Элджернон Блэквуд

Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса

СЛУЧАЙ I

Психическая атака

I

— Итак, вы решили, что я могу быть полезен. Почему? — спросил Джон Сайленс и смерил скептическим взглядом сидевшую напротив шведку. — Что навело вас на эту мысль?

— Ваше доброе отзывчивое сердце и знание оккультизма…

— Прошу вас, не употребляйте это ужасное слово, — перебил он ее и нетерпеливо погрозил пальцем.

— Ну, в таком случае ваш замечательный дар ясновидения, — улыбнулась она. — Жизнь души для вас — открытая книга, вам известны такие процессы, когда человек после сильного душевного кризиса перестает быть самим собой, то есть вам понятны причины такого распада…

— Если вы имеете в виду раздвоение или расслоение личности на много Я, то вынужден вас разочаровать. Боюсь, что вы обратились не по адресу, — поспешно проговорил доктор, и его глаза подернулись поволокой усталости.

— Нет, я совсем о другом, пожалуйста, не сердитесь на меня. Речь идет о серьезном деле, и я хочу, чтобы вы мне помогли, — смущенно начала она. — Если я сейчас неточно выражусь, не раздражайтесь и будьте снисходительны к моему невежеству. Сверена, вас заинтересует этот случай. Кроме вас, в нем никто не разберется. Скажу больше, никто из обычных врачей и не подумает в нем разбираться. Насколько я знаю, в природе нет лекарств, восстанавливающих чувство юмора.

— Вы меня заинтриговали, — откликнулся Джон Сайленс и приготовился слушать.

Миссис Сибендсон с облегчением вздохнула, глядя на то, как он взял телефонную трубку и попросил слугу не беспокоить его в ближайшее время.

— Не сомневаюсь, вы успели прочитать мои мысли, — заметила она. — У вас блестящая интуиция, и вы мгновенно улавливаете ход рассуждений других людей. Это просто поразительно.

Доктор покачал головой, с улыбкой придвинул кресло и сел поудобнее. Он сосредоточился, чтобы не пропустить ни слова, и по обыкновению закрыл глаза. Так до него легче доходил смысл сказанного, и он угадывал живое чувство, освобождая его из-под спуда неточных определений и корявых фраз.

Друзья считали Джона Сайленса эксцентриком. Он вырос в богатой семье и по воле судьбы унаследовал немалое состояние, но предпочел работать и по собственному выбору стал врачом. Они никак не могли уразуметь, отчего обеспеченный и независимый человек посвящает свое время лечению людей малоимущих, не способных за себя заплатить. Их изумляло его врожденное душевное благородство и желание помогать тем, кто не мог помочь себе сам. В конце концов это стало их раздражать, и он испытал искреннее удовлетворение, когда приятели оставили его в покое.

Доктор Сайленс был свободно практикующим врачом, но в отличие от коллег так и не обзавелся ни служебным кабинетом, ни медсестрой, ни профессиональными привычками. Он не получал жалованья, полагая, что поступает как настоящий филантроп и не причиняет ущерба другим врачам. Конкуренция заведомо исключалась, ибо он принимал только бедняков и занимался теми болезнями, за исцеление от которых платить не полагалось. Мог позволить себе взяться за лечение особо интересовавших его случаев. «Богатые и так заплатят, — утверждал он, — нищие вправе рассчитывать на благотворительные организации, а вот целый класс скудно оплачиваемых, честных тружеников, зачастую людей искусства, не в состоянии выложить из кармана сумму недельного заработка ради душеспасительных разговоров о пользе путешествий». Именно этим несчастным он и пытался помочь. Порой они страдали странными недугами, которые нуждались в кропотливом исследовании. Никто из «нормальных» врачей ни за какие деньги не взялся бы их лечить, впрочем, эти предоставленные самим себе люди на это и не рассчитывали.

Было в характере этого человека нечто особое, определяющее своеобразие его медицинской практики: он предпочитал случаи сложные, неординарные, не поддающиеся тривиальному объяснению и… и какие-то неуловимые. Их принято было считать психическими расстройствами, и, хотя Джон Сайленс первым не согласился бы с подобным определением, многие за глаза именовали его психиатром.

Стремясь овладеть специальными методами врачевания душевных болезней, он прошел суровую школу, долго и усердно готовился: обстоятельно изучил и психику, и проблемы сознания, и спиритуальную сферу. Каким было это обучение и где оно проходило, никто в точности не знал, а сам он об этом не распространялся. Ясно одно — Джон Сайленс стал настоящим врачом, так что ни у кого, даже у недоброжелателей, язык бы не повернулся назвать его шарлатаном. И все же имя этого человека было окутано завесой тайны: ведь, прежде чем заняться своей особой практикой, он скрылся на целых пять лет, и никто не знал, где он все это время находился. Уже самые первые его шаги в медицине были начисто лишены какого-либо дилетантизма — своими смелыми экспериментами и достигнутыми результатами он быстро снискал себе уважение среди специалистов.

Сам же он спокойно, с терпимостью умудренного опытом человека взирал на современных психиатров, а когда говорил о способах их лечения, то в голосе его хоть и звучало горькое сожаление, но презрения и насмешки в нем не было.

«Их диагностика и классификация болезней — в лучшем случае рутинная работа, начисто лишенная даже намека на какое-либо вдохновение, — заявил он мне однажды (я помогал ему уже несколько лет, и со мной он бывал достаточно откровенен). — Этот путь никуда не ведет и не приведет даже через сто лет. Они ухватили проблему не с того конца и не ведают о том, что творят. Лучше бы добросовестно анализировали причины и оценивали результаты. Неужели до них все еще не дошло, что источники душевных заболеваний давным-давно открыты и успешное их лечение — дело вполне реальное? Людям нужно просто быть смелее, вести другой образ жизни — и здоровье гарантировано».

О ясновидении он судил столь же здраво и знал, что дар этот очень редок, если не уникален, а мы, привыкшие путать причины и следствия, наивно принимаем за него способность к визуализации явлений. «Речь идет о повышенной чувствительности, и не более того, — говорил он. — Настоящий ясновидящий скрывает свою силу и нередко проклинает ее, ибо очень хорошо понимает, как страшна ее суть и к каким жутким последствиям способна приводить в повседневной жизни…»

Поэтому Джон Сайленс, доктор, превзошедший современный уровень медицины, придирчиво отбирал больных, четко проводя границу между истерическим расстройством и тяжелой психической депрессией, для лечения которой требовались его особые силы. Обходясь без дешевых таинственных прорицаний, он как-то, справившись с очередной запутанной проблемой, пояснил мне: «Знаете, чему служат все системы прорицаний и откровений, начиная со сложной магической комбинаторики чисел и кончая примитивным гаданием на чаинках? Это просто различные способы затемнить внешнее видение и открыть внутреннее. А если вы нашли собственный метод, то никакие искусственные системы вам уже не нужны».

Я хорошо запомнил эти слова Джона Сайленса, они позволили мне понять особый характер его силы. Он нисколько не сомневался, что мысли способны передаваться на расстоянии и приводить к ощутимым результатам. «Учитесь правильно думать, — повторял он, — и тогда источники духовной энергии станут вам подвластны».

Ему перевалило за сорок, он был худощав и хорошо сложен, а в его темных, выразительных глазах часто вспыхивали яркие искры. Со стороны он казался уверенным в себе и в то же время немного наивным человеком. Окружающих смущал его открытый, доверчивый взгляд, чаще встречающийся у животных, чем у наделенных сознанием и душой их двуногих собратьев. Аккуратная бородка не скрывала твердую линию рта и волевой подбородок. Создавалось впечатление, будто тонкие черты этого лица озарены внутренним светом, а прекрасно вылепленный лоб свидетельствовал об умиротворенности рассудка, облагороженного тонкой чувствительной душой и без колебаний отбросившего все суетное и преходящее.

Джон Сайленс держался очень приветливо, но неизменно сохранял дистанцию, и лишь близкие друзья догадывались о пламенной целеустремленности его натуры.

— Полагаю, что речь идет о каком-то психическом расстройстве, — продолжала дама, стараясь изложить историю болезни как можно точнее. — Мне известно, вас интересуют подобные случаи. Я хочу сказать, что причины расстройства таятся в глубинах духа и…

— Прошу вас, любезнейшая, сначала опишите симптомы, — прервал ее доктор, — а уж потом делайте выводы.

Его голос прозвучал строго и внушительно. Миссис Сибендсон вздрогнула и, сдвинувшись на краешек кресла, прошептала, опасаясь ненароком выдать свое волнение:

— По-моему, там только один симптом — страх, обычный страх.

— Страх психической болезни?

— Думаю, что нет, но как я могу утверждать? Наверное, страх коренится в области психики. У него нет ни стресса, ни помешательства. Этот человек совершенно нормален, но его преследует смертельный ужас.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, говоря про «область психики», — усмехнулся Джон Сайленс, — а потому могу лишь строить предположения. Очевидно, вы хотите сказать, что у вашего знакомого нарушено душевное равновесие, но разум от этого дисбаланса не пострадал. Расскажите мне о вашем знакомом все, что сочтете необходимым, — кто он, каковы симптомы его душевного расстройства, в какой помощи он нуждается и чем я смогу ему помочь. Я вас слушаю и обещаю не перебивать.

— Ну что же, попробую, — неуверенно пробормотала шведская дама. — Но, пожалуйста, будьте снисходительны к моему рассказу. Я вам полностью доверяю и уверена, что вы сумеете добраться до сути этой странной истории. Итак, он молодой писатель и живет в маленьком особняке, где-то на Патни-Хилл. Пишет юмористические рассказы — это его излюбленный жанр. Да вы, наверное, слышали о нем. Его зовут Пендер, Феликс Пендер. Он очень талантлив и до недавнего времени пользовался шумным успехом. В ту пору он женился и был счастлив. Короче, его будущее казалось совершенно безоблачным. Я говорю «казалось», потому что внезапно ему изменил талант. Да если бы просто изменил! Все гораздо хуже — его дар вдруг преобразился: юмор этого человека, прежде такой яркий и жизнерадостный, сделался мрачным и зловещим. В итоге Феликс Пендер больше не способен писать в прежнем стиле. Для него это настоящая трагедия.

Джон Сайленс на миг приоткрыл глаза.

— Значит, он до сих пор пишет и силы его не иссякли? — быстро спросил он и вновь закрыл глаза.

— Он работает как одержимый, — воскликнула миссис Сибендсон, — но у него ничего не получается… и… — Она сделала паузу, пытаясь подыскать подходящее слово. — Он ничего не может предложить издателям и, лишившись своего постоянного дохода, пробавляется случайными заработками: рецензирует книги, берется за всякие странные дела, даже очень странные… Однако я убеждена, талант его окончательно не покинул, просто… просто…

Миссис Сибендсон опять осеклась, не зная, как сформулировать свою мысль.

— Наступил кризис, — подсказал врач, не открывая глаз.

— Такое впечатление, будто он попал в плен и поглощен… — продолжала она неуверенно, — поглощен чем-то иным…

— Может быть, кем-то иным?

— Если бы я знала… Могу только сказать, что он издерган, запуган и начисто лишился чувства юмора. В нем как будто поселился кто-то другой, угрюмый и страшный, пытающийся к тому же еще и писать за него. Если не принять срочные меры, Феликс Пендер просто умрет от голода. Но он не желает идти к врачам — боится, что его признают сумасшедшим. Да и кто из них отнесется к его рассказу всерьез и вернет ему пропавшее чувство юмора? Нелепо, не правда ли?

— А он к кому-нибудь уже обращался?

— Обращался, но не к врачам — пытался говорить с несколькими священниками и верующими, но эти люди так невежественны, что не могут понять его боль. Многие из них просто хотят удержаться на своих крохотных пьедесталах…

Джон Сайленс жестом прервал ее повествование.

— И как вам удалось выяснить столько подробностей?

— Я хорошо знакома с миссис Пендер и знала ее еще до замужества.

— Может быть, причина в ней?

— Ни в коей мере. Она верная и преданная жена, образованная женщина, хотя и не слишком умная. Вот уж у кого чувства юмора ни на пенс. Вечно смеется, и всегда невпопад. Но к нервному расстройству своего мужа она совершенно непричастна. Заметив, что он сам не свой, эта достойная женщина стала следить за ним. Ведь он, стыдясь происшедшей с ним перемены, почти ничего ей не рассказывал. Знаете, он милейший человек, труженик каких мало и, безусловно, достоин лучшей участи.

Доктор Сайленс открыл глаза, встал и, удивляясь, что его все еще не зовут к чаю, направился к колокольчику. Из сбивчивого рассказа шведской дамы, конечно же, трудно было судить о причинах странного недуга бедного сатирика, да доктор и не надеялся, что миссис Сибендсон сумеет точно описать случившееся. Необходимо было самому встречаться с писателем…

— Все писатели, а сатирики тем более, заслуживают лучшей участи, — с улыбкой произнес он, пока его гостья пила чай. — Так что время терять нельзя. Ни единого дня. Я при первой же возможности загляну к вашему другу.

Миссис Сибендсон принялась горячо благодарить доктора и разразилась пространным монологом о любви к ближнему, христианском долге и сочувствии к попавшему в беду человеку. Он не без труда переменил тему…

После этого визита Джон Сайленс несколько дней собирался с силами и не пускал к себе никого, кроме секретаря. В полдень он завел мотор своей машины и выехал в Патни-Хилл для знакомства с Феликсом Пендером, ставшим жертвой таинственной болезни в «области психики». Доктору Сайленсу искренне хотелось помочь писателю, утратившему свой незаурядный талант, однако ему также не терпелось удовлетворить свое профессиональное любопытство и доискаться до причин недуга.

Машина притормозила и остановилась, издав низкий, рокочущий звук, похожий на рычание свернувшейся в клубок пантеры. Закрыв за собой дверцу, Джон Сайленс миновал небольшой палисадник с черневшими в тумане елями и кустами лавра и подошел к дому. Особняк казался совсем крохотным, и доктор удивился, что на звонок не сразу откликнулись.

Но вот в холле зажегся свет, и он увидел миниатюрную женщину, поспешно спускавшуюся по лестнице. На ней было серое платье, а ее тщательно причесанные волосы озарял свет от газовой лампы. Она любезно поздоровалась и пригласила его войти. Джон Сайленс обратил внимание на пыльные птичьи чучела и притупившиеся африканские стрелы на стенах холла, потом перевел взгляд на полочку для шляп с бронзовым блюдом, полным визитных карточек. Миссис Пендер, по-детски округлив глаза, с трудом скрывала волнение, однако старалась держаться как можно приветливее. Очевидно, она не ждала гостей и отпустила служанку.

— Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать? Как хорошо, что вы пришли… Я… я очень рада, — начала было миссис Пендер, но тут же оборвала себя, увидев его лицо, освещенное газовой лампой. Что-то насторожило ее во взгляде гостя, и она поняла, что светский разговор сейчас неуместен.

— Добрый вечер, миссис Пендер, — сказал доктор Сайленс и сдержанно улыбнулся, дав понять, что лучше сейчас обойтись без лишних слов. — Из-за тумана я немного опоздал. Рад с вами познакомиться.

Они проследовали в гостиную в дальнем конце дома. Маленькая, уютно обставленная комната, от интерьера которой веяло каким-то безнадежным унынием. Судя по всему, огонь в камине был зажжен совсем недавно: угли еще не разгорелись, и дым синеватыми слоями стелился под потолком.

— Миссис Сибендсон предупреждала, что вы можете к нам зайти, — вновь рискнула обратиться к нему миссис Пендер. Во всех ее жестах угадывалась тревога и растерянность. — Но я была не в силах ей поверить. Это так любезно с вашей стороны. У моего мужа особый случай, и, знаете, я совершенно убеждена, что обычный врач немедленно отправил бы его в психиатрическую лечебницу.

— А он у себя? — осторожно осведомился доктор Сайленс.

— Где? В психиатрической лечебнице? — с ужасом переспросила она. — О нет, пока, слава богу, нет.

— Я имел в виду, он у себя в кабинете? — засмеялся он.

Миссис Пендер с облегчением вздохнула.

— Вот-вот должен вернуться, — пояснила она, явно ободренная его непринужденным смехом. — Дело в том, что мы не ждали вас так рано. А муж вообще не верил, что вы решитесь навестить нас.

— Я всегда с удовольствием прихожу к тем, кто меня хочет видеть или нуждается в моей помощи, — небрежно проговорил он. — Впрочем, это и к лучшему, что вашего мужа пока нет. Мы одни, и вы без помех сможете мне рассказать о его проблемах. Пока что я о них слишком мало знаю.

Миссис Пендер с дрожью в голосе поблагодарила его и, когда он расположился в кресле рядом с ней, несколько минут молчала, мучительно подыскивая слова.

— Прежде всего хочу сказать, — запинаясь, пробормотала она наконец, — что муж просто придет в восторг от вашего визита. Он сказал, что вы единственный, с кем он может быть откровенным. То есть единственный медик. Но ему неизвестно, как я испугана тем, что мне удалось за последнее время заметить. Он пытается убедить меня, что это обычный нервный срыв, и не более того. Однако я уверена — все гораздо серьезнее и страшнее. Он перестал себя контролировать и не всегда отдает себе отчет в том, что делает. А я вижу, вижу, как он странно поступает, и полагаю, что главное…

— Ну что же, поговорим о главном, миссис Пендер, — подбодрил ее доктор, чувствуя замешательство сидящей напротив женщины.

— Он думает, что мы не одни в доме. Вот это и есть главное.

— Мне нужны факты, только факты.

— Все началось прошлым летом, когда я вернулась из Ирландии. Мой муж прожил здесь в одиночестве шесть недель, и я сразу увидела, как он устал. Вид у него был болезненный, измученный, лицо побледнело и осунулось. С дрожью в голосе он принялся рассказывать, как упорно, изо дня в день, пытался работать, но вдохновение не приходило, все, что рождаюсь из-под его пера, было каким-то пресным, скучным, вымученным и нисколько не смешным… Чувство юмора внезапно оставило его, сменившись чем-то иным. «В доме завелась какая-то сила, — заявил он наконец, — и она мешает мне радоваться и шутить, как прежде». — Миссис Пендер подчеркнула последние слова.

— «Какая-то сила мешает мне радоваться и шутить, как прежде»… — задумчиво повторил доктор. — Ну вот, мы, похоже, и добрались до сути.

— Да, — неуверенно откликнулась отчаявшаяся женщина. — Именно так он и сказал.

— В чем же, по-вашему, проявлялись его странности? — поинтересовался Джон Сайленс. — Но, прошу вас, покороче, а не то он вернется домой еще до конца рассказа.

— Возможно, это мелочи, но, на мой взгляд, весьма существенные. Раньше его кабинет находился в библиотеке — обычная комната, просто мы ее так называем, — и вдруг он решил перебраться в гостиную. Сказал, что в библиотеке ему плохо пишется, герои, вопреки его воле, прямо на глазах обретают новые черты, становясь какими-то мрачными, злобными и коварными… Это уже не веселые юморески, а настоящие трагедии — трагедии преступных и порочных душ. Однако смена обстановки ему не помогла. Теперь ему что-то не понравилось в гостиной, и он вернулся назад в библиотеку.

— А…

— Понимаете, я могу сообщить вам совсем немного, — продолжала она, говоря все быстрее и сопровождая рассказ нервной жестикуляцией. — Его странности не слишком заметны. Повторяю, они, наверное, покажутся просто пустяками. Меня пугает другое. Он убежден, будто в доме кто-то есть, а я не вижу этого человека, да и не способна увидеть. Хотя прямо мне он о нем ничего не говорил, однажды я все же заметила, как он посторонился на лестнице, словно кого-то пропуская. Видела, как он открывал перед кем-то невидимым дверь, а потом, закрыв ее, ставил посреди нашей спальни стул, будто приглашая своего призрачного гостя сесть. Да, чуть не забыла… — Она повысила голос, но тут же оборвала себя и робко огляделась по сторонам.

— Я вас слушаю.

— Раз или два, — торопливо закончила фразу миссис Пендер, тревожно прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора, — я видела, как он вбегал в комнаты и пытался скрыться, словно за ним кто-то гнался…

В этот момент дверь распахнулась, и застигнутая врасплох женщина осеклась на полуслове.

В гостиную вошел гладко выбритый, темноволосый и довольно смуглый мужчина с живыми карими глазами. Его твидовый костюм был изрядно поношен, а воротник фланелевой рубашки явно нуждался в стирке. Феликс Пендер — а это был, несомненно, он — держался настороженно, и страх, застывший в его глазах, мог в любую минуту прорваться сквозь ненадежную преграду самоконтроля.

Заметив гостя, Пендер радостно улыбнулся, бросился ему навстречу и крепко пожал руку.

— Я надеялся, что вы придете. Миссис Сибендсон говорила, что вы сможете выкроить время, — простодушно признался он. Его тонкий голос нервно дрожал. — Очень рад вас видеть, доктор Сайленс. Я не ошибся, вы ведь доктор, не так ли?

— Да. Я вполне соответствую данному определению, — рассмеялся Сайленс, — хотя и пользуюсь им не часто. Видите ли, у меня нет постоянной практики, я берусь за дело лишь тогда, когда мне интересен тот или иной случай, и… — Он не стал продолжать, увидев, с каким пониманием взглянул на него Пендер. В дальнейших объяснениях не было нужды.

— Я слышал о вашей необычайной доброте.

— Это мое хобби, — мгновенно парировал Джон Сайленс, — и моя привилегия.

— Полагаю, вы не передумаете, когда услышите то, что я вам расскажу, — устало произнес писатель и провел гостя через холл в курительную, где они могли свободно разговаривать.

Плотно прикрыв за собой дверь, Пендер повернулся к доктору, который ждал, когда он начнет свою исповедь. Казалось, настроение хозяина дома внезапно изменилось, и он заметно помрачнел.

— По-моему, у меня тяжелый нервный срыв, — с трудом выдавил из себя Пендер, словно преодолевая незримый барьер, и посмотрел доктору прямо в глаза.

— Я это сразу заметил, — кивнул Сайленс.

— Конечно, это не ускользнуло от ваших глаз; впрочем, любой умный, проницательный человек с первого взгляда догадался бы о том, что со мной творится. Но вы чувствуете тоньше и глубже других. Мне говорили, вы настоящий кудесник и лечите прежде всего душу, а уж потом тело.

— Вы обо мне слишком высокого мнения, — возразил доктор, — но я и правда в первую очередь пытаюсь восстановить нарушенное душевное равновесие и только после этого перехожу к телесным недомоганиям.

— Да, я вас понял. Знаете, у меня весьма странное расстройство, и любопытно оно тем, что совсем не затронуло психику. Я хочу сказать, что нервы у меня в полном порядке, да и на здоровье мне нет нужды жаловаться. У меня нет никаких приступов, однако мой дух истерзан страхом, и муки не прекращаются с тех пор, как я впервые ощутил этот таинственный сдвиг…

Джон Сайленс наклонился, взял руку говорившего и несколько секунд держал ее в своей, по обыкновению закрыв глаза. Нет, в отличие от других врачей он не щупал пульс — просто входил в душевное состояние пациента, мысленно ставя себя на его место. Только так он мог вылечить больного. Пристальный наблюдатель, вероятно, заметил бы трепет его чутких пальцев, сжимавших запястье Пендера.

— Будьте со мной откровенны, — мягко обратился он к писателю, отпуская его руку. — Расскажите обо всем, что предшествовало срыву. Как проникла в вас эта сила, я имею в виду то особое наркотическое зелье, к которому вы прибегли. Итак, зачем вы его приняли, и как оно на вас подействовало?

— Выходит, вы знали, что все началось с наркотика! — изумленно воскликнул Пендер.

— Я узнал только сейчас, понаблюдав за вами. Через вас это зелье повлияло и на меня самого. Видите ли, у вас необычное состояние — некоторые сегменты вашей ауры вибрируют сильнее других. Такое бывает лишь от наркотиков, да и то не всех, а особых, редких. Прошу вас, позвольте мне закончить. Когда вибрация усиливается и охватывает все участки ауры, вы, разумеется, переноситесь в иной, большой и незнакомый мир. А если дозы недостаточно, то ваше восприятие нормализуется, и чувствительность притупляется. То же случается, когда наркотик действует недолго.

— Вы меня поражаете! — воскликнул изумленный Пендер. — Какая точность описания! Вы как будто побывали в моей шкуре, уловив самые тайные мои ощущения.

— Я упомянул о них мимоходом, чтобы вы мне поверили. Полагаю, так вам будет легче рассказывать о пережитом, — продолжат доктор. — Как вам, наверное, известно, восприятие возникает в результате вибрации ауры, собственно, пресловутое ясновидение — это просто особая чувствительность, которая появляется при высокой частоте колебаний магнетического поля человека. Вот это и есть пробуждение внутренних чувств, о котором мы столько слышали. Так что ваше спорадическое ясновидение легко объяснимо. Меня интересует другое — как вам удалось достать этот наркотик? В чистом виде его получить практически невозможно, а никакие добавки не дадут такого страшного потрясения, которое пришлось испытать вам. Но я отвлекся и теперь готов слушать ваш рассказ с начата и до конца.

— Это Cannabis indica,[1] — сказал Пендер. — Наркотик попал ко мне прошлой осенью, когда жена была в отъезде. Не стану говорить, как я его приобрел, да это и неважно. Но у меня был жидкий экстракт, и я не смог устоять перед искушением — мне захотелось поэкспериментировать. Вы, конечно, знаете, что этот наркотик вызывает безудержный хохот.

— Да, порой.

— Ну, вот мне, автору комических рассказов, и захотелось подстегнуть свое чувство юмора, да заодно и повеселиться вволю — увидеть все нелепости нашей жизни в ином, необычном свете. Я попробовал немного и…

— Расскажите подробнее, как все происходило?

— Я отмерил первую дозу (до этого шесть часов ничего не ел — надеялся ускорить воздействие), заперся в этой комнате и попросил меня не беспокоить, а потом выпил экстракт и принялся ждать.

— И каков результат?

— Я прождал час, два, три, четыре, пять. Ни малейшей реакции. Ровным счетом ничего. Буквально раздавленный навалившейся на меня страшной усталостью, я не испытывал никакого желания смеяться — ничто не настраивало меня на юмористический лад.

— Да, гашиш непредсказуем, — утвердительно кивнул доктор Сайленс. — Мы, врачи, считаем его бесполезным.

— К двум часам ночи я проголодался, измучился и решил прекратить эксперимент. Ждать было больше нечего. Я выпил немного молока, поднялся к себе и лег в постель. Сразу уснул и проспал, должно быть, около часа, но внезапно проснулся от сильного шума в ушах. Это были раскаты моего смеха. Меня прямо-таки трясло и раздирало от хохота. Впав поначалу в оторопь, я было подумал, что смеялся во сне, но потом вспомнил про наркотик и обрадовался. Наконец-то он подействовал! Я, наверное, просто ошибся, неправильно отсчитав время. Так что все разъяснилось. Вот только я никак не мог избавиться от неприятного ощущения, будто проснулся не сам, а по чьей-то воле. Осознав это, я расстроился, но продолжал громко смеяться.

— Кто же мог вас разбудить? — спросил доктор, внимательно слушавший Пендера. Тот лишь растерянно улыбнулся и откинул со лба прядь волос. — Поделитесь вашими впечатлениями, даже домыслами и фантазиями. Иногда они бывают важнее фактов.

— Меня не покидало смутное ощущение, будто этот человек как-то связан с моим забытым сном. Невидимый, он проник в меня, когда я спал. Понимаете, во сне я вошел в контакт с кем-то необычайно сильным и умным. Меня не оставляет уверенность, что это была женщина…

— Добрая женщина? — осторожно осведомился Джон Сайленс.

Пендер вздохнул, изжелта-бледное лицо побагровело от обуревавших писателя противоречивых чувств. Казалось, вопрос доктора застал его врасплох. Однако он тут же собрался с духом, покачал головой, и в его глазах вновь мелькнул страх.

— Злая, — коротко бросил он. — В этом нет никаких сомнений. Злая и порочная до мозга костей. Она, несомненно, умна, но у нее извращенный, коварный и очень жестокий ум.

Писатель смутился и с подозрением взглянул на собеседника.

— Не бойтесь, — подбодрил его доктор. — Я вовсе не собираюсь над вами смеяться и не считаю сумасшедшим. Скажу больше, меня чрезвычайно заинтересовала ваша история, и вы, сами не сознавая этого, дали мне ключ к разгадке. Видите ли, я успел немало узнать о психических отклонениях…

— Меня сотрясал неудержимый хохот, — продолжал успокоившийся рассказчик, — но я по-прежнему не понимал, над чем смеюсь. Потом с трудом поднялся и отправился за спичками. Я боялся, что слуги проснулись от громоподобных раскатов моего смеха, но, когда зажег лампу, обнаружил, что в комнате никого нет, а дверь заперта. Я наспех оделся и стал спускаться, стараясь сдержать новый приступ смеха. По пути я фиксировал каждое свое движение и даже закрыл рот платком, чтобы неистовствовавший во мне смех ненароком не прорвался наружу и не разнесся по всему дому.

— И вы ощущали присутствие этой… этой…

— Она все время была со мной, нависала, словно черная туча, — пробормотал Пендер. — Правда, на мгновение мне почудилось, будто я освободился, но, возможно, смех заглушил все остальные мои эмоции.

— Долго ли вы спускались?

— Я как раз собирался об этом сказать. Понимаю, вам известны мои «симптомы». Так вот, я, конечно, думал, что не справлюсь с проклятой лестницей — переход с одной ступеньки на другую занимал минут пять, не меньше, а на преодоление коридора, могу поклясться, у меня ушло не менее получаса. Время не летело, а ползло. Я догадался посмотреть на часы и убедился, что проделал путь, как обычно, за несколько секунд. Однако все равно заторопился и попробовал прибавить шаг. Увы, безрезультатно. Восприятие осталось прежним, и я решил, что осилю дорогу вниз по Патни-Хилл лишь за неделю.

— Иногда совсем незначительная доза гашиша кардинально меняет ощущение времени и пространства.

— Когда я наконец вошел в кабинет и зажег газовую лампу, то невольно остолбенел — давно знакомые предметы вдруг предстали в ином свете. Меня как будто окатили ледяной водой и… и…

— Да, и что же? — спросил доктор — подавшись вперед, он не спускал глаз с взволнованного рассказчика.

— Продолжая содрогаться в конвульсиях гомерического хохота, я внезапно почувствовал, что меня охватывает ужас, — признался Пендер, понизив свой и без того негромкий голос при воспоминании о пережитом.

Нахмурив лоб, он немного помолчал; затравленный взгляд писателя, казалось, вобрал в себя всю душевную боль, однако на его губах блуждала легкая усмешка — тень давно отзвучавшего смеха. Парадоксальное сочетание страха и этой призрачной улыбки само по себе убеждало в правдивости странной истории, а судорожные жесты лишь усиливали болезненное впечатление.

— Так вы говорите, ужас? — повторил доктор.

— Да, настоящий ужас, и хотя потусторонняя креатура, разбудившая меня, по всей видимости, исчезла, я никак не мог прийти в себя и без сил опустился на стул. Потом запер дверь и постарался прогнать наваждение. Но от наркотика мои движения так замедлились, что я дотащился до двери минут за пять и еще пять возвращался назад. Смех клокотал в глубинах моего существа — дикий, душераздирающий… Я дрожал как осиновый лист, а щекочущий холодок страха только провоцировал мой смех, заставляя меня корчиться от истерического хохота, и, должен вам сказать, доктор Сайленс, в этой гремучей смеси ужаса и веселья было что-то зловещее, поистине инфернальное… Вскоре все предметы в комнате, обернувшись какой-то новой, нелепой стороной, принялись меня смешить, и я захохотал пуще прежнего. Книжный шкаф казался неуклюжим, несуразным увальнем, кресло — настоящим клоуном, часы на каминной полке — потешно тикающей игрушкой. А эти разбросанные по столу бумаги и подставка для чернильницы — да от одного только их вида можно было живот надорвать! Задыхаясь от смеха, я раскачивался из стороны в сторону. Слезы градом катились у меня по щекам. А эта табуретка, какая дурацкая табуретка!

Феликс Пендер откинулся в кресле, улыбнулся и вытянул руки.

Доктор Сайленс посмотрел на него и тоже усмехнулся:

— Продолжайте, пожалуйста. Я вас понимаю, мне тоже доводилось хохотать после дозы гашиша.

Писатель вздохнул, сосредоточился, но, когда заговорил вновь, его лицо мгновенно помрачнело.

— Итак, мой беспричинный смех был неразрывно связан со столь же беспричинным страхом. Но если природа моего смеха не вызывала никаких сомнений — смеялся я, очевидно, под воздействием наркотика, — то, сколько я ни ломал себе голову, пытаясь уяснить источник этого невесть откуда взявшегося ужаса, все было напрасно: он прятался под шутовским колпаком, таился в тени неудержимого смеха, а временами словно пронизывал его. Я стал площадкой для борьбы двух противоположных чувств, сошедшихся в схватке не на жизнь, а на смерть. Постепенно у меня создалось впечатление, что страх поселился в моей душе по воле разбудившей меня потусторонней креатуры. Эта женщина излучала какую-то противоестественную злобу, чуждую моей натуре, по крайней мере всему светлому и доброму в ней. Я стоял и, обливаясь холодным потом, смеялся над убранством комнаты, а страх все глубже вгрызался в мое сердце. И эта жуткая женщина… Она внушала мне… внушала…

— Что же она вам внушала?

— Она внушала мне мысли, — пояснил Пендер, нервно оглядев комнату, — направляла их ход, меняя прежнее русло и прокладывая свое, собственное. Как это, должно быть, безумно звучит! Но я знаю твердо — так оно и было, поверьте мне. Я не могу сказать иначе. Более того, хотя наваждение откровенно пугало меня, тем не менее мастерские проделки злобного призрака невольно восхищали и заставляли хохотать без умолку. В сравнении с ним мы, люди, выглядели столь жалкими и неуклюжими, что я невольно подумал о нашем невежестве, о примитивных, убогих методах обучения, о том, что мы не умеем воздействовать на других, и так далее. Когда же я осознал, что стал объектом дьявольского внушения, то вновь зашелся от громкого смеха. Однако теперь он стал каким-то глухим и угрюмым, и я ощутил, как в глубине души прорастают корни трагического начала, — подобно ненасытным змеям, они всасывали живительную влагу моего существа, норовя иссушить источник, питавший мое комическое начало. Повторяю, доктор, я был на грани нервного срыва.

Джон Сайленс придвинулся к своему собеседнику, который говорил все тише и тише, и, склонив голову, старался не пропустить ни слова из его сумбурного рассказа.

— И вы все это время никого не видели?

— Нет, глазами не видел. Это не было зрительной галлюцинацией. Но в моем сознании возникла отчетливая картина, и я мог во всех деталях описать эту женщину — смуглую, крепко сбитую, белозубую, с крупными, почти мужскими чертами лица. Ее левый глаз был прищурен. О, такое лицо нельзя забыть!

— Вы могли бы его снова узнать?

Пендер криво усмехнулся.

— Если бы вычеркнуть его из памяти, — прошептал он, — но об этом мне остается только мечтать.

Немного помолчав, писатель внезапно выпрямился и в порыве чувств схватил доктора за руку.

— Я так благодарен вам за терпение и участие! — воскликнул он с дрожью в голосе. — За то, что вы не считаете меня сумасшедшим. Поймите, я ни с кем не мог поговорить откровенно, а вот сейчас наконец выговорился и уже ощутил облегчение, словно поделился с другом своей болью. Я не в силах выразить, как мне это помогло!..

Доктор Сайленс сжал его руку и, пристально поглядев в испуганные глаза, мягко сказал:

— Знаете, у вас особый, неординарный случай, но мне он крайне интересен. Скажу сразу, он угрожает не здоровью, а сути вашей внутренней жизни: ваш рассудок постепенно придет в норму, здесь, в этом мире, но ваш дух вне пределов телесной оболочки искажен и надломлен. Вы, мой друг, можете стать духовным безумцем, а это куда страшнее любой психической болезни…

В комнате воцарилось напряженное молчание. Двое мужчин продолжат смотреть друг другу в глаза.

— Вы имеете в виду… О боже правый! — пробормотал писатель, как только к нему вернулся дар речи.

— Я подробно поясню вам, что имел в виду. Только чуть позже. Сейчас же скажу одно: я не стал бы утверждать все это без уверенности в собственных силах, без полной уверенности в том, что смогу вам помочь. Прошу вас, не сомневайтесь и положитесь на меня. Я отнюдь не понаслышке знаком с воздействием вашего наркотика. Он и правда необычен и способен расширять восприятие, впуская в наш мир и сознание силы из иных сфер. Кроме того, я твердо убежден в реальности сверхчувственных явлений — как-никак долгие годы изучат психические процессы. Так вот, большинство наркотиков — просто обычные лекарства. В этом качестве их, как правило, и используют. Гашиш в какой-то мере открывает иной мир, усиливает вибрацию ауры, и чувствительность человека резко возрастает. Но на вас обрушились другие древние силы, некогда обитавшие в этом доме. Они и теперь живут в нем, только притаились на десятилетия и века. Меня не перестает удивлять их природа — будь они обычны, я бы и сам их ощутил. Однако пока ничего не чувствую. Ну что же, прошу вас, продолжайте, мистер Пендер, я хочу дослушать до конца вашу замечательную историю, а когда завершите рассказ, поговорим о лечении.

Привстав, Пендер подвинул свое кресло ближе к дружелюбному врачу и заговорил все тем же нервным, срывающимся голосом:

— Записав вкратце свои впечатления, я снова поднялся наверх и лег спать. Было четыре утра. Надо сказать, по пути меня снова разобрал смех — я хохотал, глядя на гротескные перила, уморительное слуховое окно на лестничной площадке, карикатурную мебель в комнате и вспоминал о дурацкой табуретке в кабинете. Однако ничто больше не тревожило и не изумляло меня. Я проспал несколько часов без сновидений и поздно проснулся. Можно сказать, я легко отделался: опасный опыт не повлек за собой никаких неприятных последствий, кроме головной боли, да и то слабой, и озноба от замедленного кровообращения.

— А страх? — поинтересовался доктор.

— Я даже думать о нем забыл, сочтя его сопутствующим явлением нервного возбуждения. Как бы то ни было, он исчез. Исчезла и его причина, во всяком случае, на время. Я работал целый день без устали — писал, писал и писал. Чувство юмора не только вернулось, а заметно усилилось. Герои без труда, словно по наитию, возникали перед моим мысленным взором. Я придумывал забавнейшие ситуации и был в восторге от результатов эксперимента. Стенографистка кончила работу и, попрощавшись со мной, ушла, я, вспомнив ее недоуменный взгляд во время диктовки, решил просмотреть рукопись. Прочитанное ошеломило меня, я не мог поверить, что совсем недавно произносил эти кажущиеся какими-то чужими слова.

— Почему же?

— Содержание того, что я диктовал, как-то странно исказилось — конечно, это был мой текст, но я вкладывал в него иной, совсем иной смысл. Я не на шутку испугался: изменились сами чувства — когда мои герои дурачились и разыгрывали друг друга, отчего-то возникаю какое-то тягостное ощущение. Чуть ли не в каждой фразе сквозил жутковатый подтекст. Ума не приложу, откуда он взялся. Да, рассказы были смешны, но в то же время причудливы и ужасны. В них появилось что-то гнетущее и зловещее. Когда же я попробовал проанализировать причины, то вновь задрожал от ужаса — он нарастал с каждой минутой. Поймите меня правильно: юмористическая оболочка сохранилась — кошмар маскировался под веселье, и простодушные герои сразу превратились в коварных интриганов, а их смех стал каким-то злобным и мстительным.

— Вам не трудно показать мне текст?

Писатель покачал головой.

— Я уничтожил рукописи, — прошептал он. — Однако в конце концов убедил себя в побочных эффектах принятого накануне наркотика: видимо, мое сознание все еще находилось под остаточным воздействием гашиша, и в незамысловатых историях мне мерещились всякие жуткие тайны, коварные угрозы и происки темных сил. Тогда мне казалось, что дело просто в неверной интерпретации.

— И вы по-прежнему чувствовали незримое присутствие этой страшной потусторонней особы?

— Нет, лишь время от времени. Она то исчезала, то возникала вновь. Стоило мне собраться с силами и погрузиться в работу, и я забывал о ней, но, когда расслаблялся и отдыхал, мечтая о чем-нибудь, она тут же появлялась вновь и начинала свою дьявольскую инспирацию.

— Что вы имеете в виду? — перебил его доктор.

— Внушала мне черные, гнусные мысли: я организовывал предательские заговоры, принимал участие в кровавых преступлениях, перед моими глазами возникали сцены изуверских убийств, бесстыдных извращении, сатанинских шабашей и прочий макабрический бред. Да, да, поверьте, в нормальном состоянии эти мрачные фантасмагории показались бы мне не чем иным, как бредом, и вдобавок чужеродным, ни в коей мере не свойственным мне…

— Эманации темных сил, — задумчиво пробормотал доктор и наскоро записал что-то в блокноте.

— Что? Извините, не уловил…

— Умоляю вас, продолжайте, я просто сделал кое-какие заметки. Позднее я введу вас в курс дела.

— И когда вернулась моя жена, я не сомневался, что злобная сила осталась здесь, в доме. Она завладела моей душой, проникла во все поры моего существа, но, как ни странно, я с этим смирился, даже старался ей угодить — пытаясь быть подчеркнуто любезным с мерзкой нечистью, открывал двери, предлагал сесть, предупреждал любое ее желание, а она пользовалась моей слабостью и наглела с каждым днем. Когда же терпение мое истощалось и я отказывался служить, она преследовала меня, подстерегала то в одной комнате, то в другой, ей хотелось держать меня в плену. Заметив мое странное поведение, жена сразу поняла, что со мной стряслась беда… Но позвольте мне сначала досказать об опытах с гашишем. Через пару дней я принял еще одну дозу. Ощущения были сходные — биоритмы опять замедлились, и я едва не надорвался от приступов жуткого, душераздирающего смеха. Однако на сей раз заторможенность прошла быстро, сменившись прямо-таки бешеной скоростью, — время не растягивалось, а сокращалось, на то, чтобы одеться и спуститься вниз, мне потребовалось не более двадцати секунд. Ночью я работал в кабинете, и два часа пролетели, словно десять минут.

— Такое случается при передозировке, — кивнул доктор. — Вы способны за считанные минуты одолеть целую милю или несколько ярдов за четверть часа. Никто из «нормальных людей» вас не поймет — такое нужно испытать на собственной шкуре. Видите ли, время и пространство — не более чем формы сознания, и ваш случай лишнее тому подтверждение.

— На сей раз наркотик повлиял на меня иначе, но столь же необычно, — продолжал Пендер, от волнения комкая и не договаривая фразы. — Мои ощущения претерпели странную метаморфозу, казалось, я стал воспринимать мир посредством какого-то одного из пяти органов чувств — попеременно во мне преобладало то зрение, то слух, то обоняние… Знаю, вы поймете, если скажу, что слышал явления и видел звуки. Разумеется, ни в одном языке нет адекватного определения подобного феномена, но я утверждаю, что видел бой часов, как реальный предмет. Видел звуки звенящих секунд и столь же отчетливо слышал краски в комнате. Особенно цвета этих книг на полке за вашей спиной. Мне чудилось, что красные переплеты глухо рокотали, желтые тома французских книг щебетали, как птицы, коричневые корешки утробно бурчали, а зеленые шторы то тревожно шелестели, то жужжали, как майские жуки. Но я улавливал эти звуки, лишь когда отвлекался, смотрел на другие предметы и думал о них. Хор красок пел совсем негромко, и к нему нужно было прислушиваться. Только тогда звуки обретали свои цвета.

— Известно, что Cannabis indica приводит к подобному результату, но это бывает редко, крайне редко, — заметил доктор. — И вы, наверное, вновь начали хохотать?

— Я засмеялся только раз, когда до меня донеслось ворчливое бормотание комода. Он пытался привлечь мое внимание и походил на огромного зверя. Я сразу вспомнил о медведях на ярмарках. В их неуклюжих повадках всегда присутствовало что-то смешное, наивное и вместе с тем возвышенное, даже патетическое. Особенно когда они разгуливают на задних лапах. Надо сказать, все это смятение чувств никак не повлияло на мой рассудок. Голова у меня была ясной, а сознание даже обострилось. Мне захотелось сделать несколько набросков, и я удивился, ибо никогда прежде не рисовал, да меня к этому и не тянуло. Взяв карандаш, я вскоре понял, что рисую портрет той смуглой женщины с крупными и страшными чертами лица и прищуренным левым глазом. Я так хорошо ее нарисовал, что невольно поразился, как мне это удалось. Полагаю, вы меня поняли.

— А выражение ее лица?

Подыскивая подходящее слово, Пендер задумался и, ссутулившись, с отсутствующим видом принялся чертить какие-то фигуры в воздухе. Наконец его осенило, он вздрогнул и, понизив голос до шепота, сказал:

— Я могу описать эту женщину лишь одним словом — чернота. Ее лицо — зеркало непроницаемо черной и злобной души.

— Портрет вы, очевидно, уничтожили?

— Сохранились эскизы, — улыбнулся Пендер и, подойдя к письменному столу, достал их из ящика. — Вот и все, что остаюсь от моих зарисовок, — добавил он, передав врачу несколько набросков на пожелтевшей бумаге. — Видите, одни каракули. Я нашел их на следующее утро. Никакого портрета я не рисовал — только пятна, зигзаги и штрихи. Портрет существовал лишь в моем сознании, и я его ясно видел, но, кроме нелепых ломаных линий, у меня ничего не получилось. Очередной мираж или иллюзия, вроде смены временных ритмов и деформации пространства. Конечно, это прошло, когда наркотик перестал действовать. Но она оставалась со мной, я имею в виду эту жуткую женщину. Она до сих пор здесь. Она реальна, и я не знаю, как от нее избавиться, да и можно ли…

— Она в доме, а не только в вашей душе. Вам нужно отсюда уехать.

— Да, конечно, но как это сделать? Где взять средства на переезд? Моя работа была единственным источником дохода, а после случившихся со мной метаморфоз я не в силах писать. То есть я, конечно, работаю, но мои новые рассказы мрачны и безжизненны, от них веет мертвенным холодом. Вместо веселого светлого юмора в них желчная ирония и гнусные, кощунственные намеки. Чудовищно! Если это будет продолжаться, я и правда сойду с ума.

Пендер отвернулся и обвел настороженным взглядом комнату, словно ожидая новой встречи со страшным призраком.

— Этот дом давит на меня и не дает ни минуты покоя. После эксперимента с гашишем я чувствую себя загнанным в угол. Темная сила завладела мной и одним своим присутствием отравила бившие во мне живительные источники юмора. И хотя я по-прежнему пишу забавные истории, вдохновение мое иссякло, и большую часть рукописей мне пришлось сжечь. Да, доктор, я их сжег, чтобы никто не читал этих кошмаров.

— Абсолютно чуждых вашей натуре и складу ума?

— Абсолютно. Как будто их создал кто-то другой. Они способны вызвать шок, — на минуту писатель прикрыл глаза рукой и негромко вздохнул. — Должно быть, вы чертовски умны, если сразу догадались, что черный подтекст прокрался в мои рассказы извне и был замаскирован под веселую мистификацию. Машинистка, конечно, не выдержала и рассталась со мной. И я боюсь приглашать другую.

Джон Сайленс встал и начал неторопливо расхаживать по комнате. Он внимательно осмотрел картины на стенах, снял с полки несколько книг, рассеянно полистал их, потом прошелся по ковру и, остановившись у камина, повернулся, пронзив Пендера испытующим взглядом. Лицо писателя было серым и осунувшимся, он так и не смог оправиться от испуга, а долгий рассказ его явно утомил.

— Благодарю вас, мистер Пендер, — произнес доктор, и его спокойное лицо озарилось внутренним светом, а в глазах заиграли веселые огоньки. — Спасибо за ваш искренний и точный отчет. Думаю, мне больше не о чем вас расспрашивать. — Не сводя с измученного писателя сочувственного взора, полного доверия и тепла, он попытался его успокоить: — Скажу сразу, вам нечего бояться. Вы совершенно здоровы. У вас нет ни нервного расстройства, ни галлюцинаций, вы столь же нормальны, как ваш покорный слуга. — Пендер глубоко вздохнул и вновь попробовал улыбнуться. — Это просто случай очень мощной психической атаки со стороны враждебной, агрессивно настроенной потусторонней сущности. По крайней мере, мне так кажется.

— Да, я понял ваш диагноз и очень благодарен вам за то, что вы не признали меня душевнобольным, — устало отозвался писатель, до глубины души тронутый участием доктора.

— Гашиш, конечно, тоже сделал свое черное дело, — продолжал Джон Сайленс. — Однако и в древности, и в наше время свобода действий порой проявлялась в патогенных условиях контакта между этим и другим миром.

— И вы считаете, — перебил его Пендер, — что все зависело от гашиша? То есть речь не идет о чем-то непоправимом и меня можно вылечить?

— Причина только в чрезмерной дозировке, — загадочно усмехнулся доктор, — и в непосредственном воздействии наркотика на вашу психику. Гашиш способен сделать человека сверхчувствительным, предельно увеличив вибрацию ауры. Видите ли, мистер Пендер, вы решились на опасный эксперимент, и вам еще очень повезло, что вы хоть и столкнулись с какой-то невидимой потусторонней креатурой, но, по крайней мере, она была одна и, судя по вашим словам, явилась вам в человеческом образе. А могли бы стать жертвой целого сонмища инфернальных сил, и тогда никто, в том числе и я, не мог бы предсказать, чем все это кончится. У меня нет ни малейшего желания вас травмировать и описывать операцию экзорцизма, к которой мне пришлось бы прибегнуть. И в этом случае, смею вас уверить, вы бы не сидели здесь и не излагали мне вашу историю. Я не запугиваю вас, а лишь предупреждаю. Поймите меня правильно и не преуменьшайте значения пережитого. Вижу, вы изумлены. Очевидно, вы еще не догадались, куда я клоню, так как ждали от меня совсем другого. Ничего удивительного, вы, надо думать, христианин, хотя бы номинально, и усвоили христианскую этику с ее хвастливостью и полным невежеством в сфере духовидения. Кроме того, вам, наверное, вбили в голову вздорные проповеди о слабости духа на горних высотах, так что вы даже не способны представить себе те чудесные феномены, свидетелем которых вам надлежит стать, если вы разорвете тончайший покров, отделяющий вас от другого мира. Я вовремя сумел сойти с проторенной тропы и с помощью различных опытов и исследований продвинулся гораздо дальше ортодоксальной науки. Я провел эксперименты, о которых не смогу рассказать на привычном вам языке — слишком долго пришлось бы разъяснять!

Джон Сайленс сделал паузу, отметив, что Пендер слушает его с неослабевающим вниманием. Доктор тщательно продумывал каждое слово, понимая, как бережно следует обходиться с человеком, измученным навязчивыми видениями. Ему просто хотелось внести хоть какой-то покой в истерзанную противоречивыми эмоциями душу бедного писателя.

— И в ходе этих экспериментов мне удалось узнать немало любопытного, — доверительно продолжал он. — Я могу поставить вам диагноз. Да, как я уже неоднократно говорил, речь идет о психической атаке…

— А какова природа этой атаки? — растерянно пробормотал автор юмористических рассказов.

— Не вижу оснований скрывать от вас правду. Скажу прямо, пока мне это неизвестно. Сначала придется провести пару опытов.

— На мне? — с ужасом спросил Пендер.

— Не совсем, — успокоил его доктор, грустно улыбнувшись. — Но, возможно, мне придется прибегнуть к вашей помощи, чтобы проверить состояние этого дома. Я хочу, если удастся, убедиться в реальности обосновавшихся в этих стенах темных сил и преследующей вас потусторонней креатуры.

— Итак, сейчас вы не можете сказать, что это за сущность и почему она преследует меня? — подытожил Пендер, стараясь говорить бесстрастно, однако в его интонациях угадывались и любопытство, и страх, и удивление.

— Есть одна идея, но у меня, увы, отсутствуют доказательства, — вздохнул Джон Сайленс. — Наркотик повлиял на вас, изменив ощущение времени и пространства, и вызвал страшное смятение чувств, но к атаке он прямого отношения не имел. Последствия передозировки одинаковы для всех, а вот в вашем случае присутствуют иные, необычные признаки. Помните, что вы сейчас во власти жестоких, разрушительных сил, желаний и намерений. Они до сих пор активно действуют в доме. В прошлом их вызвала к жизни некая сильная и злобная личность. Очевидно, она жила здесь, но как давно это было и почему ее магнетическое поле так хорошо сохранилось, мне пока неизвестно. Одно ясно: силы эти слепы, отлажены, как автоматы, и, скорее всего, подпитываются из того же страшного источника, что и породившая их сущность.

— Выходит, их никто не направляет — никакая злая воля или сознание?

— Возможно, и не направляет, но от этого их опасность не уменьшается, да и справиться с такими действующими сами по себе фантомами труднее. Я не сумею за несколько минут объяснить вам природу этих явлений, да вы при всем желании не сможете проверить их на опыте и последовать моему примеру. У меня есть основания полагать, что при разложении трупа его силы сохраняются и какое-то время функционируют на бессознательном уровне. Обычно они быстро иссякают, но, когда речь идет о волевом и властном человеке, их воздействие ощущается довольно долго. Нередко случается и так — боюсь, мы имеем дело с одним из подобных случаев, — что эти силы соединяются с потусторонними сущностями. Тогда они могут жить бесконечно и увеличивать свою мощь до невообразимых пределов. Если призвавший их к жизни человек был зол, то и силы его привлекают к себе таких же злобных сущностей. Судя по тому, что вы рассказали, в этом доме произошло необычайное разрастание темных сил. Необычайное и оттого путающее. Силы эти оставлены какой-то давно умершей женщиной, по-видимому очень жестокой, обладавшей волевым характером да к тому же незаурядным умом. Ну, теперь вам хоть немного понятен ход моих рассуждений?

Пендер не сводил глаз со своего собеседника — он как будто оцепенел и ничего не ответил.

Доктор продолжал:

— Что касается вас, то под воздействием наркотика вы ощутили на себе эти силы в их первозданной мощи. Они полностью лишили вас чувства юмора, выдумки, воображения — словом, всего того, что необходимо человеку для радости жизни и надежды на лучшее. Они стремились, быть может лишь бессознательно, завладеть вашими мыслями. Вы — жертва психической атаки, и в то же время, благодаря атаковавшим вас силам, вы стали ясновидящим в истинном смысле слова. То есть вы — ясновидящая жертва.

Пендер опустил голову и тяжко вздохнул, потом встал и, подойдя к камину, зябко протянул к огню руки.

— Наверное, вы решили, что я шарлатан или безумец, если могу так говорить, — засмеялся доктор Сайленс. — Ничего, это я как-нибудь переживу. Я пришел, чтобы вам помочь, и непременно помогу, если вы прислушаетесь к моим советам. Они очень просты. Прежде всего, вам надо уехать из этого дома, и, пожалуйста, не думайте ни о каких осложнениях.

Мы будем действовать сообща. Я на время предоставлю вам другое жилье или найму его без вашего участия, а после расторгну контракт. Так что не беспокойтесь и с легким сердцем принимайтесь с утра за работу. Наркотик позволил нам обоим пережить немало любопытного, и я вам благодарен.

Писатель энергично ворошил угли в камине. Эмоции захлестывали его, словно волны. Он с опаской поглядел на дверь. Доктор Сайленс понял его без слов.

— Вам незачем тревожить жену и подробно пересказывать нашу беседу. Дайте ей знать, что вы уже выздоравливаете, что к вам возвращается чувство юмора и силы ваши постепенно восстанавливаются. Объясните ей также, что на полгода вы переедете в другой дом, снятый для вас лечащим врачом, то бишь мной. А я воспользуюсь представившейся возможностью и проведу здесь пару ночей. Мне бы хотелось поставить один эксперимент. Надеюсь, мы друг друга поняли.

— Я вам так признателен. Поверьте, я говорю от чистого сердца, — пробормотал растроганный Пендер. Волнение помешало ему продолжать речь. Видно было, что ему хотелось что-то еще спросить, — немного помявшись, он озабоченно посмотрел на доктора и робко осведомился: — А что это за эксперимент?

— Так, ничего особенного, дорогой мистер Пендер. Знаете, у меня немалый опыт и, смею заверить, весьма восприимчивая психика. Как правило, я сразу ощущаю присутствие инородных сил, но за время нашего разговора так ничего и не почувствовал. Думаю, темные силы, обитающие в этом доме, временно затаились, дабы осложнить нам работу: ведь трудно бороться с сущностью, природа которой тебе неизвестна. Вот я и собираюсь провести эксперимент, чтобы раздразнить зло и выманить его из логова. Образно говоря, я хочу вобрать его в себя и буду это делать до тех пор, пока энергия потусторонних сил не иссякнет. Тогда зло, разъедающее вам душу, исчезнет навеки, а обо мне не беспокойтесь: я всегда был неуязвим, — добавил Джон Сайленс. — Думаю, у меня уже давно выработался иммунитет к инфернальной порче.

— Силы небесные! — воскликнул писатель и без сил откинулся на спинку кресла.

— На мой взгляд, сейчас было бы куда уместнее взывать к адским безднам, — усмехнулся врач. — Ну а если серьезно, мистер Пендер, я рассчитываю сделать это с вашего согласия.

— Конечно, конечно, — горячо заверил его тот. — Я вам разрешаю и от души желаю удачи. Не вижу никаких препятствий, вот только…

— Что «вот только»?

— Вот только мне бы не хотелось, чтобы вы проводили этот ваш эксперимент в одиночку.

— Пусть вас это не волнует, я буду не один.

— Вот и отлично. Всегда хорошо иметь при себе помощника с крепкими нервами, на которого можно положиться в случае чего.

— Со мной будут целых два помощника.

— Еще лучше, у меня сразу отлегло от сердца. Не сомневаюсь, что среди ваших знакомых есть мужчины, которые…

— Я и не думаю прибегать к помощи мужчин, мистер Пендер… — И, отвечая на недоуменный взгляд писателя, пояснил: — Ни мужчин, ни женщин, ни детей…

— Простите, но кого в таком случае вы намерены избрать в качестве своих помощников?

— Животных, — невозмутимо заявил доктор и невольно улыбнулся при виде изумленно вытянувшегося лица Пендера. — Кота и собаку.

Глаза писателя, казалось, готовы были вылезти из орбит. Смущенно откашлявшись, он почел за лучшее удалиться в соседнюю комнату, где его жена уже ждала их к чаю.

II

Через несколько дней писатель с женой перебрался в маленький меблированный особняк в другой части Лондона. Он был предоставлен в их полное распоряжение, и воодушевленные супруги почувствовали, что избавились наконец от тяжкого бремени. А Джон Сайленс уже предвкушал, как проведет ночь в опустевшем доме на вершине Патни-Хилл. Он попросил подготовить всего две комнаты — кабинет на первом этаже и спальню прямо над ним. По его распоряжению все остальные двери заперли на ключ, а прислугу отпустили по домам.

Машина должна была заехать за ним в девять вечера. Тем временем секретарь доктора получил указание досконально выяснить историю особняка и ближайших окрестностей, обратив особое внимание на прежних его жильцов, как недавних, так и обитавших в нем в минувшие века. Джон Сайленс уже давно имел возможность убедиться в исключительной чуткости животных и теперь намеревался воспользоваться ею для проверки магнетического поля дома. Своих четвероногих помощников доктор отбирал заботливо и тщательно. Он считал — и целый ряд экспериментов подтвердил его правоту, — что животным в гораздо большей степени, чем людям, свойственно ясновидение, кроме того, в отличие от своих двуногих собратьев, они не прибегали к мошенническим уловкам. На собственном опыте он успел убедиться, что в этом отношении с ними не могут сравниться даже туземцы. Эту почти сверхъестественную тонкость чувств он называл животным ясновидением и извлек из опытов с лошадьми, собаками, кошками и даже птицами немало полезного.

Например, он заметил, что кошачий глаз при своей необычайно большой широте обзора фиксирует такие мельчайшие подробности, которые недоступны даже фотокамере, не говоря уже о человеческом органе зрения. В дальнейшем он установил, что собаки обычно пугаются потусторонних явлений, тогда как кошкам явно по нутру незримое присутствие призраков — видимо, есть между ними что-то родственное…

Выбранный доктором Сайленсом кот вырос у него в доме. Он попал туда очаровательным, неистощимым на выдумки котенком. Кот обладал независимым, весьма замкнутым нравом и вечно играл в свои таинственные игры в темных углах комнаты. Он то вздрагивал без видимых причин и, стремительно взобравшись по шторе, раскачивался из стороны в сторону, то бесшумно приземлялся и крадучись, осторожно ступая по ковру мягкими лапами, подбирался к незримой добыче. Во время своих бесконечных проделок кот сохранял абсолютную серьезность, как будто пытаясь внушить, что этот спектакль нужен ему самому и он вовсе не стремится произвести впечатление на глуповатых двуногих зрителей. Старательно умываясь, он мог внезапно прерваться и застыть на месте, словно ему что-то почудилось. Склонив вихрастую голову, он вытягивал бархатную лапу, осторожно проверяя, уж не ошибся ли, потом впадал в задумчивость, долго смотрел в одну точку и вдруг, словно проснувшись, вздрагивал, переходил в другой угол комнаты и вновь принимался за свой туалет. Кот был угольно-черным с белым пятнышком на груди, и звали его Смоки.[2]

Имя оказалось на редкость точным — оно определяло и окраску, и темперамент кота. Грациозные движения, непредсказуемый нрав и весь облик этого маленького мехового шара, неуловимого, как сказочный эльф, оправдывали шуточное прозвище. Художник с хорошим вкусом и фантазией мог бы изобразить его в виде плотного облака дыма с двумя яркими точками — горящими зелеными глазами.

Как и все кошачье племя, Смоки в своем поведении руководствовался не столько умом, сколько интуицией. Так что с первым кандидатом доктор определился быстро.

Отбор собаки был не так прост, ибо Джон Сайленс держал у себя в доме целую свору. После долгих размышлений он рении взять колли, прозванного из-за своей светло-рыжей шерсти Флеймом.[3] Говоря откровенно, пес был уже стар, не слишком проворен и к тому же туг на ухо. Однако, с другой стороны, он был близким приятелем Смоки и по-отцовски опекал его, помня еще маленьким котенком. Они прекрасно уживались друг с другом. Именно это обстоятельство и стало решающим, склонив чашу весов в пользу Флейма. Впрочем, на выбор доктора в немалой степени повлияло также не раз испытанное мужество этой собаки — добродушный по натуре пес был отважным и неукротимым бойцом. Стоило его раззадорить, и он превращался в настоящее яростное пламя, бесстрашно бросаясь в схватку.

Флейма подарил доктору знакомый пастух. В ту пору это был тощий, измученный голодом щенок, кожа да кости, впрочем, зубы у этого заморыша были крепкие, и от него веяло свежим дыханием гор. Через год он вырос и превратился в крупного, ширококостного пса (что, заметим сразу, нетипично для колли), с жесткой, отнюдь не шелковой шерстью и большими глазами, совсем не похожими на узкие щелочки, характерные для пастушьих собак. Флейм не подпускал к себе посторонних, грозно рычал на приблизившихся смельчаков, и лишь хозяин имел право гладить его густую золотистую шерсть. В старом колли было что-то патриархальное — держался он просто, подчеркнуто серьезно, не разменивался по мелочам, всю энергию тратя на масштабные цели, как будто считал своим долгом отстаивать честь породы. Особенно ярко это его свойство проявлялось в схватках с другими собаками — вид Флейма в такие минуты внушал страх самым свирепым противникам.

Однако со Смоки грозный воин был всегда обходителен и трогательно ласков — заботясь о коте, как родной отец, он в то же время не скрывал своего почтения к хитроумному зверьку, а случалось, и робел перед ним. Ловкие проделки кота его явно удивляли, и хотя лукавое коварство, к которому нередко прибегал тот, очевидно, претило его открытой простодушной натуре, Флейм никогда не осуждал Смоки и не показывал виду, что ему не по душе тайные кошачьи козни. Он преданно охранял черного пушистого друга, сознавая превосходство этого одаренного зверька со всеми его странностями и капризами, а Смоки в свою очередь в знак особого доверия демонстрировал ему свои излюбленные приемы, выкидывая фортель за фортелем.

Когда вечером 15 ноября Джон Сайленс вышел из дома и направился к машине, Смоки спал, свернувшись клубочком на заднем сиденье, а колли лежал рядом.

Город был окутан туманом, и доктор вел автомобиль чуть ли не в четверть обычной скорости.

В начале одиннадцатого он остановился у дома Пендера. Открыв ключом входную дверь, Джон Сайленс вошел в освещенный тусклой газовой лампой холл. В кабинете горел камин. Слуга выполнил и другие распоряжения нового хозяина — подал ужин и положил рядом со столом необходимые доктору книги. Сайленс запер Смоки в кабинете, поставив перед камином блюдце с молоком, а сам вместе с Флеймом отправился осматривать сырой и неуютный дом. Пес весело трусил за ним, преданно поглядывая на хозяина, который ходил от одной двери к другой и пробовал на ощупь, надежно ли они закрыты. Деловито обнюхав каждый угол, Флейм продолжил осмотр на свой страх и риск.

Похоже, он чего-то ждал: ведь недаром же хозяин привез его сюда, заставив изменить давно сложившимся привычкам, — как правило, в это время пес уже мирно дремал на ковре перед камином. В его взгляде, неотрывно направленном на доктора, по-прежнему проверявшего двери, угадывались и сочувствие, и недовольство — конечно, хозяину он доверял и заранее оправдывал любой его поступок, но, когда они шли по коридору, с трудом скрывал нетерпение.

После безрезультатных поисков они вернулись в кабинет. Доктор Сайленс внимательно взглянул на Смоки: тот как ни в чем не бывало умывался перед камином. Блюдце с молоком было дочиста вылизано. Обычно кошки быстро привыкают к новой обстановке, и Смоки всем своим видом подтверждал эту истину. Подбросив в камин дров, доктор придвинул кресло поближе к огню и, переставив лампу — видимо, решил, что так ему будет удобнее читать, — принялся следить за животными. Он старался держаться как можно незаметнее, чтобы ненароком не спугнуть своих питомцев.

Несмотря на почтенный возраст, кот и пес любили поиграть на сон грядущий. Заводилой всегда был Смоки, он осторожно теребил хвост Флейма, а тот нехотя откликался, давая понять, что лишь по доброте душевной снисходит к кошачьим слабостям. Для колли это был скорее долг, чем удовольствие, и, когда игра кончалась, он радовался, а иногда, набравшись храбрости, даже отказывался от развлечения.

Вот и сегодня вечером Флейм был настроен твердо и решительно. Не закрывая книгу, доктор с любопытством наблюдал за спектаклем Смоки. Немного полежав уткнувшись носом в скрещенные лапы, кот встал и, смерив пса невинным взглядом, притворился, будто хочет подойти к двери. Флейм наблюдал за ним, пока тот не скрылся из виду. Он расслабился и не заметил маневра Смоки, который мгновенно повернулся, бесшумно подкрался сзади и азартно вцепился в рыжий хвост. Пес отодвинулся, высвободил хвост и, вильнув им, замер на месте. Смоки попытался расшевелить приятеля, но Флейм остался невозмутим. Раздосадованный кот вновь принялся преследовать рыжий хвост, но так ничего и не добился.

Озадаченный таким равнодушием, он обошел лежавшего колли и поглядел ему в глаза, надеясь выяснить причину. Возможно, пес передал ему какой-то сигнал, и Смоки понял своим маленьким мозгом, что вечернюю программу придется отменить. Впрочем, скорее всего, до него дошло лишь одно — Флейм не желал двигаться. Как бы то ни было, настойчивость изменила коту, и он не стал беспокоить друга. Видимо, ему передалось настроение колли — он вернулся на прежнее место и стал умываться.

Однако доктор сразу догадался, что это очередная кошачья уловка. У Смоки была еще какая-то цель, которую он тщательно маскировал. Интуиция не подвела Джона Сайленса: кот прервал свой туалет и осмотрел комнату. Мысли его блуждали, словно путники в тумане. Сначала он нелепо уставился на шторы, потом перевал взгляд на затененные углы и белевший над ними потолок и на минуту застыл в неудобной позе. Наконец Смоки повернулся и посмотрел на Флейма, как будто собирался обменяться с ним новыми сигналами. Пес нехотя поднялся и, размяв окостеневшие лапы, начал беспокойно расхаживать взад-вперед. Кот последовал за ним, осторожно ступая на цыпочках. Похоже, что-то насторожило их, и они занялись поисками. Доктор пристально наблюдал за ними, внимательно фиксируя каждую мелочь, но даже не пробовал вмешаться. Похоже, колли первым ощутил витавшую в воздухе тревогу, а Смоки она, судя по всему, особого беспокойства не внушила.

Не теряя своих помощников из виду, доктор огляделся: туман, частично проникший в комнату, сделался еще плотнее от дыма его трубки, в этой пелене смутно вырисовывались очертания стоявших вдалеке предметов. Лампа освещала окутанное тусклой мглой помещение лишь на пять футов от пола, стены и потолок застилала полутьма, отчего кабинет казался чуть ли не вдвое больше. Хорошо был виден только ковер, на который падали отблески огня в камине и свет лампы.

Притихшие животные ходили кругами. Иногда впереди шел пес, иногда кот. То и дело переглядываясь, они продолжали обмениваться сигналами. Несмотря на скромные размеры кабинета, доктор раз или два не смог различить их за туманной завесой. Наверное, Смоки и Флейма встревожила не столько смена обстановки, сколько что-то еще, подумал он, но проверить предположение в данный момент не представлялось возможным.

Доктор Сайленс предпочел ограничиться ролью наблюдателя. Он знал, что малейшие проявления его беспокойства тотчас скажутся на животных, и тогда вряд ли можно будет рассчитывать на независимость четвероногих экспертов.

Кот и пес тщательно исследовали комнату — не оставили без внимания ни одного предмета, обнюхали все углы. Флейм ходил, пригнув голову к полу, он был явно начеку, следовавший за ним Смоки с притворной ленцой оглядывался по сторонам, всем своим видом показывая, что прогулка ему неинтересна, и все же в его поведении чувствовалось необычное возбуждение. Наконец они вернулись на место и тихо улеглись на ковре у огня.

Флейм прильнул к коленям хозяина — ласково приговаривая его имя, Сайленс с улыбкой гладил золотистую голову пса; Смоки присоединился к ним чуть позже, притворяясь, будто приблизился по чистой случайности. Грустно оглядев пустое блюдце, он многозначительно воззрился на доктора, а налитое молоко вылакал до последней капли. После этого он с сознанием исполненного долга прыгнул хозяину на колени и, уютно свернувшись клубочком, вскоре уснул.

В кабинете воцарилась глубокая тишина, которую нарушало лишь чуть слышное потрескивание углей в камине да ровное дыхание растянувшегося на ковре пса. Оно напоминало пульс времени, отмеривающего минуты, туман конденсировался каплями влаги на оконных стеклах и, казалось, оплакивал наступление ночи. Огонь постепенно догорал, и его быстро идущий на убыль жар уже не мог бороться со сквозившими из всех углов сыростью и холодом.

Когда доктор Сайленс снова погрузился в чтение, на часах уже пробило одиннадцать. Хотя вряд ли это можно было назвать чтением — он просто водил глазами по страницам, не вникая в смысл текста. Внимание доктора было целиком поглощено наблюдением и тревожным ожиданием грядущих событий. Он не пытался придать себе бодрости, но и не хотел, чтобы его застали врасплох. Впрочем, причин для беспокойства как будто не было: и Смоки, и Флейм — его чувствительные барометры — спокойно дремали…

Джон Сайленс просмотрел еще несколько страниц, когда наконец понял, что необычайная история Пендера не выходит у него из головы. Отложив книгу, он попробовал сосредоточиться на рассказе писателя. Доктор не строил ни на чем не основанных версий случившегося с Пендером, более того, беспощадно пресекал малейшие поползновения к этому бессмысленному занятию, ибо очень хорошо знал, что праздные домыслы подействуют на его воображение, как порыв ветра на тлеющие в камине угли.

Ночь вступила в свои права, и безмолвие становилось все глубже и глубже. Лишь изредка до него доносился с находившейся примерно в ста ярдах от дома улицы приглушенный стук колес, сопровождаемый неспешным цокотом копыт, — лошади из-за густого тумана плелись, едва переставляя ноги. Эхо шагов уличных торговцев давно смолкло, а в соседнем переулке больше не слышались голоса случайных прохожих. Окутанный туманом особняк был скрыт от мира непроницаемым покровом тайны — казалось, над ним нависло тяжкое проклятье. Плотное одеяло тишины накрыло верхний этаж. Время от времени доктор Сайленс поеживался от холода, из всех углов тянуло промозглой сыростью.

Крепко спавший колли вдруг вздрогнул и заскулил, суча во сне лапами. Смоки лежал у доктора на коленях и походил на теплый черный комок, но, лишь присмотревшись, можно было заметить его нервно подрагивающие бока. Голова и туловище кота сливались в тускло отсвечивающий шерстяной шар, и только черный замшевый нос да розовый кончик языка выдавали его тайну.

Доктор Сайленс почувствовал себя увереннее: Флейм так и не проснулся, а его дыхание вновь стало ровным, огонь разгорелся и будет пылать еще часа два, не требуя к себе внимания. Никакого нервного напряжения не ощущалось, и кто знает, быть может, эта безмятежность сохранится до самого утра. Даже если он уснет, это и к лучшему, ведь сырой холод в комнате с догоревшим камином все равно рано или поздно разбудит его, тогда и мирно почивающих экспертов можно будет отнести в постель. По опыту доктор знал, что ночь сулит немало приключений, но пока ничего экстраординарного не происходило, и он совершенно не желал торопить события. Сам он спокоен и уравновешен, животные спят и, когда что-то случится, не поддадутся панике и не утратят бдительности. Прежние эксперименты многому его научили и сделали по-настоящему мудрым. К тому же Джон Сайленс ничего не боялся.

Некоторое время доктор наблюдал за колли — пес вытянул лапы и, громко вздохнув во сне, перевернулся на другой бок. Потом дремота смежила глаза Сайленса…

Разбудило Сайленса ощущение какой-то тяжести, которая давила на грудь, в полусне он долго не мог понять, откуда взялся этот мягкий, тихонько урчащий груз. Потом шершавый язык лизнул его губы, и что-то мохнатое стало ласково тереться о щеку. Тут только доктор проснулся окончательно и, выпрямившись в кресле, увидел сверкающие глаза — не то зеленые, не то черные. Это был, конечно же, Смоки, который ластился к нему, — кошачья морда находилась на уровне его лица, а задние лапы царапали грудь.

Лампа светила очень тускло, огонь в камине почти потух, но доктор сразу заметил волнение кота. Смоки попытался вскарабкаться хозяину на плечи. Черная шерсть встала дыбом, уши прижались к макушке, а хвост выгнулся вопросительным знаком. Разумеется, кот разбудил его неспроста. Опершись о ручку кресла, Сайленс встал и, инстинктивно выставив вперед руки, чтобы в случае опасности немедленно отразить нападение, обвел настороженным взглядом кабинет. Комната была пуста, лишь клубы тумана медленно перемещались из стороны в сторону.

Сонливости как не бывало. Джон Сайленс поднял лампу и снова огляделся вокруг. Смоки был явно возбужден, однако страха в его поведении не чувствовалось — скорее, какая-то странная радость. Колли, покинув ковер, отполз в дальний угол, поближе к окну, и оттуда смотрел на хозяина широко открытыми изумленными глазами. Видимо, волнение кота передалось и ему.

Пес вел себя столь непривычно, что доктор Сайленс, окликнув его, подошел, чтобы погладить. Флейм нервно дернул хвостом и побрел назад, на ковер, издав по пути низкий рокочущий звук — нечто среднее между рычанием и воем. Доктору хотелось подбодрить собаку, но его внимание внезапно привлек Смоки.

Поведение кота озадачило его больше, чем тревога добродушного Флейма. Спрыгнув со спинки кресла, Смоки весь напружинился, задрал хвост, а его лапы сделались твердыми, словно отлитыми из металла. Теперь он, тихонько повизгивая от удовольствия, сновал взад-вперед вдоль какой-то невидимой линии в центре ковра. Из-за выгнутой спины и жестких лап он казался крупнее обычного и буквально лучился от удовольствия. Восторженна сверкая глазами, кот делал несколько шагов, потом круто разворачивался и шел в обратном направлении. Он двигался бесшумно и урчал, точно отбивал негромкую глухую дробь на маленьких барабанах. Такое впечатление, будто он терся о колени кого-то невидимого. По спине остолбеневшего доктора Сайленса побежали мурашки: итак, кажется, началось…

Он попробовал привлечь внимание пса к спектаклю его приятеля и выяснить, не заметил ли и тот что-либо странное, находящееся в центре ковра. Флейм подтвердил его предположение: направившись было к хозяину, он вдруг застыл на месте, наотрез отказываясь идти дальше. Доктор сделал ему знак приблизиться — увы, безрезультатно. Колли виновато вильнул хвостом, жалобно заскулил и снова замер на полусогнутых лапах, глядя то на кота, то на доктора. Он был в равной мере удивлен и раздосадован, а его унылое подвывание почти не прорывалось наружу — глухо и утробно перекатывалось в горле, время от времени сменяясь угрюмым рычанием.

Джон Сайленс позвал собаку — обычно таким тоном он отдавал команды, и пес безропотно повиновался, — но Флейм и на сей раз не прореагировал. Неуверенно сдвинувшись с места, он повел ушами, словно решил ступить в воду, залаял и обежал ковер стороной. Очевидно, он не испытывал страха, но был насторожен и готов к отпору. Ничто не могло заставить его присоединиться к урчащему от удовольствия коту и хоть на дюйм сократить дистанцию между ними. Стараясь не выходить из полутьмы, он описал полный круг и, приблизившись к хозяину, энергично потерся о его ноги. Кошачье поведение ему явно не понравилось, в этом не было никаких сомнений.

Некоторое время Джон Сайленс с неослабевающим интересом следил за пантомимой Смоки, потом решил все же окликнуть его:

— Смоки, ну что ты там обнаружил?

Кот быстро взглянул на него, довольно зажмурился и вновь стал тереться о невидимую ногу. Доктор снова позвал его, даже сделал вид, что собирается налить ему молока, однако Смоки лишь сверкал глазами и, урча от удовольствия, продолжал ходить как заведенный вокруг призрачного объекта.

Доктор успел изучить его маршрут: пройдя шесть или семь шагов, кот поворачивался и возвращался к исходной точке. Траектория его движения совпадала с узором из роз на ковре, шла в одном направлении, и он от нее не отклонялся ни на дюйм. Казалось, Смоки терся о что-то твердое и массивное. Да, да, на ковре, несомненно, стоял некто, недоступный взору доктора, — это он взбудоражил собаку и вскружил голову коту.

— Смоки, — в который уже раз окликнул Сайленс своего любимца, — Смоки, черная твоя душа, что на тебя нашло?

Кот опять скользнул по нему рассеянным взглядом, ни на миг не прерывая своего хождения. Он блаженствовал и не желал отвлекаться на всякие глупости. В душе доктора зародилось смутное беспокойство. Он сосредоточился и постарался передать свой мысленный сигнал сновавшему из стороны в сторону зверьку.

«Как непостижимо и таинственно кошачье племя, — невольно подумал доктор. — Взять хотя бы Смоки — обычный домашний кот, но сколь причудлива его скрытная жизнь, сколь совершенна тонкость его ощущений. Нам, людям, не понять, что движет Смоки и его собратьями. Человеческий разум бессилен проникнуть в тайну того, что ими движет, чем вызвана их активность, сменяемая периодами отрешенной пассивности. Почему, спрашивается, черный пушистый зверек, подобно челноку, снует взад-вперед вдоль вытканного на ковре узора — то ли заигрывает с силами тьмы, то ли приветствует невидимого гостя? Но разве и он сам, человек бывалый и опытный, не встрепенулся сейчас от прихода неизвестного? Коты реагируют иначе — они равнодушны к людям и упиваются своим превосходством над ними. Мы не знаем, к чему они стремятся и отчего их не тяготит одиночество, нам понятно одно: у кошек нет ничего общего с другими животными — доверчивыми и слепо преданными своим хозяевам». Он вспомнил слова одного опиомана: «Любое благородство несовершенно, если оно не связано с какой-либо тайной» — и вдруг почувствовал, что в этом туманном, наполненном призраками кабинете на вершине Патни-Хилл его успокаивает присутствие старого доброго Флейма. Да, что и говорить, общаться с собаками куда проще и приятнее. Он был рад, что у его ног лежит простодушный, зависящий от него пес, нравилось даже его глухое, угрожающее рычание. А вот находившийся на вершине блаженства кот внушат опасения…

Обнаружив, что Смоки не реагирует на оклики, доктор решил приступить к делу. Не начнет ли он тереться и о его ноги? Сейчас он незаметно приблизится к нему и посмотрит, что из этого выйдет.

Поднявшись с кресла, Джон Сайленс перешел на ковер, стараясь встать точно на злополучный узор.

Но кошек голыми руками не возьмешь и врасплох не застигнешь! Уж кто-кто, а они никогда не теряются. Стоило только доктору заступить место незримого пришельца, и Смоки как подменили — он сразу остановился, сел и с самым невинным видом взглянул на хозяина своими блестящими глазами. Можно было поклясться, что он смеется! В мгновение ока Смоки сделался простым и понятным — он так преданно, так простодушно смотрел на доктора, что тот невольно устыдился. Перед ним сидело добродушное, бесхитростное существо, а он сам оказался в дураках — зря только потревожил своего питомца. И кот в долгу не остался, воздав ему по заслугам.

— Какой блестящий актер! — заискивающе улыбнулся доктор Сайленс и нагнулся, чтобы погладить Смоки но черной спине. Но когда он дотронулся до пушистого меха, кот злобно зашипел и, оцарапав ему руку, словно тень, метнулся к окну; устроившись за занавесками, грозный мститель как ни в чем не бывало занялся своим туалетом, наглядно демонстрируя, что, кроме чистой шерстки и лихо торчащих усов, ничто в мире ему не интересно.

Джон Сайленс выпрямился и тяжело вздохнул: ему дали понять, что спектакль окончен. Флейм, с нескрываемым раздражением следивший за последним актом, вновь растянулся на ковре перед горящим камином и больше не рычал. Итак, некто, появившийся в кабинете, опять исчез, и все вернулось на круги своя. Как бы то ни было, а атмосфера разрядилась, и доктор испытал облегчение.

Очевидно, Смоки тоже успокоился. Он выбрался из укрытия, вернулся к хозяину и прыгнул ему на колени. Теперь можно было взять отложенную в сторону книгу, отвлечься от размышлений и углубиться в чтение. Животные быстро уснули, огонь весело потрескивал в камине, а туман по-прежнему проникал в комнату из всех щелей и трещин.

Долгое время ничто не нарушало тишину и покой. Доктор Сайленс смог без помех проанализировать случившееся и набросать ряд заметок для будущих экспериментов. Самым важным он считал воздействие обстановки на животных — разумеется, особое внимание было сосредоточено на несхожих реакциях кота и собаки. Вряд ли имеет смысл подробно излагать его выводы и вторгаться в сферу, доступную лишь специалистам, ибо неподготовленный читатель все равно не сумеет должным образом оценить наблюдения доктора. Достаточно сказать, что в мистической истории Феликса Пендера многое прояснилось. Теперь Сайленс нисколько не сомневался, что остальные, еще нерешенные вопросы со временем сами собой обретут надлежащие ответы. Нужно только запастись терпением и подождать. Итак, когда он задремал, в кабинет вторглась некая активная сила, и в дальнейшем ему предстояло понять, является ли она слепой, а если нет, то кто ее направляет.

Пока она обходила его стороной, и ее энергия направлялась на простейшие организмы животных. Эта сила, бесспорно, стимулировала нервные центры кота, вызывая у него самые приятные ощущения. (Возможно, она повлияла на него, как наркотик, раздвигающий границы сознания у человека.) Ну, а на не столь чувствительного пса она подействовала угнетающе и вылилась в предчувствие смутной угрозы.

Доктор не сомневался — чужеродная сила по-прежнему здесь, рядом, просто притаилась и, пока он записывал свои наблюдения, готовилась к очередной атаке. Он подметил, что животные после пережитого изменили свое отношение друг к другу: Смоки стал еще более высокомерным и замкнутым, всеми силами оберегая свой особый мир, тогда как Флейм явно сдал и, растерянный, не знал, сумеет ли ответить на новый удар. Он не был напуган, но, несомненно, чувствовал подступающий страх и всеми силами пытался его побороть. Ничего отцовского, покровительственного в нем уже не ощущалось. Флейм не опекал кота, да и не мог его опекать, ибо хозяином положения отныне был Смоки, и оба они это прекрасно понимали.

Прошло еще несколько минут. Джон Сайленс сидел и ждал повторной атаки. Скорее всего, животных на сей раз оставят в покое, так что отражать нападение придется ему одному.

Книга лежала перед ним на полу, блокнот он тоже отложил — записывать было уже нечего. Доктор погладил кота по спине. Флейм распластался на ковре, а его передние лапы касались хозяйских ног. Все трое уютно расположились у горящего камина и затаили дыхание.

В час ночи доктор Сайленс погасил лампу и зажег свечу, собираясь лечь в постель. В эту минуту Смоки внезапно открыл глаза и громко заурчал. Против обыкновения он не стал потягиваться, выгибая спину, забыл даже об умывании — просто сел, настороженно вслушиваясь в то, что было слышно только ему одному. Доктор понял, что в комнате произошли какие-то неуловимые перемены. Тайные силы вышли из укрытия и словно раздвинули стены, увеличив размеры кабинета. Равновесие нарушилось, былая гармония исчезла. Смоки, как чуткий барометр, первым уловил эту аномалию, однако на сей раз и Флейм решил не отставать от приятеля — наклонившись, доктор увидел, что колли проснулся и, затравленно оглядевшись по сторонам, глухо зарычал.

Джон Сайленс потянулся за спичками, чтобы снова зажечь погашенную лампу, но громкий шорох вынудил его остановиться. Смоки спрыгнул на пол, ступил на ковер, сделал несколько шагов и замер на месте.

Звук повторился, и доктор понял, что его источник находился не в кабинете, как можно было предположить, а где-то снаружи — он все время перемещался по дому и то напоминал о себе вкрадчивым шелестом из спальни, то переносился в холл, и там как будто обрушивались какие-то шуршащие водопады. Кот снова, задрав хвост трубой, с довольным видом разгуливал по ковру. Примерно в футе от двери он замер в выжидательной позе. Это был сигнал — передышка закончилась. Противник долго готовился к очередному раунду — сначала он лишил комнату прежнего уюта, а потом осмелел и перешел в наступление. Удар мог последовать в любую минуту.

Джону Сайленсу впервые стаю не по себе. Возможно, стоило открыть дверь, но при одной только мысли об узком, темном холле, пропитанном промозглой туманной сыростью, он невольно поежился. Однако доктор прекрасно сознавал, что темным силам никакие двери не преграда — они проникнут через окна или щели, сметут на своем пути любые препятствия и ворвутся в комнату. Так что отворение двери было бы жестом скорее символичным, демонстрирующим его бесстрашие и готовность вступить в бой с любым противником.

В отличие от хозяина Смоки сомнений не испытывал: нетерпеливо обернувшись на доктора, он уперся лапами в дверь и настежь распахнул ее…

Все дальнейшие события разворачивались в полутьме, при слабом мерцающем огоньке той одной-единственной свечи, которая теплилась на каминной полке.

В подернутом плотной пеленой тумана холле можно было разглядеть лишь полочку для шляп, смутные тени африканских стрел на стене да нескладный стул с высокой спинкой. Облака тумана, казалось, съежились от звука его шагов, сгустившись в белесую тучу, однако доктор приписал это игре собственного воображения. Его четвероногие помощники явно чуяли нечто, недоступное зрению и слуху хозяина. Колли угрюмо зарычал, а кот при всей его самоуверенности не рискнул выйти в холл, тем не менее в предвкушении приятной встречи довольно выгибал спину, урча от удовольствия. Он словно приветствовал невидимого гостя, полагая, что хозяин и пес тоже рады его появлению.

Доктор Сайленс занял прежнее место на ковре и постарался сосредоточиться.

Флейм подошел к нему и начал осматривать комнату, изумленно мотая головой. Его глаза были широко раскрыты, спина и шея напряжены, зубы ощерены, а крепко упертые в пол лапы свидетельствовали о его готовности к прыжку. В нем пробудился дух диких предков. Пес ждал нападения и сумел бы защититься, однако не скрывал сомнений и некоторой доли испуга и потому замер, не двигаясь. Шерсть на его спине стояла дыбом. В полутьме он напоминал огромного рыжего волка, а его глаза горели яростным огнем. Да, это был прежний, грозный Флейм.

Тем временем Смоки перебрался от двери в самый центр комнаты и неторопливо расхаживал, приноравливаясь к поступи незримого спутника. В его повадках улавливалось что-то нарочитое, неестественное. Видимо, он собирался познакомить гостя с Флеймом, своим давним другом и союзником, поэтому старался держаться в высшей степени дипломатично, понимая, что сначала должен сам завоевать доверие вошедшего. Кот мяукал, урчал, поглядывал то на хозяина, то на Флейма, то куда-то вбок, отступал и снова возвращался, наверное полагая, что пес угадает его намерения и станет более любезным.

Но старый колли остался равнодушен к призывам Смоки. Он оскалил зубы, обнажив розовые десны, и замер, пристально всматриваясь в пустоту. Наблюдая за телодвижениями кота, доктор Сайленс наконец понял, что Смоки заигрывал не с одним гостем, а сразу с несколькими. Как же я раньше-то не сообразил, упрекнул он себя, ведь Смоки не случайно суетился и, бросаясь из стороны в сторону, то подкрадывался к пришельцам, то приглашал пса последовать его примеру. Итак, первый гость, судя по всему, вернулся с изрядным подкреплением. Теперь доктору стало понятно и другое: в кабинет проникла не слепо действующая сила, а личность — более того, личность яркая и незаурядная. Она привела с собой целый сонм исполнителей своей воли, тоже активных и властных, но, конечно, не столь могучих. Забившись в угол напротив камина, он стал ждать, зная, что на этот раз удар обрушится и на животных, и на него, поэтому нужно сохранять бдительность.

Сайленс вглядывался в туман и тщетно пытался различить то, что уже увидели кот и собака. Узкая мерцающая полоса света от свечи никак не могла ему помочь. Смоки бесшумно вышагивал перед ним, как черная тень, и его зеленые глаза лукаво сверкали. Он продолжал урчать, словно давая понять своему рыжему другу, что ночные пришельцы не причинят ему никакого вреда.

Но все было напрасно — Флейм застыл, уставясь в одну точку, и казался высеченным из камня.

После нескольких минут томительного ожидания все вдруг стало меняться на глазах. Флейм начал пятиться к стене — отступая, он склонял голову то вправо, то влево, словно принюхивался к кому-то, стоявшему сзади. Казалось, незримые силы окружали его. Доктор заметил, что пса охватил неподдельный ужас. Угрюмое рычание все чаще напоминало жалобное поскуливание, колли жался к ногам хозяина, как будто пытаясь скрыться от преследования.

Этот нескрываемый страх прежде такой отважной собаки произвел на доктора гнетущее впечатление, и все же, зная, что Флейм так легко не сдается, он решил не спешить с оценками. Должно быть, колли увидел что-то из ряда вон выходящее, иначе его трусость была бы необъяснима. Кстати, испугался он, похоже, не только за себя. Хозяин ободряюще потрепал собаку по взъерошенной шерсти, однако без особого успеха. Флейм не успокоился, и вскоре доктору пришлось стать свидетелем его капитуляции. Смоки с важным видом сидел поодаль и, явно удовлетворенный ролью стороннего наблюдателя, давал понять, что все идет как надо. Своими передними лапами он медленно и тщательно месил ковер, с наслаждением запуская острые когти в мягкий ворс. Со стороны могло бы показаться, что Смоки не то пытается выбраться из вязкой трясины, не то разматывает запутавшиеся нитки. Он по-прежнему жмурил свои мерцающие глаза и довольно урчал.

Внезапно колли пронзительно залаял и резко отскочил назад. Его белые зубы ярко блеснули в полутьме. Секунду спустя он пронырнул под ногами хозяина и, едва не потеряв равновесие, опрометью помчался по комнате. Он натыкался на мебель, его то и дело заносило в сторону, однако это был уже прежний Флейм, старый пес вновь обрел свое мужество. Возможно, это было лишь мужество отчаяния, и все же Джон Сайленс сразу понял, что схватка ожидается жестокая и что сейчас лучше Флейму не мешать.

Услышал лай собаки, кот мгновенно насторожился. Тусклые тени, скользившие по стенам и полу кабинета, затрудняли общение, но животным, видимо, удалось обменяться тревожными сигналами. Смоки встал, торопливо огляделся по сторонам и с жалобным мяуканьем направился к окну, где тьма была самой густой и черной. Ни доктор, ни пес не ведали, что его там привлекало. Ответить на этот вопрос могли только коты с их особой интуицией, однако главное сейчас состояло в том, что Смоки вновь выступал на стороне своего друга и задумал какой-то очередной трюк…

Добравшись до двери, колли бросился в холл, подобно золотистому языку пламени, промчался по натертому паркету, а потом кубарем скатился по ступенькам, жалобно скуля и ежась от страха. Через минуту-другую Флейм вернулся в кабинет — крадучись прополз вдоль стены и улегся рядом с котом. Неужели пришельцы уже заполонили весь дом?

От этой мысли доктор, наблюдавший за судорожными метаниями пса, не на шутку встревожился: дело принимало скверный оборот, кроме того, он устал, и его энергия иссякала прямо на глазах. Противник успел основательно потрудиться и теперь бил прямой наводкой. Его основной мишенью стал именно он, Джон Сайленс, а не напуганный, признавший свое поражение пес или хитроумный кот.

Затем все словно закружилось в бешеном вихре, и доктор не мог опомниться от калейдоскопической смены событий. Маленький кабинет в доме на вершине Патни-Хилл превратился в арену борьбы, которая не прекращалась до самого рассвета. У Сайленса захватывало дух от той скорости, с которой ему приходилось принимать решения, а тут еще царящий в комнате полумрак — порой доктор сомневался, уж не померещились ли ему все эти ужасы: тени, шорохи, завывание ветра, раздвигающиеся стены… Черный кот часто терялся во мгле, сливаясь с темным ковром. От усталости рябило в глазах, и Сайленс не знал, что и думать, когда кот сначала раздвоился, а потом в комнате появилось множество его двойников. Они безмолвно сновали по ковру, прыгали на столы и стулья и, словно тени, то возникали в открытых дверях, то забивались в углы. Черные, как смертный грех, они сверкали зелеными угольями глаз, их зловеще тлеющие огоньки возникали то там, то сям и напоминали отражения в десятках зеркал, окружавших комнату и повернутых под разными углами. Доктор так и не смог определить, когда именно кабинет претерпел ту странную и пугающую своей необъяснимостью метаморфозу, которую он сейчас наблюдал: размеры его увеличились чуть ли не втрое, стены раздались в стороны и казались теперь жалкой декорацией, прикрывающей зияющую бездну. Рычание разъяренного и запутанного колли доносилось откуда-то издали. Потолок ушел вверх и был неразличим во тьме, с мебелью тоже что-то произошло — она выглядела как-то не так и явно сдвинулась с места.

Перемены вызывали недоумение и сбивали с толку — эти сместившиеся стены, теряющийся в темноте потолок и шныряющие повсюду коты с фосфоресцирующими глазами невольно заставляли доктора задаваться вопросом: уж не грезит ли он наяву? Но все это дошло до него потом, а в тот момент, когда он пристально следил за Смоки и псом, многое или не останавливало его внимания, или фиксировалось бессознательно, мимоходом. Ему мешали и волнение, и жалость к собаке, и мерцающий свет свечи, тоже в немалой степени искажавший привычные пропорции кабинета.

Флейм продолжал лаять — время от времени он вставал на задние лапы и, грозно рыча, скалил зубы. Потом из его глотки вырвался такой ужасный вой, который был под стать целой стае волков. Вскоре пес смолк, но отдых его был недолог — он снова зарычал и, описав несколько кругов вокруг ковра, приготовился к прыжку. Стоявший у окна Смоки пронзительно шипел и, очевидно, пытался отразить нападение потусторонних сил.

Шум в кабинете внезапно стих — незваные гости, видимо, оставили животных в покое и направили свой удар на доктора. Флейм в очередной раз прыгнул на кого-то невидимого и с грохотом бессильно рухнул в угол. Его душераздирающий вой мог бы пробудить мертвеца, однако, быстро ослабев, он сменился унылым визгом. Немного проскулив, колли наконец затих. Зато доктор не находил себе места от невыносимой тоски. Густая пелена накрыла комнату, стены, животных и огонь каким-то непроницаемо темным облаком и заволокла сознание Джона Сайленса. Из сырой мглы проступали страшные формы, известные ему по предыдущим экспериментам. Встреча с ними его отнюдь не обрадовала. Разум доктора больше не сопротивлялся, нечестивые помыслы и соблазны роились в его сознании. Сердце его, казалось, сковал лед, а мозг от напряжения стал давать сбои. Сайленс утратил память, забыв о самом себе, о том, где находится и что должен делать. Его силы иссякли, их источник был подорван, а воля парализована.

Где-то вдали скулил пес, а перед глазами проносились полчища черных, как ночь, котов, игравших в свои таинственные игры. Они магнетически притягивали зло и вышивали на ковре умопомрачительные узоры своих темных и смутных устремлений. Доктор пытался очнуться и стряхнуть наваждение. Он мучительно припоминал заговоры против дьявольских чар, которыми прежде пользовался в сходных ситуациях, но знакомые слова не приходили на ум — туманная завеса словно стерла все, что он успел познать за долгие годы. Джон Сайленс чувствовал себя оглушенным потусторонним ударом, и порча, обесточившая его жизненную энергию, не поддавалась исцелению.

Разумеется, его околдовали — впоследствии он понял, что это был мираж, который какая-то сильная личность туманным покровом набросила на его сознание. Но это было потом, а тогда он не различал, где кончался бред и начиналась реальность. Его подхватил тот непостижимый вихрь, который чуть ранее заманил в гибельную ловушку кота и превратил отважного пса в трясущийся от ужаса комок плоти.

Из камина за его спиной донесся оглушительный рев, похожий на тот, который издает порыв шквального ветра. Стекла задрожали, свеча вспыхнула и погасла. В кабинете повеяло мертвенным холодом, а над головой доктора взметнулась новая воздушная волна, поднявшая потолок чуть ли не под самое небо. Дверь с шумом захлопнулась. Доктор Сайленс ощутил невыразимое одиночество. Отныне он был совершенно беззащитен, однако, не находя убежища даже в собственной душе, продолжал сопротивляться натиску. Неприятель подступал все ближе и ближе. Водоворот разбуженных Пендером сил втянул в свою воронку и его. Доктор знал, что должен выстоять и победить в схватке, в противном случае ему оставалось признать, что появление в доме на Патни-Хилл было ошибкой. Пронизывающий холод сковал его тело, так что Сайленс не мог пошевелить ни рукой ни ногой…

Внезапно туманная завеса стала понемногу рассеиваться, и перед доктором возник страшный силуэт — тайная сила, руководившая схваткой, вышла из укрытия. Она была уже рядом с ним, и ее прикосновение напоминало бурю, срывавшую пожелтевшие осенние листья. Он поймал себя на том, что не способен оторвать взгляд от жутких останков огромного, темного существа.

Конечно, это были руины, но меты злобного духа сохранились и угадывались в истлевших чертах. Казалось, эти ужасные глаза, лоб, нос и волосы забыть невозможно, однако позднее доктор не смог ни точно описать их, ни объяснить, каким образом он и эта кошмарная женщина в упор смотрели друг на друга и мысленным взором видели, что творится в сердце каждого из них.

Итак, Джон Сайленс ответил на вызов темного, иссохшего воплощения зла.

Это была кульминация схватки. Она затронула глубины существа этого доброго человека с самоотверженной душой и высвободила его попавшую в плен энергию. Постепенно доктор стал приходить в себя. Естественно, для борьбы со злом ему понадобились определенные усилия, хотя и не сверхчеловеческие, ибо он уже распознал природу власти противника и мобилизовал все свои добрые начала. Тайные энергии доктора не сразу очнулись от сна — и неудивительно, ведь колдовские чары успели их крепко усыпить. Но вот наконец они, пробудившись к жизни, покинули то сокровенное пространство, которое он так долго и основательно изучал. Доктор стал дышать ровнее, одновременно вбирая в себя темную ауру зла. Растворяя в себе эту дьявольскую энергию, он преобразовывал ее и ставил на службу своим светлым и благородным целям. Преграды исчезли, и мертвенный поток вливался легко и свободно. Он чувствовал, как стремительно растут резервы его духа.

Джон Сайленс недаром изучал суть алхимической доктрины, согласно которой все энергии едины по своей природе, а добры они или злы, зависало только от их направленности и мотивов. В намерениях доктора не было ни грана эгоизма, уже не раз ему приходилось на время утрачивать, а потом восстанавливать контроль над собственным сознанием. Поэтому он знал, как осторожно надо впитывать разрушительные эманации зла и, меняя их вектор, превращать в добрые флюиды. Сам он был чист душой и безгрешен, и никакая черная инспирация не могла ему повредить.

Доктор Сайленс стоял посреди бушующего моря зла, неосмотрительно вызванного из небытия Пендером. Вбирая в себя вихри этих чудовищных энергий, он пропускал их через очищающий фильтр своего альтруизма и сам становился сильнее. Доктор мало-помалу брал верх и, хотя его все еще сотрясала мелкая дрожь, чувствовал приближение победы.

Схватка оказалась тяжелой и, несмотря на сырую изморозь, по его лбу и щекам катились струи пота. Кошмарный призрак стал постепенно меркнуть. Душа доктора освобождалась от наваждения. Стены и потолок вернулись на свои привычные места, помещение обрело прежние пропорции, а смутные формы растаяли в туманной пелене. Стаи черных кошек тоже бесследно исчезли.

Сознание полностью вернулось к Джону Сайленсу, он уже не сомневался, что воля его не сломлена и будет ему служить и впредь. Те короткие, ритмичные звуки, которые сами собой стали срываться с его губ, эхом разносясь по кабинету, заставляли предметы гулко вибрировать в унисон. Доктор двигался в такт вибрациям, жестикулировал и отбивал ритм ногой, пока вся комната не зазвучала в едином резонансе, подавляя слабые судорожные всплески агонизирующей нечисти. Духовная алхимия Джона Сайленса трансформировала силы зла. Искушенный в оккультизме, он умело направлял энергию акустических волн в те духовные сферы, в которых еще таились остатки зла. Гармония, восстановленная в его душе, распространялась по комнате, проникая в сознание четвероногих помощников доктора. И вот уже старый пес, до этого неподвижно лежавший в углу, весело зарычал и в знак своего расположения к хозяину застучал хвостом по полу.

Эти немудреные свидетельства дружеских чувств растрогали доктора, лишь теперь он понял, сколько испытаний выпало за ночь на долю бедного Флейма.

Потом громкое урчание возвестило о том, что кот также стряхнул с себя наваждение — с самым невинным видом он шел навстречу хозяину. Глядя на то величественное достоинство, с которым он шествовал по ковру, становилось ясно, почему в Древнем Египте кошкам воздавали царские почести. Глаза Смоки больше не горели зловещим огнем, он деловито озирался по сторонам — похоже, за эту ночь ему открылось что-то важное, и теперь он явно хотел извиниться за опасную выходку, в которую дал себя втянуть.

Продолжая громко урчать, Смоки приблизился к хозяину и потерся о его ноги. Потом, вытянув передние лапы, прогнулся, умоляюще заглядывая в лицо доктору. Заслужив прощение, он обратил свой взор в угол, где лежат колли и добродушно постукивал хвостом.

Джон Сайленс догадался — наклонившись, он погладил черную меховую спину. От этого движения в шерсти, от холки до хвоста, затрещат голубые искорки. Теперь можно было идти к собаке…

Смоки опередил хозяина и ткнулся носом в морду приятеля. От волнения у доктора запершило в горле. Он зажег свечу и увидел, что Флейм не в силах приподняться от усталости. С его пасти свисали клочья пены. Сайленс окликнул пса, в ответ тот чуть заметно вильнул хвостом. Смоки продолжат тереться о щеку колли, облизал его слезящиеся глаза, наступил на лапу и зарылся в густую и жесткую золотистую шерсть. Время от времени Флейм откликался и в свою очередь облизывал шкурку проказливого друга, однако движения его при этом были судорожны и неточны.

Интуитивно доктор Сайленс чувствовал, что с собакой что-то произошло, и у него защемило сердце. Он ощупал своего любимца, боясь обнаружить ушибы или сломанные кости, но, к счастью, ничего не нашел. Накрошив сандвич и залив его молоком, доктор подвинул миску колли, но тот, неуклюже ткнувшись мордой, опрокинул посудину и с застрявшими меж когтей кусками хлеба жалобно заскулил. Так что беднягу пришлось кормить с руки под сочувственное мяуканье Смоки.

Тут только Джон Сайленс понял страшную правду. Отойдя в другой конец комнаты, он громко позвал:

— Флейм, старина, ко мне!

Обычно пес сразу подбегал к нему с заливистым лаем и пытался положить лапы на плечи хозяину. Встал он и сейчас, но уж очень неловко, взмахнув хвостом, двинулся было к Сайленсу и тут же наткнулся на стул, а потом ударился о стол… Смоки неотступно следовал за ним, играя роль провожатого, но никак не мог помочь другу.

Доктор Сайленс взял колли на руки и понес, как ребенка. Итак, за свое участие в эксперименте пес поплатился зрением…

III

Через неделю Джон Сайленс решил навестить писателя в его новом жилище. Доктора обрадовало, что его пациент находится на пути к выздоровлению и что работа у него спорится. Во взгляде Пендера больше не чувствовался страх, да и держался он спокойно и естественно.

— Итак, чувство юмора вернулось к вам? — с улыбкой поинтересовался доктор, когда они уютно устроились в гостиной с видом на парк.

— Стоило мне уехать из этого проклятого дома, и все как рукой сняло. Мне кажется, это был сон. С тех пор у меня нет никаких осложнений, — пояснил Пендер. — Просто не знаю, как вас благодарить.

Сайленс сделал предупреждающий жест.

— Не стоит благодарности. Мы еще поговорим о ваших планах. Я подыщу вам другое жилье и помогу с переездом, так как прежний ваш дом необходимо снести, поскольку не только вы, но и ни один мало-мальски чуткий человек в нем не уживется. Хотя, по-моему, зло себя исчерпало.

И он поведал изумленному писателю о своем эксперименте.

— Я даже не пытаюсь вас понять, — отозвался писатель, когда доктор закончил рассказ. — Знаю только, что теперь мы с женой наконец-то вздохнем свободно. Но скажу откровенно, мне хотелось бы выяснить предысторию дома: кто в нем жил и когда. Странно, обычно места обитания темных сил пользуются в народе дурной славой, а тут никто и словом не обмолвился…

Доктор Сайленс достал из кармана лист бумаги.

— Ну что же, могу удовлетворить ваше любопытство, — невозмутимо заявил он и, пробежав глазами по строкам, снова сунул бумагу в карман. — Я поручил моему секретарю собрать кое-какие сведения и проверил полученную от него информацию, погрузив в транс одного известного медиума. Мне случается прибегать к его услугам. Так вот, по соседству с вами жила некогда знаменитая преступница и злодейка. Скажу сразу, она поплатилась за свои грехи и закончила жизнь на виселице. Ее судили за тягчайшие преступления, взбудоражившие всю Англию, хотя раскрыть их удалось не сразу, а лишь в 1798 году, да и то по чистой случайности. Уточню, она жила там же, на вершине Патни-Хилл, но в другом, гораздо большем доме. Его не раз перестраивали, и от старого особняка сейчас ничего не осталось. Конечно, в то время он находился не в Лондоне, а в одном из пригородов. Хозяйка его была женщиной умной, с железной волей и ничего на свете не боялась. Я убежден, что она владела приемами низшей черной магии и частенько ими пользовалась. Вот почему она смогла обрушить на вас такие мощные флюиды злобы, даже после смерти продолжая творить свои черные дела, как творила их при жизни.

— Вы полагаете, что после смерти душа способна сознательно распоряжаться… — удивленно прошептал писатель.

— Да, я так полагаю и уже говорил вам, что силы незаурядной личности могут сохраняться долгие годы, если не века после ее кончины. Добавлю, что волевые импульсы воздействуют на душу и разум одаренных натур, если те предрасположены к подобному контакту. Будь вы хоть немного сведущи в магии, вас бы это не удивило, ибо вам было бы известно, что мысль по своей природе динамична и порой вызывает к жизни формы и картины давно минувших эпох. Ведь рядом со сферой нашего бытия есть и другая, не видимая глазом сфера, где хаотично дрейфуют канувшие в Лету столетия. Это земля мертвых, их убежище, край, густо заселенный и кишащий чудовищными видениями. Иногда эта сфера соприкасается с живой, реальной жизнью и пробуждается от злой воли опытных манипуляторов или, если угодно, от их черной магии. Думаю, что призрак терзавшей вас колдуньи знал такие тайны. Магические силы этой женщины не умерли и продолжали бы копиться и впредь, но вы, сами того не ведая, растревожили их, вызвав на себя страшный потусторонний удар, который едва не уничтожил вас. Потом они обрушились на меня, однако я выстоял и победил, вобрав их в себя. Так что успокойтесь, больше вам ничто не угрожает. Наверное, вы спросите меня, что же спровоцировало атаку… На мой взгляд, дело не в одних наркотиках. Кроме них, есть разрушительные страсти и необъяснимые настроения, и я бы назвал их духовными лихорадками. Подобные состояния открывают вход в ту астральную сферу, о которой я только что упомянул. Но в вашем случае главным провокатором оказался сильнейший наркотик… А теперь скажите мне, — добавил Джон Сайленс после короткой паузы и показал растерянному писателю карандашный набросок темного призрака на Патни-Хилл (доктор успел его зарисовать). — Скажите, вы узнаете это лицо?

Пендер внимательно вгляделся в рисунок и вздрогнул от ужаса.

— Несомненно, — пробормотал он в замешательстве. — Это ее лицо. Я сам пытался запечатлеть его и отлично помню. Смуглое, с большим ртом, массивным, выдвинутым вперед волевым подбородком и левым прищуренным глазом. Разумеется, это она.

Доктор Сайленс достал старинную гравюру, найденную его секретарем в календаре Ньюгента. Выгравированный портрет зловещей хозяйки дома полностью совпадал с наброском врача. Несколько минут мужчины молча сравнивали изображения.

— Мы должны благодарить Господа за то, что возможности наших чувств не беспредельны, — со вздохом произнес наконец Пендер. — Должно быть, постоянное ясновидение способно свести с ума.

— Вы не ошиблись, — подтвердил Джон Сайленс. — В наши дни множество людей именуют себя ясновидящими. Но будь они и вправду таковыми, статистика самоубийств и помешательств возросла бы в несколько крат. Неудивительно, что вы на время лишились чувства юмора, — добавил он. — Мертвое чудовище питалось теми светлыми, жизнерадостными чувствами, которые переполняли вашу душу, день за днем высасывая их. Да, мистер Пендер, подобные приключения весьма поучительны, и, не окажись судьба столь благосклонной к вам, все могло бы кончиться совсем иначе… Ну что же, позвольте поздравить вас со счастливым исходом…

Писатель вновь принялся его благодарить, и вдруг оба насторожились — кто-то слабо поскребся в дверь. Доктор сразу вскочил и заспешил к выходу.

— Мне пора. Я оставил собаку на лестнице и полагаю…

Не успел он приблизиться к двери, как она распахнулась настежь, и в комнату ворвался огромный золотистый колли. Пес завилял хвостом и, игриво пригнувшись, подскочил к хозяину, пытаясь прыгнуть ему на грудь. Серые собачьи глаза искрились от счастья и снова были зрячи и ясны как день.

Перевод Е. Любимовой

СЛУЧАЙ II

Древние чары

I

Есть на свете непримечательные люди, начисто лишенные любви к приключениям, однако пару раз на протяжении их однообразной жизни с ними происходит нечто столь странное, что мир, затаив дыхание, слушает их рассказ о пережитом, по тут же с недоверием отворачивается прочь. Такие-то случаи чаще всего и оказываются в поле зрения психиатра Джона Сайленса и, взывая к его глубокому человеколюбию, терпению и неистощимому духовному состраданию, подсказывают ему решение чрезвычайно сложных и необычных проблем, представляющих собой величайший общечеловеческий интерес.

Особенно любит он докапываться до сокровенной сути случаев, невероятно странных и фантастических. Распутывать тайные хитросплетения, спасая одновременно страдающие человеческие души, является для него сущей манией. А среди этих тайных хитросплетений были поистине поразительные.

Доверие общества всегда зиждется на каком-либо достоверном, по возможности объяснимом основании. Общество вполне может понять людей с авантюристической жилкой характера, которая ввергает их во все новые и новые приключения. Поэтому, сталкиваясь с такими людьми, оно не обнаруживает никакого замешательства. С другой стороны, считается, что с людьми ординарными не должно происходить ничего из ряда вон выходящего, а если подобное все же происходит, общество становится в тупик, даже испытывает потрясение при виде того, как его снисходительные суждения оказываются грубо опровергнутыми. «Чтобы такое случилось со столь заурядным человеком?! — восклицает общество. — Не может быть. Это просто какой-то абсурд. Тут что-то явно не так».

Однако не могло быть ни малейших сомнений, что с маленьким Артуром Везином и в самом деле произошло очень необычное приключение, во всех подробностях описанное им доктору Сайленсу. Что до немногочисленных друзей, то они проявляли явное недоверие. Посмеиваясь, они резонно замечали: «Такое, вполне возможно, могло случиться с этим безумцем Изардом или с этим чудаком Минским, но никак не с заурядным маленьким Везином, чья жизнь и смерть должны быть такими же незначительными, как его личность».

Не вдаваясь в вопрос, какова будет его смерть, его жизнь, во всяком случае, отнюдь не была такой же «незначительной, как его личность». В его вообще-то и впрямь небогатой событиями жизни произошло нечто поразительное; всякий раз, когда он об этом рассказывал, его бледные, тонкие черты преображались, голос звучал мягко и тихо, с той глубокой убежденностью, которая странно дисгармонировала с не очень связной речью. Каждый раз он переживал заново все перенесенное. Его личность как бы растворялась в рассказе, обычная робость брала верх — казалось, он все время долго и неубедительно оправдывается, и можно было подумать, что этот человек извиняется за все, с ним случившееся. Он словно бы испытывал недоумение по поводу своего дерзкого участия в столь фантастическом эпизоде. Маленький Везин был робким, кротким и чувствительным человеком, почти не способным к самоутверждению, добрым по отношению к людям и зверям и никогда не решающимся сказать твердое «нет» или потребовать многое из того, на что он имел полное право. Во всей его предшествующей жизни не случалось ничего более волнующего, чем опоздание на поезд или потеря зонтика в автобусе. И когда с ним произошло это поразительное приключение, ему было уже давно за сорок, впрочем, никто из друзей и понятия не имел о его истинном возрасте, а сам он не спешил с уточнениями.

Джон Сайленс, не раз прослушавший его рассказ, говорил, что иногда он упускал некоторые подробности и вставлял дополнительные, но все они — и опущенные, и добавочные — несомненно были достоверными. Все происшедшее отпечаталось в его памяти, как на кинематографической пленке. Ни одна из подробностей не производила впечатление вымышленной или лживой. И когда он повторял свой рассказ полностью, эффект был всегда поразительным — его красивые карие глаза ярко вспыхивали, и вдруг обнаруживалось обычно так тщательно скрадываемое обаяние этого скромнейшего человека. Разумеется, Везина никогда не покидало чувство реальности, но, увлеченный повторением своего рассказа, он полностью забывал о настоящем и ярко живописал свое недавнее приключение.

Он возвращался домой после одного из тех путешествий по горам Северной Франции, в которое отправлялся каждое лето. У него не было с собой ничего, кроме сумки, которую он положил на полку; поезд был набит пассажирами, в большинстве своем англичанами, возвращающимися с летнего отдыха. Они сильно раздражали его — не потому, что были его соотечественниками, а потому, что вели себя шумно и развязно; их большие руки и ноги и твидовые одежды мешали ему наслаждаться спокойными красками дня, которые помогали обрести обычное ощущение своей незначительности. Эти англичане производили не меньший шум, чем духовой оркестр, вселяя в него потребность в самоутверждении, в большей свободе поведения и порождая сожаление, что он не требует настойчиво всего, в чем не испытывает никакой необходимости, не претендует на угловые места, не требует, чтобы подняли или опустили стекло, и т. д.

Ему было не по себе в этом поезде, и Везин мечтал, чтобы поездка скорее закончилась и он снова очутился у своей незамужней сестры в Сурбитоне.

Когда поезд, пыхтя, остановился на десять минут на маленькой станции в Северной Франции и Везин сошел на перрон, чтобы размяться, и вдруг увидел еще одну группу жителей Британских островов, высыпающую из встречного поезда, он почувствовал, что не может, физически не в силах продолжать эту поездку. Даже его робкая душа взбунтовалась, и, он решил заночевать в этом маленьком городке, а на другой день сесть на обычный, не курьерский, и, следовательно, более свободный поезд. Проводник уже кричал: «Еп voiture»,[4] проход перед его купе был забит, когда с неожиданной для него решимостью он кинулся за своей сумкой.

Протиснуться в тамбур, даже подняться на ступеньки, не было ни малейшей возможности, поэтому он постучал в окно (у него было угловое место) и попросил сидевшего напротив француза передать ему сумку, объяснив на ломаном французском языке, что решил сделать здесь остановку. Пожилой француз посмотрел на него каким-то странным взглядом, полным немого печального упрека (этот взгляд на всю жизнь запомнился маленькому Везину), но все же передал ему сумку через окно тронувшегося поезда, при этом он быстро и негромко произнес какую-то длинную фразу, из которой сошедший пассажир понял лишь несколько последних слов: «А cause du sommeil et cause des chats».

Доктор Сайленс с его профессиональной проницательностью сразу заинтересовался этим французом, считая, что он играет одну из ключевых ролей во всей этой истории: в ответ на его расспросы Везин признался, что этот человек произвел на него необъяснимо благоприятное впечатление. В течение четырех часов их совместной поездки они сидели друг против друга, но разговор так и не завязался, ибо Везин стеснялся своего скверного французского языка, тем не менее визави непреодолимо притягивал его взгляд, и он то и дело оказывал ему знаки внимания. Они явно нравились друг другу: в них не было ничего такого, что могло бы спровоцировать — пусть даже мелкое — столкновение. Молчаливый француз, несомненно, благоволил к незначительному маленькому англичанину, без каких-либо слов или жестов проявлял постоянное благожелательство и, судя по всему, с радостью готов был оказать ему любую услугу.

— А эта длинная фраза, с которой он бросил вам сумку? — спросил Джон Сайленс, улыбаясь той особенной сочувственной улыбкой, которая могла растопить лед предубеждения в душе всякого пациента. — Вы и в самом деле почти ничего в ней не поняли?

— Он говорил так быстро, тихо и горячо, — объяснил Везин своим слабым голосом, — что я понял лишь несколько последних слов, и то потому, что он высунул голову из окна вагона и выговорил их очень отчетливо.

— A cause du sommeil et a cause des chats? — проговорил доктор Сайленс как бы про себя.

— Совершенно верно, — подтвердил Везин, — что, как я понимаю, означает: «Виной тому сон и кошки».

— Да, именно так бы я и перевел, — коротко заметил доктор, не желая, очевидно, прерывать рассказ своего собеседника.

— Остальная же часть фразы — та, что я не смог понять, — по-видимому, содержала предостережение не останавливаться в этом городе или каком-то его определенном месте. Такое у меня осталось впечатление.

Поезд укатил прочь, и Везин остался на перроне один в не слишком-то веселом настроении.

Маленький город был разбросан по склону крутого холма, который поднимался над равниной, сразу же за станцией, и был увенчан двумя башнями разрушенного кафедрального собора. Со станции он казался ничем не примечательным современным городом, однако у него была еще невидимая с платформы средневековая часть. И как только Везин достиг вершины холма и вступил в старые улочки, он тут же перенесся в минувшие столетия. Казалось, протекло уже много дней с тех пор, как он сошел с шумного, битком набитого поезда.

Везин даже не заметил, как подпал под обаяние этого тихого городка, лежавшего вдали от проторенных туристических путей и спокойно дремавшего под осенним солнцем. Он старался ступать бесшумно, почти на цыпочках, спускаясь по извилистым узким улочкам, где фронтоны домов почти смыкались над его головой; он вошел в одиноко стоявшую гостиницу со скромным, отрешенным видом, как бы извиняясь за вторжение в столь сонное место. Вначале Везин, очарованный восхитительным контрастом между этим тихим, спокойным местом и пыльным, грохочущим поездом, не слишком приглядывался к этой гостинице, чувствуя себя, словно кот, которого кто-то ласково гладит.

— Как кот, вы сказали? — перебил Джон Сайленс.

— Да. С самого начала. — Везин улыбнулся с извиняющимся видом. — Ощущение тепла, тишины и уюта было так приятно, что невольно хотелось мурлыкать. Тогда, во всяком случае, мне показалось, что это общий дух всего этого места.

Старая, доживающая свой век гостиница, все еще сохранявшая атмосферу тех дней, когда мимо нее проезжали дилижансы, встретила его не очень приветливо. Терпимо, но не более того. Плата за проживание была, однако, совсем невысокой, и когда Везин выпил чашку сразу же заказанного им восхитительного чая, он был вполне доволен собой, особенно той решимостью, с какой сошел с поезда. Он был даже горд своим, как ему казалось, оригинальным поступком. Отведенная ему небольшая комнатка была с обитыми темными деревянными панелями стенами и низким, неправильной формы потолком. Выходила она на задний двор. В этот чертог сна, куда не проникал шум окружающего мира, вел длинный, полого спускающийся коридор. Везин был просто очарован, у него было такое чувство, будто он одет в очень мягкий бархатный халат и на ногах у него еще более мягкие туфли, а кругом толстые ковры и подушки. Здесь царил абсолютный покой.

Снимая за два франка в день эту комнату, он поговорил с единственным находившимся здесь в этот сонный полдень человеком — пожилым, дремотно учтивым официантом с длинными пушистыми бакенбардами, который, чтобы подойти к нему, лениво пересек каменный двор; когда же новый постоялец, побывав у себя в комнате, стал спускаться вниз для маленькой предобеденной прогулки по городу, ему посчастливилось встретиться с самой хозяйкой. Это была крупная женщина, ее руки, ноги и лицо как бы слились в одно целое. Но при столь внушительном объеме тела у нее были большие темные живые глаза, которые убедительно свидетельствовали о ее энергии и проницательности. Удобно устроившись в низком кресле, она вязала, напоминал большую полосатую кошку, как будто бы крепко спящую, но на самом деле бодрствующую и готовую к мгновенному действию. «Настоящая пожирательница мышей!» — подумал он.

Хозяйка окинула его вежливым, но совершенно равнодушным взглядом. Он заметил, что она следила за ним, легко поворачивая свою очень толстую, но необыкновенно гибкую шею и одновременно приветствуя его кивками головы.

— Но когда она посмотрела на меня, — продолжал, недоуменно пожимая плечами, Везин все с той же извиняющейся улыбкой, — у меня вдруг возникло тайное опасение, как бы она одним прыжком не перелетела через этот каменный двор и не набросилась на меня, словно огромная кошка на мышь.

Он тихо засмеялся; тем временем, не прерывая его, доктор Сайленс сделал пометку в своей записной книжке, а Везин заговорил снова — таким тоном, словно опасался, что и так уже слишком много сказал, рискуя подорвать наше доверие.

— При всей своей полноте она была женщиной весьма подвижной и энергичной, к тому же очень наблюдательной: у меня было такое чувство, точно она знает все, что я делаю, даже тогда, когда нахожусь у нее за спиной. Голос у нее оказался мелодичным и звучным. Она спросила, есть ли у меня багаж, понравился ли мне мой номер, затем сообщила, что ужин у них подают в семь часов вечера и что в этом маленьком провинциальном городке принято рано ложиться и вставать. Это было предупреждение, чтобы я строго соблюдал принятый у них распорядок дня.

И голосом, и всем своим видом она ясно давала понять, что с ним будут хорошо обращаться, что он будет окружен неизменной заботой и что ему остается только выполнять все, что ему скажут. Никаких решительных поступков или энергичных усилий от него не потребуется. Все было полной противоположностью тому, что он претерпел в поезде. Везин вышел на улицу, успокоенный и умиротворенный, только сейчас осознав, что оказался в самой подходящий для него среде: повиноваться всегда легче, чем противиться естественному ходу вещей. И он вдруг опять замурлыкал, у него было такое ощущение, будто вместе с ним мурлычет весь город.

Путешественник праздно бродил по улицам городка, все глубже и глубже проникаясь царящим там духом спокойствия. Никаких особых целей у него не было. Поперек крыш стелились лучи сентябрьского солнца. За сбегающими вниз извилистыми улочками со старыми фронтонами и открытыми окнами виднелись сказочные равнины, то и дало мелькали романтические лужайки и пожелтевшие рощи, тающие в фантастически-причудливой дымке. Очарование прошлого ощущалось здесь в полной мере.

Улицы были заполнены живописно одетыми мужчинами и женщинами, все они куда-то спешили по своим делам, но, как ни странно, его типично английская наружность не привлекала ничьего внимания. Он забыл, что его туристическая внешность на фоне этих восхитительных картин должна смотреться как грубый и неуместный мазок, и все больше сливался с окружающим его пейзажем, наслаждаясь сознанием своей незначительности и такой необычной для него непринужденности. Казалось, он естественно вписывается в какой-то мягко окрашенный сон, даже не сознавая, что все это ему только снится.

С восточной стороны холм спускался особенно круто; примыкающая к нему равнина превратилась в море сгущающихся теней, где островки небольших рощ тонули среди широких просторов сжатых полей. Везин прошел мимо древних, некогда грозных фортификационных укреплений; разрушенные серые крепостные стены, причудливо оплетенные плющом, казались теперь совершенно безобидными. С широкой, огороженной парапетом площадки, находившейся чуть выше округлых крон аккуратно подстриженных платанов, на которой он просидел некоторое время, открывалась великолепная панорама: на палую листву ложились желтые лучи солнца, в вечерней прохладе прогуливались горожане, иногда до него даже доносились их неспешные шаги и тихие голоса. Плавно двигавшиеся фигуры казались ему потусторонними тенями.

Некоторое время Везин сидел, задумчиво купаясь в волнах тихого говора и слабых отголосков, приглушенных густой листвой платанов. Весь город вместе с холмом, где он, словно древо, пустил свои корни, мнился ему неким живым существом, в полудремоте что-то про себя напевающим.

И вдруг, пока он млел в сонной истоме, его слуха коснулись звуки труб и струнных инструментов; в дальнем конце заполненной людьми террасы, под приглушенный аккомпанемент барабана, заиграл городской оркестр. Везин любил музыку, хорошо ее знал и даже, тайком от друзей, сочинял немудреные мелодии с тихими аккордами, которые он, сидя в одиночестве, наигрывал с помощью левой педали. И эта плывущая меж деревьев музыка, которую наигрывал невидимый и, без сомнения, очень живописный оркестр, глубоко его тронула. Однако он не узнавал ни одной исполняемой музыкантами вещи; впечатление было такое, будто они просто импровизируют, без дирижера. К тому же в этих мелодиях не было хорошо прослеживаемого ритма, начинались они и кончались как-то странно, как если бы в эоловой арфе наигрывал ветер. Музыка была такой же неотъемлемой составляющей окружающего пейзажа, как догорающий солнечный свет и слабо вздыхающий ветер; и нежные ноты, выводимые старомодными печальными трубами, перемежаясь с более резкими аккордами струи, утопавших в мерной пульсации барабана, буквально завораживали.

Во всем этом присутствовало какое-то колдовское очарование. Странно безыскусная музыка была похожа на мелодичное шуршание листвы, на пение ночного бриза в оснастке невидимого корабля или — это сравнение поразило его неожиданной меткостью — на тоскливое завывание диких животных под луной… И, еще раз прислушавшись, он действительно стал различать жалобные, поразительно похожие на человеческие вопли котов, справляющих на ночных крышах свои свадьбы; крики повторялись через неравные промежутки времени, то усиливаясь, то ослабевая, — казалось, кошачья стая где-то высоко в небе торжественным хором прославляла луну.

Сознавая всю странность этого сравнения, Везин тем не менее чувствовал, что оно передает его впечатление от игры оркестра куда выразительнее, чем любое другое. Инструменты играли с невероятно странными интервалами, а крещендо и диминуэндо столь резко сменялись в странном смешении аккордов и диссонансов, что сравнение с кошачьим концертом становилось просто неизбежным. Однако, как ни странно, общее благозвучие сохранялось, а диссонансы, издаваемые полуразбитыми инструментами, были так необычны, что отнюдь не терзали слух.

Долгое время по своему обыкновению Везин всей душой отдавался звукам этой фантастической музыки и вернулся в гостиницу, когда уже начало смеркаться…

— Во всем этом не было ничего, что могло бы вселить тревогу? — полюбопытствовал доктор Сайленс.

— Абсолютно ничего, — заверил Везин. — Но, вы знаете, все это было так фантастически чарующе, что мое воображение сильно разыгралось. И возможно, — продолжал он, подыскивая подходящее объяснение, — это усугубило мою впечатлительность; возвращаясь в гостиницу, я получил добрый десяток вполне объяснимых подтверждений очарования этого места. Но было и много необъяснимого.

— Какие-то настораживающие случаи?

— Нет, не случаи. В моей душе теснилось множество непонятно чем вызванных живых объяснений. Солнце уже зашло, и полуразрушенные старые дома рисовались своими магическими очертаниями на фоне переливчатого, золотисто-алого неба. По извилистым улочкам струилась вечерняя полутьма. Равнина окружала холм, словно все прибывающее и прибывающее сумрачное море. Красота подобного зрелища может быть — и была в тот вечер — просто неотразимой. Но я чувствовал, что происходящее со мной не имеет ничего общего с таинственным и удивительным очарованием этой сцены.

— Это не было тонким преображением духа под влиянием красоты, — вставил доктор, заметив, что он колеблется.

— Отнюдь нет, — продолжал Везин, ободренный этой репликой и уже не опасаясь наших насмешек на свой счет. — Впечатления исходили из какого-то другого источника. На главной улице, например, где мужчины и женщины, возвращаясь с работы домой, делали покупки в лавочках и у разносчиков или, собравшись в группы, праздно болтали, мое появление не вызывало ни малейшего интереса, никто даже не поворачивался, чтобы взглянуть на незнакомца, к тому же иностранца. Меня просто игнорировали. И вдруг я почувствовал, что это безразличие и невнимание — сплошное притворство. На самом же деле все внимательно наблюдали за мной. Ни одно мое движение не оставалось незамеченным.

Замолчав, Везин посмотрел, не улыбаемся ли мы, и, видя, что нет, не улыбаемся, продолжал успокоенный:

— Не спрашивайте меня, как я это заметил, потому что я ничего не могу объяснить. Но это открытие оказалось для меня сильным потрясением. По пути в гостиницу я сделал еще одно любопытное открытие. И тоже необъяснимое, хотя и вполне достоверное. Я могу только изложить его как факт.

Маленький человечек поднялся с кресла и встал на коврик перед камином. По мере того как он погружался в магию пережитого им приключения, росла и его уверенность в себе. Глаза стали оживляться, заблестели.

— Итак, — продолжал Везин, волнуясь и говоря все громче и громче, — я был в магазинчике, когда меня осенила мысль, которая, судя по ее законченности, уже давно вынашивалась в моем подсознании. Кажется, я покупал носки, кое-как изъясняясь по-французски, — он рассмеялся, — когда вдруг понял, что продавщице совершенно наплевать, куплю я что-нибудь или нет. Она только притворялась, будто продает.

Возможно, это был слишком мелкий и ничтожный случай, чтобы на его основе строить глубокие выводы. Но в сущности он был не таким уж мелким, ибо воспламенил фитиль, идущий к пороховой бочке моего ума.

Я вдруг понял, что весь город до сих пор представлялся мне в ложном свете. Подлинные дела и интересы горожан были скрыты от меня, то, что я замечал, являлось лишь видимостью. Истинная жизнь этих людей была скрыта за кулисами, а их показная деловитость лишь маскировала настоящие цели. Они покупали и продавали, ели и пили, гуляли по улицам, но их существование протекало в каких-то неведомых для меня, тайных местах. В лавочках и ларьках им было безразлично, куплю я что-нибудь или нет, в гостинице им было все равно, останусь я или съеду; их жизнь лежала вдалеке от моей, она питалась какими-то тайными, таинственными источниками и оставалась невидимой для моих глаз. Все это было сплошным хитроумным обманом, затеянным то ли для меня, то ли для каких-то других целей. Основная же их деятельность проходила где-то в другой сфере. Я ощущал себя так, как могла бы чувствовать себя какая-нибудь чужеродная субстанция, попавшая в человеческий организм, который стремится извергнуть или абсорбировать ее. Так поступал со мной город.

Пока я возвращался в гостиницу, эта мысль все глубже укоренялась в моем уме. И я все усиленнее размышлял, где же протекает истинная жизнь этого города, каковы его подлинные дела и интересы.

После того как мои глаза частично открылись, я стал замечать и кое-что другое, повергавшее меня в недоумение. Прежде всего поражала необыкновенная тишина, царившая во всем городе. Хотя улицы были вымощены булыжником, люди двигались по ним мягко и бесшумно, словно кошки. Все звуки были заглушены или приглушены. Здешние жители, казалось, не разговаривали, а мурлыкали. Никакой шум, никакое возбуждение или волнение просто не могли существовать в мечтательной, сонной атмосфере, которая плотной завесой обволакивала городок, напоминавший хозяйку гостиницы, — внешне полное спокойствие, а под ним интенсивная внутренняя активность и целеустремленность.

Однако никаких признаков летаргии или праздной лености Везин не заметил. Здешние люди были энергичными и подвижными, но в каждом из них чувствовалось какое-то магическое, сверхъестественное умиротворение; все они как будто находились во власти колдовских чар.

На миг Везин прикрыл рукой глаза, казалось, воспоминания сделались вдруг нестерпимо яркими. Он снизил голос до шепота, и нам приходилось напрягать слух, чтобы расслышать его. Очевидно было, что он рассказывает чистую правду, но делает это одновременно с удовольствием и отвращением.

— Я вернулся в гостиницу и поужинал, — продолжал он уже громче. — У меня было такое чувство, будто я оказался в странном новом мире. Привычный реальный мир куда-то исчез. Здесь, нравилось мне это или нет, я столкнулся с чем-то новым и необъяснимым. Вот тут-то я впервые пожалел, что так опрометчиво сошел с поезда. Со мной происходило нечто странное, а я ненавижу странности — они совершенно чужды моей натуре. Хуже того, что-то непонятное и загадочное творилось и в моей душе, той ее сфере, которая не повинуется моей воле; и я беспокоился за устойчивость того, что в течение сорока лет считал своей «личностью».

Я поднялся к себе в комнату; меня одолевали необычные и поразительно навязчивые мысли. Чтобы отвлечься от них, я стал вспоминать о казавшемся теперь таким славным, шумном, прозаичном поезде и всех этих говорливых здоровяках пассажирах. Я даже хотел оказаться среди них. Сон положил конец этим праздным мечтам. Снились мне какие-то бесшумно движущиеся существа, похожие на огромных кошек; я как будто глубоко погрузился в безмолвную жизнь в сумрачном, словно завернутом в огромное мягкое одеяло, мире за пределами моих ощущений.

II

Везин прожил в этом городе довольно долго, во всяком случае гораздо дольше, чем намеревался сначала. Все это время он пребывал в каком-то расслабленном, дремотном состоянии. Ничего особенного он не делал, но город словно приворожил его к себе, и маленький незаметный человек никак не мог решиться уехать. Решения всегда давались ему с большим трудом, иногда он даже удивлялся, каким образом ему удалось так неожиданно покинуть поезд. Казалось, он исполнял чью-то чужую волю, и он не раз вспоминал своего визави — смуглого француза. Как жаль, что он не понял этой длинной фразы, кончавшейся странными словами: «А cause du sommeil et cause des chats». Что бы это могло означать?

Между тем тихий город продолжал держать его в плену, и со своей обычной нерешительностью он пытался выяснить, в чем же заключается тайна его очарования. Но недостаточное знание французского языка и природная стеснительность мешали ему обращаться к местным жителям с прямыми расспросами. Он довольствовался молчаливым наблюдением.

Погода держалась тихая, немного пасмурная, что вполне устраивало Везина. Он бродил по городу, пока не изучил все его улицы и переулки. Никто его не останавливал, не задерживал, хотя с каждым днем ему становилось все яснее, что он находится под постоянным наблюдением. Город следил за ним, точно кот за мышью. Между тем он так и не смог выяснить, чем его обитатели занимаются в действительности. Горожане вели себя загадочно и таинственно, с какой-то кошачьей скрытностью.

Однако он сам оставался под постоянным наблюдением.

Однажды на самой окраине города, у крепостных стен, Везин забрел в маленький парк, озаренный солнцем, и уселся на одну из скамеек. Сначала он был там один, аллеи — пусты, на скамейках ни души. Но минут через десять вокруг него оказалось уже добрых два десятка горожан: одни, любуясь цветами, бесцельно расхаживали по посыпанным гравием дорожкам, другие сидели, как и он, на скамьях, наслаждаясь осенним солнцем. Никто как будто не обращал на него никакого внимания, но он отчетливо чувствовал, что все они пристально за ним наблюдают. На улицах у них был деловой, озабоченный вид, но, оказываясь в парке, они сразу забывали о всех своих делах и лениво нежились на солнце. Однако уже через пять минут после его ухода парк опустел… Никогда не оставался он один и на улицах. Чувствовалось, что его образ всегда присутствует в мыслях горожан.

Мало-помалу он понял, каким образом они умудряются так незаметно следить за ним. Эти люди ничего не делали открыто. Только исподволь. Он втайне улыбнулся, когда эта мысль облачилась в такие точные слова. Они смотрели на него искоса, под какими-то немыслимыми углами зрения. В его присутствии они старались двигаться незаметно — как правило, в обход. Их природа, очевидно, совершенно не терпела прямоты. Они избегали открытого образа действий. Если он заходил в какой-нибудь магазинчик, продавщица тотчас же удалялась в дальний конец прилавка, но стоило ему позвать ее, как она тут же откликалась, давая понять, что всецело к его услугам. И в этом было тоже что-то кошачье. Даже в гостиничном ресторане вежливый официант с бакенбардами, ловкий и бесшумный в своих движениях, никогда не приближался к его столу по прямой линии — он все время менял направление, притворяясь, будто идет к какому-то другому столику, и лишь в последний момент резко поворачивал и оказывался прямо перед ним.

Рассказывая обо всем этом, Везин странно усмехался. Никаких других туристов, кроме него, в гостинице не было; там завтракали и ужинали несколько постояльцев, которые вели себя с прямо-таки невероятной странностью. В дверях они непременно задерживались, пристально оглядывали зал и только потом, стараясь держаться вдоль стен, начинали бочком пробираться к своему столику. В самый последний миг они настороженно оглядывались и быстро усаживались на место. В их повадках тоже чувствовалось что-то кошачье.

В этом тихом городе с его затаенной, подспудной жизнью случались иногда и неожиданные происшествия, особенно озадачивало Везина внезапное появление и исчезновение некоторых горожан. Возможно, это было вполне естественно, но он все же никак не мог понять, каким образом они появляются и исчезают на улицах, где поблизости нет никаких дверей или люков. Однажды он шел следом за двумя пожилыми женщинами, которые внимательно его разглядывали неподалеку от гостиницы; идя всего в нескольких футах от него, они свернули за угол. Но когда он быстро последовал за ними, он увидел перед собой совершенно пустую, без единого живого существа улицу. Единственное место, где они могли бы скрыться, было крыльцо в пятидесяти ярдах от него, но за такое короткое время до него не мог бы добежать даже самый быстрый бегун в мире.

С такой же неожиданностью появлялись люди и там, где он никак не ожидал их видеть. Однажды Везин услышал за низкой стеной шум, похоже там кто-то ссорился, но когда он подбежал к стене, чтобы посмотреть, что там происходит, то увидел группу женщин, поглощенных громким разговором, и, едва его голова появилась над оградой, этот разговор превратился в обычное характерное перешептывание. И даже тогда ни одна из них не взглянула на него прямо, однако в следующий миг все они с необъяснимой быстротой скрылись в дверях и под навесами по ту сторону двора, а их голоса стали удивительно похожи на сердитое шипение дерущихся кошек.

Однако общий дух города — зыбкий, неуловимый, скрытый от внешнего мира и в то же время полный интенсивной жизненной силы — по-прежнему ускользал от него; и это не только удивляло и раздражало его, но и стало внушать ему страх.

Из его туманных, рассеянных мыслей вновь родилось подозрение, что жители города ожидают, когда он объявит о своих намерениях, займет определенную позицию, поступит так или иначе, — лишь после этого они в свой черед вынесут решение отвергнуть или принять его.

Несколько раз он пытался следовать за небольшими процессиями или группами горожан, чтобы по возможности выяснить, каковы их цели, но они неизменно обнаруживали его и тут же расходились в разные стороны. Он так и не смог узнать, в чем заключаются их жизненные интересы. Кафедральный собор всегда пустовал, никто не заходил и в старую церковь Св. Мартина на противоположном конце города. Если они что-нибудь и покупали, то только по необходимости, а не но желанию. Ларьки и киоски стояли заброшенные, в маленьких кафе не было ни души, зато на улицах всегда толпился народ, не прекращалась суета.

«Неужели эти люди, — однажды подумал Везин со смешком, удивляясь дерзости собственной мысли, — порождения ночной тьмы? Появляются они с наступлением сумерек и только по ночам живут истинной жизнью. Уж не кошачье ли племя владеет этим благословенным городом?»

Эта догадка пронзила его легкими токами страха и смущения. Продолжая улыбаться, он чувствовал растущее беспокойство: казалось, какие-то невидимые силы протягивают щупальца в самой сердцевине его существа. Что-то, не имеющее ничего общего с его обычной, повседневной жизнью, что-то, не пробуждавшееся в нем много лет, слабо шевелилось в его сознании и сердце, порождая странные мысли и чувства, проявляясь даже в его жестах и движениях. Что-то жизненно важное для него, для его души, постепенно заполняло Везина, вытесняя все старое и привычное.

Всякий раз, возвращаясь на закате в гостиницу, он видел в сумерках фигуры горожан — они крадучись выходили из дверей своих лавок и, подобно стражам, топтались на перекрестках, но всегда при его приближении бесшумно, словно тени, исчезали… И поскольку двери гостиницы неизменно закрывались в десять вечера, он так ни разу и не вышел посмотреть, что представляет собой город ночью. Впрочем, если у него и было такое желание, то не слишком сильное.

В его ушах все чаще звучали слова: «А cause du sommeil et cause des chats», хотя он так и не мог постичь их значения.

Трудно сказать почему, но спал он, несмотря на обуревавшие его тревожные мысли, мертвым сном.

III

Кажется, на пятый день — тут в его рассказе случались несоответствия — он сделал некое открытие, которое усугубило его тревогу и едва не привело к душевному кризису. Ранее Везин заметил, что в его характере происходят едва уловимые перемены, меняются некоторые, не очень существенные привычки. До поры до времени он закрывал на это глаза, пока не случилось нечто поразительное, чего уже нельзя было игнорировать.

Даже в лучшие свои времена этот незаметный человек страдал неуверенностью в себе, при малейшем давлении охотно шел на уступки, соглашался с чужим мнением, но при необходимости мог действовать достаточно энергично и принимать твердые решения. Неожиданно для себя он убедился, что эта его способность сильно ослабла, если не исчезла вовсе. Везин ощутил вдруг свою полнейшую несостоятельность в принятии любых, даже самых пустяковых решений. На пятый день своего пребывания в городе он подумал, что уже провел здесь достаточно много времени и что сейчас для него было бы разумнее и безопаснее уехать.

И тут внезапно осознал, что не может уехать…

Ему трудно было описать доктору Сайленсу то состояние полной беспомощности, в котором он оказался, и он постарался передать этот паралич воли жестикуляцией и мимикой. Постоянная слежка и наблюдение как будто соткали какую-то сеть вокруг него, он чувствовал себя, как муха, запутавшаяся в паутине, и не видел никакого пути спасения. Это было весьма тревожное ощущение. Его ослабшая воля практически утратила способность принимать какие-либо решения. Одна мысль о необходимости действовать — предпринять побег — внушала ему ужас. Все его жизненные токи как бы обратились вспять, пытаясь извлечь из глубины души нечто давно погребенное, нечто забытое вот уже много лет, а может быть, и столетий. Вот-вот, казалось ему, в его памяти откроется какое-то окно — и он увидит совершенно новый и в то же время знакомый мир. Потом по ту сторону действительности поднимется некая темная завеса, и его взгляд сможет проникнуть еще дальше, вот тогда-то он наконец и поймет тайную жизнь этих необычных людей.

«Чего же они ожидают? — спрашивал он себя с бьющимся сердцем. — Что я к ним присоединюсь или, наоборот, откажусь становиться одним из них? Стало быть, окончательное решение все же за мной, а не за ними».

Теперь ему стал в полной мере понятен зловещий характер его приключения, и он не на шутку перепутался, так как понял, что дальнейшее существование его зыбкой личности находится под угрозой.

Спрашивается, почему и он тоже стал ходить крадучись, стараясь ступать как можно бесшумнее и постоянно оглядываясь? Почему он ведет себя так даже в коридоре безлюдной гостиницы, а когда выходит на улицу, пользуется любым попадающимся ему на пути укрытием? И чем, как не страхом, можно объяснить его нежелание выходить из гостиницы после заката?

Когда Джон Сайленс мягко, но настойчиво попросил его объяснить все это, Везин извиняющимся тоном признался, что у него нет никаких объяснений.

— Просто опасайся, что, если не буду все время начеку, со мной может случиться какая-нибудь беда. Меня душил какой-то инстинктивный страх… — вот и все, что он мог сказать. — Мне казалось, будто весь город преследует меня с какой-то тайной целью; и если он завладеет мной, я потеряю свое Я — во всяком случае, то Я, которое мне было известно до сих пор, — и мое сознание переродится. Впрочем, вы знаете, я не психолог, — коротко добавил он, — и не могу определить свои мысли и чувства более ясно.

Везин сделал это открытие, гуляя по двору, за полчаса до ужина, и тотчас же поднялся в свою тихую комнату в конце извилистого коридора, чтобы обдумать все это в одиночестве.

Конечно, во дворе не было ни души, но всегда можно было ожидать появления дородной женщины, хозяйки, которой он побаивался; она сядет и начнет вязать, исподтишка наблюдая за ним. Это уже случалось не раз, и он просто не мог ее видеть: его не покидало странное предчувствие, что стоит ему отвернуться, как она набросится на него и вцепится в шею. Страх этот, само собой, был совершенно беспочвенным и тем не менее продолжал его преследовать; в таких случаях от него невозможно отмахнуться, ибо он обретал черты реальности.

Итак, он отправился к себе наверх. Время было предвечернее, и в коридорах еще не зажигали керосиновых ламп. Везин спотыкался о неровные плиты древнего пола, проходил мимо смутно вырисовывающихся дверей, которые никогда не бывали открытыми, мимо всегда пустых необитаемых комнат. По теперешней своей привычке он шел крадучись, на цыпочках.

В последнем коридоре, на полпути к его комнате, был крутой поворот, и, когда он ощупывал стены простертыми вперед руками, его пальцы наткнулись на некое живое существо. На миг ему показалось, будто это пушистый, нежно пахнущий котенок, ибо то приятное тепло, которое от него исходило, рождало именно такие ассоциации, однако он тут же опомнился: ростом это существо было ему по плечо…

Опасаясь не справиться с нервами, он, вместо того чтобы проверить, что это такое, как можно теснее прижался к противоположной стене. Существо, шурша, проскользнуло мимо него и, двигаясь легкой поступью, быстро исчезло. В воздухе повеяло чем-то теплым и ароматным…

Какое-то мгновение Везин, затаив дыхание, стоял у стены, затем кинулся к своей комнате и, захлопнув за собой дверь, заперся на ключ. Но в бегство обратил его не страх, а приятное волнение. Когда нервы немного успокоились, какое-то восхитительное чувство разливалось по его телу. И он вдруг осознал, что ощущал то же самое двадцать пять лет назад, когда впервые влюбился. Теплые жизненные токи восходили к его голове, вызывая легкое сладостное головокружение. Его вдруг охватило нежное, сладостное, полное любовной неги настроение.

Тьма в комнате стояла кромешная, и, повалившись на диван, Везин стал обдумывать случившееся. II вдруг поймал себя на том, что и думать забыл об отъезде. Таково было последствие случайной встречи в коридоре. Вокруг еще реял восхитительный аромат, одурманивая его сердце и ум, но он уже догадался, что мимо прошла девушка, это ее волос впотьмах коснулись его пальцы — и у него было странное впечатление, будто она поцеловала его, поцеловала в самые губы.

Весь дрожа, он сидел на диване у окна и старался собраться с мыслями. Каким образом случайная встреча во тьме коридора могла так сильно наэлектризовать все его существо, что он до сих пор продолжал ощущать сладостный трепет? И однако это было так. Отрицать это, как и анализировать, было бесполезно. В его крови полыхало какое-то древнее пламя, и то, что ему было сорок пять, а не двадцать пять, ничего не меняло. В своем душевном смятении он осознавал одно: случайного прикосновения к невидимой во мгле девушке оказалось достаточно, чтобы разворошить тлеющие угли в сердце, так что все его существо, стряхнув былую вялую инертность, затрепетало в бурном, даже неистовом возбуждении.

Через некоторое время, однако, годы взяли свое, Везин успокоился, а когда, постучав в его дверь, официант сообщил, что время ужина уже истекает, он взял себя в руки и медленно спустился в зал ресторана.

При его появлении все подняли глаза, ибо Везин сильно опоздал, но он занял свое обычное место в дальнем углу и стал есть. Его волнение все еще не улеглось, но ни во дворе, ни в зале он не заметил ни одного девичьего лица, и это его слегка успокоило. Он ел так торопливо, что почти нагнал всех, ранее его начавших подходить к табльдоту, когда вдруг почувствовал какое-то оживление в зале.

Везин сидел так, что дверь и большая часть длинного зала находились у него за спиной, но ему не надо было поворачиваться, чтобы понять, что в ресторан вошла та самая девушка, что встретилась ему в коридоре. Он почувствовал ее присутствие задолго до того, как услышал или увидел ее. Немногочисленные старые постояльцы, вставая один за другим, обменивались приветствиями с кем-то, кто переходил от стола к столу. Когда наконец, с яростно колотящимся сердцем, он повернулся, чтобы посмотреть, кто же это, то увидел гибкую и стройную молодую девушку, которая из самого центра зала направлялась к его столу. Она шла удивительной походкой, с грацией молодой пантеры, и ее приближение так сильно поразило его, что он поначалу даже не мог толком разглядеть ее лицо, хотя сразу почувствовал прежний сладостный трепет.

— Mamselle est de retour![5] — шепнул старый официант рядом с ним.

Везин только успел понять, что загадочная незнакомка — дочь хозяйки, когда она подошла к его столу и он услышал ее голос. Она обращалась к нему. В смятении, застилавшем его глаза туманной пеленой, он не видел ничего, кроме этих алых губ, белозубой улыбки и непослушных прядей красивых темных волос на висках. Она приветствовала его очаровательным полупоклоном, ее прекрасные большие глаза смотрели на него в упор, и тот же дурманящий аромат, что и в коридоре, кружил ему голову; потом, опершись рукой о стол, она слегка наклонилась к нему. Всем своим существом ощущая ее близость, он слышал, как она объясняет ему, что заботится о всех постояльцах своей матери и что ему, как новоприбывшему, представляется последней.

— Месье уже пробыл здесь несколько дней, — ответил за него официант, а сладостный голос пропел:

— О, я надеюсь, месье еще не собирается нас покидать. Моя матушка слишком стара, чтобы уделять должное внимание всем постояльцам, но я постараюсь возместить этот недостаток своей заботой. — Красавица засмеялась восхитительным смехом. — О месье хорошо позаботятся.

Борясь со смятением и желая проявить максимум учтивости, Везин приподнялся, чтобы поблагодарить девушку, но его рука случайно прикоснулась к руке девушки, и он испытал что-то вроде электрического удара. Затрепетало не только его тело, но и душа. Красавица устремила на него необыкновенно пристальный взгляд, и в следующий миг, так и не проронив ни слова, он бессильно опустился на стул, а она была уже в середине зала. Только тогда он заметил, что пытается есть салат с помощью десертной ложки и ножа.

Мечтая, чтобы она вернулась, и в то же время боясь ее возвращения, он быстро проглотил остаток ужина и поспешил в спальню, чтобы побыть наедине с собой. На этот раз вся гостиница была освещена, и с ним не случилось ничего неожиданного, однако извилистый коридор, ведущий к его комнате, тонул в полумраке, и последняя его часть, начиная от поворота, казалось, не кончится никогда. Коридор шел вниз, подобно тропе с покатой горы, и, крадучись на цыпочках, Везин как будто пробирался в самое сердце дремучего леса. Все в нем пело. Странные фантазии теснились в его голове, и когда он наконец вошел в комнату и запер за собой дверь, то не стал зажигать свечей, а сидел у открытого окна и долго-долго предавался размышлениям…

IV

Эту часть рассказа Везин поведал доктору Сайленсу без помощи наводящих вопросов, хотя и постоянно запинаясь от смущения. В его голове никак не укладывалось, каким образом девушка смогла произвести на него такое впечатление еще до того, как он ее увидел. Случайной встречи в темноте оказалось достаточно, чтобы воспламенить его сердце. Он ничего не знал о колдовской силе женского очарования и много лет не поддерживал никаких нежных отношений с представительницами прекрасного пола, ибо страдал непреодолимой застенчивостью и слишком хорошо сознавал свои недостатки. Но эта очаровательная молодая особа открыто проявляла свое расположение к нему. Ее поведение не оставляло никаких сомнений: при каждом удобном случае она старалась встретиться с ним. Она была несомненно целомудренна и мила и открыто изъявляла ему свою симпатию; она покорила его первым же взглядом своих сияющих глаз, если не сделала этого еще раньше — магией своего незримого присутствия в коридоре.

— Вы воспринимали ее как духовно здоровую, добродетельную девушку? — спросил доктор. — И не испытывали никаких других чувств, кроме восхищения, — например, тревоги?

Везин резко вскинул голову и улыбнулся одной из своих неподражаемых извиняющихся улыбок. Ответил он не сразу — через некоторое время. При одном только воспоминании о пережитом его бледное лицо покраснело, а карие глаза потупились.

— Я не могу утверждать это с достаточной определенностью, — пробормотал он. — Впоследствии, сидя в своей комнате, я испытывал некоторые сомнения. У меня создалось впечатление, что в ней есть что-то — не знаю, как бы это выразить поточнее, — нечестивое. Я не имею в виду каких-либо явных или тайных пороков, но в ней было что-то неуловимо путающее. Она и привлекала меня — и отталкивала… гораздо сильнее, чем…

Он заколебался, сильно покраснел и так и не смог завершить свою фразу.

— Никогда в жизни со мной не происходило ничего подобного, — заключил он в стыдливом смятении. — Возможно, вы правы — это было колдовское наваждение. Но что бы это ни было, я чувствовал, что готов остаться в этом ужасном заколдованном городе, лишь бы только видеть ее каждый день, слышать ее голос, любоваться изяществом ее движений, а иногда, может быть, касаться ее руки.

— В чем, по-вашему, заключался источник ее неотразимого обаяния? — спросил Джон Сайленс, намеренно глядя в сторону.

— Вот уж от кого-кого, а от вас такого вопроса не ждал! — воскликнул Везин, изо всех сил стараясь изобразить достоинство. — Я думаю, ни один мужчина не может достаточно убедительно описать, в чем состоит очарование женщины, его покорившей. Я, во всяком случае, не могу. Скажу лишь, что стройная, как молодое деревце, девушка буквально околдовала меня; одно сознание, что она живет и спит в том же доме, что и я, наполняло меня необыкновенным восторгом. У меня было такое чувство, — продолжат он серьезно, с ярко горящими глазами, — будто она воплотила в себе все эти странные, скрытые силы, незримо действующие в этом городе. У нее были завораживающе мягкие движения крадущейся пантеры и та же уклончивая манера поведения, что и у всех горожан, скрывающих свои тайные цели, — эти цели, без всякого сомнения, имели какое-то отношение ко мне. К моему ужасу и восторгу, она как бы небрежно, но на самом деле очень внимательно наблюдала за мной, и человек менее чувствительный, чем я, — он сделал извиняющийся жест, — или менее подготовленный всем, до того происшедшим, никогда бы этого не заметил. Она была всегда спокойна и сдержанна, но, казалось, присутствовала везде, и я ни на миг не мог ускользнуть от ее внимания. Я постоянно встречал пристальный взгляд ее больших смеющихся глаз — он сопровождал меня не только во всех комнатах и коридорах гостиницы, но и в самых многолюдных районах города.

После той первой встречи, которая так резко нарушила душевное равновесие маленького человечка, между ними началось быстрое сближение. Воспитанный в строгих правилах, он, как все ограниченные люди, опасался, что какое-нибудь необычное событие может разрушить его маленький мирок, поэтому инстинктивно не доверял событиям необычным, из ряда вон выходящим. Но постепенно Везин стал утрачивать свою чопорность. Девушка вела себя с подобающей скромностью и, как дочь хозяйки, естественно, должна была общаться со всеми постояльцами. Ничего удивительного, что они вскоре подружились. К тому же она была молодой, очаровательной француженкой и не скрывала, что он ей нравится.

И все же что-то трудноуловимое, смутное отражение каких-то других мест, других времен, принуждало его держаться настороже; иногда, затаив дыхание, он вздрагивал. «Все это было как горячечный, блаженный и одновременно ужасный сон», — признался он шепотом.

Несколько раз он ловил себя на том, что не сознает, что говорит или делает, словно повинуясь приказам, посылаемым чьей-то чужой волей.

Мысль об отъезде продолжала возвращаться, но все менее и менее настойчиво; день проходил за днем, и Везин все теснее сливался с дремотной жизнью этого средневекового городка, незаметно утрачивая характерные черты своей личности. У него было такое предчувствие, что скоро занавес стремительно взовьется ввысь, и тогда он будет наконец посвящен в ту тайную жизнь, которая за ним скрывается. Но к этому времени он преобразится в совершенно другое существо.

Каждый день он замечал различные знаки внимания, попытки скрасить его пребывание в гостинице: в спальне у него поставили цветы, заменили кресло в углу на более удобное, а на его столе в ресторане стали появляться даже особые дополнительные блюда. Беседы с мадемуазель Ильзе становились все более частыми и продолжительными, и, хотя они редко касались чего-нибудь более существенного, чем погода и городские достопримечательности, девушка, как ему показалось, никогда не спешила их заканчивать, время от времени вставляя небольшие странные фразы, которые он плохо понимал, однако хорошо чувствовал, что в них скрывается нечто чрезвычайно важное.

В эти как будто случайные, многозначительные, хотя и плохо понятные фразы она вкладывала какую-то тайную цель, что сильно его настораживало. Везин был уверен, что она добивается, чтобы он отложил свой отъезд на неопределенное время.

— Месье так и не пришел ни к какому решению? — тихо спросила она перед завтраком, сидя рядом с ним на залитом солнцем дворике; к этому времени их отношения уже продвинулись далеко вперед. — Это, должно быть, очень трудно; мы все должны вам помогать.

Вопрос застиг Везина врасплох. Задавая его, Ильзе повернулась к нему, и ей на глаза упал локон, что придало девушке плутовской вид. Он сомневался, что правильно понял ее, ибо близость этой молодой особы плохо сказывалась на его и без того скудном знании французского языка. Но и сами слова, и выражение ее лица, и еще что-то, что таилось за всем этим, испугали его. Это подтверждало его подозрение, что весь город ожидает, когда он наконец примет решение по какому-то важному поводу.

И в то же время, глядя на нее, сидящую так близко в своем мягком темпом платье, он испытывал невыразимое волнение.

— Вы правы, я и в самом деле никак не решусь уехать, — пробормотал он, утопая в сладостных глубинах ее глаз. — Особенно с тех пор, как вы здесь, мадемуазель Ильзе.

Он был поражен успехом, какой имел его немудреный комплимент, и в то же время готов откусить себе язык за такую несдержанность.

— Стало быть, вам все же нравится наш маленький городок, — томно мурлыкнула она.

— Я просто очарован им; точно так же, как очарован вами, — воскликнул он, чувствуя, что теряет над собой власть. С его уст готовы были сорваться самые откровенные признания, когда девушка легко вскочила со стула и поспешила прочь.

— Сегодня у нас луковый суп, — крикнула она, оборачиваясь со смехом, — и я должна проверить, все ли там сделано как надо. А вдруг месье не понравится его ужин и он съедет от нас!

Везин смотрел, как она пересекает дворик грациозной кошачьей поступью, и ее простое черное платье напоминало ему нежный мех все того же вкрадчивого и гибкого племени. Девушка еще раз улыбнулась ему с крыльца и на миг остановилась, чтобы поговорить с матерью, как обычно сидевшей со своим вязанием у прохода в ресторан.

Но странное дело, как только его взгляд упал на эту непомерно толстую женщину, и мать и дочь представились ему в совершенно ином свете. Откуда, как по волшебству, появлялось у них это чувство величавого достоинства и сознание своего могущества? Что было в этой массивной женщине такого, отчего она вдруг начинала казаться царицей, восседающей на троне в каком-то мрачном темном зале, вознося свой скипетр над зловеще тлеющими углями безумия буйной оргии? И почему вдруг эта стройная девушка, гибкая, точно ива, и ловкая, словно молодая пантера, исполнялась зловещего величия, ее голова облекалась в пламя и дым, а под ноги ей покорно стлалась ночная тьма?

Затаив дыхание, Везин сидел как пригвожденный. Едва появившись, неожиданное видение исчезло. Обеих женщин осветило солнце, и он услышал, как Ильзе, смеясь, разговаривает с матерью о луковом супе; потом она оглянулась на него через плечо с такой обворожительной улыбкой, что он мысленно сравнил ее с унизанной росой розой, колышущейся под летним ветерком.

Луковый суп и в самом деле был очень хорош в этот день: его маленький стол оказался накрыт на двоих, и он с трепещущим сердцем выслушал объяснение официанта: «Мамзель Ильзе почтит месье своим присутствием, она иногда удостаивает этой чести гостей своей матери».

Она и впрямь сидела рядом с ним в это восхитительное утро, спокойно разговаривала на простом французском языке, следила за его обслуживанием, приправляла салат соусом и даже помогала ему своей ручкой. Позднее он курил во дворике, втайне надеясь, что, освободившись от своих обязанностей, девушка снова подойдет к нему; так оно и произошло, она оглядела его с милым застенчивым видом и сказала:

— Матушка полагает, что вам следует лучше ознакомиться с достопримечательностями нашего города, и я с ней вполне согласна. Может быть, месье соблаговолит взять меня своим гидом? Я могу показать ему все, ибо наш род живет здесь в течение многих поколений.

Ильзе взяла его за руку и, прежде чем он смог хоть одним адовом выразить свое удовольствие по этому поводу, вывела на улицу. Сделала она это совершенно естественно, без малейшей тени навязчивости или нескромности. Он покорно следовал за ней. Ее лицо светилось удовольствием и заинтересованностью; в своем коротеньком платьице, со взбитыми волосами она выглядела очаровательной семнадцатилетней девочкой — а ведь ей и в самом деле было семнадцать, — простодушной и веселой, гордой своим родным городам и не по годам восприимчивой к его древней красоте.

Они обошли весь город, и она показала ему то, что считала его главной достопримечательностью: мрачный, полуразрушенный аристократического вида особняк, где в течение многих столетий обитали ее предки по матери, а также древнюю рыночную площадь, на которой семьсот лет назад десятками сжигали ведьм. Ее речь струилась, как плавный живой ручей, но до его сознания доходила едва ли пятидесятая часть всего сказанного; ковыляя рядом с девушкой, он проклинал свои сорок пять лет, находившиеся в таком вопиющем противоречии с его воспрявшими из небытия юношескими стремлениями. И все время, пока она говорила, Англия и Сурбитон казались чем-то бесконечно далеким, представляющим какую-то совершенно иную эпоху мировой истории. Ее голос пробуждал в нем что-то древнее, что-то бесконечно долго спавшее, он убаюкивал верхние слои его сознания, вызывая из глубин что-то давно забытое. То же самое происходило и с городом — его внешняя, претендующая на активную современную жизнь сторона как-то мертвенно оцепенела, а то, что скрывалось под этой обманчивой оболочкой, все настойчивее пыталось пробиться на поверхность. Темный занавес беспокойно покачивался. Впечатление было такое, будто он вот-вот поднимется…

Наконец Везин стал кое-что понимать в происходящем. Ему как бы передавалось общее настроение города. Чем больше приглушалось его обычное внешнее Я, тем явственнее утверждала себя та внутренняя тайная жизнь, которая обладала истинной реальностью и силой. А девушка была верховной жрицей, главный орудием осуществления этого мистического действа. В то время как они брели по извилистым улицам, в уме маленького господина зарождались новые мысли, новые толкования, а озаренный мягким солнечным светом живописный старый город с фронтонами еще никогда не казался ему таким удивительным и манящим.

И только одно, казалось бы, незначительное само по себе и совершенно необъяснимое происшествие встревожило и озадачило его: проходя мимо парка, он показал своей юной спутнице на столб голубоватого дыма, поднимавшийся над горящими осенними листьями, особенно живописный над красными крышами, потом подошел ближе и подозвал ее к себе, чтобы она могла полюбоваться языками огня, вырывающимися из груды сора. Однако Ильзе при виде этого зрелища изменилась в лице, повернулась и помчалась как ветер, выкрикивая на бегу какие-то сумбурные фразы, из которых он понял лишь одно: она сильно напугана огнем и спешит как можно быстрее скрыться, призывая его бежать вместе с ней.

Но минут через пять она вновь была спокойна и счастлива, как будто не произошло ничего такого, что могло бы ее встревожить, и оба вскоре забыли об этом случае.

Сидя на полуразрушенном парапете крепостной стены, они слушали странную музыку оркестра, который он слышал еще в день своего прибытия. Эта музыка, как и в первый раз, глубоко его тронула; под впечатлением дивных звуков он вдруг заговорил на французском языке с необычайной беглостью. Девушка была совсем рядом. И ни души вокруг. Побуждаемый непреодолимым импульсом, он забормотал что-то невнятное о своем восхищении ею. При первых же словах Ильзе легко соскочила с парапета и, улыбаясь, подошла так близко, что почти касалась его колен. Она была, как обычно, без шляпы, и солнце освещаю сбоку ее волосы, щеку и шею.

— О, я так рада! — вскричала девушка и от радости захлопала в ладоши. — Так рада, ведь, если ты любишь меня, ты должен любить и то, что я делаю, и тех, к кому я принадлежу.

Везин горько пожалел о своей несдержанности. Что-то в ее словах сразу остудило его пыл. Он понял, как опасно пускаться в плавание по бурному неизведанному морю.

— Я хочу сказать, что ты примешь участие в нашей реальной жизни, — умоляюще добавила она, видимо заметив его охлаждение. — Ты непременно вернешься к нам.

Эта девочка уже прочно держала его в руках, и он все явственнее ощущал ее власть над собой; от нее исходил какой-то мощный флюид, наводивший на мысль, что при всей своей кажущейся простоте она управляет некими могучими и величественными силами. И он вновь мысленно увидел Ильзе в огне и дыму, среди бушующих стихий, рядом с ее ужасной матерью. Она была как бы воплощением грозной силы. Это смутно ощущалось в ее улыбке и чарующе простодушном виде.

— Я знаю, ты непременно вернешься, — повторила девушка, не отрывая от него взгляда.

Они были совсем одни на крепостной стене, и сознание, что она так дорожит им, пробудило в его крови дикую чувственность. Его неудержимо привлекали и ее свобода, и ее сдержанность; но все, что в нем было истинно мужского, восставало против стремления постепенно подчинить его своей воле, тогда как его неизрасходованная юношеская пылкость страстно приветствовала это стремление. В конце концов, однако, возобладало непреодолимое желание отстоять свою личность, свое Я.

Девушка снова притихла, опираясь локтями о широкий парапет, — недвижимая, словно каменное изваяние, она смотрела на темнеющую равнину. Везин постарался взять себя в руки.

— Скажи мне, Ильзе, — произнес он, бессознательно подражая ее мурлыкающему голосу, но в то же время сознавая, что говорит совершенно всерьез. — Что скрывается под наружным видом этого города и что это за реальная жизнь, о которой ты только что упомянула? Почему здешние жители наблюдают за мной с утра до вечера? Что все это означает? И еще скажи мне, кто ты такая?

Она повернулась к нему и, полуприкрыв глаза, стала смотреть на него из-под густых ресниц; на ее лице появился слабый надет румянца, выдавая растущее внутреннее волнение.

— Мне кажется… — запинаясь, пробормотал он, странно оробев под ее взглядом, — что я имею некоторое право знать…

Внезапно глаза девушки широко открылись.

— Стало быть, ты любишь меня? — ласково спросила она.

— Да, клянусь! — вскричал он в приливе нахлынувших чувств. — Я никогда не чувствовал ничего подобного… Никогда не знал другой девушки, которая…

— Тогда у тебя есть право знать, — спокойно перебила она его путаное признание, — любящие делятся всеми тайнами.

Ильзе замолчала, и в его жилах словно заполыхал огонь. Ее слова вознесли его высоко над землей, озарили лучами счастья, и почти в тот же миг, по странному контрасту, он подумал о смерти. Глядя ему прямо в глаза, она снова прошептала:

— Реальная жизнь, о которой я говорю, это старая-старая жизнь внутри нас, жизнь давно минувших времен, жизнь, к которой ты некогда принадлежал и все еще принадлежишь.

В глубине его души колыхнулась слабая волна воспоминаний, ее тихий голос проникал в самую душу. Он инстинктивно чувствовал, что она говорит чистую правду, хотя и не мог осознать всего ее значения. Теперешняя жизнь, казалось, ускользала от него, а его личность сливалась с другой, гораздо более древней и великой. Именно утрата его теперешнего Я и вызвала у него мысль о смерти.

— Ты приехал сюда, — продолжала девушка, — чтобы вернуться в свою прежнюю жизнь; люди чувствуют твое присутствие и хотят знать о твоем решении: оставишь ты их или… — Она не сводила с него глаз, и он вдруг заметил, что ее лицо стало увеличиваться и темнеть, на него как будто лег отпечаток возраста. — Их мысли постоянно витают вокруг твоей души, поэтому тебе и кажется, что они наблюдают за тобой. На самом же деле их глаза не смотрят на тебя, к тебе взывает их внутренняя жизнь. Когда-то, давным-давно, ты жил среди них, и они хотят, чтобы ты возвратился к ним вновь.

В робком сердце Везина шевельнулся испуг, но глаза девушки по-прежнему держали его в сетях радости, и у него не было желания бежать. Под воздействием ее чар он утрачивал свое привычное Я.

— Без посторонней помощи эти люди никогда не смогли бы пленить и удержать тебя, для этого их магнетической силы недостаточно, она сильно ослабла за эти долгие годы. Но я, — Ильзе посмотрела на него, и в ее великолепных глазах светилась бесстрашная уверенность, — но я обладаю такими чарами, которые могут покорить и удержать тебя, — это чары древней любви. Я могу вновь покорить тебя и вернуть в твою прежнюю жизнь, ибо нас соединяют древние узы, и мне ничего не стоит ими воспользоваться, ибо они неразрывны. Ведь я все еще хочу тебя. Ты любимый дух моего смутного прошлого. — Она прижалась к нему теснее, глядя прямо ему в глаза, и пропела: — Я хочу, чтобы ты принадлежал мне, ибо ты любишь меня и поэтому всецело в моей власти.

В той странной экзальтации, в которой пребывал Везин, он и слышат и не слышат ее, понимал и не понимал. Этот дольний мир лежат у его ног, сотканный из музыки и цветов, а он парил высоко над ним, в ярком сиянии безмерного восторга. От изумительных слов девушки у него замираю дыхание, кружилась голова — они опьяняли его. И все же за каждой ее фразой таилась ужасная мысль о смерти, и исходившие от нее языки огня и клубы черного дыма уже лизали его душу.

Очевидно, они общались друг с другом на языке чувств, ибо Везин никогда бы не смог выразить по-французски всего, что он ей сказал. Но девушка прекрасно понимала его, а то, что говорила она сама, звучало, как давно знакомые стихи. Его маленькая душа с трудом выдерживала переполнявшую ее сладостную боль.

— Но ведь я попал сюда совершенно случайно, — как бы со стороны услышал он свой голос.

— Нет, — страстно вскричат она, — ты попал сюда потому, что откликнулся на мой зов. Долгие годы звала я тебя, и вот наконец ты приехал, а за тобой стоит вся сила прошлого. Ты должен был приехать, ибо принадлежишь мне, и я предъявляю на тебя свои права.

Ильзе придвинулась еще ближе, глядя на него с дерзким вызовом — так может смотреть только тот, кто уверен в своем превосходстве.

Солнце уже село за башнями старого кафедрального собора, с равнины, постепенно окутывая их, поднималась тьма. Оркестр замолк. Ни один платановый лист не шевелился, но в воздухе разливалась прохлада осеннего вечера, и Везин почувствовал, что дрожит. В полной тишине звучали лишь их голоса и иногда мягко шелестело платье девушки. В его ушах шумела кровь. Он с трудом сознавал, где находится и что делает. Магическая сила воображения увлекла Везина в прошлое, глубоко похороненное в его существе, внушив ему уверенность, что слова девушки — чистая правда. И простая маленькая француженка, которая говорила с ним с такой странной властностью, вдруг неузнаваемо преобразилась. Он не отрываясь смотрел ей в глаза, и ее образ приобретал в его душе иные живые черты, не теряя в то же время связи с реальностью.

Девушка предстала перед ним, как это уже было однажды, высокой и статной на фоне диких, поросших лесом скал, в которых зияли многочисленные пещеры; за ее головой полыхало неистовое пламя, вокруг ног вились кольца дыма. В волосы были вплетены темные, колышущиеся на ветру листья; сквозь прорехи изорванного платья соблазнительно проглядывало стройное тело.

Вокруг толпилось множество людей, и все они пожирали ее пылкими, исступленными взглядами, но она неотрывно смотрела только на своего избранника, которого вела за руку. И оба они в буйном оргиастическом танце неслись вокруг трона, на котором восседала величественная и ужасная фигура Владычицы, глубоко погруженной в свои размышления и не обращавшей внимания на бесчисленные, искаженные экстазом лица, кружившиеся вокруг нее среди влажных испарений. Но Везин знал, что ее избранник — это он сам, а чудовищная фигура на троне — ее мать.

Это видение всплыло перед ним из глубин давно забытого прошлого, взывая к нему голосом пробудившейся памяти, и в следующий же миг исчезло, и Везин увидел ясные глаза девушки, пристально вглядывающейся в его собственные, — перед ним снова была хорошенькая дочь содержательницы гостиницы…

— Каким образом ты, — прошептал он дрожащим голосом, когда обрел наконец дар речи, — ты, дитя видений и волшебного очарования, сумела внушить мне любовь еще до того, как я тебя увидел?

Ильзе с достоинством выпрямилась.

— Кто может устоять пред зовом прошлого! К тому же, — добавила она гордо, — в реальной жизни я принцесса.

— Принцесса?

— А моя мать — королева.

Тут маленький Везин окончательно потерял голову. Его охватил неодолимый ликующий восторг. Слышать этот сладостный певучий голос, наслаждаться восхитительными признаниями, срывающимися с этих очаровательных нежных губок, было свыше его сил. Он заключил девушку в объятия и стал осыпать ее лицо поцелуями — она не сопротивлялась.

Но даже в жарком пылу страсти он испытывал какое-то необъяснимое отвращение к податливому телу Ильзе, а ее ответные поцелуи, казалось, несмываемо пятнали его душу… И когда она высвободилась и скрылась во тьме, он еще долго стоял в полном изнеможении, с ужасом вспоминая о своих прикосновениях к ее уступчивому телу и внутренне яростно возмущаясь собственной слабостью, которая — он уже смутно это сознавал — может привести его к погибели.

И тут в ночной тиши из тени старых зданий, где скрылась девушка, раздался пронзительный крик, который он сперва принял за смех, но, прислушавшись, понял, что это жалобно, почти по-человечески, кричит кошка…

V

Долгое время Везин стоял, прислонившись к стене, наедине со своими бушующими мыслями и чувствами. Он наконец понял, что совершил тот единственный поступок, который может отдать его во власть сил древнего прошлого. Своими страстными поцелуями он не только признал, но и возродил древнюю связь, существовавшую между ними. Он вздрогнул, неожиданно вспомнив о случайном и таком восхитительно приятном столкновении в темном коридоре. Девушка сначала подчинила его своей воле, а потом заставила совершить то, что было необходимо для ее замысла. Через много столетий она поймала его в свои сети — поймала и подчинила своей власти.

Что же делать? Бежать? Остаться? В этот момент Везин был совершенно неспособен собраться с мыслями, напрячь свою волю, ибо только что пережитое сладостное, фантастически-безумное приключение очаровывало его ум, а само сознание, что он околдован и перенесен в мир, куда более дикий и великий, чем тот, к которому привык, вызывало в нем ликование.

Когда он наконец решил вернуться в гостиницу, над морем равнины как раз восходила большая бледная луна. В ее лиловом сиянии вся перспектива города преобразилась — казалось, будто сверкающие росой крыши домов вздымались гораздо выше, чем обычно, а их фронтоны и причудливые старые башенки как будто отодвинулись вдаль.

В серебристом тумане даже собор выглядел каким-то нереальным и призрачным. Везин ступал бесшумно, стараясь держаться в тени, но улицы были пустынны и безмолвны, двери и ставни закрыты… Нигде ни души. В ночной тиши еще недавно так деловито выглядевший город походил на гигантское кладбище с огромными, гротескно-причудливой формы надгробьями.

Добравшись до гостиницы, Везин вошел через заднюю дверь, надеясь остаться незамеченным. Он благополучно миновал дворик, держась в тени забора. И тут только поймал себя на мысли, что крадется бочком, на цыпочках, как это делали старые постояльцы, входя в зал ресторана. Он ужаснулся, заметив, что делает это уже инстинктивно. И вдруг всем своим существом почувствовал странное поползновение опуститься на четвереньки, а когда посмотрел наверх, на свое окно, его охватило желание запрыгнуть туда, вместо того чтобы идти по лестнице. Это казалось наиболее легким и естественным путем. Похоже, он переставал быть собой, в нем начиналась ужасная трансформация. Его нервы напряглись до предела.

Луна поднялась еще выше, и тени на улице сгустились еще сильнее. Прячась среди них, Везин подкрался к крыльцу со стеклянной дверью.

Однако здесь горел свет, в гостинице еще не спали. Надеясь незаметно проскользнуть через холл к лестнице, он тихо отворил дверь и вошел внутрь. Около стены слева лежало что-то большое и темное, показавшееся ему свернутым рулоном гостиничным ковром, но вот «ковер» шевельнулся, и ему почудилось, что это огромная кошка. В следующее мгновение «кошка» встала, оказавшись хозяйкой гостиницы…

Везин мог лишь с ужасом догадываться, чем занималась эта женщина в лежачем положении, по только сейчас, лицом к лицу с ней, заметил то грозное достоинство, с которым она взирала на него, и вспомнил странные слова девушки о том, что ее мать — королева. Огромная и зловещая, стояла она перед ним в этом пустом холле, освещенном тусклым мерцанием керосиновой лампы, и в его сердце восстал глубоко укоренившийся древний страх. Он чувствовал, что должен приветствовать ее низким поклоном. Инстинктивное желание склониться в почтительном поклоне было настолько сильным и непреодолимым, что невольно наводило на мысль о вековой привычке.

Везин быстро оглянулся — видя, что кругом никого нет, он медленно склонил голову.

— Enfin! M'sieur s'est done decide. C'est bien alors. J'en suis contente.[6]

Величественная фигура быстро приблизилась к нему и схватила его дрожащие руки. От нее исходила какая-то нечеловеческая сила, которой невозможно было не подчиниться.

— On pourrait t'aire un p'tit tour ensemble, n'est-ce pas? Nous у allons cette nuit et il faut s'exercer un peu d'avance pour cela. Ilse, Ilse, viens donee ici. Viens vite![7]

И она исполнила с ним несколько на какого-то ужасно знакомого танца. Они танцевали в полной тишине, их движения были плавными и вкрадчивыми. Чуть позже, когда невесть откуда взявшийся, пронизанный алыми вспышками дым сгустился, к ним кто-то присоединился, и рука Везина, отпущенная матерью, была крепко схвачена дочерью. Это, откликнувшись на зов, явилась Ильзе; в ее темные волосы были вплетены листья вербены, тело облачено в странное, изорванное, но прекрасное, словно ночь, платье, в котором девушка была невероятно соблазнительна, но эта соблазнительность не привлекала, а отталкивала и даже вызывала резкое отвращение.

— На шабаш! На шабаш! — кричали они. — Все на ведьмовский шабаш…

Они танцевали в узком холле — две женщины и он; но что самое странное, неистовый ритм этого фантастического танца был ему смутно знаком. Потом лампа на стене заморгала и погасла, и они остались в кромешной темноте. Проснувшийся в сердце маленького Везина дьявол внушал ему тысячи гнусных помыслов, и тот уже боялся самого себя…

Вдруг женщины отпустили его руки, и мать напомнила дочери, что пора отправляться. Везин даже не посмотрел, в какую сторону они скрылись. Осознав наконец, что свободен, он кое-как добрался до лестницы и кинулся к своей комнате так, словно темные сады преисподней преследовали его по пятам.

Бросившись на диван, бедняга закрыл лицо руками и застонал. Быстро перебрав в уме десятки способов немедленного бегства, он пришел к выводу, что все они невозможны, самое разумное сидеть и ждать — надо посмотреть, что будет дальше. В своей спальне он, во всяком случае, в относительной безопасности. Дверь заперта. Он тихо приоткрыл окно, выходящее во дворик, — через него можно было, насколько позволяла стеклянная дверь, видеть и холл.

С окрестных улиц доносились приглушенные расстоянием звуки шагов и голоса; там явно что-то происходило. Осторожно высунувшись из окна, Везин прислушался. Луна светила ясно и ярко, но его окно было в тени, потому что ее серебряный диск все еще находился по ту сторону дома. Он понял, что все обитатели города, невидимые до сих пор за закрытыми дверями, высыпали наружу, объединенные какой-то одной нечестивой целью. Он внимательно прислушивался.

Сначала все было тихо, потом в дом проникла какая-то суета. С тихого, залитого луной дворика доносились шуршание и писк, слышался гомон большого скопления живых существ. Все они находились в движении. В воздухе витал неизвестно откуда взявшийся резкий запах. Везин перевел взгляд на окна на противоположной стене, озаренной мягким лунным сиянием: в стеклах ясно отражалась крыша над его головой, а по черепице и гребню скользили гибкие темные тела. Огромные кошки быстро и бесшумно проносились мимо, спрыгивали вниз и терялись из виду. Он только слышал мягкие прыжки. Иногда их тени падали на белую стену напротив, и тогда он не мог различить, чьи это тени — человеческих существ или кошек. Они мгновенно меняли свой облик, во время прыжка превращаясь из людей в животных. Везин с ужасом наблюдал за этим кошмарным преображением.

Весь дворик заполнился темными тенями, крадущимися к крыльцу со стеклянной дверью. Они держались так близко к стене, что разглядеть их толком не удавалось, и только когда они вошли в холл, Везин понял, что это те самые существа, чьи отражения он видел в окнах напротив. Перепрыгивая с крыши на крышу, они сбегались со всех концов города.

Послышался легкий скрип: окна стали открываться, в них мелькали смутные силуэты. Во двор торопливо спрыгивали темные человеческие фигуры, которые, как только касались каменных плит, тут же опускались на четвереньки и в мгновение ока превращались в огромных, безмолвных кошек, спешивших присоединиться к общей стае.

Итак, далеко не все номера в гостинице пустовали.

Любопытно, однако, что увиденное нисколько не удивило Везина — это было знакомое, хорошо памятное зрелище. Все это уже случалось сотни раз, и он сам принимал участие во всей этой безумной вакханалии. Контуры старого здания изменились, двор как бы раздвинулся, и он смотрел на него сквозь клубы дыма с гораздо большей высоты, чем обычно. Сладостные муки далекого прошлого, воскресая в памяти, яростно терзали его душу, а когда он услышал зов танца и ощутил древнее волшебное упоение, кружась вместе с Ильзе, в его жилах неистово забурлила кровь.

Большая гибкая кошка внезапно вспрыгнула на подоконник и смотрела на него в упор большими человеческими глазами.

«Пойдем со мной, — казалось, звала она. — Пойдем со мной танцевать. Прими тот же облик, что и в прежние времена. Ну же, преображайся — и пошли!» Он хорошо, слишком хорошо понимал этот безмолвный зов.

В следующий миг кошка мягко спрыгнула на каменные плиты; за ней последовали десятки других теней — у него на глазах они, падая, преображались и быстро убегали к месту общего сборища. И его вновь охватило неодолимое желание проделать то же самое: пробормотать древнее заклятие, опуститься на четвереньки и, спрыгнув с подоконника, смешаться с ордами таких же, как он, исчадий ада. Это страстное желание разрывало его нутро, сердце, казалось, готово было осветить своим огнем древнюю ночь — ночь магического танца Великого ведьмовского шабаша. Над головой вихрем кружились звезды; луна зачаровывала своим волшебством. И вдруг его подхватил порыв ветра, примчавшегося из зияющих бездн и дремучих лесов. Он услышал крики танцующих, их дикий смех и, сжимая в объятиях пылкую девушку, словно безумный, закружился вокруг темного трона, на котором со скипетром в руке восседала Черная королева…

И вдруг все стало тихо и неподвижно, лихорадочный жар покинул его сердце, призрачный лунный свет озарял своим сиянием опустевший двор. Дьявольское сонмище вознеслось высоко в небо, а он остался на земле в полном одиночестве.

Везин тихо прошел по комнате, отпер дверь. До него донесся быстро затихающий шум с улиц. С величайшей осторожностью он миновал коридор, дойдя до лестницы, остановился, прислушался. В холле, где еще недавно кишмя кишели кошачьи тела, теперь было темно и тихо, но через открытые двери и окна с дальней стороны гостиницы слышались удаляющиеся крики.

Везин спустился по скрипучей деревянной лестнице, опасаясь и в то же время желая встретить кого-нибудь из отставших, кто мог бы показать ему путь, но никого не было; миновав темный холл, он открыл стеклянную дверь и вышел на улицу. У него до сих пор никак не укладывалось в голове, что его оставили одного, что о нем забыли — более того, намеренно позволили ему убежать. Это сбивало с толку, озадачивало…

Робко оглядевшись по сторонам и никого не увидев, Везин медленно побрел по тротуару.

Весь город выглядел пустынным, покинутым, как будто какой-то могучий ураган вымел из него все живое. Двери и окна домов были открыты; повсюду царили лунный свет и тишина. Окутанный тьмой одинокий прохожий наслаждался прохладным воздухом, который, словно большая пушистая лапа, ласково касался его щек. Придя немного в себя, он пошел быстрым шагом, все еще держась затененной стороны. Нигде не было видно ни малейшего следа только что происшедшего богопротивного исхода. Луна плыла высоко в небе, безоблачном и безмятежном.

Почти не задумываясь, куда направляется, Везин пересек открытую рыночную площадь и подошел к крепостной стене, откуда, как он знал, тропа выводила к шоссе, по которому можно было достичь одного из лежащих к северу городишек и сесть там на поезд.

Он невольно залюбовался равниной, которая расстилалась пред ним, как серебряная карта какой-то фантастической страны. Колдовская красота простершегося в забытьи пейзажа буквально завораживала, усугубляя своей нереальностью и без того немалое смятение смотревшего на него человека. В воздухе ни малейшего ветерка, листва платанов не шелохнется, все вокруг, контрастируя с непроницаемо темными тенями, видно, как днем, до мельчайших подробностей; поля и леса вдалеке тают в мерцающей дымке. Но когда взгляд оторвался от горизонта и упал на ближнюю глубокую долину, у Везина перехватило дыхание: нижние склоны холма, скрытые от яркого сияния луны, были озарены странным мерцанием; между деревьями сновали бесчисленные тени, такие же тени кружились в небе и, словно гонимые ветром листья, с криками и странно зачаровывающим пением плавно опускались на землю.

Везин смотрел на это зрелище, как заколдованный, потеряв всякое представление о времени. Потом, покоряясь одному из тех ужасных инстинктов, которые, казалось, управляли всем, что с ним тогда происходило, он быстро вскарабкался на широкую, огороженную парапетом площадку и остановился, залюбовавшись на раскинувшуюся внизу долину; в это мгновение что-то мелькнуло в тени домов, и, повернувшись, он увидел, как огромная черная кошка пересекла открытое пространство и одним прыжком взлетела на стену, чуть пониже его. Она подскочила к его ногам и поднялась на задние лапы. Все поплыло у него перед глазами, сердце бешено забилось, на миг даже лунный свет померк — рядом с ним, глядя ему в лицо, стояла Ильзе…

Ее лицо и протянутые к нему руки были покрыты каким-то темным зельем, переливающимся в лунных лучах, — все то же изорванное платье, которое так ей шло, на голове венок из ржи и вербены, в глазах бесовские огоньки… Он с величайшим трудом сдержал безумное желание схватить ее в объятия и прыгнуть вместе с ней с этой головокружительной высоты.

— Смотри! — воскликнула она, показывая на сияющий в отдалении лес. — Они уже ожидают нас, ими полны лесные чащобы, все Властители уже в сборе — скоро начнется танец. Вот волшебное зелье! Натрись им и следуй за мной!

Мгновением раньше небо было ясным и безоблачным, но, пока она говорила, лик луны потемнел и верхушки платанов под ними заколыхал ветер. Его порывы принесли с нижних склонов холма хриплые песнопения, истошные крики и тот едкий аромат, который он чувствовал еще во дворе гостиницы.

— Измени же свой облик! — воззвала Ильзе своим певучим голосом. — Натрись хорошенько этим снадобьем, и ты сможешь летать. Следуй же за мной на шабаш, где мы сможем упиться безумным восторгом и в сладостном самозабвении предаться поклонению Злу! Властители уже здесь, и вот-вот начнется Великое таинство! Повелительница взошла на трон. Натрись же и следуй за мной! Следуй за мной!

Ильзе вдруг вытянулась и стала высокой, как дерево, она нетерпеливо расхаживала по стене с горящими глазами и растрепанными волосами. Везин почувствовал, что тоже меняется. Она быстро натирала его лицо и шею жгучей мазью, которая воспламеняла кровь магическим огнем, обладающим способностью испепелять все истинно благое.

Снизу, из самой гущи лесов, донесся дикий рев, и, услышав его, Ильзе заплясала по стене, объятая неистовой демонической радостью.

— Прибыл сам Сатана! — взвизгнула она, пытаясь подтолкнуть Везина к самому краю стены. — Прибыл Сатана. Нас призывает тайный обет. Следуй же за мной, мой дорогой отступник, мы будем почитать Зло и танцевать, пока не зайдет луна и весь окружающий мир не забудется.

Чтобы спастись от ужасного падения в пропасть, Везин изо всех сил старался высвободиться из ее объятий, ибо чувствовал, что страсть вот-вот одолеет его. Он громко вопил, выкрикивая что-то нечленораздельное. Это прорывались старые инстинкты, обретали голос старые привычки; и хотя ему чудилось, будто он выкрикивает какую-то абракадабру, на самом деле с его губ срывались вполне понятные слова. То был древний зов. И этот зов был услышан. И на него ответили.

В полах его куртки засвистел ветер, в воздухе замелькали темные тени, взмывающие ввысь из долины. В ушах болезненно отдавались приближающиеся хриплые вопли. Порывы ветра все усиливались, но Ильзе крепко обвивала его шею своими длинными мерцающими руками. Они были уже не одни — их окружали десятки темных теней. Его душил резкий запах их умащенных тел, воскрешая безумные воспоминания о шабаше, о танце ведьм и колдунов, возносящих дань почитания воплощенному Мировому Злу.

— Натрись и следуй за нами! Следуй за нами! — кричали они диким хором. — Прими участие в бессмертном танце! Насладись ужасной фантазией Зла!

Еще миг — и он уступил бы их настояниям, ибо почти потерял всякую волю, захлестнутый потоком страстных воспоминаний. Но тут случилось одно из тех мелких происшествий, которые подчас имеют важные последствия: он зацепился ногой за камень и с грохотом упал вниз, на землю. Но не в зияющую пропасть, а в сторону домов, в сторону пыльной мощеной площадки.

Тени тут же слетелись к нему, как мухи на кусок пирога, но на несколько секунд он был свободен от них, и в этот короткий миг свободы его озарила спасительная мысль. Лежа на земле, он увидел, как они сидят на стене, точно коты на крыше, темные и бесформенные, с горящими, словно раскаленные угли, глазами, и вдруг вспомнил о том ужасе, какой вызвало у Ильзе зрелище огня.

С быстротой молнии он выхватил из кармана спички и поджег груду сухих листьев под стеной.

Листья тут же вспыхнули — взметая ввысь свои языки, огонь стал быстро распространяться вдоль стены; с жалобными воплями и визгом тени устремились в самое сердце заколдованной долины. Везин следил за ними, задыхаясь, глубоко потрясенный.

— Ильзе, — слабо позвал он. — Ильзе!..

При мысли о том, что она улетела на великий танец одна, без него, и он никогда уже не изведает запретного наслаждения, душа его мучительно заныла. Охваченный смятением и беспокойством, он в то же время испытывал сильное облегчение и даже не понимал, что кричит, хотя и продолжал кричать, терзаемый яростной бурей противоречивых чувств.

Огонь под стеной погас; луна, после временного затмения, вновь сияла ясно и спокойно. Везин бросил последний нерешительный взгляд на полуразрушенную крепостную стену и, преодолевая мучительное искушение взглянуть на простершуюся внизу долину, где все еще теснились и летали темные тени, повернулся и медленно побрел в свою гостиницу.

Громкие вопли и завывания, которые порывы ветра приносили из дальнего леса, становились все слабее и слабее, а оказавшись среди домов, он и вовсе перестал их различать.

VI

— Вы, вероятно, не ожидали, что мой рассказ оборвется так внезапно и что у него будет такое мирное окончание, — сказал покрасневший Артур Везин, робко глядя на доктора Сайленса, сидевшего с записной книжкой в руках. — Но дело в том… в том, что с этого момента я потерял память. И очень смутно помню, как добрался домой и что делал. По всей вероятности, я так и не возвратился в гостиницу. Помню только, как брел под луной по длинной белой дороге, мимо лесов и деревень, тихих и покинутых, а когда забрезжил рассвет, увидел башни другого города и вскоре добрался до вокзала. Помню, как останавливался по пути и смотрел на холмы, за которыми располагался тот городок, удивительно похожий на огромного кота: две главные улицы казались передними лапами, а полуразрушенные башни напоминали порванные уши. Эта картина с необыкновенной живостью сохранилась в моей памяти вплоть до нынешнего дня. Шагая по пыльной дороге, я вдруг вспомнил, что не уплатил по счету, однако тут же решил, что оставленного мной небольшого багажа более чем достаточно, чтобы погасить задолженность. Что до всего остального, то помню, как пил чай с булочкой на окраине какого-то города, потом вышел к вокзалу и в тот же день сел на поезд. Вечером я был уже в Лондоне.

— И сколько, по вашим предположениям, времени вы провели в том маленьком кошачьем городке?

Везин несмело поднял глаза.

— Об этом я как раз и хотел сказать, — пробормотал он. — По прибытии в Лондон я понял, что ошибся в подсчете времени на целую неделю. Я был уверен, что провел в том городке больше недели, однако, как выяснилось, приехал я туда не пятнадцатого сентября, а десятого…

— Итак, на самом деле вы провели в той гостинице всего ночь или две?

Везин завозил ногами по коврику — он явно колебался.

— Каким-то образом я сумел выиграть время, — выговорил он наконец, — сам не знаю как. Но в моем распоряжении была целая неделя. Ума не приложу, как это получилось. Могу только констатировать факт.

— Все это произошло с вами в прошлом году и с тех пор вы никогда больше не были в том городке?

— Нет, и думаю, что никогда больше не захочу туда поехать.

— А скажите, — спросил доктор Сайленс, увидев, что маленькому человечку больше нечего добавить, — не приходилось ли вам читать что-нибудь о средневековых колдовских обрядах? Быть может, вы интересовались этой темой?

— Никогда! — решительно отрезал Везин. — Я даже не задумывался о подобных вещах…

— А не интересовались ли вы проблемой перевоплощения?

— До этого моего приключения нет, но с тех пор я кое-что прочитал…

Было заметно, что этот человек хочет облегчить душу каким-то признанием, но никак не решается это сделать. И только после того, как доктор со свойственной ему тактичностью и участием задал несколько наводящих вопросов, он, запинаясь, промямлил, что хотел бы показать отметины, оставленные у него на шее руками девушки, умащенными таинственным зельем.

После долгих колебаний он наконец отстегнул воротник и приспустил рубашку: от плеча к позвоночнику тянулась бледная красноватая полоса. Подобная же отметина, только менее отчетливая и проходящая чуть выше, виднелась и с другой стороны.

— Это следы ее объятий… Там, на крепостной степе… — прошептал он, а в его глазах то вспыхивал, то гас странный свет.

Прошло несколько недель, прежде чем мне удалось снова увидеть Джона Сайленса — я зашел к нему, чтобы получить консультацию по поводу одного весьма необычного случая, который попал в поле моего зрения. Получив интересующие меня сведения, я завел разговор об Артуре Везине. За это время один из секретарей доктора выяснил, что предки Везина в течение нескольких веков жили в том самом тихом городке, куда судьбе было угодно забросить их далекого потомка. Двух женщин из их рода обвинили в колдовстве и сожгли на костре как ведьм. Кстати, гостиница, в которой останавливался Везин, была построена около 1700 года, как раз на месте, где совершалось это страшное аутодафе. В те давние времена в этот маленький городок был настоящей Меккой для ведьм и колдунов, которых инквизиция десятками отправляла на костер.

— Странно, — продолжал доктор, — что Везин не имел об этом никакого понятия, впрочем, рассказы о подобных событиях вряд ли заслуживают того, чтобы передаваться из поколения в поколение. Думаю, мой пациент по-прежнему пребывает в неведении. Его рассказ — это, по сути, воспоминания о прошлой жизни, порожденные, по всей видимости, прямым контактом с еще достаточно опасными силами, сохранившимися в этом месте; более того, по исключительно редкой случайности Везина угораздило столкнуться с душами тех самых двух ведьм, которые состояли с ним в кровном родстве и два века назад были преданы огню. Судя по всему, мать и дочь, столь сильно поразившие воображение нашего пациента, связывает с ним какая-то давняя и мрачная история, действующими лицами которой они являлись.

Даже беглое ознакомление с хрониками того времени свидетельствует, что жившие тогда ведьмы, по их собственным уверениям, могли превращаться в разных животных — как для того, чтобы скрывать свое собственное обличье, так и для того, чтобы переноситься к местам своих оргий. В те времена все верили в ликантропию — способность обращаться в волков и кошек; считалось, что ведьме для этого достаточно только натереть тело особым зельем, приготовленным самим Сатаной. Ведьмовские процессы изобилуют свидетельствами подобных, распространенных тогда суеверий.

Доктор Сайленс процитировал многие прозаические и стихотворные источники того времени и показал, что пережитое Везином приключение находит объяснение в обычаях той темной эпохи.

— У меня нет ни малейших сомнений, что все эти страшные события происходили лишь в сознании нашего героя, — продолжал он в ответ на мои расспросы, — ибо мой секретарь, навестивший этот городок, обнаружил подпись Везина в книге посетителей и установил, что он прибыл в гостиницу восьмого сентября и через два дня отбыл, не заплатив по счету; кстати, хозяева гостиницы до сих пор хранят его грязную коричневую сумку и кое-что из туристической одежды. Я погасил его долг, уплатив несколько франков, и переслал ему багаж. Дочери хозяйки в гостинице не оказалось, но сама хозяйка, большая, грузная женщина — такая, какой он ее описывал, — сказала моему секретарю, что господин Везин показался ей весьма рассеянным джентльменом и долгое время после его исчезновения она опасалась, не погиб ли он от рук какого-нибудь душегуба в соседнем лесу, где нелюдимый постоялец любил бродить в одиночестве. Мне бы очень хотелось повидаться с ее дочерью, чтобы удостовериться, насколько соответствует действительности рассказ Везина. Страх девушки перед пылающим огнем, несомненно, объясняется смутным воспоминанием о ее мучительной гибели в прежнем существовании; потому-то она неоднократно представала нашему пациенту в дыму и пламени.

— А эти следы на коже? — спросил я.

— Болезненная игра воображения, нечто вроде стигматов на теле религиозных фанатиков или синяков, появляющихся в результате гипнотического внушения. Это часто встречающиеся и легко объяснимое явление. Любопытно только то, что они у него сохраняются так долго. Как правило, подобные отметины быстро исчезают, и это наводит на мысль, что мучения Везина еще не закончились, — задумчиво сказал доктор Сайленс и с некоторой грустью в голосе добавил: — Полагаю, мы еще услышим о нем. Но, увы, это совершенно особый случай, и я не могу оказать ему практически никакой помощи.

— А что вы думаете об этом французе в поезде? — поинтересовался я. — Человеке, который предостерег Везина от посещения этого города? И эта его фраза: «А cause du sommeil et cause des chats»?..

— Чрезвычайно странно, — подтвердил доктор. — Я могу объяснить все это лишь почти невероятным совпадением.

— Каким же?

— Француз тоже останавливался в этом городе и пережил нечто подобное. Было бы крайне интересно найти этого человека и поговорить с ним. Однако здесь не поможет даже магический кристалл. У меня нет никакого ключа к разгадке этой тайны; могу лишь предположить, что его привлекло к Везину некое психическое сродство или, быть может, все еще продолжающая действовать магнетическая сила преданных огню колдуний, которую он инстинктивно почувствовал и решил предостеречь своего попутчика.

Немного помолчав, доктор Сайленс заговорил снова, обращаясь скорее к себе, чем ко мне:

— Да, подозреваю, что в этом случае Везин оказался втянут в водоворот сил, не потерявших своей активности до сих пор, и вновь стал участником магического действа, главным героем которого был два века назад. Однако колдовские силы, судя по всему, уже не обладали достаточной жизненной энергией для воссоздания полной иллюзии; поэтому наш маленький человечек и оказался в чрезвычайно мучительном смешении прошлого и настоящего, и все же у него хватило проницательности, чтобы правильно оценить ситуацию и воспротивиться попыткам своего возвращения на прежнюю, более низкую стадию развития, что было бы, конечно, духовной деградацией… О да, — продолжал доктор, подходя к окну и глядя на темнеющее небо; в этот миг он, видимо, совершенно забыл о моем присутствии, — подобные наплывы хранящихся в глубине сознания воспоминаний могут быть очень мучительными, а иногда и чрезвычайно опасными. Остается надеяться, что эта кроткая душа сможет противостоять натиску бурного, исполненного страстей прошлого. Но… но я сомневаюсь в этом… сомневаюсь…

В голосе его звучала неизбывная печаль, и, когда он отвернулся от окна, я увидел на его лице выражение бесконечной скорби — так скорбеть может лишь истинный подвижник, душа которого жаждет оказать необходимую помощь и страдает от сознания собственного бессилия.

Перевод А. Ибрагимова

СЛУЧАЙ III

Огненная Немезида

I

Совершенно непостижимым для меня способом Джон Сайленс всегда умудрялся забронировать отдельное купе, а двух часов до первой остановки поезда было вполне достаточно, чтобы мы могли вдвоем предварительно проанализировать факты очередного расследуемого случая.

Доктор позвонил с утра пораньше, и, хотя нас разделяли тысячи миль, даже через телефонный провод мне передалось владевшее им возбуждение.

— Собирайтесь, как при обычной поездке в сельскую местность, — ответил он на мой вопрос. — И не забудьте прихватить ружье.

— С холостыми патронами? — уточнил я, ибо знал его строгие принципы, запрещающие убивать живых существ, и догадался, что ружья нужны нам просто как прикрытие.

Он выразил признательность за мою готовность сопровождать его, сообщил номер поезда и время отправления, а затем резко положил трубку; взволнованный этим звонком, я немедленно приступил к сборам. Должен сказать, что честь быть компаньоном доктора Джона Сайленса в его поездках, связанных с расследованием какого-нибудь случая, с точки зрения многих представлялась весьма сомнительной, тем более что зачастую подобные поездки оказывались весьма рискованными. Предстоящее приключение могло таить в себе любые неожиданности, и я прибыл на вокзал Ватерлоо, предчувствуя, что нас ожидают многочисленные опасности, причем отнюдь не обычного рода — угрожающие жизни и телу, а такие, которые трудно определить и еще труднее побороть.

— Владение цветисто именуется Усадьбой, — рассказывал доктор, сидя, как и я, с удобно задранными ногами. — Но скорее всего, это ничем не примечательная ферма среди обычных вересковых пустошей и болот за Д.; ее владелец, отставной полковник Рэгги, большой, насколько мне известно, любитель чтения, живет там вместе со своей пожилой парализованной сестрой. Так что не предвкушайте приятного визита, хотя случай, который нам предстоит расследовать, может оказаться весьма интересным.

— Вы полагаете?

Вместо ответа он передал мне конверт с пометкой «лично». Судя по дате, письмо было отправлено неделю назад, в конце стояла подпись: «Искренне ваш Хорэс Рэгги».

— Он слышал обо мне от капитана Андерсона, — скромно объяснил доктор, хотя давно уже имел почти мировую славу. — Вы, вероятно, помните тот случай с одержимым индейцем.

Я прочитал письмо. Смысл пометки «лично» мне уловить не удалось. Письмо было короткое и предельно деловое. Начиналось оно ссылкой на капитана Андерсона, затем автор писал, что ему требуется помощь, и просил о личной встрече — желательно утром, ибо по вечерам он отлучаться не может. Письмо было проникнуто строгим чувством достоинства; и у меня сложилось впечатление, что его автор, сильный, волевой человек, испытал большое потрясение и находится в состоянии замешательства и растерянности. Возможно, на меня повлияла лаконичность письма и загадочность излагаемого в нем дела, а ссылка на происшедшую с Андерсоном ужасную историю, которая все еще будоражила мою память, и вовсе преисполнила меня зловещей тревогой. Каким-то неведомым мне образом от обычного листа белой бумаги с несколькими написанными на нем твердой рукой строчками исходило ощущение серьезной опасности; где-то между слов было скрыто также чувство глубокого беспокойства.

— Вы уже виделись с ним? — спросил я, возвращая письмо, в то время как поезд, гулко постукивая колесами, проезжал Клэпхем-Джанкшн.

— Нет, только собирался. Этот человек явно писал в состоянии сильной тревога; такое впечатление, будто он мысленно видел живые картины, — рассуждал доктор. — Обратите внимание на сдержанность стиля. Это случай для психометрии: клочка бумаги, которого касалась его рука, вполне достаточно, чтобы восприимчивый и сочувствующий человек смог воспроизвести в уме ясные картины происходящего. У меня уже сложилось достаточно четкое общее представление о его проблеме.

— И она действительно может оказаться крайне интересной?

Джон Сайленс какое-то время размышлял, прежде чем ответить.

— Во всем этом мне видится большая опасность, — наконец произнес он с серьезным видом. — Кто-то — я полагаю, не он сам — экспериментировал с сильным взрывчатым веществом. Выражаясь вашими словами, проблема и в самом деле может оказаться крайне интересной.

— А какова будет моя роль? — спросил я, сразу же оживившись. — Ведь я ваш «ассистент».

— Ведите себя как умудренный опытом личный секретарь. Обращайте внимание на все, но незаметно. Ничего не говорите, во всяком случае, ничего значительного. Присутствуйте при всех деловых встречах. Вполне вероятно, вы мне очень пригодитесь; если у меня сложилось правильное впечатление, это… — он умолк на полуслове и добавил: — Просто наблюдайте и слушайте. Старайтесь выработать свое собственное мнение, пользуйтесь интуицией. Думаю, не нужно объяснять, что мы едем как обычные гости, — в его глазах мелькнула лукавая искорка, — поэтому и взяли с собой ружья.

Краткость и расплывчатость его инструкций, конечно, разочаровали меня, но я не мог не признать правоты доктора, понимая, насколько ценнее будут его впечатления при сопоставлении с моими. К тому же интуиция в сочетании с чувством юмора бывает неизмеримо полезнее самых рациональных рассуждений.

Прежде чем убрать письмо, Джои Сайленс вновь протянул его мне и попросил на несколько секунд приложить ко лбу, а затем описать увиденное.

— Не старайтесь как-то специально настроиться. Просто представьте, что вы смотрите на внутреннюю поверхность век, и ждите, не появятся ли на этом темном фоне какие-ни-будь картины.

Последовав его совету, я постарался освободить свою голову от каких бы то ни было мыслей. Но не увидел ничего, кроме цветных узоров, которые сменялись с калейдоскопической быстротой. Разве что на какой-то миг я ощутил странное чувство тепла.

— Что вы видите? — спросил доктор.

— Ничего, — разочарованно признался я. — Ничего, кроме обычных в таких случаях световых вспышек. Возможно, они несколько ярче, чем бывают, но и только.

Он никак не отреагировал на мои слова.

— Иногда эти вспышки сливаются вместе, — продолжал я с мучительной искренностью, ибо сожалел, что не видел никаких картин. — А еще собираются в огненные шары и образуют почти правильные геометрические фигуры, треугольники, кресты. Но ничего больше.

Открыв глаза, я возвратил доктору письмо.

— Оно нагрело мне голову, — посетовал я, разочарованный, что так и не сподобился увидеть ничего интересного. Но в глазах Джона Сайленса зажегся огонек.

— То, что вы ощущаете тепло, крайне важно, — многозначительно произнес он.

— Надо сказать, ощущение довольно сильное и не очень приятное, — сообщил я, надеясь услышать от него подробное объяснение. — Я чувствовал тепло внутри, причем весьма отчетливо, но почему-то это угнетало меня.

— Любопытно, — протянул доктор, убирая письмо в карман, и поудобнее устроился, переключив внимание на газеты и книги.

Более он не проронил ни слова. Я знал, что в таких случаях вызывать его на разговор бесполезно, а потому последовал его примеру и тоже взял полистать журналы. Закрыв глаза, я ожидал, что вновь увижу вспышки света и почувствую тепло, но не увидел ничего, кроме обычных картинок, отражающих впечатления дня: лица, мелкие происшествия, воспоминания; не ощутил я и никакого тепла. Вскоре меня сморил сон — крепкий, без каких-либо сновидений.

Когда спустя шесть часов мы вышли на маленькой станции, затерянной среди поросших вереском песчаных пустошей без единого деревца, окружающий пейзаж окутывали мрачные октябрьские тени, а солнце почти скрылось за окрестными холмами, также покрытыми вереском. Вскоре мы уже быстро катили в высокой охотничьей двуколке с особыми местами для собак, взирая на унылые холмы, простиравшиеся во все стороны; свежий ветер щипал нам лица, воздух, пропитанный запахом сосен и папоротника, полнил грудь. На горизонте смутно виднелись все те же обнаженные холмы, а слева — густая полоса теней. Там, по словам возницы, раскинулось море. Редкие каменные дома фермеров, стоящие чуть поодаль от дороги среди одиноких елей, и большие черные амбары, казалось, плыли куда-то мимо нас в сгущающейся мгле, но только эти творения человеческих рук и позволяли поверить, что здесь обитают цивилизованные люди; пять миль бодрой езды пролетели незаметно, впереди заблестели фонари, мы проехали через освещенные ворота и углубились в густую сосновую рощу, скрывавшую усадебный дом.

В прихожей нас встретил сам полковник Рэгги — типичный армейский офицер, который прошел хорошую выучку, вдоволь понюхав пороху, — настоящий служака. Он был рослым, крепкого сложения, широкоплечим, но поджарым, как гончая; суровые глаза и седеющие усы придавали ему мрачноватый вид. Выглядел он гораздо моложе своих неполных шестидесяти лет, поскольку каждое его движение было преисполнено силой и ловкостью. Волевое, решительное лицо выдавало в нем человека, на которого можно положиться, но в прямодушных серых глазах таилось нескрываемое беспокойство. С первого взгляда было понятно: нам предстоит столкнуться здесь с грозной опасностью. Даже просто само присутствие полковника придавало какую-то особую важность всему происходящему. У этого человека несомненно имелись веские причины для столь сильной тревоги и беспокойства.

Его манера разговаривать, простая и искренняя, вполне соответствовала стилю письма. Такой же прямотой и твердостью отличалась и его натура. В частности, он без всяких обиняков выразил удивление, что доктор Сайленс приехал не один, а с помощником.

— Мой личный секретарь мистер Хаббард, — представил меня доктор.

Открытый прямой взгляд и мощное рукопожатие, которого я удостоился, подкрепили мое первое впечатление: вот человек, с которым не следует шутить, и, если он обеспокоен, значит, тому есть вполне реальная и весомая причина. Приветствие полковника было, без сомнения, совершенно искренним.

Из небольшой прихожей он сразу провел нас в комнату, служившую одновременно библиотекой и курительной. Усадьба производила впечатление довольно запущенного, слегка облагороженного фермерского дома — древнего, прочного, удобного и без каких-либо претензий. Таким он, собственно, и был. Необычным показалось мне лишь царившее в нем неестественное тепло. Конечно, эта комната с пылающим камином вполне могла показаться мне чрезмерно жаркой после продолжительной поездки в двуколке, поскольку погода стояла прохладная, и все же обилие угля на каминных решетках или труб с горячим воздухом либо водой не служило достаточно убедительным объяснением такой температуры в прихожей, да и во всем доме. Это было не приятное оранжерейное тепло, а удушливая жара, которая тяжело ударяла в голову. Память тут же услужливо напомнила мне о том ощущении тепла, что я испытал в поезде, когда приложил письмо ко лбу, — странное чувство беспокойства и тревоги охватило меня.

Без каких-либо реверансов полковник коротко поблагодарил доктора Сайленса за приезд, чем обмен любезностями и ограничился. Ясно было, что наш хозяин, как и мой компаньон, человек действия, а не слов. Его манера вести себя была прямой и непосредственной. Я как будто видел полковника Рэгги насквозь: озадаченный, встревоженный чем-то совершенно для него непостижимым, он производил впечатление человека, который предпочел бы презрительно пройти мимо того, с чем ему пришлось столкнуться, но готов встретить любые испытания без малейших колебаний, хотя и явно пристыжен своей неспособностью разобраться в происходящем.

— Боюсь, не могу предложить вам никаких развлечений, кроме моего общества и тех странных явлений, что происходили и все еще происходят здесь, если, конечно, это можно назвать развлечением, — и легким наклоном головы он дал понять, что доверяет не только доктору, но и мне.

— Я полагаю, полковник Рэгги, — веско произнес Джон Сайленс, — скучать нам тут не придется. Дел более чем достаточно.

Несколько секунд полковник и доктор смотрели друг на друга; в их молчании таилось нечто такое… не могу точно определить, что именно, но я впервые призадумался, не слишком ли опрометчиво ввязался в это странное дело. Мой мысленный вопрос, естественно, остался без ответа, однако пути назад уже не было: ворота закрылись за мной, моей душой всецело владел авантюрный дух, в авангарде которого копошились тысячи мелких надежд и страхов.

Объяснив, что будет готов к доверительной беседе лишь после ужина, ибо его сестра не посвящена в происходящее, полковник провел нас на второй этаж в отведенные нам комнаты; я как раз заканчивал переодеваться, когда послышался стук в дверь и вошел Джон Сайленс.

Доктор всегда отличался серьезностью и даже в комические моменты давал понять, что не упускает из виду и трагической стороны жизни, но в этот раз, едва взглянув на него, я сразу же почувствовал, что он никогда не был настроен более серьезно. В выражении его лица сквозила неподдельная тревога. Я перестал возиться со своим черным галстуком и устремил на доктора пристальный взгляд.

— Дело действительно нешуточное и, похоже, чревато еще более опасными последствиями, чем я думал. — Джон Сайленс говорил тихо и взвешенно. — Сдержанность полковника Рэгги не позволила провести достаточно полный психометрический анализ его письма. Я зашел, чтобы предупредить вас: соблюдайте крайнюю осторожность.

По моей спине пробежали мурашки.

— Уж не думаете ли вы, что этот дом заколдован?

Но доктор только мрачно улыбнулся.

— Если и заколдован, то его можно назвать заколдованным Домом Жизни. — В глазах Джона Сайленса появилось выражение, которое я уже видел однажды, когда он, напрягая все свои силы, боролся за избавление человеческой души от обуревавших ее мук. Чувствовалось, что доктор глубоко взволнован.

— И кто виноват в происходящем — полковник Рэгги или его сестра? — спросил я торопливо, ибо уже звучал гонг, зовущий к ужину.

— Впрямую — никто из них, — сказал он, стоя в дверях. — Здесь действуют очень старые, даже древние силы, принадлежащие к временам, которые до сих пор еще окутаны туманом.

Доктор быстро подошел ко мне, приложив палец к губам, преисполненный какой-то особой значительностью.

— Вы еще не чувствуете… ничего странного? — спросил он шепотом. — Ничего трудноопределимого? Скажите мне, Хаббард, ибо для меня очень важны ваши впечатления. Они могут оказаться полезными.

Я покачал головой, избегая его сурово вопрошающего взгляда. Под таким взглядом уклониться от ответа было невозможно.

— Пока еще ничего, — ответил я искренне, жалея, что не уловил чего-нибудь в самом деле примечательного. — Разве что эта странная жара…

Джон Сайленс даже подпрыгнул, приблизившись ко мне.

— Вот-вот, снова жара! — воскликнул он, словно радуясь, что я подтвердил его наблюдения. — И как бы вы описали ее?

Доктор, уже собираясь выходить, взялся за дверную ручку.

— Эта жара не похожа на обычное физическое тепло, — я мучительно пытался подобрать как можно более точное определение.

— А на тепло духовное, — перебил он, — на излучение мыслей и желаний, на лихорадочный жар души?

Я признался, что он совершенно точно описал мои ощущения.

— Хорошо, — заключил Джон Сайленс с непередаваемым жестом, в котором предупреждение быть начеку сочеталось с похвалой по поводу моей интуиции, и вышел.

Я поспешил за ним и нашел его и полковника Рэгги ожидающими меня перед камином.

— Должен предупредить вас, — сказал наш хозяин, когда я вошел, — что моя сестра, вы встретитесь с ней за ужином, не знает об истинной цели вашего приезда. Я дал ей понять, что у нас общие интересы — фольклор — и мое желание встретиться с вами объясняется вашими научными изысканиями. Ее привезут на ужин в кресле-каталке, вы понимаете. И она будет очень рада видеть вас обоих. У нас редко бывают гости.

Войдя в столовую, мы и в самом деле застали мисс Рэгги в кресле-каталке за столом. На редкость живая, очаровательная старая дама с веселым выражением лица и живыми искрящимися глазами весь ужин тараторила, почти не умолкая. Лицо у нее было гладкое, без морщин, и очень свежее — некоторым удается сохранить молодость кожи от колыбели до могилы; щеки — розовые и пухлые, волосы — без седины, блестящие, аккуратно разделенные пробором на две равные половины. На переносице — очки в золотой оправе, на шее — очень красивая брошь, большой скарабей из зеленой яшмы.

Полковник Рэгги и доктор Сайленс в основном молчали; разговор шел между старой дамой и мной, она много рассказывала об истории усадьбы, и, к своему стыду, должен признаться, что я слушал ее вполуха.

— Когда здесь останавливался Кромвель, — трещала мисс Рэгги, — он занимал как раз те комнаты наверху, которые теперь стали моими апартаментами. Но, по мнению брата, желательно, чтобы я спала на первом этаже. На случай пожара.

Эта фраза запечатлелась в моей памяти лишь потому, что полковник вдруг резко перебил сестру и перевел разговор на другую тему. Его, видимо, встревожило случайное упоминание о пожаре, и дальнейшую беседу он уже направлял сам.

С трудом верилось, что эта веселая, оживленная старая дама, проявляющая такой горячий интерес ко всем жизненным делам, — калека с парализованными ногами, что долгие годы ее существование неразрывно связано с диваном, кроватью или креслом-каталкой; вот и сейчас она непринужденно болтает за обеденным столом, сидя рядом со мной в своей неизменной каталке. Но за разговором ее болезнь как-то ушла на второй план и напомнила о себе лишь после десерта, когда, позвонив в колокольчик, мисс Рэгги остроумно сообщила, что покидает нас, «как время, известное беззвучной поступью своей», и дворецкий укатил ее в апартаменты в дальнем конце дома.

Все остальные, естественно, незамедлительно последовали ее примеру, спешно завершив трапезу, ибо мы с доктором Сайленсом так же сгорали от желания узнать, зачем нас призвали в этот дом, как наш хозяин торопился поделиться с нами своими проблемами. Он провел нас по длинному, выложенному каменными плитами коридору в самый конец дома, где находилась небольшая комната с двойными дверями и с прочными ставнями на окнах. Вдоль всех стен тянулись книжные полки, а большое бюро в эркере было завалено раскрытыми и закрытыми, с закладками и без, книгами вперемешку с неаккуратными стопками бумаг разного размера.

— Это мой кабинет и рабочая комната, — объяснил полковник Рэгги с восхитительно простодушной гордостью, словно был прославленным ученым. Он расставил кресла около камина. — Здесь, — многозначительно добавил наш хозяин, — мы будем в полном уединении и сможем поговорить абсолютно откровенно.

За ужином доктор вел себя вполне естественно и непринужденно, но я слишком хорошо его знал, чтобы не почувствовать, что подсознательно он был предельно напряжен и его сверхчувствительная натура улавливала новые впечатления. В сосредоточенности его лица, в многозначительном тоне полковника Рэгги и в том, что мы собрались в этой уединенной комнате, чтобы поговорить о странных, возможно, даже таинственных явлениях, было нечто такое, что сильно будоражило мое воображение и нервы. Я занял предложенное мне кресло и закурил сигару в ожидании, когда старый вояка начнет наконец свою атаку; понимая, что мы зашли уже слишком далеко, чтобы отступать, я размышлял, куда нас может привести это очередное приключение.

Трудно сказать с достаточной точностью, чего именно я ожидал. Пожалуй, ничего определенного. Однако в столь внезапной смене декораций было нечто драматическое. Еще совсем недавно меня окружала прозаическая обстановка Пикадилли, а сейчас я сидел в потайной комнате уединенного старого дома, ожидая рассказа о явлениях, возможно исполненных неизъяснимого ужаса. Мои мысли кружили среди поросших вереском пустошей и холмов, в темных сосновых рощах, вздыхающих за стенами дома под ночным ветром; на память приходили странные слова компаньона, сказанные им в моей комнате перед ужином; затем я повернулся и устремил пристальный взгляд на суровое лицо полковника, который, глядя на нас, раскуривал свою большую черную сигару.

«Итак, мы на пороге приключения, — подумал я, с нетерпением ожидая начала рассказа, — а это самый волнующий момент — вплоть до окончательной развязки».

Но полковник Рэгги долго колебался, прежде чем начать. Он коротко расспросил нас о поездке, поговорил о погоде, об окрестных холмах и на другие тривиальные темы, ища, видимо, подходящего повода, чтобы затронуть интересующий всех вопрос. Повода он так и не нашел, и из затруднительного положения ему помог выбраться доктор Сайленс.

— Если вы не возражаете, мистер Хаббард сделает кое-какие пометки по ходу беседы, — сказал он. — Тогда мое внимание не будет раздваиваться.

— Конечно, конечно. — Полковник взял со стола несколько чистых листов бумаги и поглядел на меня. Он все еще колебался. — Поймите, — заговорил он извиняющимся тоном, — мне не хотелось бы сразу перекладывать на ваши плечи мои заботы, это несправедливо. Может, перенесем наше свидание на дневное время? Тогда вы сможете выспаться спокойно, без всяких кошмаров.

— Ценю вашу заботливость, — с кроткой улыбкой ответил Джон Сайленс, принимая командование на себя. — Но у нас обоих уже выработался надежный иммунитет. Полагаю, ни что не может помешать нашему сну — кроме внезапного пожара или какого-нибудь другого стихийного бедствия.

Полковник Рэгги пристально посмотрел на него. Я был уверен, что упоминание о пожаре отнюдь не случайно. Оно, как и следовало ожидать, стерло последние признаки колебания с лица нашего хозяина.

— Извините, — сказал он. — Разумеется, я ничего не знаю о методах, применяемых вами в подобных случаях; вероятно, вы хотите, чтобы я незамедлительно начал свой рассказ и изложил вам в общих чертах создавшуюся ситуацию.

Доктор Сайленс утвердительно кивнул.

— Только разобравшись во всем, я могу принять предупредительные меры, — спокойно разъяснил он.

Старый вояка растерянно вскинул брови, как бы не вполне понимая значение его слов, но не стал больше тянуть время и с явной неуверенностью и неохотой начал свой рассказ.

— Боюсь, что буду вынужден вторгнуться в совершенно чуждую для меня сферу, — заметил он, попыхивая сигарой, — к тому же у меня так мало реальных свидетельств, что вы вряд ли уловите какую-либо последовательность в событиях. Тревогу вызывает именно общий эффект всего происходящего. — Полковник тщательно подбирал слова, стараясь ни на волосок не отклоняться от правды. — Я приехал в этот дом двадцать лет назад, когда умер мой старший брат, но в то время поселиться здесь у меня не было возможности. Моя сестра — вы с ней встречались за ужином — до самой смерти брата вела хозяйство; и все эти годы, пока я служил за границей, она присматривала за усадьбой — мы так и не смогли найти подходящего арендатора — и следила, чтобы дом не пришел в полное запустение. Я вступил в свои права лишь год назад.

Мой брат, — снова заговорил он после довольно продолжительной паузы, — также проводил много времени вне дома. Он был заядлым путешественником и заполонил усадьбу редкими вещами, привезенными им со всего мира. Нашу прачечную, небольшой отдельный домик за людской, он превратил в настоящий маленький музей. Все привезенные им вещи я убрал, ибо на них скапливалось слишком много пыли, к тому же они часто бились и ломались, но саму прачечную вы можете увидеть хоть завтра.

Полковник Рэгги так тщательно обдумывал свои слова, перемежая их частыми паузами, что вступление заняло много времени. А потом он и вовсе надолго прервал рассказ. Что-то явно мешало ему продолжать. Наконец он посмотрел в упор на моего компаньона.

— Позвольте спросить, надеюсь, мой вопрос не покажется вам странным, — заговорил он приглушенным голосом, — не заметили ли вы чего-нибудь необычного во время пребывания в моем доме?

— Да, заметил, — сразу же ответил доктор Сайленс. — Во всем доме царит необъяснимо сильная жара.

— Значит, вы почувствовали это? — воскликнул полковник, слегка вздрагивая.

— И весьма удивился, — тут же отозвался доктор, — причем причина жары, как я полагаю, заключается не в самом доме, а вне его.

Полковник Рэгги поднялся и стал снимать со стены обрамленную рамкой карту. Мне показалось, что таким образом он пытался скрыть от нас выражение своего лица.

— Ваш диагноз абсолютно точен, — полковник повернулся к нам с картой в руках. — Хотя я и не представляю себе, как вы могли догадаться…

Джон Сайленс выразительно пожал плечами.

— Это просто мое впечатление, — объяснил он. — Если больше доверять своим впечатлениям, не допуская, чтобы на них воздействовали доводы рассудка, вы легко сможете убедиться, что они бывают поразительно, я бы даже сказал, сверхъестественно точны.

Полковник снова сел и разложил карту на коленях. С глубокой задумчивостью возобновил он свой рассказ.

— После того как я вступил во владение усадьбой, — продолжал он, глядя попеременно то на меня, то на доктора, — выяснилось, что о нашем доме ходит много совершенно невероятных легенд, и, должен сказать, поначалу я относился к ним с насмешливым равнодушием, но затем вынужден был переменить свое отношение, хотя бы ради того, чтобы удержать слуг и работников. Начало этим легендам, как я полагаю, положила смерть моего брата.

Нагнувшись, полковник протянул карту доктору Сайленсу.

— Это старый план усадьбы, — объяснил он, — вполне пригодный для наших целей, и я хочу, чтобы вы обратили внимание на положение отмеченных на ней плантаций, особенно тех, что возле дома. Вот эта, — показал он пальцем, — называется Двенадцатиакровой плантацией. Именно здесь, совсем рядом с домом, погибли мой брат и его управляющий.

Полковник говорил как человек, вынужденный признавать крайне огорчительные для него факты, о которых он предпочел бы умолчать или, по крайней мере, преподнести их по возможности с насмешкой. Это придавало его словам особую убедительность и весомость, и я слушал его с растущим беспокойством, стараясь предугадать, какой помощи попросит у меня доктор. Я словно был зрителем некоей мистерии, в которой на сцену могут пригласить и меня самого.

— Двадцать лет назад произошла одна история, — продолжал полковник, — в то время, к несчастью, ходило много разных толков, и вы, быть может, тоже слышали о ней. Управляющий Страйд отличался горячим и вспыльчивым нравом; такого же темперамента был и мой брат, поэтому между ними случались частые ссоры.

— Нет, я не помню этой, как вы изволили выразиться, истории, — сказал доктор. — Могу ли я узнать истинную причину смерти? — Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.

— Управляющий, как предполагалось, умер от удушья. А после проведенного вскрытия врачи утверждали, что оба они скончались в одно и то же время.

— А ваш брат? — спросил Джон Сайленс, заметив, что полковник недоговаривает что-то очень важное.

— Тут кроется какая-то тайна, — в тихом голосе нашего хозяина сквозило явное усилие. — Я должен упомянуть об одном огорчительном обстоятельстве. Самому мне не довелось видеть лицо брата, но другие видели… Страйд был вооружен, однако оба ствола его ружья оказались неразряженными… — Он говорил, смятенно запинаясь. За его словами вновь ощущался пережитый ужас.

— Продолжайте, — сочувственно кивнул доктор Сайленс.

— Они сказали, что лицо моего брата словно было опалено чем-то. То ли вспышкой пламени, то ли взрывом — трудно определить. Зрелище, по их словам, было ужасное. Тела лежали бок о бок, лицами вниз, ногами к лесу, как если бы Страйд и мой брат убегали от него, не более чем в двенадцати ярдах от опушки.

Доктор Сайленс никак не отреагировал на эти слова. Казалось, он молча изучает карту.

— Сам я, правда, не видел, — повторил полковник, стараясь скрыть невольные проявления ужаса — если не в выражении лица, то хоть в голосе. — Но моя сестра, на свое несчастье, видела; и я полагаю, теперешнее ее состояние всецело объясняется испытанным тогда нервным шоком. Естественно, она никогда об этом не упоминает, и я даже склонен думать, что Небом ей милосердно даровано забвение. Но по горячим следам она тоже сказала, что лицо брата было опалено — то ли вспышкой пламени, то ли взрывом.

Джон Сайленс оторвал глаза от карты, всем своим видом показывая, что пока не собирается вступать в беседу, но готов внимательно слушать дальше; немного погодя полковник Рэгги продолжил рассказ. Он стоял на коврике, закрывая своими широкими плечами большую часть каминной доски.

— Во всех легендах так или иначе упоминалась Двенадцатиакровая плантация. Это вполне естественно, здешние люди суеверны, как ирландские крестьяне, и хотя я примерно наказал несколько человек, пытаясь прекратить глупые толки, это не принесло никакого результата: каждую неделю до меня доходили все новые слухи. Увольнять слуг и работников не было смысла, ибо они увольнялись сами. Сторожа выдумывали невероятные предлоги, чтобы оставить службу, лесники отказывались заходить в лес, загонщики и слышать не хотели об исполнении своих обязанностей. По всей округе сложилось мнение, что Двенадцатиакровую плантацию следует обходить стороной и днем и ночью.

Откладывать расследование уже не представлялось возможным, — продолжал полковник. — Просто отмахнуться от всех этих легенд и слухов я не мог и потому сам занялся их сбором и осмыслением. Как видите на этой карте, Двенадцатиакровая плантация практически смыкается с домом. Ее опушка граничит с лужайкой позади него; завтра вы сами сможете все увидеть: густая сосновая плантация — главная защита от дующих с моря восточных ветров. В прежние времена, до того как мой брат распутал всю тамошнюю дичь, это было лучшее место для охоты на фазанов во всей усадьбе.

— И каким образом он сумел распугать всю дичь?

— Подробно я не смогу вам рассказать, мне и самому известно не много; знаю только, что по этому поводу у них были частые ссоры с управляющим. В последние два года своей жизни, когда брат прекратил путешествия и обосновался здесь, он уделял лесу особое внимание и по необъяснимой причине решил даже обнести его низкой каменной оградой — ограда так и осталась недостроенной, завтра вы увидите ее останки.

— И что вы почерпнули из исследования легенд? — спросил доктор, возвращая полковника в нужное русло.

— Сейчас перейду к этому, — медленно произнес тот, — но сначала я хочу рассказать вам о самом лесе; хотя легенды росли там как грибы, он не представляет собой ничего особенного. Обычное густое сосновое насаждение, в самой середине которого вздымается голый холм с кольцом из каменных валунов; кстати, кольцо это, как я слышал, выложено еще древними друидами. Есть там и небольшой пруд. Однако, повторяю, ничего примечательного: обычный, самый обычный сосновый лес, только очень густой, да у некоторых деревьев скручены стволы — и больше ничего. Что до легенд, то ни одна из них не имела ничего общего с моим бедным братом или с управляющим, как вы, возможно, ожидаете, но все они были до невероятности странные — подобное просто невозможно придумать или сочинить. Я не представляю себе, чтобы здешние люди оказались способными на такое.

Полковник замолчал, раскуривая потухшую сигару.

— В этом лесу нет никаких дорог, — возобновил он свой рассказ, энергично пыхтя сигарой, — но поля вокруг постоянно обрабатываются; один из садовников, чей коттедж находится близ леса, рассказывает, что по ночам он видит огненные шары, с тихим свистом плавающие над верхушками деревьев; другому привиделись среди деревьев какие-то слабо светящиеся фигуры, не похожие ни на животных, ни на людей, — странные, бесформенные, он даже не мог их толком описать. Иногда светится весь лес, а еще один человек — он до сих пор живет здесь, и вы можете повидаться с ним — рассказывает, что видел на опушке леса большие звезды, лежащие на земле на равном друг от друга расстоянии.

— Какие звезды? — перебил Джон Сайленс так резко, что я вздрогнул от неожиданности.

— Не могу сказать, звезды и звезды, только очень большие и пылающие, будто вся земля под ними в огне. Человек этот был слишком напуган, чтобы подойти ближе и рассмотреть звезды повнимательнее, а с тех нор он никогда больше их не видал.

Нагнувшись, полковник разворошил головешки в камине, и они вспыхнули радующим глаз ярким пламенем: приятен был именно их свет, а не распространяемое ими тепло. В комнате и так уже сказалась странная удушающая жара, которая действовала на всех нас угнетающе.

— Разумеется, — продолжал полковник, выпрямляясь, — людям не так уж редко случается видеть по ночам всякие светящиеся фигуры и огни. Большинство здешних жителей неравнодушно к выпивке, а пьяное воображение и страх могут нарисовать какие угодно картины. Однако некоторые видели необычные явления и днем. Один из дровосеков, человек непьющий и заслуживающий всяческого доверия, однажды отправился пообедать и клянется, что, когда он шел через лес, следом за ним, от дерева к дереву, кралось что-то невидимое. Это невидимое существо раскачивало на своем пути ветви, обламывало сухие сучки и даже производило какой-то шум — но вы же понимаете, — со смешком заключил полковник, — насколько подобные уверения абсурдны…

— Пожалуйста, продолжайте, — настойчиво попросил доктор, — именно в таких мелких деталях иногда и можно отыскать ключ к раскрытию всей тайны.

— Шум, по его словам, походил на треск огня, — нехотя добавил полковник. — Да, именно на треск огня, — с нервным смешком закончил он.

— Весьма интересно, — заметил доктор Сайленс. — Пожалуйста, ничего не опускайте.

— Вскоре в лесу стали случаться пожары, — вновь заговорил полковник. — Начинались они как-то загадочно — вдруг вспыхивала белесая трава, покрывающая наиболее открытые части плантации. Никто никогда не видел, как пожары зарождаются, по многие — среди них и ваш покорный слуга — наблюдали горящую и тлеющую траву. Причем всякий раз на месте пожара оставалось небольшое круглое пепелище — такое обычно бывает на пикниках. Управляющий приводит добрую дюжину объяснений: послушать его, так возгорание происходит от искр, вылетающих из дымовых труб, или оттого, что в каплях росы фокусируется солнечный свет, но ни одно из его объяснений не представляется мне сколько-нибудь убедительным. Странное, очень странное впечатление производят эти загадочные пожары; к счастью, они случаются не так часто и никогда не распространяются.

Тот же управляющий подметил любопытные факты, вполне, кстати сказать, достоверные. Он утверждает, будто никакая дичь никогда не появляется в нашем лесу, более того, там вообще нет никакой жизни. Птицы не только не гнездятся на деревьях, но даже не залетают в их тень. Он ставил бессчетные ловушки и силки, но ни разу не поймал ни ласки, ни кролика. Животные избегают этого леса, и много раз он подбирал на опушке неизвестно как погибших зверьков.

Особенно интересен рассказ управляющего о том, как его охотничий пес гонялся за каким-то невидимым существом. Они брели по полю, когда пес неожиданно сделал стойку, а затем с диким лаем пустился в преследование. Он добежал до самой опушки и даже нырнул в лес, чего никогда раньше не делал. Едва оказавшись в тени — там бывает темно даже днем, — он стал бешено и отчаянно кидаться на какого-то зверя, если только то был зверь. Управляющий сказал, что он побоялся вмешаться, хотя и был с ружьем. Когда наконец, часто дыша, с повисшим хвостом, пес вышел из леса, у него на брылах светился прилипший белый волосок, который управляющий принес показать мне. Я рассказываю так подробно потому…

— Все это, поверьте, крайне важно, и подробности необходимы, — прервал его доктор. — Вы, надеюсь, сохранили волосок?

— Он исчез самым таинственным образом, — сокрушенно объяснил полковник. — Странный, должен заметить, был волосок, он походил на асбестовую нить, и я послал его на анализ в одну местную лабораторию. Но то ли лаборант что-то узнал о его происхождении, то ли в силу какого-то предубеждения, а только он возвратил волос мне, сказав, что тот не имеет отношения ни к животному, ни к растительному, ни к минеральному миру и он не желает им заниматься. Я завернул волос в бумагу, а когда через неделю решил взглянуть на него, обертка оказалась пуста. И таких историй великое множество. Я знаю их сотни.

— Расскажите о том, что вы видели сами, полковник Рэгги, — попросил Джон Сайленс, всем своим видом выражая величайший интерес и сочувствие.

Хозяин дома чуть заметно вздрогнул. Он явно ощущал дискомфорт.

— Я… не видел… ничего достоверного, — медленно выговорил полковник. — Ничего такого… о чем я имел бы право рассказывать… Пока, во всяком случае, — и плотно сжал губы.

Доктор Сайленс подождал, не добавит ли он чего-нибудь еще, однако не стал донимать его дальнейшими расспросами.

— Так вот, — снова заговорил полковник; чувствовалось, что он хотел бы добавить своему тону пренебрежительности, да не смеет, — с тех пор, с небольшими перерывами, все это так и продолжается. Мистические вымыслы стали распространяться как пожар; со всех сторон начали стекаться люди, чтобы посмотреть на наш лес; без всякого на то права они слонялись по усадьбе, путаясь у всех под ногами. Мы развесили грозные предупреждения: мол, везде расставлены западни и ружья с пружинным устройством, которые будут стрелять в каждого, кто посмеет приблизиться, но это лишь распалило общее любопытство, и, подумайте только, — сердито фыркнул полковник, — какое-то местное исследовательское общество обратилось с ходатайством, чтобы одному из его членов разрешили провести ночь в пашем лесу. Глупцы посмелее, не спрашивая никакого дозволения, срезали кору с деревьев и давали ее ясновидящим, а те, естественно, сочиняли все новые и новые легенды. Казалось, этому не будет конца.

— Могу представить, как вам опостылела такая жизнь, — вставил доктор.

— Однако загадочные явления прекратились так же внезапно, как и начались, и общий интерес к ним упал. Сочинять легенды перестали: у людей появились другие интересы. Это был июль прошлого года, — могу сказать точно, ибо я вел дневник.

— Продолжайте, я внимательно слушаю, — подбодрил полковника доктор Сайленс.

— Так вот, совсем недавно, в последние три недели, все неожиданно вернулось на круги своя. Началась — как бы это определить — яростная атака! Можете себе представить общее положение дел, если я скажу, что у меня появилось желание уехать.

— Начались частые пожары или, быть может, поджоги? — предположил доктор; говорил он очень тихо, как бы про себя, но полковник Рэгги все же его услышал.

— Клянусь Юпитером, сэр, вы как будто перехватили мои слова! — воскликнул он удивленно, глядя то на доктора, то на меня и бренча монетами в кармане, словно таким образом пытался найти объяснение необыкновенной проницательности моего друга.

— Все дело в том, что у вас очень живое мышление, — спокойно объяснил доктор, — и ваши мысли, еще до того, как вы выражаете их вслух, становятся мне ясны. Элементарное чтение мыслей.

Как я понял, он вовсе не хотел озадачить этого доброго человека, а просто демонстрировал собственные способности, чтобы обеспечить полное повиновение своей воле.

— Боже праведный! А я и понятия не имел… — удивленно воскликнул полковник и, растерянно взглянув на Сайленса, продолжил рассказ: — Сам я, признаюсь, ничего не видал, но непредубежденные, как я полагаю, свидетели утверждали, что по лесу протекают тонкие ручьи огня, а его языки протягиваются иногда по направлению к нашему дому… Вот здесь, — он показал пальцем на карту и заговорил так громко, что я чуть не подпрыгнул от неожиданности, — где западный край плантации смыкается с лужайкой позади дома (темные пятна означают заросли лавра), здесь-то и видели эти огненные языки. Из леса они перебрасывались на лавр, а уже оттуда — на дом. «Прямо как ракеты или молнии — такие ослепительные вспышки», — пояснял один из свидетелей.

— Эти свидетельства можно считать достоверными?

— Языки огня и в самом деле достигали дома. Они оставили подпалины на стенах прачечной. Вы увидите их завтра. — Полковник еще раз показал на карту и, выпрямившись, обвел взглядом комнату с таким видом, будто сказал нечто совершенно невероятное и ждет возражений.

— Они были опалены — как лица… — пробормотал доктор, многозначительно глядя на меня.

— Да, опалены, — подтвердил полковник, в возбуждении не дослушав конца фразы.

Последовало продолжительное молчание, нарушаемое лишь бульканием керосина в лампе, потрескиванием угля и тяжелым дыханием нашего собеседника. По моей спине пробежал неприятный холодок, и у меня мелькнула мысль: не запрезирает ли меня хозяин, если я попрошусь спать к нему в комнату? Часы на каминной доске показывали одиннадцать. «События развиваются с потрясающей быстротой», — подумал я, и мне стало не по себе. Мое любопытство ожесточенно боролось со страхом. Но даже если бы и можно было пойти на попятный, думаю, любопытство легко одержало бы верх.

— Разумеется, у меня есть враги, — на этот раз жестко сказал полковник, — ведь я уволил множество слуг и работников.

— Враги тут ни при чем, — заметил Джон Сайленс.

— Вы думаете? В каком-то смысле я рад это слышать, но… Есть много такого, с чем можно справиться, если принять соответствующие меры…

Не закончив фразу, полковник опустил взгляд с выражением мрачной суровости, по всей видимости свойственной его характеру. Этот боевой командир испытывал ненависть и презрение при мысли о враге, с которым нельзя схватиться врукопашную. Он вернулся на свое место. Из груди его вырвалось что-то похожее на вздох. Доктор Сайленс промолчал.

— Насколько возможно, я стараюсь держать свою сестру в неведении относительно происходящего, — сказал полковник без всякого перехода, как если бы просто размышлял вслух. — Будь ей все известно, она нашла бы какое-нибудь примитивное объяснение. Но я не могу. Хотя и уверен, что оно должно существовать!

Наступила многозначительная пауза. Правда, паузой ее назвать было трудно: оба собеседника продолжали размышлять так быстро и упорно, что их мысли, казалось, звенели, облекаясь в слова. Я же находил некоторое успокоение в том, что доктор, очевидно, был уже на пороге разгадки. По всей видимости, он уже мысленно определил природу этой сложной проблемы. Лицо его походило на застывшую маску — он пользовался самым минимумом жестов и слов. Вся его энергия была обращена внутрь, и я не сомневался, что с помощью непостижимых методов и способов, которые Джон Сайленс освоил с таким бесконечным терпением и трудом, он уже вошел в контакт с силами, проявляющимися в этих необычных феноменах, и обдумывал, как совлечь с них покров тайны и наиболее эффективно нейтрализовать их действие.

Полковник Рэгги тем временем проявлял все большее и большее беспокойство. Он то и дело поворачивался к моему компаньону с явным намерением заговорить, но каждый раз передумывал. А потом подошел к внутренней двери и быстро ее распахнул, видимо чтобы проверить, не подслушивает ли кто через замочную скважину; на мгновение он выскочил из комнаты, и я услышал, как он открывает наружную дверь. Несколько секунд полковник стоял в коридоре, шумно к чему-то принюхиваясь. Затем тщательно закрыл обе двери и вернулся к камину. Было заметно, что он испытывает странное, все возрастающее возбуждение. По всей вероятности, хозяин дома собирался с духом, чтобы сделать какое-то трудное для него признание. А Джон Сайленс, как я понял, терпеливо ждал, когда он решится высказать, что у него на уме. Наконец, полковник повернулся к нам, расправив широкие плечи, и заметно напрягся.

Доктор Сайленс ободряюще посмотрел на него:

— Мне больше всего помогают именно ваши наблюдения.

— Дело в том, — заговорил полковник, понизив голос, — что на прошлой неделе произошло несколько возгораний в самом доме. Если быть точным, три возгорания, и все три — в комнате моей сестры.

— Да, — произнес Джон Сайленс таким тоном, будто именно это и ожидал услышать.

— Природа этих феноменов совершенно не поддается объяснению, — добавил полковник, усаживаясь.

Я начал понимать причину его сильного возбуждения. Он наконец осознал, что никакое простое, «естественное» объяснение, поисками которого он занимался все время, здесь совершенно неприменимо, и это бесило его.

— К счастью, — продолжал полковник, — все три раза сестры не было дома и она ничего не знает. Но я переселил ее в спальню на нижнем этаже.

— Разумная предосторожность, — одобрил доктор.

Он задал еще несколько вопросов. По словам полковника, в первый раз возгорание началось с оконной шторы, во второй — с балдахина над кроватью, в третий дым обнаружила служанка: оказалось, что тлеют развешанные на вешалках платья мисс Рэгги. Доктор все внимательно выслушал, но не сказал по этому поводу ни слова.

— А теперь, — попросил он чуть погодя, — попробуйте сформулировать, что чувствуете вы сами, каково ваше общее впечатление.

— Боюсь, это прозвучит глупо, — после секундного колебания ответил полковник, — но я чувствую то же самое, что во времена моих индийских кампаний: как будто дом и все, что в нем находится, в осаде, нас скрытно окружают враги, кругом их засады. — С тихим нервным смешком он добавил: — И при следующем появлении дыма начнется паника — неудержимая паника.

Я словно воочию увидел перед собой ночную тьму, обволакивающую дом, и скрученные, как описывал полковник, сосны вокруг — лес, где таится могущественный враг; и, глядя на решительное лицо и фигуру старого солдата, принужденного наконец к исповеди, я понял, какие муки ему пришлось перенести, прежде чем он обратился за помощью к Джону Сайленсу.

— Завтра, если я не ошибаюсь, полнолуние, — внезапно заметил доктор, внимательно следя, какое впечатление произведут на его собеседника эти как будто невзначай оброненные слова.

Полковник Рэгги заметно вздрогнул, его лицо на глазах побелело.

— Что вы хотите сказать? — выговорил он дрожащими губами.

— Только то, что это дело наконец проясняется, — спокойно ответил доктор, — и если я не ошибаюсь в своих предположениях, во время полнолуния должен происходить всплеск тех феноменов, о которых вы рассказываете.

— Не вижу тут никакой связи, — с грубоватой прямотой заявил полковник, — но вынужден признать, что мой дневник подтверждает ваши предположения.

Его честное лицо выражало самое неприкрытое недоумение; очевидно, ему было крайне неприятно еще одно свидетельство того, что природа всех этих загадочных возгораний объясняется неприемлемым для него образом.

— И все же не вижу никакой связи, — повторил он.

— Вполне естественно, — Джон Сайленс впервые за весь вечер рассмеялся. Он встал и повесил карту на прежнее место. — А вот я вижу, ибо занимался специальным исследованием подобных феноменов. Позвольте мне добавить, что я никогда еще не сталкивался с проблемами, не имеющими естественного объяснения. Необходимы только соответствующий объем знаний и смелость, которой должен обладать исследователь.

Полковник Рэгги взглянул на него по-новому, с каким-то особенным уважением. Видно было, что он успокаивается. Более того, смех доктора и его изменившийся тон разрядили напряжение, которое сковывало нас всех так долго. Мы поднялись, потягиваясь, и прошлись по комнате.

— Должен сказать, доктор Сайленс, что я очень рад вашему присутствию здесь. — Полковник, как всегда, говорил просто и ясно. — Очень, очень рад… Но боюсь, я злоупотребляю вашим терпением, уже очень поздно. — Тут он посмотрел и в мою сторону. — Вы, должно быть, сильно устали и хотите спать. Я рассказал вам все, что знаю, и завтра вы можете предпринять любые меры, какие сочтете необходимыми.

Вот так, неожиданно резко хозяин дома закруглил беседу, что, впрочем, не удивило меня, ибо все самое важное уже было сказано, а оба мои собеседника не терпели пустой болтовни.

В холодной прихожей полковник зажег для нас свечи, и мы отправились наверх. В доме царили тишина и спокойствие, все спали. Мы старались ступать бесшумно. В окнах на лестнице виднелась лужайка, устланная в лунном свете глубокими тенями. Вдали смутно проступали ближайшие сосновые деревья — непроницаемо плотная черная стена.

Полковник Рэгги зашел в наши комнаты, чтобы проверить, все ли в порядке. Он указал на моток прочной веревки, лежащей около окна. Одним концом веревка была привязана к железному кольцу, вделанному в стену. Очевидно, это незамысловатое средство спасения появилось совсем недавно.

— Не думаю, что нам придется воспользоваться веревкой, — усмехнулся доктор Сайленс.

— Надеюсь, нет, — мрачно сказал хозяин. — Моя комната рядом, за лестничной площадкой, — шепнул он, показывая на свою дверь. — И если… если вам что-нибудь понадобится ночью, вы знаете, где меня найти.

Он пожелал нам спокойной ночи и, прикрывая свечу широкой ладонью, чтобы ее не задуло сквозняком, направился к своей комнате.

Джон Сайленс задержал меня на мгновение.

— Так вы поняли, в чем тут дело? — спросил я, ибо любопытство оказалось сильнее усталости.

— Да, — ответил он. — Я почти уверен. А вы?

— Не имею ни малейшего понятия.

Доктор выглядел разочарованным, но куда сильнее было мое разочарование.

— Египет! — прошептал он. — Египет!..

II

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать кошмара, который привиделся мне во сне: полковник Рэгги гонялся за мной среди тонких языков огня, а его сестра мешала мне убежать, неизменно появляясь передо мной из-под земли, мертвая. Потом меня разбудил заливистый лай собак; должно быть, это случилось перед самым рассветом, ибо я видел оконную раму на фоне сумеречного неба, перечеркнутого вспышкой молнии. Но я тут же повернулся на другой бок и снова провалился в сон. В комнате было очень жарко и душно.

В двенадцатом часу полковник Рэгги предложил нам прогуляться, посоветовав взять с собой ружья, — по всей видимости, для маскировки наших истинных целей. Я был рад оказаться на свежем воздухе, ибо в доме царила тяжелая, полная недобрых предзнаменований атмосфера. Явственно ощущалось приближение катастрофы. Страх рыскал по коридорам, таился в укромных уголках комнат. Поистине, это был заколдованный дом: по нему не бродили привидения, но в нем, казалось, жили опасные и непостижимые силы. Малейший запах дыма переполошил бы всех, а уж вид огня, я убежден, вызвал бы настоящую панику. Даже слуги, хотя по молчаливому приказу своего хозяина и делали вид, будто ничего не знают, жили в постоянном страхе; гнетущая неопределенность, усугубленная проявлениями некой злобной и мстительной силы, окрашивала в черный цвет Рока не только стены, но и умы живущих в этих стенах людей.

Только веселость и жизнерадостность старой мисс Рэгги, которая, разъезжая в каталке, приветствовала наклоном головы всех встречных и развлекала их своим щебетанием, не позволяла унынию окончательно завладеть нами, как это уже произошло с остальными. Ее появление походило на луч света, пронизывающий темную зловещую рощу; мы как раз выходили из дома, когда служанка выкатила мисс Рэгги на светлую лужайку, — обернувшись в нашу сторону, она с улыбкой пожелала нам удачной охоты.

Стояло прекрасное октябрьское утро. На покрытой росой траве и на ало-золотых листьях играл солнечный свет. В воздухе уже реяли нарядные предвестники инея, как бы ища, где им расположиться на зимний постой. Бесконечные вересковые заросли колыхались под прохладным, благоуханным западным ветром, будто лиловое море с небольшими вкраплениями серых скал. Все окрестные запахи заглушал всепоглощающий аромат моря, разносимый, вероятно, пронзительно кричащими высоко в небе чайками.

Но наш хозяин не обращал никакого внимания на это сверкающее буйство природы и не спешил показывать нам окрестности.

— Такие же унылые вересковые пустоши и холмы простираются на многие десятки миль, — сказал он, сделав широкий жест рукой, — а вой там, в четырех милях, лежит залив С., длинная болотистая бухта, к берегам которой слетаются мириады птиц. С другой стороны дома — плантации и сосновые леса. Я думаю, мы прихватим с собой собак и для начала отправимся на Двенадцатиакровую плантацию, о которой я рассказывал вам вчера вечером. Она здесь совсем рядом.

Псарня соседствовала с конюшней. Собаки — одна породистая ищейка и два больших датских дога — радостно запрыгали при нашем появлении, а я сразу же вспомнил заливистый лай прошлой ночью. «Странные собаки для охоты» — эта мысль не давала мне покоя, когда мы шли через поля в сопровождении столь внушительных животных. Низко опустив головы, они бежали впереди нас.

По дороге мы почти не разговаривали. Предельно сосредоточенное лицо Джона Сайленса не поощряло к беседе. Мне было хорошо знакомо это выражение глубокой озабоченности, поглощающей все его существо. Я никогда не видел доктора испуганным, но озабоченность нередко отпечатывалась на его лице, вызывая во мне острое сочувствие, — вот и сейчас он был явно чем-то озабочен.

— Прачечную мы осмотрим на обратном пути, — коротко заметил полковник Рэгги, как и доктор, ставший скупым на слова. — Так мы привлечем меньше внимания.

Даже бодрящая красота утра не могла рассеять сгущавшееся чувство тревоги и страха.

Через несколько минут дом заслонила сосновая роща, и мы оказались на опушке густого хвойника. Полковник Рэгги резко наклонился и, вытащив из кармана карту, в нескольких словах объяснил расположение плантации и дома. Он показал нам на карте место, где лес подходит почти к стенам прачечной, скрытой от нас деревьями, и куда выходят окна спальни мисс Рэгги, поскольку несколько раз пожар начинался именно в этой комнате. Теперь нежилая, она выходила прямо на лес. Нервно оглянувшись, наш провожатый подозвал собак и предложил нам войти в лес и тщательно его осмотреть, если, конечно, мы считаем это необходимым.

— Возможно, удастся уговорить собак пройти с нами небольшое расстояние, — полковник кивнул на жавшихся к его ногам животных, — хотя и сомнительно. Боюсь, тут не помогут не только уговоры, но и хлыст, — добавил он. — Я уже многократно в этом убеждался.

— Если вы не возражаете, — решительно прервал его доктор Сайленс, заговоривший чуть ли не впервые за всю дорогу, — мы осмотрим лес вдвоем, мистер Хаббард и я. Так будет лучше.

Его тон не допускал никаких возражений, и полковник согласился с такой готовностью, что даже не очень далекий человек мог бы догадаться, какое искреннее облегчение он испытывает.

— Полагаю, у вас есть на это веские причины, — только и сказал он.

— Я просто хочу, чтобы никто не оказывал влияния на мои впечатления. Когда же у человека уже прочно сложилось определенное мнение, он может ненароком увести меня в сторону от разрешения этой не столь простой проблемы.

— Прекрасно вас понимаю, — старый вояка был согласен со всем, что говорил доктор, хотя выражение его лица явно противоречило словам. — Тогда я подожду вас здесь, вместе с собаками; мы сможем осмотреть прачечную на обратном пути.

Перебираясь через низкую каменную стену, сооруженную покойным владельцем, я оглянулся и увидел прямую, по-воински подтянутую фигуру полковника. Он провожал нас необычайно пристальным взглядом. Трудно объяснить почему, но его стремление с презрением отвергнуть все необычные объяснения тайны и в то же время неуклонно и упорно изучать связанные с нею обстоятельства вызывало у меня сочувствие. Он кивнул и махнул на прощание рукой. Этот момент хорошо запечатлелся в моей памяти: полковник Рэгги, вместе с большими собаками, стоит в солнечных лучах и пристально смотрит нам вслед.

Доктор Сайленс шел впереди, среди скрюченных стволов, теснящихся вокруг, я следовал за ним по пятам. Как только мы дошли до места, где полковник уже не мог нас видеть, мой компаньон остановился и положил свое ружье на корни большого дерева, то же самое сделал и я.

— Нам вряд ли понадобятся эти тяжелые орудия убийства, — заметил доктор с мимолетной улыбкой.

— Стало быть, вы уже уверены, что ключ у вас в руках? — спросил я, сгорая от любопытства, но в то же время боясь себя выдать, чтобы не упасть в глазах доктора.

— Да, совершенно уверен, — серьезно ответил он. — И думаю, что мы прибыли как раз вовремя. Придет час — и вы все узнаете. Пока же следуйте за мной и наблюдайте. И думайте, упорно думайте. Я рассчитываю на помощь вашего ума.

Голос доктора звучал с той спокойной, непререкаемой властностью, повинуясь которой люди радостно и гордо жертвуют своими жизнями. В эту минуту я последовал бы за ним куда угодно, хоть в ад. Джон Сайленс был преисполнен каким-то всесокрушающим упорством. С душевным трепетом воспринял я его доверие, однако даже в ярком сиянии дня от меня не укрылась его тревога.

— У вас не было никаких сильных впечатлений? — поинтересовался доктор. — Не случилось ли, например, чего-нибудь ночью? Не приснился ли вам какой-нибудь запоминающийся сон?

Он с нетерпением ожидал моего ответа.

— Я спал почти беспробудным сном. Вы же знаете, как я устал, а тут еще эта гнетущая жара…

— Стало быть, жару вы почувствовали? — Доктор скорее рассуждал сам с собой, чем задавал мне вопрос. — А молнию, молнию вы видели? Среди ясного неба, — добавил он. — Ну, ее-то вы видели?

Я ответил, что, кажется, проснулся от яркой вспышки, и он привлек мое внимание к некоторым обстоятельствам.

— Вы, конечно, помните ощущение тепла, которое вы почувствовали, когда в поезде приложили письмо ко лбу? Помните, какая жарища была в доме вечером, да и ночью? И вы также слышали, как полковник рассказывал о языках огня, неожиданно вспыхивающих в лесу и в самом доме, и о том, как двадцать лет назад погибли его брат и управляющий?

Я кивнул, не понимая, к чему он клонит.

— И во всем этом вы не улавливаете никакой подсказки? — доктор был явно удивлен.

Я тщательно обшарил самые укромные закоулки своего ума и воображения и вынужден был признать, что нет, не улавливаю.

— Ничего, скоро вы поймете, а теперь, — добавил Джон Сайленс, — мы осмотрим лес — нет ли тут для нас чего-нибудь интересного.

Из сказанного я получил кое-какое представление о его замысле. Мы должны сохранять предельную собранность и сообщать друг другу все, что нам хоть мельком удастся увидеть в картинной галерее наших мыслей. Уже на ходу доктор обратился ко мне с последним предостережением.

— Если вы хотите обеспечить свою безопасность, — веско произнес он, — все время, пока мы будем здесь находиться, внушайте себе, что вы защищены прочным панцирем. Употребите на это все свои силы, подключите воображение, волю. Вплоть до окончания нашего приключения поддерживайте в себе уверенность, что в панцире, выкованном вашим воображением, мыслью и волей, вы совершенно неуязвимы для какого бы то ни было нападения.

Он говорил с непоколебимой убежденностью, не отрывая от меня глаз, как бы стараясь усилить значение своих слов. Затем, без всякого предупреждения, он двинулся вперед по неровной, кочковатой земле в глубь леса. Между тем, хорошо понимая ценность совета доктора, я изо всех сил старался ему последовать.

Деревья сомкнулись за нами, как ночная мгла. Их ветви сплетались у нас над головами, стволы всё теснее жались друг к другу, все гуще и гуще становился подлесок из кустов куманики. Колючки рвали нам брюки, царапали руки, глаза забивались мелкой пылью, что мешало уклоняться от цепких сплетений ветвей деревьев и ползучих растений. В ноги вонзалась грубая белая трава. Кочки, поросшие этой травой, походили на отрубленные человеческие головы, покрытые седыми волосами. Мы поминутно натыкались на них. Идти было очень тяжело, и я вполне мог себе представить, что по ночам эти места просто непроходимы. Иногда мы перепрыгивали с кочки на кочку, и нам казалось, будто мы прыгаем по головам воинов, павших на поле сражения, а под седой травой скрываются неотступно следящие за нами глаза.

Кое-где солнечные лучи прорывались сквозь навес ветвей слепящими снопами, и тогда окружающая нас тьма казалась еще непрогляднее. Дважды мы натыкались на пепелища. Доктор Сайленс показал на них, не говоря ни слова и не останавливаясь, но при виде этих идеально правильных кругов выжженной земли во мне шевельнулся глубоко затаенный страх.

Это была очень утомительная прогулка. Мы держались как можно ближе друг к другу. Тела наши сильно разогрелись. Не столько от физического напряжения, сколько от того внутреннего жара, который исходил от пылающей печи сердца. Всякий раз, опережая меня, доктор останавливался и ожидал, пока я его нагоню. Очевидно, сюда много лет никто не наведывался: ни управляющий, ни лесник, ни охотник; и мои темные, путаные мысли, полные тревожного ожидания и страха, казалось, походили на этот лес.

Поле за нашей спиной окончательно скрылось. Ни единого луча, ни единого проблеска. Будто мы находились в сердце первобытного леса. И вдруг кусты куманики, кочки и побеги белой травы также оказались позади, деревья расступились, начался покатый подъем к вершине холма в самом центре плантации. Немного погодя мы увидели старинные камни друидов, о которых упоминал наш хозяин. Обходя редкие здесь деревья, мы легко поднялись на вершину холма и уселись на один из бурых валунов, откуда открывался вид на сравнительно голое пространство величиной с небольшую лондонскую площадь.

Размышляя о торжественных обрядах и жертвоприношениях, которые вершились здесь, среди этих древних монолитов, я вопросительно посмотрел на своего компаньона. Прочитав мои мысли, он отрицательно покачал головой.

— Наша тайна не имеет ничего общего с этими мертвыми символами, — сказал он. — Она связана с другой, куда более древней страной.

— Вы имеете в виду Египет? — спросил я вполголоса, вспомнив, о чем он говорил в спальне.

Доктор кивнул. Я по-прежнему пребывал в сомнениях, но не решился расспрашивать его дальше, поскольку он уже погрузился в глубокие размышления. Не в силах полностью осознать значение его слов, я оглядывал окрестности, радуясь возможности отдышаться и немного успокоиться. Мое внимание привлекли уродливо скрученные формы многих сосен, росших поблизости, как вдруг доктор Сайленс нагнулся и тронул меня за плечо. Он показал вниз. Выражение его глаз сразу же до предела взвинтило мои нервы. В двадцати ярдах от нас, у подножия холма, среди деревьев поднималась тонкая, почти неприметная струйка голубого дыма. Извиваясь, она исчезала в путанице ветвей над нашими головами. Такой дымок вполне мог бы подниматься от обычного костра.

— Укрепите свой мысленный панцирь. Как можно прочнее, — сурово шепнул доктор. — И следуйте за мной по пятам.

Тут же поднявшись, он быстро зашагал вниз по склону, по направлению к дыму; боясь остаться в одиночестве, я поспешил за ним. Под нашими ногами тихо похрустывали сосновые иглы. Я не отрывал глаз от тонкой голубой спирали, струившейся где-то впереди над плечом доктора. Не знаю, какими словами описать всепоглощающий ужас, охвативший меня при виде этой голубой змейки, живописно извивавшейся среди темных деревьев. С каждым нашим шагом усиливалось и ощущение надвигавшейся жары. Казалось, мы направляемся к пышущему жаром, но невидимому очагу.

Доктор Сайленс постепенно замедлял шаг. Затем он остановился и показал на небольшой круг выгоревшей травы. Кочки почернели и продолжали тлеть. Из центра этого круга и восходила ровная бледно-голубая струйка дыма. В атмосфере происходило какое-то перемещение: нагревшийся воздух поднимался вверх, на его место тотчас стекался более прохладный — своего рода маленький циклон среди общего затишья. Листва над нашими головами, там, где исчезал дым, трепетала, как живая. Но ни одно дерево не вздохнуло, ни один звук не нарушил тишины. Лес был тих, словно кладбище. Меня охватило ужасное предчувствие надвигающейся катастрофы: сейчас на наши головы обрушится небо, в земле образуется зияющий провал. Остов моего разума шатался, как от землетрясения…

Джон Сайленс вновь двинулся вперед. Я не видел его лица, но по всему чувствовалось, что он полон решимости и готов к самым энергичным действиям. Мы были в десяти футах от выжженного круга, когда дым внезапно рассеялся. Хвост струи скрылся в воздухе над нами, в тот же миг ощущение пышущего жара исчезло, движение воздуха прекратилось. И уже снова вовсю властвовал спокойный дух свежего октябрьского дня.

Мы подошли к пепелищу. Трава еще продолжала тлеть и земля не успела остыть. Выжженный круг составлял от одного до полутора футов в поперечнике. Выглядел он как обычный след от костра, такие нередко остаются после пикников. Я нагнулся, чтобы повнимательнее осмотреть его, но в тот же миг с невольным криком отпрянул: доктор как раз затаптывал пепел, и вдруг послышалось странное шипение, будто он давил ногами живое существо. Шипение было негромкое, но явственно различимое. Пролетев мимо нас, оно углубилось в чащу леса, и доктор Сайленс, не медля, бросился следом.

Трудно представить себе более необычную погоню, ибо то была погоня за призраком.

Доктор Сайленс двигался очень быстро, явно что-то преследуя. Он смотрел прямо перед собой, чуть вверх, и потому все время спотыкался о неровности почвы. Шипение прекратилось. Не было слышно и никаких других звуков, понять, что именно он преследует, не представлялось возможным. Но, подгоняемый смертельным страхом остаться позади и не менее жгучим любопытством, я следовал за доктором по пятам.

В памяти непрошено всплывали безумные легенды, рассказанные полковником; их очевидная нелепость могла бы вызвать смех, если бы не зрелище торопливо шагавшего впереди Джона Сайленса. Сосредоточенно занятый своим делом, он внушал мне почтительный трепет. Доктор выглядел беззащитно маленьким среди гигантских скрученных деревьев, но мне было известно величие его целей и знаний, и даже в этой торопливой ходьбе он сохранял свое обычное достоинство. Сознание, что мы играем в странную, исполненную напряжения игру, причудливо смешиваюсь во мне с опасением, что ее развязка будет трагична.

Всецело захваченный своей погоней, доктор, не оборачиваясь, продвигался вперед, а я, тяжело дыша, старался не отставать от него. Складываюсь впечатление, будто все это происходит в кошмарном сне. Меня вдруг осенило, что до сих пор мой спокойный, самоуглубленный компаньон скрывал нечто важное, что было известно ему, но неизвестно мне: с того самого момента, как мы вошли в лес, он неустанно наблюдал, выжидал, обдумывал каждый свой поступок. Каким-то невероятным, если не сказать — магическим, напряжением ума он сумел войти в контакт с источником всего происходящего, самой сущностью тайны. Приближалась развязка. Что-то неминуемо должно было случиться, что-то важное, возможно ужасное. Об этом каждым своим шагом, каждым движением и жестом возвещал быстро шагавший впереди человек — не так ли небо, ветры и обличив земли подсказывают птицам точное время для миграции и предостерегают животных о приближении опасности?

Через несколько мгновений мы достигли подножия холма и вошли в густой, спутанный подлесок, раскинувшийся между нами и залитым солнцем полем. Здесь нас поджидали многочисленные трудности. Приходилось огибать кусты куманики, проползать под низкими ветвями, втискиваться между плотно сомкнувшимися стволами. Однако доктор не проявлял никаких признаков колебания. Он подныривал, перепрыгивал, обегал препятствия, но продолжал идти все в том же направлении, ни разу не сбившись с пути. Дважды я спотыкался и падал и оба раза, поднимаясь, видел перед собой несгибаемого Джона Сайленса: он продолжал бежать, как пес, за своей незримой добычей. А иногда по-собачьи делал стойку — не в буквальном, конечно, смысле, а в смысле максимальной внутренней собранности, — и каждый раз я слышал в эти моменты слабое шипение в воздухе перед нами. У доктора был безошибочный инстинкт лозоходца.

Наконец мне удалось его догнать. Мы стояли на берегу мелкого пруда, упомянутого накануне полковником Рэгги. Пруд был длинный и узкий; в темно-бурой воде смутно отражались деревья. Зеркальную поверхность не искривляла ни одна складка.

— Наблюдайте! — воскликнул доктор. — Он должен пересечь пруд. И при этом непременно выдаст себя. Вода его естественный враг, и мы увидим, куда он направляется.

В самом деле, по сверкающей глади пруда быстро потянулся след — похожий на тот, что оставляет после себя водяной паук. Вдоль следа заклубился легкий парок, и я тут же почувствовал запах горения.

Джон Сайленс метнул на меня взгляд, подобный вспышке молнии. Я почувствовал дрожь во всем теле.

— Быстрее! — возбужденно крикнул доктор. — Мы должны обежать пруд, чтобы найти его след. Он направляется к дому.

Меня поразила прозвучавшая в его голосе тревога. Я уверенно пробежал по скользкому берегу и нырнул вслед за доктором в море кустов и деревьев. Темень здесь стояла такая, что прошло некоторое время, прежде чем мы увидели первые пунктиры солнечного света. Доктор бежал теперь зигзагами. Объект его преследования вилял из стороны в сторону, но, как мне показалось, двигался медленнее, чем прежде.

— Быстрее! — поторапливал доктор. — Мы можем потерять его след на свету.

Я все еще ничего не видел, ничего не слышал и не различал никаких следов, но доктор Сайленс, направляемый поистине безошибочным чутьем, не делал ни одного лишнего движения; для меня до сих пор остается загадкой, каким образом мы не расшибли себе лбы о деревья. Через мгновение мы уже были на опушке леса, перед нами раскинулось открытое поле.

— Слишком поздно! — услышал я досадливый голос. — Его уже нет в лесу, и, клянусь Богом, он направляется к дому.

Полковник с собаками поджидал нас на том месте, где мы его оставили. Низко нагнувшись, он всматривался в лес. Заслышав наши шаги, а затем и увидев нас, полковник выпрямился, как согнутый хлыст. Джон Сайленс бежал не останавливаясь и только крикнул ему, чтобы он присоединялся к нам.

— Мы можем потерять след на свету. Быстрее! Возможно, еще успеем.

Мы мчались по открытому полю: впереди — доктор Сайленс и я, за нами — не умолкающие собаки, а чуть сзади, с такой быстротой, будто речь шла о спасении жизни, полковник. Забуду ли я когда-нибудь это зрелище?! Не очень понимая, что происходит, я бежал изо всех сил и благодаря своей молодости легко оторвался от Джона Сайленса и полковника. Уже у дома я, тяжело дыша, остановился, чтобы подождать отставших. Но когда я поворачивался посмотреть, где мои спутники, мне предстала настолько невероятная картина, что потрясение, испытанное в тот момент, еще долго будет преследовать меня!

Наружная дверь была открыта, и через узкий проход, прихожую и столовую я мог видеть часть лужайки по другую сторону дома. И по этой лужайке бежала — не ковыляла, а именно бежала! — мисс Рэгги. Даже на таком расстоянии было заметно, что она увидела меня и несется со всей прытью отчаянно испуганной женщины. Паралича как не бывало.

Живые краски стерлись с лица мисс Рэгги: его серовато-синяя гамма напоминала, скорее, лицо покойника; при этом впечатление было такое, будто она смеется: рот широко раскрыт, глаза, и всегда-то искрящиеся, сверкают диким, ребяческим, но почему-то наводящим ужас весельем. Пробежав мимо меня, мисс Рэгги бросилась в объятия брата, и в тот же миг я безошибочно почуял запах горения; должен сказать, что до сих пор запах дыма и огня вызывает у меня тошнотворное чувство, напоминая обо всем перенесенном.

Следом за мисс Рэгги бежала, явно испуганная, но все же сохраняющая самообладание служанка; как и у старой хозяйки, на лице ее отпечаталась ужасная маска смерти, но дара речи в отличие от мисс Рэгги она не потеряла.

— Мы были возле кустов, на солнце, — завопила служанка в ответ на бессвязные расспросы полковника Рэгги, — я, как обычно, катала хозяйку, и тут она как закричит, — Боже, страсть-то какая! — вскочила с каталки и побежала. А перед тем еще ветер подул, жаркий такой, она лицо руками закрыла, ну и вскочила с каталки. Ни слова не сказала, не заплакала, просто вскочила и побежала.

Однако самое ужасное нас ждало впереди. Я стоял в прихожей, не в силах ни говорить, ни шевелиться; доктор, полковник и служанка повели еле стоявшую на ногах старую женщину вверх по лестнице, в ее прежние апартаменты; кругом толпились незнакомые мне люди — и вдруг я услышал позади себя чей-то голос. Повернувшись, я увидел дворецкого — лицо все в поту, глаза выпучены.

— Пожар, — кричал он, — прачечная полыхмя полыхает!

Услышав это странное словосочетание «полыхмя полыхает», я хотел было улыбнуться, но мышцы лица отказывались мне повиноваться.

— Дьявол опять принялся за свое дело. Господь да оборонит нас всех! — визгливым от ужаса голосом продолжал орать дворецкий, бегая кругами.

Группа на лестнице рассыпалась, как при звуке выстрела. Оставив испуганную мисс Рэгги на попечение ее единственной служанки, полковник и доктор Сайленс кинулись вниз, перепрыгивая через три ступеньки.

Мы быстро пересекли приусадебную лужайку и завернули за угол дома: впереди полковник, за ним Джон Сайленс и я, чуть позади — запыхавшийся толстяк дворецкий, непрестанно взывающий то к Богу, то к дьяволу. Сразу за конюшней нам предстала прачечная: из окон ее валил густой дым, а кругом с громкими криками бестолково носились служанки и грумы.

Появление хозяина мгновенно восстановило порядок, и бывший вояка, быть может и туго соображающий, но действующий умело и энергично, показал себя в лучшем виде. Он отдавал одно за другим четкие распоряжения, и, прежде чем я успел опомниться, цепочка мужчин и женщин уже передавала ведра от водяного насоса, стоящего возле конюшни, до прачечной.

— Внутрь! — коротко приказал Джон Сайленс и бросился к двери прачечной, за ним устремились полковник и я. На бегу доктор добавил: — Думаю, огня пока нет. Это только дым.

Огня и в самом деле не было. Дым вскоре рассеялся. И сразу стаю ясно, что нет никакой необходимости поливать пол или стены.

— Да тут и гореть нечему, сплошной камень, — кашляя, прохрипел полковник.

Но доктор показал на деревянные крышки больших котлов для стирки одежды, и мы увидели, что они уже обуглились и тлеют. А когда мы выплеснули на них полведра воды, верхние кирпичи зашипели и окутались клубами пара. Дым и пар вскоре улетучились через открытые окна и дверь, а мы в недоумении стояли на кирпичном полу, пытаясь понять, каким образом, в нарушение всех естественных законов, прачечная вообще могла загореться или хотя бы задымить. И все трое молчали: я — от растерянности и смятения, полковник — потому что его спокойная отвага не терпела многословия, а Джон Сайленс — погрузившись в мысленный анализ этого последнего проявления интересующего его феномена.

Налицо были неоспоримые факты, которые не требовали никакого обсуждения.

Первым заговорил полковник.

— Я должен проведать свою сестру, — сказал он.

Вскоре со двора уже раздавался его голос: деловым тоном полковник отдавал приказания перепуганным слугам; одного из них, видимо заведующего прачечной, он отругал за то, что развели слишком сильный огонь под котлами, и даже не стал слушать оправданий, мол, там уже несколько дней не топили. Затем он послал конюшего за местным доктором.

Как раз в этот момент Джон Сайленс повернулся ко мне. Его самообладание поражало: он не допускал никакого внешнего проявления чувств — ни в жестах, ни в выражении лица или глаз, более того, даже умел предупреждать их зарождение, а при желании мог превратить свое лицо в каменную маску; поэтому понять, что происходит в его сознании, всегда было чрезвычайно трудно. Но на этот раз на его лице я увидел не загадочное выражение сфинкса, а ликующее торжество умного человека, которому удалось наконец разрешить сложную и опасную проблему и найти путь к окончательной победе.

— Ну, теперь-то вы догадались? — спросил он, как будто речь шла о решении пустяковой задачи, до банальности простой и ясной.

Но я только ошарашенно смотрел на него, ничего не отвечая. Он еще раз окинул взглядом обгоревшие крышки котлов и пальцем начертил в воздухе какую-то фигуру. Но я был слишком возбужден, слишком подавлен его превосходством, а быть может, и просто растерян, чтобы понять, что именно он начертил и что хочет мне объяснить. Недоуменно качая головой, я тупо продолжал глазеть на него.

— Элементарный огонь! — воскликнул доктор. — Элементарный огонь самого могучего и опасного свойства.

— Огонь? Какой огонь? — прогремел голос полковника Рэгги, который услышал эти слова, повернувшись в нашу сторону.

— Элементарный огонь, — повторил доктор Сайленс уже спокойнее, по с нотками неудержимого ликования в голосе. — Разъяренный элементарный огонь.

Наконец в моем уме забрезжил слабый лучик понимания. Но полковник — он никогда не слышал этого термина, к тому же быт сильно возбужден соприкосновением с непостижимыми для его простого ума тайнами — стоял совершенно остолбенелый.

— Но почему, — начал он, охваченный диким желанием найти хоть что-то видимое, с чем он мог бы вступить в прямую борьбу, — но почему, черт подери?..

— Мой дорогой полковник Рэгги, — поспешил успокоить его доктор, — вы затронули самую суть проблемы. Вы спросили: «Почему?» На этот вопрос я и ищу ответ. — Он поглядел в упор на полковника. — И уверен, что ответ будет скоро найден. Не могли бы мы пойти в комнату с двойными дверьми, чтобы наметить дальнейший план действий?

Слова «план действий» немного успокоили нашего хозяина, и, не говоря ни слова, он отвел нас по длинному каменному коридору в ту комнату, где мы беседовали с ним накануне вечером. По взгляду доктора я понял, что мое присутствие нежелательно, и, весь дрожа, отправился наверх, в свою спальню.

В уединении моей комнаты на меня обрушился поток живых воспоминаний о только что происшедшем, и я вдруг понял, что многое потерял бы в жизни, если бы не увидел бегущей мисс Рэгги — это была кульминация человеческой мистерии в мире непостижимых тайн. Естественно, я обрадовался, когда слуга сообщил мне, что полковник Рэгги приглашает меня в маленькую курильню.

— Думаю, вам следует присутствовать при нашем разговоре, — сказал полковник, когда я вошел в комнату.

Я сел спиной к окну. До обеда оставался еще целый час, хотя никто из нас, разумеется, не думал в эти минуты о распорядке дня — все мысли были поглощены только происходящими событиями.

Атмосфера в комнате, насколько я мог судить, наэлектризовалась до предела. Полковник походил на ощетинившегося ежа — он стоял спиной к камину, крутя в пальцах незажженную черную сигару; лицо его побагровело, во всем облике старого вояки чувствовалась готовность к решительным действиям. Он ненавидел эту недоступную пониманию тайну, которая так бесцеремонно вмешивалась в его жизнь. Она была вызовом всей сущности его характера: полковник стремился встретиться лицом к лицу с реальным противником, чтобы иметь возможность вести с ним борьбу.

Доктор Сайленс сидел перед разостланной на столике картой. По выражению его лица я прочитал, что он испытывает неподдельную радость, находясь в самой гуще событий, — доктор был сосредоточен и напряжен. Он поднял на меня взгляд, давая понять, что заметил мое появление, и блеск его глаз, совершенно не сочетавшийся с неподвижностью и спокойствием лица и фигуры, был для меня красноречивее слов.

— Я как раз собирался объяснить нашему хозяину, какие силы, по моему мнению, действуют во всем этом деле, — сказал он, вновь опустив глаза, — но полковник предложил пригласить вас, чтобы мы сообща могли выработать план действий.

Изъявляя свое согласие, я не мог не задуматься, какой силой воли обладает этот спокойный, скупой на излияния чувств человек — он весь буквально светился какой-то странной мужественностью и уверенностью в себе.

— Мистер Хаббард уже кое-что знает о моих методах, — серьезно продолжал доктор Сайленс, повернувшись к полковнику, — и не раз… э-э… оказывал мне содействие в разрешении интересных проблем… А сейчас нам требуются, — он вдруг подошел к полковнику вплотную и устремил на него пристальный взгляд, — люди, хорошо владеющие собой, уверенные в себе, в критические моменты излучающие устойчивые, благотворные токи вместо неустойчивых, неблаготворных, порождаемых отрицательными чувствами — например, страхом.

Он осмотрел нас обоих. Полковник Рэгги стоял, расставив ноги пошире и выкатив грудь; я чувствовал себя неловко, но не сказал ни слова, сознавая, что доктор хочет, чтобы я проявил все свое мужество. Он заводил меня, как часы.

— В то, что нам предстоит осуществить, — продолжал наш руководитель, — каждый должен вложить все свои силы, только так мы сможем достичь успеха.

— Мне не страшен никакой видимый враг, — решительно заявил полковник.

— Я готов, — произнес я как бы машинально, — готов ко всему, что может последовать.

Сойдя с ковра, доктор Сайленс принялся ходить взад и вперед по комнате. Руки он держал глубоко в карманах своей охотничьей куртки. От него исходила колоссальная жизненная энергия. Я не отрывал глаз от движущейся фигурки своего компаньона, такой маленькой и в то же время исполненной такой мощи и величия, что мне казалось, будто предо мной какой-то легендарный исполин, сокрушитель миров. Он обращался к нам мягко, почти ласково, говорил спокойно и ровно, без каких-либо проявлений чувств. Почти все, им сказанное, хотя и не слишком явно, было обращено к полковнику.

— Ярость этого неожиданного нападения, — продолжал он, расхаживая взад и вперед под книжной полкой в торце комнаты, — частично объясняется полнолунием, — тут он мельком взглянул на меня, — а частично тем, что мы сосредоточили на этом деле все свои мысли. Наше мысленное вмешательство усилило его активность. Скрытая за всеми этими манифестациями потусторонняя сущность заподозрила, что мы замышляем ее уничтожение. И она не только приготовилась к защите, но и перешла в наступление.

— Вы все время говорите «она», «ее». Да кто такая эта «она»? — вскипел полковник. — И что это за чертовщина такая — элементарный огонь?

— К сожалению, в данный момент, — ответил доктор Сайленс, поворачиваясь к полковнику, ничуть не смущенный, что его перебили. — я не могу прочитать вам лекцию о природе и истории магии, скажу лишь, что всякая элементарная субстанция — это активная сила, стоящая за стихиями — будь то земля, воздух, вода или огонь; по своей сущностной природе она безлична, но может быть сконцентрирована, персонифицирована или одушевлена теми, кто обладает таким умением, а именно магами, которые используют ее для определенных целей, точно так же, как практичные люди этого столетия используют пар и электричество.

Сама по себе слепая элементарная энергия способна достичь очень малого, но если она направляется тренированной волей могущественного манипулятора, то может весьма эффективно служить целям Добра или Зла. Элементарная энергия — основа всякой магии; в зависимости от вложенного в нее побудительного импульса она может быть «черной» или «белой»; может передавать благословения или проклятия, а проклятия представляют собой не что иное, как увековеченные злобные помышления. В случаях же, подобных нашему, за всеми происходящими явлениями стоит сознательная направляющая воля, которая использует элементарную субстанцию в своих интересах.

— Вы полагаете, что мой брат… — перебил потрясенный полковник.

— Ваш брат не имеет прямого отношения ко всему этому. Элементарный огонь, доставляющий столько неприятностей вам и вашим домочадцам, был прислан сюда с некоей неизвестной нам целью, задолго до появления вас, вашей семьи, ваших предков и даже самой вашей нации. В этом я совершенно уверен, но мы поговорим обо всем позднее, после того, как я проведу необходимый эксперимент. Пока же могу только сказать, что здесь мы имеем дело не только с Нападающим Огнем, но и с мстительной и разгневанной сущностью, которая управляет этим огнем из-за кулис потустороннего… Да, да, мстительной и разгневанной, — со значением повторил он.

— И это объясняет… — начал полковник Рэгги, судорожно подбирая нужные слова.

— …многое, — закончил за него Джон Сайленс.

На какой-то миг он перестал расхаживать, и в комнате воцарилась полная тишина. Солнечный свет за окнами, казалось, утратил свою яркость; длинная линия темных холмов потеряла дружественный вид — она напоминала огромную, до небес, волну, которая вот-вот обрушится и затопит все своим могучим разливом. Что-то угрожающее сгустилось вокруг нас. В картине, нарисованной Джоном Сайленсом, несомненно, содержалась ужасная угроза: бессмертная человеческая воля через много веков простирает свою грозную десницу, чтобы покарать живых, ни в чем не повинных людей.

— Но какова ее цель? — Полковник уже не мог сдерживаться. — Почему она избрала своим обиталищем эту плантацию? Почему совершает нападения на нас?

Вопросы лились потоком.

Несколько минут доктор терпеливо слушал, затем спокойно сказал:

— Всему свое время… Прежде всего я должен установить с достаточной точностью, кто или что управляет этим конкретным элементарным огнем. А посему сначала мы должны постараться, — доктор говорил медленно и веско, — придать этой потусторонней сущности видимый облик.

— Силы небесные всемогущие! — воскликнул старый солдат, путаясь от изумления в эпитетах.

— Именно так, — доктор ни на секунду не терял самообладания. — Полагаю, только таким путем мы сможем нейтрализовать элементарный огонь, вернуть его в нормальное латентное состояние и… — он заметно понизил голос, — и увидеть облик и форму одушевляющего его существа.

— Так сказать, наводчика пушки! — воскликнул полковник. Начав хоть что-то понимать, он наклонился вперед, чтобы не пропустить ни единого слова.

— Я предполагаю, что в последний момент, перед тем как возвратиться в латентное состояние, огонь примет облик и форму направляющего его мага, который некогда подчинил огонь своей воле с помощью заклятий и прислал сюда, за много веков до нынешнего дня.

Полковник сел и, тяжело дыша, изумленно уставился на моего компаньона; свой вопрос он, однако, задал еле слышным голосом:

— А каким образом вы можете придать ему видимый облик? Объясните, доктор Сайленс.

— Мы должны снабдить его всем необходимым для материализации. Если ограничить его определенными размерами, он обретет весомость и зримость. Вот тогда-то мы и сможем рассеять его. Незримый огонь, как вы заметили, непредсказуемо опасен; если с помощью специального материала замкнуть огонь в определенную форму, то, вероятно, удастся смирить его. Внешняя проявленность для него смерть.

— А что это за специальный материал, необходимый, как вы говорите, для его материализации? — спросили мы с полковником в один голос, хотя я, кажется, успел догадаться.

— Материал, быть может, и не слишком для нас приятный, но достаточной эффективный, — доктор выдержал спокойную паузу. — Испарения свежепролитой крови.

— Надеюсь, не человеческой крови? — вскакивая с кресла, выкрикнул полковник Рэгги. Казалось, глаза у него вот-вот вылезут из орбит.

Лицо Джон Сайленса уже не было сковано напряжением, а легкий смешок доктора дал нам желанную, хотя и недолгую разрядку.

— Думаю, дни человеческих жертвоприношений безвозвратно миновали, — мой друг говорил спокойно и убедительно. — Для нашей цели вполне достаточно крови какого-нибудь животного; уверен, что эксперимент не принесет нам ничего неприятного. Единственное условие — кровь должна быть свежепролитая и густая, с той жизненной эманацией, которая привлекает именно этот класс элементарных субстанций. Возможно… возможно, в усадьбе найдется какая-нибудь свинья, предназначенная для продажи на рынке.

Он отвернулся, чтобы скрыть улыбку, но нашему хозяину, с трудом переходившему от одного чувства к другому, было не до шуток — честный и прямодушный, он, по всей видимости, тщательно взвешивал многие обстоятельства. В конце концов целеустремленность и научное беспристрастие доктора, который успел уже приобрести над ним большое влияние, одержали верх; вскоре он успокоился и коротко заметил, что это вполне осуществимое предложение.

— Есть и другие, менее неприятные методы, — продолжал объяснять доктор Сайленс, — но они требуют времени и тщательных приготовлений, а события зашли, на мой взгляд, слишком далеко, чтобы думать об отсрочке. Впрочем, предложенный мной эксперимент не причинит вам никакого беспокойства: мы будем сидеть вокруг чаши в ожидании результатов. Вот и все. Эманация крови — первое, по словам Леви, воплощение универсальной жидкости — и есть тот материал, из которого существа бестелесные, или, если угодно, духи, могут создавать себе временное обличив. Этот процесс используется с незапамятных времен и лежит в основе всех жертвоприношений, связанных с пролитием крови. Его знали жрецы Ваала, он известен современным экстатическим танцорам, которые наносят себе раны, дабы дать возможность проявиться танцующим вместе с ними фантомам. И даже наименее одаренный из всех ясновидцев скажет вам, что вокруг боен и над покинутыми полями сражений витают бесчисленные духи, чьи облики просто не поддаются описанию. Но не подумайте, — добавил он, заметив, что наш хозяин беспокойно поеживается, — будто у нас есть хоть какие-нибудь основания опасаться эксперимента, который мы проведем в прачечной, ибо случай этот довольно простой, и только мстительный характер сущности, управляющей элементарным огнем, вызывает некоторое беспокойство и тревогу за нашу безопасность.

— Любопытно. — Полковник глубоко вздохнул, словно собирался говорить о вещах неприятных, и вдруг обрел непривычную для него словоохотливость: — В годы моего пребывания среди горных племен Северной Индии я сам, лично сталкивался со случаями резкого прекращения жертвоприношений некоторым богам и видел, к каким катастрофическим последствиям это приводило. Ни с того ни с сего вспыхивали хижины, загорались даже одежды на туземцах. Во время своих занятий, — он указал на книжные полки и заваленный книгами стол, — я читал, что сирийские служители культа в процессе ритуальных танцев резали свои тела ножами и тем самым вызывали огромные шары огня, которые принимали чудовищные, ужасные облики; и еще я помню, что перед императором Юлианом предстали смутные фигуры и бледные лица духов, притязавших на бессмертие, и потребовали, чтобы он возобновил жертвоприношение крови, «испарений которой они лишены со времени установления христианства».

Мы с доктором Сайленсом с большим удивлением выслушали его внезапную речь, ибо никто из нас не ожидал, что полковник обладает такой эрудицией.

— Тогда, возможно, вы читали, — спросил доктор, — как космические божества некоторых диких народов, примитивных по своей природе, веками поддерживали свое существование с помощью жертвоприношений крови?

— Нет, — ответил полковник Рэгги, — об этом я не читал.

— Во всяком случае, — добавил Джон Сайленс, — я рад, что у вас есть некоторое знакомство с предметом, ибо это поможет вам отнестись с большим пониманием к нашему эксперименту и вы сможете оказать нам большее содействие. Повторяю, в нашем случае кровь требуется лишь для того, чтобы выманить существо из его логова и придать ему зримую форму.

— Вполне понимаю. И если я только что колебался, — признался полковник и, явно смущенный своей слишком длинной тирадой, снова стал говорить медленно и сбивчиво, — то только потому, что хотел убедиться: провести этот ужасный эксперимент вас побуждает не простое любопытство, но сознание реальной необходимости.

— Под угрозой ваша личная безопасность, безопасность всех ваших домочадцев и безопасность вашей сестры, — подтвердил доктор. — После того как я увижу своими глазами то, что ожидаю увидеть, надеюсь, мне удастся установить происхождение этого элементарного огня и истинные цели направляющей его сущности.

Полковник Рэгги поклоном выразил свое согласие.

— Я рассчитываю на помощь луны, — добавил доктор. — Ранним утром она как раз будет полной, а подобные элементарные субстанции проявляют наибольшую активность в период полнолуния. Это наблюдение, как вы можете заметить, я почерпнул из вашего дневника, полковник.

На том и договорились. Полковник Рэгги предоставит материал для проведения эксперимента, и все мы встретимся в полночь. Оставалось сомнение, успеет ли наш хозяин управиться к назначенному часу, но это уже его забота. Мы с доктором были уверены, что он сдержит слово. В какое время будет забита свинья — в полдень или в полночь, — не имело никакого значения, ну разве что в последнем случае полковнику, видимо, придется пожертвовать своим сном.

— Стало быть, встречаемся в прачечной, — подытожил Джон Сайленс. — Втроем, в полночь, когда все в доме спят и никто не помешает нам провести эксперимент.

Он обменялся многозначительным взглядом с нашим хозяином, и тут слуга сообщил о прибытии семейного доктора, а потому полковник поторопился в комнату сестры.

На весь остаток дня Джон Сайленс исчез. Я втайне подозревал, что он отправился на плантацию, а оттуда в прачечную, но, как бы там ни было, больше мы его в этот день не видели. Я не сомневался, что он готовится к ночному эксперименту, но мог лишь догадываться о характере его приготовлений. Из комнаты доктора слышался какой-то шум, доносились ароматы, похожие на благовония; и, зная, что он считает обряды некими передатчиками энергии, я вряд ли ошибался в своих догадках.

Покинув комнату сестры глубоко расстроенным, большую часть дня отсутствовал и полковник Рэгги; мы встретились с ним за вечерним чаем, и в ответ на мой вопрос о состоянии мисс Рэгги полковник сказал, что она пока не может объяснить, что именно вызвало у нее такое сильное потрясение. Да, его сестра пытается говорить, но ее речь истерична и бессвязна, и врач опасается, что несчастная утратила память и даже, быть может, рассудок.

— Но уж ходить-то она, во всяком случае, будет, — не зная, как выразить свое сочувствие, не очень уместно вставил я.

А полковник со странным смешком ответил:

— О да, в этом нет никаких сомнений.

Только случайно подслушанный — разумеется, помимо моей воли — обрывок разговора позволил пролить некоторый свет на действительное состояние старой леди. Случилось так, что, когда я вышел из комнаты, полковник Рэгги и семейный доктор вместе спускались по лестнице, и слова их беседы коснулись моего слуха, прежде чем я успел кашлянуть, чтобы дать знать о своем присутствии.

— Вы должны во что бы то ни стало четко следовать предписанию, — решительно произнес доктор. — Ничто не должно нарушать ее спокойствия. Следует пресечь все ее попытки выходить из дома, в случае необходимости — силой. То, что она постоянно стремится в какой-то лес, — не более чем истерия. Ни в коем случае нельзя потакать этому ее желанию.

— Можете не сомневаться, — отвели полковник уже внизу.

— Почему-то это странное желание глубоко запечатлелось в ее душе, — рассуждал доктор, очевидно стараясь подобрать утешительное объяснение; но собеседники отошли уже далеко, и дальнейшего их разговора я не слышал.

За обедом, под предлогом головной боли, Джон Сайленс отсутствовал, и, хотя ему послали полный обед, я склонен думать, что весь этот день он постился.

Мы разошлись по своим комнатам пораньше, надеясь, что домочадцы последуют нашему примеру; скажу откровенно, когда в десять часов вечера я временно попрощался с полковником Рэгги и отправился к себе, чтобы мысленно приготовиться к ожидавшему нас эксперименту, у меня вдруг сжалось сердце, ибо только теперь до меня наконец дошло, что это полночная церемония в прачечной — затея весьма необычная и опасная. В жизни бывают такие минуты, когда разумный человек, понимающий ограниченность своих возможностей, просто обязан пойти на попятный. И если бы не хорошо известный мне нрав нашего руководителя, я, вероятно, тут же принес бы свои извинения, спокойно улегся бы спать, а утром выслушал бы волнующий рассказ о том, что произошло ночью. Но Джон Сайленс был не из тех людей, которые позволили бы мне отсидеться в своей комнате, поэтому, расположившись у пылающего камина и отсчитывая минуты, я всячески старался укрепить в себе решимость и волю, дабы не убояться ни людей, ни демонов, ни элементарных огней.

III

За четверть часа до полуночи, надев тяжелое свободное пальто и легкие спортивные туфли, я крадучись вышел из своей комнаты. На лестничной площадке, возле двери доктора, прислушался: все тихо, дом погружен в кромешную тьму, ни проблеска света под чьей-либо дверью, только из конца коридора, где помещалась комната мисс Рэгги, слышались слабые звуки смеха и бессвязный лепет, что, естественно, отнюдь не успокоило мои взвинченные нервы. Быстро миновав прихожую, я вышел через парадную дверь в ночную темноту.

Упоительно свежий, с острым холодком воздух был напоен ночными ароматами, в небе сверкали мириады свеч, чуть колыхаясь, вздыхали верхушки сосен. Зрелище необъятного ночного неба на миг взбодрило мою кровь, ибо яркие, бесстрастные звезды вселяют мужество, но едва я завернул за угол и тихо пошел по дорожке, усыпанной гравием, как сердце у меня снова упало. Над траурными султанами Двенадцатиакровой плантации только-только показался неровный желтый полукруг луны: царица ночи взирала на нас так внимательно, как будто призвана была следить за исполнением предначертаний рока. Среди поднимающихся от земли испарений ее бледный лик выглядел до странности незнакомым, почти утратившим свое обычное выражение снисходительного презрения. Опустив глаза и держась в тени ограды, я направился к условленному месту.

Прачечная, как я уже упоминал, стояла в стороне от дома и усадебных построек, позади теснились лавровые рощи, с другой стороны примыкал огород, откуда доносился сильный запах удобренной почвы и овощей. Тени заколдованного леса, сильно удлиненные восходящей луной, достигали ее стен и ложились темным покровом на каменные черепицы крыши. Все мои чувства были настолько обострены, что я, вероятно, мог бы заполнить целую главу описанием бесконечных мелких подробностей — теней, запахов, звуков, — необычайно четко запечатлевшихся в моем сознании за те несколько секунд, что мне пришлось стоять перед закрытой деревянной дверью.

Затем я заметил, как в лунном свете кто-то двигается в мою сторону, и чуть погодя ко мне быстро и бесшумно присоединился Джон Сайленс; он был без пальто и с непокрытой головой. Его глаза горели с пронзительной яркостью, а бледное лицо буквально светилось во тьме.

Он знаком велел мне следовать за ним, распахнул дверь и вошел внутрь.

В прачечной было холодно, как в подвале. И от кирпичного пола, и от побеленных стен в пятнах сырости и дыма исходила промозглая морось. Прямо перед нами зиял огромный черный зев печи; в топке все еще лежали груды древесного пепла; по обеим сторонам выступающей вперед дымовой трубы утопали глубокие ниши для больших котлов, в которых кипятили одежду. На крышках этих котлов стояли две небольшие керосиновые лампы с красными абажурами — единственный источник света во всей прачечной. Прямо перед печью был установлен круглый столик с тремя стульями, узкие щелевидные окна смутно высвечивали полускрытые среди теней стропила, а над ними вздымались своды потолка. Мрачная и непривлекательная, несмотря на красное освещение, прачечная походила на заброшенную, без скамей и без кафедры, молельню; будничное предназначение этого неприглядного места никак не совмещалось с той мистической целью, которая привела нас сюда.

Видимо, я невольно вздрогнул, потому что мой компаньон повернулся и посмотрел на меня ободряюще; он так великолепно владел собой, что и мне в какой-то степени передалось его самообладание, возвратилось ослабшее было мужество. Простите за вычурное сравнение, но в минуту опасности его взгляд походил на ограждение, позволяющее спокойно идти по краю бездонной пропасти.

— Я готов, — шепнул я, поворачиваясь, чтобы лучше слышать приближающиеся шаги.

Доктор кивнул, по-прежнему не сводя с меня глаз. Наш шепот довольно гулко отдавался под мрачными сводами.

— Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Далеко не у всех хватило бы мужества явиться сюда, не теряйте хладнокровия и представляйте себе, что ваше внутреннее существо в защитном панцире.

— Со мной все в порядке, — повторил я, проклиная выбивающие дробь зубы.

Джон Сайленс взял мою руку и пожал ее, это пожатие, казалось, передало мне часть его непоколебимой веры в себя. Глаза и руки сильного человека имеют несомненную власть над чужой душой. Очевидно, он угадал мою мысль, ибо в уголках его рта мелькнула легкая улыбка.

— Вы почувствуете себя спокойнее, — тихо сказал доктор, — когда вся эта история завершится. Разумеется, мы можем положиться на полковника, однако помните, — предостерегающе добавил он, — что древний дух способен вселиться в нашего перепутанного друга, ибо он не знает, как это предотвратить. А втолковать полковнику, что он должен делать… — Джон Сайленс выразительно пожал плечами. — Итак, если это и произойдет, то лишь на время; я позабочусь, чтобы с ним не случилось ничего дурного.

Доктор одобрил сделанные в прачечной приготовления.

— Красный цвет, — сказал он, показывая на лампы с абажурами, — имеет наименьшую частоту колебаний. Сильный свет с большой частотой колебаний мешает материализации; если она и происходит, то на очень короткий период.

Я был не вполне с ним согласен: полная темнота создает иллюзию безопасности, ощущение собственной невидимости, полусвет же разрушает эту иллюзию, — но, вспомнив предупреждение хранить хладнокровие, решительно подавил все опасения.

В дверях появилась фигура полковника Рэгги. Хотя он и шел на цыпочках, тяжелая его поступь далеко разносилась в ночной тиши, ибо свобода движений полковника была ограничена бременем, которое он нес; на вытянутых руках хозяин дома держал большую желтоватую чашу, покрытую белой салфеткой. Лицо его было хоть и напряжено, но спокойно. Он тоже прекрасно владел собой. Я представил, какое бессчетное число раз приходилось ему вскакивать по тревоге, вести утомительное наблюдение за противником и, не зная устали, отбивать нападения; подумал о том, сколько испытаний и потрясений перенес он за свою жизнь, включая и ужасное происшествие, случившееся с его сестрой, — и все же этот человек сумел сохранить несгибаемое мужество, не отступающее даже перед лицом самой грозной опасности, — именно это и имел в виду Джон Сайленс, когда сказал, что на него «можно положиться».

Кроме суровой напряженности и землистого цвета лица, я не заметил никаких внешних признаков той бури, которая, несомненно, бушевала сейчас в душе полковника; и необыкновенная выдержка этих двоих людей, хотя и проявляющаяся у каждого из них по-разному, так приободрила меня, что к тому времени, когда закрыли дверь и мы обменялись безмолвными приветствиями, я уже полностью держал себя в руках и был уверен, что хладнокровно выдержку любое испытание.

Полковник Рэгги осторожно поставил чашу в самый центр стола.

— Полночь, — кратко сообщил он, взглянув на часы, и мы расположились вокруг стола на заранее приготовленных стульях, как завороженные глядя на легкий парок, который в холодной прачечной пробивался из-под белой салфетки, — на мгновение зависнув над столом, он тут же скрывался в глубокой тени печной трубы.

Согласно распределенным доктором местам, я оказался спиной к двери, напротив черного зева печи. Полковник Рэгги сидел слева от меня, Джон Сайленс — справа, оба вполоборота ко мне, причем доктор был покрыт более густой тенью, чем полковник. Таким образом, мы наблюдали за тремя разными частями стола и, откинувшись на спинки стульев, молча ожидали дальнейшего развития событий.

Около часа не было слышно ни малейшего звука. Наши домашние туфли бесшумно скользили по кирпичному полу; затаив дыхание, мы старались не шевелиться, опасаясь выдать себя шорохом одежды. Это безмолвие — безмолвие ночи и тревожного ожидания — подавляло нас. Даже шипение ламп не нарушало царившую в прачечной тишину; если бы, скажем, свет был способен произвести хоть какой-нибудь шум, не думаю, что мы услышали бы шаги серебристого лунного луча, который оставлял на полу свои бледные следы.

И полковник Рэгги, и доктор, и я — все мы сидели, будто каменные изваяния, не обмениваясь ни словом, ни жестом. Мои глаза непрестанно блуждали между чашей и напряженными лицами справа и слева от меня. В красном свете ламп они походили на безжизненные маски, а легкий парок, струившийся из-под салфетки, давно уже перестал быть видимым.

Когда луна поднялась чуть выше, вдруг повеял ветерок. Своими легчайшими крыльями он еле слышно шелестел над крышей, пробегал вдоль стен, ледяным сквозняком обдавал ноги. Вслушиваясь в дыхание ветра, я представлял себе вересковые пустоши вокруг дома, обнаженные, без единого дерева, одинокие холмы, ближние рощи, мрачные и таинственные в ночной тьме. Особенно яркой была картина Двенадцатиакровой плантации, и мне чудилось даже, будто я вижу, как покачиваются скрученные стволы, слышу, как печально перешептываются верхушки деревьев. В глубине прачечной, за спиной у нас, лучи луны сплетались во все более причудливую сверкающую сеть.

Прошел целый час томительного ожидания, когда около конюшен залаяли собаки, и я увидел, как Джои Сайленс шевельнулся на стуле и, судя по позе, предельно напряг свое внимание. Все мое существо мгновенно откликнулось на происшедшую перемену — я затаил дыхание. Осторожно, не отрывая глаз от столика, зашевелился и полковник Рэгги.

Протянув руку, доктор снял с чаши белую салфетку.

Не знаю, померещилось мне или нет, но красное мерцание ламп стало более тусклым и воздух над столиком как будто сгустился. Вероятно, под влиянием долгого ожидания мне вдруг почудилось, будто что-то витает предо мной и даже касается моих щек своими шелковистыми крыльями. Скорее всего, это была иллюзия. Однако полковник в тот же миг поднял глаза и оглянулся через плечо, как бы следя за чем-то, летающим по прачечной; тщательно застегнув пальто, он взглянул сначала на меня, затем на доктора — и это уже никак нельзя было назвать иллюзией. Потом потемневшее лицо полковника расплылось бесформенной тенью, что тоже не было иллюзией. Плотно сжатые губы, строгое, даже суровое выражение его лица подсказали мне, что полковник открыл нам лишь часть того, что ему довелось перенести в этом доме, — здесь таилось еще много такого, в чем он не смог заставить себя признаться. Я не сомневался в этом. Полковник поворачивался и смотрел вокруг себя так, словно был хорошо знаком с теми таинственными явлениями, о которых даже не упоминал. Он искал взглядом не огонь, а что-то живое, мыслящее, что-то, способное ускользнуть от наблюдения, — некое древнее существо, стремящееся вселиться в него.

И то, что на этот затравленный взгляд полковника доктор ответил взглядом, полным едва уловимого сочувствия, подкрепило мое предположение.

— Приготовьтесь, — шепнул он, и я, поняв, что мой компаньон ободряет и предостерегает меня, мысленно приготовился к самому худшему.

Но еще задолго до того, как полковник Рэгги начал оглядываться, а доктор подтвердил мою догадку о появлении духа, я каким-то шестым чувством уловил, что нас уже больше, чем трое. Это произошло в тот момент, когда повеял ветерок. Лай собак, казалось, послужил сигналом. Не могу объяснить, как пустое место вдруг перестало быть пустым; мои органы чувств неспособны были ничего заметить — изменение баланса личных сил в какой-либо человеческой группе невозможно определить словами и тем более доказать, но ощущается оно безошибочно. Я совершенно точно знал, в какой именно момент под этими сводами появилось четвертое живое существо. И убежден, что знали это и мои компаньоны.

— Следите за светом, — чуть слышно шепнул доктор, и я понял, что в комнате стало ощутимо темнее, причем об игре воображения не могло быть и речи.

Заметив, с каким вниманием доктор Сайленс изучает лицо полковника, я невольно вздрогнул — нет, это был не ужас, а только сильное смятение: казалось, будто меня вознесли на какую-то страшную высоту, где может произойти — и уже происходит — нечто совершенно невероятное. Возможно, я и ощущал страх, но отнюдь не ужас, и тем более не сверхъестественный ужас.

В мой мозг негромко, но настойчиво, как маленькие молоточки, стучались необычные мысли, в подсознании разливались совершенно новые, неизведанные ощущения. Я даже не подозревал, что способен на такие причудливые фантазии. Все мое существо испытывало какое-то небывалое потрясение; я отчетливо слышал таинственный зов глубокой древности. Казалось, вот-вот, под каким-то невероятным утлом, я взлечу в космическое пространство, которого никогда не видел даже во сне. Все это, вместе взятое, производило совершенно необыкновенный эффект, и я был рад, что мне есть на кого опереться: присутствие такого сильного, волевого человека, как доктор, было для меня гарантией душевного равновесия и безопасности.

Энергичным усилием воли я заставил себя вернуться к реальности и попытался сосредоточить свое внимание на столике и сидевших за ним двух безмолвных фигурах. И тут я заметил, что в прачечной произошли некоторые перемены.

Пятна лунного света на полу заволоклись тенью, и лица моих компаньонов были видны не столь ясно, как прежде; на лбу и щеках полковника Рэгги поблескивали капельки пота — температура воздуха явно изменилась. Наступившая жара угнетающе действовала не только на полковника, но и на всех нас. В этой неестественной духоте мы задыхались. И не только в буквальном смысле слова.

— Вы первым почувствовали его приближение, — сказал доктор Сайленс, глядя на полковника. — Это и понятно, ведь вы уже вступали с ним в контакт.

Полковнику не удалось скрыть свое беспокойство — у него так дрожали колени, что было слышно, как шаркают его комнатные туфли. Он кивнул, подтверждая, что расслышал слова доктора, но ничего не ответил. По всей видимости, ему лишь с огромным трудом удавалось держать себя в руках. Я знал, с чем борется полковник: как предупреждал доктор Сайленс, в него должен был вселиться дух, и он яростно, хотя и тщетно, сопротивлялся.

Между тем мной овладело странное, дурманящее веселье. Жара становилась все сильнее, но теперь почему-то оказывала приятное действие: в приподнятом настроении я ощущал, как мысли с необычайной быстротой проносились в моей голове, воображение порождало живые картины, в крови играли яростные желания, — все члены моего тела наполняла могучая энергия, сродни энергии молнии. Я не испытывал сильного беспокойства, подобно полковнику, чувствовал лишь смутное опасение, что все это может достичь чрезмерной интенсивности, которая может спалить меня, превратив мои душу и тело в пламя чистого духа. Темп жизни ускорился настолько, что долго так не могло продолжаться. Это был какой-то утысячеренный экстаз.

— Крепитесь! — шепнул Джон Сайленс мне на ухо; вздрогнув, я увидел, что полковник Рэгги встает. Поднялся и доктор. Я последовал их примеру и впервые заглянул в чашу. К своему изумлению и ужасу, я заметил, что кровь начинает бурлить.

За ходом эксперимента мы наблюдали стоя. Он развивался со стремительной быстротой. Если я и испытывал раньше что-то похожее на сонливость, то сейчас от нее и следа не осталось.

Никогда не забуду этого зрелища: полковник Рэгги стоит передо мной — прямой и непоколебимый, широко расставив ноги, оглядываясь в невероятном смятении, но преисполненный непримиримого духа борьбы. На его потных щеках играют отблески красного света, на смертельно бледном лице резко выделяются глаза, дышит он тяжело, однако, конвульсивно вздрагивая, изо всех сил старается держать себя в руках; он готов к встрече с врагом, но тот, если и существует, пока невидим, — так и стоит полковник, неподвижный, готовый к любому повороту событий. Я никогда не видел, чтобы у него была такая бледная кожа и такое пылающее лицо, — не видел и никогда не захочу увидеть еще раз.

А потом на лицо полковника стала наползать густая черная тьма, стиравшая знакомые черты: постепенно, дюйм за дюймом она заволокла все его тело. Тут только до меня дошло, что процесс перевоплощения начался. Я двигался из стороны в сторону, наблюдая за происходящим, и наконец понял, что тьма отнюдь не застилает лицо полковника Рэгги, а как бы висит между ним и мной наподобие завесы. Что-то бесформенное исходило из пола и собиралось над столиком с чашей. Количество крови в ней значительно убавилось.

Лицо полковника продолжало меняться. Одна его половина была освещена красной лампой, другая — бледным лунным светом, струящимся из высоких окон, поэтому наблюдать за всеми подробностями этой перемены было трудно. Мне только показалось, что хотя черты и остались прежними — те же глаза, нос, рот, — но отражавшаяся в них внутренняя жизнь подверглась глубоким изменениям: на лицо полковника легла печать могущества, его выражение стало непостижимо загадочным и исполненным какой-то необъяснимой угрозой.

Вдруг он открыл рот и заговорил; при звуках этого изменившегося, хотя глубокого и музыкального, голоса я весь похолодел, а мое сердце учащенно забилось. Незримое существо, Дух, как и предполагал доктор Сайленс, завладело умом полковника и заговорило его устами.

— Я вижу перед собой тьму, подобную той, что поглотила Египет, — произнес знакомый и в то же время какой-то чужой голос. — И они исходят из этой тьмы, исходят из тьмы…

Я инстинктивно вздрогнул. Доктор на мгновение повернулся ко мне, затем сосредоточил все свое внимание на полковнике, и интуиция подсказала мне, что он наблюдает за самым загадочным поединком, какой когда-либо проходил в душе человеческой, — и не просто наблюдает, а в любую минуту готов защитить человека.

— Он уже одержим, в него вселился дух, — шепнул доктор. Лицо моего компаньона поразило меня: оно выражало ликование, даже восторг.

Тем временем видимая тьма все текла и текла из пола, она напластовывалась тонкими слоями, застилая наши глаза и лица, и распространилась по всему помещению. Оставалось лишь слабое, призрачное свечение, постепенно уступившее место бледному неземному сиянию, которое перекинулось и на нас. В самом сердце этого сияния я увидел пылающие фигуры — не людей или каких-либо живых существ, а огненные шары, треугольники, кресты и другие геометрические фигуры, которые то вспыхивали, то гасли, создавая видимость пульсации, быстро носились взад и вперед по воздуху, то поднимаясь, то опускаясь, а в непосредственной близости к полковнику они вели себя особенно странно: часто собирались вокруг его головы и плеч, иногда даже садились на него, как гигантские огненные насекомые. И все время слышалось слабое шипение, такое же, как днем на плантации.

— Это элементарные огни, — вполголоса сказал доктор. — Готовьтесь к появлению их хозяина.

Огни продолжали попеременно разгораться и гаснуть, среди темных стропил слышались слабые отголоски шипения, и вдруг из уст полковника раздался ужасный голос — могучий и по-своему великолепный, исполненный величия, подобно гласу самого Времени, доносящемуся из бесконечных каменных переходов, из величественных храмов, из самого сердца пирамид. Этот глас, казалось, исходил из бездны прошлого:

— Я видел моего божественного Отца, Осирис! Я рассеял ночную мглу. Я вырвался из-под земли и воссоединился со звездными божествами.

Лицо полковника обрело нечеловеческое величие. Старый солдат смотрел прямо перед собой ничего не видящим взглядом.

— Наблюдайте! — шепнул доктор Сайленс тоже как будто издалека.

Уста полковника разомкнулись, и вновь загремел ужасный глас:

— Тот ослабил пелены, которыми Сет сковал мои уста. Я занял свое место среди великих небесных ветров.

За стенами и над крышей скорбно застонал ночной ветерок.

— Слушайте, — шепнул доктор, а глас продолжал вещать:

— Я скрылся среди вас, о неубывающие звезды. И я помню свое имя — то имя, под которым меня знают в Доме… Огня!

Глас замолк вместе со всеми отголосками. Заметно было, что нечеловеческое напряжение спало с полковника Рэгги. Исчезло и ужасное выражение его лица.

— Великий ритуал, — шепотом объяснил мне доктор Сайленс. — Книга мертвых. Вселившийся дух покидает его. Скоро кровь должна создать видимый облик.

Полковник Рэгги — все это время он стоял совершенно неподвижно — покачнулся и, вероятно, упал бы в состоянии коллапса, если бы доктор вовремя не поддержал его.

— Я опьянел от вина Осириса, — воскликнул он, и в этом возгласе уже звучал его собственный голос. — Но в пути… меня… охраняет Вечный Страж — Гор. — Голос постепенно затих, оборвавшись жалобным стоном.

— А теперь наблюдайте внимательно, — предупредил меня доктор Сайленс. — Сейчас должен появиться сам Великий Огонь.

В воздухе неожиданно свершилась какая-то ужасная перемена; ноги у меня стали как бумажные, и я вынужден был упереться рукой о столик. Полковник Рэгги стоял, нагнувшись над чашей, — лицо его было освещено лишь красным светом лампы, все огненные фигуры исчезли, а за спиной у него, как серебристый туман, колыхалось бледное лунное сияние.

Мы оба смотрели на чашу, уже почти пустую; полковник склонился так низко, что я боялся, как бы, потеряв равновесие, он не упал прямо на нее; и смутная тень перед нами начала принимать явственные очертания.

Джон Сайленс быстро вышел вперед, встав между нами и тенью, — прямой, величественный, полный хозяин положения. Лицо у него было спокойное, почти улыбающееся, и лишь глаза ярко горели. За его спиной мы чувствовали себя так, словно были защищены каким-то чудодейственным покровом. Отвращение и ужас, которые я испытывал, наблюдая, как сверхъестественное существо обретает зримые очертания, уменьшились до такой степени, что мне даже удалось поднять глаза над чашей.

По мере того как облик духа становился все явственнее, в прачечной воцарялась какая-то удивительная тишина, похожая на покой, царящий в самом сердце движущегося циклона. В испарениях крови уже вырисовывались черты того существа, которое повелевало элементарным огнем. На наших глазах оно росло, темнело и обретало видимую плоть. Нижняя его часть была скрыта столиком, но верхняя постепенно открывалась во всей красе, будто кто-то невидимый медленно стаскивал с нее покрывало. И хотя существо еще не успело приобрести нормальных пропорций, в значительной степени оставаясь бесформенным, оно быстро концентрировалось, и я уже мог различить его колоссальные плечи, шею, нижнюю часть темных челюстей, ужасный рот, зубы и губы… Незримое покрывало продолжало подниматься, открывая моему взору нос и скулы, еще мгновение — и я смотрел бы потустороннему существу прямо в глаза…

Но тут доктор Сайленс сделал нечто совершенно для меня неожиданное и непонятное, объяснений по этому поводу я, кстати сказать, так и не получил от него до сих пор. Повелительным тоном он произнес какую-то фразу и, шагнув вперед, встал между мной и лицом существа, которое как раз в это время должно было обрести полную завершенность.

— Берегитесь! — закричал доктор. — Сейчас исторгнется пламя!

И в самом деле, из зева печи с ревом вырвался огромный язык пламени, и на одно мгновение в прачечной стало светло как днем. Мое лицо ослепила яркая вспышка, тело обдало таким жаром, что оно будто все съежилось. Раздались чьи-то шаги, и полковник Рэгги издал такой дикий крик, какого я никогда в жизни не слышал. Невероятная жара сковывала дыхание, а яркая вспышка, казалось, лишила меня зрения.

Когда через несколько мгновений ко мне вернулась способность видеть, я различил полковника Рэгги с неестественно бледным, испещренным какими-то пятнами лицом — он находился совсем рядом со мной. Около него стоял доктор Сайленс, не скрывавший своего ликования по поводу столь успешного завершения эксперимента. Полковник попробовал ухватиться за меня, но не успел и, покачнувшись, тяжело рухнул на кирпичный пол.

Снаружи пронесся сильнейший шквал, чуть не сорвавший крышу, и спустя мгновение затих так же внезапно, как и налетел. В наступившей тишине я заметил, что сверхъестественное существо исчезло, а доктор склонился над полковником Рэгги, помогая тому сесть.

— Снимите с ламп абажуры, — сказал он, — нам надо больше света, как можно больше света!

Полковник Рэгги сидел на полу, и на его лицо упал ставший заметно более ярким свет: оно было землистого цвета, все перекошенное, потное; за этот короткий промежуток времени глаза этого бесстрашного человека потускнели, возле уголков рта образовались складки, он как-то сразу постарел. Но выражение глубокого беспокойства и тревоги покинуло его. Он испытывал явное облегчение.

— Исчез! — воскликнул полковник, остолбенело глядя на доктора и с трудом поднимаясь на ноги. — Слава богу, наконец-то исчез! — Он растерянно огляделся, как бы стараясь понять, где находится. — Этот дух вселялся в меня? Я нес какую-то бредятину? — спросил он без обиняков. — После того как наступила эта проклятая жарища, я ничего не помню…

— Через несколько минут вы придете в себя, — пообещал доктор. К своему бесконечному ужасу, я увидел, что он исподтишка стирает с лица темные пятна. — Наш эксперимент увенчался успехом.

Быстрым взглядом он попросил меня убрать чашу: я торопливо сунул ее под крышку ближайшего котла, а мой друг тем временем поддерживал полковника.

— И никто из нас не пострадал, — заключил доктор.

— А огни? — спросил все еще ошеломленный полковник. — Огней больше не будет?

— По крайней мере они в значительной степени нейтрализованы, — уклончиво ответил Джон Сайленс.

— А «наводчик пушки», — продолжал полковник, едва сознавая, что говорит, — вам удалось выяснить, кто он?

— Материализация состоялась, — заверил его доктор. — Теперь я знаю совершенно точно, какой направляющий интеллект скрывался за всем этим.

Полковник Рэгги уже мог стоять без посторонней помощи, и хотя еще плохо схватывал значение слов, но память мало-помалу возвращалась к нему, и он пытался соединить обрывочные воспоминания в единое целое. В прачечной стало еще холоднее, и полковник дрожал.

— С вами все в порядке? — спросил его доктор, скорее констатируя факт, чем задавая вопрос.

— Да. И за это я должен поблагодарить вас обоих, — полковник глубоко вздохнул, вытер с лица пот и даже попробовал улыбнуться. Он был похож в этот момент на воина, вернувшегося с поля сражения, хотя и раненого, но презирающего свои раны.

Окончательно придя в себя, наш хозяин повернулся к доктору с немым вопросом в глазах.

— Именно то, что я и предполагал, — спокойно произнес Джон Сайленс. — Это был элементарный огонь, присланный еще во времена Фив, за многие столетия до Христа, и сегодня ночью, впервые за все эти тысячелетия, он освободился наконец от магического заклятия.

Мы оба даже не пытались скрыть своего изумления. Полковник Рэгги так и застыл открыв рот, тщетно пытаясь вымолвить хотя бы слово.

— А если мы разроем пол, — многозначительно добавил доктор, показывая вниз, где темнота была особенно густа, — то обнаружим тоннель или подземный ход, ведущий к Двенадцатиакровой плантации. Он был вырыт еще вашим… предшественником.

— Подземный ход, вырытый моим братом? — выдохнул полковник. — Но ведь сестра должна была знать об этом — они жили тут вместе… — Он вдруг замолчал.

Джон Сайленс медленно наклонил голову.

— Думаю, да, — спокойно подтвердил он, внимательно глядя на глубоко задумавшегося полковника. — Ваш брат, несомненно, испытывал те же муки, что и вы. Он попробовал захоронить ее в лесу и, чтобы защититься от преследовавших его сил, обнес лес круговой оградой с магическими заклятиями. А эти сверкающие звезды на земле…

— Но что именно он хотел захоронить? — спросил полковник, отступая, чтобы опереться, к стене.

Прежде чем ответить, доктор Сайленс пристально оглядел нас обоих. Вероятно, размышлял: сказать нам прямо сейчас или после полного завершения расследования.

— Мумию, — тихо ответил он, — мумию, которую ваш брат похитил из места ее погребения и привез сюда.

Полковник Рэгги упал на ближайший к нему стул, с замиранием сердца ловя каждое слово. Он был слишком поражен, чтобы выдавить из себя хоть звук.

— Мумию какой-то важной особы, скорее всего жреца, защищенную от воров и осквернителей с помощью древней ритуальной магии. В те времена умели использовать для защиты мумий стихийные силы, которые даже по прошествии веков будут преследовать любого, кто посягнет на святыню. В данном случае это был элементарный огонь.

Доктор Сайленс подошел к лампам и погасил их одну за другой. Он сказал все, что считал нужным. Следуя его примеру, я сложил столик и взял стулья, а наш хозяин, все еще не пришедший в себя и молчаливый, машинально повинуясь жесту доктора, направился к двери.

Мы уничтожили все следы эксперимента, а пустую чашу отнесли обратно в дом и прикрыли плотным пальто.

Воздух на улице был прохладный и благоуханный: звезды начинали меркнуть, а с востока, где появились первые признаки наступающего для, веял свежий ветерок. Был уже шестой час.

Мы крадучись вошли в прихожую, заперли дверь и стали на цыпочках подниматься по лестнице. Держа в руке свечу, полковник кивнул, молча пожелав нам спокойной ночи, и шепотом сообщил, что, с нашего согласия, раскопки начнутся сегодня же.

Затем он тихо направился к комнате своей сестры.

IV

Но ни интригующее упоминание о мумии, ни предстоящие раскопки не могли повлиять на естественную реакцию, которая последовала за необычайным напряжением последних двенадцати часов. Я спал мертвым сном, без каких-либо сновидений. Разбудило меня чье-то прикосновение, и, открыв глаза, я увидел, что около моей кровати стоит доктор Сайленс, готовый к выходу, в верхней одежде.

— Вставайте, — сказал он. — Уже время утреннего чая. Вы проспали почти двенадцать часов.

Я спрыгнул с кровати и стал торопливо приводить себя в порядок, а мой компаньон, расположившись в кресле, беседовал со мной. Вид у него был свежий, хорошо отдохнувший, и вел себя доктор еще спокойнее, чем обычно.

— Полковник Рэгги приготовил кирки и лопаты. Сейчас мы выкопаем эту мумию, — сообщил он. — Надеюсь, ничто не помешает нам уехать утренним поездом.

— Я готов уехать хоть сегодня вечером, если, конечно, вы не возражаете, — откровенно признался я.

Но доктор Сайленс отрицательно покачал головой.

— Нужно довести дело до конца, — серьезно сказал он, и я понял, что нас ожидают еще какие-то неприятные происшествия.

Все время, пока я одевался, доктор продолжал говорить.

— Это один из типичных случаев, когда мумия мстит за свое похищение; каждый раз подобное дело бывает нешуточным, — объяснил он, предвосхищая мои вопросы, — ибо мумии важных особ — царей, жрецов, магов — хоронили с соблюдением всех ритуальных обрядов и, как вы видели, весьма эффективно защищали от осквернения, а тем более уничтожения. В Египте существовала вера, согласно которой сохранность мумии обеспечивает и сохранность ее двойника — Ка;[8] можно также предположить, что магическое бальзамирование применялось для предотвращения скорой реинкарнации, ибо сохранение тела препятствовало возвращению духа к суете земной жизни; во всяком случае, египтяне знали, как использовать могучие защитные силы против осквернителей. Вы видели — и еще увидите, — добавил он со значением, — какая судьба ожидает тех, кто похищает мумии да еще и пытается снять с них пелены.

Пристегивая воротник, я заметил отраженное в зеркале лицо доктора: оно было совершенно серьезно. Не приходилось сомневаться, что Джон Сайленс хорошо знает, о чем говорит.

— Путешественник, брат полковника, который привез сюда эту мумию, несомненно, подвергся преследованию потусторонних сил, призванных защищать доверенное им тело от нечестивых посягательств, потому-то он и пытался захоронить мумию в лесу и обнести место захоронения магическим кругом ограды. Очевидно, он кое-что знал о совершаемых в таких случаях обрядах; светящиеся звезды, не раз пугавшие окрестных жителей, конечно же, были пентаграммами, разложенными через равные промежутки по кругу. Но он, видимо, знал недостаточно, а быть может, и просто не догадывался, что эту мумию охранял огонь. Огонь нельзя окружить огнем, хотя, как вы видели, его можно высвободить огнем.

— Стало быть, ужасная фигура, которую мы видели в прачечной… — начал было я, пораженный необычайной разговорчивостью доктора.

— …это, несомненно, подлинное Ка мумии, действующее, как обычно, через своего посредника — огонь, — закончил за меня фразу мой компаньон. — Что до мумии, то она была, вероятно, погребена много тысячелетий назад.

— А мисс Рэгги?

— Мисс Рэгги? — повторил он с внезапной озабоченностью. — Мисс Рэгги…

В дверь постучал слуга, доложивший, что чай подан и полковник ждет нас. Появление слуги прервало наш разговор. Доктор Сайленс направился к двери, пригласив меня жестом следовать за ним. Судя по его виду, на свой последний вопрос я все равно не получил бы ответа.

— А где мы начнем копать? — спросил я, не в силах подавить любопытство. — Вы определите это место методом предсказания или…

Около двери доктор остановился, оглянулся на меня и вышел, увидев, что я все еще не закончил одеваться.

Уже смеркалось, когда мы втроем молча направились к Двенадцатиакровой плантации; небо было застлано облаками, с востока дул сильный ветер. Старый дом тонул в унылой полумгле; воздух, казалось, полнился вздохами. Инструменты были уже разложены на самой опушке, мы разобрали лопаты и кирки и вслед за нашим предводителем направились в лес. Пройдя около двадцати ярдов, Джон Сайленс остановился. У его ног лежало круглое пепелище, достаточно заметное среди окружающей белой травы.

— Тут три таких пепелища, — сказал он, — и все три расположены на одной линии. Каждая из них находится над подземным ходом, соединяющим прачечную — бывший музей — с пещерой, где сейчас покоится мумия.

Счистив обгорелую траву, он начал копать, и мы последовали его примеру; я орудовал киркой, остальные — лопатами. Никто не произносил ни слова. Энергичнее всех трудился полковник. Почва была мягкая, песчаная, нам попалось лишь несколько змееподобных корней и относительно больших камней. Тут-то и пригодилась моя кирка. Между тем воцарилась тьма, и в верхушках деревьев зашумел пронизывающе холодный ветер.

Вдруг, не успев даже вскрикнуть, полковник Рэгги провалился по самую шею.

— Подземный ход! — воскликнул доктор, помогая раскрасневшемуся, запыхавшемуся и покрытому песком и потом полковнику выбраться наружу. — Разрешите, я пойду первым.

Он проворно соскользнул в образовавшееся отверстие, и через мгновение мы услышали его голос, приглушенный песком и расстоянием.

— Следующим спускайтесь вы, Хаббард, а затем полковник Рэгги, если он хочет.

— Конечно, я пойду с вами, — заявил полковник, глядя, как я спускаюсь в подземный ход.

Диаметром этот ход был с большую канализационную трубу, передвигаться в которой можно было лишь на четвереньках. Тьма здесь царила кромешная. Через минуту тяжелый стук падения и осыпь песка возвестили о том, что к нам присоединился полковник Рэгги.

— Держитесь за мою ногу, — сказал доктор Сайленс, — а полковник пусть держится за вашу.

Медленно, прилагая изрядные усилия, мы поползли вдоль подземного хода, выкопанного в зыбком песке и кое-где укрепленного деревянными опорами и столбами. Я боялся, как бы нас всех не погребло заживо. Мы ничего не видели на дюйм перед собой и пробирались на ощупь. Спертый воздух сильно затруднял дыхание, и полковник полз за мной очень медленно: в таком положении это было нелегко.

За десять минут мы едва преодолели десять ярдов, как вдруг нога доктора выскользнула у меня из руки.

— Ах, вот оно что, — донесся до меня его голос откуда-то сверху.

Джон Сайленс стоял в пещере, и в следующий миг я уже присоединился к нему. Чуть погодя подполз и полковник Рэгги. Доктор достал свечи, а мы — захваченные с собой спички.

Но еще до того, как стало светло, нас всех охватило необъяснимое чувство ужаса. Стоя бок о бок, тесно прижимаясь друг к другу в этой песчаной пещере в трех футах под землей, мы вдруг почувствовали близость чего-то древнего, необыкновенного и угрожающего, даже в кромешной тьме мы явственно ощущали что-то величественное и зловещее. Не знаю, как определить словами то, что мы чувствовали; каким-то таинственным образом мы ясно сознавали, что здесь, в этом темном подземелье, покоится нечто, наделенное могуществом древних цивилизаций.

Полковник Рэгги еще теснее прижался ко мне; его близость наполнила меня неподдельной радостью. Никогда еще ничье прикосновение не было столь красноречивым.

Вспыхнула спичка, рождая тысячи крылатых теней, и я увидел, как Джон Сайленс разжигает свечу, склонив над ней причудливо освещенное лицо. Я опасался ужасных разоблачений, которые мог принести с собой свет, но оказалось, что для этого не было никаких оснований. Мы стояли в небольшой сводчатой песчаной пещере: стены и потолок были укреплены деревянными брусьями, пол выстлан грубой черепицей. Высотой пещера была футов шесть, так что мы все могли стоять удобно, выпрямившись во весь рост, длиной — футов десять, а шириной — восемь. На деревянных столбах у стены я увидел грубо выжженные египетские иероглифы.

Доктор Сайленс зажег три свечи и вручил каждому из нас по одной. Четвертую он воткнул в стену справа от себя и еще одну — чтобы отметить устье тоннеля. Инстинктивно затаив дыхание, мы тревожно озирались.

— Клянусь богом, здесь пусто! — воскликнул полковник Рэгги. Его голос дрожал от волнения. Опустив взгляд, он добавил: — Смотрите, следы на песке!.. Следы на песке…

Доктор Сайленс ничего не ответил. Присев на корточки, он стал осматривать пещеру; мои глаза следовали за его пригнувшейся фигурой и заметили странные искривленные тени, которые тянулись к нему от стен и потолка. Кое-где по стенам сыпались тонкие струйки песка. В воздухе витал слабый, но въедливый запах, а пламя свечей было совершенно неподвижно, будто нарисованное.

Пытаясь успокоиться, я убеждал себя, что пещера находится в саду на юге современной Англии, однако мне все время мерещилось, будто передо мной вход в большой скальный храм, созданный многие, многие тысячелетия назад. Казалось, надо мной величественно громоздятся высокие, до небес, гранитные колонны, а вдоль громадных бесконечных приделов окутанной мраком процессией движется вереница колоссальных фигур. Это великолепное, необъяснимо откуда возникшее видение стояло передо мной с такой ясностью, что мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы сосредоточить все свое внимание на маленькой согнувшейся фигурке доктора, который внимательно осматривал пещеру, — только так я смог избавиться от преследовавшего меня наваждения.

Но пещера была слишком мала для долгого обследования; Джон Сайленс задел ногой какой-то твердый, гулкий предмет и нагнулся пониже, чтобы рассмотреть его.

Доктор находился как раз в самом центре небольшой пещеры, когда это случилось. Затем он начал разгребать песок ногами, и менее чем через минуту показалась деревянная крышка. Приподняв ее, доктор заглянул в открывшийся проем. Разнесся сильный запах селитры, битума и каких-то неведомых странных ароматических снадобий; запах был такой едкий, что от него запершило в горле, заслезились глаза.

— Мумия! — прошептал доктор Сайленс, оглядываясь в пашу сторону; услышав это слово, полковник тяжело навалился на меня и задышал мне в ухо. — Мумия! — повторил мой друг тихо, когда мы протиснулись вперед, чтобы заглянуть в отверстие.

Не могу объяснить, почему это зрелище вызвало у меня такое глубокое чувство удивления и почтения, ведь я далеко не в первый раз лицезрел мумию; с некоторыми из них мне даже довелось проводить магические эксперименты. Но было что-то непередаваемо особенное в этой серой безмолвной фигурке, покоящейся в современном ящике из свинца и дерева на дне песчаной могилы: ведь над этой фигуркой, завернутой в древние пелены и пропитанное благовониями льняное покрывало, тысячи лет назад произносили свои могучие заклинания египетские жрецы! Поистине что-то сакральное было в этой мумии, дышащей своим собственным ароматом в далеком краю, куда забросила ее судьба, — что-то проникавшее в самую глубь моего существа и пробуждавшее ужас, дремлющий в душе каждого из нас, там, где рождаются слезы и фанатизм истинного поклонения.

Я помню, как быстро отвернулся от полковника, дабы он не заметил волнения, причины которого не смог бы понять, схватил Джона Сайленса за руку и, весь дрожа, увидел, что он тоже опустил голову и прикрыл лицо ладонями.

Из неведомых глубин моей памяти вырвался неудержимый вихрь то ли воспоминаний, то ли видений: я слышал древние магические заклятия из «Книги Мертвых», видел, как мимо меня смутно различимой процессией проходят боги, могучие бессмертные существа — персонифицированные воплощения истинных богов: бога с огненными глазами, бога с лицом из дыма. Я вновь видел Анубиса, собачьеголового бога, и детей Гора, вечного стража веков: они заворачивали в священные, благоухающие пелены Осириса, первую мумию; и я ощущал сладостный экстаз оправданной души, которая в золотой ладье Ра отправляется к месту своего упокоения, в поля блаженных.

С бесконечным почтением доктор Сайленс нагнулся и притронулся к неподвижному лику, отрешенно взиравшему на него своими нарисованными глазами, и вокруг нас растеклись волны тысячелетних благоуханий; время обратилось вспять, и передо мной раскрылась волшебная панорама самого поразительного сна, который когда-либо являлся миру.

Заслышав тихое шипение, доктор быстро отступил назад. Шипение приблизилось к нашим лицам, а затем стало как бы играть вдоль потолка и стен.

— Последний элементарный огонь — все еще ожидающий своего часа, — пробормотал доктор, но я почти не расслышал его слов, ибо продолжал наблюдать прохождение души через Семь Покоев Смерти, слушал отголоски великих ритуальных заклятий, самых могущественных, какие существовали когда-либо на земле.

Около мумии лежат глиняные чаши с иероглифическими надписями, а вокруг, в соответствии со сторонами света, располагались четыре кувшина с головами ястреба, шакала, кинокефала и человека: в них были уложены волосы, обрезки ногтей, сердце и некоторые части тела. Были там также амулеты, зеркало, голубые глиняные статуэтки Ка и лампа с семью фитилями. Недоставало лишь священного скарабея.

— Мумию не просто похитили с места упокоения, — торжественно возгласил доктор Сайленс, не сводя глаз с полковника Рэгги, — с нее пытались снять пелены, — он указал на грудь, — а с шеи украли скарабей.

Шипение, похожее на шепот невидимого пламени, прекратилось; лишь время от времени оно слышалось в подземном ходе, то ближе, то дальше; а мы стояли, в немом оцепенении глядя друг на друга.

Полковник Рэгги с большим усилием взял себя в руки. Слова как будто застревали у него в горле.

— Это моя сестра, — сказал он очень тихо.

Последовала долгая пауза, нарушенная наконец Джоном Сайленсом.

— Скарабея надо вернуть на место, — произнес он со значением.

— Я ничего не знал об этом, — словно оправдываясь, промямлил полковник. — Абсолютно ничего.

— Его следует вернуть на место, — повторил доктор. — Если еще не слишком поздно. Ибо опасаюсь… опасаюсь…

Полковник Рэгги кивнул в знак согласия.

— Будет сделано.

В пещере повисла мертвая тишина.

Не знаю, почему мы все трое вдруг так резко обернулись, ибо я, во всяком случае, не слышал ни малейшего звука.

Доктор как раз собирался водворить крышку на прежнее место и вдруг выпрямился, будто в него попала пуля.

— Кто-то идет сюда, — как бы про себя сказал полковник Рэгги, и глаза доктора, устремленные на устье тоннеля, указали мне, куда следует смотреть.

Где-то в самой середине тоннеля слышалось отчетливое шарканье.

— Песок падает, — довольно глупо предположил я.

— Нет, — в голосе полковника прозвенел металл. — Я слышу этот звук уже некоторое время. И он приближается.

Исполненное решимости, его лицо выглядело почти благородным. Ужас переполнял сердце полковника, тем не менее он был готов к любой, самой страшной неожиданности.

— Здесь нет другого выхода, — заметил Джон Сайленс.

Он положил крышку на песок и стал ждать. По застывшему выражению его лица, по бледности и немигающему взгляду я знал, что доктор предполагает увидеть что-то совершенно поразительное, если не ужасное.

Мы с полковником расположились по обе стороны устья. Я все еще держал свечу, но, к моему стыду, она сильно дрожала и воск капал прямо на меня; полковник же воткнул свою свечу в песок, возле ног. В моем сердце по-хозяйски заворочался страх, мне почудилось, что какая-то незримая, беспощадная, необоримая сила вот-вот расправится с нами — погребет заживо или придавит, как крыс. Затем я вспомнил об огне: он мог задушить нас дымом или спалить. По моему лицу заструился пот.

— Держитесь! — послышался голос доктора Сайленса, отразившийся от потолочного свода.

Минут пять, тянувшиеся, казалось, все пятьдесят, мы стояли, поочередно глядя то друг на друга, то на мумию, то на устье подземного хода, и все это время негромкое, вкрадчивое шарканье неотвратимо приближалось. Напряжение — мое, во всяком случае, — достигло предела, когда источник нашей тревоги оказался у противоположной стороны устья. Со стены от сотрясения неестественно медленно осыпалась струйка песка. Раздался сдавленный крик…

Представшее моим глазам было куда ужаснее того, что рисовало мне воображение.

Я был уже почти готов к появлению какого-нибудь египетского чудовища, бога гробниц или демона огня, но, когда увидел в песчаном проходе смертельно бледное лицо мисс Рэгги, ползущей на четвереньках, когда в желтом свете свечей блеснули ее выпученные глаза, первым моим поползновением было повернуться и убежать, как безумно напуганное животное.

Однако ничуть, видимо, не удивленный доктор Сайленс схватил меня за руку и сразу же успокоил этим своим прикосновением. Полковник Рэгги медленно опустился на колени. Не менее минуты брат и сестра оцепенело смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Лицо мисс Рэгги, охваченной животным ужасом, походило скорее на гаргулью, чем на человеческий лик; застывшая бледная маска на лице полковника была вообще лишена всякого выражения, даже изумления или тревоги. Мисс Рэгги подняла глаза, и полковник потупился. Освещенная, как огнями рампы, светом воткнутой в песок свечи, сцена производила кошмарное впечатление.

Джон Сайленс шагнул вперед и заговорил очень тихим, но вполне естественным голосом.

— Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Вы единственный человек, чье присутствие нам сейчас необходимо. Надеюсь, вы еще успеете умилостивить гнев Огня и водворить мир в вашем доме, а также, — произнес он еще тише, — спасти себя от угрожающей вам опасности.

Полковник неуклюже попятился назад, раздавив по неосторожности свечу, а старая леди вползла в сводчатую пещеру и медленно поднялась на ноги.

Я ожидал, что при виде запеленутой мумии она громко вскрикнет и упадет в беспамятстве, однако, к моему крайнему удивлению, мисс Рэгги лишь наклонила голову и спокойно опустилась на колени. Через минуту она воздела глаза к потолку и зашевелила губами, словно в молитве. Ее правая рука прикоснулась к шее, затем, повернувшись ладонью кверху, застыла над древней серой фигуркой, покоящейся в ящике. И мы увидели на ладони блеск похищенного яшмового скарабея.

Полковник, тяжело подавшись назад, громко вскрикнул, но Джон Сайленс, стоя прямо перед мисс Рэгги, посмотрел ей в глаза и показал на застывшее лицо мумии.

— Приколите скарабея на прежнее место, — сурово произнес он, — туда, где этой реликвии и надлежит быть.

Мисс Рэгги все еще стояла на коленях, когда случилось нечто неожиданное. Возможно, кому-то из читателей приходилось видеть, как вынутые из гробниц и положенные на песок мумии начинают медленно шевелиться и гнуться, по мере того как египетское солнце разогревает их древние тела, придавая им некое подобие жизни; представьте же себе, какой беспредельный ужас мы испытали, когда безмолвная фигурка шевельнулась в своей гробнице из свинца и песка. Медленно корчась у нас на глазах, тихо шурша своими древними пеленами, она поднялась и незрячими, запеленатыми глазами уставилась на свою осквернительницу.

Я попробовал шевельнуться… полковник тоже предпринял усилия, чтобы сдвинуться с места, но песок, казалось, прочно сковал наши ноги. Тогда я попробовал крикнуть, и полковник попытался исторгнуть из себя хоть какой-нибудь звук… но, казалось, наши легкие и гортани забиты песком. Мы могли только смотреть, но и наши глаза были будто застланы песчаным облаком.

Когда мне наконец удалось разлепить веки, мумия недвижно лежала на песке, ее сморщенное, разрисованное лицо было обращено к потолку, а на ее усохшем теле покоились голова и руки старой леди.

Но я заметил, что на шее мумии, подобно живому глазу, сверкает священный яшмовый скарабей.

Полковник Рэгги и доктор пришли в себя гораздо раньше, чем я; пока мы с полковником неуклюже и неумело поднимали хрупкое тело старой леди, Джон Сайленс аккуратно водворил крышку на прежнее место, засыпал ее песком и отдал несколько коротких распоряжений.

Я слышал его голос, как во сне, но, превозмогая жару, проползти узкий тоннель, с потолка и стен которого постоянно осыпался песок, запорошивший нам глаза, и вытащить при этом на себе мертвую женщину надо было наяву, а не во сне. Нам понадобилось не менее получаса, чтобы выбраться на свежий воздух. И потом еще пришлось долго ждать появления доктора Сайленса. Мы отнесли мисс Рэгги прямо в верхней одежде на второй этаж.

— Мумия не причинит вам больше никаких неприятностей, — сказал доктор Сайленс нашему хозяину вечером, перед отъездом, — при том, разумеется, условии, что ни вы, ни ваши домочадцы не будете нарушать ее покой.

Уезжали мы как в тумане.

— Я знаю, что вы не видели ее лица, — заметил доктор Сайленс, когда мы, завернувшись в пледы, уже сидели в пустом купе.

Я только покачал головой, не в силах объяснить, что меня предостерег какой-то глубинный инстинкт.

Доктор повернулся ко мне, бледный, искренне опечаленный.

— Оно было все опалено, — с трудом выговорил он. — Как от взрыва…

Перевод Е. Пучковой

СЛУЧАЙ IV

Тайное поклонение

Харрис, коммерсант, торговец шелками, возвращался из своей деловой поездки по Южной Германии, когда его охватило внезапное желание пересесть в Страсбурге на горную ветку железной дороги и посетить свою старую школу, в которой он не был более тридцати лет. Именно этому случайному желанию младшего компаньона фирмы «Братья Харрис», контора которой находится около кладбища собора Св. Павла, Джон Сайленс обязан одним из самых любопытных случаев, когда-либо им расследованных, ибо как раз в это время он путешествовал по тем же горам с альпинистским рюкзаком за спиной; и так уж случилось, что оба они, прибыв разными путями, остановились в одной и той же гостинице.

Хотя вот уже тридцать лет Харрис занимался исключительно прибыльным делом — покупкой и продажей шелков, пребывание в этой школе оставило в его душе глубокий след и, возможно незаметно для него самого, сильно повлияло на всю его последующую жизнь. Он принадлежал к небольшой, очень набожной протестантской общине (думаю, нет необходимости уточнять, какой именно), и пятнадцати лет от роду отец отослал его в школу — отчасти для того, чтобы он изучил немецкий язык в объеме, достаточном для ведения коммерческих операций, отчасти для того, чтобы его приучили к строгой дисциплине, в то время особо необходимой его душе и телу.

Жизнь в школе и в самом деле оказалась очень суровой, что, несомненно, пошло на пользу молодому Харрису; хотя телесные наказания там и не применялись, но существовала особая система умственного и духовного воспитания, которая способствовала возвышению души, полному искоренению пороков, укреплению характера, но без применения, однако, мучительных наказаний, походящих скорее на личную месть, чем на средство воспитания.

Тогда он был мечтательным, впечатлительным подростком; и вот сейчас, когда поезд медленно поднимался в гору по извилистой колее, Харрис не без приятности вспоминал протекшие с тех времен годы, и из затененных уголков его памяти живо всплывали позабытые подробности. Жизнь в этой отдаленной горной деревушке, огражденной от суетного мира любовью и верой благочестивого Братства, ревностно заботившегося о нескольких сотнях ребят из всех европейских стран, казалась ему поистине удивительной. Минувшее, картина за картиной, возвращалось к нему. Он как будто воочию видел перед собой длинные каменные коридоры, отделанные сосной классы, где они проводили в занятиях знойные летние дни, — за открытыми окнами в солнечном свете мелькали жужжащие пчелы, а в его уме буквы немецкого алфавита боролись тогда с мечтами об английских газонах.

Неожиданно в эти его мечты вторгался пронзительный крик учителя немецкого языка:

— Ты спишь, Харрис? Встань!

И приходилось с книгой в руке стоять нестерпимо долгий час; за это время колени становились как восковые, а голова тяжелела, точно пушечное ядро.

Он даже помнил запах еды — ежедневную Sauerkraut,[9] жилистое мясо, которым их потчевали дважды в неделю на обед, горячий шоколад по воскресеньям; он с улыбкой вспоминал о половинном рационе, которым наказывали тех, кто говорил по-английски. Он заново ощущал тяжелый, сладковатый аромат, исходящий от крестьянского хлеба, когда его макают в молоко, — таков был их шестичасовой завтрак, видел огромный Speisesal.[10] где сотни мальчиков в школьной форме, все еще не проснувшись, молча давятся этим грубым хлебом, спеша покончить с завтраком, пока не зазвонит колокол, возвещающий об окончании трапезы, а все это время в дальнем конце столовой, там, где сидят учителя, сквозь узкие окна-щели проглядывает восхитительная панорама полей и лесов.

Затем он вспомнил о большой, похожей на амбар комнате на верхнем этаже, где все они спали на деревянных кроватях, и тут же в памяти зазвучал беспощадный звон колокола, что будил их в пять часов утра, призывая в вымощенную каменными плитами Waschkaminer,[11] в которой ученики и учителя быстро мылись в ледяной воде, а затем молча одевались.

От этих картин память Харриса обратилась к другим воспоминаниям; с легкой дрожью вспомнил он, каким одиноким чувствовал себя в постоянном окружении других учеников: работу, еду, сон, прогулки, отдых — все это неизменно приходилось делить со всем классом, двадцатью другими такими же мальчиками, под бдительным оком по меньшей мере двух учителей. Когда ему невыносимо хотелось побыть в одиночестве, он, с позволения учителей, уходил на полчаса попрактиковаться в одну из узких, похожих на тюремные камеры музыкальных комнат. Тут Харрис невольно улыбнулся, вспомнив, с каким остервенением пиликал на скрипке.

В то время как поезд, натужно пыхтя, катил через большие сосновые леса, ворсистым ковром устилавшие окрестные горы, он с умиленным восхищением благословлял доброту учителей, их называли тут братьями, поражаясь их преданности своему делу, преданности, что на долгие годы заставляла их погребать себя в этой глуши, чтобы затем, в большинстве случаев, променять эту нелегкую жизнь на еще более суровую участь миссионеров в диких уголках мира.

Он еще раз подумал о тихой религиозной атмосфере, словно занавесом отгораживавшей маленькую лесную общину от суетного мира; о живописных пасхальных, рождественских и новогодних церемониях, о больших и маленьких празднествах. Особенно памятен был ему Bescherfest — день приношения рождественских даров, когда вся община разделялась на две группы: дарителей и получателей даров — эти дары делались своими руками в течение нескольких недель упорного труда либо покупались на сбережения многих дней. Памятна была и рождественская полночная церемония в церкви: на кафедру в этот день всходил с сияющим лицом деревенский проповедник — каждую последнюю ночь старого года он видел в пустой галерее за органом лица тех, кому суждено умереть в последующие двенадцать месяцев; однажды в толпе обреченных он узнал самого себя и в порыве благочестивого экстаза вознес восторженные хвалы Господу.

Воспоминаниям не было конца. Перед Харрисом расстилалась картина маленькой деревушки, что жила своей дремотной, бескорыстной, чистой, простой, здоровой жизнью на горных вершинах, упорно искала своего Бога и воспитывала в духе веры сотни ребят. Он вновь чувствовал этот мистический энтузиазм, более глубокий, чем море, и более удивительный, чем звезды; вновь слышал вздохи ветра, прилетающего из-за дальних лесов и реющего в лунном свете над красными крышами; слышал голоса братьев, беседующих о жизни предстоящей так, словно они хорошо с ней знакомы; и, сидя в тряском, раскачивающемся на ходу вагоне, ощущал, как дух невыразимого томления наполняет его отцветшую, утомленную душу, воскрешая море чувств, которые он давно уже считал навеки утраченными.

Мучительной болью отдавался в его душе разительный контраст между тогдашним мечтателем-идеалистом и теперешним деловым человеком; дух неземного покоя и красоты, постигаемый лишь путем медитации, странно волновал его сердце.

Слегка вздрогнув, Харрис выглянул из окна своего пустого купе. Поезд уже давно миновал Хорнберг, и далеко внизу водяные потоки, взметая тучи пены, разбивались об известняковые скалы. А перед ним, на фоне неба, купол за куполом, вставали лесистые горы. Стоял пронизывающе холодный октябрь, запах дыма и влажного мха восхитительно смешивался с тонким благоуханием сосен. Между верхушек самых высоких деревьев проглядывали первые звезды, небо было того самого чистого, бледного аметистового цвета, в который окрашивались теперь все его воспоминания.

Он откинулся к стенке в своем уголке и вздохнул.

Он был угрюмым человеком и в течение многих лет не испытывал никаких сильных чувств; он был инертным человеком, и раскачать его было не так-то легко; он был верующим человеком, в котором свойственные юности возвышенные устремления к Богу, хотя и утратили прежнюю чистоту в постоянной борьбе за существование, все же не умерли окончательно, как у большинства его сверстников.

В этот маленький забытый уголок прошлого, где хранились груды чистого, нерастраченного золота, он вернулся в неизъяснимом трепетном волнении; и, глядя, как приближаются горные вершины, вдыхая забытые ароматы своего отрочества, Харрис почувствовал, как с души стаяла наросшая за все эти годы кора льда и как пробудилась в нем тонкая чувствительность, которой он не знал много лет назад, когда жил здесь — со своими мечтами, со своими внутренними конфликтами и юношескими страданиями.

Когда поезд остановился на крохотной станции и Харрис увидел ее название, выведенное большими черными буквами на сером каменном здании, а под ним — цифры, обозначающие высоту над уровнем моря, его вдруг пронзила сильная дрожь.

— Самая высокая точка на всей линии! — воскликнул он. — И как хорошо я помню это название: Зоммерау — Летний луг!..

Проезд, притормаживая, покатился вниз, под уклон, и Харрис, высунув голову из окна, отмечал в сумерках все привычные вехи и ориентиры. Они смотрели на него, как во сне лица мертвецов. Странные сильные чувства, одновременно мучительные и сладкие, затрепетали в его сердце.

«Вот белая дорога, где в жаркие дни мы так часто гуляли в сопровождении двух братьев, а вот, клянусь Юпитером, поворот к „Die Galgen“ — каменным виселицам, где в былые времена вешали ведьм».

Он слегка улыбнулся, когда поезд проскользнул мимо.

«А вот роща, где весной все было усыпано ландышами, а вот это, — повинуясь внезапному импульсу, Харрис опять высунул голову из окна, — та самая лужайка, где мы с французом Каламом гонялись за бабочками. Брат Пагель наказал нас тогда половинным рационом за то, что мы без разрешения сошли с дороги и кричали на своих родных языках». Он снова улыбнулся.

Поезд остановился, и, как во сне, Харрис сошел на серый, усыпанный гравием перрон.

Прошло, казалось, целых полвека с тех пор, как он в последний раз стоял здесь с деревянными сундучками, обвязанными веревками, ожидая страсбургского поезда, чтобы вернуться домой после двухлетнего отсутствия. Время соскользнуло с него, как старый плащ, и он вновь почувствовал себя мальчиком. С одной только разницей — все кругом казалось гораздо меньше, чем было запечатлено в его воспоминаниях; все как будто съежилось и уменьшилось, расстояния странно сократились.

Он направился к маленькой Gasthaus[12] по ту сторону дороги; его молча сопровождали выступившие из тенистой глубины лесов прежние товарищи: немцы, швейцарцы, итальянцы, французы, русские. Они шли рядом, глядя на него вопросительно и печально. Но их имена он забыл. Тут же были и некоторые из братьев, многих из которых он помнил по имени: брат Рёст, брат Пагель, брат Шлиман, брат Гисин — тот самый бородатый проповедник, который увидел свое лицо среди обреченных на смерть. Темный лес на холмах шумел вокруг него, как море, готовое затопить эти лица своими бархатистыми волнами. Воздух обдавал прохладой и благоуханием, каждый запах приносил с собой бледное воспоминание.

Несмотря на печать, обычно пронизывающую такого рода воспоминания, Харрис с большим интересом приглядывался ко всему вокруг и даже испытывал от этого своеобразное удовольствие; вполне удовлетворенный собой, он снял в гостинице номер и заказал ужин, намереваясь тем же вечером отправиться в школу. Школа находилась в самом центре деревушки, отделенной от станции четырьмя милями леса; Харрис впервые вспомнил, что это маленькое протестантское поселение расположено в местности, где проживают исключительно католики — их распятия и святыни окружают его, точно разведчики осаждающей армии. Сразу же за деревней, вместе с прилегающими полями и фруктовым садом занимавшей всего несколько акров земли, стояли густые фаланги лесов, а сразу за ними начиналась страна, где правили священники иной веры. Теперь он смутно припоминал, что католики проявляли враждебность к маленькому протестантскому оазису, так спокойно приютившемуся в их окружении. А он, Харрис, совсем позабыл об этом! С его обширным жизненным опытом, знанием других стран, да и мало ли еще чего, та вражда показалась ему ныне слишком уж мелкотравчатой: он будто возвратился не на тридцать, а на все триста лет назад.

Кроме него, за ужином присутствовали еще двое постояльцев. Один из них, бородатый пожилой мужчина в твидовом костюме, сидел за дальним концом стола, и Харрис рад был держаться от него подальше, так как узнал в нем соотечественника, возможно, даже принадлежавшего к деловым кругам. Не хватало еще, чтобы он оказался торговцем шелками, — у Харриса не было ни малейшего желания говорить сейчас с кем бы то ни было о коммерции. Второй постоялец — католический священник, маленький человек, евший салат с ножа, но с таким кротким видом, что это даже не казалось нарушением приличий; именно его ряса и напомнила Харрису о старинном антагонизме между католиками и протестантами. Харрис упомянул, что совершает своего рода сентиментальное путешествие, и священник, приподняв брови, вдруг проницательно взглянул на него — с удивлением и подозрительностью, неприятно его задевшей. Харрис приписал такую реакцию различию в вере.

— Да, — продолжал он, радуясь возможности поговорить о том, что переполняло его душу, — то было довольно странное ощущение для английского мальчика — оказаться в здешней школе, среди сотен иностранцев. На первых порах я испытывал одиночество и глубокую Heimweh.[13] — Он еще не утратил беглость немецкой речи.

Его визави поднял глаза от холодной телятины и картофельного салата и улыбнулся. У него было милое, приятное лицо. Выяснилось, что он не здешний и что должен посетить Вюртембергский и Баденский приходы.

— Это была нелегкая жизнь, — продолжал Харрис. — Мы, англичане, называли ее «тюремной».

Лицо священника, непонятно отчего, вдруг потемнело. После короткой паузы, скорее из вежливости, чем из желания продолжать разговор, он спокойно заметил:

— В те дни это, разумеется, была процветающая школа. Но впоследствии, как я слышал… — священник пожал плечами, и в его глазах мелькнуло странное, почти тревожное выражение. Он так и не договорил начатую фразу.

В его тоне Харрис уловил нечто неожиданное для себя — укоризну и даже осуждение. Это его сильно задело.

— Она переменилась? — спросил он. — Что-то не верится!

— Стало быть, вы ничего не слышали? — кротко спросил священник и хотел было перекреститься, но что-то остановило его. — Вы ничего не слышали о том, что произошло в этой школе, прежде чем ее закрыли?

То ли Харрис был задет за живое, то ли переутомлен впечатлениями дня, но слова и сама манера поведения маленького священника вдруг показались ему настолько оскорбительными, что он даже не расслышал конца последней фразы. Вспомнив о застарелой вражде между протестантами и католиками, он едва не вышел из себя.

— Чепуха! — воскликнул он с натянутой улыбкой. — Unsinn.[14] Простите, сэр, но я должен вам возразить. Я был учеником этой школы. Она единственная в своем роде. Я убежден, что ничто всерьез не могло повредить ее репутации. В своей благочестивости братья вряд ли знали себе равных…

Он прервал свою речь, осознав, что говорит слишком громко: человек за дальним концом стола, вполне возможно, понимал по-немецки; подняв глаза, он увидел, что тот пристально вглядывается в его лицо. Глаза у него были необычно яркие, очень выразительные — Харрис прочитал во взгляде упрек и предупреждение. Да и весь облик незнакомца произвел на него сейчас сильное впечатление: он вдруг почувствовал, что это один из тех людей, в чьем присутствии вряд ли кто осмелится сказать или сделать что-нибудь недостойное. Харрис только не мог понять, почему он не осознал этого раньше.

Он готов был откусить себе язык — так позабыться в присутствии посторонних! Маленький священник погрузился в молчание. Лишь однажды, подняв глаза и говоря намеренно тихим, еле слышным голосом, он заметил:

— Вы убедитесь, что она сильно изменилась, эта ваша школа.

Вскоре он встал из-за стола с учтивым поклоном, предназначавшимся обоим сотрапезникам.

Следом за ним поднялся и человек в твидовом костюме.

Некоторое время Харрис еще посидел в темнеющей комнате, потягивая свой кофе и попыхивая пятнадцатипфенниговой сигарой, пока не вошла служанка, чтобы зажечь керосиновые лампы. Он был недоволен собой, хотя и не мог объяснить причину своей недавней вспышки. Может быть, его раздражение вызвало то, что священник — пусть и ненамеренно — внес диссонанс в его столь приятные воспоминания. Ну ничего, позднее он найдет подходящий случай, чтобы перед ним извиниться. А сейчас, гонимый нетерпением скорее отправиться в школу, он взял трость и вышел на улицу.

Покидая Gasthaus, он заметил, что священник и человек в твидовом костюме так глубоко поглощены беседой друг с другом, что даже не обратили внимания на то, как он прошел мимо них, приподняв свою шляпу.

Харрис хорошо помнил дорогу и двинулся быстрым шагом, надеясь добраться до деревни вовремя и еще успеть поговорить с кем-нибудь из братьев. Возможно, его даже пригласят на чашку кофе. Он был уверен, что ему окажут теплый прием, и вновь предался своим воспоминаниям.

Шел восьмой час, из глубины леса тянуло октябрьским холодком. Дорога углублялась в чащу, и через несколько минут его со всех сторон обступили молчаливые темные ели. Стало совсем темно, невозможно было даже разглядеть стволы деревьев. Харрис шел быстрой походкой, помахивая самшитовой тростью. Раза два ему встречались возвращающиеся домой крестьяне. Их гортанное приветствие, казалось, лишь подчеркивало, как много воды утекло за время его отсутствия, и в то же время как будто возвращало его в далекое прошлое. Из леса вновь вышли его бывшие товарищи и пошли с ним рядом, рассказывая о делах тех давних дней. Одно воспоминание следовало по пятам за другим. Харрис знал все повороты дороги, все лесные лужайки, и все они напоминали о чем-нибудь позабытом. Он снова упивался своими воспоминаниями.

Харрис все шел и шел. Небо над ним еще было слегка позолочено, но затем появилась луна, и между землей и звездами заструился слабый серебристый ветерок. Мерцающие верхушки елей тихо перешептывались между собой, когда ветер направлял их игры в сторону света. Горный воздух томил упоительной сладостью. Дорога теперь светлела во мраке, как пенная река. Как безмолвные его мысли, порхали перед ним белые мотыльки; Харриса приветствовали сотни лесных запахов, знакомых еще с тех далеких лет.

И вдруг, когда он этого совсем не ожидал, деревья расступились, и Харрис увидел перед собой окраину деревни.

Он прибавил шагу. Перед ним лежали привычные очертания облитых лунным серебром домов; на маленькой центральной площади, с фонтаном и небольшими зелеными газонами, стояли все те же деревья, рядом с общежитием маячила церковь; а за ней, вдруг разволновавшись, он увидел массивное школьное здание — квадратное и мрачное, окруженное крепостной стеной теней, оно походило на старинный замок.

Харрис быстро прошел по пустынной улице и остановился в тени школы, оглядывая стены, державшие его в плену целых два года — два суровых года непрерывной учебы и постоянной тоски по дому. Самые яркие впечатления юности были тесно связаны именно с этим местом; здесь начал он свою жизнь, здесь учился понимать истинные ценности. Кое-где в домишках светились огни, но ни один звук не нарушал тишину, и когда Харрис поднял глаза на высокие затененные окна школы, ему сразу почудилось, что из окон его приветствуют давние знакомые, хотя на самом деле окна отражали лишь лунный свет да звездное сияние.

Долгое время он молча оглядывал школьное здание — со слепыми окнами, кое-где закрытыми ставнями, с высокой черепичной кровлей, с острыми громоотводами, точно черные персты указующими в небо по всем четырем углам. Наконец, очнувшись, Харрис с радостью заметил, что в окнах Bruderstube[15] еще горит свет.

Свернув с дороги, Харрис вошел в решетчатые железные ворота, поднялся по двенадцати каменным ступеням и оказался перед черной дубовой дверью с тяжелыми запорами — дверью, которую некогда он ненавидел всей ненавистью, заключенной в темницу души, но теперь она пробудила в нем чуть ли не юношеский восторг.

Не без некоторой робости дернул он за веревку у двери и с трепетным волнением услышал звон колокольчика в глубине здания. Этот давно забытый звук опять так живо воскресил в его памяти прошлое, что Харрис даже вздрогнул. Казалось, это был тот самый сказочный колокол, звон которого приподнимает занавес времени и воскрешает мертвецов в их мрачных могилах. Никогда еще Харрис не испытывал прилива такой сентиментальности, как теперь. К нему словно вернулась юность. И в то же время он вдруг вырос в собственных глазах, преисполнясь чувства собственной важности. Он ведь и в самом деле важная персона, явившаяся сюда из мира действия и борьбы. В этом маленьком сонном и мирном местечке он вполне может претендовать на роль значительной особы.

«Позвонить еще раз?» — подумал он после долгой паузы и вновь взялся за веревку, как внутри здания прозвучали шаги и огромная дверь медленно отворилась.

На Харриса молча взирал высокий человек — вид у него был довольно суровый.

— Извините, уже, конечно, поздно, — начал Харрис с легкой напыщенностью, — но я старый ученик школы. Только что с поезда и не мог удержаться, чтобы не зайти, — почему-то сейчас он говорил по-немецки без обычной для него беглости. — Я учился здесь в семидесятых, и мне очень хочется увидеть школу снова.

Высокий человек распахнул дверь пошире, с учтивым поклоном и приветственной улыбкой пропуская Харриса внутрь.

— Я брат Калькман, — сказал он низким басом. — Как раз преподавал здесь в то время. Встреча с бывшим учеником всегда большое удовольствие. — Несколько секунд он буравил пришельца своими проницательными глазами. — Замечательно, что вы пришли, просто замечательно! — добавил он немного погодя.

— О, для меня это удовольствие, — ответил Харрис, обрадованный столь теплым приемом.

Вид тускло освещенного, вымощенного серыми каменными плитами коридора, знакомые учительские нотки в голосе, так свойственные всем братьям, опять возродили в душе Харриса мифическую атмосферу давно забытых дней. Он с радостью вошел в здание школы — и дверь за ним захлопнулась с тем хорошо знакомым грохотом, который окончательно довершил воскрешение прошлого. К нему опять вернулось уже позабытое чувство заточения, несвободы и мучительной ностальгии, и Харрис с невольным вздохом обернулся к брату Калькману. Тот слабо улыбнулся ему в ответ и повел за собой по длинному коридору.

— Мальчики уже легли, — сказал брат Калькман. — Вы, конечно, помните, что здесь рано ложатся и рано встают. Но вы можете присоединиться к нам в учительской и выпить с нами чашечку кофе. — Именно на это наш коммерсант и рассчитывал — он принял предложение с готовностью, которую постарался скрыть за любезной улыбкой. — А завтра, — продолжал брат, — вы проведете с нами весь день. Возможно, вы даже встретите своих старых знакомых, ибо кое-кто из тогдашних учеников за это время стал учителем.

В глазах брата на секунду мелькнуло странное, зловещее выражение, но Харрис тут же убедил себя, что это просто тень, отброшенная коридорной лампой. И успокоился.

— Вы очень добры ко мне, — вежливо сказал он. — Вы даже не представляете, какое это удовольствие — вновь побывать здесь. О! — Харрис приостановился у застекленной поверху двери и заглянул внутрь. — Должно быть, это одна из тех музыкальных комнат, где я учился игре на скрипке? Сколько лет прошло, а я до сих пор все помню так живо!

Со снисходительной улыбкой брат Калькман ждал, пока гость осмотрит все, что ему хочется.

— У вас все еще существует школьный оркестр? Я играл в нем вторую скрипку, на пианино играл сам брат Шлиман. Как сейчас вижу его перед собой — длинные черные волосы и… и… — Он запнулся: на суровом лице его спутника опять мелькнуло все то же зловещее выражение, и на какой-то миг оно показалось Харрису необычайно знакомым.

— Да, школьный оркестр по-прежнему существует, — сказал брат Калькман. — Но, к величайшему прискорбию, брат Шлиман… Брат Шлиман покинул сей мир, — чуть помедлив, закончил он.

— В самом деле? — откликнулся Харрис. — Как жаль!

И тут его кольнуло смутное беспокойство, вызванное то ли известием о кончине старого учителя музыки, то ли какой другой, пока непонятной ему причиной. Он глянул вдоль коридора, терявшегося вдали среди теней. Странное дело, на улице и в деревне все казалось ему гораздо меньше, чем помнилось, а здесь, в школьном здании, наоборот, все было гораздо больше. Коридор, например, выше и длиннее, шире и просторнее, чем в его памяти.

Подняв глаза, он увидел, что брат Калькман наблюдает за ним со снисходительной, терпеливой улыбкой.

— Я вижу, ваши воспоминания подавляют вас, — заметил брат Калькман с неожиданной кротостью, и в его суровом взгляде появилось что-то похожее на жалость.

— Вы правы, — ответил коммерсант, — воспоминания в самом деле подавляют меня. В каком-то смысле то был самый удивительный период в моей жизни. Хотя я и ненавидел в ту пору… — Он запнулся, боясь ранить чувства собеседника.

— Вероятно, по английским понятиям здешнее воспитание кажется очень строгим, — как бы извиняя его, сказал брат.

— Да, верно, но дело не только в этом, но и в ностальгии, и в том чувстве одиночества, которое возникает, когда ты постоянно в людском окружении. В английских школах, вы знаете, ученики пользуются достаточной свободой. — Харрис отметил, что брат Калькман внимательно слушает его, и смущенно продолжал: — Но это воспитание все же дало один хороший результат, за что я ему и благодарен.

— Какой же?

— Пережитые страдания заставили меня всей душой обратиться к вашей религиозной жизни; я искал духовного удовлетворения, которое только и может принести полный покой. Все два года моего здесь пребывания я, хотя и по-детски, стремился к постижению Бога. Более того, я никогда уже не утратил обретенного здесь чувства покоя и внутренней радости. Я никогда не забуду ни этой школы, ни тех глубоких принципов, которые мне здесь внушили.

Последовала короткая пауза. Харрис опасался, что сказал больше, чем следовало, или, может быть, недостаточно ясно выразил свои мысли на чужом языке, и невольно вздрогнул, когда брат Калькман положил свою руку ему на плечо.

— Воспоминания и впрямь подавляют меня, — добавил он извиняющимся тоном. — Этот длинный коридор, эти комнаты, эта мрачная решетчатая дверь затрагивают во мне струны, которые… которые… — Здесь немецкий язык изменил ему, и, запнувшись, Харрис с улыбкой развел руками, словно в чем-то оправдывался.

Брат Калькман убрал свою руку с его плеча и, повернувшись к Харрису спиной, снова глянул в глубь коридора.

— Естественно, естественно, — торопливо пробормотал он. — Само собой разумеется. Мы все вас поймем.

Когда он обернулся, Харрис заметил на его лице еще более жуткое выражение, чем прежде. Конечно, то могла быть всего лишь игра теней в неверном свете ламп, ибо, едва они пошли дальше, выражение это исчезло с лица брата Калькмана, и англичанин подумал, уж не сказал ли он что-то лишнее, что задело чувства собеседника.

Перед дверью Bruderstube они остановились. Было уже действительно поздно, и Харрис пожалел, что так долго проболтал в коридоре. Ему вдруг захотелось сейчас же вернуться в Gasthaus, но брат Калькман и слышать не хотел о его уходе.

— Вы должны выпить с нами чашечку кофе, — сказал он, и в голосе его прозвучали повелительные нотки. — Мои коллеги будут весьма рады вам. Возможно, кое-что вас еще помнит.

Из-за двери слышался приятный оживленный гомон. Брат Калькман повернул дверную ручку, и они вошли в ярко освещенную, полную людей комнату.

— Как ваше имя? — шепотом спросил Калькман, наклонившись к Харрису, чтобы получше расслышать ответ. — Вы так и не представились.

— Харрис, — быстро ответил англичанин.

Переступая порог Bruderstube, он вдруг сильно занервничал, но приписал свое волнение тому, что нарушил строжайшее правило заведения ученикам строго-настрого запрещалось входить в эту святая святых, где в короткие минуты отдыха собирались учителя.

— О да, Харрис! — воскликнул брат Калькман, словно сам вспомнил его имя. — Входите, герр Харрис, пожалуйста, входите. Мы глубоко тронуты вашим визитом. Просто замечательно, что вы решили посетить нас!

Дверь за ними затворилась; ослепленный ярким светом, слегка растерянный, Харрис не обратил особого внимания на преувеличенное изъявление радости по поводу его прихода. Представляя его присутствующим, брат Калькман говорил слишком, пожалуй даже, неестественно громко:

— Братья! Я имею высокую честь и удовольствие представить вам герра Харриса из Англии. Он решил нанести нам короткий визит, и от нашего общего имени я уже выразил ему нашу признательность. Как вы помните, он учился здесь в семидесятых.

Это было типично немецкое, чисто формальное представление. Харрису, однако, оно польстило. Он почувствовал себя важной персоной и оценил такт, с которым ему дали понять, что его будто бы даже ждали.

Присутствующие — все в черных сюртуках — встали и поклонились ему. Раскланялись и Харрис и Калькман. Все были чрезвычайно любезны и обходительны.

После коридорной полутьмы свет еще слепил глаза Харрису; он смутно различал в сигаретном дыму лица людей. Сев на предложенный ему стул между двумя братьями, он отметил про себя, что наблюдательность его утратила обычно свойственные ей остроту и точность. Видимо, слишком сильно все еще действовало очарование прошлого, так странно смещавшее временные пропорции: в одну минуту настроение Харриса как будто вобрало в себя все настроения его далекого отрочества.

Усилием воли Харрис взял себя в руки и присоединился к общей беседе. Она доставляла ему удовольствие: братья — в этой маленькой комнате их было добрый десяток — обращались с ним так приветливо, так по-свойски, что он быстро почувствовал себя своим в их кружке. И это тоже вызвало у него легкое головокружение. Казалось, где-то далеко позади оставил он алчный, вульгарный, корыстолюбивый мир рынков, прибыльных сделок, торговли шелками и вступил в иной — в тот, где превыше всего ценят духовное, где жизнь отличается благочестием и простотой. Это так обрадовало Харриса, что у него вдруг словно глаза открылись: ведь все тридцать лет занятия коммерцией вели его к духовной деградации. А эта атмосфера высокого благочестия, в которой люди заботятся лишь о собственной душе и душах своих ближних, была слишком утонченной для того мира, где протекает теперь его жизнь. Сравнения, сделанные им, оказались не в его, Харриса, пользу: маленький мечтатель-мистик, тридцать лет назад вышедший из этой суровой, но мирной обители, куда как отличался от того светского человека, каким он стал; и это вызвало в Харрисе острое сожаление, даже что-то вроде презрения к самому себе.

Он обвел взглядом присутствующих: лица плавали в табачном дыму, в столь памятном ему пряном сигарном дыму; все это были проницательные, умиротворенные люди, одухотворенные великими благородными идеалами, бескорыстным служением добру. Особенно внимание Харриса привлекли — он и сам не знал почему — некоторые из них. Они просто обворожили его. Чувствовалось в них что-то очень строгое, бескомпромиссное и в то же время странно, неуловимо знакомое. В их взглядах Харрис читал бесспорное доброжелательство, а в некоторых даже что-то похожее на восхищение — смесь обычного уважения и глубокого почтения. Это выражавшееся в их взглядах почтение особенно льстило его тщеславию.

Вскоре подали кофе; приготовил его черноволосый брат, сидевший в углу за пианино и разительно похожий на брата Шлимана, их учителя музыки. Принимая из его белых и тонких, как у женщины, рук чашку, Харрис обменялся с ним поклонами. Он закурил сигарету, предложенную ему соседом, с которым у него шел оживленный разговор и который сильно напоминал ему брата Пагеля, их классного наставника.

— Просто удивительно, — сказал Харрис, — как много знакомых лиц, если только это мне не кажется! Очень любопытно!

— Да, — ответил черноволосый брат, глядя на него поверх чашечки с кофе. — Это место обладает поистине магическим свойством. Могу себе представить, что перед вашим мысленным оком встают хорошо знакомые лица, всецело заслоняющие нас, здесь присутствующих.

Они оба улыбнулись. Радостно сознавать, что тебя так хорошо понимают и ценят. И они заговорили о горной деревне, о ее уединенности от суетного мира, о том, что это особенно способствует совершенно особым благочестивым размышлениям, молитве и духовному становлению.

— Ваш приход, герр Харрис, всех нас очень порадовал, — подхватил другой брат, сосед слева. — Мы это ценим и весьма вас чтим.

Харрис махнул рукой.

— Боюсь, я лишь эгоистически думал о собственном удовольствии, — сказал он с елейной учтивостью.

— Пожалуй, не у всех хватило бы на такое мужества, — заметил двойник брата Пагеля.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Харрис, слегка озадаченный. — Что бремя воспоминаний может оказаться слишком тяжелым?

Брат Пагель посмотрел на него в упор — во взгляде все то же восхищение и уважение.

— Я хочу сказать, — ответил он серьезно, — что большинство людей слишком дорожит своей жизнью и не хочет пожертвовать ею ради своих религиозных убеждений.

Англичанин несколько сконфузился: эти достойные люди слишком уж высоко оценивают его сентиментальное путешествие; разговор становился все менее доступным его пониманию: смысл его от Харриса ускользал.

— Но мирская жизнь все еще сохраняет для меня свою привлекательность, — улыбнулся он.

— Тем более мы ценим, что пришли вы сюда по доброй воле, — сказал брат слева. — И без каких бы то ни было условий.

Последовала пауза; торговец шелками с облегчением вздохнул, когда разговор изменил направление, хотя, по сути, они все время кружили вокруг одной и той же темы: посещения Харрисом школы и удобного местоположения этой одинокой деревни для желающих развивать свои духовные способности, для тех, кто предан высокому поклонению.

В разговоре участвовали все братья. Они хвалили гостя за блистательное знание немецкого языка. Харрис вновь почувствовал себя легко и непринужденно, хотя его и смущало это явно преувеличенное восхищение: в конце концов, он просто совершил сентиментальное путешествие, вот и все.

Время летело; кофе был превосходный, сигары — того мягкого, бархатистого вкуса, который он особенно любил. Наконец, чувствуя, что слишком засиделся, Харрис нехотя встал, собираясь проститься. Но никто и слышать не хотел об этом: не так уж часто прежние ученики заглядывают вот так запросто, без всяких церемоний. Да и не так уж поздно. В случае надобности ему отведут уголок в большой Schlafzimmer[16] наверху. И Харриса без труда уговорили остаться еще на некоторое время. Как-то нечаянно он опять оказался в самом центре внимания и опять был этим весьма польщен: в самом деле, такой прием — большая для него честь!

— А теперь, — возгласил Калькман, — быть может, брат Шлиман сыграет что-нибудь для нас?!

Харрис вздрогнул, услышав это имя и увидев черноволосого брата за пианино, с улыбкой обернувшегося к присутствующим: его умершего учителя музыки тоже звали Шлиманом! Возможно, это его сын? Поразительное сходство!

— Если брат Майер не уложил еще свою Амати спать, я могу ему аккомпанировать, — предложил музыкант, глядя на человека, как две капли воды похожего на другого учителя Харриса и с точно таким же именем.

Майер поднялся из-за стола с легким поклоном, и англичанин заметил, что шея его как-то неестественно соединена с телом — даже страшно стало, как бы не сломалась. Тот старый Майер кланялся точно так же. Ученики частенько передразнивали его.

Харрис быстро обвел взглядом лица присутствующих. У него было чувство, будто на его глазах происходит нечто такое, что безмолвно и незримо преображает их всех: все братья показались ему вдруг странно знакомыми — брат Пагель, с которым он разговаривал только что, поразительно походил на его прежнего классного наставника Пагеля; Калькман, только сейчас осознал он это, был как две капли воды похож на учителя, чье имя выветрилось из его памяти, но кого он терпеть не мог в те давние времена. Сквозь табачный дым на Харриса со всех сторон смотрели знакомые ему еще со времен отрочества братья: Рёст, Флюхайм, Майнерт, Ригель, Гисин…

Это не могло не настораживать, и Харрис стал внимательнее присматриваться к окружающим, и чем внимательнее он вглядывался в лица, тем больше убеждался, что все они — странные подобия, как бы призраки давних его учителей. Внутренне подобравшись, Харрис постарался разогнать вокруг себя дым и, к своему смущению, увидел, что за ним пристально наблюдают. Все до одного.

Зазвучала музыка. Длинные белые пальцы брата Шлимана ласково касались клавиш. Харрис откинулся на спинку стула, продолжая курить, полусомкнув веки, однако ничего не упуская из виду. Все его тело пронизывала дрожь, и он ничего не мог с этим поделать. Подобно тому как приречный городок в самой глубине страны ощущает присутствие далекого моря, так и он подсознательно ощущал, что в этой маленькой дымной комнате против его души ополчились могучие, но неведомые ему силы.

Слушая музыку, англичанин чувствовал, как ум его проясняется, а с глаз будто спадает пелена. Он вдруг вспомнил слова священника в железнодорожной гостинице: «Вы убедитесь, что она сильно изменилась, эта ваша школа». И, сам не зная почему, он увидел вдруг перед собой проницательные глаза постояльца, слышавшего их разговор со священником, а затем долго беседовавшего с тем в коридоре. Харрис тайком вынул свои карманные часы: одиннадцать. Прошло уже два часа с тех пор, как он здесь.

Шлиман между тем, весь отдавшись музыке, продолжал играть какую-то торжественную мелодию. Пианино звучало великолепно. Сила и простота великого искусства, могучий зов обретшей себя души — все это находило выражение в раскатистых аккордах, но странно: музыка воспринималась как дьявольски отвратительная, кощунственная, богомерзкая… Харрис не мог вспомнить этого произведения, но, судя по его мощи и мрачному напору, оно, скорее всего, принадлежало Массе.[17] Музыка оставляла на лицах слушателей печать тех могущественных сил, чьим акустическим символом она являлась. Все окружение Харриса приняло зловещий — и не просто зловещий, а исполненный темной угрозы — облик. Харрис вдруг вспомнил, какая страшная физиономия была у брата Калькмана в коридоре. Да, в глазах братьев, в их лицах явственно читались тайные побуждения: эти лица — как черные флаги, что выкинула толпа отъявленных, неисправимо падших негодяев. И вдруг в мозгу Харриса проступило начертанное огненными буквами слово: ДЕМОНЫ.

Это неожиданное открытие лишило англичанина всякого хладнокровия. Не обдумав и не осознав его как следует, он совершил чрезвычайно глупый, хотя и вполне объяснимый для любого, кто оказался бы на его месте, поступок: так как внутреннее напряжение неудержимо толкало Харриса к действию, он вскочил и что есть мочи принялся кричать! Да, да, кричать, к своему крайнему изумлению.

Однако никто вокруг даже не шелохнулся, не обратил ровным счетом никакого внимания на его столь дикую выходку. Казалось, кроме него самого, никто даже и не слышал этого вопля — то ли отчаянный крик потонул в громких раскатах музыки, то ли кричал он негромко, то ли вообще не кричал.

Глядя на неподвижные, темные физиономии, Харрис почувствовал, что все его существо затопил леденящий ужас. Все остальные чувства схлынули, как море во время отлива. Он снова сел, сгорая от стыда за свою глупую детскую выходку, а из-под белых змеиных пальцев брата Шлимана, как отравленное вино из древнего фиала, все лилась и лилась музыка.

И вместе со всеми остальными Харрис пил ее.

Когда Шлиман кончил играть, все зааплодировали и разом заговорили; братья смеялись, пересаживались, хвалили игру пианиста — словом, вели себя так, будто ничего особенного не произошло. Все они снова обрели свой нормальный облик, столпились вокруг гостя, и Харрис, кое-как включившись в общий разговор, даже нашел силы поблагодарить замечательного исполнителя, старательно убеждая себя в том, что стал жертвой странной галлюцинации.

Все это время, однако, он все ближе подбирался к двери и наконец решительно заявил:

— Я должен тысячу раз поблагодарить всех вас за теплый прием и за доставленное мне удовольствие, а также за ту высокую честь, которую вы мне оказали. Но я слишком долго злоупотреблял вашим гостеприимством. К тому же мне предстоит еще долгий путь, прежде чем я доберусь до гостиницы.

Братья запротестовали хором: они и слышать не хотят о том, что он может уйти, — уж по крайней мере он поужинает вместе с ними! Из одного буфета достали пумперникель,[18] из другого — колбасу. Сварили еще кофе, закурили новые сигары. Брат Майер вынул свою скрипку и начал ее настраивать.

— Если герр Харрис пожелает заночевать, — сказал кто-то, — наверху есть свободная кровать.

— К тому же и выйти отсюда не так-то просто — все двери заперты, — рассмеялся другой.

— Надо пользоваться простыми радостями жизни, — воскликнул третий. — Брат Харрис, конечно же, поймет, как высоко мы оцениваем его последний визит.

Они все отговаривали его и при этом смеялись, будто вежливость была лишь уловкой, а слова — тонкой, очень тонкой завесой, скрывающей их истинное значение.

— Уж близится полночь, — с чарующей улыбкой, но голосом отвратительным, как скрип ржавых петель, сказал брат Калькман.

Их речь становилась все более трудной для понимания. Харрис заметил, что его стати называть «братом», тем самым как бы причислив к своим.

И тут его осенило: весь дрожа, он вдруг понял, что неправильно, совершенно неправильно истолковывает смысл всего, что здесь говорится и что было сказано прежде. Говоря о красоте этого места, о его уединенности, отрешенной от суетного мира и словно специально предназначенной для духовного развития и поклонения, они, как он теперь осознал, вкладывали в эти слова совершенно иной смысл. Их понятия о духовной силе, одиночестве и поклонении вовсе не соответствовали его понятиям. Ему навязывают роль в каком-то чудовищном маскараде; он находится среди тех, кто облачается в рясу религии, чтобы следовать своим собственным тайным целям.

Но что все это означает? Каким образом попал он в столь двусмысленное положение? Случайно или по собственной глупости? Или его намеренно заманили в западню? Мысли путались, а уверенность Харриса в себе сильно поколебалась. Почему его приход произвел на братьев столь глубокое впечатление? Почему они так восхищены этим столь обыкновенным поступком и так восхваляют его? Почему с таким восторгом говорят о его мужестве и о «добровольном, без каких бы то ни было условий, самопожертвовании»?

И вновь ужасный страх стиснул клещами его сердце, ибо Харрис не находил ответа ни на один из этих вопросов. Лишь одно уяснил он совершенно определенно: их цель — любыми средствами задержать его здесь.

С этого момента Харрис был убежден: все братья — гнусные, отвратительные существа, злоумышляющие против него самого и его жизни. Недавно брошенная кем-то фраза — «этот последний его визит» — вспыхнула в мозгу англичанина огненными буквами.

Харрис не был человеком действия и никогда еще, на протяжении своей карьеры, не оказывался в опасном, по-настоящему опасном, положении. Быть может, он и не лишен был мужества, но ему никогда еще не приходилось испытывать свою храбрость на деле. А дело предстояло иметь с людьми, готовыми на все. В слишком большом смятении, чтобы рассуждать логически и последовательно, он лишь смутно угадывал, каковы их истинные намерения, и способен был только слепо следовать наиболее сильным своим инстинктам. Ни на миг не пришла ему в голову мысль, что все братья — сумасшедшие или что он сам лишился рассудка. Его мозг сверлила одна-единственная мысль: бежать — и как можно скорее!

Поэтому, перестав протестовать, Харрис съел свой пумперникель и выпил кофе, стараясь по-прежнему поддерживать разговор. Затем встал, еще раз попрощался со всеми, испытывая непреодолимое отвращение ко всему вокруг.

Говорил он спокойно, но решительно. Никто из слушателей не мог бы усомниться теперь в серьезности его намерения. И на этот раз он уж было подошел к самой двери.

— Сожалею, что наш приятный вечер подошел к концу, — тщательно подбирая немецкие слова, обратился Харрис к притихшим братьям, — но я должен пожелать всем вам спокойной ночи. — Эта его речь была встречена глухим молчанием, и он добавил, уже с меньшей уверенностью: — Я искренне благодарен вам за ваше гостеприимство.

— Да нет же! — поспешно откликнулся Калькман, вскакивая со стула и делая вид, что не замечает протянутой ему руки. — Это мы должны благодарить вас, что мы и делаем от всего сердца!

И в тот же миг по меньшей мере полдюжины братьев отрезали Харрису путь к бегству. Брат Шлиман проворно пересек комнату и встал перед ним. Видно было, что настроен он весьма решительно — лицо его приняло злобное, угрожающее выражение.

— Вы оказались здесь отнюдь не случайно, брат Харрис, — громко возгласил он. — Я не сомневаюсь, что все мы правильно поняли цель вашего визита, — и он многозначительно приподнял свои черные брови.

— Нет, нет, — поспешил с ответом англичанин. — Я был… я рад, что побывал здесь. Я уже говорил, какое удовольствие доставило мне общение с вами. Прошу, поймите меня правильно…

Голос его дрогнул, теперь он с трудом подбирал слова. Более того, с трудом понимал и их речи.

— Разумеется, мы все правильно поняли, — вмешался брат Калькман своим скрипучим басом. — Вы явились сюда как воплощение духа истинного, бескорыстного самопожертвования. Вы предлагаете себя по доброй воле, и мы это ценим. Именно ваша добрая воля и благородство полностью завоевали наше уважение, и тот почет… — В комнате послышался негромкий гул одобрения. — Мы восхищены — и особенно Великий Хозяин — вашей бескорыстной и добровольной…

Он употребил слово «Opfer»,[19] которого Харрис не понял. Тщетно обшаривал он закоулки своей памяти в поисках его значения. Перевод не давался. И все же, хотя Харрис и не понял этого слова, оно неприятно холодило душу. Оказывается, дело обстоит хуже, куда хуже, чем он предполагал! Он почувствовал себя совершенно беспомощным и с этого мгновения потерял всякое желание сопротивляться.

— Как это великолепно — быть добровольной… — со зловещей усмешкой добавил Шлиман, подбираясь поближе, и тоже употребил слово «Opfer».

Боже! Да что оно означает, это слово?! Вы предлагаете себя… Воплощение духа истинного, бескорыстного самопожертвования… Добровольная… бескорыстная… великолепная… Opfer, Opfer, Opfer… Что, во имя всего святого, означает это странное, таинственное слово, таким ужасом захлестывающее сердце?

Харрис постарался взять себя в руки, вернуть себе присутствие духа. Обернувшись, увидел смертельно бледное лицо Калькмана. Калькман — это-то он хорошо понимает! — Калькман означает по-немецки «Человек из мела». Но что означает Opfer? Это слово и есть ключ к тому, что с ним происходит! Через смятенный рассудок Харриса бесконечным потоком текли необычные редкие слова, которые он, возможно, и слышал-то всего раз в жизни, но значение довольно часто встречающегося слова Opfer по-прежнему ускользало. Какое-то наваждение!

Тут Калькман — лицо его выражало совершенную непреклонность — тихо произнес какую-то фразу, которую Харрис не расслышал, и стоявшие у стен братья тотчас подкрутили в керосиновых лампах фитили. В полутьме Харрис теперь едва мог различать лица.

— Пора! — услышал он беспощадный голос Калькмана. — Скоро полночь. Готовьтесь же к приходу брата Асмодея — он идет, он идет!

И это прозвучало как песнопение.

Произнесенное имя повергло Харриса в панический ужас: он дрожал с головы до ног. Как удар грома было это имя; гром отгремел — и воцарилась гробовая тишина. Магические силы на его глазах преображали привычный обыденный мир в кошмарный хаос; Харрис почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Асмодей! Асмодей! От этого имени стыла в жилах кровь. Наконец-то Харрис понял, кому оно принадлежит. И в тот же миг вспомнил значение забытого им слова Opfer: как послание смерти было оно.

Харрис хотел попробовать еще раз пробиться к двери, но куда там — ноги не слушались, а черные фигуры с таким решительным видом преграждали ему путь, что он тут же оставил это свое намерение. Следующим его побуждением было позвать кого-то на помощь, но, вспомнив, что здание школы стоит на отшибе и что, кроме них, здесь никого нет, он отказался и от этого намерения. Ну что же, делать нечего — придется смириться, по крайней мере он теперь знал, что ему угрожает.

Двое братьев бережно взяли его за руки.

— Брат Асмодей призывает тебя, — шепнули они. — Но готов ли ты?

Обретя наконец дар речи, Харрис пробормотал:

— Какое отношение имею я к брату Асм… Асмо… — он запнулся и не мог больше вымолвить ни звука — уста отказывались произнести это имя. Он просто не мог его выговорить. Не мог — и все тут. А тут еще этот бедлам в голове!..

«Я пришел сюда с дружеским визитом», — хотел он сказать, но, к своему крайнему удивлению, с его губ сорвались совсем другие слова, одним из которых было то самое упорно не желавшее всплывать в памяти:

— Я явился сюда как добровольная жертва и готов к закланию..

Вот теперь он окончательно погиб! Не только мозг, но и все мышцы отказывались ему повиноваться. Харрис чувствовал, что находится у самого входа в мир фантомов, или демонов, поклоняющихся Всемогущему Повелителю, имя которого братья с таким трепетом произносят.

Все дальнейшее происходило как в кошмарном сне.

— В том тумане, который застилает наши лики пред Черным троном, приготовим добровольную жертву, — откликнулся басом Калькман.

Братья замерли, прислушиваясь к могучему, похожему на рев пролетающих снарядов, звуку, который ширился и рос вдалеке…

— Он идет! Он идет! Он идет! — хором возгласили братья.

Неистовый рев внезапно прекратился, повсюду распространились тишина и леденящий холод. И тогда Калькман — лицо у него было темное и беспощадное — повернулся к остальным.

— Асмодей, наш Верховный брат, уже совсем рядом, — объявил он вдруг звенящим, как сталь, голосом.

Некоторое время все стояли молча — никто не шевельнулся, никто не проронил ни звука. Затем один из братьев приблизился было к англичанину, но Калькман предостерегающе поднял руку:

— Не завязывайте ему глаза — он добровольно приносит себя в жертву и потому заслуживает такой чести.

Только тут Харрис, к своему ужасу, осознал, что руки его уже связаны.

Брат молча отошел прочь; окружающие опустились на колени, в экстазе выкликая имя существа, появления которого они так ждали. Остался стоять только Харрис.

С омерзением и страхом внимая их громким призывам, он вдруг увидел, что стена в дальнем конце комнаты исчезла и на фоне усыпанного звездами ночного неба проступил контур, исполинской человеческой фигуры. Облитая тусклым сиянием, она походила на статую в стальных латах, подавляющую своим величием и великолепием; от всего облика Верховного брата веяло таким духовным могуществом и такой гордой, суровой тоской, что Харрис почувствовал: это зрелище не для его глаз, еще немного — и зрение откажет ему, и он провалится в Ничто, в полную пустоту.

Фигура высилась так недоступно далеко, что определить истинные ее размеры было невозможно, и в то же время она казалась странно близкой, так что тусклое сияние, исходившее от скорбного и грозного лика, проникало прямо в душу оцепеневшему Харрису, который не мог избавиться от ощущения, что это пульсирует некая темная звезда, облеченная всем могуществом духовного Зла, хотя, с другой стороны, ему мерещилось, будто ужасный лик находится в такой же близости от него, как и лица окружающих его братьев.

Вскоре комната наполнилась жалобными стонами, Харрис понял: это стенают его многочисленные предшественники. Сначала послышался пронзительный вопль человека, задыхающегося в предсмертной агонии, но даже и в этот свой последний миг восславляющего имя темного существа, которое благосклонно внимало этому восхвалению. В комнате, где Харрис стоял беспомощной жертвой, готовой к ритуальному закланию, от стены к стене заметались отрывистые крики и хрипы удушаемых. И самое страшное было в том, что стенали не только их сломленные тела, но и измученные, сломленные души. По мере того как то тише, то громче звучал этот душераздирающий хор, вырисовывались и лица самих страдальцев — на фоне бледного сероватого свечения Харрис увидел вереницу проплывающих мимо бледных, жалких человеческих образов, манивших его к себе нечленораздельной речью, словно он уже был одним из них.

После окончания этой скорбной процессии гигант медленно сошел с небес и приблизился к комнате, где находились его поклонники и пленник. В наступившей темноте вокруг Харриса сновали чьи-то руки, он чувствовал, что его переодевают. Кто-то надел ему на голову венец, кто-то туго затянул на нем пояс, и, наконец, кто-то обвил его шею чем-то тонким и шелковистым, и он даже в этой кромешной темноте, без единого светлого проблеска, понял, что эта удавка — символ жертвоприношения и смерти. В этот момент простертые на полу братья завели свое печальное и страстное песнопение. Не двигаясь и не меняя своего положения, гигантская фигура вдруг оказалась рядом с Харрисом, заполнив собой все пространство комнаты. Харрис уже не ощущал страха в обычном понимании этого слова. Из всех чувств у него осталось лишь предвкушение смерти — погибели души. Он уже не помышлял о спасении. Конец близок, и он это знал.

Вокруг Харриса поднялась волна распевно взывающих голосов:

— Мы чтим тебя! Мы поклоняемся тебе! Мы предлагаем тебе жертву!

Эти слова — Харрис воспринимал их как набор бессмысленных звуков — назойливо лезли ему в уши, обволакивали его сознание непроницаемой пеленой.

Величественный лик все так же медленно приблизился к нему почти вплотную, вбирая в себя своими скорбными глазами его душу. В тот же миг дюжина рук заставила Харриса опуститься на колени; он увидел над собой искаженное лицо Калькмана и почувствовал, что удавка затягивается.

В этот страшный миг, когда он уже лишился всякой надежды на чью-либо помощь, свершилось чудо: перед его угасающим испуганным взором, как луч света, внезапно возникло лицо постояльца, который во время ужина в гостинице сидел за дальним концом стола. И одно только воспоминание об этом волевом, энергичном, здоровом человеке вселило в англичанина утраченное мужество.

Это было короткое и, как полагал Харрис, предсмертное видение, однако каким-то необъяснимым образом оно пробудило в нем надежду и даже наполнило его уверенностью в своем спасении. Такое мужественное, исполненное простоты и благости лицо некогда можно было встретить на берегах Галилеи; человек с таким лицом, вдохновляемый Небом, мог победить даже демонов преисподней.

И в последнем отчаянии Харрис всем своим существом воззвал к нему. В это решающее мгновение он вдруг снова обрел голос, хотя и не сознавал, что именно кричит и на каком языке — немецком или английском. Реакция, однако, последовала мгновенно. Братья все поняли, все поняла и серая фигура — воплощение Зла.

Воцарилось ужасающее смятение. Раздался оглушительный грохот — казалось, содрогнулась земная твердь. Однако впоследствии Харрис мог вспомнить только отчаянные крики братьев, охваченных невероятной тревогой:

— Среди нас истинный человек! Избранник Бога!

И вновь уши заложило от дикого рева — казалось, в воздухе взрывались снаряды, — и Харрис в беспамятстве рухнул на пол…

Очнулся он от холода. Воспоминания о недавнем кошмаре, тут же нахлынувшие на него, заставили его вздрогнуть. Но куда делась комната, в которой творился весь этот дьявольский шабаш, — вокруг ни ламп с привернутыми фитилями, ни сигарного дыма, ни черных фигур, ни грозной серой фигуры. Харрис лежал на груде кирпичей и штукатурки, его одежда была пропитана росой, над головой ярко сверкали равнодушные звезды. Приподнявшись, он обнаружил, что находится на развалинах какого-то здания.

С трудом встав на ноги, Харрис огляделся: в туманной дали виднелся окружающий его со всех сторон лес, откуда тянуло пронизывающим холодом, неподалеку стояли темные деревенские домишки, а под ногами, вне всякого сомнения, обломки давно разрушенного дома: кирпичи почернели, частично обгоревшие стропила торчали подобно ребрам какого-то допотопного чудовища…

Итак, он на руинах какого-то сгоревшего, обвалившегося здания; заросли крапивы убедительно свидетельствовали, что оно перестало существовать много лет тому назад.

Луна уже села за лесом, но звездное небо достаточно хорошо позволяло обозревать окрестность.

Из мрака выступил человек, и, приглядевшись, Харрис узнал в нем того самого незнакомца, которого встретил в гостинице.

— Кто вы — человек или призрак? — спросил Харрис и вздрогнул, ибо сам не узнал собственного голоса.

— Конечно, человек! И более того — ваш друг, — ответил незнакомец. — Я пришел сюда следом за вами.

Несколько минут Харрис молча взирал на незнакомца. Его зубы против воли продолжали выбивать дробь. Но простые слова, сказанные на его родном языке, и тон, каким они были произнесены, благотворно подействовали на его нервы.

— Слава богу, вы тоже англичанин! Эти немецкие дьяволы… — запнувшись, Харрис приложил руку к глазам. — Но что с ними стало? Что стало с комнатой и… и… — Он боязливо ощупал свое горло, и долгий вздох облегчения вырвался из его груди. — Неужели все это мне приснилось?

Незнакомец подошел ближе и взял дико озирающегося Харриса под руку.

— Пойдемте отсюда, — сказал он ласково, но властно. — В пути вам непременно станет лучше, ибо место это проклято и является одним из самых страшных в мире!

Незнакомец помог Харрису перебраться через груды битого кирпича и вывел его на поросшую высокой секучей крапивой тропу.

Англичанин шел как во сне. Миновав искореженные железные ворота, они вышли на дорогу, белевшую в лунном свете. Только тогда Харрис собрался с духом и оглянулся.

— Что же это было? — воскликнул он все еще дрожащим голосом. — Как такое могло случиться? Ведь по пути сюда я своими глазами видел здание школы. Помню, мне открыли дверь, меня обступили какие-то люди, я слышал их голоса, пожимал им руки и видел эти глумливо ухмыляющиеся рожи куда яснее, чем вижу сейчас вас.

Харрис был в глубоком смятении. Виденное все еще стояло перед его глазами, и оно казалось намного реальней привычной реальности. Неужели все это — иллюзия?

Только теперь до его сознания дошли слова незнакомца, плохо расслышанные и понятые им несколько минут назад.

— Вы говорите, это проклятое место? — спросил он, глядя на незнакомца в упор, потом, обернувшись, стал всматриваться во тьму: отсюда старая школа предстала его взору впервые.

Однако незнакомец поторопил его:

— Будет лучше, если мы как можно быстрее уберемся отсюда. Я последовал за вами в ту самую минуту, когда понял, что вы ушли, и нашел вас в одиннадцать.

— В одиннадцать? — вздрогнув, переспросил Харрис.

— Да. Я увидел, как вы упали. Дождался, пока вы придете в себя, а теперь… теперь отведу вас в гостиницу… Я сумел разорвать сплетение колдовских чар!

— Я перед вами в большом долгу, сэр, — сказал Харрис, начиная понимать, что сделал для него незнакомец. — Но я ничего не соображаю: в голове страшная сумятица. — Он все еще сильно дрожал и только сейчас заметил, что судорожно вцепился в руку своего спутника.

Миновав пустынную, полуразрушенную деревню, они пошли по большаку через лес.

— Эта школа давно, вот уже десять лет как разрушена, — сказал незнакомец. — Сожжена по приказу старейшин общины. С тех самых пор в деревне никто не живет, но ужасные события, происходившие в те дни под крышей школы, все еще продолжаются. И двойники, призраки главных участников тех событий, по-прежнему творят свои дьявольские дела — те самые, что когда-то и привели к трагедии.

На лбу Харриса выступили крупные капли пота — их никак нельзя было объяснить неторопливой прогулкой по предутреннему лесу. Хотя Харрис видел идущего рядом с ним человека едва ли не впервые и ни единым словом не обменялся с ним в гостинице, тот внушат ему чувство глубокого доверия и спокойствия.

Все еще как во сне, Харрис, хотя и слышат каждое слово, произнесенное спутником, только на следующий день сумел осознать всю важность услышанного, а пока присутствие человека с удивительными глазами, чей взгляд он физически ощущал на себе в темноте, оказывало на его потрясенную душу самое благотворное влияние.

Харрис даже не удивился, сколь странным и своевременным было появление незнакомца у разрушенной школы, ему и в голову не пришло спросить его имя или хотя бы призадуматься, почему один турист так заботится о другом, — он просто шел бок о бок с ним, вслушивался в его спокойную, неторопливую речь, в такие нужные после недавнего испытания слова поддержки. Лишь однажды, смутно припомнив где-то вычитанное, Харрис повернулся к своему спутнику и, почти помимо своей воли, спросил:

— Уже не розенкрейцер ли вы, сэр?

Однако незнакомец то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не слышит вопроса, — он продолжал говорить, точно Харрис и не прерывал его.

Они все шли и шли через лес; и вдруг воображению Харриса явилась знакомая с детских лет картина борения Иакова с ангелом: всю ночь боролся Иаков с неизвестным, превосходившим его силой, пока не вобрал всю эту силу в себя.

— На мысль об угрожающей вам беде меня навела ваша беседа со священником, — спокойно звучал из темноты голос идущего рядом. — После вашего ухода я узнал от него о дьяволопоклонении, тайно утвердившемся в сердце этой простой и набожной маленькой общины.

— Дьяволопоклонение? Здесь? — в ужасе пробормотал Харрис.

— Да, здесь. Группа братьев предавалась ему на протяжении нескольких лет, пока необъяснимые исчезновения местных жителей не привели к раскрытию тайны. Пожалуй, во всем мире не могли бы они найти более подходящего места для своих гнусных богопротивных злодеяний, чем здешняя деревня, знаменитая своей святостью и благочестием.

— Какой кошмар! — пробормотал торговец шелками. — Какой кошмар! Если бы вы только знали, с какими словами они обращались ко мне…

— Я знаю все, — ответил незнакомец. — Я видел и слышал все. Поначалу моим намерением было дождаться конца дьявольского действа и тогда принять меры для полного их уничтожения, но ради спасения вашей жизни, — он говорил совершенно серьезно и убежденно, — а также ради спасения вашей души мне пришлось вмешаться несколько раньше.

— Ради спасения моей жизни? Стало быть, опасность была вполне реальной? Они в самом деле живые существа?.. — Харрис остановился посреди дороги и посмотрел на своего спутника: даже во мгле он видел, как сверкали его глаза.

— Это было сборище сильных, духовно развитых, но исполненных зла людей, точнее, их телесных оболочек, которые и после смерти стараются продлить свое мерзкое, противоестественное существование. Исполни они то, что задумали, вы, умерев, полностью оказались бы в их власти и помогали бы им в осуществлении святотатственных замыслов. Ибо вы сами пришли в расставленную для вас западню: вы мысленно так живо, так явственно воссоздали свое прошлое, что сразу же вошли в контакт с силами, которые с давних пор были связаны с этим местом. И неудивительно, что вы не смогли оказать им никакого сопротивления.

Харрис крепко сжал руку незнакомца. В этот миг в душе англичанина оставалось место лишь одному-единственному чувству — благодарности, его даже не удивило, что незнакомец так хорошо осведомлен обо всех перипетиях случившегося с ним.

— Увы, именно злые чувства оставляют свои магнетические отпечатки на всем окружающем, — продолжал тот. — Кто слышал о заколдованных местах, где творились бы благородные дела, или о добрых и прекрасных призраках, разгуливающих при лунном свете? К сожалению, никто. Только порочные страсти обладают достаточной силой, чтобы оставлять после себя долговечные следы, праведники же обычно холодны и бесстрастны.

Все еще не оправившись от потрясения, Харрис слушал вполуха. Он, подобно человеку, который не мог проснуться, словно сон воспринимал и эту прогулку под звездами, в сумерках октябрьского утра, и полный покоя лес вокруг, и клубы тумана на лужайках, и журчание сотен невидимых ручейков. В последующие годы он вспоминал об этой прогулке как о чем-то невероятно восхитительном, как о чем-то чересчур прекрасном для обыденной жизни. Он слышал и понимал лишь четверть того, что говорил ему незнакомец; впоследствии же все услышанное воскресло в его памяти и уже никогда больше не забывалось, однако воспоминания эти неизменно носили характер чего-то нереального — казалось, то был удивительный сон, лишь отдельными отрывками сохранившийся в сознании.

Около трех часов утра они достигли наконец гостиницы, и Харрис благодарно, от всей души, пожал руку своему необычному спутнику, глядя в столь поразившие его глаза; потом он поднялся к себе в комнату, рассеянно и как бы в полусне обдумывая слова, которыми незнакомец завершил их беседу в ту самую минуту, когда они вышли из леса: «И если мысли и чувства могут жить еще долго после того, как породившие их мозг и сердце истлеют и превратятся в прах, то сколь же важно следить за их зарождением и оберегать от всего, что может им повредить…»

Наш коммерсант спал в эту ночь гораздо крепче, чем можно было бы ожидать. И проспал до самого полудня.

Когда Харрис спустился наконец вниз, то узнал, что незнакомец уже покинул гостиницу. О, как горько пожалел он тогда, что даже не спросил имени своего неведомого спасителя.

— Да, он зарегистрировался в книге для постояльцев, — сказала девушка за стойкой в ответ на его вопрос.

Перелистав страницы, Харрис нашел последнюю запись, сделанную очень тонким и характерным почерком: «Джон Сайленс, Лондон».

Перевод А. Ибрагимова

СЛУЧАЙ V

Лагерь зверя

I

К северу от Стокгольма в море разбросаны сотни островов самых разнообразных форм и размеров, и летом, петляя между ними, как по лабиринту, пароходик доставляет путешественника в конечный пункт Воксгольм, а потом отправляется в обратный путь, бросив своего вконец растерянного и совершенно дезориентированого пассажира на произвол судьбы. Однако по-настоящему дикие места начинаются лишь за Воксгольмом — сотня миль зачарованных островов; в самом центре этого милого беспорядка мы и разбили на лето лагерь. Вокруг, сколько хватал глаз, простирались дикие острова — с круглой вершины скаты с единственной сосной в центре открывался вид на густо поросшие лесом горы с краями, изрезанными крутыми утесами; часто горы почти смыкались, так что полоска моря между островами казалась не шире деревенской улицы, иногда же, наоборот, их разделяли мили водного пространства, которые можно было принять за открытый океан.

На больших островах могли бы разместиться и фермы, и рыболовецкие станции, но большинство из них было необитаемо. Их устилали мох и вереск, берега же были обрывисты; скалистые ущелья чередовались с крошечными песчаными бухтами, удивительные сосны спускались к самой воде, маня неизведанными тенистыми глубинами.

Те острова, на которых мы, заплатив символическую сумму одному стокгольмскому дельцу, имели право разбить лагерь, располагались живописной группой далеко за пределами маршрута пароходика, один из них был просто рифом с волшебной березовой рощицей, два других — опоясанными скалами чудовищами, поднявшими из моря свои курчавые головы. Четвертый, который мы и избрали для стоянки за его маленькую закрытую лагуну, удобную для причала, купанья и рыбной ловли, я опишу особо по ходу повествования; что же касается арендной платы, то мы могли бы, заплатив еще немного, установить палатки на любом из сотни других островков, лепившихся вокруг, подобно пчелиному рою.

Стоял великолепный июльский вечер, воздух был прозрачен, как кристалл, а море ярко-синее. Мы сошли с пароходика на границе цивилизации и, загрузив провизию, карты и компасы, поплыли под парусами в сторону маленьких точек на горизонте, которые на ближайшие два месяца должны были стать нашим домом. К лодке мы прицепили маленькую лодочку и мое канадское каноэ, тщательно уложив в них палатки, и, когда вершина скалы скрыла от нас пароходик и воксгольмскую гостиницу, мы наконец почувствовали, что лихорадочная городская суета, улицы, заполненные возбужденной толпой, нагромождения зданий, кошмар замкнутых пространств — все это осталось далеко позади. Вокруг нас простирался бесконечный первозданный голубой простор, а карты, к которым мы то и дело обращались, как правило, лишь сбивали с пути, поэтому плавание наше было упоительно медленным. Так, на поиски нашего подковообразного островка ушло целых два дня, а остановки на ночь были такими чудесными, что всякий раз мы снимались нехотя и с сожалением — каждый новый островок выглядел привлекательней прежнего, и все казалось зачарованным, повсюду господствовали сказочный покой и свобода от мирских забот.

Мне довелось открыть столько прекрасных уголков и в стольких из них жить, что в памяти остался лишь их собирательный образ — настоящая карта рая, но эти острова выделяются даже на ней: там произошли странные события, в которых участвовал Джон Сайленс, а все связанное с ним всегда навечно запечатлевалось в моей памяти.

Впрочем, доктор Сайленс присоединился к нам позднее. Одному его частному пациенту из Венгрии срочно потребовалась его помощь, и мы уговорились встретиться в Берлине лишь 15 августа — много позже описываемых событий — и вместе вернуться в Лондон, где зимой нам предстояло немало поработать. Всех участников нашей поездки доктор знал более или менее хорошо, и на третий день нашего плавания, когда мы вошли в лагуну и увидели окаемку деревьев в золоте и багрянце заката, в моей памяти почему-то отчетливо всплыли его последние слова при нашем прощании в Лондоне, которые уже тогда прозвучали для меня как странное пророчество. «Приятного отдыха, набирайтесь сил, — сказал он, когда его поезд уже тронулся от платформы вокзала Виктория, — и до встречи в Берлине пятнадцатого, если вы не вызовете меня раньше».

Теперь эта фраза вдруг вспомнились мне так ясно, как будто я все еще слышал его голос: «если вы не вызовете меня раньше»; более того, эти слова возвратились ко мне, наполненные смыслом, который я не мог разгадать, но смутно чувствовал его пророческий отзвук.

Тем июльским вечером, едва мы вошли в лагуну, ветер нам изменил, и это было естественно в окружении деревьев; пришлось взяться за весла, но от первого взгляда на прелесть этого острова у нас захватило дыхание. Словно боясь нарушить девственную тишину, мы чуть слышно переговаривались о том, где лучше причалить, о глубине, о том, как надежнее закрепить якорь, в каком месте поставить палатки, где лучше разложить костер — короче, о всех тех важных вещах, которые всегда обсуждаются, когда необходимо на продолжительное время обосноваться среди дикой природы.

За заботами этого закатного часа, когда до темноты надо было успеть все распаковать, души моих спутников вдруг раскрылись для меня с неожиданной стороны, как будто я только что с ними познакомился.

В сущности, думаю, наша компания не представляла собой ничего особенного. Дома, в обычной жизни, все мы, безусловно, казались обыкновенными людьми, но сейчас, при вступлении в мир дикой природы, я внезапно увидел своих спутников с большей отчетливостью, ощутил их характеры вне городской толпы. Полное изменение обстановки часто позволяет увидеть в новом свете хорошо знакомых людей, открыть неведомые ранее грани их индивидуальностей. Казалось, я воспринимаю своих спутников как почти неизвестных людей, которых я до сих пор по-настоящему не знал, которые сбросят здесь привычные городские маски и станут такими, какие они есть на самом деле. И каждый словно говорил: «Теперь вы узнаете мою истинную сущность, в этой первозданной глуши я не нуждаюсь в масках — пусть они остаются там, где обитают люди. Поэтому ждите неожиданностей!»

Преподобный Тимоти Мэлони помогал мне ставить палатки, при его большом опыте работа спорилась, и, когда он без пальто, без галстука, с расстегнутым воротом фланелевой рубашки закреплял крючки и натягивал веревки, невозможно было усомниться в том, что он создан скорее для жизни открывателя новых земель, чем служителя церкви. Мускулистый, голубоглазый, дружелюбный, он, несмотря на свои пятьдесят, не только не отлынивал от обязанностей, но всегда готов был сделать больше. А как он орудовал топором, срубая молодые деревца для палаточных шестов! Глазомер его всегда был отменно точен.

В молодости его заставили принять в наследство прибыльный приход, а Мэлони заставил свой ум смириться и достойно служил в маленькой деревенской церкви, не расходуя и малой толики энергии; он напоминал развозчика угля, в тележке которого оказался хрупкий фарфор. Лишь несколько лет назад Мэлони оставил приход и занялся натаскиванием молодых людей к экзаменам. Это занятие подходило ему больше. Кроме того, теперь он мог потакать своей страсти и сбегать из города на природу, почти каждый год проводя летние месяцы в палатке; нередко он брал с собой своих юных подопечных, сочетая занятия с лагерной жизнью.

Его жена обычно ездила с ним и, конечно же, тоже получала удовольствие от этих путешествий, поскольку и ей, пусть в меньшей степени, нравилось отдыхать в диких местах. Разница состояла в том, что для него это была настоящая жизнь, а для нее — всего лишь игра, краткие эпизоды бегства от цивилизации. Тем не менее миссис Мэлони была прекрасным товарищем, а глядя на то, с каким старанием, вкладывая всю свою душу, она готовит на костре обед, мы понимали, что даже мелочи доставляют ей радость.

Миссис Мэлони дома, сидящая на солнышке со своим вязанием и верящая в то, что мир создан в шесть дней, и миссис Мэлони, стоящая с голыми руками под соснами в дыму костра, были совершенно разными людьми; Питер Сангри, ученик ее мужа, приехавший из Канады, кожа которого была бледна, а движения одновременно свободны и неуклюжи, в сравнении с ней очень проигрывал, когда чистил картошку или резал ветчину. Для его тонких белых пальцев держать ручку было куда более естественно, чем нож. Она помыкала им, как рабом, а он подчинялся, и с большим удовольствием, поскольку, несмотря на свой облик городского белоручки, как и все, наслаждался лагерной жизнью.

Но никто из компании не казался столь органичной частью природы, никто так не вписывался в окружающее лесное великолепие, подобно деревьям, мху, сползающим в воду серым камням, как Джоан Мэлони, их дочь, которая выглядела порождением этих диких мест, цыганкой, обретшей свою родную стихию.

Это заметил бы любой более или менее наблюдательный человек, для меня же, знавшего ее все двадцать два года ее жизни и знакомого со всеми проявлениями ее своеобразной, абсолютно несовременной натуры, это было совершенно очевидно. Увидев Джоан здесь, я уже не мог представить ее в цивилизованной жизни. Все воспоминания о ее городском облике мгновенно испарились — я словно всю жизнь знал эту девушку с тоненькой фигуркой, быструю, гибкую и ловкую, которая двигалась с грацией лесного зверя, для которой было естественно, стоя на коленях, раздувать огонь костра или в его дыму помешивать еду в котелке. Здесь она чувствовала себя дома, в Лондоне же, затянутая в строгое платье, казалась разряженной и скованной, двигающейся, словно заводная кукла; в городе только малая часть ее существа оставалась по-настоящему живой, в этой лесной глуши она ожила вся.

Я совсем не помню, что Джоан носила в лагере, как не помню точно рисунка листьев какого-нибудь дерева или прибрежного камня. Девушка казалась такой же дикой, своеобразной и неукротимой, как все прочие элементы пейзажа, и к этому мне трудно что-либо добавить.

Никто не назвал бы Джоан хорошенькой — худая, костлявая, смуглая, она была физически очень сильной и выносливой. Она излучала какую-то мужскую энергию и целеустремленность, иногда бурную и страстную до дикости; это пугало ее мать, а мягкий по характеру отец лишь разводил руками, глядя на эти вспышки буйства, но одновременно и восхищался неистовостью дочери. В девушке присутствовало что-то архаичное, в ее смуглом лице и темных глазах светилась какая-то древняя языческая красота. В общем, она была натурой странной и сложной, однако щедрость и бесстрашие делали ее очень привлекательной.

Мне всегда казалось, что городская жизнь вызывает у нее скуку, стесняет ее, как бесенка клетка, в ее глазах нет-нет да и промелькнет выражение загнанного зверя. Но в этих пустынных пространствах все исчезло. Вдали от мучительных оков цивилизации девушка расцвела, и, наблюдая за ее передвижениями по лагерю, я все время ловил себя на мысли, что она похожа на дикую грациозную лань, которая только что обрела свободу и пробует мускулы.

Питер Сангри, конечно же, сразу пал перед ней ниц. Но куда ему было до Джоан! К тому же она могла постоять за себя, так что ее родители, думаю, не обращали никакого внимания на робкие ухаживания молодого человека.

Питер же обожал ее; не нарушая уважительной дистанции и не давая выхода своей страсти, он замечательно владел собою во всем, кроме одного: в его годы очень трудно справиться с выражением глаз, бедняга и не подозревал, как его выдавало сквозившее в них желание — он буквально пожирал девушку глазами. Лучше, чем кто-либо, он понимал, что объект его любви практически недоступен, но из кожи вон лез, стараясь хоть немного приблизиться к Джоан. Конечно, это страстное обожание на расстоянии было его тайной, его ужасом и счастьем, и все же, думаю, он страдал больше, чем мы предполагали, и отсутствие в нем живости во многом определялось этим постоянным истечением энергии неудовлетворенного желания, иссушавшим его душу и тело. Более того, мне, впервые видевшему их вместе, казалось, что в обоих присутствовало нечто невыразимое, ускользающее, свидетельствующее об их принадлежности к одному миру; и хотя Джоан не обращала на Питера никакого внимания, все же тайно, возможно даже не сознавая этого, она глубинной частью своей натуры тянулась к чему-то сокровенному в нем.

Таково было наше общество, когда мы только начали обживать наш остров в Балтийском море, где собирались прожить два месяца. Время от времени в лагере мелькали и другие фигуры — иногда к нам приезжал кто-нибудь из учеников Мэлони, и он ежедневно по четыре часа занимался с ними в палатке, но все эти наезды были недолгими, ни один не оставил особого следа в моей памяти и, конечно же, не играл значительной роли в том, что случилось в дальнейшем.

В тот первый вечер нам повезло с погодой, и к заходу солнца мы успели поставить палатки, разгрузить лодки, заготовить дрова, а на деревьях развесить свечные фонарики. Сангри набрал ароматных веток для постелей женщин и расчистил от валежника тропинки от их палаток до костра. Все было приготовлено на случай непогоды. И вот, наконец, мы уютно уселись за вкусный ужин под звездным небом; как сказал наш прелат, это была первая достойная вкушения трапеза за всю неделю с тех пор, как мы покинули Лондон.

После гудков пароходов, грохота поездов и шумных толп туристов глубокая тишина волновала и завораживала; мы лежали вокруг костра, не было слышно ни звука, кроме вздохов сосен и мягкого плеска волн о берег и о борта лодки, чуть покачивающейся у своего причала. Размытые очертания ее слегка трепетавших на мачте белых парусов едва виднелись сквозь деревья. Призрачные голубые острова, казалось, плыли в ночном тумане, что-то нашептывало море и мерно дышал великий лес, принося чистые и терпкие ароматы дикой природы, девственного, не испорченного людьми мира, — запахи земли, ветра, воды и деревьев. Они обволакивали, дурманя каким-то неуловимым колдовским благоуханием, не сравнимым ни с какими на свете духами. Для некоторых натур оно было, несомненно, опасно сильным!

— А-ах! — выдохнул после ужина прелат, сопровождая звук жестом удовлетворенности и покоя. — Вот где свобода, вот где место для духа и плоти. Здесь можно работать, отдыхать, развлекаться, здесь можно жить и впитывать земные силы, недоступные в городах. Клянусь, я разобью на этом острове постоянный лагерь, я приеду сюда, когда настанет время умирать!

Сей милый человек всего лишь выражал свой восторг перед лагерной жизнью. То же самое он говорил каждый год, и в какой-то мере это было выражением тех чувств, которые испытывали мы все. А когда чуть позже он повернулся к жене, чтобы похвалить ее жареную картошку, и обнаружил, что она, прислонясь к дереву, мирно похрапывает, то даже заурчал от удовольствия, потом накрыл ей ноги одеялом, как будто ничего не было естественнее, чем вот так заснуть после обеда, сел на прежнее место и продолжал с неизъяснимым наслаждением попыхивать трубкой.

Я тоже лежал, покуривая трубку, и боролся со сном, таким сладким, какой только можно себе вообразить, а взгляд мой блуждал от костра к проглядывающим сквозь ветви звездам и возвращался назад к моим спутникам. Трубка преподобного Тимоти скоро погасла, и он последовал примеру жены, так как много поработал и неплохо поел. Сангри тоже курил и, облокотившись о дерево, не сводил глаз с девушки; лицо его выдавало желание столь страстное, что мне по-настоящему стало его жаль. Сама же Джоан, бодрая, полная новых сил, порожденных природной магией острова, который ее душа признала своей «родиной», с широко открытыми глазами неподвижно сидела у огня, мысли ее блуждали, кровь пульсировала… Она не замечала ни взгляда канадца, ни того, что ее родители заснули. Мне она казалась скорее деревцем или каким-то выросшим из почвы этого острова растением, чем современной девушкой; а когда я шепотом окликнул ее и предложил экскурсию по острову, она вздрогнула и взглянула на меня так, будто только что проснулась.

Сангри вскочил и пошел с нами; не будя остальных, мы втроем перешли через скалистую гряду и спустились к берегу. Водную гладь, тихую, как в озере, еще окрашивал закат. Воздух был свеж и наполнен ароматами лесистых островов, темнеющих в сгущающейся мгле. Маленькие волны у берега тихо набегали на песок. Море было усеяно звездами, во всем дышала красота северной летней ночи. Признаюсь, очень скоро я перестал осознавать присутствие рядом с собой людей, и не сомневаюсь, что то же ощущала и Джоан. Сангри же, вероятно, переживал нечто иное: мы слышали его вздохи, и я вполне могу себе представить, как его бедное сердце упивалось чудом и чувственностью этой ночи, как боль разрасталась в нем, заглушая несравненную и непостижимую прелесть окружающего мира.

Где-то плеснула хвостом рыба, и этот звук сразу разрушил чары.

— Если бы у нас здесь было каноэ, — сказала Джоан, — мы могли бы сплавать к другим островам.

— Я схожу за ним, подождите меня здесь, — предложил я и уже повернулся, пытаясь сориентироваться во тьме, но девушка остановила меня голосом, не терпящим возражений:

— Нет, каноэ приведет мистер Сангри, а мы подождем здесь и будем время от времени подавать голос, чтобы он не заблудился.

Канадец тут же исчез, так как ей достаточно было лишь намекнуть, чтобы он выполнил ее волю.

— Держитесь подальше от берега, чтобы не налететь на скалы, — успел я прокричать ему вслед, — и, выйдя из лагуны, поверните направо! По карте это кратчайший путь.

Мой голос прокатился над тихими водами и отозвался на далеких островах каким-то потусторонним эхом. До лагуны, где стояли лодки, через хребет и вниз было лишь тридцать или сорок ярдов, но для того, чтобы обогнуть берег и добраться до нас кратчайшим путем по воде, придется проплыть добрую милю. Мы слышали, как Сангри спотыкается о камни, затем все стихло — он перешел хребет и, минуя костер, стал спускаться к лагуне.

— Мне не хотелось оставаться с ним наедине, — тихо сказала девушка, — я все время боюсь, что он собирается что-нибудь сказать или сделать… — Минуту она колебалась, потом, быстро оглянувшись на хребет, за которым только что скрылся канадец, закончила: — Что-нибудь странное, шокирующее, страшное…

Она замолчала.

— Вы — и страх, Джоан! — воскликнул я с неподдельным удивлением. — Это проливает новый свет на ваш взбалмошный характер. Я-то думал, что на свете нет человека, способного вас испугать. — Тут только до меня дошло, что она говорила серьезно, ища защиты и помощи, и тут же отказался от насмешливого тона: — Думаю, Джоан, что его чувства очень сильны. Вы ему очень нравитесь.

— Знаю, но ничего не могу с собой сделать, — прошептала она, чтобы ее голос не разнесся в тишине, — в нем есть что-то такое, от чего у меня дрожь по коже, я почти боюсь его.

— Но он же не виноват, бедный, что такой хрупкий и бледный как смерть, — осторожно усмехнулся я, пытаясь защитить ни в чем не повинного представителя своего пола.

— Нет, я не об этом, — быстро ответила девушка, — я о том, что чувствую в связи с ним, о чем-то в его душе, о чем он и сам вряд ли знает, но оно может выплеснуться, если мы часто будем вместе. Я чувствую, как сильно это меня притягивает, бередит нечто неведомое, глубоко во мне спрятанное, и в то же время пугает.

— Думаю, все его мысли только о вас, — сказал я. — Согласитесь, он симпатичный и…

— Да-да, — нетерпеливо прервала Джоан, — с ним я могу быть самой собой, такой, какая я есть. Он тактичный и необыкновенно чистый. Но есть что-то еще, что… — Она опять замолчала и прислушалась, затем близко подошла ко мне в темноте и прошептала: — Знаете, мистер Хаббард, иногда моя интуиция предостерегает меня слишком явно, чтобы ее игнорировать. Да-да, не надо мне снова напоминать, что интуицию легко перепутать с фантазией. Я это знаю. Но мне также известно: в душе этого человека есть нечто, находящее отклик в глубинах моей души. И сейчас это меня пугает, потому что я не могу понять, что это, лишь чувствую: однажды он сделает нечто такое, что до самых оснований потрясет мою жизнь.

Она слегка усмехнулась странности своих слов. Я повернулся, чтобы внимательнее посмотреть на нее, но было слишком темно, и мне не удалось толком разглядеть ее лица. В ее голосе звучала напряженность подавленной страсти, что для меня явилось полной неожиданностью.

— Глупости, Джоан, — сказал я строго, — вы достаточно хорошо его знаете. Он занимается у вашего отца уже много месяцев.

— То было в Лондоне, а здесь все по-другому. Жизнь в таком месте сметает все ограничения той неестественной жизни, которую мы ведем дома. Я знаю, знаю, что говорю. Здесь я чувствую, как вся оживаю — скованность исчезает, от нее не остается и следа. Вы-то уж должны понимать, что я имею в виду!

— Конечно, — кивнул я, не желая, однако, провоцировать ее на дальнейшие размышления в том же духе, — но успокойтесь, Джоан, эти тревожные ощущения ненадолго. Сегодня вы просто переутомились, как и все мы. Несколько дней на этом воздухе — и вы забудете все свои страхи.

Помолчав немного — я опасался, что, если опять скажу что-то невпопад и буду обращаться с ней, как с ребенком, она замкнется и перестанет со мной делиться, — я добавил:

— Может быть, дело в том, что вы его жалеете, потому что он вас любит, но одновременно, как полное сил, здоровое животное отталкивает слабого и робкого, так и вы не принимаете его. Если бы Сангри был с вами дерзок и смел, схватил вас за горло и прокричал, что силой заставит вас полюбить его, тогда вы не испытывали бы страха. Вы бы точно знали, как с ним совладать. Ну как? Я угадал?

Джоан не ответила, и, взяв ее за руну, я почувствовал, что эна холодна и слегка дрожит.

— Я же вовсе не любви боюсь, — быстро проговорила девушка, услышав, как плеснуло весло, — меня ужасает нечто в самой его душе. Ужасает и… и привлекает. В городе я едва замечала его присутствие, но стоило нам приехать сюда, как на меня стал накатывать этот ужас. Никогда в жизни мне не было так страшно. Сангри кажется здесь таким… таким реальным. Я боюсь оставаться с ним наедине. У меня тогда возникает чувство, что нечто должно взорваться, вырваться наружу, что либо он что-то сделает, либо я — не знаю точно, то именно, может быть, потеряю контроль над собой и буду кричать…

— Джоан!

— Не беспокойтесь, — усмехнулась девушка, — я не наделаю глупостей, просто хотелось рассказать вам о своих чувствах, а то вдруг понадобится ваша помощь. Когда интуиция подсказывает мне что-то столь ясно, я никогда не ошибаюсь, только не знаю пока, в чем тут дело.

— В любом случае вам надо продержаться месяц, — сказал я как можно более будничным тоном, поскольку ее поведение удивило меня и вызвало слабое чувство тревоги. — Сангри, как вы знаете, здесь всего на месяц. Кроме того, вы сами столь странное существо, что должны проявлять понимание по отношению к другим странным существам, — закончил я неуклюже и выдавил смешок.

Джоан внезапно сжала мою руну.

— Как бы там ни было, я рада, что рассказала вам, — прошептала она чуть слышно, так как каноэ тихо, как привидение, уже скользило к нашим ногам. — Хорошо, что вы здесь, — добавила она, когда мы спускались к воде.

Я попросил Сангри пересесть на нос, а сам занял место рулевого, поместив девушку между нами, так, чтобы на фоне моря и звезд они оба были мне видны. К интуиции некоторых людей — обычно это женщины и дети — я всегда относился с большим вниманием, которого, как часто показывал мой опыт, она заслуживает; и до сих пор в моей памяти живы те противоречивые чувства, которые пробудили во мне слова девушки. В конце концов это ее состояние в какой-то мере объяснялось тем, что Джоан устала — сказались тяготы многодневного путешествия, — и суровый безлюдный пейзаж вызвал такую реакцию, а может быть, она пережила нечто сходное со мной, увидев членов группы в новом свете, причем в отношении канадца, которого она плохо знала, эта переоценка оказалась наиболее значительной. Но в то же время я вполне допускал, что она инстинктивно ощутила некую неуловимую связь между его Я и своим собственным — некое свойство, на которое раньше не обращала внимания, потому что в условиях городской обыденной жизни оно подавлялось и было незаметным. Единственное, что с трудом поддавалось объяснению, — это страх, о котором говорила девушка, но я надеялся, что он исчезнет сам собой в атмосфере здоровой лагерной жизни и физической активности.

В полной тишине мы совершили плавание вокруг острова. Красота была такая, что говорить не хотелось. Деревья толпились у берегов, чтобы приветствовать нас. Они с замечательным достоинством склоняли перед нами свои прекрасные темные кроны, забыв на мгновение, что в их кудрях запутались звезды. На фоне неба на западе, где все еще медлило с расставанием золото заката, вырисовывалась неровная, в бахроме лесов и зазубринах скал, линия горизонта; от этой картины, как от иной симфонической темы, щемило сердце, и чувство прекрасного дрожью пронзало душу. Острова стелились над водой, подобно низким облакам, — казалось, они хотели слиться с опустившейся на землю ночью. Вкрадчивый плеск весла перемежался шелестом волн на прибрежном песке. И вот, как всегда внезапно, круг замкнулся — мы опять у входа в лагуну…

Его преподобие пробудился от сна и что-то напевал себе под нос; пока мы преодолевали последние пятьдесят ярдов закрытой водной глади, нас сопровождал звук его голоса — он был приятен, в нем слышалось что-то уютное и домашнее. Среди деревьев мы видели проблески костра и тень человека, подбрасывавшего в огонь дрова.

— А вот и вы! — приветствовал нас Мэлони. — Это хорошо! Устанавливали удочки для ночного клева, а? Замечательно! А твоя матушка, Джоан, все еще крепко спит.

Его радостный смех разнесся над водой; прелат ничуть не беспокоился из-за нашего отсутствия: того, кто привык путешествовать, не так легко напугать.

— Теперь запомните, — продолжал он, выслушав у костра короткую повесть о нашем путешествии и в четвертый раз ответив на вопрос миссис Мэлони о том, где в точности ее палатка и смотрит ли она дверью на восток или на юг, — завтрак будем готовить по очереди, а один из мужчин будет всегда вставать на восходе, чтобы с первыми лучами солнца разжечь костер. Хаббард, бросаю монетку — что завтра делаете вы, а что я!

Тимоти проиграл.

— Значит, восход встречать мне, — сказал я, смеясь над его огорчением, потому что знал, как он ненавидит варить овсяную кашу. — И смотрите, не дайте овсянке пригореть, в прошлом году на Волге это случалось с вами чуть ли не каждый день, — добавил я в качестве напоминания.

Вопрос миссис Мэлони о двери ее палатки, заданный в пятый раз, а затем ее недвусмысленное замечание о том, что уже десятый час, заставил нас зажечь фонарики и на всякий случай затушить костер.

Но прежде чем мы расстались на ночь, наш прелат совершил свой собственный, освященный временем ритуал, в котором все мы приняли участие. Тимоти совершал его каждый вечер, с тех пор как стал служить в церкви. Прелат обвел нас суровым взглядом, лицо его стало серьезным и строгим, он воздел руки к звездам, закрыл глаза и на минуту нахмурился. Потом тихо, едва слышно, произнес молитву, благодаря небеса за наше благополучное прибытие, прося о хорошей погоде, о защите от болезней и несчастных случаев, об изобилии рыбы и о попутных ветрах. И вдруг — никто не знал зачем — отступил от своего привычного ритуала, окончив его краткой мольбой о том, чтобы никаким силам тьмы не дано было нарушить наш покой и чтобы никакое зло не потревожило нас в ночи.

Когда преподобный произносил эти последние, столь странные слова, я поднял глаза и окинул взглядом всех членов нашей маленькой, сгрудившейся вокруг угасающего костра группки. Лицо Сангри внезапно изменилось. Он не отрываясь смотрел на Джоан, и чем дольше, тем сильнее менялось его лицо: на него словно набежала тень — и исчезла. Я невольно вздрогнул, столь странно властным и сосредоточенным было это выражение на обычно рассеянном и невыразительном лице. Но все произошло быстро, как будто мелькнул метеорит, и когда я вновь посмотрел на канадца, лицо его было обычным — парень с мечтательно-отрешенным видом вглядывался в лесную тьму.

Джоан, к счастью, не смотрела на него — пока отец читал молитву, она стояла, опустив голову и закрыв глаза.

«У девушки и вправду буйное воображение, — подумал я не без иронии, пока зажигал фонари, — если ее мысли могли послать столь отчетливое сообщение моим». И все же почему-то, когда мы прощались на ночь, улучил момент и сказал ей несколько ободряющих слов, а потом проводил до палатки — хотел быть уверенным, что, случись что-нибудь, смогу быстро найти ее впотьмах. Девушка со свойственной ей сообразительностью поняла меня и поблагодарила; последнее, что я слышал, возвращаясь на мужскую половину, был голос миссис Мэлони, которая кричала, что в ее палатке жуки, и смех Джоан, направлявшейся на помощь матери.

Полчаса спустя на острове воцарилась мертвая тишина, лишь с моря доносились скорбные вздохи ветра. Подобно трем белым стражам, на одном склоне хребта стояли палатки мужчин, а по другую его сторону, наполовину скрытые березками с дрожащей на легком ветерке листвой, как призрачные серые пятна виднелись палатки женщин, прижавшиеся друг к другу в надежде на взаимную помощь и защиту. Между мужской и женской половинами пролегало около пятидесяти ярдов голых скал, мха и лишайника — и все покрывала ночь и шепот великих ветров скандинавского леса.

Уже уплывая в сон на той мощной волне, которая мягко уносит в глубины забытья, я вновь услышал слова Джона Сайленса, сказанные на вокзале Виктория, и по какой-то неуловимой ассоциации на самом пороге моего сознания вспомнил о том, что не смогла высказать до конца Джоан, о ее доверии ко мне и страхах. Но прежде чем смог это толком осознать, снова погрузился в беспробудный сон, и лишь слова Сайленса, словно заклятые обступившими меня сновидениями, по-прежнему звучали у меня в ушах: «Если вы не вызовете меня раньше…»

II

Думаю, миссис Мэлони так до конца и не выяснила, на юг или на восток выходит дверь ее палатки, поскольку наверняка спала с плотно закрытым пологом; знаю лишь, что моя собственная «пять на семь, чистый шелк» смотрела на восток, так как на следующее утро ворвавшееся в нее солнце — как это бывает лишь в первозданной глуши — разбудило меня очень рано, а минуту спустя, пробежав по мягкому мху и оттолкнувшись от гранитного выступа, я уже плавал в невообразимо искрящейся воде.

Еще не было и четырех утра, и солнце низко стояло над длинной чередой голубых островов, устремившихся в открытое море к Финляндии. Вдоль берега возвышались лесные купола — все еще обвитые полосками тающего на глазах тумана, они выглядели чистыми и свежими, как в утро столь любимого миссис Мэлони шестого дня Творения.

На открытых участках земли лежала роса, прохладный, пронизанный солнечными лучами ветер с моря шелестел в деревьях, дрожали ветки, все вокруг переливалось серебристым сиянием. Золотые пятна плясали на белом шелке палаток. Внизу лежала все еще погруженная в летнюю ночь лагуна; рыба уже давно деловито плескалась на мелководье, прибивая к берегу маленькие волны, в воздухе отрешенно и безмолвно разливаюсь волшебство северного рассвета.

Я разжег костер, чтобы часом позже наш священник мог без особого труда сварить овсянку, и отправился исследовать остров, но не прошел и десяти ярдов, как в нескольких шагах передо мной в светлом просвете между деревьями возникла стройная фигура…

По словам Джоан, вот уже час, как она встала и успела искупаться еще при звездах. Я сразу увидел, что в нее вселился дух этих пустынных мест и ее ночные страхи исчезли, лицо девушки стало похожим на лица счастливых обитателей лесной глуши, а глаза прояснились и сияли. Она шла босиком, в распущенных волосах сверкали капельки росы с задетых ею ветвей. Было видно, что она попала в родную стихию.

— Обошла весь остров, на нем недостает двух вещей, — сказала девушка со смехом.

— Верю вашему суждению, Джоан. И что же это за вещи?

— Здесь нет животных и нет пресной воды.

— Они взаимосвязаны, — заметил я. — Животные не любят скалистых мест, если на них нет источников.

Когда Джоан, счастливая и возбужденная, повела меня по острову, ловко перепрыгивая с камня на камень, я с радостью отметил, что мое первое впечатление было верным. О нашем разговоре накануне она не упоминала, новая радость вытеснила прежнее мрачное настроение, не оставив места для страхов и волнений. Природа взяла свое.

Мы обнаружили, что протяженность острова от одного конца до другого составляла примерно три четверти мили, что он изгибался дугой, а промежуток футов в двадцать между концами этой «подковы» образовывал устье лагуны. Повсюду густой сосновый лес, однако кое-где встречались группы серебристых берез, мелких дубков, а также заросли дикой малины и крыжовника. Концы «подковы» представляли собой голые гранитные плиты, уходящие под воду и образующие опасные рифы, но широкая часть острова возвышалась скалистой грядой, спускающейся в море с обеих сторон крутыми уступами; в ширину эта гряда не превышала сотни ярдов.

Изрезанная чередой бухт, пещер и песчаных пляжей, внешняя береговая линия была в основном скалистой, и морские волны с грохотом и брызгами разбивались о ее отвесные утесы. Зато внутренний берег, берег лагуны, был пологим, ровным и настолько хорошо защищенным стеной растущих вдоль гряды деревьев, что даже самый сильный шторм докатывался до его песчаной кромки лишь легкой рябью. Одним словом, райское местечко.

Поскольку все остальные в то первое утро долго спали, мы с Джоан решили поплавать на каноэ. На одном из соседних островов, расположенном в нескольких сотнях ярдов, мы обнаружили источник пресной, без солоноватого привкуса Балтики, воды; разрешив таким образом важнейшую проблему нашего лагеря, мы перешли к следующей — к проблеме рыбы. Уже через полчаса мы плыли к нашему острову, поскольку хранить наш улов было негде, а каждый опытный путешественник знает, что чистить рыбы больше, чем можешь съесть в течение дня, — занятие неразумное.

Вернувшись к шести часам на остров, мы воочию удостоверились, что городские привычки остались в прошлом: священник распевал что-то невообразимое, а его жена и Сангри вытряхивали на солнце одеяла, всем своим видом свидетельствуя о полном забвении светских условностей.

— Поистине лесная нечисть развела мне костер, — закричал как-то очень естественно выглядевший в старом фланелевом костюме Мэлони, оборвав на полуслове свою песнь, — так что каша сварилась и на сей раз не пригорела.

Мы доложили об обнаруженном источнике и гордо выложили свой улов.

— Чудесно! Восхитительно! — воскликнул преподобный. — Впервые в этом году у нас будет пристойный завтрак. Сангри в момент почистит рыбу, а вахтенная…

— …пожарит ее как надо, — со смехом отозвалась миссис Мэлони, явившись пред нами в обтягивающем синем вязаном костюме и в босоножках.

Она тут же взялась за сковородки. В походах муж всегда называл ее вахтенной, поскольку в ее обязанности, помимо прочего, входило свистать всех к трапезе.

— А ты, Джоан, — продолжал довольный и счастливый мистер Мэлони, — выглядишь, как дух острова, — со мхом и ветром в волосах, со светом солнца и звезд во взоре. — Он смотрел на нее с восторгом и восхищением. — Сангри, возьмите эту дюжину. Вот молодец, они самые крупные; вы и оглянуться не успеете, как они будут зажарены в масле!

Я наблюдал за канадцем, когда он не спеша отправился к ведру для отходов. Глаза его упивались красотой девушки, а по лицу пробежала волна страстной, почти лихорадочной радости, граничащей с настоящим обожанием. Возможно, в тот миг парень думал, что впереди еще три недели, в течение которых он будет лицезреть предмет своей страсти: возможно, вспоминал ночные сны. Кроме того, я отметил в его глазах странную смесь желания и счастья, и впечатление это было настолько сильным, что возбудило во мне нешуточное любопытство. Что-то в его лице на секунду удержало мой взгляд — что-то могучее, непреклонное, даже хищное… Казалось почти необъяснимым, что столь застенчивое и нежное существо скрывало такую грозную мужскую страсть…

Впрочем, впечатление это быстро улетучилось, сметенное вкусовыми ощущениями от нашего пиршества: смею утверждать, что каша, чай, шведские хлебцы и жареная рыба, сдобренная завитками ветчины, были лучшей из трапез, приготовленных в то утро на земле.

Первый погожий день в новом лагере всегда наполнен множеством дел, от выполнения которых по большому счету зависят реальные удобства каждого, поэтому сразу после завтрака мы погрузились в работу. Вокруг кострища, обложенного принесенными с берега валунами, мы соорудили загородку из шестов, густо переплетенных ветвями, сделали навес из мха и лишайников, приспособив в качестве пресса камни, а внутри поставили деревянные лавки, чтобы даже в дождь можно было полежать вокруг огня и спокойно поесть.

От палатки к палатке, от мест купания и от причала проложили тропинки, разделять же мужскую и женскую территории доверили естественному ландшафту острова. Дрова были аккуратно сложены, помехи в виде наваленных деревьев и валунов устранены, гамаки развешаны, палатки натянуты. Закончив обустройство лагеря, мы с величайшей тщательностью обговорили мельчайшие детали совместной жизни, распределяя обязанности каждого из нас так, будто собирались прожить на этом балтийском острове всю свою жизнь.

Кстати, в процессе работы чувство нашей общности возрастало, доказывая, что мы составляем некое единство, а не просто группу людей, на некоторое время поселившихся на необитаемом острове. Каждый охотно выполнял свои обязанности. Сангри, как само собой разумеющееся, взял на себя ежедневную чистку рыбы и колку дров. И делал он это хорошо: в кастрюле с водой всегда лежала тщательно очищенная, готовая к жарке рыба, вечерний костер никогда не угасал да и за дровами не надо было далеко ходить.

Даже Тимоти, в прошлом духовное лицо, ловил рыбу и рубил деревья. Возложив на себя обязанность следить за состоянием лодки, он исполнял ее столь тщательно, что на маленьком суденышке царил образцовый порядок. И если по какой-либо причине требовалось его присутствие, прелата всегда можно было найти в лодке, где он обычно занимался починкой парусов или руля, с удовольствием мурлыча что-то себе под нос.

Репетиторством он тоже не манкировал: по утрам из белой палатки у кустов малины обычно доносились монотонные голоса, означающие, что учитель, Сангри и кто-либо из учеников, время от времени навещавших нас, с головой погрузились в историю или в классиков.

А миссис Мэлони, взяв на себя, тоже как само собой разумеющееся, учет продуктов, готовку, штопку и прочие будничные заботы, заведовала также мегафоном, трубный глас которого, разносясь во все концы острова, созывал нас к трапезе; в свободные часы она баловалась зарисовками окрестных видов, отдаваясь этому занятию со всей искренностью своей наивной и впечатлительной души.

Со временем Джоан превратилась в некоего неуловимого гения этих диких мест. Девушка не чуралась и работы по лагерю, однако, в отличие от других, на нее не возлагалось определенных обязанностей. Она была поистине вездесущей: спала то в своей палатке, то, завернувшись в одеяло, под звездным небом; знала каждый дюйм острова и то и дело возникала в самых неожиданных местах — все время где-то бродила, читала в укромных уголках книжки, воскуряла в пасмурные дни «дань богам», так она называла свои крошечные костерки из сухой травы, вечно находила новые бухты и днями и ночами, подобно рыбе, плескалась в теплой воде лагуны. Ходила она босиком, с распущенными волосами, с голыми ногами в подобранных до колен юбках, и если возможно человеку превратиться в веселого дикаря за одну-единственную неделю, Джоан Мэлони, безусловно, являла собой наглядный пример такой метаморфозы.

Кроме того, ею столь полно овладел могущественный дух этой местности, что тот маленький человеческий страх, которому девушка так странно поддалась в день нашего прибытия, казалось, бесследно улетучился. Как я и надеялся, она не упоминала о нашем разговоре в тот первый вечер. Сангри не докучал ей особыми знаками внимания, к тому же они мало бывали вместе. Поведение молодого человека выглядело безупречным, и я, со своей стороны, больше обо всем этом не задумывался: Джоан всегда отличалась буйной фантазией, похоже, история с Сангри была лишь ее плодом. К облегчению всех, кого это касалось, девушка буквально переродилась под воздействием деятельной и активной жизни и той удивительной умиротворенности, которая царила на острове.

Мало-помалу начало сказываться воздействие лагерной жизни, которая всегда выявляет истинный характер каждого; ее приговор безошибочен, поскольку она влияет на душу столь же быстро и радикально, как фиксажная ванночка на негатив фотографии. В условиях лагерной жизни происходит переориентация личности, одни ее аспекты впадают в спячку, другие пробуждаются; но первая потрясающая перемена, которую производит жизнь на природе, заключается в том, что человек одно за другим сбрасывает с себя, как мертвые, ороговевшие слои кожи, все неестественные наслоения. Условности, казавшиеся в городе совершенно естественными, отмирают, сознание, как и плоть, быстро закаляется и становится простым и безыскусным. И в лагере, столь близком к природе, как наш, этот эффект мгновенно стал очевидным.

Некоторые бойко рассуждают о простой жизни, когда она от них на безопасном расстоянии, в лагере они выдают себя постоянным поиском искусственных возбудителей, свойственных цивилизации, которой им не хватает. Одни сразу начинают скучать, другие становятся распущенными и неряшливыми; в ком-то самым неожиданным образом проявляется животное начало; и лишь немногие избранные чувствуют себя в полном порядке и счастливы.

Члены нашей маленькой группы могли поздравить себя с тем, что в общем принадлежали к последней категории. Однако с каждым из нас произошли и другие перемены — разные и очень интересные.

Явными они стали лишь через неделю-другую, хотя сказать о них, думаю, самое время именно здесь. Поскольку у меня не было иных обязанностей, кроме как с удовольствием проводить заслуженный отпуск, я обычно загружал в каноэ одеяла и провизию и совершал путешествия на другие острова, отсутствуя по нескольку дней. Когда я возвратился из первого такого плавания и увидел всю компанию свежим взглядом, эти перемены буквально бросились мне в глаза, особенно разительно они проявились в случае Сангри…

Говоря коротко, в то время как некоторое вполне естественное одичание затронуло всех, Сангри, как мне показалось, одичал значительно больше других, с его личностью явно происходило что-то странное — парень стал походить на настоящего дикаря.

Он даже внешне изменился: округлившиеся загорелые щеки, ясные глаза абсолютно здорового человека, общее впечатление жизненной силы и энергии, явившееся взамен обычной для него вялости и робости, — все это настолько изменило канадца к лучшему, что я едва его узнал. И более густой и глубокий голос, и все поведение Сангри свидетельствовали о значительной степени уверенности в себе. Теперь парня можно было назвать привлекательным, по крайней мере мужественным, что в глазах противоположного пола, безусловно, лишь подчеркивало его достоинства.

Все это не могло не радовать, однако абсолютно независимо от внешних изменений, которые, конечно же, происходили со всеми нами, я почувствовал в его личности нечто неуловимое, что не просто удивляло, а можно сказать, шокировало.

Когда Сангри спустился к воде, чтобы встретить меня и помочь причалить, в моем сознании сами собой возникли две мысли, каким-то непостижимым образом связавшиеся между собой: во-первых, странное мнение о нем, высказанное Джоан; во-вторых, то мимолетное выражение, которое я уловил на его лице во время необычной молитвы Мэлони об особой защите Небес.

Мягкие, немного робкие, даже какие-то изнеженные манеры, приятная, миловидная внешность, всегда бывшие отличительной чертой Сангри, уступили место чему-то могучему и решительному, однако абсолютно не поддающемуся анализу. Перемену, которая столь сильно меня поразила, трудно было выразить словами. Разумеется, и на распевающего во весь голос Мэлони, на занятой хозяйственными делами вахтенной и на Джоан, этом завораживающем существе — не то ундине, не то саламандре, — да и на мне, наверное, тоже сказалась близость к природе, но происшедшая в нас перемена была совершенно понятной и предсказуемой, в то время как у этого канадца, Питера Сангри, похоже, изменилась какая-то глубинная составляющая его естества — изменилась решительно и радикально.

Каким образом у меня создалось впечатление, что он одичал, объяснить невозможно. Однако это было так. Дело не в том, что молодой человек и вправду огрубел, стал менее деликатным, и не в том, что он как-то возмужал, — скорее казалось, что в нем внезапно пробудились некие ранее спавшие силы. Какое-то прежде бездействовавшее свойство его натуры вдруг стало проявлять активность и энергично пробиваться наружу из сокровенной глубины его существа.

Поскольку ничего более определенного я сказать пока не мог, мне, естественно, оставалось положиться на интуицию, которая подсказывала, что Джон Сайленс, благодаря своим особым способностям, и Джоан, благодаря своей редкой восприимчивости, каждый по-своему почувствовали эти сокрытые в душе Сангри потенции и опасались их дальнейшего проявления.

Кроме того, теперь, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю это страшное приключение, мне не кажется удивительным, что интуитивная работа моего сознания, доведенная до логического завершения, пробудила и во мне какой-то глубинный инстинкт, который помимо моей воли принудил меня к пристальному и настойчивому наблюдению. Все последующее время личность Сангри постоянно присутствовала в моих мыслях, я анализировал ее и искал объяснений, которые получил много позже.

— Должен вам объявить, Хаббард, что вы загорели, как абориген, и вообще похожи на туземца, — засмеялся Мэлони.

— Могу вам ответить таким же комплиментом, — не остался в долгу я, когда мы собрались за чаем, чтобы обменяться новостями и сопоставить наши впечатления.

Позже, за ужином, я забавлялся, наблюдая, насколько утратили благопристойные манеры обитатели лагеря: наш заслуженный педагог, а ранее священник, не считая нужным скрывать свой аппетит, буквально заглатывал еду, миссис Мэлони от него не отставала, вкушая пищу куда более торопливо, чем в чопорной обстановке своего английского дома, да и Джоан особенно не церемонилась, лихо расправляясь с содержимым своей жестяной миски; канадец Сангри жадно вгрызался в куски мяса, не переставая смеяться, болтать и нахваливать повариху, мне даже стало не по себе — настолько он напоминал дорвавшегося до своей первой добычи изголодавшегося зверя. Судя же по замечаниям на мой счет, я и сам несколько запамятовал строгие предписания столового этикета.

Изменения проявлялись не только за трапезой, но и в сотнях других мелочей, которые трудно определить конкретно; впрочем, все они доказывали не огрубляющее воздействие примитивной жизни, а, скорее, освободившуюся от внешних пут непосредственность. Ведь мы целыми днями были во власти стихий — ветра, воды, солнца, — и по мере того, как тело закалялось и мы сбрасывали лишние одежды, сознание тоже освобождалось от тех помпезных облачений, которых требовали условности цивилизации.

В каждом из нас, в соответствии с характером и темпераментом, заговорили жизненные инстинкты — естественные, безудержные и в некотором смысле дикие.

III

Случилось так, что я со дня на день откладывал свою вторую экспедицию; думаю, настоящей причиной моего промедления явилось неосознанное желание понаблюдать за Сангри.

В течение десяти дней жизнь в лагере шла своим чередом, наступили благословенные летние дни, у нас был отличный улов, дули попутные ветры, стояли тихие звездные ночи. Все приятно проводили время. Молитва Мэлони о ниспослании нам всяческих благ была, похоже, услышана. Ничто нас не смущало и не озадачивало. Даже ночные звери ни разу не потревожили сон миссис Мэлони, а ведь в наших предыдущих поездках они часто ей досаждали — то она слышала, как о палатку скребутся дикобразы, то ранним утром белки сбрасывали сосновые шишки на ее крышу, производя эффект чуть ли не грома. Но на этом острове не водилось ни белок, ни даже мышей. Пара жаб да маленькая безобидная змейка — вот единственные живые существа, обнаруженные нами за две недели. К тому же жаба была наверняка одна, просто ее обнаружили в разное время разные члены нашей небольшой компании.

И вдруг неожиданно наш остров поглотил ужас, который разом нарушил мирную атмосферу этого благословенного места.

Он подбирался вкрадчиво, но я сразу почувствовал неприятное одиночество, в котором мы оказались, нашу изолированность от остального мира — одни среди диких скал и моря, даже окружающие острова теперь казались передовыми отрядами готовой к осаде огромной армии. Ужас подбирался, как я уже сказал, исподволь, большинство из нас его и не заметило; да-да, все развивалось как-то очень недраматично. Но ведь часто именно так и надвигаются по-настоящему страшные события: до самой последней минуты ничто не предвещает их появления, чтобы потом едва не разорвать сердце внезапным приступом ужаса.

За завтраком у нас вошло в привычку внимательно выслушивать рассказы друг друга о всяких мелких ночных происшествиях — кто как спал, сотрясал ли ветер палатку, забирался ли на одеяло паук, слышал ли кто жабу, — но в то утро Джоан, прервав короткую паузу, объявила нечто совсем новое.

— Ночью я слышала вой собаки, — сказала она и вспыхнула до корней волос, так как в ответ раздался взрыв общего смеха.

Сама мысль о существовании собаки на этом необитаемом острове была смехотворна; помню, как Мэлони, прервав поглощение своей подгоревшей каши, заявил, что слышал в лагуне «балтийскую черепаху», и как на лице его доверчивой жены появилось выражение крайней тревоги, и как наш дружный смех развеял ее тревогу.

Однако на следующее утро Джоан повторила ту же историю, причем с новыми убедительными подробностями:

— Меня разбудила собака, она скулила и рычала. Я отчетливо слышала, как у моей палатки кто-то принюхивался и скреб землю лапами.

— О, Тимоти! Может, это дикобраз? — воскликнула несчастная вахтенная, позабыв, что Швеция не Канада.

Но в голосе девушки прозвучали такие ноты, что я поднял глаза и увидел, что и ее отец, и Сангри пристально смотрят на нее. Они тоже поняли, что она не шутит, и были поражены ее серьезностью.

— Глупости, Джоан! Тебе всегда снится всякая чепуха, — отмахнулся ее отец с некоторым раздражением.

— На всем острове нет ни одного существа хоть сколько-нибудь заметных размеров, — добавил озадаченный Сангри, не сводя с девушки глаз.

— Но что может помешать какому-нибудь зверю приплыть сюда? — быстро вставил я, поскольку и в разговор, и в паузы закралось чувство какой-то неловкости. — Например, олень вполне мог добраться сюда ночью…

— Или медведь! — прошептала вахтенная с таким зловещим видом, что мы от души рассмеялись.

Но Джоан не смеялась — вскочив, она позвала нас за собой.

— Вот, — сказала девушка, указывая на землю около своей палатки со стороны, противоположной той, где стояла палатка ее матери, — вот эти следы. Как раз у моего изголовья. Смотрите сами.

И мы отчетливо увидели располосованные когтями мох и лишайники — собственно, земли в этой части острова почти не было. Судя по всему, следы оставил зверь размером с большую собаку. Мы все так и обмерли…

— У самого моего изголовья, — повторила Джоан, обернувшись к нам.

Я заметил, что девушка очень бледна; потом ее губы задрожали, и, судорожно вздохнув, она вдруг разразилась потоком слез.

Нескольких коротких минут, а неведомо откуда взявшееся ощущение безысходности уже проникло в наши души — случившееся казалось чем-то давно предначертанным и неизбежным. Будто все было отрепетировано заранее и, как иногда подсказывает нам какое-то особое чувство, на самом деле уже произошло. Итак, пролог состоялся, теперь следовало ждать дальнейшего развития зловещей драмы. Я знал: надвигается катастрофа…

Гнетущее ощущение неотвратимой беды уже не покидало нас, отныне наш лагерь накрыла мрачная тень отчаяния.

Я потянул Сангри в сторону, а Мэлони увел расстроенную девушку в ее палатку, куда за ними проследовала и его жена, энергичная и очень возбужденная.

Так, совсем недраматическим образом, совершил свой первый набег на наш лагерь тот ужас, о котором я упоминал, и каждая мелкая деталь того утра, сколь бы тривиальной и незначительной она ни казалась, запечатлелась в моем мозгу с беспощадной отчетливостью. Все случилось точно как я описываю. Были произнесены именно эти слова. Я словно вижу их перед собой, написанными черным по белому. Вижу лица всех участников, на которых былое умиротворение сменилось уродливым выражением тревоги. Ужас протянул к нам свои щупальца и коснулся сердца каждого из нас с устрашающей непосредственностью. С этого момента наш лагерь стало не узнать.

Особенно сильно расстроился Сангри. Ему было невыносимо видеть Джоан несчастной, а слышать, как она плачет, и вовсе выше его сил. Сознание, что он не имеет никакого права защищать ее, больно его ранило, я видел, как ему не терпелось ей помочь, и это мне в нем очень нравилось. Суровое лицо канадца говорило о том, что он готов в клочья растерзать любого, кто посмеет тронуть ее хотя бы пальцем.

Мы раскурили трубки и молча зашагали к мужской территории; тут его грубоватое канадское восклицание «Gee whiz!»[20] привлекло мое внимание к новому открытию.

— Зверюга подбирался и к моей палатке, — пробормотал Сангри, указывая на схожие следы у входа.

Склонившись над ними, мы молча в недоумении разглядывали их несколько минут.

— Я сплю как убитый, — добавил канадец, распрямляясь, — поэтому, наверное, ничего и не слышал.

Мы проследили отпечатки лап, ведущие от его палатки к палатке девушки, однако больше нигде признаков странного посетителя не обнаружили. Олень, собака или какой-то другой зверь, дважды осчастлививший нас ночным посещением, сосредоточил свое внимание лишь на этих двух палатках. Впрочем, так ли уж необычны были посещения неизвестного существа: в конце концов, мы раскинули лагерь в самом сердце лесной глуши, диким обитателям которой ничего не стоило добраться до нас вплавь с материка или более крупных островов. В любой другой местности это не вызвало бы никакой тревоги — во всяком случае такой, какую испытывали мы. Во время наших путешествий по Канаде то и дело рычали медведи, пытавшиеся по ночам подобраться к мешкам с провиантом, беспрестанно скреблись дикобразы и топтались бурундуки.

— Джоан переутомилась, в этом все и дело, — объяснил присоединившийся к нам вскоре Мэлони и мрачно осмотрел обнаруженные нами следы. — В последнее время она слишком много работала, а жизнь на природе, как вы знаете, всегда ее возбуждает. Это вполне естественно. Если не обращать внимания, она быстро придет в норму. — Прелат замолчал, взял мой кисет и стал набивать трубку, и то, как он неловко ее набивал, как просыпал бесценный табак на землю, выдавало, сколь искусственным было его спокойствие. — А вы, Хаббард, будьте хорошим парнем, возьмите ее с собой порыбачить; на тендере она вряд ли выдержит целый день, так вы покатайте ее на вашем каноэ, покажите ей другие острова…

К ланчу нависшая над лагерем зловещая туча рассеялась так же неожиданно и так же подозрительно легко, как и налетела.

* * *

В каноэ, когда мы уже плыли назад, в течение всей прогулки нарочито воздерживаясь от упоминания более всего занимавшего нас предмета, Джоан вдруг заговорила со мной так, что в ее словах опять зазвенела тревожная нота, которая продолжала звучать до тех пор, пока наконец не приехал Джон Сайленс и его благодатное присутствие не ослабило эту гнетущую интонацию.

— Мне стыдно обращаться к вам с такой просьбой, — проговорила девушка отрывисто; по пути домой она выступала в роли лоцмана, рукава ее куртки были засучены, волосы развевались на ветру, — мне стыдно моих глупых страхов, потому что я не мог по-настоящему понять, чем они вызваны, но, мистер Хаббард, прошу вас, обещайте больше не уезжать в ваши продолжительные экспедиции по островам. По крайней мере сейчас. Умоляю вас! — Джоан была так серьезна, что забыла о каноэ, ветер накренил его, и мы чуть не перевернулись. — Я очень старалась удержаться от этой просьбы, — добавила она, справившись с лодкой, — но ничего не могу с собой поделать.

Девушка просила о серьезном одолжении, и, так как я, хоть и тронутый ее просьбой, все еще медлил с ответом, умоляюще взглянув на меня, прошептала:

— Ну пожалуйста, всего лишь две недели…

— Через две недели уезжает мистер Сангри, — пробормотал я, сразу поняв, к чему она ведет, но сомневаясь, стоит ли поощрять эти ее мысли.

— Если бы я знала, что до тех пор вы будете с нами на острове, — пролепетала Джоан дрожащим голосом, то бледнея, то вспыхивая стыдливым румянцем, — я чувствовала бы себя намного спокойнее.

Я пристально смотрел на нее, ожидая, что она скажет еще.

— И в большей безопасности, — выдохнула девушка почти шепотом. — Особенно ночью.

— В большей безопасности, Джоан? — спросил я и подумал, что никогда еще не видел в ее глазах такой нежности.

Она кивнула, не отрывая взгляда от моего лица.

Несмотря на все мои планы и идеи, отказать ей было невозможно, к тому же я понимал, что для ее просьбы есть веские основания, хотя и не смог бы их выразить.

— Спокойнее и в большей безопасности, — повторила Джоан серьезно, и каноэ дало опасный крен, когда она подалась со своего сиденья вперед, чтобы расслышать мой ответ.

Возможно, в самом деле самым мудрым будет исполнить ее просьбу, разрядив таким образом нервное напряжение, но и не придавая большого значения тому, чем оно вызвано.

— Хорошо, Джоан, странное вы создание, обещаю.

Вздох облегчения и ее радостно засиявшие глаза дали мне почувствовать, что, оказывается, ни я сам, ни другие не знали, что мистер Хаббард способен на серьезную жертву.

— Но бояться-то ведь нечего, — добавил я резко; а Джоан взглянула на меня с улыбкой, которой пользуются все женщины, когда знают, что мы говорим чепуху, но не хотят нам этого сказать.

— Вы не испытываете страха, я знаю.

— Конечно, нет. Чего мне бояться?

— Поэтому, если вы согласитесь потакать мне сейчас, я… я никогда больше, до конца моих дней, не обращусь к вам ни с одной глупостью, — заверила она благодарно.

Мне оставалось лишь повторить:

— Я вам обещаю.

Джоан развернула каноэ к лежащей в четверти милях от нас лагуне и начала быстро грести; но пару минут спустя вновь замерла, так что было слышно, как с весла капала вода, и посмотрела на меня долго и пристально:

— А вы сами ничего ночью не слышали?

— Ночью я никогда ничего не слышу.

— Например, этого гнетущего душу воя, — продолжала девушка, явно решив выговориться. — Сначала он доносится откуда-то издали, потом начинает приближаться, подступая вплотную к нашему лагерю.

— Нет, не слышал.

— Я иногда думаю, что он мне снится.

— Очень вероятно, что так оно и есть, — ответил я без сочувствия в голосе.

— Вы, значит, думаете, что отец его тоже не слышал?

— Да. Иначе он бы мне сказал.

Казалось, ей стало чуточку легче.

— Ну, мама-то точно не слышала, — пробормотала девушка про себя, — она никогда ничего не слышит.

* * *

Две ночи спустя я очнулся от глубокого сна: тишину разорвал страшный, пронзительный крик. Не прошло и десяти секунд, как я, полуодетый, выскочил из палатки.

Крик резко оборвался, но я знал, откуда он доносился, и побежал со всей скоростью, которую позволяла мне развить темнота, к палаткам женщин; уже подбегая, услышал сдавленные рыдания. Это был голос Джоан. В каком-то невообразимом одеянии из своей палатки выскочила миссис Мэлони и попыталась зажечь фонарь. В тот же миг позади меня послышались другие голоса, и показался задыхающийся, едва одетый Тимоти Мэлони, в руках у него тоже был фонарь, но он погас, так как прелат задел им о дерево.

Рассвет лишь занимался, с моря дул холодный ветер, тяжелые черные тучи плыли совсем низко.

Сцену всеобщего смятения легче вообразить, чем описать. Испуг, вопросы, сдавленные рыдания. Шелковая палатка Джоан была разорвана, а сама девушка находилась в состоянии, граничащем с истерикой. Слегка успокоившись, ободренная нашим шумным присутствием — она ведь была не робкого десятка, — Джоан взяла себя в руки и попыталась объяснить, что произошло. Бессвязные слова, лихорадочно слетавшие в губ девушки, здесь, на дикой островной гряде, в минуты, когда ночь уже прошла, а утро еще не наступило, казались особенно впечатляющими и убедительными.

— Что-то толкнуло меня… Я проснулась… — бормотала она, и голос ее все еще был осиплым и прерывистым от пережитого ужаса. — Какое-то существо напирало снаружи на стенку палатки, я чувствовала его сквозь материю. Оно так же, как и раньше, принюхивалось и скребло землю. Палатка ходила ходуном, словно от порывов ветра. И дыхание — очень громкое, очень тяжелое дыхание. Потом вдруг резкий звук разрывающейся ткани… В стене зияла прореха… в дюйме от моего лица…

Далее, по ее словам, она выскочила из палатки и что есть мочи закричала, думая, что зверь проник внутрь. Джоан утверждала, что не видела и не слышала ничего, похожего на звуки, которые издает убегающее под покровом ночи животное.

Этот краткий отчет, казалось, всех нас парализовал. У меня до сих пор стоит перед глазами группа полуодетых людей, ветер треплет волосы женщин, Мэлони вытягивает шею и прислушивается, а его жена, задыхаясь, с открытым ртом стоит, прислонившись к сосне.

— Пойдемте к навесу и разожжем огонь, — предложил я.

Мы все были едва одеты и тряслись от холода. В этот момент, завернутый в одеяло и с ружьем в руках, появился заспанный Сангри.

— Опять тот же самый пес, — опережая его расспросы, кратко объяснил Мэлони. — Он был у палатки Джоан и разорвал ее. Просто ужас! Надо что-то делать. — Он продолжал бормотать про себя что-то бессвязное.

Сангри сжал ружье и быстро огляделся в темноте. Я видел, как в мигающем свете фонарей сверкали его глаза. Он сделал движение, будто собирался преследовать и убить неизвестного зверя. Затем взгляд его упал на девушку — она лежала на земле, свернувшись клубочком, и закрывала лицо руками, — и его черты исказила дикая ярость. В тот миг он не побоялся бы пойти на дюжину львов с одной лишь тросточкой, и опять мне пришелся по душе его гнев, его самоконтроль и безграничная преданность.

Но я отговорил его от бесполезной погони вслепую.

— Пойдемте, Сангри, лучше помогите мне разложить огонь, — сказал я, считая к тому же необходимым избавить девушку от нашего присутствия.

Несколько минут спустя от угольков, все еще тлевших в ночном костре, занялись свежие поленья, и пламя обогрело нас, осветив окружающие деревья в радиусе двадцати ярдов.

— Я ничего не слышал, — прошептал канадец. — Что бы это могло быть, как вы думаете? Конечно, это не просто собака.

— Поживем — увидим, — закончил я неуместный сейчас разговор, заметив, что остальные подтягиваются к благословенному теплу. — Первое, что надо сделать, — это развести костер побольше.

Джоан немного успокоилась, ее мать надела что-то более теплое и менее фантастическое. И пока они стояли, тихо разговаривая, мы с Мэлони ускользнули, чтобы обследовать палатку. Увидели мы немногое, но нам и так все сразу стало ясно: какой-то зверь когтями скреб землю, словно пытаясь сделать подкоп под стеной палатки, в том самом месте, где находилось изголовье постели Джоан, потом сильным ударом мощной, снабженной большими и острыми когтями лапы разорвал шелк. Дыра была достаточно большой, чтобы просунуть в нее кулак.

— Он не мог уйти далеко, — возбужденно гудел Мэлони. — Организуем охоту немедленно, сию же минуту.

Мы поспешили назад к костру, прелат громко объявил о предстоящей охоте.

— Немедленное действие — лучший способ разогнать тревогу, — прошептал он мне на ухо и повернулся к остальным: — Мы прочешем остров из конца в конец. Зверь не мог уйти далеко. Вахтенная и Джоан пойдут с нами, их нельзя оставлять одних. Хаббард, вы возьмете на себя правый берег, а вы, Сангри, левый, я же с женщинами пойду посередине. Таким образом мы прочешем всю гряду, и от нас никак не ускользнет никто крупнее кролика. — Он был необычайно возбужден, все, что касалось Джоан, чрезвычайно его волновало. — Берите ружья и начнем охоту немедленно.

Прелат зажег еще один фонарь, дал по фонарю жене и Джоан, и, пока бегал за ружьем, я слышал, как от возбуждения он стал что-то напевать.

Тем временем наступил рассвет. Мерцающие фонари поблекли. Поднялся ветер, стонали под его напором деревья и с нарастающим гулом разбивались о берег волны. Лодка в лагуне ныряла и плескалась, а искры от костра столбом уносились ввысь и разлетались далеко окрест.

Мы дошли до конца острова, разошлись на некоторое расстояние и начали прочесывать местность. Все молчали. Сангри и я, взведя на ружьях курки, контролировали береговую линию, стараясь не терять друг друга из виду. Мы шли медленно, все время на что-то натыкаясь и поднимая ложную тревогу, но уже через полчаса оказались на дальней оконечности нашей каменистой «подковы», полностью завершив обход и не вспугнув даже белки. Определенно, на острове не было живых существ, кроме нас.

— Я знаю, что это за зверь! — воскликнул Мэлони так, как будто его только что осенило, и посмотрел вдаль, в бледные просторы серого моря. — Это собака с одной из ферм на больших островах. — Он указал в сторону скопления островов. — Сбежав от хозяев, пес одичал, а наши огни и голоса привлекли его. Бедняга, похоже, совсем оголодал!

Возражать ему никто не стал, и он начал тихонько напевать про себя.

С точки, в которой мы находились, открывался более широкий обзор на проливы, ведущие в открытое море и к Финляндии. Окончательно рассвело, стали видны догоняющие друг друга волны с белоснежными бурунами. Окружающие острова издалека выглядели темными массами, а на востоке стремительно вставало солнце, озаряя багрянцем и золотом великолепное штормовое небо. И вот уже там, в забрызганной кровавыми пятнами вышине, черными стаями потянулись тучи, похожие на фантастических хищников; до сих пор стоит закрыть глаза — и я вижу это сумрачное, неведомо куда поспешающее воздушное шествие. Что и говорить, картина была зловещей: черные силуэты сосен на фоне тревожно багровеющего неба. Наконец крупными каплями закапал дождь.

Как будто ведомые общим инстинктом, мы развернулись и молча направились обратно к навесу — один только Мэлони что-то мурлыкал себе под нос. Впереди с ружьем, готовый выстрелить при малейшей опасности, шагал Сангри, женщины, спотыкаясь, брели сзади; я шел с ними, неся погасшие фонари.

Но ведь это была всего-навсего собака!

Да, как только начинаешь размышлять о случившемся трезво, все кажется просто-таки уникальным. У событий, как говорят оккультисты, есть души или некий жизненный потенциал, возникающий благодаря мыслям и эмоциям затронутых ими людей, так что города и даже целые страны имеют свои астральные формы, которые могут стать заметны глазу, открывшемуся для видения. Безусловно, астральная душа нашей охоты — нашей тщетной, бессмысленной, обреченной на провал охоты — стояла, затесавшись где-то среди нас, и покатывалась со смеху.

Стараясь всеми силами заглушить этот издевательский смех или хотя бы проигнорировать его, мы все вдруг разом, громко и с преувеличенной значительностью заговорили: каждый из нас во что бы то ни стало пытался опровергнуть упрямые факты, дать им естественные объяснения, вроде того, что зверь мог без труда спрятаться или уплыть прежде, чем мы успели выйти на его след. Мы говорили об этом «следе» так, будто он реально существовал, будто у нас, кроме отпечатков лап и разорванной палатки Джоан, были другие свидетельства существования таинственного зверя.

Этим ненастным утром, когда мы, усталые и все же необычайно возбужденные, укрывшись от ливня, стояли под навесом и до одури спорили, в наш круг, осторожно крадучись, проскользнул и остался меж нами призрак чего-то ужасного. Все наши версии в его присутствии казались ребяческим, лишенным всякой логики вздором. Потрясенные, охваченные пронзительным чувством нереальности, мы обменивались быстрыми тревожными взглядами, в которых застыли вопрос и отчаяние. Плечом к плечу рядом с нами, выжидая, стоял ужас. Отчетливое ощущение неотвратимо надвигающегося несчастья приводило нас в дрожь.

Не говоря более ни слова и не пытаясь ничего объяснять, прелат пошел варить кашу, Сангри — чистить рыбу, я — колоть дрова и следить за костром; миссис Мэлони увела Джоан к себе в палатку — сменить мокрую одежду и, главное, подготовить для дочери постель.

Все вернулись к своим обязанностям, но как-то слишком поспешно и неловко, а в душе каждого из нас поселились ужас и тревожное ожидание беды. «Если бы мне только удалось выследить этого проклятого пса» — вот что, думаю, было у всех на уме.

* * *

Но в лагере, где люди понимают, как важен вклад каждого, чтобы всем было хорошо и удобно, сознание быстро приходит в норму, восстанавливая нарушенное равновесие.

Весь день лил сильный дождь. Мы с Сангри сидели в своих палатках и, хотя было ясно, что трое членов семейства Мэлони о чем-то по секрету совещались, спали либо пытались навести порядок в своих мыслях. Я уже видел третий сон, когда Мэлони зашел сказать, что его жена приглашает всех на «званый чай»; ему пришлось долго меня трясти, прежде чем мне удалось проснуться.

В общем, к ужину мы опять стали вполне уравновешенными и почти развеселились. Единственное, что я заметил, — это некая подспудная нервозность: малейшего треска сучка или всплеска рыбы в лагуне было достаточно, чтобы все вздрогнули и оглянулись. Паузы в нашем разговоре случались редко, а костру мы не позволяли угаснуть ни на секунду. Ветер и дождь прекратились, но капавшая с веток вода все еще поддерживала полное впечатление ливня. Мэлони был все время начеку, без умолку рассказывал веселые истории. Потом Сангри ушел спать, а прелат задержался со мной; когда же я смешал себе стакан горячего шведского пунша, он сделал то, что, насколько мне известно, не делал никогда — тоже приготовил себе пунш, а выпив, попросил меня проводить его до палатки. По пути мы не перемолвились ни словом, но я чувствовал, что он рад моему обществу.

Под навес я вернулся один и еще долго, пока горел огонь, сидел, покуривая и размышляя. Почему — не знаю; но, во-первых, сои ко мне не шел, а во-вторых, в моем мозгу зарождалась идея, для оформления которой необходимо было успокаивающее воздействие табака и яркий огонь. Я прилег в углу огороженной скамейки, прислушиваясь к шепоту ветра и непрекращающемуся капанью с деревьев. Если бы не эти звуки, ночь была бы очень тихой, а море спокойным, как озеро. Помню, я остро чувствовал угрюмую настороженность этих необитаемых островов, столпившихся вокруг нас во тьме, — о, как мы были беспомощны и одиноки среди этой чудесной, но дикой природы!

Никаких других симптомов, свидетельствовавших, что нервы у меня на взводе, я не заметил, а этот один никоим образом не мог нарушить мое душевное равновесие. Но что-то все же произошло, и покой мой был потревожен: как раз когда я наконец собрался уйти в свою палатку и сбил угольки костра в кучу, чтобы они выгорели, мне почудилось, что за мной из-за дальнего угла загородки следит нечто темное и призрачное, сильно напоминающее голову большого животного. В середине этого нечто на мгновение вспыхнули два горящих глаза. Однако в следующий миг я понял, что это всего лишь нависшие над нашей загородкой мох и лишайник, а глаза — две вылетевшие от моих ударов по угасающим уголькам искры. Когда я на ощупь пробирался к своей палатке, мне почудилось, что между деревьями вслед за мной крался какой-то зверь. Конечно же, это была обманчивая игра теней…

И хотя уже минул час ночи, у Мэлони все еще горел свет — среди сосен его палатка казалась огромным сияющим фонарем.

В коротком временном промежутке между бодрствованием и сном, когда плоть замирает, а внутренние голоса иногда подсказывают истину, идея, которая вызревала во мне все это время, превратилась наконец в оформившееся решение, и я вдруг понял, что обязательно должен связаться с доктором Сайленсом. Странно, как это я мог до сих пор быть настолько слеп, что лишь сейчас внезапно пришел к жутковатому заключению: рядом с нами на острове таится нечто страшное и жизни но меньшей мере одного из нас грозит нешуточная опасность, слишком чудовищная, чтобы об этом думать. Вновь вспоминая последние слова доктора Сайленса на вокзале, я понял, что он готов к моему вызову и обязательно приедет.

«Если вы не вызовете меня раньше», — сказал он тогда.

* * *

Проснулся я внезапно. Что меня разбудило — не знаю, но процесс пробуждения не был постепенным, поскольку я мгновенно перешел от глубокого сна к абсолютному бодрствованию. Очевидно, проспал я около часа, так как ночное небо очистилось, высыпали звезды, а бледная половинка луны светила меж деревьев рассеянным светом.

Я вышел на воздух подышать и замер, не в силах отделаться от впечатления, что в лагере что-то происходит; взглянув в сторону палатки Сангри, находившейся примерно в двадцати футах от меня, я увидел, что ее шелковые стенки выпячивались то в одном, то в другом месте. Так, значит, и ему не спится, если он расхаживает из угла в угол.

Потом полог входного отверстия приоткрылся. Похоже, канадец, подобно мне, собирался подышать свежим воздухом — неудивительно, ведь ночные ароматы после дождя были восхитительны. Так же, как и я, он вылезал на четвереньках, и вот из-под полога высунулась голова…

Но это был не Сангри! Какой-то зверь… Конечно же, это он — воплощенный ужас и неотвратимая гибель…

Я не смог удержаться и вскрикнул, в тот же миг зверь обернулся и вперил в меня злобный взгляд. Тело мое сразу обмякло, ноги подогнулись — парализованный животным страхом, я судорожно вцепился в веревки палатки, как завороженный уставившись в глаза зверя. Сколько я так простоял, не в силах осознать случившегося, не знаю, думаю, не менее нескольких минут, тогда как обычно человеческому сознанию, чтобы сформировать зрительный образ, достаточно и десятой доли секунды. В моей голове пронеслось множество ярких образов, но ни один из них не побудил меня к действию — я боялся, что в любой момент зверь может броситься на меня. Однако этого не случилось. Спустя, как мне показалось, значительное время он отвел свои страшные глаза, испустил низкий скулящий звук и вылез из палатки…

Тогда я разглядел его как следует, обратив внимание на две вещи: он был размером с большого пса, однако не походил ни на собаку, ни на одно из виденных мною животных. Та его ипостась, которая сначала поразила меня и которую я определил как неотвратимую гибель, на самом деле выражалась в его необычной странности. Как бы глупо это ни звучало — ведь я не могу привести никаких доказательств, — но единственное, что я могу сказать, — этот зверь показался мне тогда каким-то нереальным.

Все это озарило меня подобно вспышке, однако времени проверить или хоть немного осмыслить свои впечатления не было; я сделал невольное движение, перехватив руной туго натянутую веревку, которая зазвенела, как струна банджо, и в тот же миг неведомое существо, завернув за угол палатки канадца, скрылось в темноте…

Понемногу придя в себя, я понимал лишь одно: зверь находился в палатке Сангри!

Я рванулся, в несколько шагов преодолел расстояние до его палатки и заглянул внутрь: канадец, слава богу, спал на своей постели из веток. И все же что-то меня насторожило в позе молодого человека: его рука, крепко сжатая в кулак, лежала на одеяле, как каменная, да и все его тело выглядело таким неестественно неподвижным, что я забеспокоился; лицо, насколько позволял рассмотреть неверный свет, выражало усилие, усилие почти болезненное. Погруженный в глубокий сон, Сангри выглядел, как мне показалось, очень скованным, мертвенно оцепенелым; и еще, каким-то непостижимым образом он стал меньше — как будто сжался.

Я окликнул его, чтобы разбудить, но он не реагировал на мой голос. Тогда я решил как следует встряхнуть парня и уже двинулся к его постели, как у меня за спиной послышалась чья-то мягкая поступь и шею обдало жарким дыханьем. Я резко обернулся: в дверях палатки стояло что-то темное… Вот оно проскользнуло внутрь. Я почувствовал прикосновение лохматой шкуры и понял: вернулся зверь… Потом он прыгнул… Похоже, своей жертвой чудовище избрало Сангри — подмяв под себя канадца, так что его темное тело заслонило от меня несчастного молодого человека, оно что-то с ним делало. Мне стало нехорошо от ужаса, поднявшегося из самых глубин, с самого дна души и сковавшего все мое существо, самые истоки моей жизни.

И тут произошло самое странное: зверь каким-то образом растворился в Сангри, слился с ним, как будто был его частью; впрочем, не знаю, может, в то мгновение — мгновение моего необычайного смятения и ужаса — мне все это померещилось, и зверь просто перепрыгнул через канадца и совершенно необъяснимым образом исчез…

Сангри, вздрогнув, проснулся и приподнялся на постели.

— Скорей, глупый вы человек! — закричал я возбужденно. — Зверь был в вашей палатке, у самого вашего горла, а вы спите как убитый. Вставайте! Где ваше ружье? Он только что скрылся за вашим изголовьем. Скорей, а то Джоан…

Сангри был цел и невредим и даже успел стряхнуть с себя последние остатки сна, но это почему-то лишь укрепило меня в убеждении, что привидевшееся мне чудовище вовсе не зверь, а некая неведомая и устрашающая форма жизни, о которой я как будто смутно помнил — вероятно, что-то читал, — но в реальности, органами чувств никогда прежде не воспринимал.

Сангри тут же вскочил и пулей вылетел наружу. Он дрожал и был белым как мел. В лихорадочной спешке мы начали поиск, но обнаружили лишь следы, ведущие от дверей его палатки через мхи к палатке женщин. Отпечатки когтистых лап вокруг палатки миссис Мэлони, где теперь спала Джоан, привели канадца в ярость.

— Знаете, что это за зверь, Хаббард? — задыхаясь, прошипел он. — Это волк, проклятый волк, заблудившийся на островах и смертельно изголодавшийся — он готов на все. Помоги мне бог, я уверен, это волк!

В возбуждении Сангри нес всякую чепуху. Заявил, что будет спать днем, а ночами подстерегать зверя, пока не убьет его. И вновь гнев канадца вызвал у меня восхищение, но я увел его подальше, чтобы он не перебудил весь лагерь.

— У меня есть план получше, — осадил его я, внимательно вглядываясь в лицо молодого человека. — Думаю, мы столкнулись с какой-то потусторонней сущностью, с которой нам справиться не под силу. Я собираюсь вызвать сюда того единственного человека, который может нам помочь. Сегодня же утром мы отправимся в Воксгольм и дадим ему телеграмму. — Сангри посмотрел на меня как-то странно, выражение ярости сменилось на его лице выражением тревоги. — Джон Сайленс во всем разберется.

— Полагаете, это что-то такого рода? — пробормотал канадец запинаясь.

— Уверен.

После недолгой паузы он, заметно побледнев, задумчиво сказал:

— Это хуже, намного хуже, чем что-либо материальное. — Потом перевел взгляд от моего лица к небу и с внезапной решимостью добавил: — Едем! Ветер поднимается. Отправимся сейчас же. Из Воксгольма вы сможете немедленно позвонить или дать телеграмму в Стокгольм.

Я послал его готовить лодку, а сам, воспользовавшись случаем, побежал предупредить Мэлони. Прелат спал очень чутко и вскочил, как только я просунул голову в палатку. Я быстро рассказал ему все. И тут, заметив, сколь мало он удивился, выслушав мой сбивчивый рассказ о последних событиях, я впервые поймал себя на мысли: а не видел ли его преподобие сам что-то такое, о чем считал разумным не сообщать всем остальным?

Мэлони одобрил мой план без малейшего колебания; последнее, о чем я его попросил, — сделать так, чтобы его жена и дочь думали, что великий психиатр приедет просто как гость, а не в своем профессиональном качестве.

Итак, погрузив в лодку провизию и одеяла, мы с Сангри уже через пятнадцать минут оставили позади лагуну и, подгоняемые попутным ветерком, направили наше суденышко в сторону Воксгольма, к границам, за которыми начиналась цивилизация.

IV

И хоть я давно привык даже к самым непредсказуемым поступкам Джона Сайленса, все же мне с трудом удалось сдержать удивление, обнаружив на воксгольмском почтамте письмо из Стокгольма на свое имя. «Я закончил свои дела в Венгрии, — писал доктор, — и пробуду здесь еще дней десять. Если буду вам нужен, вызывайте меня без всяких колебаний. Если позвоните из Воксгольма утром, я успею сесть на дневной пароход».

Годы моего общения с этим удивительным человеком были полны такого рода «совпадений», и хотя Сайленс никогда не объяснял мне, как он осуществляет коммуникацию с моим сознанием, я нисколько не сомневался, что на самом деле существует некий тайный телепатический метод, позволяющий ему знать все о тех сложных жизненных ситуациях, в которых мне приходилось оказываться, и правильно оценивать степень моей нужды в его помощи. Равно очевидным казалось мне то, что эта его способность не ограничивалась во времени — он мог заглядывать в будущее.

Сангри почувствовал такое же облегчение, как и я; в тот же вечер за час до заката мы встретили Джона Сайленса у причала маленького, курсирующего вдоль побережья пароходика и отвезли его в лодке на соседний остров, где уже подготовили место для ночевки, чтобы с утра пораньше отправиться в свой лагерь.

— Что ж, — сказал он, когда мы, покончив с ужином, попыхивал трубками, расположились вокруг костра, — теперь расскажите, что произошло.

Улыбаясь, он поглядывал то на меня, то на канадца.

— Рассказывайте вы, мистер Хаббард, — резко бросил Сангри и пошел мыть посуду, оставаясь, впрочем, в пределах слышимости.

Пока он, подогрев воду, драил мхом и песком жестяные миски, я рассказывал о таинственном существе.

Мой слушатель лежал по другую сторону костра, сдвинув на лицо большое сомбреро, иногда, когда нужно было что-либо пояснить, он бросал на меня вопросительный взгляд, однако, пока я не кончил, не проронил ни слова, оставаясь серьезным и внимательным. Шелест ветра в сосновых кронах у нас над головой заполнял паузы мертвой тишины, нависшей над морем, а когда я закончил, в небе, усыпанном тысячами звезд, взошла луна и залила все вокруг серебристым сиянием. По лицу доктора я понял, что он ожидает услышать что-то еще, хотя, возможно, все детали были ему и так известны.

— Правильно сделали, что вызвали меня, — сказал он очень тихо, многозначительно посмотрев на меня, — очень правильно. — И, скользнув взглядом по Сангри, добавил: — Похоже, нам придется иметь дело с волком-оборотнем. К счастью, это довольно редкий случай, но, как правило, очень печальный, а иногда и страшный.

Я так и подпрыгнул, но тут же устыдился своей несдержанности; это краткое замечание подтвердило мои худшие опасения, убедило в серьезности происходящего значительно больше, чем любые другие пояснения. Казалось, слова Сайленса замкнули магический круг — будто где-то хлопнула дверь, щелкнул замок, и мы оказались взаперти, наедине со зверем и… со своим ужасом. Теперь встречи с этим кошмаром ни за что не избежать.

— Пока ведь чудовище никому никаких повреждений не нанесло? — спросил Сайленс громко и тем деловым топом, который давал почувствовать реальность самых мрачных прогнозов.

— Нет, боже упаси! — воскликнул канадец, отбрасывая кухонное полотенце и вступая в освещенный костром крут. — Неужели возможно, чтобы этот бедный изголодавшийся зверь нанес кому-нибудь увечья?

Волосы свисали ему на лоб неопрятными прядями, а глаза горели каким-то странным пламенем, которое мало походило на отраженный огонь костра. Слова его заставили меня резко обернуться. Мы все немного посмеялись, но смех наш был каким-то невеселым и вымученным.

— Хочу верить, что этого не случится, — спокойно сказал доктор Сайленс. — Но что заставляет вас думать, что это существо изголодалось? — Свой вопрос он задал, глядя прямо в глаза канадцу.

Эта как бы мимоходом брошенная реплика дала мне возможность понять, что заставило меня чуть раньше вскочить с места, и, дрожа от волнения, я стал ждать ответа.

Сангри замялся, вопрос явно смутил его — то ли своей неожиданностью, то ли чем-то еще, — но направленный на него через костер испытующий взгляд доктора он встретил спокойно, не отводя глаз.

— Действительно, — неуверенно пробормотал канадец, слегка пожав плечами, — я и сам не пойму. Как-то само собой вырвалось. Я сразу почувствовал, что зверю больно, что он изголодался, хотя, пока вы не спросили, не задумывался, почему у меня появилось это чувство.

— Значит, вы и вправду ничего об этом не знаете? — спросил доктор с неожиданной мягкостью в голосе.

— Лишь то, что сказал, — ответил Сангри и, глядя на доктора с неподдельной растерянностью, добавил: — По сути дела, это и есть ничего.

— Рад, очень рад, — чуть слышно проговорил Сайленс.

Я едва уловил его слова, Сангри же их и вовсе не расслышал, на что тот явно и рассчитывал.

— А теперь, — воскликнул доктор, вставая и характерным своим жестом как бы стряхивая ужасы и тайны, — давайте забудем обо всем до завтра и насладимся ветром, морем и звездами. В последнее время я постоянно был на людях и чувствую, что мне необходимо очиститься. Предлагаю искупаться и лечь спать. Кто со мной?

Минутой позже мы уже ныряли с лодки в прохладные волны, которые, разбегаясь рябью, отражали тысячу лун…

Спали мы под открытым небом, завернувшись в одеяла, — доктор посередке — и встали до зари, чтобы не пропустить предрассветный ветер. Отправившись столь рано, мы к полудню уже проделали полпути, а тут еще задул попутный ветер, так что наша лодка летела как на крыльях. Лавируя между островами, проплывая в опасной близости от рифов по узким проливам, где ветер нам не помогал, неслись мы под раскаленным безоблачным небом в самое сердце зачарованной необитаемой страны.

— Настоящая глушь! — прокричал доктор Сайленс с носового сиденья, где он удерживал кливер.

Доктор был без шляпы, волосы его трепал ветер, а худое смуглое лицо казалось несколько восточным. Вскоре он поменялся местами с Сангри и передвинулся ближе к румпелю, чтобы поговорить со мной.

— Замечательный край весь этот мир островов! — воскликнул он, указывая на проносящиеся мимо пейзажи. — А вам не кажется, что здесь чего-то не хватает?

— Пожалуй, — ответил я после короткого раздумья, — в этих местах есть внешняя завораживающая прелесть, но нет… — Я запнулся, стараясь подобрать нужное слово.

Джон Сайленс одобрительно кивнул.

— Вот именно, живописность сценической декорации, которая не реальна, не живет. Это как пейзаж, написанный художником умелым, но лишенным воображения. Нет души — вот слова, которые вы подыскивали.

— Что-то в этом роде, — согласился я, глядя, как порывы ветра раздувают паруса. — Пейзаж не столько мертвый, сколько бездушный. Пожалуй, что так.

— Конечно, — продолжат доктор, по-моему нарочно понизив голос, чтобы наш спутник на носу не мог его расслышать, — если прожить в таком месте достаточно долго и в полном одиночестве, на некоторых людях это может сказаться самым непредсказуемым образом. — Тут только до меня дошло, что он сказал это с каким-то тайным умыслом, и я навострил уши. — Здесь нет жизни. Эти острова — не живая земля, просто мертвые скалы, выброшенные на поверхность со дна моря, на них нет ничего по-настоящему живого. Даже это море — без приливов и отливов, с водой, не соленой и не пресной, — мертвое. Все это прелестное подобие жизни, в котором нет ни души, ни сердца. Если бы человек, таящий в душе очень сильные страсти, приехал сюда и пожил бы наедине с этой природой, с ним могли бы произойти разительные перемены.

— Ослабьте чуть-чуть шкоты! — крикнул я направившемуся в кормовую часть Сангри. — Ветер порывистый, а у нас нет никакого балласта.

Он двинулся обратно на нос, а доктор Сайленс продолжал:

— Я хотел сказать, что долгое пребывание здесь привело бы к распаду личности, к дегенерации. Эта местность начисто лишена какого-либо человеческого гуманистического начала, с ней не связано никаких исторических ассоциаций, неважно, хороших или плохих. Этот пейзаж еще не пробудился к жизни, он все еще спит доисторическим сном.

— Вы имеете в виду, — вставил я, — что живущий здесь человек мог бы со временем одичать?

— Его страсти вышли бы из-под контроля, эгоистические желания возобладали, инстинкты огрубели и, возможно, стали бы дикими.

— Но…

— В других местах, столь же глухих, — например, в некоторых частях Италии, — где все же присутствуют какие-то благотворные влияния, умеряющие страсти, такого не могло бы случиться. Человек и там, возможно, одичал бы, даже превратился в некотором роде в дикаря, но все же то была бы человеческая дикость, которую можно понять и с которой можно иметь дело. А здесь, в этом лишенном души месте, все будет иначе… — Доктор говорил медленно, тщательно взвешивая слова. Я смотрел на него, а в голове у меня проносилось множество вопросов; потом, опасаясь, как бы Сангри нас не услышал, крикнул канадцу, чтобы он остался на носу. — Прежде всего появились бы нечувствительность к боли и безразличие к правам других людей. Затем очерствела бы душа, не под воздействием каких-либо человеческих страстей или фанатизма, но в результате умирания и перехода в состояние холодной, примитивной, лишенной эмоций дикости, такой же бездушной, как окружающий пейзаж.

— Вы действительно считаете, что человек с сильными желаниями мог бы до такой степени деградировать?

— Да, сам того не осознавая, он мог бы стать дикарем, его инстинкты и желания стали бы животными. — Сайленс обернулся на секунду в сторону канадца и, понизив голос, продолжал очень веско: — А если, благодаря хрупкому здоровью или другим благоприятствующим обстоятельствам, его двойник — вы, конечно, знаете, что я имею в виду эфирное тело желания, или, как некоторые его называют, астральное тело, в общем, та часть, в которой обитают эмоции, страсти и желания, — так вот, если этот двойник неплотно подогнан к физическому телу, то время от времени вполне могла бы иметь место проекция…

Саигри внезапно рванулся к корме, его лицо пылало, но от солнца ли с ветром или от того, что он услышал, сказать невозможно. От неожиданности румпель выскользнул у меня из рук, и от мощного толчка, с которым ветер рванул лодку, все мы свалились на дно.

Пока вскочивший на ноги канадец укреплял кливер, мой собеседник, улучив мгновение, завершил свою неоконченную фразу — так тихо, что ее мог расслышать лишь я:

— Однако все это происходит без ведома человека, так что он сам ничего об этом не знает.

Когда мы выправили лодку, Сангри достал карту и показал, где мы находимся. Вдали, у самого горизонта, за открытым водным пространством раскинулась группа синеющих островов, среди которых была и наша «подковка» с уютной лагуной. Еще час плаванья при таком сильном ветре, и мы легко до нее доберемся, ну а пока Сайленс и Сангри разговаривали, я обдумывал те странные идеи, которые только что изложил мне доктор, — об астральном двойнике и о той форме, которую он может принять, когда временно отделяется от физического тела.

Эти двое болтали до самого лагеря, при этом Джон Сайленс был мягок и внимателен, как женщина. И хотя разговора их я толком не слышал — ветер подчас достигал ураганной силы, поэтому румпель и паруса поглощали все мое внимание, — зато видел, что Сангри доволен и счастлив и изливает на своего собеседника всякие интимные откровения, как это делало большинство людей, когда этого от них хотел Джон Сайленс.

Однако вдруг, совершенно неожиданно, когда я целиком был занят ветром и парусами, истинный смысл замечания Сангри о том звере озарил мое сознание. Ведь проговорившись, что ему известно, насколько зверь страдает и изголодался, канадец, по существу, обнаружил свое собственное сокровенное Я. Он говорил о том, что точно знал, что не нуждалось в подтверждении и было вне всяких сомнений, что имело прямое отношение к нему самому. «Бедный изголодавшийся зверь» — эти слова, как сказал Сангри, «вырвались сами собой», и не было никаких сомнений в том, что он не лгал. Он говорил по наитию, от сердца — как будто о самом себе…

За полчаса до заката мы пролетели через узкий пролив лагуны и увидели между деревьями дымок обеденного костра и бегущих встретить нас у причала Джоан и вахтенную.

V

С того момента, как Джон Сайленс ступил на наш остров, все изменилось. Это было сродни тому эффекту, который обычно производит вызов знаменитого врача, великого арбитра в вопросах жизни и смерти. Ощущение тяжести усилилось раз в сто. Даже неодушевленные предметы чуть заметно изменились, став декорацией происходящего: богом забытый кусок моря с сотней необитаемых островов — все это словно помрачнело. Что-то таинственное и в известной степени обескураживающее расползлось, непрошеное, по хмурым серым скалам и темному сосновому лесу и искрой возгоралось от солнца и моря.

По крайней мере я остро ощущал эту перемену, все мое существо с напряженной готовностью ждало развязки. Фигуры с заднего плана выдвинулись вперед, в свет рампы — ближе к неизбежному финалу. Одним словом, приезд этого человека послужил своеобразным катализатором событий.

Теперь, спустя годы, оглядываясь на то время, я ясно понимаю, что доктор с самого начала имел весьма четкое представление о смысле происходящего. В чем заключался этот смысл, открывшийся Сайленсу благодаря его необычным ясновидческим способностям, сказать невозможно, но с первого же момента своего появления на острове доктор, несомненно, уже знал разгадку этой головоломки и ему незачем было задавать вопросы. Именно эта уверенность окружила его аурой власти, а нас всех заставила инстинктивно на него полагаться; он не делал ни пробных попыток, ни неверных шагов и, пока мы бродили впотьмах, продвигался прямо к развязке. Он и вправду умел читать в душах.

Сейчас я могу понять многое из того, что тогда меня озадачивало в его поведении, поскольку хотя смутно и догадывался о разгадке, но не представлял себе, что он собирается предпринимать. А разговоры я могу воспроизвести почти дословно, так как по своей неизменной привычке подробно записывал все, что он говорил.

Для каждого члена нашего маленького сообщества Джон Сайленс подобрал идеальное целительное средство — и для миссис Мэлони, сбитой с толку и потрясенной; и для Джоан, встревоженной, но не утратившей мужества; и для священника, в котором нависшая над дочерью угроза затронула нечто большее, чем просто эмоции, — и все он делал так легко и естественно, что это казалось чем-то обычным и тривиальным. Он успокаивал вахтенную, с бесконечным терпением воспринимая ее граничащую с глупостью наивность, он вселял в Джоан мужество и призывал ее ради собственной безопасности быть предельно осторожной, он до тех пор уговаривал преподобного Тимоти, пока не заручился его негласной поддержкой, посвятив его в свои планы и постепенно подведя к осознанию того, чему суждено было случиться.

На Сангри же он внешне не обращал никакого внимания — здесь у него все было особенно тщательно рассчитано, — но, очевидно, именно канадец стал главным объектом его неусыпного и крайне пристального внимания. Сохраняя маску видимого безразличия, доктор держал парня под постоянным наблюдением.

В тот вечер в лагере царило беспокойство, никто из нас не остался, как обычно, после ужина у костра. Мы с Сангри занялись починкой разорванной палатки для нашего гостя и поиском тяжелых камней для укрепления веревок, так как доктор Сайленс решил, что его жилище должно находиться в самой высокой точке острова, где были сплошные скалы, в которые невозможно вбить крепежные крючки. Надо ли говорить, что это место, равноудаленное от мужской и женской половин, являлось прекрасным наблюдательным пунктом — оттуда весь лагерь был виден как на ладони.

— При появлении зверя, — сказал Сайленс просто, — я должен перехватить его еще на подступах к лагерю.

С закатом ветер улегся, и на остров опустилась необычайно теплая ночь; наш сон был тяжелым, и утром мы собрались к завтраку поздно, протирая глаза и зевая. Прохладный северный ветер сменился южным, который вместе с теплым воздухом приносит на Балтику туман, влагу и чувство расслабленности, порождающее тревожную нервозность.

Вероятно, поэтому мне сначала не бросилось в глаза ничего особенного, лишь после завтрака, уловив вдруг подавленное настроение нашей маленькой группы, я обратил внимание на отсутствие Джоан. Сопливости как не бывало, только теперь я увидел, что Мэлони бледен и сам не свой, а его жена не может удержать тарелку в дрожащих руках.

Я хотел было спросить, где девушка, но не успел и рта открыть, как меня осек быстрый взгляд доктора Сайленса, и до меня вдруг дошло, что они ждут, чтобы ушел Сангри. Верность моей догадки вскоре подтвердилась, поскольку не успел канадец удалиться к своей палатке, как Мэлони, вскинув на меня строгий взгляд, почти прошептал:

— Вы все проспали.

— Что «все»? — машинально спросил я, цепенея от мысли, что произошло нечто ужасное.

— Мы не стали будить вас, так как боялись разбудить весь лагерь, — добавил он, под лагерем, как я полагаю, подразумевая Сангри. — Перед самым рассветом меня разбудили отчаянные вопли.

— Опять этот проклятый пес?! — воскликнул я, и у меня странно заныло сердце.

— Влез прямо в палатку, — продолжал возбужденно, но очень тихо прелат, — и разбудил мою жену, карабкаясь через нее. В следующее мгновение она попала, что рядом с ней бьется Джоан. И, бог мой, зверь разорвал бедной девочке руку… Шла кровь.

— Джоан ранена? — задохнулся я.

— Ничего особенного, на этот раз лишь глубокая царапина, — вставил Джон Сайленс, впервые раскрыв рот. — И страдает девушка больше от шока, чем от раны.

— Какое счастье, что доктор не спал, — причитала миссис Мэлони, весь вид ее говорил о том, что ей не знать больше покоя. — Я думаю, мы обе были бы убиты.

— Божьей милостью, этого не случилось, — сказал Мэлони, пытаясь совладать с эмоциями, но даже его привыкший к кафедре голос предательски дрогнул. — Разумеется, мы не можем больше рисковать — необходимо сняться с лагеря и немедленно уехать.

— Только бы бедный мистер Сангри ничего не узнал о случившемся. Бедняжка так привязан к Джоан, он страшно расстроится, — добавила рассеянно вахтенная, затравленно оглядываясь.

— Согласен, мистеру Сангри лучше остаться в неведении, — заметил доктор Сайленс спокойно, — что же до отъезда, то, думаю, для безопасности всех, кого это касается, сейчас будет лучше не уезжать с острова. — Он говорил с такой непоколебимой убежденностью, что прелат лишь поднял на него усталые глаза, ни словом не возразив. — Если вы согласитесь остаться еще на несколько дней, не сомневаюсь, что мы сможем прекратить посещения нашего странного гостя и, между прочим, будем иметь возможность наблюдать в высшей степени специфическое и интересное явление…

— Что? — задохнулась миссис Мэлони. — Явление? Так вы знаете, что это?

— Совершенно уверен, что знаю, — ответил доктор очень тихо, заслышав приближающиеся шаги Сангри, — хотя пока еще не очень хорошо представляю, как с этим наилучшим образом покончить. Однако в любом случае оставить сейчас лагерь и спасаться бегством было бы неразумно…

— О, Тимоти, он думает, это дьявол!.. — верещала вахтенная так громко, что, должно быть, даже канадец услышал.

— По моему мнению, — продолжал Джон Сайленс, глядя то на меня, то на священника, — мы имеем дело с феноменом ликантропии — превращения человека в волка или иного дикого зверя, со всеми присущими современной эпохе осложнениями, которые могут…

Он не закончил, так как миссис Мэлони вскочила и побежала к своей палатке, опасаясь услышать что-нибудь страшное, и тут из-за изгороди появился Сангри.

— У входа в мою палатку следы, — выпалил он. — Зверь был здесь ночью! Доктор Сайленс, вы просто обязаны пойти и сами их увидеть. Они так же отчетливо отпечатались на мху, как следы на снегу.

Позже, когда Сангри уплыл на каноэ половить рыбу в заводях, а Джоан все еще лежала, забинтованная, в своей палатке, доктор Сайленс позвал меня и Мэлони и предложил прогуляться до гранитных плит на дальней оконечности острова. Миссис Мэлони, примостившись на пеньке рядом с дочерью, с равной энергией отдавалась то уходу за пострадавшей, то живописи.

— Оставляем все на вас, — сказал доктор с улыбкой, которая должна была казаться ободряющей, — а если понадобимся, мегафон у вас под рукой.

Атмосфера в лагере была предельно наэлектризована, так что все мы старались говорить спокойно, не давая эмоциям захлестнуть нас.

— Я останусь на часах, — заверила вахтенная, — и буду искать утешение в работе. — Миссис Мэлони с похвальным усердием трудилась над зарисовкой, начатой день спустя после нашего прибытия. — Ибо творчество, — добавила она с гордостью, указывая на свой маленький мольберт, — есть символ божественного; эта мысль помогает мне чувствовать себя под защитой высших сил.

Хмуро взглянув на мазню, которая скорее являлась симптомом болезни, чем «символом божественного», мы пошли по тропке вокруг лагуны. У дальнего ее конца в тени большого валуна разложили костерок и прилегли вокруг.

Мэлони вдруг перестал напевать и повернулся к доктору:

— Ну и что вы обо всем этом думаете?

— Ну, прежде всего, — ответил Джон Сайленс, удобно устраиваясь у скалы, — оно, это существо, человеческого происхождения; вне всякого сомнения, мы имеем дело с ликантропией.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Вы меня крайне удивляете! — воскликнул Мэлони, недоуменно уставившись на доктора.

— Возможно, — пожал плечами тот, — но если вы выслушаете меня внимательно, то, думаю, не будете удивляться — впрочем, быть может, сказанное мной окончательно собьет вас с толку. Это зависит от того, сколько вы знаете. Позвольте мне пойти еще дальше и сказать, что вы недооценили эффект воздействия примитивной жизни на всех вас.

— Каким образом? — спросил священник, слегка ощетинившись.

— Такая жизнь — сильное лекарство для любого городского жителя, а кое для кого оно оказалось чрезмерным. Один из вас стал диким. — Эти последние слова Сайленс произнес очень четко и, окинув нас взглядом, многозначительно добавил: — Да-да, стал дикарем…

Никто не нашелся, что ответить.

— Сказать, что в человеке проснулся зверь, — это не всегда просто метафора, — продолжат доктор.

— Конечно нет!

— Но в том смысле, который вкладываю я, это может иметь очень буквальное и страшное значение. Древние инстинкты, которые никому и не снились, и меньше всего — их обладателю, могут вырваться наружу…

— Появление зверя с зубами, когтями и кровожадными инстинктами вряд ли можно объяснить атавизмом, — нетерпеливо перебил его Мэлони.

— Ну, вот вы и произнесли это слово, — заметил спокойно доктор. — Однако это тот самый случай, когда слово указывает лишь на результат, не выявляя самого процесса; появление зверя, который повадился на ваш остров и даже нападал на вашу дочь, имеет значительно более глубокий смысл, чем просто атавистические тенденции или откат к первобытным истокам.

— Только что вы говорили о ликантропии, — начал было Мэлони, сбитый с толку и явно изо всех сил пытающийся придерживаться только фактов, — кажется, я встречал это понятие, но право же… право, его ведь нельзя понимать буквально в наши дни! Эти предрассудки Средних веков едва ли…

Он обернул ко мне свое жизнерадостное красное лицо, и написанное на нем смятение в любое другое время вызвало бы у меня приступ громкого хохота, однако никогда мне не было настолько не до смеха, как в те минуты, когда Сайленс осторожно подготавливал священника к тому объяснению, которое постепенно вызревало и в моем собственном сознании.

— В средневековых представлениях данная идея могла быть сильно преувеличена — впрочем, для нас это не имеет значения, — терпеливо объяснял доктор, — ведь сейчас мы лицом к лицу столкнулись с современным примером того глубинного явления, которое всегда было фактом. На какое-то время давайте забудем о конкретных людях и рассмотрим определенные возможности.

С этим по крайней мере мы все согласились: пока не узнаем хотя бы немного больше, ни к чему говорить о Сангри или о ком-то еще.

— Основополагающим в этом прелюбопытном случае, — задумчиво произнес доктор, — является то, что двойник человека…

— Вы имеете в виду астральное тело? Об этом я, разумеется, слышал, — вставил, победно хмыкнув, Мэлони.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся доктор. — Так вот этот двойник, или текучее тело человека, как я говорил, при определенных условиях обладает способностью проецироваться и становиться видимым для окружающих. Достигается это с помощью определенных упражнений, а также некоторых лекарственных препаратов; кроме того, разрушающие тело болезни могут произвести тот эффект, который обычно сопутствует смерти, — выпустить на свободу этого двойника и сделать его видимым для окружающих. Конечно, каждый слышал о чем-то подобном; и все же это не настолько широко известно, и тот, кто сам не был свидетелем такого явления, вряд ли поверит, что текучее тело способно при определенных условиях воплощаться в иные, нечеловеческие формы, обусловленные основной для человека идеей или желанием. Ведь этот двойник, или, как вы его называете, астральное тело, на самом деле есть вместилище страстей, эмоций и желаний. Воистину это тело страстей — проецируясь, оно, как правило, принимает образ, выражающий ту всепоглощающую страсть, которая его и породила; ну а поскольку состоит это тело из материи весьма пластичной, оно готово влиться в любую навязываемую ему помыслами и желаниями форму.

— Да, я понимаю вас, — промямлил Мэлони, по всему виду которого было ясно, что сейчас он с большим удовольствием мирно колол бы дрова, напевая себе под нос.

— Некоторые люди устроены так, — продолжал Сайленс со все возрастающей серьезностью, — что их текучее тело очень слабо связано с физическим; в своем большинстве это индивиды со слабым здоровьем, но с сильными страстями; во время глубокого сна их двойник легко отделяется от материального тела и, движимый каким-либо всепоглощающим желанием, обретает образ животного и ищет удовлетворения своей страсти.

Даже при свете дня всем нам стало как-то не по себе, мы жались к теплу и друг к другу, а Мэлони все подбрасывал в костер хворост. Лишь доктор Сайленс, чей голос сливался с ворчанием ветра и вкрадчивым шепотом прибоя, оставался невозмутимым.

— Например, чтобы вам было понятно, — закончил он свою лекцию, — можно представить какого-нибудь субтильного молодого человека, который воспылал любовью к девушке, однако, сознавая, что чувства его безответны, он мужественно подавляет их внешние проявления. Понятно, что любая попытка подавления желания только усиливает его интенсивность, а в случае если двойник нашего молодого человека легко проецируется, то в глубоком сне запретное чувство может высвободиться из-под контроля человеческой воли, и тогда текучее тело способно принять поистине чудовищные формы, становясь видимым для окружающих. И если его преданность была сродни собачьей, хотя всепоглощающая страсть и оставалась скрытой, то текучее тело вполне может принять форму существа, кажущегося не то собакой, не то волком…

— Волком-оборотнем, вы хотите сказать? — воскликнул Мэлони, бледный как смерть.

Джон Сайленс успокаивающе махнул рукой.

— Оборотень — это истинно материальное явление, хотя в прошлом оно обрастало в фантазии темных, необразованных крестьян поистине фантастическими свойствами, превращаясь в едва не демонический образ. Оборотень представляет собой не что иное, как дикие и часто кровожадные инстинкты подверженного страстям человека, которые рыщут по свету, воплощенные в его текучем теле, теле его страстей и желаний. Сам же человек может ничего об этом не знать…

— То есть это не обязательно умышленно? — быстро и с облегчением переспросил Мэлони.

— Да. Поскольку это желания, высвободившиеся во сне из-под контроля сознательной воли. У всех так называемых примитивных народов этот страшный феномен называется одинаково — оборотень, «Wehr Wolf»;[21] он до сих пор вызывает у крестьян суеверный ужас, но в наши дни оно встречается все реже и реже, так как мир становится все более цивилизованным, эмоции — рафинированными, желания чуть теплятся, осталось мало людей, сохранивших ту неукрощенную натуру, которая способна генерировать столь интенсивные импульсы, да еще и проецировать их в образе животных.

— Подумать только! — воскликнул, задыхаясь от волнения, Мэлони. — Нет, я просто обязан сообщить вам то, что было доверено мне по секрету: в жилах Сангри есть частица дикарской крови — среди его предков были американские индейцы…

— Ну что же, давайте посмотрим, как это вписывается в нашу теорию, — спокойно прервал его доктор. — Итак, в Сангри есть примесь индейской крови, но, похоже, он абсолютно не осознавал своей психической неустойчивости, и только примитивная жизнь на острове, когда предмет его желаний был постоянно у него на глазах, разожгла неистовое пламя в его дикарской крови…

— Индейской крови, — поправил Мэлони.

— Пусть так, индейской, — согласился доктор. — Я хочу сказать, что по мере того, как в нем разгорается это дикарское пламя, ему необходима разрядка, ничем не ограниченный выплеск жизненной энергии. И что дальше?

Он пристально посмотрел на Мэлони, а тот тупо смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

— Дикая жизнь, подобная той, что вы, например, ведете на этом острове, могла бы быстро пробудить его дикарские инстинкты — его глубоко захороненные инстинкты; результаты будут очень тревожными.

— А дальше тонкое тело, как вы его называете, воспользовавшись глубоким сном физического тела, попытается отделиться и удовлетворить свои желания… — сказал я, приходя на помощь окончательно запутавшемуся прелату.

— Именно, — подхватил Сайленс, — однако при этом само желание не является злонамеренным — оно остается во всех смыслах здоровым и чистым…

— Ох! — услышал я тяжкий вздох Мэлони.

— Стремление влюбленного к соединению с предметом любви становится неуправляемым, буйным, оно расчищает себе путь всеми дозволенными и недозволенными способами, — продолжал доктор, стараясь донести свою мысль до сознания прелата, скованного привычными предрассудками. — Следует помнить: желание обладать с легкостью становится безудержным и, воплощенное в какой-либо животной форме тонкого тела, может в клочья порвать все преграды на пути к сердцу любимого существа. Au fond,[22] это не что иное, как стремление к соединению, чудесное и абсолютно чистое желание растворить в себе или… — Сайленс на мгновение замолчал и, посмотрев в глаза Мэлони, многозначительно закончил: —…или самому погрузиться в кровь возлюбленного сердца…

Костер вдруг ярко вспыхнул и затрещал; я невольно вздрогнул, Мэлони же трясло как в лихорадке — он беспокойно вертел головой, бросая тревожные взгляды то на море, то на деревья. Ветер как раз утих, и последние слова доктора отчетливо прозвучали в тишине.

— Тогда… тогда он мог бы, наверное, и убить? — пробормотал наконец, запинаясь, Мэлони; его неестественная попытка при этом скептически усмехнуться была просто страшна.

— Мог бы, в отчаянии, — отозвался доктор Сайленс. Затем, после очередной короткой паузы, во время которой он явно решал, какие еще сведения разумно сообщить нам, продолжил: — Если же двойнику не удастся вернуться в свое физическое тело, то человек, которому это тело принадлежит, проснется дебилом — возможно, не проснется вообще.

Мэлони выпрямился, обретя наконец дар речи.

— Вы хотите сказать, что если этой текучей животной субстанции, чем бы она ни являлась, не дать возвратиться, то человек может никогда больше не проснуться? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, он может умереть, — спокойно ответил доктор.

Нависшая над нами атмосфера зловещей тревоги сразу как-то разрядилась.

— Тогда не лучший ли это способ избавиться от дикаря… от этого зверя?.. — прогремел прелат.

— Конечно, это был бы идеальный способ убийства, которое невозможно раскрыть, — прозвучал суровый ответ, произнесенный так же невозмутимо, как говорят о погоде.

Мэлони заметно пал духом, а я подбросил хворосту в костер.

— Большая часть жизненных сил человека, а также наиболее тонкая составляющая физического тела, покидает его вместе с двойником, — пояснил доктор Сайленс, немного помедлив. — Так что оставленное материальное тело истощено как в физическом, так и в психическом плане. Оно значительно уменьшается в размерах, представляясь стороннему взгляду каким-то ссохшимся и сжавшимся — похожее можно наблюдать с телом медиума во время сеанса. И еще: любая, самая незначительная царапина или повреждение, нанесенные двойнику, будут точно воспроизведены по принципу зеркального отражения на пребывающем в трансе физическом теле…

— Повреждение, нанесенное одному, будет в точности воспроизведено на другом? — переспросил Мэлони с вновь возрастающим возбуждением.

— Без сомнения, поскольку связь физического тела с двойником не прерывается, так как она материальная, хотя и осуществляется посредством предельно тонкой, возможно, эфирной материи. Рана словно по невидимому мостику переходит от одного к другому, а если бы эта эфемерная связь прервалась, наступила бы смерть.

— Смерть… — повторил Мэлони про себя. — Смерть!.. — Мысли его, очевидно, начинали проясняться, и, с тревогой вглядываясь на наши лица, он наконец спросил: — Стало быть, этот зверь настоящий, из плоти и крови? Ну да, конечно, как бы он мог иначе разорвать палатку и поранить мою дочь? А этот вой и следы лап? Так вы имеете в виду, что за счет истощенного физического тела двойник…

— …в достаточной степени материален, чтобы произвести видимые действия. — докончил за него доктор. — И хватит об этом, ибо понять прохождение тонкой материи сквозь плотную столь же трудно, как и объяснить способность человека при помощи одной лишь мысли сломать кости еще не родившегося ребенка.

Доктор Сайленс указал на море, затравленно озиравшийся Мэлони вздрогнул всем телом и обернулся. Из-за дальней оконечности острова появилось каноэ…

Сангри был без шляпы, и его загорелое лицо впервые показалось мне — думаю, и всем нам — чужим, словно мы видели кого-то другого. Вот он встал в лодке, чтобы закинуть удочку, и, честное слово, стал как две капли воды похож на индейца. Я вспомнил выражение его лица, которое видел пару раз, — ну да, точно, во время той памятной вечерней молитвы! — и по спине моей невольно пробежал холодок.

В эту минуту Сангри обернулся, увидел нас у костра, и на лице его появилась улыбка, обнажившая сверкнувшие на солнце белоснежные зубы. Канадец явно находился в своей стихии и был очень привлекателен. Он прокричал нам что-то про свой улов и вскоре, войдя в лагуну, исчез из виду.

Какое-то время мы молчали.

— Каково же лекарство? — спросил наконец Мэлони.

— Оно в том, чтобы не душить эту дикую первозданную силу, а управлять ею, находя приемлемые отдушины и вовремя выпуская пар, — ответил доктор Сайленс. — Ибо это аккумулированная энергия, которая является очень ценным сырьем, ее надо взращивать и лелеять, не отделяя от тела смертью, но находя для нее высшие применения. Самое лучшее и быстродействующее лекарство из всех, — закончил он очень мягко, положив руку на плечо прелата, — подвести эту силу к объекту ее страсти, если только объект не настроен безнадежно враждебно; дать ей успокоиться там, где…

Доктор резко прервал свою речь, так как по глазам Мэлони увидел, что тот понимает его без слов.

— Джоан? — воскликнул священник, задыхаясь.

— Джоан! — кивнул головой Джои Сайленс.

* * *

Мы все рано отправились спать. День был необычно теплым, и после захода солнца на остров опустилась удивительная тишина. Кругом ни звука, кроме того слабого призрачного пения, что неотделимо от соснового леса даже в самый тихий день, — едва слышного блуждающего звука, как если бы у ветра были волосы и он летел, распустив их над землей.

Внезапно в воздухе похолодало, на море опускался туман. Он лег над водой рваными лоскутами, затем эти клочья слились и стали надвигаться на нас белой стеной. Воздух был неподвижен, от елей остались лишь плоские, словно вырезанные из металла силуэты; море растеклось жидким маслом. Казалось, воздух стал свинцовым, и все вокруг замерло, изнемогая под этой непомерной тяжестью; пламя нашего костра — самого большого за все время — поднималось вверх прямо, будто башня готического собора.

Когда я, затоптав угольки костра, последовал за остальными к палаткам, первые полосы тумана уже медленно расползались между деревьев, походя на белые руки, нащупывающие путь. К запаху дыма примешивались запахи мха, земли, коры и особый аромат Балтики — запах солоноватых водорослей, так пахнет при отливе речное устье.

Трудно объяснить, почему мне казалось, что эта непроницаемая тишина лишь видимость, за которой скрывается какая-то интенсивная деятельность; возможно, в каждом настроении содержится скрытый намек на его противоположность, поэтому я и ощущал по контрасту яростную, бьющую через край энергию, как это бывает в глубокое затишье перед грозой. Я ступал осторожно, чтобы сломанная веточка или покатившийся камешек не обрушили этот хрупкий покой, в мгновение ока превратив его в сметающую все на своем пути лавину. Разумеется, эта обостренная чувствительность явилась следствием того нервного напряжения, которое владело мною все эти дни.

Раздеться и лечь казалось столь же невозможным, как раздеться и пойти купаться. Что-то заставляло меня быть начеку и выжидать. Я сидел в палатке и настороженно прислушивался. Примерно через полчаса мои смутные подозрения оправдались: полог вдруг заколебался, и кто-то переступил через веревки, натягивающие стены палатки… Джон Сайленс…

Тихое появление своего друга я воспринял как предзнаменование скорой развязки, теперь скрывающаяся за его покоем энергия должна была вот-вот претвориться в действие. Конечно же, этим экзальтированным ощущением фатального исхода я был целиком обязан своему возбужденному состоянию, поскольку присутствие Джона Сайленса всегда служило сигналом начала решительных действий, — кстати, вошел он, едва кивнув, лишь жестом обозначив серьезность момента.

Доктор присел на край моего матраца, и я подвинул к нему одеяло, чтобы он мог укутать ноги. Потянув на себя входной полог, Сайленс закрыл вход в палатку, но не успел расположиться, как шелковые стены вновь заколебались и, споткнувшись, ввалился Мэлони.

— Сидим в темноте? — спросил он смущенно и повесил на гвоздь центрального шеста свой фонарь. — Я просто заглянул покурить. Полагаю…

Прелат посмотрел по сторонам, поймал взгляд Сайленса и не закончил фразу. Сунув трубку обратно в карман, он начал тихонько напевать — это его мурлыканье себе под нос я в последнее время возненавидел.

Доктор наклонился вперед, открыл крышку фонаря и задул огонь.

— Говорите тихо, — прошептал он, — и не чиркайте спичками. Прислушивайтесь к звукам и движениям в лагере и будьте готовы последовать за мной по моему сигналу.

Света было вполне достаточно, чтобы, не напрягаясь, видеть лица, и я заметил, как Мэлони вновь окинул нас быстрым взглядом.

— Лагерь спит? — тихо спросил через некоторое время Сайленс.

— Если только Сангри… — ответил священник так же лихо. — Насчет женщин не знаю, думаю, они и не ложились…

— Тем лучше, — отозвался доктор и добавил: — Хорошо бы туман чуть рассеялся и проглянула луна, позже ее свет нам может очень пригодиться.

— Мне кажется, туман поднимается, — прошептал в ответ Мэлони. — Он уже выше деревьев.

Трудно сказать, почему от этого простого обмена наблюдениями пробирала дрожь. Возможно, дело в той беспрекословной покорности, с которой Мэлони подчинился доктору, — это, конечно же, произвело на меня впечатление. Впрочем, и без того было ясно, что каждый из нас отдает себе отчет в серьезности ситуации, готовясь всю ночь быть начеку.

— Сообщайте мне о малейшем шорохе, — повторил Джон Сайленс, — и не делайте ничего опрометчивого.

Он передвинулся ко входу, приподнял полог палатки и закрепил его на шесте так, чтобы можно было обозревать окрестность. Мэлони перестал напевать и вместо этого начал чуть слышно насвистывать, потчуя нас попурри из церковных гимнов и популярных песенок.

Вдруг палатка заколебалась, как будто кто-то ее тряхнул.

— Поднимается ветер, — прошептал священник и откинул полог до предела.

Струя холодного сырого воздуха заставила нас зябко поежиться и одновременно донесла шорох набежавшей на берег волны.

— Переменился на северный, — добавил Мэлони, смешав свой голос с приглушенными вздохами деревьев. — Туман теперь наверняка рассеется. Я уже вижу над морем просветы…

— Тише! — шикнул доктор на прелата, который говорил слишком громко.

Мы опять погрузились в напряженное ожидание, безмолвие которого прерывалось лишь легким шелестом палатки, когда кто-либо из нас, меняя положение, задевал шелковую стену, да еще нарастающим шумом волн у внешнего побережья нашей «подковы». Тихо и монотонно подвывал ветер, под слабое постукивание метронома — это на палатку падали с ветвей капли — перебирая деревья, словно струны огромной арфы.

Так мы просидели более часа, и нам с Мэлони все труднее становилось бороться со сном, как вдруг доктор поднялся и выглянул наружу. Через минуту он исчез…

Освободившись от его властного присутствия, прелат придвинул свое лицо почти вплотную к моему.

— Что-то мне не нравится эта игра в ожидание, — прошептал он, — но Сайленс и слышать не хотел, чтобы я остался со своими; сказал, что мое присутствие может помешать развитию событий.

— Ему виднее, — буркнул я хмуро.

— В этом никто и не сомневается, — бубнил Мэлони в самое мое ухо. — Это все двойник, как он его называет, или, по Писанию, дьявольская одержимость. Как бы там ни было, дело нечистое. У меня там снаружи винтовка на взводе припрятана, и еще я взял с собой вот это…

Прелат поднес к моему носу карманную Библию, в былые времена он с ней не расставался.

— Одно опасно, другое бесполезно, — прыснул было я, но вовремя сумел сдержать свой смех: в конце концов, он мог решать за себя сам. — Наша безопасность в том, чтобы безоговорочно следовать рекомендациям доктора.

— Я думаю не о себе, — резко перебил Мэлони, — если сегодня ночью что-нибудь случится с Джоан, я сначала буду стрелять и только потом молиться! — Спрятав книгу в задний карман, он выглянул наружу. — Интересно, что это он делает? Ходит вокруг палатки Сангри и как-то чудно жестикулирует. И выглядит так таинственно — то исчезнет в тумане, то вновь появится!

— Просто положитесь на него и ждите, — быстро проговорил я, так как доктор уже возвращался. — Помните, Сайленс знает, что делает. Я видел, как он справлялся и с более тяжелыми случаями.

Мэлони отодвинулся вглубь, когда в проеме палатки появился доктор.

— Его сон очень глубок, — прошептал Сайленс, усаживаясь у входа. — Канадец в состоянии каталепсии, и его двойник может высвободиться в любой момент. Но я предпринял меры, чтобы удержать его в палатке: он не выйдет из нее, пока я ему не позволю. Следите за ней, а заметите что-нибудь подозрительное, дайте мне знать. — Он пристально посмотрел на прелата. — Но никакого насилия, никакой стрельбы, помните об этом, мистер Мэлони, если не хотите быть повинным в убийстве! Причините зло двойнику — и оно немедленно отразится на физическом теле Сангри. Лучше бы вы разрядили свое ружье, и немедленно.

Голос его был строг. Священник вышел, и я услышал, как он высыпает патроны из магазина винтовки. Вернувшись, он сел поближе к проему палатки и до того, как мы из нее вышли, не спускал глаз с доктора Сайленса, силуэт которого вырисовывался на фоне неба.

Тем временем ветер над морем усилился и, образовывая то тут, то там просветы, стал гонять клочья тумана, как будто они были живыми.

Было далеко за полночь, когда мое внимание привлекли глухие удары, но сначала, не в силах справиться со своим напряжением, я никак не мог понять, откуда доносится этот звук, и вообразил, что это доносящаяся с моря канонада. И только с помощью Мэлони, который до тех пор тряс меня за плечо, пока я не вернулся к реальности, мне наконец стало ясно, что источник шума был совсем рядом, всего в нескольких шагах.

— Это из палатки Сангри! — взволнованно прошептал прелат.

Вытянув шею, я выглянул за угол, но белые, гонимые ветром клочья тумана так походили на сорванный с крепления шелк, что прошло несколько секунд, прежде чем мне удалось разглядеть неподвижное светлое пятно палатки. Она ходила ходуном, а раздувавшиеся, насколько позволяли веревки, боковые полотнища хлопали, как крылья, издавая тот самый, похожий на далекую пушечную пальбу звук. Что-то живое ожесточенно рвалось изнутри, неизменно натыкаясь на туго натянутую материю, словно огромная, бьющаяся о стены и потолок бабочка. Палатка раздувалась и раскачивалась.

— Клянусь Юпитером, он рвется наружу! — пробормотал священник, резко вставая и машинально хватаясь за свою разряженную винтовку.

Я тоже вскочил, вряд ли сознавая, с какой целью, а просто стремясь быть готовым к любой неожиданности. Однако Джон Сайленс, опередив нас обоих, уже стоял у входа, загораживая проем. И когда он заговорил, в его голосе было нечто, заставившее нас немедленно и беспрекословно подчиниться.

— Прежде всего — палатка женщин, — тихо сказал он, бросив острый взгляд на Мэлони, — а если мне понадобится ваша помощь, я позову.

Священника не надо было уговаривать — вне себя от беспокойства за своих женщин, он, мгновенно проскользнув мимо меня, выскочил наружу; молча, то и дело поскальзываясь на мокрой земле, обошел стороной шевелящуюся палатку и исчез среди несущихся навстречу клочьев тумана.

Доктор Сайленс повернулся ко мне:

— Слышали шаги около получаса назад?

— Нет.

— Они были необычайно легкими — почти бесшумная поступь зверя. А теперь идите за мной, нельзя терять ни минуты, если мы хотим спасти этого несчастного парня от проклятия и заставить его двойника успокоиться. — И, внимательно вглядевшись в меня в полумраке, он прошептал, отчетливо выделяя каждое слово: — Джоан и Сангри, безусловно, созданы друг для друга. Думаю, девушка это знает не хуже, чем он…

Сознание мое помутилось, но уже в следующее мгновение что-то у меня в мозгу прояснилось, и я понял, что доктор прав. Однако все это было столь странным и невообразимым, столь далеким от привычной действительности, что мне уже стало казаться, будто все окружающее — и люди, и слова, и палатки — обман, коварная игра моего воспаленного воображения, и, когда рассеется морской туман, мир станет прежним, нормальным.

Мы покинули замкнутое пространство маленькой палатки, холодный ветер обжигал нам щеки. Вздохи деревьев, разбивающиеся внизу о скалы волны, летящие мимо нас обрывки тумана создавали иллюзию того, что наш остров снялся с якоря и теперь плывет, подобно гигантскому плоту.

Доктор быстро и молча шел к палатке канадца, бока которой поочередно вздувались, оттого что внутри беспокойно металось существо, принадлежащее некой мрачной и пагубной стороне жизни. Уже на подступах Джон Сайленс помедлил и поднял руку, чтобы остановить меня. Нас отделяло от палатки футов десять.

— Прежде чем я его выпущу, вы должны убедиться сами, что реальность волка-оборотня не подлежит никакому сомнению, — сказал он. — Конечно, материя, из которой он состоит, недостаточно плотна для обычного зрения, однако вы обладаете способностями, которые позволят вам кое-что увидеть…

Доктор добавил что-то еще, но я не расслышал: мои ощущения путались, так как Сайленса окружал какой-то зыбкий, неуловимо вибрирующий ореол. Конечно, это было результатом мощной концентрации его психических сил, которая распространялась на весь лагерь и на всех его обитателей. Чувствуя себя под защитой этого невидимого щита, я без особого страха смотрел, как сотрясаются шелковые стены, и внимал глухим ударам, доносившимся изнутри.

За палаткой Сангри росло несколько сосен, а спереди и с боков простиралось пустое пространство. Полог был широко раскрыт, и любому обычному зверю не стоило бы никаких трудов выйти и убежать. Доктор Сайленс подвел меня очень близко и остановился у какой-то незримой границы, которую старался не переходить. Затем он пригнулся, сделав мне знак следовать его примеру. Глядя через его плечо, я в призрачном мерцании, которое, казалось, исходило от повисшей в палатке туманной дымки, увидел спящего Сангри — его тело мутным пятном выделялось на ложе из веток и смятых одеял. Но что это? Над простертым канадцем, словно хищник в клетке, металось нечто темное о четырех ногах; на фоне светлых шелковых стен можно было довольно ясно различить заостренную морду и торчащие уши, время от времени вспыхивали злые глаза и поблескивали острые белые клыки.

Я замер, стараясь не дышать, более того, даже не думать — наверное, из страха, что это существо может почуять мое присутствие; страдание, которое терзало мою душу, было вызвано чем-то гораздо более глубоким, чем просто боязнь за собственную безопасность или зрелище чего-то немыслимого, чудовищного. Беспросветное отчаяние захлестнуло меня. Сознание того, что Сангри брошен на произвол судьбы в этом тесном замкнутом пространстве вместе с жуткой проекцией самого себя, что он лежит, погруженный в каталептический сон, совершенно не подозревая, что призрачный оборотень живет его жизнью и его энергией, — все это сообщало происходящему зловещий оттенок кошмара. Ни до, ни после ни один случай из оккультной практики Джона Сайленса — а их было много, и почти все они были страшными! — не убеждал меня столь разительно в трагическом непостоянстве человеческой личности, в ее непредсказуемой изменчивости, коварной текучести, в неограниченных, смущающих душу дьявольским искусом возможностях ее трансформации.

— Отойдите, — прошептал доктор после того, как мы в течение нескольких минут наблюдали за отчаянными усилиями плененного двойника высвободиться из очерченного усилием мысли и воли крута, — отойдите чуть дальше, я выпущу его.

Мы отошли ярдов на десять. Все напоминало действие фантастической пьесы или страшный, давящий ночной кошмар — казалось, я вот-вот очнусь и увижу сбившиеся на груди одеяла.

Каким-то неведомым магическим заклинанием, которое я в своем смятении и расслышать-то толком не мог, доктор осуществил задуманное, и только через минуту меня вывел из оцепенения его резкий голос:

— Он вышел! Теперь смотрите!

В тот самый миг внезапный порыв ветра с моря разогнал туман, открылась полоска неба, и луна, призрачная и неестественная, как свет театральной рампы, внезапно осветила вход в сразу переставшую содрогаться палатку Сангри, на пороге которой, настороженно вытянув вперед морду, стояло какое-то животное.

И хотя оно, изготовившись к прыжку, всем телом приникло к земле, мне все же удалось оценить его размеры: зверь был величиной с теленка и казался не столь упитанным, как мастиф, но и не столь поджарым, как волк. Потом шерсть его на спине встала дыбом, и он хищно оскалил пасть, обнажив острые белые клыки.

Думаю, никому, кроме меня, не доводилось наблюдать на протяжении нескольких минут столь чудовищное явление, как оборотень. Самое кошмарное состояло в том, что чем пристальнее вглядывался я в призрачного зверя, тем отчетливее проступали на волчьей морде знакомые черты… Это был Сангри, и в то же время не он: и острый холодный взгляд, и хищный оскал, и взъерошенная шерсть, и стоящие торчком уши — все свидетельствовало, что это зверь, и тем не менее на волчьей морде запечатлелось то самое жутковатое выражение безумной и неуемной страсти одинокой и страждущей души, которое не однажды грозовой зарницей озаряло лицо канадца, только теперь этот мимолетный проблеск, лишенный контроля человеческого разума, застыл, превратившись в личину оборотня. Так вот, значит, во что воплотилось столь долго подавляемое страдание глубоко любящей души Сангри, нашедшей выражение в единственной, чистой и неистовой страсти!

И все же я не мог отделаться от ощущения, что все это иллюзия. Внезапно я вспомнил удивительные метаморфозы, которые могут происходить с человеческим лицом при циркулярном безумии, когда меланхолия сменяется бурной радостью; вспомнил о воздействии гашиша, который придает человеку сходство с той птицей или животным, которые наиболее близки его сокровенной сущности, и уже готов был отнести слияние лица Сангри с волчьей мордой на счет какого-то фатального обмана чувств. Да-да, я сошел с ума, бредил, мне все приснилось! И волнения прошедшего дня, и это тусклое мерцание звезд, и колдовской туман — все сошлось, чтобы сыграть со мной злую шутку. Каким-то неведомым образом мои органы чувств оказались во власти магических чар. Всей этой абсу рдной фантасмагории необходимо положить конец!..

И тогда в мое душевное смятение, словно колокол в тумане, ворвался голос Джона Сайленса, заставив меня вновь осознать реальность происходящего:

— Сангри в облике своего двойника!

Взглянув на оборотня более спокойно, я ясно у видел, что это действительно лицо канадца в зверином обличье, в котором неуловимо проглядывало что-то удивительно трогательное; так иногда в тоскливых собачьих глазах видна душа.

Доктор тихо и мягко окликнул оборотня:

— Сангри! Сангри! Несчастное ты существо! Узнаешь меня? Понимаешь, что творишь, обернувшись телом своих желаний?!

Впервые с момента своего появления существо пошевелилось. Поводив ушами, оно село на задние лапы. Затем, подняв голову и обратив морду к небу, открыло свою страшную пасть и испустило протяжный горестный вой.

И когда я услышал этот восходящий к небесам вой, у меня перехватило горло и сердце, казалось, на мгновение остановилось — так мог выть и зверь, и человек. Подобный тоскливый вопль мне не раз приходилось слышать в западных американских штатах, где все еще воюют и охотятся индейцы. Ну конечно, это был крик краснокожего!

— Индейская кровь! — прошептал Джон Сайленс, когда я схватил его за рукав. — Голос предков!..

Этот душераздирающий, молящий о пощаде вопль, в котором надорванный человеческий голос слился с диким завыванием кровожадного зверя, пронзил мне сердце, задев поистине сокровенные струны; затронуть их ни до ни после не удавалось ни музыке, ни голосу — страстному ли, нежному ли, мужскому, женскому или детскому…

Эхо этого скорбного гласа разнеслось в тумане меж деревьев и затерялось где-то вдали над невидимым морем. И частица моего Я, уже никак не связанная с органами слуха, последовала за ним. Полностью поглощенный страданием моего несчастного собрата, я на несколько минут утратил всякое представление о реальности…

Привел меня в себя Джон Сайленс.

— Слушайте! — тряхнул он меня за плечо. — Слушайте!

Затаив дыхание, мы прислушались.

Откуда-то издали, через весь остров, сквозь деревья и подлесок слабо доносился схожий вопль — резкий и все же чудно мелодичный, потрясающий своей особой дикой прелестью, которая не поддается описанию, он то нарастал, то стихал в ночном воздухе.

— Это на той стороне лагуны, — воскликнул доктор Сайленс, на этот раз громко и без всякой опаски. — Это Джоан! Она откликается ему!

Опять раздался и затих этот чудесный крик, и в тот же миг зверь опустил голову и легким быстрым галопом помчатся на голос, исчезнув в тумане, как сотканное из дымки видение.

Доктор рванулся ко входу в палатку Сангри, я устремился за ним и, заглянув внутрь, увидел лежащее на ветвях и полуприкрытое одеялами маленькое усохшее тело, из которого ушла большая часть жизненной субстанции и немало собственно телесной материи, перетекшей в иную форму жизни, в тело желаний и страстей.

Применив один из своих тайных магических методов, технику которых в тот период моего ученичества я никак не мог понять, доктор Сайленс очертил круг вокруг палатки с лежащим в ней телом.

— Теперь он не сможет вернуться, пока я не позволю, — сказал он и со всех ног побежал в лес, а я, стараясь не отставать, за ним.

Мне уже доводилось удивляться способности моего наставника с поразительной быстротой преодолевать самую непроходимую лесную чащу, теперь нее я мог убедиться еще и в его умении видеть в темноте. Лишь только мы покинули открытое пространство около палатки, деревья, казалось, поглотили малейшие признаки света, и я познал то особое свойство, которое, говорят, хорошо развито у слепых, — чувство препятствий.

Лавируя между деревьями, мы дважды слышали горестный вой, который быстро приближался к слабому ответному крику на противоположной оконечности острова.

Когда, наконец, деревья расступились и мы, разгоряченные и задыхающиеся, очутились на том скалистом мысу, с которого в море уходили обнаженные гранитные глыбы, ощущение было такое, словно мы попали в светлый день. На фоне моря и неба выделялась одинокая человеческая фигура. Джоан!..

Я сразу заметил нечто странное и необычное во внешности девушки, но, лишь подойдя совсем близко, понял, в чем дело. Хотя на губах Джоан играла счастливая улыбка, озаряющая ее лицо неземным блаженством, глаза невидяще смотрели в одну точку и казались безжизненными и стеклянными.

Я импульсивно подался к девушке, но доктор Сайленс остановил меня:

— Нельзя! Ни в коем случае не будите ее!

— То есть как? — недоуменно воскликнул я, вырываясь.

— Она спит сомнамбулическим сном. Шок внезапного пробуждения может нанести непоправимый вред.

Обернувшись, я пристально посмотрел на доктора. Он был абсолютно спокоен. Я начинал кое-что понимать — уловил, вероятно, какие-то его мысли.

— Бродит во сне, вы хотите сказать?

Сайленс кивнул.

— Она идет ему навстречу. Он, должно быть, с самого начала притягивал ее — непреодолимо, магнетически.

— А разорванная палатка и рана девушки?

— Когда Джоан спала не так глубоко, чтобы войти в сомнамбулический транс, он не находил ее и инстинктивно, без всякой задней мысли бродил в поисках своей возлюбленной, она, конечно же, просыпалась и приходила в ужас…

— Значит, в глубине сердца они любят друг друга?.

Джон Сайленс улыбнулся своей загадочной улыбкой.

— Любят глубоко и искренне, как могут любить лишь простые, не испорченные цивилизацией души. Если бы только они оба осознали свою любовь в состоянии бодрствования, двойник канадца прекратил бы эти ночные вылазки. Я его излечу, и он успокоится…

Не успел доктор произнести эти слова, как слева от нас послышался шорох ветвей, густые кусты раздвинулись, и из чащи выскочил зверь.

Поступь его была практически не слышна — в абсолютной тишине до нас доносились лишь его тяжелое дыхание да хруст подлеска под мощными лапами. Он мчался к Джоан; девушка подняла голову и обратила к нему сияющее счастьем лицо. Но тут из темноты вынырнуло каноэ, тихо и незаметно проплывшее вдоль внутреннего побережья лагуны; на средней банке сидел Мэлони…

Только потом я понял, что мы были ему не видны, так как стояли на фоне темных деревьев; зато фигуры Джоан и зверя прелат видел очень хорошо. Он встал и, широко расставив для равновесия ноги, как-то странно вскинул руки, в которых что-то блеснуло.

— Джоан, девочка, отойди, чтобы тебя не задело! — крикнул священник, и голос его был страшен в мертвой тишине.

В тот же миг грохнул выстрел, и фигура животного, подскочив высоко вверх, отлетела в тень и растворилась, как ночная мгла, как клочок тумана. Джоан немедленно открыла глаза, огляделась, словно только что проснувшись, по сторонам и, прижав обе руки к сердцу, упала с пронзительным криком ко мне на руки.

В ответ через лагуну донесся вой — тонкий, скулящий, жалобный. Он раздавался из палатки Сангри.

— Идиот! — не сдержался Сайленс. — Вы ранили его!

Сбежав к берегу, он оттолкнул причалившего прелата и вскочил в его каноэ. Не успели мы и глазом моргнуть, как доктор уже выгребал на середину лагуны.

Проклиная Мэлони за непослушание, я старался поудобней уложить девушку на землю. Прелат же был весьма деловит — заботливо укрывал ее своим пальто и брызгал в лицо водой.

— По крайней мере я не ранил Джоан, — услышал я его бормотанье, когда она повернулась, открыла глаза и слабо ему улыбнулась. — Клянусь, пуля попала в цель.

Девушка посмотрела на него непонимающим взглядом — она все еще была как во сне и явно воображала себя рядом с тем, кто явился ей в трансе. Странная сомнамбулическая просветленность до сих пор владела ее сознанием, хотя внешне она казалась смущенной и растерянной.

— Куда он ушел? Исчез так внезапно… Успел только крикнуть, что его ранило… — бормотала она, глядя на отца, как будто не узнавала его. — И если они что-нибудь сделали с ним — они сделали это и со мной, потому что он для меня больше, чем…

По мере того как Джоан приходила в сознание, речь ее становилась все бессвязнее, наконец она вообще замолчала, словно вдруг осознав, что выдает свою тайну. Но всю дорогу, пока мы осторожно несли ее через лес, девушка улыбалась и, повторяя, как заклинание, имя Сангри, спрашивала, не ранен ли он. Мне стало ясно, что дикая душа одного призвала дикую душу другого, и в тайных своих глубинах эти двое услышали и поняли зов друг друга. Джон Сайленс был прав: подсознательно Джоан любила Сангри с самого начала, как любила его сейчас, только не сознавала этого. Если бы ее нормальное бодрствующее сознание признало этот факт, они бросились бы навстречу друг другу с одинаковой страстью, и страдания юноши прекратились бы, так как неистовое желание, владевшее им, было бы наконец удовлетворено…

* * *

В палатке Сангри мы с доктором Сайленсом просидели остаток ночи — этой чудесной ночи с привидениями, которая столь странно приоткрыла нам завесу над новым блаженством и новым адом; канадец метался на своей постели из ароматических ветвей в сильной горячке, на его щеках выступили два необычных темных пятна, пульсирующие жестокой болью, хотя на коже не было видно ни повреждений, ни каких-либо признаков кровотечения.

— Мэлони, как видите, не промахнулся, — шепнул мне доктор Сайленс, когда священник ушел в свою палатку, уложив предварительно Джоан около матери, которая, кстати, за всю ночь ни разу не проснулась. — Вероятно, пуля навылет прострелила морду зверя, поскольку пятна абсолютно симметричны, они останутся у парня на всю жизнь. Это самые необычайные следы ранения, магически спроецированные на лицо юноши от раненого двойника. Со временем эти страшные отметины могут уменьшиться, но все равно будут видны до самой смерти Сангри — только тогда при отделении тонкого тела они исчезнут…

Его слова мешались в моем потрясенном сознании с мучительными стонами спящего канадца, которым вторило завывание ветра снаружи, ну а если мой взгляд останавливался на этих зловещих пятнах на лице Сангри, то все мои мысли мгновенно застывали, парализованные страшным зрелищем.

Однако даже в своей прострации я не мог не отметить, с какой быстротой и легкостью лагерь вновь погрузился в покой и сон, — казалось, внезапно опустился непроницаемо черный занавес, скрывший от глаз зрителей дальнейшее театральное действие, но ничто так живо не способствовало ощущению, что я присутствовал на каком-то визионерском спектакле, как драматические перемены в поведении девушки.

Впрочем, изменения эти не были столь неожиданными, какими представлялись на первый взгляд. Где-то подспудно, в глубинных сферах сознания, тайно даже для самого человека вызревают эмоции, которые выходят на поверхность благодаря некой психологической кульминации. Вне всяких сомнений, любовь Джоан к канадцу все это время постоянно и неотвратимо росла, теперь же она вырвалась наружу, так что девушка смогла наконец ее осознать — вот и все.

Присутствие Джона Сайленса, всегда столь мягко, но сильно воздействующее на обстановку, произвело эффект своеобразного катализатора и чрезвычайно ускорило прозрение двух «диких» влюбленных. Тогда-то и наступила та самая психологическая кульминация, которая необходима для обнажения подспудной страсти. Глубинное знание прорвалось в обыденное сознание девушки — взаимная любовь стала настоящим шоком, откровением, потрясшим их обоих и открывшим Джоан правду, в которой уже невозможно было усомниться.

— Теперь он спокойно спит, — сказал доктор, прервав мои размышления. — Если вы немного посидите около него, я схожу к Мэлони и помогу ему привести в порядок мысли. — Он улыбнулся, предвкушая это «приведение в порядок». — Прелат никогда до конца не поймет, каким образом рана призрачного двойника перешла на физическое тело, но, но крайней мере, я смогу убедить его, что чем меньше он завтра будет говорить и «объяснять», тем скорее все пойдет своим мирным чередом.

Сайленс тихо удалился, Сангри же, словно почувствовав его отсутствие, повернулся во сне и застонал от боли.

А в тихий час перед рассветом, когда острова цепенели в безмолвии, когда ветер и море еще спали, а звезды по-прежнему мерцали сквозь редеющий туман, через хребет, отделяющий мужскую половину лагеря от женской, неслышно прокралась чья-то тень и подошла ко входу в палатку. Просидев около пострадавшего всю ночь, я клевал носом и не сразу осознал ее присутствие. Но вот полог осторожно приподнялся, и внутрь заглянула Джоан…

В то же мгновение Сангри проснулся и сел на своей постели из веток. Он узнал ее прежде, чем я успел открыть рот, и тихо вскрикнул. В этом крике сошлись и боль, и радость, на этот раз вполне человеческие. И девушка двигалась уже не в сомнамбулическом сне, но полностью отдавая себе отчет в том, что делала. Я едва успел удержать канадца и не дать ему вскочить.

— Джоан! Джоан!

— Я здесь, теперь я всегда с тобой, — и, проскользнув мимо меня в палатку, она бросилась к нему на грудь.

— Я знал, что в конце концов ты придешь ко мне, — услышал я шепот счастливого юноши.

— Я долго не могла этого понять, оно было слишком велико, — пробормотала смущенная Джоан, — и я долго боялась…

— А как же сейчас?! — прошептал он чуть громче. — Теперь ты ничего не боишься во мне?..

— Ничего-ничего! — воскликнула она. — Ничего-ничего!..

Я вывел Джоан из палатки. Девушка пристально, не мигая, смотрела на меня сияющими глазами — перемена, казалось, коснулась всего ее существа. Еще не совсем оправившись от своего сомнамбулического состояния, она интуитивно догадывалась обо всем, что знал я.

— Днем вам стоило бы побеседовать с Джоном Сайленсом, — мягко сказал я, провожая ее к палатке.

Я расстался с ней у входа, а когда возвращался назад, чтобы занять свое место у постели Сангри, увидел, как первые лучи зари осветили далекий морской горизонт за едва видневшимися островами.

И как будто для того, чтобы напомнить о вечной близости комического и трагического, в глаза мне бросились две маленькие детали, произведшие на меня столь яркое впечатление, что я помню их по сей день. Палатка, у входа в которую я только что оставил дрожащую от счастья Джоан, сотрясалась от могучего храпа вахтенной, позабывшей обо всем и на том, и на этом свете; а из палатки Мэлони вместе со слабым светом фонаря сочились то нарастающие, то угасающие монотонные звуки — голос человека, молящегося своему Богу…

Перевод И. Поповой

Литературная редакция В. Крюкова

Примечания

1

Индийская конопля (лат.). Высушенная смола, выделяемая женскими растениями индийской конопли, называется гашишем (араб, hashish).

2

Дымок.

3

Огонь, пламя (англ.).

4

По вагонам (фр.).

5

Мадемуазель (мамзель) вернулась (фр.).

6

Наконец-то. Стало быть, месье решился. Ну и хорошо. Я довольна (фр.).

7

Мы могли бы сделать вместе один маленький тур. Сегодня ночью мы отправимся танцевать, и надо бы немного поупражняться. Ильзе, Ильзе, иди же сюда! Иди быстрее! (фр.)

8

Двойник человека, который рождался и рос вместе с ним, являясь одновременно его духовной силой и гением-хранителем.

9

Кислая капуста (нем.).

10

Столовая (нем.).

11

Душевая, баня (нем.).

12

Гостиница (нем.).

13

Тоска по родине (нем.).

14

Вздор (нем.).

15

Здесь: учительская (нем.).

16

Спальня (нем.).

17

Французский оперный композитор (1822–1884).

18

Хлеб из грубой непросеянной ржаной муки.

19

Жертва (нем.).

20

Вот те на! (амер., прост.) — Примеч. ред.

21

Неточность: нем. слово Werwolf, хотя этимологически и восходит в древневерхненем. wer (человек) и wolf (волк), пишется слитно и без буквы «h». — Примеч. ред.

22

По сути (фр.). — Примеч. ред

Content

Элджернон Блэквуд
Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса

СЛУЧАЙ I Психическая атака

I

II

III

СЛУЧАЙ II Древние чары

I

II

III

IV

V

VI

СЛУЧАЙ III Огненная Немезида

I

II

III

IV

СЛУЧАЙ IV Тайное поклонение

СЛУЧАЙ V Лагерь зверя

I

II

III

IV

V

Примечания