Лев Самойлов, Борис Скорбин.

Прочитанные следы.

Повесть

Часть первая.

Выстрел в лесу

Глава 1.

Письмо фронтового друга

Почтальон принес письмо с черным круглым штемпелем. На белом конверте четко выделялись слова: «Почт. отд. Мореходный, Крымской обл.» и дата «9-VI-54 г.». Адрес был написан знакомым крупным почерком: «г. Москва, В-25, Кошелевская набережная, 107, кв. 90. Профессору, доктору наук Андрею Николаевичу Васильеву и его супруге». Под линейкой, возле слов «адрес отправителя», значилось: «УССР, Крымская область, поселок Мореходный, Ореховая улица, дом № 5, И.С. Семушкин».

— Чудит старик, — сказал улыбаясь Васильев и помахал над головой конвертом. — Не хватало еще, чтобы Игнат приписал: «Бывшему гвардии капитану, командиру роты разведчиков, а также супруге профессора, преподавателю института иностранных языков доценту Нине Викторовне Васильевой».

Эту длинную фразу профессор Васильев произнес не переводя дыхания, на высокоторжественной ноте, а когда закончил, шумно выдохнул:

— Уф-ф!

— Пожалуй, для такого адреса на конверте места не хватит, — сказала Нина Викторовна, откладывая в сторону газету. — Я бы предпочла проще и короче: «А.Н. и Н.В. Васильевым».

— До такой неуважительной простоты и краткости Игнат никогда не унизится. Любит он пышные фразы! Ну ничего, скоро самолично пропесочу его как следует, чтобы он про все титулы и звания забыл. Поставлю его перед собой по стойке «смирно» и грозным голосом спрошу: «Докладывайте, бывший гвардии лейтенант Семушкин, долго вы еще будете чудить?»

— Ах, как страшно! Насколько я помню, Семушкин был не из пугливых.

— Да-а, — медленно протянул Васильев, и улыбка сразу же сбежала с его лица. Он прикрыл ладонью глаза, будто хотел удержать в памяти мелькнувшие на мгновение воспоминания, потом энергично тряхнул головой и сказал: — Ну ладно, посмотрим, что пишет нам друг-приятель.

— Читай, Андрюша, вслух, — попросила жена.

— Слушаюсь!

Андрей Николаевич надорвал конверт и вынул небольшой листок бумаги.

«Дорогой Андрей Николаевич и уважаемая Нина Викторовна! — писал Семушкин. — Когда же вы, наконец, приедете отдохнуть у синего моря? Комната для вас давно готова (я ее побелил, покрасил), погода у нас чудесная, пляж отличный. Неужели вам еще не надоело сидеть в душном и пыльном городе? Вы ведь обещали в мае приехать, а все не едете. Нет, так не годится, товарищ командир. Я привык вашему слову верить…»

Андрей Николаевич прервал чтение и посмотрел на жену. Она сидела в качалке, откинув голову и полузакрыв глаза.

— Мечтаешь? — тихо спросил муж.

— Да, — так же тихо ответила она. — Ох, как хочется к морю… Полежать на солнце, побродить по горам, подышать чистым воздухом.

— Скоро, скоро, Ниночка. Еще несколько дней — и мы с тобой покатим на юг.

— Скорее бы!

— Рада бы душа в рай, да… начальство не пускает. — Андрей Николаевич снова взялся за письмо. — Что же еще пишет Игнат?

«Дорогой Андрей Николаевич, — продолжал читать он, — сейчас вы мне особенно необходимы. Обязательно нужно с вами повидаться поскорее и посоветоваться по одному важному делу. Может быть, я уже совсем старым становлюсь и поэтому в голову лезет всякая чертовщина. А может статься, что в этой чертовщине есть какой-то смысл и, как говорится, хлеб для старого разведчика».

— Это — любимые выражения Игната, — сказал Андрей Николаевич. — «Чертовщина»… «Хлеб для разведчика»… Какой еще такой «хлеб» нашел он у себя в курортной фотографии?

— А ты дочитай, Андрюша.

— Сейчас. На чем я остановился? Да, вот здесь…

«…Писать подробности пока не буду, да и правила знаю. Но, чтобы вам понятно было, скажу коротко: черенцовские следы или, во всяком случае, очень похожие. Здесь, у нас. Помните лесную загадку, которую мы так до конца и не разгадали? После войны прошло много лет, а я нет-нет, да и вспомню это дело. И снимки некоторые у меня сохранились, те, что я сделал в лесу. Так вот, об этом деле мне и нужно с вами посоветоваться. Куда следует я сегодня же доложу. Хоть и нетерпелив я, до вашего приезда ничего предпринимать не буду.

На этом — до свидания! Большой поклон супруге. Жду вас обоих в гости — и чем скорее, тем лучше.

Ваш Игнат Семушкин».

Дочитав, Андрей Николаевич несколько секунд молча и сосредоточенно смотрел на письмо. В тишине комнаты слышалось легкое поскрипывание качалки, на которой полулежала Нина Викторовна, равномерно и четко пощелкивали настольные часы.

Странные и таинственные следы в лесу! Черенцовское дело!… Начальник отдела контрразведки полковник Родин не без основания назвал его тогда операцией «Гамбит». Васильев хорошо помнил это дело. Даже больше, задумав написать книжку фронтовых воспоминаний, он подробно описал все, что происходило тогда, в августовские дни 1944 года, на небольшом участке недавно освобожденной земли. В ящике письменного стола лежит толстая клеенчатая тетрадь с записями бывшего командира роты разведчиков гвардии капитана Кленова. Кленов — это он, Васильев, принимавший участие в операции «Гамбит».

Прошло десять лет. Все, что было, ушло в далекое прошлое. Об этом прошлом можно писать книги, можно время от времени, при встрече с фронтовыми друзьями, обменяться воспоминаниями, которые всегда милы сердцу, всегда согревают душу, какими бы тяжелыми ни были события тех дней. «А помнишь, в бою под Ковылями?… Постой, а помнишь, когда мы захватили плацдарм?…»

Помнишь?… Помнишь?… Память фронтовика ничего не забывает. Вражеская пуля прострелила твою грудь; взрывная волна упавшей неподалеку бомбы контузила тебя; огнем пылавших деревень опалены твои глаза. Но ты все помнишь. Ты ничего не забыл. Ни первого боя — величайшего испытания всех твоих физических и духовных сил; пройдя это испытание, ты почувствовал себя бывалым, обстрелянным воином; ты познал цену огня и крови, жизни и смерти. Ни ночных переходов, когда гудели и ныли натруженные ноги, хотелось лечь на землю, затянуться махорочным дымком, но ты не мог, не имел права даже чиркнуть спичкой, чтобы не нарушить правила маскировки. Ни той, затерявшейся среди полей деревушки, у околицы которой похоронен твой боевой товарищ, правофланговый первого отделения, павший смертью храбрых во время атаки. Ни дерзких поисков «языка» в тылу врага — многочасовых засад, коротких схваток, бесшумных и страшных, — только ножами и кулаками. Ни долгих допросов захваченных вражеских лазутчиков, лгавших, обманывавших, наглых и трусливых, но всегда одинаково ненавистных тебе врагов твоей Родины…

Ничего не забывает фронтовик. Уже давно он ходит в рубашке с галстуком, в пиджаке и мягкой фетровой шляпе. Коробочки с боевыми орденами лежат где-то в шкафу, рядом с грамотами, врученными Военным Советом от имени Верховного Главнокомандования. Бывший воин стал теперь колхозным бригадиром, токарем, музыкантом, ученым… И хочется ему, ой как хочется, чтобы все, что пережито, осталось только в воспоминаниях и никогда, никогда не повторилось в действительности.

Вот почему так долго, молча и сосредоточенно бывший фронтовик, а ныне ученый Андрей Николаевич Васильев смотрел на письмо своего фронтового друга Игната Семушкина. Черенцовские следы!… Почему это дело всплыло в памяти Игната? Что встревожило его? Что заставило его написать эти два слова, которые звучат сейчас как напоминание, нет, — как предостережение.

Нина Викторовна молча наблюдала за мужем, понимая, что в эти минуты он находится далеко-далеко, в густом, труднопроходимом лесу, неподалеку от линии фронта…

Наконец Андрей Николаевич поднял голову, разжал пальцы рук и повернулся к жене.

— Н-да-а! — протянул он. — Задал мне Игнат загадку.

— Скоро с ним встретишься и все узнаешь.

— Скоро! Теперь действительно торопиться надо.

Нина Викторовна подошла к мужу и, склонившись, обняла его за плечи.

— Ты, Андрюша, как боевой конь: что-то услыхал — и уже готов скакать. Не забывай, что ты теперь — геолог, твое дело — разведывать недра земли.

— Перестань, — укоризненно перебил ее муж. — Ты ведь сама не веришь тому, что говоришь. Геолог-то геолог, но такие следы, как черенцовские…

— Вечером мы едем к Дымовым, — сказала жена. — Посоветуйся с Сергеем Сергеевичем.

— Я тоже об этом подумал. Покажу ему письмо, а если заинтересуется, дам почитать мою тетрадь.

— Смотри, раскритикует он тебя.

— За что?

— Там слишком подробно описаны некий мужчина и некая девушка. Лирики много.

— Не так ее уж много. И вся она — к месту. Впрочем, — Андрей Николаевич махнул рукой, — пусть критикует. Готов пострадать за свои литературные увлечения, лишь бы Сергей вычитал из моих записок что-нибудь полезное.

* * *

Вечером Васильевы навестили семью Дымовых. Полковник Сергей Сергеевич Дымов был давним приятелем Васильева. Познакомились они еще до войны, «на деловой почве»: органам государственной безопасности потребовалась консультация по некоторым проблемам геологических разведок, и научно-исследовательский институт геологии выделил консультантом молодого, но способного доцента Васильева. Несколько недель Дымов и Васильев занимались порученным делом, оба с юношеским пылом разгадывали «загадки геологии», как выражался майор Дымов, — тогда он был еще майором, — и крепко сдружились.

Война надолго оторвала их друг от друга. Но после войны первым, кого навестил Васильев, вернувшись в Москву, был Дымов. В квартиру Дымова демобилизованный капитан пришел с молодой женой, и с тех пор Нина Викторовна тоже стала здесь желанным гостем.

Встречались друзья не часто: Сергей Сергеевич был всегда занят в Комитете государственной безопасности, а Андрей Николаевич, усевшись вечером, после рабочего дня, за письменный стол, просиживал за ним до поздней ночи. Он писал новую книгу о важнейших проблемах динамической геологии.

«Встречи» происходили больше всего по телефону. «Жив, старик?» — «Жив». — «Жена здорова?» — «Спасибо, здорова». — «Повидаться бы надо». — «Надо!» — «К концу недели созвонимся и при нормальной ситуации…»

Но «нормальной ситуации» приходилось ждать очень долго. Наступал воскресный день, на который намечалась с утра совместная поездка за город, а вечером — театр, и оказывалось, что в субботу Дымов неожиданно выехал в срочную командировку, а Васильев еще в пятницу дал обещание городскому комитету ДОСААФ принять участие в военизированном походе молодежи и поделиться фронтовыми воспоминаниями. Жена Дымова, Антонина Васильевна, ранним воскресным утром звонила жене Васильева и сокрушенно говорила:

— Представьте, Ниночка, мой-то опять уехал.

— А мой ушел.

— Как это ушел? Куда?

— В поход. С ребятами.

— Не везет нам с вами.

— Не везет! Но, может быть, в следующее воскресенье?

И встречались друзья главным образом по большим праздникам или в дни болезни. Если уж кто-нибудь заболевал и врачи заставляли его побыть несколько дней дома, телефонный звонок раздавался немедленно, и происходил такой разговор:

— Жив, старик?

— Жив.

— А я прихворнул. Простудился.

— Вот и хорошо!

— Чего уж хорошего! Радуешься чужому горю.

— А как же! Теперь хоть увидимся.

— Значит, приедешь?

— Обязательно. Сегодня вечером. Придется Антонине Васильевне выставить клубничное варенье.

— Не пожалею всей банки. Приезжай. С Ниной.

— Приедем. Только ты того… не убежишь?

— Куда? Ведь я же больной.

— Знаю я тебя. Приеду навестить больного, а его и след простыл. Ищи-свищи…

— Да нет. Клянусь именем покровительницы геологов богини… Андрей, какая богиня шефствовала над геологией?

— Ладно, ладно! Приеду — вразумлю. Так было и сегодня. Сергей Сергеевич простудился; врач после долгих уговоров и препирательств заставил его побыть хотя бы два-три дня дома. Последовал телефонный звонок Васильеву, и после обычного в таких случаях разговора друзья условились о встрече.

Супруги Васильевы застали Дымова за своим любимым занятием, которому он обычно отдавал короткие минуты досуга. Облачившись в пижаму, Сергей Сергеевич устроился в мягком просторном кресле и, обложившись книгами, решал кроссворды.

Кроссворды были увлечением, страстью и отдыхом полковника. Разгадывая хитроумные головоломки, подбирая и вписывая в клетки необходимые слова, копаясь в книгах в поисках какого-нибудь термина, названия, фамилии, Дымов чувствовал себя путешественником, который отправился в далекие, незнакомые края и на своем пути встречается с увлекательными историями, поучительными событиями, а главное — с людьми и их делами. Кроссворды были нужны полковнику, чтобы, как он говорил, освободить голову от служебных забот и немножко «проветрить» ее.

Жена и сын знали об этом увлечении Сергея Сергеевича и старались в такие минуты не мешать ему. Оба они уходили из комнаты и плотно прикрывали за собой дверь. Но они, конечно, не знали, — в этом Дымов не признался бы даже самому себе, — что кроссворды были нужны ему и для работы. Да, полковник не только отдыхал и «проветривал» голову, он обогащал свои знания в различных областях науки, культуры, истории, он тренировал память, он делал неожиданные для себя открытия. И все это помогало ему в его большой и трудной работе, которая требовала не только неутихающей ненависти к врагам, не только огромной — до боли сердечной — любви к своей Родине, к жизни и творениям своего народа, не только смелости бойца. Она требовала упорства, настойчивости ученого, хитрости и находчивости разведчика, оптимизма юноши и мудрости старика. Она каждодневно, ежечасно требовала умения рассчитывать, предугадывать, анализировать, делать смелые, безошибочные выводы и после этого — действовать. И нередко сохранившаяся в памяти полковника какая-нибудь деталь, попавшаяся ему в его путешествиях по кроссвордам, помогала ему в поисках точного прицела и правильного решения.

Сергей Сергеевич радушно встретил гостей. Легким движением локтя он отстранил шагнувшего к нему Васильева, обхватил обеими руками руку Нины Викторовны, поцеловал ее и церемонно поклонился.

— Сначала здороваются с дамами, — наставительно сказал он и погрозил пальцем Васильеву. И тут же обнял его, несколько раз похлопал по плечу и, подражая гоголевскому Тарасу Бульбе, протяжно проговорил:

— А ну, покажись, сынку, дай подивлюсь на тебя, яким ты красавцем стал?… Добре, сынку, добре.

— А ты все колдуешь над кроссвордами? — спросил Васильев, кивая в сторону журналов и книг, разложенных на маленьком столике и прямо на полу возле кресла. — Болеешь не простудой, а кроссвордами?

— А как же. Вот тут, кстати, есть кое-что из области геологии моря. Хотя ты и сухопутный геолог, но, может быть, поможешь мне разобраться…

— К нему гости пришли, а он их кроссвордами угощает, — укоризненно заметила Антонина Васильевна.

— Его не только хлебом, а и клубничным вареньем не корми, но дай поговорить о геологии, — рассмеялся Дымов, — Правду я говорю, профессор?

— Правду, правду, полковник, хотя варенье припрятать тебе не удастся.

Они стояли рядом — два приятеля, два друга, такие разные по виду и чем-то неуловимо схожие. Васильев — высокий, сухощавый, с сильной и стройной фигурой, с темными, густыми, свисавшими на широкий лоб волосами — был похож на спортсмена, на переодетого в штатский костюм военного, но никак не на ученого, профессора. На его чисто выбритом лице выделялся крутой подбородок, большие черные глаза глядели весело и уверенно. От всей его фигуры веяло силой, здоровьем и энергией.

Полковник Дымов, наоборот, никак не походил на военного. Невысокий, плотный, с широким, слегка скуластым лицом, он доставал Васильеву только до плеча. В свои сорок пять лет он выглядел еще неплохо, но виски уже побелели, а возле глаз, светившихся мягко, приветливо, собрались морщинки — спутники усталости и вестники приближавшейся старости. Просторная полосатая пижама придавала ему совсем домашний и почти стариковский вид. Но так же, как и Васильев, он двигался легко, жесты его были энергичны, смех звучал молодо, а в глазах, которые он иногда прищуривал, нет-нет да и мелькал совсем юношеский задор.

После взаимных приветствий Антонина Васильевна увела Нину Викторовну в другую комнату, где обе они занялись сервировкой.

— А вы пока посидите здесь и без приглашения не появляйтесь, — приказала она, уходя.

— И не очень дымите, — добавила Нина Викторовна.

— Не будем, не будем, — пообещал Сергей Сергеевич, придвигая к себе коробку с папиросами. — Ну, закуривай помаленьку да рассказывай о житье-бытье.

Андрей Николаевич уселся в кресло рядом с Дымовым, закурил папиросу и отозвался:

— Живем, работаем. В отпуск собираемся.

— Дело хорошее. Я тоже все целюсь, да никак не удается. Куда, на юг?

— На юг.

— Правильно делаешь.

— А перед отъездом, Сергей, мне бы хотелось посоветоваться с тобой.

— Какое место выбрать?

— Нет. Дело посерьезнее.

Сергей Сергеевич прищурил глаза и испытующе поглядел на собеседника, будто старался угадать, о чем тот хочет говорить. Однако свой интерес к этой короткой реплике Васильева Дымов прикрыл шуткой.

— Человек болен, а ты собираешься мучить его серьезными делами. И не стыдно тебе? Ну, давай, выкладывай.

— Сейчас. Лучше всего прочитай, пожалуйста, это небольшое письмо.

Дымов взял протянутый ему листок почтовой бумаги и быстро пробежал первую страничку.

— Великолепно! — воскликнул он. — Завидую тебе: комната на берегу моря, пляж, гостеприимный хозяин… Кто он?

— Мой старый фронтовой товарищ.

— Так в чем же дело? Чемоданчик в руки — и поехали!

— Так мы и сделаем. Только ты прочитай следующую страничку письма.

Сергей Сергеевич удивленно пожал плечами и перевернул страницу. Дочитав, он постучал пальцами по столу, — это был признак нетерпения, — и тихо спросил:

— Что это за черенцовские следы? Они представляют интерес для геологов?

— Нет, для разведчиков, — отрывисто ответил Васильев, наблюдая за полковником. Заметив, как посерьезнело, посуровело добродушное, веселое лицо Дымова, Васильев добавил: — Возможно, что эти следы сегодня уже представляют интерес для контрразведчиков.

— Понимаю… хотя и не совсем.

Дымов резко ткнул недокуренную папиросу в пепельницу, встал и зашагал по комнате. Ему приходилось обходить стол, кресла, но он, казалось, не замечал этих препятствий и для своей плотной фигуры шагал легко и быстро. Через минуту, не прекращая шагать, он спросил Васильева:

— Дело давнее?

— Да. Сорок четвертого года.

— А где теперь живет этот Семушкин?

— В Крыму. Поселок Мореходный.

Дымов неожиданно остановился и стремительно повернулся к Васильеву.

— Мореходный? — переспросил он, и в голосе его прозвучало нечто большее, чем изумление.

— Да. А что тебя так удивило?

Широко расставив ноги, наклонив голову, будто собираясь рвануться с места и бежать куда-то, Дымов продолжал стоять. На последний вопрос Васильева он ничего не ответил, только опять прищурил глаза.

— Вот что, — сказал он наконец, снова усаживаясь в кресло. — Расскажи-ка мне об этом черенцовском деле.

Вместо ответа Андрей Николаевич вытащил из широкого кармана пиджака клеенчатую тетрадь и протянул ее Дымову.

— Рассказывать долго. А здесь ты найдешь все подробности.

— Что это такое?

— Записки капитана Кленова. Мои записки. На Кленова обращай поменьше внимания и на всякие прочие личные детали. Литератор я слабый, но захотелось описать это давнее дело. Воспоминания демобилизованного разведчика. Так что ты уж не ругайся и прочитай. Почерк у меня четкий, надеюсь, все разберешь.

— Давай без лишних предисловий, — сказал Дымов, беря тетрадь. — Факты сохранил подлинные? Или с художественными преувеличениями?

— Я придал своим запискам форму рассказа. Кое-что домыслил, ведь без творческой фантазии писать нельзя. Но все самое важное изложил с документальной точностью.

— Добре! — Дымов положил рукопись в ящик стола. — Прочитаю. Сегодня же прочитаю.

Дверь открылась, и на пороге показались жены.

— Пожалуйте к столу, — пригласила Антонина Васильевна.

— Ну и накурили, — укоризненно заметила Нина Викторовна.

— Это все он, — сказал Дымов, указывая на Васильева. — Битый час я ему доказываю, что курить вредно, а он — свое. Дымит и дымит. Ну, пойдем, профессор, а то я проголодался.

Глава 2.

Начало

Гости давно ушли, жена легла спать, а в комнате Сергея Сергеевича почти всю ночь горел свет настольной лампы: Дымов читал записки капитана Кленова. Пробежав первые несколько страниц, он уже не мог оторваться, потому что с каждой страницей, с каждой главой все глубже и глубже проникал в эту давнюю фронтовую историю, неожиданно всплывшую на поверхность сегодня, в мирные дни 1954 года.

За свою многолетнюю практику полковнику не раз приходилось копаться в архивах: читать лаконичные справки, многословные докладные записки, официальные отношения на бланках и личные письма на мятых клочках бумаги. К архивным документам полковник всегда относился с уважением. Он видел в них не просто пыльные, пожелтевшие бумаги, пронумерованные и прошнурованные аккуратными канцеляристами. Нет, он явственно ощущал дыхание жизни, оставившей свои следы, иногда четкие, иногда неясные, смутные, в этих серых, зеленых, коричневых папках; он слышал отгремевшие бури; видел ожесточенную борьбу — явную и тайную. Не как архивариус или кабинетный ученый, а как воин, участник борьбы, он шел по следам ушедших в историю событий, волнуясь и переживая, радуясь и печалясь. Так, и только так, читал коммунист и чекист Дымов архивные дела; так читать их он учил всех своих подчиненных.

Записки Кленова начинались кратким вступлением.

«Август 1944 года. Жаркие, солнечные дни и холодные ветреные ночи. Знойная сушь и пыль — и затем дожди, от которых раскисают дорога, а земля в лесах превращается в зыбкое, чавкающее месиво. И опять — сухо, душно, пыльно.

Недавно здесь прошла война. Наступающие советские войска ушли на запад. Где-то там, в сорока — пятидесяти километрах впереди, идут бои. А здесь, в населенных пунктах и в лесах Черенцовского района, окаймленного небольшой, но бурливой речкой Кусачка, расположились части и подразделения Н-ского соединения, недавно выведенные из боев. Рота разведчиков, которой командовал капитан Кленов, входила в состав этого соединения.

Здесь, в этих местах, в ночь на 17 августа 1944 года произошло событие, положившее начало «Черенцовскому делу», или операции «Гамбит». Автор записок был очевидцем и участником этой операции. Ход всех событий он изложил в виде рассказа — в такой последовательности и так, как это представлялось ему в 1944 году и как помнится ныне, в 1954 году».

«Профессор геологии, он же историк, он же литератор, — подумал Дымов, прочтя вступление. — Э-э, да тут целая повесть. Ну ладно, посмотрим сочинение Кленова-Васильева».

И Дымов углубился в чтение.

* * *

Начальник особой разведывательной группы гитлеровский полковник фон Крузе отличился еще во время норвежской операции. В ставке фюрера Крузе считался одним из наиболее способных разведчиков. Он был хитер, изворотлив, коварен, то есть обладал всеми качествами, которые фашистское командование считало абсолютно обязательными для разведывательной работы.

Гансу Крузе сопутствовал неизменный успех. Железный крест, поблескивавший на его тщательно вычищенном мундире, свидетельствовал, что полковник не оставлен милостями начальства и неуклонно движется по лестнице славы. Всегда подтянутый, с деланной, мертвой улыбкой на худощавом, продолговатом лице, он умел произносить самые страшные слова, не повышая голоса, и осуществлял самые сложные разведывательные операции, не выходя из своего кабинета.

И еще двумя качествами обладал Крузе: он был пунктуален и трудолюбив. Проводя ночи в своем кабинете, полковник ухитрялся после утреннего кофе и сигареты оставаться свежим и энергичным, мог снова долгими часами сидеть над картами, документами, допрашивать, комбинировать. Будучи одним из активных участников фашистского путча в 1933 году, Крузе пользовался покровительством самого фюрера. Это, конечно, накладывало определенный отпечаток на взаимоотношения Крузе с генералитетом. Многие высокопоставленные генералы предпочитали с полковником не сталкиваться, кое-кто завидовал ему, а некоторые просто опасались.

Участок Восточного фронта, куда по приказу ставки фон Крузе прибыл во главе особой разведывательной группы, представлял для фашистского командования большой оперативный интерес. Отброшенные советскими войсками и частично перемолотые, немецкие дивизии и корпуса переформировывались, укомплектовывались свежими подкреплениями, оснащались новой техникой. Именно здесь, на этом участке фронта, по замыслу фашистского командования, готовился контрудар; именно здесь очередной немецкий клин из танков и самоходной артиллерии должен был разрезать фронт советских войск.

…Свет настольной лампы освещал массивный письменный стол. Комната была погружена в полумрак. На полу, у стены, возле узкого, обитого черной кожей дивана, лежала рыжая пушистая шкура — память о знойной пустыне, о генерале Роммеле, в штабе которого полковник Крузе не так давно успешно подвизался. Над диваном висели клинки, пистолеты, хлысты с металлическими набалдашниками и фотографии. С каждым из этих «сувениров», как любовно называл свою коллекцию полковник, у него были связаны воспоминания.

Денщик полковника возил коллекцию в специальном чемодане и неизменно развешивал везде, где на долгий или короткий срок останавливался полковник.

Часы мягко прозвенели восемь раз. Крузе писал, когда лейтенант Фитте, дежуривший в эту ночь, приоткрыл дверь и вполголоса доложил, стоя у порога:

— Господин полковник, прибыл капитан Маттерн. Разрешите пропустить?

— Немедленно пропустите. Я жду его.

У полковника был чистый, звучный голос. Когда-то, в годы далекой юности, он даже пытался стать актером. С этой карьерой ничего не получилось, однако приятный тембр голоса, богатство модуляций и некоторые актерские данные не пропали даром. Они очень пригодились Крузе в его нынешней работе разведчика и следователя.

Капитан Маттерн появился не один. Следом за капитаном, комкая в руках порыжевшую кепку, тяжело переставляя ноги в грубых кирзовых сапогах, вошел высокий светловолосый мужчина, одетый в простую крестьянскую одежду.

— Здравствуйте, господа! — Крузе поднялся навстречу пришедшим, — Прошу вас, капитан, садитесь, отдыхайте…

Капитан Маттерн прошел в глубину комнаты и грузно опустился на диван. Он очень устал, этот уже немолодой человек, начальник разведывательной школы. Раньше, до приезда Крузе на этот участок Восточного фронта, капитан Маттерн жил куда спокойнее. Воспитанники и выпускники школы Z-16 готовились обстоятельно, методично, без спешки и суматохи. О, если бы можно было так прожить всю войну! Но появился Крузе, и спокойная жизнь капитана пошла прахом. Полковник с первого дня приезда развил необыкновенную активность. Он работал почти без отдыха и требовал того же от своих подчиненных. Капитан Маттерн с ног сбился: спешно комплектовал разведывательную школу отборными кадрами, готовил досрочные выпуски.

Но требовательность полковника велика. Ему мало быстроты, оперативности. Крузе с пристрастием экзаменовал всех, кто шел «на дело». И если почему-либо очередной выпускник школы Z-16 не удовлетворял требованиям Крузе, оказывался недостаточно подготовленным для выполнения задания, Крузе удивленно поднимал брови и начинал костяшками пальцев нетерпеливо постукивать по столу. Этот стук капитану Маттерну снится по ночам.

Вот и сейчас, прислонившись к спинке дивана, капитан с волнением и внутренней дрожью прислушивается к разговору начальника с человеком в крестьянской одежде.

— …Капитан Маттерн доложил мне, что ваша подготовка успешно завершена и вы готовы выполнить ответственное задание. Так ли это? — Полковник спрашивает тихим, вежливым голосом.

— Я готов! — так же тихо отвечает собеседник Крузе, нервно теребя кепку и не поднимая головы.

— Отлично! Я рад пожать руку завтрашнему герою.

Крузе делает шаг вперед, эффектно протягивает руку и крепко жмет холодную, вялую руку «завтрашнего героя».

Чувство зависти и восхищения растет в груди капитана. Нет, он никогда не сможет так работать. Маттерн сидит неподвижно, внимательно наблюдая за происходящим. А Крузе продолжает говорить:

— Жизнь каждого из нас принадлежит фюреру. — Он пристально оглядывает стоящую перед ним фигуру с поникшей головой и, некоторое время помолчав, добавляет проникновенным голосом: — Мне известно, Грубер, что в вашей биографии есть кое-что, чем вряд ли может гордиться настоящий немец. Я все учел. Посылая вас на ответственное задание, я даю вам возможность смыть ваши грехи перед фюрером, освободиться от груза, мешающего вам… и вашей семье.

Человек, которого полковник назвал Грубером, при упоминании о семье вздрогнул, но промолчал. А Крузе невозмутимо продолжал:

— Выполняйте поручение, возвращайтесь, и тогда…

Полковник перечертил воздух крестом. Это означало, что все прошлое забудется, простится.

Грубер молча слушал полковника, переминаясь с ноги на ногу. В эти минуты он думал о семье, о жене, о двух сыновьях, которые живут в небольшом домике в Шварцбурге и с нетерпением ждут его возвращения. Живы ли они? Американская авиация трижды налетала на маленький городок Шварцбург, где, кроме обувной фабрики и мастерской по починке велосипедов, нет никаких других предприятий.

Словно прочитав его мысли, полковник Крузе сказал:

— Чтобы не создавать беспокойства у ваших родных, завтра же я пошлю им «пакет фюрера». Не беспокойтесь, адрес у нас есть.

Крузе помедлил несколько секунд и добавил:

— Когда вы вернетесь, Грубер, вы лично объясните семье причину некоторого перерыва в переписке с ней.

Увидя недоуменный взгляд, Крузе улыбнулся:

— Да, Курт Грубер, вы лично объясните жене, почему так долго не писали. Я предоставлю вам месячный отпуск для поездки в Шварцбург.

Поездка в Шварцбург! Грубер невольно шагнул вперед. О да! Он сделает все, чтобы добиться свидания с семьей. Господин полковник может быть уверен.

— Идите, отдыхайте. — Снисходительно кивнув, полковник отпустил Курта Грубера.

Неслышно закрылась дверь. Крузе прошел к дивану и сел рядом с капитаном Маттерном, который поспешно отодвинулся в самый угол.

— Как вы считаете, Маттерн, по-моему, я действовал психологически правильно? — небрежно спросил Крузе, закуривая сигарету.

— Вполне, господин полковник, вполне! — торопливо отозвался Маттерн. — Вы затронули самую чувствительную струнку Грубера. Я внимательно изучил его. О-о! Семья — это слабое место. Теперь он будет стараться!

— Стараться! Да, да, пусть он постарается! — Тонкие губы полковника растянулись в улыбке. Капитан Маттерн не понял, чему улыбается полковник. Он не был посвящен в оперативные планы начальника особой разведывательной группы. После короткого молчания Крузе спросил:

— Как себя чувствует «восемнадцатый»?

— Отлично, господин полковник, к выполнению задания готов!

— Хорошо! — Крузе встал, за ним поднялся Маттерн.

— Благодарю вас, капитан. Сегодня я доволен. Можете идти.

«Можете идти» — эта стереотипная фраза для капитана Маттерна, когда он находился в обществе полковника, была самой приятной.

Крузе снова остался один. Стрелки настольных часов приближались к цифре девять. Ровно через три часа начнется тщательно разработанная операция, которая им, Крузе, обдумана и выверена до мельчайших подробностей. Неудачи не могло быть!

Крузе откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он снова и снова, — в который раз! — обдумывал все детали предстоящего дела. Минута. Еще минута… Крузе взглянул на часы и нажал кнопку звонка.

— Пригласите… — полковник наклонился к Фитте и шепотом отдал приказание.

* * *

Прочитав первую главу, Сергей Сергеевич сделал маленькую паузу. Он не спеша закурил и задумался.

Крузе… Эта фамилия давно знакома полковнику. «Почерк» гитлеровского разведчика был известен еще до войны. Этот почерк отличался сложным и тонким рисунком. После войны Крузе не переменил ни фамилии, ни профессии. Он переменил только хозяев и стал одним из ближайших сотрудников генерала Гелена.

Дымов вынул из ящика стола папку с газетными и журнальными вырезками, перелистал их и положил перед собой большую статью из «Правды». Заголовок статьи «С поличным!» был подчеркнут синим карандашом.

Сергей Сергеевич бегло просмотрел статью и тем же синим карандашом подчеркнул фразу: «Документально установлено, что главная цель деятельности организации Гелена — это подготовка войны».

Вот и фамилия Крузе среди соратников Гелена.

Конечно, Васильев никогда не видел Ганса Крузе, не встречался с ним. Но он, очевидно, верно угадал внешний облик и повадки этого матерого волка. Именно таким и представлял его себе Дымов.

Васильев сталкивался с Крузе на фронте. Но Андрей Николаевич не знал одной существенной детали в служебной биографии Крузе: тот никогда не занимался войсковой разведкой, не тратил своей энергии на «текущие дела». Этот опытный и умный разведчик специализировался на дальнем прицеле, на внедрении своей агентуры в глубокие тылы и на долгие сроки. Этим он занимался и сейчас.

За окном почти бесшумно плыла ночь. Город затихал, засыпал. А Дымов продолжал чтение.

Глава 3.

Спокойная ночь

Нынешняя ночь была относительно спокойной: телефоны молчали, связные со срочными донесениями не появлялись, никаких чрезвычайных происшествий не произошло, и дежурная по отделу контрразведки Н-ского соединения лейтенант Строева могла заниматься и личными делами. К личным делам относилось короткое, полное нежности письмо матери, чтение свежих газет и, наконец, воспоминания о недавнем, близком, желанном и уже таком далеком прошлом.

Отложив в сторону газеты и притушив настольную керосиновую лампу, девушка поудобнее устроилась на стуле, закинула руки за голову и задумалась.

Вчера лейтенанту Нине Строевой исполнился двадцать один год, и ей было немного грустно. Обычно день ее рождения отмечался как большой семейный праздник. В годы внезапно кончившегося детства все выглядело по-иному. Еще накануне вечером, ложась спать, она знала, что утром найдет на стуле, рядом с кроватью, подарок — то красивую куклу с большими голубыми глазами на розово-глянцевитом лице, то новое платьице с кружевами и оборочками. Когда она стала старше, папа торжественно вручал ей то массивную книгу в переплете с золотым тиснением, то желтый портфель с множеством пряжек и застежек, и обязательно — коробку конфет.

Вечером собирались гости — родственники, школьные подруги и товарищи, их родители. Все поздравляли именинницу, желали ей здоровья, счастья, исполнения всех желаний. На тумбочке, возле шкафа, вырастала горка подарков. Все шумно разговаривали, танцевали, пели. Ах, как хорошо и весело катились дни совсем недавно, кажется, только вчера!

Когда началась война, Нине было семнадцать лет. Из маленькой пухленькой девчурки, которую в школе называли колобком, она превратилась в стройную рослую девушку с длинными светло-каштановыми косами, с черными глазами на смуглом привлекательном лице. Добрая улыбка, свидетельствовавшая о мягкости характера, встречала всех подходивших к ней. Но на школьных и комсомольских собраниях, в спортивном зале или в осоавиахимовском стрелковом тире вместо улыбки на лице Нины появлялось выражение сосредоточенности, возле ясно очерченных девичьих губ ложилась складка. Она напоминала о том, что у этой нежной красивой девушки — сильная воля, под стать любому из ребят, с уважением и восхищением глядевших на нее. Эта воля помогла Нине не только отлично окончить школу, но и стать отличным стрелком и опытным мотоциклистом. Эта воля помогла ей обычный школьный курс немецкого использовать только как начало, как основу настоящего, глубокого изучения языка. Она мечтала поступить в институт иностранных языков, но война разрушила все планы, все мечты и заставила не только повзрослеть, но и сразу же, без промедлений, определить свое место в жизни.

Отец Нины, военный инженер, вскоре уехал на фронт. Мать, рано поседевшая женщина, поступила работать в госпиталь. А Нина отправилась в военкомат с просьбой послать ее на фронт: она — активист Осоавиахима, стрелок, мотоциклист, хорошо владеет немецким… Райвоенком, хмурый, усталый, пропустил мимо ушей сообщение Строевой об умении стрелять и водить мотоцикл. Но, услыхав, что девушка знает немецкий, он оживился, и Нина поняла, что ее военная профессия определилась. Действительно, ее взяли в армию, обучали несколько месяцев на специальных курсах, а затем послали на фронт в качестве военного переводчика.

Вчера, поздним вечером, улегшись на походной скрипучей койке, Нина долго не могла заснуть. Вокруг деревенской избы носился и свистел ветер. Что-то шумело на крыше, а потом застучал в окно сильный дождь. Бревенчатые стены избы тревожно поскрипывали. Комната часто освещалась короткими вспышками бледно-зеленого цвета: то ли по небу проскакивала молния, то ли где-то вспыхивали и гасли осветительные ракеты. Перед Ниной проходили картины ее детства, девичьих мечтаний и увлечений, и на душе сделалось вдруг горько-горько. Она даже всплакнула немного, спрятав голову в подушку и прикрывшись серым, шершавым одеялом.

Нина, конечно, устыдилась своих слез. Девчонка! Лейтенант, фронтовик — и плачет! Но это не были слезы слабости или беспричинной, непонятной тоски. Нет, перед девушкой во всей своей красоте и радости на короткое мгновение встала жизнь, в которую она входила, как молодая хозяйка входит в новый, пахнущий свежестью и сверкающий чистотой дом. Как хорошо было жить, учиться, мечтать. И все это сломал, опоганил враг, пришедший на родную землю издалека, из-за той невидимой черты, которая именуется границей. И, чтобы снова вернуться к этой светлой жизни, которая уже владела всем ее существом, миллионы советских людей идут сквозь огонь и дым войны, теряют на поле боя дорогих и близких своих, но гонят, истребляют врага.

Нина не была героем. Она не лежала в снайперских засадах, выслеживая врага, не ползала под огнем, вытаскивая раненых, не бросалась в атаку, увлекая за собой дрогнувших и колеблющихся. Она была всего-навсего скромным военным переводчиком в отделе контрразведки. Но, когда, присутствуя на допросах пленных, захваченных шпионов и диверсантов, Нина переводила вопросы и ответы, она делала это не формально, не механически, а вкладывала в свой труд страстное желание разоблачить вражеского лазутчика, выведать тайные замыслы пославших его. Здесь, в комнате следователя, было ее поле боя, здесь она воевала с фашизмом, здесь она чувствовала, что служит своей армии, своей Родине.

Здесь же, на фронте, родилось ее первое чувство, которое она тщательно скрывала от всех. Но это плохо удавалось. Едва на пороге появлялся капитан Кленов, Нина то вспыхивала румянцем, то бледнела, ее слова звучали то очень тихо, то неестественно громко, а в выражении глаз, в движениях тонких рук, в походке появлялось что-то новое, женственное.

Замечал ли это капитан Кленов? Конечно. А Нине казалось, что не замечал. Ей и хотелось этого и не хотелось. Иногда она раздражалась и делалась в разговоре с ним насмешливой, колючей. Он же спокойно, без тени удивления отвечал на ее колкости шутками и тем обезоруживал ее. Но все чаще и чаще вместо насмешек в ее голосе звучала затаенная нежность, во всяком случае, что-то такое, что находило отзвук в сердце капитана. На его лице она читала ответы на свои вопросы, и эта молчаливая беседа взглядами наполняла ее радостью и веселой энергией.

В такие минуты она жалела, что спорила с товарищами, стараясь преуменьшить способности командира роты разведчиков, жалела, что только накануне советовала ему стать профессором и читать лекции с кафедры университета, а не заниматься разведкой. В общем Нина переживала все то, что переживают девушки в пору своей первой любви.

С утра все товарищи по отделу поздравили Нину с днем рождения, а лейтенант Семушкин из разведроты сфотографировал ее и пообещал дать такое количество фотокарточек, что их хватит на всех родных и знакомых. На подоконнике, который принадлежал в этой избе ей, появились флакон с духами, коробка печенья, записная книжка, автоматическая ручка. Офицеры отдела постарались отметить эту дату скромными подарками. Кленов принес ей книжку лирических стихов Константина Симонова, в голубой обложке, и тоже положил на подоконник. На обороте обложки Нина прочитала несколько слов:

«Даже в самые трудные минуты жизни сердце всегда остается сердцем. Андрей Кленов».

Ей было достаточно этих слов, чтобы понять их по-своему — так, как подсказывало сердце.

Не поздравил Нину только ее начальник — полковник Родин. Он просто не успел этого сделать, так как с утра уходил надолго к командующему, а потом сразу же засел за служебные дела.

Когда начинался и когда кончался рабочий день полковника, определить было трудно. Еще до прихода офицеров в отдел Петр Васильевич успевал просмотреть срочные донесения, ознакомиться с полученными документами, послушать сообщение Совинформбюро. Поздней ночью на его столе всегда горел свет и гас только к рассвету. Но, как бы ни был загружен полковник, он не мог отказаться от своей старой привычки почитать на сон грядущий.

Читал Родин неторопливо, вдумчиво, записывая полюбившиеся ему места, обороты речи, удачные сравнения. Эту манеру неторопливости и вдумчивости, выработанную за много лет партийной работы, принес он и в свою новую, напряженную работу начальника отдела контрразведки.

Офицеры отдела относились к полковнику с искренним уважением. Спокойный, отзывчивый, требовательный, но справедливый, всегда уравновешенный, он и в подчиненных воспитывал эти качества. Нередко можно было видеть, как взволнованный, запыхавшийся офицер, торопившийся доложить что-то весьма срочное, должен был немного поостыть, прежде чем с ним заговорит и выслушает его Петр Васильевич.

…Темнота еще не рассеялась, но уже угадывалось приближение рассвета. Погасив лампу и подняв маскировочные шторы на окнах, полковник вышел в комнату, где сидела Строева.

— Дежурите? — спросил он, протирая по привычке стекла очков.

— Дежурю, товарищ полковник.

— Небось спать хочется?

— Ничего, я уже привыкла.

— Привыкла! — ворчливо повторил он. — К бессоннице привыкнуть нельзя. Да что ж поделаешь…

Полковник сделал шаг к двери, но вдруг остановился и сконфуженно развел руками.

— Простите меня, Нина. Стар становлюсь, память подводит. Ведь у вас вчера был день рождения?!

— Да… — Строева смутилась и залилась румянцем. — Пустяки.

— Какие же это пустяки, если девушке стукнуло двадцать один год! Нет-нет, вы уж меня извините за забывчивость. Поздравляю вас от всей души. Желаю расти большой, умной, красивой.

— Постараюсь, — ответила Строева, пожимая протянутую ей руку.

— Собственно, все эти качества у вас уже есть, — продолжал полковник в том же тоне. В его усталых глазах, глядевших из-под стекол очков, Нина уловила что-то теплое, отцовское. А он и впрямь, будто угадав ее мысль, сказал:

— И у меня дочь. Такая же… Верочка.

Он присел на стул и замолчал. Левая бровь полковника вдруг запрыгала, скулы заострились. Сняв очки, он откинулся на спинку стула и необычно долго сидел в таком положении. Нина сразу поняла, что у этого человека большое горе и ему тяжело вспоминать о нем. Она растерянно глядела на Родина, не зная, что делать, спросить ли о чем, уйти ли. Но полковник уже справился с собой. Он снова выпрямился на стуле, надел очки и добрым взглядом посмотрел на Строеву.

— Да, Нина Викторовна, — сказал он, чуть покачивая головой. — Была у меня дочь, Вера. Погибла от бомбы в Ленинграде.

— Петр Васильевич… — тихо проговорила Нина, прижимая руки к груди.

— Да… Глядя на вас, Нина, я иногда вижу дочь. Так что будьте послушной дочерью, — добавил он, видимо, пытаясь вернуть себе душевное равновесие.

— Я всегда была и буду послушной. — Нина обрадовалась, что полковник шутит.

— Очень хорошо. Сейчас передам вам мой подарок.

Полковник прошел в свою комнату, вынул из ящика стола маленькую рубиновую звездочку и передал Нине.

— Вот. К сожалению, ничего другого у меня сейчас нет. Звездочка — она символизирует многое… Так что не обижайтесь на старика.

— Спасибо, Петр Васильевич. Я вам очень благодарна.

— А что подарил капитан Кленов? — неожиданно спросил Родин, хитро улыбаясь. Нина вспыхнула, опустила голову и не нашлась, что ответить.

— Неужели ничего не подарил? — продолжал полковник, все так же хитро улыбаясь. — Ай, как нехорошо. Что же это он?

— Он подарил мне стихи Симонова, — сказала, наконец, Нина, не поднимая глаз.

— Вот как! Молодец! Знает, что надо дарить девушке даже на войне.

— Капитан Кленов… — начала Нина, пытаясь переменить тему, но полковник сделал это сам.

— Сколько вам еще осталось дежурить? — спросил он, взглянув на часы.

— Еще два часа. Сегодня ночь спокойная.

— Да-а… — неопределенно протянул полковник. — Ну, я пойду в свой особняк. Если что — звоните или шлите посыльного.

Полковник Родин надел фуражку и вышел.

Безлунная августовская ночь дышала спокойствием и миром. Где-то далеко прогромыхал гром. Гром ли?… Трудно было представить, что всего в нескольких десятках километров отсюда идут бои. Там — передний край, линия огня и смерти. А здесь — тишина и безлюдье. Только изредка вспыхивающие и медленно гаснущие в темном небе разноцветные ракеты да непрерывно шарящие в густых облаках лучи прожекторов напоминают, что фронт близок.

Полковник Родин знал, что эта разлитая вокруг тишина — тишина кажущаяся, обманчивая. На самом деле район, где разместилось Н-ское соединение, находившееся в резерве командования фронта, жил напряженной, кипучей жизнью. Эта незаметная днем жизнь начиналась с наступлением сумерек, продолжалась непрерывно всю ночь и замирала только к рассвету. В район Н-ского соединения подтягивалась новая боевая техника, из тыла подходили свежие воинские части. Здесь, в лесах, рощах, лощинах, возле селений, на сравнительно небольшом плацдарме сосредоточивалось все необходимое для успешного развития начавшегося наступления советских войск.

Словно огромная стальная пружина, стягивалась, сжималась здесь наша боевая мощь в ожидании того часа, когда по приказу командования можно будет развернуться и ударить по врагу.

Профиль местности способствовал маскировке. Лесной массив, расстилавшийся на десятки километров, вплотную примыкал к гряде невысоких холмов и создавал надежное естественное укрытие.

Ночь была прохладной. Легкий ветерок приносил с собой запахи леса, скошенного сена, лесных цветов и трав.

Петр Васильевич шел медленно, освещая дорогу карманным фонариком. Изредка он на секунду закрывал глаза и глубоко вдыхал свежий, бодрящий воздух. Мысли его уносились далеко-далеко, в родные места, в Ленинград, где он родился, вырос, работал. В такие минуты, свободные от служебных забот, он всегда с грустью и радостью думал о мирной жизни, о семье.

— Товарищ полковник! Товарищ полковник! — Родина догнал посыльный из отдела. — Лейтенант Строева велела найти вас. Срочная телефонограмма!

Родин осветил фонариком белый листок бумаги. Телефонограмма действительно оказалась срочной. Из штаба ПВО сообщали, что самолет противника в 0.15 пересек линию фронта в районе квадрата 58-06. Затем изменил курс, снизился и, выбросив парашютистов в районе квадрата 47-55, возвратился к линии фронта и пересек ее.

Это было обычное в прифронтовых условиях сообщение. Однако при всей своей обычности оно не могло не встревожить полковника.

Хмуря брови, нервно покусывая губы, он круто повернулся и быстрым шагом возвратился в отдел.

Еще в пути приказал посыльному немедленно вызвать командира роты разведчиков капитана Кленова.

— Вот вам и спокойная ночь, — сказал он Строевой, проходя мимо нее в свою комнату. — Никуда не отлучайтесь.

— Слушаюсь! — В голосе полковника Строева уловила тревожные нотки.

Большая, чисто прибранная комната (раньше в этой избе помещалась канцелярия сельсовета) казалась сумрачной и неуютной. Полковник поправил маскировочные шторы, закрывавшие окна, зажег настольную лампу. Из небольшого сейфа, стоящего в углу, вынул карту, бережно разгладил ее и разложил на письменном столе.

Квадрат 47-55. Здесь кружил вражеский самолет. Петр Васильевич стал красным карандашом — пунктиром — намечать вероятные пути следования парашютистов после приземления. Сколько их? Куда они направились? Внимательно разглядывая карту, Родин задержался на двух небольших, но очень важных пунктах, расположенных близко друг от друга и соединенных рокадной железной дорогой. Мелькнула мысль, что, может быть, враг пробирается сюда, к железной дороге — основной магистрали, по которой идет подвоз боевой техники.

Отложив карандаш, полковник закурил и задумался. У него были все основания встревожиться. Случайна ли выброска парашютистов именно здесь, за пятьдесят километров от линии фронта? Ведь подготовка к дальнейшим наступательным операциям проходила в строгой тайне. Внезапности удара наше командование придавало важнейшее значение.

Офицеры отдела, привыкшие видеть своего начальника неизменно спокойным, были бы озадачены его теперешним состоянием. Петр Васильевич шагал из угла в угол, непрерывно курил, несколько раз подходил к столу и делал пометки в блокноте. Потом снова принимался ходить по комнате. И, наконец, как бы подытоживая свои размышления, он возвратился к столу и стал карандашом обводить чуть заметные кружочки вокруг наименований немногочисленных сел, расположенных в Черенцовском районе.

Топкий вибрирующий звук зуммера полевого телефона отвлек полковника от этой работы. Его подчиненный сообщал из артиллерийского полка о том, что водитель поврежденного тягача, застрявшего на лесной дороге, сержант Зубин слышал, как ночью над лесом кружил самолет. Зубину удалось заметить и самолет, и стремительно летевший вниз серенький комочек.

Ничего нового для Родина в этом сообщении не было, кроме одной странной детали. Через пять — шесть минут после того как самолет скрылся, Зубин услышал отчетливо прозвучавший невдалеке револьверный выстрел.

Револьверный выстрел! Мало ли выстрелов раздается ночами по всяким поводам, а иногда и без повода. Но в этом районе стрельба была категорически запрещена. Если сержанту не почудилось и выстрел действительно прозвучал в лесу, вероятнее всего, что стрелял кто-то чужой…

В практике полковника Родина бывало не раз: занятый поисками правильного решения загадки, он наталкивался на какой-нибудь с виду незначительный факт, обнаруживал мелкую, «боковую» деталь — и запутанный клубок вдруг начинал быстро разматываться. Да, так бывало. А сейчас? Есть ли какая-нибудь связь между выстрелом в лесу и выброской парашютистов?

Когда прибыл капитан Кленов, полковник заканчивал еще один разговор по телефону. Он просил начальника штаба соединения координировать с ним все мероприятия по поимке сброшенных ночью парашютистов.

Петр Васильевич коротко рассказал Кленову о случившемся, не забыл упомянуть и о сообщении, только что полученном из артиллерийского полка. Кленов внимательно слушал, стараясь не пропустить ни одного слова.

Капитан Кленов часто появлялся в отделе полковника Родина. Начальник разведки соединения, когда это требовалось, посылал Кленова на помощь Родину и иногда говорил:

— Боюсь, капитан, как бы полковник не выпросил вас у генерала. Вы станете офицером контрразведки, а я потеряю хорошего командира разведроты. Но, нет, я вас не отдам, так и знайте!

Сам капитан был о себе не очень высокого мнения и, несмотря на большой фронтовой опыт, все еще считал себя «полуштатским».

В 1939 году Кленов окончил геологический институт и был оставлен аспирантом при кафедре. Началась война. Кленов отказался от брони и в числе первых ушел на фронт. Здесь качества геолога и исследователя пришлись весьма кстати: пригодились хорошая зрительная память и умение «читать природу». Это заметили старшие офицеры, и вскоре разведчик младший лейтенант Кленов стал командиром взвода, а еще через некоторое время был назначен командиром разведроты.

Разведка стала любимым делом Кленова. Удача сопутствовала ему, и все же он чувствовал, что ему надо еще много учиться, тренироваться, накапливать солдатскую мудрость. Сталкиваясь с полковником Родиным, Кленов внимательно приглядывался к действиям этого спокойного, уравновешенного человека, прислушивался к его советам и старался не ударить лицом в грязь. А полковник иной раз в дружеской беседе говорил:

— Вам, дорогой товарищ, только одного не хватает, чтобы стать идеальным разведчиком: немножко фантазии. Да-да — фантазии.

Шутил полковник или говорил серьезно? Сначала Кленову казалось, что шутил. Какая тут фантазия, когда каждый день приходится иметь дело с совершенно реальными фактами. Эти факты, правда, бывают настолько неожиданными, что никакая фантазия не может их заранее представить. Но потом он понял, что в этой полушутливой фразе много справедливого. И капитан, как и полковник, оценивая и взвешивая факты действительности, старался домысливать их, чуть-чуть фантазировать, не отрываясь, конечно, от реальности.

Товарищи называли командира разведроты профессором. Это прозвище, с легкой руки переводчицы Нины Строевой, прочно закрепилось за капитаном. Вначале он смущался и даже проявлял недовольство прозвищем, а потом махнул рукой и, привыкнув, стал отзываться. «Профессор так профессор, какая разница; не сейчас, так через год-два буду им…»

А пока будущему профессору приходилось заниматься делами отнюдь не научными. Своих подчиненных он учил не с кафедры университета, не в тихих аудиториях, а в бою. Учил и сам учился.

С разведчиками капитана Кленова связывало сложное и многогранное чувство боевой дружбы. Эта дружба возникла из общей ненависти к врагу, из уверенности каждого в каждом, из постоянного ощущения локтя товарища. Она окрепла в смелых поисках «языков», в дерзких налетах на вражеские штабы, в многочасовых засадах, в опасных путешествиях по тылам противника.

Хотя соединение, в котором служил Кленов, отдыхало, разведчики не сидели без дела: для них всегда находились поручения, боевые задания. Вот и сейчас, по-видимому, придется поработать в полную силу.

— Вы отлично понимаете, что медлить нельзя, — говорил полковник. — Штабу фронта стало известно, что против нас начал действовать полковник Ганс Крузе. Крузе — хитрая и опасная лиса. Его появление на нашем участке означает, что фашистское командование готовится осуществить какие-то новые хитроумные замыслы. Следовательно, нам надо быть готовыми к любым вражеским провокациям, неожиданным и коварным… Некоторые меры уже приняты, — продолжал Петр Васильевич. — Немедленно организуются несколько групп для контроля подъездных путей, шоссейных, грунтовых и, конечно, в первую очередь, железнодорожных. Начальник штаба уже дал указание выделить нам необходимых людей. А вам, капитан… — Петр Васильевич наклонился над картой, лежавшей на письменном столе. — Вам придется помочь нам прочесать лес вот в этих квадратах.

Полковник взял красный карандаш и нарисовал стрелу, направленную к центру карты.

— Враг будет стараться уйти дальше в тыл, это для меня бесспорно, — пояснил свою мысль Родин. — А мы закроем перед ним все пути…

От донесшегося издалека взрыва тяжелой бомбы изба вздрогнула, стекла зазвенели. Кленов мельком оглянулся на окна и затем тоже склонился над картой.

Глава 4.

Человек у реки

Капитан попросил у полковника Родина пятнадцать минут на сборы отряда и отправился к себе в роту.

Медленно светало. Занималось утро — хмурое, туманное. Моросил мелкий дождь. Сильный ветер то и дело разрывал низко плывшие облака. В просвете между ними на короткое время появлялось голубое небо и опять скрывалось за новой облачной пеленой. Было свежо и сыро. Кленов зябко ежился и мысленно ругал себя за то, что не оделся теплее.

Рота, которой он командовал, располагалась в небольшом придорожном лесу, неподалеку от штаба соединения. Разведчики жили в землянках и в полуразрушенных деревенских избах, перенесенных сюда несколько месяцев назад гитлеровскими солдатами для своих офицеров. Из сорванных с петель дверей и случайно подвернувшихся досок разведчики сколотили топчаны, покрыли их ветвями и сеном. В общем, устроились удобно, с фронтовым комфортом. Капитан был доволен, что у людей есть возможность отдохнуть, отоспаться, набраться новых сил.

Разведчики, пожалуй, больше, чем кто-нибудь другой, радовались окружавшей их тишине и спокойствию. Тишина! Там, впереди, по ту сторону фронта, их тоже зачастую окружала тишина. Она была неизменным спутником во всех их смелых и дерзких операциях. Чуть слышно скользя по лесу, забираясь в тылы врага, крадучись за «языком», подходя вплотную к штабам фашистов, разведчики свято хранили тишину. Но там тишина была зловещей, угрожающей. Она в любой момент могла взорваться тревожным вражеским криком, автоматным треском, пулеметной очередью, взрывом ручных гранат. А здесь тишина не грозила никакими опасностями, не требовала говорить шепотом, не заставляла прижиматься всем телом к земле. Можно было походить вдоль изб, посидеть без рубахи на солнце, закурить, откашляться, посмеяться вволю и даже спеть, если было желание и если сердце просило песни.

В маленькой, покосившейся от взрывной волны избе спали трое: командир взвода младший лейтенант Семушкин — молчаливый человек высокого роста, в мирной жизни — профессионал-фотограф, старшина Орехов — невысокий, коренастый колхозник из-под Воронежа, степенный и рассудительный, солдатский «папаша», кавалер двух орденов Славы, и Герой Советского Союза ефрейтор Артыбаев — худощавый, неприметный на вид казах, один из наиболее прославленных разведчиков фронта.

Артыбаев был неутомимым ходоком, причем ходил мягко, почти бесшумно. «Тигренок!» — звали Артыбаева в роте. У него были очень зоркие глаза с зеленовато-желтым отливом и отличный слух. Когда он спал, глаза его почти не закрывались, и можно было подумать, что Артыбаев, сощурившись, наблюдает за всем, что происходит вокруг.

Все трое были неразлучны, их всегда видели вместе. Об этой тройке не зря говорили, что из «языков», захваченных ими, можно было бы укомплектовать «языкатую роту пленных».

Сейчас разведчики лежали на узких деревянных скамьях и сладко похрапывали.

Семушкин, Орехов и Артыбаев были частыми гостями у капитана. Его изба стояла рядом. Чаще других сюда захаживал младший лейтенант Семушкин — парторг роты. У него всегда находилось о чем потолковать с командиром, о чем посоветоваться. А в свободную минуту Семушкин, не расстававшийся с фотоаппаратом и на фронте, фотографировал Кленова и друзей, обещая к концу войны сделать «альбом воспоминаний».

Сегодня разведчики не дождались возвращения капитана.

Старшина роты, с короткой и веселой фамилией Крикун, сообщил им, что командир у полковника Родина, и посоветовал ложиться спать.

— Вы же знаете, ребята, — сказал Крикун, — после срочного вызова к начальству, да еще в такое время, начинаются разные дела. Так что на всякий случай отоспитесь как следует.

Когда Кленов вошел в свою избу, на столе шумел и постреливал угольками самовар. Крикун хотел было с обычной шуткой-прибауткой попотчевать Кленова чаем, но по сосредоточенному, нахмуренному выражению его лица понял, что командиру сейчас не до чая.

— Старшина! — отрывисто приказал капитан. — Поднять первый взвод. А до этого разбудите и вызовите ко мне Семушкина, Орехова и Артыбаева. Быстро!

— Есть разбудить! — повторил Крикун и выскочил из избы.

Капитан задумчиво постоял у стола, припоминая все, что только что узнал у полковника Родина. Беспокоила одна мысль: а если прочесывание леса не даст результатов? Что тогда делать дальше?

Дверь открылась, и на пороге показались разведчики.

— Товарищ капитан, по вашему приказанию… — начал рапортовать Семушкин, но Кленов прервал его:

— Все готовы? Оружие в порядке?

— Так точно.

— Пойдете со мной. Задание объясню потом. Лишнего ничего не брать.

— Понятно. Не в первый раз, — отозвался Орехов.

Из-за спины разведчиков выглянул старшина

Крикун и неуверенно спросил:

— Товарищ капитан, может, перед выходом чайку попьете?

Крикуну было явно жаль «пропащего самовара».

— Напьемся в другой раз, — ответил Кленов.

В это время загудел полевой телефон. Кленов взял трубку и услыхал знакомый голос лейтенанта Строевой. Она коротко и официально — так, что Кленов даже улыбнулся, — сообщила просьбу полковника поскорее возвращаться в отдел и подождать. Полковник ушел по срочному вызову к командующему соединением и должен с минуты на минуту вернуться.

— Иду! Вот и не пропал чай! — бросил Кленов Крикуну. — Пейте, товарищи, я скоро вернусь.

Разведчики остались ждать, а Кленов отправился обратно в отдел контрразведки. Когда он вошел в избу, там уже находились несколько офицеров. По лицу капитана скользнула тень. Он был недоволен тем, что ему и сейчас не удастся переброситься несколькими словами с Ниной. А он так спешил!

— Полковник просил вас подождать в его кабинете, — сказала Строева как можно суше и открыла дверь соседней комнаты.

— Есть подождать!

В ожидании Родина минуты тянулись очень медленно. Кленов нетерпеливо потоптался у стола, затем снова внимательно просмотрел карту, мысленно определяя путь отряда, который должен был отправиться на поиски парашютистов. Путь ясен, только вот полковник задерживается.

Кленов подошел к этажерке, стоявшей в углу комнаты, и стал перебирать книги Родина. Как много книг! Все они бережно обернуты в газетную бумагу, а на каждой обложке рукой Петра Васильевича тщательно, большими буквами написаны названия книг и фамилии авторов. Кленов, давно оторвавшийся от письменного стола и книг, с чувством волнения и уважения рассматривал походную библиотеку полковника. За этим занятием и застал его Родин.

Вошел он стремительным шагом и, увидав Кленова, заговорил, словно продолжал только что начатый разговор:

— В штабе мне сообщили интересную новость. Дежурные радисты батальона связи поймали и около получаса слушают в эфире работу неизвестной радиостанции. Текст передается шифром.

— Удалось запеленговать? — Кленов невольно шагнул вперед.

— Да. Станция работает примерно в квадрате сорок семь — пятьдесят пять.

— То есть там, где, по всем данным, приземлились парашютисты?

— Да.

— Отлично. Значит, надо идти туда.

— Правильно — идти и брать радиста. Правда, пока мы доберемся туда, он успеет переменить место.

— Ну, далеко ему не уйти.

— Это верно, конечно… Но меня сейчас занимает одна мысль.

— Какая, товарищ полковник?

— Почему немецкий радист начал передачу недалеко от места приземления? Это — нарушение обычных правил конспирации.

— Мало ли какие обстоятельства его заставили. Сначала захватим, а потом разберемся.

— И то верно. Я распорядился. Лейтенант Савченко с автоматчиками уже в пути.

— Уже в пути? — Кленов с недоумением посмотрел на полковника. — Вы же поручили это мне.

— И вам дело найдется. А здесь ничего мудреного нет. Адрес известен.

— Почти известен…

— Ну, почти известен. Савченко справится. А мы с вами подумаем…

В комнату, постучав, вошла лейтенант Строева.

— Товарищ полковник, — доложила она, — патруль привел какого-то человека. Говорит, что колхозник из Черенцов, искал штаб, хочет сообщить что-то важное и срочное.

Полковник взглянул на часы.

— Давайте его, только быстро!

В комнату в сопровождении автоматчика медленной, тяжелой походкой вошел старик лет шестидесяти. Высокий, широкоплечий, с жилистыми сильными руками, он был похож на многолетний, покореженный, чуть согнутый ветрами, но еще крепкий дуб. Большое, с крупными чертами лицо заросло седыми усами и бородой, из-под густых насупленных бровей виднелись пытливые глаза. На сером потрепанном пиджаке висела медаль «За трудовую доблесть».

— Садитесь, товарищ, — пригласил Родин и жестом отпустил автоматчика. — Кто вы и зачем пришли?

— Будник. Кирилл Будник. Колхозник. В Черенцах временно проживаю… был эвакуированный…

— Зачем вы искали штаб?

— Сообщить имею… Спешил очень. Из лесу я…

— Что вы делали в лесу?

— Сейчас, гражданин начальник. Только передохну. Так вот, пошел я, значит, сегодня спозаранку в лес, вместе с внуком моим. Он у меня хворый, глухонемой. Хотел я немного шишек да травки лекарственной собрать, да только внук мой что-то совсем заслабел, побелел, качается, как тростинка. Хворь его одолела. Тогда я вернулся домой, уложил внука, а сам опять пошел. Иду, значит, к лесу, берегом речки нашей, Кусачки, и вдруг вижу — в кустах кто-то хоронится. Человек какой-то. Кусты у нас возле речки густые, там что хочешь спрятать можно. Зачем, думаю, своему прятаться? Значит, там кто-то чужой. Может, немец или кто из ихних… Ну я и побежал что есть духу…

— Этот человек вас видел? — спросил Родин.

— Нет. Он согнувшись шел — и в кусты.

— В чем он одет?

— Глаза у меня старые, издали плохо видят. Вроде бы как в крестьянской одежде. А в руках — то ли мешок, то ли чемодан какой.

Родин на секунду задумался, внимательно оглядел Будника, его потрепанный пиджачок, медаль, лапти.

— Место, где прятался человек, можете показать?

— А как же. Отчего же нет. — Будник поднялся со стула и добавил тихо и убежденно: — Нашей армии кто же помогать будет, как не мы, колхозники.

В голосе старика, глухом и низком, прозвучало что-то торжественное. Родин, уловив эту торжественность, дружелюбно кивнул и улыбнулся.

— Ну хорошо! Спасибо вам! — Он помолчал и добавил: — Поведете наших людей.

Родин выглянул из комнаты, вызвал одного из своих сотрудников — лейтенанта Голикова — и приказал ему вместе с тремя автоматчиками идти с Будником и обязательно захватить неизвестного живым. Полковник напомнил Голикову, что в пути уже находится группа лейтенанта Савченко, поэтому следует нагнать ее и присоединиться к ней.

— Действуйте с максимальной быстротой и осторожностью, — сказал Родин на прощание.

Когда Будник и Голиков ушли, Родин несколько минут молча ходил по комнате, непрерывно снимая и надевая очки. Кленов следил за движениями полковника, за его лицом и тоже молчал. Ему показалось, что Петр Васильевич чем-то недоволен. Но чем? Все складывается так удачно. Нет. Нет… Полковник, очевидно, обдумывает план поимки остальных парашютистов, ведь не исключено, что их было несколько. Ищет правильное решение.

Родин стремительно подошел к Кленову, остановился перед ним и, вертя в пальцах очки, проговорил:

— Ну вот и адрес более точный получен. Как вам это нравится?

— Любопытное и очень удачное совпадение. На ловца и зверь бежит.

— Зверь, говорите? Да, конечно… Совпадение удачное и любопытное.

Полковник взглянул на часы.

— А время не ждет. Бежит время. Нет, мчится.

— Может быть, и мне отправиться? — неуверенно спросил Кленов.

— Нет. Подождем возвращения Савченко и Голикова. Нам нужно допросить задержанного. Надеюсь, что этот неудачливый радист будет скоро в наших руках.

Глава 5.

Поимка «девятнадцатого»

К девяти часам утра тучи совсем рассеялись, небо казалось светло-голубым, словно вымытым после ночного дождя. День обещал быть безоблачным и жарким.

В широко открытые окна комнаты Родина вливалась утренняя прохлада. Петр Васильевич в эту ночь даже не ложился спать. Но после ледяного колодезного душа он производил впечатление хорошо выспавшегося, отдохнувшего человека.

Сидя за столом, полковник вел допрос пленного парашютиста, недавно захваченного в кустах у реки Кусачки.

Немецкий ефрейтор Курт Грубер сидел на табурете сгорбившись, засунув ладони между крепко сжатыми коленями. На его усталом, заросшем щетиной лице с острыми скулами отражался страх. Показания он давал тихим голосом, медленно, с расстановкой произнося каждое слово. Ответив на очередной вопрос, Грубер поворачивал голову к переводчице, лейтенанту Строевой, и вслушивался в слова перевода.

Строева хмурила тонкие брови и, поминутно убирая спадавшую на лоб темно-золотистую прядь волос, тщательно переводила вопросы полковника Родина и ответы Грубера. По той легкости, с которой работала девушка, чувствовалось, что она отлично знает немецкий язык и ей не представляет никакого труда свободно разговаривать с пленным.

Капитан Кленов сидел возле окна. Он уже не первый раз, по приглашению Петра Васильевича, присутствовал на допросах. Сейчас его одолевала дрема — спать ведь так и не пришлось! — но он заставлял себя слушать, надеясь узнать что-либо такое, что помогло бы в дальнейших розысках.

Кленов владел немецким языком, но не настолько, чтобы свободно объясняться на нем, как Строева. Однако он и без перевода понимал все, что рассказывал о себе Грубер.

Наблюдая за пленным, капитан незаметно поглядывал на Нину. Встречаясь с ее взглядом, он поспешно отводил глаза и начинал изучать давно примелькавшийся пейзаж за окном. Однако через некоторое время глаза его снова обращались к девушке.

Допрос пленного продолжался. Курт Грубер рассказывал:

— Полковник Крузе обрадовал меня. Он обещал после моего возвращения дать мне месячный отпуск и отправить к семье, в Шварцбург. У меня жена, старая мать, двое детей, мальчики. Я не видел их два года. Живы ли — не знаю. Американцы бомбят Шварцбург почти ежедневно.

Голос Грубера звучал глухо, будто издалека.

— Вы можете не верить мне… — Грубер поднял голову и немигающими, покрасневшими от бессонной ночи глазами посмотрел на полковника. — Но перед войной и мне, и моей семье приходилось очень трудно. В нацистском движении я не участвовал, в партии национал-социалистов не состоял. По специальности я радиотехник, принимал участие в забастовках, меня много раз увольняли с работы. Я значился в списке неблагонадежных, а это плохо, можно сказать, капут. Я даже обрадовался, когда началась война: все равно — один конец. Уж лучше от пули погибнуть, чем от голода или в тюрьме. И потом я надеялся, что семье солдата будет легче жить.

Грубер безнадежно махнул рукой и вздохнул.

— Когда капитан Маттерн, начальник разведывательной школы, объявил, что включил меня в число парашютистов, я долго не мог понять, в чем дело. Я знал, что на это дело обычно назначают эсэсовцев или, по крайней мере, близких им людей. А я…

Грубер попросил воды. Строева, с разрешения полковника, наполнила водой жестяную кружку и протянула ее пленному. Грубер, стуча зубами о край кружки, выпил воду и продолжал говорить:

— Незадолго до вылета полковник Крузе сказал: «Выполнишь задание, простятся все прошлые грехи…» — Грубер поежился, посмотрел на папиросы, лежавшие на столе, поблагодарил полковника, протянувшего ему пачку, и начал быстро говорить все о том же, что он не виноват, он думал не о себе, а о семье, жалко было жены и детей…

Петр Васильевич не перебивал Грубера. Привычное ухо следователя не уловило в голосе пленного ни одной нотки фальши, росла уверенность в правдивости его показаний.

— В котором часу вы вылетели? — спросил полковник.

— В ноль пятнадцать.

— Маршрут?

— Не знаю, герр оберст.

— Сколько парашютистов было в самолете?

— Двое, — не задумываясь, торопливо ответил Грубер. И тут же добавил: — Я и еще один. Второго парашютиста я увидел впервые в самолете, раньше ни разу не встречал.

— Опишите его, — приказал полковник. — Как выглядит, как одет.

— Худой, беловолосый, совсем молодой, почти мальчик. Он был одет в такую же крестьянскую одежду, как и я. Он остался после меня в самолете.

— Вы прыгнули первым?

— Да, герр оберст.

Задав еще несколько вопросов, Родин как бы мимоходом спросил:

— Вы все прыгали через одинаковые интервалы?

Грубер спокойно ответил:

— Не знаю, я прыгнул первым. И потом — нас было только двое.

Петр Васильевич недоверчиво покачал головой.

— Странно, очень странно, — задумчиво проговорил он. — Значит, вы утверждаете, Грубер, что за все время полета вы ни одним словом не обмолвились с вашим спутником, ничего не знали о нем, а он о вас?

— Да, да! Это было именно так. Ни одним словом, — возбужденно заговорил пленный, жестикулируя и вертя головой. На лбу его выступили капли пота. — Ни одним словом, — повторил он.

— Почему?

— В кабине самолета находился офицер-эсэсовец, — пояснил Грубер. — Böse, wie ein Teufel![1]. Он не разрешал разговаривать. Когда я хотел что-то спросить, он крикнул: «Молчать!» — и пригрозил пистолетом.

В комнате наступило молчание. Полковник долго, испытующе смотрел на этого немецкого солдата. Правду ли говорит он или лжет, лжет с какой-то определенной целью? Но с какой? А если все, что он говорит, — правда, как разгадать до конца план, задуманный Крузе? Ведь Грубер всего-навсего — одно маленькое звено, возможно, большой и хитроумно сплетенной цепи.

А Кленов в это время думал об офицере-эсэсовце, руководившем выброской парашютистов. «Злой, как дьявол!» Характеристика острая, но слишком краткая, далекая от того, чтобы составить себе нужное представление о человеке.

Словно прочитав его мысли, Родин обратился к Груберу.

— Опишите внешность офицера-эсэсовца, который был с вами в самолете.

Нина перестала писать. Она удивленно посмотрела на полковника, потом перевела взгляд на капитана. Внешность гитлеровского офицера? Какое это может иметь значение?

— Невысокий. Даже маленький. Лицо суровое, злое, длинные руки, — так Грубер обрисовал офицера.

Снова наступило молчание. Петр Васильевич потер лоб, провел ладонью по седеющим волосам, встал, сделал несколько шагов по комнате, затем сел рядом с Грубером.

— Что вы собирались делать, оказавшись здесь, у нас, на нашей земле? Какое задание вы получили от Крузе? — спросил Родин.

Грубер кивнул в знак того, что он понял вопрос.

— Мой позывной номер — «девятнадцать», господин оберст. Мне приказали сразу же после приземления идти в сторону реки. У меня была карта и компас. Я должен был спрятаться в кустах и ровно через три часа начать вызывать «восемнадцатого», в распоряжение которого я поступал. Я должен был выполнять приказания «восемнадцатого». Через три часа я включил передатчик и стал вызывать «восемнадцатого». Ответа не получил. Остальное вам известно.

— Вы «восемнадцатого» раньше когда-нибудь видели?

— Нет.

— У вас был шифр?

— Да. Только он здесь, — Грубер ткнул себя длинным пальцем в лоб. — Связываться с «восемнадцатым» я мог только шифром.

— В каком месте должен был приземлиться «восемнадцатый»?

— Этого я не знаю. Поверьте, что я говорю правду, — я не знаю.

— Оружие вам выдали?

— Нет.

— Никакого?

— Нет, господин оберст. Полковник Крузе сказал, что оно ни к чему и будет только увеличивать груз.

Дальнейший допрос Курта Грубера ничего нового не дал. Пленный или действительно знал очень мало, или ловко притворялся, скрывая главное, пытаясь увести следствие в сторону.

Когда Грубера увели, Кленов встал со своего места и подошел к столу, за которым сидел Родин.

— Товарищ полковник, — сказал он. — Медлить нельзя. Надо сейчас же отправляться в лес на поиски второго парашютиста. Дорог каждый час. Разрешите мне с моими разведчиками.

— Да-да, — машинально проговорил Родин, о чем-то думая. — Сейчас. Сейчас…

Он поднял голову и неожиданно спросил:

— Скажите, капитан, вы в шахматы играете?

На лице полковника играла лукавая улыбка, а глаза спрятались в бесчисленных морщинках.

Вопрос о том, играет ли Кленов в шахматы, прозвучал сейчас по меньшей мере неожиданно. Кленов даже растерялся, не зная, что ответить.

— Что ж вы молчите, капитан? В шахматы вы играете? — повторил свой вопрос Родин.

— Играю. Даже разбираюсь немного в теории.

— Отлично. Значит, вам известно, что такое гамбит?

— Известно.

— А ну, просветите меня, старика, по части шахматной теории. Что такое гамбит?

— Начало шахматной партии. Жертвуется пешка или легкая фигура с целью опередить своего противника в мобилизации сил и создать стремительную атаку.

— О, да вы, оказывается, гроссмейстер, — пошутил Родин.

— Но к чему это вам? — спросил Кленов, начиная догадываться.

— Ничего-ничего. Шахматы — полезная игра. А теперь — за дело. Действуйте, капитан. Как всегда, надеюсь на вас.

Он похлопал Кленова по плечу и ободряюще улыбнулся. Кленов приложил руку к пилотке и, повеселев, спросил:

— Разрешите исполнять?

— Исполняйте.

Капитан повернулся к Строевой.

— До свидания, товарищ лейтенант!

— Я тоже выйду подышать чистым воздухом, — сказала Строева. — Разрешите, товарищ полковник?

— Пожалуйста. Дышите вволю.

Кленов и Строева вышли из комнаты. Их встретило яркое солнечное утро. Чуть слышно шелестели деревья. Вдали, словно подернутый серо-голубым туманом, виднелся лес.

Глава 6.

Убийство или самоубийство?

Солнце припекало все сильнее и сильнее. Оно старательно высушивало небольшие лужицы, еще оставшиеся после ночного дождя, и с земли поднимались легкие испарения. На улицах деревни было тихо, безлюдно, издали она казалась брошенной, вымершей. Пролетавшие высоко в небе немецкие самолеты — «рамы» и «костыли» — не замечали ничего подозрительного.

— Ишь какая тишь да благодать, — сказал старшина Орехов, щурясь на солнце. Невысокий, плотный, с лихо закрученными усами на круглом, тронутом оспинками лице, он сидел по-турецки на траве, в тени небольшой, покосившейся избы, где помещался полковник Родин. Широкой спиной Орехов привалился к бревенчатой стене избы, на колени положил автомат. Рядом с ним сидел его неизменный спутник ефрейтор Артыбаев, а на траве растянулся младший лейтенант Семушкин.

Как непохожи были эти неразлучные друзья! Худенький, маленький, подвижной казах Артыбаев чуть доставал головой до плеча рослому, спокойному и на вид флегматичному Семушкину. Разговаривая с Артыбаевым, Семушкин снисходительно наклонялся, что смущало и втайне сердило Артыбаева. Он считал свой рост вполне достаточным для солдата, а для разведчика — образцовым. А рассудительный Орехов, умевший шуткой или авторитетным словом успокоить Артыбаева, обычно советовал ему:

— А ты чуть закинь голову и говори громче — и все будет в порядке.

Разведчики ждали капитана Кленова, который сейчас находился у полковника Родина. Орехов, не любивший молчать, воспользовался свободным временем и разъяснял Артыбаеву «ситуацию», что попросту означало международное положение.

Семушкин, прислушивавшийся к разглагольствованиям Орехова, приподнялся на локте, поправил висевшую на плече «лейку» и хотел что-то сказать, но в это время на пороге избы показались капитан Кленов и лейтенант Строева.

Нервно покусывая губы, Строева говорила, не глядя на капитана:

— Не понимаю, почему вы передумали?

— Я не передумал, — улыбнулся Кленов. — Но сначала хочу без шума и лишних людей побывать на месте. Может быть, обнаружу что-нибудь интересное. А вы, Ниночка, за меня не боитесь?

Последнюю фразу он сказал не то серьезно, не то шутя, и от этого лицо девушки вспыхнуло, и она опустила взгляд. Кленов заметил смущение Нины и понял, что ей очень не хочется отпускать его, правда, с тремя разведчиками, в далекий, глухой лес, где могут случиться всякие неожиданности. Она действительно боится за него.

Кленова захлестнула волна глубокой радости. Да, конечно, он понял причину тревоги девушки, и в душе его неожиданно зазвенела, запела на все лады новая, еще не звеневшая струна. Захотелось схватить ее маленькую руку, выглядывавшую из-под длинного рукава армейской гимнастерки, сказать ей много хороших, ласковых и нежных слов. От этого внезапно возникшего желания он даже вздрогнул, сдерживая самого себя.

Но капитана ждали разведчики. Они не слыхали, о чем шел разговор. Все вскочили на ноги, ожидая приказаний. Кленов оборвал начатую фразу, отвел глаза, поправил снаряжение и снова заговорил о деле. Голос его звучал спокойно и почти официально.

— Подготовьтесь, товарищ лейтенант! Надеюсь, что скоро мы приведем нового гостя. Возможно, что с ним придется повозиться подольше, чем с Грубером.

Он шагнул с порога. Разведчики выжидающе глядели на капитана.

— До скорого свидания! — Кленов приложил руку к пилотке и через секунду повторил эти слова тихо, так, чтобы их слыхала только Строева: — До скорого свидания, Нина!

Нина подняла голову. Если бы капитан Кленов мог в это мгновение заглянуть в ее глаза! Как много прочитал бы он… Но Кленов и разведчики уже свернули за избу. Через минуту загудел мотор вездехода.

Не прошло и получаса, как машина, промчавшаяся по неровным и узким проселочным дорогам, а затем прямо по вспаханному полю, остановилась у леса. Лес тянулся далеко, на много километров, преграждая дорогу и к Черенцам, и к соседним селам.

В лесу было сумрачно и свежо. Солнце сюда пробивалось с трудом; его лучи задерживались вверху, на пушистых кронах высоких деревьев. Под ногами шуршали опавшие листья и зеленела сырая трава, еще не высохшая после недавнего дождя.

Шли цепочкой. Капитан Кленов, сверяясь с картой и компасом, уверенно вел разведчиков к месту, обозначенному на карте полковника Родина квадратом 47—55. Следом за капитаном легкой и почти бесшумной походкой шел Артыбаев. Казалось, он не идет, а плывет по воздуху, не касаясь земли. Его зоркие зеленовато-желтые глаза глядели вперед и по сторонам, схватывая каждое дерево, каждый пенек. За ним, след в след, медленно переставляя ноги, шел Семушкин. Цепочку замыкал старшина Орехов. Он чутко прислушивался к каждому звуку в лесу и, сжимая в руках автомат, прощупывал глазом все, что попадалось на пути.

Вот, наконец, и место, которое на карте отмечено цифрами 47—55. Примерно здесь, над этим куском земли, именуемом на военном языке квадратом, кружил немецкий самолет. Где-то здесь раздался выстрел, услышанный сержантом Зубиным. И хотя Грубер был взят в стороне, у реки, поиски надо начинать отсюда.

Внезапно капитан остановился и поднял руку. Все замерли на месте. Не двигаясь, Кленов огляделся, осматривая густой кустарник, преградивший дорогу. По едва уловимым признакам капитан предположил, что здесь недавно проходил человек.

Знаком он подозвал к себе Семушкина.

— Смотрите, — тихо сказал капитан. — Видите сломанные ветки?

— Вижу, товарищ капитан. Ветром их так не поломает.

— Конечно. Кому-то не хотелось обходить этот кустарник, искать другого пути, он и шел напролом, раздвигая кусты и деревца, обламывая засохшие ветви.

Кленов еще раз внимательно рассмотрел кустарник. Надломы веток показывали, что человек шел в сторону тыла. Иначе и не могло быть. Фашистский парашютист, если это был он, или кто-то другой уходил от переднего края. Двигался он, по-видимому, пригнувшись, так как сломанные ветки находились невысоко над землей.

— А ну, Артыбаев! — сказал капитан. Артыбаев сразу же понял, что от него требуется. Он быстро припал к земле. Его зоркие глаза различили в сыром валежнике еле заметные следы.

— Есть! — бросил он одно слово, поднимаясь с земли. — Туда шел! — он махнул рукой в сторону тыла.

— Та-ак… — протянул Кленов, обдумывая план дальнейших действий. На это ушло не более полминуты. Потом он сделал несколько шагов в том направлении, куда показывали изломы, пытаясь представить себе, как шел по лесу и пробирался через кустарник неизвестный. Свой или чужой? Нет, зачем же своему, жителю, знающему лес, продираться через кусты, идти согнувшись?

Неожиданно Кленов заметил блеск металла. На земле лежал небольшой перочинный ножик с надписью «Павлов на Оке», рядом валялся самодельный мальчишеский свисток. Капитан поднял ножик и свисток и, разглядывая их, снова задумался. Возможно, что здесь пробирались деревенские ребята и потеряли эти предметы. Если это так, тогда понятно, почему ветки были надломлены так низко. А следы? Надо будет их осмотреть повнимательнее.

Кленов опустился на землю и стал изучать следы, обнаруженные Артыбаевым. Еле заметные в траве, почти не различимые глазом, они более четко отпечатывались на почве, лишенной растительности, и выглядели очень странно. Это были следы маленького человека, скорее всего подростка, носившего узкие, остроносые ботинки с небольшим квадратным каблуком. Отпечатки каблука наводили на мысль, что здесь прошла женщина или девочка.

Легкая испарина покрыла лоб Кленова. Он начал теряться в догадках. Черт возьми, искал следы парашютиста, а наткнулся на совершенно непонятные следы мальчика или девочки… Но в эту пору деревенские ребята обычно ходят босиком. Откуда же взялся этот каблук?

Кленов знал, что босая ступня равна примерно одной седьмой роста человека. Правда, здесь след не босой ноги, но все же можно прикинуть. Он быстро измерил след — двадцать один сантиметр, подсчитал и опять удивился: да, тот, кто оставил следы, был невысокого роста, не больше ста сорока семи — ста сорока восьми сантиметров. Значит, все-таки мальчик или девочка?

— Двинемся дальше, — сказал Кленов, обходя кустарник. Разведчики последовали за ним, продолжая внимательно оглядываться.

Пройдя шагов сто, все остановились от негромкого восклицания Семушкина. Он показывал рукой в сторону двух больших сосен. Под одной из них лежал человек в простой крестьянской одежде. Кленов нагнулся, чтобы получше разглядеть его, и сразу же понял, что перед ним — труп. Мертвый казался совсем молодым парнем, лет двадцати, не больше. По его бледному, почти белому лицу, усеянному веснушками, ползали лесные букашки и муравьи. Лежал он навзничь, разбросав руки и ноги. Возле ладони правой руки валялся пистолет системы «Вальтер» — такие пистолеты обычно носят немецкие офицеры.

В нескольких шагах от трупа виднелся парашют, шелк его купола был смят, скомкан. Кленов подошел, опустился на колени и начал рассматривать его. Это был обычный парашют, выдаваемый гитлеровским десантникам-диверсантам. К подвесной системе был аккуратно, прочно прикреплен запасной парашют — нераскрытый.

Кленов молча рассматривал парашют. Разведчики так же молча наблюдали за действиями офицера. Его почему-то заинтересовали и запасной парашют, и вся подвесная система: плотная тесьма шириной двадцать два — двадцать четыре миллиметра, разнообразные пряжки, какие-то веревочки. Он вынул из походной сумки большое увеличительное стекло, вставленное в металлическую круглую оправу с деревянной ручкой, и через него просматривал каждый кусок тесьмы, каждую пряжку.

Разведчики стояли тихо, не двигаясь, чтобы не помешать капитану.

— Товарищ капитан, — сказал вдруг Артыбаев, осторожно трогая Кленова за локоть, — глядите!

Кленов повернул голову. На стволе одного из деревьев белел клочок бумаги, прикрепленный к коре острым сучком. Кленов снял бумажку. На ней большими расползающимися буквами чернильным карандашом по-русски было написано: «В плену я боялся смерти. А сейчас, здесь, на родной земле, понял: лучше смерть, чем предательство. Простите меня и прощайте, товарищи!» На этом короткая записка обрывалась. Ни подписи, ни даты.

Прочитав записку, Кленов тщательно осмотрел дерево, с которого она была снята. Ничего интересного, заслуживающего внимания он как будто не обнаружил. Только один раз зачем-то оглянулся на труп парашютиста и удивленно вскинул плечами.

— Товарищ капитан, разрешите? — спросил Семушкин, снимая с плеча свою «лейку». Капитан кивнул и протянул записку Семушкину. Тот снова прикрепил ее на прежнее место и несколько раз сфотографировал. Отдав записку командиру, Семушкин сфотографировал труп, парашют, а затем, вернувшись назад, сделал несколько снимков с обнаруженных следов, которые Артыбаев обозначил воткнутыми в землю короткими колышками. Фотографируя следы, Семушкин клал возле них небольшую складную линейку, чтобы она запечатлелась на снимке рядом со следом. Так он обычно делал, когда хотел потом, по негативу или по отпечатанному снимку, точнее определить длину следа или какого-нибудь предмета.

— Ну хорошо, — сказал, наконец, Кленов, поворачиваясь к разведчикам. — Не будем терять времени. Этот пусть пока полежит, — он кивнул в сторону трупа, — а мы поглядим дальше. Орехов — на месте, Артыбаев — вперед!

Влажная после дождя земля несколько облегчала поиски. Капитан шел за Артыбаевым. Острый глаз отличного разведчика-следопыта буквально вонзался в землю. Враг петлял, это было очевидно, однако у него был, наверно, определенный маршрут. Он двигался к опушке леса, к проселочной дороге, к обжитым местам. Торопясь, он шагал и по траве, и по песчаным плешинам, ломая ветки, приминая кустики земляники.

Идя за Артыбаевым, Кленов вспомнил найденные перочинный ножик и самодельный свисток. Это сбивало с толку, заставляло строить десятки догадок. А что, если это — только хитрый ход врага, рассчитанный на то, чтобы увести преследователя в сторону? Ведь записка на дереве и труп парашютиста тоже вызывают подозрения…

Солнце стояло высоко в небе. Его лучи пробивались сквозь густую листву. Хотелось пить. Росла усталость после бессонной ночи, длинного пути, напряженных поисков. Кленов поглядел на Артыбаева. Разведчик не заметил этого взгляда. Он шел все той же легкой, крадущейся походкой, иногда припадал к земле, бережно раздвигал траву или опавшие листья и снова шел вперед. Так в молчании все прошли еще около километра. Внезапно Артыбаев остановился. Остановились и остальные. Артыбаев опустился на колени, снова встал, сделал несколько шагов в сторону, вернулся — и так несколько раз подряд. Когда он повернулся к капитану, вид у него был расстроенный и озадаченный.

— Что случилось? — спросил Кленов. Артыбаев недоуменно пожал плечами.

— В чертей не верю, в колдунов не верю, а здесь, товарищ капитан, выходит, что человек шел-шел, потом поднялся и полетел. Следы пропали!

Кленов подошел ближе. В голосе Артыбаева слышалось такое огорчение, что он поспешил успокоить разведчика.

— Ну, куда же он делся? Давай внимательнее везде посмотрим. Не полетел же он, в самом деле.

Но Артыбаев отрицательно покачал головой.

— Я все проверил. — Он несколько секунд помолчал и добавил: — Тут совсем другой человек шел. Большой, тяжелый…

Разведчик продолжал внимательно оглядываться вокруг. Он снова опустился на землю, прополз на коленях некоторое расстояние, потом встал, почистился, не спеша вернулся к командиру и повторил:

— Другой человек проходил. Туда шел, — он кивнул в сторону опушки леса. В словах Артыбаева Кленов уловил неясное еще ему самому подозрение: какая-то неожиданно возникшая, еще смутная догадка волновала разведчика.

— А ну, поглядим… — Кленов тоже опустился на колени начал внимательно исследовать новые следы. Да, они совсем не были похожи на отпечатки тех маленьких, детских следов, которые он видел раньше. Может быть, это следы парашютиста, который сейчас лежит там, в чаще леса? Нет, тот ведь — молоденький, худощавый парень. А здесь, несомненно, проходил грузный человек.

— Измерьте и сфотографируйте, — приказал капитан Семушкину. Младший лейтенант быстро выполнил приказание.

— Ступня — тридцать сантиметров, — доложил он и добавил: — По всей видимости, человек был обут в тяжелые сапоги. Вон как вдавливал каблук да широко ноги расставлял…

Разведчики двинулись дальше. Лес редел. Вскоре сквозь деревья показалась широкая проселочная дорога, а за нею, словно в туманной дымке, виднелись Черенцы. Не доходя до опушки леса, еще скрытые деревьями, разведчики внимательно оглядели дорогу. Проехала машина, оставляя за собой клубящуюся полосу пыли. Пожилая женщина с мешком за плечами шла к деревне. Высоко в небе, направляясь к линии фронта, пролетело звено самолетов.

Дальше идти было некуда, и Кленов повернул назад, к месту, где Орехов дежурил у трупа парашютиста.

— Посидим несколько минут, перекурим — и в штаб, — сказал Кленов. — Отдыхайте, товарищи.

Все расселись на земле и закурили. Семушкин, сняв пилотку, закинул голову и, казалось, наблюдал за легкими пушистыми облачками, проплывавшими в небе над лесом. Артыбаев, подобрав под себя ноги, разгонял рукой табачный дым и прислушивался к лесным звукам, шорохам, хрустам. Орехов, насупившись, покручивал усы и незаметно поглядывал на командира. А Кленов, устроившись под большой сосной, продолжал обдумывать и анализировать все, что он обнаружил в лесу.

В лесу было чудесно. Время цветения уже кончилось, пора увядания еще не наступила, и лес в полусонной тишине как бы задремал, ожидая прихода осени. Изредка от ветвей отрывался желтый или багряный лист и, медленно кружась, ложился на землю; срывалась засохшая шишка и, обламывая мелкие сучки, падала в траву. Где-то далеко стучал дятел. Чистый воздух был наполнен запахом хвои, ароматом трав и растений.

Орехов не выдержал молчания и, вздохнув, сказал:

— Хорошо!

— Что хорошо? — не понял Артыбаев.

— Здесь, в лесу. Воздух, тишина… Как будто и войны нет.

— Да, ты прав, — согласился Кленов, с удовольствием вдыхая лесной воздух.

— Очень хорошо. И в степи нашей, в Казахстане, сейчас хорошо, — мечтательно сказал Артыбаев. Он не прочь был поговорить о том, как жилось ему в родных местах; как рос и креп колхоз, в котором он был животноводом. Не прочь был разговориться и Орехов. Но Кленов, позволив себе на минутку отвлечься от дела, снова был мыслями далеко. Он припоминал показания арестованного немецкого парашютиста Грубера, сопоставлял их с событиями в лесу, обдумывал предположения полковника Родина. Кажется, ниточка действительно начинает разматываться. Не упустить бы ее, не сбиться бы в сторону.

У Кленова все более крепла уверенность в том, что обнаруженный в лесу парашютист не застрелился, а был убит.

— Надо искать третьего! — сказал Кленов, вставая. — А пока — домой. Артыбаев, Орехов, труп положите на плащ-палатку, понесем его с собой, в медсанбат.

Повернувшись к Семушкину, капитан добавил:

— Неплохо, чтобы первый парашютист, Грубер, поглядел на этого — второго. Как думаешь?

— Правильно. Думаю, что оба они — из одного гнезда.

Укладывая труп парашютиста на расстеленную плащ-палатку, Орехов вздохнул и проговорил:

— Оказывается, не немец он, а русский. Записку ведь по-нашему написал. Эх, браток! Струсил… Нет того чтобы прийти и обо всем чистосердечно рассказать. Так, мол, и так, грех попутал да фашисты заставили. А он — пулю в лоб…

Капитан, поглядев на разведчиков, медленно сказал:

— Вы правы, товарищ Орехов. Но, может быть, этот парень и не стрелялся.

Орехов удивленно поднял голову.

— Не стрелялся? Тогда как же, товарищ капитан?

Артыбаев, услыхав слова капитана, весь подтянулся, напрягся, а Семушкин негромко кашлянул в кулак. Наблюдая за действиями и выражением лица своего командира, разведчики начинали понимать, что капитан наткнулся на какую-то сложную загадку. Он о ней пока ничего не говорит, но, очевидно, пытается ухватиться за какую-то ниточку. Орехову хотелось задать капитану несколько вопросов, но раньше времени спрашивать не полагается, и Орехов молчал.

— Пока ничего определенного сказать не могу, — продолжил свою мысль Кленов, заметив выжидающие взгляды разведчиков. — Надо еще повозиться. Но мне думается, что записка, которую мы только что сняли с дерева, была написана уже после смерти парашютиста.

— Мне не совсем ясно, — сказал Семушкин.

— А я объясню вам, товарищи, почему я пришел к выводу, что парашютист не застрелился, а был убит. Когда человек стреляется, он подносит оружие вплотную к виску, в результате этого кожа на виске самоубийцы обычно слегка опалена. Это неизбежно. В данном случае, как вы могли заметить сами, этого не произошло. Следовательно, оружие находилось в отдалении от головы.

— Понимаю, товарищ капитан. — Семушкин уже уловил ход мыслей командира.

— Второе, на что я обратил внимание, — это записка самоубийцы. Она была приколота вот здесь.

Кленов подошел к дереву и дотронулся до места, с которого совсем недавно снял листок бумаги.

— Здесь высота, примерно… — он сощурился и мысленно измерил расстояние от земли, — здесь высота, — медленно повторил он, — сто тридцать сантиметров, не больше. Следовательно, если даже допустить, что человек приколол записку на уровне своих плеч, а обычно это делается на уровне глаз и выше, то рост человека не превышает ста пятидесяти сантиметров. Рост убитого парашютиста, — я измерил его, — равен ста семидесяти сантиметрам. Выводы напрашиваются такие: парашютист был застрелен, а записка написана после убийства. Стрелявший — человек очень маленького роста. Совершив убийство, он ушел.

— Откуда же он взялся? — удивился Артыбаев, но вдруг хлопнул себя по лбу. — А может быть, на одном парашюте двое?

— Вы догадливы, Артыбаев. И я так предполагаю. Если поискать как следует, где-нибудь вторую подвесную систему обнаружим. Но это — потом. А теперь — пошли!

Глава 7.

Задание лейтенанту Строевой

Разведчики вернулись в штаб соединения и принесли на плащ-палатке труп парашютиста. Семушкин и Орехов унесли его в санбат, а капитан поспешил к полковнику Родину, чтобы доложить о результатах.

Время клонилось к вечеру, солнце опять стали заволакивать тучи, потянуло свежим ветерком. Полковник еще не уходил из отдела. Он приветливо встретил Кленова на пороге кабинета, дружески взял под руку, провел и усадил на стул.

— Ну как? Докладывайте! — с нетерпением сказал он.

Капитан Кленов начал обстоятельно докладывать. Родин слушал внимательно, глядя из-под очков сощуренными и почему-то оживленно блестевшими глазами. Выслушав доклад, полковник вызвал одного из офицеров отдела и приказал немедленно доставить арестованного Курта Грубера в медсанбат для опознания трупа, принесенного из леса.

— Ну а теперь, дорогой капитан, — сказал полковник, — вы согласны со мной, что шахматы — весьма полезная игра?

— Я и раньше не спорил, — в тон ему ответил Кленов, хотя смысл этой фразы уловил не полностью. — Пока сделаны только первые ходы. Замыслы противника неясны. Партия еще не закончена.

— Неужто мы такие плохие игроки, что не сумеем ее закончить? — усмехнулся Родин.

— Постараемся, товарищ полковник.

— Обязательно. Расскажите-ка мне еще раз, да по-подробнее, о новых следах, обнаруженных вами.

— Пожалуйста, товарищ полковник. Как я уже докладывал, мы обнаружили маленькие, почти детские следы, но с отпечатком недетского квадратного каблука. Потом они исчезли и появились более ясные следы обыкновенных деревенских сапог. Мне кажется, что нам удалось прочитать эти следы, и это должно облегчить решение задачи.

— Что же вы все-таки прочитали?

— Любопытные факты. В лесу прошел грузный старый человек. Мы, войсковые разведчики, по следам определяем и линию направления, и линию походки, и длину шага, и угол шага. Все это — так называемая дорожка следов. Эта дорожка и привлекла наше внимание. Человек, идущий обычным шагом, ставит, как правило, ступни ног слегка повернутыми в стороны: правую — вправо, левую — влево. Редко, правда, попадаются люди, которые ставят ноги носками внутрь. Человек же, несущий на себе какую-либо тяжесть, невольно ставит ступни ног почти параллельно. В таком положении он приобретает большую устойчивость, равновесие, и ему легче равномерно распределить на себе груз. Так вот, объемные, вдавленные следы ног грузного человека тянулись параллельно. Из этого мы сделали вывод…

— …Что неизвестный нам человек нес на себе груз?

— Да, бесспорно. Я думаю, что этим грузом был тоже человек, сидевший у первого на плечах. Я вам докладывал мое впечатление об убитом, о его парашюте. Все свидетельствует о том, что тот, кто сидел на плечах, недавно спустился на парашюте вместе с тем, кого он потом убил. Он пошел навстречу второму — тяжелому, грузному — и успел оставить следы своих маленьких, почти детских ботинок. А встретившись, устроился верхом и в таком виде добрался до места. Вот, пожалуй, и все.

— В таком случае мы должны найти, как минимум, еще двух?

— Да, товарищ полковник, еще двух.

После продолжительного молчания, во время которого Родин протирал стекла очков, он подошел к Кленову и дружески похлопал его по плечу.

— Спасибо, капитан. Ваши выводы подкрепляют мои предположения.

— Какие?

Петр Васильевич после короткого раздумья ответил:

— Ну, уж коли вы такой любопытный, поделюсь с вами некоторыми принципами нашей контрразведывательной работы. Мы были бы плохими контрразведчиками, — продолжал он, — если бы не знали, что за люди находятся рядом с нами. Ведь подготовка к наступлению проходит в строгой тайне, и достаточно одной паршивой овцы, чтобы тайное стало явным. Вы меня поняли?

Нет, Кленов еще ничего не понял. Терпеливо, как учитель ученику, полковник продолжал объяснять:

— Естественно, что при нынешней ситуации нас больше всего должны интересовать пришлые люди, временные жильцы, хотя бы в тех же Черенцах.

Вот теперь Кленов начал понимать, вернее, догадываться.

— И что же, товарищ полковник? Вы обнаружили что-нибудь подозрительное?

Родин отрицательно покачал головой.

— Нет. Пока нет. Люди хорошие, советские, рвутся домой. Правда, кое о ком придется дополнительно запрашивать. Возникли некоторые новые обстоятельства.

Родин, сощурясь, смотрел на капитана, и Кленову почему-то казалось, что полковник думает: «Эх, и недогадливый же ты, парень!»

Бережно сняв и протерев очки, Петр Васильевич не торопясь водрузил их на прежнее место, заложил руки за спину и зашагал по комнате.

— Представьте себе, капитан: некий Икс очень рано ушел в лес. Иксу было важно показать людям, что он ушел вместе с Игреком. Но он ушел один. Через некоторое время Икс вернулся и принес на себе, именно принес, нечто; назовем это нечто Зет. Этого Зета Икс выдал за Игрека. Теперь вам понятно?

Да, теперь Кленову кое-что становилось понятно. Смутные подозрения у него возникли еще в лесу. Он задал полковнику прямой, но неожиданный вопрос:

— Вы не заметили, Петр Васильевич, в чем был обут старик Будник, когда прибежал сюда?

— В лапти, дорогой капитан, в лапти, — улыбнулся Родин. — Пообносился, видать. Время военное, трудное.

Заметив разочарование на лице Кленова, полковник мимоходом добавил:

— Бывает, что человек имеет обувь, но заботится о ней и надевает нечасто. Это мы с вами казенное имущество не бережем.

Родин громко рассмеялся.

— Скоро поступят сведения из медсанбата, — сказал он. — А пока нам не мешает подумать о дальнейших планах. Скажем, неплохо было бы навестить село Черенцы.

— Не рано ли, товарищ полковник?

— Почему рано? Пока суд да дело, можно поглядеть, как живет народ, нет ли в селе чего-нибудь интересного для нас.

— Тогда разрешите мне?

— Нет, капитан, не спешите.

В дверь постучали, и на пороге появилась лейтенант Строева. Не глядя в сторону Кленова, она доложила:

— Товарищ полковник! Арестованный Курт Грубер опознал в убитом второго парашютиста, который находился в самолете.

— Так! — полковник удовлетворенно потер ладони. — Эти показания Грубера записаны?

— Да.

— Хорошо. Как видите, капитан, ваши предположения подтверждаются.

— Очень жаль, что мы не можем допросить второго. — Кленов поднялся со стула. — Скорее всего, он — «восемнадцатый».

— Я тоже так думаю. Но если «восемнадцатый» убит, — где убийца?

Строева повернула наконец голову в сторону Кленова, с преувеличенным вниманием ожидая его ответа полковнику. Но Родин вдруг спросил ее:

— Скажите, Нина Викторовна, вы очень хотите спать?

Строева удивленно подняла брови.

— Спать? Не очень. Нет-нет, я совсем не хочу спать.

— Ну, это неправда, — улыбнулся Родин. — Ведь вы дежурили всю ночь и спать вам не пришлось.

— Я вам нужна, товарищ полковник?

— Да. Видите ли, мне хотелось бы воспользоваться вашей помощью.

— Я готова, товарищ полковник.

— А ну, садитесь-ка вы оба, — полковник прошел к своему столу, уселся и еще раз повторил: — Садитесь. Так. А теперь послушайте.

Он чуть приподнял очки, потер переносицу, на которой виднелся полукруглый красноватый след, и сказал:

— Я успел побеседовать с председателем Черенцовского сельсовета. Он рассказал мне о людях. Старые жители не все вернулись. Многие порастерялись, иные погибли от бомбежек. В селе есть пришлые, эвакуировавшиеся в свое время из других мест. Ждут, когда можно будет добраться до своих сел.

— Вы интересовались и Будником? — не утерпел Кленов.

Полковник неодобрительно посмотрел на него.

— А как же. Он тоже пришлый. Только ничего интересного о нем председатель не рассказал. Старик, говорит, тихий, хмурый, неразговорчивый. Иногда только спрашивает, скоро ли наша армия дальше фашистов погонит. Живет смирно, с глухонемым внуком.

Кленов, задумавшись, посмотрел в окно. Мимо дома прошел комендантский патруль. Далеко возле леса промчался мотоциклист. Где-то залаяла собака. В соседней комнате зазвонил телефон. Промелькнула мысль: «Что же предлагает полковник?»

А Родин тем временем продолжал, обращаясь к Строевой:

— Кирилл Будник оказал нам немалую услугу. Но, может быть, это была вынужденная услуга? Короче говоря, мне хотелось бы поглядеть на житье-бытье этого человека. Как живет он, какова у него обстановка в избе, какое впечатление производит. Может, нуждается в чем? Ведь у него внук больной. В общем, поближе познакомиться с ним надо. И сделать это очень естественно, неофициально.

Нина поняла, к чему клонит полковник.

— Вы решили это поручить мне?

— Да, Нина Викторовна. Хотя подобное задание в круг ваших прямых обязанностей и не входит, но вам, как женщине, проще всего походить по деревне, побеседовать с людьми, поговорить о чем-нибудь. Надеюсь, возражений нет?

— Конечно, нет!

— Отлично. В вашем распоряжении мотоцикл. Поторопитесь. Вечереет. Когда доберетесь до Черенцов, загляните в несколько домов, поговорите с народом. А потом и к Буднику загляните.

— Будет сделано, товарищ полковник!

Родин встал из-за стола и, прощаясь, снова мягко, по-отечески напутствовал Строеву:

— Только будьте осторожны, Нина. Не забывайте наших правил: внимание, бдительность, настороженность. Я буду ждать вас.

Строева приложила руку к пилотке, повернулась и вышла. Кленов поглядел ей вслед и вздохнул. Это не укрылось от внимания полковника. Он улыбнулся и спросил:

— Что вздыхаете, капитан?

— Сам не знаю, товарищ полковник.

— Зато я знаю. Беспокоитесь за девушку?

— Есть немного.

— Не беспокойтесь. Для страховки мы пошлем вслед за ней надежных людей. На всякий случай.

— Кого же, Петр Васильевич?

— Вас, капитан. Вместе с вашими разведчиками.

Лицо Кленова вспыхнуло. Он невольно шагнул к двери, но полковник остановил его.

— Погодите, капитан. Машина на ходу, у нас есть еще две-три минутки в запасе. Давайте посоветуемся.

Родин разложил на столе карту и наклонился над ней.

Глава 8.

В прифронтовом селе

Недалеко от реки Кусачки, на небольшом холме, утопая в зелени, раскинулось село Черенцы.

Много изменений произошло в Черенцах за последнее время. В первые же дни войны молодежь ушла на фронт защищать Родину. Село осиротело, притихло. Уже не слышался по вечерам баян, затихли песни, прекратились неторопливые беседы на лавочках возле изб и у крыльца колхозного клуба. Осенью 1942 года пламя войны забушевало совсем рядом. Часто били зенитки, в небе, над самым селом, то и дело завязывались воздушные схватки. В избах размещались раненые, которых хлопотливые санитары готовили к отправке в тыл. День и ночь, сотрясая воздух, гремела канонада.

Кончилась мирная жизнь Черенцов. Многие жители вместе с правлением колхоза и МТС эвакуировались. Это был печальный уход с родной земли, на которой жили отцы, деды, прадеды. Опустели избы, провожая хозяев пустыми глазницами окон. Скрипели от налетавших порывов ветра незапертые калитки, бездомные псы сновали по безлюдным улицам.

Даже в тех нескольких домах, в которых оставались люди, старики да женщины с малыми ребятами, даже в этих домах стояла тяжелая, гнетущая тишина. Люди с тоскливым томлением ждали неизвестного. И оно пришло! Зазвучала грубая, отрывистая чужая речь. В русском селе Черенцы стали хозяйничать немцы. Сухой дробный треск автоматов, непрерывное урчание танковых моторов, виселица посреди села… Армия фюрера двигалась на восток.

В начале 1943 года на этом участке фронта развернулось контрнаступление советских войск. Пядь за пядью освобождалась от фашистских захватчиков родная, политая кровью земля. Вскоре был освобожден и весь Черенцовский район, а с ним — село Черенцы.

В освобожденных от немецко-фашистских оккупантов городах и селах налаживалась мирная жизнь. Следом за наступающей армией шло население. Люди тянулись к старым, родным местам. В Черенцы тоже возвращались его коренные жители. С болью и надеждой входили они на улицы села. Из Черенцов фашисты были выбиты ночью неожиданным штыковым ударом, поэтому они не успели полностью сжечь и уничтожить село. Некоторые дома уцелели. Но обугленные квадраты на месте многих изб, срубленные и сломанные деревья и вытоптанные огороды и палисадники остались как страшные и зловещие следы оккупантов.

Сразу же, с первых дней возвращения жителей, закипела работа. Истосковались крестьянские руки по труду. В поле, в огороде и дома трудились все — от старых до малых. Работали допоздна, не чувствуя усталости. Труд на своей земле, в своем доме был радостен и сладок.

Но возвращались не только коренные черенцовские жители. Вместе с ними пришли и некоторые из тех, на чьей земле еще бушевало пламя войны. Эти люди с волнением и надеждой ждали того часа, когда и они смогут вернуться на свою, освобожденную Советской Армией землю. Встретятся с родными, с земляками, откроют и войдут в свои, может быть, уцелевшие дома. А пока в их городах и селах еще хозяйничает враг, эти люди снимались с мест, куда были эвакуированы, и вслед за наступающими войсками двигались поближе к родным домам.

Кирилл Егорович Будник не принадлежал к коренному черенцовскому населению, но обжился здесь быстро. Соседям он приглянулся скромностью и трудолюбием. На пиджаке Кирилла Егоровича всегда красовалась медаль «За трудовую доблесть». «За охрану государственного имущества получил. Вот оно, дело какое! В колхозных сторожах без малого десять лет состоял да агрономией занимался. Заслужил, значит!» — так обычно с гордостью отвечал старик Будник, если кто любопытствовал, за что он получил награду.

Жители Черенцов, много испытавшие и пережившие сами, душевно отнеслись к тем, кто еще не добрался до своих родных мест. Кирилл Егорович Будник встретился им на дорогах войны. Старик упрямо шел вперед, таща за руку усталого внука. У обоих за плечами висели мешки, в руках — палки. Решимость и твердость были написаны на лице старика.

«Дойду, дойду!» — казалось, говорил его взгляд. И люди, возвращавшиеся домой, приняли его в свою семью.

О своей прошлой жизни Кирилл Егорович говорить не любил. Как-то обронил несколько слов о том, что сын его — с сорок первого в саперах и что почти два года от сына вестей не имеет. Людей старик не сторонился, но и не особенно искал знакомств и почти все время проводил в обществе своего глухонемого внука — Василия, низкорослого, худенького паренька пятнадцати лет. С внуком старик часто уходил по хозяйским делам в лес, с внуком он был неразлучен и дома. И дед и внук никогда не сидели без дела. Они искусно плели корзины, чинили обувь, латали одежду. Одним словом, были мастерами на все руки. От работы у них отбою не было. Люди поизносились, месяцы скитаний не прошли даром, и жители несли свои вещи, требующие ремонта, в избу Будника, который работал быстро, умело, безотказно.

Случалось, что какому-нибудь словоохотливому соседу, инвалиду Отечественной войны, или глуховатому семидесятилетнему старику удавалось расшевелить Будника. Ожидая, пока он прибьет оторвавшуюся подметку или поставит на сапоге заплатку, сосед, устроившись поудобнее возле сапожного верстака, вел разговор о жизни, о войне. Кирилл Егорович, постукивая молотком, со вздохом вспоминал дела колхозные, клял на чем свет стоит фашистов и всегда добавлял, что здесь, в Черенцах, он — жилец временный, а всеми помыслами он у себя, в пока еще не освобожденной Чурсановке. Сосед сочувственно кивал и желал Буднику поскорее добраться до этой самой Чурсановки — такой маленькой и неприметной, что о ее существовании он раньше и не слыхал.

В общем, жил Кирилл Будник тихо и неприметно. Большой, грузный, с обвислыми щеками на морщинистом лице, с пытливым взглядом серых, почти водянистых глаз из-под опущенных седых бровей, с неизменной трубкой в углу скошенного рта, внешне он выглядел суровым и нелюдимым. Годы согнули его широкую, еще крепкую фигуру, но в больших руках с толстыми подагрическими пальцами сохранилась сила, ноги ступали твердо, уверенно, и выглядел он даже моложе своих шестидесяти лет.

Изба, в которой жил Будник со своим глухонемым внуком, стояла на краю села. Сразу за ней начинался лес. Когда-то здесь, в этой избе, жила, видимо, большая и дружная семья. Война разбросала ее в разные стороны: кто ушел на фронт, кто погиб на дорогах отступления под бомбами и пулями фашистских самолетов, кто осел где-то в других, далеких отсюда местах. В избе, на стенах, остались семейные фотографии в рамках. Будник не раз останавливался возле них и, дымя трубкой, пристально рассматривал снимки двух молодых парней в красноармейской форме, старика и старухи с тремя маленькими детьми, большой портрет девушки с веселым, чуть насмешливым взглядом. Фашисты не уничтожили фотографии, только в некоторых местах проткнули их штыками.

Рядом, в золотистого цвета рамке, под стеклом, висела грамота, выданная в 1940 году колхознику Петру Ивановичу Антипину за отличную организацию работы в сельской избе-лаборатории. Петр Антипин уже давно ушел из дому, в самом начале войны; его домашние, эвакуируясь, забыли или не успели снять эту грамоту. Так она и осталась висеть как напоминание о том, что здесь жил мирной жизнью и трудился простой колхозник Антипин, любивший родную землю и выращивавший на ней богатые урожаи.

Где теперь находится Петр Антипин — Будник не знал. Да это его, собственно, мало интересовало. Свои дела и свои заботы были у старика. Поглядев на грамоту, он обычно еле заметно пожимал плечами и отходил в сторону. Несмотря на свою внешнюю суровость и нелюдимость, Будник всегда приветливо встречал всех, кто заходил в его невзрачную, темную избу. В особенности радушно встречал он солдат из расположенных невдалеке или проходивших мимо частей, если им случалось остановиться на короткий отдых. Будник никому не отказывал ни в кружке воды, ни в горстке махорки, ни в починке обуви. Делал все это он правда, молча, на вопросы отвечал односложно, будто нехотя, но молчание старика никого не смущало и не удивляло.

Из дома Кирилл Егорович отлучался редко, только когда ему требовалось собрать хворосту, шишек или поискать каких-нибудь лекарственных трав. Эти травки он настаивал в баночках и бутылочках и поил настойкой внука, надеясь, что она поможет вылечить мальчика от хвори и слабости. Уходя в лес, старик очень скоро возвращался обратно. Обычно же целыми днями то сапожничал вместе с внуком, то варил какую-нибудь похлебку, а то просто сидел на пороге хаты, дымя трубкой, и безмолвно глядел куда-то вдаль.

В тот день, когда в кустах у реки появился немецкий парашютист, старик рано утром вместе с внуком, когда вся деревня еще спала, ушел в лес. Через некоторое время он вернулся, опустошил мешок с шишками и хворостом, уложил внука, которому нездоровилось, и снова отправился в лес. В этот раз он и заметил парашютиста у реки, на поимку которого проводил отряд, посланный полковником Родиным. Старик возвратился домой усталый, взволнованный. Он долго не мог успокоиться, о всем случившемся поделился с соседями, бесцельно топтался в избе, часто выходил из нее и, выбив трубку, снова возвращался к себе. Прошло несколько часов, пока, наконец, Будник успокоился и занялся своими обычными домашними делами.

Нина Строева в Черенцах не была ни разу. Впервые увидела она это большое село. В нем было немало обгорелых, полуразвалившихся изб, снесенных воздушной волной сараев и палисадников, огромных ям — воронок от бомб, наполненных дождевой водой и грязью и поросших по краям чахлой травой. Война опалила этот кусочек земли своим огнем, горячим и смертоносным вихрем пронеслась из конца в конец и оставила после себя опустошение, смерть.

Но смерть, явившаяся сюда в облике гитлеровского солдата со свастикой, не могла задушить жизнь. Сразу же, как только на родную землю ступила нога советского воина-освободителя, жизнь началась сызнова. Нина с радостью отмечала про себя, что вот здесь, у этой избы, возятся ребятишки, возле другой женщина красит в голубой цвет рамы окон, а немного подальше два старика обтесывают бревна, готовя сруб для нового дома… Кончится война, и село станет краше прежнего. Его построят заново те, кто сейчас воюет, кто идет вперед и вперед, чтобы потом победителем вернуться в родной дом.

Уже больше часа Нина была в селе. Она побеседовала с несколькими женщинами, с двумя словоохотливыми старичками и одним инвалидом, вернувшимся с фронта без ноги. Возле ее мотоцикла собрались ребятишки, и она с удовольствием объясняла им устройство этой машины.

Будник находился дома, когда Нина постучала к нему. Он открыл дверь, не выразил удивления, увидев на пороге молодую девушку в форме лейтенанта. Старик молча пропустил ее в избу и захлопнул дверь.

В комнате было полутемно: небольшое окно закрывал вместо стекла лист фанеры. Старый покосившийся стол, накрытый куском мятой газеты, небольшой шкафчик, скамейка, два табурета — вот все нехитрое убранство комнаты, которое увидела Нина, когда через минуту ее глаза привыкли к полутьме. От печки к стене тянулась широкая ситцевая занавеска.

— Садитесь, барышня… Извиняюсь, товарищ, — сказал Будник, указывая на скамейку. — Это вас я давеча в штабе видел?

— Да, меня, — коротко ответила Нина.

Она совсем забыла об этом обстоятельстве.

— Такая молодая, а на войне, — вздохнул старик. — Вам кого надо или отдохнуть зашли?

— Интересуюсь, сколько в селе ребятишек есть. — Нина старалась придать своему голосу как можно больше естественности. — Сколько сирот, сколько школьников…

— Дело хорошее. Помощь какую хотите дать?

— Да. Школу новую надо бы строить.

— Школу? А немец опять ее не разбомбит?

— Будем надеяться, что не разбомбит. А у вас дети есть?

— Внук у меня. Большой уже, да только глухонемой и хворает.

— А где он?

— Спит. — Будник кивнул в сторону занавески. — Все беды на него валятся.

— А что случилось? — спросила Нина.

— Вообще-то он слабый, тощий. Глухонемой с рождения. А нынче пчелы его страсть как искусали, вспух весь, пришлось настойкой смазать да завязать. К тому же полез на дерево и свалился. Ногу повредил.

— Если заболел, лечить надо, — сказала Нина.

— Да где уж, вылежится.

— Недалеко санбат стоит. Наши доктора помогут.

— Спасибо. Я и сам, по-простому, по-деревенскому хворь выгоняю.

Нина встала и протянула руку к занавеске, чтобы отдернуть ее, но старик с неожиданной для его грузной фигуры легкостью метнулся вперед и встал между занавеской и Ниной.

— Зачем вам, барышня, глядеть на хворого? Приятного мало.

Говорил Будник спокойно, медленно, даже равнодушно, но все же в его голосе Нина уловила нотки нетерпения и тревоги.

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь ему? — сказала Строева, стараясь угадать причину упорства старика. По ее лицу пробежала тень то ли недоумения, то ли беспокойства. Будник, видимо, заметил это и глухо проговорил:

— Ну, а уж коли хотите, извольте. Только не разбудите. Измаялся он.

Старик сам отодвинул занавеску и посторонился, чтобы пропустить девушку. Нина быстро прошла вперед. В углу валялась груда тряпья. В темноте трудно было разглядеть лежащего человека. Строева подошла ближе, хотела было попросить Будника посветить ей, но потом передумала и сняла с пояса маленький карманный фонарик.

Тревожное предчувствие какой-то опасности стеснило сердце. Девушке захотелось поскорее уйти из этой избы, которая сейчас показалась ей еще темнее, еще неприютнее. Она зажгла фонарик и наклонилась к вороху тряпья.

Но тут произошло почти неожиданное. Будник оттолкнул девушку и с яростью схватил ее за руки. Нина вскрикнула и рванулась, пытаясь достать пистолет, висевший у нее на поясе в кобуре. Но Будник крепко держал ее, сжимая кисти до боли в суставах. Резким движением он перехватил обе кисти в свою левую руку, а правой — большой, жилистой, с длинными грязными ногтями — потянулся к горлу девушки. Будник хрипло выкрикнул какое-то слово, похожее на «цирк».

Впоследствии Нина вспоминала, как удивило ее это слово. Почему он крикнул тогда «цирк»? Зачем? Что это означало? Но в те секунды смертельной опасности эта мысль только мгновенно промелькнула в ее голове, раздумывать было некогда.

Слабая и хрупкая на вид, Нина была сильной и гибкой. Почувствовав, как пальцы Будника сжимают горло и становится трудно дышать, она запрокинула голову, коленом ударила старика в живот и громко крикнула неизвестно кому:

— На помощь!

Будник охнул, на мгновение выпустил девушку из своих рук, но тут же снова набросился на нее. Он был сильнее, значительно сильнее. Нина сопротивляться уже не могла. Но вдруг дверь избы стремительно распахнулась, так, что щеколда пронзительно звякнула, и на пороге появился капитан Кленов. Вслед за ним в избу вошли младший лейтенант Семушкин, старшина Орехов и ефрейтор Артыбаев. Орехов ткнул дулом автомата в спину Будника, и старик отпустил Строеву. А Семушкин шагнул к нему с таким злым видом, что тот невольно попятился.

Нина благодарно взглянула на Кленова. Капитан был бледен, дышал часто, прерывисто. Он тоже взглянул на девушку, и в его взгляде она заметила радость. Нет, это было больше чем радость.

Кисти болели, кожа на шее саднила. Но Нина не хотела терять и секунды. Она сделала несколько шагов, склонилась над ворохом тряпья и начала лихорадочно ворошить его.

Когда девушка поднялась с колен, лицо ее было растерянным и бледным. Никого. Она огляделась. Грязный матрац на полу, тряпье, рваное одеяло, а в углу — большие кирзовые сапоги, издававшие едкий запах дегтя. Где же больной внук?

Нина посмотрела на Будника. Он равнодушно отвернулся. Лицо его было спокойным.

Обыск в избе Будника продолжался долго. Возле печки, за занавеской, находился лаз в погреб, где прежние хозяева дома когда-то держали продукты. В этом темном сыром погребе разведчики обнаружили глухонемого внука. Грязный, заросший, изможденный, он был привязан толстыми веревками к бревну. Когда его развязали, он глухо мычал, из глаз его катились крупные слезы. Здесь же, в углу погреба, за пустыми бочками и поленьями, разведчики обнаружили коротковолновую радиостанцию. Антенна этой станции незаметно тянулась из подвала на чердак.

Глава 9.

Загадка не разгадана

Прошло несколько дней. Рано утром, как вчера и позавчера, Кирилл Будник сидел на табуретке посреди комнаты, напротив стола Родина. Полковник заканчивал очередной допрос, а в стороне, у стены, устроился капитан Кленов.

Будник широко расставил ноги, обутые в лапти, и, чуть наклонившись, положил на колени руки, будто опирал на них свое большое тело. Лицо его, темное от загара, изрезанное морщинами и заросшее бородой, не выражало, казалось, ничего, кроме усталости и безразличия. Да, он действительно устал. Да, ему действительно безразлично, что станет с ним завтра, послезавтра. Он ясно представлял себе свой последний путь и мысленно уже подвел итог всей прожитой жизни.

Безразличие и усталость отразились на его лице только сегодня. А вчера и позавчера он держался совсем по-иному: отвечал нехотя, зло и отрывисто, смотрел исподлобья, а в глазах его, спрятавшихся под густыми бровями, можно было прочесть только одно: ненависть. Если полковник Родин настойчиво повторял вопрос, на который арестованный не хотел отвечать, он, после некоторого молчания, безнадежно махал рукой и глухо, монотонно бубнил одно и то же:

— А чего говорить? Чему быть, того не миновать… Говори не говори, а одиннадцать грамм[2] для меня уже припасено…

И все же Буднику пришлось рассказать свою, как он выразился, «невеселую биографию».

…Белогвардейский офицер Петр Гостев после разгрома деникинских банд бежал из России. Долгие годы скитался по чужим странам. Его офицерские погоны никому не были нужны, а руки стоили очень дешево. Деньги на жизнь он добывал нелегко. Приходилось становиться то носильщиком на вокзалах, то грузчиком в портах, то надзирателем в тюрьмах, то швейцаром в кабаках. Так и состарился он, некогда молодой рослый ротмистр-кавалергард, сын богатого помещика-дворянина. Не состарилась только его ненависть к советской власти. Эта власть лишила его всех богатств, чинов и светской блестящей жизни.

Многие его друзья-эмигранты уже давно поняли, что превратились в бездомных и презираемых бродяг, в отребье, нужное их надменным покровителям только для самых черных и грязных дел. Некоторые нашли в себе силы признать и по-настоящему оценить свои преступления и вернулись на родину, чтобы остаток жизни провести на своей земле, в своей семье, в честном труде.

Но Гостев не хотел идти по этому пути. Он искал любые возможности для борьбы. Несколько лет назад, еще до войны, он стал агентом гитлеровской разведки, одним из «специалистов по русским делам». Когда вспыхнула война, в нем вновь зародились надежды на возврат к старому, давно ушедшему в прошлое.

Вытренированный, вышколенный агент Гостев был переброшен фашистской разведкой через линию фронта. Под видом колхозника-беженца, Кирилла Будника, Гостев обосновался в деревне Черенцы.

Эта деревня была выбрана не случайно. Она находилась в центре того участка, который представлял для фашистского командования особый интерес. Здесь гитлеровцы намеревались нанести ответный удар наступающим советским войскам. В отделениях и отделах гитлеровского штаба спешно разрабатывался план операции, которому уже присвоили хвастливое наименование «Sieg» («Победа»), План предусматривал разрезать фронт клином из танков и самоходной артиллерии, одновременно выбросить в тылы советских войск крупные парашютные десанты, захватить важнейшие коммуникации и таким образом парализовать все силы Советской Армии в этом районе. В прорыв, образованный танковым клином, должны были хлынуть подготовленные ударные немецкие части.

Интерес к этому участку фронта у гитлеровского командования возрос еще более тогда, когда в штабы стали поступать сведения о сосредоточении советских войск, о подвозе новой техники. Сведения эти были отрывочными и недостаточно достоверными. Сколько ни кружились немецкие «рамы» и «костыли» над дорогами, селениями и лесами, ничего существенного они обнаружить не смогли. Советские части совершали скрытные ночные переходы, соблюдая все правила маскировки. Днем на дорогах и в селах было пусто, безлюдно, аэрофотосъемки немецкой воздушной разведки были безрезультатными.

Гитлеровская разведка работала лихорадочно. Среди мер, которые она приняла, была подготовлена и переброска Гостева-Будника. Ему поручили выяснить действительную обстановку, разведать места расположения штабов, частей, аэродромов, складов, информировать обо всем немецкое командование. Средство связи — коротковолновая радиостанция нового образца, которую очень трудно запеленговать.

Разведка намеревалась через короткое время направить к Буднику еще одного опытного агента. Вместе они должны были создать и активизировать частично сохранившуюся шпионско-диверсионную сеть в населенных пунктах, оставленных гитлеровцами и освобожденных Советской Армией, подготовить и осуществить взрывы и поджоги армейских складов и аэродромов.

— Присылку агента ускорили, — монотонно говорил Будник, — так как я ничего не делал.

Агент был сброшен с самолета и замаскировался в кустах на берегу Кусачки, где и должна была состояться встреча. Но Будник, по его словам, за последние дни много передумал и решил под конец жизни порвать с темным прошлым. Поэтому, убедившись, что новый агент уже на месте, Будник пошел в штаб и выдал его. Этим поступком он хотел хоть немного загладить свою вину перед родиной и быть полезным Советской Армии. О втором парашютисте, убитом, он ничего не знает.

После окончания войны Будник, по его словам, намеревался поселиться в одном из сел и остаток своей жизни провести в труде и заботах о больном пареньке Васятке. Кто такой Васятка? Нет, это не внук. Однажды в пути он встретил этого глухонемого мальчика, голодного и оборванного, и пожалел его. Пропадет ведь паренек, если о нем никто не позаботится. Всю жизнь сам он, Будник, был бездомным бродягой, без семьи и детей. Вот и решил взять парнишку и воспитать его. Кормил его, лечил всякими травами, учил сапожному делу, заботился как о внуке.

В этом месте медленного, неторопливого повествования Будника Родин усмехнулся и спросил:

— Вы так заботились о мальчике, что связали его веревкой и посадили в подвал. Зачем вы это сделали?

— Каюсь, виноват, — ответил Будник. — У самого сердце болело, да что ж поделаешь: у парнишки бывают эпилептические припадки — он падает, бьется, кричит. Приходится связывать да прятать от людей, чтобы не подумали, что он буйный или заразный.

— О вашем внуке мы еще поговорим. А медаль где вы взяли?

— Нашел. Обронил кто-то, а я поднял. Зачем, думаю, пропадать ей? А потом и на пиджак привинтил, чтобы мне больше доверия было.

На все последующие вопросы Будник отвечал так же спокойно, с оттенком безразличия, как человек, решивший, что терять ему больше нечего и остается лишь чистосердечное раскаяние. И только на один вопрос он не мог ответить ничего вразумительного: кто находился в его избе за занавеской? Будник утверждал, что там никого не было. Зачем же в таком случае он говорил лейтенанту Строевой, что там лежит больной внук, почему не пускал ее поглядеть за занавеску и даже пытался душить ее?

Будник разводил руками, вздыхал и опускал голову.

— Виноват, — твердил он, — виноват. Барышня уж очень любопытная. Внука, конечно, не было, наврал я. Вообще никого не было. Вот я и забеспокоился, как бы беды не нажить. Затмение на меня нашло…

Несмотря на то что Будник уже признался, что он не колхозник, а бывший дворянин и кавалергард, окончивший в свое время офицерскую школу, в разговоре он все время подделывался под простой язык сельского жителя.

Родина это раздражало.

— Все стараетесь под мужичка играть? — сказал он и иронически повторил последнюю фразу Гостева-Будника: — «Затмение на меня нашло»! Слишком легкое и наивное объяснение. Ну что ж, доберемся до истины и без вашей помощи.

Когда арестованного увели, Родин встал из-за стола, прошелся по комнате, а затем спросил Кленова, кивая в сторону двери:

— Верите?

— Ни одному слову! — твердо ответил Кленов.

— Так уж и ни одному? — рассмеялся Родин. — Я, значит, подобрее вас. Я, например, верю, что он — Гостев, гитлеровский агент и тому подобное.

— Это бесспорно, Петр Васильевич. Я говорю о второй части его показаний.

— Вы правы, — согласился Родин. — Врет. Безусловно врет! — Он снял и протер очки, снова водрузил их на нос и лишь после этого продолжил свою мысль: — Как и всякий, даже признавшийся, шпион, он пытается спрятать какую-то ниточку от клубка…

— …Который должен будет где-то и когда-то размотаться?

— Да. И если мы эту ниточку не поймаем, она еще когда-нибудь себя покажет.

Кленов промолчал.

— Ниточка, ниточка… — притворно ворчливо проговорил Родин. — Что это я портновской терминологией пользуюсь? Давайте-ка разберемся в фактах.

— Пожалуйста, товарищ полковник. Мы с вами искали троих?

— Троих!

— Мы их и нашли: первый — Грубер, второй — убитый, третий — Будник.

— Значит, по-вашему, все в порядке?

Родин остановился перед Кленовым и не то удивленно, не то сердито посмотрел на него.

— В том-то и дело, что не все в порядке, товарищ полковник. Оказывается, существует четвертый, вернее, первый!

— Ну вот, это — другое дело, — сказал Родин и снова зашагал по комнате. — Вы в этом убеждены? — спросил он после минутной паузы.

— Убежден! — ответил Кленов.

— Так-та-ак… — протянул Родин. — Я тоже. Давайте попробуем дорисовать картину, часть которой скрыл от нас Гостев-Будник.

— Разрешите, товарищ полковник, я попробую…

Родин сел за стол, прикрыл глаза и приготовился слушать.

Капитану Кленову все остальное, скрытое Будником, представлялось так.

Будник нужен был своим хозяевам не только для выполнения эпизодических заданий на этом участке фронта, но и для других, возможно, более важных дел. Поэтому его забросили в наш тыл, в гущу эвакуированного из прифронтовых районов населения, и поручили добраться под видом беженца до условного пункта — села Черенцы и здесь осесть для выполнения первой части задания.

Для маскировки «доброго деда» лучше всего подходил несовершеннолетний «внук». Разведка специально подобрала для Будника глухонемого парнишку, которого шпион потащил с собой в Черенцы. «Внук» играл роль своеобразного показателя добропорядочности, семейных связей и оседлости «колхозника» Будника. Кроме того, он нужен был и для маскировки ожидавшегося агента.

В назначенное время в районе села Черенцы был сброшен с самолета еще один — самый крупный агент, на которого гитлеровская разведка делала главную ставку. Чтобы надежнее законспирировать себя и отвести следы, этот агент — номер первый — выбросился на одном парашюте вместе с напарником. Приземлившись, агент выстрелом из пистолета в упор убил своего напарника, положил около него пистолет, прикрепил к дереву записку на русском языке и таким образом имитировал самоубийство парашютиста. После этого он пошел на встречу с Будником, который ждал в условленном месте, в лесу.

Гитлеровская разведка не скупилась на жертвы, лишь бы обеспечить успех главному агенту и Буднику. Парашютист Курт Грубер был заранее обречен на провал. Ему приказали после приземления дойти до определенного места у реки Кусачки и по рации вызвать «восемнадцатого», а Буднику — сообщить о нем нам. Вместо «восемнадцатого» появились советские разведчики и захватили Грубера. Оружия Грубер не имел. Это весьма важно.

Враги действовали, как им казалось, с точным расчетом. Поимка Грубера, его показания о парашютисте — номере восемнадцатом, находившемся с ним в самолете, труп этого второго, обнаруженный в лесу… Все это должно было убедить советских разведчиков в том, что оба заброшенных агента провалились. Один застрелился. Другой пойман. Искать больше некого. Номер первый и Будник получали возможность действовать.

Кленов замолчал. Родин приоткрыл глаза.

— Все? — спросил он.

— Все, товарищ полковник.

Родин покачал головой.

— Все да не все. Картину вы нарисовали правильно, но она еще не закончена. Не хватает каких-то последних, но очень важных мазков.

— Вам не понравились портновские термины, поэтому вы перешли на живопись?

Родин рассмеялся и погрозил Кленову пальцем.

— Ловите старика на слове? Термины — что! Они помогают делать сравнения, анализировать…

На столе перед Родиным, рядом со следственным делом, лежали некоторые предметы, названные в документах следствия вещественными доказательствами: пистолет «Вальтер», найденный возле убитого парашютиста, «маузер», отобранный у Будника, маленький кинжал, кухонный нож, несколько батарей питания радиостанции, советские деньги. Родин протянул руку и взял со стола еще одно вещественное доказательство — медаль «За трудовую доблесть».

— Вот первое звенышко, — сказал он задумчиво, будто рассуждая вслух. — Медаль! Этой медалью был награжден колхозный сторож и активист Кирилл Будник… Недоумение и первое сомнение вызвала эта медаль. В наградном отделе Президиума Верховного Совета СССР никаких сведений о награждении Будника не оказалось. Появился, так сказать, первый «икс» задачи.

Родин положил на стол медаль и продолжая:

— Выстрел в лесу был вторым «иксом». Хотя, надо сказать, эти «иксы» неожиданно начали появляться со всех сторон. У меня стала крепнуть мысль о том, что полковник Крузе, хитрость и изобретательность которого нам хорошо известны, осуществляет какой-то коварный план. Показания Грубера, поведение Будника подтверждают эти предположения. Вы совершенно правильно определили роль Грубера и убитого парашютиста в этом деле. Они были заранее обречены. А Будник, какова его роль? Почему он появился у нас в штабе?

Родин встретился взглядом с Кленовым и уголками глаз чуть заметно улыбнулся.

— Вы думаете, что и Будника нам подставили? — неуверенно спросил Кленов.

— Нет. Провал Будника не входил в планы Крузе. Будник должен был продолжать работу вместе с агентом, которого мы с вами не нашли. Приход Будника в штаб с известием о парашютисте — хитрый ход. Ведь Будник сразу становился нашим помощником… Зная, что парашютисты где-то в районе, мы могли начать тщательный осмотр села, заинтересоваться людьми. Старый Будник мог рассчитывать на наше неограниченное доверие. У него были основания стараться избежать и личной проверки и обыска. Нет-нет, и Будник, и другой агент, по-видимому, имели задание дальнего прицела.

— Мне не совсем ясно, — признался Кленов.

— Что ж тут неясного? Дни пройдут, фронт двинется дальше, а агенты должны осесть в тылу и ждать сигнала.

— Но ведь война…

— Что «война»? — перебил Родин. — Война кончится, а вражеская разведка останется. Понятно?

— Понятно, товарищ полковник.

— Не обижайтесь, капитан, но мне думается, что вам не все понятно. Вы забываете об очень важном — о масштабах происходящих в наши дни событий. Вот мы с вами работаем, воюем здесь, на этом участке фронта. Мы ловим вражеских шпионов и диверсантов, попавшихся на нашем пути. Но противника интересует не только этот участок и не только нынешний день.

Родин в эти минуты был похож на доброго, умудренного опытом учителя, который просто и понятно объясняет внимательному ученику еще неизвестные тому истины. Кленов понял, что тревожит полковника. Пройдет время — год, два… По опаленным войной и обильно политым кровью дорогам люди вернутся в свои дома. Кончится затемнение. Распахнутся окна, засверкают во всю силу электрические огни, огни, огни. Мир и счастье войдут в каждую семью. Но, может быть, где-то рядом, невидимый и неслышимый, разбитый в открытом бою, притаится враг, чтобы продолжать войну… Сегодня, сейчас об этом думал старый коммунист Родин.

Кленов спросил:

— Вы все о том же — о дальнем прицеле?

— Да.

— О послевоенных днях?

— Да.

— Теперь все понятно.

— То-то же! — Родин улыбнулся, поворошил лежавшие перед ним бумаги, а потом хлопнул ладонью по столу и проговорил:

— Куда же все-таки делся главный агент? Не мог же он испариться, в самом деле? За занавеской он был. Это бесспорно. Куда же он делся?

— Я все время думаю, ищу ответ на этот вопрос: как мог незаметно уйти из избы человек?

— И ответ не нашли?

— Пока нет, товарищ полковник.

— Жаль. Очень жаль… Вот вам и оставшаяся ниточка. А?

— Может быть, мне вернуться в Черенцы и еще раз попытаться разгадать эту загадку?

— Это было бы неплохо. Но, к сожалению, вы уже не успеете. Получен приказ — этой ночью мы снимаемся и двигаемся вперед. Начальник разведотдела звонил, приглашает вас к себе.

— Вперед — это я люблю, — сказал Кленов. — Но как же с этим делом?

— Передадим соседям, идущим за нами. Может быть, им удастся найти недостающее звено.

Полковник протянул Кленову руку.

— Ну, большое спасибо вам, дорогой капитан, и вашим разведчикам. А теперь — марш к своему начальству. До свидания, до скорой встречи.

— До свидания, Петр Васильевич.

В соседней комнате Кленов встретился со Строевой. Видимо, она уже знала о том, что штаб готовится к передвижению, и хотела попрощаться с капитаном.

— Вы уже уходите? — спросила она.

— Да, Нина Викторовна. Начальство требует.

— Когда-то теперь увидимся?

Кленов развел руками и, улыбаясь, ответил:

— Сие от нас не зависит.

— Будьте осторожны. Берегите себя, — тихо проговорила Нина, и это, видимо, было главное, что ей хотелось сказать сейчас капитану.

— Постараюсь. И вы… тоже берегите себя…

— Хорошо. И еще вот что… Спасибо за подарок, — она коснулась пальцами рукава его гимнастерки. — И за надпись спасибо. Я ее помню наизусть.

Кленов взял маленькие руки девушки в свои ладони и спросил:

— Вам понятна эта надпись?

— Да, — ответила она, глядя на него восторженным, лучистым взглядом, и повторила слова, которые он написал на томике стихов: — «даже в самые трудные минуты жизни сердце всегда остается сердцем».

На этом заканчивались воспоминания Кленова. Ниже, под жирной чертой, была еще приписка, сделанная Кленовым, очевидно, позже, через некоторое время: «Кто же все-таки был в избе Будника и куда делся неизвестный? Загадка осталась неразгаданной».

* * *

Ночь уже ушла, и в комнату заползли серые полосы рассвета. Сергей Сергеевич выключил электричество и распахнул окно. Предутренняя свежесть заставила его поежиться. Он широко раскинул руки, молодо и сильно потянулся, встал из-за стола и начал расхаживать по комнате, прислушиваясь, не разбудил ли своих домашних.

Скрипнула дверь, на пороге показалась жена.

— Ты плохо спала? — мягко спросил Дымов. — Я тебе мешал?

— Ну что ты, Сережа. Скажи лучше, почему ты не ложился?

— Читал записки Андрея. Начал — и не мог оторваться.

— Какой ты неугомонный. Ты же нездоров. Ну, я пойду готовить завтрак.

— Очень хорошо, Тонечка. Я сейчас приму душ и буду готов. Уже беру полотенце.

Но полотенце осталось висеть на своем месте. Мысли Дымова были заняты тем, что он только что прочитал. «Загадка осталась неразгаданной». Эта фраза, написанная Кленовым-Васильевым, волновала, тревожила. Ни одна загадка не должна остаться неразгаданной — вот правило, которое выработал Дымов за долгие годы работы в органах государственной безопасности. «Прав был Родин, — подумал он, — когда говорил о ниточке. Где обнаружится она сейчас? Черенцовские следы… Мореходный… Не эту ли ниточку обнаружил Семушкин?»

По кратким характеристикам в рукописи Васильева Дымов представлял себе долговязую фигуру полковника Крузе, мешковатого, неуклюжего ефрейтора Курта Грубера, видел лицо тяжелого, грузного старика Будника-Гостева. В этой компании не хватало еще одного. «Загадка осталась неразгаданной…»

Сергей Сергеевич, раздумывая, протянул руку за полотенцем, но неожиданно повернулся, подошел к столу, положил руку на телефонную трубку, но не снял ее. Который час? Около семи. Пожалуй, можно звонить. Он набрал нужный номер.

— Нина Викторовна? — спросил Сергей Сергеевич. — Доброе утро. Это я — Дымов. Я не разбудил вас? Нет? Очень хорошо. Я прочитал рукопись Андрея. У меня есть к вам один вопрос. Нет, не к нему, а к вам. Скажите, пожалуйста, вы так и не вспомнили, какое слово выкрикнул Будник, когда пытался вас душить?

Сергей Сергеевич внимательно выслушал ответ и разочарованно покачал головой.

— Жаль… Про цирк я читал. Да-да. Ну, ничего не поделаешь. Извините за ранний звонок. Привет Андрею. До свидания.

Когда жена Дымова снова вошла в комнату, чтобы сообщить, что завтрак готов, она застала мужа в кресле, за столом. Подперев голову руками, он сосредоточенно изучал немецко-русский словарь. Страница словаря была раскрыта на букве «Ц».

Часть вторая.

Страж морских глубин

Глава 1.

Свет на воде

У самого синего моря расположился поселок Мореходный. Издавна селились здесь рыбаки, плотники, виноградари и цветоводы. Несколько маленьких, лепившихся у самой воды избушек положили начало большому поселку. В годы советской власти он стал курортным местом, куда приезжают отдыхать и лечиться люди со всех концов Союза.

Хотя поселок Мореходный недавно превращен в районный центр, внешне он почти не изменился. Красные черепичные крыши и выкрашенные белой известью стены маленьких домиков придают поселку нарядный, живописный вид. Без всякого плана, в беспорядке дома тянутся вдоль берега, цепляются неизвестно как за подножья гор и тонут в густой зелени садов. Среди них высятся стройные здания санаториев и домов отдыха, а по вечерам сверкают огнями площадки с колоннадами, специально построенные для танцев.

Названия многочисленных улиц и переулков носят здесь весьма условный характер. Ореховая, Восточный, Северный, Садовая — все это мало помогает разыскать нужный адрес. Да и таблички с названиями улиц он вряд ли найдет. Только неопытный человек, еще не бывавший здесь, может спросить у встречного, как пройти или проехать в Восточный переулок или на Садовую улицу.

— Садовая?… Не знаю, — беспомощно разводит руками местный житель, смущенно улыбаясь. — Сады — они везде, вокруг… А кто вам нужен? — И, только услыхав знакомую фамилию, — а в Мореходном почти все знают друг друга, — обрадованно закивает и немедленно покажет нужное направление.

Природа щедро наградила это благодатное место. Везде — фруктовые сады, виноградники; за каждым забором — розы, левкои, георгины, флоксы. Цветут акации, в пышном наряде стоят каштаны. Многие старожилы поселка промышляют продажей винограда и цветов, выращенных в собственных садах. Покупателей — из курортников и туристов — хоть отбавляй. Но большинство жителей работают или в совхозе, или на верфи, куда каждое утро за пять — семь километров отправляются на грузовых машинах.

От центра поселка до моря не больше полукилометра. Узкая и длинная коса каменистого пляжа с одной стороны граничит с цепью невысоких, всегда зеленых холмов, с другой — подступает вплотную к гряде совершенно голых скал, словно выросших из воды.

Весной этого года в поселок Мореходный прибыли гости, не похожие ни на обычных курортников, ни на туристов, ни на «диких» отпускников. Через весь поселок проехали легковые и грузовые машины и свернули с дороги к морю, остановившись где-то возле верфи, на которой строятся быстроходные морские катера. Местные ребята все же успели заметить, что машины вели шоферы, одетые в матросскую форму, а в кабинах и кузовах рядом со штатскими сидели моряки — офицеры и матросы.

— Строить будут, — убежденно сказал один паренек, провожая взглядом машины. — Корабли!

— Корабли? — иронически отозвался другой, считавший себя заправским моряком. — На нашей верфи? Эх, ты… Наверно, катера испытывать будут. Комиссия…

Ребята были недалеки от истины: в поселок прибыла особая испытательская научная группа, в состав которой входили ученые из Академии наук и специалисты Морского Флота. В служебных документах и многочисленных открытых телеграммах и почтовых переводах группа сокращенно называлась коротко и звучно — «Осинг».

Под исследовательские и экспериментальные работы «Осинга» была отведена часть акватории и береговой территории, вплотную примыкавшей к скалам. Все это теперь называлось полигоном.

Невысокая изгородь отделяла полигон от остального берега. Изгородь будто отсекала часть пляжной косы, его острие. За изгородью появились походные палатки; в них разместился персонал «Осинга». За несколько дней до приезда группы у самого моря было построено большое деревянное здание лаборатории. В лаборатории, а затем на море, предполагалось завершить теоретические работы и провести испытания нового изобретения — универсального подводного автоматического локатора «АЛТ-1». Эти работы были начаты два года назад в специальных институтах в Москве и Ленинграде и теперь завершались здесь, в Мореходном.

…Ночь на девятое июня выдалась на редкость ветреная и темная. Уже в десятом часу вечера густые, плотные облака сплошь затянули небо. Обычно усеянное звездами, величавое и бесконечное, оно казалось сейчас хмурым, тяжелым и очень близким. Как это часто бывает на море, погода изменилась быстро и неожиданно. Ветер крепчал, все выше вздымались белые гребешки волн. Чувствовалось, что надвигается шторм. Он шел издалека, будто посылая впереди себя гонцов — резкие, хлещущие порывы ветра и первые удары волн о скалы. Все дальше и дальше забирались они на берег, шурша и кидаясь песком и гравием, все злее разбивались о прибрежные камни.

В эту ночь, как и обычно, сторожевой катер «Л-19» нес патрульную службу недалеко от берега. Командир катера мичман Антон Антонович Куликов был из гвардии бывалых моряков. Три войны провоевал он на морях и океанах: империалистическую, гражданскую и отечественную. Пришла пора уходить на отдых. Последний год служил во флоте Антон Антонович. Положенный пенсион он выслужил уже давно, но расстаться с морем и любимой профессией не мог. Если бы не сердце, которое последнее время пошаливало и иногда отказывалось нормально стучать, как положено, и не настойчивые требования жены и единственной дочери, Анки, Антон Антонович и не помышлял бы уходить на покой.

Правда, теперь служил он не на могучем крейсере, не на красавце эсминце и даже не на быстроходном и стремительном «охотнике». Под конец своей морской службы бывший матрос Куликов, ставший мичманом и носивший на рукаве большое число золотых шевронов, получил под свое командование всего лишь сторожевой катер. Но кто из моряков не считает свое даже самое маленькое суденышко настоящим боевым кораблем и кто не любит этот корабль крепкой, неизбывной любовью!

Катер «Л-19» ходил переменными курсами в нескольких кабельтовых от берега. Редкие огоньки мерцали на побережье. Поселок Мореходный спал, спал под усиливающийся свист ветра и неумолчный гул прибоя.

Как только на море началось волнение, мичман Куликов пошел в рубку. Команда катера состояла из молодых матросов, и только он один из всех знал вдоль и поперек этот капризный, своенравный морской участок. Если разыгралась непогода — гляди в оба! Волны вспененной воды нередко перекатывались через палубу, и тогда мичман фыркал и поглаживал седые опущенные усы, будто всем своим видом говорил: «Шуми, шуми, мы и не такое видывали!»

Если говорить правду, службу на катере «Л-19» Антон Антонович считал «отпускной». Так, напоследок уважили старика перед списанием на берег. Стар, мол, глаза и руки не те… Но эти мысли он таил про себя, службу нес исправно, командиром был требовательным и строгим. Молодые матросы любили его и немного побаивались. Авторитет Куликова был непререкаем.

Ветер усиливался и проносился над катером с шумом и присвистом.

— Никак не меньше семи баллов, — прикинул мичман.

Он плотнее запахнул реглан и натянул на фуражку капюшон.

— Справа на воде свет! — раздался зычный голос старшего матроса.

Вдали справа виднелся огонек. Он то взлетал вверх, то опускался к самой воде и даже исчезал в ней. Казалось, что огонек плывет по морю и барахтается в волнах, швыряющих его во все стороны.

За долгие годы службы во флоте Куликов выработал в себе одно очень важное качество: экономить время и действовать решительно. Сейчас некогда было раздумывать, откуда взялся здесь этот огонек.

— Право на борт! — громко крикнул Куликов, покрывая шум ветра.

— Есть право на борт. — послышался ответ рулевого, который тут же доложил: — Руль право на борту.

— Полный вперед! Так держать!

Послушный команде катер «Л-19» на мгновение замер, потом вздрогнул всем корпусом, так, что заскрипела стальная обшивка, и сделал резкий, крутой разворот. Вспененная вода перехлестнула через борт и окатила палубу. Затем, будто рысак, почуявший посыл, катер полным ходом понесся навстречу чуть заметно трепетавшему огоньку.

Небольшая рыбачья лодка беспомощно барахталась на волнах. Крутобортая, крепко сколоченная, она казалась игрушкой, затерявшейся среди разгулявшегося моря. Лодка то взлетала на гребень волны, и тогда свет от герметически закрытого фонаря, прикрепленного к корме, повисал высоко в воздухе, то проваливалась вниз, и тогда свет исчезал или превращался в чуть видную блестящую точку на самом уровне воды.

В лодке находился один человек. Он высоко поднимал весла, и они казались крыльями огромной птицы, которая силится и не может взлететь. Несколькими ударами весел человек ставил лодку в наиболее выгодное положение. Стараясь удержаться на одном месте, он подставлял под удары волн то корму лодки, то ее нос.

Каждое движение человека было рассчитано. Держался он спокойно, непогода, видимо, не страшила его. Гребец не пытался приблизиться к берегу. Он знал, что в этих местах, когда море разбушуется, подобная попытка была бы чересчур рискованной.

Через короткое время к лодке подошел катер «Л-19». Луч прожектора полоснул по поверхности моря и вырвал из темноты маленькое суденышко. Мичман Куликов узнал рыбака из поселка Мореходный.

— Ты что здесь делаешь, чертова перечница? — гаркнул он в рупор. — Куда тебя дьявол поволок в такую погоду?

Капитан добавил еще несколько крепких, соленых слов, но порыв ветра унес это приветствие в сторону.

— А я тебя и не просил спасать меня! — крикнул в ответ человек в лодке, чем крепко озадачил Куликова.

— Вот как! — не то удивленно, не то обиженно сказал мичман и снова гаркнул: — Если хочешь тонуть, ищи себе другое место. А у меня не смей баловаться.

Рыбак молчал. Прожектор, осветивший его фигуру, видимо, ослепил его. Он сидел, подняв высоко плечи, опустив голову, крепко зажмурившись. Всем своим видом рыбак напоминал сейчас вымокшую птицу.

В лодке находился Ахмет Курманаев — старожил здешних мест. На всем побережье его знали как большого мастера ночного лова и отличного садовода. Свой улов — кефаль, скумбрию, ставриду — он легко сбывал на базаре, а цветами торговал только дома, в своем саду.

Кефаль, скумбрия и ставрида — рыба ночная. Один-два раза в неделю Курманаев выезжал на лов. За рыбой он отправился и сегодня. Мичман Куликов, перегнувшись через борт, поглядывал на лодку, прыгающую на волнах, и беззлобно бормотал в седые усы:

— Так и есть, за рыбой гоняется, черт. Не сидится ему дома.

На дне лодки лежал самодур[3] с нанизанными на крючки перьями цесарки и сойки.

Заметив снаряжение рыбака, Антон Антонович укоризненно покачал головой и сказал стоявшему рядом с ним матросу:

— Рыбак он опытный, а не учуял климатика[4], соблазнился, пожадничал да сам чуть к рыбам в гости не попал.

Когда лодку прибуксовали к катеру и Курманаев по трапу поднялся на палубу, Куликов дружески похлопал его по плечу.

— Стареешь, Ахмет. Нюх до моря терять стал? Чего тебя сюда понесло? Знаешь ведь, что нельзя. Непорядок! Гляди, взгреют тебя. Доложить ведь придется.

Рыбак молча развел руками.

Это был еще крепкий человек лет под шестьдесят, прокаленный и высушенный солнцем и насквозь пропахший морем и рыбой. Одетый в просторную рыбачью робу, он выглядел широкоплечим и плотным, хотя был узок в плечах и худощав. Темно-коричневое лицо шелушилось от ветра и соли, брови над небольшими, будто провалившимися в орбиты глазами выгорели от солнца и светились на темной коже. Разговорчивостью Курманаев никогда не отличался, а сейчас он вымок, озяб, да и упреки Куликова принимал как вполне заслуженные. Поэтому он ничего не отвечал и только виновато вздыхал.

— Ладно, пойди попей горячего! — мичман легонько подтолкнул Ахмета к спуску в трюм. — А твою посудину мы в тихое место доставим.

Не прошло и получаса, как лодка Ахмета Курманаева была отведена в небольшую естественную бухту, укрытую от ветра цепью зеленых холмов. Здесь было тихо. Ветер бесновался совсем рядом, но сюда он добраться не мог, и море в бухте казалось сонным и неподвижным.

Ахмет Курманаев, глядя в сторону и не говоря ни слова, сутулился больше обычного. Он крепко пожал руку Куликову в знак молчаливой благодарности за спасение. Потом низко — по самые брови — нахлобучил широкополую рыбацкую шляпу и, держась за поручни трапа, полез вниз, в лодку, которая теперь уже не плясала на воде, а смирно стояла возле катера. А еще через десять минут, оставляя бурунный след за кормой, «Л-19» вышел в открытое море и лег на свой курс.

Спасение Ахмета Курманаева в общей сложности заняло не более часа. Однако за это сравнительно короткое время нашу морскую границу, в зоне, где должен был находиться катер «Л-19», на большой глубине переплыла неизвестная подводная лодка. Вид у нее был необычный. На небольшом сигарообразном корпусе с двух сторон выделялись два выступа овальной формы, что делало лодку похожей на крупную рыбу с боковыми плавниками. Двигалась лодка бесшумно, постепенно замедляя ход. В трехстах метрах от берега она легла на грунт и замерла неподвижно.

Через две-три минуты из носовой части подводной лодки вырвался пучок голубоватого света, сделавшего воду впереди лодки почти прозрачной. Одновременно один из боковых выступов исчез, будто втянутый внутрь лодки невидимой рукой, и открыл квадратное отверстие. Из этого отверстия выползло какое-то темное существо, похожее на большую лягушку. Отверстие немедленно закрылось, выступ стал на свое место. Свет впереди лодки рассеялся. В полной темноте существо двинулось к берегу.

Еще минуту лодка неподвижно лежала на дне моря, будто принюхиваясь и прислушиваясь. Потом она легко оторвалась от грунта и, не поворачиваясь, задним ходом, бесшумно наращивая скорость, устремилась в открытое море.

А наверху бушевала непогода. Начался дождь. Густые облака казались неподвижными, тяжелыми и бесконечными.

Глава 2.

Находка на берегу

Центр Мореходного — улица имени Ленина. Она тянется параллельно берегу от небольшого Восточного переулка до подножия горы Нарчи. Здесь, у самой горы, укрытый от ветров и непогоды, окруженный кипарисами и тополями, стоит санаторий «Москва». Неподалеку от него в лощине расположился дом отдыха ВЦСПС. Огромный парк соединяет санаторий и дом отдыха. Парк — излюбленное место отдыхающих. Здесь встречаются и знакомятся люди, приехавшие из разных далеких мест, здесь текут мирные, дружеские беседы, а по вечерам происходят объяснения влюбленных.

На улице Ленина, на «пятачке», разместились главные учреждения Мореходного: райком КПСС, райисполком, белоснежное здание больницы, почта — телеграф. Чуть подальше — магазины, ресторан «Гавань» и фотоателье.

Заведующим и главным мастером ателье уже много лет работал Игнат Петрович Семушкин, демобилизованный лейтенант Советской Армии, кавалер пяти орденов и шести медалей. Любовь к фотографии была отличительной чертой Семушкина. К своему делу он относился не только как к источнику заработка; он считал его искусством, которое требует от художника труда, вкуса и таланта. Этим искусством он занимался еще до войны. На фронте разведчик Семушкин не расставался с «лейкой». Вернувшись домой, он снова занялся любимым делом.

По обеим сторонам входа в фотоателье, на застекленных витринах, красовались портреты его клиентов. Портреты были всевозможные: групповые, индивидуальные, большие и маленькие. Но все фотографии, сделанные Семушкиным, привлекали своей выразительностью и естественностью. В них не было той глянцевитой безжизненности, которая отличает работу иных пляжных фотографов или базарных «моменталистов» — мастеров халтуры и спешки.

Штат фотоателье состоял из Семушкина и его помощника — местного жителя, такого же энтузиаста-фотографа, как и сам Игнат Петрович. В летние месяцы, в разгар курортного сезона, Семушкин, как правило, с самого утра находился на пляже. В легком полотняном костюме и широкополой соломенной шляпе, с неизменным треножником, он медленно проходил мимо отдыхающих, отвечая на приветствия знакомых и незнакомых людей и останавливаясь возле тех, кто хотел запечатлеть себя на берегу моря.

Сильно постарел Игнат Петрович за минувшие десять лет. Засеребрились виски, появились на лбу и возле рта морщинки, и только глаза, как и прежде, ничуть не потеряли юношеской пытливости и задорного блеска. В этом высоком, длинноногом фотографе трудно было узнать вчерашнего боевого офицера-разведчика, прошедшего через все испытания войны.

Семушкин был вдовцом. Жена его умерла в эвакуации в 1942 году. Это печальное известие Игнат Петрович получил на фронте в тот момент, когда готовился к очередной вылазке в тыл врага и вынимал из карманов все документы и лишние предметы. Старшина роты, раздававший почту, с удивлением и испугом увидел, как посерело лицо младшего лейтенанта, как согнулась, сгорбилась его длинная фигура. Завертывая в газету документы, Семушкин только лишнюю минуту подержал в дрожащих пальцах фотокарточку жены и сына и затем положил ее рядом с партбилетом и удостоверением личности. Так и ушел он выполнять боевое задание, не сказав никому ни слова. И только когда вернулся и сдал «языка», сел на табуретку в землянке и разрыдался. Его худое тело тряслось в нервном ознобе, и командиру роты капитану Васильеву стоило большого труда успокоить своего боевого помощника и парторга.

Семушкин стал регулярно писать письма сыну Алеше, который жил вместе с бабушкой — матерью Игната Петровича. Получив ответное письмо, он вынимал из кармана гимнастерки карточку жены, клал ее рядом и так читал послание сына, беззвучно шевеля губами.

После войны Игнат Петрович так и не женился. То ли навсегда сохранил любовь к жене, то ли всю любовь перенес на сына, который встретил отца с радостью и гордостью. Какой парнишка не гордился тем, что его отец бил фашистов, побывал в самом Берлине и вернулся домой героем — вся грудь в орденах.

За девять послевоенных лет многое изменилось. Алеша успел окончить школу и отслужить положенный срок в Военно-Морском Флоте. Демобилизованный старшина первой статьи — такой же рослый, как и отец, — Алексей Семушкин за годы флотской службы стал отличным специалистом-водолазом. И это было как раз кстати. В Мореходном создавалась спасательная станция ДОСААФ, и Алексею предложили стать ее начальником. Он охотно согласился, потому что с детства свыкся с морем, крепко полюбил свою профессию водолаза, да и не хотелось после нескольких лет разлуки оставлять отца и престарелую бабушку. Ведь она заменила ему мать и даже сейчас не считала его, двадцатичетырехлетнего парня могучего телосложения, взрослым и нянчилась с ним как с ребенком.

— Красавчик ты мой ненаглядный, — часто говорила она, глядя на него добрыми слезящимися глазами. — Кто ж тебя побалует, махонького, как не я.

— Это я — махонький? — смеясь, спрашивал Алексей. — Отца ростом догнал, а ты, бабушка, и не замечаешь.

— Примечаю, внучек, примечаю. Да что с того, что вон какой вымахал. Все одно, для меня ты — махонький.

Поздними вечерами, когда внук засыпал, бабка издалека, боясь, чтобы он не открыл глаза и не заметил, крестила его, а потом долго шептала про себя какую-то молитву, выпрашивая Алешеньке долгую жизнь и хорошую жену. И только одного не могла понять бабушка: зачем внук выбрал такую страшную профессию — водолаза? Что ему — на земле да на воде места мало, так надо еще и под воду лазить?

— Мало, бабуся, мало, — говорил внук. — Под водой — тоже жизнь и дела много. Да ты не беспокойся, я вон какой здоровый и крепкий.

Игнат Петрович усмехался и спрашивал:

— А ты чего бы хотела, мать?

— Да пусть бы Алешенька в доктора или в инженеры вышел. А если ему без моря дороги нет — на адмирала бы учился.

Игнат Петрович громко хохотал.

— Не всем же инженерами да врачами становиться. Надо кому-то и другую работу делать. — Потом он озорно подмигивал сыну и добавлял: — На меньшее, чем адмирал, наша бабушка не согласна. Придется тебе, Алешка, стать водолазным адмиралом.

— Постараюсь, — отвечал Алексей. — Стану я управлять подводным царством-государством, наведу там новые порядки, чтобы рыба сама в сети шла, чтобы люди не тонули…

Бабка тоже смеялась и кончиком платка вытирала уголки губ и увлажнившиеся глаза. А отец добродушно советовал:

— Не забудь, Алеша, в своем подводном государстве открыть хорошую фотографию. Без фотографии — скучно жить.

Да, в этом Игнат Петрович был убежден: без фотографии скучно жить.

…Утро девятого июня выдалось на редкость погожее. Ночная непогода на море сменилась легким теплым ветерком, который доносил в Мореходный запахи соленой воды и водорослей.

Игнат Петрович вышел из дома очень рано. Мать и Алексей еще крепко спали. Выйдя на улицу, он посмотрел на восходящее солнце и удовлетворенно кивнул. День обещал быть отличным.

Игнат Петрович расправил плечи и вздохнул полной грудью.

— Хорошо!

Настроение у него было приподнятое. Все складывалось к лучшему. Он беспокоился за сына, за его будущее, а тот приехал взрослым и вполне самостоятельным парнем, с хорошей профессией. Отдыхать не захотел и сразу же взялся за работу на спасательной станции. Снова вся семья в сборе, почти вся… Как бы радовалась жена, глядя на такого сына. У него уже, кажется, и невеста на примете?… Ну что ж, если любовь да счастье стоят на пороге, перед ними надо пошире распахивать дверь. Быть тебе, Игнат, скоро дедом.

У самого Игната Петровича тоже дело спорилось. Президиум райисполкома отметил работу фотоателье и вынес ему, Семушкину, благодарность.

Сейчас Игнат Петрович торопился. У него накопилось много предварительных заказов от отдыхающих, и он хотел пораньше еще разок оглядеть и облюбовать места для предстоящих фотосъемок.

Вот и море, присмиревшее после ночи, бескрайнее, светло-синее. Только возле берега оно еще сохранило желтоватую окраску — следы взбудораженного песка. Утро только что занялось. Кругом пустынно, безлюдно.

Игнат Петрович спустился поближе к морю и вышел к тому месту, где коса побережья обрывалась и начинались зеленые холмы. Совсем недалеко виднелись маленькие домики. Обычно с этого края пляжа, где песок был особенно чистым, а дно моря — ровным и гладким, Семушкин начинал свои утренние обходы, облюбовывая места для дневной работы.

Однако сегодня все сложилось по-иному. В тени огромного валуна, в некотором отдалении от воды, Игнат Петрович заметил какой-то небольшой предмет, нагнулся и поднял его. Это была неизвестная Семушкину металлическая плоская деталь от какого-то прибора, с квадратным отверстием посередине. Справа и слева деталь имела округленные выступы, один конец был длиннее другого.

Семушкин с любопытством рассматривал находку. Деталь показалась ему знакомой. Вертя ее в пальцах, он силился вспомнить: где ему приходилось видеть такую же? Может быть, через минуту Семушкин и выбросил бы свою находку — к чему она ему? Но его внимание неожиданно привлекли следы на сыром песке. Опытным взглядом разведчика он сразу же определил, что здесь, на песке, кто-то сидел — сидел неспокойно, вертясь и переваливаясь с боку на бок. Рядом были заметны отпечатки больших и тяжелых ботинок какой-то необычной формы. Металлическая деталь, попавшаяся минуту назад на глаза Семушкину, сразу же перестала быть случайной и ненужной находкой. В сознании Игната Петровича она начала ассоциироваться с этими следами на песке и обрела осязаемую конкретность.

С лица Семушкина постепенно сходило выражение спокойствия и добродушия. Вид его становился все более озабоченным. Густые брови сомкнулись на переносице. Как-то неуловимо во всем облике Семушкина произошла перемена. Он будто сразу, неожиданно помолодел — весь подобрался, движения его стали быстрыми, стремительными. Заведующий курортной фотографией снова почувствовал себя разведчиком — решительным, подвижным, ловким.

Наклонившись к земле, влажной и рыхлой, он зорким взглядом огляделся вокруг. Да, он не ошибся, это следы какой-то специальной обуви. Они идут от воды к валуну. Здесь следы пропадают, и начинается тонкая цепочка полудетских следов. Она тянется вправо, к холмам и исчезает среди камней и кустарника.

Вглядываясь в эти вторые, маленькие следы, Игнат Петрович внезапно вздрогнул и чуть не выронил из рук только что подобранную на песке находку. В голову пришла невероятная мысль, испугавшая его самого. Черенцовские следы! Он отчетливо помнил их, несмотря на то, что минуло десять лет. Как ни странно, вот эти следы на пляже кажутся необыкновенно похожими на те, что он фотографировал в 1944 году в Черенцовском лесу. Что за наваждение! Чертовщина какая-то! Он стоял ошеломленный, пытаясь справиться с охватившим его волнением. Откуда и как могли появиться черенцовские следы здесь, на пляже, возле поселка? Может быть, они только померещились ему — старому дурню. Как жаль, что рядом нет капитана Васильева, уж тот не обознался бы…

Через минуту Семушкин взял себя в руки и начал действовать. Уверенно и деловито Игнат Петрович снял с ремня «лейку», с которой он никогда не расставался, пошарил в карманах широких парусиновых штанов и извлек оттуда маленькую складную линейку. Он выбрал несколько наиболее четких отпечатков следов, ведущих к холмам, и, прикладывая поочередно к каждому из них линейку, начал щелкать фотоаппаратом. Игнат Петрович так увлекся своим занятием, что даже не заметил, как кто-то невдалеке прошел мимо.

Теперь не могло быть и речи, чтобы заниматься своим обычным делом. Предстояли дела более серьезные и более срочные. Игнат Петрович спешно отправился обратно в поселок.

Когда Игнат Петрович вернулся домой, мать и сын уже завтракали.

— Ну как, облюбовал места для будущих шедевров? — весело встретил его Алексей, но сразу осекся, увидев встревоженное лицо отца.

— Посмотри-ка, Алеша, что это такое? — Семушкин прошел к столу и протянул сыну свою находку.

Алексей взял ее, долго вертел в руках, внимательно рассматривая со всех сторон, потом протянул отцу и удивленно спросил:

— Ты занимаешься подводной фотографией?

— Что это такое? — не скрывая нетерпения, переспросил Игнат Петрович, и Алексей поспешно ответил:

— Эта вещичка — от водолазного скафандра.

— От водолазного?

— Да. Чего ты так удивляешься?

— Я не удивляюсь. А ты не ошибся?

Этот вопрос задел самолюбие Алексея.

— Что ж я — дела своего не знаю? Водолаз все-таки. — В голосе его прозвучали нотки обиды. — Могу объяснить точно. Это, по-видимому, ручка от клапанного мундштука в приборе для дыхания. Деталь водолазного скафандра. А ну дай, взгляну еще разок.

Алексей снова внимательно осмотрел находку отца и удовлетворенно кивнул.

— Так и есть. Только новейшая конструкция. На наших водолазных костюмах я что-то таких и не встречал. Откуда она у тебя?

Игнат Петрович последнего вопроса сына не слышал.

— Значит, я не ошибся, — сказал он, словно подумал вслух, потом тяжело опустился на стул, да так и замер, подперев ладонью голову.

— Тут военные моряки работают, — проговорил Игнат Петрович после некоторого молчания. — Может быть, они потеряли?

Не дождавшись ответа от сына, он ответил сам себе:

— Нет, чего бы это водолаз от своего места так далеко ушел?

— Да что случилось, скажи толком? — встревоженно спросила мать.

Игнат Петрович только махнул рукой.

Некоторое время все молчали. По лицу отца Алексей понял, что произошло нечто необычное, но расспрашивать не решился. Он ждал, пока отец заговорит сам и объяснит причину внезапно возникшей тревоги. А Игнат Петрович ничего не говорил. Наконец он поднялся со стула, прошел в соседнюю комнату, повозился там у своего письменного стола и вернулся обратно. В руках он держал старую офицерскую планшетку.

Сколько рассказов, сколько интересных воспоминаний слыхал Алексей от отца, когда тот добирался до своей фронтовой спутницы — планшетки. Бывало, сядут они рядом на крылечке возле дома, — это случалось часто, когда Алексей еще учился в школе, — и начнет отец рассказывать обо всем, что было вчера. В это слово «вчера» он вкладывал воспоминания о минувшей войне, о своих фронтовых испытаниях. И тогда перед Алексеем, словно живые, вставали боевые товарищи отца из роты разведчиков, вместе с которыми он воевал за родную землю. Мальчик ясно представлял себе и командира роты капитана Васильева, и знаменитого разведчика Артыбаева, и переводчицу отдела контрразведки лейтенанта Строеву. По рассказам отца он знал историю поимки вражеских шпионов в Черенцовском лесу. Ох как завидовал тогда Алексей всем, кому довелось воевать с фашистами!

Игнат Петрович уселся за стол, вытащил из планшетки несколько фотоснимков и стал рассматривать их. Алексей подошел ближе и увидел знакомую ему пачку фронтовых фотографий. Черенцовские следы! Странно, почему они сейчас так заинтересовали отца?

— Послушай, отец, в чем дело? — не выдержал Алексей. — Что произошло? Может быть, ты все-таки объяснишь?

Игнат Петрович обернулся к сыну, кивнул.

— Обязательно объясню, Алеша. Все объясню. Дай мне только самому как следует разобраться. Вот сейчас отправлюсь в ателье, проявлю там кое-какие снимки, полистаю еще разок альбомы с фотографиями, и тогда все станет ясно. Только пока — никому ни слова. Военная тайна! Ты ведь знаешь…

— Конечно, знаю.

— Добро. И еще вот что. Я сейчас напишу письмо, а ты быстренько сбегай на почту и отправь его. Авиапочтой.

Игнат Петрович пошел в соседнюю комнату и на ходу, не оборачиваясь, добавил:

— Кстати, и Анку повидаешь.

Анка! Алексей невольно покраснел, услыхав это имя. Подруга детства. Они вместе учились в школе, часто ссорились, быстро и охотно мирились, снова ссорились и снова мирились. Сколько раз Алеша трепал ее за косы, а потом сопел где-нибудь, спрятавшись от всех и прижимая пятак к подбитому глазу. Анка! Она умела постоять за себя.

Прошло детство. Наступила пора юности. Забияка-девчонка превратилась в застенчивую черноволосую девушку. Вечерами они сидели на берегу моря или бродили рука об руку по каштановой аллее курортного парка и мечтали о будущем. Анка готовилась в институт связи. Алексей мечтал о путешествиях по морям-океанам. Их дружба стала крепче, осмысленнее и постепенно превратилась в глубокую сердечную привязанность, которую оба еще боялись назвать своим настоящим именем.

Вскоре Алексея призвали на службу в Военно-Морской Флот. Анка поступила на заочное отделение института инженеров связи и одновременно начала работать на местном телеграфе.

Друзья часто переписывались, делились своими планами на будущее, и это будущее рисовалось им радужным, счастливым. Разлука не развеяла их дружбы, их чувств. И когда Алексей после демобилизации встретился с Анкой и взглянул в ее глаза, он понял, что любовь, уже подступившая к его сердцу, завладела и сердцем девушки.

…Игнат Петрович писал письмо, хмуря брови и покусывая губы. Он тщательно обдумывал каждое слово, адресованное бывшему командиру роты, ныне доктору геологических наук, профессору Московского университета Андрею Николаевичу Васильеву.

Глава 3.

Происшествие в фотоателье

Сергей Сергеевич летел в комфортабельном пассажирском самолете «Ил-12». Через семь часов он уже приземлился на аэродроме, а еще через полчаса маленький, верткий «По-2» уносил полковника дальше, к цели поездки, в поселок Мореходный. Прямой воздушной трассы между Москвой и Мореходным не было.

Сергей Сергеевич не стал дожидаться Васильевых. Андрей Николаевич не успел закончить служебные дела, а Нина Викторовна принимала последние экзамены в институте иностранных языков. На прощание друзья договорились, что Васильевы приедут через несколько дней.

— Приедем обычным, человеческим путем, без аэрона, откидных кресел и воздушной качки. В уютном купе мягкого вагона как-то привычнее, — заявил Андрей Николаевич, провожая Дымова.

Самолет летел совсем низко. Внизу расстилались темно-зеленые горы и зеркальные поверхности небольших рек. Скоро показалось море. Оно было спокойное, синее и казалось издали неподвижным и нарисованным. Слева, окутанные прозрачной голубой дымкой, тянулись горы.

Решение лететь немедленно, не откладывая и лишнего часа, пришло сразу после прочтения рукописи Кленова-Васильева. Смутная, неясная тревога охватила Сергея Сергеевича еще с того момента, когда он прочитал письмо Семушкина и узнал место его жительства — поселок Мореходный. В Мореходном находилась группа «Осинг», значение ее опытных работ полковнику было хорошо известно. И все-таки сейчас, взвешивая и анализируя причину своего поспешного отъезда из Москвы, Дымов должен был сознаться, что конкретных, реальных оснований для этой поспешности он не имел. Что же побудило его к таким решительным действиям?

Сергею Сергеевичу вспомнились слова, которые часто повторял один из руководителей Комитета: «У настоящего контрразведчика должно быть развито шестое чувство. И если этим шестым чувством контрразведчик ощущает тревогу, он обязан насторожиться, обязан быть начеку и действовать».

Именно такую тревогу испытывал сейчас полковник.

«По-2» опустился на посадочной площадке в пяти километрах от Мореходного. У небольшого белого домика, к которому почти вплотную подрулил летчик, уже стояла «Победа». Сергей Сергеевич о своем приезде заблаговременно телеграфировал, и уполномоченный Комитета государственной безопасности по Мореходному району выслал машину.

Шоссе, по которому мчалась «Победа», извивалось чуть ли не каждые пятьдесят метров. Южные дороги! Дымов хорошо знал и любил их подъемы и спуски, неожиданные повороты, капризные тропки на самом краю обрывов. Он восхищался бурным цветением природы, с наслаждением вдыхал морской воздух.

Некоторое время ехали молча.

— Ну, как у вас, в Мореходном, все в порядке? — спросил он шофера, чтобы прервать затянувшееся молчание.

Шофер, уже не молодой человек, с двумя колодками орденских ленточек на пиджаке, ответил не сразу. Он бросил быстрый взгляд на Дымова, сидевшего рядом с ним, и, словно удовлетворенный беглым осмотром, ответил медленно и чуть певуче:

— Не все, товарищ начальник, в порядке. Беда у нас стряслась. Давненько такого не было…

— Что случилось? — Сергей Сергеевич повернулся к шоферу, чувствуя, как тревога снова, с еще большей силой охватывает его.

Нехотя, будто сожалея, что затеял этот разговор, шофер пояснил:

— Человека у нас вчера убили. Хорошего человека. В войну на фронте был, а сейчас работал…

— Семушкина? — непроизвольно вырвалось у Дымова.

— Так вы уже знаете? — словно обрадовался шофер. — Его самого, Игната Петровича. На что польстились, гады. И денег-то в фотографии…

Он не договорил и горестно махнул рукой.

Дымову сразу стало душно, от нервного напряжения застучало в висках. Убит Семушкин! Когда, кем, при каких обстоятельствах? Возникли десятки предположений и вопросов, на которые, конечно, шофер ответить не мог. Дымов откинулся на спинку сиденья и бросил только одно слово:

— Быстрее!

Шофер удивленно покосился на своего пассажира и «дал газу».

То утро, когда Семушкин, встревоженный находкой и следами на берегу, вернулся домой, было последним в его жизни. Дома он пробыл совсем мало времени. Выйдя вместе с Алексеем, побежавшим на почту выполнять поручение отца, Игнат Петрович отправился в ателье.

Час был ранний. Двери учреждений и магазинов еще не открывались, на окнах висели шторы и ребристые жалюзи. Прохожие попадались редко, и только по неровной мостовой неторопливо двигались конные двуколки, обгоняемые маленькими «пикапами» с продуктами.

Игнат Петрович вошел в фотоателье около семи часов утра. О том, что произошло в это утро в фотографии, обстоятельно было изложено впоследствии в милицейском протоколе.

«…9 июня с. г. в 9 часов 15 минут утра гражданин Борзов Иван Иванович, проживающий по Судовому переулку, дом 19, и работающий фотографом в фотоателье № 1, сообщил дежурному по милиции следующее.

Придя на работу, он обнаружил дверь ателье открытой. Войдя внутрь, он увидел заведующего фотографией Семушкина Игната Петровича лежащим на полу без признаков жизни…»

И далее: «…Я, старший лейтенант милиции Рощин, в сопровождении врача, прибыв на место происшествия, установил, что гражданин Семушкин Игнат Петрович действительно убит. Причина смерти — удар по голове и несколько ножевых ранений в область сердца. Орудий, которыми было совершено убийство, на месте преступления не оказалось.

При осмотре помещения фотографии мной было обнаружено, что касса вскрыта. Вскрыты также ящики единственного в ателье письменного стола.

По утверждению гр-на Борзова, денег в кассе фотографии, за исключением, возможно, лично принадлежащих покойному, не было, так как рабочий день еще не начинался.

Труп находился в глубине ателье, возле фотоаппарата. В руке убитого была зажата черная материя, которой обычно пользуются фотографы для укрытия объектива в целях более точной регулировки. Это дает основание предполагать, что убийство совершено в момент подготовки покойного к фотографированию.

Никаких других следов преступления не обнаружено».

К протоколу осмотра старший лейтенант Рощин приложил докладную записку. В ней он изложил дополнительные, странные, по его мнению, обстоятельства. Они сводилась к следующему:

1. Врач Точилина, посетившая вместе со старшим лейтенантом фотоателье, установила, что преступление совершено два-три часа назад. Следовательно, Семушкин оказался в фотографии в 7 часов утра. Возникает вопрос: зачем он пришел так рано, за два часа до начала работы?

2. Появление преступника в фотографии в этот же ранний час дает основание предполагать, что он следил за Семушкиным.

3. Не менее странно и то, что преступник осуществил ограбление фотографии тогда, когда денег там не было, о чем убийца не знать не мог.

Вызванные в тот же день мать и сын убитого не только не внесли какой-либо ясности в следствие, но еще более усложнили его рассказом о странном поведении Игната Петровича после возвращения с берега домой. Собственно, рассказывала больше старуха. Ошеломленный неожиданностью свалившегося несчастья, Алексей позабыл все на свете. Горе его было настолько велико, что оттеснило все остальное. Вопросы следователя будто проходили мимо его сознания, он часто отвечал невпопад и, глядя вперед отсутствующим взглядом, горестно качал головой. Как ни бился Рощин, ему так и не удалось расшевелить Алексея, и он решил, что разговор надо отложить: юноше нужно сначала прийти в себя, а потом уж давать подробные и связные показания.

Полковник Дымов отказался от первоначального намерения заехать к Семушкиным и попросил отвезти его к уполномоченному Комитета государственной безопасности.

Двухэтажный домик утопал в зелени. Слева возле двери, под внушительной вывеской «Уполномоченный Комитета государственной безопасности по Мореходному району» красовалась другая, скромнее и меньше, — «Районное отделение милиции». Окна были открыты, и, еще не открывая двери, Сергей Сергеевич услыхал возбужденный и громкий разговор. Дежурный сотрудник — младший лейтенант, внимательно просмотрев документы полковника из Москвы, рванулся было доложить, но Дымов остановил его.

— Кажется, ваш начальник занят? Я обожду. Отдышусь с дороги.

За дощатой дверью соседней комнаты продолжался разговор. Слышно было, как уполномоченный распекал кого-то. Сергей Сергеевич сел за небольшой круглый столик, покрытый зеленым сукном, и задумался. Итак, вот он, первый сюрприз и первое подтверждение «шестого чувства». Семушкин убит в тот же день, когда он что-то и кого-то заподозрил и послал Васильеву срочное письмо. Есть ли в этом какая-либо закономерность или случайное совпадение? Может быть, все-таки преступление носит чисто уголовный характер? Убийство с целью ограбления?…

Погруженный в раздумье, Сергей Сергеевич прикрыл глаза, и дежурному показалось, что полковник дремлет. Но Дымов не дремал. Он уже работал. Обдумывание всех — больших и маленьких — фактов и зацепок и поиски среди них наиболее ценной и наиболее вероятной — это и было начальной стадией работы, которая предстояла полковнику здесь, в Мореходном.

Дымов почти не прислушивался к разговору в соседней комнате. Но вот он услыхал слова, которые заставили его насторожиться.

— По долгу службы мы должны трезво смотреть на вещи, товарищ Рощин, — это был, очевидно, голос начальника. — Романтика и всякие там гипотезы хороши в книгах, которыми вы, по-видимому, чересчур увлекались в институте. А мы — практики. Убийство Семушкина преследовало одну цель — грабеж. И обязанность работников милиции — разыскать бандитов. Спасибо за сообщение, но, по-моему, это дело чисто милицейское.

После этих слов наступило молчание. Вскоре из кабинета вышел молодой человек в форме старшего лейтенанта милиции. В руках он держал кожаную папку. Тесемки папки болтались незавязанные, и Сергей Сергеевич понял, что старший лейтенант очень нервничал, собирая бумаги, и стремился поскорее уйти из кабинета. Лицо молодого человека горело, мальчишески припухлые губы слегка вздрагивали, и только пытливый и упрямый взгляд его блестевших глаз не соответствовал остальному облику. Все это в какую-то долю секунды подметил полковник. Отвечая на приветствие старшего лейтенанта, поспешно вскинувшего руку к козырьку фуражки, Дымов чуть заметно, ободряюще улыбнулся. Но молодой человек не заметил улыбки и быстро прошел к выходу.

Через несколько минут полковник Дымов, удобно устроившись в небольшом кресле возле письменного стола, беседовал с уполномоченным Комитета государственной безопасности по Мореходному району — майором Ширшовым. Высокий, худощавый, с чуть покатыми плечами и тщательно зачесанной лысиной, майор внимательно слушал Сергея Сергеевича и в такт его словам изредка кивал. Иногда он удивленно поднимал брови и собирался что-то возразить, но, встретившись взглядом с Дымовым, опускал голову и продолжал молча слушать.

Еще до начала разговора полковник прочел рапорт Рощина. Старший лейтенант милиции обстоятельно излагал в нем свои личные соображения об убийстве И. П. Семушкина.

— Мне кажется, товарищ майор, вы напрасно так поспешно отвергли доводы старшего лейтенанта, — заметил Дымов. — Мой приезд в Мореходный вызван примерно теми же соображениями, о которых пишет товарищ Рощин.

Увидев недоверчивую улыбку на лице Ширшова, Сергей Сергеевич постучал мундштуком папиросы по спичечной коробке и пояснил свою мысль:

— Вы очень громко беседовали, и я невольно подслушал, как вы осудили романтику и всякие там гипотезы. Должен признаться, я тоже имею тяготение к тому и к другому.

Дымов внимательно посмотрел на майора и добавил:

— Однако сейчас меня интересуют совершенно конкретные дела.

— Слушаю вас, товарищ полковник, — подчеркнуто вежливо ответил Ширшов.

— Как охраняется район работ «Осинга»?

— Об этих работах никому ничего неизвестно. Полигон на берегу обнесен высокой изгородью. Внутри установлены посты. Непосредственного отношения к «Осингу» мы не имеем.

— Знаю, — сдержанно заметил Сергей Сергеевич. — Никаких происшествий за время пребывания здесь испытательской группы не было?

— Нет. Я узнал бы об этом в первую очередь.

— Как с охраной побережья?

— Охрана побережья находится в ведении военно-морского командования. Мне известно, что осуществляется патрулирование береговой полосы. На море ночью дежурят катера.

Наступило продолжительное молчание. Полковник хмурился и нетерпеливо мял в руке незажженную папиросу. Наконец он спросил:

— Вас не затруднит затребовать рапорты морской и береговой охраны в ночь на девятое июня?

Майор Ширшов удивленно посмотрел на Дымова, но ничего не ответил и молча кивнул.

— Вот и хорошо! — почти весело сказал Сергей Сергеевич, посмотрел на часы и встал с кресла. Следом за ним поднялся майор.

— Сделаем так, товарищ Ширшов, — Дымов дружелюбно улыбнулся и протянул на прощание руку. — Я осмотрюсь, побеседую с Семушкиными, с Рощиным. Кстати, предупредите старшего лейтенанта, чтобы он мне показал материалы следствия, если не возражаете, конечно. Побываю на полигоне. Отвлекать вас от дел не буду, ведь пока у меня ничего конкретного нет. Одни гипотезы! — он улыбнулся. — А уж коли придется обратиться к вам за помощью, надеюсь, не откажете!

— Будьте спокойны, товарищ полковник, — заверил майор.

Дымов вышел на улицу, еще раз заглянул — для точности — в свою записную книжку и направился в сторону Ореховой улицы, на которой жили Семушкины.

Уже близился вечер. Солнце еще стояло высоко в небе, но зной спадал, дышалось легче. Сергей Сергеевич снял фуражку и вытер вспотевший лоб. Только сейчас он почувствовал, что устал и проголодался. Еще бы! Завтракал он рано, еще у себя в московской квартире. С того времени он успел перенестись сюда, к черноморскому побережью. Не мешало бы поесть и отдохнуть. А вот и ресторан. На открытой веранде веселятся люди: поют, танцуют.

Сергей Сергеевич остановился возле ресторана, раздумывая, заходить ли, но потом зашагал дальше. Ему хотелось поскорее попасть в дом Семушкиных.

Дверь открыл высокий стройный молодой человек. Из-под его белой шелковой рубашки выглядывала традиционная морская тельняшка. Лицо казалось серым, уставшим.

Когда Дымов вошел и остановился в небольшой чистенькой прихожей, Алексей удивленно и печально посмотрел на незнакомого офицера, по флотской привычке чуть подтянулся и негромко спросил:

— Вы к нам, товарищ полковник?

— К вам, если разрешите войти. Вы — Алексей Семушкин?

— Так точно. А вы — не Васильев?

— Нет. Я его друг.

— Ах да, простите, ведь он, кажется, ученый. А вы…

— А я, как видите… — Сергей Сергеевич улыбнулся и протянул руку. — Давайте знакомиться. Дымов. Сергей Сергеевич. Из Комитета государственной безопасности.

Алексей теперь понял, что привело полковника в их дом.

— Простите. Пожалуйста, заходите, — смущенно проговорил он и внимательно посмотрел на гостя. И столько затаенной тоски прочел Сергей Сергеевич в глазах Алексея, что, поддавшись порыву, обнял его за плечи.

Лицо Алексея чуть порозовело. Окончательно смущенный, он открыл дверь в комнату.

Из-за стола поднялась девушка. Она протянула руку и тихо назвала себя:

— Анна Куликова.

Сергей Сергеевич незаметно огляделся. Светлая, уютно обставленная комната. На стене, возле тахты, большой портрет отца.

Алексей ждал, что полковник начнет расспрашивать его, но тот, видимо, не торопился, рассматривал семейные фотографии на стенах, прикладывал к уху различные ракушки, подбрасывал на руке разноцветные морские камешки. Алексей переминался с ноги на ногу, не зная, что ему нужно сейчас делать.

Выход нашла Анка.

— Вы, наверно, устали, товарищ полковник?

— Сергей Сергеевич, — напомнил Дымов.

— Хорошо. Не хотите ли помыться с дороги, Сергей Сергеевич, и закусить?

— С удовольствием. Поухаживайте, пожалуйста, за стариком, молодая хозяйка.

Теперь смутилась и Анка. Ее лицо зарделось, и она тихо проговорила:

— Я здесь не хозяйка.

— А-а… — понимающе протянул Дымов. — Значит, будущая хозяйка?

Он взглянул на Алексея. Тот поспешил отвернуться.

Дымов помылся, почистился, а потом все трое сели за стол.

— У вас в семье еще кто-нибудь есть? — спросил Дымов Алексея.

— Бабушка. Она в соседней комнате. Слегла. Все время плачет.

Постепенно завязался разговор, который интересовал Дымова и которого ждал Алексей. Чтобы не мешать, Анка, сославшись на необходимость проведать бабушку, вышла в другую комнату. Отвечая на вопросы полковника, Алексей медленно и подробно рассказывал все, что видел сам и что узнал от отца в день его трагической смерти.

Еще несколько минут назад Алексей чувствовал себя разбитым, подавленным всем случившимся, чувствовал смущение от присутствия неожиданного гостя из Москвы. Но, странное дело, этот полковник сумел незаметно и ненавязчиво завязать беседу, которая теперь уже не тяготила Алексея, а, наоборот, облегчала душу. Ему захотелось выговориться, поделиться своим горем и услыхать объяснение всему тому, что он сам объяснить не мог. И Алексей начал говорить о тревоге отца, о его находке на берегу, о старых фронтовых фотографиях, которыми внезапно заинтересовался Игнат Петрович.

Сергей Сергеевич внимательно слушал. Все, что говорил Алексей, совпадало с предположениями, возникшими при чтении записок Кленова-Васильева. И сейчас полковник хотел в рассказе Алексея уловить что-то такое, что подтвердило бы правильность всех его догадок и напрашивавшихся выводов. Ему важно было ухватиться за какую-нибудь мелочь, деталь, ускользнувшую от внимания следователя и майора Ширшова. Эта деталь, возможно, и определит направление дальнейших поисков.

Алексей заканчивал свой рассказ.

— Когда меня вызвали в милицию, я сообщил все, что знал. Никого подозревать я не могу. Врагов у отца не было. Денег он с собой не носил. Мне дали осмотреть вещи отца, они оказались в порядке. Паспорт, партбилет, ключи, в бумажнике несколько пробных фотографий, немного мелочи. Украли только «лейку».

Алексей тяжело вздохнул и, будто подводя итог всему сказанному, добавил:

— А отца нет!

Дымов, казалось, не заметил этого вздоха, не расслышал последних слов. Лицо его сделалось напряженным, глаза сощурились.

— Перечислите, пожалуйста, еще раз вещи отца, — попросил он.

Алексей удивленно пожал плечами и повторил:

— Партбилет, паспорт, ключи, мелочь…

— Значит, украли только фотоаппарат?

— Да. И в милиции так говорят.

— А фронтовые снимки и водолазная деталь? Ведь отец взял их с собой из дому?

— Взял.

— Где же они?

На этот вопрос Алексей ответить не мог. Но он твердо помнил, что среди вещей убитого ни фотоснимков черенцовских следов, ни найденного на берегу моря металлического предмета не было. Они исчезли.

Глава 4.

На полигоне

Как и в кроссвордах, которыми так увлекался Дымов, пустые клетки постепенно заполнялись, почти все становилось на свои места. Правда, еще многого не хватало в той оперативной головоломке, которую сейчас разгадывал Сергей Сергеевич. Но последние сомнения отпадали, предположения превращались в уверенность. Нет, это не обыкновенный грабеж и не уголовное преступление. Убийство Семушкина было задумано и осуществлено по другим причинам и с другой целью. Преступника интересовали фронтовые снимки черенцовских следов и более поздние снимки следов на берегу; ему нужна была деталь от водолазного скафандра, кем-то потерянная и найденная Семушкиным. Преступник спешил, это очевидно, иначе он не стал бы «работать» так открыто. Отчаянный, хладнокровный и опытный убийца!

Раздумывая над всем этим, Сергей Сергеевич все же не находил удовлетворения: да, многое оставалось неясным и загадочным. В руках у полковника пока не было той ниточки, за которую можно было ухватиться в поисках врага. Кто он? Где прячется? Почему так поспешно убит фотограф Семушкин?

Поблагодарив Алексея за откровенный разговор, Дымов признался, что очень устал и не прочь бы с дороги отдохнуть часок-другой. Уже на пороге комнаты, которая, со слов Алексея, давно ждет гостей, Сергей Сергеевич попросил послать телеграмму в Москву Васильевым.

Алеша даже изменился в лице, услыхав просьбу полковника. Уже позже, через несколько дней, он признался, что в этот момент как-то особенно отчетливо вспомнил отца. В то роковое утро отец обратился к нему почти с такой же просьбой.

Алексей молча взял протянутый ему Дымовым исписанный листок бумаги и ушел, ни слова не говоря.

Комната, где временно поселился Сергей Сергеевич, окнами выходила в сад. Небольшая, квадратная, оклеенная светлыми обоями, она радовала глаза опрятностью, чистотой, свежестью. На стенах висели фотографии. Дымов начал внимательно рассматривать их. На одной он сразу узнал Андрея Николаевича в военной форме. На другой фотографии Андрей стоял в обнимку с тремя боевыми товарищами. Один — низенький, узкоглазый, второй — среднего роста, крепыш, а третий — высокий, рослый молодец с «лейкой» через плечо, Семушкин!

Сергей Сергеевич долго разглядывал последнюю фотографию, словно не мог оторваться от нее.

А вот еще одно знакомое лицо. Небольшая фотокарточка, почти над изголовьем кровати. Стройная, худенькая, большеглазая девушка в военной форме, Нина Строева, ныне жена Васильева.

Дымов переходил от одной фотографии к другой, невольно думая о человеческих судьбах, о путях-дорогах, которыми идут по жизни разные люди — друзья, товарищи, родные. Немые фотографии без слов рассказывали о большой дружбе и любви этих людей. Одного уже не стало. Чувство горечи сдавило сердце Дымова.

Когда Сергей Сергеевич проснулся, солнце стояло совсем низко, и ему показалось, что он проспал очень долго. Но, поглядев на часы, полковник убедился, что это не так. Спал он всего два часа и, как это часто бывает с людьми, поглощенными одной заботой, мысль полковника даже во сне продолжала работать в определенном направлении.

Что же дальше? Что же дальше? Каким путем идти? Что конкретно интересует врага здесь, в районе работ «Осинга»? Сам Дымов был лишь в самых общих чертах знаком с задачами «Осинга», а теперь возникла необходимость познакомиться с ними подробнее. Без этого он не сможет определить направление главного удара.

Сергей Сергеевич вскочил с кровати. Посещение полигона и раньше входило в его планы, но сейчас полковник решил начать именно с этого.

Начать?… Сергей Сергеевич глянул в окно. Времени остается в обрез. На юге темнеет рано. Вряд ли ему удастся засветло добраться до «Осинга».

Сергей Сергеевич поспешно открыл чемодан, кем-то заботливо внесенный в комнату, надел штатский летний костюм и, стараясь не шуметь, вышел в соседнюю комнату. Ни Алеши, ни Анки уже не было. Из комнаты больной матери Игната Петровича тоже не доносилось ни звука.

На столе стоял кувшин с молоком, в глубокой тарелке лежал творог, рядом — масло, свежевыпеченный домашний хлебец. Сергей Сергеевич с удовольствием выпил стакан молока, а есть не стал. Он торопился. Осторожно, на цыпочках, он вышел из дому и захлопнул дверь.

Для того чтобы попасть на территорию «Осинга», пришлось исколесить почти весь поселок. Берегом Дымов идти раздумал, хотя этот путь был значительно короче. Он шел улицами, переулками, поднимался, спускался и, наконец, добрался до того места берега, где начиналась изгородь полигона. Но здесь выяснилось, что вход с другой стороны. Пришлось пройти еще с четверть километра.

Наконец Сергей Сергеевич дошел до маленькой калитки, над которой красовалась лаконичная надпись: «Без звонка не входить. Собаки!»

Снаружи, вдоль забора, прохаживался часовой — матрос с автоматом.

Дымов позвонил. В то же мгновение ему ответил заливистый собачий лай.

«Э, да тут целая псарня!» не без удовлетворения отметил про себя полковник и понял, что с этой стороны подступ к полигону достаточно хорошо защищен.

Звякнула щеколда. Калитка открылась, и небольшое пространство входа заслонила широкоплечая фигура другого матроса. На его бескозырке золотели слова: «Черноморский флот».

— Вам кого? — спросил матрос, внимательно разглядывая посетителя.

Дымов назвал себя и попросил сообщить о своем приходе вице-адмиралу-инженеру Рудницкому, начальнику «Осинга».

— Сейчас доложу, — коротко ответил матрос и прикрыл калитку. По видимому, он имел прямую телефонную связь с лабораторией, так как очень скоро калитка снова открылась и матрос попросил предъявить документы. Он медленно и внимательно дважды прочитал их, лихо откозырнул и пропустил внутрь.

— Проходите, товарищ полковник. Вас ждут.

Навстречу уже спешил адъютант вице-адмирала-инженера. Он поздоровался с полковником и повел его по узкой, длинной, покрытой гравием дорожке. Сергей Сергеевич внимательно приглядывался ко всему, что попадалось на пути. Его поразили несколько огромных вольеров, расположенных неподалеку от входа. Спутник перехватил его взгляд и усмехнулся.

— Сторожевые псы. Мы их спускаем на ночь. Собаки тренированные, каждая знает свое место, свой ночной пост.

Дымов молча кивнул.

— У нас есть и другие сторожа. Электрические, — продолжал спутник Дымова. — Но они, как говорится, наш второй пояс.

Дымов увидел палатки, в которых, по всей вероятности, разместились научные сотрудники и обслуживающий персонал. Несколько поодаль, за деревьями, виднелось небольшое здание с огромными черными раструбами вместо окон. Дымов обратил внимание на то, что здание стояло наклонно к берегу моря. Оно было построено из не известного полковнику легкого металлического сплава и казалось легким, воздушным.

Увлеченный осмотром полковник не заметил, как из маленькой, едва заметной боковой дверцы навстречу ему вышел невысокий сухонький старик, одетый в белоснежный халат. На голове старика красовалась маленькая круглая шапочка — ермолка, какую обычно носят академики и хирурги. Полковнику Дымову раньше не приходилось сталкиваться с академиком Рудницким, и он с нескрываемым интересом смотрел на человека, научный авторитет которого высоко ценился на родине и за рубежом.

— Полковник Дымов, — коротко, по-военному, представился Сергей Сергеевич.

— Здравствуйте, полковник. О том, что вы заглянете, мне уже радировали из Москвы. Чем могу быть полезен? — быстро проговорил Рудницкий и протянул руку.

— Отвлек вас от срочной работы, товарищ вице-адмирал?

— Есть грех. Но вы же пришли по делу.

Рудницкий мельком глянул на адъютанта. Тот понимающе наклонил голову и отошел в сторону.

— Да, я пришел по делу. За помощью и консультацией.

— Прошу! — Энергичным жестом Рудницкий показал на одну из палаток.

В палатке было сумрачно и прохладно. Первое, на что обратил внимание полковник, были книги. Они заполняли удобные, облегченные стеллажи, по-видимому, специально изготовленные для частых и продолжительных экспедиций вице-адмирала.

Рудницкий пододвинул гостю складной полотняный стул, сам уселся на краю застеленной солдатским одеялом походной кровати, положил рядом с собой пачку папирос, зажигалку, закурил и приготовился слушать.

— Мой приезд в Мореходный, — после небольшого молчания заговорил Дымов, — связан с возникшими у нас подозрениями о том, что работа вашей группы привлекла внимание иностранных разведок.

— Возможно! — хладнокровно согласился Рудницкий и глубоко затянулся. — Собственно, это неизбежно. Мы работаем над изобретением, представляющим не только научное, но и не меньшее оборонное значение. — Он откашлялся и, разгоняя рукой дым от папиросы, спросил: — А какие у вас данные считать, что мы уже оказались в центре внимания? Работаем мы в полной тайне.

— Нет тайного, что не стало бы явным, — усмехнулся Дымов. — Дело в том, что несколько дней назад в Мореходном убили человека, в прошлом фронтовика-разведчика. У меня есть основания предполагать, что убитый напал на след врага и за это поплатился жизнью. Убийца прибыл, очевидно, издалека.

— Чтобы совершить убийство?

— Нет. Думаю, что это визит с точным адресом: «Осинг»!

— А какое отношение имел убитый к «Осингу»?

— Никакого. Если рассуждать логически, возникает вопрос: почему такая честь оказана мало чем примечательному поселку Мореходный? Не потому ли, что ваша группа находится здесь и заканчивает свою работу?

Рудницкий промолчал. Как каждый настоящий ученый, он умел слушать и, слушая, размышлять и находить самостоятельные ответы на поставленные вопросы. И все же он спросил:

— Может быть, Мореходный — только пересадочная станция? Вы ищете врага здесь, а он уже катит куда-нибудь вглубь страны, совсем с другим заданием?

— Я об этом думал, — покачал головой Сергей Сергеевич. — При такой ситуации убийство Семушкина — это фамилия убитого — бессмысленно и неоправданно рискованно. Зачем оно, если враг в Мореходном только транзитный пассажир? Нет-нет, враг находится где-то здесь, рядом с нами. Поэтому он и пытается уничтожить следы, уничтожить любую ниточку, которая тянется к нему и может его выдать.

— Вам виднее, полковник, — развел руками академик. — В этой области спорить с вами не собираюсь. И ваш визит прикажете понимать, как предложение повысить бдительность, быть, так сказать, начеку?

— Вам виднее, — теми же словами ответил Дымов, и Рудницкий невольно улыбнулся. — А пришел я за другим: хочу стать, хотя бы на несколько минут, вашим учеником и внимательным слушателем.

— Собираетесь переквалифицироваться? — в голосе академика прозвучали веселые нотки.

— Нет, для этого я уже слишком стар, — так же весело ответил Дымов. — А если говорить серьезно, мне нужно более точно знать сущность, значение ваших работ, чтобы понять, на что, вероятнее всего, нацелился враг.

— Гм, гм… — покашлял Рудницкий. — В этом, пожалуй, есть смысл.

— Поэтому я и решаюсь отнять у вас, товарищ адмирал, еще несколько минут. Очень прошу вас, в пределах возможного, коротко просветить меня.

Рудницкий испытующе оглядел Сергея Сергеевича, несколько секунд сидел в задумчивости, старчески шевеля губами, потом, решительно кивнув, встал, прошел вглубь палатки, вытащил из маленького стола лист бумаги, несколько карандашей и, ни слова не говоря, вернулся обратно.

— Извольте. Значит, коротко и по возможности популярно, — повторил он. — Ну что же, попробую. Тогда извольте слушать. Начну с азов.

Он побарабанил пальцами по бумаге и заговорил негромко и неторопливо:

— Что такое локация, уважаемый полковник? Это — определение места объекта в пространстве при помощи направленных волн. Локатор — прибор, а еще точнее — комплекс приборов, которые дают нам возможность определять расстояние до объекта или цели, интересующей нас, ее курсовой угол, скорость передвижения или место нахождения. В основе локатора лежит явление отражения волн от того предмета, который мы хотим обнаружить. Для того чтобы вы отчетливее представили нашу работу, позволю себе несколько общих замечаний. Для обнаружения объекта в пространстве — в воздухе и в воде — объект необходимо облучать электромагнитной или звуковой энергией большой мощности, ибо только тогда на локатор вернется достаточное для приема количество энергии. Энергия излучается не непрерывно, а очень короткими, но мощными посылами-импульсами. Это нужно для того, чтобы импульс, отраженный от объекта, успел возвратиться раньше, чем будет послан следующий. В общем так, товарищ полковник.

Рудницкий посмотрел на Дымова, глаза его озорно прищурились.

— Если мальчишкой вы бегали по горам или в лесу, аукались, перекликались с ребятами и слушали эхо, вы можете получить патент на право называться одним из основоположников радиолокации.

Сергей Сергеевич, молча, не меняя выражения лица, кивнул, что должно было означать, что он понял не только шутку, но и то, что скрывалось за ней.

Рудницкий взял карандаш, поправил лежащий перед ним лист бумаги и начал что-то рисовать и записывать.

— Мы испытываем усовершенствованный автоматический подводный локатор. Ультразвуковой! — подчеркнул он. — Наш «АЛТ-1» — стоящая вещь. Вес «АЛТ» — немногим более двухсот килограммов. Как видите, птичка-невеличка, но несет золотые яички. — Рудницкий неожиданно рассмеялся, довольный собственной остротой. — «АЛТ-1» установлен на большой квадратной чугунной плите. Все это сооружение отправляется на дно моря. И тогда… — Вице-адмирал не договорил, но сделал движение рукой, словно запирал замок. — На плите смонтирован обтекаемый кожух. Внутри кожуха находятся блок питания с атомными батареями и электронная аппаратура, в том числе автоматический передатчик. Здесь же помещается некое оригинальное устройство, дающее возможность, в случае необходимости, немедленно включать минные поля, прикрывающие наши берега.

При этих словах Сергей Сергеевич невольно вспомнил странной формы здание, которое он видел на полигоне «Осинга», с черными раструбами вместо окон.

— На кожухе, — продолжал вице-адмирал, — установлена вращающаяся приемно-передающая параболическая антенна.

Рудницкий отложил карандаш и зажег потухшую папиросу.

— Вот, пожалуй, все. Как видите, популярно, коротко и, по-видимому, не совсем понятно? Могу еще добавить, что «АЛТ-1» обнаруживает под водой на любых глубинах любой предмет, лежащий на грунте, а также движущийся к берегу или вдоль него. В том числе лодки и снаряды с атомными зарядами.

Рудницкий протянул Дымову лист бумаги, на котором схематично нарисовал «АЛТ-1». Для большей ясности он пронумеровал его детали и внизу, под рисунком, перечислил их названия.

Сергей Сергеевич внимательно разглядывал рисунок, а вице-адмирал после короткой паузы заговорил снова:

— Научное значение «АЛТ-1» трудно переоценить. Он даст нам возможность разгадать еще не разгаданные тайны глубин, этого царства вечного мрака, неизмеримо облегчит исследования морского дна при строительстве портовых сооружений. Он нужен для обнаружения затонувших кораблей, отыскания донных мин, для самых сложных водолазных работ во всех областях их применения. Ну, и, как вы сами понимаете, «АЛТ-1» — грозное оружие обороны, так сказать, страж морских глубин, всевидящее око.

Сергей Сергеевич теперь яснее представлял себе значение работ «Осинга». Он даже повеселел, так как понял, почему враг нацелился именно сюда.

— Скажите, пожалуйста, — попросил он Рудницкого, который тщательно разрывал рисунок, — следовательно, святое святых «АЛТ-1» находится в его кожухе?

— Да. Если таинственный убийца, о котором вы говорили, действительно существует, содержимое кожуха должно интересовать его в первую очередь. Однако его может интересовать и антенна, так как она — нового, чрезвычайно компактного устройства.

Они беседовали еще полчаса — ученый и контрразведчик. Расстались как добрые знакомые. Вице-адмирал сообщил на прощание, что спуск «АЛТ-1» и опробование его под водой состоятся через несколько дней. Встав с места и направляясь к выходу из палатки, он нажал настольную кнопку и вызвал адъютанта. Тот явился почти в то же мгновение.

Было уже темно, когда они шли обратно по территории «Осинга». У вольеров с собаками слышался легкий шум. Адъютант посмотрел на светящийся циферблат наручных часов.

— Сейчас начнут разводить по своим постам наших четвероногих сторожей, — пояснил он.

У выхода сидел тот же матрос. Он встал, завидев идущих, откозырял и молча открыл калитку.

Возвращался Сергей Сергеевич старой дорогой. Зрительная память у него была замечательная, и он шел уверенно, будто уже много раз бывал здесь и знал эти улички и переулки на память. Позади глухо шумело море.

Алексей еще не спал, когда Сергей Сергеевич осторожно постучал в дверь дома. Юноша встретил его с обрадованным и несколько растерянным видом. Дымов сразу заметил это.

— Что случилось, Алеша? — встревоженно спросил он.

— Нашли… Убийцу отца нашли, — торопливо проговорил Алексей. — Уголовником оказался. Попался на том, что пытался продать украденную у отца «лейку». Товарищ Борзов на базаре его заметил и сразу задержал.

— Молодой? Старый?

— Молодой парень.

— И что же, он сознался?

— Да. В краже «лейки» сознался. А в остальном — нет, виновным себя не признает.

Сергей Сергеевич задумался. Сообщение Алексея на какое-то мгновение поколебало весь расчет полковника. Но он тут же отбросил эти колебания. Жулик, укравший аппарат, может отправиться на базар для продажи украденного. Но опытный враг, совершивший убийство на пути к «Осингу», не будет заниматься торговлей. Нет, ни в коем случае.

Дымов взял Алексея под руку, прошел с ним в комнату и сказал тихо и очень уверенно:

— То, что жулика поймали, хорошо. Но убийца — не он. Нет, Алеша, не он!

Глава 5.

Убийца — не он

Сергей Сергеевич был недоволен собой. Зачем так поспешно он сказал Алексею эти слова — «убийца — не он»? Имел ли полковник право, не увидав даже арестованного, не задав ему ни одного вопроса, так категорически утверждать это? Алексей выглядел растерянно и огорченно, он ожидал, что сейчас услышит продолжение начатой фразы, узнает имя убийцы. Но именно этого Дымов не мог сделать по очень простой причине: он еще сам не знал, где убийца и кто он.

Сидя в темноте у раскрытого окна комнаты, Сергей Сергеевич взвешивал свой поступок и критиковал самого себя. Что же это — поспешность, опрометчивая фраза, ошибка или, наоборот, глубокое убеждение в правоте своих предположений и выводов?

Майор Ширшов утверждает, что убийство Семушкина — уголовное преступление. Правда, он многого не знает. А «Осинг»? «Осинг»?… И если враг преследует именно эту цель, тогда согласиться с Ширшовым — значит открыть путь врагу к новому локатору.

В практике Дымова был случай, давно, еще в дни его молодости, когда он слишком поспешно и ошибочно обвинил человека, и тот был арестован. Когда Дымов убедился в своей ошибке, он прямо и честно доложил об этом своим руководителям и прокурору. Несмотря на сопротивление своего тогдашнего непосредственного начальника, человека недалекого, не желавшего видеть погрешностей в своей работе, Дымов добился освобождения и реабилитации арестованного. Но сколько пережил он тогда! Как строго и беспощадно судил себя за то, что чуть было не сломал жизнь невиновному, честному советскому человеку.

Не менее тяжко было бы ошибиться и в обратном: не увидеть настоящего преступника, дать ему возможность уйти от заслуженного наказания.

Возбужденное состояние Дымова не гармонировало с окружавшей его торжественной тишиной ночи. Все вокруг напоминало о мире и покое — и звездное сияние в густой темени неба, и легкий, еле ощутимый ветерок, доносивший стойкие запахи роз и магнолий, и мерное дыхание моря, лежавшего почти рядом. Полковнику надо было отвлечься от одолевавших его мыслей и отдохнуть. Он решил перед сном, как это часто делал дома, посидеть над кроссвордом, благо под руками был последний номер «Огонька».

Сергей Сергеевич включил ночник и начал без особых трудностей заполнять клетки кроссворда. Через несколько минут он, однако, призадумался: требовалось назвать одну из сонат Бетховена, но возникавшее в памяти название «Патетическая» не подходило: буквы по горизонтали и вертикали не совпадали. О какой же сонате идет речь? Ах да, «Апассионата», как он мог забыть о ней! Именно это слово и требовалось сюда. Вписывая в клетки буквы, Дымов невольно вспомнил слова Максима Горького о том, как любил «Апассионату» Ленин. Он называл ее изумительной, нечеловеческой музыкой. Ленин говорил, что, слушая музыку, хочется гладить по головкам людей, но делать этого нельзя, наоборот, приходится бить по головкам, хотя в идеале большевики против всякого насилия над людьми.

Дымов откинулся на спинку стула и вздохнул. «Да, — подумал он, — есть еще обладатели таких головок, которые только и думают о том, чтобы вредить, портить, пакостить. Они делают все возможное, чтобы не было у нас ни домашнего тепла, ни радостей мирной жизни».

Ради того, чтобы эта мирная жизнь не была нарушена, чтобы никакой враг не смог проникнуть в родной дом, ему, чекисту Дымову, и многим таким, как он, приходится ежедневно стоять на посту.

Где-то хлопнула калитка. Дымов как бы очнулся от своих мыслей. «Все философствуете, Сергей Сергеевич, — подумал он о самом себе. — Ну что ж, это иногда на пользу. Ведь и в вашем суровом будничном труде есть своя лирика, доступная только тому, кто любит родную землю, кто по-настоящему любит людей». Дымов вздохнул и придвинул журнал.

На следующий день ранним утром Сергей Сергеевич отправился в районное отделение милиции. Ему нужно было посмотреть на жулика, укравшего фотоаппарат, допросить его, окончательно убедиться в своей правоте или в своей ошибке.

Старший лейтенант Рощин встретил полковника настороженно и вместе с тем обрадованно. Было в его лице, в его движениях, — торопливых и нервных, что-то, напоминавшее Дымову его самого в молодости. Видимо, старшего лейтенанта томила незавершенность начатого дела. Достаточно было полковнику назвать себя, как Рощин скороговоркой произнес:

— Да-да, я знаю. Майор говорил о вас, — и он ткнул рукой бумаги, лежавшие на столе.

— Вот! Пишу, пишу, а толку чуть…

— Вы Маяковского читали? — спросил неожиданно Дымов, и Рощин даже покраснел от удивления. — Стихи любите?

— Маяковского? — пробормотал старший лейтенант. — Стихи? Да, конечно…

— В нашем деле, как и в поэзии, дорогой товарищ Рощин, приходится просеивать много фактов, событий, впечатлений, предположений, и все для того, чтобы выловить крупицу истины. Помните, у Маяковского: «Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». — Улыбка осветила лицо полковника. — Так что не волнуйтесь зря.

— Я понимаю, — тихо ответил Рощин, удивляясь, как полковник, занятый большой и отнюдь не поэтической работой, помнит на память строчки из Маяковского. Но еще больше удивили и обрадовали Рощина слова о «нашей работе». Так майор Ширшов с ним никогда не говорил. Рощин быстро стал складывать в папку разложенные бумаги, а Дымов, затягиваясь папиросой и наблюдая, спросил, не спешит ли куда старший лейтенант. Получив отрицательный ответ, он попросил:

— В таком случае уделите мне несколько минут.

— Пожалуйста, товарищ полковник.

— Вы арестовали вора, укравшего аппарат из фотоателье?

— Да.

— И что же?

— Ничего! — развел руками Рощин.

— То есть как это — «ничего»? — удивился Дымов. — Сознался?

— Сознался.

— В краже «лейки»?

— Да.

— А в остальном?

— Нет. Категорически отрицает!

— Значит, лжет?

Рощин надолго задумался, потом пристально посмотрел в глаза полковника и нерешительно ответил:

— Н-не знаю… У меня нет ощущения, что он лжет.

Сергей Сергеевич минутку помолчал, будто обдумывая последующие вопросы, затем опять спросил:

— Собаку на место преступления приводили?

— Так точно, — сразу подтянулся Рощин. — Только безрезультатно.

— Почему?

— К тому времени в фотографии было столько натоптано, что собака уже не могла взять след. Ведь людей сбежалось — уйма. Кроме того, в переполохе, с испугу уронили и разбили бутыль с реактивом и облили весь пол.

— Плохо! — коротко резюмировал Дымов. — Ну что ж, давайте сюда арестованного. Хочу поглядеть на него.

Через несколько минут милиционер ввел в комнату невысокого парня лет двадцати, в узком сером пиджаке и широких, расклешенных брюках. Держался парень спокойно и даже как будто бравировал своим спокойствием и независимым видом, однако чувствовалось, что он перепуган и взволнован. На его худом остроносом лице блуждала неестественная улыбка, левой рукой, на которой виднелась татуировка, он непрерывно приглаживал светло-рыжие волосы, рассыпавшиеся во все стороны.

Дымов с любопытством посмотрел на него, предложил сесть и спросил — не то Рощина, не то арестованного:

— Уголовник?

Рощин кивнул, а парень обиженно пожал плечами.

— Судился?

— Да, — коротко ответил Рощин.

— Гражданин начальник, — хриплым басом заговорил парень, — я вам расскажу свою жизнь, а то эти, — он протянул руку в сторону Рощина, — разве они что понимают и сочувствуют?

— Насчет вашей жизни поговорим в другой раз, — сказал Дымов. — А сейчас ответьте мне на несколько вопросов.

— Да разве я отказываюсь?

— Хорошо. Откуда и когда вы приехали в Мореходный?

— Три дня назад. С Курского вокзала. Из Москвы.

— Зачем?

— Курортный сезон, гражданин начальник. Хотел поправить свое здоровье у моря.

— Постоянное место жительства есть?

— Пока еще нет. Я ведь недавно…

Рощин при этих словах арестованного вытянул вверх ладонь и растопырил пять пальцев, что означало срок заключения, который отбыл этот «курортник».

— Так. И сразу за старое дело?

— Да я ж случайно…

— Случайно украл?

— Ага! — ответил парень, не уловив иронии в вопросе Дымова. — Так получилось.

— Расскажите, как же это получилось?

— Очень просто. Иду я, значит, по улице, магазины да столовки — на запоре, не проснулись еще. А тут, гляжу, дверь в фотографию открыта. Отчего же не зайти, раз дверь открыта? Просунул я голову, вижу: на столе, у самого входа — «лейка». А я, гражданин начальник, давно, знаете, интересуюсь фотографией. Люблю эту работу — раз, и готово! — Парень выразительно щелкнул пальцами и осклабился.

— Нечего дурака валять! — прикрикнул на него Рощин.

— Так я ж не валяю, а правду говорю. Просунул я голову дальше, и тут меня испуг взял: на полу, на самом что ни на есть голом полу лежит кто-то, голова прикрыта черным материалом, ноги длинные, аж до самой занавески в конце комнаты. На полу что-то разлито. А занавеска шевелится.

— Постойте! — прервал его Дымов. — Занавеска, говорите, шевелилась?

— Да. Может, ветром ее заколыхало, а может, кто там был да подглядывал…

— Ну и дальше?

— А дальше что ж… Напугался я. Схватил со стола эту «лейку», будь она проклята, да ходу. Вот так оно случайно все и стряслось. Если бы не напугался…

— То и не украл бы? — спросил с улыбкой Рощин.

— Ага! Хотя нет, — простодушно сознался парень, — наверно взял бы. Уж больно «лейка» хороша.

— И сразу — на базар? — снова задал вопрос Дымов.

— Не сразу. Переждал малость. Мне деньги нужны были. Пошел я на базар, а там этот плюгавый да облезлый старичишка привязался. Он мне сразу не понравился, этот тип! Сколько, говорит, хочешь за аппарат, а сам приглядывается да принюхивается. Не люблю таких. Хочешь, говорю ему, покупай, а не хочешь — плыви на своих двоих да не оглядывайся. А он как вцепится в меня, как закричит…

— И все?

— А что ж еще?

— А еще — убийство! — сказал Дымов, вглядываясь в арестованного.

— Что вы, что вы, гражданин начальник. — Парень даже замахал руками. — Мокрыми делами я никогда не занимался.

Дымов и не сомневался, что уголовник говорит правду. Задав еще несколько вопросов и пообещав в другой раз побеседовать «насчет жизни», он распорядился увести арестованного. Парня увели. Рощин прикрыл за ним дверь и вопросительно посмотрел на полковника. Он ждал продолжения разговора, указаний, как дальше вести дело, но Дымов молча жевал мундштук папиросы и о чем-то напряженно думал.

Дверь открылась, и в комнату вошел майор Ширшов. Он радушно улыбнулся Дымову и Рощину и поздоровался с ними.

— Дежурный доложил мне: полковник из Москвы в милицию пошел, — сказал Ширшов, — ну, и я следом, кстати, захватил один рапорт, из тех, которые вы просили. По-моему, он представляет некоторый интерес. — Ширшов помолчал и спросил:

— Допрашивали, товарищ полковник?

— Да.

— Как видите, дело идет к концу. Пойман с поличным.

— Но арестованный отрицает свою вину в убийстве.

— Сегодня отрицает — завтра сознается. Куда ему деваться?

— Мне кажется, товарищ Ширшов, — сказал Дымов, — этот парень никого не убивал. — После короткой паузы он медленно добавил: — Вы не знаете некоторых обстоятельств, предшествовавших смерти Семушкина.

— Каких, разрешите спросить?

— Накануне своей смерти Семушкин обнаружил на берегу моря подозрительные следы и нашел деталь от водолазного скафандра.

И Дымов коротко рассказал Ширшову и Рощину все, что ему стало известно от Алексея.

— Таким образом, — закончил он, — украдена не только «лейка», но и фотоснимки, а главное — украдена найденная на берегу водолазная деталь.

— Нда-а… — растерянно протянул Ширшов. Сообщение Дымова спутало все выводы майора, которые легко и быстро венчали это «милицейское» дело.

Полковник прервал затянувшееся неловкое молчание.

— Вы только что сказали о документе. Прошу вас…

Майор вытащил из кармана кителя небольшой лист бумаги и протянул его Дымову.

— Рапорт командира катера мичмана Куликова. Старый, бывалый моряк. Его катер дежурил в ночь на девятое июня. Правда, в рапорте тоже ничего существенного, но, может быть…

Дымов кивнул и углубился в чтение. По мере того как он читал подробный рапорт мичмана о происшествии, случившемся в ночь на девятое июня, лицо его хмурилось все больше и больше. Наконец он окончил чтение.

Ширшов и Рощин внимательно наблюдали за ним.

— Скажите, товарищи, — обратился к ним Дымов спокойным и ровным голосом, — что вам известно о Курманаеве?

— Рыбак, садовник, тихий, замкнутый человек. Компрометирующих материалов нет, — отозвался Ширшов.

— Материально Курманаев живет хорошо, обеспеченно, — добавил Рощин. — Немалые деньги старик выручает от продажи рыбы и цветов.

— Где он живет? — спросил Дымов.

— На самом берегу моря. У Зеленых Холмов.

— Прошу вас, товарищ Ширшов, — тоном приказания сказал Дымов, — немедленно установите наблюдение за домом Курманаева. Если не возражаете, руководство этим делом поручим старшему лейтенанту Рощину. Я проинструктирую его.

Глава 6.

Задание полковника Дымова

Лаконичная телеграмма Дымова ошеломила Васильевых. Особенно потрясен был Андрей Николаевич: убили Игната, фронтового друга! Сколько вместе исхожено дорог, сколько пережито трудных минут, часов, дней — бок о бок, рука к руке. Пусть последние годы редко удавалось видеться, все равно — чувство нерушимой солдатской дружбы сохранялось в их сердцах и ничто — ни время, ни расстояние — не могло развеять его. Семушкин искренне любил своего бывшего командира и гордился тем, что он стал профессором; Андрей Николаевич всегда помнил боевого парторга роты разведчиков и тоже любил его за храбрость в бою, скромность в быту, за чистый и цельный характер. И вот — эта неожиданная страшная весть…

В ночь перед вылетом (от плана поездки на юг в уютном купе мягкого вагона пришлось отказаться) Васильевы почти не спали. Нина Викторовна заканчивала последние приготовления и ежеминутно с тревогой поглядывала на мужа.

С момента получения телеграммы от Дымова Андрей Николаевич сильно осунулся, словно постарел. Он подолгу молча сидел в кресле, глядя в пространство и бесцельно вертя в пальцах незажженную папиросу.

На протяжении всего пути до Мореходного Андрей Николаевич был задумчив и грустен, в промежуточных аэропортах почти не выходил. Нина Викторовна ухаживала за ним, и ей казалось, что даже она, женщина, беззаветно любящая и хорошо знающая Андрея, только сейчас открыла в нем какие-то новые качества, за которые еще крепче, еще сильнее полюбила его.

Мореходный встретил Васильевых знойным полуденным солнцем, палящей жарой. Оставив вещи в гостинице, приведя себя в порядок и наскоро перекусив, Андрей Николаевич и Нина Викторовна сразу же отправились к Семушкиным. Не без труда нашли они знакомый им по письмам Игната домик и долго стучали в дверь на веранду. Наконец дверь открылась, на пороге показалась пожилая женщина. Она низко, по-деревенски, поклонилась гостям и пригласила их пройти в комнаты. Женщина оказалась соседкой, она пришла посидеть возле больной старухи Семушкиной, пока Алексей не вернется с работы.

— Кто там, Авдотьюшка? — донесся слабый голос из соседней комнаты, и Васильевы поспешили туда. А еще через несколько минут Нина Викторовна и Андрей Николаевич, сидя у кровати больной, вели негромкий, задушевный разговор.

Старушка не сводила глаз с Васильева. Много хорошего порассказал ей Игнат о своем бывшем командире. Маленькой морщинистой рукой она гладила руку Андрея, лежавшую на одеяле, и в этой робкой женской ласке было все — и благодарность, и материнская нежность, и горечь утраты.

Скоро, однако, старушка утомилась и закрыла глаза. Васильевы осторожно, чтобы не будить ее, вышли из комнаты. Следом за ними вышла и соседка — она торопилась домой, но боялась оставить больную. Получив заверение, что гости обязательно дождутся Алексея, она облегченно вздохнула и ушла.

Нина Викторовна очень устала с дороги. Она пристроилась в столовой на диване и сразу же задремала, а Андрей Николаевич пошел побродить по дому. Ему было грустно от сознания того, что он уже никогда не увидит хозяина этого дома — длинноногого, немного нескладного и всегда добродушного Игната.

Войдя в комнату, предоставленную Дымову, первое, что увидел Васильев, был раскрытый журнал «Огонек» с почти полностью решенным кроссвордом. Андрей Николаевич невольно усмехнулся. Даже здесь Сергей остался верен себе. Потом Васильев увидел фотографии, развешанные на стенах, и мысль о загадочности смерти Игната особенно настойчиво и властно завладела им.

Васильев стал разглядывать фотографии, но думал совсем о другом. Почему так встревожился Сергей, когда услышал название поселка — Мореходный? Почему он так рано утром позвонил Нине? Какое странное совпадение и переплетение событий: письмо Семушкина, срочный отъезд Дымова, телеграмма об убийстве…

Погруженный в раздумье, Андрей Николаевич не услышал, как кто-то открыл дверь и вошел в комнату. Он вздрогнул от неожиданности только тогда, когда вошедший крепко закрыл ему глаза ладонями.

— Сергей?! — обрадованно воскликнул Васильев.

— Он самый! — отозвался знакомый, с легкой хрипотцой, голос. — Эх, ты, горе-разведчик. Я смог бы сейчас унести тебя со всей мебелью.

Друзья обменялись крепким рукопожатием. Дымов улыбался и, как всегда, выглядел бодрым, энергичным.

— Ты очень устал с дороги? — озабоченно спросил он.

— Нет. А что?

— Прогуляемся немного. Есть у меня одно срочное дело. По дороге расскажу.

Ни слова не говоря, Васильев встал и направился к двери. Но Сергей Сергеевич остановил его и красноречивым жестом показал на раскрытое окно.

— Давай лучше этим путем. А то, пожалуй, разбудим Нину. — Дымов с необычайной для его плотной фигуры легкостью перемахнул через подоконник и оказался в саду. Васильев усмехнулся, но ему ничего не оставалось, как последовать за другом.

Некоторое время они шли молча.

— Что же все-таки произошло? — не выдержал Андрей Николаевич. — Как это случилось?

— Ты уже знаешь из моей телеграммы, — ответил Дымов. — Загадочное убийство.

— Неужели Игната убили из-за каких-то грошей? На что польстился бандит?

Дымов поднял с дорожки тонкий прутик, помахал им в воздухе, будто пробуя его упругость, и ответил медленно и тихо:

— Нет, дело не в деньгах. Семушкин убит совсем по другой причине. Тут действует враг.

— Какой враг?

— Если бы я знал… — покачал головой Дымов. — Ты знаешь, почему я так спешно вылетел сюда?

— Нет.

— В Мореходном есть очень важный военно-морской полигон. Здесь работает специальная испытательская группа — «Осинг». Прочитав полученное тобой письмо Игната, я подумал о том, что вражеская разведка заинтересовалась работами «Осинга». Это меня обеспокоило и заставило немедленно лететь сюда.

— А Семушкин?

— А Семушкин случайно помешал врагу, оказался на его пути. К тому же он завладел деталью, по-видимому, необходимой для дальнейших действий врага. Да-да, у меня почти нет сомнений, что Семушкин убит только потому, что он должен был унести с собой в могилу какую-то тайну. Враг опасался, как бы мы не напали на его следы еще до того, как он выполнит задание. Мне кажется, я даже нашел еще одно звено в цепи преступления.

— Но при чем тут черенцовские следы, о которых писал Игнат?

— Следы, которые увидел Семушкин на берегу, по-видимому, похожи на те, черенцовские следы, которые вы обнаружили в сорок четвертом году. В твоих воспоминаниях, Андрей, записана одна правильная мысль полковника Родина: война окончится, но вражеская разведка останется. Черенцовские следы, появившиеся здесь, еще и еще раз подтверждают эту мысль. Но суть даже не в них…

Сергей Сергеевич коротко рассказал другу все, что ему стало известно о последних часах жизни Игната Семушкина, о его находке на берегу моря, о беседе с сыном Алексеем.

— Час назад, — говорил Дымов, — мне показалось, что я нашел второй и последний икс уравнения — человека, к которому пришел и у которого укрывается враг. — Сергей Сергеевич повернул в обратную сторону и взял под руку Васильева. — Сейчас я не вполне уверен в правоте своих выводов. Есть много «но», которые не укладываются в мою схему. Слушай, Андрей, — неожиданно сказал он, — как ты расцениваешь такую ситуацию? В час, когда врага забрасывают на нашу землю, скажем, в зону А, в зоне Б, на море, терпит бедствие старый опытный рыбак. На помощь к нему устремляется сторожевой катер, до сих пор патрулировавший зону А.

— Странное стечение обстоятельств, — секунду помедлив, отозвался Васильев.

— Я тоже думаю, что это — странное стечение обстоятельств, — согласился Дымов, — но, может быть, только стечение обстоятельств, не больше?

Сергей Сергеевич тяжело вздохнул и замолчал. Некоторое время друзья опять шли молча.

— Чем я могу помочь тебе в твоих поисках? — спросил Андрей Николаевич.

— Вот чем, Андрей. — Дымов крепко сжал локоть друга. — Сейчас мы придем в фотографию, где работал и погиб Семушкин. Просмотри, пожалуйста, все альбомы с фотоснимками. В утро своей смерти Семушкин, со слов Алексея, собирался сделать то же самое. Следовательно, в них что-то есть. Не исключено, что ты найдешь снимки, которые проглядел или на которые не обратил внимания следователь милиции.

— Ты имеешь в виду фотоснимки военных лет?

— Да. Ты попросишь именно фронтовые фотографии. Это вполне естественно, ты же друг Игната. Но искать ты будешь последние снимки следов на берегу. Они меня интересуют в первую очередь. — Наше преимущество, — задумчиво продолжал Дымов, — в том, что враг уверен, будто тайна следов на берегу моря ушла вместе с Семушкиным. Ведь о посланном тебе письме никто не знает. Такая уверенность врага нас очень устраивает, облегчает поиски. Не исключено, что до твоего сегодняшнего посещения уже кто-то приходил в фотографию и интересовался снимками. А если еще не приходил, то может прийти.

Андрей Николаевич отлично понимал ход рассуждений полковника и, когда тот умолк, предложил:

— Мне кажется, тебе незачем идти со мной в фотоателье. Я лучше пойду туда один.

Сергей Сергеевич удовлетворенно кивнул и шутливо проговорил:

— Знаешь, Андрей, если у тебя начнутся какие-нибудь нелады с геологией, айда к нам в Комитет. Нам такие как ты, очень нужны.

— Ладно. Буду иметь в виду. А теперь уходи, и если Нина у Игната, — он все еще говорил о Семушкине, как о живом, — пусть дождется меня. Я не задержусь.

Васильев повернулся и зашагал дальше, а Сергей Сергеевич еще некоторое время стоял и смотрел ему вслед.

Фотоателье помещалось в небольшом одноэтажном доме в самом конце улицы Ленина. Фасадом дом выходил на улицу. Здесь как бы кончался центр поселка. Дом, словно изогнувшись, своей большей боковой частью уходил в Судовой переулок — узенький, глухой, круто спускавшийся вниз к самому берегу моря. И как это часто бывает в маленьких южных поселках, центральная магистраль, улица Ленина, асфальтированная, гладкая и освещенная, неожиданно упиралась в переулок, заросший травой, с покосившимися заборами, пустырями, с колодцем посередине.

Именно таким был Судовой переулок, являя собой упрек районному совету.

Когда Андрей Николаевич вошел в фотографию, в ней было пусто, только справа, за занавеской, слышались голоса. До слуха Андрея Николаевича донеслось: «Прошу вас, смотрите сюда. Отлично». Потом небольшая пауза и: «Благодарю вас. Послезавтра будет готово». За занавеской шел, как всегда, немного таинственный и торжественный процесс фотографирования.

Андрей Николаевич огляделся. Над маленьким столиком, почти у входа, за которым, видимо, оформлялись заказы, висел большой портрет Семушкина, задрапированный черным крепом. Портрет резко отличался от остальных снимков, развешанных по стенам, своим строгим, печальным оформлением и сразу бросался в глаза.

Из-за занавески вышли двое — мужчина и женщина. У каждого на плече висело полотенце. Женщина держала пестрый пляжный зонт. Следом за ними вышел фотограф. В широкой полотняной блузе, с седыми, гладко причесанными волосами, он напоминал артиста. Андрей Николаевич обратил внимание на его бледное, усталое лицо, на длинные худые пальцы, которые все время шевелились.

Когда дверь за посетителями закрылась, фотограф сел за столик, вытащил из ящика квитанционную книжку и, не поднимая головы, безучастно спросил:

— Вы как будете сниматься?

— Я не буду сниматься, — улыбнулся Андрей Николаевич. — Я пришел к вам совсем по другому делу.

Фотограф поднял голову и переспросил:

— По какому делу?

— Я старый фронтовой друг Игната Петровича. Если вы разрешите, я хочу посмотреть, нет ли здесь, в альбомах фотоателье, наших общих фотографий военных лет. У меня ничего не сохранилось. Игнату так и не довелось мне ничего переслать. Обещал, да, видно, не успел.

— Простите, вы не капитан Васильев? — фотограф встал и внимательно посмотрел на Андрея Николаевича.

— Он самый. Только теперь уже не капитан, а просто Васильев. Вы меня знаете?

На лице фотографа появилась довольная улыбка.

— Здравствуйте, товарищ Васильев. Моя фамилия Борзов. Иван Иванович Борзов. — Он пожал Васильеву руку. — А узнать вас нетрудно. Игнат Петрович о вас много рассказывал, и фотографии ваши я у него видел.

Борзов оглянулся на портрет Семушкина, в глазах его промелькнула грусть.

— Большой души был человек. И такая нелепая, ужасная смерть… Я не могу забыть то утро.

Иван Иванович прошел вглубь комнаты и отдернул занавеску.

— Вот здесь, у самого аппарата, я увидел Игната Петровича. Ноги — здесь, голова — там. Жуткое зрелище! И, главное, на что позарился убийца! На «лейку», на сотню рублей, никак не больше.

Говоря это, Борзов деловито хлопотал у фотоаппарата: протер штатив, подвинтил треногу, смахнул пыль с небольшого коврика. Потом с той же деловитостью он прошел к небольшому шкафчику возле стены, открыл его и вынул пухлую картонную папку.

— Вот здесь все наследство Игната Петровича. Я даже не притрагивался. — Он положил папку перед Васильевым. — Все ждал Алексея, думал — придет, возьмет, все-таки память об отце. Можете забирать, товарищ Васильев. Только прошу вас, с Алексеем Игнатьевичем и с мамашей ихней договоритесь, чтобы они в обиде на меня не были. Ведь вы, наверное, у них остановились?

Васильев отрицательно покачал головой и в свою очередь задал вопрос:

— А вы что же, один работаете? Трудновато?

— Очень трудно, — подтвердил Борзов. — Надо помощника подобрать. А пока — топчусь с утра до поздней ночи, как белка в колесе. Курортники народ нетерпеливый, настырный. Им вынь да положь: чтобы назавтра все готово было. Еле управляюсь, раньше двенадцати никак не ухожу. — Борзов помолчал и добавил: — Я вот курортников ругаю, а, может, вы тоже приехали отдыхать или по делу?

— Никаких дел здесь у меня нет, — усмехнулся Васильев. Он помнил наставления Дымова. — Отдыхать приехал, вместе с женой.

Вошел новый посетитель, и разговор пришлось прервать. Андрей Николаевич поднялся и начал прощаться.

— Скажите, Иван Иванович, — спросил он Борзова, показывая на папку с фотографиями, — эти снимки вам больше не понадобятся? Может быть, для следователя или еще кому-нибудь нужны будут? Ведь я их увезу с собой.

— Увозите, товарищ Васильев, — приветливо отозвался Борзов. — Никому они, кроме вас да Алексея, не нужны.

Уже стемнело, когда Андрей Николаевич вышел из фотографии. Мягкий южный вечер опускался над поселком. На улице Ленина зажглись огни. Андрей Николаевич шел не спеша. Хотя поручение Дымова он выполнил, но почему-то удовлетворения от своего визита в фотографию не получил. Какое-то неясное чувство беспокойства и тревоги угнетало его. Оно бы усилилось, если бы Андрей Николаевич заметил, как позади, из Судового переулка, следом за ним метнулась человеческая тень, которая будто ждала, а сейчас провожала его.

Дверь Васильеву открыл рослый юноша, в котором Андрей Николаевич сразу признал сына погибшего друга, Алексея. Он порывисто привлек юношу к себе, крепко обнял, а потом отступил на полшага назад и сказал:

— Ну, здравствуй, Алеша! Давай познакомимся, дорогой. Весь — в отца.

Он снова обнял Алексея, и за его спиной увидел встревоженное лицо жены.

— Где ты пропадал? — спросила она. — Я места себе не нахожу.

— А разве Сергей ничего не объяснил тебе? — вопросом на вопрос ответил Васильев.

— Он даже не появлялся здесь, — удивилась в свою очередь Нина Викторовна. Заметив расстроенное лицо мужа, она добавила с мягким укором: — Мы же сегодня собирались пойти на могилу Игната.

— Мы это сделаем завтра, — неожиданно прозвучал голос Сергея Сергеевича, и в дверях появилась его фигура.

— Нина, милая, не сердитесь, это я виноват, но у меня есть оправдания. — Дымов поцеловал руку молодой женщины и добавил: — А завтра с утра вы с Аннушкой отправитесь за цветами. В саду у старого Ахмета Курманаева цветут замечательные белые розы.

Глава 7.

У Ахмета Курманаева

Зеленые Холмы опоясали восточный край побережья возле поселка и превратили небольшую часть моря в тихую бухту, спокойную даже тогда, когда кругом бушевала непогода.

Зеленые Холмы считались дальней окраиной Мореходного. Действительно, путь от холмов до поселка был длинным и неудобным. Этим и объяснялось, что «дикие» курортники, — а таких в Мореходный каждый год наезжало немало, — селились в Зеленых Холмах только в случае крайней необходимости, когда остальная часть поселка уже напоминала муравейник. В районе холмов всегда было малолюдно и тихо. Крыши маленьких домиков ослепительно, до боли в глазах, блестели на солнце и даже в самые темные южные ночи казались белыми пятнами, повисшими в воздухе. Владельцы этих домиков, преимущественно старожилы поселка, с утра до позднего вечера занятые своим хозяйством, редко встречались друг с другом и сталкивались главным образом в магазинах и на базаре.

Одним из давнишних обитателей Зеленых Холмов был Ахмет Курманаев. Уже много лет он жил здесь вдвоем с женой. Дочь выросла, вышла замуж, уехала и теперь имела свою семью где-то далеко на Балтике.

Старуха Курманаева последние годы прихварывала и почти не вставала с постели, поэтому все заботы по дому принял на себя старый Ахмет. Он никогда не болел, был трудолюбив и неутомим, удивляя знавших его крепким здоровьем и большой физической силой. Глядя, как он легко справляется со своим рыбачьим делом, как без особых усилий тащит на себе тяжелые корзины с рыбой, соседи незлобиво, с восхищением говорили:

— Ну и силушка у черта старого!

Нередко сразу же после возвращения с ночного лова, не отдохнув и не поспав, Ахмет начинал под палящим солнцем хозяйничать в своем саду. Здесь пышно цвели чудесные белые розы. Курманаев ими гордился и растил их бережно, как маленьких детей. В саду, возле цветочных клумб, грубые пальцы рыбака приобретали почти музыкальную гибкость и мягкость.

Жил Ахмет безбедно и тихо, людей сторонился, дружбы ни с кем не водил и даже, в отличие от остальных местных жителей, никогда и никому не сдавал комнат в своем маленьком, утопавшем в зелени и цветах домике.

К Ахмету Курманаеву за цветами на могилу Семушкина и отправились ранним утром Нина Викторовна и свободная от дежурства Анка.

Вчера Сергей Сергеевич попросил Нину Викторовну при посещении дома Курманаева «вспомнить свой фронтовой опыт».

— Меня интересует абсолютно все, — говорил он, — и как вас встретит старый Ахмет, и расположение его дома, и люди, которых, возможно, вы у него встретите.

Сергей Сергеевич дважды напомнил, чтобы Ахмету не задавали никаких неосторожных вопросов, не проявляли «ни грана повышенного интереса и любопытства».

Анка, которую Алексей предупредил еще вчера, охотно согласилась составить компанию Нине Викторовне. Вначале женщины шли молча, разговор не клеился. Нина Викторовна была занята мыслями о предстоящей встрече со стариком, а Анка не знала, о чем ей говорить с малознакомой женщиной, женой профессора. Но через несколько минут спутницы разговорились. Отвечая на вопросы Васильевой, Анка оживилась и рассказала ей о достопримечательностях Мореходного, о своем увлечении радиотехникой и даже похвасталась, что на областных соревнованиях радиолюбителей в приеме и передаче на телеграфном ключе обогнала некоторых местных чемпионов и заняла второе место. Нина Викторовна с удовольствием смотрела на раскрасневшееся лицо девушки и невольно вспоминала себя перед войной, такой же молодой и увлекающейся.

Потом разговор коснулся семьи Семушкиных. Нина Викторовна спросила:

— Алеша — ваш друг?

Анка неожиданно вспыхнула, смутилась, на глазах выступили слезы.

— Что с вами? — удивилась и огорчилась Нина Викторовна. — Простите меня, если мой вопрос оказался некстати.

— Нет, ничего… — ответила Анка. — Да, мы друзья с Алешей. Но я не понимаю…

— Что вы не понимаете? — Нина Викторовна, чувствуя, что девушке нелегко говорить о личном, обняла ее за плечи и прижала к себе.

Анка почувствовала доверие к этой красивой молодой женщине. Как это случается с людьми, молча переживающими какое-либо горе, ей захотелось вдруг рассказать обо всем, что тревожит и волнует ее. И Нина Викторовна услышала взволнованный рассказ о первой любви.

— Когда приехал Алеша, — говорила Анка, — мы с ним в тот же день встретились. Ведь не виделись почти целый год. А потом уж так повелось: каждый день встречались: то он за мной на работу зайдет, то утром, когда я на службу спешу, он меня встретит. Каждое воскресенье вместе. А сейчас… — Анка опустила голову. — Вроде как избегает меня Алеша. При встречах все больше молчит, домой торопится.

Девушка подняла голову и посмотрела на Нину Викторовну широко раскрытыми печальными глазами.

— Ведь в горе сердце особенно открывается, поддержки просит, а Алеша словно замок на свое сердце повесил.

Анка замолкла и горестно вздохнула. Нина Викторовна почувствовала, как волна неизъяснимой нежности охватывает ее. Эх, Анка, Анка, милая девчуша! Она напомнила недавнее прошлое. Точно так же и сомнения, и тревогу доводилось испытывать ей, лейтенанту Строевой, когда командир роты разведчиков Андрей Васильев долго не показывался в отделе полковника Родина. Или когда он, торопясь по срочному служебному делу, слишком поспешно и, как ей казалось, чересчур сухо здоровался с переводчицей отдела.

Нина Викторовна еще крепче обняла Анку, и девушка доверчиво прижалась к ней.

— Знаешь, Аннушка, — доверительно зашептала молодая женщина, — мужское сердце — оно как-то по-особенному устроено. Ведь вот мы, женщины, когда приходит горе, ищем опоры, поддержки, откровенничаем, и нам легче становится. А мужчины, они чаще всего наоборот. В себя уходят, людей сторонятся. Может быть, это и потому, что горем своим не хотят любимого человека огорчать, а может быть, слабости своей стыдятся… Чудаки!

— Чудаки! — как эхо повторила Анка.

— И Алеша, наверное, тоже, — продолжала Нина Викторовна. — Тяжело ему сейчас, очень тяжело. Любимого отца потерял, вот он и затаился, ушел в себя, переболеть в одиночку хочет.

В теплом, задушевном разговоре незаметно сокращался путь. А он был длинным — путь до дома Курманаева. Анка, знавшая все переулки и тупики Мореходного, вела Нину Викторовну кратчайшей дорогой, и все же прошло не меньше сорока минут, пока не показались, ярко блестя на солнце, крыши Зеленохолмья.

Нина Викторовна, впервые оказавшаяся здесь, была поражена величавой и будто застывшей красотой Зеленых Холмов. Ей открылась удивительная картина: цветы… цветы… Ярко-желтые и ослепительно белые, они сливались с золотистым цветом песчаного берега, с бескрайней синевой гладкого, как зеркало, моря, с цветом неба, казавшимся здесь особенно голубым.

Дом Курманаева, второй с края, был обнесен высоким забором, поверх которого в несколько рядов протянулась колючая проволока. Возле калитки стояла скамейка. Анка, сделав знак Нине Викторовне, чтобы та подождала, вскочила на скамейку, на цыпочках дотянулась до верха забора и, приложив руки ко рту, прокричала нараспев:

— Дя-дя Ах-мет!

Где-то неподалеку откликнулась собака, ее хриплый лай слышался все ближе. Собака, рыча, неслась к забору, а вскоре до слуха Нины Викторовны донесся скрип сапог и самого хозяина.

— Ну, кто здесь еще? — послышался недружелюбный голос Курманаева. Калитки он не открывал.

— Это я, дядя Ахмет, Куликова, Аня! — крикнула Анка, легко спрыгивая со скамейки.

— А-а, это ты, Анка! — голос Ахмета зазвучал мягче, и Нина Викторовна с благодарностью взглянула на девушку. Без помощи Анки ей вряд ли удалось бы попасть в эту крепость.

Заскрипел затвор. Видимо, Курманаеву не слишком часто приходилось принимать гостей.

— Барс, смирно! — прикрикнул он на рычавшего пса, и собака затихла.

Медленно отворилась калитка. На пороге стоял Курманаев.

— Ну, заходи, заходи! — обратился он к девушке. — Каким тебя ветром занесло так рано? Э-э, да ты не одна. — Старик посмотрел в сторону Нины Викторовны и сделал нечто вроде полупоклона.

— Дядя Ахмет! — поспешно заговорила Анка, подзывая рукой молчаливо стоявшую Нину Викторовну. — К нам приехали друзья убитого Игната Петровича, отца Алексея. Они вместе на фронте воевали.

— Воевали? — При этих словах Курманаев высоко поднял брови и недоверчиво посмотрел на Васильеву.

Нина Викторовна мягко отстранила Анку и, улыбаясь, сказала:

— Действительно, я и муж вместе с Игнатом были на фронте. Мы только вчера приехали сюда и узнали о случившемся несчастье. Сегодня мы хотим навестить могилу нашего друга. Аннушка согласилась проводить меня к вам, чтобы купить цветы… белые розы.

Старик внимательно слушал. Потом он молча кивнул и посторонился, чтобы пропустить гостей.

Маленький сад Ахмета Курманаева содержался в идеальном порядке. Ровные, узенькие, плотно утрамбованные дорожки вели от клумбы к клумбе. Цветы росли всюду — не только на клумбах, но и вдоль дорожек, и возле самого дома, где они вились вокруг тонких, чисто оструганных жердей, достигавших до крыши. Живой, шевелящийся ковер из роз. Белые, красные, светло-желтые, они издавали дурманящий запах, от которого слегка кружилась голова.

Хозяин молча шел позади. Рядом с ним трусила крупная рыжая овчарка, послушная, как это заметила Нина Викторовна, не только голосу, но и взгляду хозяина.

Курманаев не был словоохотлив. Односложно ответив на два-три вопроса гостей, он внезапно заторопился, покинул их и почти побежал по направлению к дому.

Барс не пошел за хозяином. Он улегся на траве, положил голову на лапы и лежал неподвижно, не сводя внимательных, умных глаз с притихших, слегка напуганных женщин.

Вскоре вернулся Курманаев. Словно отвечая на вопросительный взгляд Анки, он коротко объяснил:

— Жену проведал. Совсем плохой стала.

Садовыми ножницами, прихваченными из дома, Ахмет стал ловко срезать розы, выбирая наиболее яркие, пышные и красивые. Вскоре у него в руках расцвел большой букет — ароматный, с прозрачными слезинками еще не просохшей росы на лепестках.

Старик протянул букет Васильевой, и когда та открыла сумочку, чтобы достать деньги, придержал ее руку.

— Не надо денег.

— Не надо? — Нина Викторовна растерянно посмотрела на старика, потом на Анку.

— Как так не надо? — спросила она. — Мы ведь пришли купить цветы, а вы…

— Не надо денег, — повторил Курманаев. — Пусть и от меня память будет. Хоть и мало знал я этого человека, но, говорят, справедливый был.

Проговорив эту, видимо, необычно длинную для него фразу, Ахмет откашлялся в кулак и зашагал по направлению к калитке.

Барс нехотя поднялся, лениво потянулся и побежал за хозяином. Женщины переглянулись и пошли следом. Внезапно, пройдя несколько шагов, Ахмет остановился и быстрым шагом направился в сторону, влево, по узенькой тропке, тянувшейся в глубину сада. Здесь, почти у самого забора, отделявшего сад Курманаева от соседнего дома, спрятанные от нескромных глаз, рдели ярко-красные розы. Старик сорвал одну из роз и вернулся к своим посетительницам. На лице его играла едва уловимая усмешка. Он церемонно протянул розу удивившейся Анке и сказал, пряча улыбку:

— Это тебе, Анка, подари ее тому, кого ты крепче всех любишь.

— Спасибо, дядя Ахмет! — проговорила смутившаяся девушка.

Женщины вышли из сада. Следом за ними вышел Курманаев.

— Проверить сети, — коротко пояснил он. Сбоку бежал Барс. Пройдя несколько домов, Нина Викторовна оглянулась и увидела, как собака, уткнув нос в расщелину между двумя досками чужого забора, тихо и злобно рычала.

В тот же день, только значительно позже, полковник Дымов и профессор Васильев с женой навестили могилу Игната Петровича Семушкина. На кладбище они пробыли около часа. Уже косые тени сумерек падали на землю, когда друзья возвращались домой, оставив на небольшом холмике розы. Усталость и грусть сделали их всех малоразговорчивыми. Они шли очень медленно. Нина Викторовна опиралась на руку мужа. Дымов шагал несколько поодаль. Сегодня, после того как Васильева, вернувшись от Курманаева, обстоятельно, не упустив ни одной детали, рассказала обо всем полковнику, последнего словно подменили. Все время — и дома, и по дороге на кладбище, и сейчас, возвращаясь обратно, — он напряженно и сосредоточенно думал. О чем? По хмурому лицу полковника было видно, что он чем-то недоволен, словно допустил какой-то просчет, ошибку и сейчас снова и снова что-то взвешивает, ищет… Плечи его иногда удивленно приподнимались, и можно было подумать, что он разговаривает сам с собой. Пожалуй, так и было на самом деле. И причиной этому являлся Ахмет Курманаев. Какова его роль в странном и загадочном убийстве Семушкина? И вообще, существует ли связь между Курманаевым и неизвестным, которого ищет Дымов? Не принял ли он случайное стечение обстоятельств — спасение рыбака в штормовую ночь — за отвлекающий маневр врага?

— Андрей! — неожиданно спросил Дымов, догоняя ушедших вперед Васильевых. — Значит, в альбомах фотоателье ничего интересного нет?

— Я тебе уже говорил, — отозвался Андрей Николаевич, — две-три фотографии товарищей по роте. Для тебя они не представляют интереса.

Сергей Сергеевич молча вздохнул. Друзья уже подходили к гостинице, когда Дымова кто-то негромко окликнул. Старший лейтенант Рощин, в штатском костюме, торопливо пересекал дорогу.

— Можно вас, товарищ полковник? — негромко спросил он. Дымов познакомил Рощина с Васильевыми, потом они вдвоем отошли в сторону.

— Сегодня ваши были у Курманаева, — доложил Рощин.

— Знаю. Что-нибудь произошло после их ухода?

— Ничего особенного, — ответил старший лейтенант. — Вот только час назад в саду у старика сдохла собака, Барс. Отличная была овчарка. Ахмет ее очень любил.

Глава 8.

Математика Дымова

Кто и почему убил отца? Кому нужна была его смерть — простого, скромного курортного фотографа? Неужели пойманный вор и является убийцей? Но ведь полковник Дымов не верит этому и ищет, упорно ищет… Кого, где?… Все эти мысли непрерывно сверлили мозг Алексея и не давали ему покоя. Бессмысленная жестокость преступления была для него очевидной, а настойчивость Дымова, искавшего какого-то загадочного и, возможно, несуществующего врага, удивляла. К чему эти поиски? Если убийца не тот, тогда он бесследно исчез, точно растворился в воздухе, и, как говорят, концы в воду.

Сомневаясь, отчаиваясь, надеясь, Алексей вместе с тем неизменно испытывал к Дымову чувство уважения и признательности за то, что тот не проявил равнодушия к гибели отца, не опустил руки, а упорно и напряженно ищет, ищет… Может быть, эти поиски не напрасны и усилия полковника не пропадут даром?

Еще недавно веселый, жизнерадостный, Алексей замкнулся в себе, стал хмурым и задумчивым. Он вел обычный образ жизни, вставал рано, ухаживал за бабушкой, уходил на работу, в обеденный перерыв появлялся дома и садился за стол… Но будто какая-то тяжесть придавила его, глаза глядели холодно и печально, и только иногда в них мелькал огонек ожесточения. Даже с Анкой Алексей стал встречаться гораздо реже. Почему? Этого Алеша не мог бы и сам объяснить. Девушка в эти дни проявляла к нему много внимания, утешала, говорила хорошие и ласковые слова, ухаживала за больной бабушкой. Алексей был благодарен ей, и вместе с тем ему часто хотелось побыть одному, чтобы еще и еще раз осмыслить все, что произошло так неожиданно и трагически.

Во взгляде Анки Алексей иногда ловил недоумение и даже обиду. В такие минуты он сдерживал себя, чтобы не броситься к ней и, прижавшись головой к груди, попросить прощения за свою хмурость и холодность. «Ничего, все пройдет», — говорил он себе, ожидая, что время залечит его горе, и жизнь пойдет своим чередом.

Иной раз его охватывала ярость. Сжимая кулаки, напрягаясь всеми мускулами, он посылал проклятия тому неизвестному и таинственному, кто поразил насмерть отца ножом и скрылся. Если бы убийца попался ему в руки, он схватил бы его и сжал с такой силой, что у того захрустели бы кости. О, пусть полковник Дымов поручит ему… Он готов сделать все возможное и невозможное, лишь бы кончилось это томительное ожидание, лишь бы убийца был пойман и наказан.

Только на работе Алексей немного рассеивался и отвлекался от обуревавших его мыслей. Курортный сезон был в разгаре, и небольшому штату спасательной станции приходилось дежурить почти непрерывно. Ранним утром Алексей приходил на станцию, осматривал свое небольшое хозяйство и, перекинувшись несколькими словами со своим помощником, жившим здесь же, раздевался, садился в лодку и медленно греб вдоль берега. На пляже и в воде уже было полно народу. До Алексея доносились песни, веселые возгласы. Мелькали разноцветные зонтики женщин. Молодежь играла в волейбол. Море сияло и искрилось на солнце.

Глядя на эту знакомую картину, Алексей зорко наблюдал, не заплыл ли кто за запретную зону, не барахтается ли кто беспомощно в воде, не захлестнуло ли волной прогулочную лодку. Издали белело на берегу маленькое здание, на фасаде которого висела вывеска с большими зелеными буквами: «Спасательная станция ДОСААФ». Алексей мечтал превратить свою станцию в перворазрядную: выстроить большое двухэтажное здание, оборудовать несколько комнат — вахтенную, водолазную, медпункт, устроить эллинг для хранения «флота», сделать причалы. Вот тогда бы он с удовольствием привел на станцию своего бывшего командира и сказал ему: «Поглядите, товарищ капитан первого ранга, как хозяйствует здесь бывший военный моряк Алексей Семушкин. Полный порядок!»

Сегодня Алексей вспомнил, что до сих пор он не показал свою, пока еще маленькую, станцию ни Васильевым, ни Дымову. Надо будет это сделать обязательно. А Дымов, занятый делами, даже ни разу еще, кажется, не выкупался в море.

О Дымове Алексей всегда думал со смешанным чувством удивления и восхищения. Этот пожилой полковник выглядел неизменно веселым, жизнерадостным, о самых сложных вещах умел говорить просто, от сердца, в его словах проскальзывали мягкие отцовские нотки. И вместе с тем во всем облике полковника чувствовалась твердость, властность, решительность — все то, что так любят в своих командирах солдаты и матросы, чем восхищается молодежь, выбирая образец для подражания. И Алексей, незаметно для самого себя, стал так же, как и Дымов, твердо и легко ступать по земле, энергично выбрасывать в споре правую руку, постукивать в раздумье пальцами по столу и даже прищуривать иногда глаза.

Вчерашняя беседа с Дымовым запомнится Алексею надолго. Был поздний час. Луна, обливая землю и море зеленовато-желтым светом, висела прямо над головой. У берега кипела серебряная дорожка, уходившая далеко в море. Поселок уже спал, и только Алексей и Дымов сидели на ступеньках веранды и тихо беседовали. Сергей Сергеевич расспрашивал Алексея о его детстве и школьных годах, о флотской службе, интересовался, что читает, чем увлекается юноша. И о себе коротко сказал, что в юности был слесарем на заводе, служил в армии, а потом стал чекистом. Раскуривая очередную папиросу, Дымов неожиданно спросил:

— Знаете, почему я стал чекистом?

Алексей промолчал, и Дымов сам ответил на свой вопрос:

— Потому, что я хотел скорее строить коммунизм. Мне не терпелось. Честное слово. Может быть, вам непонятно, Алеша, но это именно так. Ведь строят коммунизм все — и те, кто трудится на заводах и в колхозах, кто создает машины и песни, и кто охраняет труд и жизнь наших людей. Эта мысль пришла мне в голову однажды ночью, когда я, молодой красноармеец, стоял на посту у артиллерийского склада, а вокруг все спали, отдыхали. В ту ночь я впервые увидел врага. Он пробирался, чтобы взорвать склад.

Папироса погасла. Сергей Сергеевич зажег спичку, огонек на мгновение осветил лицо полковника, и Алеша увидел, что оно было задумчивым, мечтательным.

— После этой ночи мне уже навсегда захотелось охранять труд нашего народа, бороться с его врагами. Вот почему, Алеша, я много лет назад стал чекистом.

Дымов закинул голову, поглядел на звездное небо и вдруг спросил:

— Вы когда-нибудь видели живого врага?

— Нет. Откуда же? Сначала учился, во время войны был еще мальчиком, на фронт не взяли, после войны отслужил во флоте — и домой.

— А вы себе представляете, какой он? — опять спросил полковник.

— Нет. Кто его знает… По-всякому может выглядеть, — неуверенно проговорил Алексей.

— Да, вы правы — по-всякому… В годы коллективизации и борьбы с кулачеством некоторые представляли себе кулака обязательно толстым, пузатым, с золотой цепочкой на животе. А он приходил в сельсовет худой, заросший, в рваном кожушке, в стоптанных лаптях, низко кланялся, говорил тихо, умильно. А по ночам стрелял из обреза в активистов и поджигал их дома.

— Я читал, — сказал Алексей. — Но это время уже прошло.

— Да, прошло. А повадки врага остались почти такими же. Поди узнай его, если он имеет советский паспорт, живет рядом с нами, ничем внешне от нас не отличается. Ну ладно, мы засиделись — оборвал сам себя Дымов, поглядывая на часы, и встал. — Еще несколько слов…

Он положил руку на плечо Алексея и сказал тоном, исключающим всякие возражения:

— Сегодня вторник. С четверга вы мне нужны, Алеша. Устройте так, чтобы три дня вы были свободны от службы.

Алеша удивленно взглянул на Дымова и после короткого молчания ответил:

— Хорошо. Что я должен буду делать?

— Это я вам скажу завтра вечером. А теперь — идите спать. — Последние слова были сказаны тоном приказа.

Так Алексей и не понял, зачем он понадобился полковнику. Может быть, тот просто хотел испытать его? И ночной разговор о враге… Нет-нет, все это было сказано неспроста.

Еще утром Сергей Сергеевич снова навестил вице-адмирала-инженера Рудницкого и выяснил, что в четверг будет произведен спуск «АЛТ-1» на дно моря, а в субботу состоится первое испытание подводного локатора. В пятницу из Москвы прибывает правительственная комиссия. Это сообщение ускорило дальнейшие действия Дымова. Поблагодарив адмирала за информацию, он справился, как в эти дни будет охраняться полигон на берегу и на море, и попросил откомандировать в его распоряжение одного водолаза, желательно опытного и сильного физически. Вице-адмирал удивленно вскинул брови, хмыкнул и сказал:

— Хорошо. Получите водолаза. Что вам еще надо?

— Этот водолаз должен иметь запасной скафандр.

— Не собираетесь ли вы, полковник, совершить подводное путешествие?

— Нет. Водолазному делу не обучен и сейчас очень сожалею об этом.

— Вот как? Ну ладно. Чем еще могу служить?

— Водолаз должен точно знать место расположения локатора под водой.

— Понятно.

— И, наконец, последняя просьба. Есть ли у вас аппаратура для связи водолаза с берегом?

— О, да вы, я вижу, собираетесь организовать целую экспедицию? — Рудницкий подошел к Дымову и тихо добавил: — Есть такая аппаратура, полковник. Ультракоротковолновая радиостанция, вмонтированная в скафандр.

— В таком случае попрошу три комплекта.

— Вот поди разберись… — Рудницкий развел руками. — Ему нужен один водолаз, два скафандра и три радиостанции. Хитрая арифметика! Больше просьб нет?

— Просьб нет, но есть еще один вопрос. Скажите, пожалуйста, посторонний человек сможет определить, что вы начинаете испытания?

— Мы, разумеется, это событие не афишируем, — усмехнулся Рудницкий. — А определить не так уже трудно, хотя бы по тому, что опускать «АЛТ» мы будем с судна, недалеко от берега. Сторожевые катера подгоним поближе. Посты наблюдения усилим.

— Теперь все ясно, товарищ адмирал. Разрешите пожелать вам успеха.

— Благодарю. В первую очередь, насколько я понимаю, нужно пожелать успеха вам.

Рудницкий крепко пожал Дымову руку и на мгновение задержал ее.

— Говоря по совести, теперь мне не все ясно. Если ваш гость интересуется локатором, разве не лучше было бы установить постоянное круглосуточное дежурство на море и на берегу и этим отсечь всякую возможность злодеяния?

— Особенность уравнения, которое я решаю, товарищ вице-адмирал, — после некоторого раздумья возразил Дымов, — заключается в следующем: я должен почти одновременно найти и Икса и Игрека. — Сергей Сергеевич помолчал и добавил: — Моя задача отлична от математической тем, что излишне поспешные поиски одного Икса зачастую приводят к тому, что Игрек надолго еще остается неизвестной величиной.

Полковник сделал ударение на слове «одного».

Они расстались вполне довольные друг другом. Рудницкий поспешил в лабораторию, где кончались последние приготовления к спуску «АЛТ-1», Сергей Сергеевич неторопливо двинулся в гостиницу, чтобы выпить чашку чая в кругу друзей.

Через некоторое время Дымов уже сидел за маленьким круглым столом в номере гостиницы и ужинал вместе с Васильевыми.

— Меня не покидает чувство неловкости перед вами, — признался он. — Ведь я забрался в комнату, которая предназначена для вас. Может, мы поменяемся местами?

Андрей Николаевич махнул рукой.

— Скажи лучше, ты еще долго задержишься здесь? — спросил он.

— Сие зависит не только от меня. Однако, думаю, что теперь уже недолго. А тебе что, не терпится скорее выпроводить меня?

— Я хочу, чтобы уже было распутано это загадочное дело. Смерть Семушкина…

— Пепел Клааса стучит в твоем сердце?[5] — грустно сказал Дымов. — И я, брат, хочу того же, да приходится терпеть. Но надеюсь, что теперь уже скоро смогу ответить на вопрос, кто убил.

— Неужели? — Васильев порывисто схватил друга за локоть и с силой сжал его.

— Нина, уймите своего супруга, — взмолился Дымов, — а то он мне сломает руку и сделает раньше времени инвалидом.

Нина Викторовна тревожно посмотрела на мужа.

— Нервы! Андрюша еще не начинал отдыхать и лечиться.

— Это он сделает, как только я уеду, — сказал Дымов. — Хотя, кто знает, когда это произойдет.

— Почему? — Васильев удивленно поглядел на друга.

— Потому, дорогой мой, что поймать иностранного агента, шпиона, диверсанта — это только первая часть задачи.

— А вторая?

— А вторая, и куда более важная, — схватить того, кто помогает ему, кто, может быть, уже не один раз выполнял роль связного, резидента.

— Понимаю, — проговорил Васильев. — Ты прав. Агент не может действовать один, без чьей-то помощи. — Он помешал ложечкой уже остывший чай и добавил:

— Как бы мне хотелось помочь тебе.

— Ты мне очень многим помог. И ты, и Нина. Черенцовское дело… Может быть, и сегодняшние следы — это следы, уходящие в прошлое?

— Если я правильно понял твою мысль, — сказал Андрей Николаевич, — то я бы сформулировал ее так: ты идешь сегодня по следу вчерашнего дня.

— Ну вот, — вмешалась Нина Викторовна, — сейчас начнете философствовать. Отдохните немного, отвлекитесь.

— Вы правы, Нина. — Дымов встал из-за стола. — Спасибо, что покормили. Если есть желание пройтись, — проводите меня. Мне еще нужно сегодня подробно поговорить с Алексеем.

— О чем? — спросила Нина Викторовна.

— Мужской секрет! — таинственно ответил Дымов и засмеялся.

Глава 9.

Схватка под водой

Большая человеческая фигура, едва видимая в ночной темноте, шагнула с берега в воду и двинулась вперед. Через несколько секунд вода дошла до плеч, до горла, перехлестнула через голову — и фигура исчезла в море.

На берегу остались еще двое. Они молча сидели на песке рядом, касаясь плечами, и напряженно глядели вперед, будто надеялись что-то увидеть сквозь густую темь. У ног их еле слышно плескались накатывавшиеся на берег легкие волны, и этот плеск — непрерывный, монотонный — еще сильнее подчеркивал разлитую вокруг тишину и почти непроницаемую темноту.

Уже третью ночь Алексей Семушкин и его напарник, старший матрос Григорий Бабин, посменно дежурили под водой, в районе расположения спущенного на дно локатора «АЛТ-1». Точно выполняя инструкции полковника Дымова, каждый водолаз в течение двух часов патрулировал невдалеке от аппарата и зорко наблюдал вокруг: не покажется ли в воде тот неизвестный и таинственный «гость», который, по расчетам Дымова, должен был появиться накануне испытания локатора. Потом один из водолазов выходил на берег отдыхать, а на смену ему уже двигался другой. Все делалось молча, в абсолютной тишине, под покровом черной южной ночи.

Прошла первая ночь. Прошла вторая. Обе ночи рядом с водолазами находился майор Ширшов. От недосыпания и нервного напряжения глаза его воспаленно блестели, тело пронизывала острая, колющая боль, голова, будто налитая свинцом, тяжело давила плечи. Он предпочел бы оставить вместо себя кого-либо из своих сотрудников и пойти спать, а утром узнать результаты прошедшей ночи. Но таков был приказ полковника Дымова, который считал, что в эти ночи, возможно, решался успех всего дела.

Застегнув на все пуговицы пальто, подняв воротник и нахлобучив шляпу, майор сидел на берегу, возле большого камня, томясь от нестерпимого желания закурить. Сменившийся водолаз, ступив на берег, стягивал с головы резиновый шлем, опускался рядом с майором и молча сидел, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к ночному дыханию природы.

Медленно текли часы третьей — и последней — ночи. Днем, ровно в полдень, локатор будет включен, и начнется его испытание. Тогда уже дежурства будут не нужны, так как сам «АЛТ-1» — этот страж морских глубин — подаст сигнал. Если же враг не появится и сегодня, значит, полковник Дымов все же ошибся и ему придется или согласиться с первоначальными выводами Ширшова, или продолжать поиски в другом направлении. Конечно, ему, Ширшову, было не очень приятно признать свою ошибку. Даже милицейский следователь Рощин — и тот оказался дальновиднее уполномоченного. Но после того что рассказал полковник о находке на берегу, о черенцовских следах, не согласиться с ним нельзя было. Ширшов, чувствуя себя немного виноватым, взялся помогать Дымову, предоставив в его распоряжение все силы своего аппарата. И вот сейчас уже третью ночь майор дежурил на берегу. Он искренне хотел, чтобы Дымов оказался прав и враг, наконец, был пойман. И вместе с тем нет-нет да и мелькала в голове мысль, что все это одни гипотезы и напрасная трата сил.

Такие же сомнения иногда одолевали и Алексея Семушкина. С большой охотой он взялся выполнять поручение полковника. Алексея увлекала необычность и загадочность этого поручения; в памяти всплывали эпизоды из прочитанных приключенческих книг. Они воспринимались тогда как увлекательные и фантастические истории. А сейчас Алексею самому пришлось стать участником совершенно неожиданных и необычных событий, не выдуманных, не фантастических, а происходивших в действительности в его родном поселке.

Полковник Дымов познакомил Алексея с Григорием Бабиным и очень подробно проинструктировал обоих, как они должны вести себя на берегу и что делать под водой.

— Помните, товарищи, — сказал в заключение Дымов, — от вас многое зависит. От вашей бдительности, выдержки, находчивости и мужества. Надеюсь, что я не ошибся в вас.

Григорий Бабин с первого взгляда понравился Дымову и Алексею. Невысокий, плотный крепыш, спокойный и медлительный, он молча выслушивал все наставления полковника и откликался одним коротким словом: «Есть! Есть!» В том, как он умел слушать, а потом выполнять приказания, чувствовалась длительная флотская выучка и дисциплинированность военного моряка с умной головой и крепкими нервами.

Бабин быстро познакомил Алексея с новым легководолазным скафандром, с вмонтированной в него радиоаппаратурой новейшей конструкции, договорился о «взаимодействии», а накануне первой ночи дежурства, уже готовясь отправиться на берег, медленно, будто стесняясь, проговорил:

— Будь уверен, браток. На меня — надейся!

— И на меня, — ответил Алексей и похлопал товарища по плечу.

Был третий час ночи. Под водой находился Бабин, а Алексей, сидя возле Ширшова, отдыхал. Через две-три минуты ему предстояло пойти на смену Бабину.

Алексей немного нервничал, и поэтому его знобило, хотя ночь была теплой и почти безветренной. Под скафандром у Алексея были надеты три пары шерстяного белья, но и они, казалось, не согревали. Алексей поглядывал на горизонт, не заалеет ли раньше времени полоска рассвета, и молча ощупывал на себе снаряжение. В кармане — веревка, складной нож, на руке — светящийся компас, на груди — подводный фонарь и скрученный шнур от антенны, в левой руке — небольшая, но тяжелая свинцовая дубинка.

Ни вчера, ни позавчера Дымов на берегу не появлялся. Не пришел он и сегодня, и это удивило Алексея. Ему казалось, что в эту последнюю ночь, накануне испытания локатора, Дымов должен быть здесь. Неужели он спит, ожидая результатов дежурства под водой? В случае удачи Алексею предстоит выполнить еще одно поручение, и ему очень хотелось снова посоветоваться с полковником.

Алексей наклонился к Ширшову, уткнувшему подбородок в колени, и тихо, шепотом спросил:

— Полковник не придет?

Ширшов оттянул от уха капсюльный наушник и переспросил:

— Что?

— Полковник не придет?

Ответ, который услышал Алексей, поразил его.

— Полковник уехал по срочному делу, — так же тихо прошептал Ширшов. Потом он водворил на место наушник, глянул на часы и добавил: — Пора!

Алексею некогда было раздумывать, почему и куда уехал полковник. Юноша молча надел шлем, еще раз проверил, все ли в порядке, и шагнул в воду.

В условленном месте водолазы разминулись, и Алексей снова один на дне моря, невдалеке от места, где находился «АЛТ-1». За последние годы Алексею много раз приходилось опускаться на дно и выполнять различные работы. Но такое задание он выполнял впервые, поэтому сейчас, как и все эти ночи, он с особой обостренностью всех чувств и нервов ощущал мрак и таинственность подводного царства. Над головой — метры и метры воды. Вокруг — плотная шевелящаяся громада моря. Густая, почти непроницаемая темнота. Только компас на руке чуть мерцает бледным фосфорическим светом, да слегка постукивают дыхательные клапаны.

Алексей до боли в глазах вглядывается в тьму и только изредка делает несколько шагов в сторону и назад. Медленно текут минуты. Алексею чудится, что он слышит даже, как стучат часы, что висят дома, на стене. Нет, это стучит сердце, разгоняя по жилам кровь. Наверху, на берегу сидят Бабин и Ширшов. Они ждут сигнала. Спит дома Анка. Что снится ей сейчас, в эти секунды и минуты, которые кажутся часами?

Сердце Алексея вдруг замирает — только на какое-то мгновение — и затем начинает бешено колотиться. Впереди дважды вспыхивает и гаснет небольшое пятно молочного цвета. Проходит несколько секунд, и это пятно вспыхивает уже ближе и отчетливее. Оно будто плывет в воде, то появляясь, то пропадая. Вслед за пятном движется небольшая темная фигура. Она идет легко, чуть прикасаясь ногами к грунту, будто шагает по воде.

Вот он — тот, кого с таким нетерпением ждут все они: Дымов, Ширшов, Алексей, Бабин. Значит, полковник не ошибся. Таинственный гость появился.

Неизвестный не видит Алексея, но Алексей уже прикован взглядом к этой темной тени, которая изредка освещает себе путь короткими вспышками подводного фонаря. Еще шаг, еще шаг… Надо действовать!…

Алексей нажимает кнопку на груди скафандра, и тонкий шнур, раскручиваясь с огромной быстротой, вытягивается вверх. Пробивая толщу воды, на поверхность моря выскакивает маленький шарик — поплавок-антенна.

— Внимание! Шторм! — произносит Алексей и тут же повторяет: — Внимание! Шторм!

По этому условному сигналу Бабин должен немедленно идти в море на помощь Алексею.

Вызвав Бабина, Алексей с дубинкой в руке делает несколько шагов наперерез диверсанту. Тот уже заметил опасность. Он круто сворачивает в сторону, но Алексей несколькими прыжками догоняет его и хватает за скафандр. Диверсант выхватывает кинжал, но Алексей с силой бьет по руке, и кинжал падает. Тогда диверсант, сгибаясь, ударяет водолаза головой в живот. Алексей чувствует, как на мгновение прерывается дыхание, в ушах — гул. Он еще крепче сжимает зубами загубник[6], собирает все силы, с яростью бьет врага дубинкой по голове и затем наваливается на него всем телом. Оба водолаза, переплетясь руками и ногами, падают на дно.

Глава 10.

Поимка резидента

— В нашей работе нет ничего второстепенного. Все главное! — так часто говорил своим подчиненным полковник Дымов. — Нередко упущенная мелочь влечет за собой потерю важнейшего, и, наоборот, вовремя подмеченная деталь, маленькое, почти незаметное звенышко, помогает вытащить всю цепочку. И не надейтесь, пожалуйста, на свою память, — учил он своих помощников. — Память — штука коварная, обязательно подведет. Как хороший писатель записывает все интересное, что он слышит и видит, так и вы записывайте все, что заслуживает внимания в процессе вашей работы. Слово, намек, предположение, вывод — все пригодится.

Этого правила полковник придерживался все годы своей оперативной работы.

В загадочной истории, происшедшей в поселке Мореходный, для Дымова с самого начала было ясно, что враг действует не в одиночку. Кто-то встретил, принял и укрыл врага, чьи следы Игнат Семушкин обнаружил на берегу моря ранним утром девятого июня. И Дымов отлично понимал, что если пробравшийся на нашу землю шпион и диверсант скорее всего мог быть схвачен в момент совершения преступления, — а прицел врага на «Осинг», на «АЛТ-1» был очевиден! — то сообщника шпиона, резидента, нужно было искать другими путями.

Резидент все время оставался в тени, и вряд ли можно было рассчитывать на то, что переброшенный шпион, если он и будет пойман, назовет того, к кому он шел и кто ему помогал.

Шаг за шагом, обогащаясь догадками, логическими выводами и бесспорными фактами, полковник шел к решению второй, наиболее трудной задачи — поимке резидента.

Мелочи! В записной книжке Сергея Сергеевича можно было прочесть странные условные обозначения, которые при расшифровке выглядели примерно так:

«…Игнат, как мне удалось установить, каждый раз, уходя ранним утром на пляж, встречался там со своим помощником. Девятого июня Игнат на берегу был один. Так ли это?»

«…Бесспорно, что кто-то видел Игната на берегу, — другое место исключено, — занятого фотографированием следов или рассматривавшего странную находку. Кто-то видел, но не подошел, а, наоборот, спрятался. Иначе Игнат сообщил бы о встрече сыну».

Дальше шла приписка: «Кто мог так рано быть на берегу?» «Кто следил за Игнатом до его прихода в фотографию, потом вошел туда сам?»

И снова приписка, снова вопрос: «Кто мог войти в фотографию в седьмом часу утра, не вызвав настороженности и удивления у бывалого разведчика Семушкина?»

«…Семушкин убит во время фотографирования, т. е. в спокойном состоянии. Вначале оглушен ударом по голове, потом заколот».

Перечень «мелочей» не исчерпывался этими записями. Вот еще несколько таких коротких строчек: «…Рощин молодец, но и он проглядел многое. Бутыль с фиксажем (а в его составе — бисульфит натрия с резким запахом) разбита не случайно, не в результате переполоха и сумятицы. Расчет врага: собака не сможет взять след».

«…Пока ждал Андрея у фотографии, — мало ли что могло произойти, — сделал любопытное открытие: фотоателье имеет второй, черный ход в Судовой переулок. Ход давно завален порожними ящиками. На ржавом замке чуть заметные свежие царапины. Кто-то недавно открывал».

«Андрей сообщил, что в альбомах, хранившихся в фотоателье, нет черенцовских снимков. Между тем о них Семушкин говорил Алеше в день своей смерти». Следующая запись была совсем странной: «…Почему именно Борзов поймал вора?» Во всех записях полковника вырисовывался совершенно точный прицел. Поэтому особенно разительными были три последние:

«Прочел рапорт мичмана Куликова о спасении старого рыбака Курманаева… Странное стечение обстоятельств и совпадение во времени. Неужели я ошибался и шел по ложному следу?»

«Нина заметила, как у забора рычал и выл пес Барс. Почему?»

«Получил анализ вскрытия Барса — отравлен…»

На этом записи Сергея Сергеевича обрывались.

Рапорт командира сторожевого катера «Л-19» мичмана Куликова действительно смутил и озадачил полковника. На том извилистом и трудном пути, которым он до сих пор шел по следу врага, Ахмет Курманаев оказывался подозрительной и вместе с тем лишней фигурой. В результате возникших сомнений и колебаний появились эти слова в записной книжке: «Неужели я ошибался и шел по ложному следу?»

Но не в привычках Сергея Сергеевича было поспешно отказываться от решения, многократно обдуманного, подсказанного фактами и многолетним опытом контрразведчика. Пусть на пути возникло что-то уводящее в сторону, внешне заманчивое и кажущееся более убедительным. Пусть! Не упуская из внимания новые обстоятельства, полковник продолжал одновременно двигаться и по старому следу. Он походил на охотника — бывалого, знающего, который неторопливо идет по путаному следу, не теряя из вида свежий, но сомнительный след.

Так было и в этом случае. Готовясь к встрече с Курманаевым, собирая о нем характеристики, Дымов продолжал идти в поисках врага по той тропе, на которую он встал с самого начала. С каждым новым днем он убеждался, что именно эта тропа приведет его в логово зверя.

А зверь был матерым! В аппарате уполномоченного Комитета государственной безопасности по Мореходному району майора Ширшова полковник обнаружил две-три справки о человеке, который его интересовал. Выходец из семьи крупного кулака, впоследствии делец, валютчик, подозревался в контрабандных делах. Во время фашистской оккупации не вылезал наверх, но дом его запросто посещали гитлеровские офицеры, а фашистские власти поощряли его коммерческие дела. И если эти справки сами по себе не имели сейчас большого значения для полковника, все же они были важны как еще один штрих в обрисовке врага.

Прошло двое суток. В день, когда водолазы и майор Ширшов готовились в первый раз выйти на ночное дежурство, в шестом часу вечера, Сергей Сергеевич Дымов, в белом парусиновом костюме, с полотенцем через плечо, постучался в дом Ахмета Курманаева. Старый Ахмет встретил нежданного гостя хмуро, неприветливо. Несколько минут он топтался у калитки, не желая впускать гостя. А когда тот все-таки вошел, совершилось чудо: два часа Ахмет беседовал с незнакомым человеком, отвечал на его вопросы, рассказывал о себе. Да, долгий разговор вели Сергей Сергеевич и старый рыбак, сидя на скамейке в глубине сада, укрытые от нескромных глаз цветами и листвой деревьев. А после разговора в саду произошла еще одна неожиданность: полковник остался в доме Курманаева.

К встрече с Курманаевым Дымов тщательно подготовился и уже многое знал о нем. Он знал, что в годы фашистской оккупации Курманаев заперся дома, голодал, но в море не выходил и даже порвал сети, чтобы не кормить черноморской рыбой фашистских офицеров. Знал и о том, что муж единственной дочери Ахмета — офицер Советской Армии. В собранных старшим лейтенантом милиции Рощиным скупых характеристиках старика, в незначительных штрихах и мелких деталях, за внешней оболочкой ворчливого нелюдима вырисовывался облик честного, трудолюбивого советского человека.

Уверовав в старого Ахмета, Дымов отправился к нему как к союзнику, чья помощь сейчас была очень нужна.

Днем, незадолго до того, как Сергей Сергеевич собрался идти к Курманаеву, пришел Рощин. По выражению его лица Дымов понял, что старший лейтенант милиции пришел с хорошими вестями.

— Глядя на вас, можно предположить, что задание выполнено на пять с плюсом, — пошутил полковник.

— Вы не ошибаетесь, — отозвался Рощин. — Задание выполнил, а отметку сами ставьте.

Они сели рядом, сдвинув вплотную стулья, и Рощин начал докладывать:

— Через два дома от Курманаева живет Евдокия Петровна Рубашкина. Она доводится теткой нашему «знакомому». Старушка глуховата и скуповата. Живет безбедно, каждое лето сдает домик курортникам, а сама перебирается в деревянную пристройку, расположенную в глубине сада. Но этим летом Рубашкина домик не сдала. Я навел справки. Не беспокойтесь, товарищ полковник, у вполне надежных людей. Установил, что неделю назад наш «знакомый» вручил тетке некоторую сумму денег в виде задатка и сказал, что один его приятель из Москвы скоро приедет с семьей и поселится у нее.

Девятого июня, поближе к вечеру, «знакомый» пришел к тетке и сообщил, что получил телеграмму: приятель из Москвы приехать не может.

— Вы проверяли? Телеграмма поступала? — перебил Дымов.

— Проверил через Аню Куликову. Никакой телеграммы не было. Следом за «племянником», — продолжал Рощин, — пришел неизвестный мужчина, сказал, что сам он прямо с поезда, ждет семью, и снял весь дом. Этот неизвестный снял дом на очень выгодных для хозяйки условиях; предупредил, что пишет книгу, и просил не беспокоить ни днем, ни ночью.

— А паспорт приезжего? — спросил Дымов. — Он же должен был прописаться? Что же вы зеваете, милиция?

— Рубашкина — скаредная старуха, — ответил Рощин. — Она норовит жильцов без прописки держать, чтобы не платить налога.

— Понятно! — протянул Дымов. — Ход резидента ясен. Он отстранил себя на случай провала шпиона. Что еще у вас?

— Мне кажется, товарищ полковник, — сказал Рощин, — что я догадался, почему собака рычала и выла у забора и почему ее отравили.

Сергей Сергеевич закурил папиросу и, отгоняя рукой табачный дым, внимательно посмотрел на старшего лейтенанта.

— Я это понял давно, дорогой Юра, разрешите мне вас так называть, — задушевно и грустно сказал он. — Убийца, очевидно, что-то зарыл в землю, неподалеку от дома Курманаева. Может быть, оружие, которым был убит Игнат, а возможно, и вещи или обувь, которые были забрызганы кровью… Я понял и другое, — продолжал Сергей Сергеевич, — что незадолго до переброски агента на нашу территорию к местному «знакомому» приходил кто-то, по всей вероятности, из числа легально живущих у нас, и предупредил, что скоро явится гость. Место встречи было обусловлено. По-видимому, это — Судовой переулок, глухой и неосвещенный. Больше того, прибывшему было приготовлено и помещение… на одну ночь…

— Фотоателье? — догадываясь, спросил Рощин.

— Да! С черного хода.

— Значит, Семушкина…

— Семушкина убили двое, — твердо сказал Дымов. — Тот, кто уже находился в фотографии, и тот, кто вошел следом за Игнатом.

* * *

Не только Алексей Семушкин, его напарник матрос Григорий Бабин и майор Ширшов бодрствовали три ночи подряд. Не только они, преодолевая усталость, ежеминутно вглядывались в густую темноту ночи — двое на берегу, третий под водой, — ожидая появления неизвестного и поэтому еще более опасного врага.

На другом конце Мореходного, в районе Зеленых Холмов, в доме Ахмета Курманаева бодрствовали еще два человека — Дымов и Рощин.

…Тишина ночи нарушается мерным тиканием невидимых в темноте ходиков. Доносится, похожий на детский плач, вой бродящих в горах шакалов, слышен гул лежащего совсем рядом моря. А запахи моря смешиваются с запахами цветов.

В комнате темно и немного душно, от этого начинает болеть голова. Хочется курить, но нельзя. Кто знает, может быть, огонек папиросы, заметный издали, помешает делу?

Бесконечно долго тянется время. Кажется, что стрелки часов идут намного медленнее, чем им положено идти. Три часа ночи. Полковник взглядывает на светящуюся стрелку часов и еле слышно вздыхает. Рощин сидит рядом, он с трудом борется со сном и иногда вдруг поворачивается, выбирая удобное положение, отчего стул, на котором он сидит, чуть поскрипывает.

Рощин старается разглядеть в темноте лицо полковника, но это не удается. Чтобы отогнать сон, он, улыбаясь в темноте, вспоминает, как его разыграл полковник. Когда они сели за стол, Дымов вынул из кармана пиджака небольшую плоскую коробку, похожую на портсигар. На коробке, сверху, была наклеена этикетка папирос «Казбек».

— Вы какие курите? — спросил Дымов и положил коробку перед собой.

— «Беломор», — ответил Рощин, машинально опуская руку в карман за папиросами. — Но ведь вы приказали не курить?

— Правильно.

— Так зачем же вы смущаете себя и меня? — сказал Рощин, кивая на коробку.

— Просто так, для проверки нашей выдержки, — рассмеялся Дымов. Он открыл коробку, и Рощин с изумлением увидел, что вместо папирос в ней поблескивают маленькие и тонкие металлические части какого-то прибора.

— Как видите, — сказал Дымов, — курить все равно нечего!

Он нажал какую-то кнопку, вытащил двумя пальцами гибкий алюминиевый штырь — телескопическую антенну, легким щелчком включил питание и вложил в ухо капсюльный наушник.

— Теперь понятно, какого сорта эти папиросы? — спросил он.

— Конечно, товарищ полковник, — тихо проговорил Рощин, поняв, что перед ним — приемно-передающая радиостанция, смонтированная в маленькой, похожей на папиросную коробке.

— То-то же!

Сейчас полковник напряженно слушает, изредка трогая пальцем заложенный в ухо капсюль. Вдруг в комнате звучат слова, которые он ждет третью ночь. Одновременно с ним эти слова слышат сидящие на берегу майор Ширшов и водолаз Бабин.

— Внимание! Шторм! Внимание! Шторм!

Дымов слегка подталкивает локтем Рощина, захлопывает коробку, вынимает пистолет. Оба они выходят в приоткрытую дверь.

Путь высчитан и проверен десятки раз. Вот и забор соседнего домика. Несколько шагов — и через сдвинутую доску забора они осторожно пролезают и идут дальше. Снова забор, в котором также заранее сделан проход. Теперь Дымов и Рощин в саду Евдокии Петровны Рубашкиной. В глаза бросается пляшущий огонек керосиновой лампы, стоящей в саду на столике, между деревьями. Он отчетливо виден, этот огонек, и отсюда, и с берега моря.

— Сигнал! — взволнованно шепчет старший лейтенант.

Полковник молчит и предостерегающе поднимает руку.

Притаившись в тени забора, они ждут. Теперь им виден не только дом, стоящий в глубине сада, но и узкая полоска моря, укрытая между холмами. Вместе с маленькой косой побережья она примыкает почти вплотную к дому.

Калитка приоткрыта, и это тоже замечает Дымов при свете лампы.

Снова ожидание — долгое и мучительное. Десять, двадцать, сорок минут… Но что это? Из воды, словно огромная ящерица, выползает фигура. Она в водолазном скафандре. Человек, по-видимому, очень устал. Он делает несколько шагов, шатается и падает навзничь.

В эти секунды Дымов и Рощин убеждаются в том, что не только они и их друзья на другом конце Мореходного бодрствуют и ждут. Из калитки домика Рубашкиной выбегает человек. Он стремительно бросается к вышедшему из воды и, оглядываясь по сторонам и втягивая голову в плечи, пытается помочь ему встать. Человек в скафандре лежит без движения. Второй снова наклоняется над лежащим, торопливо стаскивает с него шлем и что-то шепотом говорит, показывая рукой в сторону калитки.

Но водолаз внезапно приходит в себя. Не поднимаясь с песка, он обхватывает колени склонившегося над ним человека и резким рывком опрокидывает его на песок. С приглушенным криком тот падает на спину. И в это же мгновение Дымов и Рощин бросаются к борющимся на песке.

Когда Сергей Сергеевич увидел освобожденное от шлема усталое, но счастливое лицо Алексея Семушкина, он обнял его и крепко расцеловал. Потом повернулся ко второму.

— Не того ждали? — угрюмо спросил полковник. — Ничего, Борзов. Тот, кого вы ждали, передумал и выбрался на берег в другом месте и другим способом. Вы с ним еще встретитесь.

Глава 11.

Разгадка «Ц»

В облике арестованного было что-то необычное, неестественное, однако эта неестественность не бросалась в глаза и не сразу привлекала к себе внимание. Низкорослый человек лет тридцати пяти, похожий издали на подростка, с гладкими и светлыми, зачесанными назад волосами, с тонким бабьим голосом, с бесцветными глазами и безразличным взглядом. Мимо него можно было пройти, как и мимо десятков и сотен других людей, встречавшихся на пути. И, только приглядевшись повнимательнее — и не один раз, — Дымов понял, в чем заключается эта неестественность. Фигура арестованного казалась крепко, но грубо сколоченной из отдельных, случайно пригнанных друг к другу кусков различной пропорции. Непомерно длинные сильные руки, будто подвешенные к плечам; плечи широкие, почти квадратные; узкая мальчишеская талия; маленькие, тонкие, слегка искривленные ноги. Это впечатление диспропорции усиливалось при взгляде на лицо арестованного — на его большой лоб, нависший над плоским, приплюснутым лицом, с боков которого торчали уши, будто вывернутые наизнанку. Было в нем что-то уродливое, карликообразное, словно природа, не сделав его карликом, вместе с тем остановилась на полпути и не довела до конца образование нормальной человеческой фигуры.

И вел себя арестованный довольно странно. Когда его выволокли на берег и буквально вытащили — хрипящего, с закушенными губами, с искаженным лицом — из водолазного скафандра, он обхватил себя длинными руками, будто хотел согреться, и закачался в бессильной ярости. Но так было только мгновение. Щурясь от света нескольких направленных на него фонарей, стараясь придать своему лицу спокойное, беспечное выражение, он дважды произнес:

— Ende! Ende![7]

Потом на чистом русском языке попросил поскорее отправить его в помещение, так как чувствует себя усталым, хочет отдохнуть, но, если время не терпит, он готов давать показания, хотя предпочитает это делать не здесь, в поселке, а в центре, т. е. в Москве.

…Уже трижды допрашивал его Дымов в присутствии Ширшова и Рощина. Сергей Сергеевич понимал, что только в Москве ему удастся вплотную заняться следствием по этому делу. Но перед тем как отправить арестованного в Москву, ему хотелось еще здесь, на месте, получить первые и, возможно, существенные показания.

К удивлению Дымова, а тем более Ширшова и Рощина, арестованный был довольно словоохотлив и на вопросы отвечал быстро, не задумываясь. Он, казалось, даже хотел произвести впечатление, чтобы арестовавшие его понимали, что перед ними — крупный, вытренированный и знающий себе цену разведчик-аристократ. Он может позволить себе этот маленький спектакль: держаться независимо, разговаривать свободно, без тени испуга или угодливости, так как он — это надо было понять сразу! — из тех, о ком будут заботиться «с той стороны».

Арестованный довольно откровенно рассказал, что его интересовал локатор, который собирались использовать русские моряки. Как он появился на нашем берегу? Очень просто: подводная техника. Таким же путем, при помощи техники, он собирался вернуться. Куда? Домой. Более точный адрес «дома» он назвать отказался. Почему у него в кармане скафандра оказалась магнитная мина замедленного действия с часовым механизмом? На всякий случай. Она могла пригодиться под водой.

Вместе с тем арестованный категорически отказался назвать свою фамилию и свою агентурную кличку, а также фамилию и адрес того человека, который укрывал его здесь, в Мореходном. Об убийстве местного фотографа он, по его словам, ничего не знает. Арестованный даже выразил негодование, как его могут смешивать с уголовными преступниками.

Дымов предложил арестованному подписать протокол допроса, но тот заявил, что ни под одним документом своей подписи ставить не будет.

Так вел себя диверсант, схваченный под водой, — нагло, самоуверенно, с хитрым расчетом.

Вчера, снова и снова приглядываясь к нему, Дымов вдруг прервал допрос и попросил Ширшова достать русско-немецкий словарь. Ширшов растерянно развел руками: где же его достать сейчас? Может быть, в школе есть, но это можно сделать только завтра. Тогда Дымов попросил послать машину в гостиницу и привезти сюда профессора Васильева и его жену. Через несколько минут Нина Викторовна в сопровождении мужа вошла в комнату.

— Садитесь, друзья, — сказал Дымов. — Мне сейчас понадобится ваша помощь. Прежде всего ваша, Нина. Скажите, как по-немецки звучит слово «карлик»?

— Цверг! — не задумываясь, ответила Нина Викторовна, а Дымов даже вскочил со стула и забегал по комнате.

— Цверг! Цверг! — возбужденно говорил он, потирая руки. — Замечательно! Вот вам и цирк! Помните, что кричал Будник? Как же я раньше не догадался!

— Подожди, Сергей, — остановил его Васильев. — Ты думаешь, что это — тот самый? Надо сначала проверить.

— Сейчас проверим. Я прикажу сюда ввести арестованного, а вы, Нина, по-немецки поздоровайтесь с ним. Ну, вроде того, «здравствуйте« или «добрый вечер, Цверг…» А мы посмотрим, какое это произведет на него впечатление. Если мы попадем в цель, вы ему напомните про Черенцы.

Когда арестованный переступил порог комнаты, Нина Викторовна подошла к нему вплотную и сказала:

— Гутен абенд[8], герр Цверг!

Арестованный вздрогнул, — и это не укрылось от Дымова и Васильева, — но тут же взял себя в руки и, опуская голову, ответил по-русски:

— Я не имею чести вас знать.

— Мы с вами собирались познакомиться еще во время войны, в деревне Черенцы, в доме вашего приятеля Будника, — сказала Нина Викторовна, и Дымов увидел, как порозовели большие уши Цверга и крупный желвак взбугрил его правую щеку. Но тут же Цверг изобразил на лице улыбку и спокойно ответил:

— Очень сожалею, мадам, что не мог задержаться тогда, чтобы выразить вам свое почтение. Я очень торопился.

— А теперь торопиться некуда, — медленно, раздельно произнося каждое слово, сказал Дымов. — Гражданин Борзов тоже никуда не торопится.

От этих слов Дымова Цверг зашатался. Он прикрыл большими ладонями свое лицо, будто стремясь скрыть растерянность или испуг, и издал какой-то глухой звук — не то вздох, не то стон.

Андрей Николаевич теперь убедился, что перед ним — тот самый агент номер один, которого они с Родиным упустили в 1944 году.

— Не скажете ли, — спросил он, — каким образом вы исчезли из избы Будника?

Цверг усмехнулся. Теперь он снова держался спокойно и самоуверенно.

— Дело прошлое, — сказал он. — Исчез я очень примитивным способом — через специальный лаз в стене. Он был заранее подготовлен и хорошо замаскирован. Пока мадам объяснялась с моим коллегой, который — увы! — тогда попал в ваши руки, я покинул это негостеприимное место. Мне пришлось — как это по-русски? — удрать.

— Чтобы вернуться к нам через десять лет? — продолжил его мысль Дымов.

— Да. Годы бегут… — театрально вздохнул Цверг.

— А вражеская разведка продолжает действовать, — жестко проговорил Дымов, вспоминая слова полковника Родина. — Так, может быть, теперь, Цверг, мы с вами более подробно поговорим о сегодняшнем дне?

— Если мы не будем касаться некоторых щекотливых частностей, я готов, — нагло улыбаясь, ответил Цверг.

Глаза Дымова потемнели от гнева, который готов был прорваться наружу. Но полковник сдержал себя и приказал увести арестованного. Ширшов вызвал дежурного офицера.

— Наглец, — сказал он, когда Цверга увели. — Кривляется, паясничает, а у самого, наверно, коленки дрожат. Уж он-то отлично понимает, что теперь ему как агенту — энде!

— Вот где довелось встретиться, — задумчиво проговорил Андрей Николаевич. Он на секунду закрыл глаза, и перед ним встала уже ушедшая в прошлое фронтовая картина: где-то далеко ухают орудия; он с разведчиками идет через густой и темный Черенцовский лес; немецкий радист Грубер дает показания; труп убитого парашютиста; спасение лейтенанта Строевой в избе «колхозника» Будника…

— Прав был полковник Родин, — сказал Васильев, будто стряхивая с себя оцепенение. — Ниточка!…

— Недорубленный лес вырастает! Эта истина нам знакома издавна. — Дымов улыбнулся и потянулся за папиросой. — Теперь можно и покурить.

Васильев встал со стула и стукнул кулаком по столу.

— Будь они трижды прокляты! — неожиданно зло сказал он. — Мне больше нравится заниматься геологической разведкой. Но, если придется, стану опять войсковым разведчиком. Эх и злость во мне кипит!

Дымов с улыбкой посмотрел на друга.

— Злость, говоришь? Не знаю, то ли слово ты подобрал но смысл понятен. Чем больше любишь свою страну, свою Родину, тем больше ненависти испытываешь к ее врагам, ко всем, кто открыто или тайно мешает нам жить своей жизнью.

Он сделал паузу, затянулся папиросным дымом и добавил мягко, мечтательно:

— Хотелось бы на старости лет заняться чем-нибудь таким…

— Выращивать цветы? — подсказала Нина Викторовна.

— Ну что ж, не откажусь, пожалуй… А пока — нет. Мне еще рано на покой. Я еще поработаю.

Эпилог

В эти дни так и не удалось закончить решение кроссворда. Оставалось всего несколько пустых клеток. Нужно было найти какое-то замысловатое слово, которое, как назло, затерялось где-то в глубинах памяти. Сергей Сергеевич решил, что кроссвордом он займется в пути и до Москвы обязательно найдет это слово. Зато ему удалось вчера вместе с Васильевыми осмотреть спасательную станцию, на которой, как капитан на корабле, постоянно находился Алексей, выкупаться в море и даже полежать на пляже под горячим южным солнцем.

Все дела были сделаны: последний визит к академику Рудницкому с подробной информацией о поимке диверсанта и с просьбой представить к награде Бабина и Семушкина; долгий разговор с Ширшовым; дружеская беседа с Рощиным. Цверг и Борзов под надежной охраной уже отправлены в Москву. Почему же не позволить себе накануне отлета этот маленький отдых? Когда-то еще придется поехать в отпуск!

Да, все дела здесь, в Мореходном, сделаны. Особенно приятно было услышать от академика Рудницкого, что первое испытание локатора прошло нормально и успешно.

— Все в порядке, — сказал академик. Выглядел он веселым, оживленным, на чисто выбритом лице светилась довольная улыбка. В морской форме, с погонами вице-адмирала-инженера он казался моложе и стройнее. — Скоро мы заканчиваем здесь свою работу. А вы?

— Здесь я закончил, — ответил Дымов, — но вообще-то до конца далеко. — Он понимал, что в Москве ему предстоит еще много потрудиться, чтобы распутать все связи Цверга, найти его сообщников и хозяев.

— Если я понадоблюсь вам, — всегда к вашим услугам! — Рудницкий протянул руку и добавил: — Теперь мы старые знакомые. Я считаю вас, полковник, участником наших работ, хотя в штатах «Осинга» вы и не числитесь.

Именно эта фраза академика доставила Дымову наибольшее удовлетворение. Удалось схватить иностранного агента, диверсанта и его помощника и тем самым помочь ученым довести до конца испытание нового изобретения — «АЛТ-1». Сознание этого полностью вознаграждало Дымова за все его труды.

…На аэродроме собрались почти все, с кем Сергею Сергеевичу пришлось работать в эти дни. Быстроходный «ГАЗ-69» доставил сюда из Мореходного Васильевых, Ширшова, Рощина и Алексея с Анкой. Всем, несмотря на ранний час, хотелось проводить полковника и пожелать ему здоровья и успехов в его трудной работе.

Васильевы оставались в Мореходном «доживать отпуск».

— Тоскливо здесь без Игната, ведь каждый камешек напоминает о нем, — признался Андрей Николаевич. Дымов посмотрел на друга, и глубокие морщинки набежали на его лоб.

— Что делать, — ответил он. — Зато лейтенант Семушкин и жил, и умер как солдат. — Он помолчал и добавил: — В Москве вас ждет большая работа, поэтому отдыхайте, купайтесь, загорайте. Вернетесь в Москву — проверю. — Сергей Сергеевич обнял Андрея Николаевича. — За ослушание строго накажу.

— Слушаюсь, товарищ полковник! — Васильев по-военному щелкнул каблуками и приложил руку к панаме.

Все последние дни Алексей и Анка были неразлучны. Вот и сейчас, провожая Дымова, Анка все время держалась за локоть Алексея, будто боялась, что он тоже сядет в самолет и улетит далеко-далеко.

— Алеша, — тихо попросил Сергей Сергеевич, беря юношу за плечи и приближая к себе. — Не забудь прислать мне телеграмму, когда вы решите… — Он не договорил, но все было понятно. — Если не смогу приехать, то хоть поздравлю вас.

Анка зарделась и прижалась лицом к пиджаку Алексея.

— Обязательно пришлю! — так же тихо ответил Алексей, и все поняли, что срок этого радостного события недалек. Нина Викторовна обняла девушку за талию, прижала к себе, а Андрей Николаевич одобрительно кивнул.

Сердечным было расставание и с Рощиным. За время пребывания в Мореходном полковник по достоинству оценил способности этого молодого и талантливого следователя. Сейчас они стояли все вместе — Дымов, Рощин, Ширшов, чуть в стороне от остальных, негромко разговаривая.

Когда самолет поднялся в воздух и сделал круг над аэродромом, Дымов из окна увидел, что маленькая группка друзей все еще стоит на месте и машет ему платками и шляпами. Через короткое время аэродром скрылся из глаз. Самолет уже шел вдоль берега моря. Темно-синее, сиреневое и голубое, оно величаво простиралось до горизонта и, будто выгибаясь, скрывалось вдалеке, где пролегала незримая линия морской границы и начинались чужие воды. Вглядываясь в горизонт, Дымов еще раз с удовлетворением подумал о том, что где-то на дне моря лежит сейчас «АЛТ-1» — надежный страж морских глубин, зоркий защитник родных берегов. Скоро много таких стражей станут на свои места.

Сергей Сергеевич удобнее устроился в кресле и вынул карандаш. Теперь можно было на досуге закончить кроссворд.

Примечания

1

Злой, как дьявол! (нем.)

2

11 граммов — приблизительный вес винтовочной пули образца 1930 года. Точный вес: 11,7-11,9 граммов.

3

Самодур — леса с нанизанными крючками для ловли ставриды.

4

Климатик (местное выражение) — норд-ост, дующий с берега.

5

Из романа Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшпигеле»

6

Находясь под водой, водолаз держит во рту так называемый загубник; без загубника он может отравиться углекислотой.

7

Конец! (нем.).

8

Добрый вечер (нем.).

Content

Лев Самойлов, Борис Скорбин.
Прочитанные следы.
Повесть

Часть первая. Выстрел в лесу

Глава 1. Письмо фронтового друга

Глава 2. Начало

Глава 3. Спокойная ночь

Глава 4. Человек у реки

Глава 5. Поимка «девятнадцатого»

Глава 6. Убийство или самоубийство?

Глава 7. Задание лейтенанту Строевой

Глава 8. В прифронтовом селе

Глава 9. Загадка не разгадана

Часть вторая. Страж морских глубин

Глава 1. Свет на воде

Глава 2. Находка на берегу

Глава 3. Происшествие в фотоателье

Глава 4. На полигоне

Глава 5. Убийца — не он

Глава 6. Задание полковника Дымова

Глава 7. У Ахмета Курманаева

Глава 8. Математика Дымова

Глава 9. Схватка под водой

Глава 10. Поимка резидента

Глава 11. Разгадка «Ц»

Эпилог

Примечания