Элджернон Блэквуд

Обещание

В одиннадцать вечера, запершись в своей комнате, Марриотт усердно зубрил. Четвертый год он штудировал медицину в Эдинбургском университете и столько раз проваливался по одному и тому же предмету, что родители твердо заявили: больше они не дадут ему ни гроша.

Он занимал дешевые темные комнаты: все деньги уходили на оплату лекций. В конце концов Марриотт решил не валять дурака и выдержать экзамен во что бы то ни стало. Вот уж несколько недель, как он лихорадочно поглощал одну книгу за другой, пытаясь наверстать упущенное время и вернуть потраченные деньги, впрочем, рьяность, с которой студент взялся за дело, показывала, что он не знает цены ни тому ни другому. Заурядный человек — а Марриотт был во всех отношениях заурядным человеком — не может бесконечно перенапрягать свой ум: расплата неминуемо настанет, раньше или позже.

Друзья-студенты обещали не беспокоить его по вечерам, пока он честно корпит над книгами. Поэтому, заслышав дверной колокольчик, он порядком удивился. Возможно, кто-нибудь другой на его месте не обратил бы на колокольчик внимания и продолжал читать, но только не Марриотт. Он был натурой впечатлительной и потому всю ночь ломал бы голову над тем, кто к нему заходил и зачем. Так что ему не оставалось ничего другого, как впустить непрошеного гостя, а потом побыстрее выпроводить.

Квартирная хозяйка отправлялась спать ровно в десять, и позже этого часа никакая сила не могла заставить ее подняться с постели, поэтому Марриотт вскочил из-за стола и с восклицанием, не сулившим гостю ничего хорошего, отправился отворять дверь.

В столь поздний час — поздний для Эдинбурга — на улицах нет ни души, и на тихой улочке Ф., где на четвертом этаже проживал Марриотт, ни единый звук не нарушал тишины. Когда студент пересек комнату, колокольчик настырно зазвонил еще раз. Он отпер дверь и шагнул в темный проход, чувствуя, как в нем закипают гнев и раздражение: «Все знают, что я готовлюсь к экзамену. Кому это вздумалось явиться сюда на ночь глядя?»

Дом населяли студенты, начинающие писатели и люди неопределенных занятий. Вниз вела каменная лестница без всякого намека на ковер или перила. Она освещалась тусклыми газовыми рожками, пламя в которых нельзя было сделать ярче. Некоторые площадки выглядели опрятнее других. Это зависало от квартирной хозяйки на каждом этаже.

Оказалось, что винтовая лестница обладает странными акустическими свойствами: каждую секунду Марриотт, стоявший в открытых дверях с книгой в руке, ждал, что владелец шагов вот-вот возникнет перед ним, — топот башмаков раздавался так близко, словно они шагали впереди своего хозяина. Гадая, кто бы это мог быть, Марриотт приготовился высказать непрошеному гостю все, что о нем думает. Однако тот все не появлялся, хотя шаги звучали совсем рядом.

Студента охватил безотчетный страх: нога вдруг сделались ватными, по спине поползли мурашки. Но страх исчез столь же внезапно, как и возник. Марриотт колебался: окликнуть невидимого гостя или захлопнуть дверь и вернуться к учебникам — но тут виновник беспокойства показался из-за угла.

Молодой мужчина, приземистый и широкий в плечах. На белом как мел лице лихорадочно горели запавшие глаза. Несмотря на несколько помятый вид и заросшие щетиной подбородок и щеки, незнакомец, вне всякого сомнения, принадлежал к хорошему обществу: был изящно одет и держался с достоинством. Но больше всего Марриотта поразило, что гость был без шляпы, плаща и зонта, хотя дождь лил не переставая весь вечер.

В голове Марриотта вихрем пронеслось множество вопросов: «Кто вы такой?», «Что вам нужно?» и прочее, но не успел он и рта раскрыть, как незнакомец слегка повернул голову. Свет упал на его лицо, и Марриотт тут же его узнал.

— Боже мой, Филд! Ты ли это? — прошептал он.

Студент четвертого курса не был обделен интуицией и сразу почувствовал, что дело требует деликатности. Он догадался, что буря, которой ждали давно, наконец разразилась, и отец выгнал Филда из дому. Несколько лет назад они учились вместе в частной школе, и, хотя с тех пор не виделись, время от времени до него доходили известия о бывшем друге, так как их семьи жили по соседству и сестры состояли в тесной дружбе. Он знал, что после школы Филд словно с цепи сорвался: вино, женщины, опиум или что-то в этом роде — он точно не помнил.

— Входи, — пригласил он, мгновенно забыв о досаде. — Похоже, у тебя неприятности. Входи, поговорим. Быть может, я смогу тебе помочь… — Он не знал, что еще сказать, и запнулся. Темная сторона жизни со всеми ее ужасами не касалась его узкого мирка книг и мечтаний. Но сердце у него было доброе.

Плотно прикрыв за собой входную дверь, он пересек прихожую, но вдруг заметил, что его приятель, к слову сказать совершенно трезвый, едва держится на ногах. Хотя Марриотт и был нерадивым студентом, однако тотчас распознал симптомы истощения — острого истощения, если он не ошибался.

— Рад тебя видеть, — сказал Марриотт с непритворным сочувствием. — А я как раз собирался перекусить. Поужинаем вместе.

Ответа не последовало. Гость буквально валился с ног от слабости, и Марриотту пришлось поддержать его. Тут только он заметил, что костюм болтается на том как на вешалке. Филд страшно исхудал, превратился буквально в скелет. Когда Марриотт до него дотронулся, то вновь ощутил страх и дурноту. Но он приписал ее усталости и потрясению, которое испытал, увидев старого друга в столь жалком виде.

— Давай-ка я помогу тебе. Здесь чертовски темно, в этой прихожей. Я тысячу раз жаловался хозяйке, — оживленно продолжал он, — но старая карга отделывается обещаниями.

Филд навалился на него всем телом. Судя по всему, он и впрямь нуждался в помощи. Марриотт помог дойти гостю до дивана, пытаясь угадать, откуда тот явился и как узнал его адрес. Со времени их дружбы в частной школе прошло не меньше семи лет.

— Посиди тут минутку, — сказал Марриотт, — а я приготовлю ужин. И ничего не объясняй, просто немного отдохни. Я вижу, ты смертельно устал. Обсудим все потом.

Пока Марриотт ходил за буханкой ржаного хлеба, лепешками и большой банкой мармелада — неизменной пищей эдинбургских студентов, его приятель сидел на краю дивана, молча уставившись в одну точку. Глаза его лихорадочно блестели. Марриотт, искоса взглянув на него, подумал о наркотиках. Смотреть в упор он как-то не решался: бедняга оказался в беде, и было бы невежливо глазеть на него, словно требуя объяснений. К тому же Филд казался едва живым. Поэтому из деликатности — а также по другой причине, которую он затруднялся определить, — он не стал беспокоить отдыхавшего гостя, а принялся готовить ужин. Зажег спиртовку, чтоб сварить какао, и, когда вода вскипела, придвинул стол с едой к дивану, чтобы Филду не пришлось подниматься с места.

— Давай поужинаем, — произнес Марриотт, — а потом выкурим по трубке и поболтаем. Я, знаешь ли, готовлюсь к экзамену и вечером всегда что-нибудь перехватываю. Рад, что ты составишь мне компанию.

Подняв глаза, он поймал взгляд гостя, направленный куда-то поверх его головы, и невольно вздрогнул: лицо напротив было смертельно бледным, на нем застыла страшная гримаса боли и душевных мук.

— Господи! — воскликнул Марриотт, вскочив со стула. — Где-то у меня оставалось немного виски. Какой же я болван! Совсем забыл. Когда сижу над книгами, я даже не притрагиваюсь к спиртному.

Он подошел к буфету и налил Филду крепкого виски, которое тот проглотил залпом, не разбавив водой. Пока он пил, Марриотту бросилась в глаза еще одна подробность: перепачканный пылью сюртук гостя был абсолютно сухим, к плечу прилипла паутина. Филд появился ночью в проливной дождь без шляпы, зонта и плаща, однако его одежда была совершенно сухой, даже пыльной. Значит, он вышел из какого-то укрытия. Какого? Может, прятался где-нибудь поблизости?

Все это казалось очень странным. Филд по-прежнему хранил молчание, а Марриотт твердо решил не задавать вопросов, пока тот не поест и не выспится. Главное для него теперь — пища и сон. Марриотт с удовольствием отметил про себя, как быстро он поставил диагноз. Бесчеловечно приставать к бедняге, пока тот не восстановит силы.

За ужином Марриотт без умолку болтал о себе, об экзаменах, о «старой карге» хозяйке. Филд не сказал ни слова. Тогда как сам хозяин едва притронулся к ужину, гость жадно поглощал все подряд. Неискушенный студент, которому никогда не приходилось есть реже трех раз в день, в полном изумлении глядел, как его изголодавшийся приятель уничтожает сдобренные мармеладом лепешки, черствый кекс и ржаной хлеб. Он не сводил с Филда глаз, поражаясь, как в него столько влезает.

Как оказалось, спать Филду хотелось не меньше, чем есть. Несколько раз его голова бессильно падала, и он переставал жевать. Тогда Марриотту приходилось слегка трясти его за плечо, чтобы бедняга мог продолжить трапезу. Наш незадачливый студент со смешанным чувством изумления и страха следил за упорной борьбой между муками голода и волшебным дурманом всемогущего сна. Он слышал, что кормить голодных и наблюдать, как они едят, приятно, но не представлял, что это выглядит именно так: Филд ел, как животное — чавкал, сопел, давился. Забыв об экзамене, Марриотт чувствовал, как к горлу подкатывает ком.

— Боюсь, мне больше нечего тебе предложить, старина, — неосторожно выпалил он, когда со стола исчезла последняя лепешка и странный ужин подошел к концу.

Филд опять ничего не ответил и только благодарно поглядел на друга.

— А теперь отправляйся спать, — продолжал Марриотт, — иначе ты просто не выдержишь. Я буду всю ночь готовиться к этому чертову экзамену, а ты спокойно укладывайся на мою кровать. Утром за завтраком мы обо всем поговорим и что-нибудь придумаем. Тебе-то ведь известно, я мастер на выдумки, — прибавил он в надежде подбодрить приятеля.

Филд, как и прежде, не проронил ни звука, но, казалось, не возражал против предложения Марриотта, и тот повел его в спальню, на ходу извиняясь перед голодным сыном баронета, чей дом был похож на дворец, за скромные размеры своего жилища. Однако измученный гость даже не попытался выразить свою признательность. Он просто проковылял по комнате, опираясь на руку друга, и прямо в одежде рухнул на кровать. Не прошло и минуты, как он, судя по всему, уснул.

Некоторое время Марриотт стоял перед открытой дверью, глядя на спящего и размышляя о том, как скверно оказаться в подобной переделке и что ему делать с непрошеным гостем завтра. Но вскоре вспомнил о своих учебниках: что бы там ни было, он должен выдержать экзамен.

Он запер дверь в прихожую, уселся за книги и продолжил свои медицинские штудии с того же места, где их прервал звон колокольчика. Ему не сразу удалось сосредоточиться. Перед глазами то и дело всплывало мертвенно-бледное лицо и лихорадочно горевшие глаза перепачканного пылью голодного человека, который в ботинках и сюртуке лежал на его кровати. Он вспомнил школьные годы, когда жизнь еще не развела их, — как они клялись в вечной дружбе и все такое. А теперь! Какая жестокая судьба! Что может сделать с человеком страсть к разгульной жизни!

Но все же одну из этих клятв Марриотт совсем забыл. Во всяком случае, она осталась лежать глубоко на дне его памяти.

Через полуоткрытую дверь — спальня примыкала к гостиной — доносилось глубокое, размеренное дыхание, тяжелое дыхание смертельно уставшего человека, от одного звука которого Марритта потянуло в сон.

«Бедняга нуждался в помощи, — подумал он, — и получил ее как раз вовремя».

И впрямь, снаружи резкий ветер с Форса, швыряя холодные струи дождя на оконные стекла, гнал их по пустынным улицам. Поначалу Марриотт ясно различал глубокое дыхание того, кто спал в соседней комнате, потом с головой погрузился в учебники.

Двумя часами позже он зевнул, отложил прочитанную книгу и, прислушиваясь к доносившемуся из спальни дыханию, осторожно подошел к двери.

Возможно, из-за того, что после яркого света его глаза не сразу привыкли к темноте, он различил только темные очертания мебели, глыбу комода у стены и белое пятно там, где посреди комнаты стояла ванна.

Затем понемногу начала вырисовываться кровать. На ней обозначились очертания спящего тела, которое постепенно приобретало объемность, пока его глазам не предстала долговязая черная фигура на белом покрывале.

Марриотт еле сдержал улыбку: Филд лежал в той же позе, в которой уснул.

Секунду-другую он смотрел на спящего, затем вернулся к книгам. Ночь наполняли поющие голоса дождя и ветра. Не слышно было цокота копыт по мостовой: шум экипажей стих, а для тележки молочника время еще не настало. Он снова с головой ушел в занятия, прерываясь лишь затем, чтобы взять новый учебник или глотнуть ядовитого зелья, которое гнало сон прочь и держало его мозг в лихорадочном возбуждении. И всякий раз во время паузы слышал из соседней комнаты дыхание Филда. За окнами завывала буря, но в доме царил покой, настольная лампа бросала яркий свет на заваленный книгами стол, дальний конец комнаты тонул в полумраке. Дверь в спальню находилась как раз напротив. Нашего студента ничего не отвлекало, если не считать порывов ветра за окном да легкой боли в руке.

Эта непонятно откуда взявшаяся боль раз или два становилась нестерпимой. Он попытался вспомнить, где и когда мог повредить руку, но не смог.

Мало-помалу лежавшие перед ним страницы сделались из желтых серыми, на улице послышался скрип колес. Было четыре утра. Марриотт откинулся назад и широко зевнул. Отдернул занавески. Буря утихла, и Кэстл-Рок заволокло туманом. Зевнув еще разок, он отвернулся от унылого пейзажа, намереваясь поспать четыре часа до завтрака. Из спальни по-прежнему доносилось тяжелое дыхание, и Марриотт на цыпочках пересек комнату, чтобы взглянуть на спящего.

Приблизившись к полуоткрытой двери, он без труда отыскал глазами кровать — теперь она отчетливо вырисовывалась в сером утреннем свете, — протер глаза, протер еще раз и сунул голову в дверной проем.

Однако ничего не изменилось. Комната была пуста. Внезапно на него нахлынул страх, как и тогда, при появлении Филда, однако на этот раз студент буквально похолодел от ужаса. И тут же нестерпимо заныла левая рука. Он растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь собраться с мыслями и дрожа всем телом.

Огромным усилием воли Марриотт заставил себя выйти из-за двери и решительно шагнул в комнату.

Там, на кровати, виднелся отпечаток тела. На подушке остался след от головы, на покрывале — вмятина от ботинок. И совершенно явственно — совсем рядом! — слышалось дыхание…

Марриотт попытался взять себя в руки. Борясь со страхом, он заставил себя окликнуть друга по имени:

— Филд! Это ты? Куда ты спрятался?

Ответа не последовало, но дыхание по-прежнему доносилось с кровати. Собственный голос показался таким чужим и жалким, что Марриотт не стал повторять вопроса, а, опустившись на колени, заглянул под кровать и наконец, стянув матрас на пол, принялся срывать с него покрываю, простыни, одеяло. Хотя Филда нигде не было видно, звук дыхания не умолкал. Студент отодвинул кровать от стены, но звук остался на том же самом месте.

Теряя самообладание, Марриотт бросился обыскивать комнату. Он торопливо обшарил буфет, комод, маленькую нишу, где висела одежда, — все напрасно. Крошечное окно под потолком было закрыто, впрочем, в него не пролезла бы и кошка. Дверь в гостиной была заперта изнутри, через нее Филд не мог уйти. В голове у Марриотта зашевелились странные мысли, влекущие за собой неприятные ощущения. Все более волнуясь, он перетряхивал постель, пока спальня не стала походить на поле боя. Он обыскал обе комнаты, прекрасно понимая тщетность этого занятия, — и снова принялся искать. Его прошиб холодный пот, а тяжелое дыхание по-прежнему раздавалось там же, куда он уложил спать Филда.

Тогда Марриотт попробовал изменить тактику. Вернул кровать на прежнее место и сам улегся туда, где лежал его гость. Но тут же вскочил как ужаленный: кто-то дышал у самой его щеки, точнее, между его головой и стеной — в этом промежутке не уместился бы и грудной младенец.

Студент вернулся в гостиную, открыл окно, чтобы впустить побольше света и воздуха, и попытался трезво и спокойно обдумать происходящее. Он знал, что у того, кто слишком мало спит и слишком много читает, случаются яркие галлюцинации, и вновь перебрал в уме подробности той ночи и собственные ощущения: звонок, приход гостя, зловещее пиршество. Нет, ни одна галлюцинация не может охватить всю последовательность событий и продолжаться так долго. Менее охотно он вспомнил беспричинный страх и острую боль в руке — все это не поддавалось никакому объяснению.

Мало того, когда он стал анализировать события прошедшей ночи, его вдруг осенило: за все это время Филд не произнес ни слова! И словно в насмешку над ним и над его попытками разобраться в этом наваждении, в спальне кто-то дышал — ровно, глубоко, размеренно. Это было невероятно.

Преследуемый мыслями о нервной горячке и надвигающемся безумии, Марриотт надел фуражку и плащ и вышел из дому. Утренний ветер на Артурз-Сит, запах вереска и моря прочистят ему мозги. Час или два он бродил по лужам над Холируд, пока из него окончательно не выветрился страх. Вдобавок ему зверски захотелось есть.

Вернувшись к себе, Марриотт увидел, что в комнате спиной к окну кто-то стоит. То был его товарищ по курсу Грин, который готовился к тому же экзамену.

— Всю ночь просидел над книгами, — сообщил он. — Решил заглянуть к тебе, чтобы сверить конспекты и вместе позавтракать. А ты, я вижу, успел погулять? — заметил он, вопросительно глядя на приятеля.

Марриотт объяснил, что у него болела голова, но теперь прошла, и Грин понимающе кивнул. Однако, когда служанка поставила на стол дымящуюся овсянку и вышла, Грин заметил довольно принужденным тоном:

— Я и не знал, что среди твоих друзей есть любители выпить.

Замечание было довольно бестактным, и Марриотт ответил сухо, что и сам этого не знал.

— Похоже, парень отсыпается после изрядной попойки, — не унимался Грин, кивнув в направлении спальни и испытующе глядя на Марриотта.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, затем Марриотт с облегчением вздохнул:

— Слава богу! Значит, ты тоже его слышишь?

— Конечно, слышу. Дверь-то ведь открыта. Но, возможно, я, сую свой нос куда не следует, тогда прости.

— Ах, дело вовсе не в этом, — сказал Марриотт. — Но я ужасно рад. Сейчас объясню. Если ты тоже слышишь дыхание, значит, все в порядке. Но я, сказать по правде, здорово перепутался. Решил, что у меня нервная горячка или что-ни-будь в этом роде. Ты знаешь, как много зависит от этого экзамена. Ведь тем, кто сходит с ума, всегда сначала что-то мерещится, и я…

— Ничего не понимаю, — нетерпеливо перебил Грин. — Что за чушь ты несешь?

— Слушай меня внимательно, — произнес Марриотт, стараясь говорить как можно спокойнее, — я все тебе объясню. Только не перебивай.

И он подробно рассказал все, что случилось ночью, не забыв упомянуть и про боль в руке. Затем поднялся и подошел к двери в спальню.

— Ты ясно слышишь дыхание? — спросил он. Грин ответил утвердительно. — Тогда иди со мной, обыщем комнату вдвоем.

Однако Грин не двинулся с места.

— Я уже был там, — сказал он неуверенно. — Я услыхал этот звук и решил, что это ты там дышишь. И вошел.

Ничего не ответив, Марриотт распахнул дверь как можно шире. Звук стал громче.

— Но ведь кто-то там должен быть, — прошептал Грин еле слышно.

— Кто-то там и есть, только где?

И Марриотт знаком пригласил товарища следовать за ним, но Грин наотрез отказался: он уже там был и ничего не обнаружил. И ни за что на свете не войдет туда опять.

Они закрыли дверь и вернулись в гостиную, чтобы спокойно все обсудить. Грин стал подробно расспрашивать друга о событиях прошедшей ночи, но толку от этого было мало, ибо вопросы не меняли сути дела.

— Боль в руке — единственное, чему должно иметься логическое объяснение, — сказал Марриотт, поглаживая руку с вымученной улыбкой. — Чертовски болит, хотя я не помню, чтобы повредил ее.

— Дай-ка я тебя осмотрю, — предложил Грин. — Я прекрасно разбираюсь в анатомии, хотя экзаменаторы отказываются это признать.

Им захотелось немного подурачиться, и, скинув пиджак, Марриотт засучил рукав рубашки.

— Боже мой, кровь! — воскликнул он. — Взгляни! Что это?

Рядом с кистью виднелась тонкая красная линия. На ней алела свежая капля крови. Грин подошел поближе и несколько минут разглядывал ранку. Затем опустился на стул и пристально посмотрел в глаза приятелю.

— Ты просто где-то поцарапался, — сказал он наконец.

— Здесь нет следов ушиба. И от царапины рука так не болит.

Марриотт сидел недвижно, молча уставившись себе на руку, словно на ней была написана разгадка тайны.

— Что ты там разглядываешь? Самая обычная царапина, — голос Грина звучал не слишком убедительно. — Ночью ты был возбужден и…

Марриотт пытался что-то сказать побелевшими губами. Пот выступил крупными каплями у него на лбу. Он наклонился к самому уху своего друга.

— Смотри, — прошептал он слегка дрожащим голосом. — Видишь эту красную отметину? Под тем, что ты назвал царапиной?

Грин согласился, что там и впрямь что-то есть, а Марриотт тщательно стер платком кровь с руки и попросил вглядеться внимательней.

— Да, теперь вижу, — отозвался Грин через минуту, поднимая голову. — Похоже на старый шрам.

— Это и есть старый шрам, — пробормотал Марриотт дрожащими губами. — Теперь я все вспомнил.

— Что все? — Грин заерзал на стуле. Он попытался рассмеяться, но не смог. Казалось, Марриотт вот-вот лишится чувств.

— Только не путайся, — тихо сказал он. — Эту отметину сделал Филд.

Некоторое время друзья молча глядели друг на друга.

— Эту отметину сделал Филд! — медленно повторил Марриотт.

— Филд?! Ты хочешь сказать… прошлой ночью?

— Нет, раньше. Несколько лет назад, в школе, ножом. А я сделал надрез на его руке. — Теперь Марриотт говорил очень быстро. — Мы обменялись каплями крови. Он пустил каплю крови в мою ранку, а я — в его…

— Боже мой, зачем?

— Мальчишеская выдумка. Мы заключили священный договор, сделку. Теперь я все вспомнил. Прочли какую-то дурацкую книгу и поклялись явиться друг другу после смерти. То есть тот, кто умрет первым, явится тому, кто остался в живых. И скрепили договор кровью. Семь лет назад. Как сейчас помню: жаркий летний полдень, а один из учителей поймал нас и отнял ножи… Я никогда не вспоминал об этом до сегодняшнего дня…

— И ты полагаешь… — произнес, заикаясь, Грин.

Но Марриотт не ответил. Он встал, прошел в другой конец комнаты и повалился на диван, закрыв лицо руками.

Грин поначалу растерялся. Он прекратил расспросы и задумался. Затем подошел к лежащему недвижно Марриотту и растолкал его: нужно глядеть в глаза фактам, пусть даже необъяснимым, сдаваться просто глупо.

— Вот что мне пришло в голову, Марриотт, — начал он, глядя в смертельно бледное лицо друга. — Не стоит так убиваться. Если это галлюцинация, то нам известно, что делать, а если нет, то нам известно, что думать. Разве не так?

— Пожалуй, — хрипло ответил Марриотт. — И все же мне очень страшно. К тому же этот бедняга…

— Что ж, если наши худшие предположения верны и парень действительно сдержал обещание, то самое страшное уже позади.

Марриотт кивнул.

— И наконец: ты совершенно уверен, что он на самом деле ел? Вернее, съел хоть что-нибудь?

Секунду помедлив, Марриотт ответил, что это легко проверить. Он говорил спокойно, после всего пережитого его трудно было удивить подобным пустяком:

— Я сам убрал все со стола после ужина. Еда в буфете, на третьей полке. Больше к ней никто не притрагивался.

Не поднимаясь с места, он указал на буфет, и Грин послушно направился туда.

— Так я и думал, — воскликнул он через пару минут. — Частично это была галлюцинация. Еда не тронута. Гляди сам.

Вместе они обыскали полку и обнаружили буханку ржаного хлеба, груду лепешек и кекс — все в целости и сохранности. Даже содержимое бутылки с виски не убавилось.

— Ты кормил пустоту, — сказал Грин. — Филд ничего не ел и не пил. Его здесь вообще не было!

— А как же дыхание? — спросил Марриотт, изумленно уставившись на друга.

Ничего не ответив, Грин направился к спальне. Марриотт проводил его взглядом. Грин распахнул дверь и прислушался. Все было ясно без слов: комнату наполнял звук глубокого, ровного дыхания, ни о какой галлюцинации не могло быть и речи.

Грин затворил дверь и вернулся назад.

— Тебе остается одно, — заявил он решительно, — написать домой и все выяснить. А пока будем заниматься у меня. В моей комнате две кровати.

— Согласен, — ответил Марриотт. — Экзамен — это уж точно не галлюцинация. Я должен сдать его, несмотря ни на что.

Так они и поступили. Неделю спустя Марриотт получил письмо от сестры. Отрывок из него он прочел Грину:

«Удивительно, что ты спрашиваешь о Филде. Это звучит ужасно, но лишь совсем недавно терпение у сэра Джона истощилось, и он выставил сына из дому, говорят, без гроша в кармане. И что же ты думаешь? Бедняга покончил жизнь самоубийством. Во всяком случае, так это выглядит. Вместо того чтобы уйти из дома, он спустился в подвал и просто уморил себя голодом… Родственники, разумеется, пытаются замять скандал, но мне сообщила об этом моя горничная, а ей сказал их лакей… Они обнаружили тело четырнадцатого, и доктор сказал, что смерть наступила полдня назад. Он был страшно истощен…»

— Значит, он умер тринадцатого, — задумчиво констатировал Грин.

Марриотт кивнул.

— И в ту же ночь явился к тебе. Марриотт кивнул еще раз.

Content

Элджернон Блэквуд
Обещание