Ночи безумные. Русская любовная лирика XIX в.

Век любви

Если бы XIX век оставил нам одну только любовную лирику – нужно было бы признать: век удался! Это особенно отчетливо видно теперь, в начале XXI века. Циники скажут: никакой любви не было тогда, да и сейчас нет. Есть половые отношения и проч. Правда, духовно развитые люди им тут же возразят: мир есть любовь. Сразу же хочется добавить: стих есть любовь. Любовь упрятана в стихе, как росток в зерне. Больше того: любовь и в сознании современного человека, современного россиянина часто все еще связана с ритмом строк, со строфами, с чередующейся рифмой.

В нашей книге – лирика четырнадцати поэтов. А это четырнадцать способов говорить о любви. Четырнадцать мелодий, связующих нас с XIX веком. Некоторые из этих четырнадцати поэтов находились в состоянии влюбленности всю жизнь. Другие любили лишь однажды. Но почти всегда любовь русского поэта была и высшей точкой его жизни. Любовь ценилась выше ума, она была нужней морализаторства и рациональной философии, граничила с высоким безумием. Эта любовь терзала ночами, не уходила днем, становилась стержнем и смыслом бытия поэтов.

Век любви начинается с Пушкина. Его лирика переплетается с этим чувством постоянно, резко и страстно. Таковы же вначале и пушкинские влюбленности: краткие, острые, бурные. Полячка Собаньская и графиня Воронцова, Амалия Ризнич и Наталья Оленина – полыхнув яркими зарницами, они вскоре погасли. Однако две женщины оставили неизгладимый след в судьбе и в поэзии Пушкина. Это Анна Керн и Наталья Гончарова. И хотя Пушкин в письмах отзывался о Керн слегка пренебрежительно и даже грубовато, а жене своей давал в письме чаще всего светские и хозяйственные наставления – стихи, с этими женщинами связанные («Я помню чудное мгновенье» – это о Керн, «Мадона» – это о Гончаровой), стали недосягаемыми вершинами русской поэзии. Это говорит о том, что стихи и от писем, и от прозы весьма отличаются. В стихах может «сказаться» то, чего в здравом уме ни один человек не скажет. Так, может, истина – в стихах?..

Что же до Пушкина, то в конце жизни он стал сдержанней в порывах. Пушкин не остыл, просто понял: увлечения – множественны, любовь – единична.

Тяжелодум и однолюб Дельвиг, увлекшийся одно время взбалмошной Софьей Пономаревой, содержательницей модного салона, любил, кажется, только свою жену – баронессу Дельвиг (урожденную Салтыкову). Правда, любовь его, поначалу светлая, песенная, стала постепенно превращаться в жестокий романс: жена была ветрена и особой взаимностью мужу не отвечала. Чувство утраты единственной любви, возможно, стало одной из причин ранней смерти Дельвига.

«Певец пиров и грусти томной» Евгений Баратынский[1] любовью тоже не разбрасывался. И хотя в молодости он немало написал о сильфидах и вакханках, о непостоянных красавицах (все о той же Софье Пономаревой, об Аграфене Закревской), после женитьбы стал ценить любовь длительную и верную. Пушкин назвал как-то Баратынского «задумчивым проказником». Баратынский и впрямь много думал. Даже любить и проказить со временем стал он как бы в задумчивости и в полусне. Нельзя обойти вниманием и то, что в его мрачноватых стихах, написанных в 30–40-е годы, как бы предчувствуется и его небывалая смерть от любви: поэт умер в Неаполе, напуганный внезапным нездоровьем жены. Жене (урожденной Анастасии Энгельгардт), у которой глубокомысленный доктор стал внезапно подозревать воспаление мозга, сделалось лучше. А вот разволновавшегося поэта спасти не удалось.

Счастливей был Языков. Его поэзия весьма гармонировала с его радостной и мало чем отягощаемой любовью. Поначалу любовь эта была идиллической – к «музе» Александре Воейковой. Позже – к вполне земной цыганке Тане (Татьяне Дмитриевне Демьяновой), знаменитой тогда певице. Не слишком терзаясь изменами и изредка меняя предмет привязанности, буйный «стихоборец» Языков в любовные пропасти не падал, но, правда, и до вершин волшебного чувства не всегда добирался.

А Федор Тютчев, дважды женатый и много раз влюблявшийся, письма писал чаще всего своей второй жене Эрнестине (урожденной баронессе фон Дернберг). Однако любил при этом другую. И это опять говорит о том, что стихи и проза жизни мало в чем сходны. Самая большая любовь Тютчева погибла, к несчастью, не в стихах, а в реальной жизни: Елена Денисьева умерла, оставив поэта до конца дней безутешным. Но в поэзии Тютчева она продолжала зримо присутствовать. Ну, а в конце жизни Федор Иванович все-таки понял, что крепче всего он был привязан к Эрнестине Тютчевой. Иначе как объяснить эти посвященные ей строки:

Все отнял у меня казнящий Бог:

Здоровье, силу воли, воздух, сон,

Одну тебя при мне оставил Он,

Чтоб я Ему еще молиться мог.

Тяжка была любовная доля «косаря» Кольцова. Отец чуть не силой пытался женить поэта на нелюбимой женщине. Любил же Кольцов крепостную девушку Дуняшу. Ей он посвятил прекрасные стихи «Если встречусь с тобой». Любовь эта была грубо и трагически оборвана. Правда, в конце жизни поэта посетило еще одно сильное чувство: его буквально испепелила страсть к Варваре Лебедевой (Огарковой). Здесь все точь-в-точь как в кольцовских песнях: то верх блаженства, то беспробудное горе.

Без особой взаимности осталась любовь юного Лермонтова к Наталье Ивановой, а затем и его любовь к Варваре Лопухиной и к Екатерине Сушковой. И хотя он обессмертил их имена и образы в стихах, в повседневной жизни встречи с этими женщинами были скорей терзающими и ранящими, чем приятными, и кончались, как это часто и случалось у Лермонтова, «горечью и злостью».

Яков Полонский все больше живописал любовь экзотическую: то тифлисскую, «авлабарскую», то вольную, цыганскую. Но уже будучи признанным мэтром «чистого искусства», он вдруг посвящает Чехову удивительное стихотворение «У двери», где жажда реальной, а не придуманной любви внезапно вспыхивает в семидесятилетнем старце с новой силой.

Олимпиец и классицист Аполлон Майков и к любви относился по-олимпийски. Однако между историческими картинами Греции и раннего славянства, слегка разбавленными любовными сценами, вдруг да и прорвется тонкая нота иной любви: земной, сиюминутной, весенней, нежной. И здесь предмет нежности – жена поэта.

А вот Аполлон Григорьев был в любви явно несчастлив. Особенно в конце жизни. Еще в 1851 году Григорьев близко сошелся с семьей одного из своих коллег по Воспитательному дому (там Григорьев преподавал словесность). Аполлон Александрович, тогда уже человек солидный, семейный, влюбился без памяти в одну из дочерей своего коллеги. Звали ее Леонида Визард. Она была изящна, талантлива, умна. Но по характеру эта девушка была очень сдержанной. Григорьев даже в сердцах называл Леониду Яковлевну, имевшую черные, как у цыганки, волосы, пуританкой. В 1857 году Леонида вышла замуж за инженер-поручика М.Н. Владыкина. Счастье поэта было разрушено. Не об этом ли погибшем счастье – залихватски тоскующая «Цыганская венгерка»? Во всяком случае, некоторые исследователи ясно видят профиль Леониды меж строк этой знаменитой вещи.

Наибольшее количество стихов о любви, и, пожалуй, наивысшего качества, написано в XIX веке Афанасием Фетом. Многие из них связаны с биографией поэта. Долго удивлялись и современники, и читатели более позднего времени его стихотворению «Здесь человек сгорел…». А ведь речь шла о конкретной, сгоревшей в натуральном, а отнюдь не поэтическом огне женщине. Дочь мелкого херсонского помещика Мария Лазич, возлюбленная поэта, зная, что им никогда не соединиться, по неосторожности, а может, и умышленно сожгла себя.

В 1857 году Фет женился на дочери богатейшего торговца чаем Боткина – М.П. Боткиной. Мария Павловна не была красавицей, она пережила какой-то неудачный роман, что, возможно, и сблизило ее с Фетом. Стихи о любви потекли у Афанасия Афанасьевича рекой. Кстати, последнее стихотворение о любви написано шестидесятилетним поэтом!

Толстый и отдышливый Апухтин меньше всего походил на певца любви. Однако стихи его чрезвычайно мелодичны, что сразу же оценил такой чуткий слушатель, как Петр Ильич Чайковский. В кружке Апухтина царил культ певицы Панаевой-Карцовой. Неразделенная любовь к ней прошла через всю жизнь поэта. От этой неразделенности – надрыв и слезы, но от нее же – и поэтическо-романсовые высоты, взятые Апухтиным.

Много счастливей в любви был граф Алексей Константинович Толстой. Его любовная лирика посвящена в основном жене Софье Андреевне. Это о ней – знаменитое стихотворение «Средь шумного бала…». В стихотворении все точно, все непридуманно. Софья Андреевна Миллер была замужем за нелюбимым ею кавалергардом Л.Ф. Миллером, а до этого пережила драматическое увлечение поэтом Вяземским. Встреча с Толстым стала решающей в судьбе Софьи Андреевны. И встреча эта произошла как раз на том самом балу. Бал все и решил.

Великий князь Константин Константинович Романов, писавший под псевдонимом К.Р., был крупным государственным деятелем, флотоводцем, академиком. А потому частную жизнь свою весьма тщательно скрывал. Но в стихах его (как, впрочем, и в дневниках) все же прорывалась привязанность к любимым женщинам. А стихи к невесте-принцессе поражают нежностью и вовсе не великокняжеским пылом.

Более 150 лет прошло со времени создания этих стихов, но этот поэтический роман, роман о всепоглощающем чувстве звучит в песнях, в романсах, считывается со страниц книг, журналов и доныне. Потому что музыка любви, помноженная на музыку стиха, – это лучшая музыка, которая когда-нибудь разносилась над просторами России.

Борис Евсеев

Александр Сергеевич Пушкин

1799–1837

Элегия

Счастлив, кто в страсти сам себе

Без ужаса признаться смеет;

Кого в неведомой судьбе

Надежда тихая лелеет;

Но мне в унылой жизни нет

Отрады тайных наслаждений;

Увял надежды ранний цвет:

Цвет жизни сохнет от мучений!

Печально младость улетит,

И с ней увянут жизни розы.

Но я, любовью позабыт,

Любви не позабуду слезы!

1816

Черная шаль

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил;

Прелестная дева ласкала меня,

Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я созвал веселых гостей;

Ко мне постучался презренный еврей;

«С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя».

Я дал ему злата и проклял его

И верного позвал раба моего.

Мы вышли; я мчался на быстром коне;

И кроткая жалость молчала во мне.

Едва я завидел гречанки порог,

Глаза потемнели, я весь изнемог…

В покой отдаленный вхожу я один…

Неверную деву лобзал армянин.

Не взвидел я света; булат загремел…

Прервать поцелуя злодей не успел.

Безглавое тело я долго топтал

И молча на деву, бледнея, взирал.

Я помню моленья… текущую кровь…

Погибла гречанка, погибла любовь!

С главы ее мертвой сняв черную шаль,

Отер я безмолвно кровавую сталь.

Мой раб, как настала вечерняя мгла,

В дунайские волны их бросил тела.

С тех пор не целую прелестных очей,

С тех пор я не знаю веселых ночей.

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

1820

Ночь

Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит позднее молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я:

Мой друг, мой нежный друг… люблю…

твоя… твоя!..

1823

* * *[2]

Простишь ли мне ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать мое воображенье?

Окружена поклонников толпой,

Зачем для всех казаться хочешь милой,

И всех дарит надеждою пустой

Твой чудный взор, то нежный, то унылый?

Мной овладев, мне разум омрачив,

Уверена в любви моей несчастной,

Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,

Беседы чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой;

Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокий!

Хочу ль бежать: с боязнью и мольбой

Твои глаза не следуют за мной.

Заводит ли красавица другая

Двусмысленный со мною разговор —

Спокойна ты; веселый твой укор

Меня мертвит, любви не выражая.

Скажи еще: соперник вечный мой,

Наедине застав меня с тобой,

Зачем тебя приветствует лукаво?..

Что ж он тебе? Скажи, какое право

Имеет он бледнеть и ревновать?..

В нескромный час меж вечера и света,

Без матери, одна, полуодета,

Зачем его должна ты принимать?..

Но я любим… Наедине со мною

Ты так нежна! Лобзания твои

Так пламенны! Слова твоей любви

Так искренно полны твоей душою!

Тебе смешны мучения мои;

Но я любим, тебя я понимаю.

Мой милый друг, не мучь меня, молю:

Не знаешь ты, как сильно я люблю,

Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.

1823

* * *

Все кончено: меж нами связи нет.

В последний раз обняв твои колени,

Произносил я горестные пени.

Все кончено – я слышу твой ответ.

Обманывать себя не стану вновь,

Тебя тоской преследовать не буду,

Прошедшее, быть может, позабуду —

Не для меня сотворена любовь.

Ты молода: душа твоя прекрасна,

И многими любима будешь ты.

1824

Фонтану Бахчисарайского дворца

Фонтан любви, фонтан живой!

Принес я в дар тебе две розы.

Люблю немолчный говор твой

И поэтические слезы.

Твоя серебряная пыль

Меня кропит росою хладной:

Ах, лейся, лейся, ключ отрадный!

Журчи, журчи свою мне быль…

Фонтан любви, фонтан печальный!

И я твой мрамор вопрошал:

Хвалу стране прочел я дальной;

Но о Марии ты молчал…

Светило бледное гарема!

И здесь ужель забвенно ты?

Или Мария и Зарема

Одни счастливые мечты?

Иль только сон воображенья

В пустынной мгле нарисовал

Свои минутные виденья,

Души неясный идеал?

1824

* * *

Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает;

На девственных устах улыбка замирает.

Давно твоей иглой узоры и цветы

Не оживлялися. Безмолвно любишь ты

Грустить. О, я знаток в девической печали;

Давно глаза мои в твоей душе читали.

Любви не утаишь: мы любим, и как нас,

Девицы нежные, любовь волнует вас.

Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж ими

Красавец молодой с очами голубыми,

С кудрями черными?.. Краснеешь? Я молчу,

Но знаю, знаю все; и если захочу,

То назову его. Не он ли вечно бродит

Вкруг дома твоего и взор к окну возводит?

Ты втайне ждешь его. Идет, и ты бежишь,

И долго вслед за ним незримая глядишь.

Никто на празднике блистательного мая,

Меж колесницами роскошными летая,

Никто из юношей свободней и смелей

Не властвует конем по прихоти своей.

1824

K***[3]

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Развеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

1825

Сожженное письмо

Прощай, письмо любви! прощай: она велела.

Как долго медлил я! как долго не хотела

Рука предать огню все радости мои!..

Но полно, час настал. Гори, письмо любви.

Готов я; ничему душа моя не внемлет.

Уж пламя жадное листы твои приемлет…

Минуту!.. вспыхнули! пылают – легкий дым,

Виясь, теряется с молением моим.

Уж перстня верного утратя впечатленье,

Растопленный сургуч кипит… О провиденье!

Свершилось! Темные свернулися листы;

На легком пепле их заветные черты

Белеют… Грудь моя стеснилась. Пепел милый,

Отрада бедная в судьбе моей унылой,

Останься век со мной на горестной груди…

1825

* * *

В крови горит огонь желанья,

Душа тобой уязвлена,

Лобзай меня: твои лобзанья

Мне слаще мирра и вина.

Склонись ко мне главою нежной,

И да почию безмятежный,

Пока дохнет веселый день

И двигнется ночная тень.

1825

Признанье[4]

Я вас люблю, – хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, – я зеваю;

При вас мне грустно, – я терплю;

И, мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!

Когда я слышу из гостиной

Ваш легкий шаг, иль платья шум,

Иль голос девственный, невинный,

Я вдруг теряю весь свой ум.

Вы улыбнетесь – мне отрада;

Вы отвернетесь – мне тоска;

За день мучения – награда

Мне ваша бледная рука.

Когда за пяльцами прилежно

Сидите вы, склонясь небрежно,

Глаза и кудри опустя, —

Я в умиленье, молча, нежно

Любуюсь вами, как дитя!..

Сказать ли вам мое несчастье,

Мою ревнивую печаль,

Когда гулять, порой, в ненастье,

Вы собираетеся вдаль?

И ваши слезы в одиночку,

И речи в уголку вдвоем,

И путешествия в Опочку,

И фортепьяно вечерком?..

Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

1826

* * *

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальный.

Увы! напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь – и при луне

Черты далекой, бедной девы.

Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поешь – и предо мной

Его я вновь воображаю.

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальный.

1828

* * *

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.

1829

* * *

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

1829

* * *[5]

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

1830

* * *

Когда в объятия мои

Твой стройный стан я заключаю

И речи нежные любви

Тебе с восторгом расточаю,

Безмолвна, от стесненных рук

Освобождая стан свой гибкой,

Ты отвечаешь, милый друг,

Мне недоверчивой улыбкой;

Прилежно в памяти храня

Измен печальные преданья,

Ты без участья и вниманья

Уныло слушаешь меня…

Кляну коварные старанья

Преступной юности моей

И встреч условных ожиданья

В садах, в безмолвии ночей.

Кляну речей любовный шепот,

Стихов таинственный напев,

И ласки легковерных дев,

И слезы их, и поздний ропот.

1830

Мадона

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,

Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель —

Она с величием, он с разумом в очах —

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона,

Чистейшей прелести чистейший образец.

1830

Элегия

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

1830

Прощание

В последний раз твой образ милый

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать.

Бегут, меняясь, наши лета,

Меняя все, меняя нас.

Уж ты для своего поэта

Могильным сумраком одета,

И для тебя твой друг угас.

Прими же, дальняя подруга,

Прощанье сердца моего,

Как овдовевшая супруга,

Как друг, обнявший молча друга

Пред заточением его.

1830

* * *

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленье страшное разлуки

Мой стон молил не прерывать.

Но ты от горького лобзанья

Свои уста оторвала;

Из края мрачного изгнанья

Ты в край иной меня звала.

Ты говорила: «В день свиданья

Под небом вечно голубым,

В тени олив, любви лобзанья

Мы вновь, мой друг, соединим».

Но там, увы, где неба своды

Сияют в блеске голубом,

Где тень олив легла на воды,

Заснула ты последним сном.

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой —

А с ними поцелуй свиданья…

Но жду его; он за тобой…

1830

* * *

Нет, я не дорожу мятежным

наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством,

исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему

И оживляешься потом все боле, боле —

И делишь наконец мой пламень поневоле!

1831

Красавица[6]

Все в ней гармония, все диво,

Все выше мира и страстей;

Она покоится стыдливо

В красе торжественной своей;

Она кругом себя взирает:

Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг

В ее сиянье исчезает.

Куда бы ты ни поспешал,

Хоть на любовное свиданье,

Какое б в сердце ни питал

Ты сокровенное мечтанье, —

Но, встретясь с ней, смущенный, ты

Вдруг остановишься невольно,

Благоговея богомольно

Перед святыней красоты.

1832

К***

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу

Волнениям любви безумно предаваться;

Спокойствие мое я строго берегу

И сердцу не даю пылать и забываться;

Нет, полно мне любить; но почему ж порой

Не погружуся я в минутное мечтанье,

Когда нечаянно пройдет передо мной

Младое, чистое, небесное созданье,

Пройдет и скроется?.. Ужель не можно мне,

Любуясь девою в печальном сладострастье,

Глазами следовать за ней и в тишине

Благословлять ее на радость и на счастье,

И сердцем ей желать все блага жизни сей,

Веселый мир души, беспечные досуги,

Всё – даже счастие того, кто избран ей,

Кто милой деве даст название супруги.

1832

Антон Антонович Дельвиг

1798–1831

Любовь

Что есть любовь? Несвязный сон.

Сцепление очарований!

И ты в объятиях мечтаний

То издаешь унылый стон,

То дремлешь в сладком упоенье,

Кидаешь руки за мечтой

И оставляешь сновиденье

С больной, тяжелой головой.

Первая встреча

Мне минуло шестнадцать лет,

Но сердце было в воле;

Я думала: весь белый свет —

Наш бор, поток и поле.

К нам юноша пришел в село:

Кто он? отколь? не знаю —

Но все меня к нему влекло,

Все мне твердило: знаю!

Его кудрявые власы

Вкруг шеи обвивались,

Как мак сияет от росы,

Сияли, рассыпались.

И взоры пламенны его

Мне что-то изъясняли;

Мы не сказали ничего,

Но уж друг друга знали.

Куда пойду – и он за мной.

На долгую ль разлуку?

Не знаю! только он с тоской

Безмолвно жал мне руку.

«Что хочешь ты? – спросила я, —

Скажи, пастух унылый».

И с жаром обнял он меня

И тихо назвал милой.

И мне б тогда его обнять!

Но рук не поднимала,

На перси потупила взгляд,

Краснела, трепетала.

Ни слова не сказала я;

За что ж ему сердиться?

Зачем покинул он меня?

И скоро ль возвратится?

1814

Близость любовников

(Из Гёте)

Блеснет заря, и все в моем мечтаньи

Лишь ты одна,

Лишь ты одна, когда поток в молчаньи

Сребрит луна.

Я зрю тебя, когда летит с дороги

И пыль и прах,

И с трепетом идет пришлец убогий

В глухих лесах.

Мне слышится твой голос несравненный

И в шуме вод;

Под вечер он к дубраве оживленной

Меня зовет.

Я близ тебя; как не была б далеко,

Ты все ж со мной.

Взошла луна. Когда б в сей тьме глубокой

Я был с тобой!

Между 1814 и 1817

К Амуру

(Из Геснера)

Еще в начале мая

Тебе, Амур жестокий!

Я жертвенник поставил

В домашнем огороде

И розами и миртом

Обвил его, украсил.

Не каждое ли утро

С тех пор венок душистый

Носил тебе, как жертву?

А было все напрасно!

Уж сыплются метели

По обнаженным ветвям, —

Она ж ко мне сурова,

Как и в начале мая.

Между 1814 и 1817

Элегия

Когда, душа, просилась ты

Погибнуть иль любить,

Когда желанья и мечты

К тебе теснились жить,

Когда еще я не пил слез

Из чаши бытия, —

Зачем тогда, в венке из роз,

К теням не отбыл я!

Зачем вы начертались так

На памяти моей,

Единый молодости знак,

Вы, песни прошлых дней!

Я горько долы и леса

И милый взгляд забыл, —

Зачем же ваши голоса

Мне слух мой сохранил!

Не возвратите счастья мне,

Хоть дышит в вас оно!

С ним в промелькнувшей старине

Простился я давно.

Не нарушайте ж, я молю,

Вы сна души моей

И слова страшного: люблю

Не повторяйте ей!

1821 или 1822

Жалоба[7]

Воспламенить вас – труд напрасный,

Узнал по опыту я сам;

Вас боги создали прекрасной —

Хвала и честь за то богам.

Но вместе с прелестью опасной

Они холодность дали вам.

Я таю в грусти сладострастной,

А вы, назло моим мечтам,

Улыбкой платите неясной

Любви моей простым мольбам.

1822 или 1823

* * *[8]

Я плыл один с прекрасною в гондоле,

Я не сводил с нее моих очей;

Я говорил в раздумье сладком с ней

Лишь о любви, лишь о моей неволе.

Брега цвели, пестрело жатвой поле,

С лугов бежал лепечущий ручей,

Все нежилось. – Почто ж в душе моей

Не радости, унынья было боле?

Что мне шептал ревнивый сердца глас?

Чего еще душе моей страшиться?

Иль всем моим надеждам не свершиться?

Иль и любовь польстила мне на час?

И мой удел, не осушая глаз,

Как сей поток, с роптанием сокрыться?

1822

Романс

Не говори: любовь пройдет,

О том забыть твой друг желает;

В ее он вечность уповает,

Ей в жертву счастье отдает.

Зачем гасить душе моей

Едва блеснувшие желанья?

Хоть миг позволь мне без роптанья

Предаться нежности твоей.

За что страдать? Что мне в любви

Досталось от небес жестоких

Без горьких слез, без ран глубоких,

Без утомительной тоски?

Любви дни краткие даны,

Но мне не зреть ее остылой;

Я с ней умру, как звук унылый

Внезапно порванной струны.

1823

Романс

Только узнал я тебя —

И трепетом сладким впервые

Сердце забилось во мне.

Сжала ты руку мою —

И жизнь, и все радости жизни

В жертву тебе я принес.

Ты мне сказала «люблю» —

И чистая радость слетела

В мрачную душу мою.

Молча гляжу на тебя, —

Нет слова все муки, все счастье

Выразить страсти моей.

Каждую светлую мысль,

Высокое каждое чувство

Ты зарождаешь в душе.

1823

Русская песня

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Ты куда, куда летишь,

Где всю ночку пропоешь?

Кто-то бедная, как я,

Ночь прослушает тебя,

Не смыкаючи очей,

Утопаючи в слезах?

Ты лети, мой соловей,

Хоть за тридевять земель,

Хоть за синие моря,

На чужие берега;

Побывай во всех страна́х,

В деревнях и в городах:

Не найти тебе нигде

Горемышнее меня.

У меня ли, у младой,

Дорог жемчуг на груди,

У меня ли, у младой,

Жар-колечко на руке,

У меня ли, у младой,

В сердце миленький дружок.

В день осенний на груди

Крупный жемчуг потускнел,

В зимню ночку на руке

Распаялося кольцо,

А как нынешней весной

Разлюбил меня милой.

1825

Малороссийская песня

Я ль от старого бежала,

В полночь травы собирала,

Травы с росами мешала,

Все о воле чаровала.

Птичке волю, сердцу волю!

Скоро ль буду я вдовою?..

Дайте, дайте погуляю,

Как та рыбка по Дунаю,

Как та рыбка с окунями,

Я, молодка, с молодцами,

Как та рыбка со плотвою,

Я с прилукой-красотою!

1829

Русская песня

Я вечор в саду, младешенька, гуляла,

И я белую капусту поливала,

Со правой руки колечко потеряла;

Залилася я горючими слезами,

И за это меня матушка бранила:

«Стыдно плакать об колечке! – говорила. —

Я куплю тебе колечко золотое,

Я куплю тебе колечко с изумрудом».

Нет, нет, матушка, не надо никакого!

То колечко было друга дорогого;

Милый друг дал мне его на память.

Любовь милого дороже изумруда,

Любовь милого дороже всего света.

1820-е годы

* * *[9]

За что, за что ты отравила

Неисцелимо жизнь мою?

Ты как дитя мне говорила:

«Верь сердцу, я тебя люблю!»

И мне ль не верить? Я так много,

Так долго с пламенной душой

Страдал, гонимый жизнью строгой,

Далекий от семьи родной.

Мне ль хладным быть к любви

прекрасной?

О, я давно нуждался в ней!

Уж помнил я, как сон неясный,

И ласки матери моей.

И много ль жертв мне нужно было?

Будь непорочна, я просил,

Чтоб вечно я душой унылой

Тебя без ропота любил.

1829 или 1830

Евгений Абрамович Баратынский

1800–1844

К Алине

Тебя я некогда любил,

И ты любить не запрещала;

Но я дитя в то время был —

Ты в утро дней едва вступала.

Тогда любим я был тобой

И в дни невинности беспечной

Алине с детской простотой

Я клятву дал уж в страсти вечной.

Тебя ль, Алина, вижу вновь?

Твой голос стал еще приятней;

Сильнее взор волнует кровь;

Улыбка, ласки сердцу внятней;

Блестящих на груди лилей

Все прелести соединились,

И чувства прежние живей

В душе моей возобновились.

Алина! чрез двенадцать лет

Все тот же сердцем, ныне снова

Я повторяю свой обет.

Ужель не скажешь ты полслова?

Прелестный друг! чему ни быть,

Обет сей будет свято чтимым.

Ах! я могу еще любить,

Хотя не льщусь уж быть любимым.

<1819>

Прощание

Простите, милые досуги

Разгульной юности моей,

Любви и радости подруги,

Простите! вяну в утро дней!

Не мне стезею потаенной,

Вновь молчаливую, тишком,

Младую деву под плащом

Вести в альков уединенный.

Бежит изменница любовь!

Светильник дней моих бледнеет,

Ее дыханье не согреет

Мою хладеющую кровь.

Следы печалей, изнуренья

Приметит в страждущем она.

Не смейтесь, девы наслажденья,

И ваша скроется весна,

И вам пленять недолго взоры

Младою пышной красотой;

За что ж в болезни роковой

Я слышу горькие укоры?

Я прежде бодр и весел был,

Зачем печального бежите?

Подруги милые! вздохните:

Он сколько мог любви служил.

<1819>

Ропот

Он близок, близок день свиданья,

Тебя, мой друг, увижу я!

Скажи: восторгом ожиданья

Что ж не трепещет грудь моя?

Не мне роптать; но дни печали,

Быть может, поздно миновали:

С тоской на радость я гляжу, —

Не для меня ее сиянье,

И я напрасно упованье

В больной душе моей бужу.

Судьбы ласкающей улыбкой

Я наслаждаюсь не вполне:

Все мнится, счастлив я ошибкой,

И не к лицу веселье мне.

<1820>

Разлука

Расстались мы; на миг очарованьем,

На краткий миг была мне жизнь моя;

Словам любви внимать не буду я,

Не буду я дышать любви дыханьем!

Я все имел, лишился вдруг всего;

Лишь начал сон… исчезло сновиденье!

Одно теперь унылое смущенье

Осталось мне от счастья моего.

<1820>

Коншину

Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам;

Не испытав его, нельзя понять и счастья:

Живой источник сладострастья

Дарован в нем его сынам.

Одни ли радости отрадны и прелестны?

Одно ль веселье веселит?

Бездейственность души счастливцев тяготит;

Им силы жизни неизвестны.

Не нам завидовать ленивым чувствам их:

Что в дружбе ветреной, в любви однообразной

И в ощущениях слепых

Души рассеянной и праздной?

Счастливцы мнимые, способны ль вы понять

Участья нежного сердечную услугу?

Способны ль чувствовать, как сладко поверять

Печаль души своей внимательному другу?

Способны ль чувствовать, как дорог верный

друг?

Но кто постигнут роком гневным,

Чью душу тяготит мучительный недуг,

Тот дорожит врачом душевным.

Что, что дает любовь веселым шалунам?

Забаву легкую, минутное забвенье

В ней благо лучшее дано богами нам

И нужд живейших утоленье!

Как будет сладко, милый мой,

Поверить нежности чувствительной подруги,

Скажу ль? Все раны, все недуги,

Все расслабление души твоей больной;

Забыв и свет, и рок суровый,

Желанья смутные в одно желанье слить

И на устах ее, в ее дыханье пить

Целебный воздух жизни новой!

Хвала всевидящим богам!

Пусть мнимым счастием для света мы убоги,

Счастливцы нас бедней, и праведные боги

Им дали чувственность, а чувство дали нам.

<1820>

Л<утковск>ой

Когда неопытен я был,

У красоты самолюбивой,

Мечтатель слишком прихотливый,

Я за любовь любви молил;

Я трепетал в тоске желанья

У ног волшебниц молодых;

Но тщетно взор во взорах их

Искал ответа и узнанья!

Огонь утих в моей крови;

Покинув службу Купидона,

Я променял сады любви

На верх бесплодный Геликона.

Но светлый мир уныл и пуст,

Когда душе ничто не мило, —

Руки пожатье заменило

Мне поцелуй прекрасных уст.

1820 или 1821

Разуверение

Не искушай меня без нужды

Возвратом нежности твоей:

Разочарованному чужды

Все обольщенья прежних дней!

Уж я не верю увереньям,

Уж я не верую в любовь

И не могу предаться вновь

Раз изменившим сновиденьям!

Слепой тоски моей не множь,

Не заводи о прежнем слова

И, друг заботливый, больного

В его дремоте не тревожь!

Я сплю, мне сладко усыпленье;

Забудь бывалые мечты:

В душе моей одно волненье,

А не любовь пробудишь ты.

<1821>

Возвращение

На кровы ближнего селенья

Нисходит вечер, день погас.

Покинем рощу, где для нас

Часы летели как мгновенья!

Лель, улыбнись, когда из ней

Случится девице моей

Унесть во взорах пламень томный,

Мечту любви в душе своей

И в волосах листок нескромный.

<1822>

Поцелуй

Сей поцелуй, дарованный тобой,

Преследует мое воображенье:

И в шуме дня, и в тишине ночной

Я чувствую его напечатленье!

Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой —

Мне снишься ты, мне снится наслажденье!

Обман исчез, нет счастья! и со мной

Одна любовь, одно изнеможенье.

<1822>

Признание

Притворной нежности не требуй от меня,

Я сердца моего не скрою хлад печальный.

Ты пра́ва, в нем уж нет прекрасного огня

Моей любви первоначальной.

Напрасно я себе на память приводил

И милый образ твой, и прежние мечтанья:

Безжизненны мои воспоминанья,

Я клятвы дал, но дал их выше сил.

Я не пленен красавицей другою,

Мечты ревнивые от сердца удали;

Но годы долгие в разлуке протекли,

Но в бурях жизненных развлекся я душою.

Уж ты жила неверной тенью в ней;

Уже к тебе взывал я редко, принужденно,

И пламень мой, слабея постепенно,

Собою сам погас в душе моей.

Верь, жалок я один. Душа любви желает,

Но я любить не буду вновь;

Вновь не забудусь я: вполне упоевает

Нас только первая любовь.

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя

Судьбины полную победу надо мной;

Кто знает? мнением сольюся я с толпой;

Подругу, без любви – кто знает? – изберу я.

На брак обдуманный я руку ей подам

И в храме стану рядом с нею,

Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,

И назову ее моею;

И весть к тебе придет, но не завидуй нам:

Обмена тайных дум не будет между нами,

Душевным прихотям мы воли не дадим,

Мы не сердца под брачными венцами —

Мы жребии свои соединим.

Прощай! Мы долго шли дорогою одною;

Путь новый я избрал, путь новый избери;

Печаль бесплодную рассудком усмири

И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

Невластны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

<1823>

К…

Мне с упоением заметным

Глаза поднять на вас беда:

Вы их встречаете всегда

С лицом сердитым, неприветным.

Я полон страстною тоской,

Но нет! рассудка не забуду

И на нескромный пламень мой

Ответа требовать не буду.

Не терпит Бог младых проказ,

Ланит увядших, впалых глаз.

Надежды были бы напрасны,

И к вам не ими я влеком.

Любуюсь вами, как цветком,

И счастлив тем, что вы прекрасны.

Когда я в очи вам гляжу,

Предавшись нежному томленью,

Слегка о прошлом я тужу,

Но рад, что сердце нахожу

Еще способным к упоенью.

Меж мудрецами был чудак:

«Я мыслю, – пишет он, – итак,

Я, несомненно, существую».

Нет! любишь ты, и потому

Ты существуешь, – я пойму

Скорее истину такую.

Огнем, похищенным с небес,

Япетов сын (гласит преданье)

Одушевил свое созданье,

И наказал его Зевес

Неумолимый, Прометея

К скалам Кавказа приковал,

И сердце вран ему клевал;

Но, дерзость жертвы разумея,

Кто приговор не осуждал?

В огне волшебных ваших взоров

Я занял сердца бытие:

Ваш гнев достойнее укоров,

Чем преступление мое;

Но не сержусь я, шутка водит

Моим догадливым пером.

Я захожу в ваш милый дом,

Как вольнодумец в храм заходит.

Душою праздный с давних пор,

Еще твержу любовный вздор,

Еще беру прельщенья меры,

Как по привычке прежних дней

Он ароматы жжет без веры

Богам, чужим душе своей.

<1824>

Любовь

Мы пьем в любви отраву сладкую;

Но все отраву пьем мы в ней,

И платим мы за радость краткую

Ей безвесельем долгих дней.

Огонь любви – огонь живительный,

Все говорят; но что мы зрим?

Опустошает, разрушительный,

Он душу, о́бъятую им!

Кто заглушит воспоминания

О днях блаженства и страдания,

О чудных днях твоих, любовь?

Тогда я ожил бы для радости,

Для снов златых цветущей младости

Тебе открыл бы душу вновь.

<1824>

* * *

Я был любим, твердила ты

Мне часто нежные обеты,

Хранят бесценные мечты

Слова, душой твоей согреты;

Нет, не могу не верить им,

Я был любим, я был любим!

Все тот же я, любви моей

Судьба моя не изменила;

Я помню счастье прежних дней,

Хоть, может быть, его забыла,

Забыла милая моя, —

Но тот же я, все тот же я!

К свиданью с ней мне нет пути.

Увы! когда б предстал я милой, —

Конечно, в жалость привести

Ее бы мог мой взор унылый.

Одна мечта души моей —

Свиданье с ней, свиданье с ней.

Хитра любовь: никак, она

Мне мой романс теперь внушает;

Ее волнения полна,

Моя любезная читает,

Любовью прежней дышит вновь.

Хитра любовь, хитра любовь!

1825

Она

Есть что-то в ней, что красоты прекрасней,

Что говорит не с чувствами – с душой;

Есть что-то в ней над сердцем самовластней

Земной любви и прелести земной.

Как сладкое душе воспоминанье,

Как милый свет родной звезды твоей,

Какое-то влечет очарованье

К ее ногам и под защиту к ней.

Когда ты с ней, мечты твоей неясной

Неясною владычицей она:

Не мыслишь ты – и только лишь прекрасной

Присутствием душа твоя полна.

Бредешь ли ты дорогою возвратной,

С ней разлучась, в пустынный угол твой —

Ты полон весь мечтою необъятной.

Ты полон весь таинственной тоской.

<1826>

* * *

Люблю я красавицу

С очами лазурными:

О! в них не обманчиво

Душа ее светится!

И если прекрасная

С любовию томною

На милом покоит их,

Он мирно блаженствует,

Вовек не смутит его

Сомненье мятежное.

И кто не доверится

Сиянью их чистому,

Эфирной их прелести,

Небесной души ее

Небесному знаменью?

Страшна мне, друзья мои,

Краса черноокая;

За темной завесою

Душа ее кроется,

Любовник пылает к ней

Любовью тревожною

И взорам двусмысленным

Не смеет довериться.

Какой-то недобрый дух

Качал колыбель ее:

Оделася тьмой она,

Вспылала причудою,

Закралося в сердце к ней

Лукавство лукавого.

<1830>

* * *[10]

О, верь: ты, нежная, дороже славы мне;

Скажу ль? мне иногда докучно вдохновенье:

Мешает мне его волненье

Дышать любовью в тишине!

Я сердце предаю сердечному союзу;

Приди, мечты мои рассей,

Ласкай, ласкай меня, о друг души моей!

И покори себе бунтующую музу.

<1834>

* * *

Своенравное прозванье

Дал я милой в ласку ей,

Безотчетное созданье

Детской нежности моей;

Чуждо явного значенья,

Для меня оно символ

Чувств, которых выраженья

В языках я не нашел.

Вспыхнув полною любовью

И любви посвящено,

Не хочу, чтоб суесловью

Было ведомо оно.

Что в нем свету? Но сомненье

Если дух ей возмутит,

О, его в одно мгновенье

Это имя победит;

Но в том мире, за могилой,

Где нет образов, где нет

Для узнанья, друг мой милый,

Здешних чувственных примет,

Им бессмертье я привечу,

К безднам им воскликну я,

Да душе моей навстречу

Полетит душа твоя.

<1834>

Николай Михайлович Языков

1803–1846

К…

Твоя прелестная стыдливость,

Твой простодушный разговор,

И чувств младенческая живость,

И гибкий стан, и светлый взор —

Они прельстят питомца света,

Ему весь рай твоей любви;

Но горделивого поэта

В твои объятья не зови!

Напрасно пылкий и свободный,

Душой невинный, он желал

В тебе найти свой идеал

И чувство гордости народной.

Ищи неславного венка —

Ты недостойна вдохновений,

Простая жажда наслаждений

Жрецу изящного – низка.

А. А. Воейковой

На петербургскую дорогу

С надеждой милою смотрю

И путешественников Богу

Свои молитвы говорю:

Пускай от холода и вора

Он днем и ночью вас хранит;

Пускай пленительного взора

Вьюга́ лихая не гневит!

Пускай зима крутые враги

Засыплет бисером своим,

И кони, полные отваги,

По гладким долам снеговым,

Под голубыми небесами,

Быстрей поэтовой мечты,

Служа богине красоты,

Летят с уютными санями…

Клянусь моими божествами:

Я непритворно вас зову!

Уж долго грешными стихами

Я занимал свою молву!

Вы сильны дать огонь и живость

Певцу, молящемуся вам,

И благородство и стыдливость

Его уму, его мечтам.

Приму с улыбкой ваши узы;

Не буду петь моих проказ:

Я, видя вас, – любимец музы,

Я только трубадур без вас.

Февраль 1825

Элегия

Она меня очаровала,

Я в ней нашел все красоты,

Все совершенства идеала

Моей возвышенной мечты.

Напрасно я простую долю

У небожителей просил,

И мир души, и сердца волю

Как драгоценности хранил.

Любви чарующая сила,

Как искра Зевсова огня,

Всего меня воспламенила,

Всего проникнула меня.

Пускай не мне ее награды, —

Она мой рай, моя звезда

В часы вакхической отрады,

В часы покоя и труда.

Я бескорыстно повинуюсь

Порывам страсти молодой,

И восхищаюсь и любуюсь

Непобедимою красой…

1 апреля 1825 г.

Элегии

I

Свободен я; уже не трачу

Ни дня, ни ночи, ни стихов

За милый взгляд, за пару слов,

Мне подарённых наудачу

В часы бездушных вечеров;

Мои светлеют упованья,

Печаль от сердца отошла,

И с ней любовь: – так пар дыханья

Слетает с чистого стекла!

II

Я знал живое заблужденье,

Любовь певал я; были дни —

Теперь умчалися они,

Теперь кляну ее волненье,

Ее блудящие огни.

Я понял ветреность прекрасной,

Пустые взгляды и слова —

И в сердце стихнул жар опасный,

И не кружится голова:

Гляжу с улыбкою, как прежде,

В глаза кумиру моему;

Но я не верую надежде,

Но я молюся не ему!

III

Моя камена[11] ей певала,

Но сила взоров красоты

Не мучила, не услаждала

Моей надежды и мечты;

Но чувства пылкого, живого,

Любви не знал я, – так волна

В лучах светила золотого

Блестит, кипит, – но холодна!

Апрель 1825

* * *

Не жив поток под сумраком туманов,

Не ярок взгляд заплаканных очей;

Медлительно в безмолвии ночей

С холма на холм порхает стая вранов.

Не скоро сна тревожного мечты

От юноши денница прогоняет;

Не скоро он волшебные черты

И горькие обиды забывает:

Свободен, быстр, пленителен полет

Часов любви, надеждой окрыленных,

Когда душа кипит, чего-то ждет

И вся полна желаний вдохновенных!

К А. А. Воейковой

Забуду ль вас когда-нибудь

Я, вами созданный? Не вы ли

Мне песни первые внушили,

Мне светлый указали путь

И сердце биться научили?

Я берегу в душе моей

Неизъяснимые, живые

Воспоминанья прошлых дней,

Воспоминанья золотые.

Тогда для вас я призывал,

Для вас любил богиню пенья,

Для вас делами вдохновенья

Я возвеличиться желал;

И ярко – вами пробужденный,

Прекрасный, сильный и священный —

Во мне огонь его пылал.

Как волны, высились, мешались,

Играли быстрые мечты;

Как образ волн, их красоты,

Их рост и силы изменялись —

И был я полон божества,

Могуч восстать до идеала,

И сладкозвучные слова,

Как перлы, память набирала.

Тогда я ждал… но где ж они,

Мои пленительные дни,

Восторгов пламенная сила

И жажда славного труда?

Исчезло все, – меня забыла

Моя высокая звезда.

Взываю к вам: без вдохновений

Мне скучно в поле бытия;

Пускай пробудится мой гений,

Пускай почувствую, кто я!

14 ноября 1825

Весенняя ночь[12]

В прозрачной мгле безмолвствует столица;

Лишь изредка на шум и глас ночной

Откликнется дремавший часовой,

Иль топнет конь, и быстро колесница

Продребезжит по звонкой мостовой.

Как я люблю приют мой одинокий!

Как здесь мила весенняя луна:

Сребристыми узорами она

Рассыпалась на пол его широкий

Во весь объем трехрамного окна!

Сей лунный свет, таинственный и нежный,

Сей полумрак, лелеющий мечты,

Исполнены соблазнов… Где же ты,

Как поцелуй насильный и мятежный

Разгульная и чудо красоты?

Во мне душа трепещет и пылает,

Когда, к тебе склоняясь головой,

Я слушаю, как дивный голос твой,

Томительный – журчит и замирает,

Как он кипит – веселый и живой!

Или когда твои родные звуки

Тебя зовут – и, буйная, летишь,

Крутишь главой, сверкаешь и дрожишь,

И прыгаешь, и вскидываешь руки,

И топаешь, и свищешь, и визжишь!

Приди! Тебя улыбкой задушевной,

Объятьями восторга встречу я,

Желанная и добрая моя,

Мой лучший сон, мой ангел

сладкопевный,

Поэзия московского житья!

Приди, утешь мое уединенье,

Счастливою рукой благослови

Труды и дни грядущие мои

На светлое, святое вдохновенье,

На праздники и шалости любви!

25 марта 1831

А. И. Готовцевой[13]

Влюблен я, дева-красота!

В твой разговор живой и страстный,

В твой голос ангельски-прекрасный,

В твои румяные уста!

Дай мне тобой налюбоваться,

Твоих наслушаться речей,

Упиться песнию твоей,

Твоим дыханьем надышаться.

1829

Н. А. Языковой[14]

Прошла суровая година вьюг и бурь,

Над пробудившейся землею,

Полна теплом и тишиною,

Сияет вешняя лазурь.

Ее растаяны лучами,

Сбежали с гор на дол глубокиe снега;

Ручей, усиленный водами,

Сверкает и кипит гремучими волнами,

И пеной плещет в бepeгa.

И скоро холм и дол в свои ковры зeлены

Роскошно уберет царица красных дней,

И в лиственной тени засвищет соловей

И сладкогласный и влюбленный.

Как хороша весна! Как я люблю ее

Здесь, в стороне моей родимой,

Где льется мирно и незримо

Мое привольное житье;

Где я могу таким покоем наслаждаться,

Какого я не знал нигде и никогда,

И мыслить, и мечтать, и страстно забываться

Перед светильником труда;

Где озарен его сияньем величавым,

Поникнув на руку безоблачным челом,

Я миру чужд и радостям лукавым,

И суетам, господствующим в нем:

И счастлив: не хочу ни в мраморны палаты,

Ни в шум блистательных пиров!

И вас зову сюда – под мой наследный кров,

Уединением богатый,

В простор и тишь, на злачны скаты

Моих березовых садов,

В лес и поляны за дорогой,

И к речке, шепчущей под сумраком ракит,

И к зыбким берегам, где аист красноногий

Беспечно бродит цел и сыт;

Зову на светлый пруд, туда, где тень густую

Склонил к водам нагорный сад,

Туда – и на мостки, и в лодку удалую,

И весла дружно загремят!

Я вас сюда зову гулять и прохлаждаться,

Пить мед свободного и мирного житья,

Закатом солнца любоваться

И засыпать под трели соловья.

25 марта 1836

Федор Иванович Тютчев

1803–1873

К N.N.

Ты любишь, ты притворствовать умеешь, —

Когда в толпе, украдкой от людей,

Моя нога касается твоей,

Ты мне ответ даешь – и не краснеешь!

Все тот же вид рассеянный, бездушный,

Движенье персей, взор, улыбка та ж…

Меж тем твой муж, сей ненавистный страж,

Любуется твоей красой послушной.

Благодаря и людям и судьбе,

Ты тайным радостям узнала цену,

Узнала свет: он ставит нам в измену

Все радости… Измена льстит тебе.

Стыдливости румянец невозвратный,

Он улетел с твоих младых ланит —

Так с юных роз Авроры луч бежит

С их чистою душою ароматной.

Но так и быть! в палящий летний зной

Лестней для чувств, приманчивей для взгляда

Смотреть, в тени, как в кисти винограда

Сверкает кровь сквозь зелени густой.

<1829>

* * *

Сей день, я помню, для меня

Был утром жизненного дня:

Стояла молча предо мною,

Вздымалась грудь ее волною,

Алели щеки, как заря,

Все жарче рдея и горя!

И вдруг, как солнце молодое,

Любви признанье золотое

Исторглось из груди ея…

И новый мир увидел я!..

1830

* * *

В душном воздуха молчанье,

Как предчувствие грозы,

Жарче роз благоуханье,

Звонче голос стрекозы…

Чу! за белой, дымной тучей

Глухо прокатился гром;

Небо молнией летучей

Опоя́салось кругом…

Некий жизни преизбыток

В знойном воздухе разлит!

Как божественный напиток

В жилах млеет и горит!

Дева, дева, что волнует

Дымку персей молодых?

Что мутится, что тоскует

Влажный блеск очей твоих?

Что, бледнея, замирает

Пламя девственных ланит?

Что так грудь твою спирает

И уста твои палит?..

Сквозь ресницы шелковы́е

Проступили две слезы…

Иль то капли дождевые

Зачинающей грозы?..

<1836>

* * *[15]

Я помню время золотое,

Я помню сердцу милый край.

День вечерел; мы были двое;

Внизу, в тени, шумел Дунай.

И на холму, там, где, белея,

Рутина замка вдаль глядит,

Стояла ты, младая фея,

На мшистый опершись гранит,

Ногой младенческой касаясь

Обломков груды вековой;

И солнце медлило, прощаясь

С холмом, и замком, и тобой.

И ветер тихий мимолетом

Твоей одеждою играл

И с диких яблонь цвет за цветом

На плечи юные свевал.

Ты беззаботно вдаль глядела…

Край неба дымно гас в лучах;

День догорал; звучнее пела

Река в померкших берегах.

И ты с веселостью беспечной

Счастливый провожала день;

И сладко жизни быстротечной

Над нами пролетала тень.

<1836>

* * *[16]

Еще томлюсь тоской желаний,

Еще стремлюсь к тебе душой —

И в сумраке воспоминаний

Еще ловлю я образ твой…

Твой милый образ, незабвенный,

Он предо мной везде, всегда,

Недостижимый, неизменный, —

Как ночью на небе звезда…

1848

* * *[17]

Не знаю я, коснется ль благодать

Моей души болезненно-греховной,

Удастся ль ей воскреснуть и восстать,

Пройдет ли обморок духовный?

Но если бы душа могла

Здесь, на земле, найти успокоенье,

Мне благодатью ты б была —

Ты, ты, мое земное провиденье!..

1851

* * *[18]

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

Давно ль, гордясь своей победой,

Ты говорил: она моя…

Год не прошел – спроси и сведай,

Что уцелело от нея?

Куда ланит девались розы,

Улыбка уст и блеск очей?

Все опалили, выжгли слезы

Горючей влагою своей.

Ты помнишь ли, при вашей встрече,

При первой встрече роковой,

Ее волшебный взор, и речи,

И смех младенчески-живой?

И что ж теперь? И где все это?

И долговечен ли был сон?

Увы, как северное лето,

Был мимолетным гостем он!

Судьбы ужасным приговором

Твоя любовь для ней была,

И незаслуженным позором

На жизнь ее она легла!

Жизнь отреченья, жизнь страданья!

В ее душевной глубине

Ей оставались вспоминанья…

Но изменили и оне.

И на земле ей дико стало,

Очарование ушло…

Толпа, нахлынув, в грязь втоптала

То, что в душе ее цвело.

И что ж от долгого мученья,

Как пепл, сберечь ей удалось?

Боль, злую боль ожесточенья,

Боль без отрады и без слез!

О, как убийственно мы любим!

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!..

1851

* * *[19]

Не раз ты слышала признанье:

«Не стою я любви твоей».

Пускай мое она созданье —

Но как я беден перед ней…

Перед любовию твоею

Мне больно вспомнить о себе —

Стою, молчу, благоговею

И поклоняюся тебе…

Когда, порой, так умиленно,

С такою верой и мольбой

Невольно клонишь ты колено

Пред колыбелью дорогой,

Где спит она – твое рожденье —

Твой безыменный херувим, —

Пойми ж и ты мое смиренье

Пред сердцем любящим твоим.

1851

Предопределение

Любовь, любовь – гласит преданье —

Союз души с душой родной —

Их съединенье, сочетанье,

И роковое их слиянье,

И… поединок роковой…

И чем одно из них нежнее

В борьбе неравной двух сердец,

Тем неизбежней и вернее,

Любя, страдая, грустно млея,

Оно изноет наконец…

<1852>

* * *[20]

Не говори: меня он как и прежде любит,

Мной, как и прежде дорожит…

О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит,

Хоть, вижу, нож в его руке дрожит.

То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,

Увлечена, в душе уязвлена,

Я стражду, не живу… им, им одним живу я —

Но эта жизнь!.. О, как горька она!

Он мерит воздух мне так бережно и скудно…

Не мерят так и лютому врагу…

Ох, я дышу еще болезненно и трудно,

Могу дышать, но жить уж не могу.

<1852>

* * *[21]

О, не тревожь меня укорой справедливой!

Поверь, из нас из двух завидней часть твоя:

Ты любишь искренно и пламенно, а я —

Я на тебя гляжу с досадою ревнивой.

И, жалкий чародей, перед волшебным

миром,

Мной созданным самим, без веры я стою —

И самого себя, краснея, сознаю

Живой душой твоей безжизненным

кумиром.

<1852>

* * *[22]

Я очи знал, – о, эти очи!

Как я любил их, – знает Бог!

От их волшебной, страстной ночи

Я душу оторвать не мог.

В непостижимом этом взоре,

Жизнь обнажающем до дна,

Такое слышалося горе,

Такая страсти глубина!

Дышал он грустный, углубленный

В тени ресниц ее густой,

Как наслажденье, утомленный

И, как страданье, роковой.

И в эти чудные мгновенья

Ни разу мне не довелось

С ним повстречаться без волненья

И любоваться им без слез.

<1852>

Последняя любовь[23]

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье, —

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство и безнадежность.

<1854>

Лето 1854

Какое лето, что за лето!

Да это просто колдовство —

И как, спрошу, далось нам это

Так ни с того и ни с сего?..

Гляжу тревожными глазами

На этот блеск, на этот свет…

Не издеваются ль над нами?

Откуда нам такой привет?..

Увы, не так ли молодая

Улыбка женских уст и глаз,

Не восхищая, не прельщая,

Под старость лишь смущает нас!..

Август 1854

* * *[24]

Пламя рдеет, пламя пышет,

Искры брызжут и летят,

А на них прохладой дышит

Из-за речки темный сад.

Сумрак тут, там жар и крики, —

Я брожу как бы во сне, —

Лишь одно я живо чую:

Ты со мной и вся во мне.

Треск за треском, дым за дымом,

Трубы голые торчат,

А в покое нерушимом

Листья веют и шуршат.

Я, дыханьем их обвеян,

Страстный говор твой ловлю…

Слава богу, я с тобою,

А с тобой мне как в раю.

10 июля 1855

* * *

Она сидела на полу

И груду писем разбирала

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела,

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело…

О, сколько жизни было тут,

Невозвратимо пережитой!

О, сколько горестных минут,

Любви и радости убитой!..

Стоял я молча в стороне

И пасть готов был на колени, —

И страшно грустно стало мне,

Как от присущей милой тени.

<1858>

Накануне годовщины 4 августа 1864 г.[25]

Вот бреду я вдоль большой дороги

В тихом свете гаснущего дня…

Тяжело мне, замирают ноги…

Друг мой милый, видишь ли меня?

Всё темней, темнее над землею —

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Завтра день молитвы и печали,

Завтра память рокового дня…

Ангел мой, где б души ни витали,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

3 августа 1865

К. Б.[26]

Я встретил вас – и все былое

В отжившем сердце ожило;

Я вспомнил время золотое —

И сердцу стало так тепло…

Как поздней осени порою

Бывают дни, бывает час,

Когда повеет вдруг весною

И что-то встрепенется в нас, —

Так, весь обвеян дуновеньем

Тех лет душевной полноты,

С давно забытым упоеньем

Смотрю на милые черты…

Как после вековой разлуки,

Гляжу на вас, как бы во сне, —

И вот – слышнее стали звуки,

Не умолкавшие во мне…

Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь, —

И то же в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!…

26 июля 1870

* * *[27]

Все отнял у меня казнящий Бог:

Здоровье, силу воли, воздух, сон,

Одну тебя при мне оставил он,

Чтоб я Ему еще молиться мог.

1873

Алексей Васильевич Кольцов

1809–1842

Приди ко мне

Приди ко мне, когда зефир

Колышет рощами лениво,

Когда и луг и степь – весь мир

Оденется в покров сонливый.

Приди ко мне, когда луна

Из облак в облака ныряет

Иль с неба чистого она

Так пышно воды озлащает.

Приди ко мне, когда весь я

В любовны думы погружаюсь,

Когда, красавица, тебя

Нетерпеливо дожидаюсь.

Приди ко мне, когда любовь

Восторги пылкие рождает,

Когда моя младая кровь

Кипит, волнуется, играет.

Приди ко мне: вдвойне с тобой

Хочу я жизнью наслаждаться,

Хочу к твоей груди младой

Со всею страстию прижаться…

1829

Исступление

Увижу ль, увижу ль

Красавицу я, —

Заноет, забьется

Сердечко в груди.

Посмею ль, могу ли

В сей жизни хоть раз

Я милую эту

Своею назвать?

На груди лилейной

В объятьях любви,

Забывшись, навек бы

Счастливец уснул.

Скажите: пред нею

Что можно сравнять?

Прелестные очи,

Как звезды, горят.

По щечкам разлился

Румянец зари;

А кудри?.. а брови?..

Сравненья им нет!

Как майское утро,

Улыбка ее;

Как живо, как стройно

Созвучье речей.

Ах, если бы, к счастью,

Я был чародей:

Неволей иль волей

Была бы моей.

Январь – апрель 1829

Терем

Там, где терем тот стоит,

Я люблю всегда ходить

Ночью тихой, ночью ясной,

В благовонный май прекрасный!

Чем же терем этот мил?

Чем меня он так пленил?

Он не пышный, он не новый,

Он бревенчатый – дубовый!

Ах, в том тереме простом

Есть с раскрашенным окном

Разубранная светлица!

В ней живет душа-девица.

Как-то встретился я с ней —

Не свожу с тех пор очей;

Красна ж девица не знает,

По ком грудь моя вздыхает.

Разрывайся, грудь моя!

Буду суженым не я —

Тот богатый, я без хаты —

Целый мир мои палаты!

Вещун-сердце говорит:

«Жить тебе, детинке, жить

Не с женою молодою —

С чужой-дальней стороною…»

16 ноября 1829

Песня

Утратив то, что было мило,

Напрасно вновь к себе зову;

Напрасно тень подруги милой

Хочу я видеть наяву.

Теперь с тобой одно свиданье

Какой ценою я б купил;

Я за твое существованье

Земною б жизнью заплатил!

За нежный поцелуй, за встречу,

За блеск приветливых очей,

За жар любви, за звук речей

Я б голову понес на сечу.

Но нет, вовек не возвратить,

Что было так душой любимо!

Вовек и тень с страны незримой

К призывам друга не слетит.

О, лейтесь, лейтесь же ручьями,

Горючи слезы, из очей!

Без ней нет жизни меж людями —

Нет сердцу радостей без ней.

26 мая 1830

Лебедянь

K N…[28]

Опять тоску, опять любовь

В моей душе ты зародила

И прежнее, былое вновь

Приветным взором оживила.

Ах! для чего мне пламенеть

Любовью сердца безнадежной?

Мой кроткий ангел, друг мой нежный,

Не мой удел тобой владеть!

Но я любим, любим тобою!

О, для чего же нам судьбою

Здесь не даны в удел благой,

Назло надменности людской,

Иль счастье, иль одна могила!

Ты жизнь моя, моя ты сила!..

Горю огнем любви святым,

Доверься ж, хоть на миг, моим

Объятиям! Я не нарушу

Священных клятв – их грудь хранит,

И верь, страдальческую душу

Преступное не тяготит…

19 июля 1830

Первая любовь[29]

Что душу в юности пленило,

Что сердце в первый раз

Так пламенно, так нежно полюбило —

И полюбило не на час, —

То все я силюся предать забвенью,

И сердцу пылкому и страстному томленью

Хочу другую цель найтить,

Хочу другое также полюбить!

Напрасно все: тень прежней милой

Нельзя забыть!

Уснешь – непостижимой силой

Она тихонько к ложу льнет,

Печально руку мне дает,

И сладкою мечтой вновь сердце очарует,

И очи томные к моим очам прикует!..

И вновь любви приветный глас

Я внемлю страждущей душою…

Когда ж ударит час

Забвенья о тебе, иль вечности с тобою?..

21 августа 1830.

Близ Мур-могилы

Глаза

(Русская песня)

Погубили меня

Твои черны глаза,

В них огонь неземной

Жарче солнца горит!

Омрачитесь, глаза,

Охладейте ко мне!

Ваша радость, глаза,

Не моя, не моя!..

Не глядите же так!

О, не мучьте меня!

В вас страшнее грозы

Блещут искры любви.

Нет, прогляньте, глаза,

Загоритесь, глаза!

И огнем неземным

Сердце жгите мое!

Мучьте жаждой любви!

Я горю и в жару

Бесконечно хочу

Оживать, умирать,

Чтобы, черны глаза,

Вас с любовью встречать

И опять и опять

Горевать и страдать.

1835

Пора любви

Весною степь зеленая

Цветами вся разубрана,

Вся птичками летучими —

Певучими полным-полна;

Поют они и день и ночь.

То песенки чудесные!

Их слушает красавица

И смысла в них не ведает,

В душе своей не чувствует,

Что песни те волшебные:

В них сила есть любовная;

Любовь – огонь; с огня – пожар…

Не слушай их, красавица!

Пока твой сон – сон девичий —

Спокоен, тих до утра дня;

Как раз беду наслушаешь:

В цвету краса загубится,

Лицо твое румяное

Скорей платка износится.

Стоит она, задумалась,

Дыханьем чар овеяна;

Запала в грудь любовь-тоска,

Нейдет с души тяжелый вздох;

Грудь белая волнуется,

Что реченька глубокая —

Песку со дна не выкинет;

В лице огонь, в глазах туман…

Смеркает степь; горит заря…

Весной в реке, при месяце,

Поит коня детинушка;

Сам думает он думушку

Про девицу заветную:

«Четвертый год, как я люблю

Меньшую дочь соседскую…

Пойдешь за ней на улицу,

Затеешь речь сторонкою —

Так нет, куда! сидит, молчит…

Пошлешь к отцу посвататься —

Седой старик спесивится:

– Нельзя никак – жди череда.

Болит моя головушка,

Щемит в груди ретивое,

Печаль моя всесветная,

Пришла беда незваная;

Как с плеч свалить? – не знаю сам.

И сила есть – да воли нет;

Наружи клад – да взять нельзя,

Заклял его обычай наш;

Ходи, гляди, да мучайся,

Толкуй с башкой порожнею…

Возьму ж я ржи две четверти,

Поеду ж я на мельницу;

Про мельника слух носится,

Что мастер он присушивать.

Скажу ему: Иван Кузьмич!

К тебе нужда есть кровная:

Возьми с меня, что хочешь ты,

Лишь сделай мне – по-своему».

В селе весной, при месяце,

Спокойно спит крещеный мир;

Вдоль улицы наш молодец

Идет сам-друг с соседкою,

Промеж себя ведут они

О чем-то речь хорошую.

Дает он ей с руки кольцо —

У ней берет себе в обмен;

А не был он на мельнице,

Иван Кузьмич не грешен тут.

Ах, степь ты, степь зеленая,

Вы, пташечки певучие,

Разнежили вы девицу,

Отбили хлеб у мельника.

У вас весной присуха есть

Сильней присух нашептанных…

1837

Последний поцелуй

Обойми, поцелуй,

Приголубь, приласкай,

Еще раз – поскорей —

Поцелуй горячей.

Что печально глядишь?

Что на сердце таишь?

Не тоскуй, не горюй,

Из очей слез не лей;

Мне не надобно их,

Мне не нужно тоски…

Не на смерть я иду,

Не хоронишь меня.

На полгода всего

Мы расстаться должны;

Есть за Волгой село

На крутом берегу:

Там отец мой живет,

Там родимая мать

Сына в гости зовет;

Я поеду к отцу,

Поклонюся родной

И согласье возьму

Обвенчаться с тобой.

Мучит душу мою

Твой печальный убор,

Для чего ты в него

Нарядила себя?

Разрядись: уберись

В свой наряд голубой

И на плечи накинь

Шаль с каймой расписной;

Пусть пылает лицо,

Как по утру заря,

Пусть сияет любовь

На устах у тебя;

Как мне мило теперь

Любоваться тобой!

Как весна, хороша

Ты, невеста моя!

Обойми ж, поцелуй,

Приголубь, приласкай,

Еще раз – поскорей —

Поцелуй горячей!

12 апреля 1838 Москва

К***[30]

Ты в путь иной отправилась одна

И для преступных наслаждений,

Для сладострастья без любви

Других любимцев избрала…

Ну, что ж – далеко ль этот путь пройден?

Какие впечатления

В твоей душе оставил он?

Из всей толпы избранников твоих

С тобой остался ль хоть один

И для спасенья твоего

Готов ли жертвовать собой?

Где ж он? Дай мне его обнять,

Обоих вас благословить

На бесконечный жизни путь!

Но ты одна – над страшной бездной

Одна, несчастная, стоишь!

В безумном исступленье

Врагов на помощь ты зовешь

И с безнадежною тоскою

На гибель верную идешь.

Дай руку мне: еще есть время

Тебя от гибели спасти…

Как холодна твоя рука!

Как тяжело нам проходить

Перед язвительной толпой!

Но я решился, я пойду

И до конца тебя не брошу,

И вновь я выведу тебя

Из бездны страшного греха…

И вновь ты будешь у меня

На прежнем небе ликовать

И трудный путь судьбы моей

Звездою светлой озарять!..

10 сентября 1839 года

Русская песня

Так и рвется душа

Из груди молодой!

Хочет воли она,

Просит жизни другой!

То ли дело – вдвоем

Над рекою сидеть,

На зеленую степь,

На цветочки глядеть!

То ли дело – вдвоем

Зимню ночь коротать,

Друга жаркой рукой

Ко груди прижимать;

Поутру, на заре,

Обнимать-провожать,

Вечерком у ворот

Его вновь поджидать!

1 апреля 1840

Разлука[31]

На заре туманной юности

Всей душой любил я милую;

Был у ней в глазах небесный свет,

На лице горел любви огонь.

Что пред ней ты, утро майское,

Ты, дубрава-мать зеленая,

Степь-трава – парча шелковая,

Заря-вечер, ночь-волшебница!

Хороши вы – когда нет ее,

Когда с вами делишь грусть свою,

А при ней вас – хоть бы не было;

С ней зима – весна, ночь – ясный день!

Не забыть мне, как в последний раз

Я сказал ей: «Прости, милая!

Так, знать, Бог велел – расстанемся,

Но когда-нибудь увидимся…»

Вмиг огнем лицо все вспыхнуло,

Белым снегом перекрылося, —

И, рыдая, как безумная,

На груди моей повиснула.

«Не ходи, постой! дай время мне

Задушить грусть, печаль выплакать,

На тебя, на ясна сокола…»

Занялся дух – слово замерло…

21 мая 1840

Русская песня

Я любила его

Жарче дня и огня,

Как другие любить

Не смогут никогда!

Только с ним лишь одним

Я на свете жила;

Ему душу мою,

Ему жизнь отдала!

Что за ночь, за луна,

Когда друга я жду!

И бледна, холодна,

Замираю, дрожу!

Вот он идет, поет:

«Где ты, зорька моя?»

Вот он руку берет,

Вот целует меня!

«Милый друг, погаси

Поцелуи твои!

И без них при тебе

Огнь пылает в крови;

И без них при тебе

Жжет румянец лицо,

И волнуется грудь

И кипит горячо!

И блистают глаза

Лучезарной звездой!»

Я жила для него —

Я любила душой!

20 декабря 1841

Михаил Юрьевич Лермонтов

1814–1841

Баллада

Над морем красавица дева сидит

И, к другу ласкаясь, так говорит:

«Достань ожерелье, спустися на дно;

Сегодня в пучину упало оно!

Ты этим докажешь свою мне любовь!»

Вскипела лихая у юноши кровь,

И ум его обнял невольный недуг,

Он в пенную бездну кидается вдруг.

Из бездны перловые брызги летят,

И волны теснятся, и мчатся назад,

И снова приходят и о берег бьют,

Вот милого друга они принесут.

О счастье! он жив, он скалу ухватил,

В руке ожерелье, но мрачен как был.

Он верить боится усталым ногам,

И влажные кудри бегут по плечам…

«Скажи, не люблю иль люблю я тебя,

Для перлов прекрасной и жизнь не щадя,

По слову спустился на черное дно,

В коралловом гроте лежало оно.

Возьми!» – и печальный он взор устремил

На то, что дороже он жизни любил.

Ответ был: «О милый, о юноша мой!

Достань, если любишь, коралл дорогой».

С душой безнадежной младой удалец

Прыгнул, чтоб найти иль коралл, иль конец.

Из бездны перловые брызги летят,

И волны теснятся, и мчатся назад,

И снова приходят и о берег бьют,

Но милого друга они не несут.

<1829>

К <Сушковой>[32]

Вблизи тебя до этих пор

Я не слыхал в груди огня.

Встречал ли твой прелестный взор —

Не билось сердце у меня.

И что ж? – разлуки первый звук

Меня заставил трепетать;

Нет, нет, он не предвестник мук;

Я не люблю – зачем скрывать!

Однако же хоть день, хоть час

Еще желал бы здесь пробыть,

Чтоб блеском этих чудных глаз

Души тревоги усмирить.

<1830>

Благодарю[33]

Благодарю!.. Вчера мое признанье

И стих мой ты без смеха приняла;

Хоть ты страстей моих не поняла,

Но за твое притворное вниманье

Благодарю!

В другом краю ты некогда пленяла,

Твой чудный взор и острота речей

Останутся навек в душе моей,

Но не хочу, чтобы ты мне сказала:

Благодарю!

Я б не желал умножить в цвете жизни

Печальную толпу твоих рабов

И от тебя услышать, вместо слов

Язвительной, жестокой укоризны:

Благодарю!

О, пусть холодность мне твой взор покажет,

Пусть он убьет надежды и мечты

И все, что в сердце возродила ты;

Душа моя тебе тогда лишь скажет:

Благодарю!

<1830>

Стансы

I

Взгляни, как мой спокоен взор,

Хотя звезда судьбы моей

Померкнула с давнишних пор

И с нею думы светлых дней.

Слеза, которая не раз

Рвалась блеснуть перед тобой,

Уж не придет, как этот час,

На смех, подосланный судьбой.

II

Смеялась надо мною ты,

И я презреньем отвечал —

С тех пор сердечной пустоты

Я уж ничем не заменял.

Ничто не сблизит больше нас,

Ничто мне не отдаст покой…

Хоть в сердце шепчет чудный глас:

Я не могу любить другой.

III

Я жертвовал другим страстям,

Но если первые мечты

Служить не могут снова нам —

То чем же их заменишь ты?..

Чем успокоишь жизнь мою,

Когда уж обратила в прах

Мои надежды в сем краю,

А может быть, и в небесах?..

1830

Песня

I

Не знаю, обманут ли был я,

Осмеян тобой или нет,

Но клянуся, что сам любил я,

И остался от этого след.

Заклинаю тебя всем небесным

И всем, что не сбудется вновь,

И счастием мне неизвестным,

О, прости мне мою любовь.

II

Ты не веришь словам без искусства,

Но со временем эти листы

Тебе объяснят мои чувства

И то, что отвергнула ты.

И ты вздохнешь, может статься,

С слезою на ясных очах

О том, кто не будет нуждаться

Ни в печали чужой, ни в слезах.

III

И мир не увидит холодный

Ни желанье, ни грусть, ни мечты

Души молодой и свободной,

С тех пор как не видишь их ты.

Но если бы я возвратился

Ко дням позабытых тревог,

Вновь так же страдать я б решился

И любить бы иначе не мог.

<1830>

Первая любовь

В ребячестве моем тоску любови знойной

Уж стал я понимать душою беспокойной;

На мягком ложе сна не раз во тьме ночной,

При свете трепетном лампады образной,

Воображением, предчувствием томимый,

Я предавал свой ум мечте непобедимой.

Я видел женский лик, он хладен был как лед,

И очи – этот взор в груди моей живет;

Как совесть душу он хранит от преступлений;

Он след единственный младенческих видений.

И деву чудную любил я, как любить

Не мог еще с тех пор, не стану, может быть.

Когда же улетал мой призрак драгоценный,

Я в одиночестве кидал свой взгляд смущенный

На стены желтые, и мнилось, тени с них

Сходили медленно до самых ног моих.

И мрачно, как они, воспоминанье было

О том, что лишь мечта и между тем так мило.

<1830>

* * *

Не ты, но судьба виновата была,

Что скоро ты мне изменила,

Она тебе прелести женщин дала,

Но женское сердце вложила.

Как в море широком следы челнока,

Мгновенье его впечатленья,

Любовь для него как веселье легка,

А горе не стоит мгновенья.

Но в час свой урочный узнает оно

Цепей неизбежное бремя.

Прости, нам расстаться теперь суждено,

Расстаться до этого время.

Тогда я опять появлюсь пред тобой,

И речь моя ум твой встревожит,

И пусть я услышу ответ роковой,

Тогда ничего не поможет.

Нет, нет! милый голос и пламенный взор

Тогда своей власти лишатся;

Вослед за тобой побежит мой укор

И в душу он будет впиваться.

И мщенье, напомнив, что я перенес,

Уста мои к смеху принудит,

Хоть эта улыбка всех, всех твоих слез

Гораздо мучительней будет.

<1831>

К***

Не медли в дальной стороне,

Молю, мой друг, спеши сюда.

Ты взгляд мгновенный кинешь мне,

А там простимся навсегда.

И я, поймавши этот взор

И речь последнюю твою,

Хотя б она была укор,

Их вместе в сердце сохраню.

И в день печали роковой

Твой взор, умеющий язвить,

Воображу перед собой

И стану речь твою твердить.

И вновь мечтанье сблизит нас,

И вспомню, вспомню я тогда,

Как встретились мы в первый раз

И как расстались навсегда.

<1831>

Романс к И…[34]

Когда я унесу в чужбину

Под небо южной стороны

Мою жестокую кручину,

Мои обманчивые сны

И люди с злобой ядовитой

Осудят жизнь мою порой, —

Ты будешь ли моей защитой

Перед бесчувственной толпой?

О, будь!.. о! вспомни нашу младость,

Злословья жертву пощади,

Клянися в том! чтоб вовсе радость

Не умерла в моей груди,

Чтоб я сказал в земле изгнанья:

Есть сердце, лучших дней залог,

Где почтены мои страданья,

Где мир их очернить не мог.

<1831>

K***

Всевышний произнес свой приговор,

Его ничто не переменит;

Меж нами руку мести он простер

И беспристрастно все оценит.

Он знает, и ему лишь можно знать,

Как нежно, пламенно любил я,

Как безответно все, что мог отдать,

Тебе на жертву приносил я.

Во зло употребила ты права,

Приобретенные над мною,

И, мне польстив любовию сперва,

Ты изменила – Бог с тобою!

О нет! я б не решился проклянуть!

Все для меня в тебе святое:

Волшебные глаза и эта грудь,

Где бьется сердце молодое.

Я помню, сорвал я обманом раз

Цветок, хранивший яд страданья, —

С невинных уст твоих в прощальный час

Непринужденное лобзанье;

Я знал: то не любовь – и перенес;

Но отгадать не мог я тоже,

Что всех моих надежд, и мук, и слез

Веселый миг тебе дороже!

Будь счастлива несчастием моим

И, услыхав, что я страдаю,

Ты не томись раскаяньем пустым.

Прости! – вот все, что я желаю…

Чем заслужил я, чтоб твоих очей

Затмился свежий блеск слезами?

Ко смеху приучать себя нужней:

Ведь жизнь смеется же над нами!

К Д.

Будь со мною, как прежде бывала;

О, скажи мне хоть слово одно;

Чтоб душа в этом слове сыскала,

Что хотелось ей слышать давно;

Если искра надежды хранится

В моем сердце – она оживет;

Если может слеза появиться

В очах – то она упадет.

Есть слова – объяснить не могу я,

Отчего у них власть надо мной;

Их услышав, опять оживу я,

Но от них не воскреснет другой;

О, поверь мне, холодное слово

Уста оскверняет твои,

Как листки у цветка молодого

Ядовитое жало змеи!

<1831>

Сентября 28

Опять, опять я видел взор твой милый,

Я говорил с тобой.

И мне былое, взятое могилой,

Напомнил голос твой.

К чему? – другой лобзает эти очи

И руку жмет твою.

Другому голос твой во мраке ночи

Твердит: люблю! люблю!

Откройся мне: ужели непритворны

Лобзания твои?

Они правам супружества покорны,

Но не правам любви;

Он для тебя не создан; ты родилась

Для пламенных страстей.

Отдав ему себя, ты не спросилась

У совести своей.

Он чувствовал ли трепет потаенный

В присутствии твоем;

Умел ли презирать он мир презренный,

Чтоб мыслить об одном;

Встречал ли он с молчаньем и слезами

Привет холодный твой,

И лучшими ль он жертвовал годами

Мгновениям с тобой?

Нет! я уверен, твоего блаженства

Не может сделать тот,

Кто красоты наружной совершенства

Один в тебе найдет.

Так! ты его не любишь… тайной властью

Прикована ты вновь

К душе печальной, незнакомой счастью,

Но нежной, как любовь.

<1831>

* * *

Как дух отчаянья и зла,

Мою ты душу обняла;

О! для чего тебе нельзя

Ее совсем взять у меня?

Моя душа твой вечный храм;

Как божество, твой образ там;

Не от небес, лишь от него

Я жду спасенья своего.

<1831>

К***[35]

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Ты позабыла: я свободы

Для заблужденья не отдам;

И так пожертвовал я годы

Твоей улыбке и глазам,

И так я слишком долго видел

В тебе надежду юных дней

И целый мир возненавидел,

Чтобы тебя любить сильней.

Как знать, быть может, те мгновенья,

Что протекли у ног твоих,

Я отнимал у вдохновенья!

А чем ты заменила их?

Быть может, мыслию небесной

И силой духа убежден,

Я дал бы миру дар чудесный,

А мне за то бессмертье он?

Зачем так нежно обещала

Ты заменить его венец,

Зачем ты не была сначала,

Какою стала наконец!

Я горд! – прости! люби другого,

Мечтай любовь найти в другом;

Чего б то ни было земного

Я не соделаюсь рабом.

К чужим горам, под небо юга

Я удалюся, может быть;

Но слишком знаем мы друг друга,

Чтобы друг друга позабыть.

Отныне стану наслаждаться

И в страсти стану клясться всем;

Со всеми буду я смеяться,

А плакать не хочу ни с кем;

Начну обманывать безбожно,

Чтоб не любить, как я любил, —

Иль женщин уважать возможно,

Когда мне ангел изменил?

Я был готов на смерть и муку

И целый мир на битву звать,

Чтобы твою младую руку —

Безумец! – лишний раз пожать!

Не знав коварную измену,

Тебе я душу отдавал;

Такой души ты знала ль цену?

Ты знала – я тебя не знал!

1832

Прелестнице

Пускай ханжа глядит с презреньем

На беззаконный наш союз,

Пускай людским предубежденьем

Ты лишена семейных уз,

Но перед идолами света

Не гну колена я мои,

Как ты, не знаю в нем предмета

Ни сильной злобы, ни любви.

Как ты, кружусь в весельи шумном,

Не чту владыкой никого,

Делюся с умным и безумным,

Живу для сердца своего;

Живу без цели, беззаботно,

Для счастья глух, для горя нем,

И людям руки жму охотно,

Хоть презираю их меж тем!..

Мы смехом брань их уничтожим,

Нас клеветы не разлучат;

Мы будем счастливы, как можем,

Они пусть будут как хотят!

1832

Сонет

Я памятью живу с увядшими мечтами,

Виденья прежних лет толпятся предо мной,

И образ твой меж них, как месяц в час ночной

Между бродящими блистает облаками.

Мне тягостно твое владычество порой;

Твоей улыбкою, волшебными глазами

Порабощен мой дух и скован, как цепями,

Что ж пользы для меня, – я не любим тобой.

Я знаю, ты любовь мою не презираешь;

Но холодно ее молениям внимаешь;

Так мраморный кумир на берегу морском

Стоит, – у ног его волна кипит, клокочет,

А он, бесчувственным исполнен божеством,

Не внемлет, хоть ее отталкивать не хочет.

<1832>

К *

Оставь напрасные заботы,

Не обнажай минувших дней;

В них не откроешь ничего ты,

За что б меня любить сильней!

Ты любишь – верю – и довольно;

Кого – ты ведать не должна;

Тебе открыть мне было б больно,

Как жизнь моя пуста, черна.

Не погублю святое счастье

Такой души и не скажу,

Что недостоин я участья,

Что сам ничем не дорожу;

Что все, чем сердце дорожило,

Теперь для сердца стало яд,

Что для него страданье мило,

Как спутник, собственность иль брат,

Промолвив ласковое слово,

В награду требуй жизнь мою;

Но, друг мой, не проси былого,

Я мук своих не продаю.

1832

К *[36]

Мы случайно сведены судьбою,

Мы себя нашли один в другом,

И душа сдружилася с душою;

Хоть пути не кончить им вдвоем!

Так поток весенний отражает

Свод небес далекий голубой,

И в волне спокойно он сияет

И трепещет с бурною волной,

Будь, о будь моими небесами,

Будь товарищ грозных бурь моих;

Пусть тогда гремят они меж нами,

Я рожден, чтобы не жить без них.

Я рожден, чтоб целый мир был зритель

Торжества иль гибели моей,

Но с тобой, мой луч-путеводитель,

Что хвала иль гордый смех людей!

Души их певца не постигали,

Не могли души его любить,

Не могли понять его печали,

Не могли восторгов разделить.

1832

Баллада

Куда так проворно, жидовка младая?

Час утра, ты знаешь, далек…

Потише – распалась цепочка златая,

И скоро спадет башмачок.

Вот мост, вот чугунные влево перилы

Блестят от огня фонарей;

Держись за них крепче, – устала, нет силы!..

Вот дом – и звонок у дверей.

Безмолвно жидовка у двери стояла,

Как мраморный идол бледна;

Потом, за снурок потянув, постучала…

И кто-то взглянул из окна!..

И страхом и тайной надеждой пылая,

Еврейка глаза подняла,

Конечно, ужасней минута такая

Столетий печали была.

Она говорила: «Мой ангел прекрасный!

Взгляни еще раз на меня…

Избавь свою Сару от пытки напрасной,

Избавь от ножа и огня…

Отец мой сказал, что закон Моисея

Любить запрещает тебя.

Мой друг, я внимала отцу не бледнея,

Затем, что внимала любя…

И мне обещал он страданья, мученья,

И нож наточил роковой,

И вышел… Мой друг, берегись его мщенья, —

Он будет как тень за тобой.

Отцовского мщенья ужасны удары,

Беги же отсюда скорей!

Тебе не изменят уста твоей Сары

Под хладной рукой палачей.

Беги!..» Но на лик, из окна наклоненный,

Блеснул неожиданный свет,

И что-то сверкало в руке обнаженной,

И мрачен глухой был ответ.

И тяжкое что-то на камни упало,

И стон раздался под стеной, —

В нем все улетающей жизнью дышало,

И больше, чем жизнью одной!

Поутру, толпяся, народ изумленный

Кричал и шептал об одном:

Там в доме был русский, кинжалом пронзенный,

И женщины труп под окном.

<1832>

* * *[37]

Я не люблю тебя; страстей

И мук умчался прежний сон;

Но образ твой в душе моей

Все жив, хотя бессилен он;

Другим предавшися мечтам,

Я все забыть его не мог;

Так храм оставленный – все храм,

Кумир поверженный – все Бог!

1837

* * *[38]

Расстались мы, но твой портрет

Я на груди моей храню:

Как бледный призрак лучших лет,

Он душу радует мою.

И, новым преданный страстям,

Я разлюбить его не мог:

Так храм оставленный – все храм,

Кумир поверженный – все Бог!

1837

* * *

Из-под таинственной, холодной полумаски

Звучал мне голос твой отрадный, как мечта.

Светили мне твои пленительные глазки

И улыбалися лукавые уста.

Сквозь дымку легкую заметил я невольно

И девственных ланит и шеи белизну.

Счастливец! видел я и локон своевольный,

Родных кудрей покинувший волну!..

И создал я тогда в моем воображенье

По легким признакам красавицу мою;

И с той поры бесплотное виденье

Ношу в душе моей, ласкаю и люблю.

И все мне кажется: живые эти речи

В года минувшие слыхал когда-то я;

И кто-то шепчет мне, что после этой встречи

Мы вновь увидимся, как старые друзья.

<?>

* * *

Она поет – и звуки тают,

Как поцелуи на устах,

Глядит – и небеса играют

В ее божественных глазах;

Идет ли – все ее движенья,

Иль молвит слово – все черты

Так полны чувства, выраженья,

Так полны дивной простоты.

1838

* * *

Слышу ли голос твой

Звонкий и ласковый,

Как птичка в клетке,

Сердце запрыгает;

Встречу ль глаза твои

Лазурно-глубокие,

Душа им навстречу

Из груди просится,

И как-то весело,

И хочется плакать,

И так на шею бы

Тебе я кинулся.

1838

* * *

Есть речи – значенье

Темно иль ничтожно!

Но им без волненья

Внимать невозможно.

Как полны их звуки

Безумством желанья!

В них слезы разлуки,

В них трепет свиданья.

Не встретит ответа

Средь шума мирского

Из пламя и света

Рожденное слово;

Но в храме, средь боя

И где я ни буду,

Услышав, его я

Узнаю повсюду.

Не кончив молитвы,

На звук тот отвечу,

И брошусь из битвы

Ему я навстречу.

1839

<М. П. Соломирской>

Над бездной адскою блуждая,

Душа преступная порой

Читает на воротах рая

Узоры надписи святой.

И часто тайную отраду

Находит муке неземной,

За непреклонную ограду

Стремясь завистливой мечтой.

Так, разбирая в заточенье

Досель мне чуждые черты,

Я был свободен на мгновенье

Могучей волею мечты.

Залогом вольности желанной,

Лучом надежды в море бед

Мне стал тогда ваш безымянный,

Но вечно памятный привет.

1840

Отчего[39]

Мне грустно, потому что я тебя люблю,

И знаю: молодость цветущую твою

Не пощадит молвы коварное гоненье.

За каждый светлый день иль сладкое мгновенье

Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.

Мне грустно… потому что весело тебе.

1840

Благодарность

За все, за все тебя благодарю я:

За тайные мучения страстей,

За горечь слез, отраву поцелуя,

За месть врагов и клевету друзей;

За жар души, растраченный в пустыне,

За все, чем я обманут в жизни был…

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне

Недолго я еще благодарил.

1840

Договор

Пускай толпа клеймит презреньем

Наш неразгаданный союз,

Пускай людским предубежденьем

Ты лишена семейных уз.

Но перед идолами света

Не гну колени я мои;

Как ты, не знаю в нем предмета

Ни сильной злобы, ни любви.

Как ты, кружусь в веселье шумном,

Не отличая никого:

Делюся с умным и безумным,

Живу для сердца своего.

Земного счастья мы не ценим,

Людей привыкли мы ценить;

Себе мы оба не изменим,

А нам не могут изменить.

В толпе друг друга мы узнали,

Сошлись и разойдемся вновь.

Была без радостей любовь,

Разлука будет без печали.

<1841>

* * *

1

Нет, не тебя так пылко я люблю,

Не для меня красы твоей блистанье:

Люблю в тебе я прошлое страданье

И молодость погибшую мою.

2

Когда порой я на тебя смотрю,

В твои глаза вникая долгим взором:

Таинственным я занят разговором,

Но не с тобой я сердцем говорю.

3

Я говорю с подругой юных дней,

В твоих чертах ищу черты другие,

В устах живых уста давно немые,

В глазах огонь угаснувших очей.

<1841>

Алексей Константинович Толстой

1817–1875

* * *

Ты помнишь ли, Мария,

Один старинный дом

И липы вековые

Над дремлющим прудом?

Безмолвные аллеи,

Заглохший, старый сад,

В высокой галерее

Портретов длинный ряд?

Ты помнишь ли, Мария,

Вечерний небосклон,

Равнины полевые,

Села далекий звон?

За садом берег чистый,

Спокойный бег реки,

На ниве золотистой

Степные васильки?

И рощу, где впервые

Бродили мы одни?

Ты помнишь ли, Мария,

Утраченные дни?

1840-е годы

* * *[40]

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид,

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи

Люблю я, усталый, прилечь —

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю…

Люблю ли тебя – я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

1851

* * *[41]

С ружьем за плечами, один, при луне,

Я по полю еду на добром коне.

Я бросил поводья, я мыслю о ней,

Ступай же, мой конь, по траве веселей!

Я мыслю так тихо, так сладко, но вот

Неведомый спутник ко мне пристает,

Одет он, как я, на таком же коне,

Ружье за плечами блестит при луне.

«Ты, спутник, скажи мне, скажи мне, кто ты?

Твои мне как будто знакомы черты.

Скажи, что́ тебя в этот час привело?

Чему ты смеешься так горько и зло?»

«Смеюсь я, товарищ, мечтаньям твоим,

Смеюсь, что ты будущность губишь;

Ты мыслишь, что вправду ты ею любим?

Что вправду ты сам ее любишь?

Смешно мне, смешно, что, так пылко любя,

Ее ты не любишь, а любишь себя.

Опомнись, порывы твои уж не те!

Она для тебя уж не тайна,

Случайно сошлись вы в мирской суете,

Вы с ней разойдетесь случайно.

Смеюся я горько, смеюся я зло

Тому, что вздыхаешь ты так тяжело».

Все тихо, объято молчаньем и сном,

Исчез мой товарищ в тумане ночном,

В тяжелом раздумье, один, при луне,

Я по полю еду на добром коне…

1851

* * *

Мне в душу, полную ничтожной суеты,

Как бурный вихорь, страсть ворвалася нежданно,

С налета смяла в ней нарядные цветы

И разметала сад, тщеславием убранный.

Условий мелкий сор крутящимся столбом

Из мысли унесла живительная сила

И током теплых слез, как благостным дождем,

Опустошенную мне душу оросила.

И над обломками безмолвен я стою,

И, трепетом еще неведомым объятый,

Воскреснувшего дня пью свежую струю

И грома дальнего внимаю перекаты…

1851 или 1852 <?>

* * *

Не ветер, вея с высоты,

Листов коснулся ночью лунной;

Моей души коснулась ты —

Она тревожна, как листы,

Она, как гусли, многострунна.

Житейский вихрь ее терзал

И сокрушительным набегом,

Свистя и воя, струны рвал

И заносил холодным снегом.

Твоя же речь ласкает слух,

Твое легко прикосновенье,

Как от цветов летящий пух,

Как майской ночи дуновенье…

1851 или 1852 <?>

* * *

О, не пытайся дух унять тревожный,

Твою тоску я знаю с давних пор,

Твоей душе покорность невозможна,

Она болит и рвется на простор.

Но все ее невидимые муки,

Нестройный гул сомнений и забот,

Все меж собой враждующие звуки

Последний час в созвучие сольет,

В один порыв смешает в сердце гордом

Все чувства, врозь которые звучат,

И разрешит торжественным аккордом

Их голосов мучительный разлад.

<1856>

* * *

Смеркалось, жаркий день бледнел неуловимо,

Над озером туман тянулся полосой,

И кроткий образ твой, знакомый и любимый,

В вечерний тихий час носился предо мной.

Улыбка та ж была, которую люблю я,

И мягкая коса, как прежде, расплелась,

И очи грустные, по-прежнему тоскуя,

Глядели на меня в вечерний тихий час.

<1856>

* * *

Как здесь хорошо и приятно,

Как запах дерев я люблю!

Орешника лист ароматный

Тебе я в тени настелю.

Я там, у подножья аула,

Тебе шелковицы нарву,

А лошадь и бурого мула

Мы пустим в густую траву.

Ты здесь у фонтана приляжешь,

Пока не минуется зной,

Ты мне улыбнешься и скажешь,

Что ты не устала со мной.

Лето 1856

* * *

Не верь мне, друг, когда, в избытке горя,

Я говорю, что разлюбил тебя,

В отлива час не верь измене моря,

Оно к земле воротится, любя.

Уж я тоскую, прежней страсти полный,

Мою свободу вновь тебе отдам,

И уж бегут с обратным шумом волны

Издалека к любимым берегам!

Лето 1856

* * *

Что ты голову склонила?

Ты полна ли тихой ленью?

Иль грустишь о том, что было?

Иль под виноградной сенью

Начертания сквозные

Разгадать хотела б ты,

Что на землю вырезные

Сверху бросили листы?

Но дрожащего узора

Нам значенье непонятно —

Что придет, узнаешь скоро,

Что прошло, то невозвратно!

Час полуденный палящий,

Полный жизни огневой,

Час веселый настоящий,

Этот час один лишь твой!

Не клони ж печально взора

На рисунок непонятный —

Что придет, узнаешь скоро,

Что прошло, то невозвратно!

Ноябрь 1856

* * *

Порой, среди забот и жизненного шума,

Внезапно набежит мучительная дума

И гонит образ твой из горестной души.

Но только лишь один останусь я в тиши

И суетного дня минует гул тревожный,

Смиряется во мне волненье жизни ложной,

Душа, как озеро, прозрачна и сквозна,

И взор я погрузить в нее могу до дна;

Спокойной мыслию, ничем не возмутимой,

Твой отражаю лик желанный и любимый

И ясно вижу глубь, где, как блестящий клад,

Любви моей к тебе сокровища лежат.

<1857>

* * *

Осень. Обсыпается весь наш бедный сад,

Листья пожелтелые по ветру летят;

Лишь вдали красуются, там на дне долин,

Кисти ярко-красные вянущих рябин.

Весело и горестно сердцу моему,

Молча твои рученьки грею я и жму,

В очи тебе глядючи, молча слезы лью,

Не умею высказать, как тебя люблю.

<1858>

* * *

Источник за ви́шневым садом,

Следы голых девичьих ног,

И тут же оттиснулся рядом

Гвоздями подбитый сапог.

Все тихо на месте их встречи,

Но чует ревниво мой ум

И шепот, и страстные речи,

И ведер расплесканных шум…

<1858>

* * *

Минула страсть, и пыл ее тревожный

Уже не мучит сердца моего,

Но разлюбить тебя мне невозможно,

Все, что не ты, – так суетно и ложно,

Все, что не ты, – бесцветно и мертво.

Без повода и права негодуя,

Уж не кипит бунтующая кровь,

Но с пошлой жизнью слиться не могу я,

Моя любовь, о друг, и не ревнуя,

Осталась та же прежняя любовь.

Так от высот нахмуренной природы,

С нависших скал сорвавшийся поток

Из царства туч, грозы и непогоды

В простор степей выносит те же воды

И вдаль течет, спокоен и глубок.

<1858>

* * *

Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре —

О, не грусти, ты все мне дорога!

Но я любить могу лишь на просторе —

Мою любовь, широкую, как море,

Вместить не могут жизни берега.

Когда Глагола творческая сила

Толпы миров воззвала из ночи,

Любовь их все, как солнце, озарила,

И лишь на землю к нам ее светила

Нисходят порознь редкие лучи.

И, порознь их отыскивая жадно,

Мы ловим отблеск вечной красоты;

Нам вестью лес о ней шумит отрадной,

О ней поток гремит струею хладной

И говорят, качаяся, цветы.

И любим мы любовью раздробленной

И тихий шепот вербы над ручьем,

И милой девы взор, на нас склоненный,

И звездный блеск, и все красы вселенной,

И ничего мы вместе не сольем.

Но не грусти, земное минет горе,

Пожди еще, неволя недолга, —

В одну любовь мы все сольемся вскоре,

В одну любовь, широкую как море,

Что не вместят земные берега!

<1858>

* * *

Ты клонишь лик, о нем упоминая,

И до чела твоя восходит кровь —

Не верь себе! Сама того не зная,

Ты любишь в нем лишь первую любовь;

Ты не его в нем видишь совершенства,

И не собой привлечь тебя он мог —

Лишь тайных дум, мучений и блаженства

Он для тебя отысканный предлог;

То лишь обман неопытного взора,

То жизни луч из сердца ярко бьет

И золотит, лаская без разбора,

Все, что к нему случайно подойдет.

<1858>

* * *

Нас не преследовала злоба,

Не от вражды иль клеветы —

От наших дум ушли мы оба,

Бежали вместе, я и ты.

Зачем же прежний глас упрека

Опять твердит тебе одно?

Опять пытующее око

Во глубь души устремлено?

Смотри: наш день восходит чисто,

Ночной рассеялся туман,

Играя далью золотистой,

Нас манит жизни океан,

Уже надутое ветрило

Наш челн уносит в новый край…

Не сожалей о том, что было,

И взор обратно не кидай!

<1859>

* * *

На нивы желтые нисходит тишина;

В остывшем воздухе от меркнущих селений,

Дрожа, несется звон. Душа моя полна

Разлукою с тобой и горьких сожалений.

И каждый мой упрек я вспоминаю вновь,

И каждое твержу приветливое слово,

Что мог бы я сказать тебе, моя любовь,

Но что внутри себя я схоронил сурово!

<1862>

* * *

То было раннею весной,

Трава едва всходила,

Ручьи текли, не парил зной,

И зелень рощ сквозила;

Труба пастушья поутру

Еще не пела звонко,

И в завитках еще в бору

Был папоротник тонкий.

То было раннею весной,

В тени берез то было,

Когда с улыбкой предо мной

Ты очи опустила.

То на любовь мою в ответ

Ты опустила вежды —

О жизнь! о лес! о солнца свет!

О юность! о надежды!

И плакал я перед тобой,

На лик твой глядя милый, —

Tо было раннею весной,

В тени берез то было!

То было в утро наших лет —

О счастие! о слезы!

О лес! о жизнь! о солнца свет!

О свежий дух березы!

Май 1871

Яков Петрович Полонский

1819–1898

Вызов

За окном в тени мелькает

Русая головка.

Ты не спишь, мое мученье!

Ты не спишь, плутовка!

Выходи ж ко мне навстречу!

С жаждой поцелуя,

К сердцу сердце молодое

Пламенно прижму я.

Ты не бойся, если звезды

Слишком ярко светят:

Я плащом тебя одену

Так, что не заметят!

Если сторож нас окликнет —

Назовись солдатом;

Если спросят, с кем была ты,

Отвечай, что с братом!

Под надзором богомолки

Ведь тюрьма наскучит;

А неволя поневоле

Хитрости научит!

1844

Последний разговор

Соловей поет в затишье сада;

Огоньки потухли за прудом;

Ночь тиха. – Ты, может быть, не рада,

Что с тобой остался я вдвоем?

Я б и сам желал с тобой расстаться;

Да мне жаль покинуть ту скамью,

Где мечтам ты любишь предаваться

И внимать ночному соловью.

Не смущайся! Ни о том, что́ было,

Ни о том, как мог бы я любить,

Ни о том, как это сердце ныло,

Я с тобой не стану говорить.

Речь моя волнует и тревожит…

Веселее соловью внимать,

Оттого что соловей не может

Заблуждаться и, любя, страдать…

Но и он затих во мраке ночи,

Улетел, счастливец, на покой…

Пожелай и мне спокойной ночи

До приятного свидания с тобой!

Пожелай мне ночи не заметить

И другим очнуться в небесах,

Где б я мог тебя достойно встретить

С соловьиной песнью на устах!

1845

Затворница

В одной знакомой улице —

Я помню старый дом,

С высокой, темной лестницей,

С завешенным окном.

Там огонек, как звездочка,

До полночи светил,

И ветер занавескою

Тихонько шевелил.

Никто не знал, какая там

Затворница жила,

Какая сила тайная

Меня туда влекла,

И что за чудо-девушка

В заветный час ночной

Меня встречала, бледная,

С распущенной косой.

Какие речи детские

Она твердила мне:

О жизни неизведанной,

О дальней стороне.

Как не по-детски пламенно,

Прильнув к устам моим,

Она дрожа шептала мне:

«Послушай, убежим!

Мы будем птицы вольные —

Забудем гордый свет…

Где нет людей прощающих,

Туда возврата нет…»

И тихо слезы капали —

И поцелуй звучал —

И ветер занавескою

Тревожно колыхал.

Песня цыганки

Мой костер в тумане светит;

Искры гаснут на лету…

Ночью нас никто не встретит;

Мы простимся на мосту.

Ночь пройдет – и спозаранок

В степь, далеко, милый мой,

Я уйду с толпой цыганок

За кибиткой кочевой.

На прощанье шаль с каймою

Ты на мне узлом стяни:

Как концы ее, с тобою

Мы сходились в эти дни.

Кто-то мне судьбу предскажет?

Кто-то завтра, сокол мой,

На груди моей развяжет

Узел, стянутый тобой?

Вспоминай, коли другая,

Друга милого любя,

Будет песни петь, играя

На коленях у тебя!

Мой костер в тумане светит;

Искры гаснут на лету…

Ночью нас никто не встретит;

Мы простимся на мосту.

<1853>

Поцелуй

И рассудок, и сердце, и память губя,

Я недаром так жарко целую тебя —

Я целую тебя и за ту, перед кем

Я таил мои страсти – был робок и нем,

И за ту, что меня обожгла без огня

И смеялась, и долго терзала меня,

И за ту, чья любовь мне была бы щитом,

Да, убитая, спит под могильным крестом.

Все, что в сердце моем загоралось для них,

Дорогая, пусть гаснет в объятьях твоих.

<1863>

Последний вздох

«Поцелуй меня…

Моя грудь в огне…

Я еще люблю…

Наклонись ко мне».

Так в прощальный час

Лепетал и гас

Тихий голос твой,

Словно тающий

В глубине души

Догорающей.

Я дышать не смел —

Я в лицо твое,

Как мертвец, глядел —

Я склонил мой слух…

Но, увы! мой друг,

Твой последний вздох

Мне любви твоей

Досказать не мог.

И не знаю я,

Чем развяжется

Эта жизнь моя!

Где доскажется

Мне любовь твоя!

<1864>

* * *

Заплетя свои темные косы венцом,

Ты напомнила мне полудетским лицом

Все то счастье, которым мы грезим во сне,

Грезы детской любви ты напомнила мне.

Ты напомнила мне зноем темных очей

Лучезарные тени восточных ночей —

Мрак цветущих садов – бледный лик при луне, —

Бури первых страстей ты напомнила мне.

Ты напомнила мне много милых теней

Простотой, темным цветом одежды твоей.

И могилу, и слезы, и бред в тишине

Одиноких ночей ты напомнила мне.

Все, что в жизни с улыбкой навстречу мне шло,

Все, что время навек от меня унесло,

Все, что гибло, и все, что стремилось любить, —

Ты напомнила мне. – Помоги позабыть!

<1864>

Царь-девица

В дни ребячества я помню

Чудный отроческий бред:

Полюбил я царь-девицу,

Что на свете краше нет.

На челе сияло солнце,

Месяц прятался в косе,

По косицам рдели звезды, —

Бог сиял в ее красе…

И жила та царь-девица

Недоступна никому,

И ключами золотыми

Замыкалась в терему.

Только ночью выходила

Шелестеть в тени берез:

То ключи свои роняла,

То роняла капли слез…

Только в праздники, когда я,

Полусонный, брел домой,

Из-за рощи яркий, влажный

Глаз следил ее за мной.

И уж как случилось это —

Наяву или во сне?! —

Раз она весной, в час утра,

Зарумянилась в окне —

Всколыхнулась занавеска,

Вспыхнул роз махровых куст,

И, закрыв глаза, я встретил

Поцелуй душистых уст.

Но едва-едва успел я

Блеск лица ее поймать,

Ускользая, гостья ко лбу

Мне прижгла свою печать.

С той поры ее печати

Мне ничем уже не смыть,

Вечно юной царь-девице

Я не в силах изменить…

Жду, – вторичным поцелуем

Заградив мои уста, —

Красота в свой тайный терем

Мне отворит ворота…

<1880>

Холодная любовь

Когда, заботами иль злобой дня волнуем,

На твой горячий поцелуй

Не отвечаю я таким же поцелуем, —

Не упрекай и не ревнуй!

Любовь моя давно чужда мечты веселой,

Не грезит, но зато не спит,

От нужд и зол тебя спасая, как тяжелый,

Ударами избитый щит.

Не изменю тебе, как старая кольчуга

На старой рыцарской груди;

В дни беспрерывных битв она вернее друга,

Но от нее тепла не жди!

Не изменю тебе; но если ты изменишь

И, оклеветанная вновь,

Поймешь, как трудно жить, ты вспомнишь,

ты оценишь —

Мою холодную любовь.

<1884>

У двери

(Посвящается А. П. Чехову)

Однажды в ночь осеннюю,

Пройдя пустынный двор,

Я на крутую лестницу

Вскарабкался, как вор.

Там дверь одну заветную

Впотьмах нащупал я

И постучался. – Милая!

Не бойся… это я…

А мгла в окно разбитое

Сползала на чердак,

И смрад стоял на лестнице,

И шевелился мрак.

– Вот-вот она откликнется,

И бледная рука

Меня обнимет трепетно

При свете ночника.

По-прежнему, на грудь ко мне

Склонясь, она вздохнет,

И страстный голосок ее

Порвется и замрет…

Она – мой друг единственный,

Она – мой идеал!

И снова в дверь дощатую

Я тихо постучал.

– Прости меня, пусти меня,

Я дрогну, ангел мой!

Измучен я, истерзан я

Сомненьем и тоской.

И долго я стучался к ней —

Стучался, звал и – вдруг

За дверью подозрительный

Почудился мне стук.

Я дрогнул и весь замер я,

Дыханье затая…

– Так вот ты как, – изменница!

Лукавая змея!

Вдвоем ты… но… безумец я!

Очнуться мне пора…

Здесь буду ждать соперника

До позднего утра.

Все, все, чему так верил я, —

Ничтожество и ложь!

Улика будет явная —

Меня не проведешь…

Но притаив дыхание,

Как сыщик у дверей,

Я не слыхал ни шороха,

Ни скрипа, ни речей…

– О гнусность подозрения!

Искупит ли вину

Отрадная уверенность

Застать ее одну.

И, сердцем успокоенный,

Я понял, что она

Моим же поведением

Была оскорблена.

Недаром в час свидания

У лестницы, внизу,

Подметил я в глазах ея

Обидную слезу.

Не я ль – гордец бесчувственный! —

Сознался ей, как трус,

Что я стыжусь любви моей,

Что бедности стыжусь…

Проснулась страсть мятежная,

Тоской изныла грудь;

Прости меня, пусти меня,

Слова мои забудь.

Но чу!.. Опять сомнение!..

Не ветер ли пахнул?

Не мышь ли? не соседи ли?

Нет! – Кто же так вздохнул?

Так тяжко, так мучительно

Вздыхает смерть одна —

Что, если… счеты с жизнию

Покончила она?

Увы! Никто не учит нас

Любить и уповать;

А яд и дети малые

Умеют добывать.

Мерещился мне труп ее,

Потухшие глаза

И с горькой укоризною

Застывшая слеза.

Я плакал, я с ума сходил,

Я милой видел тень,

Холодную и бледную,

Как этот серый день.

Уже в окно разбитое

На сумрачный чердак

Глядело небо тусклое,

Рассеивая мрак.

И дождь урчал по желобу,

И ветер выл, как зверь…

Меня застали дворники

Ломившегося в дверь.

Они узнали прежнего

Жильца и, неспроста

Хихикая, сказали мне,

Что комната пуста…

С тех пор я, как потерянный,

Куда ни заходил,

Все было пусто, холодно…

Чего-то – след простыл…

1888

Они

Как они наивны

И как робки были

В дни, когда друг друга

Пламенно любили!

Плакали в разлуке,

От свиданья млели…

Обрывались речи…

Руки холодели;

Говорили взгляды,

Самое молчанье

Уст их было громче

Всякого признанья.

Голос, шорох платья,

Рук прикосновенье

В сердце их вливали

Сладкое смятенье.

Раз, когда над ними

Золотые звезды

Искрами живыми,

Чуть дрожа, мигали,

И когда над ними

Ветви помавали,

И благоухала

Пыль цветов, и легкий

Ветерок в куртине

Сдерживал дыханье… —

Полночь им открыла

В трепете лобзанья,

В тайне поцелуев —

Тайну мирозданья…

И осталось это

Чудное свиданье

В памяти навеки

Разлученных роком,

Как воспоминанье

О каком-то счастье,

Глупом и далеком.

<1890>

Неотвязная

О, что хочешь говори!

Я не дам себя в обиду… —

Я верна тебе, – и я

От тебя живой не выйду.

Пусть бранят меня, – зовут

Невозможной, неотвязной!

Для меня любовь – клянусь! —

Не была забавой праздной;

Я поверила твоей

Клятве вечной, непритворной,

И сопернице не дам

Разорвать союз наш кровный…

Закаленная нуждой,

Отрицаемая светом,

Я к распутным не пойду

За спасительным советом.

Пусть расчет их верен, – пусть

Им потворствуют законы,

Никому твоей любви

Не продам за миллионы!

Бей меня или – убей!

Я твоя, – твоей умру я,

С вечной жаждою любви,

Нежных ласк и поцелуя.

Где бы ты ни пропадал,

С кем бы ни был, – на пороге

Будет тень моя стоять, —

Не сойдет с твоей дороги.

Сколько б ты ни изменял,

Что б ни делал, – друг мой милый!

До могилы ты был «мой»,

Будешь «мой» и за могилой…

<1895>

Афанасий Афанасьевич Фет

1820–1892

* * *

На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит;

Утро дышит у ней на груди,

Ярко пышет на ямках ланит.

И подушка ее горяча,

И горяч утомительный сон,

И, чернеясь, бегут на плеча

Косы лентой с обеих сторон.

А вчера у окна ввечеру

Долго-долго сидела она

И следила по тучам игру,

Что, скользя, затевала луна.

И чем ярче играла луна,

И чем громче свистал соловей,

Все бледней становилась она,

Сердце билось больней и больней.

Оттого-то на юной груди,

На ланитах так утро горит.

Не буди ж ты ее, не буди…

На заре она сладко так спит!

<1842>

* * *

Не отходи от меня,

Друг мой, останься со мной!

Не отходи от меня:

Мне так отрадно с тобой…

Ближе друг к другу, чем мы, —

Ближе нельзя нам и быть;

Чище, живее, сильней

Мы не умеем любить.

Если же ты – предо мной,

Грустно головку склоня, —

Мне так отрадно с тобой:

Не отходи от меня!

<1842>

* * *

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришел я снова,

И душа все так же счастью

И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет,

Что не знаю сам, чтó буду

Петь, – но только песня зреет.

<1843>

* * *

О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной,

Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный,

Перстам послушную волос густую прядь

Из мыслей изгонять и снова призывать;

Дыша порывисто, один, никем не зримый,

Досады и стыда румянами палимый,

Искать хотя одной загадочной черты

В словах, которые произносила ты;

Шептать и поправлять былые выраженья

Речей моих с тобой, исполненных смущенья,

И в опьянении, наперекор уму,

Заветным именем будить ночную тьму.

<1844>

* * *

Когда мои мечты за гранью прошлых дней

Найдут тебя опять за дымкою туманной,

Я плачу сладостно, как первый иудей

На рубеже земли обетованной.

Не жаль мне детских игр, не жаль мне тихих снов,

Тобой так сладостно и больно возмущенных

В те дни, как постигал я первую любовь

По бунту чувств неугомонных,

По сжатию руки, по отблеску очей,

Сопровождаемым то вздохами, то смехом,

По ропоту простых, незначащих речей,

Лишь нам звучавшим страсти эхом.

<1844>

* * *

О, не зови! Страстей твоих так звонок

Родной язык.

Ему внимать и плакать, как ребенок,

Я так привык!

Передо мной дай волю сердцу биться

И не лукавь,

Я знаю край, где всё, что может сниться,

Трепещет въявь.

Скажи, не я ль на первые воззванья

Страстей в ответ

Искал блаженств, которым нет названья

И меры нет?

Что ж? Рухнула с разбега колесница,

Хоть цель вдали,

И распростерт заносчивый возница

Лежит в пыли.

Я это знал – с последним увлеченьем

Конец всему;

Но самый прах с любовью, с наслажденьем

Я обойму.

Так предо мной дай волю сердцу биться

И не лукавь!

Я знаю край, где всё, что может сниться,

Трепещет въявь.

И не зови – но песню наудачу

Любви запой;

На первый звук я как дитя заплачу -

И за тобой!

<1847>

* * *

Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой

Каймою тень легла от сосен в лунный свет…

Какая тишина! Из-за горы высокой

Сюда и доступа мятежным звукам нет.

Я не пойду туда, где камень вероломный,

Скользя из-под пяты с отвесных берегов,

Летит на хрящ морской; где в море вал огромный

Придет – и убежит в объятия валов.

Одна передо мной, под мирными звездами,

Ты здесь, царица чувств, властительница дум…

А там придет волна – и грянет между нами…

Я не пойду туда: там вечный плеск и шум!

<1847>, 1855

* * *

В благословенный день, когда стремлюсь душою

В блаженный мир любви, добра и красоты,

Воспоминание выносит предо мною

Нерукотворные черты.

Пред тенью милою коленопреклоненный,

В слезах молитвенных я сердцем оживу

И вновь затрепещу, тобою просветленный, —

Но все тебя не назову.

И тайной сладостной душа моя мятется;

Когда ж окончится земное бытие,

Мне ангел кротости и грусти отзовется

На имя нежное твое.

<1857>

* * *

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

<1850>

* * *

Что за ночь! Прозрачный воздух скован;

Над землей клубится аромат.

О, теперь я счастлив, я взволнован,

О, теперь я высказаться рад!

Помнишь час последнего свиданья?

Безотраден сумрак ночи был;

Ты ждала, ты жаждала признанья —

Я молчал: тебя я не любил.

Холодела кровь, и сердце ныло:

Так тяжка была твоя печаль;

Горько мне за нас обоих было,

И сказать мне правду было жаль.

Но теперь, когда дрожу и млею

И, как раб, твой каждый взор ловлю,

Я не лгу, назвав тебя своею

И клянясь, что я тебя люблю!

<1854>

* * *

Какое счастие: и ночь, и мы одни!

Река – как зеркало и вся блестит звездами;

А там-то… голову закинь-ка да взгляни:

Какая глубина и чистота над нами!

О, называй меня безумным! Назови

Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею

И в сердце чувствую такой прилив любви,

Что не могу молчать, не стану, не умею!

Я болен, я влюблен; но, мучась и любя —

О слушай! о пойми! – я страсти не скрываю,

И я хочу сказать, что я люблю тебя —

Тебя, одну тебя люблю я и желаю!

<1854>

* * *

Последний звук умолк в лесу глухом,

Последний луч погаснул за горою…

О, скоро ли в безмолвии ночном,

Прекрасный друг, увижусь я с тобою?

О, скоро ли младенческая речь

В испуг мое изменит ожиданье?

О, скоро ли к груди моей прилечь

Ты поспешишь, вся трепет, вся желанье?

Скользит туман прозрачный над рекой,

Как твой покров, свиваясь и белея…

Час фей настал! Увижусь ли с тобой

Я в царстве фей, мечтательная фея?

Иль заодно с тобой и ночь, и мгла

Меня томят и нежат в заблужденьи?

Иль это страсть больная солгала

И жар ночной потухнет в песнопеньи?

<1854>

* * *

Вчера, увенча́на душистыми цветами,

Смотрела долго ты в зеркальное окно

На небо синее, горевшее звездами,

В аллею тополей с дрожащими листами —

В аллею, где вдали так страшно и темно.

Забыла, может быть, ты за собою в зале

И яркий блеск свечей, и нежные слова…

Когда помчался вальс и струны рокотали, —

Я видел – вся в цветах, исполнена печали,

К плечу слегка твоя склонилась голова.

Не думала ли ты: «Вон там, в беседке дальной,

На мраморной скамье теперь он ждет меня

Под сумраком дерев, ревнивый и печальный;

Он взоры утомил, смотря на вихорь бальный,

И ловит тень мою в сиянии огня».

<1855>

* * *

В темноте, на треножнике ярком

Мать варила черешни вдали…

Мы с тобой отворили калитку

И по темной аллее пошли.

Шли мы розно. Прохлада ночная

Широко между нами плыла.

Я боялся, чтоб в помысле смелом

Ты меня упрекнуть не могла.

Как-то странно мы оба молчали

И странней сторонилися прочь…

Говорила за нас и дышала

Нам в лицо благовонная ночь.

<1856>

Певице

Уноси мое сердце в звенящую даль,

Где как месяц за рощей печаль;

В этих звуках на жаркие слезы твои

Кротко светит улыбка любви.

О дитя! как легко средь незримых зыбей

Доверяться мне песне твоей:

Выше, выше плыву серебристым путем,

Будто шаткая тень за крылом.

Вдалеке замирает твой голос, горя.

Словно за морем ночью заря, —

И откуда-то вдруг, я понять не могу,

Грянет звонкий прилив жемчугу.

Уноси ж мое сердце в звенящую даль,

Где кротка, как улыбка, печаль,

И все выше помчусь серебристым путем

Я, как шаткая тень за крылом.

<1857>

Бал

Когда трепещут эти звуки

И дразнит ноющий смычок,

Слагая на коленях руки,

Сажусь в забытый уголок.

И, как зари румянец дальный

Иль дней былых немая речь,

Меня пленяет вихорь бальный

И шевелит мерцанье свеч.

О, как ничем неукротимо,

Уносит к юности былой

Вблизи порхающее мимо

Круженье пары молодой!

Чего хочу? Иль, может статься,

Бывалой жизнию дыша,

В чужой восторг переселяться

Заране учится душа?

<1857>

* * *

Если ты любишь, как я, бесконечно,

Если живешь ты любовью и дышишь, —

Руку на грудь положи мне беспечно:

Сердца биенья под нею услышишь.

О, не считай их! в них, силой волшебной,

Каждый порыв переполнен тобою;

Так в роднике за струею целебной

Прядает влага горячей струею.

Пей, отдавайся минутам счастливым, —

Трепет блаженства всю душу обнимет;

Пей – и не спрашивай взором пытливым,

Скоро ли сердце иссякнет, остынет.

<1859>

* * *

В душе, измученной годами,

Есть неприступный чистый храм,

Где все нетленно, что судьбами

В отраду посылалось нам.

Для мира путь к нему заглохнет, —

Но в этот девственный тайник,

Хотя б и мог, скорей иссохнет,

Чем путь укажет мой язык.

Скажи же – ка́к, при первой встрече,

Успокоительно светла,

Вчера – о, как оно далече! —

Живая ты в него вошла?

И вот отныне поневоле

В блаженной памяти моей

Одной улыбкой нежной боле,

Одной звездой любви светлей.

1867

* * *

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна – любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь,

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

2 августа 1877

* * *

Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть этот чистый

Влево бегущий пробор.

3 апреля 1883

* * *

Кровию сердца пишу я к тебе эти строки,

Видно, разлуки обоим несносны уроки,

Видно, больному напрасно к свободе стремиться,

Видно, к давно прожитому нельзя воротиться,

Видно, во всем, что питало горячку недуга,

Легче и слаще вблизи упрекать нам друг друга.

<1884>

Романс

Угадал – и я взволнован,

Ты вошла – и я смущен,

Говоришь – я очарован.

Ты ли, я ли, или сон?

Тонкий запах, шелест платья, —

В голове и свет и мгла.

Глаз не смею приподнять я,

Чтобы в них ты не прочла.

Лжет лицо, а речь двояко;

Или мальчик я какой?

Боже, Боже, как, однако,

Мне завиден жребий мой!

10 января 1885 <?>

* * *

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдет,

Раскрываются тихо листы

И я слышу, как сердце цветет.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной… я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу.

2 сентября 1885

* * *

В вечер такой золотистый и ясный,

В этом дыханьи весны всепобедной

Не поминай мне, о друг мой прекрасный,

Ты о любви нашей робкой и бедной.

Дышит земля всем своим ароматом,

Небу разверстая, только вздыхает;

Самое небо с нетленным закатом

В тихом заливе себя повторяет.

Что же тут мы или счастие наше?

Как и помыслить о нем не стыдиться?

В блеске, какого нет шире и краше,

Нужно безумствовать – или смириться!

Январь 1886

* * *

Жду я, тревогой объят,

Жду тут на самом пути:

Этой тропой через сад

Ты обещалась прийти.

Плачась, комар пропоет,

Свалится плавно листок…

Слух, раскрываясь, растет,

Как полуночный цветок.

Словно струну оборвал

Жук, налетевши на ель;

Хрипло подругу позвал

Тут же у ног коростель.

Тихо под сенью лесной

Спят молодые кусты…

Ах, как пахнуло весной!..

Это наверное ты!

13 декабря 1886

* * *

Как богат я в безумных стихах!

Этот блеск мне отраден и нужен:

Все алмазы мои в небесах,

Все росинки под ними жемчужин.

Выходи, красота, не робей!

Звуки есть, дорогие есть краски:

Это все я, поэт-чародей,

Расточу за мгновение ласки.

Но когда ты приколешь цветок,

Шаловливо иль с думой лукавой,

И, как в дымке, твой кроткий зрачок

Загорится сердечной отравой,

И налет молодого стыда

Чуть ланиты овеет зарею, —

О, как беден, как жалок тогда,

Как беспомощен я пред тобою!

1 февраля 1887

* * *

Нет, я не изменил. До старости глубокой

Я тот же преданный, я раб твоей любви,

И старый яд цепей, отрадный и жестокий,

Еще горит в моей крови.

Хоть память и твердит, что между нас могила,

Хоть каждый день бреду томительно к другой, —

Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла,

Когда ты здесь, передо мной.

Мелькнет ли красота иная на мгновенье,

Мне чудится, вот-вот тебя я узнаю;

И нежности былой я слышу дуновенье,

И, содрогаясь, я пою.

2 февраля 1887

* * *

Когда читала ты мучительные строки,

Где сердца звучный пыл сиянье льет кругом

И страсти роковой вздымаются потоки, —

Не вспомнила ль о чем?

Я верить не хочу! Когда в степи, как диво,

В полночной темноте безвременно горя,

Вдали перед тобой прозрачно и красиво

Вставала вдруг заря,

И в эту красоту невольно взор тянуло,

В тот величавый блеск за темный весь предел, —

Ужель ничто тебе в то время не шепнуло:

Там человек сгорел!

15 февраля 1887

* * *

Гаснет заря, – в забытьи, в полусне,

Что-то неясное шепчешь ты мне;

Ласки твои я расслушать хочу, —

«Знаю, ах, знаю», – тебе я шепчу.

В блеске, в румяном разливе огня

Ты потонула, ушла от меня;

Я же, напрасной истомой горя, —

Летняя вслед за тобою заря.

Сладко сегодня тобой мне сгорать,

Сладко, летя за тобой, замирать…

Завтра, когда ты очнешься иной,

Свет не допустит меня за тобой.

29 декабря 1888

Москва

На качелях

И опять в полусвете ночном

Средь веревок, натянутых туго,

На доске этой шаткой вдвоем

Мы стоим и бросаем друг друга.

И, чем ближе к вершине лесной,

Чем страшнее стоять и держаться,

Тем отрадней взлетать над землей

И одним к небесам приближаться.

Правда, это игра, и притом

Может выйти игра роковая,

Но и жизнью играть нам вдвоем —

Это счастье, моя дорогая!

26 марта 1890

Москва

* * *

Запретили тебе выходить,

Запретили и мне приближаться,

Запретили, должны мы признаться,

Нам с тобою друг друга любить.

Но чего нам нельзя запретить,

Что́ с запретом всего несовместней —

Это песня: с крылатою песней

Будем вечно и явно любить.

7 июля 1890

Воробьевка

* * *

Еще люблю, еще томлюсь

Перед всемирной красотою

И ни за что не отрекусь

От ласк, ниспосланных тобою.

Покуда на груди земной

Хотя с трудом дышать я буду,

Весь трепет жизни молодой

Мне будет внятен отовсюду.

Покорны солнечным лучам,

Так сходят корни в глубь могилы

И там у смерти ищут силы

Бежать навстречу вешним дням.

10 декабря 1890

* * *

Завтра – я не различаю;

Жизнь – запутанность и сложность!

Но сегодня, умоляю,

Не шепчи про осторожность!

Где владеть собой, коль глазки

Влагой светятся туманной,

В час, когда уводят ласки

В этот круг благоуханный?

Размышлять не время, видно,

Как в ушах и в сердце шумно;

Рассуждать сегодня – стыдно,

А безумствовать – разумно.

25 января 1891

* * *

Мы встретились вновь после долгой разлуки,

Очнувшись от тяжкой зимы;

Мы жали друг другу холодные руки,

И плакали, плакали мы.

Но в крепких незримых оковах сумели

Держать нас людские умы;

Как часто в глаза мы друг другу глядели,

И плакали, плакали мы!

Но вот засветилось над черною тучей

И глянуло солнце из тьмы;

Весна, – мы сидели под ивой плакучей,

И плакали, плакали мы.

30 марта 1891

* * *

Люби меня! Как только твой покорный

Я встречу взор,

У ног твоих раскину я узорный

Живой ковер.

Окрылены неведомым стремленьем,

Над всем земным

В каком огне, с каким самозабвеньем

Мы полетим!

И, просияв в лазури сновиденья,

Предстанешь ты

Царить навек в дыханьи песнопенья

И красоты.

13 апреля 1891

Аполлон Николаевич Майков

1821–1897

* * *

(Из Андрея Шенье)

Я был еще дитя – она уже прекрасна…

Как часто, помню я, с своей улыбкой ясной,

Она меня звала! Играя с ней, резвясь,

Младенческой рукой запутывал не раз

Я локоны ее. Персты мои скользили

По груди, по челу, меж пышных роз и лилий…

Но чаще посреди поклонников своих

Надменная меня ласкала, а на них

Лукаво-нежный взор подняв как бы случайно,

Дарила поцелуй, с насмешливостью тайной,

Устами алыми младенческим устам.

Завидуя в тиши божественным дарам,

Шептали юноши, сгорая в неге страстной:

«О, сколько милых ласк потеряно напрасно!»

1840

Каболовка

Вакханка

Тимпан и звуки флейт и плески вакханалий

Молчанье дальних гор и рощей потрясали.

Движеньем утомлен, я скрылся в мрак дерёв;

А там, раскинувшись на мягкий бархат мхов,

У грота темного, вакханка молодая

Покоилась, к руке склонясь, полунагая.

По жаркому лицу, по мраморной груди

Луч солнца, тень листов скользили, трепетали;

С аканфом и плющом власы ее спадали

На кожу тигрову, как резвые струи;

Там тирс изломанный, там чаша золотая…

Как дышит виноград на персях у нея,

Как алые уста, улыбкою играя,

Лепечут, полные томленья и огня!

Как тихо все вокруг! лишь слышны из-за дали

Тимпан и звуки флейт и плески вакханалий…

Март 1841

* * *

Дитя мое, уж нет благословенных дней,

Поры душистых лип, сирени и лилей;

Не свищут соловьи, и иволги не слышно…

Уж полно! не плести тебе гирлянды пышной

И незабудками головки не венчать;

По утренней росе уж зорек не встречать,

И поздно вечером уже не любоваться,

Как легкие пары над озером клубятся

И звезды смотрятся сквозь них в его стекле.

Не вереск, не цветы пестреют по скале,

А мох в расселинах пушится ранним снегом.

А ты, мой друг, все та ж: резва, мила… Люблю,

Как, разогревшися и утомившись бегом,

Ты, вея холодом, врываешься в мою

Глухую хижину, стряхаешь кудри снежны,

Хохочешь и меня целуешь звонко, нежно!

1841

* * *

О чем в тиши ночей таинственно мечтаю,

О чем при свете дня всечасно помышляю,

То будет тайной всем, и даже ты, мой стих,

Ты, друг мой ветреный, услада дней моих,

Тебе не передам души своей мечтанья,

А то расскажешь ты, чей глас в ночном молчаньи

Мне слышится, чей лик я всюду нахожу,

Чьи очи светят мне, чье имя я твержу.

Март 1841

Amoroso[42]

Выглянь, милая соседка,

В окна комнаты своей!

Душит запертая клетка

Птичку вольную полей.

Выглянь! Солнце, потухая,

Лик твой ясный озарит

И угаснет, оживляя

Алый блеск твоих ланит.

Выглянь! глазками легонько

Или пальчиком грозя,

Где ревнивец твой, тихонько

Дай мне знать, краса моя!

О, как много б при свиданье

Я хотел тебе сказать;

Слышать вновь твое признанье

И ревнивца поругать…

Чу! твой голос! песни звуки…

И гитары тихий звон…

Усыпляй его, баюкай…

Тише… что?.. заснул уж он?

Ты в мантилье, в маске черной

Промелькнула пред окном;

Слышу, с лестницы проворно

Застучала башмачком…

1845

Fortunata[43]

Ах, люби меня без размышлений,

Без тоски, без думы роковой,

Без упреков, без пустых сомнений!

Что тут думать? Я твоя, ты мой!

Все забудь, все брось, мне весь отдайся!..

На меня так грустно не гляди!

Разгадать, что в сердце, – не пытайся!

Весь ему отдайся – и иди!

Я любви не числю и не мерю,

Нет, любовь есть вся моя душа.

Я люблю – смеюсь, клянусь и верю…

Ах, как жизнь, мой милый, хороша!..

Верь в любви, что счастью не умчаться,

Верь, как я, о гордый человек,

Что нам ввек с тобой не расставаться

И не кончить поцелуя ввек…

1845

* * *

Порывы нежности обуздывать умея,

На ласки ты скупа. Всегда собой владея,

Лелеешь чувство ты в безмолвии, в тиши,

В святилище больной, тоскующей души…

Я знаю, страсть в тебе питается слезами.

Когда ж, измучена ревнивыми мечтами,

Сомненья, и тоску, и гордость победя,

Отдашься сердцу ты, как слабое дитя,

И жмешь меня в своих объятиях, рыдая, —

Я знаю, милый друг, не может так другая

Любить, как ты! Нет слов милее слов твоих,

Нет искреннее слез и клятв твоих немых,

Красноречивее – признанья и укора,

Признательнее нет и глубже нету взора,

И нет лобзания сильнее твоего,

Которым бы сказать душа твоя желала,

Как много любишь ты, как много ты страдала.

1852

* * *

Боже мой! Вчера – ненастье,

А сегодня – что за день!

Солнце, птицы! Блеск и счастье!

Луг росист, цветет сирень…

А еще ты в сладкой лени

Спишь, малютка!.. О, постой!

Я пойду нарву сирени

Да холодною росой

Вдруг на сонную-то брызну…

То-то сладко будет мне

Победить в ней укоризну

Свежей вестью о весне!

1855

* * *

Точно голубь светлою весною,

Ты веселья нежного пола,

В первый раз, быть может, всей душою

Долго сжатой страсти предана…

И меж тем как, музыкою счастья

Упоен, хочу я в тишине

Этот миг, как луч среди ненастья,

Охватить душой своей вполне,

И молчу, чтоб не терять ни звука,

Что дрожат в сердцах у нас с тобой, —

Вижу вдруг – ты смолкла, в сердце мука,

И слеза струится за слезой.

На мольбы сказать мне, что проникло

В грудь твою, чем сердце сражено,

Говоришь: ты к счастью не привыкла

И страшит тебя – к добру ль оно?..

Ну, так что ж? Пусть снова идут грозы!

Солнце вновь вослед проглянет им,

И тогда страдания и слезы

Мы опять душой благословим.

1855

* * *

Краса моя, рыбачка,

Причаль сюда челнок,

Садись, рука с рукою,

Со мной на бережок.

Прижмись ко мне головкой,

Не бойся ничего!

Вверяешься ж ты морю —

Страшнее ль я его?

Ах, сердце – тоже море!

И бьется, и бурлит,

И так же дорогие

Жемчужины таит!

<1866>

Аполлон Александрович Григорьев

1822–1864

* * *

Нет, за тебя молиться я не мог,

Держа венец над головой твоею.

Страдал ли я, иль просто изнемог,

Тебе теперь сказать я не умею, —

Но за тебя молиться я не мог.

И помню я – чела убор венчальный

Измять венцом мне было жаль: к тебе

Так шли цветы… Усталый и печальный,

Я позабыл в то время о мольбе

И все берег чела убор венчальный.

За что цветов тогда мне было жаль —

Бог ведает: за то ль, что без расцвета

Им суждено погибнуть, за тебя ль —

Не знаю я… в прошедшем нет ответа…

А мне цветов глубоко было жаль…

* * *

Нет, никогда печальной тайны

Перед тобой

Не обнажу я, ни случайно,

Ни с мыслью злой…

Наш путь иной… Любить и верить —

Судьба твоя;

Я не таков, и лицемерить

Не создан я.

Оставь меня… Страдал ли много,

Иль знал я рай

И верю ль в жизнь, и верю ль в Бога —

Не узнавай.

Мы разойдемся… Путь печальный

Передо мной…

Прости, – привет тебе прощальный

На путь иной.

И обо мне забудь иль помни —

Мне все равно:

Забвенье полное давно мне

Обречено.

К Лавинии

Для себя мы не просим покоя

И не ждем ничего от судьбы,

И к небесному своду мы двое

Не пошлем бесполезной мольбы…

Нет! пусть сам он над нами широко

Разливается яркой зарей,

Чтобы в грудь нам входили глубоко

Бытия полнота и покой…

Чтобы тополей старых качанье,

Обливаемых светом луны,

Да лепечущих листьев дрожанье

Навевали нам детские сны…

Чтобы ухо средь чуткой дремоты,

В хоре вечном зиждительных сил,

Примирения слышало ноты

И гармонию хода светил;

Чтобы вечного шума значенье

Разумея в таинственном сне,

Мы хоть раз испытали забвенье

О прошедшем и будущем дне.

Но доколе страданьем и страстью

Мы объяты безумно равно

И доколе не верим мы счастью,

Нам понятно проклятье одно.

И проклятия право святое

Сохраняя средь гордой борьбы,

Мы у неба не просим покоя

И не ждем ничего от судьбы…

1843

K***

Мой друг, в тебе пойму я много,

Чего другие не поймут,

За что тебя так судит строго

Неугомонный мира суд…

Передо мною из-за дали

Минувших лет черты твои

В часы суда, в часы печали

Встают в сиянии любви,

И так небрежно, так случайно

Спадают локоны с чела

На грудь, трепещущую тайно

Предчувствием добра и зла…

И в робкой деве влагой томной

Мечта жены блестит в очах,

И о любви вопрос нескромный

Стыдливо стынет на устах…

* * *

Я ее не люблю, не люблю…

Это – сила привычки случайной!

Но зачем же с тревогою тайной

На нее я смотрю, ее речи ловлю?

Что мне в них, в простодушных речах

Тихой девочки с женской улыбкой?

Что в задумчиво-робко смотрящих очах

Этой тени воздушной и гибкой?

Отчего же – и сам не пойму —

Мне при ней как-то сладко и больно,

Отчего трепещу я невольно,

Если руку ее на прощанье пожму?

Отчего на прозрачный румянец ланит

Я порою гляжу с непонятною злостью

И боюсь за воздушную гостью,

Что, как призрак, она улетит.

И спешу насмотреться, и жадно ловлю

Мелодически-милые, детские речи;

Отчего я боюся и жду с нею встречи?..

Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.

* * *

О, говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

Душа полна такой тоской,

А ночь такая лунная!

Вон там звезда одна горит

Так ярко и мучительно,

Лучами сердце шевелит,

Дразня его язвительно.

Чего от сердца нужно ей?

Ведь знает без того она,

Что к ней тоскою долгих дней

Вся жизнь моя прикована…

И сердце ведает мое,

Отравою облитое,

Что я впивал в себя ее

Дыханье ядовитое…

Я от зари и до зари

Тоскую, мучусь, сетую…

Допой же мне – договори

Ты песню недопетую.

Договори сестры твоей

Все недомолвки странные…

Смотри: звезда горит ярчей…

О, пой, моя желанная!

И до зари готов с тобой

Вести беседу эту я…

Договори лишь мне, допой

Ты песню недопетую!

1857

Цыганская венгерка

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

Буйного похмелья,

Горького веселья!

Это ты, загул лихой,

Ты – слиянье грусти злой

С сладострастьем баядерки —

Ты, мотив венгерки!

Квинты резко дребезжат,

Сыплют дробью звуки…

Звуки ноют и визжат,

Словно стоны муки.

Что́ за горе? Плюнь, да пей!

Ты завей его, завей

Веревочкой горе!

Топи тоску в море!

Вот проходка по басам

С удалью небрежной,

А за нею – звон и гам

Буйный и мятежный.

Перебор… и квинта вновь

Ноет-завывает;

Приливает к сердцу кровь,

Голова пылает.

Чибиряк, чибиряк,

чибиряшечка,

С голубыми ты глазами,

моя душечка!

Замолчи, не занывай,

Лопни, квинта злая!

Ты про них не поминай…

Без тебя их знаю!

В них хоть раз бы поглядеть

Прямо, ясно, смело…

А потом и умереть —

Плевое уж дело.

Как и вправду не любить?

Это не годится!

Но что сил хватает жить —

Надо подивиться!

Соберись и умирать,

Не придет проститься!

Станут люди толковать:

Это не годится!

Отчего б не годило́сь,

Говоря примерно?

Значит, просто все хоть брось…

Оченно уж скверно!

Доля ж, доля ты моя,

Ты лихая доля!

Уж тебя сломил бы я,

Кабы только воля!

Уж была б она моя,

Крепко бы любила…

Да люта́я та змея,

Доля, – жизнь сгубила.

По рукам и по ногам

Спутала-связала,

По бессонныим ночам

Сердце иссосала!

Как болит, то ли болит,

Болит сердце – ноет…

Вот что квинта говорит,

Что басок так воет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Шумно скачут сверху вниз

Звуки врассыпную,

Зазвенели, заплелись

В пляску круговую.

Словно табор целый здесь,

С визгом, свистом, криком

Заходил с восторгом весь

В упоеньи диком.

Звуки шепотом журчат

Сладострастной речи…

Обнаженные дрожат

Груди, руки, плечи.

Звуки все напоены

Негою лобзаний.

Звуки воплями полны

Страстных содроганий…

Ба́сан, ба́сан, басана́,

Басана́та, басана́та,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата…

Что́ за дело? ты моя!

Разве любит он, как я?

Нет – уж это дудки!

Доля злая ты моя,

Глупы эти шутки!

Нам с тобой, моя душа,

Жизнью жить одною,

Жизнь вдвоем так хороша,

Порознь – горе злое!

Эх ты, жизнь, моя жизнь…

К сердцу сердцем прижмись!

На тебе греха не будет,

А меня пусть люди судят,

Меня Бог простит…

Что же ноешь ты, мое

Ретиво сердечко?

Я увидел у нее

На руке колечко!..

Ба́сан, ба́сан, басана́,

Басана́та, басана́та!

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата!

Эх-ма, ты завей

Веревочкой горе…

Загуляй да запей,

Топи тоску в море!

Вновь унылый перебор,

Звуки плачут снова…

Для чего немой укор?

Вымолви хоть слово!

Я у ног твоих – смотри —

С смертною тоскою,

Говори же, говори,

Сжалься надо мною!

Неужель я виноват

Тем, что из-за взгляда

Твоего – я был бы рад

Вынесть муки ада?

Что тебя сгубил бы я,

И себя с тобою…

Лишь бы ты была моя,

Навсегда со мною.

Лишь не знать бы только нам

Никогда, ни здесь, ни там,

Расставанья муки…

Слышишь… вновь бесовский гам,

Вновь стремятся звуки…

В безобразнейший хаос

Вопля и стенанья

Все мучительно слилось.

Это – миг прощанья.

Уходи же, уходи,

Светлое виденье!..

У меня огонь в груди

И в крови волненье.

Милый друг, прости-прощай,

Прощай – будь здорова!

Занывай же, занывай,

Злая квинта, снова!

Как от муки завизжи,

Как дитя – от боли,

Всею скорбью дребезжи

Распроклятой доли!

Пусть больнее и больней

Занывают звуки,

Чтобы сердце поскорей

Лопнуло от муки!

1857

* * *

Твои движенья гибкие,

Твои кошачьи ласки,

То гневом, то улыбкою

Сверкающие глазки…

То лень в тебе небрежная,

То – прыг! поди лови!

И дышит речь мятежная

Всей жаждою любви.

Тревожная загадочность

И ледяная чинность,

То страсти лихорадочность,

То детская невинность,

То мягкий и ласкающий

Взгляд бархатных очей,

То холод ужасающий

Язвительных речей.

Любить тебя – мучение,

А не любить – так вдвое…

Капризное творение,

Я полон весь тобою.

Мятежная и странная —

Морская ты волна,

Но ты, моя желанная,

Ты киской создана.

И пусть под нежной лапкою

Кошачьи когти скрыты —

А все ж тебя в охапку я

Схватил бы, хоть пищи ты…

Что хочешь, делай ты со мной,

Царапай лапкой больно,

У ног твоих я твой, я твой —

Ты киска – и довольно.

Готов я все мучения

Терпеть, как в стары годы,

От гибкого творения

Из кошачьей породы.

Пусть вечно когти разгляжу,

Лишь подойду я близко.

Я по тебе с ума схожу,

Прелестный друг мой – киска!

Алексей Николаевич Апухтин

1840–1893

* * *

Еду я ночью. Темно и угрюмо

Стелется поле кругом.

Скучно! Дремлю я. Тяжелые думы

Кроются в сердце моем.

Вижу я чудные очи… Тоскою

Очи исполнены те,

Ласково манят куда-то с собою,

Ярко горят в темноте.

Но на приветливый зов не спешу я…

Мысль меня злая гнетет:

Вот я приеду; на небе, ликуя,

Красное солнце взойдет,

А незакатные чудные очи,

Полные сил и огня,

Станут тускнеть… И суровее ночи

Будут они для меня.

Сердце опять мне взволнуют страданья,

Трепет, смущение, страх;

Тихое слово любви и признанья

С воплем замрет на устах.

И, безотрадно чуя несчастье,

Поздно пойму я тогда,

Что не подметить мне искры участья

В этих очах никогда,

Что не напрасно ль в ночи́ безрассветной

Ехал я… в снах золотых,

Жаждал их взора, улыбки приветной,

Молча любуясь на них?

7 августа 1856

Павлодар

Первая любовь

О, помнишь ли, давно – еще детьми мы были —

На шумном вечере мы встретились с тобой.

Но этот шум и блеск нас не́хотя томили,

Мы вышли на балкон. Мы мало говорили,

Нас ночь объяла вдруг отрадной тишиной.

Сквозь стекла виделось нам бледных свеч

мерцанье,

Из комнат слышался нестройный гул речей,

А в небе виделось горячих звезд сверканье,

Из сада слышалось деревьев колыханье,

Над ближней рощей пел влюбленный соловей.

Я на тебя смотрел. Я чувство молодое

Любовию тогда назвать еще не смел…

Но я взволнован был в торжественном покое,

Но я дышавшее безмолвие ночное

Прервать ни голосом, ни вздохом не хотел.

Чему-то тайному разгадки неизбежной

Я с первым звуком ждал… Мгновение прошло.

И вдруг я зарыдал, проникнут грустью нежной,

А в глубине души светло и безмятежно

Такое полное веселие цвело.

8 июля 1857

Старое

Расчет

Я так тебя любил, как ты любить не можешь:

Безумно, пламенно… с рыданием немым.

Потухла страсть моя, недуг неизлечим —

Ему забвеньем не поможешь!

Все кончено… Иной я отдаюсь судьбе,

С ней я могу идти бесстрастно до могилы;

Ей весь избыток чувств, ей весь остаток силы,

Одно проклятие – тебе.

6 июня 1858

* * *

Гремела музыка, горели ярко свечи,

Вдвоем мы слушали, как шумный длился бал.

Твоя дрожала грудь, твои пылали плечи,

Так ласков голос был, так нежны были речи,

Но я в смущении не верил и молчал.

В тяжелый горький час последнего прощанья

С улыбкой на лице я пред тобой стоял,

Рвалася грудь моя от боли и страданья,

Печальна и бледна, ты жаждала признанья…

Но я в волнении томился и молчал.

Я ехал. Путь лежал передо мной широко…

Я думал о тебе, я все припоминал,

О, тут я понял все, я полюбил глубоко,

Я говорить хотел, но ты была далёко,

Но ветер выл кругом… я плакал и молчал.

22 июля 1858

* * *

Волшебные слова любви и упоенья

Я слышал наконец из милых уст твоих,

Но в странной робости последнего сомненья

Твой голос ласковый затих.

Давно, когда, в цветах синея и блистая,

Неслася над землей счастливая весна,

Я помню, видел раз, как глыба снеговая

На солнце таяла одна.

Одна… кругом и жизнь, и говор, и движенье…

Но солнце все горит, звучней бегут ручьи…

И в полдень снега нет, и радость обновленья

До утра пели соловьи.

О, дай же доступ мне, моей любви мятежной,

О, сбрось последний снег, растай, растай скорей…

И я тогда зальюсь такою песней нежной,

Какой не ведал соловей!

5 февраля 1859

* * *

Когда так радостно в объятиях твоих

Я забывал весь мир с его волненьем шумным,

О будущем тогда не думал я. В тот миг

Я полон был тобой да счастием безумным.

Но ты ушла. Один, покинутый тобой,

Я посмотрел кругом в восторге опьяненья,

И сердце в первый раз забилося тоской,

Как бы предчувствием далекого мученья.

Последний поцелуй звучал в моих ушах,

Последние слова носились близко где-то…

Я звал тебя опять, я звал тебя в слезах,

Но ночь была глуха, и не было ответа!

С тех пор я все зову… Развенчана мечта,

Пошли иные дни, пошли иные ночи…

О Боже мой! Как лгут прекрасные уста,

Как холодны твои пленительные очи!

16 февраля 1859

* * *

Мы на сцене играли с тобой

И так нежно тогда целовались,

Что все фарсы комедии той

Мне возвышенной драмой казались.

И в веселый прощания час

Мне почудились дикие стоны:

Будто обнял в последний я раз

Холодеющий труп Дездемоны…

Позабыт неискусный актер,

Поцелуи давно отзвучали,

Но я горько томлюся с тех пор

В безысходной и жгучей печали.

И горит, и волнуется кровь,

На устах пламенеют лобзанья…

Не комедия ль эта любовь,

Не комедия ль эти страданья?

20 апреля 1859

В театре

Покинутый тобой, один в толпе бездушной

Я в онемении стоял:

Их крикам радости внимал я равнодушно,

Их диких слез не понимал.

А ты? Твои глаза блестели хладнокровно,

Твой детский смех мне слышен был,

И сердце билося твое спокойно, ровно,

Смиряя свой ненужный пыл.

Не знало сердце то, что близ него другое,

Уязвлено, оскорблено,

Дрожало, мучилось в насильственном покое,

Тоской и злобою полно!

Не знали те глаза, что ищут их другие,

Что молят жалости они,

Глаза печальные, усталые, сухие,

Как в хатах зимние огни!

1863

Романс

Помню, в вечер невозвратный

Посреди толпы чужой

Чей-то образ благодатный

Тихо веял предо мной.

Помню, в час нежданной встречи

И смятение, и страх,

Недосказанные речи

Замирали на устах…

Помню, помню, в ночь глухую

Я не спал… Часы неслись,

И на грудь мою больную

Слезы жгучие лились…

А сквозь слезы – с речью внятной

И с улыбкой молодой

Чей-то образ благодатный

Тихо веял предо мной.

1863?

Минуты счастья

Не там отрадно счастье веет,

Где шум и царство суеты, —

Там сердце скоро холодеет

И блекнут яркие мечты.

Но вечер тихий, образ нежный

И речи долгие в тиши

О всем, что будит ум мятежный

И струны спящие души, —

О, вот они, минуты счастья,

Когда, как зорька в небесах,

Блеснет внезапно луч участья

В чужих внимательных очах,

Когда любви горячей слово

Растет на сердце как напев,

И с языка слететь готово,

И замирает, не слетев…

1865

* * *

Я ждал тебя… Часы ползли уныло,

Как старые, докучные враги…

Всю ночь меня будил твой голос милый

И чьи-то слышались шаги…

Я ждал тебя… Прозрачен, свеж и светел,

Осенний день повеял над землей…

В немой тоске я день прекрасный встретил

Одною жгучею слезой…

Пойми хоть раз, что в этой жизни шумной,

Чтоб быть с тобой – я каждый миг ловлю,

Что я люблю, люблю тебя безумно…

Как жизнь, как счастие люблю!..

1867

* * *

Осенней ночи тень густая

Над садом высохшим легла.

О, как душа моя больная

В тоске любви изнемогла!

Какие б вынес я страданья,

Чтоб в этот миг из-за кустов

Твое почувствовать дыханье,

Услышать шум твоих шагов!

1868

Село Покровское

Любовь

Когда без страсти и без дела

Бесцветно дни мои текли,

Она как буря налетела

И унесла меня с земли.

Она меня лишила веры

И вдохновение зажгла,

Дала мне счастие без меры

И слезы, слезы без числа…

Сухими, жесткими словами

Терзала сердце мне порой,

И хохотала над слезами,

И издевалась над тоской.

А иногда горячим словом

И взором ласковых очей

Гнала печаль – и в блеске новом

В душе светилася моей!

Я все забыл, дышу лишь ею,

Всю жизнь я отдал ей во власть,

Благословить ее не смею

И не могу ее проклясть.

1872

* * *

Ночи безумные, ночи бессонные,

Речи несвязные, взоры усталые…

Ночи, последним огнем озаренные,

Осени мертвой цветы запоздалые!

Пусть даже время рукой беспощадною

Мне указало, что было в вас ложного,

Все же лечу я к вам памятью жадною,

В прошлом ответа ищу невозможного…

Вкрадчивым шепотом вы заглушаете

Звуки дневные, несносные, шумные…

В тихую ночь вы мой сон отгоняете,

Ночи бессонные, ночи безумные!

1876

Накануне

Она задумчиво сидела меж гостей,

И в близком будущем мечта ее витала…

Надолго едет муж… О, только б поскорей!

«Я ваша навсегда!» – она на днях писала.

Вот он стоит пред ней – не муж, а тот, другой, —

И смотрит на нее таким победным взглядом…

«Нет, – думает она, – не сладишь ты со мной:

Тебе ль, мечтателю, идти со мною рядом?

Ползти у ног моих судьбой ты обречен,

Я этот гордый ум согну рукою властной;

Как обессиленный, раздавленный Самсон,

Признание свое забудешь в неге страстной!»

Прочел ли юноша ту мысль в ее глазах, —

Но взор по-прежнему сиял победной силой…

«Посмотрим, кто скорей измучится в цепях», —

Довольное лицо, казалось, говорило.

Кто победит из них? Пускай решит судьба…

Но любят ли они? Что это? Страсть слепая

Иль самолюбия бесцельная борьба?

Бог знает!

Их речам рассеянно внимая,

Сидит поодаль муж с нахмуренным лицом;

Он знает, что его изгнание погубит…

Но что до этого? Кто думает о нем?

Он жертвой должен быть! Его вина: он любит.

1876

Над связкой писем

Не я один тебя любил

И, жизнь отдав тебе охотно,

В очах задумчивых ловил

Хоть призрак ласки мимолетной;

Не я один в тиши ночей

Припоминал с тревогой тайной

И каждый звук твоих речей,

И взор, мне брошенный случайно.

И не во мне одном душа,

Смущаясь встречею холодной,

Безумной ревностью дыша,

Томилась горько и бесплодно.

Как побежденный властелин,

Забыв всю тяжесть униженья,

Не я один, не я один

Молил простить мои мученья!

О, кто же он, соперник мой?

Его не видел я, не знаю,

Но с непонятною тоской

Я эти жалобы читаю.

Его любовь во мне жива,

И, весь в ее волшебной власти,

Твержу горячие слова

Хотя чужой, но близкой страсти.

1877

* * *

Мне не жаль, что тобою я не был любим, —

Я любви недостоин твоей!

Мне не жаль, что теперь я разлукой томим, —

Я в разлуке люблю горячей;

Мне не жаль, что и налил и выпил я сам

Унижения чашу до дна,

Что к проклятьям моим, и к слезам, и к мольбам

Оставалася ты холодна;

Мне не жаль, что огонь, закипевший в крови,

Мое сердце сжигал и томил,

Но мне жаль, что когда-то я жил без любви,

Но мне жаль, что я мало любил!

1870-е годы

Санкт-Петербург

* * *

Я ее победил, роковую любовь,

Я убил ее, злую змею,

Что без жалости, жадно пила мою кровь,

Что измучила душу мою!

Я свободен, спокоен опять —

Но нерадостен этот покой.

Если ночью начну я в мечтах засыпать,

Ты сидишь, как бывало, со мной.

Мне мерещатся снова они —

Эти жаркие летние дни,

Эти долгие ночи бессонные,

Безмятежные моря струи,

Разговоры и ласки твои,

Тихим смехом твоим озаренные.

А проснулся я – ночь, как могила, темна,

И подушка моя холодна,

И мне некому сердца излить.

И напрасно молю я волшебного сна,

Чтоб на миг мою жизнь позабыть.

Если ж многие дни без свиданья пройдут,

Я тоскую, не помня измен и обид;

Если песню, что любишь ты, вдруг запоют,

Если имя твое невзначай назовут, —

Мое сердце, как прежде, дрожит!

Укажи же мне путь, назови мне страну,

Где прошедшее я прокляну,

Где бы мог не рыдать я с безумной тоской

В одинокий полуночный час,

Где бы образ твой, некогда мне дорогой,

Побледнел и погас!

Куда скрыться мне? Дай же ответ!..

Но ответа не слышно, страны такой нет,

И, как перлы в загадочной бездне морей,

Как на небе вечернем звезда,

Против воли моей, против воли твоей,

Ты со мною везде и всегда!

1870-е годы

* * *

День ли царит, тишина ли ночная,

В снах ли тревожных, в житейской борьбе,

Всюду со мной, мою жизнь наполняя,

Дума все та же, одна, роковая, —

Все о тебе!

С нею не страшен мне призрак былого,

Сердце воспрянуло, снова любя…

Вера, мечты, вдохновенное слово,

Все, что в душе дорогого, святого, —

Все от тебя!

Будут ли дни мои ясны, унылы,

Скоро ли сгину я, жизнь загубя, —

Знаю одно: что до самой могилы

Помыслы, чувства, и песни, и силы —

Все для тебя!

<1880>

* * *

Из отроческих лет он выходил едва,

Когда она его безумно полюбила

За кудри детские, за пылкие слова.

Семью и мужа – все она тогда забыла!

Теперь пред юношей, роскошна и пышна,

Вся жизнь раскинулась, – орел расправил крылья,

И чует в воздухе недоброе она,

И замирает вся от гневного бессилья.

В тревоге и тоске ее блуждает взгляд,

Как будто в нем застыл вопрос и сердце гложет:

«Где он, что с ним, и с кем часы его летят?..»

Все знать она должна и знать, увы! – не может.

И мечется она, всем слухам и речам

Внимая горячо, то веря, то не веря,

Бесцельной яростью напоминая нам

Предсмертные прыжки израненного зверя.

Март 1882

* * *

Люби, всегда люби! Пускай в мученьях тайных

Сгорают юные, беспечные года,

Средь пошлостей людских, среди невзгод

случайных

Люби, люби всегда!

Пусть жгучая тоска всю ночь тебя терзает,

Минута – от тоски не будет и следа,

И счастие тебя охватит, засияет…

Люби, люби всегда!

Я думы новые в твоем читаю взоре,

И жалость светит в нем, как дальняя звезда,

И понимаешь ты теплей чужое горе…

Люби, люби всегда!

Август 1883

* * *

О, скажи ей, чтоб страсть роковую мою

Позабыла, простила она,

Что для ней я живу, и дышу, и пою,

Что вся жизнь моя ей отдана!

Что унять не могу я мятежную кровь,

Что над этою страстью больной

Засияла иная – святая любовь,

Так, как небо блестит над землей!

О, сходите ко мне, вдохновенья лучи,

Зажигайтеся ярче, теплей,

Задушевная песня, скорей прозвучи,

Прозвучи для нее и о ней!

12 ноября 1883

* * *

Письмо у ней в руках. Прелестная головка

Склонилася над ним, одна в ночной тиши,

И мысль меня страшит, что, может быть, неловко

И грустно ей читать тот стон моей души…

О, сколько б ей прожить счастливой и любимой,

Не даром ввериться пленительным мечтам…

И помыслы мои всю ночь неудержимо,

Как волны Волхова, текут к ее ногам…

21 сентября 1884

* * *

«Прощай!» – твержу тебе с невольными слезами,

Ты говоришь: разлука недолга…

Но видишь ли: ручей пробился между нами,

Поток сердит и круты берега.

Прощай. Мой путь уныл. Кругом нависли тучи.

Ручей уже растет и речкой побежит.

Чем дальше я пойду, тем берег будет круче,

И скоро голос мой к тебе не долетит.

Тогда забуду ль я о днях, когда-то милых,

Забуду ль все, что, верно, помнишь ты,

Иль с горечью пойму, что я забыть не в силах,

И в бездну брошусь с высоты?

1880-е годы

* * *

Ты говоришь: моя душа – загадка,

Моей тоски причина не ясна;

Ко мне нежданно, словно лихорадка,

По временам является она.

Загадки нет. И счастье, и страданье,

И ночь, и день – все, все тобой полно,

И без тебя мое существованье

Мне кажется бесцветно и смешно.

Когда тебе грозит болезнь иль горе,

Когда укор безжалостный и злой

Читаю я в твоем холодном взоре,

Я падаю смущенною душой.

Но скажешь ты мне ласковое слово —

И горе все куда-то унесло…

Ты – грозный бич, карающий сурово,

Ты – светлый луч, ласкающий тепло.

<?>

К.Р. (Великий князь Константин Константинович Романов)

1858–1915

* * *

Поймете ль вы те чудные мгновенья,

Когда нисходит в душу вдохновенье,

И зародившись, новой песни звук

В ней пробуждает столько тайных мук

И столько неземного восхищенья?

Те приступы восторженной любви,

Тот сокровенный творчества недуг —

Поймете ль вы?..

И всю любовь, все лучшие стремленья,

Все, что́ волнует грудь в ночной тиши,

И все порывы пламенной души

Излил в свои стихотворенья…

Но если бессознательно порою

Высокий долг поэта позабыв,

Пленялся я чарующей мечтою,

И звуков увлекал меня наплыв, —

Не осудите слабости случайной,

Души моей поймите голос тайный.

Что́ может ум без сердца сотворить?

Я не умею петь без увлеченья

И не могу свои творенья

Холодному рассудку подчинить!..

13 июля 1882

Стрельна

* * *

Принцессе Елизавете Саксен-Альтенбургской

Я засыпаю… Уж слабея и бледнея,

Сознанье еле властно надо мной,

И все еще, как наяву, дрожа, немея,

Я вижу образ твой перед собой.

За мной смыкаются действительности двери,

Я сплю, – и в царстве призраков и снов

Ты мне являешься, пленительная пери,

И звуки ласковых я слышу слов.

Я просыпаюсь, полн волшебных впечатлений,

К тебе протягиваю руки я, —

Но расступилися уже ночные тени,

Уж воцарилося сиянье дня.

И пронеслися мимолетные виденья…

И целый день с томлением, с тоской

Я темной ночи жду, – жду грез и усыпленья,

Чтоб хоть во сне увидеться с тобой!

9 октября 1883

Мраморный дворец

* * *

Растворил я окно, – стало грустно невмочь, —

Опустился пред ним на колени,

И в лицо мне пахнула весенняя ночь

Благовонным дыханьем сирени.

А вдали где-то чудно так пел соловей;

Я внимал ему с грустью глубокой

И с тоскою о родине вспомнил своей;

Об отчизне я вспомнил далекой,

Где родной соловей песнь родную поет

И, не зная земных огорчений,

Заливается целую ночь напролет

Над душистою веткой сирени.

13 мая 1885

Майнинген

Летом

Давно черемуха завяла,

А на сирени средь садов

Уж не качались опахала

Благоухающих цветов.

По длинным жердям хмель зеленый

Вился высокою стеной,

И рдели пышные пионы,

Нагнувшись низко над травой.

Гляделись звезды золотые

В струи прозрачные реки,

И словно очи голубые

Во ржи синели васильки.

Мы дождались средины лета,

Но вешних дней мне было жаль,

И с этой радостью расцвета

Прокралась в душу мне печаль.

Лишиться вновь мне страшно стало

Всего, чем жизнь так хороша,

Чего так долго сердце ждало,

Чего так жаждала душа!

14 июля 1888

Красное Село

* * *

О, не гляди мне в глаза так пытливо!

Друг, не заглядывай в душу мою,

Силясь постигнуть все то, что́ ревниво,

Робко и бережно в ней я таю.

Есть непонятные чувства: словами

Выразить их не сумел бы язык;

Только и властны они так над нами

Тем, что их тайну никто не постиг.

О, не гневись же, когда пред тобою,

Очи потупив, уста я сомкну:

Прячет и небо за тучи порою

Чистой лазури своей глубину.

17 июля 1888

Красное Село

* * *

Помнишь, порою ночною

Наша гондола плыла,

Мы любовались луною,

Всплескам внимая весла.

Помнишь, безмолвно дремала

Тихим Венеция сном,

В сонные воды канала

Звезды гляделись кругом.

Мимо палаццо мы дожей,

Мимо Пьяцетты колонн

Плыли с тобою… О, Боже,

Что за чарующий сон!

Искрились волны лагуны…

Где-то в дали голубой

Плакали нежные струны, —

Пел гондольер молодой;

Пел он про месяц и море,

Про голубую волну,

Пел про блаженство и горе,

Пел про любовь и весну.

Дивная песнь навевала

Грезы блаженной любви,

В душу она проникала,

Страсть разжигала в крови…

Помнишь, порою ночною

Тихо гондола плыла,

Мы любовались луною…

О, что за ночь то была!

28 июля 1882

Красное Село

Из «Сонетов к ночи»

I

Что за краса в ночи благоуханной!

Мечтательно ласкает лунный свет;

Небесный свод, как ризой златотканой,

Огнями звезд бесчисленных одет.

О, если б там, в стране обетованной,

Где ни забот, ни слез, ни горя нет,

Душе расцвесть красою первозданной,

Покинув мир страданий, зол и бед!

Но может быть, там суждено забвенье

Всего того, чем в нежном умиленье

Здесь на земле пленялася душа?

Нет, будем жить! Хоть скорбью и тоскою

Больная грудь сжимается порою,

Хоть страждем мы, но жизнь так хороша!

1890

III

Здесь, в тишине задумчивого сада,

Опять, о ночь, меня застанешь ты,

И все одной душа полна мечты,

Что я – калиф, а ты – Шехерезада.

Последняя нарушена преграда

Меж миром слез и дольней суеты

И царством грез и горной красоты;

Я твой, о ночь! Меж нами нет разлада.

Ты шепчешь мне про таинства небес,

И словно я с лица земли исчез,

Отдавшись весь твоей волшебной воле.

Калиф внимал красавице своей,

Но ты одна мне рассказала боле,

Чем в тысячу увидел он ночей.

1892

VII

Какой восторг! Какая тишина!

Благоуханно ночи дуновенье;

И тайною истомой усыпленья

Природа сладостно напоена.

Тепло… Сияет кроткая луна…

И, очарованный, в благоговенье,

Я весь объят расцветом обновленья,

И надо мною властвует весна.

Апрельской ночи полумрак волшебный

Тебя, мой стих мечтательно-хвалебный,

Из глубины души опять исторг.

Цветущую я созерцаю землю

И, восхищен, весне и ночи внемлю…

Какая тишина! Какой восторг!

1906

VIII

О лунная ночная красота,

Я пред тобой опять благоговею,

Пред тишиной и кротостью твоею

Опять немеют грешные уста.

Так непорочна эта чистота,

Так девственна, что, омовенный ею,

Восторгом я томлюсь и пламенею.

Как эта ночь, будь, о душа, чиста!

Отдайся вся ее целебной власти,

Забудь земли и помыслы, и страсти,

Дай пронизать себя лучам луны.

И, просветленней, бестелесней ночи

И мира полная, и тишины,

Ты вечности самой заглянешь в очи.

1909

Примечания

1

Существует двойное написание фамилии поэта: Баратынский и Боратынский (сост.).

2

Обращено к Амалии Ризнич, дочери венского банкира Риппа (… – 1826).

3

Обращено к Анне Керн (1800–1879).

4

Обращено к Александре Ивановне Осиповой (ок.1805–1864) – падчерице Осипова П.А.

5

Обращено к польской красавице Каролине Собаньской (1794–1885).

6

Написано в альбом графине Елене Михайловне Завадовской (1807–1874)

7

Обращено к Софье Дмитриевне Пономаревой.

8

Обращено к Софье Дмитриевне Пономаревой.

9

Обращено к Софье Михайловне Салтыковой (жене поэта).

10

Обращено к Анастасии Львовне Энгельгардт – жене поэта (1804–1860)

11

Камена – богиня поэзии, искусств, наук.

12

Стихотворение посвящено знаменитой в те годы в Москве цыганской певице Татьяне Дмитриевне Демьяновой – «цыганке Тане» (1810–1877).

13

Анна Ивановна Готовцева (Корнилова) – костромская поэтесса.

14

Языкова (урожденная Наумова) Наталья Алексеевна – жена А. М. Языкова – брата поэта.

15

Посвящено Амалии Лерхенфельд (в замужестве баронессе Крюденер).

16

Посвящено памяти первой жены поэта Элеоноре Федоровне Тютчевой – урожд. Ботмер (1799–1838).

17

Посвящено Эрнестине Федоровне Тютчевой, урожд. Пфеффель – второй жене поэта (1810–1894).

18

Посвящено Елене Александровне Денисьевой (1826–1864).

19

Стихотворение написано в связи с рождением дочери Ф. И. Тютчева и Е. А. Денисьевой – Елены.

20

Стихотворение написано от лица женщины (Е. А. Денисьевой).

21

Посвящено Е. А. Денисьевой.

22

Посвящено Е. А. Денисьевой.

23

Навеяно чувством поэта к Е. А. Денисьевой.

24

Обращено к Е. А. Денисьевой.

25

Посвящено памяти Е. А. Денисьевой.

26

Буквы, составляющие заглавие, по свидетельству Я.П. Полонского, обозначают: «Крюденер баронессе» (1810–1887).

27

Обращено к Эрн. Ф. Тютчевой.

28

Обращено к Елизавете Григорьевне Огарковой, воронежской знакомой поэта.

29

Посвящено Дуняше – дочери домашней прислуги Кольцовых, которую любил поэт.

30

Посвящено Лебедевой Варваре Григорьевне, урожд. Огарковой (? – умерла около 1868 г.).

31

Посвящено Дуняше.

32

Сушкова Екатерина Александровна (1812–1862).

33

Сушковой Е.А.

34

Обращено к Ивановой Наталье Федоровне (1813–1875).

35

Обращено к Ивановой Н. Ф.

36

Обращено к Лопухиной Варваре Александровне (1815–1851).

37

Обращено к Сушковой Е. А.

38

Обращено к Лопухиной В. А.

39

Посвящено Щербатовой Марии Алексеевне, урожд. Штерич (ок. 1820–1879).

40

Обращено к Софье Андреевне Миллер, будущей жене поэта.

41

Написано под впечатлением знакомства с С. А. Миллер.

42

Любовник (итал.)

43

Счастливая (итал.)

Content

Ночи безумные. Русская любовная лирика XIX в.

Век любви

Александр Сергеевич Пушкин 1799–1837

Элегия

Черная шаль

Ночь

* * *

* * *

Фонтану Бахчисарайского дворца

* * *

K***

Сожженное письмо

* * *

Признанье

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Мадона

Элегия

Прощание

* * *

* * *

Красавица

К***

Антон Антонович Дельвиг 1798–1831

Любовь

Первая встреча

Близость любовников

К Амуру

Элегия

Жалоба

* * *

Романс

Романс

Русская песня

Малороссийская песня

Русская песня

* * *

Евгений Абрамович Баратынский 1800–1844

К Алине

Прощание

Ропот

Разлука

Коншину

Л<утковск>ой

Разуверение

Возвращение

Поцелуй

Признание

К…

Любовь

* * *

Она

* * *

* * *

* * *

Николай Михайлович Языков 1803–1846

К…

А. А. Воейковой

Элегия

Элегии

I

II

III

* * *

К А. А. Воейковой

Весенняя ночь

А. И. Готовцевой

Н. А. Языковой

Федор Иванович Тютчев 1803–1873

К N.N.

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Предопределение

* * *

* * *

* * *

Последняя любовь

Лето 1854

* * *

* * *

Накануне годовщины 4 августа 1864 г.

К. Б.

* * *

Алексей Васильевич Кольцов 1809–1842

Приди ко мне

Исступление

Терем

Песня

K N…

Первая любовь

Глаза

Пора любви

Последний поцелуй

К***

Русская песня

Разлука

Русская песня

Михаил Юрьевич Лермонтов 1814–1841

Баллада

К <Сушковой>

Благодарю

Стансы

I

II

III

Песня

I

II

III

Первая любовь

* * *

К***

Романс к И…

K***

К Д.

Сентября 28

* * *

К***

Прелестнице

Сонет

К *

К *

Баллада

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

<М. П. Соломирской>

Отчего

Благодарность

Договор

* * *

1

2

3

Алексей Константинович Толстой 1817–1875

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Яков Петрович Полонский 1819–1898

Вызов

Последний разговор

Затворница

Песня цыганки

Поцелуй

Последний вздох

* * *

Царь-девица

Холодная любовь

У двери

Они

Неотвязная

Афанасий Афанасьевич Фет 1820–1892

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Певице

Бал

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Романс

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

На качелях

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Аполлон Николаевич Майков 1821–1897

* * *

Вакханка

* * *

* * *

Amoroso

Fortunata

* * *

* * *

* * *

* * *

Аполлон Александрович Григорьев 1822–1864

* * *

* * *

К Лавинии

K***

* * *

* * *

Цыганская венгерка

* * *

Алексей Николаевич Апухтин 1840–1893

* * *

Первая любовь

Расчет

* * *

* * *

* * *

* * *

В театре

Романс

Минуты счастья

* * *

* * *

Любовь

* * *

Накануне

Над связкой писем

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

К.Р. (Великий князь Константин Константинович Романов) 1858–1915

* * *

* * *

* * *

Летом

* * *

* * *

Из «Сонетов к ночи»

I

III

VII

VIII

Примечания