончиками своих жестких, загрубелых пальцев, бросил на нее короткий взгляд, и Дивляна каким-то чутьем поняла, о чем он думает: он хотел поцеловать ее ладонь, но не мог этого сделать при всей дружине. И сейчас он казался ей более близким человеком, чем любимый родной брат, который знал ее слишком хорошо, чтобы сочувствовать из-за глупого испуга. Сама виновата, нечего ходить по чужим лесам! Сидела бы в шатре… Белотур был склонен скорее жалеть ее, чем обвинять, и Дивляна была ему за это благодарна.

— А те две девки где? — спросил Битень. — Что, лешему достались?

— Теперь родят обе по мохнатому младенцу! — ухмыльнулся Селяня. — Они, лешаки, такие, девкам и молодухам проходу не дают. Коли что, на лешего всегда свалить можно…

— А Ольгица-то где же? — Дивляна огляделась, окидывая парней вокруг умоляющим взглядом. — Подите кто-нибудь, поищите их! Опенок, Стояня, поищите! Что же это будет — от голяди она вырвалась, чтобы уже почти дома к лешему попасть?

— Нам ее еще раз выручать недосуг… — пробормотал Белотур и шутливо покачал головой.

— Сходим? — Опенок вопросительно глянул на Велема. — Мало ли что там за мужик?

Желая отправиться в путь побыстрее, Велем послал пять человек на поиски, и те довольно скоро привели обеих. С ними ничего особенного не случилось: Ольгица и Кунота не видели ни дивьего мужика, ни бегства Дивляны и сами искали ее, все больше беспокоясь. Не заманила ли ее в озеро вела Рутава, не заблудилась ли в лесу? Уж они и искали, и кричали… Убедившись, что Аскольдова невеста не пострадала, они, не в пример мужикам, с большим вниманием отнеслись к ее рассказу и долго еще расспрашивали, как выглядел жуткий леший и что она почувствовала, когда его увидела.

Разговоры о лешем помогли скоротать путь вдоль волока, пока лодьи тянули до реки Клец. Дивляна, содрогаясь, отвечала на вопросы, хотя о своем испуге могла рассказать явно больше, чем о лешем. Ей запомнились только темная мохнатая шкура, половина лица и горящие глаза… Даже Марены она в свое время испугалась меньше — та ведь выглядела как обычная женщина, которой, по сути, и была. В сторону леса, среди которого шли, она боялась даже глядеть и старалась не отходить от мужчин дальше чем на шаг. Велем приказал братьям Селяне и Ивару идти рядом с ней и даже радовался в душе, что все так вышло: теперь у него был законный повод присматривать за ней.

— Так как же… два глаза, было? — допытывался Ивар, сын вуйки Велерады. — Как же оба глаза на половине лица поместились? Или половина была верхняя?

— Нет… левая… — нахмурившись, припомнила Дивляна. Ее воспоминания об утренней встрече быстро утрачивали четкость, но так всегда и бывает после столкновений с нечистью.

— Как же два глаза тогда? Один должен быть.

— Не знаю…

— Эх ты… Огнедева… — себе под нос пробурчал Ивар.

Братьям, выросшим вместе с ней, не так легко было научиться видеть в сестре избранницу богов.

Глава 7

В дальнейшем пути Белотур и Велем еще не раз убедились, как им повезло со спутниками. После волока у озера Крутовечь лодьи двигались вниз по реке Клец, потом вышли в ее приток Удру и по ней поднялись до очередного волока. Преодолев третий волок, такой же небольшой, как и все в этом краю, прошли вверх по еще одной мелкой речке до озера, называемого Додейным. В хитросплетении речных путей поляне и словены никогда не разобрались бы, не нашли бы дорогу среди многочисленных больших и малых притоков и стариц, не будь с ними местных уроженцев. Дивляне казались одинаковыми все эти узкие речные русла, где ивы свешивали ветви над самой водой, стволы деревьев с обоих берегов сплетались, и иной раз приходилось браться за топор, чтобы расчистить лодьям путь. Сменяли друг друга ночевки среди тех же ив, волоки — все те же катки, крики, дым костров, путающийся в ветвях ольхи, влажный ветер из камышей… На ночь братья ставили сеть, а во время прохода через волок человек по двадцать отправлялись на охоту, чтобы принести к вечеру свежую дичь. Местные лешие вели себя смирно и на глаза больше не лезли; понемногу страх Дивляны прошел, и вместе с Ольгицей и челядинками она увлеченно искала грибы вдоль тропы волока, не отходя далеко, — вечером все добытое отправлялось в котел.

Но вот уже можно было вздохнуть с облегчением. Путь через леса, по большим и малым рекам, речкам, притокам, протокам и волокам закончился, впереди лежала дорога по озеру и реке Катынке до самого Днепра. А уж Днепр приведет прямо к цели путешествия — Киеву-городу.

О том, что скоро их ждет важная встреча, дружина Белотура знала заранее. Еще на волоке местные мужики огорошили их новостью.

— Княжич Радим на Катуни стоит с дружиной, — сообщил старейшина по имени Кочура, придя договариваться об условиях и плате за волок. — Уж седмицу, как пришел.

— Княжич Радим? Радимер Забериславич? — переспросил Белотур. — Велем! Слышал? Тут шурь мой, рукой подать! За волоком! А зачем пришел? Почему здесь? — обратился он снова к старейшине.

— Да кривичей стережет, покуда князь Громолюд воев собирает.

— Воев собирает?

Подошел Велем. Дружина, занятая разгрузкой лодий, улавливала знакомые слова и прислушивалась к их разговору.

— Что тут было?

— Да князь Станислав, слышно, и Березину, и Крутовечь, и Касплю всю под себя взял. Вы мимо Крутовичей ехали, не сказали они разве?

— Это мы знаем.

— И говорят люди, будто Станила-князь и сам Свинеческ хочет в это лето под руку взять. Потому князь Громолюд у радимичского князя подмоги просил. Вот, сына тот прислал. Говорят, от полян еще войска ждут. Да вы сами поляне, может, знаете что?

— Когда я к вам ехал, князь Громша к радимичам посылал и надеялся, что радимичское войско князя Станилу в разум приведет, — сказал Белотур Велему.

— А тот к вую своему, Всесвяту полотескому, тоже за дружиной послал, — добавил Кочура. — На Каспле, говорят, видели его, он там мыто собирает и грозит до зимы в Свинеческе быть. А на другое лето не то на Вопь, не то на Сож пойдет.

— Куда ты нас привез? — Велем выразительно посмотрел на Белотура, подняв брови.

— К лешему в задницу, — вынужден был признать тот. — Но может, еще обойдется. Радим уже здесь, а Станилы пока нет. Много людей у Радима?

— Да сотни три, — ответил Кочура. — Парни все больше молодые, но кормилец у него — толковый муж, обстоятельный.

— Светило Жданович, поди. — Белотур усмехнулся, но глаза у него оставались серьезными. — И впрямь, куда ж я завез-то тебя, Денница ты наша ясная?

Он взглянул на Дивляну, которая тоже подошла послушать. Теперь она уже не считала волок границей Того Света — уж больно много этих границ набиралось — и настолько осмелела, что смотрела на чужих людей с любопытством, но без малейшей робости.

— Это кто же такая? — Кочура бросил на нее одобрительный и любопытный взгляд. — Хороша дева! Сестра твоя?

— Сестра. — Велем взял Дивляну за плечи, развернул и легонько подтолкнул к лодьям. — Поди пока посиди, а как пора будет в дорогу, я сам за тобой приду. Да покройся лучше: нечего тут красотой сиять, чай не велик-день.

Он не хотел, чтобы по округе ходили слухи о красивой знатной деве, невесте киевского князя. В такой сложной и неясной обстановке огласка этого обручения могла сильно затруднить дело.

— А этот Радим у князя единственный сын? — спросила Дивляна у Белотура по пути, пока они шли вдоль полосы волока вслед за лодьями. Теперь воеводы сами не толкали и дружину держали под копьем, пользуясь услугами местных волоковщиков.

— Единственный. Потому и Рад и мер, в честь Радимера Старого, по которому радимичи прозываются.

— Он старше твоей жены?

— Моложе лет на двенадцать. Пять лет назад он едва меч в руку взял. Я думал, кормилец, воевода Светило, сам дружину поведет, а Радима только так привез — для благословения. Нет, отрок сам в сечу пошел. Я бы своего ни за что не пустил в такие годы. У меня ведь тоже единственный… Одно звание, что взрослый.

— И ты говорил, он хорошо бился, Радим?

— Хорошо… Только не свезло ему.

— А что случилось?

— А вот сама увидишь.

Готовясь к встрече со знатным родичем, Белотур еще перед волоком надел крашеную желтую рубаху, отделанную полосками узорного козарского шелка, зеленую шерстяную свиту, тоже с шелковыми полосками и серебряным бубенчиком у горла, а грудь украсил золотой гривной — знаком своего рода и положения. Глядя на него, Велем с братьями и, конечно, Дивляна тоже надели крашеную одежду получше. И Дивляна едва отбилась от паволоки, которой Велем пытался ее покрыть, — дороги же не видно, как идти? Не на руках ли любезный братец ее понесет?

Когда лодьи, спущенные на воду, прошли по озеру и приблизились к Катуни, раскинувшийся на ней стан был виден издалека. Везде стояли шатры и шалаши, горели костры, тянуло дымом. А сам княжич Радим ждал на берегу в окружении ближней дружины. Был он одет и снаряжен как на битву — в кожаной рубахе с железными бляшками, в козарском шлеме, с мечом у пояса, рядом отрок держал щит и копье, а топор был заткнут за пояс — тоже козарский, узкий, кожаный, с длинным хвостом и чередой серебряных позолоченных бляшек.

— Да будут с тобой родные боги, Белотур Гудимович! — Завидев зятя на передней лодье, он снял шлем, передал его отроку, а сам сделал несколько шагов вперед и поднял руку.

— И ты будь здоров, Радимер Забериславич! — Белотур приветственно взмахнул, потом соскочил с лодьи на берег, подошел к шурю и обнял его. — Экий ты витязь стал! И не узнать!

— Ну, а твое дело сладилось ли? — Радим ухмыльнулся и вытянутой рукой толкнул его в плечо. — Слышал, ты за невестой для князя Аскольда поехал?

— Сладилось. — Белотур обернулся. — Иди сюда, Велем.

Лодьи одна за одной приставали к берегу, дружины сходили на песок. Велем подошел и сдержанно поклонился. За ним шла Дивляна: он велел ей оставаться в лодье, но она ослушалась — ей так любопытно было посмотреть на радимичского княжича, что не было сил ждать.

Глянув на него, она тихо охнула. Радим, парень лет семнадцати на вид, был среднего роста, русоволосый и ничем особенно не примечательный, если бы не глубокий шрам, наискось пересекавший его левый глаз и исковеркавший бровь. Изуродованное веко было полуприкрыто, незрячий зрачок из-под него отливал свинцово-водянистым блеском, как у снулой рыбы. Светлые, светлее волос, брови были слегка нахмурены, подняты треугольником под сильно выпуклым лбом. Нос тоже был искривлен после давнего перелома, а крупные губы сурово сжаты; слушая, что ему говорит Белотур, он смотрел уцелевшим глазом перед собой с неприступным и тревожным видом.

У Дивляны упало сердце. Это был второй, после Ольгимонта, княжеский сын, которого она встретила, и невольно подумалось: а Аскольд? Если Радим в семнадцать лет уже такой, то каким же Аскольд стал к тридцати? Всем мужчинам, которых она видела, рано или поздно приходилось брать оружие в руки; иные из ее родичей и даже братьев погибли совсем молодыми, а уцелевшие вынесли из битв разнообразные шрамы и увечья. Вон, Стояня весной еще до женитьбы без зубов остался… Но Радим показался ей живым воплощением суровой княжеской судьбы, не щадящей и совсем юных отроков. Ее будущий муж… ее не рожденные еще сыновья… Их судьба стояла перед ними, с сурово-пренебрежительным видом поплевывая под ноги и глядя единственным глазом мимо Белотура, который коротко рассказывал шурю об их путешествии.

— Я знал, что идет от Каспли войско в сотню копий, — отвечал тот киянину, когда Дивляна подошла. — Видели вас смоляне, да не знали, кто такие. Говорили, будто кривичи, ну, я думал, маловато что-то для Станилы — сотня копий… А это и есть ваша невеста?

Дивляну сопровождали обе ее челядинки — Кунога и Долговица, но ошибиться, кто здесь кто, было нельзя: в красной свите, отделанной шелком, с варяжской серебряной застежкой у горла, с богатым ожерельем на груди, с тремя серебряными кольцами, вплетенными в волосы с каждой стороны возле висков, Дивляна сияла, как истинная Огнедева.

— Нет! — выразительно ответил Белотур, широко улыбаясь ей, будто снова радуясь, что раздобыл этакое сокровище. — Эту не ведем!

Правильно поняв ответ как утвердительный и лишь затемненный для борьбы с возможным сглазом,[20] Радим учтиво поклонился девушке, приложив руку к сердцу, и даже нахмуренное лицо его при этом приняло выражении приветливости, одобрения и удовольствия. Дивляна видела, что он и сейчас продолжает думать о другом, но его отлично выучили, как нужно держаться со знатными людьми.

— Совсем не хороша, — с тем же выражением отозвался он, давая понять, что на самом деле красота невесты произвела на него достаточное впечатление. — Не завидую я князю Аскольду.

— Да у тебя и своя не плоха! — Белотур подмигнул, довольный возможностью обрадовать родича.

— Не всем так… не повезло. — Радим еще раз скользнул по лицу и огненной косе Дивляны одобрительным взглядом, но ей казалось, что он сам не получает от вида ее красоты особого удовольствия, а просто отмечает, что такая дева достойна стать княгиней. — Мою-то все прячут — может, она косая какая-нибудь… или хромая, или еще того хуже.

— Ой, да! — Белотур подмигнул Дивляне. — Слышали мы от людей, что скоро ты свою невесту увидишь. Порадовать нечем. Один глазик на Варяжское море смотрит, другой — на Греческое, личико будто куры клевали, ножку подволакивает… Одна ручка короче, но то не беда — другая-то гораздо длиннее!

Радим в изумлении смотрел на свояка.

— Да и вот еще… — смущенно теребя косу и стараясь не смеяться, добавила Дивляна, — она в лесу-то… малость от человеческой речи отвыкла… Людей пугается — сколько лет и не видела никого, одни волки да медведи…

— Вы чего меня морочите? — Радим переводил взгляд единственного глаза с Белотура на Дивляну, не понимая, можно ли им верить. — Так она… Вернул ее отец из лесов? А что же мне ничего не сказал? Я ему и так и этак пора, говорю, невеста давно в возрасте, да и мне не век ждать, не отдадите — в другом месте найдем. Молчит, я уж думаю, все, Станиле сговорил… Или сговорил-таки?

— Нет, твоя будет дева, если ты слова не нарушишь! — торжественно заверил Белотур. — А что личико — с него не воду пить, а слово княжеское держать надо!

— Я-то не нарушу. Наше слово крепкое. Но ты-то откуда знаешь? — Радим склонялся к мысли, что Белотур его морочит. — Я Громшу после тебя видел, он о дочери слова не сказал.

— Пришло солнце и на твой порог! — Белотур с улыбкой взглянул на Дивляну. — Огнедева сама твою невесту в лесу нашла и в белый свет вывела. Обожди немного — увидишь ее. Ступай пока к себе и жди невесту.

Белотур и Велем принялись устраивать собственный стан. А Дивляна, заметив подходящие лодьи Ольгимонта, бросилась к берегу — рассказать Ольгице, что ее новый жених уже здесь.

Нельзя сказать, чтобы Ольгица сильно обрадовалась этому известию: в ее памяти еще была слишком свежа жизнь в роду старой Норини, и ей совершенно не хотелось немедленно войти в дом нового мужа, которого она не знала и не могла любить. Пять лет назад, когда скреплялось обручение, двенадцати летнюю невесту даже не показывали родичам такого же юного жениха, все решилось между их отцами. А у Дивляны, успевшей повидать Радима, не поворачивался язык уверять, как это обычно делается, что жених — красавец и молодец хоть куда. Зато Ольгимонт смотрел на Дивляну так, будто она вытащила его из воды: благодаря ней он и его отец получили возможность наконец сдержать слово, данное пять лет назад. То, что Ольгица была похищена и два года прожила женой голядского старейшины, от радимичей и вообще от посторонних предполагалось скрыть: Ольгица должна была отвечать, что находилась в лесу и обучалась мудрости у волхвов. Клюка старой Кручинихи пришлась очень кстати: Ольгица пока не пыталась вызывать духов, доставшихся ей по наследству, пока мать или кто-то из мудрых людей не научит ее, как с ними обращаться, но зато благодаря этой клюке она кого угодно могла убедить в том, что действительно жила у лесных волхвов.

— Отец наш слово дал, — старался утешить ее Ольгимонт, сам не слишком веселый — ему жаль было снова расставаться с любимой сестрой, едва успев ее найти. — Княгиней будешь радимичской…

Зато вот изумление на лице Радима, когда он наконец ее увидел, могло хоть как-то послужить утешением. Ольгица была красива и сама по себе, а для встречи с женихом ее одели, выбрав самые лучшие вещи из всех захваченных в поселке Норини. Благодаря собственной красоте и блеску богатого убора Ольгица выглядела как настоящая Аушрине-Заря, и Радим, едва ее увидев, застыл и онемел, так что даже не сумел I положенным образом приветствовать невесту, несмотря на тычки кормильца.

— Ну, что — стоило такую деву пять лет подождать? — усмехнулся Белотур и с довольным видом разгладил усы, будто эта красота была его заслугой. Что отчасти и соответствовало действительности — если бы не он и его дружина, неизвестно, сумел бы Ольгимонт найти и вернуть свою сестру «из лесов».

* * *

Когда Дивляна наконец увидела Днепр, вид его ничем особенным ее не поразил. Река как река: не слишком высокий берег, поросший травой, те же вечные ивы подле самой воды. Волхов возле Ладоги во много раз шире, а Днепр здесь и ребенок легко переплывет.

— Это он тут, возле верховий, такой, — пояснил Белотур, видя ее разочарованное лицо. — А у нас, под Киевскими горами, он о-го-го какой! — Он распахнул руки во всю ширь и улыбнулся, намекая, что даже его длинными руками и широкими плечами могучего Днепра не обнять.

— А мы сейчас уже полдороги прошли?

— Вроде того. Но отсюда легче будет, теперь только вниз по реке идти.

Дивляна с трудом верила, что большая и сложнейшая часть пути уже осталась позади. Когда выезжали из Ладоги, ей казалось, что до Киева, как на Тот Свет, ехать придется года три. А так, выходит, они могут оказаться на месте еще до Всеведова дня? И вместо того чтобы думать, как добраться до будущего мужа, ей придется думать о том, как с ним жить…

— Ты ведь меня не оставишь? — шепнула она, не глядя на Белотура. Из всех, кто окружает ее сейчас, только он один и будет рядом в той жизни — ведь братья после свадьбы уедут. Самое позднее — весной.

— Да как же я могу? — тоже не глядя на нее, тихо ответил он. — Мы теперь один род, одна семья. Да.

Это «да» он сказал так непонятно, словно пытался сам себя в этом убедить. Дивляна молчала, сцепив пальцы на коленях. Вот уже не в первый раз ей казалось, что она на переломе, на перепутье, на середине дороги между прошлым и будущим. Это ей казалось в тот вечер, когда она уезжала с Вольгой из Ладоги, смотрела на уплывающие назад последние ладожские избушки, Малятин челнок на берегу и развешанные сети. Потом — когда лежала в лесу под Словенском, в наскоро поставленном шалаше, и в бреду ей мерещилась мать, собирающая травы. Когда она стояла на вышитом полотне перед жертвенником Лели и слушала песни, прославляющие богиню Солонь в ней. Когда снова уехала из Ладоги, чтобы стать женой Аскольда. Когда простилась с князем Судиславом и с Ильмерь-озером. Когда шла по первому своему волоку за верховьями Ловати. То, что казалось ей серединой жизни и серединой белого света, повторяясь, все время отдалялось. Это как плыть через море… Она, конечно, не бывала там, но слышала рассказы торговых гостей. Когда плывешь по морю, берегов не видно и кажется, что ты уже на середине. А небокрай все отдаляется, и кажется, что эту «середину» ты несешь на себе. Так же и в жизни — берегов не видно, и с каждым шагом то, что ты считаешь порогом, передвигается, не дает оторваться, а небокрай уходит все дальше. И где же будет настоящий край неба? В Киеве? Или в далеких Шелковых странах? Теперь Дивляна, умудренная опытом, сомневалась даже в этом.

По Днепру шли вверх по течению, но недолго. Всего две смены гребцов — и показался Свинеческ, то место, где Белотур надеялся найти князя Громшу или верные известия о нем.

Городок Свинеческ был назван так, потому что лежал при впадении в Днепр маленькой речки, скорее даже ручья, который местные жители называли Свинец или Свинка. Сам городок занимал довольно высокий и крутой холм, а от днепровского берега, в этом месте довольно низкого, его отделяла кочковатая луговина шириной шагов в сорок, покрытая жесткой травой. Возле самого городка блестело озерцо, — в нем плавали гуси и утки. По вершине холма шел крепкий частокол, ворота были закрыты. Позади холма виднелся сосновый бор.

— Там князь живет? — спросила Дивляна, оглядывая частокол. Столь хорошо укрепленное и защищенное место она видела впервые.

— Да, князья смолянские тут осели, да и при них люди всякие… Варягов много.

Оказалось, что округа на довольно широком протяжении густо заселена: каждая из небольших речек была усеяна весями. А прибрежная полоса Днепра, включая устье Свинца, считалась «ничьим местом», то есть межой, границей угодий близживущих родов. Сюда эти роды когда-то собирались на игрища, на волостное вече и на торги между собой, вследствие чего это место стало известно как Вечевое Поле. Здесь, на ничейной земле, стояло святилище Велеса и Марены, где сжигали умерших, а по окраинам поля устраивали жальники, где каждый род отдельно хоронил прах своих предков: на границе «своего» света, все равно что на Той Стороне. Но из всех виденных Дивляной мест это могло с наибольшим правом быть названо мостом через огненную реку. Отсюда начиналась прямая дорога по полноводному Днепру до самой полянской земли, уже без порогов, волоков и прочих преград, причем вниз по течению река несла лодьи сама. Сюда же, к Днепру, выходили речные пути как с востока, так и с запада. С запада через Двину в кривичские земли попадали гости с того же Варяжского моря, и отсюда они через верховья Днепра пробирались на реку Олкогу,[21] ведущую в землю булгар, чтобы обменять северные меха или пленных на шелковые ткани, а главное, серебряные шеляги.

Кроме торговцев, тут имелась волоковая дружина, которая обслуживала местный волок — на Сож, довольно длинный, но позволявший попасть к среднему Днепру кратчайшим путем. Тот или иной путь становился более или менее опасным в зависимости от того, как складывались отношения у племен и родов между собой, а также со своими и чужими князьями. И в Свинеческе, как правило, могли дать полезный совет, стоит ли тягать лодьи посуху или предпочесть водный путь, подлиннее, но и подешевле.

И сейчас, как никогда, можно было воочию убедиться, сколько разных людей живет вокруг. Вечевое Поле сплошь было занято станом, причем сразу делалось ясно, что собрались эти люди не на игрище и не на торг, а на войну. Ни женщин, ни скота, ни других товаров — только вооруженные мужчины. Увидев это, Дивляна в полной мере осознала, что вокруг нее не просто так ведутся разговоры о войне, — здесь действительно вот-вот разразится война.

Белотура и Велема Ольгимонт сразу увел к отцу, но Дивляне пришлось опять остаться в стане и узнать новости только тогда, когда они вернулись. Как выяснилось, об Огнедеве здесь знали заранее. По всем волокам и рекам носились слухи о чудесной невесте полянского князя Аскольда, которой приписывалось множество небывалых дел вроде оживления мертвых, исцеления одним взглядом безнадежно больных, прекращения затяжных дождей, губящих урожай, возвращения похищенных детей. Уверяли, что руки у нее по локоть в золоте, а ноги по колено в серебре и так сияют, что можно ослепнуть, потому-то ее и прячут под паволокой. Дескать, только князю Аскольду, нареченному жениху, дозволено смотреть на нее безнаказанно. Весь остаток дня к шатру приносили дары: в основном дичь и рыбу, но ладожане и тому радовались — меньше забот самим. Даже на лицах Витонеговых внуков появилось смутное сомнение: а вдруг их сестра Дивляна — и правда богиня, а они, дурни, за шестнадцать лет не разглядели? Но тем более Велем стремился никому не показывать сестру и запретил ей высовывать нос из шатра.

Только ранним утром, пока строгий брат еще отсыпался после пира, Дивляна решилась выбраться к реке, чтобы умыться. Дружина Белотура и Велема занимала полосу поля вдоль берега, отделенную от Днепра заросшим травой пустырем и невысоким обрывом с небольшой песчаной отмелью внизу. Среди прибрежных ив имелось достаточно уединенное место, где Дивляна могла снять покрывало, не страшась чужих глаз, здесь ее можно было увидеть только с самой реки, но если там появлялся челн, она всегда успевала укрыться среди стволов и веток.

Кто-то вдруг стал спускаться с кромки берега. Дивляна обернулась и хотела крикнуть, чтобы обождали, но осеклась, узнав Белотура.

— Я… сказать хотел, — заговорил Белотур. — Тут… Вчера на пиру говорил с одним смолянским, так он говорит, что у князя Станилы кормилицей была ведунья, Маренина жрица и чародейка, силы огромной. Я и подумал — не она ли тебе в лесу встречалась?

— Та слишком молода, чтобы взрослому мужику кормилицей быть.

— Может, глаза отводила? Красавицей прикидывалась, а на самом деле ей в обед сто лет и голова трясется?

— Может, и так! — Дивляна засмеялась. — Если увижу ее — узнаю.

— Воевода! — На гребне берега появился Битень и замахал руками. — Скорее! Князь Станила плывет! Прямо вон плывет! Вроде мирный с виду, говорят, согласен с Громолюдом разговоры говорить, но кто же его знает!

— Накликали! — охнула Дивляна. Вот только они заговорили о князе Станиле, и он тут как тут, будто с дерева слетел!

Услышав имя князя Станислава, Белотур встрепенулся, взял Дивляну за руку, чтобы увести с берега, но она уклонилась и скользнула за ствол ивы. Развесистая и пышная, та достаточно надежно укрывала от глаз со стороны реки. Белотур подался за ней, хотел что-то сказать, но она сделала повелительное движение, и он покорно промолчал, встал рядом, прикрывая ее собой.

По реке шли лодьи — одна, две, четыре… более десятка. Над берегом уже собралась вся дружина, держа на всякий случай оружие и щиты наготове. Сидевшие в лодье тоже были прикрыты щитами, повешенными по варяжскому обычаю на борт, и налегали на весла. Несколько человек не гребли — видимо, воеводы, которых можно было отличить по дорогим кольчугам и Шлемам козарской или варяжской работы.

У одного из них, одетого в косматую накидку из бурой медведины, из-под которой виднелись железнокольчатые рукава брони, шлема на голове не было. И, едва увидев его, Дивляна охнула, зажала себе рот, а свободной рукой изо всех сил вцепилась в плечо Белотура. Тот удивленно обернулся. А Дивляна едва слышно выдохнула:

— Это он! А вы не верили!

— Что? — Белотур поднял брови, глядя то в ее потрясенное лицо, то на лодью, уходящую вверх по течению, к Громолюдову стану.

— Не верили в дивьего мужика! А это он и есть! Мне не померещилось, это он!

И теперь наконец Белотур ее понял: он и раньше представлял, как выглядит князь Станислав Велебранович, а теперь вновь увидел его своими глазами. От удара клинком по лицу в памятной битве пятилетней давности у того остался длинный продольный шрам, который словно делил лицо на две неравные части. Клинок рассек только кожу, хотя и довольно глубоко, и глаз, к счастью для Станилы, уцелел, но все же у видевших его впервые могло остаться впечатление, что у него «половина лица»! А накидка из медведины, заговоренная и оберегающая от ран в битве, придающая силу зверя, при беглом взгляде укрепляла в мысли, что перед тобой зверь и есть.

— Я его самого и видела! — твердила Дивляна, провожая глазами княжескую лодью, где еще темнела спина в медведине. — Это он! Что же, у кривичей в князьях леший сидит?

— Это не дивий мужик, — сказал Белотур. — Это князь Станила, Станислав Велебранович. И у него не половина тела, просто шрам через правую щеку, от глаза до бороды. Повезло ему, что глаз сохранили боги. Ты не помнишь, я же тебе рассказывал про ту битву?

— Я помню…

И тут с берега прыжками спустился всклокоченный и донельзя взволнованный Велем.

— Вы чего тут застряли? Я уж думал, вас обоих велы в воду утащили! Громолюд отрока прислал — всех зовет к себе на пир и со Станилой говорить! И нас с тобой, и ее, Огнедеву! Идете?

Княжий двор в Свинеческе не мог вместить даже всех воевод и старейшин, поэтому князь Громолюд устраивал пир в полевом стане. Тем не менее Дивляна велела подать дорогую крашеную верхницу с шелковой отделкой, черевьи, продернутые бронзовой проволокой, — их-то будет видно. Велем не пожалел двух дорогих варяжских обручий из чистого серебра и, самолично разогнув пошире, надел их на ноги сестры и снова сжал над щиколотками.

— Что это? К чему? — вопила она, осторожно подрыгивая ногами. — Велько, ты с дерева упал?

— У Огнедевы ноги по колено в серебре, не слыхала, что а, простота чудинская? — рявкнул он. — Все знают! Вот пусть и смотрят! Ноги в серебре? В серебре!

Мужчины тоже надели лучшее платье, и, когда в конце концов поляне и ладожане прибыли к Громолюдову шатру, шествие, окружавшее богиню под паволокой, было нарядно и торжественно — сообразно такому великому событию, как встреча двух враждующих княжеских родов на перекрестке миров.

Стан, где князь Громша принимал воевод, был устроен основательно: большой очаг в длинной яме, над которым можно было повесить сразу несколько больших котлов, был обложен кусками дерна и окружен длинными бревнами, на которых могли усесться сразу многие десятки человек, а сверху покрыт поднятыми на кольях, сшитыми бычьими шкурами, чтобы дождь не заливал огонь и не попадал в пищу. Поблизости стоял просторный шатер самого князя, вмещавший человек десять или больше; сейчас, в хорошую погоду, полог был поднят и закинут наверх, чтобы впустить внутрь побольше света и воздуха. Вокруг раскинулось множество шатров и шалашей собранной дружины, перед княжьим шатром и вокруг очага густо толпились люди — «гостисто народу», как по ладожской привычке сказал Селяня. Многие сидели прямо на земле поодаль — под навесом уж очень дым очага ел глаза. В одном конце длинной очажной ямы пламя облизывало бока трех больших черных котлов, на другом над углями жарилась туша какого-то зверя вроде косули или молодого оленя. Отроки обрезали сверху уже обжаренные куски мяса и на ломтях хлеба подносили гостям князя, сидевшим на бревнах вокруг Воеводы, главы родов, сидели в княжьем шатре, где были навалены во множестве шкуры и разноцветные овчины. Вместо столов им служили положенные наземь разноцветные щиты — то же самое ладожане постоянно видели у варяжских торговых гостей, — иные покрытые вышитыми, из дому принесенными рушниками, по узорам которых местные легко определяли, кто из какого рода. На щитах было подано угощение: хлеб, сыр, сало, кусочки вяленого мяса, печеная рыба. Отроки подливали воеводам в чаши, по большей части рога или простые берестяные туески. Кроме смолян, тут присутствовали и старейшины голядских родов, платившие дань князю Громолюду и обязанные поставлять ему людей в войско. Их легко было отличить по голядским шапкам, украшенным спереди бронзовой проволокой; одни из них свободно общались с соседями, и только несловенский выговор выдавал их иноплеменное происхождение, а другие, не понимающие словенской речи, сидели важно и посматривали вокруг с некоторым пренебрежением.

Дивляна так волновалась, что едва переставляла ноги. Напрасно она уговаривала себя: ей ничего не грозит, кругом свои, Белотур, Велем с братьями, сильная дружина, а злодей Станила даже не увидит ее лица! Но, тем не менее, под паволокой все равно что слепая, оглушенная многоголосием и ощущением великого множества чужих людей вокруг, поначалу она совершенно растерялась.

При ее появлении гул голосов поутих: люди в изумлении разглядывали женщину под паволокой, и многие уже знали, кто она такая. А она даже не знала, какой из голосов, обратившихся к ней с приветствием, принадлежит князю, и на все обращения отвечала учтивым молчаливым кивком. Почетную гостью усадили на что-то низкое и мягкое, похожее на обрубок бревна, покрытый несколькими овчинами, приветствовали, предлагали угощение, но она могла только слегка кивать, не понимая, кто к ней обращается и где он. Хорошо еще, что «богине», существу иномирному, не полагается подавать голос — она бы и не сообразила, что отвечать. Шкуры сползали с неровно обрубленного бревна, и больше всего она боялась завалиться на бок у всех на глазах. Кто-то спрашивал, хочет ли она есть или пить, всем ли она довольна, — ну точь-в-точь как спрашивают ладожскую Лелю, Деву Альдогу, когда она обходит поселение и от имени богини принимает дары! Куда вся бойкость подевалась — Дивляне было беспокойно и неловко. За последнее время она видела, казалось бы, столько чужих людей, что пора бы попривыкнуть; но нет, по мере удаления от Ладоги становилось все тревожнее и тревожнее. Перед ней поставили золоченую чашу с медом, положили свежий хлеб, и она поблагодарила молчаливым кивком, но ни к чему не прикоснулась. Боги лишь принимают дары, но никогда не поедают их на глазах у людей!

Вскоре Дивляна поняла, что ее усадили на самое почетное место — между Громолюдом и Станилой, но она, разобрав по голосам, кто рядом с ней, ощутила себя между двух медведей. Князь Громолюд подал знак к началу пира. Он сидел не на кошме или овчине, как все, а на небольшой скамеечке, украшенной резьбой, и пил из большого рога, окованного узорным серебром козарской работы. На Огнедеву он поглядывал с любопытством, но появление Белотура и Велема с дружиной было для него гораздо важнее. Это был человек лет сорока, среднего роста, но крепкий, с высоким залысым лбом, русой бородой и добродушно прищуренными глазами; впрочем, Белотур знал, что тот просто плохо видит. Внезапное возвращение дочери, которую он уже не чаял увидеть живой, очень его обрадовало, но не отменило главных тревог. Взяв золоченую братину, он, как хозяин, поклонился на все четыре стороны, на каждую плеснул понемногу, потом поднял братину к небесам, прославляя богов.

Далее братина пошла по кругу и каждый из мужчин отпивал глоток, передавая дальше. Отроки стали разносить хлеб и жареных уток, гусей, оленину, запеченную рыбу, сало, репу, кислую капусту в долбленых корытцах, откуда брали горстями кто сколько хотел. Еда была по-походному простая, зато обильная, и приглашенные остались довольны.

После битвы пятилетней давности между Громолюдом и родичами убитого князя Велебрана был заключен мир, поэтому теперь Станила мог сесть с ним за общую трапезу, тем более что они состояли в отдаленном родстве. Но это не значит, что им было нечего делить. И по неприступному виду Станилы было видно, что он ничего не забыл и приехал сюда вовсе не для того, чтобы пить Громолюдов мед. Бронь, как и вчера, он на пир не надел, но вместо нарядных одежд на нем была все та же накидка из бурой медведины, с которой он, видимо, не расставался. Если бы Дивляна могла его разглядеть, то нашла бы, что до приобретения шрама через все лицо он был довольно хорош собой; не так чтобы красавец, но черты лица у него были правильные, а выражение смышленое. Вот именно что — были. Теперь огромный шрам привлекал внимание, не давая рассмотреть все остальное, а лицо хранило замкнутое и настороженное выражение. Лет ему было двадцать с небольшим, но выглядел он на все тридцать. И все замечали, что он то и дело поглядывает на Огнедеву. Видеть можно было только неясную фигуру под покрывалом, иногда край черевика, продернутого бронзовой проволокой, один раз мелькнула рука с несколькими золотыми перстнями… И, хотя смотреть было почти не на что, князь Станила не отводил глаз. Еще по пути сюда он немало слышал об Огнедеве, приехавшей с полуночной стороны и сотворившей по пути немало чудес, и вот ему довелось с ней повстречаться. Он уже знал, что она одолела «молодую Марену», которую он посылал к сторонней голяди и которая вернулась злее медведицы и с раной на плече, и сам мог убедиться, насколько велика сила Огнедевы.

Когда братина два раза обошла полный круг и гости утолили первый голод, князь Громолюд решил, что пришло время для разговора.

— Рад я видеть тебя, Станислав Велебранович, на пиру моем, под кровом моим. У огня моего, преломляющим со мной хлеб и пьющим из братины моей! — начал он. — Так и положено меж нами, ибо одного прадеда мы с тобой правнуки: отец мой, Удача Беривоевич, родился от Вселады Брячимеровны, а сын у Брячимера был Гремиволод-князь, отец Велебрана, твой дед. Братья мы с тобою, Станиславе, и, как братьям, в дружбе и ладу нам жить надлежит. Ты мне, как старшему в роду, дары подносил, я тебя отцовской любовью дарил, да, видно, в досаду то злыдням показалось, корнями нас обвели.[22] Слышал я, будто ты дочь мою, за Радимера Забериславича сговоренную, хочешь женой себе взять, а земли мои захватить и племя мое подчинить, данью обложить. Не может быть такого, говорю, не пойдет брат мой меньший против брата старшего, не нарушит родовой закон. Для того и позвал тебя, чтобы снова мы перед богами в дружбе поклялись и наветы отвергли.

— В дружбе хотел клясться, а полки собрал? — насмешливо ответил Станила. Он не собирался уклоняться от разговора или скрывать свои намерения. Наоборот, в присутствии Огнедевы в нем заиграла гордая удаль, захотелось себя показать. — Не солгали тебе люди. Что же ты: братом меня зовешь, а хочешь с брата дань собирать? Это разве по родовому закону? Родовой закон только старшему роду дозволяет дары принимать за разделение требы, а родовичи один другому дары подносят только взаимные.

— Как младший старшему…

— Какой же я тебе младший, коли мы оба от деда Брячимера на равное число колен отстоим?

— Но годами… — Громолюд даже растерялся, видя, что Станила, почти годящийся ему в сыновья, не признает этого очевидного обстоятельства. За прошедшие пять лет щенок вырос, заматерел, обнаглел и теперь скалил зубы по-волчьи.

— Годами молод, да умом стар! — рассмеялся тот, и при его рассеченном шрамом, будто половинчатом лице смех производил такое жуткое впечатление, что у гостей мороз по коже побежал. — Кто богам угоден, тот и старше. А мне боги открыли, что угоден я им и что суждено мне править и кривичами, и березничами, и лупоглавами, и смолянами, и иными племенами. Против богов идти я не смею. Хотел я волю их миром исполнить: взять женой дочь твою, чтобы после тебя с нею земли смолянские получить. А коли не хочешь так, то я на копье возьму. Сам решай: или согласись дочь мне отдать, докончание скрепить и тогда мирно век свой проживешь смолянским князем, или умрешь сейчас же, ибо идущий против воли богов на свете не заживется!

— А меня ты не рано ли похоронил? — От возмущения молодой князь Ольгимонт даже забыл, что ему не годится говорить раньше старших, и вскочил. — У моего отца есть наследник, и без тебя обойдемся!

— В тебе нет крови кривичских и смолянских князей! — Станила смерил его пренебрежительным взглядом, давая понять, что сына Колпиты не считает соперником. — У тебя нет прав на власть над этой землей! Люди, чуры и боги не примут и не признают тебя князем двух племен! Эти права есть только у твоей сестры, внучки князя Удачи, и только ее муж может владеть его землей!

От такой наглости смоляне сперва онемели, потом возмущенно загудели. Они выступили бы и громче, но священный пир перед лицами богов, совместно распитая братина не позволяли немедленно наброситься на бессовестного наглеца.

— Вот ты кем себя считаешь! — в изумлении воскликнул Громолюд. — Богов избранник! Да тебя с Того Света за ноги вытянули! Видно, понравилось, назад туда до срока хочешь!

— Это ты правду сказал, Громолюде! — усмехаясь, ответил Станила. Он знал, что его ухмылка ужасает людей, и вовсю этим пользовался. — Побывал я на Том Свете, с Темной Матерью повидался, на коленях ее сидел, к груди ее припадал. И благословила меня Плачущая на жальниках, отпустила обратно в белый свет и теперь долго назад не позовет. Всех вас я переживу! — Станила вызывающе подался вперед и обвел пристальным взглядом притихших гостей. — Всех! А ваши жизни теперь в руке моей! Кого захочу, того отдам Ночной Волчице! А кто из вас там побывал? Кто из вас назад дорогу знает?

— Видно, ждешь, что сама Недоля на поле выйдет и серпом полки посечет? — возразил ему воевода Путята. — Вон у нас силища какая! Смоляне, да поляне, да ладожане, да радимичи! А у тебя что? Баб-простоволосок выпустишь против нас, что ли?

Гости переглянулись и слегка заухмылялись: все вообразили десяток разлохмаченных баб, выходящих на поле с серпами в качестве оружия.

— Зачем баб? — Станила не смутился. — И полки у меня есть. Вуй Всесвят мой войско собрал немалое, да и вот еще четверо братьев-русов — Торир, Ивар, Акун, Оролв, сыновья Колосвина — со мной в сечу пойдут. А пришли они на четырех кораблях заморских, привели пять сотен дружины боевой.

Собравшиеся загудели. Так вот откуда взялись русы в дружине Станилы, которых уже многие видели!

— Скажу тебе открыто, Громолюде, — продолжал Станила. — Не хотел я на разговоры время терять. Знал ведь, что сын твоей жены стоит на Крутовечь-озере, и думал обрушить на него полки мои, как соколов на стаю серых уточек напускают! Да явилась мне сама вела Рутава. Дева с белыми крыльями лебедиными, красоты несказанной, с волосами огненными, с гребнем золотым предстала передо мной, крыльями повела и в воду бросилась. Истолковали мне знак сей: не должен я на князя Ольгимонта полки напускать, а должен мир предложить. Я волю ее исполнил. Если ты мир отвергаешь — пеняй после на себя.

Все в это время смотрели на него, и никто не заметил, что Огнедева при этих словах ниже опустила голову. Дивляна под покрывалом зажала себе рот рукой, чтобы неуместным всхлипыванием не уронить свое достоинство. Она сперва тоже, как и все, подумала, что Станила действительно видел велу Рутаву, Деву с лебедиными крыльями. Но «огненные волосы», а потом «золотой гребень» навели ее на подозрение, что вовсе не Рутаву он там встретил. Ведь она, Дивляна, видела Станилу на озере и приняла за дивьего мужика. А он видел некую деву с огненными волосами и золоченым гребнем. Судя по его изумленному виду, он был готов к этой встрече так же мало, как Дивляна. Зная, что в озере живет вела, он принял за нее девушку, стоявшую над водой. А уж лебединые крылья ему дорисовало воображение. Красавица тут же кинулась бежать, а ему показалось, что она бросилась в озеро. Ну а за истолкованием дело не стало, это как водится. Волхвы-то на что?

Выходит, это она сама, не ведая о том, помешала Станиле немедленно напасть на них и перебить, не дав объединить силы с Громолюдом! Сжав руки под паволокой, Дивляна горячо поблагодарила богов и чуров за свое намерение прогуляться к озеру и расчесать волосы над водой. А ее еще все бранили! Знали бы они! Ей хотелось немедленно рассказать обо всем Белотуру, Вел ему с братьями, но до конца пира ничего не выйдет. А может, они сами догадались?

Но нет: Велем беседовал с кем-то из старейшин, а Белотур напряженно размышлял, что ему, Полянскому воеводе, теперь делать.

— Я исполняю волю богов, пожелавших мне в руки отдать смолянские земли и тем от вражды с кривичами их избавить, — гордо продолжал Станила. — Мне боги победу сулили. А ты, Громолюде, или подчинись воле их, или умрешь!

— Я слышал другое! — Громолюд тоже встал. При всем его желании уладить дело без кровопролития он не мог стерпеть такого попрания своего достоинства. — Я слышал: кто хочет славы на час, теряет славу на весь свой век! И кто победу здесь одержит, того потом поражение ждать будет и даже имени его не останется! Я один раз вашу рать разбил, отца твоего на колени Марены отправил, да и тебя мало что на ту же краду не положили! Тебе бы сидеть, беречь жизнь, чудом спасенную, а ты сам себе погибели ищешь! Поладили бы мы с тобой — глядишь, уберегли бы оба и земли свои, и роды свои, и сыновей бы оставили, и имена бы родовые правнукам передали! Да нет! Ты и сам погибнешь, и других за собой утащишь, истинный навь! Да я перед тобой не отступлю! С именем Перуна будем биться, и кто одолеет, тот и станет князем смолян и кривичей!

Люди загудели, загомонили.

— Вот это дело! — одобрил Станила. — А то развел болтовню, будто девки за пряжей! Кто одолеет, тому всем владеть! А вы, смоляне, — он оглянулся на старейшин, — признаете меня князем своим, если одолею Громолюда?

— Если одолеешь, стало быть, на то воля богов, — сдержанно ответил за всех Мякша. — Но и ты, коли хочешь нашему князю наследовать, дай обет держать нас за род свой и братьев своих, а не за смердов, с коих три шкуры дважды в год дерут!

— Да будет Темная Мать послухом!

— А коли князь наш одолеет, то пусть и все кривичи днепровские, и прочие, кто давал дань князю Велебрану, его над собой признают, — добавил воевода Путило. — И пусть мужи твои о том князя Всесвята известят.

— На днях принесем жертвы Перуну, чтобы рассудил нас по справедливости, — добавил Громолюд. — И как суждено, пусть так и будет.

— У меня есть право вызвать тебя в поле и желать твоей гибели. Из-за тебя погиб мой отец и нам не была выплачена вира за его смерть. Я возьму ее кровью и буду прав перед богами. Если боги справедливы — они не откажут мне в благословении. Я всего, чего захочу, добьюсь! Спасибо тебе, Громолюде, за угощение. Здоровы будьте и вы, мужи нарочитые. Может, и мне вскоре доведется вас в гости принимать!

Он поклонился и вышел, кивком позвав за собой дружину. Белотур провожал его взглядом, слегка покачивая головой. Все вышло далеко не так плохо, как могло бы. При нынешних отношениях Громолюда и Станилы, пожалуй, только присутствие Огнедевы помешало им и их дружинам устроить побоище прямо на пиру. Для самого киянина было важно, чтобы один из них наконец одолел другого и тем уничтожил источник вечной распри — а все к тому и шло.

Глава 8

Миновало еще несколько дней, рати не двигались, выжидая, пока настанет наиболее благоприятный день для принесения жертв и поединка князей. Дружина обжилась в своем прибрежном стане: пара десятков отроков каждый день ездила на лов, в Днепр закидывали сети. Кунота и Долговица ходили за грибами, приносили в туесках малину, и Велем, раздобыв в ближней веси немного меда и бочонок, сам поставил бражку, чтобы было чего пить по вечерам. Одна только Дивляна скучала, не имея возможности выйти из шатра без паволоки, и лишь на заре, умываясь под ивами, могла взглянуть на белый свет. Всех развлечений ей было — глядеть из тени под пологом, как шевелится жизнь в станах на широком поле, как отроки хлопочут у костра да играют в кости в свободное время. Чаще всего ее взгляд следил за Белотуром; нередко он, будто притянутый этим взглядом, подходил, садился рядом на овчину, заводил с ней долгие разговоры — тогда время шло побыстрее. Но если Белотур уходил из стана по делам, Дивляна отчаянно скучала, дулась и ныла, упрашивая, чтобы ее выпустили в лесок хоть и в паволоке — там, в чаще, где никто не увидит, ведь можно будет снять! Но Белотур и Велем не поддавались на ее уговоры. И оказались правы, в чем Дивляна вскоре убедилась.

Случилось происшествие, на первый взгляд, странное. Среди пленниц, привезенных из поселка старой Норини, была одна молодая вдова, лет двадцати, по имени Снегуле, потерявшая мужа в день битвы Ольгимонта с Жиргой и при дележе добычи доставшаяся в числе других Белотуру. Это живая бойкая женщина в род Норини попала благодаря замужеству, вынесла все невзгоды, достающиеся на долю невестки в доме строгой свекрови, и потому не стала сильно убиваться, лишившись всего этого. Она происходила из голядского рода, который не чурался общения со словенами, и даже могла говорить по-словенски, потому вечера, когда все дела были закончены, проводила за болтовней с Кунотой и Долговицей.

Вечером, уже в темноте, Куноте и Снегуле понадобилось пробежаться до ближайших зарослей, где была вырыта яма, посещаемая дружиной по нужде. От края стана, от ближайшего шатра, кусты и яму отделяло всего-то шагов двадцать-тридцать, но женщинам было страшно идти через кусты опушки в темноте, и Мокрята пошел их провожать. Снегуле, которой уже не терпелось, первой подбежала к яме, двое других еще пробирались по тропинке. И вот когда она едва подобрала подол рубахи, две темные фигуры бросились на нее из кустов — схватили, подняли на руки и поволокли в гущу зарослей. Снегуле дергалась изо всех сил, укусила ладонь, зажавшую ей рот, и завопила во весь голос, мешая голядские слова со словенскими:

— Падеките! Гяльбикит! Помогите, помогите! Люди, на помощь!

Мокрята с криком кинулся на зов сквозь кусты напрямую, Кунота с таким же громким воплем метнулась назад, к кострам. Но, когда отроки с копьями и топорами устремились по тропинке, Мокрята и Снегуле вышли к ним навстречу — целые и невредимые. Женщина была напугана и слегка помята, белое головное покрывало съехало на лицо, и она торопливо поправляла убор, запихивая волосы под полотно.

— Что там такое? — Велем и Стаяня тоже вышли к ним. — Что случилось?

— На нее напали! — возбужденно воскликнул Мокрята, держа женщину за руку и мешая ей поправлять помятую одежду. — Ее хотели умыкнуть! Двое!

— Кто это был?

— Дивьи мужики, — плача и смеясь от испуга и возбуждения, отвечала Снегуле. — Схватили, зажали!

— У них была половина туловища? — криво ухмыляясь, спросил Стояня.

— Ней… — подумав, ответила женщина. — Руки были четыре, не две. Но пахнет… мешкой.

— Мешком? Они были в мешках?

— Да ней! Мешка — медведь. В медведьей шкуре были они! — От пережитого потрясения Снегуле путалась и говорила по-словенски хуже обычного.

— Но почему же тебя отпустили? — первым делом спросил Белотур, когда все вернулись к кострам и там объяснили причину ночных криков.

— Так она вопила, как шишимора! — смеялся Стояня. — Здесь все слышно было!

— Подумаешь — вопила! Двух мужиков, да еще дивьих, одна баба напугала криком? — Белотур в это не верил. — Мокрята где был?

— На тропе. Шагах в десяти.

— И ты один, ну, еще девка с тобой. А их двое, и у них за спиной лес. Унесли бы — и поминай как звали. Как же ты вырвалась? — спросил Белотур у голядки, которая в это время расправляла свой подол и внимательно его разглядывала в свете костра.

— Да я не вырвалась! Эти рипужос[23] меня наземь бросили!

— Уронили?

— Или уронили. Не знаю. Я знаю, что мне теперь очень надо идти мыться! — Снегуле в негодовании потрясла мокрым подолом. Ведь негодяи набросились на нее, когда шла к яме по небольшому, но важному делу, а от страха и неожиданности… все случилось само собой.

По такому случаю стоявшие вокруг отроки начали смеяться, и женщина удалилась к реке, ругаясь и тоже смеясь над своей незадачей.

— Скажи спасибо дивьим мужикам, что не в яму уронили! — хмыкнул ей вслед Битень. — А то долго отмывалась бы!

— Подите с ней кто-нибудь, а не то водяные умыкнут! — крикнул Велем. Еще трое или четверо отроков пошли вслед за Мокрятой, со смехом обсуждая происшествие.

— Велыпа! Иди сюда! Что там такое! — Дивляна, выглядывая из своего шатра, отчаянно звала кого-нибудь, кто ей разъяснит причину всеобщего переполоха. Крики из чащи она слышала вместе со всеми, но потом общий гомон заглушил для нее объяснение Снегуле.

— Поди сюда, — Белотур позвал Велема и подвел его к шатру Дивляны.

— Что за дурни? — Велем, перестав смеяться, возмутился. — Кабы не ночь, взял бы я парней десяток и пошел бы поискал, что за дивьи мужики наших девок крадут! Сегодня голядку, завтра…

— Вот именно! — подхватил Белотур. — Чего они ее отпустили, если баба была нужна?

— Орала…

— Да хоть оборись! Ты что, маленький? Зажать рот, чтобы по звуку не нашли, и неси в лес, делай что хочешь! Не потому ее бросили, что орала. А потому что орала по-голядски! — Белотур обвел взглядом лица Велема и Дивляны, сидевших перед ним на кошмах.

— Это точно! — поддержал подошедший Гребень.

— Вот и я подумал: на кой леший бабу в дружинном стане воровать? — Битень почесал в бороде. — Поймают — оторвут все под корень, и баб не понадобится! Вон, в Свинеческ поди, там полоном торгуют, купи себе и забавляйся!

— Им была нужна не просто баба. И не голядха. А ты, красавица наша! — Белотур посмотрел на Дивляну. — Видно, ждали, пока ты к яме пойдешь. Видят — на голове что-то белое, решили, твоя паволока. У Куноты коса, у Долговицы повой, убрус только у голядки. А как она заорала, то поняли, что промахнулись. Ну и бросили ее. От неожиданности. Теперь ясно тебе? А говоришь, скучно!

— Это кому же я понадобилась? — удивилась Дивляна, не совсем веря, но испытывая сильное беспокойство.

— Да мало ли кому!

— Станиле! — тут же сказал Велем, и Стояня с Гребнем закивали, выражая согласие. — Больше некому. Я видел, он на пиру об нее все глаза сломал.

— И с разговорами лез, харя ужасная! — поддержал Стояня. — Так и тянуло ему кочан затылком наперед развернуть, чтобы на Тот Свет глядеть было сподручнее.

— Да я ему… — Велем вскочил.

— А не докажешь! — охладил его пыл Белотур и на всякий случай, не вставая, ловко поймал за руку, чтобы не побежал ломать дрова прямо сейчас.

— А я и не собираюсь! Тут не суд под дубом Перуновым!

— Сядь! — Белотур с силой нажал на его плечо. — Тут не дуб Перунов! Тут гораздо хуже! Он уже Громолюда на поле вызвал — тоже хочешь?

— А могу и на поле! Или думаешь, я боюсь? — запальчиво воскликнул донельзя возмущенный Велем.

— Боишься ты или нет — мне все едино. А вот если он тебя на том поле и положит, кто сестру в Киев повезет и будет замуж отдавать?

— Да вон… — Велем хмуро кивнул на Гребня, который тоже был женатым мужчиной невестиного рода и мог отдать ее мужу. Но при мысли, что это важное дело достанется Гребню, Велем заметно поостыл.

— Лучше давайте думать, как ее уберечь, коли такое творится, — внес предложение Селяня, в свои пятнадцать умный и рассудительный не по годам. — Видно, надо, кроме общих дозоров, еще возле ее шатра отроков ставить.

— Поставим и возле шатра. — Белотур кивнул. — Мои с вашими будут в очередь сторожить.

— Может, и к яме ее не пускать больше?

— А как же… — жалобно пискнула Дивляна. — И так по полдня терплю…

— Нужной горшок тебе выделим, девки вынесут!

— Издеваешься? — Дивляна чуть не заплакала. — Хоть и шатер, а все-таки это наш дом, что же, совсем без совести — в доме… Я же не хворая-безногая!

— Чуров тут нет, никто в обиде не будет. А не то очнешься, краса моя, в доме у Станилы — это лучше?

Пока уговорились на этом, выставили двойные дозоры и разошлись спать. Но Белотур считал, что этого недостаточно. Что-то ему подсказывало: в неудавшемся похищении виноват именно князь Станила и его истиной целью действительно была Огнедева. А Станила — человек упрямый и решительный. Если задумал, не отступит — сам признался. Полночи Белотур ворочался, понимая: что-то необходимо предпринять. Уехать сейчас он не мог: этого ему не простят ни Громолюд, ни Радим, а с ними, особенно с родичами жены, приходилось считаться. Что будет — только боги весть. Ограничится ли все поединком двух князей или дело дойдет до всеобщего побоища? Имея на руках невесту брата, он вдвое сильнее не хотел такого исхода. Помешать этому едва ли получится. Уехать нельзя. Спрятать ее куда-нибудь? Но где здесь, в чужой земле, найти надежное место, такое, где ее можно оставить со спокойной душой? Зная, что Станила ее там не найдет и оттуда не достанет? Такого места Белотур на примете не имел. Чуть не до утра он ломал голову, и когда наконец заснул, то в сонных видениях милосердные боги наконец подсказали ему выход…

* * *

Утром, когда Велем поднялся от реки, утираясь после умывания рукавом, Белотур отвел его в сторону.

— Думал я, думал и надумал, — сразу начал он. О чем — Велем и сам догадался, потому что его мысли вращались вокруг того же предмета. — Обманулись дивьи мужики один раз — и хорошо, пусть и дальше обманываются. А мы им поможем. Надо найти девку похожую, и пусть пока с нами будет. Станила ведь лица Дивляны не видел? И вообще никто здесь ее не видел. По волокам слух идет, что Огнедева — красивая, с голубыми глазами и рыжей косой. Если найти другую девку, с голубыми глазами и рыжей косой, — будет случай, сойдет за нее.

— Да где же такую взять? — Велем удивился. — Чтобы и красивую, и с рыжей косой!

— Можно не очень красивую. Под паволокой любая шиши-мора красавицей покажется. Главное, чтобы на словах все совпадало. Глаза голубые, коса рыжая. Словенку, конечно, чтобы говорила чисто. И чтобы никто ее здесь не знал! Я слышал, в Свинеческе полоном торгуют. Пойди-ка туда сегодня да погляди, нет ли на продажу девки подходящей? За ценой не стой, я половину дам. Не понадобится — ну лишняя роба княгине не помешает.

— Ты что же, хочешь дальше чужую девку под паволокой выводить? А Дивлянку куда?

— Может, и выводить. А там видно будет, как все сложится. Но пусть под рукой будет. Пусть первой в кусты ходит: если что, ее и возьмут!

— Ладно, будь по-твоему. — Велем в задумчивости еще раз провел рукавом по мокрым волосам. — Что-то в этом есть. А то Станила, хрен березовый… не доверяю я ему!

Легко сказать — найди такую девку! Похлебав каши, Велем надел хорошую зеленую верхницу, заколол вотолу варяжской серебряной запоной, чтобы было видно, что он не голь какая-нибудь, и, взяв с собой Стояню и Опенка с Осташкой, направился к видневшемуся вдали Свинеческу. Предлог он придумал: все уже знали, что три воеводы по дороге разорили несколько поселков в угодьях старого Тарвиласа и вывезли оттуда десятки пленных. Некоторых лишних он и сам подумывал продать, а теперь мог попытаться обменять нескольких парней на девок — если найдутся подходящие.

Но в Свинеческе, хоть там и проживал известный в округе торговец полоном по имени Синельв, ничего пригодного не нашлось. Только когда раздосадованный Велем уже собрался восвояси, местный кузнец припомнил:

— Проезжал тут еще один, вроде с Лучесы, хотел на Десну перебираться, так он полон вез, я так слышал. Мимо нас ехал, а свояк Туродов их вел через волоки. У него, сказывал, девки были.

— Давно они уехали?

— Да нет, вот сразу, как вы пришли. Он за день до того ушел. Если что, то и догонишь. У него девок много, а отроков на веслах мало, медленно идет.

— А звали его как?

— Варяг был. А звали Турод — как нашего, я потому и запомнил. Только, если что, я ничего не говорил!

Битень тем временем послал пару отроков как бы невзначай прогуляться до урочища, где разбил стан князь Станила, и те приметили, что многие из его ближней дружины носят накидки из медведины. Примерно такие, какие успела нащупать на своих похитителях Снегуле. Это был еще один повод задуматься, и Велем уже без уговоров стал собираться вслед за тем неведомым Туродом — Тороддом, надо думать, — который увез на восток пленниц, как сказали, из земель западных кривичей. Может, хоть одна рыжая найдется? Выбирать было не из кого: свои пленницы — белобрысые голядки, к тому же не говорящие по-словенски. А попробуй он сторговать девушку в одной из окрестных весей или даже, допустим, десятую дочь отдадут по бедности — об этом немедленно всем станет известно, и днем раньше или днем позже кто-нибудь признает поддельную Огнедеву в лицо. Нужна чужая. А когда ты сам тут чужой и никого не знаешь — задача, как в кощуне! Впору идти в лес искать избушку на курьих ножках, чтобы ее страховидная хозяйка тебе дала путеводный клубочек. Да и то — лесная баба свою мудрость скорее для Станилы прибережет, он ей почти что родной внук…

— Коня тебе надо, — сказал Белотур, выслушав его. — На веслах грести вверх по реке — не догонишь. Нам не до зимы тут сидеть!

— Коню дороги нужны. Или хоть тропинки. А я их не знаю!

— Это да… — Белотур запустил пальцы в волосы, будто хотел таким образом расшевелить мысли. — Пошли к Ольгимонту.

Ольгимонт охотно согласился отпустить с Велемом Званца, Лосятиного сына, — отрока из своей ближней дружины, который хорошо знал окрестности и не раз ездил вместе с отцом, нанимавшимся в проводники к торговым гостям, даже до самой булгарской земли. Это был среднего роста, плечистый парень лет восемнадцати, собирающийся осенью жениться, с Велесыми волосами и такими же бровями, учтивый и толковый. В придачу Ольгимонт одолжил двух хороших коней, и Велем со Званцем пустились в путь в тот же день. Через лес вдоль Днепра бежали тропки, которыми пользовались жители окрестных весей; иной раз приходилось спешиваться и вести коней под уздцы через густые заросли или бурелом; несколько речек они преодолели вброд и прошли даже через одно болото по гатям — шагом и очень осторожно, но, по уверению Званца, этим весьма существенно спрямили путь.

Ничто их в пути не задержало, и Велем надеялся, что до вечера они отмахали порядочное расстояние. По расчетам, они должны были двигаться вдвое быстрее, чем ехал Турод, и, если все пойдет хорошо, нагнать его дня через три. С обратной дорогой выходит больше пятерицы. Велем беспокоился, оставив сестру и всю дружину на такой срок, — тут в любой день все может так перемениться, что и не поймешь потом, где своих искать! Оказавшись один, без родных и дружины, в глуши чужих лесов, он себя чувствовал, будто тот парень в кощуне, что по веревке слез в подземелье под горой или по бобовому стеблю поднялся на небеса и теперь ходит там, выискивая неведомо чего. Лишь бы чуры помогли! Правда, принесение жертв Перуну было назначено только на третий день, а там, если боги укажут для поединка не самый ближний срок, можно и успеть обернуться. Если, конечно, князь Станила будет ждать, мары б его взяли!

— К Вороничам завернем, — утешал его Званец. — Тут близко, до ночи успеем. А может, и сам Турод у них ночевал. Хоть еще и не зима, но ему свой товар ночью студить под дождем неохота — расхвораются, до Юлги не довезет никого, вдоль реки и похоронит. Он же не дурак.

Заехали к Вороничам и убедились, что Званец прав: торговый гость по имени Турод с дружиной и тремя десятками полонянок ночевал именно здесь. Прямо об этом не спрашивали, но, услышав вопрос о новостях, хозяин все рассказал сам. По его словам, полонянки все были молодые, имелись среди них и красивые. Расспросы молодого мужика о женщинах никого удивить не могли, и Велем довольно подробно выведал, хороши ли были девушки. Хозяин, опасливо косясь на свою бабу, всем видом изображал, как хороши. Вроде приметил он и рыжих, но поручиться не мог, потому что половина из них покрывала головы.

На заре тронулись дальше. Еще день можно было ехать спокойно — свернуть с Днепра особо некуда, а потом придется много расспрашивать, чтобы не потерять след. В Свинеческе Турод сказал, что поедет на Десну, но мало ли почему он так сказал? Может, как раз не хотел оповещать весь свет о своих намерениях. Все-таки три десятка молодых пленниц — деньги немалые, а на чужое добро охотников везде хватает.

— Надо придумать, что говорить будем, — посоветовал Званец, когда они пробирались через заросли ольхи в поисках ускользающей тропинки. — А то ведь народ любопытный, потом всю зиму на павечерницах гадать будут, кого и зачем мы искали.

— И что скажем? — спросил Велем, одной рукой ведя коня, а второй отклоняя в стороны ветки. Мелкие полусухие ольховые листочки вперемешку с тенетником цеплялись за лицо и волосы, а шапка уже вся была в лесном соре. — Во что здешний народ охотнее поверит?

— Скажем, что сестру мою ищем. Что, дескать, вышла замуж, а потом ее русь увезла, вот и хотим выкупить.

Наконец они продрались через ольховник к берегу к нашли тропинку, бегущую вдоль Днепра.

— Пойдем умоемся, что ли? — Велем вытер лицо, снял шапку и выколотил ее об колено — листики, веточки и прочая дрянь так и посыпались дождем. — Вроде не жарко, а я весь мокрый.

Они привязали коней и стали спускаться, выбрав местечко поудобнее. Судя по брошенной лядине, здесь недалеко было жилье, по крайней мере, когда-то. Нет, вон возле реки несколько стогов сметано. Раз косят, значит, люди есть.

Они вышли из-за кустов к воде, и в первое мгновение Велему померещилось, будто над водой стоит женская фигура в белой рубахе. Но едва он успел ее заметить, как она исчезла! До слуха долетел шумный всплеск.

— Русалка! — заорал он, не помня себя. — Вела, как ее там!

— Где? — К нему подскочил Званец.

— Только что вот тут стояла! А как я вышел — в воду бросилась! Крыльев лебединых не успел разглядеть, но, надо думать, были!

— Тихо! — шикнул Званец и схватил его за руку, призывая к молчанию.

Велем перестал орать, и оба услышали, что всплески внизу продолжаются, и один раз донесся вроде бы крик. Не раздумывая, оба устремились вперед и успели увидеть, как среди взбаламученных волн мелькнула чья-то голова и пропала.

Тут уже они переглянулись, но решение было написано на лицах одно и то же. Велем сообразил только развязать пояс, где в кошеле лежало все его серебро, и метнуть на траву: и потеряешь, и еще сам за ним на дно пойдешь. Шерстяные верхницы оба в теплый полдень везли у седел, поэтому могли без промедления прыгнуть в воду. Здесь оказалось довольно глубоко, дальше от поверхности было темно, и сердце занималось от жути — как искать на дне незнакомой реки, да и что там найдешь? Не обрадуешься потом… Так и виделись руки русалок, которые обвивают и тянут в глубину, будто тяжелый камень, мерещились зеленые лица, горящие глаза… Вот осклизлая коряга… хорошо головой об нее не треснулся, повезло дураку… какие-то ветки… камень… водяная трава путается в пальцах… больше нет сил…

Велем вынырнул, глотнул воздуха, увидел перед собой фыркающего Званца, по виду его понял, что парень тоже ничего не нашел, и снова устремился на дно. Он сам не знал, что ищет. Просто русалки на помощь не зовут, а в том отрывистом крике ему почудился отчаянный призыв. А сейчас ведь не весна, когда русалки заманивают парней.

И когда он об этом подумал, за его вытянутую вниз и вперед руку зацепилось что-то длинное, мягкое, даже пушистое… Велем потянул, сжав это в кулаке, и на ощупь узнал девичью косу! Мало ли он своих сестер за косы таскал! Он дернул, подтянул к себе нечто из глубины, ухватил за плечо под рубашкой, потом за руку и вспыл вместе со своей добычей.

Добыча не сопротивлялась — оказалась без памяти. Но она была не зеленая, коса человеческая, вместо крыльев — обычные руки, пальцы без перепонок — с виду девка как девка. Разглядывать было некогда, и Велем поволок добычу на берег, на ближнюю песчаную отмель среди зеленых крутых склонов.

Званец уже был там и помог ему вынести ее на песок. Девка не дышала. И пока Велем пытался отдышаться сам, сообразительный Званец перевернул ее, уложил животом на свое колено и нажал. Изо рта хлынула вода, девка дернулась, начала кашлять. Тогда Званец отпустил ее и наконец стряхнул воду с лица и волос.

Русалка хрипела и отплевывалась, сидя на земле, опершись на руки и не поднимая головы. Темная от воды коса извозилась в песке, рубашка тоже имела не лучший вид. Наконец она обернулась, окинула обоих спасителей ненавидящим взглядом и попыталась отползти.

— Цьиво надо, гады ползучие? — хрипло прошипела она и взглянула в сторону воды. — Ни жить, ни умереть уже нельзя! Вам-то цьито? Вот попробуй только, подойди!

— Чудо ты чудинское! — в сердцах обругал ее Велем, как дома меньшого брата Витошку. — Цьиво! Да ницьиво! Ты что это — топиться вздумала?

— А твое какое дело? Хоцьу — живу, хоцьу — топлюсь!

— Постой! — Велем вдруг сообразил, но не решился даже переглянуться со Званцем, чтобы не спускать глаз с этой дикой русалки. — Ты что-то по-нашему говоришь, по-чудински.

— Как хоцьу, так и говорю!

— Терве! — поздоровался Велем, который от Кевы, Никани, Илини и его родни из ладожской Чудиновки нахватался кое-каких выражений. — Исянтян эй оле котона, ойкейн хивин, митя халюатте?

Это был достаточно бессвязный набор слов, которым он порой объяснялся с чудинами, приезжающими к отцу по торговым делам (из-за чего и слова знал в основном из области «что почем»). Однако на девушку он подействовал самым отрадным образом: она смотрела на Велема в изумлении, но уже без ненависти. А ведь сама она была вовсе не чудинка, это Велем теперь разглядел. Чудины совсем не такие: меньше ростом, тоньше в кости, у них совсем другие лица — с более мелкими и мягкими чертами. А эта была совсем как все девки у них в Ладоге, только очень тощая и с синяком под глазом.

— Ты кто такой? — настороженно, но уже не так враждебно спросила она, когда Велем закончил выяснять количество привезенных вевериц и сообщил, что на продажу есть топоры и очень хорошие ножи свейской работы.

— Я… — Велем с сомнением глянул на Званца, прикидывая, стоит ли начинать врать про выкуп за увезенную сестру прямо сейчас. По его мыслям выходило — не очень. — Я-то… здесь не здешний. А вот ты с чего головой в омут кинулась?

— А с того, что луцьсе к русалкам пойду, цьем буду с этими гадами жить, — хмуро ответила девушка. Она подобрала ноги и обхватила колени, глядя перед собой. Плечи ее начали мелко дрожать: в мокрой рубашке сидеть не очень-то здорово.

— С какими гадами?

— Ну, с этими. — Она неопределенно кивнула куда-то на лес. — Три месяца пожила с ними словно тридцать лет. Извели, со свету согнали! Мужик еще ницьиво… — тут ее лицо исказилось, будто она взяла в рот лягушку, — добрый хотя бы. А баба его… А он сам против нее пикнуть боится. Бил бы он ее, как она меня, была бы мягцье веверицы зимней!

— Так тебя дома бьют?

— Дома… В Вал-городе был дом, там не били. А тут… могила одна.

— В Вал-городе! — Велем даже схватил ее за мокрое плечо, но она отшатнулась и так глянула на него, что он поспешно отдернул руку — еще укусит. — Ты что, из Вал-города?

— А ты знаешь, где это?

— Еще бы! Я из Ладоги! А в Вал-городе у меня родня… была. Воеводы Хранимира жену, Святодару Святоборовну, знаешь?

— Воеводшу? — Девушка повернулась, глядя на него во все глаза. — Как не знать! Ты — ее брат?

— Двоюродный. Моя мать, Милорада Синиберновна, и ее мать, Гневорада, — родные сестры, дочери Радогневы Любшанки.

— Я про них слышала… А воеводша-то — жива?

— Она жива, у вуйки Велерады теперь, и ребенок с ней.

И вдруг девушка заплакала навзрыд, закрывая лицо руками и поматывая головой, точно в неизбывном горе. Несколько имен, пусть не своего рода, но близко знакомого, словно вернули ее в прошлое, заставили заново ощутить разницу между тем, что было, и тем, что стало. Хотя куда уж сильнее — и так из омута выловили.

— А я… а мой… Смехно Гости… Радко… Чадогостев сын… — бормотала она через силу, будто имена собственных отца, брата и дедов застревали в горле. — Мы… русы… Всех убили…

— Да ладно, ладно! — Велем похлопал ее по плечу, и теперь она уже не отстранилась. — Я все знаю, что с Вал-городом было. Ты из тех, кого Грим увез, еще пока они на Ладогу только собирались?

Девушка закивала, всхлипывая и размазывая грязь по лицу.

— А где он сейчас? Ты почему здесь?

— Уехал… А я… Продал меня… Купил этот… Добша. — Она опять кивнула на лес.

Званец тем временем выволок из ближайших зарослей целый ворох сухих веток и начал складывать костер. Велем оценил его труды: в мокрой одежде он сам начал мерзнуть, а незадачливая утопленница дрожала так, что за стуком зубов уже трудно было понять, что она говорит.

— Погоди. — Велем махнул рукой. — Давай обсохнем сперва. А то не от воды, так от горячки на тот свет отправишься.

Девушка послушалась. Встреча с человеком, пусть не своим, но знающим своих, так на нее подействовала, что теперь она повиновалась малейшему знаку и смотрела на Велема с какой-то отрадой и надеждой. Свою одежду Велем и Званец сняли и отжали, а девушке дали одну из верхниц. Ей она была коротка, но все же в теплой сухой шерсти возле разгоревшегося костра она скоро согрелась и даже слегка порозовела. Велем порадовался, что предусмотрительно захватил в дорогу запасные чулки — знал, что в лесу непременно промокнет! Теперь он мог переменить их, а спасенная была босой, и ей сушить обувь не требовалось. На ней вообще ничего не оказалось, кроме перелатанной рубахи, пояска из лыка и красной шерстяной нитки-науза, который носят под одеждой на голое тело.

— Ну, цьито, поцьом цьулоцки? — поддразнил ее Велем, заново натянув отжатые порты и сухие чулки, связанные дома умелыми пальцами Яромилы.

Девушка улыбнулась. Зубы все на месте… и, когда улыбается, собой даже ничего.

— Пойди умойся, — велел он ей. — А то вся в слезах, соплях и в песке. И тина в волосах.

Она тут же убежала к воде, будто опомнилась и сообразила, на какое страшилище похожа. Совсем недавно ее это не беспокоило. Велем проводил ее глазами. Стройная, ноги длинные — загляденье. Только вот тоща, но это дело поправимое. А когда она распустила волосы и стала пальцами, за неимением гребня, вычесывать из них тину, ряску и песок, его осенило. Темные от воды, эти волосы изначально были вполне себе рыжими. Не такого солнечного, янтарного оттенка, как у Дивляны или Яромилы, темнее, но все-таки рыжие!

Когда русалка вернулась, рукавами вытирая лицо, он пригляделся внимательнее. После того, как грязь была смыта, стали видны веснушки, но не слишком много. Глаза серо-голубые… и синяк под правым глазом зеленью отливает, не свежий, но еще заметно. Нос немного вздернутый, губы обкусанные, вид изможденный, но если ее откормить немного…

— Тебя как зовут, русалка? — спросил он.

— Краса… — робко, как-то неуверенно призналась она. Легко было понять, что это имя она носила от рождения, но в последнее время не слышала. — Еще, правда, закликуха, кумаха[24] и гадюка конопатая…

— Это кто же тебя так ласково?

— Да баба эта. — Краса напоследок шмыгнула носом и кивнула на лес. — Добшина жена. Кудряшевна.

— Хозяйка?

— Ну да.

Пока они беседовали, расторопный Званец достал лесу с крючком, срезал в кустах удилище, добыл каких-то червяков и закинул снасть в ближайшую заводь. И хотя было не время клева, пара-тройка окуней уже вскоре трепыхалась рядом с ним на траве, а потом попала в котелок на костре. Видя, что они тут задержатся, парень решил не терять времени и подкрепиться. И это пришлось очень кстати, потому что, когда Красе дали Велемову ложку, она так жадно накинулась на уху, обжигаясь и кашляя, будто не ела целую пятерицу.

За разговором Велем выяснил, что некий Добша три с половиной месяца назад купил ее у Грима, наткнувшись во время поездки к брату на стоянку торговых гостей. Жена его в это время была в отъезде, у родни, иначе он не решился бы на такую покупку, тем более что Грим отдал полонянку отнюдь не дешево. Вернувшейся жене Добша потом объяснял, что здоровьем она, жена, слаба, за хозяйством не поспевает, руки нужны… Жена и правда была слаба здоровьем и угождать мужу как положено не годилась, но приобретению не обрадовалась и нехватку сил возмещала злостью. Робу она колотила всякий день, будто Краса была виновата в том, что дуралей Добша отдал за нее свою охотничью добычу за три зимы! Ночью ей досаждал сам Добша, и хорошо еще, если ей удавалось уйти на сеновал, а то ведь хозяйка требовала, чтобы она спала тут же, в избе. Но глядеть за мужем всю ночь хозяйке не удавалось, а Добша только и ждал, пока ее сморит. И если она просыпалась не вовремя, то ненавистные «утехи» с хозяином переходили в драку с хозяйкой. На беду Добши, жена происходила из местного старшего рода, и только благодаря этому родству Добша с братьями получил те угодья, которыми сейчас пользовался. Поэтому сам Добша на жену руку поднять никак не мог и защитить от нее робу пытался только уговорами. А уговоров баба не слушала. Весь день она искала для Красы работу, чтобы, дескать, блудить сил не осталось. Видимо, хотела, чтобы у той здоровья поскорее стало еще меньше, чем у нее самой, и муж направил своего коня в привычное стойло.

— Цьто с ней мужик жить не хоцьет, это понятно, — делилась Краса, налегая на уху. — Она лет семь назад родила неудачно, теперь такая… — Она сделала рукой в воздухе некое волнообразное движение.

— Какая — такая? — попытался уточнить Званец, тоже изображая рукой плывущую рыбу.

— А увидишь — поймешь. Хорошо, тяжелое цьто-нибудь она поднять не может, а то давно бы голову мне пробила. И так полкосы повыдергала, выдра лысая! А сегодня и вовсе…

Она махнула рукой, не желая рассказывать, что случилось сегодня и почему ей показалось, что лучше утопиться, чем жить таким образом дальше.

— Вот судьба-то. — Она опустила ложку и снова закрыла лицо руками. — Жила, как люди… Пока эти русы… И все. Ни дома, ни родных, ни жизни… ницьиво.

— Ничего, — как младшего брата, бывало, поправил Велем. — Скажи — ни-че-го! Можешь?

Краса послушно повторила: она могла, просто, родившись в Вал-городе среди чудинов и их потомков, привыкла говорить, как они.

— Говоришь, хозяин поехал к брату снопы возить? — задумчиво переспросил Велем.

— Да. Коротень, брат его, за рекой живет. У них двое старших умные, а третий… как всегда.

— Хозяйка дома одна?

— Одна. При ней еще бабка, но та глухая и не смыслит уже ницьиво. — Краса смотрела на него с явной надеждой и мольбой. — Миленький, забери меня, а? — она просительно прикоснулась к его плечу. — Я тебе работать буду… цьито хоцьешь, только забери. Вас тут никто не видел, куда я пошла, никто не знает, они и не узнают ницьиво… ничего то есть.

— Не, девок я не краду. — Велем качнул головой. — Шум поднимут, будут искать, а мне шум не нужен. Я тебя куплю. Она продаст?

— Продаст, — сказал Званец. — Раз избавиться хочет, то продаст. Ей же выгоднее, чем просто взять и цепом пришибить!

— Собираемся. — Велем поднял остывший пустой котелок и потер закопченные бока о траву. — Ты нам дорогу покажешь, а сама вернись, будто нас не видела. Мы потом подъедем и будем спрашивать, не продаст ли девку. Но чтобы она не знала, что мы тебя видели. Поняла?

Краса с готовностью кивала. Лицо ее выражало смесь надежды с собачьей преданностью, и Велем чуть не рассмеялся. Вот ведь повезло! И особо далеко ехать не пришлось.

Пошли по тропинке — Краса и Велем, а Званец остался сторожить лошадей и пожитки. Краса уже переоделась в свою полувысохшую рубашку, подпоясалась лыком, и Велем, окинув ее фигуру пристальным оценивающим взглядом, остался доволен. Стройная, и грудь есть. И ростом точно с Дивляну! Вспомнив Ложечку, он подумал: на роду ему, что ли, написано спасать умирающих полонянок?

Глаза у Красы горели, она покусывала губу, будто перед прыжком через огонь. Еще немного — и она, возможно, вырвется с ненавистного займища, где ее чуть не сжили со свету! Что ее ждет впереди и какую участь ей подготовил спаситель — она не думала. А Велем и сам этого не знал. Он хотел иметь под рукой девушку, похожую на Дивляну, чтобы в случае чего сбить с ее помощью со следа… Как? Да как Макошь напрядет, но если есть опасность, то и о спасении лучше позаботиться заранее.

Показав впереди три соломенных крыши — изба, хлев и баня, — Краса глубоко вздохнула и медленно двинулась туда. Ресницы она опустила, чтобы скрыть огонь в глазах, но на ее застывшем лице читался скорее гнев, чем страх перед хозяйкой. Это хорошо, отметил про себя Велем. Если даже три месяца скотской жизни, голода, побоев и безнадежности ее не сломили, из нее выйдет толк.

Велем посмотрел, как она скрылась за дверью хлева, и пошел обратно. Приехать сюда они должны были ближе к вечеру — якобы попроситься ночевать.

Глава 9

Надо думать, Краса вся извелась, гадая, приедут за ней или не приедут, отдаст ее хозяйка или не отдаст. Но и Велем на берегу за ивами тоже извелся. А вдруг обозленная хозяйка именно сейчас соберется с силами и ударит ее поленом по голове, пока мужа дома нет? Ищи потом другую рыжую! А эта ведь так хорошо подходит! Даже ее получудинский выговор кстати: все знают, что Огнедева родом из Ладоги, а ладожане нет-нет да и скажут «цьито» или «цьисто». Надо будет сказать Дивляне, чтобы пару раз на людях брякнула что-нибудь такое. Мало ли она сама дома Витошку дразнила? «Поцьом цьулоцьки, цьиловеце?»[25] — это она придумала. А Витошка так злился и обижался, что потом дня два следил за своей речью…

В конце концов они тронулись на займище, даже не дождавшись сумерек.

— Лучше сейчас-то, — согласился Званец. — В темноте не откроют, побоятся. А так успеют разглядеть.

Чтобы не напугать одинокую бабу, Велем послал Званца вперед одного, понадеявшись на его приятный вид, учтивую речь и знание окрестных жителей. В здешних местах тот уже не был знаком со всеми подряд и про самого Добшу слышал впервые, но мог назвать нарочитых мужей округи и свое с ними родство, доказав, что не совсем чужой.

Ожидая на опушке, Велем из-под ветвей наблюдал, как Званец стучится в дверь, потом кланяется открывшей ему хозяйке и принимается что-то объяснять. Поговорив немного, он обернулся и махнул рукой: подходи, мол.

Увидев хозяйку, встретившую их в избе, Велем понял, почему Краса говорила о ней «такая» — и делала волнообразное движение, не в силах подобрать слов. Невысокая ростом, баба была толста, как кадушка, но при этом у нее было что-то с ногами: она прихрамывала на обе сразу, и на каждом шагу ее расплывшиеся бедра, шириной с хорошее корыто, виляли из стороны в сторону. Круглое красное лицо с шелушащейся кожей, водянистые глазки, несколько сальных прядок неопределенного цвета, висящие из-под повоя, вечно потные руки, которые она то и дело вытирала о грязный засаленный передник, — Велем, прикинув на себя, понял, что на месте Добши тоже купил бы молодую красивую робу, даже если бы его охаживали за это каждый день поленом. Обменявшись беглым взглядом со Званцем, Велем понял, что и тот был такого же мнения.

Но по лицу Званца никто бы о его мыслях не догадался, и он бойко завел с хозяйкой учтивую беседу, перебирая ее предков, о которых много слышал, и перечисляя свою родню. К счастью, оказалось, что баба не только слышала о Семцах, из которых он происходил, но даже знала о том, что Лосята с братом и сыном дважды ездил с варягами на Козарский путь, на Семь-реку, поэтому не удивилась тому, что Званец взялся служить проводником ладожскому гостю.

Врать о похищенной сестре не пришлось: Велем довольно уклончиво дал понять, что уехавший Турод остался должен ему за товар и теперь он хочет догнать его и потребовать свои деньги. Баба закивала, но все старательно выпытывала подробности, якобы не замечая, что гости о своем серебре не слишком хотят говорить.

Жили хозяева небогато. По кругу печной ямы расположились горшки: часть из них была вылеплена криво и косо, с такими толстыми стенками, что непонятно, как в них еще что-то помещалось. Видимо, и на руку хозяйка не была ловка. Другая часть своими очертаниями явственно напомнила Велему дом — такие же лепили и ладожские женщины. Видимо, эти были сделаны Красой и смотрелись гораздо приятнее.

Когда пришло время накрывать ужин, баба вышла на крыльцо и резким противным голосом заорала:

— Эй, шишимора! Где ты застряла? Давай на стол! Готово у тебя? Если нет, вот сейчас у меня жерди испробуешь!

В ответ на вопль в избу вошла Краса, несущая в тряпках дымящийся горшок. В теплое время, когда избу топить не надо, опасающаяся пожара хозяйка велела готовить у летней печи под навесом.

— Где ты там бродишь, лесовуха косоглазая! — заворчала хозяйка полушепотом, якобы не желая тревожить гостей своими домашними дрязгами. — С лешим небось круги водила! А тут каши не дождешься! Люди вон приехали, позоришь меня, неумеха криворукая! Не спотыкнись смотри своими ногами лошадиными! А то заставлю весь пол языком твоим блудливым вылизывать!

Пока она перечисляла недостатки всех частей тела робы, Краса уже поставила горшок на стол, положила три ложки, половину каравая в рушнике и поклонилась. Резать хлеб надлежало хозяйке. Обернувшись к гостям, та расплылась в улыбке, а Красу походя пихнула кулаком в бок.

— Поди вон, тварь вонючая! Потом позову убирать!

Краса вышла, не оглянувшись и гордо держа голову. Велем с выразительным любопытством проводил ее глазами, скользнув взглядом по фигуре. Хозяйка заметила, чего он и добивался. А про себя подумал: стан держит прямо, голову несет высоко, ступает величаво. Из нее выйдет Огнедева! Может, ее так воодушевило сознание тайной поддержки и скорого освобождения, но она годна для того дела, которое они задумали. «Добром не отдаст — украду!» — мельком подумал Велем, махнув рукой на благоразумие.

Хозяйка бросила вслед уходящей робе ненавидящий взгляд, но, повернувшись к гостям, снова заулыбалась.

— Что за девка? — принялся расспрашивать Велем, не сразу оторвав взгляд от двери. В теплый вечер та стояла открытой, чтобы впустить закатный свет и свежий воздух, и ему еще некоторое время было видно, как Краса возится под навесом у печи. — Роба?

— Да, мужик мой прикупил сокровище! — скривившись, ответила баба. — Две медведины отдал, куниц два десятка, меду три бочонка, вевериц несчитано, лисиц два десятка… Что за три зимы добыл — все отдал!

— Он и на медведей ходит? Справный у тебя мужик! — восхитился Званец.

— Да брат ему старший подарил. Как на Корочун приезжал. Брат у него — ловец знатный, а мой… — Баба махнула рукой. — Только и знает, кобелина…

— А девка-то ничего себе. — Велем одобрительно кивнул. — Я бы сейчас за такую тоже отдал немало. А то жена далеко, — он доверительно подмигнул хозяйке, — да и когда ворочусь к ней, Велес знает.

После ужина Краса унесла пустой горшок из-под каши — видимо, ей предстояло довольствоваться тем, что еще можно собрать по стеночкам. Понятно, почему она такая тощая. Странно, что вообще жива.

Ночевать в избе одной с двумя молодыми мужиками хозяйка не могла себе позволить и отвела им место для ночлега в бане. Ночевать в чужой бане, вообще-то говоря, довольно опасно, но Велем, внук Радогневы Любшанки, да и Званец, опытный путешественник, оба знали, как умиротворить местных чуров.

— Прислала бы ты к нам туда девку твою, — стал просить Велем, когда прощался с хозяйкой на ночь. Красе та велела идти спать в дом. — Тебе же она ночью без надобности, а нам пригодится. Пришли, мать, а то нам одним в чужой бане страшно! — И подмигнул Званцу.

— Да чтоб она провалилась, лешачье семя! — Хозяйка едва удержалась, чтобы не сплюнуть, но потом снова заулыбалась, что совсем не шло к ее злобным глазкам, и пообещала прислать.

Краса действительно пришла, когда Велем и Званец устроились в бане на постеленных ее же руками поверх сена овчинах. Полки тут были тесные и ветхие, поэтому оба легли на полу.

— Приказала дело сделать и назад ворочаться, — произнесла девушка, и это было в первый раз, когда они услышали ее голос на займище.

— Не побила из-за нас?

— Да нет, пихнула только.

— Не пойдешь к ней назад, у нас до утра останешься. Пусть видит, что ты нам понравилась. Иди сюда. — Велем подвинулся и показал ей место между собой и Званцем. — Спи. Домогаться не будем.

— Ну вот… — с шутливым разочарованием протянул Званец.

— Тебя невеста дома дожидается, нечего теперь на чужих девок облизываться, — осадил его Велем. — А мне…

Он хотел сказать, что ему надо с девушкой подружиться, но осекся. Еще задумается: а зачем?

— Так я тебе что, не нравлюсь? — с тревогой и даже обидой спросила Краса.

— Да уж больно ты на мою сестру похожа! — ответил Велем и понял, что это и есть правда. Он искал в Красе сходство с Дивляной, нашел его, успел привыкнуть к мысли, что той предстоит заменить его сестру, занять ее место, и теперь почти видел в Красе еще одну Дивляну. — А я с родной сестрой яриться не могу.

— А где твоя сестра?

— На Вечевом Поле. Скоро увидишь. Да и тоща ты больно, об ребра оцарапаться можно. Вот откормишься немного, чтоб было за что ухватиться, тогда поглядим…

Утром Велем, пока Краса таскала воду от реки, завел с хозяйкой разговор о том, чтобы продать девку. Видно было, что баба колеблется: ей и хотелось избавиться от ненавистной робы, но она боялась, как бы той не стало слишком от этой перемены хорошо!

— А жена-то у тебя что, собой красивая? — пустилась она в расспросы. — Какого роду будет?

Велем с гордостью рассказал, что жена его не просто знатного рода, а княжеских кровей, нрава сурового и решительного (что было чистой правдой), с челядью строга и спуску никому не дает. Это несколько утешило бабу, а когда Велем снял с пояса кошель и высыпал перед ней на стол пригоршню серебряных шелягов, у нее и вовсе глаза разгорелись.

— Коли мужа боишься, так не говори ему, — посоветовал Званец. — Скажи, сбежала девка. А серебро пока прибери. Тебе ли не найти, куда спрятать?

— Да от спрятанного серебра толку-то мало… — заныла баба. Проживая невдалеке от перекрестка больших торговых путей, она знала, как много хороших вещей можно купить на серебро. Да и само его, если снести к кузнецам в Свинеческ, можно обратить в блестящие перстни, заушницы и подвески. Вот невестки от зависти лопнут!

— А ты сделай вот что! — Званец взял ближайший горшок, который Краса уже вымыла, высушила и принесла к печной яме. — Сюда сложи серебро да на берегу схорони в приметном месте. А потом пойдешь белье колотить да и найдешь! Вот, все скажут, счастье привалило! И будешь с богатством и без вины!

— Ой, молодцы, какие же вы, торговые люди, хитрые да мудрые! — Баба растаяла, и ее маленькие глазки уже жмурились в предвкушении будущего счастья. Конечно, прибить девку своей рукой ей очень хотелось, но вернуть промотанное мужем добро хотелось тоже, тем более что медведей опять добыть можно, а серебра в лесу нет! — Никто бы не придумал… А вы вон как ловко…

Принялись торговаться. Баба была не так уж не осведомлена в ценах, тем более что хорошо помнила, во что Добше обошлась покупка. Но от вида серебра, рассыпанного по столу, глаза ее горели, да и упустить выгодную во всех отношениях сделку было бы обидно.

— Другого случая Белее не даст! — соловьем пел Званец. — Мы ее увезем за тридевять земель, тайно, никто ее тут не увидит, не узнает, как ты мужа провела. А не уступишь — маяться тебе с ней еще невесть сколько!

— Ты ж ее чуть голодом не уморила! — негодовал Велем. — Я от нее весь в синяках — не девка, а одни кости! Ее теперь кормить и кормить, пока на что-то путное годна будет! Может, она у тебя хворая какая? А то ведь серебро отдашь, а она и помрет — останусь ни с чем!

— Да уж, нам по нраву такие, чтобы в теле! — Званец изобразил руками нечто округлое и соблазнительное и при этом подмигнул хозяйке, будто намекал, что она сама и есть его мечта. — Да где ж таких взять?

В конце концов сошлись на шестидесяти кунах — двадцать, смягчив бабу лестью и сомнениями в ценности товара, уговорили сбросить. Когда пришла пора собираться, Краса, сложив руки, стояла перед избой, как березка — такая же белая в некрашеной рубашке и почти такая же тонкая.

— А пожитки? — спросил Званец, подходя к ней с двумя оседланными конями в поводу.

— Исподка да оборы — все мои приборы, — ответила она. — Гребнем я старухиным чесалась, а ложка треснула.

Она показала старую изгрызенную ложку с глубокой засаленной трещиной почти до черенка.

Эх… — Велем взял у нее ложку, осмотрел и бросил под ноги. — Сделаю я тебе ложку! Давай залезай!

* * *

Обратный путь подгадали так, чтобы приехать на Вечевое Поле ночью. Приобретение отвели в шатер, где спала Дивляна, и там уложили, потеснив Долговицу. Велем очень надеялся, что утром, обнаружив пополнение, девки догадаются не поднимать шума. Самой Красе он строго наказал без позволения не высовывать носа из шатра, и она пообещала сидеть «как мышь под веником».

Выбранный день был уже близок. Волхвы из Велесова святилища привели пару волов, запряженных рало, — на этой самой упряжке старший волхв проводил первую борозду по весне, которую потом кропили кровью жертвенного козла, чтобы привлечь плодородие ко всем нивам племени смолян. Сейчас ему предстояло вспахать тот участок поля, который предназначался для поединка князей и на котором жертвенная кровь должна была пролиться из их ран. Народ в благоговейном, тревожном молчании толпясь вокруг поля, наблюдал, как старший волхв Веледар налегает на рало, а двое его помощников погоняют волов, распевая при этом славу Подземному Хозяину. Все знали, что сегодня из двух князей один уйдет в Закрадный мир, а другой унаследует его земные владения. Здесь были старейшины и ратники, прибывшие из смолянских и кривичских земель, голядь в своих отделанных бронзовыми свитенями шапках, торговцы и кузнецы из Свинеческа, женщины, волоковщики из Катыни и с верховьев Сожа, дружины проезжающих торговцев: словен и варягов. И при виде этой толпы, собравшейся на перекрестке земных дорог, невольно думалось, что здесь решается судьба не клочка земли в верхнем течении Днепра, а всех тех стран, куда открывается путь с Вечевого Поля.

Сами Громолюд и Станила появились только потом, когда пришла пора приносить жертвы Перуну. Жрецом Перуна был сам Громолюд, а со стороны кривичей жертву приносил воевода Жданец.

Перуне боже злат, средь твоих палат

Шесть огней горят, шесть орлов сидят,

Шесть орлов сидят да на земь глядят,

Живу берегут, Мару стерегут…[26] —

возглашал Громолюд, призывая Отца Громов защитить его от злой ворожбы, и смоляне громко отвечали:

— Слава! Слава!

До Дивляны, сидевшей в своем шатре в самом дальнем углу за опущенным пологом, долетали эти крики, и только по ним она могла знать, что происходит. От обиды и досады она сжимала кулаки, кусала губы и чуть не плакала. На следующий день после своего приезда Велем «порадовал» ее сообщением, что на принесение треб и поединок она не пойдет!

— Нечего тебе туда ходить, чай не игрища, — сказал он, а на лице стоявшего рядом Белотура отражалось полное согласие и поддержка. — Зря я, что ли, девку покупал, шестьдесят кун отдал! Она вместо тебя пойдет. Под паволокой не видно, вот и проверим, не догадается ли кто.

— Как это — не пойду? — опешила Дивляна.

— В шатре останешься! А пойдет она! — Велем кивнул на Красу, которая пристроилась тут же в углу на овчине и внимательно за ними наблюдала. — Оденем, как тебя, паволокой накроем — и вперед. А ты сиди и носа не высовывай.

Напрасно Дивляна спорила и возмущалась. Велем и Белотур полностью сходились в том, что ей следует поберечь себя в такой важный и опасный день, а когда они были между собой согласны, у нее не оставалось надежды их переспорить. В чем бы другом — еще ладно, но когда речь шла о безопасности Огнедевы, оба они превращались в неприступные скалы.

— Так вот зачем… — пробормотала Краса. — Вот отчего ты говорил… что я на твою сестру похожа. И чтобы я за нее…

За несколько дней Краса совсем ожила. Синяк сошел, лицо уже несколько округлилось: Велем приказал кормить ее день и ночь, чтобы побыстрее стала на человека похожа, а не на лихоимку-весенницу. Долговица тщательно расчесала ей волосы, вымыла их отваром травок, и коса заблестела, как начищенная медь. Но даже сильнее, чем еда и покой, на нее действовало сознание, что она находится почти среди своих. С Кунотой, Разумеется, они были знакомы всю жизнь, поскольку выросли в одном маленьком городке, где все знали друг друга. И хотя она по-прежнему оставалась робой, принадлежащей теперь уже Велему, обращались с ней совсем иначе. Оставшись после разорения Вал-города сиротой, не имея позади почти ничего, к чему хотелось бы вернуться, она уже прикипела душой к Велему и его окружению и готова была ехать с ними хоть в Киев, хоть куда.

За прошедшие дни она все больше дивилась, для чего Велем ее купил: спать с ней он не собирался и другим запретил к ней близко подходить, работой ее тоже не нагружали, вообще не выпускали из шатра, только в темноте до нужной ямы, а для услуг Велемова сестра уже имела трех челядинок. Но не из доброты же чужой человек истратил на нее шестьдесят кун!

— Да, мне надо, чтобы ты на люди иногда выходила за нее, — подтвердил Велем. — Но зато и я буду беречь тебя, как сестру. Если обойдется все, замуж тебя выдам в Киеве как вольную и приданое дам. А если пропадем, то сперва я, потом ты, а уж потом она. — Он показал глазами на Дивляну. — Она тут важнее всех: и тебя, и меня, и даже его. — Он перевел взгляд на Белотура. — Она — богиня, Огнедева. Считай, что она тебя с Добшиного займища освободила, а не я. И нужно только, чтобы ты вместо нее под паволокой постояла. Разве так уж велик труд?

— Я согласна. — Краса кивнула. На самом деле на нее подействовали слова о том, что если ей придется пропасть, то заодно с Велемом, а с ним она уже была готова хоть к Ящеру в пасть. — А меня, если хотите знать, в Вал-городе Лелей два раза выбирали! Правда, уже после того, как Взорка замуж вышла…

Взора была первой красавицей Вал-города, разделившей печальную участь полонянок. Причем, как рассказала Краса, именно Взору Грим выдавал за Святодару Святоборовну, вдову воеводы Хранимира! Она была достаточно статной и красивой, чтобы возможные покупатели поверили в ее высокое происхождение, а настоящую Святодару они ведь никогда не видели. «Каков наглец!» — возмущались Велем и его братья. Они вовсе не хотели, чтобы пошли слухи, будто дочь Святобора и внучка Радогневы Любшанки попала в полон и была увезена на продажу, но Грим уехал почти четыре месяца назад, и поделать уже было ничего нельзя.

— На вот тебе. — Велем вынул из-за пояса новую липовую ложку с тонко вырезанной хитрой плетенкой на черенке и бросил на колени Красе. Сам вырезал, исполняя свое обещание.

— Спасибо…

— На здоровье! И чтоб мне здоровая была!

И Краса не обманула ожиданий. Когда ее одели, накрыли паволокой и вывели, то сам Велем, обойдя вокруг, не нашел никаких отличий. Даже черевьи Дивляны, расшитые бронзовой проволокой, ей пришлись по ноге, и, когда она гордо выступала впереди дружины, опираясь на его руку, никому и в голову бы не пришло, что Огнедева — не та.

Правда, Дивляна могла бы утешиться тем, что они оказались почти в одном положении: Краса тоже ничего не видела из-под паволоки и довольствовалась только звуками. Но слышала она, находясь гораздо ближе к месту поединка, намного лучше. Знатные гости наблюдали с небольшого пригорка, и площадка для поединка, темная свежевспаханная земля, была им хорошо видна. Здесь стояли княгиня Колпита с дочерью и самыми знатными из смолянских старейшин, Велем с Огнедевой и братьями, Белотур с Битенем, Радим со своим кормильцем Светилой Ждановичем. Поодаль от других пристроилась Безвида — волхва и кормилица князя Станилы, о которой давно уже шли разговоры в дружинах. Среднего роста, сухощавая, скособоченная и при ходьбе сильно припадающая на левую ногу, она никогда не заплетала и не покрывала свои черные волосы, и все знали, что в них кроется ее сила. Сам вид этих черных волос, напитанных колдовской мощью, ужасал людей. При каждом ее шаге звенели десятки серебряных подвесок в виде маленьких серпов, терлись друг о друга косточки, черепа мелких зверьков и птиц, которые она носила на поясе, пришитыми к одежде, на шее, на посохе и даже на оборах обуви. Каждая из этих косточек служила вместилищем для духа, подвластного силе черной волхвы,[27] и казалось, что целая рать невидимых спутников и слуг следует за ней повсюду. Позвякивание и шорох сопровождали каждый ее шаг, и люди, заранее услышав ее приближение, почтительно расступались. Вдвоем с молодым князем они выступали, будто Велес и Мара, повелители Темной Стороны, внушая ужас и почтение всем встречным — и своим и чужим. Это она предсказала Станиле, что ему подчинятся и днепровские кривичи, и смоляне, и прочие малые племена.

Появление ее на сегодняшнем обряде не обошлось без спора: смоляне потребовали, чтобы ее убрали с поля, иначе ее ворожба будет помогать Станиле и мешать Громолюду. Тот не соглашался, указывая на присутствие Огнедевы; ему отвечали, что Огнедева скрывает лицо и не может вмешаться в ход поединка, а к тому же беспристрастна и не держит сторону ни одного из соперников. Сговорились на том, что Безвида останется, но тоже закроет лицо. Она накрыла голову большим темным платком, но и так никто не хотел находиться с ней рядом, и служительница Марены устроилась под деревьями подальше от площадки. На нее косились с беспокойством: стоя вдали от людей, она напоминала черное пятно, дыру на Ту Сторону.

Веледар огласил условия поединка, и стоявшие вокруг него воеводы своим присутствием подтвердили истинность его слов и согласие с ними. Победитель имел право отнять жизнь побежденного и становился его единственным полноправным наследником, получая его дом, его семью, подвластные земли и племена. Действие всех докончаний, заключенных предшественником, прекращалось, и победитель был вправе подтвердить их либо назначить иные условия. Побежденное племя, отныне подчиненное ему, он обязался судить по его старинным обычаям и ни в чем не ущемлять его прав перед своим собственным. Для закрепления уговора княгиня Колпита сама связала хитрым узлом нарядные пояса обоих князей, и этот узел до скончания века должен был хранить заключенный договор перед лицом самой Макоши и Лаймы.

Оба старших воеводы, Путило и Жданец, стояли на краю вспаханного участка. Они, а также все Велесовы волхвы во главе с Веледаром должны были следить за тем, чтобы ни один из противников не ступил ногой за край поля: сделавший это будет признан побежденным. А поскольку речь шла о поединке до смерти, то побежденному осталось бы лишь безропотно подставить горло под нож противника.

Светило солнце, отражаясь блеском на воде Днепра. В такие теплые дни, когда знаешь, что весна и лето уже позади, но трава еще свежа, а листья зелены, всегда кажется, что это тепло будет вечным, что осень раздумала приходить, позабыла, отвлеклась на другие дела. Как раз сейчас, когда сбор урожая закончен, а снопы свезены в овины, в волостях принимаются за свадьбы, и нет ничего лучше, как веселым пиром, знаменующим начало нового рода, встречать закат годового круга. Велем тайком вздохнул: если бы не княжеские раздоры, если бы не пришлось так задерживаться на Вечевом Поле, то, возможно, сейчас они все уже подъезжали бы к Киеву, Белотур послал бы людей вперед предупредить брата и князь Аскольд готовил бы встречу знатной невесты и свадьбу… Но им пришлось отложить приезд ради другой «свадьбы». Сегодня Темная Невеста Марена примет в объятия еще одного жениха и горячая кровь прольется в ее чашу вместо хмельного меда.

На противоположных концах поля показались противники. Все их сопровождающие остались на истоптанной траве, не вступая на комья распаханной земли. Эта земля, словно подготовленная к принятию семени, сейчас не принадлежала полностью этому миру: она стала Калиновым мостом, соединяющим Ту и Эту Сторону. Вошли на него двое, но сойдет на Эту Сторону только один, второй уйдет — туда. И каждый, кто стоял сейчас вокруг площадки, невольно вспоминал кощуну о том, как Ярила встречается на этом мосту с Велесом, приходящим с Той Стороны, сражается с ним, убивает его… и сходит с моста, делаясь Be лесом взамен убитого Отца, победив сам себя, чтобы стать собой… И хотя Громолюд был старше годами, все свидетели поединка видели Велеса не в нем…

На поединок перед ликами богов оба князя вышли почти без защитного снаряжения, босыми, только в портах и рубахах, подпоясанных верхними воинскими поясами с оружием. Оружие каждый выбирал сам. Громолюд прикрывался длинным щитом и держал меч варяжской работы с серебряным набором, украшенным северными узорами в виде переплетающихся то ли змей, то ли волков. Свой богато отделанный топорик, знак княжеской власти над племенем смолян, привезенный его предками, по преданиям, еще с берегов Дунай-реки, Громолюд отдал на хранение Веледару, и тот лежал на красном княжеском плаще перед окровавленным камнем-жертвенником.

Станила там же оставил свою накидку из медвежьей шкуры, про которую говорили, что она заговоренная и оберегает от ран. В качестве оружия он принес ту рогатину, на которую обычно опирался при ходьбе, а еще на поясе у него висел тяжелый длинный нож.

Свежевспаханная земля не позволяла двигаться стремительно, и противники сближались медленно, словно пробуя каждый шаг. Одному из них оставалось сделать не такое, уж большое количество шагов по земле, а может, и обоим. Станила благодаря большей длине своего оружия имел преимущество: попробовав подойти к нему настолько, чтобы достать мечом, Громолюд гораздо раньше окажется в пределах досягаемости лезвия рогатины. Но Станила не торопился. Сделав по пашне несколько шагов, он остановился, упер древко рогатины в землю и принялся перебрасывать ее из одной руки в другую. При этом он пристально смотрел в лицо противнику и полуразборчиво тянул что-то. Ближние ряды различали отдельные слова:

Мара-Марена, матушка гневна,

Темные ночи, звездные очи,

Горы вздымала кощные чары,

Зельем поила, Навь отворила…[28]

Он все бормотал, впиваясь тяжелым взглядом в глаза Громолюда, движение рогатины из руки в руку приковывало внимание, завораживало. Громолюд знал, что противник попытается его заворожить, но не ожидал, что эти чары будут настолько сильны. Взгляд Станилы казался пустым, невыразительным, но при этом таким давящим, словно из его глаз с расширившимися зрачками смотрела сама пустота, сама бездна…

Души водила, судом судила,

Даром дарила, карой карала,

По мере каждой душе воздала,

Чашу забвения подносила…

И Громолюд уже будто видел перед собой Чашу Забвения, которую подносит душам Темная Мать, уже готов был безропотно отпить из нее; он почти забыл, кто он, где он и зачем стоит на пашне с щитом на одной руке и мечом в другой. Ноги и руки цепенели, точно связки в них размягчились, жилы ослабли, плоть отделилась от костей, как у трупа… А Станила все тянул свое заклятие, все более неразборчиво, но, чем менее внятно он произносил слова, тем мощнее оно действовало и быстрее лишало противника сил.

— Эй, княже! — Воевода Путило первым опомнился и понял, что происходит. — Отец Перун с нами! Вышнего Ратая призови, темной Мары чары отринь! — И с гулом ударил обухом собственного топора по умбону щита.

Имя Перуна, железный грохот отчасти ослабили силу заклинания и пробудили сознание Громолюда. Поняв, что едва не погиб еще до первого удара, он встряхнулся и бросился вперед, желая одного — не дать сыну Марены продолжать ворожбу. Путило досадливо и негодующе крякнул, смоляне загудели. Пользуясь своим длинным щитом, который позволял ему достаточное время продержаться под ударами рогатины, Громолюд мог бы вытеснить противника к краю поля, вынудить его одной ногой ступить за черту пашни, а там просто зарубить побежденного. Но он, боясь возобновления ворожбы, превращавшей его в труп еще до смерти, резко пошел на сближение. Бегом, стуча коленями в мешающий длинный щит, размахивая мечом, он подскочил к Станиле и ударил сверху, целя в незащищенную голову. Но Станила ловко отпрыгнул и сам нанес удар рогатиной, норовя уколоть смолянского князя в правый бок. Тот снова широко взмахнул мечом, но не достал врага и сам с трудом ушел от острия более длинной рогатины, отбив его краем щита, однако Станила ловко перевернул древко и его концом мощно толкнул в щит Громолюда. От толчка Громолюд сделал шаг назад, а Станила тут же ударом с широким замахом, будто лопатой, попытался достать лезвием рогатины голову противника. Поднять тяжелый щит смолянский князь не успел бы, поэтому просто присел, прячась за ним, как за тыном. И в это время Станила сильно пнул по щиту, за которым укрывался от него противник, и Громолюд упал.

Над толпой пролетел общий вскрик. И раньше ход поединка сопровождался оханьем, выкриками, повизгиванием женщин в мгновения опасных выпадов, но теперь, когда один из бьющихся оказался на земле, люди завопили, думая, что все кончено.

— Перун, Перун! — взывал воевода Путило, будто ждал, что сам Отец Громов немедленно спустится с небес и придет на помощь.

— Перконс! — вторили ему мужчины из «своей голяди», подвластной Громолюду.

Однако за большим щитом того было не так легко достать; прикрываясь им, князь Громша пытался выиграть несколько мгновений и подняться, но рыхлая распаханная земля не давала твердой опоры. А Станила тем временем взялся за древко обеими руками и нанес мощный колющий удар сверху вниз, и сама тяжесть рогатины, летящей к земле, помогала силе его рук. Пробив щит, острие рогатины вонзилось Громолюду в левое бедро. Надавливая на древко, Станила в прямом смысле приколол противника к земле, еще нажал, упираясь коленями в щит. Одолевая сильную боль, Громолюд еще пытался высвободить правую руку и рубануть мечом, но Станила, выпустив рогатину, вцепился в запястье противника и сжал его с такой силой, что кости затрещали и стали ломаться, а Громолюд, не выдержав, отчаянно закричал от боли и сознания бессилия и безнадежности. Меч выпал, канув лезвием в рыхлые комья, а Станила отшвырнул щит и уселся на грудь Громолюда, придавливая коленями руки противника и не давая тому шевельнуться. Кровь мощным потоком лилась из пробитого бедра, и вспаханная земля, истощенная недавно отданным урожаем, жадно глотала живоносную жидкость, стремясь восстановить растраченные силы.

Вытащив нож, Станила точным ударом вогнал его в грудь Громолюда, прямо в сердце, отдавая тем самым поверженного противника Марене.

— Благодарю тебя, Темная Мать! — хрипло крикнул он прямо в землю, орошенную кровью убитого, и его негромкий от усталости голос коснулся слуха каждого из стоящих на Вечевом Поле.

И каждый ощутил, как где-то глубоко под землей, в неведомых темных пределах Нави, сама Тайноликая Древняя Мать подняла свое черное лицо с сияющими звездными очами и улыбнулась тому, кто порадовал ее желанной жертвой.

А Безвида сбросила с головы платок и торжествующе захохотала. Растолкав толпу, она вышла на поле, приблизилась к противникам, на ходу снимая с пояса железный серп, который носила как знак своей службы Владычице Лунного Серпа. И прежде чем люди успели опомниться, она схватила за волосы голову бездыханного тела, запрокинула ее и ловким движением полоснула серпом по горлу так, как опытная жница срезает пучок колосьев, зажатый в руке. Не обращая внимания на возмущенный, полный ужаса вопль потрясенной толпы, она уверенно продолжала свою жуткую работу, перепиливая шею Громолюда, пока волхвы не выбежали на поле и не оторвали ее от тела.

— Он мой! — возмущенно вопила Безвида, отмахиваясь окровавленным серпом, но двое крепких мужчин держали ее руки и не давали задеть кого-нибудь. — Темная Мать взяла его, он мой! Марена приняла жертву, обещание исполнено! Теперь никто не в силах противостоять тебе, сын мой, ибо за тобой — Темная Мать!

— Погоди, женщина! — строго осадил ее Веледар. Он едва не опоздал, не ожидая, что служительница Лунной Волчицы так поспешит завладеть добычей. — Не жертвенный баран перед тобой, но мужчина и воин, князь, внук Перунов! Погиб он достойно и кровью своей родную землю освятил. И мы ему положенную честь воздадим, а боги и предки примут. Гой еси вы, деды и прадеды! — Встав над телом, он вонзил в рыхлую землю свой посох, как ствол Мирового Дерева, и поднял руки к небесам: — Старшие во роду нашем, щуры и пращуры рода! Поспешите, посланцы Вещего Бога, встретить душу павшего внука Перунова, Громолюда Удачевича, и возвести его в Свет Ирийский, в полк Перунов, на сречу с родом небесным, и поведите его ко благу перерождения в роду земном, и сотворите ему по делам его вечную память! Гой![29]

— Гой! — закричали смоляне, немного опомнившиеся за время, пока старший волхв произносил разрешающий заговор.

И в это время Велем, как и все захваченный происходящим на поле, ощутил, что девушка под паволокой, которую он все это время держал за руку, молча заваливается наземь. Едва успев подхватить ее, он одернул край покрывала и с трудом удержался от того, чтобы поднять его и посмотреть — жива ли. Но поднимать паволоку на глазах у множества людей было никак нельзя, и он торопливо поднял девушку на руки, чтобы унести отсюда.

Ладожская дружина заволновалась, стала расчищать дорогу, и Велем понес Красу с пригорка. Но, когда он был уже внизу, перед ним вдруг предстал Станила.

Даже Велем, будучи далеко не робкого десятка, содрогнулся и крепче прижал к себе девушку, столкнувшись с сыном темной богини. Разлохмаченный, залитый кровью противника, с дико горящими глазами, Станила, с его шрамом через все лицо, сейчас выглядел еще более жутко, чем обычно. Если Безвида была Кощной Матерью, то он казался самым жутким из подчиненных ей упырей.

— Стой! — хрипло произнес он, загораживая Велему дорогу. — Куда ты ее понес?

— Не твое дело, — злобно ответил ладожанин. — Дай пройти, чего встал?

— Никто не смеет уходить. — Станила не тронулся с места, уперся в землю своей окровавленной рогатиной и приобрел твердость Мер-горы. — Никто не уйдет. И Ог… Огнедева не уйдет, пока моя победа не будет… признана всеми людьми и богами.

Имя Огнедевы далось ему с трудом, а безумные глаза не отрывались от девичьей фигуры, почти неразличимой под непрозрачной паволокой. Видны были ноги в узорных черевьях, рука с тонкими пальцами, на которые надели несколько серебряных перстней, выпал и свесился кончик рыжей косы… Взгляд Станилы не отрывался от этого кончика, и Велем попятился. Ладожане плотно обступили его, готовые отстаивать свою Огнедеву, Белотур подошел и встал рядом, держа руку на Рукояти меча. После увиденного людей трясло, и то, что победитель Станила первым делом устремился к Огнедеве, еще сильнее всех встревожило. Уж не считает ли он и ее своей Добычей?

— Да ты ее чуть не погубил! — возмущенно воскликнул Велем. — Огнедеве противно пролитие крови человеческой, противно дыхание Марены. Дай пройти, а не то совсем ее загубишь!

— Она должна признать мою победу!

— У волхвов проси!

— Позволь уйти Огнедеве, княже Станиславе, — произнес Веледар, подходя к ним ближе. — Дух Огнедевы не может выносить дыхание крови и близость Темной Матери. Не настаивай. Своей близостью ты убиваешь ее, как Велес на кощных лугах усыпляет Лелю до самой весны одним своим прикосновением и вынужден лишь любоваться спящей, не в силах пробудить ее и добиться хотя бы взгляда светлых очей. Ты одержал победу, но теперь тебе предстоит пройти очищение, прежде чем дочь Дажьбога сможет взглянуть на тебя. Дай ей пройти.

Веледар прикоснулся своим посохом к плечу Станилы, и тот наконец уступил: шагнул в сторону, и Велем прошел мимо него, унося бесчувственную девушку. Он был раздосадован и встревожен исходом поединка, но и радовался, что догадался подменить Дивляну на Красу.

Однако радовался он рановато. Принеся Красу в шатер и уложив ее, он обнаружил здесь Дивляну, тоже без чувств. Долговица, оставленная за ней присматривать, напрасно пыталась привести ее в себя. Очнувшись наконец, девушка рассказала, что страшные видения навалились на нее, когда с поля долетел общий вопль, вероятно, когда Станила вонзил нож в сердце противника. Краса тоже вскоре очнулась. По ее словам, во время поединка ее била холодная дрожь — Велем, державший ее за руку, это чувствовал, но думал, что просто от испуга. И теперь еще у нее кружилась голова, теснило в груди, подгибались ноги.

— Это ворожба, ворожба! — причитали на два голоса Кунота и Долговица. — Испортить ее хотели, красавицу нашу!

— Хорошо хоть, на двух разделили, — заметил Белотур, убедившись, что прямой опасности нет и обе девушки целы, хоть и напуганы. — Была бы одна, совсем бы заморочила ее эта гадюка…

— Что делать будем? — спросил Велем.

— Уходить отсюда надо. Хватит, загостились. Князь смолян теперь Станила, и в здешних краях он хозяин. Аскольду нужно об этом узнать, да побыстрее. А нам оставаться больше незачем. Чует мое сердце — чем скорее уберемся отсюда, тем целее будем. Громолюд, да примет его Перун, хоть толковый человек был. А со Станилой водиться — что без портков в кропиву садиться. Наплачутся еще соседи, да и самим смолянам я что-то не завидую. Сегодня пусть девы отдыхают, а завтра на заре стан сворачиваем и лодьи спускаем. Битень, скажи отрокам, пусть пока проверят, не прохудилось ли где…

Однако под вечер прибыл один из кривичских старейшин. С приготовлениями к отъезду Белотур поторопился: теперь предстояло погребение Громолюда, которое растянется не менее чем на пятерицу, и уехать, не отдав последние почести павшему князю, Белотур и Велем не могли.

Глава 10

На поминальном пиру уже Станислав Велебранович сидел на резной скамеечке смолянского князя, держа в руке его золоченый топорик, который ему торжественно поднесли на щите старейшины в знак признания его своим повелителем. Но и привычная его рогатина лежала рядом, а медведина облегала плечи. На этом пиру князь Станила заключил новый договор с дружиной предшественника, уже как со своей, еще раз подтвердил смолянским и голядским мужам обещание не ущемлять их и судить по старинным обычаям. Княгиня Колпита, по истечении срока очищения ее как вдовы, должна была заключить новый брачный союз, теперь уже с ним, как подтверждение его прав в качестве наследника Громолюда. Теперь в его власти оказались обе женщины Громолюдовой семьи — Колпита и Ольгица, и взять в жены он мог любую или даже обеих сразу. И хотя Ольгица была, разумеется, моложе и привлекательнее своей матери и могла подарить мужу многочисленное потомство, пока Станила объявил о будущей свадьбе с Колпитой — к огромному облегчению княжича Радима, который уже счел было, что «новый отец» Ольгицы расторгнет ее обручение. Но, вероятно, Станила не захотел так сразу ссориться с ближайшими соседями-радимичами, едва утвердившись на столе Громолюда. Для его основных целей обе эти женщины подходили одинаково, Колпита даже пользовалась большим уважением, и к тому же брак с ней не ссорил его ни с кем из могущественных соседей.

— Со мной это уже случалось, — сказала Колпита смолянским старейшинам, когда они пришли все вместе спрашивать о ее согласии. — Когда мне было столько же лет, сколько моей дочери, князь Удача убил моего мужа Минтара и отдал меня в жены своему сыну Громолюду. Теперь Громолюд сам погиб от руки сильнейшего, который, в свою очередь, берет меня в жены. Не будем гневить богов разрывом обручения моей дочери. Она молода, и я хочу, чтобы ее брачное ложе не было окроплено кровью родичей.

Но все понимали, что по-настоящему женами нового князя будут какие-то другие, более молодые женщины.

— Я готов выполнить договор с князем Забериславом, тот самый, который не хотел выполнить Громолюд, — говорил Станила на поминальном пиру. — Я отдам его дочь в жены княжичу Радиму. Но и мне нужна знатная жена, достойная мать будущим князьям смолян и кривичей. И такую деву я уже знаю.

Дивляны здесь не было: Белотур и Велем не брали ее на все поминальные торжества, поскольку Огнедеве не место там, где правит Марена. Но никто не усомнился, о ком Станила говорит, и Велем убедился, что его худшие опасения подтверждаются.

— Уверен, что княгиня Колпита, много лет хранившая благополучие племени смолян, днепровских кривичей и голяди, будет достойной женой тебе, — внешне невозмутимо ответил Белотур.

— Княгиня Колпита займет почетное место в моем доме, как и подобает при ее высоком роде и мудрости. Но в ее летах едва ли боги дадут ей еще потомство. Мне же нужны сыновья, которым я передам это! — Станила качнул в руке золоченый топорик. — И мать их должна быть такой, чтобы сам каган козарский не посмел попрекнуть их низким родом!

— Вот ты куда нацелился, — буркнул Велем. — Так и сватался бы к кагановым дочерям.

— И если женой моей станет Огнедева, то она обеспечит мне и моему племени… моим племенам покровительство всех светлых богов!

— Ты забываешься, княже Станиславе! — с напором отозвался Белотур. — У Огнедевы уже есть жених! Словенами волховскими и ладожской старейшиной она отпущена за князя Аскольда. А тебе другую невесту поискать придется.

— Князь Аскольд в обиде не будет. — Станила не смутился. — Я ему взамен другую девицу дам, и не хуже.

— Где же ты ее возьмешь? Из снега, что ли, слепишь?

— Мою сестру ему отдам.

— А у тебя есть сестра?

— Есть. Дочь кормилицы моей, молочная сестра. Поди сюда, Незвана!

В темном углу что-то зашевелилось, кто-то поднялся там из-за спины сидящей Безвиды и шагнул на свет. И все невольно охнули. Это была девушка, уже зрелая, лет двадцати; рослая, стройная, как береза, она напоминала белотелое деревце еще и тем, что ее густые и длинные черные волосы были распущены и окутывали фигуру, как тонкие березовые ветки ствол до того, как весна оденет их в зеленое платье. Густые черные брови, яркие красные губы, горящие темно-серые глаза придавали ей вид какой-то пугающей привлекательности. Без смущения оглядев мужчин, она улыбнулась, показав блестящие белые зубы, и каждому, от седобородого воеводы до безусого отрока, почудилось в этот миг, что он видит в этих больших полных огня глазах и призыв, и томление, и обещание, и угрозу…

На ее рубахе были вышиты знаки Марениной служительницы, на поясе висели обереги, на шее бряцало ожерелье из птичьих черепов. И само имя Незвана — одно из многочисленных прозвищ Темной Матери — говорило о том, что девушка эта рождена для служения Черной Лебеди. Велем, Белотур и их товарищи тут же поняли, что именно о ней рассказывала им Дивляна…

— Посмотри, Белотуре, разве она не хороша? — Станила улыбнулся, окидывая фигуру девушки выразительным взглядом. — Какова там ваша Огнедева под своей паволокой… еще как знать, может, князь Аскольд не сильно-то обрадуется, ее увидев…

— Ты говори, княже, да не заговаривайся! — возмутился Велем и вскочил. — Посмеешь сестру мою хаять — со мной на поле пойдешь!

— Я поля не боюсь. — Станила тоже встал. — А, если твоя сестра так хороша, что же ты ее никому не показываешь?

— Не про твою честь дева, вот и нечего тебе на нее глаза пялить.

— А может, про мою? Чем я ей не жених? Да сколько у того Аскольда земли — одни горы киевские! А я теперь землей владею от самого Оковского леса до Полоты!

— Уж не хочешь ли ты с братом моим силой меряться? — Белотур тоже встал.

— И померяюсь, будет срок. Но не лучше ли нам всем троим… четверым, — он бросил взгляд на Радима, — как братьям в мире жить? Тогда вся земля — от моря Варяжского до моря Хвалисского и Греческого — наша будет. Отсюда, где все дороги земные сходятся, всем белым светом править будем!

— Далеко сокол залетел! — присвистнул Белотур. — Сегодня топорик Перунов в руку взял, а уже до края света белого дотянулся!

— Так и меня не в борозде нашли! Род мой от Дуная-батюшки идет, деды мои кривичами владели и смолянами. Мой род лучше твоего, Белотуре, и не тебе меня попрекать! Отвези князю Аскольду мое слово: отдам ему Незвану, сестру мою, если он отдаст мне Огнедеву. Незвана и собой хороша, и волхвовской мудрости исполнена, и разным чарам могучим обучена.

— Мой род не хуже твоего — дед мой, Святослав Всеволодович, Полянским князем был и род его от самого Кия ведется.

— И не слыхал я о таком, чтобы кто-то из мужей нашего рода свою жену другому отдавал!

— Так то жену! А эту деву твой брат еще и не видел.

— Она родом отпущена за князя Аскольда. Без согласия и благословения рода ее ты взять за себя не можешь.

— Я сейчас могу ее взять, — с явственной угрозой ответил Станила. — Она родом отца отпущена, родом мужа не принята. Она здесь — на меже, а межа — моя земля, и все что на ней — тоже мое! Ради чести сыновей моих хочу все по чести устроить. Не захотите — на себя пеняйте.

— Да ты, княже, затем власть над волоками взял, чтобы разбоем промышлять? — Белотур больше не мог сдерживаться. — Сам свою победу загубишь! Обиды Огнедеве не простят тебе боги, а обиды моему брату племя полян тебе не простит. Что до твоей сестры — отвезу твое слово князю Аскольду, но решать не мне, а ему.

— Так ведь и он тебя не дочь Домагостя ладожского сватать посылал! — вмешалась Безвида, поднявшись с места и подойдя ближе. — Он тебя посылал за достойной невестой. И кто же скажет, будто моя дочь недостойна? — Она подбоченилась, и многочисленные подвески загремели, закачались, будто все ее духи-помощники задергались в негодовании. — Она по матери — из рода князей полотеских, ее отец — сам Велес-батюшка, и лучше ее родом невесты на белом свете нет и быть не может! А князь Аскольд и не знает, кого ты ему везешь. Одну ли привезешь, другую ли — какая же ему обида? Ты много на себя не бери, Белотур Гудимович.

— Я от имени князя Аскольда, по его повелению, заключил докончание со словенами волховским и ильмерскими, — отвечал Белотур, сжимая кулаки от негодования. — И слово дал им за моего брата, что дочь Домагостя ладожского будет женой его и княгиней киевской. На этом условии она мне отдана с приданым и благословением родичей и чуров. На этом условии унесла она с собой часть благословения старшего рода волховских словен. Если обману ее род, вольно или невольно, благословение проклятием обернется.

— Я не боюсь проклятий, ибо на моей стороне Та, чьим именем проклинают. — Станила стоял перед ним, опираясь на свою рогатину, отчего всем ясно вспоминался недавний поединок. — И с волховскими словенами я дела сам улажу.

«Никак и нашим князем быть нацелился», — мельком подумал Велем, уже давно приготовившийся к драке.

— Нельзя играть благословением богов. — Волхв Веледар встал между соперниками и развел их. — Спорите, будто утку подстреленную делите. Огнедева — не колечко, чтобы с руки на руку перебрасывать. Коли спор зашел, то боги разрешат, кому ею владеть. Разойдитесь, сыны мои, и спросим воли богов.

— Хорошо. — Станила не собирался ссориться с волхвами Велеса сразу после своей победы. — Но я уже доказал, что судьба и боги на моей стороне!

* * *

К своим кострам Белотур и Велем вернулись разгоряченные, взбудораженные и долго орали друг на друга, но не из-за несогласия, а больше от возбуждения.

— Марин выкидыш, синец темнообразный! — возмущался Велем. — Сестра ему моя нехороша, а и ту подай сюда! Сам за всех хочет ее судьбу решать! Все люди как люди, а он как хрен на блюде! Ты погляди на него!

Перепуганная Дивляна даже не решалась выглянуть из шатра, но понимала, что новый князь смолян и днепровских кривичей принес им очередные сложности.

— Завтра на заре уходим. — Больше Белотур не собирался ждать даже одного дня. — Старого князя похоронили, наследнику поклонились, пора и честь знать. Что хотел сказать, он все сказал. Пора нам ноги уносить, если не хотим голову потерять.

— Да я его… Меня-то он бабьей болтовней не напугает!

Белотур устал спорить и только махнул рукой. Ему было тяжелее всех. Если Станила добьется своего, то он, Белотур, окажется виноват и перед Киевом, и перед Ладогой. А как Станиле не добиться всего, чего пожелает, если теперь у него под рукой ратники кривичей, смолян да еще русская дружина свея Торира?

— Пора делать… что собирались, — сказал он, подмигнув Велему на шатер девушек. — Сиди здесь и смотри за ними. А я в Велесово пойду.

Велесово святилище, куда каждый из проезжающих гостей обязательно приносил жертвы на перекрестке земных дорог, располагалось в низине. На дне широкого оврага была вырыта яма локтей по восемь шириной с каждой стороны. Во время принесения треб на дне разжигали сильный огонь, а потом на раскаленные угли клали предназначенную божествам Нижнего мира часть жертвенного животного — голову и ноги от копыта до колена. Над жертвенной ямой стоял Велесов идол, в котором было едва намечено изображение бородатого лица. По краям низины тянулся небольшой вал, а на нем в особых углублениях перед принесением жертв разводились очистительные огни.

Сейчас огни не горели, и младшие прислужники были заняты тем, что вычищали вчерашние угли. Волхвы жили в трех избушках, расположенных чуть поодаль от вала. Благодаря тому, что летом торговые гости ездили по воде, а зимой на санях, дело для волхвов находилось почти всегда, и они обитали тут постоянно. Они же служили проводниками, за что святилище взимало особую плату. Белотур подумал мельком, что, вероятно, придется пригласить с собой волхва. Это обойдется дороже, чем обычный проводник (тем более что в дружине теперь свой есть — Званец), зато уважение к волхвам послужит дополнительной защитой.

Веледар, предупрежденный о госте, вышел ему навстречу. Сегодня на нем не было торжественного облачения, только длинная рубаха с богатой вышивкой и пояс с оберегами говорили о том, кто перед тобой.

— Заходи, будь гостем. — Ответив на приветствие Белотура, он пропустил его в низкую дверь земляной избы. — Я ведь знал, что ты придешь.

— Нетрудно было догадаться, — согласился Белотур, присаживаясь на предложенное место на скамье.

Женщина средних лет поставила на стол корчагу с пивом, резной деревянный ковшик с конской головой на ручке и вышла. Веледар сам налил пива, приподнял ковш, приглашая богов присоединиться, отпил и передал гостю.

— Защиты хочу у тебя попросить, — заговорил Белотур. — Не для себя — для Огнедевы. Мы-то, мужчины, за себя постоим. А вот она, невеста брата моего Аскольда, не для того была родом отпущена с честью, чтобы к Станиле в робы попасть. Ты, волхве, поставлен волю предков исполнять и родовой закон хранить. Не допусти, чтобы благословение богов человеческой волей нарушалось.

— Что же ты хочешь — чтобы я князю Станиславу жениться запретил? — Веледар в свою очередь отпил из ковша и усмехнулся. — Он меня не послушает, у него своя наставница есть.

— Я хочу, чтобы ты помог нам уехать и Огнедеву в сохранности увезти. А если не выйдет — то в святилище ей приют дай. Из священного места ни один князь не достанет. Если не позволит князь Станила ей уехать со мной, то пусть он ее не возьмет, покуда род ее и брат мой Аскольд не решат, как быть. Благословит ее род идти за Станилу — какое мое право мешать? Но не раньше, чем наше докончание расторгнуто будет, а князь Аскольд другую невесту получит взамен, такую, что не уронит его чести.

— Думаешь, пригодится твоему князю Безвидина девка?

— Мой князь без жены не останется. Но если невесту у него силой отнимут — быть войне. Разве смоляне хотят, чтобы на Вечевом Поле битва разыгралась?

— Не хотят. Ладно, дам я дам человека. — Веледар кивнул. — Он вам и путь верный укажет, и приют поможет найти, если что.

Белотур наклонил голову в знак признательности. Он почти не сомневался в согласии Веледара. Волхвов не могло не тревожить то, что молодой князь так решительно попирает неугодных ему и никого не слушает, кроме своей кормилицы. Привыкнув быть хозяевами Вечевого Поля, с которыми и князь Громолюд советовался о каждом своем шаге, волхвы не хотели, чтобы ими стал распоряжаться новый князь. А спрятав у себя Огнедеву, они получили бы в руки оружие против него.

Засиживаться Белотур не стал и вскоре поднялся. У него еще было много дел.

На тропе через перелесок ему послышалось, будто кто-то его окликает. Он замедлил шаг и обернулся: никого. Только березы у тропы, кусты, а дальше деревья в чаще смыкают плечи, там уже сгущается тьма. Ветер шевелит листву у опушки, вот и чудится… В такой час, между светом и тьмой, сам не знаешь, что видишь и слышишь. Особенно когда голова гудит, словно растревоженная борть.

Он сделал еще несколько шагов и вдруг застыл. Показалось, будто одна из берез возле тропы сделала шаг ему навстречу. Белотур моргнул, невольно ухватился за торчащую ветку ближайшего куста: мир качнулся, голову повело, как с сильного перепоя. Ветка не выдержала и обломилась, но на ногах он устоял. И теперь разглядел, что не береза движется ему навстречу, а женская фигура, вышедшая из ствола… Мелькнула мысль о русалках — велах, как их тут называют, но какие русалки, когда осень давно идет, уже и снопы свезли? А она шла к нему, мягкими движениями отклоняя ветки со своей дороги, девушка-береза, белая, стройная, высокая, с распущенными темными волосами… И тут наконец он ее узнал: это была не вела, а Незвана, молочная сестра князя Станилы и дочь его наставницы-волхвиты.[30] Но облегчения Белотур не испытал: неизвестно еще, что хуже. Русалок ему, как взрослому женатому мужику и отцу семейства, бояться особенно не приходилось, тем более что сейчас не весна, а он не в священную рощу забрался. А вот Незвана была опасна. По доброй воле Белотур не стал бы искать с ней встреч, несмотря на ее яркую красоту.

Она-то ничуть не удивилась. Приближаясь, она смотрела на воеводу с улыбкой, радостной и чуть игривой, будто у них тут было назначено свидание.

— Ну, здравствуй! — сказала она, остановившись под березой в двух шагах от него, будто ждала его, а он об этом знал. Ее руки выразительно обняли и огладили ствол, она даже прильнула щекой к белой коре, словно томимая жаждой любви. — Не спеши, сокол ясный. Поговори со мной.

Взгляд ее блестящих глаз выразительно скользил по его фигуре, на губах играла лукавая усмешка, и даже последний дурак понял бы, что не разговоры она имеет в виду.

— Неужто тебе поговорить не с кем, что ты чужих мужиков в лесу на ночь глядя подстерегаешь? — Белотур предпочел ее не понять. Вместо удовольствия ее откровенные намеки вызывали в нем только настороженность. — А, красавица? Плохо глядят за тобой.

— За мной никто не глядит. — Незвана бросила на него призывный взгляд. — И не лишь бы каких мужиков я тут жду, а тебя, Белотур Гудимович.

— Что же за дело у тебя такое?

— Я слышала, что ты внук Полянского князя Святослава?

— Это правда.

— И твоя мать, говорят, была старшей его дочерью?

— Это тоже правда.

— Так почему же князь полян — не ты? — Незвана подняла черные брови, выражая удивление, и подвинулась к нему, оставив березу. — Чем же ты не князь? И собой хорош, и умен, и всем взял. Я князя Аскольда не видела, но не верится мне, чтобы он лучше тебя был. И крови ты не варяжской. Или полянам нравится, что ими варяг заморский владеет? Мы, кривичи, ни за что бы такого не потерпели! Зачем вам князь варяжской крови, когда свой наследник есть, такой же Киев правнук?

Белотур молчал, глядя на нее и ожидая, когда она замолчит. Разговоры об этом он слышал уже много раз и с детства приучился их не поддерживать. Незвана заглянула ему в глаза, не увидела там тщеславного блеска или оскорбленной гордости и тут же переменилась.

— А впрочем… — она повела плечом, — и такой не плох. Возьми меня в невесты Аскольду. Что молчишь? Скажешь, я собой не хороша? — Она рассмеялась, давая понять, что в такую ерунду не поверит. — Или родом не знатна? Моя мать — княгини старой сестра, а отец мой — сам Велес.

Она произнесла это, понизив голос, но на шепот ее словно отозвалось что-то в лесной чаще, и сами березы у опушки закивали вершинами под порывом вечернего ветра: правда, правда!

— Зачем вам ладожская невеста? — продолжала она, подойдя ближе и заглядывая воеводе в глаза. — Возьми меня с собой, я хочу киевской княгиней быть. Понравится тебе такая ятровь?[31]

Белотур все молчал. Он точно знал, что дочь Марены вовсе не нужна ему в семье, да еще на месте киевской княгини, но, глядя в ее сияющие глаза, совсем черные в полутьме, не находил ответа. За этой женщиной стояли могучие силы, которым даже он, знатный воевода и сильный человек, не мог так просто ответить «нет».

— Хочешь посмотреть, что за товар берешь? — Незвана улыбнулась и ловко развязала поясок.

И быстрее, чем Белотур успел опомниться, она подхватила подол рубахи, вздернула его вверх, ловко стянула рубашку и бросила на траву.

— Что, нравится? — Обнаженная Незвана вскинула руки, будто поправляя волосы, отчего ее полная грудь соблазнительно приподнялась. Яркие губы ее улыбались, а глаза внимательно следили, достаточное ли впечатление это все производит. Она плавно повела бедрами, словно выражая томление и заставляя взглянуть туда, где между стройных длинных ног темнел треугольник, будто ворота в Бездну, ту бездну, где с помощью любви смерть превращается в новую жизнь.

Белотур переменился в лице; от Незваны исходил настолько мощный призыв, что возбудился бы и мертвый. Единственное, что слегка нарушало ее красоту, — заживший, но еще заметный багровый шрам на плече.

— Ты — мой князь. — Мягко и неслышно ступая босыми ногами по траве, Незвана приблизилась к нему. — Ты — мой Перун, и кровь Марены влечет меня к тебе…

Обнаженная, сияющая белым телом среди белых березовых стволов, с распущенными темными волосами, с горящими глазами и дразнящей улыбкой на лице, с выражением страстного влечения, она так напоминала русалку, голодную по весне до живого человеческого тепла, ту самую, что подстерегает в рощах парней и своей страстью выпивает их до дна, что Белотур вздрогнул от темного, почти животного ужаса и невольно сделал шаг назад.

— Ну, куда же ты? — Снисходительно улыбаясь, она догнала его, положила руки на плечи, прижалась грудью к его груди. — Посмотри сам, что за жену брату повезешь. Каждому свату хочется, да не каждому удается. А то ведь еще окажется лягушка холодная… под паволокой.

Зря Незвана это сказала. Еще когда она упомянула о тайных желаниях свата, Белотур вздрогнул, словно очнулся. Дочь Марены была права: взявшись везти для брата невесту, он уже давно днем и ночью мечтал о ней сам. Но не об этой. О другой. И, мельком вспомнив Дивляну — ее нежное лицо, ясный взгляд серо-голубых глаз, полных задора и лукавства, — он вдруг ощутил стыд и омерзение. Желание еще дрожало где-то внутри, но теперь это было нечистое, тошнотворное чувство, будто он вдруг под воздействием каких-то отвратительных черных чар возжелал мертвое тело.

Руки Незваны обвились вокруг его шеи, а дышащие теплом губы почти коснулись губ, когда Белотур наконец опомнился и схватив ее за плечи, с силой оторвал от себя. На лице ее страстное томление мигом сменилось гневом, но тут же перетекло в удивление и обиду.

— Что же ты? — воскликнула она почти с негодованием. — Чем я нехороша? Или ты меня боишься?

— Молод я еще — с Мареной обниматься. — Белотур отступил на шаг. — В свой срок ее никто не минует, да мне еще рано к ней в объятия ложиться. Ты, дева, так хороша, что от радости помереть недолго. А я пока на краду огненную не собираюсь. Батюшке кланяйся.

Он обогнул ее и торопливо пошел дальше по тропе.

— Все равно вам отсюда мимо меня дороги нет! — крикнула она ему вслед. — Мать моя прокляла Огнедеву — не будет ей счастья с князем Аскольдом! И лада в семье не будет, и мужа она потеряет, и детей, и сама сгинет неведомо где! Только я могла тебе помочь — ни у кого другого не хватит сил, чтобы проклятие моей матери одолеть!

— Ты лжешь, ведьма! — Белотур в ярости обернулся, понимая, что эти слова грозят всей его семье большими бедами. — Я тебя убью!

Он бросился вперед, стремясь схватить негодную тварь и свернуть ей шею, но наткнулся лишь на березовый ствол. Обернулся, заглянул за дерево, бросился в одну сторону, в другую — везде были только деревья, длинные и гибкие ветви берез били его по лицу, везде мерещилось движение, будто кто-то скользит за стволами, прячется, то сливается с белой корой, то вновь выходит… Перед глазами мелькало зеленое и белое, мир ехал по кругу. В конце концов Белотур, обессилев, прислонился лбом к березе и вцепился в жесткий ствол — сама земля под ногами покачивалась.

Ведьма исчезла бесследно. Только ее белая рубаха осталась валяться на траве, как сброшенное лебединое оперенье, как ненужный уже знак принадлежности к человеческому миру. Рыча от бессильной ярости, Белотур принялся топтать ее — попадись ему в руки сама Незвана, он растоптал бы и ее. На душе было так плохо, беспокойно и противно, будто он проснулся и обнаружил, что всю ночь проспал в обнимку с трупом. Очень хотелось в баню, точно от объятий Незваны на нем осталась липкая, холодная, вонючая грязь. Но еще хуже другое. Если ее слова о проклятии правда…

О своем приключении Белотур никому рассказывать не стал. Но было ясно: Станила и его сторонники пытаются вбить между ними клинья, разорвать едва зародившийся союз полян и ильменских словен. Или — создать совсем другой союз, в котором Станила, находясь посередине, будет держать в руках и юг и север. Его и впрямь трудно будет обойти. Если он станет врагом, и Аскольду и ладожанам будет мало пользы от родства между собой. Но как с ним не поссориться, если он требует невозможного? Отдавать Станиле невесту, добытую для брата, Белотур никак не собирался.

* * *

На другое утро еще в темноте к Полянским кострам подошел длинноволосый волхв с оберегами на поясе и с посохом в руке. Исполняя вчерашний уговор, его прислал Веледар. Звали волхва Одолень. Это был мужчина средних лет, худощавый, с высоколобым лицом, крупными ладонями и длинными пальцами, с узкой бородой, на конце которой он заплетал несколько косичек с костяными подвесками в виде крошечных, с палец, идольчиков — одни с человечьими головами, другие со звериными. Его посох был сверху донизу покрыт затейливой резьбой, а от ветра его защищала накидка из медведины, носимая мехом вверх, как у всех волхвов, — этим они знаменуют свое промежуточное положение между миром людей и Той Стороной. На груди у него висел маленький кожаный мешочек, в котором хранилась высушенная и заговоренная одолень-трава, помогающая в дальних странствиях. Одолень был истинным сыном Велеса, владыки всех дорог, — и на этом свете, и на том, и между ними. Как почти всякий волхв с Вечевого Поля, он всю жизнь занимался тем, что указывал дорогу проезжающим, оберегал их в пути, служил посредником при любых затруднительных делах, помогал сговориться разноплеменным. Он понимал язык и голяди, и варягов, и даже, по его словам, буртасов, булгар и козар.

Белотур вышел к нему и тут же послал отрока за Званцем. И оба исчезли, Званец и волхв.

* * *

На Вечевом Поле теперь уже оставалось гораздо меньше людей, чем когда поляне и ладожане приехали. Спор двух князей был разрешен, поминальные пиры окончены, и собранное ополчение расходилось. Первыми князь Станислав распустил смолян и полочан, и люди заторопились по домам: хлеб еще не был обмолочен, а раз без войны обошлось, то по хозяйству дел хватает. Кривичи и русы еще оставались, и Радим с дружиной пока не собирался восвояси. Белотур намекал ему, что отец-де заждался, и предлагал уехать вместе, но Радим был намерен покинуть Вечевое Поле не иначе как с молодой женой, а срок его свадьбы теперь целиком и полностью зависел от воли Станилы. А тот делал вид, что еще не принял решения, и Радим страдал от этой неопределенности, хотя старался не подавать виду. Вечера он теперь проводил у Станилы, который водворился на княжьем дворе в Свинеческе, за питьем пива и разговорами засиживаясь за полночь. И там их однажды застала Незвана, ворвавшись в круг света лучин, будто белая лебедь, птица Марены.

— Сидите тут, пиво пьете и беды не чуете! — издевательски воскликнула она, остановившись перед Станилой и уперев руки в бока. Ее многочисленные обереги дрожали и качались, терлись друг о друга, темные распущенные волосы струились по накидке из волчьей шкуры, которую она носила по вечерней прохладе.

— Какой еще беды? — Станила вскинул на нее глаза. — Чего кричишь, сестра? Сядь лучше, выпей с нами во славу Темной Матери!

— Темная Мать за тебя дело делать не станет! А пока ты тут пьянствуешь, брате любезный, Огнедева твоя прочь улетает!

— Куда — улетает? — Станила поднялся, покачнулся, но все же удержался на ногах. — Как?

— А так! Сворачивают стан Белотур и ладожане! Ждешь, что прощаться придут? Ну, жди! Ищи свою невесту потом на орле, на правом крыле!

Незвана действительно видела, как Белотур приказал сворачивать стан: когда совсем стемнело, отроки стали выносить одеяла и кошмы, снимать и складывать шатры. Поклажу носили в лодьи. Не нужна божественная мудрость, чтобы догадаться: Белотур уводит своих людей — прямо сейчас, ночью, чтобы выиграть время, пока Станила не знает об их бегстве!

Услышав о том, что его пытаются обмануть, князь пришел в ярость. Правда, он был так пьян, что из ярости его было больше шума, чем толку. Он приказал поднять и вооружить дружину, спустить лодьи и перекрыть Днепр.

— Что это ты делать задумал, Станислав Велебранович? — обеспокоенно спросил Радим.

— Я собираюсь не дать из меня дурака делать! — рявкнул Станила. — Я сказал, что получу Огнедеву, и я ее получу!

— Но Белотур тебе ее не отдаст!

— Я его и спрашивать не буду!

— Ты не посмеешь! Он мой родич, муж моей сестры! Я не позволю тебе с ним биться! Или бейся с нами обоими!

— Да уж тебя я вовек не побоюсь!

— Стой, княже, уймись! — Воевода Жданец схватил его за плечи. Станила в гневе тут же стряхнул его, но все же немного успокоился. — Не гневи богов, княже! С полянами вражды ищешь, с ладожанами — Перун тебе судья! Но если еще и с радимичами, соседями нашими ближайшими, поссоришься — с кем останемся? На одного князя Всесвята надежды плохие — ему бы с Судиславом плесковским разобраться. Можно же миром дело уладить…

— Как тут миром уладишь, возьми их змеевец![32] Я сказал, что Огнедева будет моя! И никто мне не помешает!

— Огнедеву тебе поляне просто так не отдадут, только разве что всех положишь…

— И положу!

— А ты лучше зятя твоего будущего, княжича Радима, о помощи попроси! — предложил хитрый воевода.

— Это как?

— А вот так. Ты, Радиме, Белотуру родич, вот ты с ним и потолкуй! — Жданец повернулся к парню.

— На своего родича вовек руки не подниму!

— И не поднимай. Но и он на тебя не подымет — а не то жена домой не пустит. Потолкуете как родичи, глядишь, и договоритесь. Не хочет он Огнедеву отдавать — пусть покуда здесь ее оставит, а тем временем князь с ее родней и с Аскольдом киевским договорится.

— Вот мое слово! — Станила в упор посмотрел на Радима. — Привезешь Огнедеву — в тот же день забирай Ольгицу. А не привезешь — она мне самому понадобится. Понял?

Радим только стиснул зубы, развернулся и пошел прочь. Станила выразился яснее некуда: или он раздобудет для него невесту, или лишится своей.

Пока Радим поднимал свою дружину, Станила тоже не терял времени. Его люди спустили лодьи, перегородили Днепр на случай, если Радим не добьется успеха. Сын Заберислава ушел со своей дружиной, кривичи остались ждать.

Ждали почти до рассвета, но все было тихо. Станила уже решил, что пора идти на помощь и так или иначе довести дело до конца, когда вдруг снова появилась Незвана.

— Ждете? — усмехнулась она. — Сети раскинули — кого ловим? Окуней, плотвиц? Вевериц да куниц? Не дождетесь, други дорогие! Они не по Днепру пошли! Они на волок мошнинский ушли! Считай, уже в Соже! А вы тут ждите, ждите!

— Ах, чтоб тебя! А где радимичи?

— За ними потянулись. Но пока лодьи нашли, пока…

— Разворачивай! — закричал Станила, делая знак своим. — Идем к мошнинскому волоку!

Глава 11

Задумав уход с Вечевого Поля, Белотур сразу отказался от мысли просто спуститься по Днепру — для этого пришлось бы не только миновать стан самого Станилы, но еще довольно долго идти через подвластные ему земли. Он предпочел здесь же, у Вечевого Поля, переправиться через Днепр и выйти к Сожу. В этом случае можно было исчезнуть с глаз почти мгновенно. В верхнем течении Сож принадлежал раньше князю Громолюду, а теперь — Станиле, но далее начинались земли радимичей, где, как Белотур надеялся, Станила не посмеет их преследовать. Князь Заберислав не из тех, кто позволяет своевольничать чужим на своей земле, а на поддержку собственного тестя Белотур вполне мог рассчитывать. Спустившись по Сожу, они снова попали бы в Днепр, но уже довольно близко от полянской земли.

Одолень помог Званцу договориться со старейшиной волока и всей мошнинской волости, и тот согласился выделить киевскому воеводе мужиков, чтобы те переволокли лодьи из Лубны в Мошну ночью. Волок был в хорошем состоянии, путь освещали факелами, и обошлось без приключений.

К рассвету уже были возле Мошнинска — довольна значительного укрепленного поселения, где издавна жила старейшина мошнинской волости и где прародители мошнян поколениями уходили в землю большого старого жальника. После ночного перехода дружина устала, но отдыхать Белотур никому не дал. Никто не жаловался: все понимали, что Станила еще совсем рядом и что чувствовать себя в безопасности можно будет не скоро. Лодьи спустили в Сож, расплатились с мошнянами и подняли паруса. Пользуясь попутным ветром, лодьи лебедями мчались вниз по течению, и только теперь Дивляна немного перевела дух.

Рассвело, а при свете было уже не так страшно. Настал новый день — и она надеялась, что князя Станилы, этого сына Марены и порождения Закрадного мира, она больше никогда не увидит. Вниз по Сожу лодьи шли быстро, низкие заболоченные берега улетали назад, и беглецам становилось все легче дышать. Вечевое Поле они покинули в темноте, второпях, думая только о том, как уйти от весьма вероятного преследования, и теперь новая местность казалась сном. За эти насыщенные событиями дни Дивляна привыкла к Вечевому Полю, будто провела там целый год. Неужели все это наконец позади?

Рядом с ней сидела Краса, одетая в сряду Дивляны — ее исподку, шерстяную верхницу, обутая в такие же черевьи с бронзовой проволокой. Волхв Одолень, сидящий с ними в лодье, окидывал обеих понимающим взглядом. Белотур ничего не говорил ему, но умный волхв и сам разгадал замысел, увидев девушку, будто нарочно подобранную по сходству с Огнедевой. Утомленная волнением и ночным переходом, Дивляна спала прямо в лодье, свернувшись калачиком; Краса вскоре прикорнула рядом с ней, и незнакомый человек, доведись ему увидеть двух спящих усталых девушек, едва ли смог бы угадать, которая из них — дочь ладожского воеводы, наследница крови старшего рода и Огнедева, а которая — дочь ловца из Вал-города, проданная роба.

На ночь остановились возле какой-то веси. Когда стали договариваться с хозяевами о ночлеге, поначалу никто ничего не понимал, и Дивляна решила, что им попалась голядская весь. Но и Снегуле имела удивленный вид — она тоже с трудом разбирала речь местных, хотя женщины носили на головах такие, же голядские покрывала с заколкой сбоку, как у нее. На помощь пришел Одолень.

— Здешний народ и от голяди и от словен, все перемешались. И язык у них такой, что ни по-голядски, ни по-словенски не вдруг поймешь. Привычка нужна.

Он улыбнулся и обратился к мужчинам, стоявшим у крайней избы:

— Добре вакар! Се добро люди прашимо наковати, оне дати хороша давана.

Как ни странно, мужики закивали и один произнес нечто столь же непонятное, показывая на крайнюю избу. Они с Одоленем обменялись еще несколькими словами, сопровождая их знаками на пальцах, а потом волхв перевел на человеческий язык: хозяева готовы за веверицу пустить в избу пять женщин, а сами пойдут ночевать в баню.

— Что же это за язык? — спрашивала у волхва изумленная Дивляна. — Вроде бы и не наш, а что-то понятно… Они так говорят?

— Говорят кто по-голядски, кто по-словенски, а на торгах и в святилище вот так и объясняются — кто какие слова знает, а больше на пальцах. — Одолень засмеялся. — Здесь рядом Числомерь-гора, старинное святилище голядское, но с тех пор как тут словены поселились, тоже в нем богам служат, о том у них с голядью с самого раннего времени докончание положено. Так и приспособились.

Топить баню было поздно, но хозяйка подогрела воды и дала им хоть как-то обтереться. Дивляне очень хотелось попроситься в баню завтра, но она не была уверена, что Белотур разрешит задержаться. Тем не менее она была рада возможности хоть одну ночь поспать под крышей, на лавке, а не на земле, и не просыпаться утром с ощущением, что кончик носа совершенно заледенел и сейчас отвалится. Теперь ей уже казалось, что они едут все три года, но конца пути по-прежнему не было видно. Она до смерти устала спать во всей одежде под тремя шкурами, ползать на четвереньках по полу шатра, где если и встанешь, то больше двух шагов не сделаешь, надоело сидеть на земле и на бревнах, греться у костра, да и то когда стемнеет. Ни дома, ни утвари, ни печки — ничего под руками! А она еще должна была сидеть, будто наказанная, в шатре под пологом, чтобы кто-нибудь из чужих, сохрани чур, не увидел ее лица! И ведь уже близки были утренние заморозки, и дальнейшая жизнь под открытым небом ничего хорошего не сулила. Белотур виновато разводил руками: они сейчас должны были приехать в Киев, но кто же знал, что Станиле и Громолюду вздумается воевать, а потом еще одного из них придется провожать на Тот Свет!

— К зазимью хоть до Киева доедем? — спросила Дивляна, к вечеру почти поверившая, что все нехорошее позади.

— Боги дадут, доедем, — подбодрил ее Белотур. — У князя Заберислава нам долго засиживаться нечего.

— А он не будет гневаться, что мы его сына с собой не привезли?

— Я ему не кормилец. — Белотур и сам был недоволен, что не удалось уговорить Радима ехать с ними. — И ему не двенадцать лет, меч не вчера получил, должен о себе своей головой думать.

— Как по-твоему, отдаст ему Станила Ольгицу?

— Я на месте Станилы не отдал бы. Ведь кто ее муж — тот наследник Громолюда.

— Но сам Станила теперь его наследник!

— Да, это помнят те, кто на погребении был. А помри Станила — и дети Ольгицы Громолюдовны будут оспаривать права его детей на смолянскую землю. И самое для него лучшее — это чтобы эти дети в его доме и родились. Я бы на его месте сам ее за себя взял. Но Радим, похоже, не понял, что его за нос водят. А дожидаться, пока поймет, мне недосуг!

— Бедная она, бедная! — Сердце Дивляны переполнялось жалостью к подруге. — Что за Суденица ей напряла такую судьбу на кривое веретено! Сперва похитили ее, мало что не как роба в чужом племени два года жила, потом чуть на краду не легла, а только на волю вырвалась — отца потеряла, и теперь еще этот дивий мужик на нее зарится!

— Может, обойдется, не захочет Станила с радимичами ссориться.

— Да и Радим твой — тоже не подарок… — буркнула Дивляна.

Она думала о княжиче Радиме, пока засыпала. И утром, услышав его голос, решила, что это продолжение сна. Проснувшись, она не сразу встала, а некоторое время потягивалась, радуясь, что лежит не на земле и что в избе не холодно, не то что в шатре, где одно спасение по утрам — бежать скорее греться на солнышке или к костру. Солнце-то на осень повернуло, еще светит, но уже не греет.

Но вот она поднялась, оделась и хотела выйти, довольная, что наконец-то может показаться на воздухе без опостылевшей паволоки. Некому здесь на нее смотреть, разве хозяевам, но и те ушли с утра топить овин — пора снопы сушить. Она вышла в сенцы, потянула наружную дверь… и услышала голос Радима. Или ей померещилось? Нет, с ним разговаривал Белотур; слов Дивляна издалека не могла разобрать, но слышала, что оба собеседника раздосадованы и горячо спорят. Где это они? Видно, возле Белотурова шатра — дружинный стан начинался совсем рядом с крайней избой, где Дивляне дали приют. Она перешла к окошку и выглянула на другую сторону. И охнула, от испуга прикрыв рот ладонью. На берегу выстроились друг против друга две дружины с щитами и оружием наготове. Ей бросилась в глаза фигура воеводы в кольчуге и шлеме — она сразу узнала Белотура. И не кто иной, как Радим, стоял напротив него, выглядывая из-за щита…

Белотура княжич огорошил своим появлением еще на первой заре, когда тот поднимался, собираясь трогаться в путь как можно быстрее. И именно этому появлению Дивляна и ее женщины были обязаны тем, что их не стали будить спозаранку, а дали выспаться. Сам Радим не спал уже вторую ночь и выглядел посеревшим, осунувшимся и даже более угрюмым, чем обычно. Первую ночь он метался в поисках — Белотур и его дружина исчезли, на месте их стана остались только еще горячие кострища, жерди or шатров, брошенные шалаши, измятая высохшая трава из подстилок, всякий прочий мусор. Лодьи тоже исчезли, но вниз по Днепру они не уходили, иначе Радим бы их увидел по дороге сюда. Хорошо, что сам он был родом с Сожа и прекрасно знал путь на мошнинский волок, которым не раз пользовался. Нужно было только догадаться, что именно туда беглецы и направились. Какое-то время ушло на то, чтобы раздобыть лодьи для переправы через Днепр и похода по Лубне. Когда Радим достиг мошнинского волока, уже светало, зато здесь ему подтвердили, что он на правильном пути. Ругая себя, что не додумался заранее оставить людей на волоке, — перекрыть его можно совсем небольшим отрядом! — Радим отправил несколько человек назад к Станиле, чтобы предупредить, а сам велел дружине поднимать лодьи на катки.

После полудня, уже на Соже, пришлось остановиться ненадолго, но потом, на пути вниз по реке, Радим подгонял людей день и ночь, пока не увидел возле прибрежной веси дружинный стан и знакомые, ладожские лодьи, украшенные резными головами Ящера. Они были здесь — Белотур, Велем, Огнедева и решение его собственной судьбы.

При виде множества лодий на Соже, полных вооруженных людей, киевский стан поднялся мигом. Белотур, разумеется, предвидел такую возможность и оставил на ночь усиленные дозоры, а остальным приказал спать, держа оружие под рукой. Радимичей, подходящих к берегу, встретил сомкнутый строй, прикрывшийся щитами, и несколько стрел вонзились в борта лодий и даже в подставленные щиты.

— Эй, Белотуре, это я, Радим! — крикнул княжич. — Не стреляй!

Белотур сделал своим людям знак обождать. Но оружия они не опустили, и сам он вышел навстречу родичу в шлеме, в кольчуге, со щитом и с мечом наготове.

— Здоров будь, Радим Забериславич! А я уж думал, ты домой не хочешь ехать, — сказал он, настороженно оглядывая брата жены. — А ты вон как заторопился — небось ночь не спал? Ну, сам виноват, я тебя звал с собою.

— Не знал я, что ты уедешь, не попрощавшись. — Выпрыгнув из лодьи, Радим, тоже в кольчуге и шлеме, подошел к нему. Под шлемом его лицо выглядело гораздо старше, и только отсутствие бороды и короткая, до середины бедра, рубашка выдавали, что этому одноглазому рубаке всего семнадцать лет. — А не то, конечно, не отпустил бы тебя так…

— Ну, и что же гнался? Поклон батюшке передать? Я и сам не обижу, родич ведь.

— Погоди… родич. — Радим опустил щит. — Поговорить надо.

— Слушаю. Только не затягивай беседу, нам путь еще дальний, а люди истомились.

— Я… от князя смолянского Станислава к тебе приехал.

— Вот как? — Белотур прикинулся удивленным. — С каких это пор сын радимичского князя у смолянского на посылках? Или ему послать больше некого? Поклон прощальный велел передать?

— Ладно тебе кощуны петь, Белотуре! — Радим и сам был не рад, что выступает перед свояком в таком неприглядном виде. — Ведаешь и без того, зачем я здесь. Князь Станислав хотел с дружиной за вами идти, всех порубить, а Огнедеву в жены взять. Я его еле уговорил не ходить, меня пустить вдогон. Мы с тобой родичи, и всегда между нами дружба была — неужели теперь не договоримся? Неужели ты меня, брата жены твоей, не послушаешь? Твой брат и мой отец — давние союзники, родством дружбу скрепили. Не позволят чуры, чтобы нашей дружбе теперь конец пришел, да из-за чего?

— Из-за чего? Из-за чего нашей дружбе должен конец прийти? Вроде нам делить нечего.

— Ты сам знаешь! — в досаде отвечал Радим на вежливые, полные скрытой издевки слова Белотура. Тот прекрасно все понимал, но нарочно мучил его, заставляя признаваться в том, что попал в тяжелое положение. — Моя невеста, дочь Громолюда, теперь в руках Станилы, и только он имеет право ее замуж выдать! А она нужна мне! Пять лет я ее ждал! Взрослый давно, я все в парнях хожу! А Станила не отдает мне ее! Говорит, что самому нужна! И только тогда мне ее отдаст, если я ему взамен привезу Огнедеву. Иначе опять мне с пустыми руками домой возвращаться! За что мне такой позор? По всей земле нашей надо мной смеяться будут! Ты мне такого стыда хочешь? А еще родич называется! Перед чурами не стыдно, которым ты клялся мою сестру беречь и всех ее родичей держать за своих?

— А тебе не стыдно, что ты на мужа сестры своей с дружиной пошел?

— Что тебе эта ладожанка? — вступил в беседу Светило Жданович, рассудительный мужчина и кормилец Радима. — Отдай ты ее Станиле, раз уж она ему так нужна! Или Аскольд другой невесты не найдет?

— А почему бы вам для парня другой невесты не поискать? Или хороших девок на свете мало?

— Я не хочу другой! — запальчиво крикнул Радим. — Пять лет все знали, что я возьму Ольгицу. И если она теперь Станиле достанется, это мне позор на всю жизнь.

— А еще — она дочь Громолюда! — напомнил Светило. — Ее дети будут наследниками всех земель по верхнему Днепру! Случись что со Станилой, Марена его возьми, и муж ее снова смолянскую землю в руки заберет. Или ты не понимаешь, чего это стоит?

— Я-то все понимаю. Мне неясно только, что ты делать будешь, родич дорогой? — Белотур пристально взглянул в единственный глаз Радима. — Дружину на меня поведешь? На свояка? А отец твой, князь Заберислав, благословил тебя на такую рать?

— Не отдашь, значит?

— А ты думал, моему брату Аскольду нужен такой позор, что его невесту по дороге отберут? Мне, думаешь, нужна такая слава, что у меня, как у бабы-раззявы, кто хочет чего, то и возьмет? Я для брата своего невесту у Варяжского моря добывал, не для Станилы. Вот будешь его братом — поищи для него. А я уже нашел и не отдам ни тебе, ни кому другому. Хочешь — отнимай. Только подумай, как ты отцу будешь отвечать за это… и за сестру.

Радим молчал. Ведь это его сестра находится в роду Белотура, а не наоборот. Белотур добром Огнедеву не отдаст, а будет битва — даже обернись Перун лицом к Радиму и одержи он победу — его сестра после этого из воеводской жены превратится в робу, и, что будет с ней дальше, лучше не думать.

Две большие дружины, держа оружие и щиты наготове, стояли друг против друга на берегу реки, и киевская дружина прочно преграждала радимичам путь к крайним избам веси. Где-то там была Огнедева, но поляне и ладожане окружили ее так же тесно, как темные тучи плененное солнце. Никто не мог уступить. И для всех время тянулось мучительно медленно. Радим изнывал от сознания своего бессилия, стыда и грядущего позора, а Белотур боялся, что Станила идет по следам своего юного союзника и может нагрянуть когда угодно. А новый смолянский князь не связан с ним родством, и его оружие родовой закон не удерживает.

— Ох, беда какая князюшке нашему на старости лет… — вздохнул Светило, при всей своей мудрости не видя выхода из этого тяжкого положения.

— Я биться с тобой не буду, — наконец решил Радим, подняв взгляд на Белотура. — Но и через мои земли тебя с Огнедевой не пропущу. Хочешь — прорывайся. И сам тогда перед моим отцом отвечай. И перед твоей женой…

— Коли такое дело, то вам самим его решать нельзя. — Из-за стены вооруженных мужчин вышел волхв Одолень. — Ни туда ни сюда, уступить никто не хочет, и решить дело боем родовой закон не велит. Сделаем мы вот что. Пусть приедут и князь Аскольд, и князь Станислав, и князь Заберислав, да и ладожских старейшин обождать будет не худо. И пусть все кругом сядут, братину разопьют во славу богов, и боги путь укажут — Либо невестами обменяться, либо на поле бойцов выставить. Огнедева того стоит. А покуда князья не собрались, она в доме богов подождет.

— Это где? — Радим с надеждой смотрел на человека, который подсказывал, как ему снять с себя ответственность и если не привезти Станиле Огнедеву, то хотя бы не дать увезти ее в Киев.

— А на Числомерь-горе. Всеми радимичами, и смолянами, и голядью она уже много веков почитаема. Там Огнедева будет в безопасности и чести и никому не достанется, пока спор достойно не будет разрешен.

— Я согласен, — быстро сказал Белотур и бросил выразительный взгляд на Велема.

— И я согласен. — Тот кивнул.

Три воеводы и волхв в ожидании уставились на Радима.

— И я против слова не скажу. — Княжич склонил голову, и Светило испустил вздох облегчения. Радим сделал все, что мог, и если Огнедева останется на земле его отца, то будущий княжеский совет уж верно выделит и для него невесту. Тот, кто в итоге получит Огнедеву, должен будет поддержать и его в обмен на помощь!

Остальное было легко. Воеводы быстро договорились, что Одолень и Радим провожают Огнедеву в святилище Числомерь-горы, с ней там остается ее брат Велем и его дружина, кроме тех, кого он пошлет за своим отцом и старшими родичами. Белотур со своей дружиной уезжает в Киев, чтобы передать вести и приглашение своему брату князю Аскольду. А поскольку приближалась осень и времени на разъезды оставалось мало, то по всему выходило, что встречу князей придется назначить не ранее чем на Корочун. А Огнедева до тех пор останется взаперти, и красота ее снова засияет для людских взоров только тогда, когда возродится после самой долгой ночи ее небесная сестра…

* * *

Теперь нужно было действовать быстро. Отдав своим людям приказ готовиться к скорому отплытию, Белотур обменялся несколькими словами с Велемом и пошел в избу, где ночевали женщины. Велем и ладожане тоже стали собираться. И отъезд не задержался. Когда шатры были свернуты, костры засыпаны, а пожитки сложены в лодьи, из дома вышла Огнедева, покрытая, как всегда в дороге, паволокой. Ее сопровождали две прислужницы, те же, что Радим привык возле нее видеть. Велем с дружиной и Одоленем уже ждали. Белотур подошел к девушке и низко поклонился.

— Прощай, Дивомила Домагостевна, — сказал он. — Не держи обиды, что расстаемся теперь, даст Макошь, еще свидимся.

Огнедева молча наклонила голову. Белотур обнял Велема, простился с его братьями, и ладожане сели в лодьи. Теперь их путь лежал по речке Тушемле, впадавшей в Сож, к Числомерь-горе. Радим отправился с ними, чтобы убедиться, что Огнедева принята в святилище. Полянская дружина осталась возле гостеприимной веси, глядя вслед уходящим.

Когда последние радимичские лодьи скрылись за излучиной, Белотур махнул рукой дружине — весла на воду! — и чуть не бегом кинулся обратно в крайнюю избу. Едва он шагнул, склонившись, из сеней в истобку, как ему навстречу бросилась молодая женщина в белой рубахе.

— Уехали? — шмыгая носом от расстройства, спросила она. — Уже все?

Это была Дивляна, одетая в голядскую рубашку, тайком купленную у хозяйки. После торопливого прощания с Велемом она еще плакала, раздираемая тоской и тревогой. Ее любимый брат, лучший друг, верная опора в любых жизненных испытаниях, ушел от нее, и неизвестно, когда они теперь встретятся — да и встретятся ли? Но даже проститься толком им не удалось — нужно было спешить развести два отряда, пока Станила или кто-то от него не прибыл на подмогу Радиму. Обмануть двоих уже не выйдет, и их замысел удастся лишь в том случае, если отъезд Белотура с дружиной пройдет без свидетелей.

— Уехали. — Киянин взял ее за плечи, потом обнял, стремясь утешить и успокоить. Он понимал ее чувства и хотел дать понять, что она не одинока и не беззащитна и что теперь он будет беречь и защищать ее, как положено брату. — Не бойся, все обойдется, чуры нас не оставят. Нам теперь только не рассиживаться, ехать быстрее.

— Но что с ними будет?

— Все обойдется. Они же в святилище, там никто не посмеет тронуть.

Белотур не стал говорить, что Велем и его спутники не смогут оставаться в святилище всю жизнь и что если обман раскроется, то выбраться оттуда им будет нелегко. Зачем ее расстраивать? А пока Дивляна почти успокоилась и стала торопливо прилаживать на голову женское голядское покрывало, тоже из запасов хозяйки. Видя ее неумелые усилия, та подошла, помогла получше закрепить волосы и уложила покрывало как надо, приколола бронзовую застежку на правом виске и знаком показала, что все замечательно. Неизвестно, что она обо всем происходящем думала: возможно, решила, что эту девушку, приехавшую с заплетенной косой, эти мужчины, едва не устроившие тут сражение, договорились передать будущему мужу — и вот теперь он ее увозит к себе. На самом деле нужно было просто спрятать приметные волосы Дивляны, чтобы она могла затеряться в стайке голядок-пленниц, доставшихся Белотуру после разгрома поселка старой Норини.

— Поедем! — Воевода снова обнял Дивляну и привлек к себе. Теперь, когда он остался ее единственным защитником, больше всего на свете ему хотелось превратить девушку в колечко и всегда носить на руке, чтобы с ней ничего не могло случиться. — Время дорого.

Дивляна крепко прижалась к нему, обхватив его руками; за время пути она привыкла к Белотуру, он уже казался ей родным и близким, она доверяла ему совсем как брату… но в ее чувстве к нему было много такого, чего она к своим братьям не испытывала. Само тепло его тела, обнимающие ее сильные руки, его запах, его голос вызывали в ней горячее томление, которое заставляло забыть все тревоги и неприятности. Сердце учащенно билось, мысли улетали очень далеко от того, что их окружало, она не хотела двигаться, а хотела вот так стоять в его объятиях.

Но тут он оторвал ее от себя и бросил на нее быстрый взгляд исподлобья, укоризненный и почти досадливый. Дивляна не смогла сдержать улыбку. Оба они знали, в чем дело: Белотур не мог спокойно смотреть на невесту своего брата, но боролся с собой, пытаясь подавить недозволенные стремления. На Дивляну он почти сердился за то, что она поощряет его, но как можно было по-настоящему сердиться на Огнедеву, исполненную лукавой юной прелести? А ее все это как будто забавляло, и она нарочно дразнила его, точно испытывая, надолго ли хватит его сдержанности. Она еще не досадовала на то, что он соблюдает верность чести и долг перед братом, но уже не возражала бы, если бы он ненадолго обо всем этом забыл…

Белотур встретил ее лукавый взгляд и невольно улыбнулся в ответ, качая головой, словно желая сказать: «Ну, девка, о чем ты только думаешь!» И при всей своей преданности брату-князю он не мог не радоваться, что нравится его невесте… будущей княгине… совсем не как близкий родственник. Когда он смотрел ей в глаза, все те дразнящие, соблазнительные видения, которые томили его во сне и наяву, вдруг становились такими близкими… почти явью. Это наполняло его восторгом и ужасом одновременно: он не сказал бы доброго слова о человеке, который спутался с невестой брата, им же самим высватанной, и не хотел оказаться на месте этого человека. Это там, на севере, в родах чего только не творится, а у полян давно уже молодые жены перед братьями и отцами своих мужей стыд имеют… Но он не мог поручиться, что устоит, если пленительная Огнедева, которую он видел так близко, как никто другой, однажды протянет к нему руки…

— Поехали уже! — со смесью ласки и досады сказал он и открыл ей дверь в сени.

Дивляна прошла мимо него, улыбнувшись на ходу. По крайней мере, плакать она перестала и смотрела вперед своим обычным ясным и бойким взором.

Кияне столкнули лодьи, потом подняли паруса. Дивляна глядела, как уплывает вдаль эта безымянная голядская весь, где она простилась с братьями, челядинками, ладожской дружиной, почти со всеми своими вещами — только короб с рубахой на смену и мелочами вроде ложки и гребня остались с ней. Она лишилась даже своего имени! Дивомила Домагостевна, Огнедева, уехала в святилище Числомерь-гора. А она теперь кто? Просто одна из пленниц! Уплыла и проклятая, опостылевшая паволока, и все приданое, заботливо собранное матерью, и подарки родни. Из всех даров, полученных Огнедевой, Дивляна сохранила лишь крупную стеклянную бусину, сине-голубую, с белыми глазками — глаз Ильмеря, прощальный подарок и благословение ильмерских Огнедев, ее далеких предшественниц. Сжимая в кулаке бусину, висевшую на ремешке на шее, будто последнюю опору, Дивляна знала, что нить между ними не порвалась, а значит, она все-таки по-прежнему Огнедева.

* * *

Святилище Числомерь-гора располагалось на высоком мысу над речкой, между двумя оврагами, и бросалось в глаза издалека. Подплывая, Велем видел опоясавшие вершину бревенчатые стены — то ли в два, то ли даже в три ряда, а за ними, на самом верху, — дерновые двускатные крыши длинных строений-обчин, обнимавших по кругу всю площадку. Когда подошли ближе, то разглядели, что деревянные стены идут по гребням двух высоких валов, один над другим опоясавших гору, — благодаря всему этому вид у святилища был неприступный и внушительный. Лодьи приблизились к берегу, Одолень показал, где пристать. Приехавшие высадились на отмели почти под мысом, вытащили лодьи. Отсюда широкая натоптанная тропа вела к воротам, но прямой дороги на вершину не было, должно быть, туда поднимались каким-то обходным путем. В воротах уже стояли несколько женщин — все с голядскими покрывалами на головах и синими накидками на плечах, только одна в рогатом уборе и в клетчатой поневе, какие носят словенки. Две женщины постарше опирались на посохи.

Оказавшись перед Числомерь-горой, Велем опешил. Он не раз бывал в Велеше возле Ладоги, в Перыни возле Словенска, тоже старинных и уважаемых святилищах. Но Числомерь-гора — это было нечто иное. Дело даже не в том, что она выше и лучше укреплена крутыми валами и крепкими стенами — хоть русь встречай. Ее отличал тот особый живой божественный дух, присущий местам, куда люди в течение многих поколений приносят свои дары, мольбы, заклинающий жар своих сердец, надежды и благоговение. Этот дух жил и в Велеше, и в Перыни, и в святилище Вечевого Поля, но здесь он был сильнее во много раз. Велем, сын Милорады и внук Радогневы, ощущал его, словно мощный поток ветра, пронизывающий до костей. Этот невидимый ветер был не холодным, скорее даже теплым, но Велем невольно начал дрожать. Тропа к воротам хранила следы тысяч и тысяч ног, благоговейно ступавших по ней в течение немыслимого множества лет, и каждый из тех неведомых гостей святилища поднимался на эту вершину, словно на саму Мер-гору. И если где-то на земле можно Мер-гору увидеть воочию, то, пожалуй, это здесь. Числомерь-гора словно бы испускала лучи невидимого света.

Не каждый приехавший сюда ощущал это с такой силой, как Велем, но особую одухотворенность священной горы почувствовали все. Люди притихли, лица невольно приняли благоговейное выражение.

Радим Забериславич первым направился к воротам. Числомерь-гора стояла на земле, подвластной радимичскому князю, сам Заберислав и его родные не раз здесь бывали. Радим почтительно приветствовал женщин у ворот, и они отвечали ему без удивления: близился праздник Рожаниц, во время которого кто-то из княжьей семьи по обычаю посещал Числомерь-гору. Поэтому он с такой охотой согласился, чтобы Огнедева дожидалась решения своей судьбы именно здесь, в хорошо знакомом ему месте.

Вслед за ним к воротам поднялся Одолень, предложив ладожанам обождать. Женщины и его приветствовали как знакомого — до ладожан долетали обрывки голосов: «Лаба дена! Здоров будь, Одолень! Благослови и тебя… Мате Даргала, мате Будинта, мате Радвила…» Похоже, он тут всех знал. Потом он обернулся и стал что-то объяснять, кивая на своих спутников, сделал знак подойти, показывая на Огнедеву. Сама девушка ничего не видела из-под паволоки, но Велем: взял ее за локоть и шепнул:

— Иди, зовут. Я тебя поведу.

Они вдвоем двинулись по тропе к воротам. Подойдя, мужчины поклонились, Краса тоже наклонила голову — осторожно, придерживая паволоку. Одолень объяснял, кто это и почему просит здесь пристанища, Велем ненавязчиво разглядывал женщин. Видимо, тут собрались служительницы богов, судя по обилию обережной вышивки на рубахах и бронзовых украшений — на руках, на груди, на синих накидках, на головных покрывалах и даже на подолах красных клетчатых юбок. Цвет и ширина клеток различались — надо думать, это были знаки разных родов.

Одна из старух, внимательно выслушав Одоленя, шагнула ближе и взяла руку Красы своей коричневой морщинистой лапкой. Веки старухи были опущены — уж не слепая ли она? Девушка слегка попятилась, но отнять руку у жрицы не посмела. Старуха помедлила немного, потом издала удивленное восклицание и повернулась туда, где стоял Одолень.

— Но какая же она Солнечная Дева? — в недоумении спросила старая Даргала. — Это самая обыкновенная девушка. Даже, пожалуй, она рабыня. Вас обманули? Или вы пытаетесь обмануть нас?

К счастью для ладожан, старуха говорила по-голядски.

— Я не стану пытаться обманывать тебя, премудрая мать! — так же ответил Одолень. — Но от имени Веледара и отца нашего Велеса прошу: не открывай никому того, что тебе стало известно. Это обычная девушка, но нам нужно, чтобы все люди, даже те, кто приехал с ней, считали ее Саулене — Солнечной Девой. Это требуется для того, чтобы спасти от злых людей настоящую Саулене. Это просьба Веледара, который прислал меня к вам.

— Ну хорошо, — с сомнением, но все же кивнула старуха. — Хоть она и не Саулене… Однако, я вижу, что путь ее идет наверх… Она может стать чем-то гораздо большим, чем есть сейчас. У нее сильный гульбис,[33] и даже несчастье в конце концов приводит ее к добру.

Отпустив руку девушки, она повернулась к прочим жрицал и объявила:

— В этих людях нет зла, мы можем принять их в дом Жемен-мате.[34]

Женщины расступились, знаками приглашая гостей войти Две из них пошли вперед, показывая дорогу. Велем крикнул своим, чтобы выгружали вещи и затаскивали лодьи, и сам ведя под локоть Красу, последовал за женщинами.

Они миновали ворота и очутились в проходе между двумя деревянными стенами, опоясывающими склоны холма. Идти пришлось довольно долго, прежде чем впереди возникли вторые ворота в другой такой же проход между деревянными стенами но теперь уже выше по склону. И только после третьих ворот гости святилища достигли верхней площадки. Она была довольно велика, но все пространство вдоль стен занимали длинные бревенчатые дома. Только в середине оставалось свободное место, само сердце святилища. По кругу стояли высокие столбы — много, около трех десятков, со звериными черепами на верхушках. Все столбы были разной длины и толщины и, судя по виду, сделаны из деревьев разных пород. Внутри их круга было выложено из камней несколько очагов — Велем мельком насчитал восемь или девять. Но если из служителей он до сих пор видел только женщин, значит, это святилище женских божеств, и тогда очагов должно быть девять. Само изображение божества — огромный деревянный идол — стояло не в середине, а в дальнем конце овальной площадки, ближе к реке и крутому склону мыса.

— Жемен-мате! — уважительно произнесла одна из жриц, та, что вела их, и гости почтительно поклонились. Велем успел разглядеть большие груди богини и рог в руке.

Жрицы отвели их в один из длинных домов-обчин. Во время велик-дней здесь собирались за столами сотни людей из нескольких соседних волостей, и место для сорока ладожан нашлось без труда. Каждое из длинных строений делилось на несколько срубов, локтей по двенадцать-пятнадцать в длину, и в каждом имелся свой очаг на полу, лавки вдоль стен, столы, полки для посуды. Женщина указала им два крайних сруба и знаком предложила располагаться. Огнедеву и ее спутниц она пригласила следовать за собой, и теперь уже Кунота повела Красу под локоть.

Их поместили в другом конце длинной обчины. В крайнем срубе жили сами служительницы Жемен-мате — Матери Земли, а соседний с ними отвели для гостей. Уставшим от длинного путешествия женщинам едва верилось, что в их распоряжение отведен такой просторный, удобный дом, с отдельными лавками для каждой, с очагом, столом, посудными полками и прочей утварью.

— Ох, будто в Ирийский Свет попала! — Долговица, усевшись, похлопала ладонями по лавке с двух сторон от себя, словно не верила, что та настоящая. — И долго мы в таком счастье жить будем?

— Говорят, до Корочуна, не меньше, — вздохнула Кунота, сама не слишком-то радуясь.

— Прямо не верится!

— Уже можно? — подала голос из-под паволоки Краса.

— Можно, можно! Давай, придержу.

Кунота помогла ей выбраться из-под белого шелка и по привычке заботливо свернула его. Краса огляделась.

— Ох, девоцьки! — Убедившись, что чужих рядом нет, она окинула взволнованным взглядом лица подруг. — А цьто это за баба была, цьто меня за руку держала?

— Здешняя одна. Старая, морщинистая, глаза закрыты. Слепая, что ли?

— Как она взяла меня за руку — девоцьки, цьто со мной сделалось! — От волнения Краса опять начала сильно «цокать», хотя обычно, по приказу Велема, старалась говорить по-словенски правильно. — Будто огонь побежал по жилоцкам и от меня цьто-то к ней потекло, такое яркое, светлое, и цьую, будто вся душа моя, что за ней есть, настежь раскрывается! Эта бабка, знать, сильная волхва!

— Да тут все волхови. Других, должно, не держат. Ты бы видела, какое святилище тут. Я думала, наша Перынь — сама Мер-Гора, а тут такое… да вон, хоть в заволоку глянь.

Сквозь маленькое оконце был хорошо виден внутренний двор, частый круг столбов, девять каменных очагов и идол Матери Земли. Выглянув, Краса охнула. Ей-то не приходилось бывать даже в Перыни, и внушительный вид старинного голядского святилища поразил ее до глубины души. Казалось, они попали прямо в гости к богам!

Ладожане могли бы радоваться, что их приняли в святилище и даже предложили им такое удобное жилье, какое они и не надеялись найти в дороге. Между тем Велем ни о чем так не мечтал, как о возможности побыстрее убраться отсюда. Но Радим не позволил бы им уйти раньше уговоренного и сам не уходил. У него было триста человек дружины, и она заняла все подножие Числомерь-горы, так что выбраться отсюда мимо них было невозможно. В святилище ладожане оказались как в осаде. Радим ждал, пока посланные к Станиле вернутся и передадут, что князь смолян и кривичей одобряет все случившееся. До тех пор он решил не спускать глаз с Огнедевы, чтобы иметь возможность, если что, точно указать Станиле ее местонахождение. Если бы он удовлетворился достигнутым и ушел, то Велем в тот же день простился бы с гостеприимными жрицами и кинулся Догонять Белотура. Но Радим, не будь дурак, понимал, что именно это ладожане и сделают. Будто охотничий пес, он загнал Огнедеву в ловушку и теперь ждал, пока подойдет хозяин и решит, что делать дальше. И Велем сидел как на иголках: он тревожился о Дивляне, которая осталась совершенно одна среди чужих людей, беспокоился о себе и своей дружине. Сидеть здесь До самого Корочуна он совсем не хотел — да и что им даст Корочун? Князь Аскольд сюда не поедет — зачем, если он-то свою невесту получит? А если приедут Станила, Заберислав, отец или еще кто-то из ладожских, — обман раскроется, и как ему тогда отвечать? То, что Дивляна ускользнула от Станилы и с каждым днем приближается к Киеву — если в пути больше ничего не случится! — оставалось пока единственным утешением.

А в святилище между тем прибывало народу. За всеми этими делами Велем и не заметил, как приблизился день Рода и Рожаниц, главный из осенних велик-дней. Благодарить Мать Землю за урожай люди съезжались издалека — радимичи, смоляне, голядь. Теперь на площадке постоянно толкались люди, в основном женщины и девушки. В честь Матери Земли женщины надели лучшие наряды и украшения, и в глазах рябило от яркой окраски синих наплечных покрывал, красных юбок, плетеных красно-желтых поясов, ярко начищенной бронзы ожерелий и браслетов, синих, желтых, зеленых, красных бусин, костяных привесок-уточек, бронзовых «грибочков» и «лягушачьих лапок». К богиням одни обращались по-словенски, другие по-голядски, а между собой женщины говорили на том странном смешанном языке, который так поначалу поразил ладожан. Представители родов и сел располагались на своих привычных местах в обчинах, где еще прадеды их собирались в эти дни года, и принимались готовиться к жертвенным пирам. Из-за приезда ладожан им пришлось потесниться, но никто не роптал, напротив, узнав, что в святилище находится живое воплощение Огнедевы — Саулене, как ее называла голядь, люди очень радовались и стремились на нее поглядеть. Велем поначалу не хотел допускать посторонних к своему тщательно оберегаемому сокровищу, но жрицы заверили, что за ограду Числомерь-горы не в силах пройти ничто злое, поэтому Саулене может смело показывать людям свое лицо. Велем и сам подумал: раз уж они решились на подмену, не так плохо убедить честной народ, что Огнедева — вот эта. И старейшинам с их женами показывали Красу, одетую в лучшие рубахи Дивляны, с ее серебряными украшениям и сердоликовыми бусами. Оглядывая ее, Велем хмыкал, но оставался доволен своим приобретением. Краса, конечно, была не так красива, как его сестра, но все же умытая, с расчесанной косой, уже отъевшаяся и повеселевшая, хорошо одетая и увешанная украшениями выглядела совсем не плохо и вполне годилась в Огнедевы. Даже веснушки и слегка вздернутый нос придавали ей задорный вид, и Велем уже гораздо сильнее замечал ее привлекательность, чем сходство с Дивляной. Когда пламенный отсвет огня отражался в ее рыжих волосах, падал на лицо, в нем и правда появлялось сходство с красным солнцем.

— Она едет, чтобы выйти замуж за Усиня? — спрашивали у Велема старейшины в словенских вышитых рубашках и голядских шапках с бронзовыми украшениями. У них бытовали предания о свадьбе Усиня, божества утренней зари, с Солнечной Девой, и они были в восторге от возможности увидеть частичку ожившего предания своими глазами.

— А как же! — отвечал Велем. — Князь Аскольд — чем не Овсень?

Утром в День Рожаниц все собрались в святилище спозаранку. Всякий род располагался по старшинству; впереди стояли старухи-большухи, за ними — женщины, матери семейств, потом — незамужние дочери и молодые невестки, а уже за их спинами прятались мужчины — отцы и деды. Каждая из старух держала на вышитом рушнике каравай из новой муки, а прочие женщины принесли в широкогорлых горшках различные злаки: ячмень, пшеницу, рожь, просо, овес, горох, бобы — все, что выращивали в окрестностях. Хлеб теперь был окончательно собран и свезен в овины, пришло время благодарить Мать Землю за дарованный урожай. Во всех девяти очагах горел огонь, жрицы пели славу Жемен-мате.

После освящения жита старухи перешли в одну из обчин, куда Красу ранее не звали. Туда вообще не пускали девушек, а только женщин, имеющих детей. Ибо там помещалась священная хлебная печь и к ней не дозволялось приближаться тем кто еще не доказал свою способность производить на свет новую жизнь. Оставшиеся на площадке девушки повели круг, притопывая и прославляя богинь, а женщины возле печи принялись за работу. Принесенное зерно растирали на ручных каменных мельницах, тут же просеивали муку, ставили опару, чтобы замесить хлеб для вечернего пиршества. Свободные от приготовления священного хлеба женщины уже хлопотали в обчинах, готовя пищу для пира: из открытых дверей и окошек-заволок вылетали клубы дыма от очагов, смешанные с запахом лука, обжаренного на сале, конопляном или льняном масле. Рожаничные трапезы были чем-то вроде ежегодного состязания хозяек, и каждая хотела похвалиться перед соседями и дальними родичами самым обильным и вкусным столом. Варили овсяную кашу с сушеными ягодами, сливками и маслом, пшеничную кашу с орехами и медом, готовили запеченную репу, начиненную кашей с обжаренным луком, творог с луком, вареные яйца с чесноком и сметаной, пекли разнообразные пирожки и лепешки.

Пока подходило тесто для жертвенного хлеба, настало время охоты. Сегодня был тот самый день, когда в древние времена боги посылали людям двух олених, мать и дочь. Дочь люди забирали себе и закалывали для жертвенного пира, а мать уходила в лес, чтобы на другой год вновь вернуться. Но однажды люди по жадности закололи обеих, и с тех пор оленихи больше не приходят. Это предание знали во всех племенах, и везде обычай сложился по-своему. В Вал-городе олених изображали две девушки, одетые в оленьи шкуры, с мордами на головах; охотники ловили их на опушке леса, одна убегала, а вторую приводили к кострам, где вместо нее потом жарили настоящую олениху, заранее добытую ловцами в лесу. Краса улыбалась, вспоминая, как весело было в прежние годы, когда и она носилась по опушке, путаясь в длинной накидке из оленьей шкуры. Но здесь было принято уводить неглубоко в лес телку и привязывать ее там, а потом искать всей толпой. Это тоже было весело: каждый стремился первым найти телку, на этот день назначенную оленихой, а тот, кому это удавалось, первым получал из рук старшей жрицы ломоть освященного хлеба и гордился потом этой честью до самого Корочуна.

Когда народ повалил вниз от площадки святилища — только старухи остались стеречь поднимающуюся опару и петь песни своими пронзительными голосами, — Краса, Велем и прочие ладожские парни отправились со всеми. Так получилось, что все праздники нынешней осени им пришлось проводить вдали от дома и собственных чуров; однако выходило, что везде такие же люди, и хотя богов называют разными именами, но почитают сходно. И радимичи не отстали от прочих. Две трети своей дружины Радим уже отослал домой, при нем осталось около сотни. И собравшиеся на праздник очень спешили, боясь, что первый кусок освященного хлеба достанется кому-то из княжеских людей.

Красе особенно хотелось погулять. Пока она жила на Добшином займище, ей было не до прогулок, а оказавшись у ладожан, она все дни сидела в шатре рядом с Дивляной, опасаясь попасться кому-нибудь на глаза. Теперь же ее заключение кончилось. Нарядно одетая, осыпаемая улыбками и поклонами, она хоть и не умела держаться так, как подобает дочери старшего рода, но была весела и уверенна. Ее лицо оживилось и даже веснушки словно засияли, придавая ей особенное сходство с Саулене — Солнечной Девой. Цветная одежда и блестящие уборы тоже этому способствовали, и Велем посматривал на свое приобретение с удовольствием и даже гордостью.

И от его одобрительных взглядов она расцветала еще сильнее. Он понравился ей еще при первой встрече, уже почти простившись с жизнью и будучи его руками вытащена со дна, Краса сразу потянулась к нему как к человеку доброму, уверенному и надежному. И чем лучше она его узнавала, тем сильнее ее к нему тянуло. Сидя в шатре вместе с Дивляной, целыми днями не имея никакого дела, они подолгу болтали, и Красе ничто не доставляло такого удовольствия, как разговоры о Велеме. Выглядывая из-под полога, она все время искала его глазами, и если его не было видно, то стан и луговина казались ей пустыми. Только его рослая плечистая фигура, появляясь меж шатров или у костра, словно освещала стан и придавала всему какой-то особый смысл. Уверенный и открытый, общительный и веселый, но не легкомысленный, Велем казался ей совершенством, а знатность рода и вовсе поднимала его чуть ли не к небесам. Убедившись, что он купил ее не по обычной мужской надобности, а для чего-то другого, она даже не думала о том, чтобы ему понравиться, но с трепетом ловила каждый его взгляд и каждое слово. Подаренная им ложка, своими руками искусно вырезанная, стала ее самым дорогим сокровищем. Теперь, когда Краса заняла место Дивляны и Велем все время держался рядом с ней, она испытывала блаженство, даже не задумываясь, во что это может ей обойтись. Каждое мгновение рядом с ним заключало в себе целую жизнь, и что ей до будущего? Раньше он смотрел на нее просто как на нужную вещь и заботился о ней лишь постольку, поскольку она нужна была ему здоровая и красивая. Сначала, видя в его глазах одобрение, Краса ликовала и гордилась, что не обманула его надежд. И не переставала ждать, что однажды его одобрение перерастет в нечто большее.

Ближний лес под Числомерь-горой наполнился криком, веселыми воплями, смехом. Телка где-то в зарослях была спрятана только одна, а искать и ловить хотелось всем, поэтому молодежь тут же затеяла игры в прятки и догонялки. А телка — ну и чуры с ней — найдет кто-нибудь!

— А вот олениха! — орали парни, устремляясь вдогонку за визжащими девушками. — А вот я поймаю какую покрасивее!

«Оленихи» носились среди кустов, уворачиваясь от ловцов; пойманных отводили к дубу и оставляли там под охраной. Праздничные беленые рубахи с богатой красной вышивкой были хорошо видны среди зелени, где лишь некоторые кустарники начали потихоньку желтеть; мелькали красные юбки и поневы молодух, синие наплечные покрывала, пестрые плетеные пояса, шерстяные свиты, выкрашенные в разные цвета — желтый, черничный, все оттенки зеленого, красного и коричневого. Звенели бронзовые подвески, трещали сучья, и слабо держащиеся на ветках листочки срывались вслед пробегающим, будто тоже хотели принять участие в игре. На рожаничных игрищах подбирали себе пару те, кто не успел сделать этого весной и на Купалу, но хотел обзавестись семьей еще в этом году. К Числомерь-горе съезжались из округи за несколько дней пути, выбор невест и женихов здесь был весьма широк, благодаря чему словены и голядь все больше перемешивались между собой. Старейшинами заключались договоры, какой род какому дает невест, а жрицы следили за тем, чтобы не брали в жен слишком близкую родню.

Две девицы, явно преследуемые кем-то из ловцов, вылетели из мелких елочек; одна из них была Краса, раскрасневшаяся и вопящая, а вторая — голядка в бронзовом веночке-вайнаге с множеством подвесок, которые на бегу раскачивались и звенели.

— А, попались! — Сразу трое парней выскочили им навстречу, раскинув руки и норовя сгрести добычу. — Хватай!

— Мама-а! — на разных языках, но совершенно одинаково визжали две «оленихи».

Одна метнулась направо, другая — налево. Велем бросился за той, которая оказалась к нему ближе — это была голядка, высокая, с длинной светлой косой, по которой бились на бегу три бронзовые цепочки с подвесками, прикрепленные к венчику. Неслась она стрелой, будто настоящая олениха; кто-то пугнул ее из-за кустов, она метнулась в другую сторону и там наткнулась на Красу, тоже выскочившую из-за дерева. Один из парней кинулся на нее, уже почти схватил, но поскользнулся на влажной листве и растянулся во весь рост под ногами у девушек, успев лишь мазнуть пальцами по вышитому подолу. Велем с разбегу ловко перепрыгнул через него и приземлился как раз туда, где столкнулись девушки и откуда они успели отскочить в разные стороны прямо у него из рук, а не то поймал бы обеих разом. Велем нацелился настичь-таки голядку — рослая, белокожая, с ярким румянцем на щеках, она прямо-таки просилась в руки, но ее ловко сграбастал из-за березок кто-то, поджидавший добычу в засаде. И Велем, не останавливаясь, помчался дальше за единственной оставшейся в поле зрения дичью. За ним ломились с воплями еще трое парней — не поймешь даже, своих или чьих-то, — но один врезался на бегу лбом в дерево, второй зацепился рукавом за острый сук, порвал рубаху и остался над ней причитать, а третий споткнулся, упал на колено, поднялся, сделал, прихрамывая, еще несколько шагов и остановился, в досаде махнув рукой.

Рыжая голова Красы мелькала впереди, будто шкура настоящей оленихи. Вопить она перестала, видно, чтобы не тратить силы на крик, и ловко скользила между кустами. Только раз она покачнулась, наступив на сучок, и Велем тут же оказался рядом, схватил ее за плечи и прижал спиной к березе, чтобы не вырвалась.

Краса уже не вырывалась; тяжело дыша, она подняла к нему лицо, и в глазах ее читалось удовлетворение тем, что именно этот ловец мчался за ней через лес. От бега она разрумянилась, щеки ее пылали, как закатное солнце, от нее веяло теплом, а во взгляде светился призыв. Чуть переведя дыхание, Велем обнял ее и жадно прижался губами к ее пылающим, высохшим от бега губам, и она тут же прильнула к нему, обвила руками шею и стала отвечать на поцелуй так пылко, будто не Рожаницы на дворе, а сама Купала, кружащая головы и обращающая все помыслы к любви… И только тут до Велема дошло, что все последние дни, да чуть ли не с первой их встречи, Краса смотрела на него с ожиданием и призывом в глазах, разве что не таким откровенным.

— Мать честная! — вскрикнул кто-то совсем рядом, и было в этом крике такое изумление и такое возмущение, что Велем, как он не был увлечен, осознал неладное и оторвался от девушки.

И наткнулся взглядом на лицо Радима, стоявшего от них в трех шагах. Судя по скособоченному поясу и мелким листикам в разлохмаченных волосах, он тоже принимал участие в «охоте на олениху», как и полагается княжьему сыну, первому жениху радимичского племени. Но сейчас его единственный зрячий глаз почти выскочил на лоб от негодования и удивления и лишь незрячий по-прежнему взирал на мир с сонным равнодушием. Велем сперва не понял, в чем дело — что ему, пять лет, что ли. Не видел никогда, как люди целуются? Но Краса охнула и торопливо спрятала лицо у него на груди. А в чертах Радима что-то дрогнуло и изменилось, будто один предмет изумления и негодования сменился другим.

— Э-это что? — еле выговорил он и сделал еще шаг к ним. — Э-это кто у тебя?

— К… — начал Велем и поперхнулся.

И сообразил, в чем дело и как все выглядит со стороны. Сперва увидев ладожского воеводу, целующегося с рыжеволосой девушкой, Радим не поверил своим глазам: не может же Велем целоваться с собственной родной сестрой! А теперь он увидел ее лицо и удивился еще сильнее: ведь он видел Дивляну на Лодейном озере и знал настоящую Огнедеву в лицо!

Велем выругался сквозь зубы. И не вдруг поймешь, что хуже: дать Радиму повод заподозрить их в кровосмесительной страсти или позволить ему разглядеть, что Огнедева не та!

Впрочем, поздно. Судя по лицу княжича, он уже разглядел, что девушка другая.

Радим взял Красу за руку и решительно потянул ее к себе. Она оторвалась от Велема, кусая губы в досаде, потом глянула на Забериславича исподлобья и гордо вскинула голову — что уж теперь прятаться!

— Это у тебя кто? Откуда взялась? — Радим перевел взгляд на Велема и все понял сам.

Лицо ладожского воеводы сказало ему правду даже раньше, чем сам Велем успел прикинуть, стоит ли попытаться соврать, будто это «так, просто одна девушка». Рыжая коса, дорогая одежда, уборы, даже черевьи с бронзовыми украшениями — те самые, что Радим уже видел на совсем другой Огнедеве…

— Ты кого мне подсунул! — Радим, вмиг придя в ярость, не просто выпустил руку Красы, а отбросил, будто ему пытались всучить гнилой товар. — Ты что из меня дурака делаешь! Где твоя сестра? Ты эту… — он бросил на девушку гадливый взгляд, будто перед ним была дохлая жаба с лопнувшим брюхом, — эту хочешь заместо Огнедевы Станиле отдать! Я тебя убью!

Не в силах справиться с гневом, он кинулся на Велема, на ходу пытаясь выдернуть нож из-за пояса. Но, еще пока оружие было в ножнах, Велем ловко перехватил руку противника, завернул ее за спину и притиснул Радима грудью к той самой березе.

— Тихо! — вполголоса рявкнул он. — Не ори!

— Ты кого обмануть хочешь? Станилу обмануть? Меня? Людей обмануть? — Радим уже понял, что ему не вырваться из крепких рук противника, который был старше его, крупнее и опытнее, но дергался от ярости, царапая лоб о жесткие черные глазки коры. — Ты, мерзавец, что ты натворил! Где она теперь?

— Она теперь далеко, — проникновенно пояснил Велем, склоняясь к его уху. — Она уже, может, к Киеву подъезжает. Ее теперь не достать.

— Вот ты что задумал! Ты ее подменил! Ах я, раззява! Ее Белотур увез, змей лютый! Вы меня обманули! Эту дрянь под покрывалом вывели, а ту спрятали! Нет бы мне догадаться посмотреть! Ну, держись теперь! Станила скоро здесь будет! Он тебе устроит! Да он с тебя шкуру спустит и на дуб повесит! Он тебя самого, как барана, разделает и с костями сожрет! А что ты со мной сделал! Если не он, я сам тебя на куски порву!

— Ты что, дурак? — сердито спросила Краса. Она обошла березу и встала так, чтобы лицо Радима было перед ней. Теперь она смотрела на него с негодованием и даже уперла руки в бока. — Глупый совсем, хоть и княжий сын? Да?

— Что за… — начал Радим, непонимающе глядя на нее.

— Ты дурак, да? — уточнила Краса, будто ждала, что он немедленно с ней согласится. — Чего орешь-то? Сам себе беды желаешь?

— Да вы жизнь мою погубили, гады ползучие!

— Мы еще ничего не погубили, а вот ты сам себя душишь, будто жмара![35] Подумай своей головой. — Пользуясь беспомощным состоянием неприятеля, Краса выразительно постучала кулачком по его затылку, как по дереву. — Дивляна далеко, ее уже не догнать и не вернуть. Если князь Станила об этом узнает, он с чем останется?

— С хреном на блюде! — подсказал ухмыляющийся Велем.

— Вот именно. А если он об этом узнает, он тебе-то твою Ольгицу отдаст?

— Ничего он не отдаст! Он сам на ней женится! А я вас на куски порву, только руку пусти, сволочь!

— А если он Огнедеву здесь найдет, то зачем ему Ольгица? Тебе она и достанется.

— Он обещал, — угрюмо подтвердил Радим. Его ярость перегорела, он осознал, что Огнедеву не вернуть, и ему все стало безразлично.

Почувствовав это, Велем отпустил его руку, и Радим повернулся, разминая запястье, на котором отпечатались глубокие следы от двух Велемовых перстней.

— Говоришь, он сюда приедет? — уточнил Велем.

— Не знаю. — Радим не поднимал глаз от досады и стыда. — Но что-то я не думаю, чтобы он там, на Днепре, сидел до Корочуна, пока тут все соберутся.

— Как приедет — требуй, чтобы он тебе Ольгицу отдал прямо сейчас. Ты свое дело сделал, Огнедеву увезти не дал. Он-то ее в лицо не видел никогда, дурья твоя голова! И из его людей никто не видел. Если ты не скажешь — он и не узнает.

— Вот я и спрашиваю: не дурак ли ты, что хочешь своими руками свое счастье загубить, — подхватила Краса.

Радим молчал. Его душил гнев на подлых обманщиков, хотелось их наказать, но он понимал, что этим загубит и свои последние надежды на брак с Ольгицей. Если Станила узнает, что Огнедева все-таки ускользнула от него, то Ольгицу он не выпустит из рук… и тем более не отдаст тому, кого посчитает виноватым в бегстве Дивляны. Эти двое злыдней правы. Молчание — единственное, что может его спасти.

— А если он узнает? — Радим наконец поднял угрюмый взгляд, и было видно, что он уже почти смирился.

— А как ему узнать? — Велем пожал плечами. — В лицо ее знаем только ты и я. Ну, дружина еще, но моя не выдаст, а о своей сам позаботься. Кого спросит — то и скажут: рыжая коса, глаза голубые. Так что, если ты сам дело не погубишь, все взойдет.

— Ну, родич дорогой… зять любезный… змей лютый… — Радим вспомнил о Белотуре, который пообещал, но не уступил ему настоящую Огнедеву. — Вот я бы тебе подсунул жену… мы-то тебе по чести невесту отдали… А ты нам вон какую дрянь подложил…

— Успокойся, ты свою деву получишь, — утешил его Велем. — А о Станиле чего тебе беспокоиться? Он сам — не человек, а дивий мужик какой-то, что харей, что норовом, Да Краса для него слишком хороша! — Он обнял девушку за плечи. — Жалко отдавать. Но ты помни: проболтаешься — сам с пустыми руками к отцу поедешь.

— Да идите вы все к лешему!

Махнув рукой — дескать, знать вас не желаю! — Радим пошел прочь. Велем и Краса провожали глазами его синюю верхницу, отделанную по голядскому обычаю бронзовыми свитенями, пока та не скрылась среди ветвей. Потом Краса подняла глаза к лицу Велема.

— Так что же будет, когда… Станила приедет? — тихо спросила она.

— А кабы знать! — Велем вздохнул с досадой. — Если не проболтается… этот…

— Не проболтается. И Станила поверит, что я — это она. А дальше?

— Ну… — Велем сам не знал и старался не думать. Сестру он спас от Станилы, и этого ему пока хватало, но, вообще-то, уже пришло время подумать и о себе. — Может, уйдем как-нибудь…

— Не уйдем. Этот лембо[36] теперь с нас глаз не спустит, чтобы мы не сбежали. Он ведь знает, что нам надо бежать, пока… не проведал никто…

— Так и выходи за него. За Станилу. — По мнению Велема, это был единственный выход. — Он, конечно, с лица не этот… не Усень распрекрасный, но все-таки князь. Жених, не банная затычка! К лицу привыкнуть можно. А будешь княгиней смолян и кривичей днепровских. Все лучше, чем на том займище. И даже лучше, чем в Вал-городе было. Когда бы там дождалась, чтобы к тебе князь свататься приехал?

Краса молча смотрела на него. Велем понимал, о чем она молчит.

— Ну, а я-то куда тебя дену? — он в досаде хлопнул себя по бедрам. — У меня жена дома молодая, я чуть не со свадьбы уехал. Женился — будто на льду обломился! — буркнул он, вспоминая свою молниеносную женитьбу, из которой еще неизвестно что выйдет. — Она не потерпит, если я девку привезу, и будет у нас война что ни день. А сойдешь здесь за Дивляну — и себе и мне поможешь.

— Ладно. — Помолчав, Краса отвела глаза и вздохнула. — Я тебе помогу… Я все для тебя сделаю. Даже… Ты меня от смерти спас… И…

Велем махнул рукой, властным движением призывая ее молчать. Все понятно, что это за «и…», но говорить об этом — только душу травить. Остролада Вышеславна не из тех, кто даже в старости позволит мужу завести других жен, помоложе, чего уж говорить о том, чтобы в первый год после свадьбы!

И все же не зря судьба привела Красу и Велема на берег Днепра в один и тот же час и позволила ему подарить ей новую жизнь как раз тогда, когда она уже простилась с невыносимой прежней. Для него она была на все согласна. Но пока Станила за ней не пришел… Краса снова обвила руками его шею и прильнула к губам с пылом истинной русалки, дождавшейся своего земного избранника на берегу. Однако и нее словно сбросил пелену с глаз, заставлявшую смотреть на Красу как на «новую сестру», и его потянуло к ней, о чем он сейчас давал ей понять, Жадно поглаживая по спине и по бедрам, словно пытаясь через Две рубахи ощутить тепло и нежность стройного тела. Не отрываясь от его губ, Краса опустила руки и развязала плетеный поясок, уронила на траву, открывая мужчине доступ к себе.

С березы сорвался желтый лист и, трепеща, скользнул по воздуху, будто солнечный луч…

Глава 12

Пир в святилище продолжался три дня. А потом к Числомерь-горе прибыл еще один гость — тот, кого ждали и не ждали и кого Велем про себя считал змеем ползучим, явившимся, чтобы сожрать его ненаглядное солнце. На отмели было тесно от лодий, занявших всю береговую полосу до излучины. В святилище пожаловал молодой князь смолян и днепровских кривичей Станислав Велебранович. Как положено в эту пору, он привез богатые дары Рожаницам и их служительницам — запасы зерна от нового урожая, мед, несколько овец и коз. Его появление заметно насторожило округу. С древних времен был обычай, согласно которому во время больших праздников в почитаемых святилищах князь принимал дары от старейшин. Явившись на Числомерь-гору, уж не хотел ли князь Станислав тем самым предъявить права на прилежащие волости? Послушав рассказы ладожан о происшедшем недавно на Вечевом Поле, радимичи были готовы ко всему. И когда лодьи Станилы подходили к берегу, на склонах мыса его ждали не нарядные женщины-жрицы, а вооруженные мужчины, еще не успевшие, к счастью, разъехаться по весям и займищам после праздника Рожаниц. Присутствие в святилище княжича Заберислава с дружиной несколько успокаивало людей, но они ясно выражали готовность биться за священную гору вместе с ним.

— Не тревожьтесь, люди! — утешал их Радим. — Князь Станислав пришел не за тем, чтобы подчинить себе волости Сожа. Он хочет всего лишь поднести дары Рожаницам и поклониться Огнедеве.

Велем думал про себя, что он на месте Радима не был бы так уверен. Ведь Станила явно не из тех, кто удовлетворится достигнутым, и присутствие Огнедевы, которую он уже почти считал своей добычей, на земле радимичей могло лишь дать ему повод для новых завоеваний.

Ни Радим, ни ладожане не удивились появлению Станилы. Наоборот, они бы удивились, если бы он так и не показался здесь, возле той, которую гнал, будто волк олениху через лесную чащу.

Они ждали перед воротами, на тропе и на склоне холма — снизу местные старейшины со своими родичами, потом Радим и Велем с ближней дружиной, а вблизи ворот — жрицы. Велем хмурил брови, стараясь придать себе суровый вид, но на самом деле чувствовал скорее досаду. Все уже было решено, однако Станиле незачем об этом знать. Отдать ему Красу было единственным способом выпутаться из той сети, которую они сами сплели. Не ждать же, пока здесь соберутся князья и обман раскроется! Пусть Станила увозит свою добычу и даст ладожанам возможность уехать вслед за настоящей Огнедевой. Но уступить слишком быстро — дать ему повод заподозрить неладное, поэтому Велем намеревался упираться до последнего.

И ему не приходилось слишком притворяться недовольным. При мысли о том, что Красу надо отдать этому дивьему мужику, все внутри переворачивалось от негодования, в том числе и на самого себя. Теперь он жалел, что не замечал призывных взглядов девушки раньше. Но поздно — тот случай на поляне, в первый день праздника, стал для них первым и последним проблеском счастья. Велем как мог убеждал себя, что все равно ничего бы не вышло: его жена не потерпела бы в доме Красу, а родичи не позволили бы причинить обиду молодой жене. Девушку так или иначе пришлось бы выдать замуж, и лучше подальше от Ладоги, чтобы не смущать ее и себя. А где он нашел бы ей жениха завиднее, чем молодой князь смолян и кривичей? Да она, дочь валгородского ловца, и мечтать не могла о таком браке, почетном даже для Дивляны или Ольгицы, княжьей дочери. Выходило, что все складывается наилучшим образом, но на душе у Велема было гадко и досадно, и он почти с ненавистью смотрел на приближающегося Станилу, который был в его глазах виновником всех этих сложностей.

Правда, если бы не Станила, он не стал бы искать девушку, похожую на Дивляну, и не встретил бы Красу, и она пропала бы там, на Добшином займище… Все было правильно, но доводы не действовали, и Велем больше всего хотел своими руками придушить «синца темнообразного», отнимавшего у него женщину, которую он, Велем, считал своей и имел на это все права.

А Станила сейчас старался держаться, как подобает князю. Вместо лохматой медведины на нем была нарядная красная верхница с вышивкой и желтыми полосками шелка, золотая княжья гривна на шее, меч у пояса и золоченый топорик в руке, почему-то голядская шапка, отороченная с трех сторон соболем и с позолоченными свитенями и бляшками спереди. Даже, несмотря на шрам, теперь он уже не был похож на лешего, а старейшин и жриц приветствовал самым учтивым образом.

Сопровождали его кривичские нарочитые мужи, воевода Жданец, а также Безвида и Незвана. При виде этих двух женщин Велем сразу вспомнил, что Дивляна уже сталкивалась с одной из них, что они помнят ее в лицо и знают ее силу. И сердце ухнуло куда-то вниз, в животе похолодело от страха. Конечно, Краса под паволокой по внешнему виду ничем не отличается от Дивляны под той же паволокой. Но волхвы видят больше. И то, что в Красе нет силы истинной Огнедевы, Безвида сразу поймет, как поняла старая слепая Даргала, едва прикоснувшись к ее руке. Но, в отличие от Даргалы, Безвиду молчать не уговоришь. Селяня, поймав его взгляд, многозначительно качнул в руке топорик Жиргаса и опустил уголки губ: дескать, маловато Дивляна Незване врезала в тот раз возле крады…

Зато Станила, увидев на тропе среди мужчин Велема, почти просиял. Он убедился, что ладожский посол здесь, а значит, и его сестра поблизости.

— Не ждали мы тебя увидеть, Станислав Велебранович! — сказал Велем после приветствия, и язвительность в голосе ему подделывать не пришлось. В его глазах Станила видел скрываемую острую тревогу, недовольство и враждебность, объяснение которым находил без труда. — Только ты княжий топорик принял, а уже землю свою покинул, в такой дальний путь пустился. Не боишься, что люди без тебя заскучают?

— А я не ждал, что ты мою землю так скоро покинешь, Велемысл Домагостич! — насмешливо и с явным чувством превосходства отозвался Станила, сохраняя, однако, внешнюю вежливость и даже приветливость. — Или я нечестно принимал тебя, что ты, не простившись, уехал? Или я тебя на пиру на худое место посадил, или братиной тебя обнесли? Или честь твою злым словом задели? Что же за молва обо мне по всем землям пойдет, если гости от меня без прощального поклона бегают? Вот, пришлось самому вдогон пуститься. Спасибо, друг мой Радим Забериславич помог, задержал вас, чтобы могли мы по чести распрощаться.

— Попрощаться с тобой не откажусь! — с той же издевкой ответил Велем. — Прямо сейчас и начнем?

— Теперь рано. Не все дела мы решили. А прежде чем за дела приниматься, надо стол накрыть да пива выпить. Так, Радиме?

Все вместе они приблизились к воротам святилища.

— Здоровы будьте, матери честные! — Станила со всей почтительностью поклонился жрицам. — Да будут боги к вам благосклонны, роды ваши многочисленны, столы обильны, стада бесчисленны, дети здоровы, а Числомерь-гора всем белым светом почитаема. Дозволите мне войти, Рожаницам дары Поднести, у богов благословения попросить?

— Всякий, кто родных богов почитает, в их доме приют и честь найдет, — ответила ему одна из старших жриц, Радвила, голядка, хорошо говорившая по-словенски. — Войди, внук Перуна.

Вслед за Станилой, Радимом и Велемом в ворота стали проходить их люди. А старая Даргала, стоявшая у резного столба, вдруг воскликнула: «Стой!» — и подняла клюку, преграждая кому-то путь.

Возникло замешательство, толкотня, люди стали оборачиваться. На тропе стояла Безвида, и клюка старой жрицы зависла перед ней, не давая пройти к воротам.

— Ты не должна входить в дом Жемен-мате в праздник Рожаниц, — сказала старуха. — В тебе живет Мара, а дух ее враждебен Матери Земли в срок сбора урожая. Ты не войдешь сюда, пока не падет первый снег и Мара не станет владычицей земного мира.

По толпе пробежал гул. Сейчас, когда везде отмечались праздники урожая — родов земли, — мертвящее дыхание Мары, подсекающей своим серебряным серпом не спелые колосья, а человеческие жизни, могло сгубить будущие урожаи и оставить людей без хлеба. Поэтому народ заволновался, послышались тревожные и негодующие крики.

— Пусть она уходит! Прочь! Прочь Мару!

— Не позволим ей войти!

— Уходите!

Уже целая толпа — старейшины, держащие руки на рукоятях топоров, гневно нахмурившиеся женщины — сгрудилась перед воротами, встала стеной, преграждая Безвиде и ее дочери путь. Толпа напирала, обе чародейки были вынуждены попятиться.

— Уходите! — приказала им Радвила. — Мы не можем допустить вас в дом Жемен-мате, пока она не закончит дела этого лета и не погрузится в зимний сон.

— Но эти женщины пришли со мной! — Станила, уразумев причину задержки, поспешно вернулся.

— Эти женщины не могут пройти. — Радвила оставалась непреклонна, и другие жрицы, собравшиеся у нее за спиной, будто дружина за воеводой, кивали и сжимали посохи, словно мечи. — Ты можешь войти, княже Станиславе, но без них. Или можешь вместе с ними остаться за воротами дома Рожаны.[37]

Станила огляделся. Суровые лица старейшин говорили о том, что без боя они не пропустят в святилище женщин, которые могут своим присутствием навлечь бесплодие на всю округу. Радим нахмурился: если бы он, как властитель этих мест, такое позволил, то разом утратил бы уважение и поддержку соплеменников. А затевать драку из-за Безвиды Станила считал преждевременным.

— Хорошо, — отчеканил он, всем видом выражая, что вообще-то согнуть его не так легко. — Я не оскорблю неуважением дом Рожаны. Останьтесь здесь, — бросил он Безвиде и Незване.

У Велема отчасти отлегло от сердца. Разоблачение обмана отодвинулось. Но что будет потом, если Станила выйдет из святилища вместе с Красой? Ведь рано или поздно ей придется встретиться с двумя этими ведьмами? Но думать об этом сейчас было некогда, и он пошел за ворота вместе со всеми.

Оказавшись в святилище, Станила растерял всю свою наглость — могучий дух Числомерь-горы действовал и на него — и хотя держался он с достоинством, в глазах его появилась неуверенность. Числомерь-гора за полторы тысячи лет своего существования повидала много таких, как он, и где теперь вся их сила и напор? Сменялись князья и воеводы, сменялись роды и племена, языки и обычаи, гордые курганы волнами времени давно сровнялись с землей. Только сама Мать Земля оставалась неизменной, с неуклонным упорством каждый год делая все ту же работу. И любой князь, любой воин, попав сюда, отчетливо понимал, что он пришел и уйдет, а на коловороте земной жизни это никак не скажется. Гордиться собой можно перед людьми, но здесь на тебя смотрят боги…

Поднеся жертвы Жемен-мате, князь Станислав богато одарил всех ее жриц и выдал припасы для продолжения пира — это был его гостевой дар всей местной волости. Старейшины с достоинством уселись на свои места за столами, женщины запели, девы встали в круг. Голядские бронзовые подвески, словенские заушницы, браслеты и ожерелья зазвенели, белые рубахи и синие покрывала двинулись по кругу в медленном танце. Над столами поплыла огромная братина.

— Мы слышали, что ты, Станислав Велебранович, одолел в поединке смолянского князя Громолюда и теперь правишь его землями, — начал один из местных старейшин, Дормонт сын Беревида. — Люди хотят знать, зачем ты теперь приехал в наши края. Мы платим дань князю Забериславу, и нам не нужны другие князья. Ты принес жертвы и пьешь вместе с нами из священной чаши в честь Рожаниц. Люди готовы видеть в тебе друга, но хотят услышать, что и ты пришел сюда как друг.

— Я понимаю ваши сомнения, нарочитые мужи, — ответил Станила и даже встал, чтобы его было лучше слышно. — И здесь, перед ликами богов, я отвечу вам. Я не намерен расширять свои владения на реке Сож и отнимать земли у князя Заберислава. Я пришел сюда за другим сокровищем, и все вы его знаете. Мне нужна Огнедева.

Он повернулся к девушке, сидевшей среди жриц, снова под покрывалом. То, что Огнедева, ранее позволявшая всем собравшимся видеть свое лицо, скрылась, как солнце за облако, под шелковую ткань, показалось людям недобрым знаком — Саулене словно не хотела видеть князя Станислава, лишала его своего расположения. И оказалось, что не случайно она так поступала.

По рядам пролетел гул. Огнедева не пошевелилась. И только Велем незаметно напрягся.

А Станила повернулся к нему.

— Я скажу прямо, зачем я сюда приехал. — Он положил руки на пояс и снова обрел утраченную было самоуверенность. — Боги одарили меня своим расположением и доказали это, дав мне одержать победу над Громолюдом и подарив мне его земли. Мне приходилось в жизни нелегко. Я потерял отца, едва став взрослым. Я чуть было не погиб сам в той же битве, когда Марена забрала его. Иные говорили, что я проклят. Это неправда. Но судьба мне досталась трудная, и я нуждаюсь в поддержке богов. Я намерен взять в жены ту, что несет с собой благословение светлых небесных богов, Дажьбога, Перуна, Ярилы и Лады. Дивомила, дочь Домагостя, внучка Витонега, ведет свой род от Любошичей, старшего рода волховских словен, и от Гостивита, их последнего князя. Боги избрали ее и назвали Девой Ильмерой. Нет на свете другой девы, более достойной стать моей княгиней и матерью моих сыновей. Я предлагаю ее роду этот союз и готов принять любые их условия.

— Ты забыл кое о чем, княже. — С места поднялся Велем, к которому эта речь, собственно, была обращена. Они уже говорили об этом, но теперь их должны были рассудить люди, жрицы и сами боги. — Моя сестра просватана и обещана в жены Полянскому князю Аскольду. Она отпущена родом за него и к нему направляется. Ты опоздал с твоим сватовством.

— Я не опоздал! — Станила не собирался с этим соглашаться. — Князь Аскольд недостоин такой жены. Кто он такой? С родом Полянских князей его связывает только мать. Отец его был русин, на земле словенских племен не имеющий ни корней, ни чуров, ни прав. В земле над Днепром нет праха его предков, он никто! Огнедева уронит себя, если сделается его женой. Но пока еще она ею не стала, я готов выплатить ее роду выкуп вдвое больший, чем дал Аскольд. Я предлагаю выкуп даже самому Аскольду, чтобы он не считал себя обиженным. А если его не устроят мои куны, я не побоюсь выйти с ним на поле и там показать, кому боги назначили владеть этой девой! Пусть никого здесь не беспокоит Аскольд. Спрос его с меня, и ответ ему мой! Я же хочу получить ответ от тебя, Велемысл Домагостич. Согласен ли ты передать мне твою сестру и принять взамен выкуп вдвое больший, чем вами был получен от полян?

— Я не имею права сам решать ее судьбу. Я — еще не весь род. Мне поручено отвезти ее к тому мужу, за которого она отпущена. Я не возьму на себя так много и не буду менять решение, принятое родом.

— Тогда ты останешься здесь вместе с нею, пока я не пошлю людей в Ладогу и они не договорятся со всем вашим родом! И ваш род примет мои условия, если не хочет потерять и ее, и тебя, и всю твою дружину! Потому что я не отступлю! Я не уеду отсюда без Огнедевы.

— Не слишком ли уверенно ты распоряжаешься на чужой земле? Мужи нарочитые, — Велем вопросительно оглянулся, — почему вы молчите? Только что вы сказали, что не собираетесь склонять головы перед чужим князем, — и вот уже он решает, чему и как быть на вашей земле, а вы молчите!

— Мы видим здесь сына нашего князя, Радимера Забериславича, — ответил другой старейшина, Ковальда сын Гедоты. — Скажи свое слово, Радимер Забериславич. Ты наш князь будущий — как ты скажешь, так тому и быть.

Радим поднялся и медленно оправил пояс. Сейчас он выглядел величаво и уверенно: он стоял на своей земле, за его плечами был отец, князь Заберислав, и все племя радимичей.

— Так вышло, что родство связывает меня и с князем Станиславом и с князем Аскольдом, — начал он. — Боги и чуры лишат меня своей милости, если я не попытаюсь примирить враждующих. Пять лет назад князь Громолюд обручил меня со своей дочерью Ольгицей. Пять лет я ждал обещанного, но уговор не был исполнен. Теперь Громолюд мертв, а все права его унаследовал Станислав. Он обещал отдать мне мою невесту, если я помогу ему взять за себя Огнедеву. Но и для Аскольда я не могу допустить обиды, потому что его брат Белотур женат на моей сестре Воротиславе Забериславне. Станислав предлагает Аскольду в жены свою сестру Незвану. Я готов поддержать сватовство Станислава к Огнедеве и сам стану сватом его сестры за Аскольда. Но взамен моя свадьба с Ольгицей должна быть справлена не позже, чем свадьба Станислава с Огнедевой. Если он примет эти условия, я поддерживаю его сватовство, Велемысл Домагостич.

При этом Радим в упор посмотрел на Велема. Истинный смысл этого взгляда был более чем ясен. Если Велем отвергнет сватовство, поддержанное Радимом, и лишит того Ольгицы, Радим немедленно всем расскажет, кто такая на самом деле девушка под покрывалом. Вернее, расскажет о том, что нужной девушки под этим покрывалом нет уже довольно давно. Сумеет ли Станила догнать настоящую Огнедеву — неизвестно, но то, что ее родичам-обманщикам при этом не поздоровится — несомненно. Велем и все его младшие братья оказались в заложниках, и у них просто не было другого выхода.

— Я должен подумать, — ответил Велем, отводя глаза. — Спросить совета у богов.

Он видел по взглядам, устремленным на него, что отношение радимичей уже изменилось. Честь и благополучие Забериславова рода оказались в зависимости от того, получит ли свое Станила. И подданные Заберислава, что вполне естественно, встали на сторону кривичского князя. Поддержать ладожан теперь могли только жрицы… но несколько мудрых женщин — не такая уж сила против двух князей с дружинами.

* * *

Вечером к Велему подошла молодая жрица Берена и знаком позвала за собой.

— Эйти, — сказала она. — Эйти след за мне. Прие мате Радвила.

В клети, куда Берена привела Велема, кроме Радвилы, его ждали еще три жрицы: Раманта, Чадогостья и слепая Даргала. Уже стемнело, и клеть освещалась огнем в обложенном камнем очаге посреди земляного пола. При свете пламени Велем увидел Красу, сидящую на скамье, а в дальнем углу, почти в темноте, смутно вырисовывалась высокая сухощавая фигура, продолговатое лицо Одоленя и его борода с тремя белыми костяными фигурками, вплетенными в конец. Волхв сидел, держа обеими руками посох, поставленный между ног.

— Садись. — Радвила, рослая женщина с тонким лицом, еще красивым, несмотря на морщины, указала ему на скамью возле Красы. Жрица-голядка говорила по-словенски свободно, и только произношение выдавало, что этот язык ей не родной.

Велем сел, из приличия отодвинувшись от девушки, хотя ему больше хотелось к ней прижаться, почувствовать тепло ее тела, ее близость, пока можно. Он понимал, что час расставания стремительно приближается.

— Ты хотел искать совета богов, — продолжала Радвила. — Мы держали совет с матерями и с Одоленем. — Она кивнула на волхва, и тот тоже кивнул, соглашаясь. — И мы поняли, что не можем обращаться к богам перед всеми людьми. Одолень не скрыл от нас, что эта дева — не та, за кого ты ее выдаешь. Она не сестра тебе и не Огнедева. Если мы спросим богов о ней как об Огнедеве, боги раскроют перед всеми нашу неправду. Мы согласились покрывать вашу ложь, потому что отец Веледар желал этого и потому что мы видим, что этой деве и всем вашим спутникам грозит опасность. Но мы не можем обречь мечам и разорению Числомерь-гору, нашу волость и всех ее людей ради вас. Откажись от гадания, и боги промолчат, и мы все тоже промолчим. Но взамен ты должен дать согласие Станиславу. Ты привез эту деву, чтобы отдать ее вместо твоей настоящей сестры — пора сделать это. Мы и Жемен-мате больше ничем не можем вам помочь.

— Спасибо вам, матери, и спасибо Жемен-мате! — Велем встал и низко поклонился жрицам. — Вы и так много для нас сделали. Больше, чем я мог рассчитывать. Я дам согласие. Но… — Он бросил взгляд на молчащую, сжавшуюся Красу. — Но неужели вы не можете ничего сделать… для нее? Я не только перед вами, я и перед ней виноват. Но от меня ей теперь уже пользы мало.

— Мне ничего не нужно. — Краса протянула руку и вцепилась в его пальцы. — Ты меня от смерти спас. Ты мне другую жизнь дал. Я ничего больше от тебя не хочу, я сама… Уезжай сразу, как он отпустит.

Она не хотела говорить при жрицах, что любит его и будет рада даже отдать свою жизнь ради него, а Велем не хотел этого слышать, потому что мысль о ее любви делала его чувство вины еще горше. Постыдно и больно — заслониться от опасности женщиной, но вдвойне больнее, если женщина эта из-за любви сама пытается стать твоим щитом! Теперь уже Велему казалось, что средство, избранное для спасения Дивляны, ничуть не лучше того, первоначального зла. Огнедеву нельзя заменить «какой-нибудь девкой», как он поначалу собирался. Заменить Огнедеву могла только такая, что равна или почти равна ей. И эту другую Велем тоже не хотел отдавать, разве что братская заботливость в его душе сменилась на мужскую ревность.

— Мы поможем тебе, — пообещала Чадогостья, старшая из словенских жриц, крупная и полная женщина, в рогатом уборе и с множеством подвесок, изображавших голову тура с рогами. — Ты выбирал-то — не промахнулся. В этой деве есть сила. Бывает так, что благословение богов получают по наследству — как твои сестры. Случается, что человек избирает служение богам. А бывает, что боги сами избирают тебя, первым из твоего рода, и только они сами знают почему. Эта дева избрана. Ее силу еще нужно пробудить, а саму деву — научить пользоваться силой. Это мы сделаем. Бережана поедет вместе с ней и будет обучать всему тому, что должна знать княгиня и старшая жрица. Ей придется нелегко, ведь у князя Станислава уже есть старшая жрица. Но если боги привели ее на это место, значит, мы должны выполнить их волю. Это будет наша плата за их помощь.

— Я сама хочу сказать ему, — подала голос Краса. — Можно позвать его сюда?

Радвила кивнула и бросила взгляд Берене. Та вышла, направившись на поиски Станилы. Сообщить ему о том, что его искания увенчались успехом, должна была сама Огнедева. Ведь они все поговорят и разойдутся, а ей придется с ним жить!

Станила появился довольно скоро. Ничего такого сегодня не ожидая, он уже порядком выпил, но, услышав, что его зовут Жрицы и сама Огнедева, поспешно привел себя в порядок: волосы у него были мокрыми и слегка приглаженными, на груди нарядной вышитой рубахи тоже темнели пятна от воды. Войдя, он поклонился жрицам, скользнул почтительным взглядом по их лицам… а потом заметил Красу и медленно выпрямился. Он даже забыл, что ей тоже следует поклониться, но не от недостатка вежливости. Единственная девушка среди жриц могла быть только Огнедевой, и он впервые видел ее без паволоки.

Краса стояла позади очага, опустив сцепленные руки, и смотрела прямо на него. Чуры знают, чего ей стоило не отвести глаза перед этим человеком, которого у нее было столько оснований не любить и бояться. Но и он смотрел на нее с жадным любопытством и волнением, впервые видя ту, за которую готовился воевать с несколькими князьями сразу. И в этот решающий миг ничего похожего на разочарование на его лице не отразилось. Стройная девушка с длинной косой, хорошо одетая, в нарядно вышитой предсвадебной верхнице, с сияющими в отблесках пламени украшениями, выглядела невестой, достойной любого князя, а полумрак и дрожащие тени от огня скрадывали недостатки ее лица.

— Здравствуй, Станислав Велебранович, — первой заговорила она.

— Здравствуй, Див… Огнедева, — почему-то он не смог выговорить ее настоящего, как он думал, имени. — Благодарю тебя… что призвала.

— Держали мы совет с родичами моими и мудрыми матерями Числомерь-горы, — отчасти подражая Радвиле, продолжала Краса. — И решили, что для мира и благополучия племен и родов наших надлежит мне войти в твой дом. Посмотри на меня, — она пристально взглянула ему в глаза, хотя он и так смотрел не отрываясь, — и скажи перед братом моим и этими мудрыми женами: хороша ли я? Хочешь ли ввести меня в дом твой, назвать твоей женой старшей и княгиней смолян и кривичей? Скажи сейчас, чтобы люди, чуры и боги были послухами нашего уговора.

Радвила и Чадогостья обменялись быстрым одобрительным взглядом. Дочь ловца очень быстро училась. Если когда-нибудь все откроется, Станила не сможет утверждать, что был обманут. Он сначала посмотрел, кого берет, и подтвердил свое согласие.

— Хороша! — даже с некоторой поспешностью отозвался Станила.

Велем в досаде отвернулся, тайком кусая губы. Обостренная ревностью проницательность подсказывала Велему, что Краса понравилась Станиле сама по себе, понравилась как женщина, а не просто как знатная невеста. Конечно! Этому юду лесному ее показали уже умытой, причесанной и нарядной! А ведь это он, Велем, отыскал в глухом лесу замарашку-робу с синяком под глазом и превратил ее в небесную деву, он зажег в ней этот огонь, наполнил страстью, которой она теперь дышит и которая с первого взгляда пленила смолянского князя.

— Я хочу тебя… ввести в свой дом, — продолжал Станила, глядя на нее, будто зачарованный. — Ты будешь моей старшей женой, княгиней, и никого я не поставлю выше тебя.

— У меня есть условия.

— Говори!

— Ты заплатишь моему роду выкуп вдвое больший, чем платил Аскольд, чтобы искупить обиду. Ты поклянешься быть другом и братом моим братьям. А еще… ты удалишь от себя Безвиду и ее дочь Незвану.

Станила переменился в лице. Теперь, когда уже два племени были обязаны ему данью, когда ему достались все сокровища Громолюдова рода, скопленные за многие годы владения волоками, выплатить двойной выкуп за невесту для него не составляло труда. Но удалить Безвиду, которая вырастила его и почти заменила ему мать! Не сказать, чтобы она окружала его материнской нежностью и заботой. До него не раз доходили смутные слухи, будто именно Безвиде его родная мать, княгиня Городислава, обязана ранней смертью — волхвита стремилась занять ее место если не рядом со старым князем, то хотя бы с молодым. Но она водила его по темным тропам Навного мира, она отбила его у Марены, которая занесла острый серп над нитью его жизни еще пять лет назад. Он не мог взять и отослать ее прочь, потому что так захотела невеста. Он даже боялся в душе остаться без кормилицы и ее советов. А еще опасался мести отвергнутой советчицы.

— Этого я не могу сделать. — Он опустил глаза. — Проси чего-нибудь другого.

— Ты сам должен сделать выбор, княже Станиславе. — Из тьмы в дальнем углу выступил Одолень. — Огнедева не сможет жить в одном доме с дочерью Марены. Ты еще не ведаешь всего о той цене, которую ей пришлось заплатить за согласие.

В наступившей тишине каждый — сам Станила, Велем, Краса — слышал только стук своего сердца. Велем и Краса знали, чего им все это стоило, но как раз Станиле не нужно было об этом знать.

— Боги не любят, когда человек считает себя умнее их и пытается по-своему сплести нити с прялки Макоши и Судениц, — продолжал Одолень. — Ты слишком далеко заходишь, княже Станиславе. Ты мог взять свое и на этом остановиться, но ты возжелал чужого. А судьбу и богов обмануть нельзя. Тот, кто пытается вырвать силой у судьбы больше того, что ему предназначено, будет обманут, но только самого себя должен винить. Ты увидел Огнедеву, нареченную невесту другого, и пожелал отбить благословение чужой судьбы. Но ты получишь только то, что можно взять здесь, в Яви. — Волхв грустно улыбнулся и кивнул на замершую в неподвижности девушку. — Ты получишь в жены эту деву, наделенную юностью, красотой, здоровьем, умом и добрым нравом. Но благословение Огнедевы оставило ее, ибо ты разгневал богов своей жадностью. Оно может вернуться, если ты сумеешь умилостивить богов и доказать, что достоин этого дара.

— Оно вернется, — подхватила слепая Даргала. — Я вижу ее путь. Сила раскроется, когда она родит первого сына.

— Но до тех пор эта дева беззащитна перед дочерью Марены, которая ни с кем не хочет делить власть над твоим умом и сердцем, — добавила Радвила. — Чужую судьбу и Огнедеву нельзя получить силой. Ты можешь вырастить свою Огнедеву. Но не допусти, чтобы ее погубили раньше, чем сила вернется.

— Таковы условия, — подвел итог Одолень. — Не она и не мы ставим их перед тобой. Их ставят боги. А спорить с богами бесполезно — они не услышат твоих возражений. Нужно принимать судьбу такой, какая она есть, и выращивать плоды из тех семян, что посеял.

Краса едва стояла на ногах, дрожа от волнения. Одолень и жрицы Числомерь-горы действительно помогли ей. Станиле сказали, что она никакая не Огнедева, и он не сможет упрекать ее, когда откроется, что особой силой она не наделена. Более того, вину за ее бессилие переложили на него же — не сказать, чтобы без оснований. И ее пытаются избавить от Безвиды.

Но ведь он еще может отказаться от невесты, получаемой на таких условиях! И они смогут просто уехать…

Станила, как во сне, сделал несколько шагов, обошел очаг и приблизился к Красе. Велем невольно сделал движение, будто хотел помешать ему, но сдержался. Он тоже понимал, что Одолень и жрицы спасли их всех, и теперь было важно не испортить дела и не загубить достигнутого. Пусть Станила решает сам. Он мужчина и князь, пусть он принимает решение и отвечает за его последствия.

А тот смотрел на девушку, стоявшую на грани пламенного света и тьмы, смотрел и не мог поверить, что никакой особой силы в ней нет. Она была, он чувствовал эту силу, скрытую где-то глубоко, как огонь в кремне.

И Станила сказал совсем не то, чего от него ожидали.

— Прости, — хрипло произнес он и взял безвольную руку Красы. — Прости меня, дурака. Я жизнь твою загубил. Благословение… отнял. Я понимаю — это… почти хуже смерти. Из-за меня все. Но я же не знал. Ты нужна мне. Я не могу больше… с Мареной жить. Сам знал, что упырем стану, если дальше буду с ней. Но… у меня нет никого другого. Не было. Потом ты появилась. Я думал, вот и для меня солнышко взошло. А вот что вышло. Прости. — Он сжал ее руку и приложил к груди. — Я уберу ее… их обеих. Я тебя беречь буду, как перстенек золотой. Я все для тебя делать буду. Ты ни в чем горя знать не будешь. И сила воротится. И сын у нас будет, и второй, и третий. Я тебя любить буду, как сам белый свет. И боги к нам придут. Ты мне веришь?

Краса опустила взгляд. Не было сил смотреть ему в глаза, его напряженный, молящий, полный надежды и вины взор пронзал ее душу. Станила жалел о том, что натворил, и готов был отвечать за причиненное ей зло, как он думал. Невозможно было так сразу поверить тому, кого она считала самим Встрешником, и то доброе и честное, что вдруг обнаружилось в его душе, скорее потрясло своей неожиданностью, чем обрадовало.

— Поверь мне! — Станила взял ее за другую руку, словно хотел заставить снова поднять на него глаза. — Останься. Будь со мной, и боги будут с нами. Сила вернется, я все сделаю, что от меня зависит. И благословение будет… над нами.

Краса с усилием подняла глаза. Она уже не замечала уродливого шрама через все лицо и видела только его глаза. Мельком вспомнилась баснь о девушке, которая попала в берлогу к медведю, а он потом сбросил звериную шкуру и стал молодец молодцем.

— Ты все знаешь, — тихо сказала она. — Ты сам выбрал меня… как есть.

— Ты и без силы красавица. — Станила осторожно прикоснулся к ее щеке, словно убирая рыжую прядь, выбившуюся из косы. — Заря ты моя ясная.

— Где есть лад, там и сила будет, — произнес Одолень, и все разом перевели дух. — Благословение Лады вижу над вами, а с нею никто не страшен.

Дальше все стало проще. Обсудили, в какие сроки Станила сможет собрать двойной выкуп и передать его Велему. Свадьбы — и самого Станилы, и Радима с Ольгицей — решили играть на Вечевом Поле, чтобы оба племени, подвластных Станиле, видели его торжество. Но Радвила объявила, что поскольку князь Станислав сломал прежнюю судьбу Огнедевы и она будет вынуждена получать благословение заново, то имя ее надлежит сменить и в ближайшие дни ей придется пройти обряд нового наречения. И у Велема еще раз отлегло от сердца: он уже мельком думал, что же будет, когда на свете окажутся две Дивомилы Домагостевны, и обе княгини! А так выходило, что до первого снега он сумеет попасть-таки в Киев.

Когда мужчины отправились назад за столы пить за новый договор, Краса так и осталась сидеть, не имея сил даже подняться. Все происшедшее так потрясло ее, что мыслей в голове почти не осталось. Кроме одной.

— Но что же я потом буду делать? — спросила она, когда в клети остались, кроме нее, лишь две жрицы. — Потом, когда сын родится? Ведь ты сказала, что, когда родится сын, у меня будут сила и благословение…

— Что тебе еще нужно? — проворчала Даргала, обернувшись на голос. — Или ты думаешь, что здесь безумные старые балаболки собрались? Я сказала правду! Сначала ты родишь дочь, слишком похожую на дядю по матери, а уж потом сына. Я не обещала, что он будет счастлив или что ему удастся сохранить то, что его отец завоевал. Но когда он родится, в тебе проснется достаточно сил, чтобы стать матерью этим двум племенам. Мы все говорили ему правду! Мы не можем лгать в доме Жемен-мате. Иногда человек говорит правду, даже если сам этого не знает. Это про тебя и твоего якобы брата, который не сумел быть твоим братом до конца, А мы здесь для того и сидим, чтобы говорить правду от лица богов!

Краса не ответила, пытаясь понять, что означает эта отповедь. Даргала заковыляла к двери, но на пороге обернулась.

— А еще я не сказала, что вы избежите расплаты за все, что натворили, — добавила она. — Боги возьмут с вас плату за удачу, хотя и позволят отложить расчет. Там, где ты родилась, тебе жилось бы проще. Но иногда боги выбирают за нас, и это надо принять. Утешайся хотя бы тем, что все решили за тебя.

Старуха вышла, закрыла дверь. В клети повисла тишина. Краса сидела не шевелясь, и единственным живым существом казался огонь в очаге, по-прежнему ясный и бодрый. Он горел на этом месте целых полторы тысячи лет и повидал еще не такое.

Глава 13

Следующие несколько дней шел дождь: у богов, видно, кончились ясные деньки. Три дружины, растянувшись на много верст, возвращались на Вечевое Поле. Велем уже видеть его не мог. В то время как ему было нужно всеми силами торопиться вслед за Дивляной, он опять от нее удалялся. Теперь, когда судьба Красы почти устроилась и опасности ей вроде бы не грозили, его мысли снова обратились к сестре, и душу день и ночь грызло мучительное беспокойство. Белотур, конечно, человек честный и будущий ее родич, но все же как оставить молодую девку, невесту, одну среди чужих людей, мужчин! И никого из своих рядом, из женщин — только пленные голядки. Ох, не так надлежит ехать к жениху дочери старшего рода — без родичей, без челядинок, без приданого! Увы — и родичи, и челядь, и приданое Дивляны достались Красе. Без всего этого сделать из дочери валгородского ловца знатную дочь ладожского воеводы никак не получилось бы.

Правда, большой беды в потерях нет: Станила обещал выплатить двойной выкуп, который Велем собирался обратить в новое приданое для Дивляны. Пару девок в услужение найти не так трудно, а сам он с дружиной и братьями нагонит невесту если не по дороге, что уже едва ли, то очень скоро по приезде. Только бы все обошлось со свадьбой Станилы!

До отъезда из Числомерь-горы был проведен еще один важный обряд. Перед священной хлебной печью, воплощавшей в святилище земную утробу, жрицы-матери облили Красу водой, надели на нее новую рубаху, вышитую знаками утренней зари, к нарекли ее именем Заряла — так в землях смолян и радимичей именовалась Денница, богиня зари. Она перестала быть Красой, дочерью покойного ныне Смехно Гостилича из Вал-города, но и не была той, которую боги на Ильмерь-озере назвали Огнедевой и предназначили в жены князю Аскольду. Это была словно бы совсем новая Заряла, созданная богами для князя Станислава и принадлежавшая ему одному. И у Велема после обряда полегчало на душе: ощущение, что он обманом подсовывает Станиле совсем не тот товар, отступило.

Поскольку на Числомерь-горе Заряла родилась заново, отсюда и следовало провожать ее замуж, как из родного дома. Здесь же, в клети с печью, жрицы обмыли ее в последний вечер перед отъездом, подготавливая к переходу в новую, замужнюю жизнь. В знак перехода волосы ее после мытья оставили распущенными, и до окончания свадебного пира она не имела права заплетать их. Из клети ее вывели, снова покрыв паволокой, и теперь уже никто не мог видеть невесту до того мгновения, когда она станет женой князя Станислава.

Сам Станила едва мог того дождаться, и каждый день тянулся для него, будто месяц. Но и Велем не меньше стремился к скорейшему окончанию пути. Пусть случится эта свадьба, пусть бывшая Краса — его Краса — станет женой Станилы, который, как мальчишка, влюбился в ее серые глаза, веснушки, вздернутый нос и толстую рыжую косу. В тот огонь, который он, Велем, в ней пробудил, в те гордость и достоинство, которым он ее научил. И пусть ему наконец дадут возможность уехать и вдали от нее постараться забыть свою первую глубокую любовь, пришедшую уже после того, как он женился на Другой. И что он, дурень, раньше не догадался в Вал-городе поискать? Он вовсе не собирался следовать примеру сестры и совершать безумства, но теперь стал гораздо лучше понимать, какая сила заставила Дивляну бежать из дому с Вольгой, пренебрегая благоразумием и долгом. Теперь он не был уверен, что у него поднялась бы рука разлучить их и за косу увести сестру, зная, на какое горе ее обрекает. Тоже — судьба, тоже — воля богов, научивших его любви только сейчас, когда уже поздно.

Разместить всех приехавших под крышами внутри частокола Свинеческа не представлялось возможным, шатры и шалаши заняли всю луговину вокруг. На подготовку торжества было отведено мало времени; в этом Станилу поддерживал и второй жених, Радим, — все боялся, что какие-то непредвиденные неприятности помешают и он не получит свою Ольгицу, которую завоевал с таким трудом!

Вместе с Зарялой из Числомерь-горы приехала волхва Бережана — она и взяла на себя всю подготовку свадьбы, поскольку Колпита не годилась для этого как вдова, а Безвиду и Незвану Станила отослал прочь, чтобы они не сглазили новобрачную. Последнего он и сам слишком боялся, поэтому, богато одарив названую мать и молочную сестру, отправил их домой, на Лучесу, так и не дав им ни разу взглянуть на невесту. А Колпита и Ольгица, которых Велем тайком предупредил, не собирались раскрывать Станиле глаза и только радовались, что могут помочь настоящей Огнедеве ускользнуть от дивьего мужика.

Избавившись от обеих своих чародеек, Станила отправился в баню, смывая с себя прежнюю жизнь. Правда, к неженатым парням он уже не относился: на Лучесе у него были и жены, и маленькие дети, но теперь, приобретая не просто жену, а княгиню, он чувствовал, что сам рождается заново. Жен у князя бывает много, но княгиня — только одна, равная ему родом. А после бани он еще полночи пил и веселился с отроками своей дружины, не забыв пригласить и Велема с братьями. Почти сделавшись их родичем, Станила стал обращаться с ладожанами совсем по-дружески. Чуть ли не против воли Велем: признавал, что Станила — не такой уж плохой мужик. Слишком самоуверенный, заносчивый и даже наглый в том, что касается захвата чужого добра, со своими он был дружелюбен, щедр, весел и открыт. Попривыкнув, Велем уже едва замечал его жуткий шрам через все лицо. Они могли бы подружиться, если бы не стояла между ними та, что считалась сестрой Велема, но к которой он испытывал вовсе не братские чувства.

Утром невесту разбудили на заре и начали одевать. В соседней клети то же самое проделывали с Ольгицей. Зарялу нарядили в несколько богато вышитых рубах с особым свадебным шитьем, каждую подпоясали отдельно пояском с узорами, оберегающими от порчи и заклинающими на здоровье и плодовитость. Во всем этом Заряла стала вдвое толще, чем была на самом деле, так что даже двигаться было неловко, но что поделать, так надо! Бережана в то время ходила вокруг и творила оберегающие обряды.

Вот за невестой явился жених — со двора послышались шум, крик, свист. Заряла встала на колени на разложенной медведине, и Велем как старший брат невесты, представлявший здесь ее род, трижды по солнцу обнес вокруг ее головы особый свадебный каравай. Именно это он должен был сделать на свадьбе Дивляны. Но где она теперь, Дивляна? А пока ему приходится своими руками отдавать сопернику ту, что он был бы рад навсегда оставить у себя! Когда же брату и веселиться, как не на свадьбе сестры, но для него эта свадьба стала сущей бедой. Краса передала ему слова Даргалы, что они двое «еще не расплатились с богами за помощь», и теперь ему казалось, его нынешние муки и есть расплата. В лицо девушки он почти не смотрел, да и она не поднимала на него глаз.

Вот невесту снова покрыли паволокой и посадили на скамью. Рядом с ней уселись еще четыре женщины, в том числе девчонка лет тринадцати и старуха, все как одна покрытые паволоками.

— Здоров будь, добрый молодец! — с несколько вымученным весельем, но зато громко приветствовал Велем вошедшего Станилу.

Тот, одетый в красную рубаху, с богатым свадебным поясом, сам дрожал от возбуждения этого дня и имел довольно глупый вид, но это не порадовало Велема. Он хорошо помнил собственную недавнюю свадьбу, на которой выглядел ничуть не умнее, и нынешний вид Станилы говорил о том, что именно он тут жених, которому достанется Заряла!

— Ну, сизый сокол, узнавай свою ты суженую! Твоя суженая наряжена, выше всех она посажена! — пригласил Велем. Мелькнуло в памяти, как ему самому предлагали угадать Остряну среди семи девок — этого товару в Ладоге довольно. И как она, по заранее сделанному между ними уговору, слегка высунула носок черевья из-под паволоки, чтобы он не осрамился, подцепив Речку или, того хуже, челядинку Сороку!

— Вот эта моя! — Станила сразу шагнул ко второй справа девушке и сквозь паволоку схватил за руку. — Вот эту беру!

— Ну, бери какую выбрал, потом не отпирайся! — ухмыльнулся Велем, скрывая досаду. Станила сразу выбрал правильно, хотя Заряла никаких знаков ему не подавала. Правда, что ли, ему Лада помогает? А весело было бы, выбери он старушку-запечницу!

Посреди истобки поставили скамью, покрыли медвединой, посадили невесту. Велем уселся рядом, выразительно, как законный собственник прижался к ее боку, с наглым видом полной власти поднял глаза к Станиле. Девушка дрожала.

— Ну, кто тут мою сестру хочет за себя взять?

— Я хочу. — Станила сам едва дышал от волнения, дожидаясь, когда же получит право сидеть рядом с ней.

— Просто так не отдаем. Невеста наша дорога. Не поискать ли тебе подешевле?

— Невеста дорога, да и я не из бедных.

— Что дашь?

— А вот что дам!

Станила махнул рукой, и его отроки стали заносить со двора привезенный выкуп. На пол перед Велемом падали сорока куниц, лисиц и бобров, косяки шелковых тканей с козарского пути, гривны серебра козарскими шелягами — каждая в горшке, вмещавшем как раз восемьдесят шелягов, причем сами горшки были тоже восточной работы, ровные, гладкие и расписанные яркими блестящими красками.

— Еще коня даю, да конь во дворе стоит. А это тебе, шурь мой дорогой! — Станила принял из рук отрока и положил на груду мехов меч варяжской работы с серебряным набором, в ножнах из красной кожи, отделанных серебром на устье и наконечнике, и железный шлем с оковкой из позолоченного серебра.

— Ну, за такой выкуп нельзя девку не отдать. — Велем поднялся, стряхнув с колен связку бобров. — Бери, твоя отныне!

Он с усилием заставил себя обнять Станилу, но у того не больше было желания задерживаться в объятиях брата, когда его в недолгом времени ожидали объятия сестры. Велем отошел, Станила сам сел на скамью рядом с Зарялой, правой рукой взял ее правую руку, и теперь хлебом благословили их обоих вместе — сперва Велем, потом воевода Жданец, дальний родич молодого князя с отцовской стороны.

Вот их подняли со скамьи. Бережана обвязала правую руку жениха с левой рукой невесты вышитым рушником.

— Как связуем рушником сим десницу добра молодца Станислава Велебрановича да шуйцу красной девицы Зарялы, так связуют нити судеб их ладом сама Макошь-бабушка, Покутна Хозяюшка, да Лада-матушка, миру отрадушка, на век долгий, на счастье вековечное! Совет да любовь!

— Совет да любовь! — подхватили те, кто был в избе. И только Велем, старательно открывая рот, не сумел выдавить из себя ни звука.

Вышли во двор — теперь уже Станила вел свою невесту. Даже боги, обильными жертвенными возлияниями приведенные в хорошее расположение духа, раздвинули тучи, чтобы не мешали смотреть сверху на княжью свадьбу, и солнечный луч, как осенняя улыбка Лады, пал на землю, будто заверяя: лето еще не кончилось, осень пришла понарошку! В этом Станила видел добрый знак. Правда, кабы шел дождь, и это бы его не смутило: дождь на свадьбу — добрая примета!

Из другой клети показался Радим, ведущий Ольгицу, тоже укрытую паволокой. По такому торжественному случаю на нее надели столько серебряных и бронзовых украшений, служащих также оберегами, что она еле шла и каждый ее шажок сопровождался оглушительным звоном. Не так чтобы она чувствовала себя счастливой в день своей свадьбы, но утешало ее хотя бы то, что она исполняет волю покойного отца и соединяет свою судьбу с тем, кого он для нее выбрал еще пять лет назад.

Обе пары двинулись к воротам; женщины усердно мели дорогу перед ними, разгоняя все дурное, а мужчины шли по бокам и следом, изо всех сил громыхая железом, стуча деревянными колотушками и палками по щитам и котлам, стараясь производить как можно больше шума. Неудивительно, что у невест, не помнящих себя от волнения, ничего не видящих под паволоками, ступающих среди грохота в неудобном тяжелом наряде, подгибались ноги и шествие двигалось еле-еле.

За воротами гудела целая толпа. Здесь были дружины смолян, кривичей, радимичей, местные жители, собравшиеся чуть ли не за три дня пути поглядеть на диво: новый князь Станислав женится на бывшей Огнедеве, которая теперь Заряла. Пришли и волхвы с Вечевого Поля, с посохами, кнутами и факелами в руках, чтобы очистить дорогу от всякого зла, пришли волоковщики, торговцы из Свинеческа и проезжающие гости, случайно оказавшиеся здесь в это время. Велем мельком увидел старого знакомого — Синельва, уже красного от пива и веселого. Все это гудело, орало, лезло на плечи друг другу, чтобы увидеть побольше, и дорогу вниз от ворот пришлось расчищать не только вениками от порчи, но и древками копий и щитами — от чересчур настырных гостей.

Направлялись к Перунову дубу, растущему чуть поодаль, на пригорке. Здесь их уже ждали Веледар и Макошина жрица Богуслава. Для свадьбы оба они надели самые торжественные наряды, головы их венчали позолоченные рога, одежды сияли красной обережной вышивкой. У Веледара был в руках огромный турий рог, окованный позолоченным серебром, — священный, хранившийся в Велесовом святилище и используемый для самых важных торжеств. Богуслава держала на длинном вышитом рушнике свадебный каравай, где внутри была запечена целая жареная курица, — такой огромный и тяжелый, что две молодые жрицы поддерживали по краям доску, на которой он лежал.

Станила с невестой встали на колени на медведину, раскинутую на траве под дубом. Веледар поднял рог, полный пива, и трижды описал им круг по солнцу возле склоненных голов жениха и невесты, приговаривая:

Уж ты гой еси, добрый молодец,

Добрый молодец, честный родович,

Внук Дажьбожий, Станислав Велебранович!

Вот тебе жена — от Рода дана,

Внучка Дажьбожия, Заряла,

Люби ее, не обижай, в обиду не давай!

Он обрызгал молодых пивом из рога и отошел, его место заняла Богуслава и тоже трижды благословила жениха и невесту караваем, который с усилием держали три женщины, будто Макошь и Рожаницы.

Сварог-батюшка!

Лада-матушка!

Велес-сватьюшка!

Макошь-бабушка!

Да будет святая воля ваша

На житье-бытье внуков Дажьбожьих

Станислава и Зарялы,

На детей их, на приплод, на богатство,

На доброе здоровье!

Во славу родов наших,

На славу земли родной!

— Гой! — кричали все собравшиеся вслед за ней.

Веледар взял за руку Станилу, Богуслава — Зарялу, и повели их вокруг дуба, следуя по солнцу — один круг, второй, третий. Волхвы окропляли их водой со священных трав, женщины осыпали хмелем и зерном из ковшей, а народ вопил:

— Житом — чтобы жить хорошо! Хмелем — чтобы жить весело!

— А что это мы все на паволоку смотрим? — закричал воевода Жданец. — Мы на невесту пришли смотреть! А ну, княже, покажи нам княгиню нашу!

Под ликующие вопли народа Станила нетерпеливыми руками поднял паволоку. На него глянула Заряла, раскрасневшаяся, как настоящая заря, с блестящими глазами, дрожащая от волнения. Теперь она принадлежала ему. Станила жадно схватил ее пылающее лицо в ладони и припал к губам долгим поцелуем. Люди вокруг кричали и от радости кидали вверх шапки, а он все не мог оторваться, обнимал ее, скользил руками по телу, стараясь нащупать под множеством рубашек самую желанную для него женщину. Казалось, ему ничто не помешает осуществить свои новые права на нее прямо сейчас и присутствие орущей толпы ничуть не убавит его пыла.

— Княже… оставь. — Заряла, задыхаясь, еле вырвалась, упираясь руками ему в грудь. — Задушил совсем… дай вздохнуть…

— Хороша ли моя княгиня? — Станила повернулся к людям, снова взяв ее за руку.

— Хороша! Ох, хороша! — вопили все вокруг.

Но кто-то один в толпе кричал нечто иное. Велем первым его заметил и первым услышал голос, выбивающийся из общего лада, потому что отвернулся, не в силах смотреть, как Станила жадно, с такой страстью и полным правом целует его Красу… уже совсем не его! И довольно скоро приметил в толпе человека, который усиленно пробивался в первые ряды. Мужик как мужик, по виду варяг, лет пятидесяти, грузноватый и с брюшком, с длинными светлыми волосами и двумя косами спереди, с косичками в бороде, с железной гривной и двумя торсхаммерами на ней, какие носят уроженцы Свеаланда и берегов озера Лауг. Но только лицо у него было какое-то дикое, не идущее к свадебной радости, изумленное и возмущенное разом.

— Пустите, пустите! — кричал он то по-словенски, то по-северному и, не жалея кулаков, проталкивался в середину круга.

Даже Станила заметил его среди ликующих лиц, напоказ выражавших восхищение красотой молодой княгини. А невеста вдруг вскрикнула и отшатнулась, будто хотела спрятаться. Станила вопросительно обернулся к ней, увидел испуг на ее лице, нахмурился и в гневе повернулся, желая знать, кто посмел испугать его новобрачную… и наткнулся взглядом на возмущенное лицо варяга.

— Княсе, княсе! — орал тот. Он говорил по-словенски, но некоторые звуки ему не давались, и так у него получалось слово «княже». — Слушай меня! Тут обман! Обман! Тебя обманули!

— Что такое? — Станила шагнул к нему. Отроки уже схватили варяга за плечи и хотели оттащить прочь, но князь сделал знак подождать. — Где обман? Ты кто такой? Чего лезешь? Что за Встрешник тут выискался?

Велем подошел ближе. Очень нехорошее предчувствие сдавило грудь. Станила правильно сказал — Встрешник. Варяг был весьма похож на Встрешника, способного своим появлением даже прекрасные дела превратить в ужасные. Неусердно, стало быть, волхвы нечисть разгоняли…

Он мельком глянул на Зарялу — она, все с тем же ужасом в глазах, жалась к плечу Станилы. Что же это за синец темнообразный, если от него она готова искать спасения даже у «дивьего мужика»!

— Я слышал, что ты берешь кону[38] дочь Домогеста из Альдейгьи! — продолжал выкрикивать предполагаемый Встрешник. На пальцах у него сидели тесным рядом пять-шесть серебряных перстней и среди них даже один золотой, а вот во рту Дела обстояли не так блестяще: зубы у него были обломанные, желтые и гнилые, за исключением тех трех, которые вовсе отсутствовали. — Я пришел смотреть такой пир! Я хорошо знаю Домогест из Альдейгьи, и его семью я знаю! Это — не дочь Домогеста! Но и эту девку я знаю! Она — роба, мы взяли ее в Валаборге, я сам повез ее продавать! Я продал ее в этих местах одному человеку, продал за марку серебра, но взял мехами и шкурами. А теперь ты берешь ее, называешь кон ой и княгиней!

— Ты кто такой? — спросил Станила, разгневанный и несколько опешивший от таких вестей.

— Мое имя — Грим сын Вемунда, я из Свеаланда. Я пришел на Аустрвэг с Иггвальдом конунгом, мы взяли Валаборг. Взяли там много добычи и полона. Иггвальд конунг собирался взять еще Альдейгью, а мне поручил отвезти полон и продать побыстрее. Он доверил мне, потому что я не раз делал такие дела, я умею хорошо обменять полон на серебро! Меня никто не обманет, ни один тролль! Я увез из Валаборга сорок таких девок, а эту, с красными волосами, я продал еще здесь, в этих краях, через три ночевки после Сюрнеса![39] Ты, Станислейв конунг, берешь за себя робу, которой цена марка серебром!

Теперь Велем наконец понял, кто перед ним. Тот самый рус по имени Грим, который увез продавать захваченный в Вал-городе полон еще до того, как соединенная дружина Домагостя и Одда Хельга разбила Иггвальда Кабана. Еще в Вал-городе они слышали причитания родителей, у которых отняли дочерей, — Иггвальд поспешил отобрать самых ценных пленниц, пока превратности судьбы не лишили его завоеванного. И даже здесь, в Свинеческе, он слышал о том, что Грим со своим живым товаром проезжал мимо четыре месяца назад. И Краса ему рассказывала, что именно он по пути продал ее Добше… Нет надежды на ошибку. Их обман раскрыт, они пропали…

А вот хрен вам на блюде! Велем шагнул вперед, отнюдь не собираясь сдаваться. Если он сейчас дрогнет, то погибнет сам и погубит Красу. Только бы она молчала!

— Слышал я о тебе, Грим сын Вемунда! — рявкнул он, остановившись перед варягом и уперев руки в бока. — Слышал, пес ты лживый! Это ты по всему свету брешешь, будто мою сестру, Святодару Святоборовну, вдову Хранимира валгородского, ты в полон взял и продавать везешь! Вон, тут где-то Синельв из Свинеческа толчется — позовем его, он подтвердит! Я уж и тогда хотел тебя найти, волчья ты сыть, да спросить, по какому праву ты мой род позоришь! Будто сестра моя, Радогневы Любшанки внучка, в робы попала и теперь ее каждый хрен вроде тебя наяривает сколько хочет! А вот ты сам мне в руки попался! — Велем шагнул ближе, схватил Грима за бороду и рубаху на груди и начал яростно трясти. — Сам пришел! Да и той лжи тебе было мало! Теперь ты еще то плетешь языком твоим вонючим, будто родная сестра моя тебе в робы досталась! Будто ты и ее продавал! А Макошь-матушку ты не продал еще? А Леля светлая у тебя в робах не бывала? Говори, говори, пусть все люди слышат!

Радостный шум сменился тревожными криками. Грим пытался отбиваться, но от неожиданности и наглости этого напора растерялся и болтался в руках словена, как соломенное чучело. Но он пришел сюда не один, у него, разумеется, была дружина, охранявшая сначала товар, а теперь вырученное серебро. Видя, что их вождя бьют, варяги стали проталкиваться ближе, завязалась драка. Пока в ход шли только кулаки, но ожесточение нарастало, недолго было до большой беды.

К счастью, пока Велем метелил Грима, Заряла пришла в себя, опомнилась и поняла, что их спасение в том, чтобы все отрицать. И поспешно спряталась снова под паволоку, чему никто не удивился: мало какой невесте понравится, если ее прямо под Перуновым дубом обзывают проданной робой! Хорошо было бы еще зарыдать от обиды, но от напряжения она словно окаменела, и слезы не текли.

Жданец с отроками оторвали Велема от его жертвы и придерживали за руки обоих, чтобы те вновь не кинулись в драку.

— Княсе, княсе! — брызжа слюной, вопил Грим. — Это без закон! Я сказал правда!

— Врет он, как пес брешет! — гневно возражал Велем. — Он всю дорогу на мой род напрасный позор возводил, будто моя сестра Святодара у него в робах, а сам за нее простую девку выдавал, разве что красивую! Да того ему мало! И родную мою сестру смеет робой называть! Я ему не спущу! Пусть сей же час признается, что все налгал, а не то я удавлю своими руками! Прямо здесь удавлю!

— Да стойте вы! Молчать! — гаркнул опомнившийся слегка Станила. — Ты что такое несешь? — обратился он к Гриму. — Это — Огнедева, то есть Заряла, жена моя молодая, дочь Домагостя ладожского. Ты с кем ее спутал, хрен косорылый? Или нарочно меня бесчестишь? Да ты знаешь, кто я такой?

— Я бывал в Альдейгье и знаю Домогеста и его семью, — Грим упорно продолжал доказывать свою правоту. — Эта — не дочь Домогеста. Эта — роба из Валаборга! — твердил он, тыча пальцем в девушку под паволокой. — Если ты думаешь, что берешь дочь Домогеста, то ты сильно ошибаешься! Тебя обманули, княсе! Я не знаю, почему он, — дрожащий от негодования палец указал на Велема, — дает эту девку тебе за свою сестру, но она не сестра его, а роба! Я ее продал за марку кунами!

— А он-то сам кто? — спросил озадаченный Жданец. — Может, и он сам не Велемысл Домагостич?

— Нет, он сам — Велемисли сын Домогеста. У его сестер красные волосы и такие же глаза, как у него, но эта — не та!

— Я его сейчас убью! — Велем смотрел на ненавистного варяга глазами бешеного быка. — Да кто он такой, шишок заморский, как смеет старший род ладожский с грязью мешать? Станиславе, а ты чего смотришь, как твою жену робой называют?

— Ты что, мужик, совсем сдурел? — Станила подступил к Гриму и тоже чуть не взял его за бороду, но тот опасливо попятился и даже положил руку на рукоять длинного ножа на поясе. — Ты меня дураком сделать хочешь? Будто я на робе женился? Я, князь смолян и кривичей днепровских? Да я тебя… деревьями разорвать велю! Да я тебя живьем под сосной закопаю! Да я с тебя шкуру спущу и на дубу повешу!

— Я сказал правда! — Грим дрожал от возбуждения и страха, но теперь видел свое собственное спасение только в упорстве. — Я требую… острова… луга… то есть поля! Я докажу мечом, что я сказал правду!

— На божий суд зовешь? — догадался Станила.

— Да! Я имею право! Я докажу, что моя правда! Боги покажут, что правда моя!

— Хорошее дело предлагает! — одобрил Жданец, и в нестройном гуле потрясенной толпы тоже слышалось одобрение. — А то уж больно неладно выходит, княже. Сколько мы за Огнедевой гонялись, а нам ее подменили, выходит? Подменили белу лебедь серой уточкой? Так не пойдет! Чтоб народ не смущать и чуров не позорить, пусть полем докажут, чья правда! И кого боги виноватым покажут, пусть тот отвечает за обман!

Народ одобрительно гудел. Забытая всеми вторая пара стояла в стороне, и Радим, даже не успевший поцеловать невесту, злобно кусал губы. Он знал об обмане и теперь считал себя соучастником. Если всплывет, что он знал и потворствовал, то Станила не постесняется отобрать Ольгицу назад! Полным ненависти взглядом он сверлил Велема, который во все это его втравил. Если его на божьем поле убьют, то и поделом! К счастью, на Радима и его застывшую под паволокой невесту никто сейчас не смотрел.

— Ну, ясный сокол, пойдешь на поле? — спросил Жданец у Велема.

— Пойду! — уверенно и почти небрежно, с чувством полного превосходства бросил тот. — Мне ли этого сморчка бояться? Я его мигом вслед за Игволодом отправлю!

— Сам Один бьется за того, кто прав! — предостерег его Грим. Как боец, он был явно слабее Велема и полагаться мог только на более долгий опыт и еще на помощь Властелина Ратей.

Велем сплюнул под ноги, выражая презрение, в том числе и к одноглазому богу руси. На самом деле ему сейчас Варяжское море было по колено и сам Кощей не брат. Небольшой поначалу, почти невинный обман, не обман даже, а разумная предосторожность, теперь привела его на грань поединка с богами. И от сознания того, что ему предстоит биться с самой судьбой, Велем вдруг ощутил себя таким сильным, что смог бы, казалось, этот дуб вырвать с корнем. Осознавший свою вину и испугавшийся погибнет еще до начала поединка. Спасти его могла только удаль и наглость — более сильное оружие, чем самый лучший варяжский меч.

Глава 14

— Испортили свадьбу, сглазили! — наперебой толкали собравшиеся гости. — Это Безвида все! Она постаралась! Не по душе ей, что князь женится да такую красу за себя берет, хоть и прогнали ее, а она со зла-то по ветру, по воде, знать, чары навела, испортила!

Свадебные гуляния пришлось прервать. Как справлять свадьбу, если неизвестно, что собой представляет молодая княгиня? По Вечевому Полю и окрестностям стремительно разлетелся слух, что Станиславова невеста — беглая роба, а то и вообще лесовица, обманом, принявшая человеческий облик и приворожившая князя. Скоро скажут, что она своих детей ест сразу после рождения!

Радим потребовал, чтобы его-то свадьба была доведена до конца: он слишком боялся, что останется без невесты заодно со Станилой. И князь Станислав махнул рукой: гуляйте! Ему До Радима и Ольгицы сейчас не было никакого дела. Его занимала только собственная судьба, и дочь покойного Громолюда не смогла бы возместить грозящую ему потерю, несмотря на свой, несомненно, высокий род. Радим Забериславич мог спать спокойно.

Заряла убежала из-под дуба и спряталась в клети. Немного опомнившись, Станила пришел к ней, пытаясь спросить: ведь это неправда, ведь она — настоящая?

— Что ты меня спрашиваешь, княже? — глухо ответила девушка, не поворачиваясь к нему. Паволоку она сбросила, но пять богатых рубашек и поясов еще были на ней, превращая стройную девушку во что-то вроде наряженной кадушки. — Теперь боги ответ дадут.

— Но ты-то скажи! — Станила схватил ее за плечи, силой развернул к себе и встряхнул. — Ты-то сама скажи!

Заряла мельком глянула ему в лицо. Она ожидала увидеть гнев и негодование, но в глазах ее наполовину состоявшегося мужа горели тревога, страх потери и надежда. Если она скажет, что все это неправда, он предпочтет поверить ей. Потому что хочет поверить именно ей.

Следуя необдуманному, но безошибочному порыву, Заряла потянулась к нему и крепко обняла за шею. Станила, ничего такого сейчас не ожидавший, на миг застыл, а потом порывисто схватил ее в объятия, сквозь слои вышитого льна нащупывая ту, к которой так стремился.

— Злые люди нашему счастью позавидовали, — шепнула Заряла, почти прижавшись губами к его уху. — Помнишь, старухи в Числомерь-горе говорили, что нам нашу долю еще перед богами заслужить надо? Эта беда нам от богов послана. Выдержим — будем счастливы.

— Я не верю… я ему не верю… — Почти обезумев от ее объятий, Станила едва помнил сейчас, из-за чего вышла заминка, и торопливо осыпал поцелуями ее лицо и шею. — Все равно ты одна моей женой будешь… Ты — моя Огнедева… моя заря ясная…

И такая страсть звучала в его прерывающемся голосе, что в душе у Зарялы что-то перевернулось. Он хотел владеть Огнедевой, пока знал только женскую фигуру под плотным длинным покрывалом, не женщину, а идол какой-то. Но теперь, когда он увидел ее лицо, хотел ее саму, кем бы она ни была. Но лучше ему все-таки не знать и даже не думать об этом… И, несмотря на все тревоги, Заряла против воли была ему благодарна за то, что он полюбил ее саму, какая она есть.

Теряя голову, Станила подхватил ее на руки и уложил на скамью; он так долго, как ему казалось, ждал, пока эта женщина будет в его руках, что никакие сомнения не могли умерить его пыла. Под Перуновым дубом эту деву нарекли его женой, и она — его жена перед богами и людьми!

Заряла не противилась, когда он нетерпеливо распутывал многочисленные пояса, пока не добрался до последнего, на исподке: правом развязывать ее пояса, кроме самой женщины, обладает только муж, и сегодня Станила его получил. Он слишком торопился, потому что больше не мог терпеть. Заряла откинулась на скамью, где была постлана для нее обычная перинка, — свадебное ложе для молодых готовили в другом месте, на куче новых ячменных снопов. Закрыв глаза, она вдруг представила, что это Велем… и застонала от страстного нетерпения, подалась навстречу мужчине, который наконец справился с многочисленными подолами.

Все кончилось слишком быстро, и Станила опустился рядом с ней, тяжело дыша. На скамье было тесно для двоих, и он крепко обнял свою жену, теперь уже не невесту. Приходя в себя, оба они постепенно осознавали, что произошло. Князь Станислав все-таки признал Зарялу своей женой, не дожидаясь исхода божьего суда, оправдания ее или обвинения в тяжком обмане. И если воля богов возложит на нее позор, ему придется его разделить. Конечно, князь имеет полное право прогнать жену, которая оказалась его недостойна. Если вдруг она и правда всего лишь безродная роба, то заступиться за нее будет некому. Но Станила понимал, что не сможет этого сделать. Боги и люди смотрели на них и ждали, честь они примут или позор. Но от них двоих сейчас ничего не зависело. Почти ничего…

— Пойдем. — Станила с усилием поднялся, сел на скамью и стал приводить одежду в порядок. — Там столы готовы… пиво греется, пироги стынут.

— Нет. — Заряла тоже села и вцепилась в его руку. — Не сейчас. Завтра. Когда боги нас оправдают.

— А мне плевать! Я знаю…

— Нет! Мало ли, что мы знаем. Люди должны знать! А они будут это знать завтра. Я буду сидеть за свадебным столом, ни от кого не пряча глаз. Или не буду вовсе. Пусть все знают, что боги на нашей стороне. Иначе горьким нам это пиво покажется.

— И этот хрен еще сомневается, что ты — княгиня! — Станила усмехнулся и положил руку ей на затылок.

Заряла посмотрела в лицо своего мужа. Страшный шрам она уже почти не замечала, а в глазах его отражалась упрямая решимость постоять за свое будущее счастье. Если ей требовался защитник, то боги послали ей очень подходящего человека.

* * *

Князь Станислав уже почти все для себя решил, но Велем об этом ничего не знал. Сразу от Перунова дуба Веледар увел его в Велесово святилище, где ему положено было всю ночь посвятить разговору с богами, которые завтра решат его судьбу. С божьим полем решили не тянуть, поскольку от этого зависело продолжение — или отмена княжьей свадьбы. Между воеводой Жданцем и Синельвом, которому не впервой было выступать посредником между местными жителями и проезжающими варягами, было условлено, что поединок пройдет завтра в полдень, на этом месте, перед священным дубом. Грима Синельв увел к себе. Торговец помнил, при каких обстоятельствах познакомился с Велемыслом ладожским, Домагостевым сыном: тот искал молодую красивую полонянку. Если поверить Гриму, то, выходит, нашел. Для чего — тоже становилось ясно. Но хитрый варяг и не думал делиться с кем бы то ни было своими воспоминаниями и выводами. Не такой он дурак, как этот Грим! Ахая, всплескивая руками и подливая пива, он ловко выпытывал у своего гостя все новые подробности, вовсе не думая доводить их до сведения князя и прочих смолян. Ведь назначен божий суд и завтра сами боги укажут, кто сказал правду, а кто солгал. Слова победившего и станут правдой. А что он теперь расспрашивает о той девушке, которую Грим якобы продал какому-то местному бонду, — так это же просто из любопытства!

Велем никому ничего не рассказывал. Веледар знал об их обмане все самое главное, кроме не нужных ему подробностей. На Велема он посматривал как-то странно, словно хотел о чем-го спросить, но сомневался, надо ли. Привел он его в клеть обчины, где собирались на осенние и зимние пиры старейшины Вечевого Поля, и кивнул на скамью: располагайся. Здесь любому преступнику ничего не грозило — по крайней мере пока.

— Ну, что делать будешь, сыне? — спросил Веледар, усевшись рядом на скамью.

— Драться. — Велем почти безразлично пожал плечами, будто речь шла о безделице.

— Не боишься? Ведь это верная смерть. С тем, что на поле будет, я тебе ничем не помогу, а вот с тем, что потом, — на то я здесь поставлен.

— Спасибо, отец. Но мне об этом думать рано.

— Победить надеешься? — Волхв поднял брови. При почти седых волосах брови у него оставались угольно-черные и косматые. — Боги-то ведают, кто из вас прав. Я промолчу, но они не промолчат.

— Я перед родовым законом прав. Не для своей корысти я это делаю, а для сестры, для рода, для племени словен волховских и ильмерских. Боги это знают. За благо рода умереть можно. Убить можно. А солгать нельзя? Ведь чуры завещали: кто верность роду хранит до последнего, тот в обитель ирийскую восходит. А чем же сильнее верность доказать, чем больше пожертвовать, как не честью своей?

Веледар помолчал, потом спросил:

— Ты сам в это веришь?

— Я знаю, что не мог иначе. А значит — судьба.

— Ну, как знаешь. — Веледар поднялся. Он видел, что Велему лучше сейчас побыть одному и самому попытаться найти дорогу к богам. — Если что, я тут рядом буду. Может, Жданца тебе прислать или еще кого из воевод? Или из братьев?

— Не надо. Чему за двадцать лет не научили, за ночь не научат. Да и не в этом дело.

— А это ты зря. — Веледар улыбнулся. — Жданец тебе скажет, что дело именно в этом!

Волхв ушел. Вошла женщина, принесла две овчины, постелила на лавке возле очага. Спросила, не разжечь ли огонь, но Велем покачал головой. Она ушла, и он улегся, устремив невидящий взор в опоры кровли. Чем лучше он осознавал, что натворил, тем сильнее душу заливала холодная жуть. Завтра в полдень он должен умереть. И дело не в том, что жалко молодой жизни, даже с женой успел дней пять всего побыть. Дело в том, что если он завтра потерпит поражение, то от этого будет плохо очень многим людям. Вместе с ним будет опозорен весь род. Станила, убедившись в обмане, пустится в погоню за настоящей Огнедевой и еще сможет ее догнать — неведомо, где сейчас Белотур и Дивляна и не задержали ли их в пути какие-нибудь новые препоны. А Краса… то есть Заряла… Неизвестно, что Станила сделает с поддельной Огнедевой, но ничего хорошего бывшую робу не ждет. А ей и так в жизни тяжело пришлось! Ее-то за что наказывать? Она ведь роба, у нее своей воли нет! А отец и прочие ладожские родичи даже не знают, что они тут натворили, — им за что позор принимать? Что сына худо добру научали? И всех этих людей от беды и бесчестья только он, Велем, прикрывает своей спиной. Он привык считать свою спину достаточно широкой и крепкой, но сейчас ему противостояли сами боги.

Но что он сделал не так? Такая большая вина не возникает в одночасье. Где он впервые ступил в болото? Единственное, чего он хотел, — это уберечь сестру, осуществить одобренный родом союз. Он хотел только блага своему роду и племени и ничего не сделал против этого. Не искал себе корысти, не покушался на чужую жизнь, имущество или достоинство — только пытался сохранить свое. И оказался обманщиком перед лицом людей и богов, обреченным на позорную гибель на божьем поле. И правда, что ли, судьба такая? Странно… До сих пор он казался себе весьма удачливым парнем. И люди то же самое говорили…

А судьба… Где-то там, в небесных палатах, сидит за прялкой Мать Макошь, выпрядая судьбы всех живущих. У кого нить ровная да прочная, а у кого-то кривая, неровная, где тонко, там и рвется. И, несмотря на все гадания и предсказания, длину своей нити узнаешь, только когда до конца дойдешь.

Ехал добрый молодец во чистом поле,

А увидел бел-горюч камень, —

вспоминались строки песни, которую, бывало, пел ладожский старейшина и Велесов волхв Святобор на зимних пирах. И на этот Корочун тоже пел, а он, Велем, сидел в дальнем углу, обнимаясь в темноте с Дубравкой, и про себя прикидывал, как бы незаметно увести ее наверх, в повалушу. Там, правда, холодно, но если быстро, то и ничего… Слушал бы лучше, ума набирался! Как там было…

А от камешка лежат да три дороженьки,

И сидят три старушки-ворожеюшки.

Как перва старушка — Макошь-матушка,

А вторая старушка — добра Долюшка,

А третья старушка — зла Недолюшка.

Говорит одна старушка-ворожеюшка:

По первой дорожке тебе ехать — там убиту быть.

Говорит втора старушка-ворожеюшка:

По другой дорожке ехать — там женату быть.

Говорит третья старушка-ворожеюшка:

По третьей дорожке ехать — там богату быть…

Как хорошо он все помнит: как просовывал руки под свиту Дубравки, уверяя шепотом, что-де пальцы замерзли, и как в самом деле там было тепло, как мягко и упруго подавалась ее девичья грудь под ладонью; Дубравка тайком возмущалась и пыталась вытолкнуть наглые руки, но очень тихо, чтобы никто не услышал и не заметил их возни, и при этом щеки ее румянились, а глаза блестели вовсе не гневом, а задором и удовольствием. Это-то он помнит! Тогда его заботило только, под каким предлогом зазвать ее наверх, в пустую по зимнему времени повалушу, — зачем на самом деле, Дубравка и сама знала! Даже сейчас в нем просыпалась горячая дрожь при воспоминании о своем тогдашнем нетерпении добраться побыстрее до стройного девичьего тела. И заботы витязя Буревоя, который по очереди ездил по всем трем дорожкам и нигде не нашел предсказанной судьбы, его тогда не занимали. Хорошо, что песнь эту он слышал не в первый раз и хорошо знал, что там и как. Но только сейчас понял ее истинный смысл. «И очищена теперь дорожка прямоезжая», — говорил Буревой самим богиням судьбы, одолев очередную напасть и снова возвратясь к перекрестку в чистом поле. Выходит, что он сам, своей волей и своей силой, исправил, переломил предреченную судьбу. Значит, это возможно?

А ведь судьба сильнее всех на свете, даже богов! Радогнева Любшанка была замужем за человеком варяжских кровей; дед Синиберн умер больше десяти лет назад, но Велем его помнил. Дед рассказывал внукам варяжские предания о том, как боги создали мир и о том, как в свое время он рухнет. Было очень страшно представлять огромный огонь, стоящий стеной от земли до неба… Правда, бабка Радуша тогда говорила, что они это уже видели, когда Ладога вся горела при изгнании Люта Кровавого, и еще одна гибель света белого им не грозит. А дед возражал, вздыхая, что на этой земле у каждого поколения свой конец света. И им достанется… Но суть в том, что даже боги не могут сделать так, чтобы конец мира с их собственной гибелью не приходил. И они подвластны судьбе. А значит, богам судьба не подвластна!

Велем даже сел на скамье, будто подброшенный этой мыслью. Впереди посветлело. Судьба вынудила его сделать то, что он сделал. Судьба привела его на поле и поставила против Грима, а этот гад, увезший и продавший козарам десятки девушек из Вал-города, таких же, как его Краса, уж точно перед родными богами словенов не прав! И если судьба привела его в эти обстоятельства, возможно, она и даст ему победу. Не может такого быть, чтобы вместе с ним судьба собиралась покарать Красу, Дивляну, всю Ладогу! Он, Велем, — выбранный ими боец, и он обязан победить — ради них. Ради тех, кому больше не на кого надеяться. Он сам привел за собой Красу, подверг ее опасности. Он мог бы умереть за нее, но именно ради нее ему нужно было остаться в живых.

Вологор, муж вуйки Велерады, тоже варяг, когда-то говорил, что верить надо сначала в свою силу и удачу, а потом уже в богов. Человек сам делает выбор, определяющий его судьбу. После судьба начинает управлять им, но первоначальное решение за ним. Велем свой выбор сделал. И не сомневался в его правильности. Теперь дело за судьбой.

Те женщины на Числомерь-горе сказали, что они с Красой еще не расплатились за помощь. Вот она, расплата. Но не наказание, а испытание. И Велем верил, что справится. Богини судьбы — женщины, а женщины любят удальцов.

И когда к нему пришли удрученные и встревоженные Гребень с Селяней и прочими братьями, Велем безмятежно спал на овчинах, раскинув руки и улыбаясь. Ему снилась Дубравка, которую он все-таки тогда заманил в повалушу.

* * *

Наутро возле Перунова дуба собралось народу не меньше вчерашнего, разве что женщин не допустили. Небо затянули серые тучи, дождь не так чтобы шел, а слегка накрапывал. Но поскольку небо сочилось влагой не первый день, земля и трава под ногами стали очень скользкими — и теперь Велем обратил на это особенное внимание. Паршиво, но что делать. Гриму тоже будет скользко. В таких условиях ловкость и устойчивость будут особенно важны. А поскольку Велем был моложе противника лет на тридцать, то и скользкую землю записал себе в прибыль.

Грим явился на место поединка в сопровождении Синельва, еще нескольких свинеческих варягов и своей дружины. Вид он имел самоуверенный и надменный и ни словом не заикнулся о том, чтобы ему-де выставить взамен другого бойца, более достойного соперника для молодого и сильного ладожанина. Стало быть, считал себя еще достаточно сильным. Хилым Грима и впрямь никто не назвал бы, но Велем, окинув его телосложение внимательным, оценивающим взглядом, отметил брюшко и поникшие плечи. Видно, в последние годы Гриму чаще случалось пересчитывать шеляги, чем рубиться мечом. Растолстел от хорошей жизни, еще не в такой степени, как друг Синельв, но скорость и ловкость уже не те, что у молодых.

В качестве оружия были выбраны боевые топоры на длинных древках. Хоть Станила и подарил вчера новоявленному родичу хороший меч, Велем еще не привык к нему, был плохо знаком с этим оружием — дома только отец иногда давал помахать — и не хотел рисковать. Оба были в шлемах: Велем — в простом, Грим — с полумаской, из-под которой его глаза сверкали особенно злобно и отчужденно.

Воевода Жданец первым вышел вперед и встал под дубом.

— И сказал Перун: вы знаете крепость Камня! — начал он, подняв руки, в одной из которых был щит, а в другой — меч. — Вы знаете мощь Дуба. Вы знаете силу Огня. Сей Огонь — очи мои. Сей Огонь — рот мой. И Огонь — в деснице моей. В огне и железе на земле, в громах и молниях в небе — Сила моя и Воля моя. Орлом сизым схожу я на вершину Дуба. И рек Перун: сила воина не в оружии, а в его клятве чести и верности. Сила воина — рдеющий свет его веры в победу. Сила Перунова таится в каждом воине, пробуждает же ее свобода сердца от страха. Сражение правды и кривды идет вечно, и каждый волен выбирать тот путь, что ему по сердцу, но лишь правды стезя ведет в чертоги славы. Призовем Перуна, братие, и пусть отдаст он победу тому, за кем знает правду!

Воины вокруг закричали, застучали мечами и топорами о щиты. Жданец сделал знак, и оба противника вступили на поле.

Еще пока воевода говорил, Велем заметил, что от долгого стояния ноги слегка затягивает в грязь. Еще бы — всю ночь шел дождь, только к рассвету немного распогодилось. А значит, стоять на месте — гибель. Кто первый устанет и остановится — увяз и проиграл. Потому что миг промедления, потраченный на то, чтобы вытащить ногу из грязи, будет стоить жизни.

Понимая это, оба противника, однако, не спешили кидаться друг к другу, пытаясь сначала приноровиться к скользкому полю. К тому же топоры, которыми оба были вооружены, требуют бить наверняка — один раз промахнешься, времени замахнуться второй раз не будет.

Велем все-таки двинулся вперед первым. У него было чувство, что он идет по самому краешку бездны. Хорошо рассуждать о судьбе наедине с собой, но вдруг боги все же думают иначе? Он сам хотел поскорее выяснить, прав ли был, и это нетерпение гнало его в бой. Двигаясь по кругу, он надеялся, что у Грима не хватит выдержки и тот бросится на него, нанесет удар и несколько мгновений после этого будет беззащитен. Но Гриму помогал многолетний опыт — он не хуже Велема знал цену опрометчивости и единственного неверного движения, поэтому оставался на месте, лишь переминался с ноги на ногу, вытаскивая по очереди оба башмака из грязи. Мелкая водяная морось, оседая на шлемах, скатывалась с гладких железных боков крупными каплями и падала на лица. Кожаная рубаха Грима уже потемнела от воды на плечах, Велем в шерстяной верхнице тоже промок, но не обращал на это внимания.

Но вот Грим не выдержал — сделал широкий шаг вперед и нанес удар. Велем отшатнулся, кожаная подошва заскользила по грязи, и он чуть не упал. Ловя равновесие, он остановился лишь на миг, но за этот миг Грим успел описать секирой широкий круг над головой и с размаху ударить снова, целясь ему в ногу. Видя, что удар идет на уровне колена наискось сверху вниз, Велем мог бы попробовать перепрыгнуть, но из-за грязи это было слишком рискованно, и он просто подставил свою секиру, отбивая удар. Раздался треск дерева — это рукояти обеих секир столкнулись друг с другом, и сила столкновения сбила Велема с ног.

Он откатился по мокрой земле, но секиру не выпустил; он даже не успел подумать, что это почти все, что ему не хватит времени встать и… Грим метнулся вслед за ним, надеясь добить лежащего, но и его подошва поехала по грязи, он потерял равновесие, удар вышел неверный, и секира врубилась в землю перед лицом Велема. Ладожанин даже услышал чавканье, но сумел отшатнуться и вскочить на ноги.

Но за то время, которое Велем потратил, чтобы встать, Грим вытащил секиру из земли. Опасаясь поскользнуться еще раз, мимоходом смахнув грязь с лица, Велем снова принялся кружить вокруг варяга. А тот, зная, что был в каком-то волоске от победы, уверился, что боги все же подтвердят его правоту, и с большей смелостью пошел вперед. Ведь это божий суд, и боги уже изваляли в грязи молодого наглеца, который обманул конунга, а его, Грима, теперь смеет обвинять во лжи! Скоро он смоет эту грязь собственной кровью! Краем глаза Грим выискивал на земле лужу, чтобы загнать в нее противника, а тот пятился от него, выжидая удобный случай для удара.

Поединок затягивался: противники кружили друг перед другом, больше озабоченные тем, чтобы удержать равновесие, а не нападением. И сами боги, похоже, устали ждать и дали знать о своем нетерпении: дождь усилился, вместо мелкой мороси стали падать крупные частые капли. Рыжая кожаная рубашка Грима стала совсем черной от воды, Велем промок насквозь, напитавшаяся водой шерстяная верхница потяжелела.

Но это его не смущало: он видел, что Грим начал уставать. Велем не давал ему ни на миг передохнуть, и зрелый возраст стал постепенно сказываться. Его движения становились все менее верными, словно бы небрежными. Грим еще делал один выпад за другим, но мимо, теряя на каждом все больше и больше сил. А Велема словно поднимала горячая волна воодушевления: он уже точно знал, что победит. И даже опасался своей уверенности. Вчера, направляясь на свадьбу Станилы, он тоже думал, что все будет хорошо…

Но все это ощущалось где-то очень глубоко в душе, а отвлекаться на посторонние мысли Велем себе не позволял и внимательно следил за противником, не останавливаясь. А тот, убаюканный этим равномерным движением, сосредоточившись на устойчивости ног и дыхании, в какой-то миг не заметил, что противник застыл на месте. Грим таки нанес задуманный удар, попав туда, где Велем должен был оказаться, но где его не было. И тут же Велем ударил по секире Грима и сбил ее вниз, заставив вонзиться краем лезвия в землю, затем быстро ударил снизу вверх, целя в лицо варяга. Попав в полумаску, лезвие смяло ее и поранило лицо; брызнула кровь, а Грим, попытавшись выпрямиться и отшатнуться, опрокинулся на спину и завалился в грязь. От сильного удара о землю он не сразу смог прийти в себя и только лежал, мотая головой, не пытаясь подняться.

Поединок был почти завершен. Велему оставалось поднять секиру и одним ударом покончить с беспомощным противником. Но вместо этого он опустил топор и отступил, давая знать, что закончил. Почему-то ему была противна мысль о том, чтобы добивать старика — седина в бороде Грима особенно ясно бросилась ему в глаза — с залитым кровью лицом, мокрого от дождя и заляпанного грязью с головы до ног. Он доказал свою правоту… но, прямо говоря, Грим, хоть и гад порядочный, не солгал и выходил на поле защищать свою правду. Боги подвели его… а может, отросший живот и немолодые годы. Но у Велема не поднялась рука на человека, сказавшего правду. Довольно того, что он, Велем, оправдан. А с ним и все те, кого он на этом грязном поле закрывал спиной.

Ушей достигли громкий гул, сотни слившихся в едином вопле голосов. Люди кричали уже давно, с самого начала, просто Велем, ступив на поле, перестал их слышать. На этом поле они были только втроем — он, Грим и судьба. Остались двое — варяга уже никто не принимал в расчет.

Жданец вышел на поле, подняв к небесам щит и меч, поблагодарил Перуна за правый суд и признал Велема победителем. Сам священный дуб, казалось, дрожал от ликующих воплей — все, кроме немногочисленных Гримовых варягов, радовались победе ладожанина. Выбежал Станила, поскользнулся, упал на колено, испачкав богато расшитые свадебные порты, порывисто обнял новоявленного родича, не смущаясь тем, что после этого стал почти так же грязен. Надо же, с кем привелось обниматься! Потом он попал в объятия брага Гребня, потом Селяни, а прочие — Ивар, Колога, Радобож, Добробой с Мирятой — толпились вокруг и хлопали по спине и по плечам, отчего брызги воды и грязи летели на улыбающиеся лица. Парни сияли — они и не смели надеяться на победу, потому что отлично знали, что их старший брат и воевода солгал и выходит защищать ложь. Но он защищал также их всех, и боги, как видно, приняли это во внимание.

Кто-то забрал у него секиру и щит, где уже все досточки болтались, а две так и вовсе вылетели. Велем наконец снял шлем, отдал кому-то из братьев, рукавом стер грязь с лица и запрокинул голову, ловя влажные капли дождя. Волосы быстро промокли, холодные капли потекли по спине, но ему было приятно. Слезы неба смывали с него эту грязь — видимую и невидимую. Боги простили. А значит, по большому счету он был прав.

Растолкав братьев и старейшин, торопившихся чествовать победителя, к нему снова подошел Станила, обнял за плечи и подтолкнул к дубу. В нескольких шагах от него стоял на коленях Грим, уже обезоруженный и без шлема. Лицо и борода его были залиты кровью из глубокой ссадины, задевшей нос, щеку и верхнюю губу. Похоже, еще на пару гнилых зубов стало меньше. Двое отроков стояли за его спиной с копьями в руках.

— Чего пожалел-то? — Не обращая внимания на дождь, промочивший его волосы и нарядную одежду, Станила кивнул на варяга. — Что теперь делать будем с этой жабой? Ах ты, сука брехливая! — Он сделал движение, будто хотел ударить варяга ногой в грудь, но сдержался: Станиле казалось неудобным бить врага, побежденного не им самим. — Жена моя, вишь…

Что теперь с ним сделаем? — Он снова посмотрел на Велема. — Хочешь, в Днепре утопим, или голову отсечем, или на дубу повесим? Примет Перун такую жертву?

— Да что нам проку с его шкуры паршивой? — Велем махнул рукой. — Мы его лучше продадим. Козарам на Волжский путь. Пусть на себе попробует, синец темнообразный. А что он за наш полон выручил, то теперь наше.

— А много выручил?

— За сорок девок, должно быть, много.

— За сорок девок! — Станила вытаращил глаза, бегло произведя в уме подсчет. — На Волге буртасы по две и по три гривны за молодую девку дают, это будет… Давай пополам? Позорил-то он нас обоих, оба и возьмем. А за победу тебе — все его оружие и прочее, что сыщется.

Велем кивнул.

— Ну, пойдем! — Станила хлопнул его по груди. — У меня ж свадьба! Чего мы тут под дождем стоим — там пиво греется, пироги стынут!

— Пойдем. Мне бы в баню только сперва…

Когда Велем вышел из бани, переодетый в чистую сухую одежду, свадебный пир, отложенный со вчерашнего дня, уже вовсю гудел в большой княжьей обчине. Заряла сидела рядом со Станилой, еще с девичьей косой, но без паволоки, и сияла румянцем и блеском глаз, будто настоящая заря. По взгляду, который она на него бросила, Велем понял: ей хочется сказать ему гораздо больше, чем может выразить человеческая речь. Но тут же она опомнилась: ведь он ее родной брат как-никак, только что перед людьми и богами отстоявший свою жизнь и их общую честь! Вскочив из-за стола, с поспешностью, не приличной невесте, она решительно пробилась через толпу радостно гомонящих, сидящих и стоящих гостей, подбежала к Велему и бросилась ему на шею. Он обнял ее, даже не думая, по какому праву может сделать это на глазах у людей и у ее новоявленного мужа; он отстоял ее честь и счастье, рискуя своей жизнью и честью, так разве этого недостаточно? Заряла торопливо целовала его, бормоча что-то невразумительное; он чувствовал, что она вся дрожит, и ему хотелось погладить ее по голове и утешить: теперь все будет хорошо. Они расплатились. И больше он не ощущал вчерашней боли от потери этой девушки. Он вышел сражаться против судьбы и богов ради того, чтобы эта свадьба была доведена до конца, чтобы его прежняя Краса стала кривичской и смолянской княгиней Зарялой. Он бился за свой род и за нее, и разве теперь она не сестра ему перед богами?

Усаженный на почетное место, Велем, уставший от поединка и от всех прежних волнений, быстро напился так, что братья унесли его из обчины на руках. Он не видел, как князя с молодой женой провожали к клети, где была устроена для них постель на новых ячменных снопах, не видел, как их осыпали по пути туда зерном и как Веледар, снова надевший рогатый убор, и Богуслава заклинали молодых:

— Ложитесь вдвоем — вставайте втроем! На каждую ночь — сына иль дочь! Пусть будет сын — бел, как сыр! Пусть будет дочка — как ясная звездочка!

Станила утащил молодую жену в клеть, не дослушав пожелания до конца. Ее ликование, румянец и блеск глаз обещали ему наилучшее завершение богатого свадебного пира.

Назавтра пошли смотреть добычу. В поклаже Грима обнаружилась такая куча серебра, что даже у Станилы глаза полезли на лоб. У булгар Грим продал свой живой товар богатому козарину: все пленницы пошли по разной цене, смотря по красоте и здоровью, но несчастную Взорку он таки ухитрился выдать за жену знатного воеводы и содрал за нее с покупателя аж три тысячи шелягов, при этом сознавая, что где-нибудь в Багдаде оборотистый козарин перепродаст ее вдвое, а то и втрое дороже. Но до Багдада было ехать недосуг — Грим торопился вернуться к своему конунгу, Иггвальду Кабану. Он же не знал, что ближе всего к встрече с вождем находился в тот миг, когда лежал на спине, будто жук, и только мотал головой, ожидая, когда опустится секира победителя. Другие девушки и женщины постарше были проданы подешевле, но в целом набралось больше десяти тысяч шелягов. Считать по одному ни у кого не хватило терпения, и разделили пополам по весу. Заполучив как с куста пять тысяч шелягов, или больше шестидесяти гривен, Станила был счастлив, видя в этом еще одно доказательство своей невероятной удачливости и любви к нему богов.

Правда, Заряла, которую он хотел порадовать, вывалив к ее ногам прямо на пол целую гору серебра, вместо этого горько заплакала. Перед ней лежали кровь и слезы родных и подруг, цена тех, с кем она когда-то вместе училась прясть и плести первые кривоватые пояски, мерялась приданым, у кого больше и искуснее пошито; с кем они вместе «ходили ладой»[40] по весне, пели песни в роще, гадали на женихов в Корочун и собирались прожить бок о бок всю жизнь, переженив со временем своих подросших детей. И вот — подруги увезены в чужую сторону навсегда, а перед ней лежит цена их отнятого счастья и свободы! Заряла ненавидела это серебро, но не могла объяснить обнимавшему ее мужу, почему ей так больно видеть это богатство.

Велем-то все понял.

— И правда ведь, даже сестра наша Святодара могла попасть, — пробормотал он, кинув взгляд на Станилу. — Жалко Вал-город. Ни мужиков там теперь, ни девок и баб молодых. Не знаю, оживет ли заново. Домой приеду — серебро сиротам раздам, кто еще сможет хозяйство поднять.

— Ну… — Станила покосился на плачущую жену. — И моего, что ли, возьми половину… Ну его к лешему, это серебро козарское. Хочешь, так сделаем, заря моя?

Заряла закивала, утирая нос и поправляя женский повой, покрывший косы, который она еще не привыкла носить.

Но ехать с Вечевого Поля Велем собирался вовсе не на север, к Ладоге. Не объявляя об этом Станиле открыто, он намеревался держать путь по Днепру вниз, на юг, вдогонку за своей настоящей сестрой. С собой он вез теперь огромное богатство: двойной выкуп за невесту да к тому же шестьдесят с чем-то гривен Гримова серебра. В долю Велема вошла и стоимость самого Грима. Того купил не кто иной, как старый знакомец Синельв!

— Прости, но больше чем полмарки я не могу тебе за него дать! — говорил, разводя руками, предприимчивый варяг. — Он стар, и люди видели, как мало он способен на что-то путное! Ты сам показал это всем на поле. Если я тебе дам хоть на один скиллинг больше, меня засмеют, я прослыву раззявой и потом всякий захочет всучить мне беззубую старуху по цене стройной невинной девушки! Извини, я очень, очень уважаю тебя и твой род, но сорок скиллингов — или оставляй его себе и используй, как пожелаешь!

— Да я об эту падаль даже ноги вытирать не стану! — Велем сплюнул. — По рукам!

Несколько гривен из своей доли Велем хотел поднести богам, хотя и понимал, что сделанное для него в этот раз стоит гораздо больше, чем три или даже двадцать гривен серебром. Но Веледар, к которому он с этим пришел, поднял ладонь:

— Отвези сиротам валгородским. У батюшки Велеса своего добра хватает. Удивил ты меня, сыне, — добавил он, помолчав. — То ли боги тебя настолько любят, что все прощают, то ли правду ты сказал, хоть и сам не ведал. Эта дева… твой отец в молодые годы в Вал-город на Купале не бывал? Не может она и в самом деле твоей сестрой быть?

— Вот чего не знаю, отец, того не знаю. Но лицом она ни на кого из наших не походит.

— Кровь можно спросить. Мать Богуслава умеет. Может, проверим?

— Нет. — Велем вспомнил кое-что и решительно затряс головой. — Не хватало еще выяснить, что я свою кровную сестру… Да нет, тогда бы боги нас на месте убили, а не стали покрывать!

— Ну, так я совсем ничего не понимаю. — Волхв усмехнулся, догадавшись, какое «доказательство» своего неродства с Зарялой Велем имеет в виду. — Время покажет. Сдается мне, что как теперь наградили тебя боги победой без заслуги, так потом покарают поражением без вины. Иначе Лад Всемирья рухнет. И вот еще что скажу тебе. Шепнули мне, что ты большую глупость сделал, когда не стал твоего варяга добивать. Ты об этом пожалеешь. Но тебе зачтется.

Шепнули ему! Кто шепнул, Велем спрашивать не стал: не иначе кто-то из тех гостей волхва, кого глазами не увидишь. Но и жалеть о своей мягкости он не стал. В этом деле он тоже не мог поступить иначе.

Гуляли три дня, а потом князь Станислав с молодой женой собрался восвояси — на Лучесу, где располагались его родовые владения и могилы предков. Там ему предстояло отпраздновать свою свадьбу еще раз, чтобы днепровские кривичи, наряду со смолянами, знали, что их князь обзавелся княгиней. И Велему пришлось ехать с ними — он, знатный ладожский воевода, с братьями и дружиной придавал вес и честь молодой княгине, показывая, как хорош и могуч ее род. Иначе было никак нельзя — уж если он назвался братом Зарялы и подтвердил это перед богами, теперь следовало довести дело до конца.

— Видно, не успеть нам домой до весны, — грустно вздохнул однажды Гребень, которого тоже ждала в Ладоге молодая жена.

Но в целом дружина не слишком огорчалась: ехали на одну свадьбу, а попали на две, три, четыре! Пиры, охота, разные приличные этому времени года игрища шли чередом. Под конец даже Велем устал от гульбы, да и мысли о Дивляне не давали ему покоя. Впереди его ждала самая главная свадьба, та, ради которой был затеян весь этот поход на край света.

В первые дни месяца листопада Велем засобирался в дорогу. Пора было поторопиться. Довез Белотур Дивляну до Киева или не довез, без ее родичей и приданого свадьба не могла состояться. Думая об этом, Велем понимал, что не все еще позади. Допустим, все пройдет благополучно и Дивляна станет женой князя Аскольда. Но что будет, когда об этом узнает Станила?

— Для него важно другое: то, что боги на нашей стороне, — сказала Заряла, когда Велем однажды, выбрав случай, поделился с ней своими опасениями. — Именно это ты доказал, и это самое главное! А та старуха слепая, в Числомерь-горе, Даргала, она мне сказала: бывает, люди говорят правду, даже если сами об этом не знают.

— Нет, нет! — Велем сразу вспомнил разговор с Веледаром. — Не хватало еще, чтобы ты мне сестрой на самом деле оказалась!

— Этого никак не может быть. — Заряла даже удивилась. — Я на батюшку родного была похожа, как горошина из того же стручка. Разве что деды нашалили… Я не об этом. Но сейчас рано говорить. Вот родится сын…

Тут она запнулась и быстро опустила глаза. По себе она знала, что свадебные пожелания насчет «встать втроем» уже сбылись, хотя никому пока об этом не говорила. А ведь Даргала предрекла ей еще кое-что. Дочь, слишком похожую на дядю по матери! Она, дура, тогда мельком вспомнила своего собственного вуя, Радко Чадогостича, и пожалела будущую дочку: вуй Радко красавцем не был. А теперь сообразила. Ведь если Велем ей как бы брат, то ее дочери именно он и будет «дядей по матери». А на самом деле…

Заряла даже прижала пальцы ко рту, будто боясь нечаянно сболтнуть то, что ему, быть может, знать и не надо. Не догадался бы сам… Но нет. Где уж мужику уследить за всеми намеками и умолчаниями женщины! Он понимает только то, что ему говорят вслух и в самых простых словах. Судя по задумчивому лицу Велема, его мысли бродили где-то совсем в других краях.

— Ну, дайте боги… — проговорил он. — Думаешь, поладишь… с ним?

— Да. — Заряла кивнула, опустила глаза, а потом порывисто бросилась ему на шею, благо в клети никого больше не было. — Ты мне как отец родной, и брат, и все на свете! Я тебя всю жизнь любить буду, никогда не забуду, что ты сделал для меня. Но раз не судьба, надо как-то мне свое счастье искать. Мое не хуже прочих будет. Уж всяко лучше, чем у девок наших, которых к козарам увезли.

— Поклон князю Аскольду! — с насмешкой сказал Станила, провожая Велема. — Счастья ему и удачи. Не знаю, где он свою долю найдет, а я ни о чем не жалею. С готовой Огнедевой любой дурак жить сможет, а я сам себе богиню создам.

Он широко ухмыльнулся и отошел, махнул рукой: в добрый путь, мол! Велем поклонился на прощание, с более искренним расположением, чем когда бы то ни было. «Князь Станислав, конечно, чудо, а не человек. Может, я еще ему обязан, — думал Велем, глядя на стоящую, на берегу рослую фигуру с лохматой медвединой на плечах и с золоченым топориком за поясом, которая постепенно удалялась от него. — Может, это не моя, а его удача дала мне на поле победить. Боги хотели его, а не меня, от позора спасти. Иначе как это все объяснить?»

Велем недаром был сыном Милорады и внуком самой Радогневы Любшанки. Он умел объяснить многое из того, что простым невеждам кажется необъяснимым. Но благодаря этой же наследственной мудрости он знал, что еще больше на белом свете такого, чего объяснить нельзя вовсе.

Глава 15

За пару дней пути Дивляна почти успокоилась. Лодьи, подняв белые паруса, будто лебединые крылья, резво бежали вниз по Сожу, и чем дальше они углублялись в земли радимичей, тем меньше она опасалась, что Станила будет их преследовать. Белотур говорил, что они успеют добраться до Гомья,[41] города, где живет князь Заберислав, даже раньше, чем Станила, вероятно, приедет к Числомерь-горе. А собственный тесть его не выдаст. В этом Белотур был твердо уверен, поскольку знал горячую любовь Заберислава к старшей дочери, ждавшей в его киевском доме.

На земле, носившей имя древнего князя Радима, проживали словены из разных мест, в том числе с Дунай-реки, та же голядь, в разной степени перемешавшаяся со словенами. Сож в среднем течении сделался широкой полноводной рекой, еще поднявшейся после начала осенних дождей. Берега его покрывали густые леса, полные разным зверьем: прямо с лодьи Дивляна видела бобровые шалашики, лосей, выходивших к реке напиться, кабанов, а однажды во время стоянки заметила, как на сосне мелькнула рыжая молния-рысь. Здешние места славились обилием диких пчел и бортевых деревьев: мед и воск, наряду с мехами, были одними из главных товаров, которые купцы увозили отсюда на Десну и Семь. Однажды, отойдя в лесок, Дивляна нечаянно ступила в темную, липкую лужу, разлившуюся у корней дерева; не понимая, что это такое, она закричала с перепугу, и к ней тут же подскочил Ждан Бориполкович — подумал, что девушка наступила на змею или встретила медведя. Увидев, в чем дело, он расхохотался: это был всего лишь мед, переполнивший дупло и вытекший наземь!

— А я думала, что медовые реки только в Светлом Ирии текут! — говорила изумленная Дивляна, пока голядка Снегуле, которую Белотур приставил к ней для услуг, пыталась оттереть с ее черевья липкие пятна. — Может, мы уже в Ирий заплыли?

Ирий не Ирий, но до чудес Закрадного мира тут и впрямь было недалеко. В городке Кричеве, где ночевали в первый раз, местный старейшина с гордостью показал гостям диво-дивное: исполинские рога, длиной вдвое более чем в рост Белотура каждый, толщиной с его же бедро, изогнутые чуть ли не в кольцо, коричневато-желтые снаружи и гладко-белые на срезе. Дивляна и Снегуле даже взвизгнули, когда впервые их увидели, чем доставили кричанам большое удовольствие. Эти рога прадед нынешних хозяев нашел в земле, когда половодье подмыло берег Сожа, и о том, какие чудовища их носили, тут ходило множество преданий.

О том, кто она такая, в Кричеве никто не спросил, и Дивляна была этому рада. Гостеприимные хозяева знали Белотура — зятя князя Заберислава, поэтому принимали его с почтением и радушием и предложили переночевать в избе старейшины, выделив лавку с хорошей периной. Промокнув и намерзнувшись за время пути под моросящим дождем, Дивляна была рада, что можно отдохнуть в избе, где уже начали топить печь и где было несравнимо теплее, чем в постылом шатре, пропахшем вечно влажной кожей и шерстью.

Убедившись, что ей придется в эту ночь делить давку с самим Белотуром, Дивляна смутилась. Как же? Она ведь невеста, причем вовсе не его…

— Делать нечего, — шепнул на ухо Белотур, пригнув ее голову к своему плечу. — Иначе я не смогу тебя в избе устроить. Как я им скажу, кто ты?

И она сообразила, как они выглядят со стороны. Не имея лишних построек для гостей, кричане могли предоставить лежанку только воеводе — и одной из его пленниц, если он пожелает положить ее с собой! Как это будет выглядеть, если он устроит на хорошей лежанке свою робу, а сам ляжет на полу? А сказать, кто она такая на самом деле, никак нельзя: и Станила еще слишком близко, да и к чести ее это путешествие среди чужих мужчин не послужит.

Дивляна огляделась. Хозяйская семья готовилась ко сну, старуха возилась на большом ларе, сам старейшина с молодой младшей женой легли за занавеской, а старая жена, уже занимавшаяся только скотом и хозяйством, забралась на полати к детям. Горела одна лучина, и при ее свете Дивляна заметила, что старший хозяйский сын, отрок лет шестнадцати, смотрит на нее, жадно разглядывая незнакомую девушку, такую стройную и красивую. Восхищение и желание в его темных в полутьме глазах было, а почтения — нет. Вот ведь свезло киянину! — единственное, о чем он сейчас думал. И в самом деле! Теперь, даже стыдно сказать, что она — дочь ладожского воеводы, Огнедева! Да поверят ли ей? Где ее родня, где дружина, где приданое и челядь? Остались на Числомерь-горе. А без них она уже не Дивомила Домагостевна и не Огнедева — а так, непонятно какого бору ягода.

Торопясь уйти от жадных глаз отрока, Дивляна поспешно сняла шерстяную верхницу и обувь и в исподке скользнула под беличье одеяло, прижалась к стене. Белотур лег рядом с ней и шепнул:

— Пояс!

Со стыдом и неловкостью Дивляна развязала тонкий красный исподний пояс и бросила к прочей одежде. Снимая пояс, она дает понять, что готова принять мужчину, лежащего рядом с ней; еще бы нет, если она как бы принадлежит ему! Ее била дрожь: слишком ясно она осознала, что ее жизнь и честь целиком сейчас в руках Белотура, и нет больше рядом никого, кто мог бы за нее постоять! Она чуть не заплакала от холодного чувства одиночества, бессилия и беззащитности. Будто былинка в поле — какая скотина пройдет, та и щипнет. Как так вышло? Ведь она ни в чем не нарушила родовой закон и не сделала ни шагу без воли Домагостя. Она исполняет все, чего он хотел, во всем слушается Велема, старшего брата, в этой поездке заменяющего ей отца. И почему же она теперь стала чем-то вроде изгоя безродного или полонянки? Чем она виновата, что попала в такое положение?

Отвернувшись к стене, она чувствовала, как Белотур ложится рядом и прижимается грудью к ее спине — на довольно узкой лавке им было иначе не улечься. Дивляна дрожала от волнения, не зная, как далеко он намерен зайти, чтобы хозяева не заподозрили обмана. Он обнял ее, положил руку под ее грудь и шепнул в ухо:

— Спи, не бойся. Эх, перстенек ты мой золотой…

Дивляна опомнилась. Что она, в самом-то деле? Это не чужой кто-нибудь, это же Белотур! Ее сват и будущий деверь. Покусившись на нее сейчас, он обидит в первую голову собственного брата, князя Аскольда. Да и не верила она, что Белотур сможет обидеть ее. За время долгого путешествия она убедилась, что киевский воевода — человек добрый и честный, а к ней питающий самую нежную родственную привязанность… а если не совсем родственную, то она сама и виновата. Дивляна со стыдом вспомнила, как дразнила его раньше, то предлагая расчесать волосы, то ненароком льнула к нему, когда он помогал ей сесть в лодью или выбраться оттуда. Гораздо охотнее она обвивала рукой его шею и гораздо крепче прижималась к его груди, чем это было необходимо. В то время, в окружении родни и дружины, когда она чувствовала себя в полной безопасности и даже сама за себя не отвечала, все это было совершенно невинными, почти детскими играми. И хотя она, не будучи дитятей, понимала, что играет с огнем, это вовсе не побуждало ее вести себя разумнее. И вот все взошло и созрело, пора урожай собирать. Если Белотур ее хочет, то она сама немало для этого постаралась. И если он теперь воспользуется ее беззащитностью, то его трудно будет упрекнуть.

Но он не шевелился. Успокоившись, Дивляна расслабилась и, как прежде, ощутила, как приятны ей близость и тепло его крупного сильного тела. Это было не так, как с Вольгой, но почти так же хорошо. Ей нравился его запах, его тепло словно проникало в нее и наполняло блаженством. Едва перестав беспокоиться, она ощутила где-то внутри приятную дрожь — она сама его хотела. О Лада, только бы он этого не понял! Дивляна лежала не шевелясь и едва дыша, даже боясь, что сама не удержится и начнет к нему ласкаться.

В это время Белотур слегка пошевелился, прижимаясь к ней плотнее… Ярая жила стояла, как сам Перунов дуб, и Дивляна чуть не ахнула, ощутив его мощь. Огонь потек по жилам, сердце заколотилось, как птица в кулаке. Белотур мягко передвинул руку вверх и накрыл ладонью ее грудь, прижался лицом к ее шее под волосами… Дивляна часто задышала открытым ртом, борясь с невыносимым искушениям повернуться и лечь на спину, обхватить его за шею и потянуть к себе… Конечно, он понимал, что с ней творится. Она уже не волновалась, заметят ли их дела хозяева. Все стало неважно, кроме одного — слиться с ним, раствориться в его силе и наполниться ею…

Белотур убрал руку и резко повернулся к девушке спиной. Судя по его дыханию, ему этот подвиг дорого дался, но он все-таки думал не ярой жилой и понимал, что если возьмет невесту своего брата-князя, то погубит и ее и себя. Нечего надеяться, что никто не узнает. Такое не скроешь. Мало ли что воображает дружина, лежащая сейчас у костров, прикрываясь плащами от дождя и зверски завидуя воеводе, который спит в тепле, сухости и с такой девкой под боком. Если придется держать ответ, то он должен иметь право смело взглянуть в глаза хоть Велему, хоть Аскольду.

Дивляна понимала, что он прав, хотя не могла избавиться от невольного сожаления. Даже обида бродила где-то: уж не любит ли он своего Аскольда сильнее, чем ее? Всю ночь она плохо спала, ворочалась, постоянно натыкаясь то на спину, то на плечо, то на руку Белотура, и всю ночь ей мерещилось, как бы оно вышло бы, если бы они могли ни о чем другом не заботиться… Поднялась она вся разбитая и недовольная. Белотур тоже не сиял бодростью и старался не смотреть ей в глаза.

В следующий раз ночевали в городке под названием Чичерск. Здесь в последние годы жил постоянно Радим, и он для пиров с местными старейшинами построил большую обчину. Князева зятя с дружиной охотно пустили в обчину ночевать, и теперь уже Дивляну положили вместе со Снегуле. Эту ночь Дивляна спала довольно спокойно — не считать же бедой духоту в клети, где вповалку разместились сорок мужиков. Из местных тоже никто не спрашивал у воеводы, кто эти две девки, — кому какое дело? Но близилось время, когда на этот вопрос придется отвечать, и Белотур хорошо об этом знал. Он даже точно знал, когда настанет это время и кто будет спрашивать. Вот только что говорить, он так и не смог придумать.

— В этот раз ночевать будем уже у князя Заберислава, — сказал он утром Дивляне. — Вниз по реке один переход остался до Гомья. Он там должен сейчас быть, Радим говорил.

— Он нас хорошо примет? Не обиделся за сына… из-за чего-нибудь?

— Мы ему добрые вести несем — что сын его уже почти женился. Попеняет мне тестюшка, что до свадьбы я не остался… Вот тут и придется рассказать, почему не остался!

— Мы ему все расскажем? — Дивляна встревожилась.

— Придется. Если что, выдать он не выдаст. Но что-то я не представлю, как буду ему сию кощуну петь… — Белотур махнул рукой. — Ну, делать нечего.

Города Гомья, где несколько поколений назад обосновались потомки Радима Старого, достигли еще до вечера. Лежал он на высоком левом берегу Сожа, защищенный с одной стороны рекой, а с другой — двумя глубокими оврагами, по одному из которых протекала речка под названием Гомеюк. Напротив него в Сож впадала река Ипуть. Как и многие такие города, со стороны реки Гомье защищала вода и крутые неприступные склоны, а со стороны берега — ров и вал с высоким прочным частоколом наверху. Вплотную к городу подступали ельники и сосновые боры, полные бортных деревьев — бортничеством, наряду с охотой и ловлей рыбы, промышляла значительная часть гомьян. Медом и воском князь Заберислав собирал дань, чтобы весной отправить груженые лодьи вниз по Сожу, к Десне и Семи, по которым товары возят в богатые серебром саварские и козарские земли.

Завидев на реке большую дружину, гомьяне кинулись было вооружаться, но, узнав Белотура на передней лодье, поуспокоились. К тому времени как поляне высадились, сам князь Заберислав вышел встречать гостя и близкого родича. Причем он хотел не только оказать ему честь, но и убедиться, что ошибки нет, ведь по пути на север Белотур ехал по Днепру и здесь не был, поэтому и путешествие его с севера на юг для тестя стало большой неожиданностью.

Князь Заберислав лицом сразу напомнил Дивляне Радима — было заметно общее в форме носа, покатого лба, выпуклого над бровями, в разрезе глаз, только у отца они оба были зрячими. Зато зубов сверху справа не имелось трех или четырех. Светловолосый, светлобородый, довольно высокий, но грузный и пузатый, он вышел навстречу гостям в зеленой свите, расшитой на груди полосками золотистого шелка, с золочеными пуговичками и широкими полами, расставленными за счет клиньев. Дивляна с любопытством рассматривала незнакомый покрой — это был подарок, привезенный Забериславу из козарских земель. На груди его сияла золотая гривна, на голове сидела голядская шапка, отделанная куницей и богато украшенная позолоченными бляшками, — тоже, как видно, чей-то дар. Замечая семейное сходство, Дивляна мельком подумала, что, должно быть, и жена Белотура похожа лицом на отца и брата. В таком случае красавицей ее не назовешь… Эта мысль почему-то доставила ей мимолетное удовольствие. Но думать об этом времени не было — Белотур высадил ее из лодьи и пошел навстречу тестю.

— Глазам не верю — ты ли это, Белотур Гудимович! — Заберислав тоже шагнул навстречу, раскинув руки, в одной из которых держал высокий посох с костяным резным навершием. — Я тут сынка поджидаю, а мне зятька боги послали! Какими путями-дорогами к нам? Коли с полуночи правишь — не встречал ли там Радима моего?

Подойдя, он стукнул кулаком по плечу Белотура, как делал раньше и Радим, — похоже, тут было в обычае такое приветствие.

— О путях-дорогах моих речь вести — дня не хватит! — Сначала почтительно поклонившись тестю, Белотур ответил тем же толчком в плечо. — Ты, батюшка, нас сперва напои, как говорится, накорми, в бане выпари, а потом и расспрашивай! А мы не обманем, за добрый прием таких кощун порасскажем, что до утра спать не захочется!

— Ну давайте, располагайтесь, а за нами дело не станет!

Заберислав только глянул — и челядь кинулась исполнять невысказанные, но понятные распоряжения. Князь бросил любопытный взгляд на двух молодых девок, особенно задержавшись на лице Дивляны, но ничего не спросил, а обнял зятя за плечи и повел в ворота городка.

— Идем, Огнедева. — Битень подхватил из лодьи короб Дивляны. — Велю здешним бабам, чтобы вас устроили.

Сам Белотур не спешил показывать ее Забериславу, и Дивляне стало обидно. Что же, он до самого Киева собирается везти ее, будто робу? Она уже привыкла ко всеобщему почтительному вниманию и восхищению, и нынешнее пренебрежение казалось ей обидным, тем более что со стороны Белотура она ничего подобного не ожидала. Но если бы Заберислав вдруг ее саму спросил, кто она такая, она затруднилась бы с ответом. Пусть уж Белотур выкручивается, как знает, он мужик, значит, всему голова!

В первой суматохе после приезда гостей было не до расспросов. Пока в княжеской обчине накрывали столы, варили кашу и резали хлебы, истопили три баки — иначе вся дружина разом не смогла бы уместиться. Дивляну и прочих женщин послали и вовсе в маленькую баньку на задворках, которую топили сегодня сами хозяева.

После бани пожилая челядинка увела Дивляну и Снегуле в клеть, где жила Забериславова челядь, и там покормила: дала по ломтю хлеба и по печеной репе. Но и она ни о чем не спросила. Эка невидаль — две молодые девки при воеводе!

Как оказалось, князь Заберислав тоже хорошо рассмотрел молодость и красоту Дивляны. Правда, занимала она его очень мало — он ждал новостей о сыне. В доме гостей приветствовала его вторая жена: мать Воротиславы и Радима умерла лет десять назад. От этой второй Заберислав имел трех маленьких дочек, но Радим оставался его единственным наследником. За ужином, когда по кругу ходила вместительная княжеская братина, Белотур рассказал все с самого начала: как князь Аскольд послал его на полуночь, к Варяжскому морю, поискать там союзников для торговли мехами и заодно поручил подобрать ему, если получится, невесту достойного рода. Но с гораздо большим вниманием Заберислав слушал о делах смолян и кривичей. Отправив по просьбе Громолюда своего сына с войском к Вечевому Полю, князь радимичей пока ничего не слышал о дальнейшем ходе событий. Теперь же ему предстояло узнать, что Громолюд погиб на поединке, но зато до большой сечи не дошло и Радим, а также все его войско вернутся в целости. Кроме же войска Радим привезет домой молодую жену, ту самую, с которой сам же Заберислав обручил его пять лет назад.

Дальше приходилось приступить к самому сложному. К рассказу о том, как Станила согласился отдать Радиму Ольгицу лишь при условии, что сам он получит в жены Огнедеву, ладожскую невесту, предназначенную для князя Аскольда.

— Вот я и не понял, — озадаченно подхватил Заберислав, — сладилось твое дело с невестой для Аскольда или нет?

Чем дальше Белотур рассказывал, тем больше хозяин дома дивился: выпучив глаза, он уперся ладонями в толстые колени и подался вперед, будто боялся недослышать.

— Подменили? Купленной робой подменили? — повторял он. — И Станила поверил? Да быть не может!

— А что ему не поверить, если он ее ранее только под паволокой видел? И та, другая, — тех же лет, того же роста, собой хороша, стройна как березка, коса рыжая, очи небесные, брови куницами. Приданое при ней, челядь и дружина, воевода ладожский, брат невесты — все в наличии. Что же ему не поверить?

Белотур на всякий случай не стал уточнять, что первой жертвой этого обмана стал сам же Радим. Разумеется, Забериславов сын будет весьма недоволен, что его обманули, а через него ввели в обман и Станилу. Так зачем восстанавливать против себя тестя, тем более что еще неизвестно, чем все кончилось?

— А настоящая-то где же? — наконец задал Заберислав давно ожидаемый вопрос.

— Здесь, при мне. У женщин твоих спроси, куда ее отвели.

— А ведь я ее видел возле лодий! — сообразил князь. — Такая, с косой золотой, будто мед, эта?

— Она самая!

— Я уж решил, ты себе наложницу завел. Еще подумал: ох, пригрожу зятьку, чтоб дочь мою обижать не смел! Сам мужик, понимаю, трудно без бабы, когда жена далеко, да уж больно девка хороша — с такою дома лада не жди! Пока едешь — пользуйся на здоровье во славу Ярилы, но в Киеве — продай. Не так уж стара моя Воротенька, чтобы ей замену на лежанке подбирать!

— Жену обижать и в мыслях не имею, — заверил Белотур, стыдясь в душе этой лжи, поскольку мыслей имел хоть отбавляй.

Заберислав, не будь дурак, ему не поверил, но оценил добрые намерения. Не диво, если нарочитый муж имеет несколько жен или спит с челядинками и имеет от них детей. Но когда жена уже увяла, а юная роба слишком хороша собой, муж рискует нанести обиду знатной жене и ее роду, а это к добру не приводит.

Самому Забериславу не раз приходилось разбирать подобные тяжбы, и он хорошо знал, что дешевле будет избегать искушения. Ну ладно, если какую-нибудь девку прижать тайком, пока жена не видит, но не пристало держать в доме белую лебедь, при которой знатная женщина почувствует себя старой облезлой вороной, годной только горшками у печи греметь.

— Позови ее сюда, поглядим! — велел князь. — Любопытно, что за Огнедева такая…

Белотур послал Ждана за Дивляной, и вскоре ее привели в обчину. Оказавшись перед чужими людьми без привычной паволоки, без братьев и дружины, почти без пожитков, она чувствовала себя неловко и смущалась.

— Не бойся, Огнедева, здесь тебя никто не обидит. — Белотур пошел ей навстречу, взял за руку и подвел к хозяину дома.

Голос его звучал мягко и ласково, он всеми силами стремился к тому, чтобы девушка перестала дичиться и почувствовала себя хорошо. Он знал, что тесть наблюдает за ним с неудовольствием и ревностью за любимую дочь, но ничего не мог с собой поделать.

— Вот наш хозяин ласковый, Заберислав Яродеевич, князь радимичей, отец Радима и тесть мой.

— Здравствуй, княже. — Румяная от смущения Дивляна низко поклонилась, чувствуя, что Заберислав пожирает ее глазами.

— Здравствуй, дева. Ты, стало быть, дочь ладожского воеводы?

— Так и есть, княже.

Заберислав рассматривал ее, пытаясь понять, похожа ли эта дева на воеводскую дочь, происходящую из старшего рода, на Огнедеву, избранную богами. Просто одета в лен и шерсть своей же работы, из украшений — только сине-голубая стеклянная бусина на шее. Не слишком богато для княжеской невесты! Но, с сомнением кривя рот, князь Заберислав, тем не менее, понимал: эта бело-золотая дева сама по себе — такое сокровище, что не снизки ее, а она снизки собой украшает! Вылепит же Лада порой такую красоту! Стоит вон, глаза опустила, косу теребит, а за нее князья друг на друга с полками ходят. Нет, вот взглянула — взгляд лукавый, смущенный и гордый разом: понимает свою силу! Знает, что ради нее юный отрок пойдет на любые безумства, а зрелый мужчина вполне может оставить свою привычную жену, пусть даже и княжескую дочь. До сих пор Воротислава не жаловалась отцу на мужа. Но, может, до сих пор Белотуру просто не попадались настоящие красавицы? Такую ведь нечасто встретишь. Эта девушка из тех, за кого на багдадских рынках дают серебра столько же, сколько она сама весит. Здесь, неподалеку от саварских земель, откуда уже прямая дорога к козарам, предания о нежных светловолосых девах, золотых и серебряных в полном смысле слова, были, хорошо известны.

Косясь на Белотура, Заберислав замечал, что зять его встревожен и смущен. И хотя раньше у радимичского князя не было поводов упрекать того во лжи, он чуял, что дело тут нечисто.

— Да, вот уж незадача! — проговорил, наконец, Заберислав, относя это больше к своим сомнениям. — Невеста есть, да ни родни, ни приданого нет. Как же князь Аскольд будет ее брать?

— Возьмет, когда родня и приданое появятся, — ответил Белотур. — Воевода Велемысл — мужик не промах. Приедет, а приданое из Ладоги новое пришлют.

— Это сколько же ждать, пока до Ладоги и назад? Только к новому лету и обернется.

— Обождем. Огнедева того стоит, — Белотур снова посмотрел на Дивляну и не выдержал — улыбнулся ей, стараясь подбодрить.

И она ответила ему благодарным и нежным взглядом. Она замечала сомнения Заберислава и была очень признательна Белотуру за то, что он продолжал видеть в ней Огнедеву, саму солнечную богиню, ступающую по земле, что бы с ней ни происходило.

* * *

Князь Заберислав предпочел бы, чтобы гости у него в доме дождались новых вестей от Радима, но Белотур уговорил его отпустить их. Не зная, каким путем Велем с дружиной поедет в Киев — по Сожу или по Днепру — он боялся разминуться с ладожанами и потому не хотел задерживаться. Отдохнув три дня, киевская дружина снова спустила лодьи на воду.

— Смотри, Белотуре! — Прощаясь, Заберислав отечески грозил ему, бросая многозначительные взгляды на девушку в лодье. — Я все понимаю, но чтобы Воротеньку мне не обижать!

— Да в чем же ей обида, когда невесту брату везу! — в десятый раз оправдывался Белотур. — Не себе же!

— Смотри! — Заберислав упорно не верил, что сам Белотур ни в чем не выходит из обычных обязанностей свата. Похоже, его так и не удалось убедить в том, что это действительно дочь ладожского воеводы, сосватанная для Аскольда. И Белотур не мог сильно его за это винить.

— Да я бы и сам не поверил! — говорил он Битеню. — Прямо и не знаю…

— Что?

— Ничего.

Заберислав — это еще что! Белотур уже задумывался с беспокойством, а как он станет объясняться с самим Аскольдом, которому привезет невесту очень красивую и молодую, но без родни и приданого. И хотя эти дела можно поправить, конца своего длинного путешествия он ожидал не столько с радостью, сколько с новой тревогой. И порой ему казалось, что самое трудное еще впереди.

Прощаясь, Белотур просил Заберислава никому не рассказывать о ладожской невесте. Когда дело завершится благополучно, никому не следует знать, что новую киевскую княгиню везли одну среди мужчин, без родни, челяди и приданого. А без всего этого любая невеста имеет не больше половины своей ценности. Вернее даже, вся ее ценность в этом случае — та цена, которую за нее запросят на невольничьем рынке. Таким образом, без Велема и прочего на руках у Белотура оказалась Дивляна, но не Огнедева! И даже не дочь ладожского воеводы, пока нет рядом старшего брата, способного подтвердить ее положение и по всем обычаям передать девушку мужу. Везти такую несостоятельную невесту в Киев не хотелось. «Что это ты мне притащил?» — с пренебрежением спросит Аскольд — и будет прав. И себе и ей мало чести в таком появлении. Спрятать ее пока где-нибудь? Разговоры и сомнения пойдут: привез, а не отдает. Это к чему? Уж не себе ли бережет? Вот, поди ж ты, положение!

— Как же мы к Аскольду-то приедем? — спрашивала и сама Дивляна, до которой постепенно доходила вся сложность нынешних дел.

За время пути она привыкла думать, что когда они доберутся до Киева, то все будет хорошо. Теперь же со всей очевидностью выходило, что добраться до места — это лишь половина дела, если не четверть. Важно было предстать перед знатным женихом так, как подобает невесте ее происхождения. А к этому возможностей пока не имелось. Следовало дождаться Велема с дружиной и там уж вместе решать, как быть.

В конце концов Белотур решил не ехать пока в Киев и дожидаться ладожан в Любичевске. Впервые услышав это название, Дивляна вспомнила Любошин, древнее гнездо своего материнского рода, и обрадовалась в безумной надежде найти хоть какое-то сходство с оставшимся позади. Но сходства не оказалось, ни малейшего. До места они добрались под вечер второго дня после расставания с Забериславом. Перед тем лодьи вышли из Сожа снова в Днепр, уже гораздо более широкий и полноводный, чем возле Вечевого Поля. Как рассказал по пути Белотур, сюда, к Днепру, выходили дальним северо-западным краем владения племени любичей, ведущих свой род от древнего отца по имени Люб, а по названию племени и самый их крупный город стал зваться Любичевском. Сами любичи были племенем словенского языка, но входили в союз, который называли саварским, потому что верховодили в нем савары — «чернополые», как их прозвали словены. В числе саваров было много разных племен — касоги, козары, ясы, обезы.

Правил любичами князь Ехсар, сам ясских кровей. Его дружину Белотур сразу указал Дивляне еще на пристанях — удалые молодцы, одетые в черные козарские кафтаны и войлочные колпаки, с кривыми мечами на кожаных поясах, украшенных многочисленными серебряными бляшками. Глянув на их ноги, Дивляна вытаращила глаза — к черевьям их были пришиты чудные кожаные трубы, скрывавшие ногу до колен.

Самого города она сразу не увидела, но у пристаней теснились лодьи и лодки, туда-сюда носили мешки, весь берег был оживлен и многолюден. Как сказал Белотур, в это время сюда уже наезжают козарские купцы, покупают жито нового урожая. Дивляна, уж на что за последнее время притерпелась к чужим людям, здесь оробела и вцепилась в руку Белотура. Савары в непривычной одежде — черных и серых кафтанах с широкими полами, с чудными колпаками — иные с заплетенными в косы длинными волосами, иные с обритыми головами, где лишь на макушке болталась длинная прядь, с вислыми усами и маленькими жидкими бородками, иные с непривычно скуластыми лицами и раскосыми глазами, поразили ее так, что она боялась мимо них идти. А она-то, помнится, смеялась вместе с сестрами над девками из глухих чудинских весей, что вот так же, впервые попав в Ладогу, от страха прятали лица в ладонях и натыкались на людей. Здесь же сновали обычные словены в льняных рубашках и портах, но у некоторых тоже выбритые головы украшались лишь клоком волос, а на ногах были те же кожаные трубы. Это были явно старейшины или купцы — сами они мешков не таскали, а только распоряжались работой обычных бородачей. Гудение голосов, смесь словенского языка с каким-то совсем непонятным — от всего этого у Дивляны закружилась голова.

Хорошо еще, что дорогу им почти сразу расчистили. Белотура встречал какой-то савар, еще молодой, тоже с выбритой головой и клоком волос, заправленным за ухо. Из их разговора Дивляна мало что уловила — в нем почти не было словенских слов, — но зато узнала, что Белотур владеет языком саваров, а может, козар. Поняла она только, что саварянин и Белотур хорошо знакомы. Разговаривая с воеводой, саварянин иной раз посматривал на нее с явным любопытством и даже сказал что-то киянину, одобрительно кивнув в сторону девушки.

До самого Любичевска пришлось идти от реки чуть более версты. Лежал он среди лесистых холмов, на вершине, защищенный крутыми склонами, еще сильнее срезанными человеческими руками. За валом и частоколом располагались земляные избы, жавшиеся одна к другой стайками, — видно, это были жилища разросшихся семей. В отличие от северных срубов, здешние избенки были построены из хвороста, обмазанного глиной, и только по углам столбы поддерживали крышу где с двумя, а где с одним скатом. В одну из таких землянок Белотур ввел Дивляну и велел отдыхать, покуда он сходит поклониться князю Ехсару. Сюда же набился Валунов десяток киевской дружины. В углу имелась глиняная печка: с одной стороны — устье с ямой перед ним, сверху — выход для дыма; вдоль стен — вырезанные в земле прилавки, покрытые широкими досками, а поверх них — вытертые овчины. В обычное время здесь жила Князева челядь, которой теперь пришлось потесниться. Под ногами путались куры и подросшие козлята — под земляными лавками им не было места, и они жались по углам. Женщины принесли гречку и горох, затопили печь, стали варить кашу. Дивляне и Снегуле делать ничего не оставалось, и они уселись вдвоем на предоставленную им земляную лавку. Иногда челядинки обращались к ним с какими-то вопросами, но обе почти ничего не понимали, еще более изумленные их видом. Женщины — одни светловолосые, другие смуглые и чуть раскосые — одеты были в короткие, едва ниже колена, рубахи, в основном льняные, из-под которых торчали мужские узкие портки! Дивляна и Снегуля, от ужаса схватившись за руки, не знали, как понять — женщины это или мужчины? По всему видать, что женщины: лица, груди, платки у одних, заплетенные косы у других, иногда снизки на шее из нескольких бусин и каких-то косточек, но почему они рядятся мужиками?

— Да бабы это! — успокоил их Белотур, вскоре зашедший проведать своих женщин. — Князь Ехсар с собой и дружину, и челядь привез, и жена старшая у него козарка, вот это все ее челядинки. А саварки порты носят. Но бабами от этого быть не перестают. Все у них как надо! — Он ухмыльнулся, дескать, проверял. — Вас накормят, и ложитесь спать, меня не ждите. Ехсар стосковался — теперь до утра не отпустит. Он мне родич: его мать — моя двоюродная сестра по отцу теперь до свету будем песни петь.

В честь приезда знатного гостя князь Ехсар устроил пир. Женщин на него не звали, да Дивляна и не хотела никуда ходить, опять терпеть любопытные оценивающие взгляды, недоверчивые расспросы. Гуляли почти до утра, и ночью Дивляну со Снегуле не беспокоило ничего, кроме непривычной обстановки. Проснувшись поутру, они обнаружили, что знатный киевский воевода спит прямо на земляном полу возле их лавки, завернувшись в плащ, а нарядная рубаха, которую он надевал на пир, торчит из-под головы смятым полувывернутым комком и покрыта темными липкими пятнами пролитой медовухи. Судя по стоявшему в тесной землянке запаху, погуляли изрядно. Видно, князь Ехсар был выпить не дурак.

Утром Белотур первым делом пошел в баню и вернулся оттуда уже несколько ожившим: еще вялым, с красными глазами и мокрыми волосами, но уже в новой шелковой рубахе, подаренной тут же щедрым Ехсаром. Последнего Дивляна в этот день увидела мельком, выглянув из дверей земляной избы. Любичевский князь оказался рослым молодцем примерно тех же лет, что и Белотур, светловолосым, голубоглазым, но лицо его с тонким горбатым носом выдавало далеко не словенскую кровь. Рассмотреть его получше ей не удалось — Валун, имея на сей счет распоряжения Белотура, тут же утянул любопытную деву назад в избу и велел отрокам плотно закрыть дверь.

Повествуя князю Ехсару о своей долгой поездке, Белотур вообще не упоминал о Дивляне, как умолчал и о подмене, с помощью которой провели Станилу. Князь Заберислав имел право знать, какой ценой получил в снохи Ольгицу Громолюдовну. Но оповещать весь белый свет о том, что князь днепровских кривичей и смолян женился на робе, было совершенно лишним. А то еще до самого дойдет, дорога по Днепру прямая! Однако совсем скрыть присутствие среди киевской дружины юной прекрасной девы было невозможно. И на расспросы о ней Белотур лишь уклончиво отвечал, что везет деву своему брату. Из этих неохотных ответов князь Ехсар немедленно сделал вывод, что красавицу Белотур похитил. Этот подвиг вызвал его горячее одобрение, он заверил родича, что грудью встанет на пути его возможных преследователей, а просит взамен только об одном: хоть одним глазком взглянуть на прекрасную деву! Видя явное нежелание Белотура показывать сокровище, Ехсар великодушно не настаивал и уж тем более не унижался до попыток подглядеть. Но общее любопытство челяди и любичей было так велико, что бедная Дивляна до нужного чулана не могла пройти, не привлекая к себе со всех сторон взглядов мужчин и женщин.

День проходил за днем, а они все жили в Любичевске, и никаких перемен не предвиделось. Дивляна знала, что Белотур надеется дождаться здесь Велема, чтобы потом всем вместе ехать в Киев, но едва ли верила, что это когда-нибудь произойдет. Они уехали так далеко, что Велем с братьями никогда не найдут ее здесь, как на Том Свете! Нынешняя жизнь уже казалась Дивляне бредовым сном. Да что там! Когда она подхватила лихоимку и лежала в лесу над Волховом, запах цветущей порез-травы навевал ей видения о детстве, о матери, вместе с которой они ходили за целебными зелиями, — в том бреду было гораздо больше смысла. Ее прежняя жизнь — упорядоченная, осмысленная, среди родичей, привычных обязанностей по дому и разумных ожиданий на будущее — осталась далеко позади, словно в другом мире. Но и обещанное будущее, которое должно было ввести ее в круг нового рода и дать новые обязанности замужней жизни, все никак не наступало. Она будто зависла между небом и землей, между двумя берегами Забыть-реки. Где род, где дом, где прочное положение на ветке Мирового Дерева, которое есть у каждого, кроме изгоев, — даже у рабов! Она сняла девичью тканку, но не надела женский повой; ничем не покрытые волосы были знаком ее промежуточного положения, и она уже сама себе казалась каким-то потерянным духом, а не человеком. У нее нет ничего, она никто — ни дочь ладожского воеводы Домагостя, ни жена киевского князя Аскольда, ни даже наложница его брата, воеводы Белотура, которой ее тут считали. Да если бы Белотур все же стал спать с ней — ей стало бы легче, потому что это принесло бы хоть какую-то определенность. Она бы еще порадовалась, что ее прибило к такому хорошему человеку, не то что беднягу Красу! Но определенности не было. Она пересекла грань Закрадного мира и ушла очень далеко. Обитатели его живут по непонятным обычаям и говорят на неведомых языках, и дороги назад, к знакомому и объяснимому, отсюда нет.

Чтобы девушка могла хоть чем-то себя занять, Белотур достал льна и велел ей шить новое приданое. Что там приданое — вторая сменная исподка ей бы совсем не помешала. Но и привычная работа не утешала Дивляну. Время шло, они жили здесь уже вторую пятерицу, если она не слишком сбилась со счета. Она немного попривыкла к дому со стенами из обмазанного глиной хвороста, к княжьему двору, уже не шарахалась от саваров, будто от волков, и даже переняла от женщин в портках несколько простых слов. Например, «мыст» — «мышь». Но легче не становилось. Никакое явное зло ей не грозило, но невыносимо было жить, будучи никем и не зная, чего ждать от будущего.

И в этом таились свои опасности. Однажды к Белотуру зашел варяг по имени Ольма, прослышавший о его поездке на север и желавший знать, как обстоят теперь дела с торговыми путями по Днепру. Любопытство его было не праздным: еще отец Ольмы когда-то обосновался в Коровеле[42] и вел богатую торговлю мехами, обменивая словенских бобров и куниц на восточное серебро. Князь Ехсар был в это время в отъезде, и Белотуру пришлось принимать гостя у себя. Здесь же, разумеется, находилась и Дивляна, подававшая мужчинам пиво. И Белотур вскоре заподозрил, что Ольма пришел не столько ради бобров и куниц, сколько для того, чтобы посмотреть на загадочную девушку, которую киевский воевода привез из похода и никому не показывает. Позабыв о вежливости, варяг то и дело оборачивался, провожая ее глазами, а когда девушка скрылась за занавеской, которую они со Снегуле для себя повесили в углу, постоянно косился туда.

На саму Дивляну гость произвел отталкивающее впечатление. Это был мужик лет пятидесяти, здоровенный, сильный, не огрузневший с годами. Его седые волосы стояли дыбом надо лбом, лицо покрывали морщины, а выкаченные глаза были налиты кровью, будто у быка. Больше всего Дивляне не понравились его руки: с шишковатыми суставами пальцев и круглыми выпуклыми ногтями, они, казалось, могли сломать, будто былинку, все что ни попадется. Голос у него был низкий, грубый и громкий, и Дивляна у себя за занавеской легко различала каждое слово.

— Что-то не туда ты смотришь, гость дорогой! — с трудом сдерживая раздражение, сказал варягу Белотур. — Бобры и куницы не там, — Он с намеком кивнул на занавеску. — И если ты не по делу пришел, то и не будем время зря терять.

— Где же ты такую-то куницу взял? — Ольма развернулся к занавеске, уже не скрываясь.

— Там больше нет.

— Почем дал?

— У тебя столько нет!

— Откуда знаешь? — Ольма обиделся. — Да у меня столько есть, что я… Продай девку, а! — Он оперся локтем о стол и подался к Белотуру. — Сколько ты ни дал, я вдвое дам!

— Девка не на продажу! — отрезал Белотур.

— Да ты ж ее сам украл! — настаивал Ольма. — Люди говорят, я знаю! Весь Любичевск знает! Да я и сам вижу! Я ее руки видел — нежные ручки, тяжелой работы не ведали! Хорошего рода девка! Найдет ее родня — с тебя голову снимут! А мне отдашь — и спроса нет!

— Дева не продается. Я ее для князя Аскольда везу.

— А с Ехсаром-то поделился! Весь Любичевск знает, люди говорят! Может, и со мной поделишься? Хорошие деньги дам!

— Да поди ты! — Белотур, не выдержав, вскочил на ноги. — Ступай отсюда, Ольма! Девка не про тебя, ни за деньги, никак!

— Деньги мои тебе не хороши! — тоже вскочив и набычившись, заревел Ольма. — Да я и тебя, и твоего князя, я вас в кулаке сожму, только потечет!

Белотур быстро ударил его через стол в скулу, так что варяг отлетел, несмотря на свой немалый вес; пока он с ревом поднимался, на него набросились отроки во главе с Валуном и скрутили.

— Выкиньте отсюда, — тяжело дыша от негодования, приказал Белотур. — Еще раз явишься сюда, бугай неуемный, яйца оторву!

Отроки выволокли ревущего от злости Ольму, шум затих вдали. Дивляна сидела у себя за занавеской, вся дрожа. Некоторое время было тихо, потом занавеска отодвинулась. Белотур стоял и молча смотрел на нее, опираясь вытянутой рукой об угловой столб. Дивляна, слегка пригнув голову, будто виноватая, робко подняла на него глаза.

— В другой раз пусть Снегуля пиво подносит, — только и сказал ей Белотур. — Эх, где же паволока твоя!

Через день Ольма явился снова. Был он смирен и держался слегка заискивающе: то ли сам осознал, что был невежлив, то ли савары из Ехсаровой дружины помогли.

— Не гневайся, воевода! — гудел он, просительно и примирительно поглядывая на Белотура своими выкаченными красными глазами и будто против воли все косясь на неподвижную занавеску. — Вот я тебе подарок принес! — С этими словами он поставил на стол закрытую воском греческую корчагу, одну из тех, в которых возят вино, — поднощение и впрямь недешевое. — Ты думаешь, я медведь неучтивый? Нет, Ольма Хольмстейнов сын, вежество знает. Ты, может, поразмыслил тут? Я тебе такую цену дам, что ты своему князю трех девок купишь! Вот, гляди!

Он махнул рукой отрокам, и те раскрыли принесенный с собой кожаный мешок. Ольма с усилием поднял мешок и опрокинул над столом. На доски хлынула серебряная река — шеляги, одни потертые и старые, другие новые и блестящие, раскатились по столу, и часть посыпалась на пол. Белотур переменился в лице: на глаз тут было тысячи три. За молодую красивую девушку столько дают не ближе булгарской земли, на далекой Юл-реке, но не на среднем Днепре. Ольма и правда готов был не поскупиться.

— Да пойми же ты! — с досадой на упрямца убеждал его Белотур. — Дева не продается. Она не для тебя и не для меня, я ее везу князю Аскольду! И он об этом знает, он ее ждет!

— А если ждет, то чего же не едешь?

— А это не твоего ума дело!

— Не надо тут большого ума! Видно, самому жаль отдавать, вот и застрял тут, как заноза в пятке!

— Не у тебя я в гостях, так и не тебе судить! — Белотур снова стал закипать. — Ступай по-хорошему, Ольма! Купи себе трех девок на свое серебро и пользуйся как хочешь, а ко мне с этим не ходи! Я тут девками не торгую! Если очень надо — в Киеве у Ирченея Кривого спроси, он всегда запас держит!

— Сам не хочешь ты по-хорошему! — Ольма уперся ладонями в стол и снова набычился. — Таких учат по-плохому!

— Не тебе меня учить!

Дивляна думала, что сейчас они снова подерутся. Но, вероятно, Ольме уже дали понять, что не следует затевать драку с гостем князя Ехсара в его же доме. Поэтому он тяжело снял ладони со стола и кивнул отрокам, чтобы собирали серебро назад в мешок.

— Ну, коли ты такой упрямый, я и до князя Аскольда дойду! — мрачно бросил он. — Может, ему мое серебро лучше поглянется!

— Иди хоть до Кощея! — Белотур стоял, уперев руки в бока и выразительно загораживая тот угол, где пряталась за занавеской Огнедева. — Тебе говорить, как глухому болоту. Не продается она!

Отроки сгребли со стола серебро. Белотур глазами указал своим на раскатившиеся по полу шеляги, Мокрята и Ждан стали подбирать и тоже бросать в мешок.

— Вот еще — сор собирать! — презрительно отмахнулся Ольма и вышел. Его отроки заторопились следом, волоча тяжело бьющий по ногам мешок.

Дивляна вышла из-за занавески, когда все затихло. Белотур сидел у стола, катая по нему потертый шеляг с нацарапанными поверх печати значками — кто-то из прежних владельцев, видимо греков, написал свое имя. Услышав ее, воевода поднял глаза.

— И где же твоя паволока? — с тоской повторил он, жалея о тех временах, когда ее опасную красоту можно было надежно спрятать от чужих глаз.

— Не сильно помогла она. — Вспомнив Станилу, Дивляна вздохнула. — Судьба придет — и под паволокой найдет.

— Ну и где я теперь буду другую девку вместо тебя искать? Тут тебя все видели. И Ехсар проходу не дает — покажи да покажи.

— Не повезло тебе со мной. — Дивляна подошла и мягко опустила руку ему на голову, запустила пальцы в спутанные кудри.

Белотур положил ладонь на ее бедро, уже не скрываясь, потом поднял голову — взгляд у него был утомленный и отчасти виноватый, и она поняла, что он невероятно устал с собой бороться. В своих подозрениях негодяй Ольма был прав, и из-за этого Белотур гневался еще сильнее — на него, на себя, но поделать с этим ничего не мог.

— И чем дальше, тем больше не везет, — проговорил он, снова отводя глаза. И было ясно, что он имеет в виду не сложности с теми людьми, которые хотели отобрать у него Огнедеву.

Глава 16

Попытки Ольмы выкупить загадочную красавицу не остались тайной — о них говорил весь Любичевск. Над незадачливым варягом смеялись, о красоте девушки рассказывали небылицы. Теперь почему-то утверждали, что привезли ее с юга и даже что она — дочь козарского кагана, похищенная русью. Белотур давно махнул рукой и на слухи не обращал внимания, никому ничего не объясняя. Каждый день он ждал Велема, но тоже почти не надеялся дождаться. Но не мог же он сидеть тут, в Любичевске, вечно!

На другой день после второго посещения Ольмы Белотур пришел в дом с целым ворохом разноцветных шелков. Но вид у него при этом был такой, будто ему всучили прокисшую вонючую овчину, к тому же кишащую блохами.

— Ой, что это! — Дивляна кинулась к нему, привлеченная видом ярких блестящих тканей.

— Это тебе! — Все с тем же недовольным видом Белотур бросил тряпье на скамью. — От Ехсара. На пир он тебя зовет. Я уж говорил ему, что тебе на люди выйти не в чем, подарил, зараза! Может, больной назовешься?

Дивляна нетерпеливо схватила первое, что попалось под руку. Это оказалась рубаха из малинового шелка, украшенная черной, с золотой нитью тесьмой на вороте, по рукавам и подолу, включая боковые разрезы. Горловина к тому же была обшита голубым шелком и чеканными серебряными бляшками. Застегивалось платье на золоченую пуговицу, пришитую на левом плече. Также на плечах, возле ворота, виднелись еще какие-то петли из золоченой тесьмы — Дивляна не поняла, для чего они. Сюда же, под горловину, был пришит большой прямоугольный кусок желтого плотного шелка, покрытый серебряными мелкими бляшками. Дивляне он чем-то напомнил словенскую завеску, хотя для этого был маловат.

Под платьем лежали узкие портки из ярко-красного тонкого шелка, затканного золотыми узорами, а с ними — маленькая шапочка, сплошь расшитая бронзовыми позолоченными бляшками и бусами. Внутри шапочки оказалось ожерелье из цветных бусин и странных кусочков дерева, каких-то причудливых раковин, которых Дивляна никогда не видела — на тонком ремешке, и каждая бусина или подвеска от соседних отделялась хитро завязанными узлами.

— Э-это все мне? — едва выговорила потрясенная Дивляна.

— Тебе, — сокрушенно вздохнул Белотур. — Щедрый он, князь Ехсар. У жены забрал, что ли? Уж очень ему хочется, чтобы ты к нему на пир пришла, а он на тебя посмотрел наконец. После Ольмы, сгрызи его змеевец, весь Любичевск только о тебе и гудит. Ехсар не хотел в мои дела лезть, но тут и он не стерпел. Да дружина его что ни день терзает: что за девка, о чем речь?

Объяснения почти пропадали даром: Дивляна вертела в руках козарское платье и едва ли слушала — то гладила шелк, то рассматривала бляшки. Понятно, она никогда такого не видела, а какая же девка устоит перед новыми, дорогими тряпками!

— Нет, я не могу… я не хочу идти… — бормотала Дивляна, но Белотур видел, что ее горящие глаза выражают совсем не то, что срывается с губ. — И незачем мне… зачем идти? Чтобы все на меня пялились? Да еще и в этом! Я со стыда сгорю! Что я, с ума слетела — в портки рядиться?

— Здешние так ходят, — напомнила Снегуле, тоже с обалделым видом водя пальцем по золотым узорам.

— Пусть здешние хоть на голове ходят. Я только прикину, — Вне связи с предыдущим Дивляна вдруг сгребла все тряпье в охапку и подняла на Белотура умоляющий взгляд. — Только приложу… любопытно же… у меня никогда…

И она метнулась за занавеску, будто боялась, что воевода все отнимет. Белотур опустил руку на стол и безнадежно склонил к ней голову, но не мог удержаться от усмешки. Девка есть девка, что с ней поделаешь!

Сначала Дивляна хотела примерить только малиновую рубаху. Но торчащий из-под нее вышитый подол словенской исподки смотрелся нелепо и портил весь вид, и была она в этом похожа на копенку. С сомнением скривившись, Дивляна развернула портки, повертела так и этак, будто сомневалась, через какой конец в них влезать. Ну, здешние бабы ходят. И в мужиков не превращаются. И замуж их берут, ничего. Она же не собирается и впрямь идти в этом на пир! Только посмотреть — как на нее все это сядет?

Торопливо стащив малиновую рубаху и свою исподку, Дивляна натянула портки и кое-как справилась с завязками. Потом опять надела рубаху, попыталась застегнуть, но запуталась в петлях и к тому же не поняла, к какой из них надо пристегивать тот желтый кусок, что спереди. Осмотрев себя, она вышла из-за занавески. Белотур, тоже отчасти с любопытством ожидавший ее появления, взглянул на нее и начал было смеяться, но не обидно, и Дивляна засмеялась вместе с ним. Прохладный плотный шелк щекотал кожу, вероятно, полагалась еще нижняя рубаха, но ее князь Ехсар не догадался дать. Да и какая разница, она же не сделает в этом наряде ни шагу за порог избы! Но в козарском платье она стала какой-то другой, и Дивляну охватило приятное волнение. Будто она — не она, а какая-то знатная козарка, дочь кагана!

— Я не знаю, как это застегивать. — Давясь от смеха, она подошла к Белотуру. — Ты знаешь? Покажи.

— Это сюда. — Белотур взял край желтого куска. — Это к плечу пристегивается, а сюда, внутрь, всякие мелкие пожитки кладут, какие при себе носят. Козарки не подпоясываются, и что наши на пояс вешают, они здесь, за пазухой, держат. Только сперва надо ворот застегнуть. Кощ-щей…

Попытавшись застегнуть ей пуговицу на плече, он вдруг втянул в себя воздух и зашипел, как от боли. Но не потому, что оцарапался обо что-нибудь. Рубашка шилась на замужнюю женщину, и разрез горловины, по козарскому обычаю, доставал чуть ли не до пояса. А исподней рубахи под ней не было. Дивляна помнила об этом, но… нарочно забыла. И пальцы Белотура, пытавшиеся поймать пуговицу, попали в разрез и легли на теплую нежную кожу под горлом.

Он замер — убрать руку не было сил. Дивляна стояла не шевелясь, приподняв руки, чтобы ему не мешать. Почти не дыша, Белотур двинул ладонь дальше — туда, куда обычная словенская рубаха никогда никакую руку не пропустила бы, имея слишком маленький для этого вырез. Прямо под пальцами его оказался нежный холмик девичьей груди — небольшой, теплой, упругой. Белотур накрыл ее ладонью, чувствуя, как там, в глубине, бешено колотится сердце. Грудь вздымалась от частого дыхания, а маленькая пуговка соска отвердела.

Мысленно махнув рукой на свое благоразумие, Белотур рывком подтянул к себе Дивляну, поставил между колен, обнял, притиснул к себе и уткнулся лицом в разрез козарской рубахи. Девушка невольно вскрикнула, но не от испуга или гнева, а от острого желания, пронзившего ее в этот миг. Горячие губы скользили по ее груди, борода мягко щекотала кожу, увеличивая ее возбуждение, и она застонала, изогнулась в его руках, обхватила его голову и сильнее прижала к себе. Внутри разлилось мучительное томление, и казалось, ее разорвет насмерть, если оно немедленно не будет утолено…

Белотур резко встал, подхватил ее на руки, будто она вообще ничего не весила, и шагнул к лавке за занавеской. Он мог бы справиться с собой, если бы Дивляна не хотела того же самого, Но, чувствуя явное влечение с ее стороны, он забыл обо всем; Ярила в нем властно толкал немедленно дать этой женщине то, чего она жаждет! А до всех посторонних соображений Яр иле не было ни малейшего дела.

Опустив Дивляну на лавку, Белотур поднял подол ее рубахи и стал нашаривать шелковые шнуры на портках, покрывая жадными поцелуями ее лицо. Дивляна приподняла бедра, чтобы ему было легче избавить ее от этой одежды, совершенно лишней и не нужной женщине! Чувствуя, что сейчас это наконец случится, она постанывала от нетерпения и тянула руки к Белотуру, не в силах дождаться, когда же он справится с проклятыми портками.

Ни она, ни сам Белотур не услышали, как кто-то позвал его. Снегуле пришлось изо всех сил потрясти воеводу за плечо, прежде чем он заметил, что кто-то им мешает, и обернулся.

— Там приехали, тебя ищут! — вытаращив глаза, торопливо воскликнула голядка. — Воевода, прости, но не время! Выйди, из Киева, говорят, люди приехали! Прямо сюда идут!

Слово «Киев» несколько его отрезвило. Белотур рывком вернул на место подол лежащей девушки, провел рукой по волосам, пытаясь прийти в себя, перевел дух и посмотрел на Снегуле уже более осмысленно.

— Что ты говоришь?

— За тобой приехали…

Он шагнул к двери, словно еще сомневаясь, идти или не идти, — мысли так сразу привести в порядок не удавалось. Дивляна, поняв, что оторвать его от нее в такой миг могло только совершенно исключительное происшествие, тоже поднялась и выглянула, придерживая у груди бестолковый желтый кусок шелка.

Наружная дверь распахнулась, кто-то сошел по ступенькам. Это была женщина, и Дивляне сразу бросилось в глаза, что пришедшая одета в такую же верхницу козарского кроя, с большим красным куском на груди, но снизу виднелась длинная словенская исподка, а сверху — завеска. И вот женщина шагнула вперед, подняла голову…

Кто она такая, Белотур и Дивляна поняли одновременно. Он — потому что был близко с ней знаком уже целых пятнадцать лет, а Дивляна — потому что сразу узнала эти глаза, этот нос с продавленной спинкой, этот покатый лоб, выпуклый над бровями, правда, лоб почти целиком заслоняла бахрома богато расшитой сороки.

— Воротеня! — ахнул Белотур, подтверждая догадку Дивляны, что перед ними предстала его законная жена. — Ты здесь откуда?

Он шагнул ей навстречу, широко раскинул руки, собираясь то ли обнять любимую супругу, то ли преградить ей путь к занавеске. Дивляна мгновенно спряталась и забилась в угол. Вот это встреча! Она чувствовала себя так, будто пыталась что-то украсть и была застигнута прямо у чужой клети. Убьет хозяин — будет прав.

— Я-то здесь из Киева! — тем временем отвечала мужу Забериславна, и ее громкий звучный голос словно пронзал дрожащую за занавеской Дивляну насквозь. — А вот ты, супруг мой любезный, сокол мой ясный, что здесь делаешь? Весь Киев уже знает, что приехал ты с Волхова, а домой глаз не кажешь! И князь тебя ждет, и я жду, и мать с сыном ждут — а ты не едешь! Уж не захворал ли, думаю? Дай, думаю, сама поеду навстречу! И князюшка говорит: поезжай, невестушка, разведай, все ли ладно, не нужна ли какая подмога!

— Лебедушка ты моя белая! — Растроганный такой заботой, Белотур наконец обнял ее. — Солнышко ты мое красное! Прости, что неучтиво встретил, — да разве чаял я тебя так вдруг увидеть?

— Полгода не был! — Забериславна вдруг всхлипнула. — Я все глаза проглядела… Всякий день ждала весточки… Уж думала, до весны тебя не будет. А ты здесь!

Видя, что она унялась, Белотур принялся целовать любимую жену. Дивляна тем временем стянула проклятые козарские тряпки и снова облачилась в свои две рубахи, подпоясалась, пригладила волосы и села, смирно сложив руки на коленях. Помогавшая ей Снегуле села рядом. Обе переглянулись.

— Не успел? — почти не разжимая губ, спросила голядка.

— Чуть-чуть не успел.

— Что это за арклис?[43] Жена его, что ль?

— Она самая. Князя Заберислава дочь. На батюшку своего похожа, я сразу догадалась.

— И что? Не затеет ли косы драть?

— Она ничего не видела.

Сама Дивляна тоже предпочла бы кое-чего не видеть. Слыша в избе тишину, она боязливо выглянула из-за занавески и спряталась обратно. И хотя целовать законную жену Белотур имел полное право, ей стало до смерти обидно. Раньше она просто не думала об этой женщине, но теперь закрыть глаза на ее существование было никак нельзя. И хотя Дивляна собиралась стать женой Аскольда, а до женщин Белотурова дома ей не было никакого дела, все же лучше бы Воротислава-свет Забериславна и дальше оставалась где-нибудь… где солнце не светит, роса не ложится. И собой-то хороша — отворотясь не наглядеться! И нарядилась, будто кур пугать — не то по-словенски, не по по-козарски! Осознав случившееся, Дивляна чуть не заплакала. У нее было чувство, словно ее покинул единственный близкий человек. Белотур теперь с женой, а до нее, Дивляны, ему больше нет дела!

Как потом рассказала успокоившаяся Воротислава, вести о возвращении Белотура из полуночных краев достигли Киева довольно быстро. И что же не достичь — вниз по Днепру два дня пути, а плавают туда-сюда много — вся река в челнах, лодьях и ветрилах.[44] Поначалу Забериславна обрадовалась — не появись он сейчас, так не жди до весны. Но дни шли, а муж все не ехал. Князь Аскольд уже выражал беспокойство и недовольство, что его родич, воевода и посол, почти вернувшись из такой дали, почему-то застрял в Любичевске. Что это значит? Что за дела у него с князем Ехсаром? И не выяснил ли он в пути нечто такое, не произошло ли нечто в чужих краях, из-за чего теперь с аварский князь Ехсар — для Белотура более желанный союзник, чем родной киевский князь!

Воеводша разделяла опасения деверя. А когда купцы, ехавшие через Любичевск, доложили, что при Белотуре и Ехсаре имеется какая-то невероятно красивая козарка, по слухам, похищенная дочь кагана, Воротислава больше не могла сидеть на месте. Помня, что снаряжал брата за достойной невестой для себя, Аскольд весьма внимательно выслушал пересказ сведений о козарке. Не за козаркой он брата посылал, но если так сложится… Что и как там складывается, ему самому было выяснять не к лицу — не ехать же в Любичевск навстречу собственному воеводе! А вот желание Забериславны отправиться к мужу он горячо одобрил и даже дал ей лодью с гребцами.

Жене Белотур выложил всю правду, для начала предупредив, что это тайна, которую Ехсар и прочие любичи не должны знать. Воротислава согласно кивала расшитой сорокой — княжеская дочь, она хорошо понимала все сложности отношений между племенами, те, что уже есть, и те, что еще могут возникнуть. Разумеется, она захотела посмотреть на ладожскую невесту, и Белотур позвал Дивляну. Та вышла из-за занавески с видом скромным, но полным достоинства. Слава чурам, догадалась одеться, как обычно, отметил про себя Белотур. Все знатные женщины Киева носили козарское платье, хотя портки пока не переняли, — и девушку, одетую в лен и шерсть домашней работы, с простой вышивкой шерстяной красной нитью и с единственной цветной бусиной на шее, Воротислава оглядела снисходительно. Где же твое приданое, воеводская дочь? — было ясно написано у нее на лице, но вслух она ничего не сказала. А у Белотура отлегло от сердца: по лицу жены он видел, что бедность Дивляниной сряды заслонила в глазах Воротени красоту девушки. По крайней мере, пока. Ему хватало сложностей и без ревности Забериславны.

Зато Дивляна без труда разглядела, что богатое козарское платье, расшитая бусами и шелягами сорока, белый шелковый убрус все же не могут заменить Воротиславе ушедшую молодость, тем более красоту, которой и вовсе никогда не бывало. Рослая, статная, не так чтобы толстая, но плотная, воеводша не была хороша собой и красной бахромой на сороке прикрывала уже весьма заметные морщины возле глаз. Поверх козарской верхницы она носила обычную словенскую завеску, как и подобает замужней женщине; обилие красного цвета говорило о том, что способности рожать она еще не утратила, но четыре или пять полосок узора с птичками головками вниз тут же поведали Дивляне, что из всех рожденных детей воеводша сохранила в живых только одного! Да, Белотур упоминал только одного своего сына, Ратибора. Белотур и Воротислава были ровесниками, но женщины старятся быстрее, и теперь муж казался моложе и красивее жены. Осознав все это, Дивляна в разговоре с Забериславной почти не поднимала глаз, чтобы та не прочла в них чувства превосходства и не забеспокоилась. Не имея рядом родни и поддержки, Дивляна не могла позволить себе заводить врагов хотя бы там, где это от нее зависело.

По годам Воротислава почти годилась ей в матери. Но почему-то, разговаривая с ней, Дивляна не ощущала, что стоит перед старшей, и воспринимала ее как равную, если не меньше. Она сама сильно повзрослела за эти долгие месяцы. Больше, чем иные взрослеют за годы. Муж этой женщины хочет ее, Дивляну. И она приехала сюда, чтобы стать киевской княгиней. Теперь, когда с появлением Воротиславы долгожданный отъезд в Киев стал делом завтрашнего дня, Дивляна словно заново вспомнила, зачем ее сюда привезли.

В то же время Воротислава, глядя на нее, с трудом могла убедить себя в том, что видит уже почти свою княгиню. На лице ее отражались большие сомнения, но она не решалась быть с девушкой неучтивой.

— Да уж, конечно, без родичей и приданого какая же свадьба? — согласилась она, выслушав все обстоятельства дела. — Но и здесь, у Ехсара, тебе сидеть незачем, сокол мой ясный. — Она посмотрела на Белотура, словно пыталась понять нечто, от нее утаенное. — Погостил у родича, и довольно. Князь тебя ждет не дождется. Велел немедленно в Киев ехать. А то тревожно ему на сердце. Завтра и поедем.

— Так тому и быть. — Белотур не стал спорить. — Уж коли князь все знает, то лучше мы Велемысла Домагостича в Киеве и будем дожидаться. Все же в гостях хорошо, а дома лучше!

Забериславна осталась довольна его решением. В отличие от Дивляны. Всего через несколько дней ей предстояло увидеть своего будущего мужа, но как предстать перед ним без Велема, без братьев и дружины, даже без приданого! С двумя исподками и «глазком Ильмеря» на шее! Невеста хоть куда! Думая об этом, Дивляна испытывала глупое желание упереться ногами в пол, будто это могло задержать ход событий.

Отъезд был назначен на завтра. Белотур уговаривал супругу пару дней отдохнуть перед обратной дорогой, но Забериславна заупрямилась. Пока она не проявляла ревности открыто, но присутствие рядом с мужем такой молодой и красивой девушки ее настораживало, и она хотела, чтобы ладожская дева как можно скорее была передана нареченному жениху! И пусть Аскольд сам думает, что с ней делать.

Напоследок им все же пришлось посетить пир, который давал князь Ехсар еще и в честь знатной жены своего любимого родича. Вид козарского платья теперь вызывал на щеках Дивляны краску смущения, но делать было нечего. Портки она отложила в сторону, а малиновую верхницу надела по примеру Воротиславы: с обычной льняной исподкой снизу и собственным верхним поясом. Получилось непривычно, но на люди выйти можно. Не ходить же распоясанной, как саварки, которые будто каждому встречному мужику себя предлагают! Петли на плечах, как ей снисходительно объяснила Воротислава, предназначались для ожерелья, которое не вешалось на шею, а крепилось на платье. Но свой «глаз Ильмеря» Дивляна и не подумала снимать — он был ей дороже любых подарков.

Князь Ехсар на пиру вился венком вокруг Дивляны и даже пел песни в ее честь, наигрывая на каком-то чудном гудце, видно, козарском. «О дева, само Солнце, твой брат, подарило тебе эту бусинку! — переводил Белотур содержание его песни. — Когда наступает тьма, ты вешаешь ее на шею, и она, ярко сияя, освещает твой путь!»

В остальном пир не доставил Дивляне большого удовольствия, и она рано ушла спать. Место за занавеской пришлось уступить Белотуру с женой, и полночи оттуда доносились вздохи и стоны, которых Дивляна предпочла бы не слышать. Она даже прятала голову под одеялом, не в силах дождаться, когда же все это закончится. Весь пыл воеводы должен был достаться ей, а не этой корове рогатой! В конце концов она вспомнила Вольгу и расплакалась от стыда, тоски и боли. Ведь было же время, когда она и не глянула бы в сторону женатого мужчины.

При мысли о Вольге душа отзывалась звоном серебряного бубенца. Исчезли эта глупая изба со стенами из хвороста, духота и дым осеннего жилья: распахнулось вокруг свежее, душистое утро месяца травеня, разлился перед глазами зелено-голубой простор, и Волхов заблестел синим шелком внизу под Дивинцом, где они стояли с Вольгой обнявшись, счастливые, будто молодые боги, которым принадлежит этот звонкий и радостный весенний мир. Теперь Дивляна смотрела на это будто со стороны. И полугода не прошло, но ей казалось, что от девушки, которой она была тогда, ее отделяет много лет. Даже трудно было поверить, что Вольга Судиславич — не воспоминание, не витязь из сказаний, а живой человек, который по-прежнему живет у себя в Плескове и даже не сильно с тех пор изменился. Зато сама она изменилась. Нет дороги назад в тот зелено-голубой простор. У нее теперь новая жизнь, и в ней нужно искать новое счастье. Но Дивляна, сжимая в кулаке «глаз Ильмеря», знала, что те воспоминания о свежем утре ее жизни навеки останутся величайшим сокровищем души.

* * *

Впервые попав в Киев, Дивляна поняла, почему Белотур, вспоминая об этом месте, говорил «у нас на горах». Правда, сам город она разглядела не сразу. Ей и раньше встречались крутые берега, но увиденное здесь поразило ее, почти как если бы среди облаков вдруг предстал сам Светлый Ирий. Способствовала тому и голубая ширь Днепра, набравшего здесь небывалую силу. После довольно длинной отмели берег резко вздымался вверх, и крутые, почти отвесные склоны казались неприступными. Вершины были заслонены растущими на склонах деревьями, но между ними мелькали постройки — беленые известью избушки, вроде тех, что строили в Любичевске. Стайки мазаных изб располагались на нескольких горах, а между ними тянулись зеленые откосы, изрезанные оврагами и поросшие кустами. На низкой длинной отмели лежали лодьи, а на уступах берега, широкими огромными ступенями, поднимавшимися от воды, кое-где тоже прилепились беленые земляные избушки, крытые соломой или камышом.

— Куда ее — сразу к князю? — спросила Воротислава. Она-то смотрела на все это спокойно, привыкнув за много лет и не успев, как Белотур, за время отсутствия соскучиться по Киевским горам.

— Да куда ж прямо с дороги — немытую, нечесаную? — отозвался воевода, глядя с лодьи, как приближаются горы.

Дивляна невольно провела рукой по волосам. Не так уж она испачкалась в дороге, но прямо сейчас предстать перед будущим мужем не спешила. Жутко было подумать о том, что еще до вечера она предстанет перед человеком, который станет ее мужем, ее будущей семьей — одна, без братьев и приданого, без поддержки рода, и должна будет встретить новую жизнь лицом к лицу. Хотелось выпросить у судьбы еще хоть небольшую передышку.

По мере того как лодьи подходили ближе, становилось видно, что по крутым склонам кое-где тянутся тропинки, по которым люди пробираются вверх и вниз, но только молодые мужчины без поклажи, бабе или старику по такой крутизне не влезть. Широкая накатанная дорога уходила, огибая холмы, видимо, в поисках пологого объезда.

— Князь вон там живет. — Белотур, обернувшись к ней, кивнул на одну из гор. — Так она и зовется — Княжья гора. А старейшина киевская — на Щекавице и Хоревице, где прадеды их сели.

За время пути он уже рассказывал Дивляне о том, что на Киевских горах обосновались выходцы из нескольких разных племен: потомки древних дулебов, антов и кочевников, пришедших из-за Днепра, каждое племя основало свое поселение на одной из вершин, где и продолжали жить их потомки. Из саварянской земли пришел когда-то князь Кий, признанный старшим над разнородным населением этого места, отчего и осталось предание, будто был он прежде перевозчиком. Вертя головой по сторонам, Дивляна пока не понимала, где что, но утешала себя тем, что у нее еще будет время во всем разобраться. Целая жизнь…

Лодьи подошли к отмели, дружина высыпала на берег, в нетерпении скорее ступить на родную землю. Дивляна медлила. Вот и окончился ее путь на край света. Вот он, этот край. Днепр уходил дальше на юг, и странно было видеть, что и за Киевом он не упирается в высокую стену, кладущую предел белому свету. Да какая стена? Где-то там — Греческое море, а за морем еще земля… Голова кружилась от мысли о том, как огромен мир, — а ведь сколько земель она уже оставила позади! Но даже мыслью не достать до настоящего края.

— Пойдем, княгиня! — Белотур взял ее на руки и понес на берег. — Лучше бы самому Аскольду тебя в первый раз на землю киевскую поставить, да видишь, как сложилось…

За ними наблюдала Воротислава, и Дивляна лишь слегка оперлась рукой о его плечо, будто ей вовсе не хотелось прикасаться к чужому мужчине. В присутствии Забериславны у нее хорошо получалось думать о Белотуре как, о чужом, но тем сильнее были ее робость и чувство одиночества.

Вот он поставил ее на твердую землю, и она торопливо оправила подол и пояс. Огляделась. Народ бежал к ним со всех сторон: всякому любопытно было посмотреть на воеводу, воротившегося из чужих краев. Белотура тут, видимо, любили: простой народ охотно кланялся, старейшины, случившиеся поблизости, лезли обниматься, хлопали по плечам, наскоро расспрашивали о походе — удачен ли? Здесь были словены, те же савары, хотя и меньше, чем в Любичевске. Говор киевлян звучал непривычно, однако был понятен. На нее, Дивляну, поглядывали, но не с большим вниманием, чем просто на красивую молодую девку. Даже если поляне помнили, что воевода поехал за невестой для князя, никому не приходило на ум, что этой невестой может оказаться девушка в простой шерстяной верхнице, крашеной дубовой корой. В лучшем случае их со Снегуле могли принять за челядинок, приехавших заранее приготовить все для знатной хозяйки.

Оставив Битеня наблюдать за разгрузкой лодий, Белотур с тремя женщинами и кое-кем из дружины двинулся по тропе. Сперва вокруг были только склоны, потом стали появляться избушки, врезанные в берег, из того же обмазанного глиной хвороста. Стояли они как придется, но между собой были соединены множеством узких натоптанных тропинок. На свободных местах виднелись кривые полоски огородов, уже пустых в эту пору. Еще зеленую траву жевали коровы, козы, овцы. На самой вершине горы избы стали больше, просторнее и стояли теснее.

Путь их лежал к целой стае избушек, окруженных особым тыном. Когда приехавшие приблизились, их встретила в воротах пожилая женщина с рогом в руках. Увидев Белотура, она хотела что-то сказать, шагнула навстречу, но тут же, не глядя, сунула рог кому-то рядом в руки и бегом кинулась навстречу, жарко обхватила воеводу и припала головой к его груди, что-то причитая, то ли плача, то ли смеясь от радости. По ее преклонным годам Дивляна догадалась, что это его мать, Елинь Святославна, старшая дочь последнего Полянского князя Святослава, ведшего свой род от Кия. Это была самая знатная женщина племени полян, каких бы жен ни привозили себе из чужих краев ее дети и племянники.

Следом из ворот показался отрок лет двенадцати, как две горошины похожий на княжича Радима Забериславича. Тот же лоб, нос, те же глаза, только, слава богам, оба зрячие. «Как же прочно в этом роду держится внешнее сходство!» — мельком подумала Дивляна. Только подойдя ближе, она заметила, что глаза у Ратибора совсем светлые, точно как у Белотура, и смотрят так же приветливо, не выискивая во всем и во всех подвоха. Чертами лица Ратибор Белотурович был похож на мать, а выражением скорее на отца, и потому отрок ей сразу понравился. Она окинула пристальным взглядом челядь за спинами у хозяев, и, хотя там имелись молодые женщины, среди них не было ни одной, которую можно было бы посчитать младшей женой воеводы.

Пока семейство и челядь, всяк на свой лад, приветствовали воротившегося домой хозяина, Дивляна стояла в стороне рядом со Снегуле. Она могла разглядывать Белотуровых домочадцев сколько угодно, в то время как ее саму никто не замечал! Да уж, доехала она! Сколько разных тревог сопровождали ее отъезд и путешествие — и вот в конце его она оказалась никому не нужна! И никто ее не встречает — не взглянут даже. А если и взглянут любопытно, то тут же и отвернутся — мало ли кого воевода привез! Будет срок, расскажет.

Но вдруг сам Белотур обернулся к ней и кивнул, приглашая подойти. Дивляна приблизилась.

— Посмотри, матушка, — Белотур взял ее за руку, — какую я лебедь белую привез. Это Дивомила Домагостевна, дочь воеводы ладожского Домагостя Витонежича. Род свой она ведет от Любошичей, ладожского старшего рода, и Гостивита, князя словен ильмерских. Эту деву я для князя Аскольда сосватал. Как в кощуне — саму Денницу из Золотой Сварги!

— Да что ты говоришь! — Елинь Святославна всплеснула руками. Она не так чтобы не поверила, но на Дивляну смотрела во все глаза, и в глазах этих читалась смесь живого любопытства с недоумением. — Невесту князю! Да что же ты, дурная твоя голова… Надо же было князя упредить, чтобы он встретил. Сам бы в дом ввел… Что же ты ее сюда! Как же так! Совсем обычаи забыл!

— Погоди, матушка. Князю в дом ее вести рано. Встрешник нас попутал — родню ее, дружину, приданое мы по пути потеряли.

— Как — потеряли? — Старая воеводша в изумлении раскрыла глаза еще шире. — Из-за пояса обронили, что ли? Не рукавица, чай!

— Не обронили. Отстал от нас по пути ладожский воевода Велемысл, ее брат, и дружина его, и приданое у него остались. А куда невесту к мужу в дом без приданого? Да и отдавать ее кто будет — я же ей не родня! Вот-вот они нас нагонят. Тогда и передадим невесту жениху честь по чести. Пока пусть у нас побудет.

— Да лучше… — начала недовольная Воротислава.

— У нас побудет! — с легким нажимом повторил Белотур, бросив на нее строгий взгляд, и жена не посмела открыто перечить. — Прошу, матушка: прими ее, обогрей, а то дева совсем измаялась. Ни родни, ни пожитков, всего две исподки с собой да одна челядинка. — Он кивнул на Снегуле. — Будь ей пока вместо матери.

— Ну, как не принять? — Елинь Святославна повернулась к Дивляне. — Да будут с тобой боги в нашем дому, дитятко! — Она обняла девушку, прижалась к ее щеке своей прохладной морщинистой щекой. — Сейчас все устрою. И баню и поесть — у меня все готово, а там и постелим — ляжешь отдохнуть. Это сколько же вы ехали?

— Почти с Медового дня, — впервые подала голос Дивляна. — Третий месяц уже.

— Ох, бедная! Ну что, как у вас в Ладоге люди-то живут? — Она приобняла Дивляну за плечи и повела во двор, будто ожидала, что девушка немедленно расскажет ей все о жизни далеких волховских словен.

Во дворе размещались несколько мазаных изб, клети, навес для скота, пока еще пустой — не пригнали с луга. Кусты и некоторые деревья уже желтели, но трава оставалась зеленой, и скотину не спешили ставить в стойло. Дивляна заметила, что в полянской земле листопад-месяц похож на ладожский ревун — теплее и зелени больше. И называют они его здесь, как потом оказалось, жолтень, оттого что деревья желтеют, а грудень зовут листопадом, потому что только тогда лист опадает! Получалось, что в эти полуденные края Марена-зима добиралась на месяц позже.

Одна из мазаных изб принадлежала старой воеводше — сюда она и привела Дивляну и Снегуле. С последней она попыталась было объясняться знаками, но, убедившись, что голядка прекрасно понимает по-словенски, смеялась над своей ошибкой звонко, как молодая. Старшая дочь Полянского князя Святослава была совсем не похожа на сына — круглолицая, скуластая, невысокая ростом и с годами располневшая, она, видимо, сама имела в жилах немного саварской крови. Голова ее, покрытая белым убрусом, не доставала Белотуру даже до плеча, да и внук уже перерос бабку. Однако зубы у нее были почти все целы, и дряхлой она ничуть не выглядела. Видно было, что эта женщина, как и сын ее, открытая и чистосердечная, и рядом с ней Дивляне сразу стало гораздо спокойнее. Расторопная и отзывчивая на чужую нужду, Елинь Святославна, казалось, готова была принять в дети любого доброго человека, и Дивляна, побыв рядом с ней всего ничего, уже ощущала себя под теплым крылом заботливой матери. Понятно, в кого Белотур уродился таким!

Изба у нее была просторная, земляной пол чисто выметен, на скамьях — пестрые ковры и пушистые шкуры, на полках — сияющие, как солнце, бронзовые, медные, серебряные блюда, резные ларцы и ларчики один на другом — их Елинь Святославна называла незнакомым Дивляне словом «скрыня». Даже полати отгораживались чистыми вышитыми занавесками. Пахло душистыми травами, и этот запах, как всегда, наполнил душу Дивляны чувством покоя и безопасности. Все в Киеве, было как-то не так — другие избы, утварь, говор, да и само это поселение на вершинах крутых гор, будто зависшее между землей и небом. Но и здесь, похоже, можно жить. Если только ей найдется место…

Первое впечатление Дивляну не обмануло. Старая воеводша сама пошла с невесткой и приехавшими девами в баню, после усадила за стол, подкладывала всем кусочки, подливала квасу. Потом постелила Дивляне и Снегуле у себя, дала мягкие перины, беличьи одеяла и все ходила вокруг, выпытывая, не холодно ли им и не жестко ли, не надо ли дать попить и не дует ли откуда. Дивляна даже устала отзываться и благодарить. Заснув наконец, она спала гораздо крепче и спокойнее, чем надеялась по пути сюда.

На другой день, проснувшись и умывшись. Дивляна выглянула в окошко, благо, день стоял солнечный и почти по-летнему теплый, и увидела во дворе Белотура, одетого в лучшее цветное платье, с поясом в серебре. Рядом с ним отроки держали мешки, видимо, с мехами.

— Это куда он — к князю собрался? — Дивляна обернулась к Елини Святославне.

— К князю, — охотно подтвердила та. — Князь-то ждет его который уж день. Небось проведал, что приехали вчера.

Дивляна села на лавку. Сегодня Аскольд узнает, что она уже здесь. Наверное, он захочет ее увидеть? И можно ждать, что вот-вот он за ней пошлет?

— Вот что, Дивляна, — окликнула ее хозяйка, будто услышала ее мысли. — Князь-то, видать, скоро пришлет за тобой. Давай поглядим, что у меня из платья есть для тебя. Надарили, я уж не ношу, куда старухе-то наряжаться? А хорошее платье у меня есть, цветное, давай примерим, может, подшить чего надо…

У Дивляны было с собой козарское платье, подаренное Ехсаром, но его Елинь Святославна не советовала надевать.

— Что подумает князь: невеста до него еще доехать не успела, а у чужих мужиков подарки принимает!

— Да я и не хотела!

— Я его знаю, Ехсара, он мне родня: мужик не вредный, но приставучий, как репей. Пусть-ка это пока в скрыне полежит. Вот выйдешь замуж, тогда тебе при муже и не такие дары поднесут.

В скрынях старой воеводши нашлось платье всякое: и козарское — оно, оказывается, называлось «кан-дис», — и обычные словенские верхницы, но дорогие, из тонкой мягкой шерсти, крашеные, обшитые блестящим шелком, а одна даже целиком из тяжелого плотного шелка, с желтыми чудовищами вроде рогатых, усатых змеев, вытканных по ярко-зеленому полю. Дивляна рассматривала ее, себя не помня от изумления: где же виданы такие чудовища! И какое же умение надо, чтобы выткать его на шелке! Ткань казалась далеко не новой, протерлась на сгибах, а на уровне колена темнело несколько досадных пятен, вероятно, от жира. Сколько лет назад отгремел пир, на который это платье надевалось!

— Это я в приданое получила! — Елинь Святославна улыбнулась, вспомнив молодость. — А пошила себе бабка моя Миниса, Минесь Ишмеккей-хири. Но уже тогда пошила, когда замуж за деда Володимила Предиборовича вышла. Очень она любила его, и одевалась при нем по-нашему, и говорить пыталась… Жаль, пожила недолго — как матушку мою родила, так и умерла. Видишь, платье какое узкое — на молодуху. Я сама сколько лет не надеваю — трещит по швам! Давай-ка, примерь.

Дивляна хотела отказаться, но старой воеводше, кажется, доставляло удовольствие увидеть наследство собственной бабки на красивой ладожанке. Видимо, бабка Минесь была такого же роста и собой стройна, потому что на Дивляне ее платье сидело хорошо. Елинь Святославна вертела ее и одергивала слежавшуюся за многие годы одежду, ахая от удовольствия.

— В этом и пойдешь! — радовалась она. — Чего еще искать, ты в этом просто Денница сама!

— Я не просто Денница, — Дивляна улыбнулась. — Я — Огнедева.

Елинь Святославна посмотрела ей в глаза, увидела там спокойное достоинство и гордость за себя и свой род, вдруг снова пробудившиеся в душе Дивляны, и почему-то вздохнула. За этой девушкой, пришедшей сюда почти в одиночестве, стояла далекая земля — широкие реки, глубокие бурные озера, густые леса, полные зверья, путь к далеким северным странам.

— Ну что, помнят у вас в Ладоге еще князя Дира? — спросила она. — Он говорил, что будто из княжьего рода происходит, да мы тут не знали, верить ли.

Дивляна принялась рассказывать ей предания о древнем конунге Ингваре, о его потомках, в том числе о Хранимире валгородском, о своем родстве с ним, потом о Любошичах, о Любше, о бабке Радуше. Об ильмерских Огнедевах, из которых ее ближайшая предшественница была избрана целых семьдесят лет назад. Они говорили, и никто им не мешал, не считая челяди, спрашивавшей указаний по хозяйству.

Белотур так и не вернулся домой — прибежавший отрок сообщил, что князь устроил пир и зовет пожаловать Елинь Святославну и Воротиславу Забериславну с Ратибором Белотуровичем. Забериславна с сыном немедленно принарядились и ушли, а старая воеводша велела передать, что ей неможется. На самом деле она не хотела бросать Дивляну одну в доме. Перед тем она дотошно выспросила Мокряту и убедилась, что князь вовсе не передавал приглашения для Дивомилы Домагостевны и что Белотур тоже ничего о ней не сказал. Это им обеим весьма не понравилось, но оставалось только ждать.

Воевода вернулся ближе к утру, а увидела его Дивляна только за обедом. На всю семью стол накрывали в большой избе, где жил Белотур с женой и сыном. Увидев девушку, он улыбнулся ей, но взгляд его оставался озабоченным.

— Что же это — князь меня видеть не желает? — сразу спросила она.

— Я ему все рассказал. И он решил, что ты еще не приехала.

— Что? — Дивляна в изумлении подняла брови.

— Он сказал, что ты еще не приехала, — с досадой повторил Белотур. — В пути задержалась. А как приедешь, так он и встретит.

— Это ты ему сказал, что я еще не приехала? — Дивляна все-таки думала, что не поняла его.

— Нет. Он — мне.

— Князь говорит, что нет родни и приданого — нет невесты, потому что неприлично ему невесту знатную как робу безродную, в одной исподке, принимать, — не без удовольствия пояснила Воротислава. Белотур бросил на нее недовольный взгляд, но по существу она верно передала мысль князя Аскольда. — Пока родни и приданого нет, лучше пусть люд киевский думает, что ты еще не приехала. А если появится твой брат с приданым и дружиной — тогда тебя народу и покажем.

— Вот как! — только и сумела вымолвить потрясенная Дивляна.

С таким трудом она добиралась сюда из Ладоги — через реки, волоки, леса и болота, через кривичей, смолян, голядь, радимичей, савар, через поединки, обманы, побеги, сражения, причем даже ей самой пришлось взять оружие в руки, через злые чары! Будто через дремучий лес продиралась! Сколько людей не жалели себя, чтобы она смогла сюда попасть! И вот в конце пути оказалось, что жених ей вовсе и не рад! Так что же — все напрасно?

— Всегда он причудник был, Придиславин сын, — после некоторого молчания обронила Елинь Святославна. — Но чтобы такое удумать — это суметь надо.

— Князь о чести своей заботится, — заступилась за деверя Воротислава, поняв, что свекровь его решение не одобряет. — Коли узнают, как он свою невесту принял, — засмеют. Какое же ему будет уважение от полянской старейшины хотя бы? А от саварских князей? А от козар? А перед уличами и вовсе сорому не оберемся — после Дорогомысловых дочерей невесть кого на их место сажать!

— Я не невесть кто! — звенящим от слез голосом отчеканила Дивляна. Белотур бросил на нее виноватый и сочувствующий взгляд и хотел что-то сказать, но мать его опередила.

— Об уличах он думает! — Елинь Святославна обняла ее и накрыла рукой золотисто-рыжий затылок будущей княгини. — О деве бы лучше подумал! Ей-то каково — вроде она есть, а вроде ее нет! Приданого он ждет, не невесты! Будто ему без приданого жить нечем, порты до дыр износил, ах, горемычный! Вот я с ним сама поговорю! Сестры матери, поди, послушается, я его в ум-то ворочу! Нынче же пойду!

— Но кто ее отдавать будет, когда брата ее тут нет? — с досадой возразил Белотур.

— Ты и отдашь! Тебе ее отец вручил по обычаю, из рода отпустил. Ты и мужу передашь. А приданое подвезут, оно не к спеху. Я ему растолкую…

— Не надо! — сказала Дивляна, высвобождаясь. — Не надо ему ничего говорить. Ну, примет он меня в дом. И кем я там буду? Наложницей? Робой? Нет уж! Не приехала, так не приехала. И если судьба мне в его дом войти, то со всей честью! Или никак!

— Сам еще пожалеет! — проворчала Елинь Святославна, не настаивая. — Как увидит тебя, то скажет: ну и дурак же я был, что такой красоты сам себя лишил!

— Что проку в красоте! — огрызнулась Воротислава. — Такие красоты Ирченей Кривой десятками продает. А у кого купить кун не хватит, плати шеляг и пользуйся!

— Ты меня с ними не равняй — меня не продавали и не покупали! — Дивляна бросила на нее взгляд гневно блестящих глаз.

— Ну, повезло! — Воротислава уперла руки в бока и многозначительно добавила: — Пока еще.

Спорить с хозяйкой дома Дивляна не собиралась и замолчала. Елинь Святославна увела ее, бормоча что-то неодобрительное. Воротислава уже знала, что старуха давала ладожанке надеть свою знаменитую верхницу из китайского шелка, о каковой чести сама Забериславна еще десять лет назад просила, и все понапрасну. Елинь Святославна считала, что невестка слишком крупна и порвет ветховатое платье. Мать и жена Белотура не ладили между собой. Будучи женщиной добродушной и не вздорной, свекровь всегда отзывалась о невестке хорошо, хвалила ее красоту, высокий род, домовитость, но про себя считала, что такой красавец и доброй души человек, как ее сын, заслуживает жены более сердечной и веселой. Но тут уж как богам поглянулось — не он выбирал и даже не они со старым воеводой Гудимом. Елинь Святославна приняла невестку, как того требовал ее знатный род, но так и не сумела ее полюбить. И Воротислава об этом знала. А ладожанка, похлопав невинными голубыми глазами, за один день добилась того, чего она не добилась за пятнадцать лет! Услышав от челяди о том, что старая воеводша дала приблуде примерить верхницу с рогатыми змеями, Забериславна заревновала к Дивляне не только мужа, но и свекровь.

И эта ревность уже начинала сказываться. Белотур видел Дивляну лишь за столом, все остальное время она проводила у его матери, усердно занимаясь шитьем. Сыну, который в обычное время ночевал в мазанке бабки — там было больше места, — Воротислава теперь приказала спать возле родителей. Дескать, коли в доме дева и княжья невеста, отроку с ней под одной крышей ночевать неприлично! Двенадцатилетний Ратибор смущенно ухмылялся, но был польщен: родная мать признала его мужчиной, опасным для девичьей чести! На самом деле Воротислава не заботилась о чести Дивляны, а просто хотела всех своих мужчин держать у себя на глазах. Не удовлетворившись этим, она сделалась резкой и раздражительной, бранилась на пустом месте, и Белотуру требовалось все его терпение, чтобы поддерживать в доме лад, хотя бы внешний.

А он-то думал, дурак, когда увез Огнедеву от Станилы, что самое трудное позади! Посылали его за невестой для князя, а что он привез? Только заботу себе на голову… и еще тоску. Как ржа на болоте белый снег поедала, так кручинушка добра молодца сокрушала, вздыхал он, ни единой душе не в силах поведать, в чем его печаль. Раньше Белотур думал, что любит жену: все в доме шло ладно, сын рос. Но теперь вдруг она стала казаться ему старой, некрасивой и вздорной. У него будто глаза открылись на то, что такое истинное влечение к женщине, и прежний домашний лад стал скучен, как паутина в углу темной клети. Да и возьми он в дом вторую жену — никто не удивится и никто его не упрекнет. Самое время: сын вырос, жена состарела, а муж еще молодец молодцем. Да и сын-то всего один! Рожала Воротислава шесть раз, но вырастила одного. И в последний раз беременела пять лет назад, родила мальчика, да умер тот, до имя наречения не дожив. Разве дело для воеводы — один-единственный сын? Не будь Дивляна сговорена за князя… Ни предостережения Заберислава, ни гнев Воротиславы его бы не остановили.

Глава 17

Каждый день Белотур посылал кого-нибудь из челяди вниз, на Подол — так называлась широкая отмель под горами — ждать на пристани и расспрашивать всех незнакомых приезжающих, не они ли из ладожской дружины и не встречали ли ладожан. Купцов хватало: уже прошел обмолот и оживилась хлебная торговля. Но тех, кого ждали, все не было. За время долгого отсутствия у Белотура накопилось много дел, и он чаще проводил время у князя, чем дома. О невесте они почти не говорили: Аскольд держался мнения, что «она еще не приехала», а раз не приехала, то и говорить не о чем. Белотур, хорошо знавший своего двоюродного брата, не пытался спорить и свое несогласие выражал только упрямым видом. Ничего, когда дурень увидит Дивляну, он сильно пожалеет о том, что делает сейчас.

При старом князе Святославе Всеволодовиче жилище его не отличалось от прочих: несколько мазаных изб для жен и челяди, клети, навес для скотины. Но князь Улеб Дир, обосновавшись здесь, поставил особую избу для дружины, длинную, с двумя очагами на земляном полу, и назвал ее варяжским словом «грид». Здесь и сын его Аскольд появлялся по вечерам: дружина рассаживалась за длинные столы, к кметям присоединялись приглашенные старейшины, волхвы, торговые гости; по кругу пускалась братина с пивом или медом, желающие излагали князю свои просьбы, рассказывали новости, предлагали товары. В те дни, когда приезжих в Киеве было много, народ в княжьей гриднице толпился с самого утра, не дожидаясь начала вечернего пира.

Однажды Белотур застал здесь особенно много приезжих: словен, саваров и варягов. В этом не было ничего удивительного, и он даже обрадовался случаю расспросить, не видел ли кто-нибудь на Днепре ладожского воеводу Велемысла Домагостича с дружиной. Но ему даже расспрашивать не пришлось. Князь сам подозвал его.

— О! — от неожиданности воскликнул Белотур, увидев возле князя знакомое дикое лицо и бычий взгляд Ольмы сына Хольмстейна с Коровель-поля. — И ты здесь! Ну, будь здоров, человече!

Рядом с Ольмой стоял еще один незнакомец — лет пятидесяти, морщинистый, вероятно, тоже варяг, хотя одетый очень просто, с коротко обрезанными волосами, как у раба. По нему Белотур лишь скользнул равнодушным взглядом и снова посмотрел на Ольму.

— Что за дела к нам привели?

— Дело мое торговое, — ответил Ольма, в свой черед поклонившись. Вид у него был деловой и напористый, точно в этот раз он намеревался непременно добиться успеха. — Помнишь, воевода, я у тебя куницу черную хотел сторговать, хорошую цену давал! Да не сладилось наше дело. Теперь, чай, сладится!

Белотур переменился в лице. У этого бугая хватит наглости торговать у князя его нареченную невесту?

— Да говорил же я тебе! — попытался он снова втолковать упрямому варягу, что ничего не выйдет. — Дева для князя предназначена, и она не из тех, что на продажу везут! Шел бы ты отсюда с чурами, пока до беды не дошло! Это ведь он, княже, Домагостевну у меня купить норовит! — с досадой пояснил он Аскольду. — Совсем с ума слетел! Вперся, как бык в липу: продай да продай! Хоть обухом в лоб! Ты не знал, кто она, за это князь тебя простит. Но ступай отсюда и про это дело забудь!

— Да почему же не продать, коли мы знаем, сколько она стоит! — Ольма, вовсе не смутившись, ухмыльнулся. — А я вдвое больше дам!

— Да говорят же тебе…

— Постой, Белотуре, — подал голос сам Аскольд. Это был довольно высокий, худощавый человек, со светлыми, слегка рыжеватыми волосами, продолговатым лицом и с молодости лысеющим лбом. — Ты все новостей спрашивал о воеводе ладожском. Тут есть новости.

— Откуда? — Белотур огляделся, но никого знакомого по недавнему походу, кроме Ольмы, не приметил. — Кто привез?

— Да вот эти люди привезли! — Князь кивнул на трех варягов, по виду купцов. — Приехали они жито закупать, а с собой привезли челядина. И сей челядин говорит, что сам был недавно свободным человеком в дружине русского князя Игволода и что он взял в полон и продал ту деву, которую ты теперь выдаешь за мою невесту.

— Что? — Белотур не верил своим ушам.

— Вот эти люди. — Князь еще раз показал на трех варягов. — Как вас зовут, повторите, — предложил он.

Варяги назвали свои имена, и морщинистый раб перевел ответы на словенский язык. При этом вид у него был мрачный и злой, как у голодного домового.

— Проезжали мы Сюрнес по пути от Альдейгьи, — продолжал старший из них, Арнвид сын Рагнфреда. — Не зная путей и нынешних цен на хлеб, мы хотели взять проводника. Один человек в Сюрнесе, Снэульв сын Гейра, предложил нам купить этого раба, по имени Грим. Поговорили мы с ним и убедились, что раб этот и правда человек сведущий. А он рассказал, что в рабство попал по вине величайшей несправедливости, которую совершила с ним судьба и конунг Станислейв. Снисходя к его несчастью и помня о том, что Кристус приказал своим людям являть милосердие к нуждающимся, мы купили Грима и взяли его с собой. Когда же в Любичевске встретили мы торгового человека Хольма сына Хольмстейна, то в беседе между нами выяснилось, что и он знает нечто, относящееся к саге о невесте конунга Хёскульда.

Белотур слушал и приходил во все большее изумление. Он-то думал, что сам может кого угодно удивить своим рассказом о походе к Варяжскому морю. Оказалось же, что самого любопытного он еще не знает. После того как он увез Дивляну из-под Числомерь-горы, туда, как и ожидалось, нагрянул Станила с войском. Велем вынужден был пообещать отдать ему «свою сестру», то есть полонянку Красу, которую они так предусмотрительно заранее купили. А уже на свадьбе как гром с ясного неба явился этот вот Грим, тогда еще не раб, а свободный муж и доверенный человек Игволода Кабана, увезший полон из Вал-города. И он узнал девушку из того самого полона, которую продал где-то еще на Днепре, по пути к козарам. Белотур холодел, представляя себя на месте Велема, в такое время, перед такими людьми уличенного в подобном обмане! Но ладожанин не растерялся. Белотур не был уверен, что у него самого хватило бы дерзости отрицать подмену и даже выйти на божье поле доказывать свою правоту. Безумец, на что он рассчитывал!

Но на что бы Велем ни рассчитывал, на богов или удачу, расчет его оправдался. Он победил Грима и тем доказал, что Краса — его настоящая сестра. А проигравший Грим должен был отвечать за клевету и охаивание молодой княгини. За обиду Велем и Станила забрали все вырученное за полон серебро — десять тысяч шелягов, а самого побежденного продали в рабство.

А потом Гриму повезло, вернее, выручила его удача пройдохи Синельва, который иначе едва ли сумел бы так быстро сбыть с рук посредственный товар. Арнвиду с товарищами понадобился проводник и толмач, а для этих целей пожилой мужчина не самого крепкого здоровья годился. Синельв взял за него пятьдесят скиллингов: больше Арнвид не дал, ссылаясь на то, что у раба, похоже, омерзительный нрав и даже дурной глаз. Против этого Синельв спорить не стал: он уже десять скиллингов выгадал, а не спустишь с рук Грима сейчас — корми его до самой весны, и кто потом возместит эти расходы?

Арнвид не раскаялся в покупке. В первый же вечер Грим рассказал ему и фелагам[45] сагу о своей беде. Варяги слушали ее, как песнь о Вёльсунгах, забавляясь и не особенно веря. Да этот раб, пожалуй, и в сказители годится, смеялись они между собой. Хорошее приобретение к зиме!

В Любичевске они повстречали Ольму. На пиру у гостеприимного князя Ехсара, за пивом, обмениваясь новостями, Арнвид упомянул о своем новом рабе и его удивительной саге. Сравнив имена, Ольма набычился, подумал, а потом грохнул кулаком по столу. Он понял, что Белотур, обидевший его отказом продать девушку, собирается обмануть собственного князя!

К Аскольду его привели сразу несколько причин. Не годится, когда князя обманывают и вместо золота подсовывают ему глину! А поскольку полонянка Аскольду не понадобится, то он, наверное, продаст ее тому, кто даст хорошую цену.

— И что же такое выходит? — Князь, сидя на скамье, сцепил пальцы между колен и исподлобья глянул на Белотура. Он не имел привычки кричать, драться и вообще бурно выражать свои чувства, но был недоверчив и упрям, как гора каменная. — Ладожский воевода Велемысл на божьем поле доказал, что отдает свою сестру за кривичского князя Станислава. А ты кого мне привез?

— Я тебе привез Дивомилу Домагостевну, дочь ладожского воеводы!

— Но как ты мог мне ее привезти, если она вышла за князя Станислава?

— Станила взял полонянку. Велемысл ее купил нарочно для того, чтобы подменить Дивомилу. И подменил! Я ведь тебе рассказывал уже.

— Но божий суд доказал, что Станила взял настоящую Огнедеву! — Аскольд вскочил и сделал несколько стремительных шагов по гриднице. Старейшины и гости прекратили свои разговоры и стали прислушиваться. — Боги доказали, что дочь Домагостя взял Станила! А если так, то кого ты мне привез? Красивую робу? Полонянку ценой в гривну серебром? Полонянки у меня и дороже есть!

Белотур потряс головой и запустил пальцы в волосы, словно пытался этим привести в порядок путающиеся мысли. Он еще не опомнился от известия о божьем суде, который оправдал Велема вопреки всякому вероятию, и тут же в не менее страшном обмане обвинили его самого!

Выходило именно так. Серые, глубоко посаженные варяжские глаза Аскольда сверлили его с выражением негодования и даже презрения.

— Ты, воевода, опозорить меня решил? — тихо и гневно заговорил князь. — Робу купленную мне в княгини подсунуть? А потом люди скажут, что муж робы — раб, а коли роба твоя, то и я сам — твой раб?

Все осложнялось еще и тем, что Белотур был сыном старшей дочери князя Святослава, а Аскольд — младшей. Много раз за свою жизнь Белотур слышал осторожные намеки на то, что был бы более подходящим князем для полян, чем сын пришельца Аскольд. Что это за имя такое — Аскольд? Никогда не было у полян таких князей! Второе имя — Святослав — у князя как-то не прижилось. Но Аскольда поддерживали козары, которым было очень выгодно отсутствие доверия между князем и племенем, что позволяло каганату сохранять свое влияние. Не будучи честолюбивым, Белотур не хотел ввергать родную землю в страшную кровавую смуту. Но он знал, что Аскольд видит в нем соперника и источник постоянной опасности. Любая мелкая ссора ставила их на грань губительной родовой распри. Аскольд не дерзал поднять руку на двоюродного брата, но недаром же с шестнадцати лет Белотура посылают в самые опасные походы, где он рано или поздно сложит голову!

— Она не роба! — сдерживая ярость, отрезал воевода. — Ты, княже, меня во лжи обвиняешь? А с чьих слов? Кто меня обвиняет? — Он положил руки на пояс и повернулся к варягам. — Ты, Арнвид? Ты говоришь, что я князю робу привез?

— Я никогда не видел эту девушку и повторяю лишь то, что услышал от…

— Ты, Ольма? — Не дослушав, Белотур упер гневный взгляд в упрямца, и тот был вынужден отвести глаза.

— Люди сказали…

— Он тоже там не был и ничего не знает сам. А с этой падалью, — Белотур дернул головой в сторону Грима, но даже не удостоил его взглядом, — я и говорить не буду. Это раб, и цена ему — пятьдесят кун. Кто меня обвиняет?

Он даже слегка наклонился в сторону Аскольда, будто пытаясь лучше расслышать ответ, но тот промолчал. Обвинить Белотура по обычаю было некому. Варяги знали повесть только с чужих слов, причем со слов раба, а этот раб не имел никакого права обвинять нарочитого свободного мужа. Белотур выразительно развел руками, словно собирался плясать. Тишина!

— Найди достойных видоков, княже, тогда и обвиняй родича! — добавил Белотур.

— Но если ты говоришь правду, тогда где ее приданое, навь тебя возьми! — Аскольд наконец не выдержал и заорал, стукнул кулаком по стене. — Где этот Велемысл? Где его дружина? Где доказательства, что ты привез настоящую воеводскую дочь?

— А моего слова тебе недостаточно? — Белотур ответил ему твердым гневным взглядом. — Я могу поклясться перед богами и чурами, что именно эту деву я увидел в доме ладожского воеводы Домагостя, что именно ее он вручил мне как свою среднюю дочь от знатной свободной жены, что именно она — Огнедева ильмерских словен и правнучка князя Гостивита. А ты, княже, готов поверить варяжскому рабу и не веришь своему родичу? Чего стоит после этого весь наш род?

Повисла тишина. Всю жизнь Аскольд ждал от Белотура подвоха, но не мог открыто признать, что не верит ему. Старейшины и гости переводили взгляды с одного на другого, ожидая, чем кончится этот странный спор.

— Мне не к лицу взять жену, за которой тянутся такие подозрения! — среди молчания тихо, но твердо проговорил Аскольд. — Я не назову своей княгиней ту, которую любой раб сможет обвинить в недостойном происхождении.

— Мало чести мужу, который не в силах защитить знатную и достойную жену от низких обвинений со слов всякого брехливого пса! — так же твердо ответил Белотур.

— Пусть она живет у вуйки Елини, пока дело не прояснится, или возвращается назад в Ладогу. Я не вправе обвинить тебя в обмане со слов раба. Но если мы так и не получим доказательств ее происхождения… я буду знать, кто пытался сделать меня мужем купленной полонянки!

— Коли надо, я сам опять в Ладогу поеду. А покуда прощай, княже.

Белотур поклонился, пошел вон из гридницы. Все в нем кипело от возмущения и гнева, но он старался не показать виду. Со временем вся земля полян узнает, кто такая Дивляна, и дурень Аскольд сгрызет себе все локти по самые плечи. Но пока дела шли все хуже и хуже. Велем! Спасая себя и Красу, он невольно погубил Белотура и Дивляну. Ведь ладожская невеста была только одна, и Велем на божьем поле доказал, что она досталась Станиле! Да, у него не было другого выхода. Он считал, что его настоящая сестра в безопасности. И спасал тех, на кого мог обрушиться гнев обманутого Станилы. Но он не подумал о том, как, приехав в Киев, будет доказывать, что Дивляна — его настоящая сестра. Велем на Вечевом Поле сделал все, что мог, все, что в человеческих силах и даже гораздо больше. Но судьба обманула…

Не судьба, а проклятие! Белотур даже остановился и огляделся, будто здесь, среди родных киевских круч, ему привиделось лицо Незваны. Она сказала, что ее мать, Безвида, прокляла Огнедеву. Похоже, это правда. Проклятие привело Грима сначала на Вечевое Поле, а потом и в Киев, чтобы опорочить честь и разрушить судьбу Огнедевы. На Вечевом Поле проклятие одолел Велем. Здесь, в Киеве, его, Белотура, черед постоять за Солнцеву Деву. Теперь только он может спасти честь Дивляны и свою собственную, избавить ее от обвинения в низком происхождении, а себя — в обмане. Но как? Даже на божье поле вызвать некого! Арнвид и дуралей Ольма сами ничего не видели и не знают, а с рабами свободные не дерутся.

Добравшись до своего двора, Белотур так ничего и не решил. Перед клетью ему попалась мать.

— Воротеня где?

— К Зажитихе пошла. Нужна?

— Нет пока. А Дивляна?

— Шьет сидит. Ты чего такой взбудораженный? Взмок весь — бегом, что ли, бежал?

Не ответив, он толкнул дверь материной мазанки. На ходу развязывая пояс и стаскивая нарядную свиту, в которой ходил к князю, разгоряченный Белотур толкнул дверь, спрыгнул с трех ступенек и через сени влетел в истобку.

Дивляна, сидевшая на скамье под отволоченным окошком, подняла голову, рука с иглой замерла. Заволока выходила на двор, и она услышала его голос.

— Что случилось? — Она подалась к нему. — Велем?

— Да. Не сам, — торопливо уточнил Белотур, видя, что она встрепенулась, будто готовясь куда-то бежать. — Но вести от него есть.

— Добрые? Он жив? — Дивляна невольно поднялась, шитье упало на пол.

— Он жив. А добрые ли — и сам пока не понял.

— Говори, не томи! — Дивляна схватила подошедшего Белотура за руку. — Где он?

— Сейчас где — не знаю, а в последний раз видели все там же — на Вечевом Поле, будь оно неладно. Приехали люди, варяги одни, и рассказали про Велема такое, что я чуть на месте не окаменел. Ты не знаешь такого Грима сына… какого-то лешего, он из ваших краев, в Вал-городе был.

— Не знаю никакого Грима.

Белотур коротко пересказал ей новости. Дивляна, будто в беспамятстве, снова села на лавку, не сводя с него широко раскрытых глаз, поставила ногу на недошитую рубашку и ничего не заметила. «Велько…» — бормотала она-то ли в страхе за брата, то ли в гордости за него. Она тоже ничего не понимала. Как он осмелился выйти на божий суд, отлично зная, что не прав? И почему боги не разоблачили его ложь? Оправдали Велема и Красу в глазах Станилы?

— Это… так не бывает! — Дивляна мотала головой. — Боги таких обманов не прощают. Дали ему победить — значит, тот варяг им еще противнее был. И не мудрено — сорок девок с родной земли увез и козарам продал! Но Велько… В тот раз повезло — это ему боги взаймы удачи дали. Потом не повезет. Да как бы хуже не было! Ой, матушка! — Она закрыла лицо руками. — Брате мой любезный, где же ты теперь! Что дальше-то с нами будет?

Белотур встал на колени возле нее, отнял руки девушки от лица и сжал в своих. Она произнесла нечто такое, что помогло ему понять происшедшее. Боги дали Велему удачи взаймы! И не повезет ему в другом месте. Он даже теперь знал, в каком.

— Оно уже случилось, — негромко ответил он, и Дивляна перевела на него блестящие от слез глаза. — Я теперь понял. Велем божьим судом доказал, что его сестра — Краса, полонянка. И… из того выходит, что ты — не его сестра. Ладожская невеста ведь одна была. И раз это она, стало быть, не ты. Вот чем нам боги подга… наказали. Велем там победил, а здесь нас погубил.

Это был конец. Чувствуя, что вот теперь небо рушится ей на голову, Дивляна не сдержалась: слезы ручьем хлынули из глаз.

— Да не плачь ты, лада моя любезная! — Белотур сел рядом, обнял ее, прижал залитое слезами лицо к груди. — Все выяснится, и Велем приедет, приданое привезет.

Дивляна продолжала заливаться слезами, кажется, еще сильнее от того, что ее жалеют. Прижавшись к широкой груди, плакать даже приятно. А Белотур утешал ее, поглаживая по голове:

— Аскольд сам своего счастья не знает, ну и дурак. Велем приедет, все узнают, что ты Огнедева, звездочка моя ясная. Ну, подумаешь, божий суд! Род ведь от тебя не отрекался! Тебя из рода с честью замуж проводили. Хочешь, за меня выходи.

— Ты меня возьмешь? — Дивляна недоверчиво подняла голову.

— Возьму.

— Да кто я теперь? Никто! Былинка в поле, кто пройдет, тот и стопчет!

— Ты — Огнедева, и всегда ею будешь! — Белотур взял в ладони ее залитое слезами лицо и приподнял. Для него она была прекраснее всех, и ничто на свете не могло этого изменить. — Не приданое же тебя делает Огнедевой, не рушники вышитые! Для меня ты сама Денница. Хочешь за меня? Или я тебе не хорош?

— Хочу, — шмыгая носом, но уже улыбаясь, Дивляна рукавом вытерла слезы. — Ты добрый. Я с тобой ничего не боюсь.

— Не жалко, что княгиней не будешь?

— Нет! — Дивляна и обняла его за шею. — Что мне в этом князе? Я тебя люблю.

Белотур целовал ее влажные щеки, горячие губы, и она отвечала ему с таким же пылом, с которым недавно плакала. Она так устала от забот и волнений, что теперь просто отбросила их все и думала только о том, что Белотур — хороший человек и любит ее! Княгиней быть, что ни говори, почетно, но Дивляна убедилась на опыте, что только любовь облегчает житейские ноши, делает богатым без серебра и защищенным без дружины.

А потом она вовсе ни о чем уже не думала, растворяясь в страстном влечении, которому наконец могла дать волю. Что бы ни происходило с ней — жар его губ, сила его рук были счастьем, вознаграждавшим ее за все недавние тревоги, и этого счастья ей было достаточно. Белотур переложил ее на скамью, покрытую овчиной, и она торопливо развязала поясок — чего еще откладывать, когда наконец сама судьба отдала их друг другу?

Воротислава вернулась домой, уже зная, что произошло на княжьем дворе. С горы на гору карабкаться долго, но слухи, будто птицы, перепархивают с одной вершины на другую. За своими воротами ей никто не попался. Она знала, что Белотур пошел домой, но в доме его не оказалось. Забериславна метнулась к свекровиной мазанке и в сенях наткнулась на саму Елинь Святославну. Увидев невестку, старуха переменилась в лице и шагнула вперед, норовя вытеснить ту назад, во двор.

— Ты чего здесь? — строже обычного прикрикнула на Воротиславу старая воеводша.

— А где… Белотур где?

— Не знаю. — Старуха вышла вслед за ней из сеней и плотно затворила за собой дверь.

Торопясь узнать, что за новости принес сын, она сама недавно хотела войти… Потянула дверь истобки и различила внутри женский вскрик, потом полувздох-полустон, в котором узнала голос сына. Елинь Святославна была не настолько стара, чтобы забыть, что все это означает. А стало быть, с разговорами надо немного обождать. И хорошо еще, что она успела к этим сеням вперед невестки. Елинь Святославна понимала, к чему дело идет. И понимала также, что дочь Заберислава не смирится с тем, что в этот дом войдет новая молодая жена.

Не сразу, но чуть позже, опомнившись, Дивляна сообразила, что слышала под самым окном голоса — Елини Святославны и Воротиславы. Женщины были совсем рядом и чудом сюда не вошли! Она запоздало испугалась и тут же рассердилась: так и придется ей всегда тайком хватать крошки счастья, боясь Воротиславы?

— Не всегда, — утешил ее Белотур. Он стоял на коленях перед скамьей, на которой она лежала, и покрывал поцелуями то ее шею, то бедра, высоко открытые задравшейся рубахой. — Я скажу им… сейчас же скажу, что я тебя в жены беру.

— И тогда уж я… — начала Дивляна и запнулась.

Потом повернулась к Белотуру спиной и уткнулась лицом в густую, уже слегка свалявшуюся шерсть черной овчины, на которой лежала. Блаженство еще наполняло ее, растекаясь в крови, как медово-молочная река, но уже проснулись тревожные мысли. Белотур, не опомнившись, целовал ее в затылок и висок, однако она почти не замечала.

И что тогда? Воротислава останется старшей женой воеводы, и не потому даже, что старше годами и ее сын почти взрослый, вот-вот меч получать. Потому что Воротислава — дочь радимичского князя, вошедшая в дом с приданым и с докончанием между родами, как положено. А она, Дивляна, так и останется невесть какой девкой, привезенной леший знает откуда. Белотур станет спать с ней, но распоряжаться домом будет Забериславна. И помыкать ею, молодой ненавистной соперницей, выдавать ей самые тяжелые уроки из работы по дому и пенять, что худо исполнила. Может быть, Елинь Святославна встанет на ее сторону, но старая воеводша не вечна. Ее, Дивляны, дети еще когда родятся и вырастут, а Ратибор уже взрослый. И даже любовь Белотура мало ей поможет. Он — мужчина, у него свои дела, он и дома бывает не всегда. Уедет он куда-нибудь надолго — Воротислава ее со свету сживет. А встревать в бабьи дела воеводе неприлично. Не станет же он бить старшую жену, даже отослать ее не сможет — князь Заберислав с полками придет. Ее здесь ждет почти та же жизнь, от которой Велем спас Красу на Добшином займище. А заступится ли за Дивляну ладожская родня, когда обо всем узнает, неведомо. Не очень-то отцу понравятся ее нынешние дела. Опять, скажет, за старое принялась! Мало из дому бегала, мало ее судьба учила! И приданое потеряла, и имя свое чужой девке, за шеляги купленной, отдала, и сама не к тому в дом вошла, к кому посылали. И кем — младшей женой, мало что не челядинкой! Не для того внучек Радогневы Любшанки мать растила, чтобы они младшими женами были!

— Не говори ничего пока. — Дивляна обернулась и легла на спину, устремив взгляд на закопченные балки кровли. — Я младшей женой быть не могу. А в старшие не годна.

— Мне все равно. — Белотур разбирал кудряшки на ее вспотевшем лбу, с такой нежностью касаясь кожи, какой трудно было ждать от его загрубелых рук.

— Мне не все равно. Ведь я — настоящая Огнедева и замуж выходить могу только так.

— Но что же делать, если…

— Пока — ждать. Не так уж много времени прошло, чтобы руки опускать. А там — как богам поглянется. И если… я лучше сама на божий суд пойду, чем позволю меня и мой род с грязью мешать.

— Ты с ума сошла! — Тревожно хмурясь, Белотур сел на лавку, взял ее за руки, поднял и заставил сесть, словно она бредила во сне и ее нужно было скорее разбудить. — На какой божий суд?

— Водой. Огнем. Железом. Мало ли способов?

— Нет. Я не позволю. — Белотур решительно помотал головой. — Хочешь и красоту, и здоровье, и жизнь загубить!

— Но ведь я права! За мной — моя правда, и боги меня оправдают!

— А если нет? Велема боги оправдали, а варяга того погубили, хоть он и был прав! Ты-то об этом точно знаешь! Может, боги теперь Красу считают Домагостевой дочерью…

— Да что ты такое говоришь? — Дивляна скривилась и снова чуть не заплакала. — Как это — Красу? Ведь это я — Домагостева дочь! Я должна это доказать! Хоть как! Иначе мне и жить незачем!

— Ну, как это незачем? — Белотур обнял ее. — А я?

Дивляна не ответила, прижимаясь лицом к его плечу, но уже не находя в этом прежнего утешения. Любовь — это хорошо, но если она не найдет способа снова стать собой, не заставит племя полян уважать ее как дочь ладожского воеводы, то и любовь не принесет ей счастья. Не для того ее оторвали от Вольги и родной земли, не для того она боролась с людьми и духами, доказывая, что достойна носить имя Огнедевы, чтобы теперь жить в младших женах!

Прошло еще несколько дней. Воротислава явно догадывалась, к чему дело идет, на самый простой вопрос отвечала резко. Дивляна старалась не попадаться ей на глаза, но понимала, что вечно так жить нельзя. Белотур ходил мрачный: он хотел покончить с этой неопределенностью, вынести гнев старшей жены, но примирить ее с неизбежным. Он знал, что вызовет бурю, да и не хотел бы обижать Воротеню, но что поделать? Они прожили вместе пятнадцать лет, с тех пор как шестнадцатилетнему Белотуру отец и еще живой тогда князь Дир привезли рослую, угловатую, некрасивую, но крепко сбитую девушку-невесту пятнадцати лет. Из-за этой некрасивости князь Дир не взял дочь радимичского князя за себя, а его сын Аскольд был женат с четырнадцати, тоже на княжне, и пришлось сосватать племяннику. Они с ней вместе повзрослели, одного сына вырастили, пятерых младенцев схоронили. И ладили неплохо: некрасивая, упрямая и вспыльчивая, Воротислава, однако, была умна и не зла сердцем. Будучи обычным здоровым мужиком, Белотур не уклонялся от случайных даров Лады и Ярилы, но ни разу еще не предполагал, что главное место в его жизни займет другая женщина. Они думали и состариться вместе, но она состарилась раньше. Со временем Воротеня смирится, хотя смирение ее дорого обойдется всей семье. Люди ее осудят, вздумай она перечить мужу, решившему взять младшую жену. Ведь что она сама? У бабы года летят, как зерно из мешка сыплется. Тридцать лет — бабий век, и пусть она хоть трижды княжья дочь, никто не упрекнет мужа, если он оставит на ее руках все хозяйство, а для постели приведет новую жену! Где твои дети, Воротислава Забериславна? На угорье за Бабиной горой схоронены? Ну и молчи!

Он жалел жену, но и отказаться от Дивляны не было сил. Как он хотел, чтобы эта солнечная дева принадлежала ему по праву, эта красавица, его мечта, драгоценность, нежная и горячая, лукавая и волнующая своей невыразимой прелестью. Все у нее есть — знатный род, сильная родня, веселый нрав. Сбылось бы то, о чем он мечтал уже не первый месяц, с тех пор как впервые, еще где-то на Ильмере, поймал себя на чувстве жгучей зависти к Аскольду. И вот теперь мечты могли бы стать явью. И она любит его. Уже давно она отвечала манящей и ласковой улыбкой на каждый его взгляд. Она доверяет ему, почти как родному брату, у него ищет защиты, и он не обманет ее надежд. Теперь он наконец-то может сделать для нее действительно важное дело — закрыть от грозящего бесчестья, ввести в дом по обычаю. У них будут дети, и его род получит достойное продолжение. Воротеня… покричит и смирится, думал он и тяжко вздыхал. Иной раз хочется начать жизнь заново, но ведь и прежняя жизнь — не отопок, с ноги просто так не стряхнешь.

Елинь Святославна качала головой, иногда роняла замечания, что двум медведицам в одной берлоге не ужиться. Будь Дивляна и в самом деле безродной полонянкой, все сошло бы легче: она не покушалась бы на главенство Воротиславы, а та не опускалась бы до ревности к ней. Но они были равны. Белотур сам понимал, что Дивляна заслуживает гораздо большего, чем он может дать ей при Воротиславе. Но отослать жену — нанести оскорбление ее роду. И не настолько он потерял голову от любви, чтобы поссориться с тестем-князем, когда брат-князь смотрит на него волком и подозревает в попытке позорного обмана. К тридцати годам пора поумнеть и понять, что ни себе, ни девушке он таким путем счастья не принесет. Выхода не было. Белотур, воевода, привыкший всегда находить выход и склонный надеяться на лучшее, теперь не знал, куда податься. Даже сын, Ратибор, не смея осуждать его вслух за разлад в доме, смотрел исподлобья и уклонялся от разговоров.

Дивляна старалась радоваться тому, что жизнь ее теперь соединена с Белотуром, который нравился ей с самого начала. Она даже не могла вспомнить, когда это началось. Страдая от разлуки с Вольгой, навсегда, как казалось, погубившей ее счастье, она неосознанно стремилась к утешению, настойчиво искала того, кто поможет ей вновь обрести радость жизни. И нашла — видно, Лада и Макошь любили свою непутевую внучку. Да, проводили ее из родного дома с честью, но до места она этой чести не довезла. Уж больно далеко оказалось. И попрекать ее этим люди смогут до конца дней. Иногда она даже жалела, что не родилась дочерью какого-нибудь ловца. Легче не иметь ничего с самого начала, чем все иметь и потерять!

Однажды утром Дивляна вернулась в мазанку, умывшись во дворе, а перед тем зайдя в нужной чулан в дальнем углу.

— Ну что? — шепотом окликнула ее Снегуле, видя озабоченное лицо своей то ли хозяйки, то ли уже просто подруги.

Дивляна поджала губы и помотала головой.

— Опять нет?

— Нет.

— Ты не обсчиталась?

— Нет.

— А у тебя раньше так не бывало?

— Нет.

— Ну, три дня — это еще ничего не значит, — попыталась утешить ее Снегуле. — У меня вот тоже было один раз — лишних две пятерицы дожидалась, ну, все уже, думаю, благословила меня Ла…

— Тише!

Дивляна вдруг вскинула руку, призывая ее к молчанию. Снегуле застыла на полуслове — не услышал ли кто-нибудь их разговор? Если мужик — то ничего, а любая баба сразу догадается, о чем речь…

А Дивляна услышала такое, что не поверила своим ушам. Через заволоку, выходящую во двор, до нее долетел знакомый голос. Не смея так сразу предаваться надежде, она вышла в сени, поднялась по ступенькам, выглянула в двор… И увидела Велема. Словно с неба упав, в той же синей верхнице, которая была на нем в день их последнего расставания под Числомерь-горой, зато в новой куньей шапке с красным шелковым верхом — должно, подарок от кого-то, он стоял перед Белотуром и лицо имел скорее недовольное, чем радостное.

— Ну, у вас и горы — взмок, пока долез! — говорил он, почесывая голову под шапкой: похоже, и в бане бывать ему давно не случалось. — Еле нашел тебя! Выпить есть что-нибудь — квас водится в ваших краях? Уж думал, никогда не доеду! А сестра моя где?

Ответ на последний вопрос он немедленно и получил. Опомнившись, Дивляна завизжала, молнией метнулась через двор и повисла у Велема на шее, да так, что чуть не сбила его с ног. Ругаясь, он оторвал ее от себя, но потом сам обнял, похлопывая по плечам и осматривая, будто хотел убедиться, что ее не подменили и с ней все в порядке. Елинь Святославна, радуясь всей душой, тоже обняла его, едва дотянулась.

— Экий ты вырос — что бортевая сосна! — приговаривала она, утирая радостные слезы, будто ее любимый сын вернулся из похода. — А на сестру совсем не похож! А кто еще ваши братья?

А Дивляна все никак не могла от него оторваться, то плакала, то смеялась, терлась лбом о его плечо, крепко вцепившись в локоть, будто боялась, что брат исчезнет, как сон. Со всех сторон к ней лезли обниматься прочие братья, передавая ее от одного к другому, чтобы она могла сама их сосчитать и убедиться, что все целы! Она ждала их, но сама не ожидала, что так обрадуется. С ними к ней вернулась вся ее прежняя жизнь, Ладога, Любша, Варяжский конец, Велеша, Ярилина гора, Дивинец, Волхов, Ильмерь, вся многочисленная родня и ладожская старейшина. Вернулась она сама — Дивомила Домагостевна, та, какой родилась и выросла. И пусть родная земля очень далеко, она уже не лист на ветру, не былинка в поле! Все это она видела в каждой черте лица Велема, родного и близкого до последнего волоска, и никогда брат не казался ей таким красавцем, как сейчас!

Оказалось, ладожане приплыли к Киевским горам еще вчера вечером, уже в темноте, и, не решившись лезть в незнакомое место вслепую, прямо на подольской отмели и заночевали. А на рассвете, когда народ зашевелился, Велем принялся расспрашивать, где искать воеводу Белотура Гудимовича.

Елинь Святославна снова захлопотала: кормить, поить и топить баню. И хотя о Велемовых подвигах они уже знали почти все, разговоров хватило на весь день, вечер и часть ночи. А утром, приведя себя в порядок и надев самое лучшее платье, Велем отправился на княжий двор.

Глава 18

Князь, разумеется, со вчерашнего дня знал, что за гости пожаловали в Киев-город. С самого утра в гриднице было не протолкнуться: всем до смерти было любопытно, что скажет князю ладожский воевода и к чему все это приведет. Ольма явился сам, а за Арнвидом с фелагами послал князь, велев не забыть прихватить с собой и раба по имени Грим. А вдруг болтливый раб не посмеет повторить свои бредни в лицо нарочитому мужу? Аскольд понимал, что в этом случае будет выглядеть очень глупо — полянский князь пошел на поводу у варяжского раба! — и с трудом сохранял невозмутимость.

Вид ладожского воеводы Велемысла Домагостича ему сразу не понравился. Только для того, чтобы тот вошел вместе со всеми братьями, понадобилось вывести из гридницы полтора десятка наименее знатных гостей — иначе ладожанам просто некуда было ступить. На Велеме были красная верхница, отделанная желтым шелком, зеленая свита, тоже с отделкой, козарский пояс с серебряными бляшками, на поясе — варяжский меч с очень дорогим набором (самого клинка в ножнах было не видно, но едва ли такой набор посадят на какую-нибудь дрянь), а на голове — кунья шапка с красным шелковым верхом. Рослый, могучий, с грубоватыми чертами лица, уверенный и неприветливый, Велем сразу стал занимать в гриднице так много места, что даже князю сделалось тесновато и душно, хотя все заволоки были открыты, а огонь не горел. За спиной Велема стояли братья: разодетые в крашеные одежды, молодец к молодцу.

Будущий зять Велему тоже не слишком приглянулся. Между двумя братьями, Аскольдом и Белотуром, сходство приходилось выискивать. Общего у них был разве что высокий рост, светлые волосы с легким уклоном в рыжину, светлые серо-голубые глаза, а в остальном они друг друга напоминали мало. Киевский князь смотрел на приезжих недоверчиво и угрюмо, Велем чувствовал себя не особо желанным гостем, и оттого ему с трудом удавалось вести себя учтиво.

Однако не в борозде найден, вежеству учен! Не показывая возникшей неприязни, ладожский воевода поклонился, преподнес подарки: бобров, куниц, гривну серебра.

— Это тебе дары мои гостиные, а еще привез я дары свадебные, — продолжал Велем. — Привез я сестру мою, Дивомилу Домагостевну, нареченную твою невесту. Родич и воевода твой Белотур Гудимович ее посватал за тебя, и решил отец мой Домагость Витонежич с родом нашим и ладожской старейшиной, что сватовство твое — честь и радость для нас великая. Готов ли ты к свадьбе — сварено ли пиво, поставлены ли меды?

Против воли в голосе его звучала издевка. Полдня вчера Белотур спорил с ним, уговаривая повести речь именно так. Ведь князь сам говорил, что «его невеста приедет, когда приедет ее род и приданое», — значит, для Аскольда и сама Дивляна приехала именно сейчас, и пора ему об этом узнать! Велем, разгневанный здешними новостями, не собирался плести словеса и склонен был прямо спросить ответа, как смеет Аскольд сын Дира поносить его сестру и весь род ладожских Витонежичей? Как смеет он слово варяжского раба с битой мордой ставить выше слова словенского нарочитого мужа? И что за честь будет ладожанам от этого родства, если их тут не выше варяжского раба ставят?

Белотур еле сумел его унять, по опыту зная, что ни к чему хорошему упреки и негодование не приведут. Аскольд был упрям и страшно не любил, когда на него давили. Чтобы добиться от него желаемого, надо было дать ему возможность выбрать самому — хотя бы для виду.

Что до того, чтобы выдать Дивляну за самого Белотура, то об этом Велем не хотел говорить.

— Ты мужик хороший! — твердил он, душевно обняв воеводу за плечи и держа на коленях уже какой-то по счету ковш пива. — Кабы мне решать — взял бы я тебя в родню не задумавшись и еще богов бы благодарил. Но решает отец и старейшина, и они мне велели сестру выдать за киевского князя.

— Но Белотур ничем не хуже! — чуть ли не со слезами убеждала его Дивляна. — Он воевода, он княжий внук!

— Ты не то что княжий внук, ты мне как брат! — Велем бил Белотура по груди, выражая самые дружеские чувства. — Но тут вот в чем заноза. Если князь ее не возьмет, выйдет, что мы с тобой — обманщики, а она — роба, под всей Игволодовой дружиной побывавшая. Нет уж, пусть он признает, что она — Дивомила Домагостевна, дева честная и рода высокого, Огнедева, достойная княгиней быть хоть в Киеве, хоть в Ирии Светлом! Я его заставлю признать! Я хоть его самого на поле вызову, а честь нашу порочить не дам!

Дивляна изнемогала. Да, чтобы ее честь и честь рода была спасена, Аскольд должен все это признать. Но когда он это признает, не захочет ли он жениться сам? Ведь ему нужна такая невеста, нужны словены ильмерские, за тем Белотура и посылали в такую даль! И теперь Белотур окажется подлецом, если попытается взять за себя невесту, сосватанную для брата!

У нее оставалась некоторая надежда, что Аскольд признает это все, но жениться все же не захочет и уступит невесту брату-воеводе. И уж тогда, имея за спиной всю ладожскую родню, она и с Воротеней как-нибудь управится! Белотур на такой исход не рассчитывал, но ради чести Велема и Дивляны он всей душой желал их оправдания и уговаривал Домагостича потерпеть ради сестры.

— Рад я тебя видеть здесь, Велемысл Домагостич, — отвечал тому князь Аскольд. — Рад был бы и невесте, сестре твоей. Да слухи людей смущают. Будто бы хотел по пути сестрой твоей завладеть кривичский князь Станислав Велебранович, будто бы ты дал ему деву с приданым и даже на божьем суде бился, чтобы доказать, что она и есть твоя сестра, Дивомила Домагостевна. И одолел, боги твою правду показали. Кого же ты мне привез? Говорят, робу, за полгривны купленную?

— Не может песье рыло не лгать. — Велем бросил негодующий взгляд на Грима, которого быстро заприметил среди нескольких варягов. — Этот?

— А ты его сразу признал!

— Еще бы не признать! Я его до смерти не забуду! И он меня — зубы-то, поди, новые не отрастут! А лжет он, как бык воду пьет. Еще пока из Вал-города ехал, всем трепал, будто везет с собой сестру мою Святодару Святоборовну, Хранимирову вдову из Вал-города. А сам ее в глаза не видал — пасынок, Деленя Хранимирович, невредимой в Ладогу доставил воеводшу и дитя. А этот простую девку за нее выдавал, чтобы продать подороже. Теперь опять лжет — он за Красу разного добра взял, если в шеляги пересчитать, не меньше гривны. А говорит — половина.

— Кто полоном торгует, часто знатность рода завышает, это дело известное. Кто собой хорош, тот у них и знатен. Но ты, Велемысл Домагостевич! — Аскольд устремил на него пронзительный взгляд. — Ты не можешь все время правду говорить! Либо у Станислава твоя сестра, либо здесь. Так где? Где ты солгал?

Велем помолчал. Да, никакой наглости не хватит утверждать, что он везде говорил правду. Либо там — либо здесь. Они с Белотуром так ловко запутали след Огнедевы, так хорошо спрятали обман, что теперь сами не могли найти дорогу к правде.

— Предрекали мне: пожалеешь, что его не убил, — обронил он, бросив косой взгляд на Грима и вспоминая слова волхва Веледара. — Пожалел! Ну, что я перед князем Станиславом говорил — за то пусть он с меня спрашивает — Велем снова перевел взгляд на Аскольда. — А тебе я говорю правду. Моя сестра — та, что в доме воеводы Белотура. И со мной это могут подтвердить все мои братья. — Он кивнул на стоявших позади. — И воевода Белотур. И его мужи нарочитые — Битень, Валун, Бориполк, Воротикрай, Родобуд. К тебе мы сестру везли. К тебе и доставили. А Станила что заслужил, то и получил. Тебе в том печали нет, не тебе ведь его детей качать. Принимаешь невесту?

— Станислав кривичиский думает, что дочь Домагостя — в его доме, — сухо возразил князь. — Дойдут до него слухи, что я на ней женился, — скажет, что у меня роба! Так и будем всю жизнь соромом мериться? А еще вот что выходит. Ты на божьем поле подтвердил, что твоя сестра — та, что у Станилы. А та, что здесь, — выходит, не она! Перед богами — не она!

— Да как не она, когда она! — Белем в негодовании хлопнул себя по бедрам. — Да, солгал я Станиле — для того же солгал, чтобы сестру для тебя уберечь! И уберег! А боги меня потому оправдали, что видели — не для красного слова, не для корысти я на обман пошел, а ради чести рода своего!

— Ты слишком испытываешь терпение богов! — крикнул Грим, еще не привыкший к тому, что рабу перед свободными мужами полагается молчать. — И твоему роду не много…

Тут Арнвид живо зажал ему рот и не дал закончить. За оскорбительные слова раба спросят ответ с хозяина, а Арнвид вовсе не собирался драться с Велемом, которого боги любят даже вопреки справедливости. Впрочем, варяга это не удивляло — сам один нередко бывал пристрастен.

— Богам меня и судить! Хочешь, княже, я снова на поле выйду и докажу, что моя сестра — здесь? — Велем напористо шагнул к князю, будто собирался драться немедленно и именно с ним, и Аскольд невольно отшатнулся. Могучий и упрямый, Велем внушал ему неприязнь своим уж слишком уверенным и победительным видом.

— Нет! — За ним шагнул Белотур и крепко взял за плечо. — Ты уже выходил. Дай-ка теперь я мою удачу попытаю. Доверишь мне за честь рода постоять?

Велем оглянулся и, слегка остыв, попятился назад, куда тянула его рука Белотура. Тот был прав, как и негодяй Грим: нельзя испытывать терпение богов слишком долго. А ведь никто здесь не знает, что еще сказал ему волхв Веледар. «За победу без заслуги ты заплатишь богам поражением без вины». Наверное, это и есть тот случай. И за оправдание, когда был виноват, боги накажут его теперь, когда он говорит правду!

— Доверю. — Велем кивнул. — Ты в Ладоге был и видел, кто там моего отца дочери.

— С рабом драться мне невместно, а дай ты мне противника, княже. — Белотур поклонился родичу. — Буду побежден — знать, боги не с нами. А одолею — бери в жены деву честную, рода высокого.

Аскольд задумался, пытаясь быстро понять, чем все это ему грозит. Ему не понравилось, что Белотур и Велем стоят один за другого — будто родные братья. Проиграй Белотур — так бы ему и надо! — невеста останется ему, он породнится с ладожской знатью, к нему потекут бобры и куницы, а там…

Он не успел додумать эту мысль до конца — ему помешал женский голос:

— Не надо божьего поля, княже!

Все бывшие в гриднице обернулись. Вперед шагнула Воротислава. Она пришла сюда вместе со свекровью и другими знатными женщинами: как жрицы Лады и Макоши, они имели право не только присутствовать, но и говорить на княжьем совете наряду со жрецами-мужчинами. За эти несколько мгновений Воротислава, всегда быстро соображавшая, поняла самое важное для нее. Если ее муж проиграет божий суд — он будет опозорен, а ладожская невеста останется в доме, он возьмет ее второй женой! Этого не избежать — ведь не для Велема же он подставляет под меч свою голову и свою честь! А ради чего они собираются драться? Чтобы доказать родство Велема с этой рыжей? Воротислава в нем не сомневалась. Как ни мало у нее было причин любить Дивляну, высокое происхождение и воспитание девушки не увидел бы разве слепой. Даже Аскольд все понимает — не дурак же он, хотя слишком самолюбив, мнителен и упрям. Надо только успокоить его боязнь молвы, дать внешние доказательства того, что все в порядке. И ладожанка уйдет из их дома…

— Стойте! — Воротислава вышла вперед и встала между мужчинами, будто желая помешать им немедленно наброситься друг на друга. — Ты, Велемысл Домагостич, готов дать клятву, что эта дева — твоя сестра?

— Готов!

— Клятвы мало! — одновременно возразил Аскольд. — Он уже давал клятву совершенно в другом! Я не знаю, почему ему поверили боги, но я ему верить не могу! Его сестра теперь жена Станислава!

— Но и эта дева станет ему сестрой, если над ними будет проведен обряд побратимства. Разве это невозможно, Елинь Святославна?

Воротислава обернулась к свекрови, которая, как самая знатная женщина Киева, была здесь старшей жрицей.

— Это возможно. — Оживившись, та кивнула. — Если воевода Велемысл перед богами и людьми назовет деву своей сестрой, то ничья честь задета не будет.

Аскольд несколько просветлел лицом. Если Белотур проиграет божий суд, то и он, Аскольд, останется в дураках — его пытались женить на робе! Если одолеет, то будет выглядеть еще хуже — тогда его выставят злобным дураком сами боги. А если Велем заново породнится с этой девой — то она станет его сестрой, кем бы ни была изначально. Происхождение, приданое, честь, защита Витонегова рода — все это распространится и на нее, и кем она родилась, просто утратит значение!

— Тогда прошу тебя, матушка, обряд провести. — Аскольд встал и почтительно поклонился старшей сестре своей матери. Участие и руководство Елини Святославны придаст обряду наибольшую законную силу, и если кто после этого тявкнет что-то против молодой княгини, то его не допустят к принесению жертв!

Узнав, что ей предстоит, Дивляна всплеснула руками: хоть волком вой, хоть песни пой! Смешно было родниться с собственным родным братом — но вреда от этого нет, а все сомнения снимутся. Это гораздо лучше, чем увидеть на божьем поле его — или Белотура — или самой прыгать в осеннюю воду со связанными руками, чтобы очиститься от обвинений. Дивляна решилась бы даже на это — не для того она прошла этот путь из конца в конец света, чтобы навлечь позор на себя и род! Но теперь она охотно поцеловала бы Воротиславу, которая придумала такой простой и безопасный выход.

Поцеловала бы… если бы не подозрения, что молодая воеводша сделала это ради избавления от Дивляны и что своей цели она добилась. По отзывам бывших в гриднице, Аскольд после принятия решения растаял, подобрел, сделался гостеприимным и ласковым, и мужчины вернулись с княжьего двора ближе к утру, пьяные, как дурные быки. Ковыляли по тропе, обнявшись, чтобы дружески поддерживать друг друга, и орали на всю гору: «Как улетала сера утка со двора». Песня была свадебная, и Дивляна догадалась, что на том пиру уже заходила речь о свадьбе.

Обряд предстояло провести в Макошином святилище, расположенном на Бабиной горе. Там имелся жертвенник, сложенный из белых камней, а возле него высился идол Макоши. На четыре стороны смотрели лики богинь: Макошь с чашей, Лада с кольцом, Доля с рогом и Недоля с тем же рогом, но опущенным к земле, а ниже всех, будто держа их на плечах, виднелась Темная Мать, Марена, с серпом в руках. Вокруг площадки святилища располагались обчины, как и в других подобных местах, — тут князь собирал старейшин на жертвенные пиры по велик-дням.

Для Дивляны это стал чуть ли не первый выход из дома с тех пор, как она приехала в Киев. День был ясный, солнечный, хотя прохладный и ветреный. По пути на Бабину гору они долго одолевали широкую крутую тропу, обходным путем ведущую на вершину, а когда взобрались, то обомлели. Невысокий вал, отделявший священное место, не мешал смотреть по сторонам, и у Дивляны дух захватило — такой огромный, широкий вид отсюда открывался. Как на ладони видны были Белотуров двор и другие жилища, на соседних вершинах и склонах везде бросались в глаза белые пятна мазаных изб, а за крутым высоченным обрывом расстилался бор, щедро позолоченный наступающей осенью. И то — скоро зазимье, первый снег падет. Впервые Дивляна порадовалась от мысли, что ей предстоит здесь жить. Высота, ширь, приволье — так и мнится, что меж облаков сейчас покажется сама Золотая Сварга. Стоящий на этой вершине будто бы получал во владение целый мир.

Воротислава отправилась сюда заранее и обо всем позаботилась: на жертвеннике курился дымок, была готова курица. Посмотреть на обряд собралась огромная толпа киян, и по их оживленным лицам было видно, что об этом дне они потом долго будут рассказывать приезжим и детям.

Велем держался невозмутимо, хотя и ему в душе было смешно: заново родниться с собственной сестрой! Ему теперь пришло в голову, что он мог бы проделать то же самое с Красой перед тем поединком и ничего не бояться. Веледар, что ли, не догадался? А еще волхв называется! Или догадался, но знал, что с ним и Красой этот замысел не пройдет? Нельзя мешать кровь с женщиной, в которой оставил свое семя. Оно ведь может и прорасти, и кем будет этот ребенок? Сын брата и сестры, сам себе двоюродный брат! Упаси чур от такого!

Позади прохода за невысокий вал, на гребне которого сейчас горели очистительные костры, стояли три пары — парень с девушкой, и каждая держала огромный разомкнутый плетень из ветвей и травы, так что получалось нечто вроде ворот. По пути к жертвеннику Велем и Дивляна, которую он вел за руку, должны были пройти под этими травяными плетнями. Елинь Святославна шла за ними следом, а киевские женщины подхватывали за старшей жрицей слова заговора:

Род Всеотец! Боги Родные!

Чуры и Пращуры рода Витонегова!

Воззрите, боги, из Сварги Золотой!

Воззрите, предки, из Ирия Светлого

На милую дочь вашу!

Нареките ее именем добрым,

Опояшьте ее поясом честным,

Отворите ей стези верные,

Да отведите от нее всякую скверну.

Ей во здраву, а вам во славу!

Во славу рода небесного!

Во славу рода земного!

Перед жертвенником Елинь Святославна обрызгала Дивляну и Велема водой с пучка священных трав и перебросила через их головы из-за спин венок. Велем и Дивляна обменялись поясами, опоясали друг друга, потом обнялись и поцеловались в знак родства и любви. Пояски у них и так были почти одинаковые, с теми же родовыми знаками, а что мужской и девичий, то обмен не на век, только до конца обряда. Потом Елинь Святославна взяла нож-барашек, наследство древних дунайских жриц, и стала чертить вокруг пары круг по земле, приговаривая:

— Ах ты, добрая Макошь-матушка, очерти ты их золотым ножом, чтобы все свое — по одну сторону, все чужое — по другую…

— Мать, шире черти, шире! — с веселым испугом, будто боялся не успеть, закричал вдруг Селяня и кинулся вперед.

За ним с гомоном и криками дружной толпой рванулись остальные ладожские братья, все до одного, и встали перед жертвенником внутри круга, плотной толпой обступив Дивляну. Селяня, Гребень, Колога, Синята, Ранята, Ивар, Добран, Стояня, Добробой, Мирята, даже Нежата примчался, будущий муж Тепляны, и потому тоже родич. Вместе с Велемом получилось двенадцать человек! Дивляна мельком вспомнила сказание о братьях Солнцевой Девы: Марена превратила их в лебедей, и ей пришлось плести им рубахи из боронец-травы, чтобы вернуть истинный облик; теперь же ее собственные двенадцать братьев встали вокруг нее и тем самым снова сделали ее человеком! Потому что человек без рода — лист на ветру, больше ничего. Она смеялась и плакала, чувствуя, как сердце переворачивается в груди: они всегда были с ней, с самого рождения, она знала их лица, голоса и привычки до самой маленькой малости, но теперь видела их другими глазами. Братья хохотали и обнимали ее все сразу, будто хотели выстроить вокруг нее крепость из своих рук; Дивляна улыбалась и утирала слезы о чьи-то плечи и рукава, и грудь ее разрывалась от благодарности богам и судьбе, которые дали ей это счастье — могучий род — и позволили сохранить его.

— Кто в черте, те свои, а кто за чертой — те чужие! — приговаривала тем временем Елинь Святославна, расхаживая вокруг гомонящего круга, от тесноты топчущегося на месте, шатающегося и хохочущего. — Лада-матушка, Макошь-бабушка да хранят тебя, Дивомила, дочь Домагостя, внучка Витонега! Да сберегут от всякого лиха, от скорбей и хворей, от всякой злой кривды, на весь твой век — тебе в оберег…

По этому случаю князь снова устроил пир, и на Белотуров двор братья принесли уже приглашение готовиться к свадьбе. Воротислава, ликующая и даже похорошевшая от радости, как одна из ближайших родственниц жениха-князя, сама взялась за дело. Она изо всех сил торопилась: разослала гонцов за самыми знатными Полянскими мужами, варила пиво, ставила меды, собирала припасы, раздобыла всякие рушники и рубахи для подарков гостям, созвала женщин, чтобы готовили угощение и прислуживали, — собственной князевой челяди для такого дела было недостаточно. Справная баба оказалась и способная, нельзя не признать.

Настал последний день перед свадьбой. Князь звал к себе на пир мужчин-старейшин, а Дивляну повели в баню Елинь Святославна и Воротислава — так уж вышло, что им пришлось заменить невесте женскую родню. Перед этим старая воеводша научила Дивляну обряду, который бытовал в земле полян. В баню она пошла в своей исподке, которая проделала с ней весь долгий путь от Ладоги и теперь уже не выглядела такой новой, как в день отъезда. В бане Дивляна разорвала на себе рубашку спереди, чувствуя, что будто разрывает свое прошлое и сбрасывает отжитое, и встала на нее ногами, так что на исподку текла вода, омывающая тело невесты. Только «глаз Ильмеря» из всего прежнего остался на ней и сейчас. Киевские женщины принимали его за обычный оберег от порчи, но только Дивляна знала, что значит для нее эта сине-голубая блестящая бусина с белыми глазками.

Мы носили серы камешки,

Что со трех полёв со чистых, —

приговаривала рядом Елинь Святославна, которая действительно проделала все эти действия, нужные для благополучного очищения невесты.

Мы носили студену воду,

Что со трех ключей кипучих.

Мы ломали шелков веничек,

Что со трех берез кудрявыих,

Чтоб обмыть-то красну красоту,

Что девичью вольну-волюшку…

В это время народ толпился возле бани, стоявшей под горой, возле Днепра, и если бы Белотуровы отроки не разгоняли любопытных, те бы и в окошки лезли. Сами Белотур и Велем тоже были здесь: воеводе полагалось бы пить с князем, своим братом, но он вместо этого пил с Велемом, сроднившись с ним за время путешествия и чувствуя, что еще не до конца исполнил свой долг по сбережению невесты. Сидя на жухлой траве и пыльных лопухах под стеной бани, каждый с ковшом пива, по-родственному обнявшись и задумчиво глядя на воду, они нестройно пели:

По застолью добрый молодец ходит,

За собой красну девушку водит:

Ты иди-ка, раскрасавица, за мной,

Ты иди-ка, дочь отцовская, за мной;

У меня есть столы дубовые,

У меня есть скатерти шелковые,

У меня питья медвяные,

У меня есть лежаночка тесовая,

У меня есть перина пуховая…

И каждый вспоминал свое ускользнувшее счастье, что могло бы сбыться, да, видно, богам не поглянулось.

У дверей закричали, отроки кинулись разгонять толпу, девки выбежали первыми и стали мести землю перед баней вениками. Невесту вывели под паволокой — Велем привез ее с Вечевого Поля, и Дивляна застонала в голос, когда вновь увидела свою ненавистную мучительницу. Елинь Святославна вела ее за руку, а под паволокой Дивляна несла мокрую, хотя и тщательно отжатую, свою старую разорванную исподку.

Они отошли по берегу довольно далеко, туда, где уже никого не было. Елинь Святославна забрала паволоку и отступила, чтобы не мешать, оставила невесту наедине с Днепром и будущей судьбой.

Дивляна сделала еще несколько шагов, разворачивая мокрую исподку. Ей действительно было жаль старую одежду, будто сброшенную собственную кожу. Но нельзя же век в одной проходить! Выбрав удобное место, где вода подмыла под берегом мелкий затон, она трижды опустила исподку в воду, приговаривая, как научила ее старая воеводша:

Вода-матушка, вода текучая

Одежду мою приняла,

Забрала да унесла,

Тако же и Аскольд сын Дира

Забрал бы меня из дев,

Понес, повез бы с собою

За большую дорогу,

За широкое поле,

За высокие горы,

За глубокое море!

Как солнце красное не стоит,

А все по небу ходит,

Тако бы и Аскольда сына Дира

Никто не отворотит

от Дивомилы Домагостевны

Век по веку, отныне и довеку!

Она бросила исподку в реку, наблюдая, что с ней будет. Елинь Святославна сказала: если сразу утонет — хорошо, будет лад в семье, если проплывет немного — и так и эдак, а если уйдет по течению — жизнь будет неладная.

Исподка, попав на глубокую воду, оживилась, будто рыба: расправила рукава-крылья, выпрямилась во весь рост и двинулась вдаль, вниз по течению, похожая на русалку-лебедь. Дивляна провожала ее глазами, не чувствуя ни малейшего огорчения из-за неладного предсказания. Так и должно быть. Прошлое должно уйти в Закрадный мир, куда текут все реки, большие и малые. Эта исподка была на ней, когда она уезжала из Ладоги, в последний раз переступила порог родительского дома. И в тот день, когда она и Белотур… Сколько раз в сонных мечтаниях и единственный раз наяву… Все это разорвано, смыто и отпущено. Ей на редкость повезло, что Воротислава убедила князя не тянуть со свадьбой и так быстро все приготовила. Разорванная исподка унесет за небокрай еще одну тайну. Сама все не верила, удивлялась! Будто если не понесла за все то время от Вольги, то не может с одного раза понести от Белотура! Тут не угадаешь, это уж как Ладе поглянется. Но, видно, Мать Макошь снова прикрыла от беды. А может, «глаз Ильмеря» помогает, хранит сердечный жар тех давно ушедших ильмерских Огнедев, ее предшественниц, что должны были таить от людей свою любовь, а иные и унесли ее на темное дно, в холодные чертоги Ящера. Но теперь и они, подобно ладожским братьям, встали вокруг нее, образовав свой легкий хоровод, не видимый никому, кроме Дивляны. Дальняя даль им не помеха. Ведь путь из края в край мира существует. Кому же это знать, как не тому, кто его прошел?

Вот она снова стоит на берегу, на переломе судьбы, на перепутье между прошлым и будущим. Уже не раз она стояла, как ей казалось, на середине жизни и на краю белого света — на Ильмере, на Ловати, на Вечевом Поле. И каждый раз небокрай убегал вперед. Теперь она достигла конца пути Огнедевы. Но Дивляна точно знала — здесь еще не конец мира. И даже, наверное, не середина…

Москва, апрель 2009 года

Конец второй книги

Пояснительный словарь

Альдейгья — скандинавское название Ладоги.

Басни — рассказы недостоверного содержания, что-то вроде сказок.

Белый Старик — один из вариантов лешего. Белый цвет вообще ассоциируется с потусторонними существами.

Божий суд — древнее судебное установление. В случае спора между мужчинами средством божьего суда считался поединок, женщина имела право выставить вместо себя бойца. Другой способ заключался в том, что обвиняемый должен был пронести в руке каленое железо, и если ожоги были не очень сильными и заживали быстро, он считался оправданным. Существовало еще несколько способов.

Бонд — мелкий землевладелец, лично свободный.

Борть — искусственное дупло в лесу для диких пчел, устроенное с целью сбора меда.

Бортник — сборщик дикого меда.

Братанич — племянник, сын брата.

Братина — чаша, использовавшаяся на пирах, из которой пили все по очереди.

Бронь — кольчуга.

Булгары — тюркоязычный народ, родственный хазарам, в раннем средневековье проживал на Волге.

Валаборг — здесь так называется поселение, известное в литературе как «городище на Сяси», и оно же, скорее всего, упоминается в скандинавских сагах Алаборгом. Учитывая то, что ближайшая к нему речка называется Валя, поселение могло получить название Вальск или Вал-город, а по-скандинавски — Валаборг, из чего и получилось со временем Алаборг. Поселение существовало примерно с конца VIII по X век, после чего было заброшено.

Варяги — варяги русских летописей — однозначно скандинавы, это убедительно доказывают и археология и лингвистика.

Варяжское море — древнерусское название Балтийского моря.

Веверица — белка, беличья шкурка, служившая мелкой денежной единицей.

Велес — один из главных славянских богов. Образ его сложен и неоднозначен. Автор склонен думать, что это древнейший в человеческом сознании образ бога Того Света, бога мертвых, выросший из первобытного культа умерших предков. А поскольку в глубокой древности страна мертвых ассоциировалась в первую очередь с лесом (иначе — с водой, и она тоже связана с Велесом), то и Велес в первую очередь — Лесной Хозяин. В этом образе со временем объединились разные черты, сделавшие его покровителем многих связанных друг с другом вещей, понятий и областей деятельности: охоты и лесных зверей, скотоводства и домашнего скота, богатства, земледелия и урожая, мира мертвых, предков, колдовства, мудрости, песен, музыки, путешествий, торговли. В этом проявилась неоднозначность древнего сознания вообще, которое каждый предмет «разворачивало» сразу в нескольких плоскостях.

Велик-день — праздник.

Велсы — духи мертвецов.

Верхница — верхняя рубашка.

Весь — 1) деревня; 2) название одного из финноязычных племен на севере Руси, предков нынешних вепсов.

Вёльсунги — род древних вождей и героев, известный по скандинавскому эпосу.

Видок — свидетель.

Вилы — мифологические существа в облике красивых девушек с длинными волосами. Связаны с растительностью, водой, человеческой судьбой.

Вира — выкуп за тяжкое преступление, в частности за убийство. Заменяла собой кровную месть. Также вирой назывался штраф в пользу князя за уголовные преступления.

Вой — непрофессиональные ратники, ополчение.

Волжский путь — древний торговый путь из Скандинавии на Волгу и дальше на арабский Восток; начал функционировать самое позднее с VIII века, активно использовался скандинавами еще в то время, когда более поздний днепровский путь «из варяг в греки» еще не был освоен.

Волость — область, объединенная общим вечем.

Волхв — служитель языческих богов, человек, способный общаться с миром духов, шаман. Женская форма — волхва или волховь.

Восточный путь — так скандинавы называли путь на Восток, проходивший в значительной степени по русским рекам.

Вотола — прямоугольный плащ.

Всеведов день — осеннее равноденствие.

Встрешник — ветровой злой дух, встреча с которым очень опасна.

Вуй — дядя по матери.

Голядь — в русских летописях племя балтского происхождения, жившее на реке Протве еще в XI веке. Назывались ли так же прочие балты, жившие в предыдущих тысячелетиях на притоках Оки и Днепра, неизвестно, но вполне могли, поскольку само название «голядь» (галинды, галиндяне) означает «живущие на окраине». То есть они тогда воспринимались как восточный край расселения балтских племен, каковым и являлись. Ближайшие родственники голяди — латгалы, современные латыши. В некоторых местах, в частности Смоленской области, остатки балтских племен дожили, не теряя национального своеобразия, до XII века.

Городище — место, на котором раньше находился город (то есть укрепленное поселение).

Гот-остров (Готланд) — остров недалеко от побережья Швеции, через который с древнейших времен пролегали оживленные торговые маршруты.

Гривна — 1) шейное украшение, обычно из драгоценных металлов. Могло служить признаком знатного происхождения или высокого положения человека, а также иногда вручалось князьями воеводам в качестве своеобразного ордена за большие подвиги, вроде изгнания печенежских орд от городов; 2) денежная единица (мера веса драгоценных металлов).

Грудень — ноябрь.

Дажьбог — бог тепла и белого света.

Денница — олицетворение зари.

Деревляне (дерева) — одно из восточнославянских племен, жившее по берегам Тетерева и Ирпени, притоков Днепра.

Дивинец — высокий холм в Ладоге, сопка, с которой открывается широкий вид на округу, от слова «дивиться», то есть глядеть. Собственно, имеется в виду так называемая Олегова могила, в которой действительно есть погребение норманнского вождя, но более раннего времени, скорее всего, VIII века.

Дожинки — праздник, посвященный окончанию жатвы, примерно 6–7 августа, но в разных местностях, в зависимости от климата, срок мог меняться. Также называется Спожинки, Госпожинки и так далее.

Докончание — договор.

Жальник — кладбище.

Жито — зерно. В разных местностях житом называли разные виды зерновых, наиболее важные для данного района.

Жолтень — октябрь.

Жрец — здесь жрецом называется специалист по проведению обрядов и принесению жертв.

Забыть-река — река забвения, разделяющая Явь и Навь. Она же, вероятно, известна как река Смородина.

Завеска — часть костюма замужней женщины, нечто вроде передника с рукавами. Оформлялась обережной вышивкой, в которой отражалось общественное положение женщины и родовая принадлежность.

Займище — жилье в лесу.

Закрытие Сварги — осеннее равноденствие.

Запона — застежка.

Заушницы — в науке называемые височными кольцами — металлические украшения в виде колец, носимые на висках по обе стороны головы. Считаются этноопределяющим признаком славян, делались из серебра, меди, бронзы, других сплавов, могли вплетаться в волосы (девушками), крепиться к головному убору (женщинами) или даже вставляться в ухо в качестве серьги. В более поздние времена форма височных колец различалась в разных районах и служила признаком племенной принадлежности.

Игрецы — злые духи.

Ирий — славянский рай.

Исподка — нижняя рубашка.

Истобка — теплое помещение, то же, что позднее назовут избой.

Каган — титул верховного правителя у некоторых тюркоязычных народов, в том числе у хазар, у которых его позаимствовали правители Русского каганата.

Касоги (косоги) — племя или, скорее, племенное объединение хазарского происхождения, проживавшее на Северном Кавказе и на Кубани около X–XIV вв. нашей эры. Вероятно, предки адыгов.

Кий — жезл, символ власти князей. Есть версия, что имя древнего князя Кия на самом деле было его титулом.

Кичка — высокий головной убор замужней женщины. «Рогатые» кички можно наблюдать в музеях, и хотя образцы принадлежат XIX или даже XX веку, у меня нет сомнений, что этот тип головного убора мог зародиться только в древнейшую языческую эпоху, когда уподобление корове-кормилице для женщины считалось красивым и почетным. Возможно, это даже следы тотемистических представлений.

Клеть — помещение нижнего этажа, жилое или служащее кладовкой. Могло быть построено отдельно.

Козария, Козарский каганат (650–969) — созданное козарами одно из крупнейших государств Восточной Европы. Контролировало территории Северного Кавказа, Нижнего и Среднего Поволжья, северной части Крыма, степи и лесостепи Восточной Европы вплоть до Днепра.

Козары (хазары) — народ тюркского происхождения.

Конунг — князь, племенной и военный вождь, власть которого могла быть наследственной.

Кормилец — воспитатель мальчика в княжеской или знатной семье. Выбирался из дружины, ребенок поступал к нему в обучение в возрасте семи лет, и, как правило, кормилец сохранял свое влияние на подросшего наследника на всю оставшуюся жизнь.

Корочун — праздник нового года, то же, что Коляда.

Кощей — повелитель мертвых, ипостась Велеса.

Кощное — подземное царство мертвых.

Кощуна — песнь мифолога детского содержания.

Кощунник — волхв, исполняющий песни мифологического содержания.

Кметь — воин в дружине. Происходит от латинского слова «комит», то есть спутник, но это очень старое заимствование. Использовалось в основном в южной Руси.

Крада — погребальный костер. В первоначальном смысле — куча дров.

Кривичи — крупное племенное объединение восточных славян, состоявшее из трех ветвей: смоленские кривичи, псковские и полоцкие.

Купала — крупнейший в году летний праздник всех славян, солнцестояние, самый длинный день, примерно 21–22 июня. В древности отличался эротическим характером игрищ, позже стал днем, посвященным защите от разнообразной нечисти. Знаменовал точку наивысшего расцвета всех производящих сил природы и одновременно перелом, после которого все эти силы идут на спад. Упоминаемый иногда Купала как персонаж — олицетворение праздника, но едва ли самостоятельное божество.

Лада — богиня весеннего расцвета природы, покровительница любви и брака. Ладин велик-день — весеннее равноденствие.

Леля — дочь богини Лады, олицетворение весны.

Листопад — октябрь.

Лихоимка — лихорадка, по времени появления бывает «весенница» и «подосенница».

Лов — охота.

Локоть — древняя мера длины, 54,7 см. Большой локоть (почти в два раза больше локтя) равен длине руки от плеча, то есть чуть больше метра.

Лядина — участок брошенной пашни, заросший лесом.

Макошь — главное женское божество славян, богиня земного плодородия, урожая, покровительница женской судьбы и всех женских работ.

Мара — ведьма, душащая спящих. Видимо, персонаж общий в скандинавском и в славянском фольклоре.

Марена (Мара) — богиня смерти, владычица земного мира зимой.

Марка — мера веса, обычно для драгоценных металлов, около 215 г.

Матица — бревно, служащее основанием для потолка и всего верха жилища.

Медведина — медвежья шкура.

Медвежий день — весеннее равноденствие 25 марта, славянское начало весны. Ему принадлежал праздничный комплект, позднее перенесенный на Масленицу.

Медовый день — 1 августа, освящение меда нового сбора.

Мер-гора — (иначе Мировая Гора), одно из первотворений наряду с Алатырь-камнем и Мировым Деревом.

Мыто — проездные и торговые пошлины.

Навь — нижний из трех миров, царство мертвых и темных духов. Навьи — враждебные духи чужих мертвецов.

Науз — ремешок или шнурок с узлами, завязанными определенным образом, древнейшее магическое средство.

Нево-озеро — старинное название Ладожского озера.

Обезы — абхазцы.

Оберег — 1) талисман, предмет, обладающий охраняющим действием; 2) оберегающий заговор.

Оборы — завязки, шнуры, которыми крепились на ноге обувь и онучи.

Обчина — помещение в селе для общественных собраний и совместных праздников.

Овин — помещение для сушки снопов.

Огнедева — богиня, олицетворение солнца.

Один — верховный бог скандинавов. Считался покровителем воинов и правителей. Образ, родственный Велесу.

Олкога — скандинавское название Волги.

Онучи — полосы ткани, которыми обматывалась нога под обувь.

Отопок — старая сношенная обувь, негодная к починке.

Отрок — слово, включавшее широкий спектр значений младшего, неполноправного члена коллектива: подросток, парень, младший в дружине, слуга.

Очелье — девичий головной убор, венец из ткани на твердой основе или просто ленты.

Павечерница — посиделки, вечерние собрания женщин в зимний период для совместного занятия шитьем, прядением и прочими такими работами.

Паволоки — тонкие шелковые ткани византийского производства.

Перун — практически самое известное славянское божество, многие считают Перуна верховным богом. Традиционно является богом грозы и войны, покровителем мужчин, воинов и князей. Также имеет отношение к плодородию, поскольку является источником дождя, необходимого для урожая и благополучия.

Плесков — древнее название Пскова.

Повой — женский головной убор, скрывавший волосы, нижний, поверх которого еще надевалась украшенная кичка (кика, сорока и так далее).

Подол — неукрепленная часть древнего Киева, располагалась на берегу Днепра, у подножия Киевских гор.

Поляне — одно из древних восточнославянских племен, обитавшее на Днепре. Стало ядром формирования древнерусского государства.

Понева — набедренная женская одежда вроде юбки, но из трех несшитых кусков ткани, крепившихся к поясу (в самом архаичном варианте). Носилась половозрелыми девушками и замужними женщинами. В позднейшие времена в некоторых областях понева носилась только замужними, но это связано, видимо, с тем, что в ранние периоды половое созревание девушки и замужество практически совпадали.

Послух — свидетель при заключении договора.

Пряслень — глиняное колечко-противовес на веретено.

Пятерица — пятидневная неделя. Есть мнение, что пятерицами время считали женщины.

Радимичи — одно из славянских племен, проживавшее в основном по Сожу с притоками.

Ревун — сентябрь. Роба — рабыня, пленница.

Рогатина — копье с перекрестьем ниже клинка, которое мешало зверю достать охотника.

Рожаницы — женские божества. Их две, видимо, первоначально Рожаницами считали небесных лосих, мать и дочь. Впоследствии к Рожаницам относили или Макошь и Ладу, или Ладу и Лелю. В их честь справлялся праздник после сбора урожая — 8 или 9 сентября.

Русалки — духи воды. Есть мнение, что корень «рус» имеет отношение к понятию воды.

Русь — по мнению некоторых исследователей, русью первоначально назывались дружины, собираемые на побережье Средней Швеции для заморских военных походов, чему есть подтверждения в источниках. В дальнейшем (после походов Олега) название прижилось сначала для обозначения скандинавских дружин, а потом и земли, на которой власть принадлежала вождям этих дружин.

Рушник — полотенце.

Савары — то же, что северяне, восточнославянское племя, испытавшее влияние ираноязычных народов.

Саварянь — территория племени северян.

Сауле (Саулене) — солнечное божество балтской мифологии.

Сварга — небесная страна богов.

Сварог — верховное славянское божество, отец богов и создатель мира, давший людям металлы и ремесла, хозяин верхнего неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут души предков, покровитель брака.

Свеаланд — Земля Свеев. Первоначально обозначало племенную территорию возле озера Меларен (Лауг), потом стало служить обозначением для всей державы, Швеции, включавшей в себя и другие племена.

Свей — племя, обитавшее в центральной Швеции и послужившее основой ее государственного образования.

Свинеческ — древнейшее городище при впадении в Днепр реки Свинки (Свинца), в дальнейшем вокруг него формировался комплекс поселений и погребений, называемый в науке Гнездово, иначе — первоначальный Смоленск. Начальная дата формирования Гнездова спорна, разброс от середины IX века до середины X.

Свита — верхняя одежда.

Себры — соседи.

Северный язык — иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было и они понимали друг друга без труда.

Северская земля (севера) — территория племени северян, одного из славянских племен, жившего между левобережьем Днепра и низовьями Дона. Вероятно, возникло из названия саварских племен, от иранского корня со значением «черный».

Седмица — неделя.

Семь-река — Сейм.

Серпень — август.

Синец — злой дух, живущий в грозовых облаках.

Скиллинг — то же, что шеляг (см.)

Словен — легендарный прародитель племени ильменских (новгородских) словен.

Словенск — здесь Словенском (местоположение которого точно неизвестно, хотя есть много разных версий) называется открытое поселение на ручье Прость, неподалеку от современного Новгорода Великого, существовавшее примерно с VIII века.

Словены — одно из восточнославянских племен, жившее возле озера Ильмень и по Волхову. По мнению исследователей, специализирующихся на изучении севера Руси, словены ильменские не составляли отдельного племени, а образовались из переселенческих групп разного происхождения, поэтому и называются словенами, то есть «славянами» вообще. Поскольку слово «славяне» по происхождению позднее и книжное, термин «словены» в тексте относится ко всем славянам, независимо от племенной принадлежности.

Смоляне — предположительно существовавшее одно из малых племен, проживавшее на верхнем Днепре и давшее название Смоленску.

Смерды — обозначение простого, подвластного князьям населения. Есть мнение, что так называли представителей иных племен и народов, оказавшихся под властью славян.

Солонь — богиня солнца. Солнце, как и другие светила, и небесные явления, в народной культуре может представать персонажами как мужского, так и женского пола; по мнению А. Н. Афанасьева, древнерусские книжные формы «сльньце» и «сълъньце» образованы при помощи суффикса уменьшительно-ласкательной формы «-це», а если его отбросить, то получим первообразные женские формы «слънь» и «сълънь», то есть «слонь» и «солонь». Эти же формы сохранились в словах «посолонь», «противусолонь», «солоноворот».

Сорок (сорочок) — набор на шубу из сорока шкурок, сам по себе мог служить крупной денежной единицей. Существовала также единица «полсорочка».

Сорока — головной убор замужних женщин, скрывающий волосы и нарядно украшенный. Название получил, вероятно, оттого, что в его отделке использовались сорочьи перья, что уводит нас в самую глубину древних тотемистических представлений.

Сряда — наряд, костюм как комплект предметов.

Старший род — известное по этнографии понятие, обозначало людей, чьи предки первыми пришли на жительство в данную местность. Старший род пользовался уважением, невесты из него ценились независимо от внешних данных и приданого, вероятно, считалось, что брак с ними дает особые права на обладание землей.

Страва — поминальный пир.

Стрибог — бог ветров.

Стрибогов день — 14 июля.

Стрый — дядя по отцу.

Стрыйка — тетя по отцу. Слово более позднего образования, чем стрый, но тоже реальное.

Суденицы — богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям их две или три.

Тканка — девичий головной убор.

Толмач — переводчик.

Торсхаммер — иначе «молот Тора», амулет в виде молоточка.

Травень — май.

Требы — жертвы богам.

Убрус — головной убор замужних женщин, длинный кусок полотна, обернутый вокруг головы и скрывающий волосы.

Умбон — металлическая бляха в середине щита. Нужна была для того, чтобы клинок, пробивая щит, не поранил руку, его держащую.

Ураз — рана, порез, повреждение кожи.

Фризы — древнее германское племя, населявшее низинные районы современной Голландии и Северо-Западной Германии.

Хвалисское море (Хвалынское) — Каспийское.

Черевьи — башмаки, сшитые из кожи, обычно с брюха (черева), отсюда и название.

Чудь — общее обозначение древних финноязычных племен, живших на севере и северо-востоке Руси.

Чуры — духи предков (обычно отдаленных).

Шелковые страны — общее название мусульманских стран, служивших источником шелковых тканей.

Шеляг — так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты — «скиллинг». Сама эта монета — арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Шурь — иначе шурин, брат жены.

Юда — злой дух из угро-финских преданий.

Юлга, Юл-река — булгарское название Волги («река пути»).

Явь — мир людей.

Ярила — одно из главных славянских божеств, бог производящих сил природы в период ее весенне-летнего расцвета. В христианский период его образ слился с образом святого Георгия. Праздники в его честь отмечались четыре раза в году в весенне-летний период.

Ясы — древнерусское название аланов, ираноязычного племени сарматского происхождения. С I века нашей эры жили в Приазовье и Предкавказье. Часть аланов участвовала в Великом переселении народов. Входили в состав Хазарского каганата. В конце IX века образовали государство в центральной части Северного Кавказа, распавшееся в ходе монгольских завоеваний XIII в. Кавказские аланы — предки осетин

Примечания

1

Присутствие некоторых фантастических элементов этому ничуть не мешает, но взаимоотношение в романе реальности и фантастики — уже другой вопрос, отличный от соотношения реально-исторических и традиционных представлений.

2

Здесь и далее используется устаревшее написание слова «ладья».

3

Изводчица — колдунья, способная насылать извод, то есть порчу (от слова «извести»).

4

Юда — злой дух, пришедший из карело-финских верований, известный в северных областях.

5

Пральник — инструмент вроде совка на ручке, которым колотили белье в процессе стирки.

6

Закрадный мир — мир мертвых; от «за крадой», то есть погребальным костром.

7

Перынь — святилище над Волховом, возле озера Ильмень (Ильмерь), посвященное женским божествам.

8

Дивии — дикари, дикие.

9

Зелейница — ведунья, знающая травы, то же, что травница (от слова «зелье» (с «ь»), то есть травы).

10

C 15 августа.

11

Первоначальный вариант написания современного слова «крапива».

12

Большой локоть — два обычных локтя по 54,7 см, то есть чуть больше метра.

13

Ольгица — от литовского Algita и к русско-варяжскому имени Ольга отношения не имеет.

14

Криевсы — славяне.

15

Рагана — ведьма.

16

То есть им меньше трех лет.

17

Вопреки распространенному представлению о том, что боевые топоры викингов были огромными и даже обоюдоострыми, на самом деле ранние боевые топоры этой эпохи имели длину лезвия всего 10–15 см, ширину 9–12, а вес 200–350 г, то есть для женских рук подходили лучше любого другого оружия.

18

Современное название — Рутавечь, предположительно происходит от финского сочетания «мутная вода», но может выводиться из притяжательного прилагательного в древнерусском языке от имени типа Рутавек (Крутовек) — Крутовеково озеро, Крутовекова река.

19

Немирье — не собственно конфликт, но отсутствие мирного соглашения.

20

Cлово «невеста» происходит от выражения «не вести» — «та, которую не ведут». В данном случае отрицание самой сути явления как бы прикрывает девушку на переломе судьбы от злых сил.

21

Олкога — скандинавское название Волги, которую они, вероятно, считали за одно целое с Окой, а на нее выходили через верховья Днепра и притоки.

22

Имеется в виду ворожба, порча с помощью корня волшебных трав.

23

Жабы.

24

Закликуха — ведьма, змея-ведьма; кумаха — лихорадка, лихо, нечисть.

25

Почем чулочки, человече?

26

«Вещий Словник»: Славления родных богов, влх. Велеслав.

27

Черная волхва — посвятившая себя богам Нижнего мира.

28

«Вещий Словник».

29

«Вещий Словник».

30

Волхвита (волхвит) — употребляемое в данной местности название колдунов, знахарей (волхвов).

31

Ятровь — жена брата.

32

Змеевец — болезнь суставов.

33

Гульбис — в балтской мифологии личный дух-покровитель человека.

34

Жемен-мате — Мать Земля, богиня земли в балтской мифологии.

35

Жмара — на севере Руси разновидность нечисти, от слова «жмущий», то есть пытающийся задавить человека по ночам.

36

Лембо — лесной дух карело-финских верований.

37

Рожана — еще одно имя Матери Земли.

38

Здесь — жену.

39

Сюрнес — Свиной мыс, скандинавское название Свинеческа.

40

Ходить ладой — водить хоровод под пение обрядовых песен с припевом «ладо».

41

Гомье — одно из древних названий Гомеля.

42

Коровель — древнейшее варяжское поселение неподалеку от Чернигова (Шестовицы).

43

Лошадь.

44

Ветрило — парус.

45

Фелаги — товарищи по торговой поездке.

Content

Елизавета Дворецкая
Огнедева. Аскольдова невеста

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Пояснительный словарь

Примечания