Элджернон Блэквуд

Безумие

— Но что мне кажется действительно странным и даже трагичным, так это их необъяснимая покорность, ведь они даже не пытаются сопротивляться, — воскликнул Лидалл, неожиданно вступая в беседу. Всех поразило напряжение и какой-то болезненный надрыв в его голосе, от щемящих ноток которого присутствующим дамам стало немного не по себе. — Говорят, они так легко смиряются, потому… потому…

Он запнулся и смущенно отвел глаза. Элегантно одетая дама, давно пытавшаяся вставить слово, воспользовалась представившейся возможностью и попробовала возразить.

— Да будет вам, — несколько принужденно засмеялась она, — я не раз слышала, что больных насильно втискивают в смирительные рубашки. Вот уж не думаю, что в них наряжаются, как на бал. — И, надменно взглянув на Лидалла, чьи несветские манеры ее явно шокировали, добавила: — Не в человеческой природе, я имею в виду здоровую человеческую природу, поддаваться насилию, не так ли?

Однако ее почему-то никто не поддержал.

— Разумеется, вы правы, мистер Лидалл, — произнес кто-то, вежливо кашлянул?.

Это подал голос маленький господин, сидевший в углу и до этого не произнесший ни единого слова, а молчание, как известно, считается признаком мудрости, однако на него никто не обратил внимания, так как гости клуба «Довер-стрит», пившие чай в гостиной, были заинтригованы неоконченной фразой Лидалла.

— Вы остановились на «потому», мистер Лидалл, — деликатно подсказал маленький господин из своего темного угла.

— Да, да, потому… потому что человек в таком состоянии не… не совсем безумен, — неуверенно продолжат Лидалл. — Действительно, невольно возникает впечатление, будто он до известной степени остается вполне вменяемым и, внимательно наблюдая за происходящим, с радостью принимает защиту от самого себя. Выглядит все это невероятно трогательно. И… и все же… — он снова запнулся, — мне кажется, есть что-то страшное в той противоестественной покорности, с которой эти несчастные позволяют надеть на себя смирительную рубашку, наручники или что там еще на них в таких случаях надевают…

Лидалл поднял глаза и торопливо, с каким-то странным ожиданием всмотрелся в лица присутствующих, потом, вздохнув, устало откинулся на спинку кресла.

Все молчали, и он добавил, но очень тихо, почти про себя:

— Нет, не могу этого понять. Они ведь должны… должны сопротивляться…

Кто-то упомянул знаменитую книгу «Сознание, нашедшее себя», и течение беседы мало-помалу вошло в прежнее русло, однако дамам явно не нравилась эта скорбная тема. Беседу в основном поддерживали красивый, меланхоличный Лидалл, так неожиданно для всех разговорившийся, и доктор Хэнкок, коим оказался маленький господин, скрывавшийся весь вечер в своем темном углу. Он ассистировал одному из знаменитых лондонских гипнотизеров и поэтому мог рассказать — и обычно рассказывал — весьма занимательные и даже несколько компрометирующие вещи. Никто не осмеливался спросить прямо, но все желали услышать нечто пикантное о своих знакомых. В этом смысле чаепитие было вполне рутинным. И доктор Хэнкок говорил, хотя и не совсем о том, чего хотело общество. Он обращался исключительно к Лидаллу, не обращая внимания на разочарованные дамские взгляды:

— Думаю, ваше объяснение верно, поскольку безумие в своих обычных проявлениях есть не что иное, как потребность в гармонии. Сознание выходит за рамки обычных отношений с окружающим миром. У большинства сумасшедших безумие проявляется лишь в каком-нибудь одном пунктике, в остальном же они мало чем отличаются от нас с вами…

Слова доктора повисли в воздухе. Лидалл лишь молча кивнул в знак согласия. Дамы сразу оживились. Кто-то пошутил, что большая часть людей так или иначе безумна, и все, с облегчением вздохнув, заговорили о скандале в семье известного политика. Каждому хотелось высказать свое мнение. Кое-кто из присутствующих уже курил. В общем, вечер удался на славу, и отверженная ранее, а теперь пользовавшаяся всеобщим вниманием элегантная дама оживленно дискутировала сразу с несколькими оппонентами. Она была в своей стихии. Лишь Лидалл и доктор Хэнкок, по-прежнему сидевший в своем углу, как-то выпали из разговора.

Воспользовавшись суетой, возникшей вокруг вновь прибывших гостей, Лидалл попрощался и, едва ли кем-то замеченный, быстро выскользнул из гостиной. Через минуту за ним вышел доктор Хэнкок. Они встретились в прихожей; Лидалл был уже одет.

— Я направляюсь в Вест-Энд, мистер Лидалл. Если вам по пути и вы не против прогуляться, мы могли бы пойти вместе.

Вздрогнув, Лидалл обернулся. Его взгляд встретился с другим, таким же ищущим, изголодавшимся по человеческому общению. Какое-то мгновение Лидалл колебался, потом сделал шаг вперед, как будто соглашаясь; на лице даже мелькнула тень любопытства. В этой его робкой нерешительности было что-то и жалкое, и путающее. Губы Лидалла дрогнули — казалось, он уже собирался сказать: «Ради бога, пойдемте…» — но эти слова так и не были произнесены.

— Прекрасный вечер для прогулки, — мягко добавил доктор Хэнкок. — На улице сухо и безветренно. Вот только возьму шляпу и присоединюсь к вам.

Но в его голосе послышалась нотка властности, и это было ошибкой. Лидалл тотчас передумал.

— Прошу прощения, — резко сказал он, — но мне нужно взять такси. У меня встреча в другом клубе, и я уже опаздываю.

— О да, разумеется, — ответил доктор, — не смею вас задерживать. Но если у вас выдастся свободный вечер, позвоните — мы с вами где-нибудь поужинаем. Мой номер телефона вы можете найти в справочнике. Мне бы хотелось побеседовать с вами.

Лидалл вежливо поблагодарил и вышел из дома, унося с собой воспоминания о добром сочувствии маленького господина и его понимающих глазах.

— Кто это? — спросил один из гостей, когда Лидалл покинул гостиную. — Не тот ли самый безумец, который несколько лет назад написал эту кошмарную книгу?

— «Пролив тьмы»? Он самый. Вы читали ее?

Минут пять гости обсуждали книгу и ее автора. Большинство решило, что это сочинение сумасшедшего. Сошлись на том, что у таких молчаливых и не очень воспитанных людей не все в порядке с психикой. В конце концов, в молчании есть что-то нездоровое и подозрительное.

— А вы заметили, что доктор Хэнкок с него глаз не сводил да и ушел вслед за ним? Интересно, что он-то думает по этому поводу?

— Я хорошо знаю Хэнкока, — сказала элегантная дама. — При случае поговорю с ним.

Гости продолжали беседовать, кто-то упомянул азартные игры, разговор переключился на другие темы, и уже до конца вечера никто более не нарушал его плавного течения…

* * *

Лидалл торопливо шел пешком в сторону Гайд-парка, такси он так и не взял. Возможно, к этому его подтолкнуло предложение доктора. И ведь он чуть было не согласился… Засунув руки глубоко в карманы и втянув голову в плечи, он быстро дошел до малых ворот парка и зашагал прямо по влажному газону, избегая дорожек и людей.

Февральское небо тускло бледнело на западе, повисшие над домами облака были такими же огромными и пышными, как в детстве. Лидалл обреченно вздохнул, чувствуя, как старый, неумолимый демон самоанализа впивается в его мозг.

Лидалл по опыту знал, что сопротивляться ему бесполезно. Казалось, сознание было заперто в клетку, и мысль металась из угла в угол в мучительных поисках выхода. Ну что же, долгие годы, полные трудностей и напряжения, не проходят бесследно. Даже ради спасения собственной жизни он так и не смог избавиться от своего проклятия — все те же огненные вихри мыслей терзали его мозг, преследуя все те же вопросы без ответа. От этой пытки не было спасения ни на прогулке, ни во сне. Будь он не один, все могло бы сегодня сложиться иначе. Вот если бы доктор Хэнкок…

Лидалл злился на себя за свой отказ — конечно же, всему виной его болезненно гипертрофированная гордость, вскормленная долгим одиночеством. В кои-то веки нашелся человек, который отнесся к нему с искренним сочувствием, ибо понял, какие мучительные мысли терзают его мозг, а он его отверг, хотя очень хорошо чувствовал, что только одному на тысячи, такому, как этот маленький доктор, мог бы излить свою душу. Почему же он так резко отклонил любезное предложение доктора Хэнкока? Ну конечно, потому, что он знал — угадал его ужасный секрет. Но как, когда он выдал себя?

И вновь нескончаемый хоровод бегущих по кругу мыслей; вконец измученный Лидалл застонал. Он должен найти людей, друзей, кого-то, с кем можно поговорить. «Клуб…» — пронеслось в его помраченном сознании. Нет, это невозможно. Все члены клуба сговорились против него. По этой же причине он перестал бывать в своих излюбленных местах отдыха: в ресторанах, где просиживал раньше вечерами напролет в полном одиночестве, в музыкальных салонах, в которых порой пытался забыться, даже стал избегать любимых улиц — еще бы, ведь его там знал каждый встречный.

Проходя по мосту над Серпентином,[1] он остановился и, свесившись через перила, стал задумчиво наблюдать за пузырьками на воде.

— Как вы считаете, в Серпентине есть рыба? — обратился он к человеку, стоявшему чуть поодаль и всем своим видом напоминавшему клерка.

Они немного поговорили, потом собеседник Лидалла продолжил свой путь, то и дело оглядываясь на грустного человека, заговорившего с ним.

«Смешно! Несмотря на все наши научные достижения, мы не можем жить под водой, как рыбы», — размышлял Лидалл, прохаживаясь вдоль берега. Он видел, как утиная стая, едва различимая на фоне вечерних сумерек, с тихим, печальным плеском села на воду рядом с поросшим кустами островом. «А может, мы так возгордились своими техническими достижениями, что попросту разучились летать…» Нет, эти наивные попытки убежать от себя никогда ни к чему не приводили — другая, всевидящая и всезнающая его часть наблюдала за ними и снисходительно усмехалась.

Погруженный в свои мысли Лидалл брел не разбирая дороги, пока не наткнулся на огромную, неподвижную фигуру, преградившую ему путь. Это был полисмен парка, один из тех, кто всегда следил за ним. Лидалл резко метнулся к деревьям, но грузный полисмен уже узнал его и вежливо козырнул:

— Приятный вечерок, сэр. Снова потеплело.

Лидалл пробормотал в ответ нечто нечленораздельное и поспешил скрыться в тени аллеи. Полисмен провожал его задумчивым взглядом, пока тьма не поглотила согбенную фигуру Лидалла. «Он тоже знает!» — простонал несчастный. Каждая скамейка была кем-то занята, и сидящие на них люди сверлили его своими подозрительными взглядами, даже за деревьями маячили какие-то соглядатаи. Лидалл не осмеливался выйти на улицу: каждый таксист был против него, поскольку знал, — нет, доверяться им нельзя ни в коем случае, еще завезут куда-нибудь, а потом… И вдруг в его душе, измученной бесконечной внутренней борьбой, как будто что-то забрезжило…

«В Серпентине есть рыба», — вспомнил Лидалл ответ «клерка». «стало быть, — добавил он про себя, — там, в глубине, течет скрытая, недоступная людям жизнь, которую никто и ничто не может потревожить». В его сознании внезапно воцарилась кристальная ясность. Да, да, только в воде он мог бы обрести мир, покой и избавление от собственных мыслей. Боже правый, как все просто! И тем не менее ему никогда раньше не приходило это в голову. Лидалл уже было повернул назад, но в этот миг его разум вновь затуманился — сомнения, сомнения, сомнения… Сумеет ли он выбраться, когда получит все, что хотел? Всплывет ли на поверхность?

Ответа Лидалл не знал. Он припустил что есть духу по дорожке, потом резко остановился, чтобы подумать. При виде этого нелепого, застывшего в мучительной нерешительности человека даже ветер, запутавшийся в ветвях деревьев, не выдержал и насмешливо прыснул. В больном сознании Лидалла сразу возник образ хлопающей крыльями утки, и он тут же решил, что воздух лучше воды. Он полетит туда, где есть покой, а не опустится на дно или просто поплывет. И Лидалл вспомнил вид из окна своей спальни — восемьдесят футов над тротуарами старого дымного Лондона. Да, по воздуху, безусловно, лучше. Он немного подождал, чтобы еще раз все хорошенько обдумать: ведь сначала ему показалась верной мысль о рыбе, потом о птице, а нужно выбрать что-то одно. Но как это сделать, если мысли путаются и норовят разбежаться в разные стороны? Неужели никто не может ему помочь, как будто в этом огромном городе нет ни одного сочувствующего ему человека, который мог бы дать ему совет? Какого-нибудь опытного, доброго, здравомыслящего человека…

И вновь Лидаллу привиделось лицо доктора Хэнкока. Он увидел мягкий взгляд, сочувственную улыбку, вспомнил успокаивающий голос и предложение, от которого отказался. Конечно, была одна серьезная помеха: доктор знал. Но он был слишком тактичным, слишком деликатным, чтобы позволить этому знанию влиять на свое отношение к нему, Лидаллу, не говоря уже о том, чтобы хоть как-то выдать свою осведомленность. Да, да, Хэнкок — единственный, кто может ему помочь сделать правильный выбор.

Чувствуя на себе настороженный взгляд враждебного мира, он поймал такси у ближайших парковых ворот, потом, велев водителю притормозить у аптеки, нашел нужный адрес в телефонной книге и вскоре, счастливый и спокойный, стоял у заветной двери.

Да, доктор Хэнкок дома… Лидалл представился.

Маленький господин был настолько любезен, что немедленно принял его. Спустя несколько минут двое мужчин беседовали, как старые добрые друзья. Только на сей раз Хэнкок, показавший себя терпеливым слушателем, был необычайно разговорчив. Лидалл очень ясно объяснил суть дела.

— Итак, доктор Хэнкок, что бы вы посоветовали? Воду или воздух?

Но, пока Хэнкок, тщательно подбирая слова, пытался ему что-то объяснить, Лидалла осенило — в голову пришла новая идея, во сто крат лучше прежней! Где же еще спрятаться от всех бед, как не в самом Хэнкоке? Доктор добрый, он определенно не будет возражать. Теперь Лидалл не колебался ни секунды — даже несмотря на то, что сам был высоким и широкоплечим, а Хэнкок маленьким, у него не было и тени сомнения, что он поместится в докторе.

Лидалл прыгнул на своего маленького, хрупкого визави, словно дикий зверь. Почувствовал, как тонкая шея доктора поддается силе его могучих рук… Потом — темнота, мир, покой, пустота, то самое забвение, о котором он так долго мечтал. Его желание исполнилось. Он навсегда сокрылся от бурь и напастей мира сего внутри этого добрейшего человека…

* * *

Лидалл открыл глаза и огляделся — он находился в неизвестной ему комнате с обитыми чем-то мягким стенами приглушенного цвета. Было очень тихо. На кровати и на стоявшем рядом кресле лежали подушки. Все было отмечено печатью какого-то неземного покоя, жизнь осталась где-то далеко-далеко. Над головой горела лампа, а створка единственного маленького окошка в двери была заперта на засов. Чудесно! Никто не может пробраться сюда.

Отдохнувший и счастливый, он пересел в глубокое удобное кресло. Послышался вкрадчивый щелчок, и створка крошечного окошка откинулась. Дверь беззвучно открылась, и в комнату, лучась умиротворенной улыбкой, вошел маленький господин с добрыми карими глазами — доктор Хэнкок.

Первое, что почувствовал Лидалл, было удивление: «Значит, я либо вошел в него не с той стороны, либо не удержался в нем…»

— О, мой дорогой, мой добрый друг! — Лидалл поднялся для приветствия.

Протянув руку, вдруг обнаружил, что левая его рука каким-то необъяснимым образом потянулась за правой. И обе тут же свело судорогой. «Похоже, у меня был удар», — мелькнула мысль, когда Хэнкок осторожно усадил его обратно в кресло.

— Вам не следует вставать, — мягко, но властно сказал доктор. — Сидите здесь и отдыхайте. Вам необходимо восстановить свои душевные силы. Как всякому разумному человеку, который перетрудился…

«Я заберусь в него, когда он отвернется. Да, да, очевидно, я тогда ошибся дверью. Конечно, нужно идти через затылок — там, где позвоночник соединяется с мозгом», — подумал Лидалл и стал ждать, когда Хэнкок отвернется. Но доктор и не думал отворачиваться — разговаривая с Лидаллом, он не сводил с него своих ставших какими-то слишком уж пристальными глаз, а сам мелкими шажками продвигался к двери. Лидалл улыбался, как невинное дитя, однако за этой улыбкой скрывалось коварство кровожадного зверя, а затравленный его взгляд был ужасен.

— Настолько ли крепки эти засовы, чтобы никто не мог войти сюда? — спросил Лидалл, указывая на дверь.

Хитрость удалась, и Хэнкок повернул голову. В тот же миг Лидалл с рычанием хотел было броситься на него, но не смог даже встать на нога — бессильно сполз в кресле, не в состоянии вытянуть руки больше чем на несколько дюймов. Доктор спокойно подошел и поправил подушки.

Что-то перевернулось в душе Лидалла, и случившееся с ним внезапно представилось совсем в ином свете. Все вдруг стало ясным как день — возможно, от резкого движения в голове несчастного что-то сместилось, и тьма, окутывавшая его сознание, отступила… Лидалла захлестнули воспоминания.

— О боже, — вскричал он, — я же безумен! Я хотел навредить вам — тому, кто был так добр ко мне! — Дрожа как в ознобе, безумец разрыдался. — Ради всего святого, — словно кающийся грешник, взмолился он, обратив к Хэнкоку пристыженный взгляд, — свяжите меня. Свяжите мне руки, пока я снова не попытался сделать это.

Лидалл с готовностью вытянул обе руки, но ничего не произошло — не говоря ни слова, доктор печально смотрел на него. Несчастный проследил за взглядом добрых карих глаз и вздрогнул: его запястья были уже скованы стальными наручниками, а грудь и руки затянуты в смирительную рубашку…

Примечания

1

Озеро в Гайд-парке.

Content

Элджернон Блэквуд
Безумие

Примечания